Дик Фрэнсис

Второе дыхание

С искренней благодарностью Джону Кеттли, метеорологу, Феликсу Фрэнсису, физику, Меррику Фрэнсису, наезднику, и Норме Джин Беннет, Этель Смит, Фрэнку Рулстону, Кэролайн Грин, Алану Гриффину, Энди Гибберту, Пайлару Бушу Гордону, Стиву Пикерингу, национальному архиву Каймановых островов и Энн Фрэнсис — за название.

Пролог

В бреду умирать легче.

Я привык жить в упорядоченном мире. Беспокоиться о зарплате, о рабочих графиках. И о своей бабушке. А бабушка беспокоилась обо мне. И потому, узнав о моих намерениях, спросила:

— А это не опасно?

«Еще бы не опасно!»

— Да что ты! — ответил я. — Что в этом может быть опасного?

— Ну как же, разве не опасно летать сквозь ураган?

— Ничего со мной не случится, — сказал я. — Я вернусь.

Ну а теперь я был, считай, покойник. Я бултыхался во вздыбленном ураганным ветром море, точно тряпичная кукла. Море высасывало из глубин тонны воды и взметало их ввысь текучими горами, мчащимися быстрее лошадей на Дерби. Временами колоссальные волны возносили в небо и меня. А иногда я оказывался погребен под их массой — измученные легкие жаждали вдохнуть чего угодно, хотя спасти меня мог только воздух.

Я вдоволь наглотался карибской соли.

Ночь тянулась целую вечность, и конца ей не предвиделось. Я утратил всякое представление о том, где верх, где низ, где вода, а где воздух. Ноги и руки мало-помалу отказывались работать. Сбитый с толку мозг начал являть мне красочные видения.

Я отчетливо, как наяву, видел свою сухопутную бабушку. Ее инвалидную коляску. Ее серебряные туфли. Ее круглые встревоженные глаза и опасливые пророчества:

— Не делай этого, Перри. Мне что-то не по себе.

«Вот оно как, бабушку-то не слушаться…»

Я видел, как она говорит, и слышал ее слова, но движения губ не совпадали с голосом.

«Тону, — подумал я. — Волны все выше. Ветер все сильнее. Дышать все труднее…»

Предсмертный бред облегчает конец.

Глава 1

А начиналось все как шутка.

Мы с Крисом Айронсайдом были коллегами. Оба холостяки, оба тридцати одного года от роду, оба метеорологи. В тот день, о котором идет речь, мы без особого энтузиазма обнаружили, что наши отпуска в этом году частично совпадают.

В наши обязанности входило рассказывать телезрителям и радиослушателям о циклонах и перепадах атмосферного давления во всем мире. Мы работали в метеоцентре Би-би-си и вместе с несколькими другими метеорологами по очереди сообщали нации хорошие или плохие прогнозы погоды. Миллионы людей с завтрака до полуночи слышали наши голоса и видели на экране наши улыбающиеся или нахмуренные лица, так что мы нигде не могли появиться, не будучи узнанными.

Крису это нравилось. Мне когда-то тоже нравилось, но давно уже приелось. Известность имеет свои минусы.

«А вы, случайно, не?..»

«Да-да, он самый».

Отпуск я старался проводить в краях, где меня никто не знает. Неделя в Греции. Слоны в Серенгети. Вверх по Ориноко на долбленом каноэ. Небольшие приключения. Никаких рискованных авантюр. Я вел вполне упорядоченную жизнь.

Так вот, Крис ткнул пальцем в график отпусков, вывешенный на доске объявлений. Рука его дрожала от негодования.

— Октябрь-ноябрь! — сердито фыркнул он. — А ведь я просил август!

На дворе стоял январь. В августе обычно идут в отпуск те, у кого есть дети школьного возраста. Шансов получить отпуск в августе у Криса практически не было, но у него надежда нередко брала верх над здравым смыслом.

Крис отличался милой сумасшедшинкой, благодаря которой с ним было так приятно посидеть вечерком в пабе. Но, проведя как-то раз вместе с Крисом неделю у подножия Гималаев, я был искренне рад вернуться наконец в родные пенаты.

Мое имя, Перри Стюарт, стояло почти в самом конце алфавитного списка. Ниже были только Уильямс и Ятс. Я обнаружил, что имею право отгулять положенные мне десять рабочих дней в конце октября и должен вернуться на работу четвертого ноября, в канун дня Гая Фокса. Я пожал плечами и вздохнул. Год за годом мне доставалась обязанность — наверно, почетная — отвечать на животрепещущий вопрос: быть или не быть дождю вечером пятого ноября, когда небеса должны вспыхнуть россыпями многоцветных огней в память о Гае Фоксе и его неудавшемся взрыве парламента. И год за годом, если предсказанный мною ливень действительно случался, на стол мне сыпались пачки писем от возмущенных ребятишек, уверенных, что это я во всем виноват.

Крис просмотрел список и постучал по моей фамилии.

— Октябрь-ноябрь! — провозгласил он без особого удивления. — Я так и знал! И ты опять потратишь половину отпуска на свою бабушку.

— Видимо, да.

— Ты ж у нее и так каждую неделю бываешь!

— Угу.

У Криса были папа, мама, братья и еще парочка кузенов. А у меня — только бабушка. Она буквально выкопала меня, еще младенца, из-под обломков дома, разрушенного взрывом газа. И вместо того, чтобы оплакивать моих погибших родителей, воспитала меня.

У большинства моих коллег-метеорологов были жены (или мужья), сожители или хотя бы случайные партнеры. Я же время от времени проводил ночку-другую с сиделками моей бабушки. Не то чтобы я был убежденным холостяком. Просто не спешил жениться. Быть может, ждал свою Золушку.

С приближением осени маниакально-депрессивный психоз Айронсайда все больше клонился в сторону депрессии. Криса снова бросила очередная девушка, и пессимизм, унаследованный им от матушки-норвежки вместе с бледным цветом кожи, длинным подбородком и астеническим телосложением, заставлял его чаще, чем обычно, предсказывать циклоны при малейшем понижении ртутного столба.

Отдельные группы наших зрителей, имевших свои причины особенно интересоваться погодой, как правило, тяготели к определенным метеорологам. Так, например, наша коллега Берил Ятс считалась специалистом по части свадеб, а Сонни Рэй в свободное время отвечал на вопросы строителей, подрядчиков и маляров, ведущих наружные работы. Напыщенный старый Джордж сообщал муниципалитетам, когда можно будет прокладывать и чинить водопроводные трубы, не опасаясь, что канаву зальет дождем. Землевладельцы, крупные и мелкие, особенно доверяли Крису и приступали к сенокосу тогда, и только тогда, когда Крис сообщал, что погода будет подходящая.

Основным хобби Криса были полеты на собственном легком одномоторном самолете. А потому большую часть своих выходных он проводил на отдаленных фермах. Фермеры были ему всегда рады. Они сгоняли с поля овец, чтобы предоставить Крису посадочную площадку, и, случалось, срезали макушки у целого ряда ив, чтобы Крис мог беспрепятственно взлетать.

Я тоже раза три летал с ним в гости к фермерам. Однако мои собственные последователи, не считая детишек, желающих устроить день рождения в саду, были в основном лошадниками. Тренеры скаковых лошадей, желающие, чтобы под копытами у их быстроногих питомцев была идеальная дорожка, почему-то предпочитали советоваться со мной лично. Несмотря на то, что мы готовили специальные прогнозы, посвященные спортивным состязаниям.

Дома, на автоответчике, меня постоянно ждали послания типа: «Я собираюсь в среду вечером выставить многообещающего жеребчика на гладких скачках в Виндзоре. Велик ли шанс, что почва будет твердой?» или «Я не стану выставлять своего стиплера на завтрашний трехмильный стипль-чез, если вы не дадите слово, что дождя завтра не будет!» Мне звонили и организаторы летнего лагеря Пони-клуба, и режиссеры конных шоу, и даже устроители состязаний по конному поло. Все умоляли пообещать им, что погода будет хорошей. Заводчики, отправляющие своих племенных кобыл в Ирландию, беспокоились о том, как бы их лошадки не попали в шторм. Но чаще всего ко мне обращались менеджеры ипподромов, желающие знать, придется ли им поливать дорожку водой в следующие несколько дней. Если дорожка будет хорошей, тренеры охотнее пошлют своих лошадей на скачки. Если будет много участников, на трибунах будет много зрителей. «Хорошая дорожка» — это золотое дно ипподромовского бизнеса; и горе метеорологу, который ошибется с прогнозом!

Однако ни один предсказатель погоды, какими бы познаниями и интуицией он ни обладал, не может всегда угадывать верно. А уж у нас, на Британских островах, тем более. Наши капризные ветра могут менять погоду самым непредсказуемым образом. Так что если твои предсказания сбываются в восьмидесяти пяти случаях из ста, это уже чудо.

Осенняя депрессия Криса нарастала день ото дня, и мне смутно хотелось подбодрить его. Возможно, именно поэтому я и согласился на его предложение слетать в ближайшее воскресенье на ленч в Ньюмаркет. Крис меня заверил, что наш хозяин пригласил как минимум человек двадцать, так что лишний гость большой обузой не будет.

— К тому же, — заметил Крис со своим обычным мягким ехидством, — твоя слава — твое счастье, никуда не денешься. Каспар тебя на руках носить будет.

— Каспар?

— Каспар Гарви. Это он ленч устраивает.

— А-а…

Каспар Гарви был одним из самых богатых приятелей-фермеров Криса, но я его больше знал как владельца трех или четырех скаковых лошадей. Я имел удовольствие слышать в трубке нервное чириканье его тренера с понедельника до воскресенья. Оливер Квигли, тренер, был отнюдь не создан для каких бы то ни было стрессов, не говоря уже об изматывающей и полной неожиданностей жизни, какую суждено вести тренеру скаковых лошадей. Каспар Гарви, судя по всему, внушал своему тренеру страх и почтение. Впрочем, надо сказать, что с Гарви любому тренеру было бы нелегко установить дружеские отношения.

Я никогда не встречался лично ни с Квигли, ни с Гарви, да и не стремился к этому. Однако чем ближе к воскресенью, тем чаще я натыкался на упоминания о «Каспаре Гарви, настоящем подарке миру скачек», о том, что «Каспару Гарви осталось сделать всего один рывок, чтобы войти в почетный список лучших владельцев», о том, что «на аукционе годовиков Каспар Гарви выложил миллионы за Надежду Дерби». Чем больше я узнавал о Гарви, тем сильнее разыгрывалось мое любопытство. И я начинал понимать, отчего Квигли такой нервный.

На неделе перед ленчем у Каспара Гарви мне выпало выступать с двумя главными прогнозами дня, в восемнадцать тридцать и двадцать один тридцать. Целыми днями я рассчитывал вероятное направление движения воздушных масс, а вечером, в самое горячее время, появлялся перед камерой, чтобы сообщить о своих выводах. Многие думают, что мы с Крисом и прочие ведущие «Метеоновостей» всего лишь зачитываем чужие прогнозы, и ужасно удивляются, когда им объясняешь, что мы действительно метеорологи, что прогнозы мы составляем сами, используя информацию, полученную с разбросанных по всей стране метеостанций, и обсуждая ее с коллегами. А затем мы выходим в эфир «вживую», без шпаргалки и обычно без напарника, из крохотной студии, где мы сами размещаем компьютерные символы на большом экране с картой Британии.

На Британских островах более двухсот метеостанций. С каждой поступают сведения о скорости и направлении ветра и атмосферном давлении в данном месте. Эти сведения попадают в большой компьютер, который находится в Гидрометцентре в Брекнелле, что близ Аскота, к западу от Лондона. В этот же компьютер поступают данные о погоде со всего мира. Они позволяют рассчитать, как поведет себя погода в ближайшие двое суток. Но все это очень приблизительно. Перепад атмосферного давления может принести с севера поток арктических воздушных масс, и наши безоблачные обещания сменятся неуклюжими оправданиями.

Однако в то воскресенье в конце сентября утро было ясным и солнечным, с востока дул пронзительный ветер, и погода обещала остаться такой весь день, так что фермеры Восточной Англии могли спокойно убирать свой ячмень.

— Отличная летная погода! — сказал Крис.

Самолету Криса, одномоторному «Пайперу-Чероки» с низкими крыльями, было уже лет тридцать. Крис честно признался, что он — четвертый владелец этого самолета. Третьим владельцем был аэроклуб, где на этом самолетике налетывали по шесть часов в день. На потрескавшихся от старости кожаных сиденьях красовались вековые вмятины.

Пару лет тому назад, когда я познакомился с этим ископаемым, моя первая реакция была: «Нет, спасибо, я лучше снизу погляжу!» Но Крис привел меня в гулкий ангар и познакомил там с механиком, который явно сознавал, что между плохо завинченными гайками и авиакатастрофами существует самая прямая связь. И когда этот механик заверил меня, что «Пайпер», несмотря на свою древность, надежен до последней заклепки, я все же решился довериться Крису.

И, как ни странно, Крис оказался вполне компетентным пилотом. Я предполагал, что он и в воздухе будет так же рассеян и беспечен, как обычно, но нет: он вел машину трезво и осторожно и избегал подниматься выше шара радиозонда.

Многие наши коллеги считали, что у Криса тяжелый характер, и с легким недоумением интересовались, не тяготит ли меня его общество. Я обычно честно отвечал, что мне нравится его странноватое отношение к жизни. Ну, а о том, что в период депрессии Крис рассуждает о самоубийстве так же легко и буднично, как о том, какой галстук надеть для утреннего выхода в эфир, я предпочитал не упоминать.

От того, чтобы действительно броситься под поезд (Крис считал этот способ наилучшим), его удерживала лишь мысль о семье, в особенности об отце. Наверно, в нем было все же меньше отвращения к себе и больше мужества, чем у многих, кто в конце концов поддался искушению и ушел из жизни.

К тому времени, как мы отправились на ленч к Каспару Гарви, Крису Айронсайду стукнуло тридцать один. Он успел отпугнуть своей мрачностью целую вереницу девушек, которые поначалу находили в идее самоубийства нечто завораживающее, и даже, кажется, смирился с возможностью дотянуть до средних лет.

Внешне Крис был довольно-таки хорош собой. Высокий, гибкий и тонкий, бледно-голубые умные глаза, белокурые волосы, жесткие как проволока, пышные светлые усы — и, особенно на экране, полуулыбка, как бы говорящая: «Не верите? Ну-ну…»

Его крылатая радость и гордость стояла на аэродроме Уайт-Уолтем. На ее содержание Крис тратил большую часть своих доходов. Он насмешливо сообщал всем, кто соглашался слушать, что для здоровья самолет куда полезнее аэробики. Когда я появился на аэродроме, Крис приветствовал меня с тем выражением, которое у него было признаком наивысшего душевного подъема. Его «Чероки» стоял у заправки и набирал в баки топливо, летучее, как сама машина. Каждый бак наполнялся под завязку, чтобы вытеснить воду, которая могла скопиться в пустых емкостях, сконденсировавшись из горячего воздуха, остывавшего после предыдущего полета.

Крис вовсе не походил на пилотов старого образца, в защитных очках и белом шарфе. На нем была теплая шерстяная рубашка в клетку, а поверх рубашки — норвежский свитер ручной вязки. Крис окинул взглядом мои темные брюки, белую рубашку, темно-синий пиджак и одобрительно кивнул: ему почему-то казалось, что мой приличный вид скомпенсирует его собственную эксцентричность.

Крис кончил заправлять самолет, убедился, что заправочные отверстия плотно завинчены, и с моей помощью откатил белый самолетик подальше от заправки — небольшая любезность по отношению к прочим, желающим заправиться. Крис обошел самолет, бормоча себе под нос свой инвентарный список и по очереди простукивая все жизненно важные детали конструкции. Под конец, как всегда, откинул обе половинки капота, проверяя, не забыл ли механик тряпку в моторе — как будто механик был способен на подобную небрежность! — и заодно протер щуп, прежде чем снова вставить его в маслосборник, проверяя, достаточно ли в моторе масла. Когда речь шла о самолете, Крис ничего не оставлял на волю случая.

Забравшись в кабину и усевшись на левое сиденье (место первого пилота), Крис все с той же добросовестностью проверил все рычаги и наконец, сосредоточенно глядя на приборы, завел мотор.

Я давно привык к его скрупулезным проверкам, а потому спокойно и терпеливо ждал, когда наконец плечи и руки Криса удовлетворенно обмякнут, он хмыкнет, включит свое радио и сообщит воскресному диспетчеру в его стеклянной башне, что Айронсайд на своем «Чероки» запрашивает разрешения на взлет, что ему предстоит стандартный полет в Ньюмаркет и он намерен вернуться около семнадцати ноль-ноль по местному времени. Крис с диспетчером были хорошими знакомыми, и этот обмен информацией был скорее данью вежливости, чем необходимостью. Из диспетчерской ответили, что путь свободен.

— Спасибо, приятель, — ответил летчик.

Крис был прав: денек выдался отличный, в самый раз для полета. Легко загруженный «Чероки» без труда оторвался от земли и повернул на север, поднимаясь все выше. Мотор издавал нечто среднее между ревом и грохотом, так что разговаривать было невозможно. Впрочем, на такой высоте — выше орлиного полета! — все равно не до болтовни. Душа у меня, как всегда, приплясывала от удовольствия, точно воздушный шарик на ниточке. Я проверял курс по карте, расстеленной у меня на коленях, и мне было хорошо. А может, все-таки когда-нибудь я научусь летать? Почему бы и нет, в конце концов?

Крис начертил фломастером на ламинированной карте ломаную линию. Это был наш непрямой путь к ленчу. Сам Крис вел машину в соответствии с данными указателя курса, делая поправку на девиацию магнитного поля и боковой ветер, а я, в меру своих способностей, проверял наше местонахождение по рекам и дорогам, лежавшим в двух тысячах футов под нами, и указывал на них Крису, поощряемый улыбками и кивками.

От Уайт-Уолтема мы полетели на север, чтобы обогнуть Лондон, и свернули на северо-восток там, где многополосная магистраль М-1 покидает пределы разросшегося городка Лутон с его оживленным аэропортом к востоку от города.

Крис давно мечтал о дорогостоящем электронном оборудовании нового поколения, с которым куда проще ориентироваться в воздухе. Однако пока что у него все до последнего гроша уходило на то, чтобы просто поддерживать машину в рабочем состоянии, так что ориентировался он исключительно с помощью расчетов и остроглазых пассажиров. Крис говорил, что за все время заблудился только однажды.

Как бы то ни было, «Чероки» благополучно доставил нас в район Ньюмаркета. Крис разыскал большой дом к югу от города и, спустившись на тысячу футов, сделал два круга над домом. В сад выбежали крошечные фигурки, которые принялись махать нам руками.

— Дом Каспара Гарви! — крикнул мне Крис, хотя это и без того было ясно. Я кивнул. Крис заложил еще один вираж, опустив левое крыло, чтобы улучшить мне обзор. Я достал удобный маленький фотоаппарат, который всегда держал под рукой, и сделал несколько снимков, чтобы доставить удовольствие нашему хозяину.

Крис выровнял самолет и поднялся еще на несколько сотен футов, чтобы я мог как следует разглядеть город, который в мире скачек называли «главным штабом». Я сотни раз говорил по телефону со здешними тренерами. Я общался с ними по электронной почте. Я знал голоса, я знал людей. Оливер Квигли был не единственным местным жителем, который с тревогой требовал от меня пообещать то, чего я обещать никак не мог.

Мы с Крисом еще до полета проверили по схеме и убедились, что вряд ли сможем определить с воздуха, где чья конюшня. Пролетая над городом со скоростью сто двадцать узлов, я обнаружил, что узнаю только пару самых крупных.

Оливер Квигли не раз говорил мне, что его лошади прямо из конюшни выходят на Уоррен-Хилл, но на такой скорости, при том, что солнце било в глаза и я был непривычен ориентироваться на земле с высоты птичьего полета, я никак не мог разобрать, в какой из прямоугольных построек находятся четвероногие капиталовложения Каспара Гарви, в том числе и кобылка, которой в пятницу предстояло участвовать в скачках. Однако на всякий случай, чтобы угодить еще и тренеру, я постарался сфотографировать все конюшни подряд.

Ни одной лошади внизу видно не было, ни на размеченном поле для галопа, ни во дворах конюшен, ни на специальных дорожках для лошадей, паутиной оплетавших весь город. Под нами находилось примерно тысяча двести скакунов самых голубых кровей, но в час ленча в воскресенье все они дремали у себя в денниках.

Крис взглянул на часы и повернул на юг. Вскоре он мягко опустил машину на специально для этого предназначенную полоску травы, расположенную рядом с летним ипподромом. Жокейский клуб не только не запрещал этого, но еще и брал плату за стоянку, что жутко возмущало Криса.

Он отогнал самолет назад, туда, где нас ждал «Лендровер». К «Лендроверу» прислонилась девушка в ультракороткой юбке.

— Ч-черт! — энергично выругался Крис.

— В чем дело?

— Он прислал дочку. А обещал, что ее не будет.

— А что? Нормальная девушка…

Крис хмыкнул, как бы сочувствуя моей наивности. Он подтормозил «Чероки», аккуратно развернул, поставил на стоянку и выключил мотор.

— Ее зовут Белладонна, — сообщил Крис. — Чистый яд!

Я отстегнул ремень, открыл дверь, выбрался на крыло и спрыгнул вниз. Крис, еще разок проверив все приборы, вылез следом. Я не был уверен, что он имел в виду, когда говорил о ее ядовитости. Крис небрежно представил нас друг другу:

— Белл, это Перри. Перри — Белладонна. Зови ее просто Белл.

Я пожал ей руку. Она приподняла бровки:

— А вы, случайно, не…

— Он самый.

Она вовсе не выглядела опасной. Наоборот, сладкой, как патока. Белокурые волосы, не приглаженные, а пушистые и слегка взлохмаченные. Голубые глаза с невинно хлопающими ресницами. На губах, подчеркнутых розовой помадой, постоянно играет улыбка. Даже без замечания Криса я подумал бы, что есть в ней нечто от ведьмы.

— Залезайте! — пригласила она, гостеприимно указав на «Лендровер». — Папа услышал, как вы кружите над домом, и послал меня вас встретить. Сам он варит глинтвейн и не оторвется от плиты, пока корица не утонет.

Крис ее как будто и не слышал. Он обошел вокруг самолета, одобрительно похлопывая его по боку, прислушиваясь к негромким щелчкам остывающего металла. На белом, сверкающем на солнце фюзеляже выделялся опознавательный знак — темно-синяя молния — и регистрационный код, по которому Криса могли опознать во всем мире. Крис и вправду не раз летал за границу, и достаточно часто, чтобы там его прозвали (не без уважения) «въедливым англичанином». В сырую погоду, вернувшись домой, он отмывал и насухо вытирал крылья и сверху, и снизу, чтобы избавиться от грязи, налипшей при посадке.

— Ну едем же, наконец! — сказала ему Белл, открывая для него переднюю дверцу «Лендровера». — Что мы тут, до завтра торчать будем?

Противостояние между ними было слабым, но заметным. Нам предстояла пятимильная поездка к дому Каспара Гарви. Я уселся на заднее сиденье, прислушиваясь к напряженно-любезным репликам и размышляя, насколько далеко простирается их взаимная неприязнь. Вот, к примеру, стали бы они в случае чего спасать друг друга с риском для жизни?

Дом Каспара Гарви не дотягивал до величественного, но зато и напыщенным он не был. Фасад, с невысокими дорическими колоннами, выглядел импозантным, но сразу было заметно, что дом не особенно велик и никто не пытался сделать вид, что он больше, чем на самом деле. Впрочем, в холле и гостиной, которые были разделены стеной с арками, как раз хватало места, чтобы разместить всех гостей. Более тридцати человек бродили по комнатам, пили горячий глинтвейн, ели горстями арахис и беседовали о золотой жиле Ньюмаркета — о лошадях.

Каспар Гарви, заметив Криса, пробрался ему навстречу сквозь толпу, высоко подняв бокал с вином. Подойдя поближе, он поздоровался и кивнул Крису.

— Я слышал, как вы пролетали над домом. Добро пожаловать и вам тоже, — кивнул он в мою сторону. — Мой тренер клянется, что вы дождь за месяц чуете. Он где-то тут. Выставлять ли мне кобылку в пятницу? Моя жена все со звездами совещается. Хотите вина?

Я принял бокал со сладким вином, благоухающим корицей, и, взглянув туда, куда указывал Гарви, увидел за спинами тренера, Оливера Квигли. Квигли явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Скажите ему, что до пятницы будет сухо! — потребовал Гарви. — Пусть выставляет мою лошадь.

Он явно наслаждался ролью гостеприимного хозяина. Я еще подумал — хотя это было дурно с моей стороны, — что эта роль значила для него куда больше, чем сами гости. Эта скороговорка и экспансивная жестикуляция преследовали ту же цель, что и дом: продемонстрировать богатство и процветание, но при этом так, чтобы это не выглядело показным.

Я сказал Гарви, что сфотографировал его дом с самолета, и пообещал прислать снимки. Польщенный хозяин предложил мне снимать гостей сколько угодно, если, конечно, они будут не против.

Его облик был так же внушителен, как его манеры: крепко сбитый, широкоплечий, импозантный господин с мощной шеей и аккуратно подстриженной седеющей бородкой. Каспар Гарви был дюйма на три ниже худощавого Криса — как и я сам, кстати, — но это было неважно. Он бросался бы в глаза при любом росте, ибо его окружала мощная, хотя и незримая аура, какую дает только успех. Я его сфотографировал. Он снова встал в позу и после вспышки милостиво кивнул.

Крис не пил ничего, кроме кока-колы, как и положено хорошему мальчику, которому предстоит вести машину, и держал свое буйство в рамках. У него явно выдался «положительный» день: он готов был острить и смеяться и явно пока не собирался бросаться под поезд.

Передо мной возникла неядовитая Белладонна, налила мне еще глинтвейна из дымящегося кувшина и напрямик спросила, зачем это такой на вид разумный человек, как я, связался с этим психом Айронсайдом.

— Он умный, — коротко ответил я.

— И что, этого достаточно?

— Отчего он вам так не нравится? — поинтересовался я.

— Не нравится? Я его когда-то любила, этого ублюдка.

Она одарила меня мимолетной улыбкой, передернула плечами и отправилась наливать вино другим гостям. Ну, а я, как полагается на подобных сборищах, через некоторое время присоединился к одной из беседующих кучек, в которой был и вечно озабоченный Оливер Квигли. Он желал знать, что сулит этот ветер.

— Холодно сегодня! — сказал Квигли.

Почему-то присутствие меня во плоти — особенно с фотоаппаратом — совершенно выбило его из колеи. Хотя ничего страшного во мне нет. Я привык к гневу и недоверию со стороны лошадников определенного сорта — тех, что, в точности как дети, почему-то полагали, будто это я сам нарочно устраиваю плохую погоду. Я привык играть роль неприятного посланца, который приносит вести о проигранных битвах. Не раз меня ругали за то, что я позволил себе улыбаться, рассказывая о грядущих метелях. Но вот бояться меня вроде бы никто не боялся…

Хотя, быть может, я просто ошибаюсь, подумал я. Тем более я знаю его только как чересчур нервного тренера, помешанного на погоде, — но ведь у него еще могут быть проблемы…

— Все зависит от Урала, — сказал я успокаивающе.

Квигли был озадачен.

— Что — все?

— Восточный ветер, — пояснил я. — Такие порывы холодного арктического воздуха с континента более характерны для зимы, но, если ветер продержится до пятницы, кобылке Каспара Гарви предстоит ясный и погожий день.

— А он продержится? — несколько агрессивно поинтересовалась импозантная дама лет пятидесяти, с седыми волосами и американским акцентом, которая только что присоединилась к нашей группке со своими тремя нитками жемчугов и виновато выглядящим мужем.

— Эвелин, дорогая… — терпеливо пробормотал муж.

Но Эвелин была настойчива:

— И что это за Урал такой?

Ее муж, невысокий кругленький мужчина в очках в тяжелой темной оправе, спокойно ответил ей:

— Эвелин, дорогая, Урал — это такие горы в России. Между Уралом и Лондоном нет никаких других гор, и ничто не мешает продвижению холодных воздушных масс с востока, из Сибири.

Он окинул меня пронзительным, но доброжелательным взглядом карих глаз, прячущихся за толстыми стеклами.

— Это не вы тот молодой человек, что прилетел с метеорологом?

Не успел я согласиться, что да, я и есть тот молодой человек, как вмешался Оливер Квигли и с жаром, энергично жестикулируя, сообщил, что я тоже предсказываю погоду и что телезрители знают меня, пожалуй, даже лучше, чем Криса.

— Робин с Эвелин — они американцы, — заверил меня Квигли, боясь быть неправильно понятым, — живут по большей части во Флориде и британского телевидения почти не смотрят.

— Дарси, — сказал невысокий мужчина и, чтобы завершить обряд знакомства, аккуратно переложил свой бокал в левую руку, а правую протянул мне. — Робин Дарси.

Его светская речь была отмечена легким бостонским акцентом.

— Вы собираетесь ехать в отпуск вместе с Крисом?

Насколько мне известно, нет.

— Нет, вряд ли, — ответил я. И подумал про себя, что Робин таким образом деликатно осведомился о моей сексуальной ориентации. Интересно, а сам-то он кто? Эвелин, почтенная матрона в черном, на несколько лет старше своего мужа, отнюдь не похожа на женщину чьей-либо мечты…

— Будете в наших краях — заезжайте в гости, — сказала она машинально, совершенно неискренне.

— С удовольствием, — ответил я с деланной радостью, как положено в подобных случаях.

Ее супруг незаметно покачивался с каблука на носок, сложив руки на животе. Его первоначальный интерес к моей персоне быстро увял, и он удалился вместе со своей Эвелин на поиски более восприимчивых умов.

Снова появилась Белладонна со своим кувшином. Она проводила взглядом супругов Дарси и заметила:

— Если вы любите умников, этот Дарси должен прийтись вам по вкусу.

— А в чем именно проявляется его ум?

Бледные веки Белл вспорхнули и снова опустились.

— Во всем. Это как красота. Он такой уродился.

Со стороны Дарси не производил впечатления человека заметного и значительного. Все, что было слышно, — это голос его общительной супруги.

— Не давайте себя обмануть, — сказала Белл.

— Ладно, не дам.

— Крис говорил, что вы пару раз спасли ему жизнь…

Помолчав, я ответил:

— Ему нравилось играть с поездами.

— А теперь?

— Чем дальше, тем меньше.

— Я отказалась лететь с ним, — сказала она. — Из-за этого мы и поссорились.

После паузы она добавила:

— Между нами все кончено. Он вас не пугает?

Был период — всего лишь год тому назад, — когда поезда едва не взяли верх. Однажды я просидел с ним целую ночь. Он лежал скрючившись, как младенец в утробе, и стонал от боли. И единственное слово, которое он произнес, было: «Яд…»

Крис стоял в паре шагов от нас. Он был на вершине своего душевного подъема. Он рассказывал анекдоты про летчиков, вызывая взрывы искреннего хохота.

— «Вызываю пилота!» — «Пилот п-пьян…» — «Вызываю второго пилота!» — «Второй пилот п-пьян…» — «Тогда позовите штурмана!» — «Штурман п-пьян…» — «А это кто говорит?» — «Это автоп-пилот… Ик!»

— Господи! — простонала Белл. — Это же я рассказала ему этот анекдот, тыщу лет тому назад!

— Все новое — это хорошо забытое старое.

— А вы знаете, что он иногда пишет стихи?

— Угу.

Я помолчал.

— В основном научные.

— А вы видели, как он их рвет?

Видел. Тоже своего рода самоубийство. Ничего, пусть лучше уничтожает стихи, чем себя самого.

Белл повернулась спиной к Крису и объявила, что в столовой подано кушать. Там стояли столы с белыми скатертями и стулья с позолотой. Осенняя трапеза была рассчитана на миллионеров и проголодавшихся метеорологов. Я беззастенчиво набрал себе полную тарелку всяческих кушаний. Напористая Эвелин Дарси пригласила меня за круглый стол, за которым ее муж и еще четверо гостей сосредоточенно жевали жареных куропаток.

Мы с четырьмя незнакомцами представились друг другу, как это принято, и обсудили вопрос, не будет ли сегодня дождя. Я улыбался им и отвечал дружелюбно, потому что на самом деле я очень люблю свою работу, а хорошие отношения с публикой никогда не помешают.

Двое из моих соседей по столу были Джордж Лорикрофт, представительный сорокапятилетний тренер скаковых лошадей высшего разряда, и его белокурая и пухленькая молодая жена Гленда. Что бы она ни сказала, ее муж каждый раз либо опровергал ее слова, либо просто обрывал супругу на полуслове. Я мог бы поручиться, что под нервным хихиканьем Гленды скрывается давняя, горькая обида.

Эвелин Дарси, обладательница трех ниток жемчугов, черного платья и серебристо-седых волос, чересчур обильно смоченных лаком, оказалась исключительно настырна и беззастенчива. Она пожелала знать — громко, во всеуслышание, — правда ли, что мы с Крисом получаем целое состояние за то, что то и дело появляемся на экране. А иначе откуда бы Крис брал деньги на то, чтобы содержать самолет?

Ее услышали все. Крис, сидевший на другом конце комнаты, едва не поперхнулся от смеха, скорчил мне рожу и крикнул в ответ:

— Мы оба государственные служащие, мадам! И жалованье нам платят из бюджета. Так что содержите нас вы, налогоплательщики. А того, что мы получаем, не хватает даже на месячный запас презервативов.

Реакция гостей на это нескромное — и, прямо скажем, не совсем правдивое — заявление была разной. Кто-то расхохотался, кто-то смутился, кто-то возмутился. Я спокойно продолжал кушать куропатку. Если уж дружишь с Крисом, приходится принимать его таким, каков он есть. Он мог бы сказать и что-нибудь похуже. Такое уже не раз бывало.

Эвелин Дарси тряслась от смеха. Робин сидел со страдальческим видом. Джордж Лорикрофт, угнетатель жен, уточнил у меня, правда ли, что нам платят жалованье из бюджета, и я невозмутимо согласился, что да, а почему бы и нет, мы ведь работаем на всю страну.

Тут появился Оливер Квигли. Он принес стул и втиснулся между Эвелин и мной. Вел он себя так, точно его преследует военная полиция, чтобы арестовать за какие-то жуткие преступления. Да неужели этот человек вообще не способен хоть на миг успокоиться?

— Я вам хотел сказать, — промямлил он, брызгая слюной едва не в самую мою тарелку, — что мне вчера по почте пришла рекламка от одной новой фирмы, они предлагают… э-э, ну, в смысле, я думаю, стоит попробовать, знаете ли…

Он забуксовал.

— Так что же они предлагают? — спросил я без особого интереса.

— Ну… э-э… персональные прогнозы погоды.

— Частная фирма? — уточнил я. — Вы это имеете в виду?

— Н-ну… да. Вы им посылаете… э-э… электронной почтой, конечно… место и время, для которого вам нужен прогноз, и сразу же получаете ответ.

— Замечательно, — сухо сказал я.

— Вы об этом еще не слышали? Это же для вас вроде как конкуренты, а?

Если бы Квигли был чуть похрабрее, я бы сказал, что он ехидничает. А так я покончил с превосходной куропаткой в сухарях и улыбнулся, нимало не задетый.

— Ну что ж, мистер Квигли, советуйтесь с ними. Это неплохая идея.

— Вы меня удивляете! — воскликнул он. — Ни за что бы не подумал, что вы так к этому отнесетесь! В смысле… неужели вы не против?

— Ни в коей мере.

Робин Дарси наклонился вперед и спросил у меня, через свою жену и трясущегося тренера:

— А сколько мистер Квигли заплатит вам за то, что вы скажете, стоит ли выставлять в пятницу кобылку Каспара?

Оливер Квигли был человек нервозный, но не дурак. Он все понял. Он открыл рот, потом закрыл. Я знал, что он, как и прежде, будет требовать от меня точных сведений, за которые ему не придется платить.

Робин Дарси спросил у меня — похоже, с неподдельным интересом, — когда я впервые заинтересовался метеорологией. И я объяснил ему, как объяснял сотни раз до того, что лет с шести полюбил смотреть на облака и никогда не мечтал о другой жизни.

Я подумал, что добродушие Дарси основывается на уверенности в собственном интеллектуальном превосходстве. Я давно уже научился не спорить с подобными убеждениями и был дважды вознагражден продвижением по службе. В этом цинизме я никому, кроме себя, не признавался. Но зато нередко я смиренно признавался себе, что встретил человека, который действительно умнее меня. Я слабо улыбался Робину Дарси и никак не мог понять, где же кончается — или начинается — его ум.

— А где вы учились на метеоролога? — спросила Эвелин. — Что, есть какой-то специальный колледж?

— Да нет, как-то так сложилось… — ответил я.

Крис, направлявшийся к буфету за добавкой, подслушал ее вопрос и мой ответ и бросил через плечо:

— Не слушайте его! Он физик. Доктор Перри Стюарт, и никак иначе.

Робин зевнул и прикрыл свои близорукие глаза, но колесики у него в голове завертелись быстрее. Я видел это, я это чувствовал и не понимал, почему он старается это скрыть.

Оливер Квигли, не переставая трепетать, поспешил заверить меня, что вовсе не хотел меня обидеть своим предположением, будто частная фирма может оказаться лучше, хотя оба мы знали, что он был чертовски близок к этому. Вся разница была в том, что его это, похоже, страшно смущало, а мне было все равно. Если трепетный Оливер Квигли свалит свои тревоги на чьи-нибудь еще широкие плечи, я буду только рад.

Каспар Гарви разыгрывал радушного хозяина, желающего, чтобы его гости унесли с собой хорошие воспоминания. Он вытащил меня из-за стола, водил за собой и представлял всем по очереди, убеждая всех позволить мне их сфотографировать. Если кто-то отказывался, Каспар совал упрямцу еще стакан вина и в конце концов добивался своего.

Я щелкнул вместе Квигли и Лорикрофта, двух тренеров, сошедшихся у буфета, чтобы положить себе хрустящей жареной картошки, и ненадолго задержавшихся, чтобы поговорить о работе. До меня долетел обрывок реплики Квигли: «…и никогда не платит вовремя!», потом голос Лорикрофта: «На скачках в Баден-Бадене мою лошадь толкнули на старте…»

Пышногрудая жена Лорикрофта гордо сообщила соседям по столу:

— Джордж постоянно ездит в Германию и выигрывает там скачки — ведь правда, Джордж?

Однако Лорикрофт беспощадно остудил ее энтузиазм, возразив, что в Германии он был всего один раз, в прошлом сезоне.

— Я куда чаще бываю во Франции и действительно выигрываю там скачки, но моя супружница вечно все путает.

Он обвел нас взглядом, как бы ища сочувствия своей тяжкой семейной жизни, и самодовольно улыбнулся. Я подумал, что сама Гленда, конечно, не сахар, но ее дорогой Джордж хуже горькой редьки.

Роскошный ленч плавно перешел в кофе и вполне достойный портвейн, и в конце концов гости не без сожаления принялись расходиться. Но нам с Крисом надо было, чтобы кто-то подкинул нас до нашего «Чероки», а между тем Белл нигде видно не было.

Я стоял, переминаясь с ноги на ногу и не зная, куда деваться, но этому положил конец сам Каспар Гарви. Он подошел ко мне и сказал тоном, не допускающим возражений:

— Раз уж вы добрались к нам в Ньюмаркет, давайте съездим взглянуть на мою кобылку. Заодно сфотографируете ее. По крайней мере будете знать, какова та лошадь, ради которой мы интересуемся погодой в пятницу.

Он решительно подхватил меня под локоть, так что противиться было бы попросту невежливо — хотя, с другой стороны, отчего бы мне и не взглянуть на кобылку, раз хозяину так этого хочется? Не такая уж это большая услуга после превосходного ленча. Вот только Крис торопился — нам надо было вернуться домой засветло.

Впрочем, Крис выходил из себя не из-за времени, а из-за того, что ему придется ехать в «Лендровере» вдвоем с Белл. Казалось бы, зачем нам на четверых две машины — но Каспар Гарви явно и недвусмысленно намеревался ехать на двух машинах. Он сердечно помахал рукой Оливеру Квигли, последнему из отбывших гостей, прощаясь с ним до скорой встречи, и направился к своей машине.

Он выехал из ворот вслед за голубым «Вольво» Квигли и предоставил Крису и своей дочери добираться до конюшни на «Лендровере».

Поскольку до конюшни было рукой подать — миль шесть или около того, — Каспар Гарви не стал терять времени и сразу взял быка за рога.

— Как вы считаете, насколько неуравновешен этот ваш Крис?

— Хм… Н-ну… — неопределенно промычал я.

— Я не желаю, чтобы он стал моим зятем! — объявил Гарви.

— Ну, в настоящий момент это представляется маловероятным, — заметил я.

— Как бы не так! Девчонка от него без ума. В том году они грызлись, как собаки, — и я, честно говоря, был рад этому. Не то чтобы он был плохим спецом — он блестящий метеоролог. Я всегда следую его советам, и это сберегло мне тысячи — буквально тысячи! — фунтов.

Гарви замялся — видно, следующий вопрос показался ему чересчур прямым, но он все-таки его задал:

— Не могли бы вы ему сказать, чтобы он оставил мою дочь в покое?

Ну что можно ответить на такое? «Нет, не могу». Но мне показалось, что сам вопрос был поставлен неправильно.

Видя, что я молчу, Гарви продолжал:

— В том году она шипела и плевалась, как дикая кошка. Сорвалась с места, уехала в Испанию, устроилась там на работу. А полтора месяца назад вернулась и потребовала, чтобы я устроил этот ленч и не говорил Крису, что она тут будет, — и я сделал, как она просила, бог весть почему. Я думал, что между ними все кончено. Я ошибся.

Он мрачно умолк. Мощная машина урчала, пожирая мили.

— Он спросил, нельзя ли захватить с собой приятеля, и когда я увидел вас… вы выглядите человеком разумным, не то что он, — я подумал, может, вы ему скажете, чтобы не заводил все сызнова, не тревожил Белл… но вы, похоже, считаете, что это плохая идея…

— Сами разберутся… — сказал я, чувствуя себя довольно беспомощно.

Гарви явно ожидал другого ответа. Оставшуюся часть пути мы ехали в угрюмом молчании, взаимно недовольные друг другом.

Оказалось, что конюшня Оливера Квигли находится на противоположном конце Ньюмаркета. Там магазины и гостиницы сменялись тем, ради чего и существовал этот город: денниками выхоленных лошадей и пустошами, где эти лошади учились побеждать.

Тренер Квигли остановил голубой «Вольво» посреди двора. Даже здесь, в собственных владениях, он похоже, чувствовал себя не в своей тарелке. В большой прямоугольной конюшне суетились конюхи: они кормили и поили лошадей, меняли соломенные подстилки, чтобы их подопечным было тепло и уютно ночью. Один из работников — очевидно, главный конюх — отмерял лошадям вечерние порции корма. Двери некоторых денников стояли открытыми, в некоторых горел свет, другие были заперты, и свет в них был потушен. Чувствовалось, что все конюхи торопятся поскорее управиться с воскресной программой и перейти к более приятным занятиям.

Каспар Гарви остановил свою машину рядом с машиной Квигли. О чувствах своей дочери он так больше и не упоминал.

Конюхи заметно подтянулись, когда появились двое самых могущественных людей в их жизни: тренер Оливер Квигли (и неважно, что Квигли такой дерганый: жалованье-то все равно платит он, и никто другой!) и Каспар Гарви, владелец четырех чемпионов, бывших честью и славой не только этой конюшни, но и всего конного спорта.

Кобылка, которая должна была участвовать в скачках в пятницу, находилась за одной из запертых дверей. До нее очередь еще не дошла.

Каспар Гарви, приятно взбудораженный предстоящей встречей со своим имуществом, подошел к шести денникам, расположенным отдельно от прочих, между двумя дорожками. Одна из них вела от конюшни к Уоррен-Хиллу, где тренировали лошадей, другая — к большому дому, где, видимо, жил сам Квигли.

— Вот денник кобылки, — сказал Гарви, жестом приглашая меня подойти поближе. Он отодвинул засов на верхней половинке двери денника. — Она тут.

Кобылка действительно была там. Но сразу стало ясно, что в пятницу она выступать не будет.

Я увидел, как гордость на лице Гарви постепенно сменилась ужасом. Он оттянул воротник — ему не хватало воздуха. Его сокровище, его пятничная кобылка-двухлетка, которую готовили к тому, чтобы взять приз в скачках для кобылок, предполагаемая фаворитка зимних «1000 Гиней» и «Оукса» грядущего зимнего сезона, будущая мать чемпионов, золотисто-гнедая с маленькой белой звездочкой на лбу, знаменитая и резвая спортсменка стояла на коленях и стонала. Бока ее потемнели от пота.

Мы с Гарви и Квигли ошеломленно застыли перед дверью. И кобылка у нас на глазах повалилась на бок. Она тяжело, хрипло дышала и, очевидно, испытывала сильную боль.

Казалось, она умирает. Но она не умерла.

Глава 2

Глубоко взволнованный — по многим причинам, — Каспар Гарви взял дело в свои руки. Именно он вызвал ветеринара, отодвинув Квигли от телефона и посулив врачу, которого он хорошо знал, заплатить вдвое против обычного, если тот согласится прервать свой воскресный отдых и немедленно приехать на конюшню к Квигли.

Сам Гарви ничего для кобылки сделать не мог, поскольку не знал, что с ней. Однако он знал силу денег и готов был тратить их, не скупясь, если дело того стоило.

— Колики?

Он задумался.

— Оливер, может, ее поводить? Вроде бы при коликах лошадь полагается вываживать…

Оливер Квигли присел на корточки рядом с головой лошади и погладил ее по носу. Он сказал, что, на его взгляд, от вываживания будет больше вреда, чем пользы, даже если удастся поднять кобылку на ноги, и лучше подождать ветеринара. Я обратил внимание, что сейчас, когда одной из его лошадей грозила реальная, серьезная опасность, Квигли внезапно перестал трястись и сделался вполне уверенным.

Каспар Гарви подавил свою тревогу и задумался о будущем.

— Вы… — сказал он мне, — в смысле, Стюарт, — фотоаппарат у вас с собой?

Я достал его из кармана брюк. Гарви кивнул.

— Сфотографируйте кобылку для страховой компании. Фотографии — они как-то убедительнее.

Я сделал несколько снимков. В темном деннике вспышка слепила глаза.

— Потом пришлете, — сказал Гарви.

Я пообещал прислать.

Тут во двор въехали Белладонна с Крисом на ее «Лендровере». Белладонна, увидев, в каком состоянии лошадь, бросилась к ней, забыв обо всем на свете. Она ужасно рассердилась, когда Крис сказал, что как бы то ни было, а нам с ним надо лететь, а не ждать ветеринара, потому что приземляться в темноте на Уайт-Уолтеме небезопасно. А потому мы должны подняться в воздух не позже половины пятого. Белл гневно возразила, что вполне можно подождать и до половины шестого. Крис сказал, что, если она не согласится отвезти нас к самолету когда надо, он позвонит и вызовет такси. Я подумал, что Каспару Гарви пока рано беспокоиться насчет зятя.

Ветеринар отработал свою двойную плату: вскоре во дворе завизжали тормоза. Доктор склонился к лошади со стетоскопом и, так сказать, почесал в затылке.

— Не похоже, чтобы у нее были колики, — сказал он. — Чем ее кормили?

Главный конюх и все прочие тут же возмутились и оскорбились — их заподозрили в небрежности! Они поклялись, что кобылка за весь день не ела ничего, кроме овса, отрубей и сена.

Крис снова сцепился с Белл. В конце концов разъяренная девушка сказала отцу, что ненадолго отлучится — вот сейчас только доставит этого чертова Криса к его самолету. Ее отец рассеянно кивнул — сейчас все его внимание было поглощено страдающей лошадью. Я поблагодарил его за ленч, повторил, что вышлю снимки, — он даже не оглянулся.

Белл вихрем промчала нас через город и резко затормозила рядом с «Чероки». Крис еще раз попытался объяснить, что сегодня вечером мы оба работаем, так что нам просто необходимо вернуться вовремя. Мы действительно работали в тот вечер, но на самом-то деле нам не было никакой необходимости улетать из Ньюмаркета ровно в половине пятого. Однако старая дружба заставила меня придержать язык.

Крис пошел обходить «Чероки» с обычной проверкой. Белл смотрела ему вслед.

— Он меня просто бесит! — вздохнула она. Я кивнул.

— Я за ним присмотрю. А вы возвращайтесь к отцу.

Она в упор взглянула на меня своими голубыми глазами. И сказала:

— Я вовсе не стараюсь быть стервой. Просто так получается.

Я подумал, что, раз ей приходится иметь дело с двумя упрямыми мужчинами, да и сама она особой гибкостью не отличается, ей никак не удастся установить трехстороннее равновесие без вулканических выбросов энергии. Одними хлопающими ресницами тут не обойдешься.

Крис закончил проверку. Мы с Белл вышли из «Лендровера». Белл и Крис молча посмотрели друг на друга. Молчание было наэлектризовано, как воздух перед грозой.

Наконец Белл сказала:

— Я устроилась помощником тренера к Джорджу Лорикрофту. Так что теперь буду жить в Ньюмаркете.

Лорикрофт сидел за ленчем вместе со мной, Эвелин Дарси (жемчуга) и Робином Дарси (очки). Крис обдумал это, слегка хмурясь.

— У меня скоро будет месячный отпуск, — сказал он. — Часть времени я проведу во Флориде.

— Рада за тебя.

— Поехали со мной?

— Нет.

Крис резко развернулся и полез в самолет. Сейчас он меньше всего был похож на романтичного пилота из песенок, которые крутят по радио.

Я неуклюже попрощался с Белл, выразил надежду, что с кобылкой все будет в порядке.

— Оставьте телефон, я вам позвоню, когда что-то выяснится.

У меня была ручка, но бумаги не оказалось. Белл взяла ручку и записала номер на левой ладони.

— Залезай, Перри, а то без тебя улечу! — крикнул Крис.

— С-скотина! — сказала Белл.

— Он вас любит, — заметил я.

— Это не человек, а торнадо: налетел, растерзал и умчался дальше!

Крис завел мотор. Мне не хотелось рисковать: чего доброго, и впрямь без меня улетит! Я забрался в «Чероки», захлопнул дверцу, повернул ручку, пристегнул ремень и замахал в окно Белл. Белл вяло махнула мне в ответ. А Крис упрямо смотрел вперед, пока уже не стало слишком поздно прощаться. Однако, когда мы наконец оторвались от земли, а Белл все еще стояла у «Лендровера», глядя нам вслед, Крис сделал круг почета и покачал крыльями на прощание.

От Ньюмаркета до Уайт-Уолтема на самом деле не так уж и далеко. Когда мы приземлились, было еще совсем светло, и времени у нас оставалось навалом, а к моему пилоту вернулось утреннее хорошее настроение.

Холодный ветер продержался до пятницы. Воскресная солнечная погода сменилась унылой свинцовой серостью. Кобылка Каспара Гарви цеплялась за жизнь. Я узнавал о симптомах и развитии болезни буквально из первых рук — от Белл, которая сказала мне, что только в последний момент, уже налив на руку жидкого мыла, вспомнила о том, что надо бы переписать мой телефон на что-нибудь более надежное.

— По всей видимости, бедняжка все время прижималась головой к стене, стояла и прижималась… Я никогда не видела, чтобы лошадь прижималась головой к стене, и ее конюх тоже такого не видел, но ветеринар говорит, что это признак отравления, и теперь все стоят на ушах. Паника жуткая.

— А что за яд? Не белладонна, случаем? — спросил я, желая слегка поддеть ее.

— Нет. Спасибо большое. Очень остроумно. Эта «Белладонна» мне самой всю жизнь отравила! Врач любезно сообщил мне, что от белладонны кобылка, вероятнее всего, откинула бы копыта.

Через два дня Белл снова позвонила, чтобы сообщить последние известия. Это было в среду.

— Папа с Оливером Квигли стараются устроить так, чтобы история не попала в газеты, бог весть почему, это же невозможно! По Ньюмаркету новости разносятся как чума. Кобылку отвезли в ветлечебницу, берут кровь на анализ, меряют температуру, роются в навозе — в общем, делают все, что можно и что нельзя. Я видела, как Крис выступал с прогнозом погоды в обед. Он выглядит таким уравновешенным — никогда не догадаешься, какой он на самом деле. Не говорите ему, что я его смотрю по телевизору.

Белл была права: в Главном Штабе нет ничего тайного и ничего святого. Кобылка Каспара Гарви отодвинула футбол на второе место на спортивных страницах всех газет, от желтой прессы до солидных многополосных изданий.

Я на следующий же день отдал в проявку пленку, отснятую в воскресенье, и отправил комплект снимков в подарок Каспару Гарви. Белл доложила, что папа ужаснулся, увидев фотографии кобылки, но в целом он мне благодарен. Оливер Квигли скулит, что не виноват в том, что стряслось с кобылкой.

— Но папа ужасно зол — не удивлюсь, если он подаст в суд, — сказала Белл. — Они грызутся буквально часами.

Я, как обычно, проводил свои дни в отделе прогнозов погоды в телецентре Би-би-си на Вуд-лейн. Каждый день в два часа пополудни я вместе с метеорологами Гидромета, работающими в той же смене, участвовал в телефонном совещании, на котором обсуждалось то, что происходит с погодой на земном шаре и как следует интерпретировать факты — иногда весьма противоречивые.

В двадцать два года моя жизнь внезапно коренным образом переменилась. Во мне обнаружился актерский талант. Однажды вечером в двадцать один тридцать я безо всякой подготовки очутился перед камерой. Это был главный прогноз дня. Мне в последнюю минуту пришлось заменить коллегу — его внезапно прохватил понос. Поскольку произошло это неожиданно, я не успел перенервничать. Мне повезло — я правильно предсказал погоду, так что на следующий день дождь пошел именно там, где я обещал накануне.

Зрители отозвались несколькими одобрительными письмами. Этого оказалось достаточно, чтобы меня выпустили снова. Мне понравилось. Последовали новые письма. Через полгода я начал появляться на экране регулярно. Семь лет спустя я сделался вторым в нашей местной табели о рангах. Первым считался старший среди нас. Он обладал статусом гуру, и все относились к нему с почтением, какого заслуживает обладатель коллекции порнографических открыток начала века.

Мы с ним могли бы давно отказаться от выступлений и пойти вверх по служебной лестнице, сделавшись какими-нибудь начальниками. Но ни ему, ни мне этого не хотелось. Оба мы были актерами, и нам нравилось появляться на экране.

Моей бабушке тоже нравилось видеть меня на экране.

Бабушка была для меня тем же, чем для Криса — его «Чероки»: бездонной ямой, куда я бросал свои шекели, вместо того чтобы хранить их под замком.

У нас с бабушкой не было других родственников, кроме друг друга, и оба мы знали, что, по всей вероятности, скоро я останусь один. Энергичная женщина, которая вытащила младенца из-под развалин, похоронивших ее дочь, способная журналистка, убедившая суд поручить ей опеку над внуком, понимающая воспитательница, которая помогла мальчику благополучно пройти через детство, отрочество и университет, теперь, в восемьдесят лет, она ездила в инвалидной коляске и нуждалась в постоянном присутствии сиделки — просто затем, чтобы нормально жить.

Я заехал к ней в четверг после обеда. Чмокнул ее в лоб, поинтересовался, как она себя чувствует.

— Как ты тут, бабуля?

— Прекрасно, прекрасно.

Это была неправда, и оба мы это знали.

Бабушка по-прежнему жила в квартире, где прошла моя юность: на втором этаже дома, окна которого выходили на Темзу. Дом стоял на краю поймы. Во время отлива перед домом простирались акры земли, занесенной илом, и крикливые чайки копались в отбросах. Во время прилива мимо проносились теплоходы, набитые туристами, — из динамиков теплоходов обычно неслась грохочущая музыка. Теплоходы спешили миновать шлюз в Ричмонде.

Арендная плата постоянно росла, что было несколько тяжеловато для наших с бабушкой финансов, но изменчивая панорама за окном того стоила.

Когда я закончил колледж и выпорхнул из гнездышка, как оно всегда и бывает, моя бабушка все еще была энергичной сотрудницей турагентства, где она работала, сколько я ее помнил. Турагентство оказалось умным и вместо того, чтобы уволить мою стареющую бабушку на пенсию, как делается обычно, нашло ей новое занятие: она писала брошюры, где давала советы своим ровесникам. В пятьдесят она писала: «Эти роскошные мальчики, которые учат вас игре в теннис, работают за деньги, а не ради ваших прекрасных глаз». В шестьдесят говорила об Австралии: «На Эйерс-Рок стоит взбираться, если вам пять лет или если вы проворны, как горный козел». В семьдесят утверждала: «Сейчас самое время повидать Великую стену. Сделайте это или смиритесь с тем, что вы ее так и не увидите».

Судьба заставила ее смириться с тем, что многого она так и не увидит. Ее довольно долго беспокоили странные приступы онемения в ногах, но бабушка не обращала на них внимания. А в семьдесят четыре она отправилась выяснять, много ли сил нужно, чтобы сплавляться на плотах по перекатам в верховьях реки Колорадо. Нет, она не сплавлялась по перекатам сама — она расспрашивала инструкторов. Она вовсе не была сумасшедшей. Ей платили за то, чтобы выяснить, какие приключения подходят для ее возрастной группы, и, при необходимости, сказать: «Это не для вас». Бабушке, в ее семьдесят четыре года, вовсе не улыбалось бултыхаться на перекатах. Она спешила вернуться домой и потому решила не принимать всерьез чередующиеся приступы жара и озноба. А потом она застряла в аэропорту, и ей пришлось полдня ждать, пока заменят самолет, который должен был отвезти ее в Англию. Она написала мне из аэропорта открытку — я, разумеется, получил ее только три недели спустя.

В открытке говорилось:

«Милый Перри, мне ужасно не по себе при мысли об этом полете, но следующий самолет будет только через пять дней. Береги себя. Я простыла. Твоя бабуля».

За время длительного ночного перелета из Феникса в Аризоне в Лондон она постепенно утратила силу в ногах, а на следующее утро, когда самолет благополучно приземлился в Хитроу, вся нижняя часть тела у нее отнялась. Бабушка с трудом добрела до поста иммиграционной службы. Больше она не ходила.

Последовали часы тревожных расспросов, и наконец нам сказали, что все дело в менингиоме, незлокачественном, но твердом образовании, которое выросло внутри позвоночного столба и теперь давит на спинной мозг. Дружелюбные и явно всерьез озабоченные доктора извели вагоны стероидов. Стероиды не помогли. Пришлось делать операцию. Хирурги долго обсуждали, что надо делать, и сделали все очень тщательно, но во время операции были повреждены сосуды, снабжающие кровью спинной мозг, и стало только хуже.

Когда бабушке бывало не по себе, с этим обычно стоило считаться.

Ей было не по себе в тот день, когда она проделала восемнадцатичасовое путешествие, надеясь уговорить моих упрямых родителей оставить свой любимый дом, — лишь затем, чтобы увидеть, как этот дом взорвался, похоронив их под собой. Не по себе — хотя и не так сильно — ей было и в тот день, когда мне сломали лодыжку тележкой для гольфа. А еще раз мы не поехали кататься на горных лыжах в одну долину, только оттого, что бабушке снова стало сильно не по себе. И благополучно избежали гибели под снежной лавиной.

Когда улеглась медицинская пыль, моя бабушка, теперь уже не шустрая, принялась отпускать шуточки насчет «частичной бездеятельности». Она ужасно боялась, что ее «уйдут на пенсию». Однако этого не случилось. Ей поручили писать заметки об отдыхе и путешествиях для инвалидов. А я заключил договор с агентством, присылающим сиделок. Они пообещали каждую неделю отряжать нового доброго ангела, который будет жить на квартире и заботиться о бабушке: обихаживать ее, ходить в магазин, готовить, одевать свою пациентку и вывозить ее туда, где она будет собирать материал для своих новых заметок. Ночевали сиделки в маленькой комнатке с окнами во двор, где полки до сих пор были забиты моими учебниками по физике. Ношение формы — по желанию. Бабушка настояла также на том, чтобы сиделки смотрели прогнозы погоды.

Из всех сиделок, которых присылало агентство, плоха оказалась только одна: она была очень непривлекательна, угрюма и к тому же привезла с собой собаку. Бабушка предпочитала, чтобы ее добрые ангелы годились ей во внучки, были хорошенькими и не обремененными посторонними обязанностями. И агентство, к своему изумлению, обнаружило, что сиделки, раз поработавшие у моей бабушки, просятся к ней снова.

В тот четверг после ленча у Каспара Гарви я, в числе прочих новостей, рассказал бабушке и о заболевшей кобылке — и, как всегда, обнаружил, что она уже успела подумать об этом и сделать свои выводы. Впрочем, это и неудивительно: бабушка поглощала газеты со скоростью пылесоса, а поскольку она сама всю жизнь работала в газете, то имела привычку читать между строк и додумывать то, о чем умолчал автор.

— Должно быть, теперь Каспар Гарви заберет своих лошадей от Оливера Квигли — как ты думаешь, Перри? И отправит их к Лорикрофту, у которого работает его дочь.

Поскольку руки у бабушки работали довольно сносно, она обычно расстилала газеты у себя на коленях. Я смотрел, как она сражается с непослушными листами бумаги, зная, что за непрошеную помощь мне спасибо не скажут. Вот если бабушка роняла газету на пол и досадливо вздыхала — это был знак, что ей действительно нужно помочь.

Выглядела она, как всегда, безупречно — и неважно, что ради этого ей и ее нынешней сиделке пришлось потратить час кропотливого труда. На этот раз на бабушке было темно-синее платье с кружевной оторочкой и серебристо-белой искусственной гарденией, приколотой слева. Бездействующие ноги были обуты в серебряные кожаные туфли.

— А с чего ты взяла, что Гарви непременно заберет лошадей? — спросил я, несколько озадаченный.

— Он охотится за славой. А этому Оливеру Квигли вечно не по себе — ты ведь мне сам это не раз говорил, так?

— Ну, в общем, да…

Я сидел в большом кресле у окна, рядом с бабушкой. Ее инвалидная коляска была установлена на ее любимом месте, с которого мы оба могли смотреть, как сварливые чайки гоняются друг за другом над илистой равниной. Бабушка всегда говорила, что, поглядев, как эти птицы дерутся друг с другом, перестаешь удивляться, почему люди все время воюют. Видимо, агрессивность — один из естественных и непреодолимых инстинктов.

В тот день мне показалось, что жизненные силы у моей бабушки отхлынули и ушли, как вода во время отлива, хотя она изо всех сил пытается это скрыть. Меня это очень встревожило: я не представлял себе жизни без бабушки.

Она всегда была для меня не только приемной мамой, бинтовавшей содранные коленки, но еще и духовным наставником, советником и союзником. Подростком я временами пытался бунтовать, но все эти детские мятежи давно остались в прошлом. Все эти годы я регулярно навещал ее, внимал ее житейской мудрости и мотал на ус ее советы. Рано ей еще уходить. Я не готов ее потерять. А может, и никогда не буду готов…

— Если Квигли потеряет лошадей Гарви… — рассеянно начал я.

Но бабушку больше интересовали другие вопросы.

— А кто отравил кобылку? Кто-нибудь пытается это выяснить? И при чем там этот твой сумасшедший дружок?

Я улыбнулся.

— Мой сумасшедший дружок там совсем ни при чем. Он летит в отпуск во Флориду. У него роман с дочкой Каспара Гарви, следующий принципу «Милые бранятся — только тешатся». Так что можно сказать, что он попросту решил сбежать.

Тут бабушка внезапно устала от саги о семействе Гарви и закрыла глаза. Газета соскользнула на пол.

На этой неделе у бабушки дежурила новая сиделка, с которой я еще никогда не встречался. Она бесшумно вошла в комнату, как будто ее позвали, подобрала газеты и сложила их аккуратной стопочкой. Когда я пришел, бабушка представила мне свою новую сиделку:

— Познакомься, эту милую девушку зовут Джет ван Эльц — она потом покажет тебе, как это пишется. У нее отец был бельгиец.

Джет ван Эльц, дочь бельгийца, вполне соответствовала бабушкиным требованиям: она была молода и хороша собой. Она выглядела высокой и подтянутой в своей бело-голубой форме. На груди у нее были пришпилены часы — вверх ногами, так что я все время путался, глядя на стрелки.

Обычно моя бабушка задремывала ненадолго, всего на несколько минут, но в тот день она проспала дольше, чем обычно. Тем не менее проснулась она, как всегда, мгновенно: открыла свои голубые глаза и немедленно вернулась к прерванной беседе:

— Держись подальше от Ньюмаркета, Перри, там полно мерзавцев.

Она сказала это совершенно неожиданно и, казалось, сама удивилась своим словам.

— Ньюмаркет — город немаленький, — мягко заметил я. — От кого именно ты советуешь держаться подальше?

— Держись подальше от этой кобылки.

— Ладно, — сказал я.

Разумеется, я не принял этого совета всерьез.

Насколько мне было известно, сама бабушка бывала в Ньюмаркете только один раз, много лет тому назад, когда писала серию журнальных статей о том, как лучше всего потратить свободное время и лишние деньги, чтобы выходной запомнился надолго. После этого Ньюмаркет был мысленно отложен в папочку с грифом «Пришел, увидел, написал». Бабушка не раз говорила, что жизнь слишком коротка, чтобы по два раза ходить одной и той же дорогой.

— А что с ней не так, с этой кобылкой? — поинтересовался я.

— Не знаю. В этом-то все и дело. Но как бы то ни было — держись от нее подальше.

Однако бабушка нахмурилась, и я понял, что она на самом деле просто не знает, что она имела в виду. Физическая слабость — это еще полбеды. Я всегда куда больше боялся, что бабушка утратит свой острый разум. То, что она сказала насчет кобылки, могло быть плодом тонкого наблюдения, а могло быть обычной бессмыслицей. Что это на самом деле — я не знал, и гадать мне не хотелось.

Джет ван Эльц не обратила внимания на наш разговор: она не интересовалась лошадьми. Она просто поправила подушки под спиной своей пациентки. Ее движения — плавные, рассчитанные — говорили о том, что она действительно опытная сиделка. Несмотря на свою иностранную фамилию, Джет говорила и выглядела как самая обычная английская девушка. Ради такой девушки я в свое время бросил дочь богатого финансиста — а потом эта девушка бросила меня самого, когда ей приелось удовольствие появляться на людях с человеком, которого все знают. Ведь настоящая жизнь начинается тогда, когда экран гаснет…

Джет ван Эльц сообщила мне, что у миссис Меваджисси сегодня на ужин рыбный пирог с петрушечным соусом. Останусь ли я ужинать?

Миссис Меваджисси — это моя бабушка.

— Нет, ужинать он не останется, — невозмутимо сказала она. — Но, возможно, через недельку-другую он пригласит вас в паб перекусить парочкой сандвичей.

— Бабушка! — протестующе воскликнул я.

— Ничего-ничего, я буду только рада, — сказала она. — А пока что ступай. Завтра буду смотреть тебя по телевизору.

Я всегда уходил, когда она просила, чтобы не переутомлять ее. На этот раз по пути к выходу меня проводил дружелюбный и озадаченный взгляд карих глаз ван Эльц. Судя по всему, я имел все шансы получить свой сандвич, стоило только попросить.

Я подумал, что миссис Меваджисси слишком хорошо меня знает…

Пятницу я провел в Гидрометцентре, следя за сведениями о погоде, поступающими со всего мира. Устойчивый ветер с востока, с материка, наконец начал утихать, но тем не менее скаковая дорожка в Ньюмаркете по-прежнему обещала быть сухой и надежной, так что кобылка Гарви вполне могла бы выиграть — если бы не…

Судя по тому, что сообщала мне Белл, дело было глухое. Назойливые репортеры на время выходных забыли о кобылке, чтобы поведать публике о самих скачках. А к понедельнику новость об отравленной кобыле устарела и была почти что забыта. На то, что Гарви перевел всех своих лошадей от Квигли к Лорикрофту, газеты отозвались одним кратким, но энергичным абзацем; Белл, устроившаяся к Лорикрофту помощником тренера, была удостоена фотографии, потому что она была хорошенькая.

Бедный Оливер Квигли больше не тревожил меня своими звонками по два раза на дню. Он позвонил мне лишь однажды. Голос у него дрожал и срывался. Видимо, он снова принялся трястись.

Однако скачки, даже главные скачки для жеребцов-двухлеток, Дьюхерст и Приз Миддл-Парка, и первенство кобылок, Приз Чевли-Парка, не были моей главной заботой.

Ветра на всем земном шаре усиливались, как всегда в это время года. Побережью юго-западной Калифорнии угрожал мощный ураган, сформировавшийся над Тихим океаном. Над Филиппинами прошел разрушительный тайфун и устроил наводнение, сопровождавшееся человеческими жертвами. Япония страдала от гигантских цунами, вызванных подводными землетрясениями.

Над Атлантикой счет ураганов и менее грозных тропических возмущений достиг тринадцати за год — а между тем основной сезон бурь был еще впереди; и хотя до Британских островов эти ураганы обычно доходили уже истощившимися, в виде сильных ливней, для нас, метеорологов, они представляли большой интерес.

Через две недели после ленча у Каспара Гарви у западного побережья Африки сформировался четырнадцатый за этот год циклон, который двинулся через Атлантику немного к северу от экватора. Все три составляющих, необходимых для того, чтобы этот циклон перерос в полноценный ураган, были в наличии: во-первых, температура морской воды была выше 80 градусов по Фаренгейту[1], во-вторых, горячий воздух из тропиков смешивался с экваториальным воздухом, наполненным морской влагой, и, в-третьих, теплый влажный воздух поднимался вверх и на его место притекал холодный, что создавало ветра. Вращение Земли раскручивало притекающие воздушные потоки, а теплый океан усиливал движение вращающихся воздушных масс.

Имя для урагана было придумано заранее, за много лет до того. Четырнадцатый ураган в этом сезоне должен был называться «Никки».

Крис угрюмо следил за его развитием.

— На запад идет, прямиком к Флориде, — жаловался он. — И притом движется довольно быстро, со скоростью двадцать миль в час.

— Я думал, тебя это заинтересует, — сказал я.

— Конечно, меня это интересует! Но ведь он доберется туда раньше меня. Мне еще восемь дней до отпуска осталось.

— Циклон становится более организованным, — заметил я. — На уровне моря скорость ветра уже сейчас около восьмидесяти миль в час.

— Я всегда мечтал пролететь через ураган, — признался Крис. — Ну, в смысле… сам, на своем самолете.

Он говорил с таким фанатичным пылом, что я понял: это не пустая болтовня.

— Другие ведь это уже делали, знаешь ли, — добавил он с серьезным видом.

— Это сумасшествие, — сказал я, но тут же понял, что мне самому ужасно хочется пролететь через ураган.

— Нет, ты только представь себе! — Бледные глаза Криса вспыхнули. — Только не говори, что тебя эта идея не прельщает! Кто участвовал в соревнованиях по серфингу в Корнуолле? Кто умеет кататься на волнах высотой с дом? Как это у вас называется — пройти сквозь тоннель?

— Сквозь трубу. Но это же совсем другое дело. Это абсолютно безопасно.

— Да? В самом деле?

— Ну… почти.

— Ну, а я могу пролететь сквозь ураган Никки. И тебя с собой возьму. Это тоже безопасно!

Однако, к величайшему разочарованию Криса, с Никки у него ничего не вышло. Циклон Никки усилился до урагана третьей категории по шкале Саффира-Симпсона, со скоростью ветра от 110 до 130 миль в час, но не дождался прибытия Криса в США. Более того, он свернул на север, не дойдя до американского побережья, и пролился безобидным дождем в холодные воды Северной Атлантики.

И все же Крис отправился во Флориду. Для начала он посетил космодром на мысе Канаверал. Потом связался с Национальным центром оповещения об ураганах в Майами, но тут его снова постигло разочарование: никаких ураганов в их главной колыбели, к западу от Африки, пока не намечалось.

Больше ничего примечательного с ним за ту неделю не произошло. Крис прислал мне факс с сообщением, что остановился на несколько дней у людей, с которыми мы познакомились на ленче у Каспара Гарви и которые пригласили нас погостить.

Я не сразу вспомнил, о ком идет речь. Воспоминания о самом ленче несколько потускнели, заслоненные отравлением кобылки. Но, порывшись в памяти, я наконец смутно припомнил семейство Дарси: умника Робина и Эвелин в жемчугах.

Подтверждение пришло быстро. Крис писал: «Место тут классное. Робин с Эвелин хотят, чтобы ты непременно приехал сюда в понедельник и пожил у них несколько дней. Так что отвечай „Спасибо большое!“ и приезжай. Кстати, небольшой циклон, который сейчас формируется в Карибском море, будет называться Одином, когда вырастет. Я намерен пролететь через него. Так что, приедешь или нет?»

Судя по хаотическим условиям в Карибском море, формирующийся там циклон должен был пролиться мелким дождиком, оставив имя «Один» для другого раза.

Однако на следующее утро ветра к югу от Ямайки набрали скорость и атмосферное давление упало ниже 1000 миллибар — а это очень низкое давление, если учесть, что в среднем бывает ближе к 1013. Воздушные течения в верхних слоях атмосферы, препятствовавшие образованию циклонов, улеглись, и небольшой циклон, словно ухватившись за предоставленную возможность, принялся расти и набирать скорость.

«Один признан тропическим штормом, — передал мне Крис. — До урагана он пока, к сожалению, не дотягивает, но все равно, приезжай в понедельник». К факсу прилагалась также инструкция, как добраться до дома Дарси, и приглашение, подписанное обоими супругами.

В понедельник начинался мой официальный отпуск.

Я помедитировал над своими скудными сбережениями, которые рассчитывал потратить на пеший поход по Сицилии. Потом позвонил Белладонне Гарви. Мне сообщили о состоянии кобылки (шатается, но на ногах все же стоит; результаты анализов пока неизвестны), о состоянии Оливера Квигли (плачевное), об отношениях Белл с новым работодателем, Лорикрофтом (он ее гоняет), и о состоянии ее отца (кипит и пенится). В конце концов Белл осведомилась, как там Крис и почему его уже неделю не видно на экране.

— Во Флориду уехал.

— Уехал все-таки?!

— Он же тебя звал с собой. — С некоторых пор мы с Белл перешли на «ты».

— Хм-м…

— Он живет у Робина и Эвелин Дарси. Они и меня к себе зовут. Странно, не правда ли?

Белл помолчала. Потом спросила:

— Что ты хочешь знать?

Я спросил с улыбкой, зная, что улыбка отразится в голосе:

— Ну, для начала, чем он хоть занимается?

— Эвелин всем говорит, что Робин торгует грибами. Он этого не отрицает.

— Не может быть!

— Ну почему же? Эвелин говорит, что Робин торгует любыми грибами, какие только есть на рынке пищевых продуктов. Трюфеля, шампиньоны, белые, лисички — все, что угодно. Он подвергает их сухой заморозке и продает в вакуумной упаковке. Это приносит ему целое состояние.

Белл помолчала.

— Еще он торгует травой.

— Чем-чем?!

— Травой. Да нет, не травкой. Ты будешь смеяться, но во Флориде газоны не засевают. Там трава из семян не растет. То ли климат неподходящий, то ли еще что. Там сажают дерн. Просто настилают газоны, как ковры. У Робина Дарси есть дерновая плантация. Я говорю «дерновая», а не «дерьмовая»! Да не смейся ты, это действительно так называется! И она приносит миллионные доходы.

— Ты еще говорила, что он уродился умником, — медленно произнес я.

— Так оно и есть. И еще я говорила, чтобы ты не давал себя обмануть. В этих своих очках он выглядит этаким интеллигентным рассеянным профессором, но на самом деле все, к чему он прикасается, обращается в золото.

— Он тебе нравится? — спросил я.

— Мне — нет, — ответила она не задумываясь. — Он папин приятель, а не мой. Он чересчур расчетливый. Ничего не делает без задней мысли, причем заранее никогда не угадаешь, что он задумал.

— А Эвелин? — спросил я.

— Она у него вместо вывески. Я же тебе уже говорила. На самом деле я их уже тыщу лет знаю. Робин с папой постоянно говорят о земледелии. Хотя, если так подумать, между грибами и дерном, которыми занимается Робин, и птичьим кормом, которым занимается папа, общего мало.

— Птичьим кормом? — рассеянно переспросил я. — А я думал, твой отец ячмень выращивает.

— Ну да, ячмень. Из него получается классное виски. А птичий корм он не выращивает. Он закупает всякое зерно сотнями тонн, и у него на фабрике это зерно смешивают и фасуют в пакетики. А потом продают эти пакетики людям, которые держат канареек, попугайчиков и прочих пташек. Так что мой папа, как и Робин Дарси, получает миллионы стограммовыми упаковками.

— А что же Эвелин? — пробормотал я снова.

— О, она прекрасно ладит с моей матушкой! Они обе обожают драгоценности. Поговори с ней о бриллиантах, и ты ее друг навеки!

Разговор с Белл не помог мне склониться ни к какому решению, но мысль о Флориде, где я прежде не бывал, легко одержала победу. Вот тут-то я неблагоразумно сообщил бабушке, что мы с Крисом хотим пролететь сквозь ураган.

«Не делай этого, Перри. Мне что-то не по себе».

Но я только чмокнул ее в щеку и не обратил особого внимания на ее тревоги. К тому времени миновало уже немало лет со дня злополучного перелета из Феникса в Лондон, когда бабушку разбил паралич. А после этого ее зловещие предчувствия еще ни разу не поднимали головы.

— Ничего со мной не случится, — заверил я ее. — Я вернусь.

И улетел во Флориду — самым дешевым рейсом, какой только смог отыскать.

Дом Робина и Эвелин Дарси по меркам Южной Флориды, должно быть, не представлял собой ничего из ряда вон выходящего. Но мне, обитателю однокомнатной квартирки в мансарде на четвертом этаже, с крошечной ванной и кухней в закуточке, он показался прямо-таки дворцом.

Первое, что бросилось в глаза, — это яркость красок. Мои глаза были привычны к голубовато-серому северному свету, характерному для осенних дней в Лондоне, расположенном между 51-м и 52-м градусами северной широты.

Ну, а на Сэнд-Доллар-Бич, на широте 25 градусов, немного севернее тропика Рака, но на значительном расстоянии от экватора, трепетали розовые цветы, море полыхало бирюзой до самого горизонта и зеленые пальмы раскачивались над волнами, одетыми белым кружевом пены.

Мне не так уж часто случалось сожалеть об ограничениях, которые мне приходилось налагать на себя, чтобы обеспечивать уют и покой моей бабушке, но тут, в этот дивный сверкающий вечер, я невольно подумал, что, пожалуй, английские чайки, ссорящиеся над Темзой во время отлива, обходятся чересчур дорого.

Я поблагодарил супругов Дарси за приглашение. Они тепло приветствовали меня, поздравили с приездом. И все же, даже принимая в расчет традиционное радушие и гостеприимство американцев, я никак не мог понять, почему я сижу здесь, на Сэнд-Доллар-Бич, любуюсь золотым закатом, попиваю экзотический алкогольный напиток и кушаю канапе величиной со спичечный коробок.

Эвелин говорила о бриллиантах, как и предсказывала Белл. Серебристые волосы Эвелин были уложены в безукоризненную прическу. На ней были переливчатые льдисто-голубые шелковые брюки и такая же блузка, сплошь расшитая жемчугом и серебристыми трубочками — моя всеведущая бабушка говорила, что это называется «стеклярус».

Робин с полным стаканом ледяного коктейля в руке лениво развалился в просторном и мягком садовом шезлонге, задрав повыше босые ноги. Встречая меня у самолета, прилетевшего в Майами, Робин называл меня «доктор Стюарт». Протягивая мне pina colada, он назвал меня «дорогим мальчиком» и сообщил, что этот напиток состоит из «ананасового сока, кокосового молока и рома. Вас это устроит, надеюсь?».

«Он не доверяет мне, — подумал я. — И я ему тоже». Доброе расположение часто заметно сразу. В Робине ничего такого заметно не было. Он словно играл со мной в шахматы.

Мы сидели на просторной веранде, выходящей на юг. С одной стороны простирался спокойный Атлантический океан. С другой веранду озаряли отсветы перистых облаков, золотеющих в лучах заката.

Крис редко пил спиртное, даже когда ему не предстояло вести самолет. Сейчас он беспокойно бродил от веранды к бассейну, расположенному чуть ниже, и разочарованно разглядывал золотые небеса.

— Крис, — снисходительно сказал ему Робин Дарси, — ступайте в дом и посмотрите погоду по телевизору. Если ваш великий бог Один бродит над Карибским морем, сюда он еще несколько дней не доберется.

Я спросил у Робина и Эвелин, случалось ли им сидеть вот так и смотреть на ураган. Они грустно улыбнулись моей наивности.

— Во время урагана так не посидишь, — заверила меня Эвелин. — Сразу снесет. А я-то думала, вы метеоролог! Метеорологу следовало бы знать такие вещи.

— Он все это знает, но только в теории, — сказал Крис, словно бы извиняясь за меня. — Он знает, как формируются ураганы, а почему — этого никто не знает. Он знает, почему они называются ураганами, но не знает, куда они движутся. Он физик-теоретик — а для метеоролога это большая редкость, — и ему следовало бы писать исследование на тему: «Почему», на которые никто не знает ответа, а не сидеть тут на солнышке со стаканом в руке; но сюда он приехал потому, что я обещал прокатить его верхом на урагане, а вовсе не затем, чтобы исследовать ром с ананасовым соком.

Робин стрельнул глазами в мою сторону и слегка развернулся ко мне вместе со стаканом.

— Это правда? — спросил он.

— Ну, этот вечер я не променял бы ни на что на свете, — сказал я и поднял к солнцу свой стакан. Однако напиток был мутным, как большая часть моих вопросов, и не пропускал света.

Глава 3

Робин не скупился не только на ром, но и на оплату телефонных переговоров. Он с почти нескрываемым энтузиазмом выслушал мой рассказ о циклоне, вызревающем над морем, названным в честь ужасных карибов, североамериканских индейцев, которые захватили острова и побережье и правили там безжалостной рукой, пока их в свою очередь не вытеснили Колумб и прочие европейцы.

Робин сообщил, что пираты там имеются и теперь — они рыщут в теплом синем море, как алчные акулы, захватывают яхты и убивают владельцев, — хотя, возможно, в наше время они все же менее кровожадны, чем когда-то. Робин с улыбкой добавил, что слово «кариб» происходит от того же корня, что и «каннибал».

Я позвонил в Центр оповещения об ураганах в Майами, и мой старый знакомый, с которым мы не раз говорили по телефону, сообщил мне последние известия о состоянии верхних слоев атмосферы.

— Один ползет в нашу сторону, — сказал он. — Ночью появились признаки созревания. Так что теперь уже можно сказать, что ты не зря прилетел сюда из-за океана. Позвони завтра, к тому времени должны появиться новые сведения. Циклон движется чрезвычайно медленно — миль шесть в час, если не меньше. Скорость ветра на уровне моря — тридцать пять миль в час, но «глаз» еще не сформировался.

— Пока что все вилами по воде писано, — сказал я Робину.

— Но похоже, что это все же будет ураган?

— А вам хочется, чтобы это был именно ураган? — полюбопытствовал я.

Мне казалось, что ему действительно этого хочется. Но Робин покачал своей очкастой головой и сказал:

— Нет, разумеется. Я живу здесь, во Флориде, уже сорок лет и каждый раз уезжаю с побережья, когда населению рекомендуют эвакуироваться. Нам еще повезло — на нашем берегу не бывает наводнений. В полумиле отсюда параллельно береговой линии проходит риф, он несколько сдерживает подъем воды и препятствует образованию крупных волн. А в других местах от наводнений гибнет гораздо больше народа, чем от самой бури.

Ну да, наверно, когда живешь в местности, через которую каждый год проносится по нескольку ураганов, поневоле изучишь кое-какую статистику, подумал я. Во второй вечер (столь же великолепный, как первый) Робин включил национальный метеорологический канал, чтобы мы могли посмотреть, как поживает Один.

Один поживал неплохо.

Жизнерадостный диктор сообщил, что давление в центре тропического циклона Один за последние два часа упало на двадцать миллибар. Почти неслыханно! Теперь Один был официально признан мощным тропическим штормом. Он порождал ветра скоростью около 65 миль в час, находился более чем в двухстах милях к югу от Ямайки и двигался точно на север со скоростью 7 миль в час.

Робин переварил полученную информацию и сообщил, что завтра все мы на несколько дней летим на Каймановы острова, позагорать на солнышке.

Поскольку весь этот день мы только и делали, что купались в бассейне Дарси, попивали прохладительные напитки Дарси и загорали на флоридском солнышке, было очевидно, что Робин добивается одного: перенести нас если не прямо в «глаз» Одина, то по крайней мере в такое место, где Один мог бы нас видеть.

Крис пружинистым шагом расхаживал вокруг солнечного бассейна и по полузатененной веранде. Один, преследуемый радарами и спутниками, на его вкус, был мелковат, слишком медлителен и шел слишком далеко от земли. Робин сухо извинился за то, что не сумел организовать ничего приличнее.

Эвелин сказала, что гоняться за ураганом — опасное мальчишество и ни на какие Кайманы она не собирается, а собирается спокойно сидеть дома. Однако Робин поставил ей на вид, что, если Один разрастется и сменит направление — а ураганы способны менять направление в любую минуту, — очень может быть, что это как раз мы окажемся в безопасности, а завывающее чудовище явится к ее порогу.

— И вообще, — решительно продолжала Эвелин не обращая внимания на рассуждения Робина, — у нас сегодня на обед каменные крабы, гордость Флориды, а после обеда Крис может прочесть нам стихотворение, которое он весь день бормочет себе под нос. А потом смотрите погоду по телевизору хоть до посинения, только меня утром не будите, потому что я никуда не полечу.

— Какое стихотворение? — удивился Робин.

— Никакое. Я пошел купаться, — тут же сказал Крис. И просидел в бассейне до заката.

— Он же читал какое-то стихотворение! — жаловалась Эвелин. — Зачем же он нас обманывает?

— Не торопите его. Дайте ему время, — сказал я.

У меня был большой опыт общения с Крисом.

На обед — каменные крабы с горчичным соусом и зеленым салатом. Рыбный пирог с петрушечным соусом им и в подметки не годится. И, сидя за чашкой кофе на веранде, в мягких сумерках, Крис внезапно, ни к селу ни к городу, сказал:

— Я ездил на мыс Канаверал, знаете ли.

Мы кивнули.

— Я, конечно, пролечу через ураган, но те, первые космонавты, они сидели на тоннах ракетного топлива и не побоялись чиркнуть спичкой. Ну и… короче, я про них написал. Про мыс Канаверал, про прошлое и про будущее.

Он резко встал и вышел со своей чашкой на край веранды. Из темноты послышался его спокойный, будничный голос:

Одинокие пусковые установки,

Не сразу заметные в пыльной траве,

Бетонные круги со следами пламени,

Двадцати футов в поперечнике.

Здесь ракеты стояли и ждали,

И пилоты ждали уверенно и храбро,

Ждали старта к звездам.

Никто ничего не сказал. Крис продолжал:

Теперь «шаттлы», как ни в чем не бывало,

Летают на орбиту, туда и обратно.

Скоро составят расписание рейсов

И будут продавать билеты на Луну.

И кто тогда вспомнит,

Кто тогда скажет «спасибо»

Этим кругам в траве?

Мы по-прежнему молчали.

Крис вздохнул и продолжил:

Много ветреных лет

Промчится над мысом забытым,

Призраки страха развеялись,

Пыл изначальный угас,

Сорняки затянули бетон.

А скоро с орбиты Люди стартуют на Марс.

Крис подошел к столу и поставил пустую чашку.

— Ну вот, — сказал он с легким смешком, как бы желая сгладить впечатление, произведенное стихами, — сами видите, до Китса мне далеко.

— И тем не менее apercu[2] интересное, — веско сказал Робин.

Крис предоставил Робину объяснять Эвелин, что такое apercu и с чем его едят, и отвел меня к краю веранды, полюбоваться луной, отражающейся в бассейне.

— Робин приготовил мне на Кайманах «Пайпер», — сказал Крис. — Летать на нем я могу, я проверял. Ну что, ты со мной?

— Денег у меня немного, сам знаешь.

— Насчет денег не беспокойся. Морально ты готов?

— Да.

— Класс!

Мое согласие его явно обрадовало.

— Я был уверен, что ты именно за этим и приехал.

— Почему Робин так старается отправить нас к Одину?

Крис наморщил свой высокий бледный лоб.

— Знаешь, я никогда не задумываюсь, почему люди поступают так или иначе. Это больше по твоей части.

— Мне понравилось твое стихотворение.

Крис скривился.

— Тебе тоже стоило бы там побывать. Ни за что бы не подумал, что люди, ходившие по Луне, отправились туда с этих бетонных плит.

Бывали времена — иногда целые дни, — когда неустойчивая натура Криса приходила в равновесие. И не только на ту пару минут, когда он появлялся на экране — на экране он всегда был спокоен, — а на сравнительно длительный срок. Будто бы внимательный и сдержанный пилот остался пилотом и после того, как колеса коснулись земли, В тот вечер, когда Крис прочел стихи о мысе Канаверал, он казался более уравновешенным, чем я когда-либо видел его на земле.

— Ты с Белл виделся? — спросил он.

— По телефону разговаривал.

— Как ты думаешь, она согласится выйти за меня замуж?

Я тяжко, безнадежно вздохнул.

— Ну, во-первых, неплохо бы спросить у самой Белл.

— А во-вторых?

— Во-вторых — учитесь властвовать собой. Например, прежде чем орать, неплохо бы сосчитать до десяти.

Крис обдумал это и кивнул.

— Ты это ей скажи, а я постараюсь.

Я кивнул в знак согласия. Конечно, ничего у них не получится, но пусть хоть попытаются, уже хорошо.

Со своей обычной непоследовательностью Крис вдруг небрежно спросил:

— Слушай, а что тебе известно об острове Трокс?

Я не понял, при чем тут этот остров.

— А что, Белл там нравится?

— Белл? Он не имеет никакого отношения к Белл. Он имеет отношение к Робину и Эвелин.

— Да? — рассеянно сказал я. — Никогда о нем не слышал.

— Ты не единственный, кто о нем не слышал, — сказал Крис. — Но сдается мне, что Робин хочет, чтобы мы с тобой отправились не в «глаз» Одина, а на остров Трокс.

— С чего бы это вдруг? — удивился я.

— Похоже, он имеет какое-то отношение к грибам.

— Ну уж нет, Крис! — возмутился я. — Ради грибов я рисковать жизнью не согласен.

— Жизнью рисковать тебе и не придется. В прошлом десятки самолетов пролетали сквозь ураганы, получая таким образом уйму важной и полезной информации, и почти ни один не погиб.

Почти ни один! Хорошенькое утешение…

— А грибы-то тут при чем? — спросил я.

— Вскоре после того, как я приехал, Робин говорил по телефону — я его нечаянно подслушал, — и речь шла обо мне и, возможно, моем приятеле — это о тебе, стало быть, — об Одине и грибах на острове Трокс.

— А у него самого ты не спрашивал?

— Н-нет… нет еще, не спрашивал. В смысле… ну, мне неохота с ним ссориться. Он обещал оплатить поездку на Кайманы, и за самолет платит тоже он…

— Ну, так я у него сам спрошу, — сказал я. И ближе к ночи, сидя за рюмочкой коньяка на сон грядущий, упомянул, что Белл рассказывала мне о его грибах и дерновых плантациях, и поинтересовался, где лучше всего растут трава и грибочки.

— Во Флориде, — немедленно ответил Робин. — Я выращиваю дерн на болотах вокруг озера Окичоби. Там наилучшие климатические условия для выращивания дерна во всех Штатах.

— А кто-то что-то мне говорил насчет острова Трокс. Вы не знаете, где это?

Я спросил это совершенно нейтральным тоном, но, несмотря на это, ощутил, как наш хозяин напрягся, а потом усилием воли заставил себя расслабиться.

— Трокс?

Он не спешил отвечать. Открыл тяжелый сигарный ящик полированного дерева, не спеша выбрал сигару, не спеша обрезал кончик, все так же не спеша закурил. Его внутренняя борьба выплывала наружу клубами густого дыма. Я невозмутимо сидел и любовался бескрайним спокойным морем.

— Трокс, — любезно объяснил наконец Робин, убедившись, что сигара раскурена как следует, — это один из множества крошечных островков, рассеянных по всему Карибскому морю. Насколько мне известно, состоит он большей частью из гуано, то есть, попросту говоря, птичьего помета.

— Очень ценное удобрение, — заметил я. Робин кивнул.

— Это практически все, что мне о нем известно. Сам я на нем никогда не бывал.

Он затянулся, выпустил еще один клуб дыма и заговорил о том, как они с Эвелин рады, что мы с Крисом согласились у них пожить, какие у Криса интересные взгляды на будущее космонавтики и о том, что он ждет не дождется рассказов Криса о встрече с Одином. Тему об острове Трокс он предпочел замять как не представляющую интереса. Я было попытался еще раз упомянуть о нем, но Робин тут же пресек это, сказав:

— Забудьте вы об этом Троксе! Подумайте об Одине. Разрешите, я налью вам еще.

Эвелин отвела меня в сторонку, чтобы я сообщил ей названия созвездий. Она всем своим видом демонстрировала, что наши рассуждения о погоде и ураганах невыносимо скучны.

А потом мы с Крисом пожелали хозяевам доброй ночи и отправились по своим спальням, обустроенным в ярком, тропическом стиле: цветастые ткани, плетеная мебель, пол, выложенный белым кафелем, под потолком — вентилятор, при каждой комнате — веселенькая ванная, все в целом чрезвычайно уютно и комфортно. Я заснул так же быстро, как и накануне, но через несколько часов пробудился и, лежа в темноте, никак не мог понять, куда подевались знакомые тени, которые отбрасывают на потолок лондонские фонари.

Лондон… Майами… Я наконец очнулся. Я не в Лондоне, я на Сэнд-Доллар-Бич, Пляже Песчаных Долларов, который назван так в честь кругленьких декоративных ракушек, что часто попадаются на этом берегу. На самом деле это не ракушки, а разновидность морских ежей из отряда Clypeasteroida… Я сегодня посмотрел в справочнике.

Я включил лампу, висящую над кроватью. Нет, мне решительно не спалось. Я встал, прошлепал в ванную, натянул плавки, взял полотенце, прокрался на цыпочках через темный дом и плюхнулся в бассейн.

Робин Дарси. Дружелюбный, но скрытный, щедрый сверх всякой меры. Он дает нам слишком много, а объясняет слишком мало. Во что же мы с Крисом ввязались? Не может ли получиться так, что это будет поездка в один конец?

Миссис Меваджисси живет на мои деньги, она зависит от меня так же, как я в течение первых двадцати лет своей жизни зависел от нее. Я не имею права рисковать собой. Только мои деньги делают ее существование мало-мальски сносным. А потому мое дело — пролететь через ураган и вернуться домой живым и здоровым. Планы Криса для меня на втором месте, а планы Робина — уже на третьем.

Мои собственные знания и интуиция говорили мне, что Один довольно быстро может перерасти из урагана третьей категории в ураган пятой категории по шкале Саффира-Симпсона. То есть ветер будет такой силы, что сметет любые измерительные приборы. Пятая категория означает, что, подойдя к земле, Один вызовет сокрушительное наводнение, что в стене, окружающей «глаз» урагана, скорость ветра будет достигать 180 миль в час… и что мелкие островки, независимо от того, растут там грибы или нет, попросту смоет.

Я расслабился в прохладной воде и принялся плавать взад-вперед, без особых усилий преодолевая длину бассейна. Плавание было единственным соревновательным видом спорта, который оказался не слишком разорительным для нашего с бабушкой кармана. Правда, с шестнадцати лет я сменил муниципальные бассейны и классические спортивные стили на марафонские заплывы и серфинг. А к тому времени, как мы с Крисом отправились во Флориду, я давно перерос тягу к соревнованиям. Однако широкая грудная клетка и отточенная техника остались при мне.

Я немного поплавал, размышляя об урагане по имени Один и острове Трокс, потом выбрался из бассейна и принялся вытираться, стоя спиной к дому.

Внезапно позади меня раздался угрожающий голос — аж мурашки по спине побежали:

— Стоять! Руки вверх!

Я чуть было не обернулся на голос — тогда бы меня наверняка пристрелили, — но вовремя одумался, уронил полотенце и поднял руки вверх.

— Теперь развернись! Медленно! Я развернулся, только теперь сообразив, что для человека, находящегося на веранде, я, стоящий у бассейна, всего лишь темный силуэт.

Робин стоял в дверях, освещенный сзади светом, горящим в доме. Кругленький, уютный Робин держал в руке пистолет, нацеленный точнехонько мне в грудь. И рука у него не дрожала.

— Это я, Перри, — сказал я. — Я просто вышел поплавать.

— Выйди на свет! И не делай резких движений, иначе я выстрелю.

Я бы с удовольствием сделал резкое движение, просто чтобы его попугать, — но, к сожалению, было слишком очевидно, что Робин отнюдь не шутит. Так что я медленно подошел и встал напротив двери, жмурясь от света ламп, горящих в доме.

— Что вы тут делаете? — резко осведомился Робин, опуская дуло пистолета. Теперь оно смотрело мне в ноги.

— Мне просто не спалось. Можно, я теперь опущу руки?

Робин легонько встряхнулся, словно просыпаясь, открыл рот, кивнул — но, когда жизнь уже готова была вернуться в нормальное русло, пространство вокруг бассейна внезапно наполнилось множеством огней, синими формами, громкими голосами и чрезвычайно серьезно настроенными черными пистолетами. Стремление — нет, готовность убивать ударила по мне, словно взрывная волна. Весь этот шум меня буквально раздавил. Мне было приказано встать на колени. Я повиновался. На загривок мне тут же легла чья-то жесткая рука.

Робин пытался что-то объяснить, но безуспешно. Полицейские в синих формах, не слушая его, продолжали выполнять свой суровый долг, который, по всей видимости, состоял если не в том, чтобы всадить в незваного гостя пулю, то как минимум в том, чтобы его обездвижить. И прокричать ему в ухо какую-то невнятицу. Позднее Робин объяснил, что таким образом мне сообщили мои «права арестованного».

Казалось, я целую вечность простоял на коленях на краю бассейна, чувствуя себя круглым идиотом в этих мокрых плавках. Меня не слишком-то ласково держали за плечи, руки мои были заломлены за спину и скованы наручниками (Робин говорил, что во Флориде всегда сковывают руки за спиной, и в некоторых других штатах тоже). Я пытался протестовать, но куда там! В конце концов Робину удалось привлечь внимание их начальника. Робин извинился и объяснил, что я на самом деле не вор и не грабитель, а просто гость.

Что же это за гость такой, который в половине четвертого ночи купается в бассейне?

— Простите, — сказал Робин. — Простите, пожалуйста. Это недоразумение.

Синим формам явно не хотелось выпускать свою добычу. Они нехотя убрали пистолеты в кобуры и погасили часть фонариков. Доложили по рации в свой родной участок, сунули Робину какие-то бланки, чтобы он их подписал. При этом обращались они с нами обоими с одинаковой подозрительностью. Наконец они сняли с меня наручники и исчезли так же быстро, как появились.

Я неуклюже встал, подобрал полотенце, пересек веранду и следом за Робином вошел в дом.

Робин явно был мною недоволен. Казалось, ему и в голову не приходило, что он сам виноват: забыл предупредить нас о сигнализации.

— Я даже не думал, что вам взбредет в голову идти купаться посреди ночи! — сердито сказал он. — На веранде размещены датчики сигнализации, которые срабатывают при появлении незваных гостей. Оттуда идет прямая линия в полицейский участок, и звонок мне в спальню. Вам, наверно, стоит хлебнуть чего-нибудь крепкого.

— Да нет, не надо. Извините, что причинил вам столько хлопот.

Я обмотал полотенце вокруг пояса, как набедренную повязку. Робин задумчиво созерцал меня, сложив руки на животе и продолжая сжимать пистолет.

— Надо сказать, — заметил он, — что под дулами пистолетов вы держались на редкость спокойно.

Ну, спокойным я себя отнюдь не чувствовал. Сердце у меня колотилось с космической скоростью.

— А насколько близки они были к тому, чтобы действительно начать стрелять? — поинтересовался я.

— Не дальше хода спускового крючка, — сказал Робин. Он сунул пистолет в карман халата. — Идите спать. Надеюсь, вы нормально уснете.

Однако не успел я сделать и шага, как зазвонил телефон. Робин нимало не удивился столь позднему — или столь раннему — звонку и невозмутимо снял трубку.

— Да, — сказал он в трубку. — Да, ложная тревога. Это наш гость… просто вышел искупаться… да, все прекрасно… да… да… это Херефорд… да-да, Херефорд. Полицейские, конечно, особо не обрадовались, но все в порядке, я вас уверяю.

Он положил трубку и коротко пояснил, что это был звонок из охранной фирмы.

— Они всегда звонят после того, как из полиции сообщают, что тревога была ложная.

Робин проводил меня до дверей моей спальни.

По дороге к нему вернулись его обычные светские манеры.

— Мне следовало бы предупредить вас насчет сигнализации, — пробормотал он. — Впрочем, это неважно: ведь ничего страшного не случилось.

— Да, конечно.

Я улыбнулся ему на прощание. Он со смехом пожелал мне оставаться таким же спокойным при встрече с Одином.

Эвелин осталась дома, а мы с Робином и Крисом утром вылетели из Майами на остров Большой Кайман на самолете компании «Кайман-Эйрвейз». Робин, посмеиваясь, рассказал Крису о наших ночных приключениях. Крис спал в другом конце дома и ничего не слышал.

Лишь после того, как мы миновали иммиграционную службу, ко мне начали стекаться струйки полезной информации — которые, однако, не спешили слиться в единый поток.

Робина и Криса сразу же забрала машина, ожидавшая их у аэропорта, и увезла в неизвестном направлении. Мне сказали только, что меня скоро тоже заберут, и оставили стоять на неожиданно жарком солнышке и гадать, что будет дальше.

Дальше ко мне подошла худощавая женщина в застиранных до белизны хлопчатобумажных брюках и белой маечке.

— Доктор Стюарт, насколько я понимаю?

Ее произношение отчетливо отдавало английской усадьбой. Женщина сказала, что часто смотрит погоду по Би-би-си и знает меня в лицо. Она пригласила меня в кабину своего оранжевого пикапа, который стоял неподалеку.

— А Робин Дарси… и Крис… — растерянно начал я.

— Крис Айронсайд отправился совершить первый ознакомительный полет на самолете, на котором он полетит, — перебила меня женщина. — Садитесь в пикап.

Я залез в кабину, точно в раскаленную печку. Открытые окна не спасали. Стоял конец октября к югу от тропика Рака. Я снял свой чересчур официальный галстук и с тоской подумал о прохладном душе.

— Будем знакомы, — сказала женщина, выруливая с территории аэропорта. — Я — Эми Форд.

— А нельзя ли узнать, куда мы едем?

— У меня есть кое-какие дела в Джорджтауне. А потом — ко мне домой.

Через некоторое время мы въехали в плотно застроенный и явно процветающий городок. Улицы городка были засажены раскидистыми тенистыми деревьями и кишели туристами, которые то и дело щелкали фотоаппаратами.

— Это и есть Джорджтаун, столица острова, — сказала Эми. — На самом деле это наш единственный город.

— А все эти люди?

— Они с лайнеров, — объяснила Эми. Мы свернули за угол, и перед нами открылось море. У причала стояло на якоре три огромных пассажирских лайнера. Бутафорские пиратские галеоны стреляли бутафорскими пушечными ядрами. С другой стороны причала разгружались грузовые суда, которые привезли припасы и бульдозеры.

Эми остановила машину рядом с публичной библиотекой — ей надо было сдать книгу. Потом мы повернули назад и, миновав несколько импозантных зданий банков, поехали мимо гавани. Меня удивило, что встречные водители все, как один, улыбались и уступали нам дорогу.

— Хорошо тут у вас! — сказал я совершенно искренне.

Эми приняла мое замечание как само собой разумеющееся.

— Мой дом следующий, — сказала она. — Нам уже недалеко.

Ее дом действительно оказался недалеко. Это был настоящий дворец, занимавший, должно быть, восемь тысяч квадратных футов тропического рая, посреди которого он стоял. Это была копия небрежной роскоши Робина Дарси, но увеличенная вдвое.

Эми проводила меня в гостиную. Гостиная была невелика по меркам этого дома, но зато в ней царила благословенная прохлада: работал кондиционер, под потолком крутился вентилятор. Через тяжелые раздвижные стеклянные двери открывался вид на густо-синее море. В гостиной стояли стулья и фарфоровые фигурки ярких тропических цветов. А еще там сидел человек в белых шортах, который представился как Майкл Форд и пожал мне руку.

— А вы выше, чем кажетесь на экране, — сказал он. Он вовсе не хотел меня задеть — просто констатировал факт. Говорил он примерно с тем же выговором, что и у его жены, хотя я бы сказал, что он принадлежит к более низкому социальному слою, пусть даже у него денег куры не клюют.

Параллельно со своей основной работой метеоролога я еще время от времени в качестве вольного художника читал лекции на разные темы (честно говоря, в основном затем, чтобы заработать побольше денег на оплату Джет ван Эльц и ее сестриц), и во время обедов, которые обычно следуют за лекциями, мне приходилось встречаться с самыми разными людьми. Благодаря своей природной способности к мимикрии я постепенно научился распознавать происхождение людей по их говору. Конечно, не так хорошо, как знаменитый профессор Хиггинс из «Пигмалиона» Бернарда Шоу, но достаточно, чтобы при случае поразвлечь публику.

Я бы сказал, что Майкл Форд, как и я сам, родом откуда-то из сельской местности, из западного Беркшира. Только у него деревенское произношение было сглажено и прикрыто соответствующим образованием.

Майкл Форд был, пожалуй, не выше Робина Дарси, но его обнаженный загорелый торс и голые коричневые, чуть кривоватые ноги демонстрировали могучие мышцы, которых недоставало кругленькому Робину.

— Хотите чего-нибудь холодненького? — спросила Эми Форд и щедро плеснула мне апельсинового сока на кубики льда. Только отхлебнув, я обнаружил, что в апельсиновый сок добавлена немалая толика «Бакарди».

— Прошу прощения, но не могли бы вы объяснить, кто вы такие и почему я здесь? — спросил я. Я обнаружил, что невольно копирую выговор Эми. Не очень-то вежливо с моей стороны…

Но Эми, похоже, не обратила на это внимания.

— Я продала Робину свой самолет, — объяснила она. — Насколько я понимаю, ваш друг собирается пролететь на нем сквозь ураган Один, а вы у него будете штурманом. Потому вы и здесь.

Я отстраненно подумал: с чего бы это Робину покупать самолет — несомненно, очень дорогой — для Криса, случайного знакомого, с которым он встретился на ленче, — лишь затем, чтобы тот мог пролететь через ураган?

— На самом деле Робин покупал мой самолет для Никки, — продолжала Эми, как будто не видя в этом ничего странного, — но Никки прошел стороной.

— Ураган Никки? — уточнил я.

— Естественно. То есть само собой. Но этот новый ураган возник почти сразу вслед за Никки, а Робин сказал, что познакомился с Крисом, который явно хороший пилот, и Крис хочет пролететь сквозь ураган, ну и вот, поэтому вы здесь.

М-да. Это объяснение оставляет больше вопросов, чем ответов.

Я отхлебнул еще сока, хорошо сдобренного спиртным, и спросил:

— А вы не знаете, где находился Один сегодня утром?

По словам моего приятеля из Центра оповещения об ураганах, за два часа до нашего вылета Один набирал силу к югу от Ямайки, заставляя население острова подумывать об эвакуации в горы.

…— Если ты решил отправиться навстречу Одину, — предупредил мой приятель, — не забывай о том, что на Большом Каймане гор нет и эвакуироваться будет некуда.

— А что, есть вероятность, что Один зацепит Кайман?

— Слушай, Перри, тебе ведь отлично известно, что сам Один не знает, куда он двинется. Но, судя по последним сообщениям, Один приближается к четвертой категории. Это страшный ураган, Перри. Держись оттуда подальше. Забудь о том, что я говорил раньше. Уезжай оттуда.

— А как насчет острова Трокс? — поинтересовался я.

— Чего-чего? — переспросил мой приятель и после паузы добавил: — Если это один из тех мелких островков, рассеянных на западе Карибского моря, не езди туда, Перри, не надо. Если Один будет продолжать развиваться как до сих пор, на этих островках живого места не останется, он там все сметет.

— Ветром или волнами?

— И тем, и другим.

Он поколебался.

— Знаешь, мы легко можем ошибиться, так что лучше не рисковать. В данный момент я мог бы держать пари, что Один свернет на северо-запад и обойдет Ямайку стороной, а это значит, что Большой Кайман окажется у него на пути. Так что оттуда надо уносить ноги, и как можно быстрее, если у тебя осталась хоть капля благоразумия.

Видимо, благоразумия у меня все-таки не осталось.

— А где все-таки находится этот остров Трокс? — спросил я.

— Это важно? Сейчас погляжу. Он зашуршал страницами.

— Вот они. Острова западного Карибского моря… Ронкадор-Кей… Суон… Тандер-Нолл… А, вот он. Трокс… Число жителей колеблется от нуля до двадцати, в основном рыбаки. Длина — одна миля, ширина — полмили. Максимальная высота над уровнем моря — двести футов. Вулканическая деятельность — отсутствует. Состоит из гуано, кораллов и известковой скалы. Координаты — 17,50 северной широты, 81,44 западной долготы.

Снова шорох бумаги.

— Ну вот, видишь? Это просто кусок скалы, торчащей над подводными горами и покрытой птичьим пометом.

— А какие-нибудь плантации там есть? Грибы там растут?

— Какие еще грибы? Если там что и растет, так только кокосы — тут написано, что на острове вроде есть какие-то пальмы.

— А кому этот Трокс принадлежит?

— Тут не сказано. Написано только, что «владение оспаривается».

— И все?

— Все. Правда, тут еще сказано, что на острове есть пристань для лодок и старая травяная посадочная полоса для самолетов, но заправки там нет и ремонтной мастерской тоже. Там вообще ничего нет. Забудь об этом острове.

Мой приятель был на работе, и особенно долго болтать ему было некогда. На прощание он еще раз посоветовал:

— Отправляйся домой!

«Домой» имелось в виду в Англию…

Майкл Форд взглянул на массивные золотые часы, оттягивающие ему левое запястье, и принялся нажимать на кнопки на телевизоре с огромным экраном, пока наконец не нашел шумный канал, по которому передавали тревожные сообщения о продвижении Одина.

Один успел вырасти в полноценный ураган, с ярко выраженной центральной частью, где ветер все быстрее разгонялся вокруг крохотного спокойного центра, точно вокруг ступицы колеса. Этот центр и называется «оком», или «глазом», урагана. Скорость ветра в Одине достигала теперь 120 и более миль в час, но вперед он продвигался все так же медленно, делая по 7 миль в час. Область низкого давления в верхних слоях атмосферы ослабела, что ускорило вращение в центральных плотных слоях и привело к возникновению «глаза».

Ну что ж, Крис рад будет услышать о том, что Один официально объявлен ураганом.

Один находился в семиста пятидесяти милях к югу от Сэнд-Доллар-Бич, где Эвелин сейчас спокойно загорала у бассейна, и даже здесь, на Большом Каймане, было тихо, солнечно и стоял полный штиль, хотя отсюда до центра бури было не более двухсот миль. Сейчас, в этот ясный день, невозможно было представить, что ураган способен смести с лица земли целый город, как некогда ураган Эндрю, что океанская волна, вызванная ураганом, способна утопить триста тысяч человек, как в Бангладеш. Я неплохо разбирался в мировых воздушных течениях и всю жизнь занимался дьявольскими капризами стихий, но, подобно вулканологу, грел руки издали, не спеша залезать в кратер ожившего вулкана.

При мысли о том, что мне придется встретиться с этим чудовищем лицом к лицу, пробирала дрожь. Фотография Одина, сделанная со спутника, казалась ужасающей. Неужто я всерьез собираюсь лететь туда вместе с Крисом?

Я по привычке захватил с собой свой маленький компактный фотоаппарат, но даже с лучшим объективом в мире я не смог бы заснять Один лучше, чем камера со спутника. Вращающаяся вершина урагана, с самыми холодными ветрами, поднималась на пятьдесят-шестьдесят тысяч футов. Запасов кислорода у нас с Крисом не будет, так что мы не сможем подняться выше чем на десять тысяч футов. Мы влетим в спокойный центр урагана, измерим и запишем тамошнее атмосферное давление, измерим и запишем скорость ветра в стене, окружающей «глаз», вылетим с другой стороны и вернемся на свой аэродром. Большую часть времени придется лететь сквозь дождевые облака. Но ведь мы полетим быстрее ветра!

«Черт возьми, — подумал я про себя, — а как, интересно, мы найдем этот самый „глаз“ урагана? Как я буду прокладывать курс? Я ведь этому не учился! Кто бы прочел мне краткий курс навигации внутри урагана? И при этом заставил не думать о том, как это будет выглядеть на самом деле? И главное: почему мне, несмотря на все это, по-прежнему больше всего на свете хочется пролететь сквозь ураган?»

Дикторша продолжала рассуждать о падении атмосферного давления, о пользе барометров и о грядущих бедствиях.

Телевизор в доме Фордов был вделан в мебельную стенку, явно очень дорогую. Мы с Эми и Майклом сидели в глубоких мягких креслах, временами поглядывая на белую вращающуюся массу на экране. Хозяева говорили о том, что до сих пор Большой Кайман сильные ураганы, слава богу, обходили стороной, хотя, конечно, все когда-нибудь случается в первый раз. Однако, судя по жизнерадостным лицам и голосам хозяев, они не верили всерьез, что это может случиться.

Знакомые жокеи рассказывали мне, какая атмосфера царит в раздевалке перед тем, как они вместе с конем весом в полтонны выходят на дорожку в Большом национальном стипль-чезе. Их ждут самые сложные, самые опасные препятствия. Они знают, что рискуют свернуть себе шею, и идут на это не ради денег, а из любви к искусству. Я не раз удивлялся, что толкает их на это, — и там, в аккуратной, яркой, роскошной гостиной Фордов, я, кажется, понял их.

Несколько часов я сидел сложа руки, ожидая возвращения Робина и Криса. За это время я, в числе прочего, узнал, что Эми владела и управляла сетью пунктов видеопроката в США, но теперь она их продала, а Майкл занимается тем, что оборудует спортивные залы.

Они оба явно гордились своими достижениями и друг другом и на эту тему готовы были рассуждать сколько угодно.

Я узнал также, что ни Эми, ни Майкл сами не имели пилотских прав, хотя Эми училась водить самолет до того, как продала свою машину Робину.

— А зачем вы ее продали? — спросил я без особого нажима, скорее для поддержания разговора, чем из любопытства.

Майкл предостерегающе дернул рукой, словно призывая жену быть осторожнее, но Эми лениво ответила:

— Робин хотел ее купить и предложил хорошую цену. Я подумала и согласилась.

Она прикончила свой высокий стакан с апельсиновым коктейлем и добавила:

— Ну, а если вы хотите знать, зачем Робин ее купил, вам придется спросить об этом у самого Робина.

Как раз в тот момент вернулись Робин с Крисом, оба в отличном настроении, и я, недолго думая, спросил об этом у Робина, опять же в порядке болтовни.

Робин моргнул, застыл на миг, улыбнулся и ответил в том же тоне, явно желая увести разговор в сторону:

— Эми просто не хотела, чтобы вы знали, что продажа этого самолета позволит ей купить себе бриллиантовое колье.

— И сережки в придачу! — весело вставил Майкл, заметно воспрянувший духом.

Я тепло улыбнулся. Да, лгут они мастерски. Эми протянула Крису высокий стакан, в котором позвякивали льдинки.

— В моем был ром, — предупредил я Криса, как бы между прочим.

Крис был в очередном приступе маниакального возбуждения, но пить спиртное, как обычно, не собирался. Он внимательно взглянул на почти полный стакан, стоявший рядом со мной на маленьком столике, попробовал то, что налили ему, поставил свой стакан рядом с моим и, кипя энтузиазмом, принялся рассказывать мне новости.

— Машина — зверь! Два мотора. Я заставил инструктора опробовать ее на всех скоростях. Все классно. Робин был очень рад. Все рады. Заметь себе, все считают, что летчикам-любителям следует держаться подальше от ураганов, но при этом они примут в расчет результаты наших измерений, несмотря на то, что нормальной лаборатории у нас не будет…

— Когда летим? — перебил я.

Все обернулись к экрану, чтобы увидеть последние новости метеоканала. Давление внутри Одина упало еще на два миллибара. Ураган сместился на одну минуту (то есть одну шестидесятую градуса) к северо-западу. Пожилой гость студии с блестящими манерами, приглашенный, видимо, туристическими фирмами, уверял зрителей, что Один кружит над океаном и не причинит вреда туристам и отдыхающим. Крис цинично усмехнулся, подмигнул мне и пожал плечами. Оба мы знали, что, кружа над теплым морем, Один только набирает силу.

— Завтра утром, — сказал Крис. — В восемь ноль-ноль. Пока еще не стало слишком жарко.

Майкл и Эми настояли на том, чтобы мы с Робином и Крисом остались ночевать у них в доме. Они непрерывно угощали нас коктейлями, довольно крепкими, к большому недовольству Криса. Майкл надел блестящий клеенчатый фартук и принялся жарить бифштексы на сложенном из кирпичей очажке.

Нам с Крисом давали разные мелкие поручения, например, сложить салфетки или принести льда. Эти мелкие поручения заставляли нас все время держаться рядом с Эми. Нам ненавязчиво дали понять, что бродить по дому не следует, — и, памятуя о Робиновой сигнализации, я счел за лучшее послушаться. Это слишком напоминало почетный домашний арест, но денег у меня было мало, и к тому же я не мог найти предлога перебраться в отель.

Помимо всего прочего, Майкл, внешне такой дружелюбный, и прекрасный повар, при своих внушительных мускулах обладал еще и подвижностью, которая говорила о близком знакомстве не столько с тренажерами, которыми он торговал, сколько со спаррингами.

На экране Один медленно и угрожающе полз на северо-запад.

Эми, с моей помощью, весело расставляла тарелки на обеденном столе, на террасе, затянутой сеткой от насекомых. Внезапно она воскликнула во всеуслышание:

— Крис такой красавец! И вы, Перри, конечно, тоже. Что, Би-би-си нарочно подбирает метеорологов с привлекательной внешностью?

Крис только ухмыльнулся.

— Естественно! Всегда!

Я давно не обращал внимания на внешность Криса, но мне было известно, что однажды, после одной из его беспардонных выходок, он удержался на работе только потому, что телезрительницы были от него без ума. Кстати, и мужчины к нему тоже относились неплохо, что странно. Видимо, тут дело было в том, что Крис, при всей своей неуравновешенности, был щедр на дружбу, и, хотя дружить с ним было непросто, в его поведении не было никакого сексуального подтекста. Ко мне он относился, как начальник экспедиции, который уверен в том, что, какая бы катастрофа ни стряслась, у него всегда есть надежная база, куда можно вернуться в случае чего.

В тот странный вечер на Большом Каймане Крис кривлялся и дурачился, но, когда Робин попросил его еще раз прочесть стихи о мысе Канаверал, Крис отказался. Когда же его спросили почему, Крис сказал, что эти стихи возникли на почве депрессии и пусть они там и остаются.

Я наблюдал, как Робин задумчиво разглядывает Криса. Робин нашел себе не просто хорошего пилота-любителя. Крис был британской знаменитостью национального масштаба. Интересно, этот фактор играет какую-нибудь роль в неведомых пока планах Робина?

К половине седьмого следующего утра Один был объявлен ураганом четвертой категории и продолжал двигаться на северо-запад со скоростью менее семи миль в час.

Если так продолжится и дальше, через пару дней он доберется до дома Майкла и Эми, снесет всю эту роскошь, раздавит яркие комнатки сотнями тонн смешанной с песком воды…

Крис подошел и встал рядом со мной, следя за драмой, разворачивающейся на экране. Он порадовался, что «глаз» выражен так четко.

— Ну что, — сказал он, — пошли, что ли?

Глаза у него сверкали, как у ребенка, который идет на праздник.

— Мы не единственные, кто туда летит, — добавил он. — Мне лучше заранее заполнить план полета.

Следуя указаниям Эми, мы доехали до аэродрома на оранжевом пикапе. На отдельной стоянке, обозначенной табличкой «Малая авиация», стояло множество легких самолетов. Крис нашел среди них и одобрительно похлопал по боку двухмоторный винтовой «Пайпер», приобретенный Робином.

— Ты посиди в этом красавце, пока я схожу заполнить план полета, — сказал Крис. — Я мигом!

— А как насчет карты? — осведомился я.

Крис некоторое время возился с дверью кабины, стоя ко мне спиной. Наконец он обернулся и сказал:

— На самом деле нам нужна вовсе не карта, а направление, в котором находится «глаз» Одина.

— А тут знают, где он находится?

— А как же!

И он трусцой убежал прочь, оставив меня у самолета.

Мы с Крисом дружили уже немало лет, и я не раз видел его на грани самоубийства. Так что я худо-бедно мог определить, когда Крис не говорит мне всей правды. В то утро, на аэродроме Большого Каймана, он старался не встречаться со мной взглядом.

Крис вернулся из диспетчерской, размахивая листком бумаги. Он сунул этот листок мне, чтобы я его прочел, пока сам Крис будет проводить проверку систем самолета. Поскольку этот самолет был Крису знаком еще плохо, на сиденье первого пилота лежало несколько сшитых скрепками пачек инструкций. Крис проводил проверку внешних систем самолета с соответствующим разделом инструкций в руках, а я тем временем читал план полета, который Крис заполнил в службе управления воздушным движением.

Большая часть этого плана была для меня китайской грамотой. Когда Крис вернулся в кабину, я спросил у него, что означают адреса типа «MWCRZTZX» и «MKJKZOZYX».

— Это тебе знать не обязательно, — ответил Крис.

— Я не полечу, пока ты не объяснишь.

Крис уставился на меня, изумленный моим тихим бунтом.

— Ну… первый набор букв — это адрес диспетчерской Большого Каймана в здешнем аэропорту, а второй — это воздушное пространство Кингстона на Ямайке, где мы, вероятнее всего, найдем Один. Устраивает?

Он указал на один из следующих пунктов, место назначения, названное «ZZZZ», потому что мы не знали точно, куда направляемся.

— Это Один, — сказал Крис.

— А как насчет карты? — спросил я. — Без карты я не полечу. Серьезно.

В Англии Крис ни за что бы не отправился в полет без карты. А отправляться без карты в Карибское море — это вообще безумие.

— Я и так знаю, куда мне лететь, — упрямо сказал Крис.

— Тогда зачем тебе штурман?

— Перри!!!

— Радиокарту, — сказал я. — Причем такую, на которой обозначен остров Трокс.

Крис встрепенулся и нахмурился.

— Робин будет вне себя!

— Робин нас использует, — возразил я.

— Да ты что! — Крис не желал этому верить. — Он же для нас все делает! Он оплатил нам все расходы, не забывай. Даже купил этот самолет у Эми!

— А что, если он купил этот самолет для себя? — спросил я. — И вдобавок нашел себе хорошего пилота-любителя, которого в этих местах почти никто не знает и который к тому же опытный метеоролог, разбирающийся в ветрах и способный совладать с ними?

— Он же просто энтузиаст! — запротестовал Крис.

— Могу поручиться, — продолжал я, — что он заставил тебя включить этот остров в наш маршрут. Быть может, это «ZZZZ» в нашем плане полета и есть тот самый остров? Могу поручиться также, что он убедил тебя не говорить мне, куда мы направляемся.

— Перри!..

Крис был ужасно расстроен — но ничего не отрицал.

— Так вот, он объяснил тебе, зачем все это надо? — спросил я. — Он тебе сказал, что надо сделать на острове Трокс, когда мы туда попадем? И почему он не летит туда сам? И главное — что такого в этом полете, что его приходится прятать за ураганом?

Глава 4

Мы с Крисом забрались в самолет Эми — Робина через хвостовую дверь и уселись в изысканные кресла, глядя друг на друга через стол. Самолет был действительно классный. Первоначально он, вероятно, был рассчитан на десяток нетолстых людей, и из удобств там имелся только закуток с писсуаром. Но кто-то из владельцев — по всей видимости, Эми — переоборудовал самолет, разделив его нутро на кабину с двумя сиденьями для пилотов, пассажирский салон, где могли с удобствами разместиться четверо, и в хвосте туалет с дверью, запирающейся на задвижку.

Крис честно — и без смущения — признался, что Робин действительно убедил его не сообщать мне о маршруте полета.

— Робин боялся, что ты не согласишься лететь на остров Трокс, — сказал он, — но я обещал, что уговорю тебя. Ты ведь согласишься, верно? Одному мне не управиться.

— А зачем нам туда лететь?

— Выяснить, в каком состоянии находятся грибы.

— Грибы?!

Я ему не поверил. И это чувство мне не понравилось.

— Это же все равно по пути к Одину, — заискивающе сказал Крис. — Просто сделаем небольшой крюк и ненадолго приземлимся.

Он все пытался подвести какое-то рациональное обоснование.

— Кстати, Робин мало того что предоставил нам этот крутой самолет — он вдобавок оснастил его дополнительными барографами[3], альтиметром[4], приборами, измеряющими скорость ветра. Ты легко сможешь управлять ими со своего места. Стоит только нажать на кнопку, чтобы включить радиоальтиметр, и он сам все посчитает. Я тебе покажу, как это делается.

— А этот альтиметр и приборы для измерения скорости ветра — они дорогие?

— Очень. Они были установлены в расчете на бури — наверное, перед самым ураганом Никки. Это ведь тогда Робин купил самолет у Эми. Ну и, сам понимаешь, после того, как Робин угрохал такую уйму денег на нашу экспедицию, я просто не мог отказать ему в такой пустячной просьбе, — жалобно добавил Крис.

— А почему бы ему самому не слетать с нами?

— Да, ты прав — почему?

Крис подумал и хлопнул себя по лбу.

— Он не может, у него назначена встреча в Майами, и перенести ее никак не получается.

— И он хотел, чтобы мы полетели на остров Трокс, а я при этом думал, что мы направляемся прямо к Одину, — и именно поэтому мне не дали карты?

Крис кивнул без малейшего смущения.

— Большую часть плана полета мы заполнили еще вчера.

Вся эта таинственность мне жутко не нравилась, но мне действительно хотелось пролететь сквозь ураган, а другого такого шанса у меня, скорее всего, не будет. И я решил: пускай остров Трокс, невзирая на все обманы и подозрительные грибочки, будет нашей платой за Один.

Крис сразу понял, что дело в шляпе, и с заметным облегчением принялся объяснять мне значение разных пунктов плана полета.

— Это — примерное расстояние, которое нам предстоит покрыть. Это — горючее: баки у нас полны под завязку. Это наша крейсерская скорость. Это высота полета. Ниже — максимальное время полета: сколько мы можем продержаться в воздухе при полных баках. Вот эти цифры — длина крюка, который мы должны сделать, чтобы залететь на остров. Видишь, обведено кружочком «М» — это значит, что мы полетим над морем. Кружок вокруг «Ж» означает, что у нас с собой спас-жилеты, а «Ф» — что эти жилеты флуоресцируют.

— А они действительно флуоресцируют? — уточнил я. — И они у нас действительно есть?

— Перри! Конечно, да. С чего ты такой подозрительный?

— Я не подозрительный, — вздохнул я. — Просто проверяю. Ты же самолет проверяешь перед вылетом?

— Ну да, в общем…

Крис поколебался, но продолжил объяснения:

— Чтобы ты совсем успокоился: вот это «П» означает, что у нас имеется спасательный плотик. Остальные обозначения говорят о том, что у плотика есть защитный навес, сам плотик ярко-оранжевый и рассчитан на десять человек.

— А где он? — спросил я. Крис с видом оскорбленного достоинства указал назад, на одно из пассажирских сидений, где лежал серый сверток.

— Робин купил новый, — сказал Крис. — Он очень заботился о том, чтобы все было приготовлено как следует. Все знают, что он предоставил нам самое лучшее снаряжение, какое только можно найти.

— Ну надо же, какой он молодец, — сухо сказал я, но Крис не обратил внимания на мой сарказм.

— Дальше, внизу страницы, — продолжал он, указывая на бланк, — значится цвет самолета, белый, имя и адрес Робина как ответственного — в смысле, владельца, — и, конечно, мое имя как пилота, моя подпись — и все.

— Замечательно, — сказал я, хотя и не вполне искренне, поскольку мои опасения все еще не улеглись. — Но карта нам все равно нужна.

Крис сдался.

— Ну ладно, ладно. Возьмем мы эту чертову карту. Сейчас схожу.

На этот раз я отправился вместе с ним. Мы пересекли заасфальтированную площадку и вошли в небольшое здание, стоящее отдельно от основного здания аэропорта. Мы очутились в зале для частных пилотов — это было тесноватое помещение, заставленное столами и стульями, с крошечным кафетерием в углу, где продавали кофе и датские печенья. Человек восемь-девять пилотов-любителей изо всех сил старались демонстрировать ледяное спокойствие: они тоже собирались лететь навстречу урагану.

Всеобщее внимание было приковано к Одину. На большом экране, вроде экрана телевизора, постоянно высвечивались данные о его нынешнем местоположении и состоянии. Только что стало известно, что скорость ветра в стене «глаза» достигла 155 миль в час. Это означало, что Один дорос до урагана пятой категории по шкале Саффира-Симпсона. В настоящее время «глаз» находился на 17,04 градуса северной широты и 78,3 градуса западной долготы и продолжал двигаться на запад со скоростью шесть миль в час. Атмосферное давление внутри «глаза» упало до 930 миллибар — против 967 вчера вечером. Диаметр «глаза» на тот момент составлял 11 миль.

Крис через две ступеньки взбежал по лестнице, которая, по всей видимости, вела к конторке, где принимали планы полета, и к находящемуся рядом с ней киоску, где продавались всякие полезные мелочи, включая топографические и радиокарты. Крис купил и то, и другое и вернулся ко мне, неся карты торжествующе, как трофей.

Пока Крис бегал за картами, один из пилотов проводил его взглядом и грустно заметил:

— Жаль беднягу Фарадея, верно?

— А? — переспросил я. И мне рассказали, что Боб Фарадей, инструктор Эми Форд, не далее как месяц назад погиб в автокатастрофе.

— Тогда-то она и самолет продала, тот самый, на котором вы летите. Я думал, вы знаете.

Я покачал головой. Ну, теперь ясно, почему она продала такое сокровище.

Сидевшие в зале бывалые охотники за ураганами дружно сходились на том, что сейчас «глаз» урагана находится по курсу 152 градуса от аэропорта Оуэна Робертса на Большом Каймане, но тут нужно делать поправку на то, что стрелка компаса указывает не точно на север и что воздушные течения, поднятые циклоном, сбивают самолет с курса. Ну и к тому же сам «глаз» перемещается.

Послушав разговоры знатоков, я утвердился в мысли, что мы с Крисом взялись за безнадежное предприятие. Но тут явился сам Крис, сияющий и распираемый энергией. Он утащил меня в Робинов «Пайпер» и расстелил на столе карты.

— «Глаз» Одина — тут, — твердо сказал он, нарисовав карандашом небольшой кружок на радиокарте. Потом Крис достал калькулятор и рассчитал скорость и направление, в котором нужно двигаться, чтобы достичь цели, — как всегда, быстро и безошибочно. Надо отдать ему должное: даже если бы я не настоял на том, чтобы взять карты, Крис отправился бы почти тем же курсом. Он показал мне свои предварительные расчеты, записанные на клочке почтовой открытки, который он выудил из кармана. Ниже были записаны еще какие-то цифры. Крис подумал — и все же решил объяснить, что это за цифры.

— Да, пожалуй, тебе стоит знать. Вот эта, вторая цифра — это пеленг от Каймана к Троксу. Следующая — от Трокса к «глазу» Одина. А четвертая — от Одина к Кайману. Так что, если мы взлетим немедленно, эти цифры приведут нас куда надо, вот увидишь.

Я взглянул на Криса, прикидывая, не тронулся ли он умом. Однако этот роскошный «Пайпер», в отличие от Крисова «Чероки», был снабжен всевозможными навигационными приборами, напичканными электроникой. Так что, пока Крис скрупулезно завершал свою проверку, я штудировал небольшую брошюрку по навигации с помощью радиомаяков.

Насколько я понял, все предприятие грозило обернуться небольшой воздушной прогулкой в стороне от Одина. Мы вполне могли долететь до этого тихого уголка и спокойно вернуться на Большой Кайман благодаря множеству расположенных на земле передатчиков, называемых всенаправленными или ненаправленными радиомаяками.

Значительно позже я узнал, что в свое время летать на малых высотах в западном Карибском море было куда проще благодаря трем мощным направленным маякам, установленным в Панаме, на острове Суон и на острове Бимини (на Багамах), но с появлением всемирной системы определения местоположения, предназначенной для коммерческих самолетов, лишние любительские маяки были демонтированы. А между тем в тот день, когда мы с Крисом в блаженном неведении отправились на остров Трокс, пересекающиеся сигналы из Панамы, с острова Суон и с Бимини были бы нам совсем не лишними.

Когда Крис отправлялся в полет, у него при себе в числе прочего всегда был запас пластиковых линеек. Я взял линейку и провел на обеих картах прямую от Большого Каймана до Трокса. Выжав из Криса нужную информацию — он все еще пытался отмалчиваться, не желая нарушать обещание, данное своему новому другу Робину, — я вписал скорость ветра и вычислил, сколько времени нам потребуется, чтобы долететь до Трокса.

Получившиеся у меня направление и время прибытия почти не расходились с собственными вычислениями Криса.

— Я же тебе говорил! — воскликнул он.

Я откинулся на спинку сиденья.

— Так все-таки что же нам полагается сделать на Троксе? Ты так и не сообщил мне никаких подробностей. Он, как ты говоришь, истратил уйму денег, но мы до сих пор не знаем, зачем и почему.

— Он хочет, чтобы ты там поснимал.

Крис — и сам Робин, который вышел из дома Фордов в пижаме, чтобы помахать вслед нашему пикапу, — оба проверили, не забыл ли я свой фотоаппарат.

— Поснимал? А что именно?

Крис поерзал на своем кресле.

— Ну, просто… вообще. Как будто он был уверен, что ты сам догадаешься, что нужно снимать, когда окажешься на острове.

Позднее я узнал, что Крис и тут насочинял. Наша затея представлялась мне все менее и менее разумной. Я решил предпринять все возможные меры предосторожности, а потому потребовал, чтобы мы сразу надели спас-жилеты — разумеется, не надувая их, — чтобы в случае чего быть готовыми к неприятностям.

Крис, одержав победу в большом, решил уступить мне в малом. Он послушно натянул оранжевый жилет и тут же забыл о нем.

Два или три из находившихся на стоянке легких самолетов уже начинали двигаться. Крис поспешно взглянул на часы, буркнул что-то насчет того, какую уйму времени мы угрохали впустую, и уселся на место первого пилота. Он явно был рад, что я не задаю новых вопросов. Крис завершил подготовку к полету, выставив стрелку альтиметра на ноль, чтобы узнать, какое сейчас атмосферное давление в районе аэродрома. Давление на уровне моря составляло 1002 миллибара. Крис запустил мотор и запросил у диспетчерской разрешения вырулить на взлетную полосу.

Я надел наушники, как и Крис, и с места второго пилота запросил разрешения на взлет.

Разрешение было дано весьма лаконично: в диспетчерской не одобряли любителей, намеревающихся пролететь сквозь «глаз» урагана. По их мнению, этим должны заниматься только специализированные военные самолеты. Однако Крис умело и решительно промчался по взлетной полосе, взмыл над морем и направился прямиком к Одину.

Я удивился, но ненадолго. Как только Большой Кайман скрылся за горизонтом и внимание диспетчерской переключилось на следующие самолеты, Крис резко изменил курс и направился на Трокс, к грибочкам.

Крис что-то помудрил с переключателями, а когда он закончил, я обнаружил, что он отключил всякую радиосвязь: пилот методично перевел все каналы на нездешние частоты. И мы остались одни в чистом небе — как, без сомнения, и задумывали они с Робином. Правда, небо было уже не таким чистым: по нему поползли рваные клочья облаков, несмотря на то что до внешних границ урагана, если верить прогнозу погоды, было еще далеко.

Крис сказал в наушники, которых мы оба пока не сняли:

— До Трокса лететь минут двадцать, но ветер сильнее, чем я рассчитывал. Так что минут через десять начинай приглядываться. Робин говорил, что этот остров иногда сразу и не заметишь.

Я сказал, что отключать всякую радиосвязь — чистое безумие. Крис только ухмыльнулся.

Миновало десять минут, миновало двадцать. На серой воде под нами множились белые барашки, обрывки облаков густели, самолет то и дело швыряло из стороны в сторону.

Острова не было. Не было внизу крохотной скалы, покрытой птичьим пометом. Я заново проверил все расчеты — нет, с курса мы не сбились.

Когда, к моему облегчению, остров Трокс наконец показался по правому борту, поначалу он выглядел как еще одна волна, только подлиннее и попрямее прочих. Я дернул Криса за руку, указал вперед и вниз и увидел, как его лоб мгновенно разгладился, прогоняя невысказанную тревогу.

Крис снова ухмыльнулся: он таки был прав! Он снизился с высоты двух тысяч футов до нескольких сотен и заложил вираж над узкой полоской темной земли, чтобы не потерять ее в сгущавшихся тучах. Робин говорил ему, что на острове есть посадочная полоса, но, сколько мы ни вглядывались, ни я, ни Крис не могли ее разглядеть. Наконец мы предприняли последнюю, отчаянную попытку: прошли над самой широкой частью острова на высоте не более трехсот футов. Мое внимание не было поглощено управлением самолетом, а потому именно я первым углядел почти незаметную ровную, похожую на дорогу линию, идущую вдоль скалистой полоски земли. Вдобавок ко всему посадочная полоса оказалась не асфальтовой, а серовато-зеленой: просто утоптанная земля, успевшая порасти травой.

Крис тоже заметил эту недоразвитую полосу. Он сделал крутой вираж и пролетел над ней на высоте сотни футов. Вроде бы никаких камней и прочих препятствий на полосе не было.

— Робин клялся, что сесть тут можно!

Голос Криса в наушниках звучал скорее решительно, чем уверенно.

Я подумал, что Робин наверняка не принимал в расчет сильный боковой ветер. А сам-то он хоть раз тут приземлялся? Робин — не летчик. Я, правда, тоже не летчик — но я хотя бы разбираюсь в ветрах.

Вцепившись в ручку управления и напрягшись всем телом, Крис вывел моторы на максимальную мощность, еще раз облетел остров, набрал высоту и наконец зашел на посадку с другого конца полосы, по-прежнему при боковом ветре, но на этот раз со встречной компонентой.

Борясь с порывами ветра, Крис забыл опустить шасси — у его «Чероки» шасси не убирались, — и все пять секунд, что я молча указывал на три лампочки, которые должны были загореться зеленым, но не загорелись, на лице Криса отражался ужас. Из нашей брошюрки я успел узнать, что эти лампочки загораются, когда все три стойки шасси выпущены и готовы к посадке.

— Господи! — воскликнул Крис. — Я забыл подготовку к посадке по ветру! Я вообще все забыл! Тормоза убраны, шасси опущено, топливная смесь обогащена, шаг убран…

Его пальцы забегали по приборной доске, выправляя все упущенное — кроме разве что Крисова самоуважения.

— Ремни пристегнуты, люки закрыты и заперты, автопилот отключен — можно подумать, я его вообще включал! — держись, Перри, держись, садимся…

Ну, в общем, если учесть все сопутствующие обстоятельства, сел Крис вполне прилично. Честно говоря, мне случалось летать с профессиональными летчиками, которые сажали самолет куда грубее.

— Извини, — сказал Крис, что было совсем на него не похоже. Он потянул пальцы, разминая перенапряженные мышцы. — Я забыл про эти чертовы проверки! — простонал Крис. — Как я мог?!

— Расслабься, — сказал я. — Мы уже сели. Что теперь?

— Э-э… — отстраненно ответил Крис. Сейчас он явно был не в состоянии думать о чем-то, кроме своих просчетов.

Пришлось повторить попытку.

— Крис, мы ведь уже сели, так? Мы на земле, все в порядке.

— Ну… в общем, да. Ты на альтиметр смотрел?

Пока что не смотрел, но сейчас посмотрел. На шкале барографа по-прежнему значилось 1002, но стрелка альтиметра говорила о том, что мы находимся на 360 метров ниже уровня моря. Когда Крис снова перевел стрелку на ноль, давление упало до 990 миллибар. Крис уставился на шкалу как зачарованный.

— Слушай, мы что, так и будем торчать тут, в конце полосы, до второго пришествия? — осведомился я. — Давай, просыпайся! Нас Один ждет, не забывай!

Крис мгновенно очнулся и сказал с таким видом, словно я спросил страшную глупость:

— Когда мы приземлялись, мы пролетели над несколькими домами, разве ты не заметил? Так что взлетают явно отсюда.

Он развернул самолет и вырулил к другому концу травянистой полосы, остановившись на краю крохотной, словно бы игрушечной деревеньки: там было три-четыре беленых деревянных домика, несколько длинных низких ангаров-теплиц из рифленого железа, крошечная церковка со шпилем и два массивных бетонных строения.

— Робин говорил, что грибы растут вон в тех теплицах, — сообщил Крис, спрыгивая на землю. — Так что пошли, первым делом посмотрим на них.

К нашему удивлению, все двери оказались не заперты. И, как ни странно, на острове не было ни души.

Но главный сюрприз — грибов здесь тоже не было!

Я сделал несколько снимков грибов, которых не было.

В теплицах обнаружились длинные, высотой по пояс поддоны, наполненные компостом, в котором я разглядел дубовые щепки. А я знал, что, по крайней мере, лисички растут именно в дубовых рощах. Пахло сыростью и грибами. В общем, ничего такого, ради чего стоило предпринимать это опасное путешествие.

Крис отправился побродить сам по себе.

В конце концов мы встретились в одном из бетонных строений и сравнили впечатления. Нигде никаких грибов.

— Ни единой вонючей поганки! — с отвращением сказал Крис. — И вообще тут почти ничего нет.

Домики стояли заброшенными, внутри царил бардак, который всегда остается после переезда. В церквушке, на внутренних побеленных стенах, раньше висели какие-то таблички, но даже их отвинтили и увезли, оставив более темные прямоугольные пятна. Водопровода тут не было, воду черпали ведрами из подземных цистерн с дождевой водой.

В здании, где мы находились, было прохладно благодаря бетонным стенам без окон, в четыре фута толщиной. Похоже, раньше это было жилое помещение. У стен стояли четыре деревянные койки без тюфяков. Когда-то здесь было электричество, но сейчас только концы проводов торчали из стен.

— Во втором таком же доме, судя по всему, стоял генератор, — сказал Крис.

Я кивнул.

— В этих грибных теплицах в свое время стояла система искусственного климата и довольно толковая поливальная установка, — заметил я.

— Все вывезли, — вздохнул Крис. — Мы только даром время тратим.

— Пошли поглядим на пристань, — предложил я. И мы спустились по глинистому склону к выстроенной из досок и бетона пристани, достаточно длинной, чтобы к ней могло пристать небольшое торговое судно.

И опять же ни души и шаром покати. Ни канатов, ни цепей, ни крана. Такое впечатление, что последнее уходящее судно увезло с собой все, что еще могло пригодиться.

Что касается обитателей острова, то, помимо людей (которых все равно не было), здесь жили еще сотни темно-синих птиц с коричневыми лапами, тысячи разнокалиберных игуан и большое стадо неторопливых быков и коров с телятами, которые мирно бродили на свободе, щипали траву и не обращали на нас никакого внимания.

Я снимал все подряд, но ни на шаг не приблизился к разгадке: чего все-таки хотел от нас Робин. А уж ответ на вопрос «зачем» даже на горизонте не маячил.

Мы приземлились на острове в одиннадцать четырнадцать. Когда мы завершили свое обстоятельное, но бесплодное исследование, прошло еще два часа.

Порывы ветра, налетавшие со времени нашего прибытия на остров, внезапно сменились ровным и сильным северным ветром. Мы с Крисом оба встревожились. Это означало, что скоро на нас налетят внешние ветра Одина, вращающегося против часовой стрелки. И ветра эти будут угрожать не только нам, смертным, но и нашему самолету. Когда он в воздухе, он сам о себе позаботится, но на земле его вполне может перевернуть вверх колесами.

Мы бегом бросились к самолету. Ветер все крепчал. Крис, забравшись на свое сиденье, наскоро все проверил и запустил моторы. Потом он по-быстрому определил положение относительно ветра, направил нос самолета более или менее вдоль полосы и врубил двигатели на полную мощность.

Самолет протестующе затрясся, но, не успев как следует разогнаться на земле, взмыл в воздух так энергично, что Крис себе едва запястья не вывихнул, пытаясь выровнять машину. Это, пожалуй, был самый худший момент. Я подумал о других охотниках за ураганами, которые в прошлом пропадали без вести, и понял, что они могли испытывать в свои последние минуты.

Крис, весь вспотев, сумел наконец заставить самолет опустить нос. Самолет стремился вверх, точно ястреб. Не прошло и минуты, как мы оказались на высоте трех тысяч футов и продолжали подниматься. Остров Трокс остался где-то во мгле, далеко под нами.

И только тут я обнаружил, что в спешке где-то обронил свой фотоаппарат. Снимал-снимал, и все зря! Я порылся во всех карманах, осмотрел все вокруг своего сиденья. Нету.

Я выругался, сказал Крису.

— Ну, не возвращаться же за ним!

Крис тоже был не очень-то доволен, но возвращаться было бы действительно безумием, и оба мы это понимали. Крис и так с трудом удерживал самолет. Тем не менее он явно был счастлив оказаться в воздухе. Он с видимым облегчением полез в карман за своим сумасшедшим планом полета.

— Держи ноль-восемь-ноль, к северу от востока! — крикнул он мне. Потом нашарил свои наушники, надел их, поправил микрофон. — Это направление выведет нас к «глазу».

— «Глаз» уже не там, где вчера! — крикнул я в ответ, передавая ему управление и надевая свои наушники.

— Я это учел, — ответил Крис.

Одного он не учел — но мы этого тогда знать не могли: что Один, как это часто бывает с ураганами, внезапно и резко изменил направление движения. И вся вращающаяся масса двигалась теперь точно на запад. А это значило, что спустя сутки он должен был прийти к острову, откуда мы только что взлетели.

На Троксе мы сняли свои спас-жилеты и оставили их лежать в кабине. Когда Крис немного разобрался в ситуации, я сходил назад и надел свой жилет. Потом принес Крису его жилет и заставил надеть, не обращая внимания на его протесты.

— Да ничего с нами не случится!

— Береженого бог бережет.

Крис неохотно позволил мне надеть на него через голову плоский оранжевый жилет и застегнуть лямки на поясе.

Наше продвижение к центру Одина нельзя было назвать ни упорядоченным, ни контролируемым. Мимо иллюминаторов проносились облака. Они все густели, все темнели, и в конце концов мы уже летели в стопроцентной влажности, то есть, попросту говоря, сквозь дождь.

Хотя наморщенный лоб и поджатые губы Криса говорили о том, что ему боязно — а как тут не бояться? — мне он сурово заявил, что мы нипочем не сдадимся, вопреки любой буре! А если мне вздумалось пойти на попятный, так надо было сделать это раньше, еще в Ньюмаркете.

— Ты что, сам с собой разговариваешь? — спросил я. Действительно, сейчас сделалось трудно расслышать друг друга даже через наушники. — Какая у нас скорость?

Крис не ответил. Я подумал, что нас, должно быть, снесло вбок и теперь мы пробиваемся сквозь кольцо циклона. Я не мог даже определить нашего положения ни на одной из карт. Я потребовал, чтобы мы снова соединились с внешним миром, настроившись на стандартные частоты. Крис молчаливо сдался, но на всех волнах слышался только хрип и свист, да еще откуда-то издалека женский голос, говорящий по-испански.

Однако пробудившееся радио прочистило мне мозги, и я, невзирая на царившую вокруг катавасию, включил оба специальных прибора, которыми снабдил нас Робин. Крис принялся кричать, что они, мол, предназначены для использования только в «глазе» и окружающей его стене, но я не обратил на него внимания. Когда Крис увидел, как индикатор давления на модифицированном радиоальтиметре пополз вниз, он заткнулся и изумленно расширил глаза. Когда мы сели на Троксе, индикатор застыл на 990 миллибарах, а теперь он спустился к 980, потом к 970, 960, задержался на 950, поколебался и спустился к 940.

Так. Разве внутри урагана самое низкое давление не внутри «глаза»? И чем ближе к нему, тем ниже, так? Ползущий индикатор убедил Криса. Он начал медленно, но верно забирать налево.

Обычные альтиметры измеряют давление воздуха за бортом. Пилот вводит в инструмент давление на уровне моря, и разница между двумя значениями дает высоту над поверхностью. А радиоальтиметр измеряет высоту с помощью радиоволн, отражающихся от поверхности моря, по принципу радара. Без такого альтиметра у нас возникли бы проблемы: мы ведь не знали, какое сейчас давление на уровне моря. Мы могли бы спуститься слишком низко и удариться о воду. Хотя, конечно, если бы мне выдали подробные инструкции о том, как всем этим пользоваться, было бы еще лучше. А так я мог только нажимать на кнопку «Пуск», когда сочту нужным.

Давление продолжало стремительно падать. 940, 935, 930, 924… «Это уже слишком, — подумал я. — Может, новый прибор врет? Врет, наверное… А может, я не туда посмотрел… хотя… Внутри одного урагана было зарегистрировано давление в 880 миллибар. Так что 924 — вполне реально… А 923? 921? Мы пропали! — подумал я. — Моя теория нас погубит… 920… 919… Ну, все! Утром на Каймане нам сообщили, что давление внутри „глаза“ — 930. Не могло же оно упасть так быстро! Но 919… 919 — и оно все падает!» Я покосился на обычный альтиметр и быстренько подсчитал в уме. Мы почти на уровне моря… Это опасно…

— Не спускайся ниже! — поспешно предупредил я Криса. — Боюсь, облака доходят до самой воды… Поднимайся, поднимайся, а то зацепимся!

Крис был неплохой пилот — для воздушной прогулки в Ньюмаркет. Мы себе даже не представляли, какой уровень мастерства требуется, чтобы бороться с ураганом. Но Крис упрямо стиснул зубы и медленно повернул налево. Индикатор пополз вниз, вниз… Я затаил дыхание.

Когда индикатор почти коснулся 918, мы прорвали стену облаков и вылетели на солнце.

Мы попали в «глаз»! Получилось! Мы были в самом сердце Одина! Это был наш собственный Эверест, главная вершина нашей жизни, выше которой нам уже никогда не забраться. Да, мне хотелось пролететь сквозь «глаз» урагана — но, только оказавшись там, я понял, насколько сильно мне этого хотелось!

Давление внутри «глаза» составляло 918 миллибар. Внизу, совсем близко, ходили волны, огромные, как горы, мощные, но спокойные, вовсе не стремящиеся поглотить наш странный мирок.

По бледным щекам Криса ползли слезы. Думаю, по моим тоже.

Вот оно! Свершилось! Я внезапно почувствовал, что искренне благодарен Робину Дарси. Неважно, что я ни на грош ему не верил. Все равно. Ведь если бы не его деньги, не его самолет, не его приборы, не его энтузиазм и не его — да, тайные, да, возможно, преступные — цели, оба мы сейчас сидели бы дома и смотрели на этот ураган по телевизору. И никогда не смогли бы сказать: «Мы там были!»

Если верить указателю воздушной скорости, мы летели так быстро, что должны были пересечь спокойное пространство минуты за три, а потом снова ворваться в стену «глаза» с ее жутким ветром. Крис, видимо, произвел те же подсчеты, потому что немедленно повернул и полетел по кругу, давая нам время привыкнуть и осмотреться в «глазе» Одина.

Море, лежавшее внизу, всего футах в двухстах под нами, было ярко-синим в ослепительных лучах солнца. Наш самолет тоже сиял, и на наши лица падали резкие тени. Наверху воронка урагана с прозрачными спиралями облаков вела в голубое небо. Крис медленно поднимался по спирали, пока мы не оказались на четырех-пяти тысячах футов над уровнем моря. Мы уже успели попривыкнуть к необычной ситуации и запомнить ее навсегда.

Мы были одни в «глазе». От синего моря до голубого неба в нашем странном вращающемся мире не было больше ни души.

Грозная стена ветров вокруг «глаза» казалась непроницаемой. Да, добраться до солнышка в центре бури мало — теперь бы еще домой вернуться! Крис снова достал карту с расчетами, однако даже он признал, что четвертый отрезок пути несколько устарел.

— Рассчитай сам, — сказал он мне. — У тебя неплохо получается.

Мы даже не пытались следовать примеру профессиональных охотников за ураганами, раза три пересекающих «глаз» на высоте десяти тысяч футов. Так что мы остались сами по себе.

Я рассчитал на компьютере, что, если мы отправимся на север, то приземлимся если не на Каймане (Кайман — остров маленький, поди еще отыщи его!), то на Ямайке или, на худой конец, на Кубе. До Кубы у нас горючего должно было хватить. А если повезет, мы задолго до того сможем связаться с землей по радио и попросить указать дорогу. Неудобно, конечно, но все же лучше, чем упасть!

Крис согласился с тем, что лететь надо на север, но, влетая в стену «глаза», надо забрать немного к востоку, потому что ветра, дующие против часовой стрелки, там сильнее всего, и нас все равно снесет к северу к тому времени, как мы пролетим миль шестьдесят и выберемся наконец из урагана.

Когда находишься на земле, вторая волна урагана налетает, когда «глаз» прошел, разбивая иллюзию, что буря закончилась. Вторая волна приносится с юго-востока, как движущаяся бетонная стена, и сметает все, что устояло перед первым натиском.

Ураган пятой категории визжит и завывает, и мчится быстрее любой скаковой лошади. Он приносит проливные дожди, наводнения, оставляет людей без крыши над головой и сносит мосты — и тем не менее для того, чтобы благополучно вернуться на Большой Кайман, нам нужно было миновать его.

— Рассчитай нашу высоту! — сказал Крис. Голос у него слегка дрожал, и в глазах стояла тревога. Расчет был несложный: атмосферное давление, как правило, падает на один миллибар на каждые тридцать футов высоты, — но на высоте рассеивается не только воздух, но и внимание, а мы с Крисом и так были не в лучшей форме: когда вокруг все ревет, воет и швыряет тебя из стороны в сторону, соображать не так-то просто.

Крис повернул на восток и на высоте восемь тысяч футов по альтиметру решительно взял курс на землю. Оба мотора работали на полную мощность, и тем не менее мы были уверены, что недооценили силу ветра, и ураган занесет нас куда угодно, только не туда, куда нам надо.

Голубое небо исчезло. Внизу ярилось серо-бурое море.

Вокруг нас сомкнулись дождевые облака. Мы летели вслепую, не видя, куда направляемся. Крис оставил все попытки проверять курс и теперь только старался держать прямо.

В течение нескольких минут я был уверен, что мы с Крисом и самолетом не вытянем. Мне вспомнились бабушкины предостережения, и по спине поползли мурашки. Крис явно утратил самообладание и непрерывно повторял в микрофон: «СОС, СОС, СОС!», посылая в эфир зов, которого все равно никто не слышал.

И все-таки мы бы, наверно, выбрались, если бы придерживались курса на север, и ничего бы не случилось. Но в какой-то момент — настоящие несчастья всегда стрясаются моментально — что-то пошло не так, и нас швырнуло прямиком в царство хаоса, в лапы голодных демонов.

Правый мотор заглох!

Самолет немедленно потерял устойчивость, завалился набок, пошел по кругу, задрал нос вверх, потом зарылся вниз. «Руль до отказа влево, ручку от себя!» — кричал Крис, изо всех сил топая ногой по какой-то педали. Я смутно помнил, что это следует применять, когда надо вывести из штопора одномоторный самолет. Но поможет ли это двухмоторному самолету, у которого один мотор отказал, я не знал. Может, еще и хуже станет. Я снова попытался включить радио, чтобы передать в эфир голос Криса, и услышал только, как где-то вдали кто-то говорит по-испански.

Пространство и время смешались. Больше одной мысли зараз в голове не помещалось. Я на какое-то время сконцентрировался на единственном утешении: позади, на пассажирском сиденье, лежит надувной спасательный плотик, и он нам очень пригодится, потому что самолеты плавать не умеют.

Я как-то исхитрился извернуться, дотянулся до большого свертка и вцепился в него. И не выпустил его из рук даже тогда, когда стало ясно, что самолет уже никаким рулям не повинуется и Крис, все еще дергая за все рычаги подряд, снова принялся повторять в микрофон: «СОС, СОС, СОС… Ручку от себя, руль до отказа влево… СОС…» — а потом отчаянно: «Я возвращаюсь на остров Трокс! Возвращаюсь на Трокс!»

Несмотря на все эти вопли о помощи, Крис все же сумел каким-то чудом выровнять болтающуюся, виляющую, раскачивающуюся машину, падающую с высоты восьми тысяч футов. И только когда я крикнул ему, чтобы он готовился прыгать, до него вроде как дошло, что на одном задыхающемся, перегревшемся моторе нам нипочем не выбраться. Он видел, как волны вздымаются совсем рядом, но и тогда, наверно, ни за что не признал бы поражения… но тут в ветровое стекло плеснуло водой.

Крис с воплем ужаса дернул ручку, нос машины задрался — левый мотор тем временем продолжал работать на полную мощность, — и нам удалось скользнуть брюхом по гребню мчащейся навстречу волны. От удара «Пайпер» подпрыгнул в воздух, сильно накренился влево и клюнул носом. Второй удар был сильнее. Странно, о чем иногда человек думает в такие минуты, — мне вдруг вспомнился вопрос с какого-то давнишнего экзамена: из какого материала лучше всего изготовлять ремни безопасности и как они должны растягиваться, чтобы поглощать кинетическую энергию во время столкновения. Самолет с размаху вонзился в почти отвесный склон очередной волны, и наши ремни безопасности добросовестно выполнили свои обязанности, не позволив нам вылететь из кресел.

Почти в тот же миг я пинком открыл хвостовую дверь и выскочил в бурлящую воду, зажав под мышкой плотик — единственную нашу надежду на спасение. Выпрыгнув, дернул за веревочку, которая открывает клапан, наполняющий плотик воздухом. Плотик надулся почти мгновенно и выскользнул у меня из рук. Я едва успел ухватиться за канат, опоясывающий плотик, немного повисел на этом канате, борясь с ревущим ветром. «Не удержу!» — подумал я. Но тут Крис тоже отстегнул ремни и выскочил из тонущего самолета.

Он выпрыгнул из передней двери, и ему повезло: он наступил ногой на раздувшийся край плотика, споткнулся и растянулся во весь рост на плотике, который как раз в этот миг вырвался наконец у меня из рук. Ветер и волны мгновенно подхватили продолжавший расти плотик и унесли его в сторону от тонущего самолета. На миг над краем плота мелькнуло длинное, исполненное ужаса лицо Криса. Потом плотик скрылся за завесой ливня. Самолет еще несколько секунд держался на поверхности, пока не наполнился водой, потом развернулся и косо, вниз крылом, ушел на дно.

Я без особой надежды дернул за веревочку на своем спас-жилете, оставшемся моим единственным шансом на выживание. Жилет быстро наполнился воздухом, как ему и положено, — жалкий клочок возможной безопасности, не слишком-то надежный.

Ботинки свалились с меня еще раньше, а брюки я сбросил сам, оставшись в одних трусах, рубашке, некогда белой, и оранжевом флуоресцентном спас-жилете. Карибское море сравнительно теплое, так что смерть от гипотермии мне не грозит. Помотает меня, да и все. Мне вспоминались утешительные истории о моряках, которых подбирали в море спустя несколько дней после кораблекрушения. Ну да, сказал я себе, если не считать того, что им-то не приходилось бороться с гигантскими волнами, поднятыми ураганом.

Был вроде бы как день. Часы у меня остановились на 14.15, времени, когда мы выбросились из самолета. А ведь дома у меня есть дешевые водонепроницаемые часы, с которыми плавать можно, — и чего я их с собой не взял, идиот? Дурацкие мысли в голову лезут. Какая разница, сколько сейчас времени?

Узнав, что мы с Крисом не вернулись, Робин Дарси наверняка пошлет спасателей. Оранжевый плот Криса видно за несколько миль. Мой спас-жилет, конечно, поменьше, но ведь его нарочно сделали таким ярким. Я постарался не думать о том, что, пока хлещет этот ливень и вздымаются волны, вертолет спасателей никуда не полетит.

Один передвигается медленно, но даже самый медлительный ураган не стоит на месте. Чтобы выжить, мне, во-первых, надо переждать Один, а во-вторых, сделать так, чтобы меня заметили. А для этого желательно очутиться в таком месте, над которым пролегают самые оживленные воздушные трассы Карибского моря.

Мысли текли очень медленно, и все они были невеселые. Вот, к примеру, весьма неприятная мысль: Карибское море очень большое. Или, к примеру, еще мысль: я, конечно, опытный серфер, но, во-первых, у меня нет доски, а во-вторых, на тридцатифутовых штормовых волнах не покатаешься.

Вот так я и барахтался в волнах. Голова у меня была забита бестолковыми разрозненными мыслями, а толкового ничего не придумывалось. Мне оставалось только заботиться о том, чтобы не погружаться с головой. Одно утешение: у жилета имелся спереди широкий воротник, так что, как меня ни швыряло, как ни накрывало волнами, спас-жилет медленно, но верно выправлял меня, в точности как поплавок.

Можно наглотаться соленой воды и потом судорожно хватать ртом воздух. Можно упрямо молотить руками и ногами, не давая ураганному ветру перевернуть тебя вниз головой. Но когда тусклый вечер сменяется полной темнотой и вокруг остаются лишь незримые, но грозные волны, поневоле начинаешь чувствовать, что теперь уже ничто тебя не спасет.

И тогда приходит бред, и ты начинаешь тонуть.

Глава 5

Когда все мало-мальски связные мысли давно меня покинули, когда короткие вспышки видений заставляли меня верить, что моя бабушка, вся в серебре, парит над волнами где-то неподалеку, когда призраки Робина и Криса, держащихся за руки и манящих меня к себе влажными пальцами, желая меня пристрелить, давно растаяли во мраке, в ревущей нечеловеческой жестокости Одина, в то время как остатки здорового инстинкта самосохранения все еще теплились в сердечных клапанах и цеплялись за жизнь в мозжечке, гигантская волна подняла меня к небесам и швырнула тряпичную куклу, в которую я успел превратиться, на высоченную гору.

Гора была не водяная, а каменная.

Не сказать чтобы я очень обрадовался. От удара я просто потерял сознание.

Позднее — много позднее — я понял, что жизнь мне спас выступ скалы, от которого отходила та самая пристань на острове Трокс, куда причаливали корабли, привозившие на остров припасы.

В углублениях и расщелинах скалы упрямо росли корявые кусты и чахлые деревца. Они-то и удержали меня на неровном склоне, не позволив свалиться в воду.

Лежа на скале, я мало-помалу пришел в сознание и сразу понял, где я. Поначалу это показалось мне естественным. Потом, по некотором размышлении, — совершенно неестественным.

Итак, я знал, где я, но у меня не было ни сил, ни желания что-то предпринимать по этому поводу. Я с трудом повернулся на бок, чтобы посмотреть на пристань, и обнаружил, что от нее осталось не больше половины, хотя пристань была сколочена на совесть, из прочных тяжелых досок, и держалась на бетонном основании. Ее разметало, точно она была картонная.

Сознание снова медленно покинуло меня. Я погрузился в странное состояние, наполненное кошмарами — скорее дремота, чем настоящий сон.

Наконец, несколько веков спустя, я обратил внимание, что с тех пор, как я разлепил свои распухшие от соли веки, идет дождь. Дождь смыл с меня соль, но кожа у меня вся наморщилась от длительного пребывания в воде, и, несмотря на то, что воды кругом было предостаточно, пить было нечего. Я буквально умирал от жажды.

Дождь… Я жадно раскрыл рот, ловя губами крупные капли. Вода освежила мое горло — и разум тоже. До меня дошло, что моей бабушки тут нет. Что пистолет Робина Дарси остался на Сэнд-Доллар-Бич, пугать незваных гостей.

Однако слабость никуда не делась. Так что я решил, что лучше пока полежать. Хотя, с другой стороны, я лежал на невысоком склоне, среди корней, которые вымывал из жидкой почвы непрерывный дождь. Не успел я подумать об этом, как несколько кустов вырвались из земли, и я покатился вниз по склону, пока наконец, весь исцарапанный, не шлепнулся на жесткий причал.

По счастью, причал был рассчитан на торговые суда, а потому находился намного выше уровня воды. Лохматые бурые волны угрожающе накатывались на него, но лишь немногие тяжело переваливались через, словно разыскивая, что бы еще такое утащить с собой. По сравнению с теми волнами, что выбросили меня на скалу, эти были почти вдвое ниже. Таким волнам было бы не под силу разнести причал…

Я лежал под дождем и лениво размышлял о Крисе, о «глазе» Одина… Весь день прошел будто во сне.

Весь день… Небо серое, но это не ночь. А когда я едва не утонул, была ночь.

«Вчера! — подумал я, сам себе не веря. — Мы с Крисом были тут вчера…» Я провел всю ночь в черной воде, а утес, на который меня выбросило, я разглядел потому, что наша усталая старая планетка снова медленно развернулась навстречу солнышку и наступило серое утро.

Еще раз взглянув на потрепанную пристань, я сообразил, что вчера она такой не была. Вчера она была совсем целая. У меня хватило сил только сделать вывод, что с тех пор, как мы побывали на острове, над ним успели пронестись сокрушительные ветра Одина. «Вот сейчас, — говорил я себе, — сейчас встану и пойду на гору, к той деревушке. Сейчас буду жить дальше. Вот только еще немножко полежу…» Кажется, еще никогда в жизни я не чувствовал себя таким слабым.

Но тут ливень внезапно кончился — словно бы нарочно, чтобы подбодрить меня.

Для начала я попытался расстегнуть пряжки на спас-жилете, но вместо этого только туже затянул стропы. На то, чтобы распутать узлы, ушла целая вечность. Странно, и отчего так руки болят?

Я по-прежнему не ощущал хода времени. День — это когда светло, ночь — когда темно. Когда снова начало темнеть, я в конце концов заставил себя подняться на ноги — надо заметить, это стоило мне немалых трудов — и босиком заковылял к деревне, стоявшей на утесе на высоте примерно двухсот футов. Штормовым волнам до нее, конечно, было не добраться, но ураганному ветру высота не помеха. Вчерашняя деревушка исчезла. Домики, церковь, грибные теплицы — все снесло ураганом.

Я застыл как вкопанный. Спасжилет так и болтался у меня в руке.

Прямоугольные бетонные фундаменты были на месте. А вот крыши исчезли, и бревна, из которых были сложены стены, раскатились по земле. Оконные рамы были изломаны и покорежены, стекол и след простыл. В цистерны для дождевой воды нанесло мусору и грязи, ведра куда-то делись.

Церковь стояла без крыши. Шпиль и две стены рухнули. Грибные теплицы исчезли со всем содержимым, и о том, где они стояли, можно было догадаться только по следам на земле.

Из всех сооружений целы остались только два бетонных строения с толстенными стенами, да и те были побиты и поцарапаны летящими обломками.

Без ботинок — и без носков, которые тоже сгинули в море, — ходить по деревне оказалось еще труднее, чем подниматься на холм. Но я все же неуклюже подобрался к ближайшему бетонному домику, тому, где были деревянные койки, и вошел.

Дверной проем — без двери — вел сквозь четырехфутовые стены в сгущающийся мрак. Я постоял, привыкая к темноте. Постепенно я сообразил, что ветер, должно быть, дул прямо в дверь — судя по тому, что творилось внутри. В доме валялась куча досок, некогда бывшая койками. Толстые доски, должно быть, швыряло по комнате, и они врезались в стены, как таран. Я поглядел на дыры, которые они пробили в оштукатуренных стенах, прикинул, какая силища для этого требовалась, и меня передернуло. Слава богу, что мы с Крисом не застряли на острове во время урагана! Мы ведь могли счесть этот домик безопасным убежищем и спрятаться тут от бури…

Убежище… Я только теперь сообразил, что это единственное здание на острове, с которого не сорвало крышу, — если не считать второго бетонного домика. Доски и бетонный пол почти везде были сухими. Дождя снаружи по-прежнему пока не было, хотя небо было затянуто низкими тучами.

Сегодня за мной никто не прилетит. Во время ливня крошечный Трокс разглядеть просто невозможно. «Смирись с этим, — устало подумал я. — Помощь придет часов через двенадцать, не раньше».

Мне было необходимо верить в это.

Помощь придет!

Пока еще не стемнело окончательно, я уложил несколько досок на ледяной негостеприимный бетон, свернул жилет, подложил его под голову вместо подушки, лег на спину… и обнаружил, что не могу уснуть.

Жажду я утолил, но голод вгрызался в меня изнутри, точно в животе шуруп завинчивали. Я ничего не ел со времени ужина с барбекю в доме Фордов. Отправляясь на охоту за Одином, я решил не завтракать. Датские печенья в аэропорту Оуэна Робертса, которые я так и не попробовал, дразнили мое голодное воображение до тех пор, пока мне не начало казаться, будто я чую их запах. «Утром непременно раздобуду что-нибудь поесть, — твердо сказал я себе. — А идти куда-то босиком в темноте просто глупо».

По счастью, на острове было тепло, а от дождя я спрятался. Ураганы, особенно те, что, подобно Одину, зарождаются и набирают силу в Карибском море, а не в Атлантике, могут менять направление движения совершенно непредсказуемым образом, но такого, чтоб ураган вдруг развернулся на сто восемьдесят градусов и отправился туда, откуда только что пришел, практически не бывает. А если и бывает, то настолько редко, что вероятность этого практически равна нулю, и тревожиться не стоит.

Я закрыл глаза, но после дня, проведенного в дремоте, мой мозг внезапно ожил и принялся восстанавливать и заново переживать все события, что привели меня к нынешнему состоянию. Передо мной вырос целый лес вопросов без ответа, которые не давали выстраивать даже простейшие логические цепочки. Вот, к примеру: зачем выращивать грибы на крохотном островке в Карибском море? Зачем посылать двух метеорологов прокатиться верхом на урагане лишь для того, чтобы проведать эти грибы? Не стал бы Робин Дарси покупать самолет только ради этого… и потом, он купил его для Никки, а не для Одина.

Нет, должен же быть во всем этом какой-то смысл! Уж наверное, Робин знал, что делает!

Я как наяву видел Криса на оранжевом плотике: Крис с ужасом смотрел на меня, в то время как ярящиеся стихии уносили его навстречу его собственной судьбе. Если ему удалось остаться на плотике, его должно было нести быстрее любого спортивного каноэ. Согласно инструкции по пользованию плотиком, которую я выполнил слишком небрежно (надо было с самого начала взобраться на плотик, еще до того, как его надувать), к нему прилагался руль и два весла. Но грести на нем можно только по спокойной воде, а где она, та спокойная вода?

Я отмахнулся от мысли о том, что ураганный ветер вполне мог поднять плотик в воздух. Я решил не думать о том, что эта надувная игрушка могла кувыркаться на волнах, пока Крис не свалился в воду и не нашел себе в море спасительной скалы…

Я беспокойно ерзал на своих корявых досках. Задолго до рассвета я выбрался наружу и уселся, прислонясь спиной к стенке домика. И с изумлением обнаружил, что небо усеяно звездами.

Ураган умчался прочь. Ночь была ясная и тихая. Только волны, тяжело накатывающиеся на разрушенную пристань — мне отсюда было слышно отдаленное уханье и шипение, — напоминали о том, какая ужасная мощь обрушилась накануне на несчастную деревушку.

Как только рассвело достаточно, чтобы видеть, на что наступаешь, голод погнал меня на поиски пищи. Впрочем, по буфетам в деревне шарить не стоило: буфетов здесь не осталось. Это я уже знал. Уезжая, жители Трокса увезли с собой все до последней тряпки. Я тщетно разыскивал хоть что-нибудь, чем можно зачерпнуть воды, но так и не нашел. В конце концов пришлось попросту высасывать дождевую воду из всех углублений, какие мне попадались.

Есть тоже было нечего, кроме грязной травы.

Я на всякий случай осторожно зашел во второе бетонное строение, которое во время нашего первого визита стояло пустым, и остановился на пороге, озадаченно глядя на то, что натворил тут ураган.

Начать с того, что внутренняя отделка двух стен была ободрана и наружу выступили голые шлакоблоки. Оказалось, что эти два дома, с виду совершенно одинаковые, внутри были устроены по-разному. В доме, где я ночевал, стены были сделаны из железобетона и оштукатурены изнутри. А во втором доме стены были облицованы изнутри готовыми панелями под штукатурку. И теперь часть панелей была сорвана и разбита.

Я не ожидал увидеть ничего, кроме обломков, а потому не сразу обратил внимание на то, что стены тут не простые и что под одной панелью, болтающейся на креплениях, скрывается нечто вроде двери.

Я подошел поближе, чтобы посмотреть, и обнаружил, что эта дверь, полускрытая оторванной панелью, заперта на кодовый замок, и на самом деле это вовсе и не дверь, а передняя стенка сейфа.

Ну, если судить по всему острову, этот сейф, должно быть, пуст, как кладовка скряги. Я попытался отворить дверцу, рассчитывая на то, что ураган растряс и сломал все, до чего дотянулся. Но этот барьер устоял. Я пожал плечами и снова отправился на поиски еды.

Большие синие птицы с коричневыми лапами выглядели заманчиво, но без обуви мне к ним было не подобраться. К тому же без огня мне пришлось бы есть мясо сырым. А я был голоден, но еще не настолько. Я, наверно, мог бы поймать одну из игуан покрупнее: они были не так проворны, как мелкие, — но опять же как ее готовить?

А где же коровы?

Коровы дают молоко, а молоко — это еда. Два дня назад на острове бродило большое стадо, и там были телята, а телятам нужно молоко…

Если только все стадо не сдуло в море, если только мне удастся уговорить корову постоять смирно, если мне удастся найти какую-нибудь посудину — хотя бы консервную банку, — часть моих проблем сразу решится.

Только вот беда: стада нигде видно не было.

Весь остров был в милю длиной. На одном конце его стояла деревня, а от деревни к другому концу острова шла утоптанная взлетная полоса, заросшая травой. Я осторожно вышел на полосу, откуда мы взлетели вчера, но, сколько я ни бродил в поисках коров, ни одной не нашел.

Зато, к своей великой радости, нашел оброненный фотоаппарат. Правда, вскоре мой энтузиазм поостыл. Конечно, по идее, фотоаппарат был водонепроницаемый, и к тому же на нем был кожаный футляр, но лежал он втоптанным в лужу грязи, как будто я не просто его уронил, а еще и наступил сверху. Я печально подобрал фотоаппарат и повесил себе на плечо вместе со спас-жилетом.

Однако голод не тетка. А потому я побрел дальше вдоль края взлетной полосы, осматривая скалистый склон, спускающийся к неспокойному морю. Стадо могло бы тут спуститься, но ни одной коровы видно не было. Приуныв, я перешел на другую сторону дорожки и отправился обратно. По пути я размышлял о том, что, хотя эта полоса и выложена дерном, на самом деле это настоящее чудо строительного мастерства: широкая, прямая и достаточно длинная, чтобы принимать не только крохотные двухмоторные игрушки вроде нашего «Пайпера», но и крупные грузовые и пассажирские самолеты.

По ту сторону взлетной полосы тянулся более широкий кусок скалистой земли, по большей части выметенный безжалостным ураганом. Пальмы лежали на земле, беспомощно задрав корни, их кроны стелились по земле, как мокрые швабры. Пальмы… кокосы… Я вспомнил, что молоко бывает не только коровье, но и кокосовое, и еще больше ободрал ноги, пробираясь от взлетной полосы вниз, к морю.

Но коров я нашел все же раньше, чем кокосы.

Они лежали на земле, растянувшись вдоль невысокого утеса. Должно быть, этот самый утес и защитил их от бури, а их собственный вес помог им удержаться на месте.

Когда я подошел, многие животные повернули головы в мою сторону, а некоторые поднялись на ноги. Я обнаружил, что среди коров есть несколько быков, и призадумался, не слишком ли дорого обойдется мне это молочко.

Трое быков были могучими «браминами» с тяжелыми подгрудками и массивными плечами. Еще два — сливочно-белыми «шаролезами». Еще четыре — рыже-белыми «херефордами». Еще четыре быка были той масти, которую лошадники назвали бы гнедой, но породу их определить я бы не взялся. И еще было несколько черно-белых быков фризской породы.

Впрочем, благородные джентльмены быстро убедились, что я не хочу стаду ничего дурного, спокойно отвернулись и снова улеглись на землю.

Я смутно припомнил, что из всех пород фризская — самая удойная, а потому принялся с оглядкой пробираться через стадо, пока не нашел весьма мирную на вид фризскую корову, рядом с которой лежал довольный теленок. Доить коров мне раньше никогда не приходилось. Как только я дотронулся до коровы, здоровенная скотина поднялась на ноги и недружелюбно уставилась на меня огромными скорбными очами. Если бы не сосущий голод, я бы, пожалуй, немедленно отступился, особенно когда корова вытянула шею и испустила низкое мычание. Все ее друзья и родственники тут же поднялись на ноги.

Набрать молока мне было не во что, кроме как в футляр от фотоаппарата. Футляр был мерзкий, склизкий, насквозь пропитанный грязью.

Я опустился на колени рядом с фризской матроной, которая повернула голову и удивленно уставилась на идиота, которому вздумалось использовать ее молоко в качестве жидкости для мытья посуды. Но после того, как я в четвертый раз протер футляр и вылил его содержимое, то, чем он наполнился в пятый раз, выглядело куда белее, чище и съедобнее, чем в первый.

Однако отхлебнуть я решился только на шестой раз. Молоко было теплым, жирным, пенистым, со слабым привкусом глины. Следующую порцию я попробовал уже увереннее и наконец десятую выпил целиком. Но тут терпение коровы иссякло. Она хлестнула меня хвостом по носу и с достоинством удалилась.

Желудок мой ненадолго успокоился. Я вернулся в разрушенную деревню и прополоскал футляр в одной из загрязненных цистерн. Потом влажным подолом рубашки оттер грязь со своего фотоаппарата, который к тому времени успел высохнуть. Я несколько раз надавил на кнопку, открывающую затвор. С третьего раза она наконец сработала: фотоаппарат не просто щелкнул, а перемотал пленку.

Я истратил еще два кадра на то, чтобы сфотографировать разоренную деревню. Коров, наверное, тоже стоило бы щелкнуть: большая часть стада увязалась следом, и теперь коровы стояли рядом, наблюдая за мной с кротким любопытством, но только от тридцати шести кадров, которые у меня были, осталось всего ничего. А коровы и есть коровы — чего их фотографировать? Они не более занимательны, чем грибы, которых нету.

Карибское море снова было залито солнцем.

Судя по положению солнца, наступил полдень. Но за мной никто не прилетел.

С тех пор, как мы с Крисом улетели с Большого Каймана, прошло уже больше двух суток. Нас давно должны были хватиться!

Помощь придет!

Я забрел во второе бетонное строение — просто затем, чтобы не сидеть на месте, — и все так же бесцельно отодрал одну из болтающихся панелей, свисающих со стены. Теперь сейф целиком открылся моим глазам: квадратная серая стальная коробка, примерно два на два фута, вделанная в стену на уровне пояса. Я нахмурился. Если бы не ураган, этого сейфа вовек бы никто не нашел. Неплохая идея — скрыть само существование сейфа!

Я попытался его открыть, но стальная коробка устояла даже перед бурей — что ей слабые руки метеоролога!

Запор состоял в основном из короткого плоского рычага, но для того, чтобы его поднять, требовалось набрать код на специальной панели, где были не только цифры, но и подписанные под ними буквы, как на кнопочном телефоне. Не слишком ли сложный замок для скромной грибной плантации? Еще одна тайна, еще один неразрешимый вопрос в ряду других вопросов.

Я вздохнул, вышел на улицу. Коровы бродили по бывшей деревне и жадно тянулись к воде в грязных цистернах. Если бы они изо всех сил вытянули шеи, они бы, пожалуй, могли дотянуться до воды, но, по всей видимости, они еще не настолько страдали от жажды.

Я подумал, как интересно, что коровы не делятся по породам, а бродят вперемешку, «шаролезы» вместе с фризскими, бык породы «брамин», происходящей от священных индийских коров, — среди мясных «херефордов», а вдалеке виднелось несколько черных великанов, которых я поначалу и не заметил: «абердинские энгусы».

Человеческий мозг иногда выкидывает странные трюки. А бабушка к тому же приучила меня не мешать клеткам мозга выстраивать случайные связи между идеями, на первый взгляд не имеющими друг к другу никакого отношения.

Когда мне было лет десять, у меня был приятель, которого звали Энгус. У него были очень большие, оттопыренные уши. Над ним все смеялись и прозвали его Абердинцем, оттого что уши у него были совсем как у коровы. Он из-за этого все время плакал и впал в такую депрессию, что его родители сделали ему операцию. Но после операции мальчишки все равно дразнили его и говорили: «Что, пришпилили тебе лопушки к котелку?», и он снова плакал. А моя бабушка сказала бедному Энгусу-Абердинцу: «Скажи спасибо, что у тебя вообще есть уши — мог бы ведь и совсем глухим уродиться».

Странно, что именно здесь я вспомнил нашего лопоухого Энгуса. Да, бабушка, наверное, поставила бы мне на вид, что хоть у меня нет ни еды, кроме молока, ни обуви, ни нормальной постели, но зато я жив.

Я вернулся в бетонный дом и, не раздумывая, набрал на панели слово «Энгус» цифрами — 05726.

Ничего не произошло. Ничего не щелкнуло, не мигнуло. Лопоухий Энгус не помог отпереть сейф — да и с чего бы?

Поскольку делать все равно было нечего, я пересек то, что когда-то, видимо, было деревенской площадью и еще раз заглянул в тот бетонный дом, где провел ночь — точнее, полночи.

Зачем на грибной плантации домик со стенами толщиной в четыре фута и крышей, способной противостоять урагану? Грибной плантации такой домик совсем ни к чему, а вот метеорологической или сейсмической станции очень бы пригодился. Приборы и записи уехали вместе с обитателями, но здание, где стоит, к примеру, сейсмограф, само должно быть очень прочным и устойчивым, чтобы оттуда можно было регистрировать отдаленные землетрясения. Должно быть, бетонный пол тут такой же толстый, как стены.

Я снова вышел на улицу, взглянул на безоблачное голубое небо, прислушался к затихающему шуму волн внизу. На самом деле все, что меня интересовало, — это спасательный вертолет. Но вертолета было не видно, не слышно.

Эвелин небось загорает сейчас у себя на Сэнд-Доллар-Бич и гадает, куда подевались Крис с Перри. Однако, с другой стороны, Один все еще где-то бродит, и Эвелин вполне могла уехать в горы — хотя какие там, во Флориде, горы!

Мысли мои продолжали блуждать вслепую. В доме Робина на гостей, которым вздумалось искупаться среди ночи, набрасывается полиция с пистолетами, и охранная фирма потом звонит по телефону, проверить, все ли в порядке. «Да, — беспечно ответил Робин, — да, это Херефорд».

Херефорд? Я стоял на Троксе и смотрел на рыже-белую корову. Корову породы «херефорд». А что, если загадочный Робинов «Херефорд» был для охранной фирмы на Сэнд-Доллар-Бич чем-то вроде пароля? «Херефорд»… «Херефорд»… Все в порядке.

А почему бы и не попробовать?

Люди часто пользуются одним и тем же паролем в разных ситуациях, просто потому, что один пароль запомнить проще, чем несколько.

Впереди у меня по-прежнему была целая вечность. Я просто развлекался от нечего делать. Я вернулся к сейфу, набрал 8262 («Хере») и 7563 («Форд»), и тут же раздался громкий щелчок.

Ошарашенный, я взялся за ручку и попытался повернуть. Рычажок легко поддался, и дверца бесшумно отворилась.

Внутри никаких сокровищ не обнаружилось — по крайней мере, на первый взгляд. На обтянутом тканью дне сейфа лежали всего две вещи. Желтая коробочка — электронный приборчик с циферблатом и коротким стерженьком на конце витого шнура, как у телефона. По всей видимости, счетчик Гейгера. Мне уже не раз приходилось иметь дело с такими штуковинами. Я взял приборчик в руки и включил. Он отозвался редкими неритмичными щелчками. Точно, счетчик Гейгера. Считать ему тут особо нечего. Счетчик Гейгера подсчитывает частицы с высокой энергией, образующиеся в результате распада радиоактивных веществ. В стерженьке находится заполненная газом трубочка, которую много лет назад изобрели физики Гейгер и Мюллер. Частица высокой энергии, проходя через трубку, ионизирует газ, в результате чего он становится проводником, и возникает импульс электрического тока, который и вызывает эти щелчки.

Рядом со счетчиком Гейгера лежала светло-коричневая папка — самая обычная папка, в каких хранятся документы в конторах.

Я раскрыл папку. Там оказалось примерно двадцать листков бумаги, почти все разного формата, с официальными шапками и без них, и все — на иностранных языках, незнакомыми алфавитами, большую часть которых я даже не мог определить. И почти на каждой странице, независимо от языка, встречались буквенно-цифровые обозначения — и вот их-то я узнал сразу, и они мне очень не понравились. Некоторые листки были сколоты попарно, а два, похоже, были списками адресов. Но они были написаны незнакомым алфавитом — вроде бы арабским, — так что прочесть их я все равно не смог.

Я положил папку обратно в сейф, но дверцу закрывать не стал. Задумчиво вышел обратно на солнышко. Коровы повернули головы и уставились на меня. Некоторые замычали. Кое-кто задрал хвост и уронил лепехи дымящегося навоза. М-да, не самые занятные собеседники…

Я посмотрел на счетчик ленты на фотоаппарате. У меня осталось еще четыре кадра. Я передумал и все-таки сфотографировал коров, постаравшись, чтобы в кадр попали представители всех пород. Потом вернулся к сейфу, чтобы отобрать три листка из папки, наиболее достойных увековечения.

Я вытащил их на улицу, на солнышко, но незнакомые языки не стали от этого понятнее. В конце концов я отобрал три листка и сфотографировал два по отдельности, а еще два вместе. После последнего кадра пленка кончилась, а автоматическая перемотка, увы, застряла на том месте, до которого я успел доснимать прежде, чем выронил фотоаппарат в грязь. Хотя вряд ли те фотографии были такие ценные, чтобы о них горевать. Однако на случай нового дождя я привязал фотоаппарат за ремешок к какой-то балке внутри дома, недалеко от сейфа, подвесив его повыше, чтобы коровы не добрались.

Укладывая бумаги обратно в папку, а папку в сейф, я задумался: запирать его или не стоит? В конце концов я все же запер его — в основном затем, чтобы коровы не добрались до бумаг: некоторые из них поперлись в дом следом за мной и теперь теснились в дверях, просовывая внутрь свои любопытные морды. Я выпихнул их наружу. Но на самом деле я был даже рад их обществу: без них мне было бы совсем одиноко.

День казался бесконечным. Никто так и не прилетел.

Двенадцать часов тьмы. До рассвета — целая вечность.

Я спал урывками, ворочаясь с боку на бок, и в конце концов проснулся в серых предрассветных сумерках. Единственным утешением мне служило то, что вчера в лучах заходящего солнца я заметил в развалинах одного из домов металлический блеск, и это оказалась пустая банка из-под консервированного бульона. Банка была помятая, внутрь набился мусор, но она все же больше годилась на роль подойника, чем футляр от фотоаппарата.

Коровы накормили меня ужином, а также первым завтраком. После завтрака они всем стадом дружно удалились в другой конец взлетной полосы и принялись одновременно подстригать и удобрять травку.

Встало солнце. Пошли четвертые сутки с тех пор, как мы с Крисом вылетели с Большого Каймана.

Если ураган Один продолжал двигаться на северо-запад со скоростью семь миль в час, сейчас он вполне может разорять Каймановы острова. При таких обстоятельствах вряд ли стоит надеяться на то, что кто-то полетит разыскивать двух бестолковых авиаторов, которые, скорее всего, просто рухнули в море и утонули.

Я соорудил себе скамеечку в месте, где в самый жаркий полуденный час должна была быть тень, и уселся там, чтобы дать отдых своим несчастным ногам. Порезы, царапины и укусы насекомых жутко чесались и никак не желали заживать. Все утро я пребывал в глубокой депрессии. Я жалел себя. На самом деле я просто все никак не мог смириться с мыслью, что мне, возможно, придется провести тут еще не один день, а потому и не желал заниматься тем, чтобы хоть как-то обустроить свою жизнь.

Я подумал о своей бабушке. Если бы бабушка узнала, что я потерялся, она бы, конечно, ужасно встревожилась, но, несмотря на это, тут же засыпала бы меня ценными указаниями: «Перри, построй себе дом, нацеди питьевой воды, сплети какие ни на есть сандалии, поищи кокосов, веди счет дням, сходи искупайся — и не вешай носа!»

Бабушка никогда не ныла и не жаловалась. Даже после того, как ей отказали ноги. Никогда. Она и меня учила просто принимать как есть то, чего исправить нельзя. В частности, и гибель моих отца с матерью.

И что бы она сказала, если бы увидела, как я веду себя на необитаемом острове? Я представил себе, как она сидит рядом со мной на лавочке и смотрит на меня сочувственно, но без малейшей снисходительности. Именно бабушка заставила меня ближе к вечеру отправиться на другой конец взлетной полосы, невзирая на отсутствие обуви. Я нашел удобный спуск на белый песчаный пляж и полез в воду. Я изрядно ослабел, и мне было не так-то легко бороться с прибоем, который все еще оставался довольно сильным, но зато после купания я ощутил себя чистым и посвежевшим.

Ближе к концу острова обнаружилась целая чаща поломанных больших деревьев, вырванных с корнем кокосовых пальм и истерзанных останков широколиственных банановых пальм. Порывшись в завалах, я нашел два сносных кокосовых ореха, а на одной из веток сохранился большой и спелый плод манго. Целый пир!

Но голубое небо было по-прежнему пустым. Никто не прилетел.

К следующему утру даже море, до того серое и неспокойное, утихло и налилось знаменитой карибской синевой.

Чтобы хоть как-нибудь убить время, я достал из сейфа папку с бумагами и уселся на солнышке, тщательно изучая каждую бумажку, пытаясь вытянуть хоть что-нибудь из непонятных букв. Единственное, из чего мне удалось извлечь хоть какой-то смысл, была бумага на греческом, судя по знакомым символам «омега» и «пи».

Все бумаги были усеяны цифрами. Цифры, слава богу, были понятные: либо арабские, либо, на худой конец, римские.

В конце концов я позволил своим мыслям рассеяться. Должно быть, это какой-то список, всемирный каталог или статистика — возможно, тех самых грибов, которые росли в унесенных ветром теплицах.

Превосходно. А зачем тогда тут счетчик Гейгера?

Я положил папку на место, взял счетчик и целый час лениво бродил по разрушенной деревне, прислушиваясь к неритмичным, но довольно частым щелчкам счетчика. Да, здесь явно присутствовал источник радиации.

Я ожидал, что счетчик будет щелкать — из-за естественного радиационного фона, который исходит от радиоактивных веществ, содержащихся в земной коре, и «космических лучей», потоков частиц высокой энергии, прилетающих к нам из космоса. Солнце испускает эти лучи на расстоянии девяноста трех миллионов миль от нас, но частицы пролетают это расстояние всего за десять минут.

Но рядом с фундаментами разрушенных домов фон был повышенный. В этом тоже нет ничего необычного. Например, в Абердине, Гранитном городе в Шотландии, фон повышенный из-за того, что в граните содержится много изотопов. Но здесь… Я огляделся, припомнил то, что сказал мне мой приятель из Майами: «Состоит из гуано, кораллов и известковой скалы». Что же у них тут радиоактивного? Птичий помет, что ли?

Когда я подносил стерженек к трещинам в бетонных полах, щелчки учащались настолько, что сливались в единый гул.

Я подумал о радоне. Газ радон — это общемировая проблема. Он возникает в результате разложения природного урана в скальной породе и незаметно просачивается в дома, отчего люди заболевают раком. Но радон концентрируется только в замкнутых пространствах, а ураган позаботился о том, чтобы замкнутых пространств на острове не осталось. А потом в известняке нет радиоактивного урана.

Так откуда же здесь радиация? Может, потому островитяне и уехали отсюда — не из-за Никки и уж тем более не из-за Одина, а из-за того, что испугались радиации?

Если рядом с домами счетчик оживился, то возле оснований бывших грибных теплиц он буквально с цепи сорвался. Я нахмурился и отправился к стаду, выяснить, не фонят ли мои коровы, но, к своему облегчению, обнаружил, что нет, не фонят. А то я уже испугался, что молочко у них радиоактивное.

В конце концов я наигрался счетчиком Гейгера и снова убрал его в сейф. Папка тоже лежала там. Я успел запомнить каждый листок «в лицо» и теперь горько сожалел о своей необразованности.

Я закрыл сейф, запер его. Наступил идиллический вечер. Я добавил еще одну щепочку к удлиняющемуся ряду. Каждая щепочка обозначала день, проведенный на острове. Сейчас щепочек стало четыре. Четыре длинных дня, четыре бесконечные ночи.

Отчаяние? Да нет, это сильно сказано.

Вернее будет сказать, что мною овладело уныние.

Когда за мной наконец прилетели люди, они прилетели с автоматами.

Глава 6

Вечером пятого дня, который я провел на острове, как раз когда я купался у песчаного пляжика в дальнем конце взлетной полосы, над островом прогудел двухмоторный самолет, аккуратно прошел над деревней, прокатил по полосе почти до середины, остановился, развернулся и порулил туда, где до Одина стояли дома.

Я каждый день нарочно расстилал свой яркий желто-оранжевый спас-жилет посреди полосы и придавливал его камнями, в надежде, что его заметят с какого-нибудь низко летящего самолета. Пару раз жилет загадили коровы, но я его отстирал в одной из грязных цистерн. Я дико обрадовался, решив, что жилет таки исполнил свое предназначение, и торопливо заковылял наверх по извилистой каменистой тропинке, не обращая внимания на сбитые ноги. Я боялся, что мои спасители решат, будто на острове никого нет, и улетят прежде, чем я успею показаться им на глаза.

Я так спешил, что мне даже в голову не пришло задуматься: а вдруг эти пришельцы опасны? Да и с чего бы? Самолет, на котором они прилетели, был рассчитан примерно на восемнадцать пассажиров — один из тех небольших самолетиков, какие обычно используются для доставки пассажиров и грузов на мелкие островки. Такой самолетик вполне могли отправить на острова искать людей, спасшихся во время урагана. Прокатная машина без особых примет.

Я неуклюже затрусил к самолету по взлетной полосе. Из самолета никто не показался, но это меня не встревожило. День был удушливо-жаркий, и я мог думать только об одном: должно быть, в самолете прохладно, и мне нальют чего-нибудь холодненького… До самолета оставалось футов шестьдесят, когда аппарель откинулась, и на землю по короткой лесенке спустились пять фигур.

Одеты они все были одинаково: в блестящие серебристые комбинезоны с капюшонами и дымчатыми пластиковыми прямоугольниками на месте лиц. Эти скафандры годились скорее для космоса, чем для удушливой карибской жары. Мне уже случалось видеть нечто подобное: это были костюмы радиационной защиты. И то, что пришельцы несли в руках, мне тоже было знакомо: жуткие угольно-черные автоматические винтовки. Фигуры в серебристых скафандрах выстроились в ряд и направили винтовки мне в грудь, словно намеревались меня расстрелять.

Я остановился как вкопанный. Мне совсем не нравилось снова ощущать себя мишенью. Что ж, по крайней мере, на этот раз никаких «прав» мне никто не сообщал. Никто не говорил, что я имею право не отвечать на вопросы, но все, что скажу, может быть использовано против меня. Собственно, мне и вопросов-то никто не задавал. Ну, и я счел за лучшее помолчать.

Один из скафандров снял руку с винтовки — лишь затем, чтобы сделать мне знак подойти. Бежать явно не было смысла, так что я медленно пошел им навстречу, пока мне не сделали знака остановиться.

Выглядел я, должно быть, несколько диковато. Из одежды на мне было только то, что оставил мне Один: трусы и драная рубашка. Подбородок почернел от многодневной щетины, ноги были ободраны и распухли. Да, уважаемые телезрители у меня дома, привыкшие видеть меня чисто выбритым, причесанным и при галстуке, были бы ужасно разочарованы. Глядишь бы, еще и не поверили, что это я.

Пять скафандров переговорили между собой, но до них было слишком далеко, и я не слышал, о чем они говорят. Под конец я с облегчением догадался, что они обрядились в эти костюмы не столько затем, чтобы защититься от радиации, сколько затем, чтобы я их не признал, если когда-нибудь потом с ними встречусь. А это, в свою очередь, означало, что они отказались от идеи пристрелить меня и бросить мой труп в море — еще всплывет, не дай бог! А еще это означало, что они вообще не предполагали найти на острове меня.

У меня было четверо суток на размышления — четыре долгих дня и бесконечные ночи. И за это время многое прояснилось. Если они готовы отпустить меня восвояси, значит, они считают, что мне по-прежнему ничего не известно. И пусть считают дальше.

Трое скафандров развернулись и направились в сторону деревни. Двое оставшихся по-прежнему держали меня под прицелом. Эти двое выглядели не столько кровожадными, сколько нервными: они беспокойно переминались с ноги на ногу. Но это встревожило меня куда больше: нервный человек с оружием куда опаснее хладнокровного убийцы, который знает свое дело. Так что я стоял неподвижно, помалкивал и тихо радовался, что мне хотя бы не приходится потеть в защитном костюме.

Когда те трое наконец вернулись со своей прогулки, они несли — причем на виду, даже не пытаясь спрятать, — и счетчик Гейгера, и папку с бумагами. Они вполне могли найти и мой фотоаппарат, подвешенный к балке, но на этот счет они мне ничего не сказали.

Все пятеро посовещались возле самолета, потом другие трое поднялись по лесенке в самолет, и аппарель закрылась.

Они завели оба мотора. Сердце у меня упало. Но те двое, которых оставили охранять меня, продолжали невозмутимо держать меня на мушке, и я терпеливо стоял и ждал, хотя мне очень хотелось заорать и броситься к самолету. Я мечтал о еде, башмаках и нормальной кровати. В этом тропическом раю я исстрадался от голода, жажды, жары, москитов и тоски, так что я был весьма близок к тому, чтобы упасть на колени и взмолиться: «Заберите меня отсюда!»

«Постарайся думать о чем-нибудь другом», — строго сказал я себе.

Вдоль полосы в сторону деревни дул легкий, но устойчивый ветерок. Самолет порулил в нужную сторону, но скорость его была слишком низкой, чтобы взлететь. В конце концов самолет совсем остановился, и из него вылез человек, который подошел к краю полосы и принялся осматривать каменистый склон, спускающийся к морю. Потом человек вернулся, залез в самолет, они проехали еще немного и повторили всю процедуру.

До меня дошло, что они ищут стадо. Я, конечно, мог бы упростить им поиски, но не стал. Они ехали и останавливались, ехали и останавливались, ехали и останавливались, пока наконец не обнаружили миролюбивых животных, жующих свою жвачку в дальнем конце острова, где был клочок более сочной травы.

Осмотрев стадо, самолет повернул обратно и остановился на прежнем месте.

Последовало еще одно общее совещание. Закончилось оно тем, что двое из моих охранников приблизились ко мне. Один держал меня на мушке, второй сперва завязал мне глаза, потом стянул запястья за спиной чем-то более узким и очень неприятным.

Я подумал о том, что, возможно, стоит оказать сопротивление, словом либо действием. Потом подумал еще раз — и решил не сопротивляться. Меня, не особенно любезно подталкивая в спину, заставили вслепую подняться по лесенке в самолет и запихали на заднее сиденье. Я и тут не стал возражать. Моторы немедленно взревели, словно самолету не терпелось подняться в воздух, и машина легко взмыла к небесам.

Я так и не увидел сверху острова Трокс и его знакомых развалин. Но если мои «похитители» полагали, что я не узнал их, они сильно ошибались. Троих я узнал точно.

К тому времени, как мы совершили посадку — минут тридцать пять — сорок спустя, — к списку моих бед добавились затекшие ноги. Впрочем, это была мелочь: главное, что меня все же не выбросили с борта в море. Приземлившись, самолет прорулил по земле довольно большое расстояние и остановился, не выключая моторов. Аппарель опустилась, и несколько пассажиров вышли. Потом аппарель снова закрылась, самолет снова долго катился по земле и опять остановился. Я еще раз услышал, как открылась аппарель. Я вспотел, сердцебиение у меня участилось. Я подумал, что если мне суждено умереть сегодня, то именно здесь, в конце долгого пути в никуда.

Подгоняемый толчками и тычками, я спустился по лесенке на каменистую землю. Я ожидал пули в затылок, но ее не последовало. Меня провели через скрипучую калитку в изгороди. Затем грубо толкнули на прощание, я пробежал несколько метров, пытаясь устоять на ногах, и услышал, как скрипучая калитка захлопнулась у меня за спиной. Я наконец осознал, что меня отпустили живым и здоровым, и проникся бесконечной благодарностью к серебристым скафандрам.

Я сглотнул, содрогнулся. Накатила тошнота. Самолет укатился прочь — грохот моторов растаял вдали. Мне в голову пришла банальная мысль о том, как глупо себя чувствуешь, стоя полуголым, с завязанными глазами и связанными руками, бог знает где.

Некоторое время я безуспешно пытался освободиться. Наконец из-за спины озадаченно спросили:

— Эй, мужик, ты что здесь делаешь?

— Развяжите, тогда скажу, — ответил я, заодно обнаружив, что охрип от долгого молчания.

Мой спаситель оказался высоким жизнерадостным негром. Он сдернул с моей головы белую треугольную полотняную косынку и со смехом предъявил ее мне.

— Кто ж это тебя так повязал там, где не надо? — весело поинтересовался он. — Ктой-то тебя скрутил, как цыпленка? Хозяйка твоя небось?

Его крепкие пальцы легко порвали и размотали ленту, стягивающую мои запястья, это оказался медицинский бинт.

— И где ты ботинки посеял? — продолжал он. — Гляди, ноги-то в кровь сбил!

Он явно воспринимал все происходящее как прикол.

Я натянуто улыбнулся ему в ответ и спросил, где я нахожусь. Стоял вечер, ближе к ночи. Вдалеке зажигались огоньки.

— На Крю-роуд, само собой. А откуда ты взялся?

— С острова Трокс, — ответил я.

Он перестал ржать и нахмурился.

— Так там же, говорят, все подчистую снесло ураганом!

Я стоял на травянистой обочине дороги. За спиной у меня шла изгородь из проволочной сетки, окружающая коммерческий аэропорт средних размеров. Когда я спросил своего жизнерадостного спасителя, где я нахожусь, на Ямайке или на Большом Каймане, он снова развеселился и сообщил, что с утра здесь был аэропорт Оуэна Робертса на Каймане. Слава богу, ураган Один прошел к югу отсюда. Он-то сам с Ямайки, да, мужик, но Крю-роуд — это шоссе, которое идет в Джорджтаун, и оно находится на Большом Каймане.

Естественно, его распирало любопытство по поводу состояния, в котором он меня обнаружил, и, естественно, он забросал меня вопросами, но в конце концов успокоился на том, что меня ограбили и раздели и что в первую очередь мне нужно, чтобы меня подвезли. Он щедро предложил мне подбросить меня, куда надо, на джипе его шурина. Он как раз ехал по Крю-роуд, а тут видит, я стою, вроде как потерялся, и… а кстати, куда мне надо-то?

— В дом Майкла Форда, если знаете, где это, — сказал я.

Он пожал плечами и отвез меня туда. Добродушия у него сразу как-то поубавилось. Похоже, он не одобрял моих знакомств. Я вылез у ворот дома Фордов и искренне поблагодарил его за доброту. Он только кивнул, сунул мне в руки мои повязки, буркнул: «Недобрые они люди!» — и укатил прочь с таким видом, словно вообще жалел, что связался со мной.

Майкл и Эми Форд встретили меня с крайним изумлением.

— Мы думали, вы погибли!

— Крис сказал…

«Крис сказал»!!!

Майкл с Эми радушно пригласили меня в дом и провели в ту же гостиную, что и в первый раз.

— Крис жив? Правда? — спросил я.

— Конечно, жив! — сердечно ответил Майкл. Он оглядел меня с головы до ног при свете. — Боже мой, в каком вы состоянии!

Я поморщился, спросил, остались ли у них мои вещи и мой паспорт, и с облегчением узнал, что да, остались, хотя Эми уже собиралась отослать их в Англию.

— А моя бабушка… Извините, можно от вас позвонить? Я заплачу за звонок.

— Да что вы, дорогой мой! Вы у нас в гостях! — Майкл пододвинул телефон ко мне. — Только она, наверно, спит. В Лондоне сейчас полночь.

Я принялся набирать номер.

— Она захочет знать, что я жив.

Трубку сняла, естественно, сиделка. Как ни странно, это оказалась Джет ван Эльц.

— Ой, а нам сказали, что вы погибли! — воскликнула она.

Разбуженная бабушка мужественно сказала, что все время была уверена, что со мной ничего не случится, но потом слегка подпортила эффект, всхлипнув в трубку.

— Я говорила… — она сглотнула и помолчала, — я им говорила, что ты из любого урагана выплывешь! Я им говорила, хоть это и неправда…

— Кому это — им? — поинтересовался я.

— Би-би-си. Они хотели объявить о твоей гибели во время прогноза погоды, а я говорю: «Обождите!»

Я улыбнулся, пожелал бабушке доброй ночи, обещал позвонить на следующий день и, повесив трубку, спросил у Майкла с Эми, не знают ли они, где сейчас Крис.

— На Каймановых островах нет своей спасательной станции, — сказала Эми. — Робин позвонил и сказал, что чувствует себя ответственным за то, что отправил вас с Крисом в такой рискованный полет, и, когда вы не вернулись, он заказал во Флориде вертолет и отправил его вас разыскивать, после того как самый ураган прошел, и они нашли Криса на спасательном плотике, что было довольно странно, если учесть…

— Но Крис сказал, — продолжил Майкл, видя, что Эми умолкла, — что самолет потонул в волнах, а вас унесло, и у вас не было ничего, кроме спас-жилета, и он сказал, что даже такой хороший пловец, как вы, не мог бы выжить в волнах более тридцати футов высотой.

— Ну, мне повезло, — сказал я. — А когда его нашли?

— Ой, вы не хотите одеться? — сочувственно перебила Эми. — И ваши бедные ноги…

Я нарочно стоял на плиточном полу, чтобы не запачкать ковров.

— Да нет, с ногами все в порядке. Так когда вертолет обнаружил Криса?

Майкл задумчиво нахмурился.

— Вчера… нет, не вчера… позавчера, кажется, — уклончиво ответил он. И взглянул на Эми, ожидая подтверждения. Та нерешительно кивнула.

— И… э-э… где он сейчас? — добавил я, стараясь, чтобы вопрос не прозвучал чересчур настойчиво.

Эми ответила, но не сразу, а после паузы:

— Домой вернулся, в Англию. Он говорил, ему надо на работу… Послушайте, вам надо переодеться во что-нибудь поприличнее! Все ваши вещи так и лежат в вашей комнате, вас ждут.

Я наконец внял ее заботливым увещеваниям. Принял душ в роскошной ванной, избавился от колючей щетины, облачился в чистую рубашку, благоухающую мылом, хлопчатобумажные брюки и шлепанцы. Эми приветствовала мое преображение воздетыми руками и множеством комплиментов, а Майкл сказал, что развел костер для барбекю и печет картошку на гарнир к мясу.

И только после ужина они наконец спросили, где я был и как мне удалось выжить. Мой рассказ был встречен должным образом: в нужных местах ахали, в нужных местах ужасались.

Я объяснил, что Крис в последнюю минуту перед тем, как самолет окончательно потерял управление, сказал, что попытается вернуться на остров Трокс, и что течение каким-то чудом действительно вынесло меня на остров, где мы перед этим зачем-то приземлялись по поручению Робина.

— А зачем? — насторожился Майкл.

Я сказал, что не знаю. Сказал, что, похоже, и сам Крис довольно смутно представлял себе нашу задачу. Я выглядел совершенно растерянным. Я сказал им, что самое странное во всей истории — это что обратно на Кайман меня привезли на каком-то полувоенном самолете, команда которого была облачена в радиозащитные костюмы и вооружена автоматическими винтовками. Никто из них не сказал мне ни слова, и что они там делали, я совершенно не понял. Все это было ужасно странно, но, как бы то ни было, они завязали мне глаза, связали руки за спиной бинтами — похоже, из аптечки первой помощи, которая должна быть на каждом самолете, — а когда они приземлились здесь, на Каймане, то отпустили меня на все четыре стороны. Проезжавший мимо человек с Ямайки был так любезен, что развязал меня и подвез до их дома. Вот и все.

— Великий боже! — воскликнула Эми. — Ужас какой!

— Вы намерены обратиться в полицию? — нахмурившись, спросил Майкл.

— Да нет, вряд ли, — признался я. — Зачем, собственно? Я вовсе не хочу, чтобы у той команды были из-за меня неприятности. Похоже, им не понравилось, что я очутился на острове. Но тем не менее они увезли меня оттуда и благополучно доставили сюда, пусть даже и связанным. А до того, зачем они прилетали на остров, мне никакого дела нет.

Майкл с Эми широко улыбнулись. Они явно остались довольны. Ну, а про то, что я узнал в троих из своих спасителей-похитителей самих Майкла и Эми, а также Робина Дарси, я им говорить не стал.

Не стал я и благодарить их за то, что они нашли способ вернуть меня в лоно цивилизации, не показывая мне своих лиц, — хотя и был рад, что они это сделали.

Не стал я упоминать и о том, что у меня была целая вечность на то, чтобы выучить наизусть регистрационный код и номер их самолета. Код начинался с буквы N, а стало быть, самолет был американский.

И уж конечно, я не стал сообщать им о том, что сумел отпереть их сейф и что в течение всех этих долгих дней у меня не было другого занятия, кроме как пытаться расшифровать бумаги, написанные неизвестными мне буквами.

Эми пересекла гостиную, снова воздела руки, встала на цыпочки, чмокнула меня в щеку. От нее исходил нежный аромат — тот самый, что и от одного из членов команды, хрупкого охранника, которому пришлось подняться на цыпочки, чтобы завязать мне глаза.

А Робину, круглому, уютному Робину, пришлось надеть под серебристый шлем свои очки в тяжелой оправе — иначе бы он не увидел ничего дальше собственного носа. К тому же избавиться от мелких неосознаваемых привычек не так-то просто: стоял он, сложив руки на животе, как и в Ньюмаркете, как и у себя на веранде, когда полиция явилась разбираться с «грабителем».

Эми, невысокую и хрупкую, и Майкла, широкоплечего и кривоногого, я окончательно узнал, когда они направились от самолета в сторону толстостенных строений.

Но, разумеется, сообщать им об этом, когда они так старались быть неузнанными, было бы по меньшей мере неразумно. А потому я смирно помалкивал и держался настороже под дулами их винтовок, борясь с ворочающимся внутри страхом.

Сославшись на усталость — невыдуманную, — я быстро положил конец этой неприятной комедии и удалился спать, к заметному облегчению моих хозяев.

Встав с постели после ночи, наполненной новыми кошмарами, я сонно включил телевизор и узнал, что с тех пор, как мы с Крисом пролетели через «глаз» Одина, ураган еще раз изменил направление движения.

В ответ на мой вопрос Майкл щедро махнул рукой в сторону телефона. Я позвонил в Майами, своему коллеге-метеорологу, и заверил его, что возвращение Перри Стюарта не имеет ничего общего с воскрешением Лазаря.

Когда я спросил, можно ли будет завернуть к нему в контору по пути обратно в Англию, мой коллега с энтузиазмом ответил, что да-да, конечно, он оставит записку на проходной. И ближе к вечеру того же дня, со всей возможной сердечностью распрощавшись с Майклом и Эми, которые подвезли меня в аэропорт Оуэна Робертса на своем оранжевом пикапе, я прилетел в Майами, отыскал своего приятеля, с которым до тех пор был знаком только по телефону, и приятель провел меня в сердце своего Центра ураганов.

Уилл оказался парнем лет двадцати пяти, высоким, худощавым, гостеприимным и полным энтузиазма.

— Ну, это надо было быть тобой, чтобы выбраться из такой переделки! — сказал он. — Твои хозяева из Би-би-си тебя уже похоронили.

— Как это любезно с их стороны!

Он внимательно посмотрел мне в глаза, правильно понял мой мягкий цинизм и повел меня знакомиться с командой метеорологов, которые занимались Одином. А-а, сказали они, это еще один идиот из тех, которые пролетели сквозь «глаз» Одина и плюхнулись в море сразу за стеной? Он самый, признался я.

Надо быть полным психом, чтобы пытаться пролететь сквозь ураган, сказали они. Такие летуны-любители — настоящая чума! Только 54-я эскадрилья службы погоды ВВС США обладает необходимым для этого опытом и оборудованием.

Я смиренно кивал. Мой приятель Уилл вернул мне мой цинизм в двойном размере, принял мое покаяние и показал, как продвигается Один. Один по-прежнему тревожил метеорологов: он снова изменил направление и теперь медленно полз из Карибского моря в Мексиканский залив. В настоящий момент некоторая опасность угрожала Галвестону в Техасе. Теплые воды залива добавляли урагану новых сил. Мы с Уиллом никак не могли понять, каким образом мне удалось выжить среди волн высотой с дом.

Когда я предложил Уиллу после конца смены поставить ему выпивку в благодарность за содействие, Уилл взглянул на часы и сказал, что уже организовал мне встречу с человеком, который может оказаться для меня интересным. Мы устроились за столиком в уличном кафе, под большим красно-синим зонтиком, и через некоторое время к нам присоединился долговязый бородатый чудак лет шестидесяти. Он крепко хлопнул Уилла по спине, сообщил мне, что его зовут Анвин, и громогласно осведомился:

— Ну, так что же именно вы хотите знать об острове Трокс?

Вопрос застал меня врасплох.

— Э-э… — растерянно протянул я, а потом, спохватившись, сказал: — Практически все, что вы можете рассказать.

Он сказал, что рассказа тут хватит минут на сорок. Что его исследований достанет на целую книгу о Троксе, только вот он никак не может найти издателя. Он сам много раз бывал на острове в качестве пилота еженедельного самолета, старенькой «Дакоты», на которой на остров доставляли скоропортящиеся припасы для тех тридцати с небольшим человек, которые там жили.

Он сообщил мне, что постоянные жители были по большей части сейсмологами и метеорологами — которые, собственно, его и наняли, — а также людьми, которые выращивали грибы, торговцами древесиной и кокосами. В прошлом там процветала также торговля гуано. Еще на острове живут сотни олуш, которые производят гуано, и тысячи ящериц, которые ничего не производят. В свое время остров использовали в качестве узла сообщения тайные агенты США, но ЦРУ теперь это отрицает. Однако они все же построили посадочную полосу и установили на острове радиопередатчик. Однако передатчик уже несколько лет как демонтировали.

Я спросил, кому принадлежит остров. Анвин долго соображал, наконец ответил:

— Сперва вроде был британский, потом американский. Потом на него претендовала целая куча южноамериканских стран, но только заселять его никто не взялся, потому что на острове нет источников воды — только цистерны с дождевой водой — и электричества тоже нет, потому что какие-то очередные поселенцы сперли генератор. Так что, насколько я понимаю, все, кто там поселялся, просто делали свое дело и уходили. Еще задолго до урагана Никки, я уж не говорю про Один, остров объявила своим какая-то «Объединенная торговая компания», но примерно месяц тому назад они вдруг взяли и закрыли доступ на остров безобидным ребятам вроде меня.

Он неожиданно усмехнулся, продемонстрировав крупные желтые зубы.

— Так что, если хотите взять этот остров себе, отправляйтесь и живите. А если кто явится, говорите, что остров ваш, и посылайте всех на фиг.

Он прервал свое повествование, чтобы уделить внимание холодному «Хайнекену», который заказал для нас троих Уилл, а потом, словно бы радуясь возможности потрепаться, продолжал:

— С грибами этими вообще что-то странное. В смысле, я говорил с парой профессиональных грибоводов, и они мне объяснили, что выращивать грибы в коммерческих целях в таком мелком масштабе не стоит и браться, будь они хоть трижды экзотические. Люди вроде бы говорили, что грибы какие-то экспериментальные, но компания привезла своих рабочих аж из Европы, так что никто из местных ничего по-настоящему не знал. И с коровами то же самое.

— С коровами? — переспросил озадаченный Уилл. — С какими еще коровами?

Специалист по Троксу снова показал зубы.

— Однажды, как раз при мне, на остров сгрузили целый корабль быков и коров. Их прогнали за деревню, а потом они разбрелись по всему острову. Народ поначалу тревожился, но быки оказались мирные, на людей не нападали и никого не забодали. Бодались они только друг с другом, крыли коров и мало-помалу сделались совсем ручными, наплодили телят и по большей части подстригали травку на взлетной полосе. Черт знает, что с ними стало после Одина. Пропали все небось.

Уилл напомнил ему, что я был на острове после урагана. Я рассказал, как коровам удалось спастись, улегшись на брюхо и прижавшись друг к другу, так что получился огромный ковер. «А зачем их туда вообще завезли?» — спросил я. Специалист сказал, что не знает.

Он перевел беседу на ученых, которые выстроили оба толстостенных домика, замеряли силу подземных толчков с помощью сейсмографов и каждый день запускали радиозонды, чтобы замерять давление воздуха и температуру в верхних слоях атмосферы. Ученых Анвин всех знал по имени — он ведь именно на них и работал.

«Объединенная торговая компания» откупила один из домиков себе. Анвин, нахмурившись, сообщил, что под конец местные ему рассказывали, будто тот домик днем и ночью караулит вооруженный охранник, так что никто, кроме руководителей компании, туда не заходит. Эти руководители говорили, что до тех пор, пока они там работают, остров принадлежит им.

— Ничего себе! — заметил я. — А отчего эти работнички оттуда смылись?

Анвин откинулся на железную спинку стула и многозначительно взглянул на меня из-под опущенных век.

— Постоянных жителей что-то напугало, — медленно произнес он.

— А что именно, вы не знаете?

Анвин поколебался, но наконец сказал, что в грибных теплицах откуда-то взялась радиация, и в домах стало небезопасно жить, потому что из-под фундаментов начал просачиваться газ радон.

— Короче, за ними прислали теплоход, все погрузили свои вещички и свалили на Большой Кайман — у большинства там были родственники. Так что на Троксе уже с месяц никто не живет. Но лучевой болезни пока ни у кого не возникло, насколько мне известно.

Я немного выждал, потом спросил:

— А вы сами видели кого-нибудь из руководителей «Объединенной торговой компании» возле домика, когда бывали на острове?

Анвин кивнул и допил свое пиво. Я ждал, сдерживая нетерпение, пока он заказывал себе еще, но наконец наш оракул согласился, что да, руководители, которых было всего пятеро, сами по очереди стояли на часах возле домика — хотя на самом деле не стояли, а сидели на стуле в дверном проеме, держа на коленях автомат, и что длилось это примерно неделю, пока наконец рыбацкое судно не пришло и не увезло всех на Кайман.

— А хозяева компании были с Каймана?

Он снова выдержал паузу.

— Некоторые — да.

— А остальные?

— Не знаю, — честно ответил Анвин. — И самое главное, прежде чем началась эвакуация, они принесли с судна большую картонную коробку, очень тяжелую, и закатили ее в свой домик на такой тележке с колесиками. И не спрашивайте, что там было, в той коробке. Я не знаю.

Он помолчал и добавил:

— Все смотрели.

«В коробке был сейф», — подумал я.

— А вы потом были в том домике? — спросил я.

— Все были. Эти, из компании, больше не запрещали туда входить. Но что они привезли в коробке — никто не знал, а в домике ничего не было, кроме сейсмографа, который там и раньше стоял.

— А… хм… как выглядели эти руководители? Анвин поразмыслил и вздохнул.

— Ну, всем им было лет по сорок-пятьдесят. Они ходили в бейсболках, как мальчишки, но были далеко не молоды. Да это ж было недели три, а то и четыре назад. Я уже не помню.

Он выхлебал свои полпинты, встал и помахал рукой, показывая, что обещанные сорок минут истекли.

— На той неделе я опять полечу на Трокс, — сообщил он. — Повезу людей и материалы. Будут восстанавливать метеостанцию.

— Да? А радиация как же? — удивился Уилл, глядя в удаляющуюся спину Анвина.

Я рассеянно посмотрел на Уилла.

— Хрен ее знает.

— Где он живет? — спросил я.

— Над магазинчиком, где торгуют хипповскими футболками. Следующий поворот направо. Этот Анвин вообще прикольный мужик. Я думал, он расскажет что-нибудь более интересное. Извини, что так вышло.

— Он довольно много знает про это место, — заметил я.

Уилл виновато кивнул и сказал:

— Я-то ведь вообще про этот Трокс ни разу не слышал, пока ты не спросил.

— Можно подумать, я о нем что-то слышал. Давай забудем.

Уилл поспешно согласился — и это и стало основой нашей будущей крепкой дружбы. Уилл ни к чему не относился серьезно — кроме погоды, разумеется.

А потому я не стал говорить ему, что оказался втянут в нечто вроде заговора и что заговорщики пожалели об этом и пытаются, так сказать, вытряхнуть меня обратно, но сперва хотят удостовериться, что я не узнал их и не понял, зачем им понадобилось завязывать мне глаза. Все это могло скорее оттолкнуть Уилла, чем обеспечить мне его дальнейшую помощь.

Мы мирно допили свое пиво. Уилл предложил мне без стеснения пользоваться его данными об атмосферных потоках, если понадобится. Я же на прощание предложил совершить экскурсию по нашей конторе в Брекнелле, если ему случится побывать в Англии.

Когда я нашел Анвина, он сидел под другим зонтиком и снова пил пиво.

Я сел рядом. Анвин пожал плечами и сказал:

— В свое время Трокс был довольно славным местечком, знаете ли.

— А вы туда на «Дакоте» полетите?

— А на чем же еще?

— А у этой «Объединенной компании» тоже был свой самолет?

Анвину стало скучно. Он допил свое пиво, зевнул и сказал, что обычно они арендовали самолет, так дешевле.

— А какой самолет они арендовали?

Какой именно — он не знал. Знал только марку. Я написал на бумажке регистрационный номер. Анвин оживился, закивал:

— Да-да, это тот самый! Он принадлежит «Даунсаут Эйр Ренталз». Там можно нанять самолет с пилотом, без пилота, на час, на день, на неделю — как тебе надо.

Я предложил еще пива. Он не отказался.

— Если на Троксе что-нибудь случится — в смысле, что-нибудь необычное, — дайте знать Уиллу, ладно? — попросил я. — Чтобы он мне передал.

Я дал ему немного денег, хотя денег у меня было в обрез. Он их пересчитал — без особого энтузиазма. И согласился:

— Ладно…

— И еще я забыл свой фотоаппарат в одном из бетонных домиков. Он там висит на одной из балок, так, чтобы коровы не достали. Фотоаппарат сдох, он весь забит грязью. Но мне все равно хотелось бы его получить. Если вы мне его перешлете, как насчет ящика «Хайнекена»?

— Два ящика, — уточнил он. На этом и сошлись. Мы ударили по рукам, и я записал для него адрес моей бабушки.

Потом я повертел в руках бумажку с регистрационным номером самолета и на всякий случай спросил:

— Ну, где найти судно, на котором эвакуировали жителей с острова Трокс, вы, наверно, не знаете?

Анвин сверкнул своими желтыми зубами и указал большим пальцем себе за спину.

— Вы малость хромаете, — заметил он, — а путь неблизкий. Ищите «Розу Дарнвелла». Дойдете до конца улицы, и третий… нет, четвертый причал налево. Это на самом деле не рыбацкое судно. Это каботажное судно.

Я от души поблагодарил Анвина и отправился в неблизкий путь. Вскоре он меня догнал.

— Мы с капитаном приятели. Он сегодня уходит в море, а я ему задолжал кружку пива, — объяснил он. Я был рад, что он составил мне компанию и представит меня капитану.

Капитан «Розы Дарнвелла», грузный, с золотым шитьем на рукавах, с кустистой бородой, спустился с Анвином в свою каюту, чтобы продолжить распитие пива, а ко мне выслал своего помощника, крепыша устрашающего вида.

— «Объединенная торговая компания», — рассказывал помощник, — наняла «Розу Дарнвелла» для перевозки большого количества домашнего имущества с острова Трокс на Большой Кайман. Все проверялось на радиоактивность, потому что жители выселялись именно из-за появления радона, но никаких проблем не возникло. Все вещи оказались чистыми.

— А вы не помните, как везли на остров Трокс тяжелую картонную коробку? — спросил я.

— Это сейф, что ли?

— Сейф, — кивнул я.

— Слушайте, — сказал он, — если что, имейте в виду, я вам ничего не говорил.

— Договорились.

Он шмыгнул носом и утерся кулаком.

— Значит, так, — сказал он, — во время перевозки дверь сейфа заклинили с помощью рулона бумаги и держали открытой, чтобы не повредить механизм. Когда мы его принесли, там в столе, в ящике, лежала какая-то папка, а нам было велено вынести всю мебель, и один из рабочих положил папку в сейф и забрал стол, а когда все проверили счетчиком Гейгера, то и его положили туда же, на минутку, но один матрос случайно захлопнул дверцу сейфа, и ее никак не могли открыть, поэтому они просто поставили сейф в стенную нишу, которая была для него приготовлена, и никаких жалоб потом не было. Капитан решил, что компания, которая нас наняла, должна знать, как открывается этот сейф. Вы это хотели знать?

— Да, спасибо.

Я отдал ему остаток своих долларов, поблагодарил Анвина и капитана и с радостью принял их предложение подбросить меня до аэропорта.

Прежде чем сесть на вечерний самолет до Лондона, я решил, что для полной конспирации не мешало бы вежливо попрощаться с Робином Дарси — в конце концов, он ведь потерял самолет, и все из-за нашей дурости. Я набрал номер Дарси, но услышал только голос Эвелин: «Пожалуйста, оставьте сообщение».

— Я вам напишу, — сказал я, радуясь, что избавился от очередного акта комедии. И полетел домой. По дороге я пытался уснуть, но больные ноги и воспоминания о винтовках и ураганах не давали мне покоя.

Глава 7

Утром я первым делом поехал к бабушке. Выглядел я весьма непрезентабельно. Она только ахнула и неодобрительно покачала головой.

— Привет, бабуля, — кротко сказал я. — Как дела?

Бабушка быстро оправилась от шока.

— Тебе сегодня выступать по телевизору, Перри, ты не забыл? А ты только погляди на себя! Ты смотришься просто ужасно.

— Спасибо большое.

— И еще эта дополнительная нагрузка в связи с Ночью Огней!

— Будет дождь, — предрек я. — Можно, я переночую у тебя на диванчике?

Она согласилась сразу, без вопросов.

— И мне надо с тобой поговорить. Я не знаю, что делать.

Бабушка внимательно посмотрела мне в глаза. Я нечасто обращался к ней с подобной просьбой. И каждый раз это означало, что мне нужно поговорить с ней на равных, обсудить известные мне факты без учета возрастных или половых различий. Единственное правило, которого мы придерживались до сих пор, — это не действовать очертя голову, давать всем серьезным, жизненно важным решениям время созреть.

Ее решению продолжать путешествовать и писать после семидесяти предшествовали длительные консультации с множеством специалистов. А когда я решал вопрос, стоит ли мне бросить карьеру ученого-физика ради того, чтобы рассказывать телезрителям о капризах погоды над Британскими островами, бабушка пригласила эксперта из театрального агентства, чтобы обсудить с ним мои перспективы в качестве шоумена.

Ей потребовался не один день, чтобы смириться с мыслью о расходах на сиделку, но, раз приняв решение, она продала свои любимые бриллианты, подарок мужа (моего деда), заново обустроила нашу обветшавшую квартирку, купила малолитражку для меня и специальную машину для себя, чтобы ездить со своей инвалидной коляской по поручениям турагентства. Она убедила меня, что жить надо стильно.

Сиделка вышла с кухни и предложила мне кофе. Я подумал, что этот кофе мне как слону дробина.

— Пойдите погуляйте часок, моя дорогая! — ласково сказала бабушка сиделке и улыбнулась со старческим лукавством.

Джет ван Эльц, работавшая вопреки расписанию — после недели работы ей полагалась неделя отдыха, — спросила, застанет ли она меня, если вернется через час. Я готов был ответить, что меня она может застать в любое время, но, когда Джет вышла на улицу, в холодный и сырой, чисто английский ноябрьский денек, я первым делом позвонил другой девушке.

Я осторожно поздоровался с Белладонной. Узнав меня, она взвизгнула так, что я едва не оглох.

— Перри! Папа мне еще вчера сказал, что ты жив. Просто не верится! Мы все думали, что ты утонул.

— Как видишь, нет, — успокаивающе заверил я и спросил, где можно найти Криса.

— А я за него замуж выхожу, знаешь?

— Поздравляю.

— Ну еще бы, он сделал мне предложение после того, как я целый день считала его мертвым! Это просто нечестно.

— Ничего подобного, — улыбнулся я. — Ты просто выдала свои истинные чувства. Так где же он?

— Да тут он. Он заехал повидаться с Оливером Квигли, бог знает зачем, бедняга просто не в себе, несмотря на то, что папа вовсе не собирается подавать на него в суд за кобылку, а потом Крис поедет на работу, он уже собирается. На самом деле он провел ночь здесь… со мной. Не в первый раз… И зачем я тебе все это рассказываю?

Я кое-как разобрался, о чем речь, и спросил про кобылку. Жива она, или как?

— Жива, жива, — сказала Белл. — Тяжело больна, но пока не умирает. Только хвост и грива выпадают. Теперь контора по лошадиным расследованиям говорит, что дело вовсе не в том, что ей в сене попалась амброзия — травка такая вредная, — они сперва решили, что ее нарочно накормили амброзией, чтобы испортить. Но теперь они говорят — ни за что не поверишь! — можешь себе представить, они говорят, что у нее лучевая болезнь!

Я рухнул на бабушкин диван, точно меня ударили в солнечное сплетение.

— Э-э? — бессмысленно проблеял я.

— Лучевая болезнь! — с отвращением повторила Белл. — Они говорят, что у кобылки еще очень легкая форма, если она вообще бывает легкая. И что ее, по-видимому, облучили радием или чем-то таким. Нет, ну откуда на конюшне радий? Папа просто в бешенстве. Крис сказал, что ты мог знать, где взять радий. Он говорил, что ты и в уране с плутонием должен разбираться, потому что ты не только метеоролог, но еще и физик.

— Хм… — сказал я. — Ну что я могу сказать? Добыть радий очень сложно, но все же возможно. Мария Кюри выделила его из уранита сто или больше лет тому назад в Париже. Но остальные… — Я осекся. — Постой-ка. Крис говорил обо мне, как о мертвом?

— Да, Перри. Ты извини, мы все так думали…

Я сказал, чтобы она не беспокоилась на этот счет, разузнал, где и когда можно будет застать Криса, передал наилучшие пожелания ее папе. Потом уселся в кресло рядом с инвалидной коляской бабушки и рассказал ей обо всем мало-мальски важном, что повидал, перечувствовал и передумал со дня ленча у Каспара Гарви в Ньюмаркете.

Бабушка слушала так, как будто побывала всюду вместе со мной, как будто ее глаза и уши дублировали мои собственные.

Под конец бабушка в большой тревоге сказала:

— Перри, тебе следует раздобыть информацию и заручиться помощью.

— Это понятно, — согласился я, — но у кого и чьей?

Разумеется, первой вылезла замшелая фраза «обратиться к властям». Ну, и кто у нас власти? Предположим, я зайду в ближайший полицейский участок и расскажу все как было. И кто мне поверит?

Я поразмыслил.

— Возможно, мне стоит обратиться в Комитет по здоровью и безопасности.

— А это кто такие?

— Они следят за фабриками.

Бабушка покачала головой, но я все же разыскал телефон этого комитета в справочнике, в разделе «Государственные учреждения», позвонил им и договорился, что через час подъеду. Иногда полезно быть Перри Стюартом, метеорологом, который чуть ли не каждый день появляется на экране.

Джет ван Эльц вернулась минута в минуту. В ее карих глазах светилась теплота Евы, а на щеках горел ноябрьский холодок. Через мою жизнь прошло немало сиделок, исполненных щедрости и душевного тепла, которых хватало ровно до конца рабочей недели. Но на этот раз, пока Джет готовила кофе на кухне, моя всевидящая прародительница неожиданно предупредила меня, чтобы я не заваривал каши, которую не смогу расхлебать. Я усмехнулся и дал обещание, а про себя подумал, что там видно будет.

— Я серьезно! — сказала бабушка. — Ты можешь быть очень убедительным, когда этого хочешь. Даже чересчур.

Впрочем, на первую встреченную мною «власть», почтенную матрону лет пятидесяти, я особого впечатления не произвел. Для начала она указала на тот факт, что я — не фабрика.

— Мне нужно поговорить о торговой компании, — возразил я.

Матрона поджала губы.

— Это имеет какое-то отношение к погоде?

— Нет.

Она некоторое время бесцельно смотрела в пространство, затем вздохнула, нацарапала несколько слов на листке бумаги и вручила листок мне.

— Попробуйте обратиться туда, — сказала она. — Кто его знает!

По указанному адресу обнаружился офис, расположенный под крышей издательства, выпускавшего учебную и научно-популярную литературу.

Следуя указаниям сидевшего внизу охранника, я поднялся на лифте. Когда дверь открылась, меня встретила молоденькая секретарша с длинными сальными неопределенно-русыми волосами и в длинной мятой неопределенно-коричневой юбке.

— Здравствуйте, меня зовут Мелани, — начала она и осеклась. — Ой! Вы, случайно, не Перри Стюарт? Господи, помилуй! Сюда, пожалуйста.

Кабинет, куда она меня проводила, был невелик, а его хозяин, напротив, очень велик. Четыре голых стены с мансардным окном вмещали стол, два стула — не особенно удобных — и серый металлический шкаф с папками. Высокий мужчина, который приподнялся, чтобы коротко пожать мне руку, представился как Джон Руперт. На вид он вполне мог сойти за одного из издателей, которые сидели на нижних этажах. Джон Руперт сразу взял быка за рога.

— Моя коллега из Комитета по здоровью и безопасности сообщает, что вы хотите мне что-то рассказать об «Объединенной торговой компании». И пока речь еще не дошла до сути — вам не кажется, что ваша внешность в данном случае является помехой?

— Кажется, — согласился я. — Вот, к примеру, я никак не мог попасть в ваш кабинет, не будучи узнанным.

— Например, Мелани?

— Боюсь, что да.

— Хмм…

Он ненадолго задумался — судя по всему, он уже успел поразмыслить на эту тему до моего прихода.

— Доктор Стюарт, если бы вам предложили написать научно-популярную книгу по вашей специальности, какую тему вы бы выбрали?

«Ветер и дождь», — машинально подумал я, но ответил уклончиво:

— «Депрессия»[5].

Глаза Руперта сузились. Он коротко кивнул. И сказал:

— Меня предупреждали, что вы можете оказаться игроком.

На этот раз он размышлял дольше. Наконец сказал:

— По всей видимости, где-то существует пакет информации чрезвычайно деликатного свойства. Я, со своей стороны, полагаю, что вряд ли вы могли его видеть, но мне говорили, что, если вы его видели, вы могли догадаться, что у вас в руках.

Он сделал еще одну длительную паузу.

— Ну как, вы можете нам помочь? Интересно, кому это «нам»? Я пришел к выводу, что «мы» — это те самые «власти», которые я разыскиваю. Так что им, пожалуй, стоит довериться… на данный момент.

— А где может находиться эта деликатная информация? — поинтересовался я.

— В любой точке земного шара.

Джон Руперт ущипнул себя за тонкую переносицу.

— У нас был человек в Мексике, неподалеку от северной границы. Эти документы попались ему на глаза, он сообщил об их существовании, он слышал, что они продаются и сейчас находятся на пути в Майами. Он спрашивал, следует ли ему их купить или украсть, если получится.

Джон Руперт поморщился.

— Но он дал понять, что видел эти документы, тем, кому не следует. Через некоторое время его выловили из знаменитых флоридских болот Эверглейдс с пулей в голове и с ногами, отъеденными аллигаторами.

«Вот влип!» — подумал я. И сообщать кому-то что-то означало нарываться на новые неприятности, если не на пулю. Я не знал, стоят ли сведения, которые я получил, того, чтобы умирать за них, но что-то — возможно, некая смутная врожденная тяга к справедливости и порядку — не позволяло мне просто развернуться, уйти и забыть об этом.

— Ну, предположим, — сказал я наконец, — что об этой деликатной информации заботилось слишком много нянек, и в результате эти документы оказались чересчур хорошо спрятаны на необитаемом острове. Для того чтобы их использовать, их надо было сперва добыть оттуда. Потому что в противном случае от них никому никакого проку не было.

Я остановился.

— Продолжайте, продолжайте! — подбодрил меня Джон Руперт.

— Имелся в наличии подходящий легкомоторный самолет, но не было пилота. Наконец нашелся некий метеоролог, летчик-любитель, которому втемяшилось в голову во что бы то ни стало пролететь через «глаз» урагана. За то, что ему организовали этот полет, пилот согласился завернуть по дороге на остров и забрать документы.

Джон Руперт понимающе кивнул.

— Этот простой план провалился, — продолжал я. — Ураган утопил самолетик в море. А папку забрать было все-таки надо. Во второй раз на волю случая ничего не оставили. Погода была хорошая, новый самолет был куда больше, и на нем была более многочисленная команда, вооруженная — на случай, если придется драться.

— За документы?

— Скорее за то, чтобы вернуть себе весь остров, право на владение которым оспаривается. Полагаю, командой были члены «Объединенной торговой компании», которые владели островом до того, как распугали местных жителей тем, что выращивали экзотические грибы в радиоактивных контейнерах…

Я снова остановился. На лице Руперта постепенно проступало недоверие.

— До свидания, — коротко сказал я и встал. — Между прочим, любой школьник может заставить что угодно испускать радиоактивные альфа-частицы. Для этого достаточно рассыпать немного толченой урановой руды.

Я протянул ему карточку с бабушкиным телефоном.

— Если понадоблюсь, позвоните по этому телефону.

— Погодите-погодите! — остановил меня Руперт.

Ему уже стало интересно.

— Люди не напрасно перепугались, — сказал я от двери. — Если вы проглотите источник альфа-частиц величиной с горошину, это вас убьет. При этом вы можете длительное время носить его в обычном бумажном пакете без особого вреда для себя. Впрочем, это вы, наверно, и сами знаете.

— И все равно, подождите.

— Мне еще нужно отнести дурные вести из Ахена в Гент.

Джон Руперт рассмеялся.

Найти Криса в конце концов оказалось не так уж трудно: он сидел в метеоцентре Би-би-си на Вуд-лейн и готовился вместе со мной сообщить дурные вести о погоде в ночь Порохового заговора.

Крис встретил меня радостным воплем и крепкими объятиями. Следом за Крисом меня бросился обнимать весь офис. Все ахали по поводу того, как я осунулся и похудел. Впрочем, ахи и охи длились недолго. Метеоролог, которому предстояло огорчить детишек вестью о том, что их хлопушки промокнут под дождем, был особенно доволен, что старина Стюарт вовремя воскрес из мертвых и явился на работу.

Сам Крис покрылся великолепным бронзовым загаром, волосы и усы у него выгорели на солнце, и настроение его взлетело из глубин отчаяния в стратосферу так же быстро, как ракеты в его стихах.

— Просто не верится! — его голос, должно быть, был слышен по всей Вуд-лейн. — Как же ты выбрался? А мы-то думали, твоя бабуся малость спятила, когда говорила, что, если бы ты потонул, ты бы ей об этом сообщил!

Мы шли по тихому коридору к комнате, где мы все отдыхали между выходами в эфир — все, кроме нашего старейшины, у него был свой отдельный закуток. Крис, подпрыгивая, как пацан, рассказывал, что его с его плотиком в течение нескольких дней мотало вдоль западного края Одина, пока наконец спасатели с нанятого Робином вертолета не засекли и не выловили его. Рассказ о собственном спасении хлестал из Криса, точно шампанское из откупоренной бутылки, словно бы затем, чтобы не дать перевести разговор на другие темы. Но в конце концов я ухватил его под локоть, чтобы заставить постоять смирно, и поздравил с помолвкой.

— Только папаше ее не говори! — испуганно предупредил Крис. — Старый Каспар вовсе не огорчился бы, если бы я утоп и его зятем сделался кто-нибудь другой.

В этой шутке была слишком большая доля правды, чтобы она могла быть смешной. Поэтому я спросил:

— Что сказал Робин Дарси по поводу гибели своего самолета?

— А я с ним еще не разговаривал с тех самых пор, как мы отправились в полет. Сколько раз ни звонил к нему домой, на Сэнд-Доллар-Бич, каждый раз натыкаюсь на автоответчик с голосом Эвелин. Бедняга Робин… Ну что он мог сказать? В конце концов, он же сам уговаривал нас лететь.

— Ладно… — я нахмурился. — Послушай, а что ты на самом деле должен был сделать на том острове?

— На Троксе?

— На Троксе, а где же еще?

— Откуда я знаю? — рассеянно пожал плечами Крис, потом вдруг насторожился.

— Ну, может, он тебе сам сказал? — невинно предположил я.

Крис замедлил шаг и остановился, словно только теперь вспомнил, что уже дал мне два разных ответа на этот вопрос.

— Я так счастлив! — экспансивно воскликнул он. — Я действительно рад, что ты жив!

— Я тоже рад, что ты жив.

Мы широко улыбнулись друг другу. Это, по крайней мере, была правда.

Мы одновременно протиснулись сквозь вращающуюся дверь в нашу раздевалку-гримерную, где двадцатитрехлетняя драконица-визажистка припудривала наши блестящие лбы и носы. Эта девица была настолько добросовестна, что готова была влезть в кадр следом за тобой со своей пуховкой. Крис завел с ней игривую беседу. Временами он стрелял глазами в мою сторону, как будто немного надеялся, что я все-таки исчезну.

Но я не исчез. Вместо этого я спросил, небрежно, как бы в шутку:

— Ну, и что сказал Робин про наши смертельные трюки на Троксе?

— Ничего. Я с ним не разговаривал. Я же тебе говорил.

Драконица подкрашивала его почти белые брови. Крис, раздраженный моей бестактностью — как я вообще смею напоминать ему о его ошибках! — оттолкнул ее руку, обернулся ко мне и резко заявил, что никто из нас не совершенен. Я решил, что сейчас не самое удачное время сообщать ему, что правый мотор, скорее всего, заглох только потому, что пилот забыл переключить подачу топлива с пустого бака на полный.

Полет сквозь ураган — достаточно суровое испытание. Крис забыл переключить подачу топлива, пока не стало слишком поздно, а выровнять машину при неработающем моторе было выше его сил.

Кайманова впадина — одна из самых глубоких в Мировом океане, и, если Робин не возьмется за дорогостоящее предприятие поисков и поднятия на поверхность утонувшего самолета, что маловероятно, Крисова паника и забывчивость навеки останутся его личной тайной.

Однако я хотел, чтобы он рассказал мне правду о том, зачем мы летали на Трокс. Наконец Крис отчаялся и угрюмо сдался.

— Да пустяк на самом-то деле, — сказал он. — Робин хотел всего-навсего, чтобы я забрал с острова какую-то папку, которую там случайно забыли, и привез эту папку ему, только чтобы ты в нее не заглядывал. И не спрашивай, почему он не хотел, чтобы ты ее видел, — этого я не знаю. Но, как я уже говорил, мы с тобой были ему многим обязаны, так что я согласился. Он сказал, что его папка лежит в столе в одном из бетонных строений, и ее надо забрать, пока не унесло ураганом. Но когда мы туда прилетели, я даже стола не нашел. Всю мебель уже увезли.

— А… хм… — Я поразмыслил. — Ты не сказал Робину…

— Не сказал. Видимо, когда мы не вернулись согласно плану полета, из диспетчерской на Большом Каймане позвонили Эвелин на автоответчик, и это Эвелин, старая клуша с жемчугами, наняла спасательный вертолет, чтобы разыскать нас с тобой, как только погода позволила.

— А счет она нам пришлет? — сухо поинтересовался я.

— Что тебе дороже, кошелек или жизнь? — ответил Крис вопросом на вопрос.

Весь день я бродил по метеоцентру, разузнавая новости о погоде и сплетни за последние две недели. Дважды, в восемнадцать тридцать и двадцать один тридцать, я выходил в эфир с рассказом о погоде на ближайшие дни.

Завтрашний день, пятница, пятое ноября, день Порохового заговора, не сулил ничего хорошего отцам и детям. От обеда до полуночи над всем британским регионом пройдет полоса дождя. Начнется он на западе Шотландии и будет продвигаться на юг, против часовой стрелки. Ближе к вечеру циклон принесет облака и мелкий дождь в Южную Англию и потушит все огненные колеса в Эссексе. Попробуй подпалить отсыревшую хлопушку и ступай спать.

Вечер я провел в спокойном обществе бабушки и Джет ван Эльц. Я отдыхал душой и телом, пребывая в блаженной дреме. Отдых мой прервался лишь дважды. В первый раз — в двадцать два тридцать, когда на экране появился Крис с длинным рассказом о ноябрьских туманах.

Во второй раз меня разбудил телефон. Джет только-только взялась за нелегкую работу: перенести мою бабушку с кресла на кровать, — когда раздался звонок. Джет сердито схватила трубку, но вместо ответа на типичный журнальный вопрос вроде: «Как красить ногти на ногах, если не чувствуешь ног?» — мы услышали деловитое:

— Да, я спрошу, когда он сможет подойти. А кто его спрашивает? Джон Руперт?

Она театрально вскинула брови. Я протянул руку к трубке и сказал:

— Алло?

Руперт сказал, что нашел для меня так называемого «призрака» — литературного негра, который будет писать мою книгу. Я согласился встретиться с «призраком» утром, между двумя выходами в эфир.

Потом, когда моя бабушка забылась неверным стариковским сном в своей просторной комнате, мы с Джет взяли пару подушек, закутались в меховые чехлы с автомобильных сидений и уселись рядышком на каменной скамье на двоих, на застекленном крылечке, устроенном для того, чтобы приехавшие в гости дамы не промокли по дороге от кареты к двери дома.

Свежий ночной ветер нес запах морского ила. Мы сидели, прижавшись друг к другу, чтобы не замерзнуть, и почти не разговаривали. «Если бы вся жизнь была так проста, — думал я, — между чайками царил бы мир, и ураганы бы никому не угрожали». Я поцеловал Джет ван Эльц вопреки бабушкиным предостережениям. Она радостно ответила на мой поцелуй, и многое сделалось понятно без слов. В центре урагана всегда есть островок тишины. Но проходит немного времени — и налетает вторая волна ветра.

Рано поутру я вскочил с уютного бабушкиного диванчика, чтобы успеть появиться на ее экране к завтраку. Я сделал все возможное, чтобы подсластить пилюлю. Увы, вечер праздника в память об отважном предателе и его провалившемся заговоре все равно будет дождливым и пасмурным, что бы я ни говорил.

Между унылыми выступлениями, больше похожими на извинения, я доехал на автобусе до Кенсингтона и поднялся на лифте на седьмой этаж, чтобы обсудить с «призраком» будущую книгу.

Я уселся на предложенный стул, согласился выпить кофе с имбирным печеньем, и Джон Руперт принялся излагать планы насчет книги. Он посоветовал написать не о депрессии, а о бурях — сказал, что это должно пойти лучше.

— Так вы это что, серьезно говорили насчет книги? — удивился я.

Он вежливо ответил: а почему бы и нет? Люди издают книги о чем угодно, даже об акульих зубах.

— А кстати, — промурлыкал он, взяв печенье с моей тарелки, — вести приносят не из Ахена в Гент, а наоборот, и не дурные, а добрые.

— А не все равно? — спросил я.

— Это Роберт Браунинг, — добавил он.

Дверь бесшумно отворилась, и на пороге появился человек, в котором я безошибочно опознал своего «призрака», — дедуля — божий одуванчик, с жидкими седыми волосенками и набухшими венами на трясущихся руках. Как есть призрак.

Его буднично представили мне как «Призрака» — «Нет, не „мистер Призрак“, просто „Призрак“». И Джон Руперт спокойно попросил меня повторить то, что я рассказал ему накануне.

— Что, все сначала? — возмутился я.

— Все сначала, но по-другому. Пусть Призрак обдумает то, что услышит в первый раз, а мне станет понятнее положение вещей.

Я тяжело вздохнул.

— Ну что ж… Скажем так: некая папка с бумагами была по ошибке забыта на острове в Карибском море. На острове нет ни радио, ни телефона, ни почты, ни людей, но зато есть довольно приличная взлетно-посадочная полоса.

Я рассказывал, изредка прерываясь, чтобы собраться с мыслями и дать Призраку время переварить услышанное.

— Скажем так: вам очень важно получить папку обратно.

Пауза.

— Скажем, у вас есть подходящий самолет, но нет пилота, на которого можно положиться, поскольку ваш пилот погиб в автокатастрофе.

Еще пауза.

— А потом на званом обеде в Англии вы встречаетесь с летчиком, который мечтает пролететь сквозь «глаз» урагана. Летчик — метеоролог, а в Карибском море как раз зародился подходящий тайфун — Никки, — и вообще, сейчас как раз сезон тайфунов. И вы предлагаете ему пролететь сквозь ураган, а взамен просите всего-навсего забрать папку с бумагами.

— Справедливо, — заметил Призрак.

— Угу. Летчик берет с собой еще одного приятеля-метеоролога в качестве штурмана и помощника…

— И это были вы? — уточнил Джон Руперт.

Я кивнул.

— Наш полет сквозь ураган завершился в морских волнах. Пилота подобрал вертолет, а меня занесло течением обратно на остров. Я нашел эту папку — случайно, — но не догадался, насколько важны эти бумаги, по крайней мере, поначалу. Они были составлены на разных языках и написаны разными алфавитами.

— И они у вас?

Призрак сильно занервничал и принялся дергаться и ерзать на стуле, почти как Оливер Квигли. Мне пришлось его разочаровать.

— Нет. Я пытался их прочесть, как мог, но я не знаю ни одного из этих языков.

Я рассеянно повертел пальцами и уверенно добавил:

— Один из языков был русский.

Джон Руперт, который сидел на краю стола, болтая ногой, с интересом спросил:

— А почему именно русский? И вообще, откуда вы знаете?

— В бумагах постоянно встречалось сочетание буквы с тремя цифрами, которое сразу бросается в глаза любому, кто хоть немного разбирается в физике. U-235. А на одной странице это сочетание было написано «У-235». «У» — это русское обозначение урана.

Я написал на бумажке «У-235», показал им и продолжал:

— Этот изотоп урана получают из урана-238 путем обогащения с помощью процесса, который называется газовой диффузией. А плутоний-239 — это обогащенный Pu-240. Они являются сырьем для изготовления ядерного оружия.

Руперт и Призрак нахмурились.

— Ну так вот, — я чуть заметно улыбнулся, — оба этих сочетания, либо U-235, либо Ри-239, встречаются на каждой странице в той папке. Я бы рискнул предположить, что те бумаги, которые я поначалу принял за письма, тоже были списками. На греческом, на немецком, на арабском, на русском, возможно, также на иврите. Что же до прочих… я могу только догадываться, но там очень много цифр. Возможно, это даты либо цены.

— И как вы думаете, что это за списки?

— Списки ингредиентов ядерных взрывных устройств. Не та ли это деликатная информация, о которой вы упоминали?

Но они не спешили раскрывать передо мной свои тайны.

— Насколько я понял, — сказал я, — эти бумаги — что-то вроде списка товаров. В части из них сказано, где и какие расщепляющиеся материалы можно приобрести. А в других записано, что требуется. Если эти бумаги представляют собой списки необходимых товаров и товаров на продажу, это означает, что «Объединенная торговая компания» в основном посредник.

Я умолк, ожидая реакции. Ни Призрак, ни Джон Руперт не высказали никаких возражений против моей версии, так что я продолжил:

— Мир испытывает нужду в разнообразных расщепляющихся материалах — то есть в сырье для ядерных бомб. Существует множество суверенных государств и просто сумасшедших террористов, которые знают, как изготовить ядерную бомбу. Это ведь на самом деле не так уж сложно. Только, слава богу, в мире слишком мало обогащенного урана и плутония. А потому спрос очень велик. И бумаги в той папке — я в этом практически уверен — это сведения о том, что сейчас имеется на рынке. До конца холодной войны немалая часть соответствующих материалов находилась в России. Бывшим Советам не больше нашего хочется, чтобы кто попало изготовлял ядерные бомбы, и потому они стерегут эти материалы пуще глаза, но воры и мошенники есть везде. Я подозреваю, что, если кому-то вроде вас удастся вывести из игры «Объединенную торговую компанию», их место очень скоро займет кто-то еще.

— Одной меньше — и то хлеб, — с достоинством возразил Призрак.

У него были бесцветные серые глаза, в которых отражались угрюмые серые тучи, плывущие в окне. Я подумал, что вряд ли ему хватит энергии написать захватывающую книгу о бурях.

— То есть вы полагаете, что нелегальных фирм вроде этой «Объединенной компании» очень много и все они работают как посредники и, видимо, получают немалые проценты со сделок? — поинтересовался Джон Руперт.

— Не знаю, — ответил я. — Мое дело — предсказывать погоду. Я впутался в эту историю с ураном совершенно случайно и хочу как можно скорее из нее выпутаться.

Мой протест упал на каменистую почву и сгинул незамеченным.

— Все эти бумаги в папке скоро устареют, — добавил я. — Если это действительно списки, если они предназначены для того, чтобы свести людей, имеющих доступ к урану-235, с теми, кто хочет и может его приобрести… Каких-нибудь полгода, и все переменится.

Призрак тонко улыбнулся.

— Мы довольны уже тем, что вы держали в руках свежие списки… э-э… скажем так, товаров, имеющихся в продаже. Обычно мы действуем по принципу: «Это все, что вам следует знать» — и иногда не сообщаем людям того, что для них действительно жизненно важно. Однако в вашем случае то, о чем я спрошу, и, быть может, то, что я сообщу, может вам пригодиться, а может и нет. Это ясно?

«Яснее некуда», — угрюмо подумал я. И посмотрел на часы. По утрам автобусы ходят не слишком-то регулярно, а на улице дождь… «Бегом бежать придется, — подумал я. — Бедные мои ноги!»

— Насчет времени не беспокойтесь, — отреагировал на мой жест Джон Руперт. — Я распоряжусь, чтобы вас доставили на машине.

— Подумайте, — сказал Призрак. — Постарайтесь вспомнить. Из сведений, содержащихся в папке, нам важнее всего знать имена покупателей и продавцов. Вы не могли бы вспомнить хоть одно из них?

Я сказал, что, увы, не могу — только часть одного из имен.

— Хоть что-нибудь, что угодно.

— Ну, — сказал я, — в одной из рубрик мне встретилось слово «hippostat».

Я написал это слово на бумажке.

— Возможно, это значит «ипподром». А может, я и ошибаюсь.

— Возможно, — кивнул Призрак. — У вас есть какие-нибудь соображения относительно того, где может находиться папка в настоящее время?

Передо мной как наяву встал Майкл Форд, возвращающийся из деревни со счетчиком Гейгера в одной руке и папкой в другой. Он сел с ними в самолет, и больше я их не видел.

Но одновременно с этим я вспомнил, как тщательно Майкл Форд позаботился о том, чтобы им не пришлось меня уничтожить. А возможно, это Эми придумала завязать мне глаза. А может, даже Робин, мозговитый толстячок.

И я ответил Призраку:

— Где папка сейчас, я не знаю.

Это была правда, и все же я покривил душой — и мне сделалось стыдно.

В голове у меня блуждали смутные идеи о том, что я, возможно, сумею убедить эту компанию бросить свое противозаконное занятие — вроде как бросить курить. Я еще не успел как следует обдумать ничего, кроме собственного спасения.

Джон Руперт был несколько разочарован мной. Он, видимо, догадался, что я в последний момент пошел на попятный. Однако обещание сдержал: вызвал машину с шофером, и меня отвезли на Вуд-лейн.

Во второй половине дня, между выходами в эфир, я позвонил ему. Руперт был любезен, но держался со мной довольно холодно.

— Призрак считает, что вы вдруг ни с того ни с сего переметнулись на другую сторону. Мне хотелось бы знать почему.

— Понимаете, эта компания вполне могла со мной расправиться. Однако же они этого не сделали. Я это ценю.

— А-а, старая дилемма, — сказал он устало. — Если вы стоите за правое дело, станете ли вы убивать друга, который против него?

— Н-нет…

— Вспомните того человека из Мексики. Вспомните болото с аллигаторами. Его, между прочим, не пощадили. Когда будете готовы, позвоните мне. И не тяните слишком долго.

— Я прямо сейчас могу объяснить… — начал я, потом запнулся и начал снова: — Если вас это, конечно, все еще интересует… насчет радиации. Насчет альфа-частиц на острове Трокс.

Судя по голосу, Руперт немного оживился.

— Я вчера спрашивал про это у своих детей. Вы были правы: они действительно проходят радиоактивность в школе.

— Угу, — сказал я. — Но те тридцать с лишним человек, которые жили на Троксе, не знали, что можно заставить счетчик Гейгера работать как сумасшедший, не подвергаясь при этом особой опасности. Люди услышали, как он трещит, и им это подали под соответствующим соусом: «Спасайтесь все, эти экзотические грибы радиоактивные, а из-под фундаментов ваших домов сочится газ радон! Но мы, ваши благодетели, „Объединенная торговая компания“, гарантируем, что вы сами не будете заражены радиацией, радиоактивны только здания и грибы, а мы пришлем отличный корабль, который переправит вас в безопасное место».

— Вы хотите сказать, «Объединенная компания» нарочно заставила людей покинуть остров?

Я улыбнулся.

— Да что вы, заставила! Люди сами не чаяли, как унести ноги. Радиации все жутко боятся, потому что она невидима и неощутима. И из-за этого люди зачастую думают, что она куда опаснее, чем на самом деле. Но в конце концов все успокоятся, потому что лучевой болезни ни у кого не обнаружат.

Джон Руперт поблагодарил меня за лекцию, но все еще довольно прохладно.

— Полагаю, вы понимаете, что главный вопрос так и остался без ответа? — сказал он.

Я кивнул, хотя мой собеседник и не мог меня видеть, и высказал этот вопрос:

— Зачем, собственно, компании понадобилось получить весь остров в свое распоряжение?

Глава 8

К концу томительного вечера тучи наконец разошлись, и самые упорные поклонники фейерверков выбежали на улицу взрывать цветные хлопушки и огненные фонтаны в садиках, где с ветвей шлепались тяжелые капли.

Я знал, что к тому времени, как я уйду с работы, бабушка и Джет уже будут спать. К тому же я не мог напрашиваться ночевать вторую ночь подряд. Один раз был мне действительно необходим, ну а дважды — это уже наглость. Бабушка никогда не верила в длительные приступы депрессии.

Я прошел пешком полмили, отделяющие здание Би-би-си от моего дома. Меня ждали мансарда, телескоп, хронометр и тапочки. Я полной грудью вдыхал сырой ночной воздух и клятвенно обещал себе, что отныне в моем календаре пятого ноября не будет.

Когда я стоял на пороге, мой пейджер, лежавший в кармане брюк, внезапно ожил, невзирая на поздний час. Он у меня настроен на виброрежим, потому что мне часто приходится бывать в местах, требующих тишины. Я перезвонил по указанному телефону, и Белладонна тут же сняла трубку, хотя время шло к полуночи. На мой вопрос: «Где ты?» — она захихикала.

— В спальне Джорджа Лорикрофта. Только Крису не говори!

— Полагаю, миссис Лорикрофт где-то рядом?

— Ой, Перри, какой ты нудный! — недовольно проворчала Белл. — Ее зовут Гленда. Она хочет с тобой поговорить.

Гленду Лорикрофт я смутно помнил со времен того злосчастного ленча как роскошную блондинку в бледно-голубом свитере, чересчур тесном для ее пышного бюста. Ее голос и тон пришелся бы впору девушке из провинции — откуда-нибудь из Ланкашира. Она сообщила, что ее Джордж уехал в Баден-Баден — по крайней мере, он так сказал, — и она желает знать, какая там погода, будьте так любезны…

Я попросил дать мне Белл и сказал, что желаю знать, с какой это стати я должен посреди ночи переться обратно в метеоцентр из-за такой ерунды.

— Ой, Перри, ну ты прямо как маленький! — воскликнула Белл. — Гленда думает, что Джордж развлекается с какой-нибудь незадекларированной фройляйн. Если я скажу тебе точное время и место, ты сможешь узнать, какая там на самом деле погода, чтобы потом сравнить с тем, что скажет ее благоверный?

— Белл, это не пройдет. Абсолютно. Он всегда может отговориться тем, что забыл или просто спал в это время.

— Гленда говорит, его никогда не бывает там, куда он собирался. Сегодня ему положено быть на скачках в Баден-Бадене, а завтра он даже не будет знать, что там мела метель.

— Слушай, Белл, отвяжись. Попроси Криса. Я буквально с ног валюсь.

— Ни черта Крис не сделает. Он только и говорит, что о поездах.

— Где он? — встревожился я. — И почему он говорит о поездах?

— Он зациклился на каких-то переключателях топлива, — беспечно сказала Белл. — Я в этом ничего не понимаю. По-моему, только ты один и разбираешься, что у него на уме.

— Слушай, найди его!

До нее внезапно дошло, что дело нешуточное.

— Да он и не терялся!

— А где он тогда?

— Говорит, что у тебя на крыше.

Я, расстроенный, вышел через черный ход на пятачок пожухлой травы на задах и задрал голову. Точно, вон он, голубчик. Крис сидел верхом на коньке шиферной крыши, прислонясь спиной к мертвой, полуобвалившейся каминной трубе.

— Слазь! — крикнул ему я. — Я за тобой гоняться не стану.

— Слушай, отсюда видны фейерверки над всем Лондоном! — отозвался он. — Забирайся сюда!

— Я спать пошел.

— Джордж Лорикрофт вовсе не в Баден-Бадене, — пропел Крис, — и Оливер Квигли не поехал ни в Берлин, ни в Гамбург, и даю руку на отсечение, что мой будущий тесть слинял из Колони.

— В смысле? — не понял я.

— Робин Дарси в Ньюмаркете.

Я все еще слышал в трубке отдаленный голос Белл. Поэтому я прижал трубку к уху и спросил, слышала ли она, что говорит Крис.

— Он говорит, что Робин Дарси в Ньюмаркете. Ну да, так и есть: он остановился в «Гербе Бедфорда». А что такого? Когда Робин приезжает в Англию по делам, он часто заглядывает в гости к папе. А завтра они поедут на скачки в Донкастер. Это последние скачки нынешнего сезона. Половина Ньюмаркета там будет. Мой шеф, Джордж, выставляет лошадь моего отца в Ноябрьском гандикапе, главной скачке дня. А в Баден-Бадене завтра никаких скачек вообще нет, так что Джордж просто врет как сивый мерин.

— Ничего, к завтраку вернется, — успокаивающе сказал я. Гленда жалобно взвыла. Белл обвинила меня в бессердечии.

«Ну, хватит!» — подумал я.

— Белл и Гленда, будьте так любезны, слезьте с моего телефона. Крис, слезь, пожалуйста, с моей крыши. До завтра, господа.

Как это ни удивительно, немедленно воцарилась тишина. Я вернулся в дом, поднялся в мансарду и несколько часов подряд проспал как убитый. Рано утром я проснулся и обнаружил в своей кухонной нише зевающего Криса, который поливал тайским карри тофу, очередное омерзительное увлечение Криса.

— Приветик! — сказал Крис.

— Ты как сюда попал?

Крис состроил оскорбленную мину.

— Ты ж мне сам дал ключ на Рождество!

Теперь я вспомнил.

— Ах да, ты должен был дождаться человека, который чинит холодильники.

— Тебе его вернуть, ключ то есть? — спросил Крис, читая этикетки на бутылках с чили, которые он доставал из бумажного пакета. Он сообщил, что еще вчера затоварился тайской едой, а также лимонным сорго и сухими специями.

Я сказал, что ему дозволяется оставить мой ключ себе. Кроме того, ему дозволяется пользоваться моим душем (собственно, он уже воспользовался: все полотенца были мокрые) и смотреть мой телевизор (телевизор работал, но звук был отключен). Направляясь к двери — мне нужно было подготовить субботний утренний выпуск, включая прогноз для спортивных состязаний (на скачках в Донкастере — сухо, прохладно и солнечно, во время международного футбольного матча в Уэмбли — проливной дождь), — я заметил, что Крис уже делает пометки на спортивных страницах моей газеты и заполняет мой кроссворд.

Я натянул утепленную куртку. Мною временно овладело благодушие, так что, отворив входную дверь, я на прощание сказал ему только, чтобы не забыл запереть квартиру, когда будет уходить.

— Кстати, — сказал Крис, — я смотрел твой график. Завтра после спортивного прогноза ты весь день свободен. Я лечу на скачки в Донкастер. Там есть аэродром недалеко от ипподрома. Полетишь со мной?

Я захлопнул дверь, не потрудившись ответить, и стал спускаться по лестнице. Однако… Если я с ним не полечу, он решит, что это из-за той катастрофы и забытого переключателя. А при его неустойчивой психике с него станется вообразить, что я его бросил и у него не осталось друзей. Но разве я сторож брату моему? Увы, иногда да. Пожалуй, даже слишком часто.

Миновав два этажа, я решил вернуться. Когда открыл дверь квартиры, Крис уже стоял на пороге и ждал меня.

— Заберешь меня с Вуд-лейн в четверть одиннадцатого, — сказал я. — И не забудь: Белл сказала, что Робин Дарси будет на скачках вместе с ее отцом.

Криса это, похоже, ничуть не встревожило.

— В четверть одиннадцатого! — повторил я и побежал вниз. Ну… по правде говоря, не побежал, а захромал. Но со вчерашнего дня с ногами все-таки стало получше.

Перелет из Уайт-Уолтема в Донкастер прошел без сучка без задоринки. Крис тщательно, даже чересчур тщательно проверил все системы. Если это он передо мной выставлялся, то зря: я уже понял (хотя ему я этого говорить не собирался), что он прекрасный пилот до тех пор, пока его не охватит паника. А когда его зашкалит, он делается смертельно опасен. Но поскольку новой встречи с Троксом и Одином нам не предстояло, лететь с ним было абсолютно безопасно. По крайней мере, теперь я знал, чего ждать.

Погода в Донкастере была такая, о какой бедняга Гай Фокс мог только мечтать.

Мы с Крисом опоздали к началу первой скачки: соревнования начались раньше обычного из-за того, что в ноябре рано темнеет. Зато вторую мы смотрели под ясным жемчужно-голубым небом, которое само по себе порождало улыбки, хорошее настроение и делало фаворитов победителями.

Крис и Белл весь день то сближались, то расходились в замысловатом брачном танце. Каспар Гарви угрюмо наблюдал за ними. Джордж Лорикрофт расхаживал взад-вперед, его супруга Гленда семенила за ним по пятам и не умолкая ныла насчет Баден-Бадена.

Оливер Квигли трепетал от одного владельца к другому, извиняясь за проигрыши прежде, чем лошади успевали зайти в стартовые кабинки.

Кучки зрителей брали автографы у Криса.

— А тебе не обидно, что у него автографы берут чаще? — спросила Белл.

— Да бога ради!

Сегодня, как обычно на шестое ноября, мне чаще приходилось встречаться с укоризненными детскими взглядами, нежели с восторженными охотниками за автографами. В тот день, когда это начнет меня задевать, я уволюсь с работы.

Я огляделся и спросил у Белл:

— А ты приехала с отцом и Робином Дарси? Что-то Робина нигде не видно.

— Они приехали вдвоем на машине, — коротко ответила Белл. — Сказали, им надо поговорить. А я приехала с Глендой. Она меня едва с ума не свела! Ну да, конечно, Джордж не ездил в Баден-Баден — и с чего бы, если скачки здесь, а не там? А насчет всех прочих мест! Она не умолкает ни на минуту.

— Каких мест? — рассеянно спросил я, глядя, как в паддоке выводят лошадей, и, как всегда, восхищаясь их непринужденной, естественной грацией.

Белл порылась в кармане зеленой куртки, выудила криво оторванный листок розовой бумаги и прищурилась, глядя на него в ярком свете.

— Гленда говорит, что Джордж утверждает, будто ездил в Будапешт, где шел снег, в Пардубицы в Чехии, где была метель, в Берлин, где тоже шел снег, в Варшаву и Гамбург, где был мороз. А между тем ни в одном из этих мест Джордж не был, она уверена. Что же это делается?

— Понятия не имею.

— Если Гленда сюда явится, не бросай меня! — попросила Белл.

Она взмахнула ресницами и одарила меня неотразимой улыбкой. Крис тут же прекратил раздавать автографы, подошел и решительно оттер меня от своей предполагаемой будущей супруги.

На время между ними воцарилось согласие. Они пошли съесть по сандвичу, любезно пригласили с собой меня, но явно обрадовались, когда я отказался. Я остался стоять возле весовой, неспешно высматривая кругленького Робина. Но тут на меня штормовой волной налетела Гленда и затопила меня своими теориями. Я пожалел, что не пошел есть сандвичи.

Крашеные золотистые волосы Гленды были достойны кисти Энди Уорхола[6]. Десятки таких одинаковых блондинок преследуют вас в картинных галереях из ночных кошмаров.

На помощь мне, как ни странно, пришел не кто иной, как Оливер Квигли. По крайней мере, я его принял как спасителя. Он что-то забормотал у меня за плечом и при этом уставился на Гленду с неожиданной злобой.

Я обычно не принимал всерьез Оливера с его дрожащим голосом и его вечными проблемами. Вот и сейчас я спросил о здоровье заболевшей кобылки больше из вежливости. Гленда внезапно замерла с открытым ртом, как будто нетерпеливо ждала ответа Оливера, — и внезапно я увидел перед собой две значительно более глубокие личности, чем открывалось мне прежде, при поверхностном наблюдении. В глазах ланкаширской провинциалочки горел огонь, в котором не было ничего забавного, и мне пришло на ум, что, возможно, весь овечий трепет Оливера был всего лишь маской, под которой прячется сильный характер, камуфляжем, скрывающим стальной дух, который его обладатель просто не желает выставлять напоказ.

Я припомнил тот ленч, на котором я познакомился со всеми этими обитателями Ньюмаркета, чужими людьми, которые теперь казались такими знакомыми. Быть может, все они в тот день демонстрировали мне только свои маски, и, быть может, у них, как и у Робина Дарси, внутри пряталось куда больше, чем было видно снаружи?

— Это все из-за вас! — внезапно ядовито выпалила Гленда, стиснув губы так, что они побелели. — Это вы таскаете Джорджа в Баден-Баден, и не вздумайте это отрицать!

Ей так не терпелось бросить обвинения в лицо Оливеру, что она, похоже, вовсе забыла о моем существовании.

Лицо Оливера Квигли внезапно сделалось непроницаемым, но теперь, со своей новой точки зрения, я видел, что это не из-за неведения, а оттого, что Гленда высказала вслух и публично то, что должно было храниться в тайне, — и ему, Оливеру, это не по вкусу.

— И не пытайтесь уверять меня, — презрительно продолжала Гленда, — что вы не ездили с ним в Польшу, и в Германию, и в прочие места, где все время шел снег, и Перри может доказать, если бы он только взялся…

— Гленда! — перебил ее Оливер. Это было прямое предупреждение и неприкрытая угроза. Одним-единственным словом он мгновенно развеял образ вечно трясущегося невротика, который поддерживал так долго.

— Ладно, ладно! — отмахнулась Гленда. — Это вы все из-за кобылки злитесь!

Она развернулась на высоких каблуках своих лаковых туфель и удалилась, впечатывая носки в землю. Оливер Квигли остался стоять молча, разинув рот, точно у него одним ударом выбили и щит, и меч.

Он стрельнул глазами в мою сторону. Конечно, притворяться было уже поздно, но Оливер предпочел поверить, будто я ничего не видел и не слышал. Он снова затрепетал, залепетал что-то, но я так и не разобрал ни одного внятного слова. Через некоторое время, словно бы вернувшись к обычной роли, Квигли слабо кивнул в мою сторону и, поскольку его трепет восстановился в полном объеме, отлепился от меня и ушел. Через некоторое время я увидел, как он, судорожно жестикулируя, разговаривает с владельцем кобылки, Каспаром Гарви. Оба выглядели встревоженными. Судя по всему, настроение у них было далеко не радужное.

Чуть подальше стоял Крис. Он наклонился, беседуя с невысоким пухлым человеком, в котором я с легким шоком признал Робина Дарси. Нет, я знал, что он приехал в Донкастер вместе с Каспаром Гарви, но одно дело знать, а другое дело — увидеть Робина Дарси во плоти. Мне сделалось как-то не по себе.

Последний раз я его видел на Троксе. Там он был в защитном костюме и шлеме, и смотрел, как Майкл несет к самолету папку, ту самую папку, из-за которой пришел конец неосторожному человеку из Мексики.

Я увидел, как Робин Дарси дружески похлопал Криса по руке. Крис не возражал — хотя обычно шарахался от любого дружеского прикосновения, даже от Белл. Если ему самому вздумается похлопать вас по плечу — тогда дело другое.

Видимо, Крис старается угодить Робину. Потому и отправился на Трокс. Эта мысль не доставила мне особой радости, но я запомнил: Крис готов на все ради того, чтобы угодить Робину Дарси.

Некоторое время они напряженно беседовали. Крис все время кивал. Расставаясь, они пожали друг другу руки. Я следил за их беседой и думал: расскажет ли мне Крис, о чем они говорили? Потом пожал плечами. Нет, вряд ли…

Я прислонился к ограде, окружающей весовую и место, где расседлывают победителей, изо всех сил стараясь делать вид, что суета прочих тренеров и жокеев интересует меня куда больше, чем то, что я услышал от Гленды. Я лениво стоял, жмурясь на ярком солнышке, предоставив мыслям течь своим чередом. В словах «Баден-Баден», «Польша» и «снег» явно есть что-то важное, и это как-то связано с Глендой и кобылкой…

Гленда цокала каблучками в отдалении. Гленда ревнует своего мужа к Квигли и Гарви…

«Чушь», — подумал я. Из-за болезни кобылки Гарви перевел остальных своих лошадей от Квигли к Лорикрофту, мужу Гленды. И вряд ли она рассчитывала именно на такой исход…

И вдруг, в результате одного из тех сдвигов, которые порождают озарения в пустоте, мне на ум пришло слово — причем настолько отчетливо, что я понять не мог, как это оно не вспомнилось мне раньше. Слово попалось мне в одном из писем в той папке с Трокса. Я-то думал, что запомнил только этот «гиппостат», но нет: теперь я вспомнил другое слово, вероятно, куда более важное. Это был адрес, хотя и не точный, но все-таки.

«Rennbahn».

«Baden-Baden Rennbahn».

Трам-тата-там-там.

Слово «Реннбан», написанное готическим шрифтом.

Я совершил поступок, который еще полчаса назад показался бы мне невозможным: сам, добровольно, подошел к Гленде. Гленда была полностью погружена в свои мысли. Она запнулась своим каблучком за мой ботинок и даже не заметила меня.

«Баден-Баден», — пробормотала она себе под нос и прошла было мимо, но быстро передумала, когда я предложил ей все-таки выяснить насчет погоды, будь то в прошлом, в настоящем или в будущем, в любом месте и в любое время, которое ее интересует.

— Вы серьезно? — осведомилась она. Я внезапно увидел перед собой женщину с проницательным взглядом, резким голосом и острым умом, которой были совсем не к лицу крашеные локоны.

— Только я смогу это сделать не раньше понедельника, — сказал я. — До тех пор у меня не будет доступа к нужному компьютеру.

— А Белл говорит, что вы у себя в метеоцентре главный, — возразила Гленда. — Я думала, что вы в качестве начальника можете делать то, что вам заблагорассудится.

Я ответил, что я не начальник, а в лучшем случае заместитель, а про себя подумал, что не собираюсь пускать в ход свои связи ради результатов, польза от которых весьма сомнительна. Я виновато улыбнулся Гленде и честно объяснил, что центральный компьютер по воскресеньям включают лишь в экстренных случаях, а уличение заблудших супругов таковым не является.

— А зачем, — ненавязчиво спросил я, — он ездит в Баден-Баден и прочие места?

— К девкам, разумеется! Я дам вам список.

Роскошная Гленда была отнюдь не дурой.

— Все эти места — ипподромы, — пояснила она. — Вы этого, наверно, не знали?

— Не знал, — согласился я. — И все в Германии?

— Какой догадливый! Нет, не все. Но большинство.

— И ваш муж выставляет там своих лошадей?

— Я же вам говорила, он так утверждает! И каждый раз говорит, что скачки отменили из-за снега, но я вам точно скажу: никакого снега там нет.

— Я узнаю, — пообещал я.

Гленда достала из сумочки копию того списка, который выдала Белл. Я мельком глянул на бумажку и сунул ее в карман.

— Баден-Баден! — фыркнула она. — Чушь какая!

Она стояла так близко ко мне, что я чувствовал, как от нее несет спиртным, и видел крошечные капельки туши, засохшие на кончиках загнутых ресниц. Блестящие золотистые волосы успели отрасти, и корни у них были черные.

— Разведусь с Джорджем! — сказала она вдруг зло и решительно. — И поделом ему!

Я внезапно понял, что по уши сыт хитроумными замыслами ньюмаркетских злоумышленников. Следующий час я провел, поглощенный Ноябрьским гандикапом. Я просто наблюдал за сложным, чарующим, огромным миром скачек. И даже выиграл небольшую сумму, когда конь Гарви, второй фаворит, пришел третьим.

Я не был уверен, что Робин Дарси нарочно избегает меня, но встретились мы явно случайно: это была одна из тех встреч, когда двое поворачиваются и неожиданно сталкиваются нос к носу.

Мы не сказали друг другу ничего лишнего — еще бы, у нас ведь было по несколько часов на то, чтобы подготовиться! Я выразил соболезнования по поводу гибели его прекрасного самолета. Он выразил радость по поводу нашего с Крисом спасения. Он поблагодарил меня за письмо, которое я отправил ему из аэропорта в Майами за полчаса до вылета. Я спросил, благополучно ли он добрался. Он доверительно сообщил, что приехал только вчера.

Он был доброжелателен. Подал мне руку. Пригласил снова заезжать к ним с Эвелин в любое время, когда мне будет удобно. А мне все хотелось спросить: «Робин, где папка? И для кого вы организуете следующую сделку? Кто приобретет очередной кусок бомбы?»

В карих глазах, прячущихся за толстыми очками, тоже мелькали вопросы и ответы: «Читал ли Перри Стюарт те бумаги в папке? Да нет, не мог он их читать. Он не мог открыть сейф. Конечно, он слышал мой пароль, „Херефорд“, но это ничего не значит».

Мне хотелось сказать: «Большое спасибо тому, кто придумал завязать мне глаза, кто бы это ни был». А в его глазах я читал: «Вы и не подозреваете, насколько близки были к смерти!»

Интересно, что он сказал Крису… что он хочет поручить ему теперь.

Я предпочел бы иметь Робина Дарси в числе союзников, а не врагов. Родился умным… Ну почему такой человек торгует смертью?

Впрочем, слишком многие умные люди предпочитают торговать смертью.

Робин кивнул мне и ушел туда, где Каспар Гарви, способный, но не блестящий, принимал сдержанные поздравления по поводу третьего места, которое заняла его лошадь в Ноябрьском гандикапе.

Этого честолюбца не устраивало ничто, кроме победы, и я подумал, что Оливер Квигли буквально напрашивается на неприятности, когда в присутствии Каспара заявляет, что при его методах тренировки и с его инструкциями жокею лошадь непременно бы выиграла.

После шести заездов, когда мы с Крисом отправились на аэродром, чтобы лететь домой, перенапряжение последних десяти дней наконец сказалось на мне: моя обычная внимательность и восприимчивость ко всему окружающему внезапно села, как батарейка. Мы еще долго прощались со всеми ньюмаркетскими знакомыми на автостоянке неподалеку от посадочной площадки. Сев в самолет, я задремал, еще когда Крис разворачивался, чтобы выехать на взлетную полосу. Он подчеркнуто переключил подачу топлива. Я сделал вид, что не заметил.

В ту субботу мы никак не могли попасть домой засветло, и потому Крис договорился со своим приятелем из диспетчерской в Уайт-Уолтеме, чтобы тот расставил вдоль посадочной полосы лампы, подключенные к автомобильному аккумулятору. Мы должны были прилететь около пяти вечера, как раз к чаю.

Мы были в воздухе, уже довольно далеко от Донкастера, когда Крис меня разбудил.

— Извини, — сказал я, зевая и протягивая руку за картой, — где мы сейчас?

Было еще достаточно светло, чтобы видеть три главных ориентира: шоссе, реки и железные дороги.

— Все в порядке, — сказал я, быстро проверив наше местонахождение. Крис всегда летал по прямой.

Однако Крис беспокоился не из-за того, что мы заблудились, а из-за того, что на ветровом стекле масло.

— Чего? — не понял я.

— Масло. На ветровом стекле. Перри, проснись!

Я понял, что дело нешуточное, и заставил себя встряхнуться. Я проснулся — и душа у меня ушла в пятки.

По ветровому стеклу тянулись темно-золотистые ниточки. Они расползались по стеклу снизу!

Мы с ужасом поняли, что случилось. Горячее масло, которому полагалось циркулировать в моторе, смазывая четыре грохочущих поршня, каким-то образом вырвалось оттуда и теперь мелкими капельками вытекало сквозь щелочки в капоте, откуда ветер гнал его на ветровое стекло. Постепенно оно расползется, затянет все ветровое стекло… и ослепит пилота.

Само масло не было грязной, черно-бурой мутной жидкостью, которая много часов омывала нутро мотора. Крис всегда заботился о своей радости и гордости и регулярно менял масло. То, что ползло сейчас по ветровому стеклу, он залил перед ленчем в Ньюмаркете.

— Господь всемогущий, — сказал Крис, — что же нам делать, черт побери?!

— Держать прямо, чтобы знать, где мы находимся, — машинально ответил я.

— Да это-то проще всего! А что будет, если все масло вытечет? Мотор же заклинит!

Голос Криса внезапно сделался удивительно беззаботным.

— И как, интересно, мы будем садиться, если впереди ничего не видно?

— А разбить ветровое стекло нельзя? — спросил я.

— Попробуй! — ответил он ядовито и в то же время безнадежно. — Оно делается из высокопрочного стекла, чтобы выдерживало столкновения с птицами. И даже если бы мы и смогли его разбить — только чем? — нам бы, во-первых, изрезало все лицо, а во-вторых, понадобились бы защитные очки, как во времена «этажерок», да и то мы летим слишком быстро. Это все равно как бежать навстречу урагану третьей категории. Нет, Перри, это невозможно.

— Ладно, хрен с ним, — сказал я. — Держись на том же курсе и на той же высоте. Надо найти большой коммерческий аэродром, который открыт в субботу вечером.

— Замечательно, — Крис мельком глянул на меня. — И как искать будем?

— Это как раз не проблема.

Слава богу, на этот раз у нас была связь с внешним миром в виде радио, и у нас была штурманская карта, на которой указаны радиочастоты аэродромов. Правда, парашютов у нас не было и катапультируемых кресел тоже, но ведь нельзя же требовать всего сразу.

— Держи прямо, — сказал я Крису. — А я свяжусь с аэродромом.

— Ты, главное, свяжись, — отозвался Крис, — а уж там я и сам разобьюсь.

Он еще мог шутить…

«Какая дурацкая смерть! — думал я. — Погибнуть из-за масла…» Хуже может быть, только если включить «дворники». Они размажут масло по стеклу в густую непроницаемую завесу. А так сквозь струйки пока видна земля далеко внизу.

Далеко внизу… Крис поддался искушению спуститься пониже, чтобы лучше видеть землю. Но чтобы добиться устойчивой связи с аэродромом — неважно с каким, — нам, наоборот, надо было лететь повыше.

— Крис, набери высоту, — ласково попросил я.

— Это мой самолет, черт возьми!

— А это моя жизнь, черт возьми!

Нам нужен был большой аэропорт, и чем скорее, тем лучше. На этот раз судьба нам улыбнулась. Я сухо спросил у Криса, имеет ли он что-нибудь против Лутона, который лежит прямо по курсу.

— Ты шутишь! Настоящий живой аэропорт? Полетели!

Я объяснил местному диспетчеру насчет масла и сказал, что мы направляемся к Лутону, который находится примерно в тридцати милях от нас. Когда мы сообщили в Лутон, что у нас нет никаких радиоприборов, кроме самого радиоприемника, в наушниках ненадолго воцарилось гробовое молчание. Оператор из лутонской диспетчерской прикинул наши шансы — весьма небольшие — и сказал, что может вывести нас к полосе и очистить воздушное пространство над аэродромом, а остальное нам придется делать самим.

Он выделил нам отдельную частоту, чтобы мы могли говорить с ним напрямую, не мешая прочим пилотам.

— Если так подумать, это, пожалуй, даже лучше поезда! — крикнул мне Крис. Он радостно ухмылялся. На этот раз перед лицом смертельной опасности он внезапно развеселился.

— Только пилота-самоубийцы мне и не хватало для полного счастья! — сказал я.

— Ну что ж, теперь он у тебя есть!

— Никогда тебе не прощу!..

В наушниках раздался голос оператора из Лутона:

— У нас есть старый пеленгатор. Вы умеете летать по QDM?

— Конечно! — ответил Крис, а я ответил «Да», хотя следовало бы сказать «Ответ утвердительный». Что в моем случае все равно было бы неправдой. Пеленгатор — это прибор для поиска направления, a QDM — это воздушный код для запроса о направлении. Это все, что я знал. Слава богу, Крис буркнул, что ему однажды пришлось воспользоваться этим способом несколько лет назад, когда он заблудился.

— А ты помнишь, как это делается?

— Смутно, — ответил Крис. — Но это все фигня. Как-нибудь разберемся.

Конечно, разберемся. А куда деваться?

Наш помощник в Лутоне, набравшись терпения, приказал Крису нажать кнопку «передача» и ничего не говорить, потом свернуть налево и через две минуты снова нажать на «передачу». Он сказал, что теперь знает, какая из точек на его экране представляет нас, и знает, в какую сторону нам нужно лететь, чтобы добраться до аэродрома, но на каком расстоянии мы находимся, он сказать не может и не узнает этого, пока не увидит нас своими глазами.

Мы ответили, что он-то нас, может, и увидит, но мы его увидеть не сможем. Масло, похоже, растекалось все быстрее. Курсовая видимость упала практически до нуля. Боковые стекла тоже начали затуманиваться, капли падали на них и растекались струйками.

С помощью опытного оператора мы таки добрались до лутонского аэродрома. Крис снова летел по приборам так, будто только для этого и родился, и всю дорогу отпускал плоские шуточки. Сквозь пока еще чистые края боковых стекол было видно, что на земле начинают загораться огни. Поток Крисовых шуток иссяк, когда радиооператор аккуратно развернул его, так что «Чероки» оказался на одной линии с единственной широкой посадочной полосой. Теперь она лежала прямо перед нами, в миле отсюда.

Полоса была ориентирована с запада на восток. Мы должны были садиться в направлении на запад, навстречу преобладающему ветру.

Увы, это означало также, что нам придется садиться лицом к заходящему солнцу. Последние закатные лучи окрасили масло, и все ветровое стекло превратилось в великолепную золотую завесу, невероятно красивую и смертельно опасную.

— Класс! — сказал Крис. — Я напишу поэму.

— Только не сейчас, ладно?

— Молись, Перри!

— Ты лучше думай о том, как нам попасть на землю.

— Ну, на землю-то мы попадем в любом случае.

— Живыми и невредимыми, — добавил я.

Крис только усмехнулся.

Голос в наушниках произнес:

— Вижу вас хорошо. Опустите закрылки… снизьтесь до двухсот футов… сохраняйте прежний курс… сделайте поправку на боковой ветер — десять узлов слева…

Крис проверил, выставил ли я альтиметр по высоте лутонского аэродрома над уровнем моря, и опустил закрылки — элемент крыла, который дает максимальную подъемную силу на малой скорости.

— Это не Один, — сказал он. — А жаль. Плюхнуться в теплое море было бы куда приятнее.

Я был с ним согласен. Масло затягивало стекла все гуще и гуще.

— Вы на высоте примерно ста футов, — сказал голос в наушниках. — Полоса прямо перед вами. Вы видите землю, хотя бы немного?

— Ни черта я не вижу! — ответил Крис, хотя ни в одном руководстве такой фразы не значится.

Он убрал газ, чтобы удержать нормальную посадочную скорость, и продолжал держать курс. Из башни сказали:

— Так держать… хорошо… убавьте газ… нет, прибавьте!.. так… убавьте газ… опускайтесь… выровняйте руль направления… Я сказал, выровняйте! Выровняйте!!!

Летя с посадочной скоростью, мы очень сильно ударились о землю, и нас снова подбросило в воздух и тряхануло так, что чуть глаза не повылезали.

Наша скорость была 80 миль в час и быстро падала. На скорости 60 миль в час подъемная сила будет уже слишком мала, и мы не сможем удержаться в воздухе.

— Прибавьте газ! — рявкнули из башни. — Прибавьте… выровняйтесь… руль влево…

— Я ни черта не вижу! — повторил Крис, стуча зубами от напряжения.

— Газ… Га-аз!!!

Крис дал полный газ, выровнял нос. Мы снова с жутким треском ударились о землю, но на этот раз не о твердую взлетную полосу, а о траву, и опять подскочили и понеслись дальше, бог весть куда, со смертельно опасной, но необходимой скоростью, иначе бы мы просто упали и разбились. Заходящее солнце по-прежнему слепило нам глаза золотисто-алым сиянием.

— А ну его все в задницу! — громко сказал Крис и снова убрал газ, отрубив подачу топлива и заглушив мотор. Это было бы вполне разумно, если бы наши колеса катились по земле, а не висели в десяти или более футах над ней.

Обычно Крис плавно опускался, приподняв нос, и легко, как перышко, касался колесами земли. Но на этот раз скорость падала слишком быстро, и самолет остался фактически неуправляемым. Мы снова ударились о землю, подпрыгнули, ударились, подпрыгнули, и так несколько раз. Каждый раз мы подпрыгивали все ниже, но все же не под тем углом, чтобы остаться на земле.

Наконец Крис инстинктивно дернул ручку на себя, задрав нос так, что самолет просел. Поскольку скорость была слишком маленькой, самолет клюнул носом, и пропеллер пропахал глубокую борозду в земле. Раздался скрежет и лязг металла, два человеческих тела швырнуло вперед. Жуткий толчок — и мы наконец остановились, глядя хвостом самолета куда-то в небо.

Масло на ветровом стекле сияло по-прежнему. Стекло осталось цело. Последние ало-золотые лучи заката наискось разрезали неподвижную темноту.

И тишина. Только в ушах звенит.

Мы спаслись чудом. Но, конечно, и Крис показал высший класс. А через минуту нас окружили пожарные машины, машины «Скорой помощи», полицейские машины — и половина графства Бедфордшир, которая затаив дыхание слушала переговоры на так называемой «закрытой» частоте, выделенной под наши проблемы.

Глава 9

От последнего толчка Крис потерял сознание и теперь наполовину висел на ремнях безопасности, наполовину лежал на приборной доске. У меня в груди вроде что-то хрустнуло. Это было неприятно, но не смертельно. Во всяком случае, это не помешало мне протянуть руку к двери и отпереть ее. Но открыть ее я не смог: похоже, дверь заклинило.

Я ударился в панику. «Горим! — подумал я. — Вот черт, у нас же полные баки!» — и прочее в том же духе. Но прибывшие нам на подмогу спасатели живо вышибли дверь, осторожно, но быстро вытащили нас из перекошенной кабины и поспешно залили пеной протекшее горючее, себя и нас.

Крис очнулся со стоном. Услышав собственный стон, он тут же умолк и слабо улыбнулся. К тому времени, как между людьми в формах и белых халатах показалась первая репортерская камера с микрофоном, Крис успел забыть о собственном спасении, и все его мысли были обращены к его покалеченному сокровищу. Крис рвался осмотреть самолет, но его не пускали.

Я бы мог ему сказать, что повреждения, по крайней мере те, что видны снаружи, — это переднее шасси со сломанной стойкой, три лопнувшие шины и пропеллер, у которого все лопасти согнулись под углом в девяносто градусов.

Я стоял на траве и дрожал. Кто-то заботливо накинул мне на плечи одеяло. Я смотрел, как Крис борется с санитарами, желающими уложить его на носилки, и прочими добрыми самаритянами и проигрывает битву.

Я подумал, что первым делом следует выяснить, отчего масло протекло, но этим вопросом займутся едва ли не в последнюю очередь. Увы, видимо, это неизбежно.

Почему-то в критической ситуации моя голова начинает работать особенно ясно. Я вдруг вспомнил про приятеля Криса, который должен был зажечь посадочные огни в Уайт-Уолтеме. Наш спаситель из лутонской диспетчерской, спустившийся со своей башни, любезно пообещал предупредить его. Естественно, что вести, как дурные, так и добрые, не стали ждать, так что замять это дело оказалось совершенно невозможно. Весь Уайт-Уолтем обсуждал наше чудесное спасение и дружно сходился на том, что у этих метеорологов девять, а то и двадцать девять жизней.

Санитары наконец уложили сопротивляющегося Криса на носилки и утащили прочь. По дороге к машине «Скорой помощи» Крис только и успел крикнуть мне, чтобы я оставался при «Чероки» до победного конца (или до самой свалки), потому что он руку даст на отсечение, что масло он проверял и никаких протечек там не было. Я и сам прекрасно помнил, что несколько часов назад мы благополучно долетели в Донкастер и с маслом все было в порядке.

Я снял с себя одеяло, сложил, потихоньку сунул его обратно в машину «Скорой помощи» и, прикрыв ладонью свое чересчур приметное лицо, затесался в толпу зевак. Неважно, что там хотел знать Крис, — главное, что мне и самому было любопытно. Если бы не устаревший пеленгатор, не оператор диспетчерской лутонского аэродрома и не Крис, который выложился до конца, но сумел-таки посадить самолет, в тот ясный тихий вечер Би-би-си лишилась бы двух своих метеорологов, причем навеки.

Конечно, мы с Крисом попали во все газеты. Однако я оставался при «Чероки», пока его не подняли краном. За это Крис, отпущенный наконец из больницы, на следующий день рассеянно сказал мне: «Спасибо, старик» — и тут же поинтересовался, что мне удалось узнать.

— Когда мы… э-э… приземлились, в моторе не было щупа, — сказал я.

Крис свирепо уставился на меня. Мы сидели у меня в мансарде, обложившись воскресными газетами, которые Крис принес с собой. Во всех вечерних выпусках мы красовались на первой полосе: пара снимков самолета, зарывшегося носом в землю, и наши лучшие фотографии, какие нашлись в архивах Би-би-си. Репортеры не скупились на комментарии и комплименты (нельзя сказать, чтобы совсем уж незаслуженные) по поводу нашего чудесного спасения. Заодно вспомнили и недавно выплывшую историю о нашем полете через ураган. Да, две катастрофы за две недели — это уже многовато…

— Это не было ошибкой пилота! — заявил Крис, намеренно обходя щекотливый вопрос о топливных баках. — Ты видел, как я пользовался щупом вчера утром, перед отлетом. Я его вытер насухо, опустил в маслосборник, чтобы убедиться, что в моторе достаточно масла — и его таки было достаточно! А потом я вставил его на место и привинтил, все как следует. По пути в Донкастер никаких протечек не было!

— Не было, — согласился я.

— А в Донкастере я уровень масла не проверял. Ну же, признайся — не проверял я его! Потому что мы были совсем недалеко от Уайт-Уолтема. Я ведь и тогда, в Ньюмаркете, не проверял масло перед тем, как возвращаться домой. Потому что никто его не проверяет после такого короткого перелета.

— Да, ты действительно не вынимал щуп в Донкастере и не ставил его на место.

— Ты это помнишь? Ты мог бы присягнуть в этом?

В Донкастере я был совсем сонный, но я готов был доверить свою жизнь добросовестности Криса. Да, вот и тогда, во время полета через ураган, я доверил ему свою жизнь — и едва не утонул…

Да, но в Донкастере Крису ничто не угрожало. Ничто не давило на него. Уровень паники был на нуле. Не мог Крис совершить такой элементарной ошибки.

Значит, придется взглянуть в лицо фактам. Кто-то все же вынул щуп в Донкастере и не вставил его на место. И этот кто-то был не Крис.

На все мои вопросы о Робине Дарси Крис только покачал головой. Однако же он повеселел, собрал свои газеты, вышел на лестницу и стал спускаться, медленно — по его меркам, — потому что врачи сказали, что у него, возможно, было сотрясение мозга, и предупредили, что могут быть головокружения. А меня колющая боль в боку, сопровождающая каждый вдох, заставила наконец признаться себе, что я, по-видимому, сломал пару ребер.

В Лутоне со мной обошлись весьма любезно — очевидно, потому, что я работаю в метеоцентре. Я узнал, что мы буквально родились в рубашке, потому что аэродром с его единственной широкой посадочной полосой находился на холме над городом. И люди в диспетчерской с ужасом наблюдали, как после первого удара о землю «Чероки» свернул с полосы и поскакал по траве в сторону обрыва. И если бы Крис не вышел из терпения и не остановил машину, нам пришлось бы худо.

Мне пообещали, что Крисов «Чероки» поместят в ангар, и там он и пробудет до приезда аварийной инспекции. А пока что меня попросили не распространяться насчет щупа. Я обещал, что буду нем как рыба.

Я позвонил бабушке и развеял ее очередной приступ тревоги. Я сообщил, что Стюарт снова попал в переделку, но снова вышел целым и невредимым. Однако бабушка заметила, что я говорю так, будто у меня гора с плеч свалилась, и безошибочно определила причину моего облегчения.

— Смотри, в следующий раз может быть хуже! — озабоченно предупредила она. — Купи себе бронежилет.

К понедельнику мы уступили первые полосы газет сбежавшей наследнице, а я окончательно убедился, что ребра у меня действительно сломаны. Видимо, два, думал я, никак не больше. Главное, легкие целы.

Мне уже один раз случалось ломать себе ребра: свалился со скалы в горах Уэльса. В тот раз я пошел к врачу, и врач посоветовал мне «улыбаться, терпеть и пить аспиринчик». Похоже, к нынешнему времени в этой области мало что изменилось. Разве что теперь мне было на что отвлечься: в Европе начались снегопады.

Как ни странно, Гленда, похоже, оказалась права. Если ее импозантный Джордж ссылался на метели и морозы в оправдание своей неверности, он не только неверен, но еще и врет бессовестно.

Я выписал температуру и глубину снежного покрова для всех мест и городов, которые были у меня в списке. Данные нигде не сходились с теми, что были указаны. Кто-то из них играет в зимние игры — то ли Гленда, то ли Джордж, а может, и оба.

Я позвонил Белладонне, рассчитывая застать ее за завтраком после утренней тренировки, и застал ее вместе с Лорикрофтом и Глендой. Они сидели на кухне Лорикрофтов и завтракали овсяными хлопьями. У меня создалось впечатление, что тренеры скаковых лошадей полжизни проводят на кухне. Белл объяснила, что зимой там теплее.

Она сообщила, что Крис отказался от отпуска по болезни и будет читать прогноз на «Радио-4», как и положено по графику, и что он уже сказал ей, что я в течение пяти дней, начиная с сегодняшнего понедельника, буду читать прогнозы по телевидению, вечером, после шестичасового и девятичасового выпуска новостей.

— Угу, — согласился я. — Не могли бы вы с Глендой встретиться со мной завтра утром? Я подъеду.

— Что, хорошие новости для Гленды? Тебе ее дать? А Крис с тобой приедет?

— Может быть, наверное, и нет, — ответил я сразу на три вопроса.

— Погоди, — сказала Белл и зажала ладонью трубку — видимо, спрашивала своего босса и его жену, что они скажут насчет меня. Через пару минут она сказала: — Перри! А если в среду? Джордж говорит, если ты приедешь пораньше, то успеешь посмотреть, как его стиплеры тренируются в прыжках через препятствия.

Я понял, что мне оказывают своего рода честь и отказаться было бы невежливо. Так что я договорился на среду, полдевятого, хотя предпочел бы поехать туда днем раньше.

Ну, а пока… Пока что первым делом — Джет ван Эльц. Третья неделя, которую она провела с моей бабушкой, заканчивалась сегодня утром. В десять Джет уступила свой пост очередной «милой девочке» (как называла их бабушка), а в двенадцать мы встретились с ней в баре.

Джет пришла не в форме сиделки, к которой я уже успел привыкнуть, а в черных брюках, плотном белом свитере и алом пальто с черно-золотыми пуговицами. Я приветствовал ее с неподдельным восхищением. Первое, что она сказала:

— Ты плохо себя чувствуешь.

Но я ее все равно поцеловал.

— Не забывай, я сиделка, — сказала она. — Уж чего-чего, а бледных лиц я навидалась.

Однако дальше развивать эту тему она не стала. Повесила пальто на крючок и принялась рассеянно читать меню.

— А что ты будешь делать теперь? — спросил я. Себе я выбрал сыр с чатни и отрубяным хлебом. Впрочем, мне было все равно.

— Мне полагается неделя отпуска, а с того понедельника вернусь к миссис Меваджисси, — сказала она так, будто это само собой разумелось. Хотя обычно, если сиделка и возвращалась, то не раньше чем через месяц.

— И она согласилась? — спросил я, вскинув брови.

Джет улыбнулась моему удивлению.

— Твоя бабушка очень строго предупредила меня, чтобы я не вздумала в тебя влюбляться, потому что ты само непостоянство. Не совсем так, но что-то в этом духе.

— Она не хочет, чтобы я причинил тебе боль.

— А что, мне следует этого опасаться?

Подобных разговоров мне до сих пор вести не доводилось.

— Ну, об этом говорить пока рано… — проблеял я.

— Я оговорю условия развода.

Мы сделали заказ. Джет выбрала тунца — всегда терпеть не мог эту рыбу, — а я понял, как мне не хочется, чтобы она куда-то уехала на этой неделе. М-да, похоже, скорее уж Джет ван Эльц сведет с ума Перри Стюарта, чем наоборот!

— Нет, серьезно, — сказала она, расправившись с тунцом со здоровым аппетитом, — что у тебя болит?

— Разбитое сердце, наверно…

Она улыбнулась и покачала головой.

— Я читала вчерашние газеты вместе с твоей бабушкой. Удивительно, как вы с твоим другом Крисом вообще выжили.

Я признался, что у меня, по-видимому, сломана пара ребер, так что, увы, скорее всего заняться любовью в ближайшие дня два у нас не получится.

— Рассчитывай на две недели, — предупредила мисс ван Эльц. — Если не на месяц.

Она хладнокровно улыбнулась.

— Первое правило удачного романа: не спешить поначалу!

— А как насчет того, чтобы завтра пообедать вместе?

— Хорошо, — ответила она.

Появиться перед камерами мне предстояло не раньше половины седьмого, но на работу я приходил к двум, когда начиналось проходившее дважды в день совещание о состоянии мировой атмосферы.

Метеорологи должны рассматривать воздушную шубу, окутывающую нашу планету, как единое целое. Только тогда можно пытаться предугадать, как изменится давление внутри циклонов и какие ветра это породит.

Меня всегда поражало, как это люди могут не интересоваться физикой. Почему ею пренебрегают в школе, почему так мало людей изучают ее в университете? Слава богу, настроения в обществе потихоньку меняются. Ведь физика изучает незримые, но могущественные силы, которые управляют всей нашей жизнью! Физика — это всемирное тяготение, магнетизм, электричество, тепло и холод, звук и свет, радиоактивность и радио — таинственные силы, которые реально существуют, с чьим действием мы сталкиваемся постоянно. Мощь их безгранична. А я каждый день встречаюсь с ними запросто, как с друзьями.

По поводу наших с Крисом субботних приключений на работе никто ничего не сказал. Похоже, все восторги по поводу благополучного возвращения были исчерпаны после Одина. Наши коллеги держались так, будто ничего особенного не случилось, и меня это вполне устраивало. Что меня не устраивало — так это то, что там, на севере, похоже, никто особо не беспокоился по поводу судьбы исчезнувшего щупа. Когда я им туда позвонил, мне ответили только, что это не мой щуп и не моя машина и никаких сведений они мне сообщать не будут. Я заставил позвонить Криса, но и он ничего не добился: они сказали, что обсуждать причины аварии будут только в его личном присутствии.

— Пусть из Лутона спросят, — посоветовал я.

Но Лутону посоветовали потщательнее допросить самого Криса.

— А это еще к чему? — возмутился Крис.

— К тому, что у себя они этого щупа не нашли, — объяснил я. — И теперь думают, что ты просто не привинтил щуп как следует, и пытаются свалить всю вину на тебя.

Крис надулся. Но Джон Руперт, когда я приехал к нему в Кенсингтон во вторник утром, якобы обсудить будущую книгу, сказал, что протечку масла явно устроили нарочно, и это, несомненно, означает, что кто-то хочет похоронить нас с Крисом.

— У меня у самого самолет есть, — сказал Джон Руперт. — Я уже двадцать лет летаю по выходным и потому представляю, что значит садиться вслепую. Мне бы подобных опытов ставить не хотелось. В прошлом году масло на ветровом стекле погубило четырех человек: они возвращались из Франции и разбились о кентские утесы. Их щуп нашелся на земле в том месте, где они заливали масло перед тем, как лететь домой. Это было во всех газетах.

— Бедолаги, — сказал я. — Да-да, припоминаю.

— Вряд ли можно было предположить, что вы выйдете из этой переделки живыми-здоровыми, — уверенно заявил Руперт.

Дверь бесшумно отворилась. Явился Призрак. Он протянул мне руку с набухшими жилами и доел единственное имбирное печенье, забытое Рупертом.

— Новости? — лаконично спросил Призрак, хрустя печеньем. — Мысли?

— Кроме попытки убийства с помощью масла… — сказал Руперт.

— Поскольку оба остались живы, — сухо заметил Призрак, — никто не станет рассматривать этот инцидент как покушение…

Тут он прервался и напрямик спросил у меня:

— Могло ли это быть случайностью?

— Разве что кто-то посторонний случайно залез в мотор. Похоже, те, кто ведет расследование, склоняются именно к этой версии.

— Но вы так не думаете?

— Нет.

— Потому вы и вернулись к нам?

Я растерянно моргнул.

— Да, наверно…

Призрак улыбнулся. Улыбочка у него была жутненькая: она сулила нечестивцам долгие мучения в аду.

Я сказал:

— Я не знаю, кто именно вытащил щуп, но я привез список тех, кто мог это сделать.

Они прочли список.

— Все из Ньюмаркета, — заметил Призрак. — Все, кроме последнего, Робина Дарси.

— Я думаю, это не он, — сказал я.

— Почему же?

— Он пожал нам руки, обоим. По отдельности.

— У вас, батенька, устаревшие представления, — сказал Призрак. — Впрочем, во времена Шекспира было то же самое. Человек может мило улыбаться и при этом быть подонком.

— Мне не хочется, чтобы это был Дарси, — признался я.

— А-а! — понимающе кивнул Призрак. — Нутром, значит, чуете. Ну что ж, нутру, пожалуй, иногда можно верить.

Джон Руперт внимательно изучал список.

— Расскажите нам об этих людях, — попросил он. — Что вы можете сказать о Каспаре Гарви? И о Белладонне, его дочери?

Я сам удивился, как много я успел узнать о каждом из них. Мне потребовалось не меньше часа, чтобы подробно обрисовать трепетного Оливера Квигли (в старом и новом свете), Джорджа Лорикрофта, самодовольного хама, который считает своим законным правом шпынять свою куколку-жену, хотя жена его на самом деле далеко не настолько безмозглая, как он думает или желает думать. Она уже кое о чем догадалась и знает теперь слишком много, хотя и недостаточно, а потому ей грозит опасность, но она об этом и не подозревает.

— Я не думаю, что щуп — дело рук Гленды, — продолжал я, переведя дух. — Не думаю, чтобы ей была выгодна наша с Крисом смерть. Наоборот, Гленде мы нужны живыми — ей нужны метеорологи, которые помогли бы ей проверять ее подозрения.

Я объяснил про нестыковки со снегом и морозом в рассказах Лорикрофта.

Призрак внимательно слушал. Джон Руперт коротко сказал:

— Продолжайте.

— Ну… — Я сделал паузу, чтобы собраться с мыслями. — Когда я пришел к вам… разыскал вас… я знал по именам трех участников этой компании, но я вам их не сказал, потому что…

— Потому что вас разобрала сентиментальность, — неодобрительно сказал Призрак, видя, что я замялся. — Вы хотели спасти их от судебного преследования, потому что они вас не убили, хотя и могли. Так?

— Видимо, да…

— Ну и?

— И это действительно так. Но теперь я пришел к некоторым выводам.

— Рад буду их услышать, — сказал Джон Руперт с насмешливой любезностью. — Выкладывайте.

— Возможно, вам они покажутся смешными…

— Это уж нам судить.

— «Объединенная компания»… — медленно начал я. — Видите ли, мне кажется, что все ее участники — скорее дилетанты, чем профессионалы. То есть намерения их достаточно бесчестны, но им не хватает умения либо жестокости воплотить их в жизнь как следует. Вот, к примеру, это ж надо было — забыть папку с важнейшей информацией в ящике стола! И идея отправить за ней Криса была не лучше. На первый взгляд она выглядела вполне разумной, потому что Крис был готов практически на все, лишь бы получить возможность пролететь через ураган.

Джон Руперт кивнул.

Я продолжал:

— Каспар Гарви и Робин Дарси — очень давние коллеги, и, если не считать ячменя Гарви и дерновой фермы Дарси, оба они привыкли продавать свою продукцию в мелкой упаковке. Гарви торгует кормом для птиц, Дарси — экзотическими грибами в вакуумной упаковке. Дарси взялся выращивать грибы на Троксе, но я знаю от серьезных грибоводов — не лично, а через вторые руки, — что предприятие на Троксе было слишком мелким, чтобы приносить доход. Под конец, как я уже говорил, его использовали, чтобы выжить с острова местных жителей. Но мне думается, что именно их привычка оперировать мелкими масштабами натолкнула их на мысль стать посредниками для тех, кто готов продать самые мизерные количества радиоактивных материалов.

— Я полагаю, что, если собрать достаточно мелких упаковок вместе, получится гора, — сказал Джон Руперт.

— Или бомба, — добавил Призрак.

— Или, по крайней мере, достаточно большой кусок бомбы, чтобы его стоило предложить серьезному покупателю, — скромно заметил я. — Но я не думаю, что участники компании сами имеют дело с ураном или плутонием. Слишком опасная это штука. Но они знают, как работать с мелкими упаковками.

Я остановился, но мои слушатели потребовали продолжения.

— Я думаю, — сказал я, — но это, честно говоря, уже из области догадок, — что Дарси заманил в компанию Каспара Гарви, а Гарви втянул в это Оливера Квигли и Джорджа Лорикрофта. И некоторое время дела у посредников шли гладко и приносили огромную прибыль. Три торговца сидели здесь, три — за океаном, и все шестеро соблюдали старый мушкетерский принцип «Один за всех, все за одного».

Призрак прищурился.

— А зачем первоначальному составу компании понадобились новые члены? Почему бы Дарси и Гарви не оставить всю прибыль себе?

— Я думаю…

Я обнаружил, что все сказанное мной до сих пор — не более чем предположения.

— Я думаю, Гарви обнаружил, что Лорикрофт наделен талантом вынюхивать трюфеля. Джордж Лорикрофт объехал всю Европу — и особенно Германию. И все это время он врал жене про то, какая там была погода, чтобы объяснить, почему он не был там, где обещал быть. Он всегда обращается с ней как с идиоткой. На самом деле вполне возможно, что во всех тех местах, где он якобы выставлял своих лошадей, он на самом деле совершал сделки. Почти все эти места находятся в Германии, а поскольку Лорикрофт — тренер скаковых лошадей, известный и за границей, разумеется, для него удобнее всего заключать сделки и обмениваться информацией на ипподромах. Это не вызовет подозрений.

Я смотрел в пол. Наверняка они не верят моим догадкам, но я зашел уже слишком далеко, чтобы отступать.

— Я вам говорил, что помню одно только слово «hippostat» в одном из писем, но теперь я вспомнил и другое. Оно пришло, когда я расслабился… просто выплыло из подсознательной памяти.

— Ну, и что же это за слово? — нетерпеливо спросил Призрак.

— Ну… — я поднял глаза, — это слово «Rennbahn». Там стояло «Baden-Baden Rennbahn».

Джон Руперт широко улыбнулся.

— А вы знаете, что значит это «Rennbahn»?

— «Ипподром», — ответил я. — Я посмотрел в словаре. «Баден-Баден, ипподром». Это было написано готическим шрифтом в письме на другом языке, которого я совсем не знаю.

— У нас там внизу есть словари — и немецкие, и любые другие, какие понадобятся, — сказал Джон Руперт. — Может, вы еще что-нибудь вспомните, если… запустите поиск?

— Не знаю… — с сомнением сказал я.

— Можно попробовать.

— Ладно, — вмешался Призрак, — а пока что расскажите нам о двух других флоридских членах компании, коллегах Робина Дарси.

— Они живут не во Флориде, а на Каймановых островах, — уточнил я и описал Майкла и Эми Форд. — Они могли вступить в игру из идеализма или по политическим мотивам — я просто не знаю. Возможно, они участвовали в ней с самого начала. Во всяком случае, как я уже сказал, они богаче всех остальных.

— Почему вы так думаете? — заинтересовался Призрак.

— Я ночевал у них в доме… и потом, самолет Эми, тот самый, что мы утопили в урагане, — этот самолет был просто великолепен. Говорили, что Эми продала его Дарси.

— А вы в этом сомневаетесь? — спросил Руперт.

— В общем, да. Но это опять же только мое личное впечатление. Похоже, никто из них не был особенно огорчен его потерей. Не знаю, может, он был застрахован на крупную сумму? Никто из них на этот счет ничего не говорил.

Наступило молчание. Потом Джон Руперт спросил:

— Это все? — и собрался встать.

— Еще одно, — неуверенно сказал я.

— Да? — Руперт тотчас опустился обратно в кресло, изобразив бесконечное внимание.

Я сцепил пальцы.

— Ну… в общем, в «Объединенной компании» нет главного. У них вообще нет иерархии.

— Вы уверены? — недоверчиво переспросил Джон Руперт. — Мне еще не приходилось иметь дела с организациями, в которых не было бы иерархии.

— Уверен, — кивнул я. — В обычной организации подчиненные докладывают начальству и получают распоряжения сверху. А в «Объединенной торговой компании» каждый действует на свой страх и риск и потом докладывает о том, что он сделал. Они сперва делают что-то, а потом говорят об этом остальным. В результате иногда они дублируют действия друг друга, а иногда, наоборот, не делают чего-то важного. И получается бардак.

Судя по выражению лиц Джона Руперта и Призрака, они все больше и больше сомневались в моих словах.

— Вот если бы вам обоим в течение долгого времени приходилось руководить, — сказал я, — кто из вас двоих принимал бы решения?

— Я! — не задумываясь, в один голос ответили они.

— Нет, кто именно? — переспросил я. — Кто из вас оказался бы главным?

— Я, конечно! — снова ответили они в один голос, но уже менее уверенно, и у обоих на лицах появилась задумчивость.

— Так вот, — сообщил я, — из всех известных мне членов компании у каждого есть или было свое собственное дело. Все они привыкли командовать. Майкл Форд — владелец и управляющий ряда процветающих спортивных залов. Его жена Эми сделала себе состояние на пунктах видеопроката. Робин Дарси выращивает дерн. Во Флориде это золотое дно. Каспар Гарви — тоже землевладелец, но он делает миллионы на птичьем корме. Джордж Лорикрофт и Оливер Квигли — оба тренеры скаковых лошадей, и для успеха им просто необходимо уметь распоряжаться людьми. Короче, все шестеро привыкли принимать решения самостоятельно. И не привыкли подчиняться. Более того, они и не желают никому подчиняться. Им это не по нраву. А потому каждый из них делает то, что считает нужным, независимо друг от друга. Ну и из-за этого, естественно, все идет наперекосяк.

— Интересная теория, — заметил Призрак.

— Вот, к примеру, — сказал я, — Робин Дарси рассчитывал, что Крис без проблем заберет папку, потому что сам Робин оставил папку в столе. Но кто-то другой переложил папку из стола в сейф, а сейф запер, использовав личный пароль Дарси. Причем самому Дарси об этом не сообщил. В результате, как я уже говорил, все пошло наперекосяк, и Крис папку вообще не нашел.

Я начал выдыхаться. Сломанные ребра протестующе ныли. Теперь я готов был уйти.

— Ну что, могу я что-нибудь еще для вас сделать? — спросил я. — Если нет, то…

Они нерешительно покачали головами.

— Разве что словари…

И я спустился вместе с ними в деловитый мир книг. Там действительно были словари, сотни словарей. Но, просмотрев кучу словарей, напечатанных незнакомыми шрифтами, и не встретив ни единого знакомого слова, я наконец набрался сил и смылся оттуда. Мне пора было встречаться с Джет. Она снова пришла в алом пальто, и мы пошли обедать.

— Ты болен, — сказала она за яичным салатом с карри. У меня не хватило мужества отрицать это. — Скажи на Би-би-си, что тебе нужен отпуск по болезни.

— Да это просто ребра. К завтрашнему дню должно полегчать.

— Тогда можно я завтра сама отвезу тебя в Ньюмаркет?

Я уже сказал Джет, что еду в Ньюмаркет смотреть, как лошади Джорджа Лорикрофта учатся брать препятствия. Она все равно хотела поехать. Я подумал, что это, пожалуй, неосторожно, и все же принял ее предложение с благодарностью.

С работой я кое-как управился, но наутро, в половине седьмого, когда Джет остановилась у моего подъезда, она сказала, что мне бы сейчас не в Ньюмаркет ехать, а к врачу сходить.

Мы договорились, что поедем на ее «Хонде» — Джет сказала, что за рулем собственной машины будет чувствовать себя лучше, чем в моей малолитражке. Она добавила, что знает хорошего врача, а я возразил, что мы едем в Ньюмаркет. Кажется, это был последний раз, когда мне удалось настоять на своем в споре с мисс Джет ван Эльц.

Когда мы прибыли к Лорикрофту, Белл встретила меня на пороге поцелуем и тут же покосилась на Джет: что она на это скажет? Пустая трата времени. Джет и глазом не моргнула.

Гленда повисла у меня на шее, так что ее губы оказались рядом с моим ухом.

— Не говорите Джорджу… — шепнула она. А потом, уже громче, добавила: — Какой вы пусик, что приехали!

Сам Джордж встретил меня без особого энтузиазма, зато, увидев Джет, заметно повеселел. От этих приветствий по половому признаку мне сделалось тошно. Я даже от завтрака отказался.

Гленда и Белл снова принялись ахать и восторгаться по поводу субботних подвигов Криса. Джордж, выразительно поглядывая на часы, угрюмо буркнул, что, по его мнению, Крис просто чересчур торопился улететь из Донкастера до темноты, вот и оставил щуп на земле, захлопнул капот, да так и полетел.

— Всего и делов, — сказал он. — Ну, пошли, девочки. Пора.

И, не оглядываясь, ушел к своим лошадям.

Джордж был вполне законченный хам. Похоже, он давно стоял поперек горла своей жене, и она время от времени метала в его сторону испепеляющие взгляды, полные смешанной тревоги и злости. Супруги уже не пытались демонстрировать на людях семейное согласие, и от этого все посторонние в их присутствии чувствовали себя довольно неловко.

Когда Джордж удалился, я отдал Гленде список «морозных» отлучек ее супруга, по поводу которых он гнал пургу. Щеки у нее вспыхнули — отчасти от того, что ее подозрения оправдались, отчасти от разочарования — по той же причине.

Белл обняла поникшую Гленду за плечи и увела в комнаты. Вернулась она одна. Белл вывела нас во двор, села на лошадь и направилась на поле, где лошади учились брать барьеры. Мы с Джет приехали следом за ней на джипе Джорджа. Я радовался, что Джет, похоже, действительно интересно смотреть на тренировку и что Белл, несмотря на то, что ей самой предстояло миновать на беспокойном молодом жеребчике три ряда барьеров, все же не пожалела времени, чтобы заранее все объяснить мне и моей великолепной спутнице, которая сегодня была в зеленовато-коричневых брюках и куртке поверх плотного белого свитера. Мы вышли из джипа и выбрали самое удобное место возле препятствий, так, чтобы все видеть, все слышать и быть в самой гуще событий.

Закончив прыжки, запыхавшаяся после скачки Белл рысью подъехала к нам, спрыгнула наземь и, к нашему удивлению, сказала с улыбкой:

— Знаешь, братец Перри, я тебя знаю не так давно, но я могу признать светлую голову, когда ее увижу, а вы с твоей Джет ван Эльц оба умом не обижены.

Белл принялась водить коня по кругу неподалеку от нас, давая ему остыть. Я старался поспевать за ней и одновременно продолжать беседу.

— Как Робин Дарси? — предположил я.

Она подумала секунд десять, порылась в памяти и наконец вспомнила собственные слова на ленче у ее отца.

— Я тебе говорила, чтобы ты не обманывался его безобидной личиной.

— Говорила.

— И пыталась предупредить Криса, что с Дарси ему не тягаться. Но в тот день Крис не стал бы меня слушать, даже если бы я была ангелом господним.

Крис предпочел слушать Робина. И в тот день, и потом.

— Крис и Робин долго разговаривали в Донкастере, — сказал я.

Белл кивнула.

— Они завели разговор, когда я ушла в туалет. Дарси пригласил Криса провести следующий отпуск у них с Эвелин и взять с собой меня!

— В свадебное путешествие?

— Иногда мне кажется, что мы вообще никогда не поженимся…

Некоторое время Белл молчала, словно в нерешительности, потом неожиданно сказала:

— Постой-ка тут с Джет и подержи лошадь. А я пойду пригоню джип Джорджа. А то что-то ты серый какой-то.

Я не мог понять, с чего бы это: тогда, в Уэльсе, сломанные ребра причиняли мне массу неудобств, но болеть я из-за них не болел. Однако я принял предложение Белл и остался держать дымящегося коня, наслаждаясь соседством с огромным первобытным созданием под просторными, холодными, безоблачными небесами ньюмаркетской Пустоши.

Белл пригнала джип, и мы поменялись средствами передвижения: она села на лошадь, а я потихоньку повез себя и Джет обратно к дому Джорджа и все никак не мог понять, с чего это мне так хреново.

В теплой кухне мы обнаружили Джорджа и Гленду, застывших в неподвижности. Они уставились друг на друга так, точно готовы были на убийство. И даже появление посторонних не сразу остудило полыхавшую меж ними ненависть.

Джордж в свои сорок с лишним всегда буквально излучал грубую мощь, но сейчас его широкие плечи, гладко причесанные густые темные волосы, тонкие пальцы, сжимающиеся и распрямляющиеся с напряженным изяществом, — вся его элегантная внешность лишь подчеркивала его неприкрытую агрессивность.

Я подумал, что Джордж, пожалуй, давно бы бросился на жену с кулаками, если бы сама Гленда не казалась облаченной в незримые, но непроницаемые доспехи.

Мы с Джет молча отступили. Белл, шедшая позади нас, выглядела озабоченной и повторяла:

— Извините… Извините, пожалуйста…

— Ничего-ничего, — сказал я, но Белл это не успокоило. Пожалуй, двух коротких слов тут было мало.

Мы прошли через стоянку Джорджа и остановились у «Хонды» Джет. Я оглянулся на большой дом Лорикрофтов. Сплошное процветание и покой… «Папиросная бумага над пропастью», — подумал я.

— Белл… — неуклюже взмолился я. — Брось Ньюмаркет, переезжай к Крису, в Лондон.

Она замотала головой еще прежде, чем я успел договорить.

— Не могу. А потом зачем? Крису я не нужна. Он сам так говорит.

Ни Белл, ни Джет не ощущали той тревоги, от которой у меня переворачивало нутро и стягивало кожу на голове. Я подумал, что это, пожалуй, и есть то самое беспокойство, про которое моя бабушка говорит, что ей «не по себе». Но я никак не мог понять, что породило эти ощущения: разум, инстинкт или просто усталость.

И тем не менее я сказал, стараясь, чтобы это звучало как можно убедительнее:

— Белл, я серьезно! Уезжай из Ньюмаркета. У меня что-то вроде интуиции… можешь назвать это предчувствием… называй как угодно, но тебе надо уехать.

— Ты просто болен! — сказала Джет.

— Может быть… Но все равно, Белл, уезжай из Ньюмаркета немедленно!

Они с Джет обе были озадачены моей настойчивостью, но тем не менее начали колебаться. Я не мог рассказать Белл, что ее отец, ее босс, Квигли и Робин Дарси являются участниками преступного сговора, что они поставляют в разные страны, где царит беззаконие, многим кликам, многим тайным братствам, сведения о том, как приобрести крошечные кусочки расщепляющихся материалов. А если собрать много таких крошечных кусочков, они превращаются в угрозу, в силу… в ядерную бомбу.

Все четверо торгуют смертью. Они не могут не знать этого.

И наверняка один-два среди них и сами по себе смертельно опасны.

Лорикрофт, разведчик и собиратель материала для выгодных сделок, с его уверенностью в собственном превосходстве, и при том, что его жена вот-вот нападет на след его тайных операций, пожалуй, ближе всех к тому, чтобы взорваться.

Я думал, что Лорикрофт опасен. Что он способен убить так же бессердечно, как и любой из его хладнокровных клиентов.

— Если Гленда захочет уехать, — сказал я Белл, — возьми ее с собой.

Белл покачала головой.

— Я вернусь через час, — сказал я и попросил Джет отвезти меня на своей машине на другой конец города.

— В больницу? — с надеждой спросила она.

— Типа того, — ответил я.

Глава 10

В больнице, которая была мне нужна, лечили лошадей.

Я заранее позвонил туда, чтобы договориться о встрече, и в холле Центра по исследованию заболеваний лошадей меня ждала женщина с цветочным именем Цинния. Она сообщила, что проводит любые исследования, но ее основная специальность — ядовитые растения и их влияние на лошадей.

Именно Циннии было поручено не просто попытаться спасти жизнь кобылке Каспара Гарви, но и выяснить, что с ней вообще не так.

Циннии на вид было около пятидесяти. Из-под ее рабочего белого халата виднелась серая фланелевая юбка. Несмотря на свое красочное имя, Цинния носила короткую стрижку — волосы у нее были седые, — туфли без каблуков, губы не красила и вообще выглядела какой-то усталой. Со временем я догадался, что это не от недосыпа, — она всегда такая.

— Доктор Стюарт?

Цинния встретила меня без особого энтузиазма, смерила взглядом, вопросительно вскинула брови, увидев Джет — Джет наотрез отказалась подождать в машине. Когда я сообщил, что Джет профессиональная сиделка, брови Циннии опустились на место, и нас пригласили пройти вслед за этим экзотическим цветком в лабораторию. В лаборатории теснилось целое стадо микроскопов, центрифуг, измерительных приборов и газовый хроматограф. Мы уселись на высокие лабораторные табуреты. Мне по-прежнему было нехорошо.

— Кобылка мистера Гарви, — ровным тоном начала Цинния, — поступила к нам в центр с тяжелыми симптомами расстройства пищеварительного тракта. К тому времени, как меня вызвали сюда, к ней, — это было вечером в воскресенье, — животное впало в состояние коллапса.

Цинния подробно описала все свои действия. Поскольку лошади от природы лишены механизма антиперистальтики — или, проще говоря, рыгать они не могут, — действия Циннии состояли в основном в промывании желудка и обильном питье — слава богу, кобылка еще могла пить.

— Я была практически уверена, что лошадь съела какую-то разновидность растительного яда, который истолкли и подсыпали ей в сено, потому что образцов листьев или стеблей ядовитых растений в сетке с кормом, которая поступила вместе с кобылкой, мне обнаружить не удалось. Я рассчитывала, что лошадь падет, и тогда мне удастся исследовать содержимое желудка, но животное цеплялось за жизнь, и потому мне пришлось обходиться образцами экскрементов, имевшимися в изобилии. Я полагала, что животное могло съесть амброзию полыннолистную. Это растение очень ядовито, его поедание часто влечет за собой смерть лошади. Оно воздействует на печень и обычно воздействует хронически, но может вызвать и острый приступ, как у кобылки Гарви.

Она помолчала, обвела взглядом нас с Джет, увидела, что мы во всем этом плохо разбираемся, и уточнила:

— Вы знакомы с senecio jacobea?

— Да нет… — признался я.

— Попросту говоря, амброзией, — Цинния чуть заметно улыбнулась. — Она обычно растет на пустошах. Согласно государственному постановлению о сорных растениях 1959 года она является вредным сорняком, так что, если вы ее встретите, ваша прямая обязанность — ее уничтожить.

К сожалению, ни Джет, ни я не имели ни малейшего понятия, как выглядит эта вредная травка, так сказать, на корню. Мы спросили, как ее узнать, и Цинния принялась объяснять:

— У нее желтые цветы, листья зубчатые…

Тут она спохватилась и вернулась к теме:

— В амброзии содержатся циклодиэфиры, наиболее токсичные из пирролизидиновых алкалоидов. Она вызывает те самые симптомы, что проявились у кобылки: нарушения работы пищеварительного тракта, боли в брюшной полости и атаксию — утрату контроля над конечностями.

Мы почтительно внимали. Я про себя размышлял, уж не наелся ли я сам этой страшной амброзии…

— Листья амброзии в засушенном состоянии сохраняют свои ядовитые свойства годами. Увы, тем удобнее всяческим злоумышленникам растирать их в порошок и подмешивать в другой сухой корм — к примеру, в сено.

— И вы нашли в навозе кобылки амброзию? — спросила Джет.

Цинния перевела взгляд с нее на меня.

— Нет, — ответила она спокойным, будничным тоном. — Обнаружить амброзию нам не удалось. Мы провели курс лечения антибиотиками, на случай наличия инфекции, и постепенно животное оправилось. После этого мы отправили лошадь к Джорджу Лорикрофту, следуя указаниям ее владельца, Каспара Гарви. До этого кобылку тренировал Оливер Квигли, и мы провели в той конюшне расследование, опросив всех, начиная с главного конюха. Все работники как один отрицали, что кто-то мог подсыпать что-либо в корм кобылке. Видите ли, ни у одной другой лошади подобных симптомов не наблюдалось.

— И что же с ней было не так? — спросила Джет. — Вы так и не узнали?

— Было несколько версий, — сказала Цинния тоном, который ясно давал понять, что любая версия, кроме ее собственной, заведомо является ошибочной. — Но, разумеется, кобылки здесь давно уже нет. Если вы, доктор Стюарт, хотели провести анализ крови на антитела, то имейте в виду: мы уже предлагали это Каспару Гарви, но он пока что отказался.

Цинния имела в виду, что если лошадь — как и человек — болела каким-то заразным заболеванием и вылечилась, то после этого в крови должны остаться антитела, возникшие для борьбы с этой инфекцией. Так что наличие в крови антител на какое-либо заболевание доказывает, что данная лошадь его перенесла.

— Нет, спасибо, анализ на антитела я проводить не собирался, — сказал я. — Простите, а у вас не осталось… э-э… образцов этого навоза? Может быть, они еще хранятся у вас в лаборатории?

— Могу вас заверить, доктор Стюарт, — сухо ответила Цинния, — что мы проверили экскременты на наличие всех возможных болезнетворных бактерий и ядов и ничего не нашли.

Лоб у меня вспотел. Чувствовал я себя примерно как та кобылка. Никогда не слышал, чтобы переломы отзывались на желудке…

Наконец Цинния неохотно созналась, что в Центре исследований сохранились образцы интересующего нас материала, поскольку загадочную болезнь кобылки распознать так и не удалось.

— Вдруг Каспар Гарви передумает! — сказала Цинния.

Я про себя подумал, что вряд ли Каспар Гарви желает раскрыть эту тайну. Но это его проблемы. Я спросил у Циннии:

— Скажите, а в вашем хозяйстве, случайно, нет счетчика Гейгера?

— Счетчика Гейгера?.. — Цинния внезапно охрипла.

— Насколько я понимаю, — сказал я без нажима, — кто-то из здешних работников высказывал предположение, что у кобылки лучевая болезнь.

— Нет-нет! — Цинния решительно покачала головой. — В этом случае ей стало бы хуже и она бы умерла, в то время как она оправилась через несколько дней, когда ее пролечили антибиотиками. Да, одна из наших коллег действительно выдвинула версию радиации, в основном, я думаю, потому, что у кобылки начала выпадать шерсть. Но, в общем, да: счетчик Гейгера у нас тут где-то есть. Однако когда кобылку выписывали, превышения радиационного фона у нее не наличествовало.

Наступило молчание. Мне не хотелось противоречить Циннии и раздражать ее. Через некоторое время она улыбнулась почти дружелюбно и сказала, что разыщет исследовательницу, о которой идет речь. Через пять минут Цинния вернулась с еще одной дамой в белом халате. Честно говоря, познания последней касательно радиации оставляли желать лучшего.

Вторая исследовательница представилась как Вера. Вера была настоящим асом по части тяжелых колик.

— Я ветеринар, а не физик, — объяснила она, — но раз Цинния не нашла следов яда, — а уж если она не нашла, то никто не найдет, можете мне поверить, — я принялась обдумывать другие варианты, и мне вдруг пришло в голову: а вдруг это лучевая болезнь? Ну, и тут, конечно, дико все перепугались. Мы пригласили специалиста по радиации, он сделал анализы и сказал, что бояться нечего, лучевая болезнь не заразна, и кобылка тоже. Я, к сожалению, не помню всего, что он говорил…

— Доктор Стюарт — физик, — заметила Цинния как бы между прочим. Но на вторую ветеринаршу это не произвело ни малейшего впечатления.

— Он читает погоду на Би-би-си, — возразила она.

— Одно другому не мешает, — заверила ее Джет. — Он еще и с лекциями выступает.

Я удивленно посмотрел на нее.

— Твоя бабушка мне все рассказала! — улыбнулась Джет. — Она говорила, что ты читаешь лекции по физике вообще и о радиации в частности. В основном молодежи, подросткам.

Вера, вторая дама в белом халате, была полной противоположностью Циннии. Никакой сонливости в ней не было и в помине. Она тут же встрепенулась — видимо, я предстал перед ней в новом свете.

— Давайте так, — предложила она, — вы прочтете мне кусок вашей лекции, а я одолжу вам записи моих анализов.

— Это недопустимо! — возмутилась Цинния. — Это против всех правил!

Ее подруга кивнула, но нисколько не смутилась.

— Обещаете? — уточнил я.

— Естественно!

Я подумал, что это поможет мне отвлечься от моего состояния общей хреновости, и потому решил пересказать часть лекции, которую читал так часто, что помнил уже наизусть.

— Я расскажу об уране, — объявил я. — Это из лекции, которую я обычно читаю шестнадцати-семнадцатилетним подросткам.

— Хорошо, — одобрила Вера. — Валяйте.

И я задушевным тоном начал свой рассказ:

— Один грамм урановой руды содержит более двух миллиардов миллионов миллионов атомов, то есть два с двадцать одним нулем. Даже и не пытайтесь себе представить, это невозможно. Несмотря на то, что природный уран не так уж радиоактивен по сравнению с другими, куда более опасными веществами, пара граммов урана — то есть меньше половины чайной ложки — каждую секунду испускает около тридцати тысяч альфа-частиц и будет испускать их почти с той же скоростью на протяжении миллионов лет. Если ваши внутренности каждую секунду в течение двух суток будут бомбардировать тридцать тысяч альфа-частиц, вас, несомненно, начнет тошнить, но, думаю, со временем вы все же оправитесь…

Я осекся. Меня и в самом деле тошнило. Однако, насколько мне было известно, никакого урана я не ел… Джет встревожилась. А Вера, видимо, сочтя мою часть сделки выполненной, вышла из комнаты и почти сразу вернулась со светло-коричневой папкой — двойником той, из-за которой так перенервничала «Объединенная компания».

Однако внутри оказались, увы, не двадцать писем, предлагающих продать либо приобрести одну из обогащенных производных той руды, о которой я только что вел речь. В папке лежал научный отчет и график уровня радиации в экскрементах двухлетней кобылки за те несколько дней, что она провела в клинике.

К тому времени, как Вере пришла в голову мысль о радиации, ее уровень уже пошел на убыль. Я предположил, что основной источник вышел из кобылки еще в самом начале, возможно, даже с поносом в то первое воскресенье, когда она лежала и стонала в своем деннике на конюшне Квигли.

Кроме того, Вера широким жестом вручила мне сверток величиной с коробку для обуви, посоветовав не открывать его в приличном обществе. Цинния с негодованием указала ей на то, что содержимое коробки является собственностью центра, или, возможно, Каспара Гарви, или, наконец, лошади — хотя последнее и спорно, — но мне оно никак принадлежать не может.

Я резко встал и спросил, как пройти в туалет. Через закрытую дверь у меня за спиной я услышал, как Джет благодарит белые халаты и прощается. Вскоре я уже сидел рядом с ней в машине. Мы возвращались к Лорикрофтам. Меня все еще мутило.

— Что с тобой? — встревоженно спросила Джет.

— Лучевая болезнь, что ли…

— Симптомы похожи.

— А черт ее знает.

Она затормозила на дорожке перед домом Лорикрофтов. Вокруг никого не было.

— Я с тобой в дом, — сказала она. — Не вздумай спорить.

Я был совсем дохлый, и на споры просто сил не осталось. Я выполз из «Хонды» и вместе с Джет, упрямо не отстававшей от меня ни на шаг, пересек дорожку, для порядка постучал в дверь и вошел в кухню.

Самого Джорджа Лорикрофта, к великому моему облегчению, на кухне не оказалось. А то я уже представлял, как мне придется разбираться с ним при помощи физической силы. А даже если не считать того, что меня изводила тошнота, Джордж был выше и сильнее.

Но на кухне была только Гленда. Она сидела посреди кухни, у большого стола, дрожала от страха, и лицо у нее было светло-серое. Она явно обрадовалась, что пришли мы с Джет, а не кто-то другой.

— Джорджа нет, — сказала она. — Он сказал, что пойдет на пустошь со второй группой лошадей.

Голос ее звучал бесцветно и безжизненно.

— А Белл? — спросил я.

Гленда не шелохнулась, даже не взмахнула накрашенными ресницами. Она еще не успела сменить свой облик «куколки»: свитерок в обтяжечку, туфельки на высоких каблучках, взбитые золотые кудряшки, — но прежняя Гленда, та, которую я знал до Донкастера, испарилась. Передо мной во всей красе предстала та самая женщина, которая в гневе разнесла вдребезги трепетную маску Оливера Квигли. Хотя заметно было, что Гленда еще не вполне привыкла к этой роли.

— Белл поехала домой собирать чемодан, — сказала она наконец. — Она заедет сюда и заберет меня с собой.

После паузы я спросил у Гленды, обсуждала ли она с Джорджем список морозных неувязок, который я ей привез.

— Обсуждала! — Она истерически хохотнула. — Девицы здесь были совершенно ни при чем, знаете ли!

Это звучало так, как будто Гленда предпочла бы девиц.

— В Баден-Бадене вообще не было никаких скачек с самого сентября.

Я кивнул. Я знал это — я проверял.

— Джордж — предатель! — объявила она. — Он предал свою родину!

— Ну, это немножко сильно сказано, вам не кажется? — пробормотал я.

— Он знает, что я думаю по этому поводу. Я уезжаю в Лондон вместе с Белл, потому что не хочу быть здесь, когда он вернется. Вы думаете, я его боюсь? Да, вы правы. Я боюсь. Я вам расскажу то, чего никому говорить не собиралась.

Она сглотнула, помолчала, собралась с духом.

— Во всех этих городах, куда, я думала, он ездил к девкам, он покупал и продавал секреты ядерного оружия!

Надо отдать Гленде должное — судя по всему, она пылала самым искренним негодованием.

— И однажды, — продолжала она с еще большим гневом, — однажды он привез домой маленький, но тяжелый сверток. Я подумала, это золото… подарок для какой-нибудь девки… я так разозлилась…

Она судорожно набрала воздуху.

— Как, ну как он мог… Нам ведь всегда было так хорошо в постели… И я достала этот сверток из его «дипломата», открыла, но внутри оказалась только тяжелая серая коробочка. Я открыла и ее, и там, в какой-то пенопластовой упаковке, лежал всего-навсего бумажный кулечек с крупным серым порошком. Но порошок был очень плотно завернут в папиросную бумагу, и я не могла его снова свернуть как было, а тут вошел Джордж.

— И он заметил, что вы лазили в его сверток? — спросил я, когда Гленда остановилась перевести дыхание.

— Нет, не заметил. Но я боялась, что он заметит, потому что он все время ошивался поблизости… и я никак не могла положить этот порошок на место, поэтому я сунула его в свою сумочку вместе с бумажкой, и он по-прежнему был там, когда мы заехали на конюшню к Оливеру Квигли по дороге на скачки в Ноттингем накануне ленча у Каспара Гарви. И я полезла в сумочку искать помаду, а бумажка выпала, и порошок высыпался в ведро с овсом, который приготовили для одной из лошадей Оливера. Я сделала это не нарочно. Я не знала, что лошадь заболеет. Но Джорджу я ничего не сказала, потому что боялась. Просто оставила все как есть.

— И вы видели, которой из лошадей досталось то ведро? — спросил я. Я был совершенно ошеломлен, но верил Гленде.

Глаза у нее расширились, и она ответила:

— Нет…

— Гленда! — протестующе воскликнул я.

— Ну ладно, ладно, вы правы… Да, я видела, в какой денник его понесли, но я не знала, что там стоит кобылка Каспара Гарви. Я даже не думала об этом, пока Белл не сказала, что у кобылки, возможно, лучевая болезнь. И тогда я поняла, чем на самом деле может заниматься Джордж во всех этих поездках и почему он мне врет. Он покупал взрывчатку, из которой бомбы делают. Потому я и попросила вас разобраться в том, что он говорил про те места, где бывал. Господи, хоть бы Белл поскорее приехала!

Я мысленно присоединился к ее молитве.

— Гленда, — спросил я, — а в Донкастере Джордж уже знал, что я обещал разобраться с этими его неувязками?

— Знал, конечно! Я ему сама сказала. Я знала, что он не причинит мне вреда, пока кто-то еще может его выдать.

Гленда в своем новом, не столь лощеном издании все же по-прежнему была чересчур наивна. Мне все больше и больше хотелось смыться из дома Джорджа до того, как он вернется. Но тут наконец появилась Белл. Она сообщила, что успела собрать чемодан, повздорить с отцом и позвонить Крису по телефону, чтобы уговорить его уступить ей свою спальню.

Белл не спеша усадила Гленду в свою машину, продолжая утверждать, что спешить нам абсолютно незачем.

— Это позволит нам избежать сцены, — возразил я. И вот наконец наш маленький караван двинулся в сторону Лондона.

Джет бросила взгляд в мою сторону и спросила:

— Ты как?

— Ох, не спрашивай.

— Я не все поняла из того, что сказала Гленда.

— Ты пришла к середине спектакля.

— Этот порошок — это был уран?

— Судя по тому, что он был завернут в папиросную бумагу и хранился в свинцовом контейнере — судя по описанию, та «коробочка» была свинцовая, — это могла быть обычная урановая руда, а могло быть и какое-то другое радиоактивное вещество, испускающее альфа-частицы.

— И Джордж, значит, торгует ураном? Гленда права?

— Наполовину. Он сводит между собой людей, которые знают, где можно приобрести обогащенный уран и плутоний, с людьми, которые хотят их приобрести. Однако тот серый порошок не мог быть материалом для бомб, иначе бы кобылка сдохла.

Я рассказал Джет об «Объединенной компании», которая выжила с острова Трокс его обитателей. Джет сказала, что теперь ясно, отчего моя бабушка целыми днями грызла свои наманикюренные ногти.

— Ну, тогда смотри не пугай ее еще больше. А насчет этого щупа…

Я заколебался.

— Ты знаешь, кто его вытащил? — спросила Джет.

— Помнишь, что сказал за завтраком Джордж Лорикрофт?

Джет наморщила лоб.

— Что-то насчет того, что Крис, наверно, оставил щуп на земле в Донкастере, когда закрывал капот.

— Вот именно. Только Крис капот в Донкастере не открывал, так что Джордж этого видеть не мог. Добавим к этому еще несколько фактов. Машина Джорджа стояла на стоянке неподалеку от самолета Криса. Гленда незадолго до того сказала ему, что из-за меня против него могут начать следствие. Он знал, что я был на острове Трокс, но не знал, что именно мне известно. И он мог знать, что масло на ветровом стекле смертельно опасно, потому что год назад был такой случай, и о нем писали во всех газетах.

— Все сходится, — сказала Джет.

— И ничего не докажешь. Он вполне мог приподнять капот самолета и вытащить щуп. А мог и не делать этого.

Немного позже я спросил, почему мы не на том шоссе, которое ведет в Лондон. Мисс ван Эльц спокойно ответила: «Подожди, увидишь», и вскоре после этого она остановилась у тротуара в переулке рядом с широкой и оживленной Мэрилебон-роуд.

— Следуй за мной… в болезни и во здравии, — с усмешкой сказала Джет, и мы очутились в приемной врача, в пристроечке при небольшой частной клинике, которая мне явно была не по карману. Из таблички я узнал, что врача зовут доктор Рави Чанд и он гражданин штата Уттар-Прадеш. Уттар-Прадеш — это в Индии.

— Только ненадолго! — предупредил я. — К половине третьего я должен быть на Вуд-лейн.

Джет ничего не ответила, но, должно быть, сотворила какое-то чудо: не прошло и пятнадцати минут, как меня уже осматривал, ощупывал — короче, выворачивал наизнанку деловитый и высокообразованный врач-индус, непрерывно сверкающий великолепными зубами. Потом врач вызвал Джет — в качестве лица, отвечающего за мое здоровье, — и сообщил ей, тщательно, на индийский манер выговаривая каждое слово:

— Дорогая Джет! У твоего нетерпеливого доктора Стюарта нет никакой лучевой болезни. И к поломанным ребрам его заболевание тоже никакого отношения не имеет. У него развивается сыпь, пока что ее не видно, но через пару дней, а может, и раньше — например, сегодня к вечеру, — на коже появятся вздутия, которые потом превратятся в язвочки. Он заражен инфекцией, которую я пока что распознать не могу. Надо вырастить культуры и сделать анализ крови. На работу ему пока что выходить нельзя. Я могу прописать ему противорвотное. Возможно, эта новость тебя не обрадует, дорогая Джет, — кстати, очень рад тебя видеть, — но я не советовал бы тебе спать с этим молодым человеком, пока мы не выясним, насколько заразно его заболевание.

— Да он мне пока и не предлагал, — сказала моя скромница.

— Это нечестно! — возмутился я. — Кто сказал, чтобы я не спешил? Считай, что предлагал!

Рави Чанд улыбнулся, поразмыслил, разглядывая свои ногти — более светлые, чем кожа смуглых рук, — и порекомендовал мне отдохнуть в постели в его клинике (одному) по крайней мере до завтра или же до тех пор, пока он не выяснит, что со мной стряслось.

— Мне это не по карману, — возразил я, но доктор Чанд немедленно ответил, что здоровье дороже. Он лично позвонил на Би-би-си и всполошил мое начальство. Я провел несколько малоприятных часов: меня тыкали иголками, пичкали таблетками, просвечивали рентгеном, мне сделали компьютерную томографию и довольно унизительные исследования кишечника. Кроме того, меня заставили составить список всех мест, где я побывал за последние два месяца. Дойдя до середины списка, я наконец сообразил, что могло со мной стрястись, и сказал об этом своему индийскому инквизитору. Тот ужасно обрадовался.

— Коровки, значит? Так я и думал! Молочко, значит, некипяченое? Паратуберкулез!

Он нахмурился.

— Однако ни одной из известных форм туберкулеза у вас не обнаружено. Туберкулиновые пробы я сделал с самого начала…

И он умчался — хрупкий, веселый, в твердой решимости раскрыть тайну.

В палате — точнее, спальне, которая сделала бы честь любому отелю, — я включил телевизор. Один из моих коллег вместо меня предсказывал на завтра холодные ливневые дожди и возможное прояснение в Уэльсе во второй половине дня. Я с радостью обнаружил, что тошнота поулеглась. Вечером ненадолго заехала Джет. Она пришла ко мне в антиинфекционной хирургической маске. Джет неосторожно спросила, не нужно ли мне чего-нибудь. Я предоставил ей объемистый список. Она поморщилась.

— В болезни и во здравии! — насмешливо напомнил я.

— В богатстве и в бедности, — кивнула она. — Я обещала Рави оплатить твое пребывание в клинике, так что первый пункт, «привезти кредитки», можешь вычеркнуть. Кредитки тебе не понадобятся.

— Так мы не договаривались, — сказал я. — Привези кредитки, пожалуйста.

— Я оплачу твой счет из тех денег, что получила, когда ухаживала за твоей бабушкой. Ведь эти деньги — из твоей зарплаты на Би-би-си, я правильно понимаю?

Я покачал головой.

— Слушай, Джет, после всех этих жутких анализов могла бы оставить мне хоть капельку самоуважения!

— А-а… — она растерянно заморгала. — Знаешь, я не привыкла к таким людям, как ты. К людям, которые полагаются только на себя. Обычно приходится иметь дело со взрослыми мальчиками, храбрыми, но нуждающимися в поддержке. Им надо, чтобы их утешали, держали за ручку… Почему тебе этого не надо?

«Когда-нибудь, может, и понадобится», — подумал я.

А вслух повторил:

— Пожалуйста, привези мои кредитки.

Наутро (то есть в четверг) зеркало подтвердило прогнозы доктора-индуса. Вокруг губ вылезли три болячки. Еще несколько подобных же бутонов расцвело от лба до подбородка, от подбородка до пояса и кое-где еще. Однако многознающий уроженец Нью-Дели остался весьма доволен и прислал ко мне медсестер с новой партией пилюль, шприцов и тампонов.

Сам доктор снова влетел в мою палату в то время, когда у здоровых людей бывает ленч — мне есть не хотелось совершенно, — и с нескрываемым удовольствием сообщил мне свой, то есть мой, диагноз.

— Ну, самая хорошая новость — это что настоящего туберкулеза у вас нет. Впрочем, это мы уже установили в самом начале. В остальном же могу сообщить, что у вас, дорогой доктор Стюарт, обнаружен какой-то новый штамм и без того редкой разновидности mycobacterium paratuberculosis!

Он остановился, видимо, ожидая от меня какой-то реакции. Но я только тупо подумал, что, видно, на этой неделе мне единственно суждено выслушивать длинные и непонятные медицинские термины и прочую галиматью в том же духе.

— Вся проблема в том, — продолжал доктор Чанд со своим четким индийским выговором, — что выращивание микробной культуры может занять несколько недель: эту бактерию на редкость трудно вырастить в чашке Петри.

— Я не могу сидеть тут несколько недель! — ужаснулся я. — Мне на работу надо!

— Да что вы! Столько времени мы вас тут держать не будем. Мы уже начали курс лечения антибиотиками. И, насколько можно судить на данный момент, у вас не развилось ни болезни Кронна — а это очень хорошо, — ни болезни Джона — что еще лучше, — которая передается от коров человеку — такое бывает, хотя и довольно редко. Самое же лучшее то, что, судя по вашему нынешнему состоянию, вы должны полностью оправиться.

Он остановился, подумал, затем сказал:

— Инфекция, которую вы подцепили, этот неизвестный штамм mycobacterium paratuberculosis… она происходит от культуры, выведенной для того, чтобы определить, при какой температуре пастеризации в молоке погибают все болезнетворные бактерии. Я бы предположил, что вы напились сырого молока от коровы, зараженной новой разновидностью…

Он снова остановился, потом продолжал:

— Я вижу, вы понимаете, о чем идет речь.

«Экспериментальное стадо, — подумал я. — Смешанное стадо с представителями разных пород: „шаролезы“, „херефорды“, „Энгусы“, „брамины“… „фризы“…»

Стадо, изолированное на острове, размножающееся только внутри себя… Теперь понятно, зачем на Троксе коровы.

— О случаях заболеваний паратуберкулезом среди людей известно очень мало, — жизнерадостно продолжал индус. — Если хотите, я принесу вам несколько брошюр. И, может быть, за это вы мне расскажете, где найти ту корову?

— Спасибо… да, расскажу. А когда я смогу выписаться?

Врач поглядел на часы, но моя надежда оказалась тщетной.

— В воскресенье, — сказал он. — Может быть. Результаты анализов, которые я провожу, станут известны не раньше чем в воскресенье утром. Я и так ускорил их, насколько возможно.

Он чопорно улыбнулся.

— Со временем я опубликую полученные данные. Ну, а пока что я буду хранить результаты моих исследований в тайне. Боюсь, даже вам я не смогу сообщить всех подробностей до публикации…

— Вы имеете в виду, — медленно спросил я, — что до тех пор будете держать свои данные в сейфе?

— Да, разумеется. Вы знаете, какая жестокая конкуренция существует среди исследователей? Я не желаю, чтобы кто-то из коллег меня обошел.

Слово «обошел» в его устах звучало странновато. Но зато это объясняло, зачем на Троксе сейф. Результаты, полученные от экспериментального стада, стоят если не состояния, то огромного престижа. Я ведь был благодарен тем коровам… Теперь уж поздновато жалеть, что мне не пришлось голодать.

— Я могу заразить кого-то еще? — спросил я. Доктор поразмыслил чуть подольше, потом сказал:

— Главное, постарайтесь, чтобы никто не узнал. Основное заболевание скота — болезнь Джона — передается либо через поедание фекалий зараженного животного, либо через молоко. Так что вы особой опасности не представляете.

Он широко улыбнулся.

— Посетители могут приходить к вам без масок.

Джет приезжала каждый день. Обычно она привозила подарок от бабушки — какую-нибудь книгу, не слишком тяжелую, чтобы держать ее в руках, сидя в кресле, или в постели, или при наличии сломанных ребер. Несмотря на то, что я мог вставать и ходить по своей благоустроенной темнице, за эти несколько дней я смог представить себе, каково живется моей бабушке.

В четверг я поговорил с ней по телефону и послал ей букет алых роз и одеколон с пульверизатором.

В пятницу утром мне позвонили коллеги с работы, просили вернуться как можно скорее: я выиграл конкурс метеоцентра, угадав самый жаркий день года (первое сентября), и они желали помочь мне откупорить призовую бутылку шампанского.

Не успел я с улыбкой повесить трубку, как телефон снова взорвался звонком, и в ухо мне затараторила Белл, совершенно вне себя. Я не мог понять ничего из того, что она говорит, понял только, что стряслось что-то совершенно ужасное.

— Белл, дорогая, потише, пожалуйста! — взмолился я, надеясь, что плохо расслышал ее истерические вопли. — Так что там с Глендой?

— Я же тебе говорю! — крикнула она. — Чем ты слушаешь, черт бы тебя побрал? Крис просто в бешенстве! Она отняла у него идею…

— Белл!!! Пожалуйста, потише.

— Она бросилась под поезд, — проговорила Белл все еще невнятно.

— Гленда?!

— Конечно, Гленда, кто же еще? Не валяй дурака! Под поезд в метро. Вчера, поздно вечером. Утром приехала полиция. Она… это ужасно… она погибла. Только что уехали.

Белл сглатывала между словами, стараясь говорить поотчетливее, но все равно было слышно, как она плачет.

— Я говорила с папой…

— Белл… — Я наконец все понял, и мне сделалось очень нехорошо. — Ты где? С тобой кто-нибудь есть? Крис там? Я попрошу Джет к тебе приехать. Я и сам могу…

— Не можешь, ты в больнице. Тогда, в среду, Гленда трепалась всю дорогу до Лондона, достала меня ужасно, если честно… О господи!

Она снова сглотнула, но слезы, видно, все никак не унимались.

— Я теперь жалею, что не относилась к ней поласковее, но на самом деле она мне никогда не нравилась… Я очень старалась, пока работала на Джорджа, но я все равно собиралась сменить работу, и… Перри, это еще не все! Это еще не самое ужасное!

«Куда уж ужаснее-то?» — подумал я. И ошибся.

— Гленда без умолку твердила, что Джордж, мол, предатель, — продолжала Белл. — Говорила, что не может жить с предателем. Что она тебе все рассказала и ты знаешь, что это правда, а суд — это такой позор, она этого не переживет… Она не может жить с позором… Я… я думала, она преувеличивает… Ну ты же знаешь, как она всегда треплется, размахивает руками… Боже мой! Боже мой!

Я несколько раз пытался дозвониться Крису, но там никто не брал трубку. Поэтому сейчас я дождался паузы между всхлипываниями и спросил:

— Белл, ты где сейчас?

— У тебя в мансарде, — ответила Белл тоном, подразумевавшим: «А где же еще?» — Мы сюда перебрались вчера вечером. У Криса был ключ, — добавила она. — Крис сказал, что ты не будешь против. Просто, понимаешь, Гленда нас вчера так достала — целый день одно и то же, — что, когда она наконец ушла, мы перебрались сюда, чтобы сбежать от нее. Понимаешь, мы ведь даже не думали…

Я подумал, что непрерывные рыдания могут, пожалуй, отчасти быть вызваны чувством вины.

— А когда Гленда была с вами, — спросил я, — вы не могли как-нибудь успокоить ее насчет Джорджа?

— Перри! — возопила Белл. — Ты не понимаешь! Ньюмаркетская полиция поехала домой к Джорджу, сообщить, что Гленда погибла. Они не затем поехали, чтобы его арестовать. Они из-за Гленды…

В трубке наступило молчание, еще более трагическое, чем рыдания.

— Ну, — подбодрил я, — и что сказал Джордж?

— Он был мертв! — сказала Белл.

— Мертв?!

— Он лежал наверху, в спальне, — отрывисто сказала Белл. — Его ударили по затылку. Череп был разбит. Полиция поехала к папе, потому что я работала на Джорджа, и они сказали ему, что Джордж мертв… и Гленда оставила в спальне письмо, что не переживет позора…

Белл снова расплакалась.

— Папа сказал полиции, чтобы искали нас тут, раз у Криса меня нету…

— Погоди, — спросил я напрямик, — ты хочешь сказать, что, пока Гленда сидела с нами на кухне и рассказывала нам с Джет, как вышло, что кобылка заболела лучевой болезнью, Джордж в это время лежал наверху мертвый?

— Да, — несмотря на то, что теперь Белл говорила ровным тоном, все равно чувствовалось, что она на грани срыва. — Наверно. Когда вы с Джет уехали в этот Центр конских исследований, а я пошла домой собирать чемодан… они оба были просто в дикой ярости… Наверно, она его убила, пока нас не было. А потом собрала вещи и спустилась вниз ждать нас.

Голос у нее все еще дрожал.

— Крис думает, она сказала Джорджу, что идет наверх собираться, потому что уходит от него, и что она всем расскажет, что он торгует ураном, а он пошел за ней, чтобы ее удержать…

Легко было представить, как разъяренный Джордж наклонился над чемоданом Гленды, чтобы выкинуть оттуда ее вещи, а Гленда схватила что-нибудь тяжелое…

— Чем она его ударила? — спросил я.

— Не знаю. Черт возьми, Перри, да какая разница? Я у них в спальне и не бывала почти… Там такие часы стояли, бронзовые, модерновые, тяжеленные…

Белл совсем охрипла. Джет, пожалуй, сочла бы нужным налить ей валерьяночки — или, еще лучше, просто обнять…

— Крис с тобой? — спросил я.

— За продуктами вышел.

— Вернется — поешь, — посоветовал я.

— Гленда! — всхлипнула Белл. — И Джордж!

Она никак не могла поверить, что их больше нет. И испытывала куда больше жалости к мертвым, чем привязанности к живым…

Советовать Белл не думать об этом было бесполезно. Она ведь знала их почти всю жизнь…

Я и сам невольно вспомнил, как впервые встретился с Джорджем и Глендой на ленче у Каспара Гарви. Самая обычная семейная пара, не слишком дружная, но ничего особенного. Я подумал о том, как все внешнее, показное постепенно вытаивало в них, пока не обнажилась самая суть характеров.

Из-под личины респектабельного тренера выперли глубоко запрятанные преступные наклонности, и в конце концов оказалось, что Джордж способен убить двух людей, подстроив им аварию. А Гленда, с ее дурацкой беспочвенной ревностью, обнаружила у себя в доме не донжуана, а предателя и, не перенеся позора и разочарования, убила его и погибла сама…

Я подумал об откровенной агрессивности, которая вот-вот готова была вылиться в насилие тогда, на кухне. В то утро в них не осталось ничего от воспитанных цивильных людей — сплошная клыкастая и когтистая кровожадность.

Неужто в каждом из нас сидит убийца?

Глава 11

Ближе к полудню я дозвонился до неухоженной красотки Мелани и спросил, нельзя ли поговорить с моим «негром» насчет книги о бурях.

— Пожалуйста! — весело ответила Мелани, и через минуту сам Призрак удивленно сказал:

— А я думал, вы весь пошли пятнами!

— Говорить это не мешает.

— Так вы хотите поговорить?

— Бури не унимаются, — сказал я. — Есть вещи, которые вам следует знать.

— Мы едем!

Они приехали вдвоем: долговязый Джон Руперт и нематериальный Призрак.

Я предложил им присесть и извинился за свой вид: я прекрасно мог бы обойтись без этих волдырей. Рави Чанд обещал, что к воскресенью сыпь сойдет, но до воскресенья было еще далеко, и выглядел я ужасно.

— Что с вами такое? — спросил Джон Руперт.

— Mycobacterium tuberculosis, группа X.

— А-а! — сказал один.

— Понятно, — сказал другой. Несмотря на то, что ни один, ни другой с этой заразой не сталкивались. Впрочем, с ней еще никто не сталкивался.

— Вчера вечером, — сказал я, стараясь, чтобы мой рассказ звучал не слишком театрально, — Гленда Лорикрофт, жена Джорджа, бросилась под поезд.

Мои слушатели только рот разинули.

— В среду утром, в Ньюмаркете, она, по всей видимости, проломила череп своему мужу. Его труп пролежал в спальне до сегодняшнего утра, пока его не обнаружила полиция, приехавшая сообщить Лорикрофту, что его жена покончила жизнь самоубийством.

Джон Руперт и Призрак наконец вспомнили, что надо дышать. Я же продолжал:

— Насчет того, почему его не хватились люди, которые работают у него на конюшне, — Лорикрофт постоянно ездил за границу, зачастую никого не предупреждая и не говоря, куда едет. Лорикрофт наблюдал за тренировкой лошадей в среду — я сам при этом присутствовал. Была там и Белладонна Гарви, его помощница. Но вчера и сегодня утром, когда ни она, ни Джордж, ни жена Джорджа не появились, главный конюх просто решил, что все уехали, и, как обычно, взял руководство конюшней на себя.

Я рассказал им про Гленду, про кобылку, про радиоактивный порошок и про свинцовый контейнер. Они слушали очень внимательно. Потом я спросил, имеют ли они право обыскать труп Лорикрофта, его дом и так далее. Они замялись. Ответ, по-видимому, лежал где-то между «нет», «судя по обстоятельствам» и «это зависит от ньюмаркетской полиции». Однозначно сказать «да» они не могли.

— Из всех членов компании, — заметил я, — скорее всего именно Джордж Лорикрофт получал и хранил у себя заказы иностранных клиентов. Но поскольку он уже два дня как погиб…

— Его коллеги из «Объединенной компании» выметут все подчистую, — кивнул Руперт. — Но что вы рассчитывали найти? Лорикрофт наверняка был осторожен. Они все такие. Сейчас основной вопрос — кто теперь займет его место?

Последовало задумчивое молчание. Призрак высказал предположение, что буря, которую подняла Гленда, вывела из игры не только ее мужа. Должно быть, все они сейчас затаились и спешно реорганизуются. Призрак предполагал, что сейчас компания наиболее уязвима.

— А все же что вы надеялись найти у Лорикрофта? — снова спросил Джон Руперт.

— Ну, имена и адреса — это было бы чересчур жирно, — сказал я. — Гленда и сама могла избавиться от самых компрометирующих материалов. Время у нее было. Но как насчет, к примеру, щупа в багажнике машины, со следами масла, идентичного тому, что было в самолете, потерпевшем аварию? Как насчет банковских платежек, счетов за телефон — всяких таких мелких, косвенных улик?

Они задумчиво и уныло покачали головами.

— Пусть даже «Объединенная компания» и не стопроцентные профессионалы, — сказал Руперт, — все равно Лорикрофт не стал бы держать на виду уличающие его бумаги.

Призрак кивнул.

— Знаете, что я думаю? — сказал он. — На самом деле я думаю, что, возможно, в данный момент они сидят и не знают, на что решиться, но долго это не продлится. Так что больше всего нам сейчас нужны свежие здравые идеи. Плодотворные идеи. Что-нибудь эдакое, гениальное.

Джон Руперт кривовато улыбнулся.

— Нам нужен человек, со стороны которого они не ждут активных действий против них.

И тут я обнаружил, что оба моих посетителя обернулись и уставились почему-то на меня. Я подумал, что если они ждут от меня плодотворных идей, то обратились не по адресу.

— Между прочим, это я с самого начала ждал помощи от вас, — напомнил я. — Я-то всего-навсего метеоролог, мое дело — предсказывать дожди, ветра и хорошую погоду, а выдвигать идеи, как лучше бороться с террористами, — это вовсе не по моей части. Так что вам, господа, должно быть лучше известно, как извлечь выгоду из смерти этого торговца.

Я умолк и принялся ждать. Ждал я довольно долго. Увы, ни тот, ни другой не спешили предлагать никаких идей — даже плодотворных, не говоря уже о гениальных. И только тут я сообразил, что, пока я жду указаний от них, они тем временем ждут указаний от меня!

— Мне нужны ответы на несколько вопросов, — нехотя сказал я наконец. Псих я, конечно, что вообще лезу в такое дело, но если они еще к тому же хотят заставить меня действовать вслепую, то я и шагу не сделаю. Нужно быть полным идиотом, чтобы пускаться в подобное путешествие без карты.

— Главный вопрос, на который я хочу получить ответ, — сказал я, — это: чего именно вы от меня ждете? Дальше. Являетесь ли вы двое членами какой-то организации? Передаете ли вы куда-то дальше то, что я вам сообщаю? Кто такие «мы»? Есть ли от меня какая-то польза или мне лучше сидеть тут, лелеять свою сыпь и забыть об этой компании?

Я следил за тем, как меняются их лица, и понимал, что поставил их перед самым сложным (для них) выбором: что мне «следует знать», а чего мне «знать не следует»?

Джон Руперт покосился на Призрака, медленно поднялся на ноги и направился к двери. Призрак молча последовал за ним.

— Нам надо посоветоваться, — сказали они. — Мы еще вернемся.

Я подумал, что жизнь была бы проще, если бы они не вернулись. И еще куда проще, если бы я совсем бросил это дело. И вообще, зачем я только поехал в Кенсингтон? И что теперь делать? Чего мне больше хочется — выпутаться или нырнуть с головой?

Я подошел к окну и посмотрел вниз, на улицу, проходившую у самых стен больницы. Здесь довольно часто останавливались такси, высаживали пассажиров, брали новых, но я почему-то удивился, увидев, как Джон Руперт и Призрак выбежали на мостовую, поймали первое же такси и укатили в неведомые дали. Белые седины Призрака ни с чем перепутать было невозможно даже с высоты третьего этажа, а длинные ноги Джона Руперта сверху еще больше подчеркивали его журавлиную походку.

Не успело их такси свернуть за угол, как в мою палату вошла Джет. Глаза у нее были квадратные от изумления.

— Слыхал? — сказала она. — Джордж Лорикрофт на самом деле лежал наверху мертвый…

Она принесла факс, присланный в больницу из Би-би-си. В послании говорилось, что, поскольку доктор Чанд попросил еще неделю на проведение анализов в связи с подозрением на туберкулез, мне разрешается не появляться на работе вплоть до полного выздоровления.

— Не беспокойтесь, пожалуйста, — сказал Рави Чанд, который заглянул в палату, чтобы успокоить своего негодующего пациента. — Я вас все равно, наверное, смогу отпустить в воскресенье, если захотите. Но ведь вы явно нуждаетесь в отдыхе. Конституция у вас крепкая, но именно из-за этого вы не замечаете, когда вам грозит переутомление. Такие болезни, как эта, снижают тонус мышц, можете мне поверить.

И умчался прочь со своей обычной стремительностью — только Джет ручкой помахал.

— Вы старые знакомые, — заметил я и добавил с индийским акцентом: — Дорогая Джет!

— Я ухаживала за несколькими его пациентами после того, как они отсюда выписались, — сказала Джет, улыбаясь каким-то воспоминаниям. — У Рави потрясающая репутация. Я тебя сюда привезла потому, что он считается ведущим специалистом по лучевой болезни — я ведь думала, у тебя лучевая болезнь, — но он обнаружил у тебя какое-то новое, неизвестное науке заболевание и завелся. Он собирается про тебя статью писать, ты в курсе?

Она осталась до возвращения Джона Руперта и Призрака. Я был очень рад ее обществу. Когда они вернулись, Джет ушла, пообещав, что еще заедет вечером.

Мои посетители принесли с собой ноябрьскую свежесть и прохладу, но с плодотворными идеями у них дело обстояло плохо.

Призрак уставился в пол, пригладил свои седые космы и начал:

— Мы проконсультировались с нашим… э-э… старшим по должности, и он просил передать вам следующее…

Он все еще колебался: похоже, привычка не говорить ничего или, по крайней мере, как можно меньше сделалась для него второй натурой.

— Значит, ответы на ваши вопросы…

Он вытащил из нагрудного кармана аккуратный квадратик бумаги и зачитал придушенным голосом:

— Да, вы нам полезны; да, ваша информация передается дальше, а что касается нашей конечной цели…

Тут он снова заколебался. Я терпеливо молчал, выжидая, когда он наконец решится продолжать. Наконец он прочел, глядя в бумажку:

— Мы хотим вывести из строя «Объединенную компанию». Но этого мало: мы хотим разоблачить тех, кто стоит за этой компанией, неизвестные группировки, в основном иностранные, которые постоянно разрабатывают и пытаются воплотить в жизнь планы тайного создания ядерного оружия. Это подобно внедрению в ряды торговцев наркотиками с целью выйти через мелких распространителей на крупных поставщиков.

— Да, если не считать того, что ваши поставщики торгуют обогащенным ураном и плутонием, а не безобидным, в сущности, кокаином, — сухо заметил я.

Призрак поерзал на стуле и продолжал читать по бумажке:

— Поскольку доктор Стюарт в первую очередь метеоролог, никто не рассчитывает, что он будет по-прежнему заниматься этим делом.

Он свернул бумажку и убрал ее в карман.

— У меня все, — вздохнул он. — У Джона Руперта еще одно послание, покороче.

Я обернулся к Руперту. Тот, тоже поколебавшись, достал значительно более краткую инструкцию и прочел:

— Выигрывайте исподтишка. К тому, что узнаете, относитесь осторожно. Я в вас верю. Человек, который сумел выплыть из урагана, сумеет и пройти лабиринт.

— Этими самыми словами? — уточнил я.

Джон Руперт кивнул:

— Когда я спросил, что он имеет в виду, он сказал, что вы поймете.

Заметно было, что ему неуютно. Я понял, что и для «властей» существуют запретные области того, чего «знать не следует». И вот чего эти двое явно не знали, так это кто такой их «старший по должности». Я спросил, как его зовут. Они только покачали головой и признались, что им это неизвестно.

Впрочем, принимая во внимание их манию секретности, я не знал, верить им или нет.

Они оба ожидали, что, не получив прямых и полных ответов на свои вопросы, я сразу же выйду из игры. Они мне так и сказали. Но я питал своего рода страсть ко всяческим кроссвордам, а тут мне предложили пройти лабиринт, которого, может, еще и не существует. И я подумал, что мне, пожалуй, не помешает побольше узнать о том, как работают мозги у тайных агентов. Так что я, к немалому изумлению издателя и Призрака, принялся расспрашивать их насчет книги.

Призрак знал о бурях не больше, чем надо, чтобы сдуть пух с одуванчика, но сказал, что, если я смогу наговорить на пленку лекцию в том же стиле, в каком я говорил у них в офисе, со всеми яркими примерами и драматическими приемами, у нас, может, еще и бестселлер получится. Джон Руперт на всякий случай заранее подсчитал, сколько тонн бумаги потребуется на ее издание. Так что проект, первоначально задуманный как прикрытие, внезапно ожил и принялся набирать обороты.

В течение следующего часа я узнал от своих повеселевших посетителей, что дама из Комитета по здоровью и безопасности, которая в самом начале послала меня в Кенсингтон, направила меня далеко не на самый верх организации по борьбе с терроризмом. Однако же Джон Руперт имел вполне приличный средний ранг и мог рассчитывать на повышение, он был готов указать мне путь, если я пожелаю этим заняться.

— Ну, так что вы решили? — спросил он.

— Подумать надо, — ответил я.

Когда они с Призраком ушли, я уселся в кресло в сгущающихся сумерках и принялся разбираться в полученных мною ответах.

Ну, во-первых, мне мимоходом — и, видимо, случайно — сообщили, что я, возможно, уже знаю человека, который стоит на следующей ступеньке иерархической лестницы, и, вероятно, даже в лицо. А может, это лицо известное, как и я сам? Может, это какой-нибудь политик?

Дальше: это вышестоящее лицо, вместо того чтобы отстранить меня от дел, наоборот, более или менее приказало мне продолжать действовать в том же духе. Похоже, основной смысл его наставлений был таков: расстраивайте сделки компании, но так, чтобы компания не догадалась, как вам это удалось.

От возможного будущего я перешел к мыслям о неожиданном прошлом. Попробуем-ка посмотреть, не сложатся ли все недавние события в какой-нибудь более или менее правдоподобный узор причин и следствий. Так вроде бы случайные переплетения нитей на станке внезапно оказываются частью сложного рисунка ковра. Или еще в свое время было много таких «волшебных» картинок, которые на первый взгляд представляли собой абстрактный пестрый орнамент, но, если пристальнее вглядеться в даль, не обращая внимания на очевидное, на то, что прежде всего бросается в глаза, получалось объемное трехмерное изображение. Мне вообще много приходится иметь дело с объемными изображениями: в метеорологии многое зависит от умения интерпретировать модели атмосферных фронтов, трехмерные и непрерывно меняющиеся.

Если речь идет об «Объединенной компании», то первое, что бросается в глаза, — это Джордж Лорикрофт с его многочисленными контактами на европейских ипподромах.

На месте членов компании я бы теперь принялся искать бесчестного физика либо бесчестного языковеда, а лучше и того, и другого, но непременно бесчестного. Хотя… Джордж Лорикрофт не был ни физиком, ни языковедом… Так может, тренера скаковых лошадей? А может, «Объединенная компания» и впрямь всего лишь посредники, и Джордж нарушил их неписаный закон: никогда не приносить товар домой, особенно если дома ревнивая жена…

Как раз когда я добрался до этого бесплодного вывода, пришла Джет, зажгла яркий больничный свет и спросила, чего это я сижу в потемках.

«Блуждаю во мраке», — подумал я, но вслух сказал только:

— Привет! — А потом добавил: — Знаешь такие кроссворды, без черных квадратиков и даже без клеточек?

— Они сумасшедшие, — сказала Джет. — У меня никак не получается их решать.

— Да, у меня на такой кроссворд иногда уходит целая неделя. Приходится даже в библиотеку заглядывать.

— А в чем там смысл?

— Смысл в том, чтобы угадать ключевое слово.

— То есть ты не знаешь, с чего начать?

— Дражайшая Джет, ты права! — сказал я. — Вот скажи, где бы ты стала искать папку с заказами и счетами? Где бы ты стала держать эту папку, если бы она была твоя?

Джет сказала, что не знает, и спросила, о какой папке речь — не о той ли папке Веры из Центра по исследованию заболеваний лошадей, с историей болезни кобылки? Папка и благоуханная коробка с конским навозом до сих пор лежали у нее в машине.

— Да нет, — сказал я, хотя их сходство еще раньше показалось мне примечательным. — Когда я в последний раз видел ту папку, которую я имею в виду, она находилась на борту самолета на острове Трокс. А вот где она теперь…

— В самолете? — предположила Джет. Она была озадачена.

Я покачал головой.

— Самолет был арендованный, и после возвращения с него наверняка забрали все, что можно. По-видимому, эта папка по-прежнему у кого-то из членов компании. Где же ей быть еще? Разве что…

Я осекся на середине фразы. А переведя дух, сказал:

— Дай-ка я позвоню Крису!

— Что-то я совсем заблудилась, — сказала Джет.

Ничего, зато Крис нашелся. Они с Белл сидели у Криса и ели рис по-тайски. Похоже, оба были очень мрачны.

Я спросил, не навестят ли они бедного больного. Они откликнулись мгновенно: не прошло и часа, как они уже были у меня с полудюжиной «Хайнекена». Увы, над нашей компанией витали неизбежные мысли о Джордже и Гленде, так что особого веселья не получилось.

Белл привезла с собой чемодан Гленды, как я и просил. Белл же его и открыла. Но в чемодане оказалось только несколько тряпок, а папки никакой не было. М-да, моя идея была хороша, но бесплодна.

— Странно, и ты тоже папку ищешь, — сказала Белл. — Знаешь, я утром говорила с папой насчет Гленды и Джорджа — мне ужасно стыдно, но я все рыдала и никак не могла успокоиться, — так вот, папа позвонил еще раз и спросил, нет ли в Глендином чемодане папки. Он буквально умолял меня пойти и посмотреть немедленно…

— И что, папка там была?! — перебил я.

— Слушай, ты такой же чокнутый, как папа! Он просто места себе не находил. И если хочешь знать, то, что в чемодане, — это практически все, что Гленда взяла с собой. Мало, конечно, но, с другой стороны, она ведь только что убила Джорджа, и… О боже!

И ее глаза снова неудержимо наполнились слезами.

— Вы ведь с ним даже не дружили! — буркнул Крис, сунув ей пачку бумажных платков.

А вот Крис дружит с Робином Дарси…

— Робин Дарси был в Ньюмаркете, не так ли? — спросил я у Белл.

— Ну, был, — она шмыгнула носом. — Но он уже улетел обратно во Флориду.

— Когда?

— У Криса спроси.

— Во вторник, — нехотя ответил Крис. Похоже, ему было скучно. — Задолго до того, как Гленда свистнула папку.

— Да что вам всем далась какая-то папка? — сердито фыркнула Белл. — Можно подумать, в ней брильянты какие-то! А там всего-навсего какие-то прейскуранты, да и те в основном на немецком или каком-то другом языке вроде этого.

Меня будто обухом огрели. Но Белл этого не заметила и продолжала как ни в чем не бывало:

— Папа буквально по потолку бегал, но быстренько спустился, когда я ему сказала, что папка цела и что ее отправили обратно в Ньюмаркет.

Я сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, и спросил более или менее спокойно, кто ее отвез обратно в Ньюмаркет.

— Один из этих ребят на мотоциклах, — сказала Белл. — Этот, курьер.

— А… э-э… а куда он ее повез? — спросил я.

— На самом деле, это немножко странно, — сказала Белл. — Гленда ведь ему чуть глаза не выцарапала тогда, на скачках в Донкастере.

— Оливеру Квигли? — нервно спросил я. Теперь все стало ясно, но радости мне это не прибавило.

— Ему самому, — кивнула Белл. — Сегодня утром за ней приехал курьер с большим конвертом. Все было оплачено заранее, так что Крис, разумеется, сунул папку в конверт, заклеил его, и мы отдали все это курьеру. На самом деле я с тех пор о ней и не думала. Когда курьер приехал, мы еще не знали про Джорджа. В смысле, не знали, что он мертвый. Когда мы про это услышали, разумеется, все остальное тут же вылетело из головы.

— Хм… Белл, — осторожно спросил я, — а сама Гленда что-нибудь говорила про то, что папку надо отправить Оливеру Квигли?

— Ну, это, пожалуй, единственное, о чем она не трепалась без передыху, но она действительно говорила с Оливером, только недолго. Ха, говорила! Это было скорее состязание: кто кого переорет. Но потом она нам сказала, чтобы мы отдали папку курьеру, если тот за ней приедет, а потом пошла подышать воздухом, и… Господи, бедная Гленда!.. В общем, назад она не вернулась.

Крис возвел очи горе и сунул Белл новую пачку платков. И сказал:

— Курьер ждал нас на пороге моей квартиры, когда мы вернулись от тебя. Он сказал, что сидит тут уже тыщу лет, и здорово злился, но мы его напоили кофе, накормили тостами, и я еще перед уходом сунул ему неплохие чаевые, потому что он меня узнал, так что курьер уехал довольный.

— Смешно, на самом деле, — сказала Белл, — но нам было приятно сделать для Гленды хоть что-нибудь, несмотря на то, что она умерла.

Белл это сказала всерьез, но Крис беззвучно хихикнул.

— Ты пей, пей свое пиво, — сказал я ему, но Крис свою вторую банку отдал Белл.

Он сидел, примостившись на подоконнике, длинный, бледнокожий и на диво спокойный. Похоже, посадка в Лутоне, во время которой сам Крис побывал на волосок от смерти, и Гленда, воплотившая в жизнь его самоубийственную мечту, неким странным образом смягчили и выровняли странную натуру Криса. Именно он задумчиво взглянул на меня и сказал:

— Значит, так, старик. Давай начнем сначала. Мы разыщем тебе твои бумажки, ты объяснишь, зачем они тебе сдались, а потом я отдам их папаше Белл, чтобы он хотя бы отчасти смирился с мыслью, что я буду его зятем.

— Так вы все же решили насчет свадьбы? — спросил я.

— Пока что решили, — согласилась Белл.

— Так вот, значит, папка, — сказал Крис, возвращаясь к сути дела. — Гленда привезла с собой в чемодане какую-то папку, и, судя по тому, какой поднялся переполох, эту папку она сперла. Как тебе мои выводы?

— Замечательно, — сказал я.

— Тогда как тебе следующее: в папке были бумаги, про которые Гленда знала, что Оливер Квигли непременно захочет получить их обратно…

Тут Крис запнулся, почесал в затылке и продолжил, но уже не так уверенно:

— Они устроили словесный поединок по телефону, Гленда его проиграла и согласилась отправить папку Оливеру с курьером, если Оливер пришлет заранее оплаченный конверт. Оливер так и сделал, но к тому времени бедной Гленды уже не было в живых.

Белл с Джет кивали, а я думал о том, верит ли сам Крис в эту версию событий или нарочно пытается сбить нас всех со следа… Нет, ну надо же: я еще и четырех часов не проработал в должности частного сыщика, а уже сделался таким подозрительным!

К девяти вечера все трое посетителей решили перейти к более приятным занятиям, чем созерцание моих прыщей. А к полуночи я обнаружил, что одиночество — одно из необходимых условий решения проблемы, если правильное решение состоит в том, чтобы никто даже не знал о существовании этой проблемы.

В субботу утром, посмотревшись в зеркало, я убедился, что сыпь потихоньку сходит, зато теперь болячки нестерпимо чесались под трехдневной щетиной. После Лутона прошла неделя, но черные синяки на боках все еще не посветлели, и, если я, забывшись, делал резкое движение, ребра напоминали о себе. Серьезные улучшения наблюдались только в области рвоты. В целом же, если не считать встреч с Джет, эта неделя была не лучшей в моей жизни. Зато это был длинный урок по жизненной философии моей бабушки: если не можешь разрешить проблему, думай о чем-нибудь другом.

Большую часть субботнего утра я потратил на то, чтобы накрутить ужасающий счет за телефон в поисках курьера, который в четверг отвез в Ньюмаркет Оливеру Квигли большой конверт. В результате, найдя в конце концов курьерскую фирму, которая слышала-таки об Оливере Квигли, я узнал, что их теперь обвиняют в недоставке корреспонденции — и это при том, что бандероль была должным образом доставлена и курьер получил расписку!

Представитель фирмы был вне себя. Он булькал и исходил пеной. Я вежливо попросил объяснить все сначала и помедленнее.

Да, согласились «Курьеры-молния». Да, им было поручено забрать и доставить по адресу ту самую бандероль, которую я описал, и да, их работник, к сожалению, вынужден был потребовать дополнительной платы за вынужденное ожидание. Но мистер Айронсайд не заставил его жалеть о потерянном времени. Да, их работник приехал в Ньюмаркет на мотоцикле и отыскал дом мистера Квигли, да, мистер Квигли получил бандероль и расписался в получении, и не их вина, что теперь мистер Квигли бушует и клянется, что никакой курьер ни из какой «Молнии» к нему не приезжал и что в то время, которое указано в бланке доставки, он, Квигли, был на скачках в Челтнеме.

— А какое время указано в бланке доставки? — спросил я.

— Двенадцать ноль-ноль.

К тому времени, как представителю наконец пришло в голову поинтересоваться, а при чем тут, собственно, я, я узнал о курьерском кодексе чести достаточно, чтобы надиктовать Призраку целую книгу по этому вопросу.

Я повесил трубку, рассыпаясь в благодарностях, и набрал номер мобильника Оливера Квигли, вечно встревоженного тренера. Похоже, он уже полностью восстановил свою привычную дрожь и трепет.

Когда я наконец дозвонился до Квигли, он снова был на скачках в Челтнеме, рядом с баром «Золотой мельник». Поздоровался он, как обычно, заикаясь. Сильная личность, которую я видел в Донкастере, похоже, была забыта.

— Я, собственно, хотел узнать, что у вас там вышло с этой «Молнией», — сказал я.

В заикающемся ответе содержалось некоторое количество отборной брани, какую услышишь только на конюшне, но в общем я узнал, что эти… (фрагмент опущен) утверждают, что он, Оливер Квигли, получил от курьера бандероль и расписался за нее, в то время как он, Оливер Квигли, вчера, то есть в пятницу, в полдень, был на скачках в Челтнеме и седлал лошадь к барьерной скачке для трехлеток. Хотя лучше бы он ее не седлал, потому что у этой скотины только одна скорость — самая малая и она не могла бы выиграть даже в том случае, если бы Перри Стюарт находился на своем месте, на экране с прогнозом погоды, вместо того чтобы лежать в больнице с какими-то синяками…

На мое третье «Мистер Квигли!» он наконец притормозил и сказал:

— Ч-что?

— Но если вы были в Челтнеме, то кто же тогда расписался за Глендину бандероль?

Оливер был в дурном настроении и потому высказал мнение, что это не мое дело. Я вкрадчиво напомнил, что всегда готов сообщить ему свежий прогноз состояния скаковой дорожки. Ну, раз так… Оливер Квигли полагал, что, когда курьер снова не застал никого дома, он так затрахался (это было собственное выражение мистера Квигли), что взял и расписался за Квигли сам, а бандероль забрал с собой и выкинул по дороге в канаву.

— Вы что, действительно так думаете? — спросил я.

— Зарубите себе на носу, — сказал Квигли, стуча зубами о трубку (так его трясло), — никакой бандероли они мне не доставляли, я на них в суд подам и последнюю рубашку с них сниму!

— Ну, желаю удачи, — сказал я.

— Убил бы эту суку Гленду! — сказал Квигли. — Ей-богу, убил бы, если бы она сама не убилась. Если эта чертова «Молния» не найдет мою бандероль немедленно, судиться с ними будет уже бесполезно… хотя я, конечно, все равно на них в суд подам! Я добьюсь, что этот ворюга-мотоциклист сам в кювет слетит!

Я слушал его злобное нытье и тихо радовался, что Квигли сейчас не рядом, а в Челтнеме, за сотню миль от меня.

Поговорив с Квигли, я с часик посидел молча и подумал. Шестеренки у меня в голове покрутились, и все наконец встало на свои места. Через час я позвонил еще в два места: в «Герб Бедфорда» в Ньюмаркете и в Гидрометцентр в Брекнелле.

Да, Джон Руперт и Призрак были правы. Убийство одного из членов компании посеяло раздоры между прочими.

Поскольку Джон Руперт дал мне номер своего мобильника («на всякий случай», как он выразился), я застал его в разгар игры в гольф, которую он любезно согласился отложить.

— Вам не стало хуже, надеюсь? — спросил он.

— Нет, наоборот. Можно задать вопрос?

— Сколько угодно.

— Насколько серьезна эта идея насчет книги о бурях?

— Простите?

Похоже, я и впрямь его удивил. Он осторожно спросил:

— А что?

— Понимаете, — честно ответил я, — мне нужен контракт… даже не столько контракт, сколько аванс.

— Аванс… на что-нибудь важное? В смысле, это срочно? Сейчас, между прочим, суббота…

— Мне кажется, я могу добыть вам еще одного члена компании. Но мне нужен билет до Майами.

На то, чтобы принять решение, ему хватило десяти секунд.

— Завтра — идет?

Завтра, то есть в воскресенье, к обеду, Рави Чанд обозрел мою тающую сыпь с увеличительным стеклом под яркой лампочкой. На лице доктора отразилось горькое разочарование.

— Что-нибудь не так? — с тревогой спросил я.

— Да нет, — тяжко вздохнул доктор, — с вашей-то точки зрения, все в порядке. А с моей точки зрения, мое подопытное животное сбегает, когда я еще не завершил своих исследований! Но Джет мне обещала, что каждую неделю будет вас привозить для дальнейшего лечения. Я опубликую результаты, как только смогу.

— А как же владельцы стада, от которого я заразился? — робко поинтересовался я. — Разве мои болячки принадлежат не им?

— Ну, владельцы, кто бы они ни были, используют это стадо как ходячую лабораторию. Полная изоляция от всех внешних факторов. Идеально. Они еще сделают миллионы на новых методах пастеризации.

— В смысле? — не понял я.

— Современные стандарты пастеризации требуют, чтобы молоко прогревалось при температуре 71,7 градуса по Цельсию не менее пятнадцати секунд. Человек, который запатентует новую технологию, позволяющую снизить температуру либо сократить время прогревания, сделает состояние благодаря экономии горючего. Именно этим они и занимаются. А вовсе не созданием новых заразных болезней, опасных для человека. В противном случае любые заболевания, подобные вашему, представляли бы огромный интерес. А между тем вами никто не интересовался. Инкубационный период был кратким, болезнь начиналась остро, а теперь вы быстро идете на поправку. Это первый зарегистрированный случай заболевания. Вы уникальны. Да, кстати, я назвал вашу болезнь в честь нас обоих: mycobacterium paratuberculosis Чанда — Стюарта X.

Доктор тепло пожал мне руку.

— Конечно, я не могу запереть вас в сейфе вместе с моими записями, но, бога ради, дорогой доктор Стюарт, дорогой мой Перри, постарайтесь остаться в живых хотя бы до тех пор, пока я не опубликую результаты своих исследований!

Джет заехала за мной на своей машине. Рави Чанд в своем белом халате вышел на порог помахать нам вслед. Ему и впрямь жаль было со мной расставаться, несмотря на то что расставались мы ненадолго. Я пробыл у него в клинике всего-то навсего со среды до воскресенья, но энергичная болезнь Чанда — Стюарта (слава богу, исцелимая) уже плодилась и размножалась во множестве чашек Петри в лаборатории доктора Чанда в ожидании всемирной славы.

Джет привезла меня на квартиру к бабушке, где ей со следующего дня вновь предстояло взяться за работу. Она, похоже, не имела ничего против такой перспективы, но для меня это означало конец той близости, которой я наслаждался всю прошлую неделю. Да, похоже, Джет таки успела прочно поселиться в моем черством сердце.

Бабушка ахнула, увидев, как я похудел. Она была не одна — ей составлял компанию Джон Руперт, который отложил ради меня очередной матч в гольф. На всех доступных горизонтальных плоскостях были разложены бумаги, которые надо было подписать, чтобы заключить контракт на книгу о бурях.

Когда все бумаги были подписаны, Джон Руперт пожал руку моей бабушке и удалился, оставив мне чек на крупную сумму, положенную на кредитную карточку в компании, которая должна была возместить мне все расходы.

— Это вам на первое время, — сказал Руперт. — Когда Призрак напишет хотя бы одну страницу, получите еще.

Когда Руперт ушел, бабушка попросила «милую девочку» принести небольшую бандероль, которую доставил для меня почтальон вчера утром. Судя по штемпелю, бандероль была отправлена из Майами. А в Майами я оставлял адрес своей бабушки только одному человеку.

Желтозубый Анвин, на удивление, прислал мне лучший подарок, какой только мог: размотав слои пузырчатой смягчающей упаковки, я нашел внутри записку, обмотанную вокруг полиэтиленового пакетика, а в пакетике — мой заляпанный грязью фотоаппаратик. Я развернул записку.

Перри!

Я отвез на Трокс партию пассажиров. Заправляла всем какая-то баба, которая заявила, что остров ее. Полная чума. Фотоаппарат твой я нашел, где ты и говорил. Пассажиры только и делали, что хамили, так что им я про фотоаппарат ничего говорить не стал.

Удачи. Анвин.

Я объяснил бабушке и Джет, откуда эта посылка, радостно сунул фотоаппарат в карман и принялся разыскивать по телефону Криса и Белл. Белл, оказывается, вернулась домой, в Ньюмаркет, и теперь они с отцом неофициально распоряжались на конюшне Лорикрофта.

— Просто ужас какой-то! — сказала Белл со слезами в голосе. — Оливер Квигли и папа буквально подвинулись на этой чертовой папке. А папка так и не нашлась нигде. Сегодня оба уехали в Челтнем, а меня оставили приглядывать за делами. Папа буквально места себе не находит, а в чем дело, не говорит.

— А Крис где? — сочувственно спросил я. Белл сказала, что Крис, должно быть, в Гидрометцентре, готовит прогнозы на сегодня, и пробудет там до полуночи. А ночевать будет у себя дома, насколько ей известно.

— Да, кстати, тебе лучше? — спохватилась она напоследок. Я поблагодарил ее и сказал, что меня как раз выпустили из клетки.

— Перри, — сказала бабушка, — после торжественного ужина в честь твоего освобождения, когда ты попрощаешься с нашей милой Джет ван Эльц, можешь лечь у меня на диване и как следует выспаться. Домой возвращаться и не думай. Ты совсем зеленый, куда тебе карабкаться по всем этим лестницам!

Я не привык перечить бабушке, но уже давно научился обходить ее приказы. Так что, когда я попросил разрешения позаимствовать ее теплый плащ с пелериной в стиле начала века, вроде того, что носил Шерлок Холмс, длинный и с глубокими карманами, она сказала только: «Не забудь перчатки» и «Будь осторожнее». Насчет того, что ей не по себе, бабушка ничего не сказала, и это немало меня обнадежило.

Я поцеловал бабушку в лоб, чувствуя себя таким же усталым, как она, и поехал вместе с Джет на ее машине на Паддингтонский вокзал, откуда идут поезда на запад. Паддингтонский вокзал был излюбленным местом самоубийц (хотя Гленда предпочла метро), а еще там имелся ксерокс-автомат: кидаешь монетку — получаешь копию.

После длительного прощания, достойного Ромео и Джульетты, Джет наконец созналась, что Рави Чанд поделился с ней последними новостями о моем состоянии здоровья и пригодности к активным действиям.

— И что он сказал?

— Чтобы ты недельку обождал. Снова ждать!

— Слушай, сколько можно тянуть? — взмолился я. — Этак мы и за пятьдесят лет до развода не доживем!

Улыбающаяся, с блестящими глазами, Джет помогла мне сделать копию записей из Вериной папки. Когда мы спустя две короткие улицы наконец расстались, я сложил копии Вериных записей в коричневую папку, и сунул ее в один огромный карман плаща, а оригиналы сложил в другую папочку, бумажную, и сунул в противоположный карман.

Где-то около полуночи я сидел на пороге Крисовой квартиры и ждал его, совсем как тот курьер из «Молнии».

Крис появился с ключом наперевес — и остановился, удивленный тем, что я приехал к нему так поздно.

— Я дверь захлопнул, а ключ забыл внутри, — объяснил я, пожав плечами. — Ничего, если я у тебя переночую?

Крис посмотрел на часы и сказал: «Ну ладно…» без особого энтузиазма — но, в конце концов, сколько раз он сам у меня ночевал?

— Заходи, — сказал он. — Снимай свой плащ. Что-то ты совсем хреново выглядишь. Тебе чаю или кофе?

Я сказал, что мне отчего-то холодно, я лучше в плаще посижу. Крис поставил чайник, принялся греметь чашками.

— Не знаю, что именно ты отправил в Ньюмаркет с тем курьером, но это явно было не то, что Гленда увезла у Джорджа, — сказал я, чуть заметно улыбнувшись.

Крис застыл и уставился на меня.

— А ты откуда знаешь, черт побери?

— Ну как же! Кто, как не ты, позаботился о том, чтобы мотоциклист из «Молнии» не добрался до дома Квигли раньше, чем следовало? Сперва ты заставил бедолагу тебя ждать, потом еще угощал его кофе с тостами — и все затем, чтобы он приехал в Ньюмаркет только тогда, когда Квигли уже отбудет на скачки в Челтнем!

Крис расхохотался.

— Ну да, мне захотелось подшутить над стариной Оливером. Уж больно он суетлив!

— Да уж, подшутить над Оливером — милое дело, — кивнул я.

— Гленда нас чуть с ума не свела в тот четверг, — сказал Крис. — Целый день только и твердила, что у нее, мол, при себе бумаги Джорджа и там все доказательства, что он предатель. Просто до печенок достала. А потом позвонил Оливер, и они с Глендой сцепились. Он ей сказал, что она взяла список лошадей, которые должны участвовать в скачках в Германии, и что список его, Оливера, и он ему нужен.

— Но ты и не подумал его отправить, — сказал я.

— Ну да! — ухмыльнулся Крис. — То-то старина Оливер взбеленился!

— А что же ты тогда отправил с курьером в Ньюмаркет?

— Список лошадей. Я его из газет вырезал. А что?

— А тот список, что должен был отправить, ты читал?

— Нет, конечно! Там все по-немецки.

— Покажи, а?

Крис охотно кивнул, отправился в свою спартанскую спальню, выдвинул ящик комода и выкопал из кучи носков самую обыкновенную папку, точь-в-точь такую же, как моя. Крис протянул ее мне без каких бы то ни было колебаний. Мне хватило одного взгляда, чтобы убедиться: это то, что мне нужно. Документы были не те, что на Троксе, но явно из той же оперы.

— Вот они, — сказал Крис. — Гленда думала, это любовные письма. А на самом деле — всего лишь списки лошадей. Видишь, вот это слово? Это как раз и значит — «скаковые лошади».

Он указал на слово «Pferderennbahn».

— Это слово значит «скаковая дорожка», — мягко возразил я.

— Да? Ну и что?

— Ну и… э-э… Послушай, — спросил я, — а кто же тогда встретил курьера в доме Оливера и расписался в получении?

— Угадай!

— Сейчас-сейчас… А это был не Робин Дарси?

— Ты гляди, какой догадливый!

— Вы с Робином приятели. Он останавливался в «Гербе Бедфорда», а мне говорили, что оттуда до конюшни Оливера Квигли не больше ста ярдов. Кто же еще это мог быть? Особой догадливости тут не требуется.

— Ага… ну ведь, в конце концов, это была просто шутка. Как ты догадался?

— Ты нам сказал, что Робин во вторник улетел в Майами… ну и что? Я зачем-то звонил в тот отель, и мне сказали, что он съехал вчера. Впрочем, это неважно. Слушай, а почему бы нам не снять копии с этих немецких писем? А потом можешь отвезти их Оливеру. Представляешь, какая рожа у него будет? Копии делать всегда полезно. А то вдруг ты потеряешь оригиналы, а Оливер возьмет и подаст на тебя в суд!

Крис зевнул, вздохнул и согласился.

— Если хочешь, я сам схожу, — предложил я.

— Да нет, я лучше с тобой. Идем прямо сейчас.

— Пошли.

Я взял папку и, собрав силы, которые у меня, похоже, были уже на исходе, вышел из квартиры Криса, не оглядываясь и весело насвистывая марш, как будто так оно и было задумано с самого начала.

Я услышал, как Крис задумчиво хмыкнул у меня за спиной, как бы сомневаясь, стоит ли поддаваться на авантюру, но до вокзала было рукой подать, и мой энтузиазм заразил его.

Я отправил Криса наменять монет для ксерокса, а сам тем временем поспешно отксерил все бумаги, положив сверху немецкий список, так, чтобы всем — и Крису в том числе — было видно, что это именно он. Потом мы пошли обратно к нему домой. Я нес папку под бабушкиным плащом, а Крис зажал папку Гленды под мышкой.

Первоначальное возбуждение улеглось. Ночь внезапно показалась мне ужасно холодной. И тут Крис вдруг сказал:

— Надеюсь, Робин не станет сердиться, что мы сняли копии. Ну ничего, все равно он вот-вот должен приехать за папкой. Он мне днем звонил на работу и сказал, что будет после часа ночи.

Тут уж я сам забеспокоился.

— Я думал, он в Майами.

— Да нет, он только завтра улетает. Похоже, у него переменились планы.

Крис снова глянул на часы.

— Уже час. Робин вот-вот должен приехать.

— Серьезно?

Это мне не понравилось. Пора было найти благовидный предлог и тихо смыться.

Крис шел впереди меня. Он внезапно притормозил, потом столь же внезапно ускорил шаги:

— Ну-ка, кажется… Точно, он! — радостно воскликнул он, указывая вперед.

Я остановился, постоял, прислушиваясь, и резко повернул в сторону вокзала. Я попытался пуститься бегом, но паратуберкулез все еще давал о себе знать, так что я то и дело спотыкался.

Если у меня двадцать девять жизней, то сегодня, видимо, был самый подходящий день, чтобы израсходовать еще одну.

Крис всегда бегал лучше меня, даже когда я был в форме, но такси ему было не догнать. Таксист-полуночник притормозил рядом со мной, уверенный, что спасает своего очередного пассажира от уличного грабителя. Едва я успел кое-как захлопнуть за собой дверцу, машина с визгом развернулась на двух колесах и устремилась в переулок. Я мельком заметил, как двое бегущих за мной людей остановились, разочарованно опустив руки и глядя мне вслед. Их добыча ускользнула.

В свете фонаря блеснули знакомые толстые очки в тяжелой черной оправе. Робина трудно с кем-либо спутать. Позади Робина возвышался белокурый разочарованный богоподобный норвежец.

Крис все еще прижимал к груди папку Гленды. Хотя теперь в этой папке лежали уже не опасные списки на немецком, а безобидная история болезни на английском — копии Вериных записей, переснятые с помощью Джет.

А у меня в одном из глубоких карманов, как и прежде, лежали оригиналы Вериных записей, а в другом — истинный дар человечеству от «Объединенной компании», наследство Лорикрофта: сведения о том, кто, где, когда и сколько готов продать и купить урана-235 и плутония-239.

Таксист спросил, куда я хочу ехать. Хотел я в постельку к Джет, милой, веселой и любящей. Но вместо этого я попросил водителя обогнуть квартал и вернуться к вокзалу. Там, по крайней мере, будет тепло и не так погано на душе.

Я уселся на скамейку в зале ожидания, разделяя бодрствование с полночными пассажирами и голодными отверженными.

Мое бегство от Криса и Робина было следствием первого порыва, импульсивной реакции. Поразмыслив, я решил, что это было глупое ребячество. И как я теперь буду объясняться и извиняться перед ними? Помрачение рассудка на меня накатило, не иначе. Правда, в кармане у меня лежала пачка тайных списков, незаконной информации. Это были опасные улики, но против кого, спрашивается? И кому теперь отдать эту папку? Тому, от кого получает указания Джон Руперт? Но где его искать? И кто он такой?

Я вспомнил загадочные указания, полученные от таинственного шефа.

Выигрывайте исподтишка.

К тому, что узнаете, относитесь осторожно.

Я не выполнил ни того, ни другого.

Если проход через лабиринт существует, если вообще существует сам лабиринт, как проще разрешить загадку — выйдя наружу или углубившись внутрь?

Папку с Вериными бумагами можно объяснить как очередную попытку подшутить над Оливером Квигли. Я рассчитывал обратить все дело в шутку, и это было вполне возможно. Так зачем же я сбежал от Робина?

Наконец я решил, что все дело было в том видении, которое явилось мне в бреду: Робин с Крисом стоят рука об руку и манят меня, собираясь пристрелить. С тех пор я бессознательно считал их союзниками, хотя до сих пор не верил, что Крис действительно способен на жестокость. Нередко бывает, что люди одновременно верят в несовместимые вещи — как те, кто терпеть не может богатеев и тем не менее еженедельно покупает лотерейные билеты, надеясь разбогатеть.

Относиться осторожно… Что, собственно, он имел в виду?

И к чему именно? К острову Трокс? К грибам, к коровам, к международному терроризму?

К Одину…

Но тут я уснул.

Проснувшись часов в шесть утра, я обнаружил, что мой спящий мозг успел разложить информацию по полочкам и выделить дополнительный фактор. Я зевнул. Дополнительный фактор небось спит без задних ног…

За те четыре-пять часов, что я проспал, забившись в уголок, никто меня не потревожил. Я посмотрелся в зеркальный рекламный щит, висящий на стене рядом со мной, и убедился, что моя сыпь почти сошла, превратившись в мелкие розовато-коричневые бугорки, но зато глаза у меня опухли будь здоров, а небритый подбородок щетинился, точно прошлогодняя стерня. Я решил, что в таком забулдыге причесанного и ухоженного Перри Стюарта все равно никто не опознает, а потому оставил все как есть и принялся рыться в карманах шерлокхолмсовского плаща.

Помимо папки с немецкими бумагами Лорикрофта и их копиями, в карманах обнаружились Верины оригиналы, фотоаппарат и бумажник. В фотоаппарате, кроме грязи с острова Трокс, ничего ценного не было, зато бумажник изверг из себя паспорт, кредитную карточку, чек, телефонную карточку, международные водительские права и горсточку мелочи, которую я позаимствовал у Джет.

Неподалеку стоял фотокиоск, сулящий «моментальное фото на паспорт». Киоск работал с восьми, и, как только он открылся, я постучал в дверь, намереваясь проверить профессиональные способности вялого парнишки лет восемнадцати. К моему немалому изумлению, стоило мне спросить, не знает ли он места, где возьмутся сделать сложную работу в такой ранний час, парнишка мгновенно оживился. Он осмотрел фотоаппарат, потом повнимательней пригляделся ко мне.

— Ой! Вы, случайно, не Перри Стюарт? А что это у вас с лицом, а? Болеете, что ли?

— Мне уже лучше, — коротко ответил я.

— Хотите, я вам одолжу бритву? — предложил он, рассеянно ковыряясь в фотоаппарате карандашиком. — Вам нужны те снимки, которые могли сохраниться под этой грязюкой?

— А вы знаете кого-то, кто может это сделать?

— Извините! — Паренек, похоже, всерьез обиделся. — Я четыре года учился таким вещам на вечерних курсах! Возвращайтесь через час. Для меня большая честь помочь вам, мистер Стюарт. Я сделаю все, что смогу.

Я приуныл. Тут особо рассчитывать не на что.

Сонный голос, заспанная физиономия… Я пожалел, что не обратился в другое место.

Однако в том, чтобы быть знаменитостью, есть свои плюсы. Вернувшись через час, я обнаружил в киоске подносик, застеленный салфеткой, а на подносике — дымящийся кофейник, корзиночку с горячими рулетами и прочие радости. Даже свежевычищенную электробритву в бумажной салфеточке с оборками. Я поблагодарил обитателя киоска за заботу. За это мне пришлось выслушать многочисленные подробности о процессе воскрешения негативов, погребенных в коровьем навозе.

Я позавтракал, побрился, выразил искреннее восхищение его искусством. Парнишка при мне напечатал несколько экземпляров цветных фотографий, и мне пришлось подписать с десяток автографов — любую другую плату он принять отказался. Парнишку звали Джейсон Уэллс. Я пожал ему руку и попросил у него карточку с адресом — на всякий случай.

— Это не мой киоск, а дядин, — сказал парнишка. — Когда-нибудь свой заведу. Можно вас сфотографировать? Я вашу фотку на стенку повешу.

Он несколько раз щелкнул меня — и, похоже, счел себя вполне вознагражденным за тридцать шесть чистых негативов и превосходные увеличенные снимки, которые я тоже взял с собой.

Глава 12

Преклонение и почтение, сиявшие на сонной физиономии Джейсона Уэллса, вкупе с его деловитым профессионализмом неким странным образом пробудили во мне чувство самоуважения, которое задремало на время нудной изматывающей болезни и позволило моим мозгам, привычным работать на скорости десять тысяч оборотов в минуту, расслабиться и размякнуть.

Это Джейсон Уэллс может позволить себе выглядеть так, точно он спит на ходу, но моему обычному экранному имиджу такое несвойственно. А между тем я решил, что сейчас самое время пустить в ход мой экранный имидж.

Бабушкин плащ с пелериной был не просто почтенным — он был роскошен. Он внушал благоговение. Мой свежевыбритый подбородок смотрелся куда лучше, чем раньше. Волосы, стоило их расчесать, сами собой улеглись в аккуратную прическу, с какой меня привыкли видеть на экране. Я зашел в аптеку, купил одеколон, дезодорант и все прочее, что нужно, чтобы выглядеть опрятным; зашел в магазин готового платья, купил рубашку, галстук и брюки, чтобы выглядеть элегантным. Кроме того, я приобрел большую сумку, куда сложил все вещи и еще несколько пленок, новый фотоаппарат и батарейки, купленные у Джейсона Уэллса.

Теперь мне достаточно было подойти к кому следует, назвать себя, объяснить, что мне нужно, и попросить. Неважно, что меня все еще шатало. За последние несколько недель я успел подзабыть, какая аура меня окружает.

Мне нужно в аэропорт Хитроу.

«Пожалуйста, доктор Стюарт. Вам сюда. От нас в Хитроу ходит экспресс, вы доедете за пятнадцать минут».

Мне требуется билет до Майами.

«Пожалуйста, доктор Стюарт. Вам первый класс?»

Нельзя ли переслать этот чек в финансовую компанию, чтобы получить кредитную карточку? Мне понадобятся деньги во время поездки.

«Пожалуйста, доктор Стюарт. Финансовая компания немедленно пришлет своего представителя в комнату отдыха первого класса, и он все устроит. Вам, видимо, понадобятся доллары?»

Мне хотелось бы принять душ перед отлетом.

«Пожалуйста, доктор Стюарт. Наше отделение спецуслуг обо всем позаботится».

Я хотел бы еще позвонить в Кенсингтон, моим издателям. И мне нужно отдельное помещение для деловой встречи.

«Нет проблем, доктор Стюарт! Наш деловой центр находится в комнате отдыха для государственных служащих».

Короче, вскоре я, всячески обихоженный, оказался у телевизора, как и следовало ожидать. И, как и следовало ожидать, кто-то включил канал, по которому передавали погоду, чтобы я знал, что меня ждет за океаном.

— В Майами снова плохая погода, доктор Стюарт! — говорили мне, радостно кивая. Естественно, все думали, что я потому туда и лечу. Хотя на самом деле я узнал об этом только сейчас, потому что позвонил в метеоцентр.

А теперь я услышал, что над Карибским морем, похоже, формируется новый, пока еще слабый циклон, хотя сезон ураганов уже почти закончился. Если этот циклон дорастет до урагана, его окрестят Шейлой.

Пока что давление в центре циклона было всего 1002 миллибара, и он вполне еще мог рассосаться. Однако с Одином поначалу тоже было так.

Диктор рассказывал о том, как современные способы предсказания ураганов помогают сберечь средства и спасти множество жизней. Если знать об урагане заранее, отвратить его это не поможет, зато позволит подготовиться и смягчить его последствия. Так что подобные предсказания просто бесценны.

Рядом со мной стоял утомленный жизнью бизнесмен. Он позвенел льдинками в стакане, цинично прищурился на новейшие достижения метеорологии и скучающим голосом спросил:

— Ну, и что еще у них там новенького?

«У них там, — подумал я, — доплеровский радар, и метеоспутники, и трехмерные модели, создаваемые на компьютере… а еще у них там охотники за ураганами, идиоты, которые, рискуя жизнью, пролетают сквозь „глаз“ урагана. И все это — только затем, чтобы скучающие циничные бизнесмены могли спокойно попивать свой джин-тоник, не боясь, что их замочит дождиком».

Отделение спецуслуг забрало меня оттуда и предложило мне кресло, завтрак, газеты с кроссвордами и возможность бесплатно звонить в пределах Лондона. Я набрал бабушкин номер. Трубку сняла Джет, как я и надеялся. Ее рабочая неделя уже началась. Услышав мой голос, она вздохнула с облегчением.

— Ты куда делся вчера вечером? — с тревогой спросила она. — Крис говорит, он тебя искал по всему Лондону. Я только что с ним разговаривала, буквально десять минут назад положила трубку. Он думал, может, ты здесь.

— И он, видимо, был мною очень недоволен? — виновато сказал я.

— Ну, в общем, я не хотела тебе говорить, но да, он был страшно зол. Где же ты был-то?

Я подумал: ну, если уж мне удалось выплыть из урагана, то я и в лабиринте не заблужусь. Я наконец начал понимать, во что я влез. И теперь я ощущал головокружительную бесшабашность.

— Жди меня, и я вернусь, — сказал я, улыбнувшись.

— Тебе все удастся!

— Храни себя для меня.

«Какого черта, — подумал я, — что я несу? Зачем?»

— …Пока мы живы? — закончила она. — Ты соображаешь, что говоришь?

— К добру или к худу, — продолжал я, на этот раз без колебаний.

— Ты… уверен? — осторожно спросила она. — Или это просто шутка?

— Да что ты! Кто ж шутит такими вещами в понедельник с утра пораньше? Так ты согласна?

— Н-ну… да.

— Отлично! Передай бабушке, что на этот раз все всерьез и надолго. И что, если я… если мне удастся решить этот кроссворд, я вернусь к концу недели.

— Перри! Как! И это все?

— Берегите себя обе, — сказал я. «Перри!» — негодующе воскликнула Джет, но я уже повесил трубку.

«Да неужто я это и впрямь всерьез?» — ошалело подумал я. Неужто спокойный, трезвый человек способен предложить руку и сердце в понедельник, с утра пораньше? Что это было — дурацкий порыв, или в самом деле навсегда? Но тут же я ответил себе, что именно такие порывы, являющиеся словно бы ниоткуда, на самом деле вовсе и не порывы — это решения, которые были уже приняты и лишь ждали случая быть высказанными.

Пока я грезил наяву о Джет, Джон Руперт и Призрак успели добраться до Хитроу и разыскать деловой центр. Судя по выражению их физиономий, оба были не готовы узреть Перри Стюарта, подтянутого и целеустремленного, во всем величии бабушкиного плаща.

Я улыбнулся. Да, разумеется. А как еще я мог подняться по служебной лестнице? Кстати, о служебной лестнице — интересно, мои издатель и «негр» продвигаются по ней вверх или вниз?

По телефону я пообещал им, что, если они подъедут к четвертому терминалу, я передам им весьма любопытные документы. Когда они приехали, я отдал им немецкие списки и заказы вместе со свежими копиями, которые только что отснял на одном из здешних автоматов.

И сказал:

— Этих копий будет достаточно, чтобы вывести из себя Оливера Квигли и Каспара Гарви. Они их ищут день и ночь. Оригиналы — это, собственно, собрание трудов ныне покойного Джорджа Лорикрофта. Он получал эти заказы от клиентов, с которыми встречался на ипподромах, по большей части в Германии. Если бы Лорикрофт не погиб, он бы постепенно переправил эти заказы к тем, кто либо может выполнить их сам, либо знает, кому их следует передать. Я предполагаю, что содержимое этих папок постоянно менялось; мне думается, что число продавцов и покупателей обычно невелико, но на этот раз нам повезло — их целых четырнадцать.

Я помолчал.

— Белладонна Гарви, — сказал я, — не в курсе, что происходит. Как и мой приятель-метеоролог, Крис Айронсайд. Если вы можете каким-то образом повлиять на тех, кто будет брать торговцев, сделайте так, чтобы у этих двоих проблем не возникло.

Мои «власти» обещали, что попробуют. Но я подумал, что, даже если им это и удастся, все равно двух друзей я потерял навсегда.

На Джона Руперта и Призрака я смотрел с уважением и даже с восхищением. Немногие люди способны, как они, постоянно вести двойную жизнь и при этом нигде не проколоться. Похоже, Призрак испытывал нечто подобное по отношению ко мне. Он сказал, что искренне надеется когда-нибудь и впрямь написать вместе со мной ту книгу про бури.

— Да уж, будьте так любезны! — усмехнулся Джон Руперт. — После этого огромного аванса…

Внезапно Призрак решился нарушить священные правила секретности.

— Не тревожьтесь, Перри, — сказал он. Лицо Призрака выражало искреннее расположение и готовность пожертвовать ради меня профессиональными тайнами. — Вашим друзьям, скорее всего, вообще ничего не грозит. Как и Гарви с Квигли — разве что они сотворят какую-нибудь вопиющую глупость. Наше начальство решило оставить этих двоих в покое — на развод, так сказать. На самом деле мы выслеживаем членов этой компании как раз ради того, что вы нам сейчас передали, — ради списков материалов, которые их клиенты желают продать либо приобрести. Когда нам удается добыть список — ему ж цены нет! — мы пересылаем все сведения своим коллегам в Германии или в любой другой стране, где ведется подобная деятельность. А они уж там карают своих по закону либо прикрывают их лавочку — короче, употребляют власть, как считают нужным. А наша работа — моя, Джона Руперта и еще нескольких людей — состоит в том, чтобы вычислить эту «Объединенную компанию» или любую другую компанию, которая займет ее место, а потом добывать или копировать полученные ими сведения — желательно таким образом, чтобы они об этом не догадывались. Очень часто мы оставляем посредников в покое и позволяем им действовать дальше, чтобы потом снова похищать у них информацию. Вот и на этот раз мы поступим так же. Благодаря этим немецким письмам, что вы добыли, все люди, которые их писали, все, кто намеревался купить или продать радиоактивные материалы, пойдут под суд либо будут выведены из игры — более или менее жестко. Кроме того, материалы, которые они намеревались продать, будут изъяты и помещены на хранение в надежное место. А наша работа состоит в том, чтобы находить сведения вроде этих. Таким образом мы помогаем предотвращать террористические акты на той стадии, когда террористы еще только замышляют их. Сами понимаете, без соответствующих материалов ядерной бомбы не сделаешь.

Призрак умолк, но не похоже было, чтобы он сожалел о сказанном. Скорее наоборот: он выглядел довольным.

Вот Джон Руперт мог бы возразить и, по всей видимости, поначалу и впрямь не одобрил того, что Призрак снизил планку секретности. Но теперь и Джон Руперт согласно кивал.

— Как видите, мы знаем об уране и плутонии куда больше, чем кажется со стороны, — признался он. — Мы просто скрываемся за незнанием безопасности ради. Мы, вообще-то, хотели вам все рассказать еще в пятницу, в больнице. Наше начальство будет недовольно…

— А вы ему не говорите, — посоветовал я. Я по очереди тепло пожал им руки. Джон Руперт сказал:

— Мы всегда в первую очередь разыскиваем именно такие свеженькие письма, с пылу с жару, как в той папке, которую вы видели на острове. Все эти иностранные алфавиты!

— Насколько нам известно, она так и не всплыла, — сказал Призрак. — Видимо, документы в ней настолько важные, что их решили пока припрятать. Смешно получится, если им придется вернуться к тому, с чего они начинали!

Джон Руперт сказал, что это пока все пустые разговоры. Но Призрак, не обращая на него внимания, продолжал:

— Правительства России и Германии, как и многих других стран, борются с терроризмом. Так что наши сведения приходятся им очень кстати. Мы никогда не знаем наверняка, что нам удается предотвратить, саботаж или шантаж, но нам постоянно присылают благодарственные письма. Однако смотрите не забывайте того человека во флоридских болотах…

— Которого пристрелили за то, что он слишком много знал?

— Его самого, — кивнул Призрак. — Мы с ним были знакомы. Так что будьте осторожны, Перри. Сами члены компании еще не так опасны, — впрочем, это вам известно, — но их клиенты, те, кто заказывает себе обогащенный уран, опасны почти всегда. Смертельно опасны.

Я не успел пообещать, что буду осторожен, — в этот момент явился работник отделения спецуслуг и сказал, что мне пора. Он забрал мою сумку и повел меня к самолету, говоря, что все пассажиры уже на борту, кроме меня.

Я коротко махнул на прощание Джону Руперту и моему «негру». Я и прежде догадывался о том, что они мне рассказали, но теперь я знал наверняка. Компания — в самом деле посредники, а Джон Руперт, Призрак и их коллеги занимаются ловлей на живца.

Я поднялся в гудящий самолет. Салон был почти полон. Меня встретили десятки узнающих глаз. Люди переглядывались, толкали друг друга в бок — «гляди, гляди, Перри Стюарт!» — а я размышлял о том, сколько миллионов лет составляют период полураспада охотника за посредниками.

Отделение спецуслуг, похоже, превзошло само себя: когда мой самолет приземлился в Майами, в аэропорту меня уже ждала заказанная заранее машина. Без водителя. По счастью, машина была оборудована говорящей картой. «На следующем перекрестке сверните налево, на Федеральную магистраль, в сторону Сэнд-Доллар-Бич…»

Я покрутил настройку и нашел канал погоды. Там как раз передавали последние новости.

Диктор скороговоркой тараторил:

— Воздушные течения в верхних слоях атмосферы на западе Карибского моря слабеют и меняют направление, что ведет к усилению возмущения, находящегося дальше на восток, которое, как мы только что слышали, недавно было официально объявлено тропическим циклоном Шейла, со скоростью ветра более 50 миль в час. На шестнадцать ноль-ноль по восточному поясному времени циклон Шейла находился на 16 градусах северной широты и 78 градусах западной долготы и двигался на северо-запад со скоростью около десяти миль в час. А теперь, после этих сообщений, передаем прогноз местной погоды…

Диктор говорил так, точно ему все равно, точно для него главное — побыстрее дочитать прогноз погоды и перейти к рекламе. В конце концов, реклама — основной источник дохода для канала, а потому она куда важнее информации о каких-то там ветрах и ураганах…

Согласно приведенным координатам, Шейла находилась примерно в четырехстах милях к юго-востоку от Большого Каймана. Это еще не настолько серьезная угроза, чтобы Майкл с Эми принялись заколачивать окна фанерными щитами…

Я переключил каналы.

«Прямо по Федеральной магистрали, минуйте следующий перекресток, на развилке сверните налево…»

Карта вывела меня на нужную улицу, а память на числа привела к просторному дому Робина Дарси.

Уже стемнело. Я позвонил — с таким чувством, будто шагаю вниз с обрыва.

Тяжелую дверь в средневековом стиле отворил не сам Робин. На пороге стояла Эвелин, выглядящая довольно стройной в черном, длинном, до полу, вечернем платье, переливающемся жемчугами и стеклярусом. Она явно ждала кого-то другого. Ее приветливая улыбка мгновенно растаяла. Эвелин пристально оглядела меня с головы до ног, неохотно призналась себе, что да, мы знакомы, что я был у нее в гостях всего три недели назад, хотя теперь она об этом жалеет.

— Перри Стюарт, зачем вы здесь? — спросила она прокурорским тоном. — Не может быть, чтобы Робин вас ждал.

Тут в рамке двустворчатой двери на другом конце мраморного холла возник сам Робин. Он был весь какой-то замороженный — в нем совершенно не чувствовалось восторженного порыва хозяина навстречу долгожданному гостю.

— Ах да, — спокойно произнес он. — Перри Стюарт. Нет, я действительно ждал вас. Может, не сегодня, может, завтра, но ждал. Как вы сюда попали?

— На самолете, потом машиной, — ответил я. — «Британские авиамаршруты» и «Герц»[7]. А вы?

Он чуть заметно улыбнулся.

— «Американские авиалинии» и жена. Проходите.

Я вышел на середину холла и остановился точно под сияющей люстрой. Насколько я помнил, впереди находилась гостиная, за ней — веранда, с которой мы любовались закатом, а дальше — бассейн. По правую руку от меня находилась спальня, где я ночевал. Робин и Эвелин обитали в неизведанных областях слева от меня, там же находилась кухня площадью в квадратную милю и в дальнем конце — большая спальня, где поселили Криса.

— Ну так? — спросил Дарси.

У меня за спиной Эвелин взвела курок. Этот звук ни с чем не спутаешь.

— Не стреляй в него, — без особого пыла сказал Дарси. — Это было бы неразумно.

— Но разве не он… — возмутилась Эвелин.

— Он, он, — согласился Дарси. — Но от него мертвого нам будет мало толку.

На мне была новая белая рубашка, темно-серые брюки, но роскошный эдвардианский плащ остался в машине. В целом я выглядел примерно так же, как на ленче у Каспара Гарви.

И сам Робин, обыкновенный, невыразительный, пухлый и круглый, с сонными глазами за круглыми черными очками, которые делали его похожим на сову, — он тоже выглядел так, словно всю жизнь только тем и занимался, что выращивал дерн на продажу.

Я тихо стоял под люстрой и думал, что если я не рассчитал и у Робина не хватит любопытства оставить меня в живых, то я, значит, здорово промахнулся… После короткой, но напряженной паузы Робин обогнул меня и подошел к жене. Я невольно сглотнул, но мне все же удалось остаться неподвижным.

— Хм, — сказал он. — Спокоен под дулом пистолета, как всегда…

Он снова появился в моем поле зрения, на ходу вынимая патроны из пистолета.

— Интересно, о чем вы думаете, когда знаете, что любой миг может стать для вас последним? — спросил он, и видно было, что ему и впрямь интересно. — Я вот уже второй раз наблюдаю, как вы стоите вот так, неподвижно…

— Ни о чем не думаю, — признался я. — Каменею от страха.

Робин дернул уголком рта.

— Не похоже… Ну ладно. Хотите выпить?

Эвелин яростно замотала головой, но Робин не спеша направился в гостиную, где стояла бутылка шампанского с четырьмя хрустальными бокалами.

— Поскольку вы вчера вечером — или, точнее, уже сегодня — сбежали от меня в Лондоне, — сказал мне Робин, когда я подошел к столу, — мне, видимо, следует предположить, что вы приехали извиниться и вернуть мне то, что собирался отдать мне Крис?

Я пригубил шампанское. Хорошее, сухое, только газа многовато. Я поставил узкий бокал обратно на стол.

— Да нет, не думаю, — спокойно ответил я.

— Избавься от него! — потребовала Эвелин, глядя на часы.

Робин взглянул на свои, кивнул Эвелин:

— Ты права, дорогая, — и обратился ко мне: — Вы не могли бы зайти еще раз завтра? Примерно в это же время?

Это звучало как самое обычное, нормальное приглашение. Интересно, который из нас выглядит более искренним и при этом больше хитрит?

Эвелин поспешно проводила меня к двери. Выйдя, я обернулся. Робин смотрел мне в спину каменным взглядом. Что бы он ни намеревался мне сказать, при жене он этого говорить не станет.

Я вышел наружу, в теплую ночь. Дверь у меня за спиной захлопнулась. Я сел в свою наемную машину, отогнал ее к ближайшему супермаркету, припарковался на стоянке рядом с четырехзальным кинотеатром и прошелся пешочком обратно до дома Дарси.

На подъездной дорожке и над дверью теперь сияли фонари. Я спрятался в буйной зелени через дорогу и стал ждать. Возможно, я этих ожидаемых гостей не знаю, но, судя по реакции Эвелин, это не так.

Эвелин-В-Жемчугах разыграла превосходную сцену со своими часами, а Робин — с четырьмя приготовленными бокалами. Но это была лишь половина того, что мне нужно знать. Когда гости прибыли, Эвелин с Робином вышли на порог их встречать.

Гости оказались Майклом и Эми Форд. Их ни с кем не спутаешь. Эвелин с Робином бурно приветствовали их. Из длинной машины тихо выскользнул шофер в черной бейсболке и укрылся в кустах неподалеку от меня. Позднее он выбрался на мостовую и принялся расхаживать взад-вперед в полосатой тени пальм, охраняя своих хозяев, как и положено хорошему телохранителю.

Так что вся разница между им и мною состояла в том, что у него был пистолет, а у меня нет.

Шофер-телохранитель завершил очередной обход и остановился на дороге, перед воротами Дарси, точно напротив того места, где сидел я. В тусклом свете звезд он прислонился к дереву, закурил сигарету и там и остался на страже. В мою сторону тянулся аромат хорошего табака. Это было мое единственное развлечение за весь вечер.

Нам с ним пришлось прождать два с половиной часа. Наконец появились Майкл с Эми. Шофер мгновенно ожил, отворил задние дверцы машины, все сели и укатили. Я уже готов был встать, невзирая на затекшие мышцы, и подойти к Робину, который стоял в дверях и смотрел вслед своим гостям, но тут позади него появилась Эвелин, положила мужу руку на плечо и увлекла его в дом.

Огни в окнах погасли один за другим. Продолжало светиться только одно окно — видимо, спальня. Похоже, сегодня вечером поговорить с Робином наедине мне уже не удастся. Да, Эвелин сильно усложняет жизнь…

По ее милости я убил уйму времени, изучая форму листьев на близлежащих флоридских кустах. Зато я запомнил номер машины гостей. Номер, кстати, оказался флоридский. Почему-то меня это ничуть не удивило. Позднее я узнал, что для Майклa с Эми их хоромы на Большом Каймане были не более чем дачей. А постоянно они проживали в роскошном особняке к северу от Майами.

К тому времени, как я дошел до своей машины, припаркованной у кинотеатра, было уже поздно пытаться преследовать Майкла с Эми. Впрочем, мне был нужен только Робин. Я не знал, что Майкл с Эми не станут возвращаться к себе на Большой Кайман. Я отправился в мотельчик средней руки, расположенный в одном квартале от пляжа. Этот мотель показался мне достаточно безликим местом, где легко будет затеряться.

Устроившись в скупо обставленном, но довольно уютном номере, я написал длинное письмо Джет, изложив на бумаге все те нежные слова, которые в лицо ей высказать я бы не решился. Конечно, моя дорогая бабуля не раз ее предупреждала, что я уже три раза влюблялся, а потом бросал своих дам, но ведь Джет — она совсем другая! Как это объяснить? Девушка, которая способна влюбиться в паратуберкулез имени меня…

Телевизор у меня в комнате предрек короткую жизнь тропическому циклону Шейла, который сейчас находился в открытом море на 16 градусах северной широты и 79 градусах западной долготы и продолжал двигаться на северо-запад со скоростью десять миль в час. На несколько секунд на экране появилась карта со штормовым предупреждением месту, которое называется Розалинд-Бэнк.

Наутро в бедном Розалинд-Бэнке пошел дождь. Однако тропический циклон Шейла, хоть и набрал скорость ветра до шестидесяти миль в час, не проявлял серьезных признаков созревания и сменил направление. Теперь он двигался на север.

Я мысленно прикинул и определил, что тропический циклон Шейла находится сейчас примерно в шестистах милях к югу от Сэнд-Доллар-Бич. Так что, если Шейла будет по-прежнему двигаться на север, примерно через шестьдесят часов, то есть через двое с половиной суток, в четверг вечером, она обрушится на дом Дарси.

Но нет. Тропический циклон Шейла снова повернул на северо-запад, набрал скорость и заслужил звание урагана первой категории.

Если не считать купаний в Атлантическом океане, по-прежнему синем и безмятежном, большую часть следующего дня я посвятил изучению и составлению выписок из флоридской газеты, посвященной скачкам. Завершив свои труды, я сделал копию выписок и отправил их в Кенсингтон с курьером. Оставшуюся часть времени я занимался тем, что разбирался в своих вещах и своих выводах. Я еще успел поговорить по телефону с Уиллом из Центра оповещения об ураганах (Шейла росла не по дням, а по часам) и с Анвином — надо же было сказать ему «спасибо» за фотоаппарат.

У Анвина стоял автоответчик, который сообщил, что его нет дома. Однако с третьей попытки трубку все же снял сам Анвин. Он удивился, поздоровался, сказал, что очень рад, что мне удалось получить снимки из этого куска глины.

Я спросил о том дне, что Эми провела на Троксе, и узнал несколько новых непечатных слов. Будь он проклят, если еще хоть когда-нибудь хоть куда-нибудь повезет эту бабу! Да, она открывала сейф и закрывала его и никого другого даже близко не подпустила.

Я сделал ему одно предложение. Он внимательно выслушал, поцыкал своими желтыми зубами, поразмыслил и сказал, что это не проблема и что он мне позвонит.

Позвонил он с опозданием — мне давно уже следовало уйти из мотеля, — но задержка того стоила. Мы договорились на завтра. Оформление бумаг Анвин взял на себя.

— Спокойной ночи, Перри! — сказал он.

Я вернулся на Сэнд-Доллар-Бич и позвонил в дверь дома Робина Дарси.

На этот раз дверь мгновенно отворил сам Робин.

Он словно ждал меня. Робин неподвижно стоял на пороге. Свет из холла освещал его со спины, так что мне был виден лишь застывший силуэт.

Он выглядел если и не смертельно опасным, то, во всяком случае, угрожающим уж точно.

А что видел Робин? Свет из двери бил мне в лицо, и Робин мог вполне отчетливо разглядеть на фоне уличной темноты человека выше и моложе себя, человека, чье зрение было явно лучше, чем у самого Робина, но которому явно недоставало опыта и знаний…

Дарси не стал приглашать меня в дом. Он спросил:

— Куда вы дели письма Джорджа Лорикрофта?

Я ответил коротко:

— В Германию.

— Кому?

— Ну, если вы этого не знаете, — сказал я, — то я пошел домой.

Но тут у меня за спиной внезапно раздался торжествующий западноберкширский голос:

— Никуда ты не пойдешь, приятель! Стой и не дергайся! Чуешь эту хрень под ребрами? Это тебе не игрушка, она делает дырки в непослушных мальчиках!

— Да у вас их что, целый склад? — беспечным тоном сказал я Робину Дарси. За очками блеснуло нечто вроде предупреждения. Как бы то ни было, он развернулся на пятках, мотнул головой, приглашая меня следовать за собой, и бесшумно направился в своих фетровых шлепанцах через мраморный холл к отдаленной гостиной.

Мне не было нужды спрашивать, чьи это ботинки поскрипывают у меня за спиной и чьи босоножки цокают рядом, точно эхо каблучков Гленды Лорикрофт. Я и без того знал, что это Майкл и Эми Форд.

— Остановись и обернись! — скомандовал Майкл.

Я повиновался, успев мельком заметить тревогу на лице Дарси. Я вдруг вспомнил об аллигаторах, и это, честно говоря, было неприятно.

На Майкле были шорты длиной по колено, цвета хаки, и майка без рукавов, намеренно обнажающая накачанные бицепсы. Чуть кривоватые ноги, как всегда, создавали впечатление, что мускулистые плечи Майкла чересчур тяжелы для его колен, а мощная бычья шея не позволяла усомниться в том, что противостоять его силе бесполезно.

Тонкокостное, со впалыми щеками личико Эми расплылось в довольной улыбке. Она явно думала, что я полный идиот, раз попался в такую простецкую ловушку. Эми была в бежевых брючках и белой маечке, такой же, как у Майкла. И в руках у нее был точно такой же пистолет.

Не обращая внимания на пистолет, словно он был невидимым, я сердечно улыбнулся Эми и сказал:

— Привет, Эми! Как я рад вас видеть! Сколько ж мы уже не встречались? С той самой ночи, как я у вас ночевал, — помните, когда меня спасли с острова Трокс?

Я, собственно, не хотел сказать ничего особенного, — просто собирался завязать беседу, чтобы, так сказать, вложить шпаги в ножны. Но Эми нахмурилась и бросила, как отрезала:

— Не были вы ни на каком острове Трокс, зарубите это себе на носу!

Видимо, у меня на лице отразилось изумление, потому что Эми пояснила:

— Остров Трокс — мой, и все, что на нем находится, со времени урагана Один принадлежит мне, и только мне! Повторяю, вы там никогда не были! Вас, видимо, спасли с какого-то другого острова. Вы просто перепутали.

Майкл кивнул, не сводя с меня настороженного взгляда.

— Все, что есть на Троксе, принадлежит Эми, — сказал он. — Если вы там не бывали — а вы там, разумеется, никогда не бывали, — вы не имеете права претендовать на что бы то ни было из того, что там находится.

— Но Крис… — начал я.

— Ваш приятель Крис согласен с тем, что он там никогда не бывал.

«Да? А вот мой приятель Анвин может подтвердить противоположное», — подумал я, но решил вопрос о Троксе пока замять. Передо мной стояла куда более насущная проблема, требующая немедленного решения. Как бы мне все-таки поговорить с Дарси наедине, а?

«Майкл, Эми и Робин Дарси!» — подумал я. Дело начинало проясняться. Эти трое — наиболее активные члены компании, активные посредники. В эту группу входят по меньшей мере еще трое. Эвелин, тот парень, что вчера вечером исполнял обязанности охранника, — терпеливый, преданный и вооруженный. Шестым, вероятно, был тот пилот, что вел арендованный самолет, в котором меня увезли с Трокса с завязанными глазами.

Все они время от времени носят оружие, но Эвелин, с ее драгоценностями, самоуверенностью и склонностью к безапелляционным суждениям, пожалуй, более, чем кто бы то ни было, способна нажать на курок просто так, с бухты-барахты. Так что именно ее следует бояться больше всего.

Я развернулся в сторону гостиной, чтобы лучше видеть Майкла, и спросил:

— Из-за чего, собственно, весь этот шум? Что вам нужно?

— Письма на немецком.

— Какие письма? — спросил я.

Судя по всему, точно этого не знал даже Робин Дарси. Если бы Крис не рассказал ему о шуточке, которую он сыграл с Оливером Квигли, то остальные, возможно, и вовсе не узнали бы о существовании этих немецких писем.

Возможно… впрочем, в их неразберихе возможно все.

— Кому вы загнали эти письма? — осведомился Майкл.

«О черт!» — подумал я. И снова спросил:

— Какие письма?

— Ответьте ему, — посоветовал мне Дарси. — А то вам же хуже будет.

Я же думал о том, что наша беседа, если это можно назвать беседой, развивается весьма неплодотворно. Они хотят одного. Я — другого. Теперь моя очередь. Пора.

И я спросил у Эми:

— Кстати, как выступала ваша лошадь в субботу на Колдеровских скачках?

Я мог бы с тем же успехом метнуть гранату. По вытянутой руке Эми пробежала взрывная волна, и черная дырочка на конце дула уставилась в пол вместо моего пупка. Теперь я окончательно убедился, что Эми тоже использует ипподромы как места встречи с клиентами. Длинный список, отосланный мною в Кенсингтон, содержал места и даты скачек, в которых участвовали лошади Эми. Это служило ей прикрытием. Эти списки были одной из возможностей, требующих подтверждения. Я подумал, что теперь Джон Руперт и Призрак будут хотя бы знать, где искать.

Робин Дарси окаменел.

Майкл Форд развернул свои внушительные плечи.

Вошла Эвелин. Эвелин привела того самого шофера-телохранителя. Его никто не представил, но прочие обращались к нему «Арнольд». На нем уже не было бейсболки, и держался он не как работник, а как равный. Я бы его и не признал, если бы накануне не имел возможности изучать его в течение двух часов.

Арнольд был в черной рубашке, и под мышкой у него на сложной сбруе висела кобура.

Я родился и вырос в обществе, где носить оружие как-то не принято. У нас в Англии даже полицейские оружия не носят. Самому мне никогда прежде стрелять не приходилось, и я об этом ни капельки не жалел. Но сейчас, в доме Дарси, я чувствовал себя голым. Соваться с голыми руками в перестрелку — это прямой путь на кладбище.

Даже у Эвелин был пистолет — тот самый, вчерашний, и, видимо, заново заряженный. Атмосфера в комнате приближалась к точке кипения, но взывать к благоразумию хозяйки было бесполезно — она с ее пронзительным, угрожающим голосом только подольет масла в огонь.

Один лишь Робин Дарси, на данный момент безоружный, в тревоге пытался остудить пыл своих «коллег».

Однако воинственность Майкла Форда только нарастала. Он, похоже, сам себя накручивал. Он играл мышцами, как будто накачивал их только затем, чтобы иметь возможность набить кому-нибудь морду. Я понял, что означает выражение «рвется в драку». И принялся машинально соображать, как же мне надо себя вести, чтобы Майкл не видел во мне противника.

Однако Перри Стюарт, который носил величественный бабушкин плащ, почему-то не мог — или не желал — изображать смиренную овечку. Не знаю, что за вызов прочел Майкл на моем лице, но он только сильнее рассвирепел.

Эми, которая, похоже, видела своего супруга насквозь, явно решила поставить на фаворита, рассчитывая не просто выиграть, но и отбить у меня охоту впредь противоречить ему. Она улыбалась. «Ей нравится смотреть, как он дерется! — осознал я. — Ее это возбуждает! Окажись она в древнем Колизее, она была бы среди тех, кто требовал крови гладиаторов».

— Давай, Майкл! — подзуживала она. — Пусть выкладывает, куда он на самом деле девал те немецкие письма! Неужто ты позволишь ему уйти безнаказанным? Врежь ему как следует!

Никто из них — если не считать Робина Дарси — не проявлял ни малейшего желания обсуждать что-либо, в том числе и немецкие письма, не размахивая оружием. Похоже, сейчас они были просто не способны судить здраво. Они осыпали меня разнообразными угрозами (хотя об аллигаторах речи не было). И вот наконец внутренняя необузданность Майкла, подстегиваемая и разжигаемая криками и воплями прочих, прорвалась наружу, точно лавина: она постепенно набирала разбег, пока не обрушилась на меня всем своим весом.

Майкл Форд налетел на меня с кулаками и отшвырнул назад, прямиком на какой-то комод с весьма острыми углами. Его жена встретила этот подвиг восторженным возгласом.

Эвелин и Арнольд зааплодировали.

Один хозяин промолчал.

Я пытался остановить натиск Майкла, отчаянно тыкая кулаками куда попало, пинаясь и брыкаясь, но ему все это было нипочем. Он-то ведь был профессиональный боксер. Даже будь я в наилучшей форме, все равно бы мне не одолеть его в драке.

Майкл не спешил. Бил с толком, с расстановкой, давал мне прочувствовать каждый удар.

В какой-то миг мне удалось оторваться от него. Майкл остановился перевести дыхание, и я отбежал на другой конец гостиной, перекатился по лучшему ковру Эвелин и сбил с ног Дарси. Я притянул его голову к себе за волосы и шепнул ему на ухо, отчетливо, но с немалой долей отчаяния:

— Отворите дверь на веранду и ступайте спать!

Я еще успел заметить, как Робин изумленно расширил глаза, но тут на меня вновь налетел Майкл и, под нарастающий безумный рев болельщиков, вновь принялся доказывать мощь своих мускулов. Похоже, он позволил себе оторваться на всю катушку исключительно потому, что в повседневной жизни ему слишком редко представлялась такая возможность.

Было очевидно, что мое поражение близко. Я уже был повержен на колени, как морально, так и физически, когда Дарси наконец-то добрался до тяжелых раздвижных застекленных дверей на веранду. Сам я к тому времени был бы просто не в состоянии раздвинуть тугие створки, но, когда я увидел, как Робин Дарси отдернул в сторону огромную стеклянную панель, когда я услышал рокот дверных роликов и шум волн на берегу и почуял соленый запах моря, когда передо мной открылся путь к спасению, я собрал все остатки сил, недоеденные чертовыми микобактериями, выкатился из-под топочущих ног Майкла, прополз несколько шагов на четвереньках, точно младенец, напрягся, рванулся… и успел добежать до середины веранды прежде, чем они опомнились и с криками ринулись в погоню.

Спотыкаясь, точно пьяный, я сбежал по каменным ступеням к бассейну и скорее плюхнулся, нежели нырнул в воду. Наконец-то я был в своей родной стихии! Но меня охватила ужасная слабость. Я плыл вдвое медленнее, чем обычно.

Я надеялся, что наш неравный бой на этом и закончится, но просчитался. Кровожадность Майкла Форда просто сменила направление. Он не стал прыгать в воду следом за мной прямо в одежде. Вместо этого он выхватил у Эми пистолет и принялся палить в меня. Пули шлепали по воде вплотную ко мне.

Видимо, Майклу просто не приходило на ум, что будет, если в частном бассейне обнаружат труп известного метеоролога, изрешеченный пулями из зарегистрированного оружия. Да и в дурные головы его приспешников не могла пробиться простая мысль, что в случае Майкловой победы всем им светит немалый срок за решеткой.

Я больше не пытался плыть зигзагом, чтобы уйти с линии обстрела. И рассчитывать угол преломления я тоже был не в состоянии. Я просто судорожно ухватился за решетку, идущую вдоль кромки воды по периметру бассейна, и забился под выложенный плиткой нависающий бортик — к сожалению, слишком узкий. Майкл яростно взвыл и, видя, что с того места, где он стоит, ему меня не достать, побежал на ту сторону бассейна.

Вода замедляет скорость пуль, но недостаточно. Что меня спасло, так это преломление. А действует оно тем лучше, чем глубже находится мишень, потому что за счет преломления кажется, что мишень находится не там, где она есть на самом деле. Если ваш противник будет стрелять в то, что видит, то никогда не попадет. Главное — нырнуть поглубже. Я набрал побольше воздуху и нырнул. Ни одна пуля в меня так и не попала, но зато грудь у меня чуть не лопнула.

Мне показалось, что прошла целая вечность, прежде чем наконец веранду и бассейн затопил свет прожекторов и из кустов под завывание сирен хлынули темно-синие формы, крича в мегафоны и многозначительно размахивая пистолетами. Каким родным показался мне голос полицейского, который навел на меня дуло пистолета и приказал вылезти из воды и встать на колени! Снова, как и в прошлый раз, в затылок мне уперлась тяжелая рука, в ухо мне принялись орать какую-то галиматью и на моих запястьях защелкнулись наручники.

Полицейские были не те, что в прошлый раз. Эти, пожалуй, были более напуганы и вследствие этого более грубы. Впрочем, грех жаловаться: они ведь мне буквально жизнь спасли.

На той стороне бассейна Майкл, в той же унизительной коленопреклоненной позе, пытался отговориться:

— Да мы просто пошутили, начальник!

Кроме того, он утверждал, что является близким другом местного капитана полиции и его непосредственного шефа.

Арнольд, Эвелин и Эми выражали крайнее возмущение. Они, дескать, не понимают, по какому праву с ними так обходятся. Это возмутительно. Они добьются, чтобы полицейских уволили всех до единого.

— Сколько вы получаете? — говорил Майкл. — Хотите получать вдвое больше?

И вот в разгар этой более чем драматичной сцены явился Робин Дарси, зевающий, облаченный в шелковый халат. Он нашел старшего по чину и извинился за то, что из-за его гостей случайно сработала сигнализация.

— Я ужасно извиняюсь, лейтенант. Сигнализация установлена на таймер и через определенное время срабатывает автоматически.

Дарси пообещал, что ложных тревог больше не будет. Просто его гости, видимо, затеяли шумную игру и выбежали на веранду. Это он виноват, что забыл отключить сигнализацию. Да, конечно, он, как всегда, с удовольствием внесет пожертвования в фонд ежегодного полицейского бала.

Лейтенант обошел бассейн. Робин семенил следом за ним, а за Робином шагал разочарованный полисмен с ключом от наручников. Они освободили по очереди: Эми, которая шипела и плевалась, точно дикая кошка, громко негодующую Эвелин («В моем собственном доме!!!») и Арнольда, изрыгающего проклятия гулким басом.

Отпустили и Майкла, хотя он к тому времени принялся грозить страшной местью всем подряд. Надо сказать, меня не порадовало, что Майкл снова на свободе.

— Мы, в принципе, имеем право задержать всех ваших гостей за агрессивное поведение, — заметил лейтенант, пряча свой блокнот и ручку. — Мы бы так и сделали, если бы не Шейла.

Дарси напомнил ему, что я все еще терпеливо стою на коленях — хотя, возможно, я был так терпелив просто потому, что у меня не осталось сил возражать.

— Кто такая Шейла? — спросил Дарси. Полицейский вскинул брови.

— Ураган, — сухо пояснил он. — Нам сейчас вовсе ни к чему, чтобы наши камеры были забиты мелкими хулиганами.

Его помощник снял с меня наручники, и тут я обнаружил, что встать не могу. Спасибо Майклу. Лейтенант, видя это, предупредил, что, если мистер Форд еще что-нибудь учудит, он окажется за решеткой, невзирая ни на какой ураган.

Управившись, полицейские убрали свои пушки и удалились. Эвелин, не слушая никаких возражений, загнала всех гостей в дом, включая Майкла. На меня она только злобно зыркнула и оставила меня на веранде.

Я опустился в один из шезлонгов и вперил взгляд в безмятежное небо.

Прислушавшись к себе, я решил, что, пожалуй, боль, которая волнами накатывает на мое измученное тело, вполне терпима. Наверное, мне было бы легче ее терпеть, если бы мне удалось хоть чего-нибудь добиться. Но об этом говорить было пока рано.

В доме зазвонил телефон. Трубку сняли. Охранная фирма, вспомнил я. Проверяют, все ли благополучно. Как всегда после ложной тревоги, не закончившейся арестом.

Но если на этот раз никого не арестовали, то только из-за Шейлы.

С веранды спустился Робин Дарси и уселся в соседний шезлонг. Один.

— Спасибо, — сказал я.

Он кивнул. Некоторое время он сидел молча и разглядывал меня, точно редкое насекомое. Ну, и что он такого увидел? Да, все тело болит. Да, каждое движение — сущая мука. Спасибо Майклу.

Я спросил, здесь ли еще Майкл. Дарси сказал, что нет: из-за предупреждения полиции Майкл поджал хвост и укатил вместе с Эми в свой дом к северу от Майами.

«Как сытый лев, — подумал я. — Нажрался».

— Он может быть очень жесток, когда разойдется, — сказал Дарси.

— Ага.

Прошло несколько минут.

— Вы полетите со мной на Трокс? — спросил я.

Робин вскочил, точно я его ножом пырнул, обошел вокруг бассейна, вернулся, сел на прежнее место. И, к моему удивлению, спросил:

— Что вы обо мне думаете?

Я невольно улыбнулся.

— Тогда, на ленче у Каспара Гарви, Белл Гарви мне сказала, что вы уродились умником и чтобы я не давал себя обмануть вашей мирной внешностью.

— Белл? Надо же, никогда не думал, что она настолько проницательна!

Похоже, это несколько выбило его из колеи.

— Я это запомнил, — продолжал я, — хотя тогда я, конечно, даже не думал, что это может мне пригодиться.

— М-да… А я решил, что вы недостаточно умны для своей должности!

Робин выглядел расстроенным, словно проиграл важную партию. «Он слишком доверял себе», — подумал я.

— Так вот, я это запомнил, — сказал я, — и пока мы были у вас, а потом у Майкла с Эми, и после Одина и катастрофы, когда я узнал о существовании «Объединенной торговой компании», я понял, что вы из тех, кто умеет добиваться своего. Вы мне понравились, и я очень жалел, что вы торгуете радиоактивными металлами.

— А теперь вы думаете, что я ими не торгую?

— Ну что вы! — возразил я. — Торгуете, конечно.

— Тогда я вас не понимаю.

— Вы добиваетесь противоположного.

— Перри… — Робин заерзал в шезлонге. — Вы говорите загадками.

— Вы первый начали. Вы передали мне, чтобы я прошел лабиринт. Ну, я и прошел.

Он, похоже, был ошарашен.

— Вы и есть начальник Джона Руперта, — сказал я.

Я ждал, что он будет это отрицать. Он не отрицал. Он побелел и задохнулся. Он был в ужасе.

— Джон Руперт и Призрак советуются с вами, — сказал я, — и вы говорите им, что делать. Они — часть пирамиды, на вершине которой находитесь вы.

Робин Дарси поморгал, снял свои совиные очки, зачем-то протер и без того чистые стекла, снова их надел, прокашлялся и спросил, что заставило меня прийти к такому выводу.

Я объяснил, что просто наконец-то понял, к чему подталкивала меня интуиция.

— Мне пришло в голову, что если мой инстинкт меня не обманывает и вы мне нравитесь не случайно, значит, вы человек хороший. А если вы человек хороший, значит, вы не торгуете смертью. Скорее, наоборот, стоите на пути у тех, кто ею торгует. Если смотреть на вещи с этой точки зрения, становится ясно, что, набрав сведения о множестве таких опасных сделок, вы предотвращаете наиболее опасные и по возможности препятствуете прочим, но при этом так, чтобы прочие члены компании вас ни в чем не заподозрили. Вы ведете двойную жизнь, и притом очень опасную. Если бы Майкл об этом узнал, он наверняка бы вас убил. И потому вам нужен такой человек, как я, который мог бы служить вам глазами, сам о том не подозревая. Все, что я рассказывал Джону Руперту и Призраку, шло напрямую к вам. — Я грустно улыбнулся. — Думаю, если бы мы поговорили лично, нам удалось бы добиться большего.

Робин явно был шокирован.

— Я не мог себе этого позволить!

— Это не входит в то, что мне «следует знать»?

Робин, конечно, услышат иронию в моем голосе, но он слишком долго ходил по узенькой дорожке, где жизнь от смерти отделяется только этими пресловутыми правилами.

— Ну так что, полетим на Трокс? — снова спросил я.

— А как же Шейла?

— Боюсь, что нам придется познакомиться с ней поближе.

— А кто с вами?

— Вы, я и пилот.

— Какой пилот? Не Крис, случайно?

— Нет, не Крис.

Робин надолго умолк, потом наконец сказал:

— Ну куда вам лететь в таком состоянии? И зачем нам туда лететь?

— За надеждой, — ответил я. На том мы и расстались. Но на следующее утро Робин ждал меня на стоянке в аэропорту Майами, как и договорились.

Я познакомил Робина с Анвином и заново представил ему самолет — тот самый, взятый напрокат у компании «Даунсаут», на котором Робин летал на Трокс в прошлый раз.

Анвин широко улыбнулся мне и хлопнул Робина по спине. Меня несколько позабавило, как поморщился Робин от такого проявления фамильярности. Я забросил в кабину свою сумку и еще раз обсудил с пилотом, какая погода нас ожидает.

— Сегодня ночью, — сказал Анвин, — леди Шейла подхватила юбки и рванула на северо-восток. Она теперь ураган второй категории и продолжает набирать силу. Живи я на Большом Каймане, я бы с утреца собрал вещички и взял билет на самолет.

Старый профессионал, Анвин не делал ни единого лишнего движения и при этом ничего не забывал. Я всегда считал, что Крис хороший пилот. Да, неплохой, но Анвин… Тот летал как по маслу. Трокс появился под нами точно в назначенное время, и затвердевшая травянистая полоса приняла турбовинтовой двухмоторник без сучка без задоринки. Затормозив рядом с разрушенной церковью, Анвин вылез из кабины и, не дожидаясь нас, сам по себе пошел к разоренной деревне.

Странно было снова очутиться на этом острове! А еще более странным было то, что я очутился тут вместе с Робином Дарси.

Мы остались сидеть на своих местах. Я спросил у Робина:

— Вы слыхали, Эми утверждает, будто этот остров принадлежит ей.

Робин кивнул.

— Она это утверждает на том основании, что до нее на этот остров якобы на протяжении нескольких месяцев не ступала нога человека. Вроде бы есть какой-то старинный закон на этот счет.

— Она говорит, что и я здесь не был!

— Ну да, потому что боится, что кто-нибудь опротестует ее право.

— Вы, наверное, знаете, что она заработает миллион, а то и больше на новой технологии пастеризации, если ей удастся держать этих коров в изоляции? Должны знать — вы же сами помогли ей выжить людей с острова вашими радиоактивными грибами. А в тот день, когда вы забрали меня отсюда на Большой Кайман, вы приезжали проверять стадо в костюмах радиационной защиты. Стадо не радиоактивно и может принести несколько миллионов прибыли… возможно.

— Почему «возможно»?

Я вздохнул.

— Я пил молоко этих коров и заразился неизвестной науке болезнью, которая теперь называется паратуберкулез Чанда — Стюарта X.

— А-а! — понимающе кивнул Дарси. — Так вот почему вы попали в ту больницу! Да, но ведь вы вылечились. Теперь у вас не осталось доказательств, что вы действительно были на острове.

— Антитела остались.

— А-а! — сказал Робин. — А-а! — повторил он. — И, видимо, еще и сотни образцов культуры.

— И это тоже.

— Значит, вы можете доказать, что были на острове.

— Дело не только в этом, — сказал я. — Эми очень не понравится та зараза, которую можно подхватить, если с пастеризацией что-то выйдет не так. Очень противная болезнь, начинается неожиданно и остро, и долго не проходит. Похоже, мне предстоит еще несколько недель терапии, прежде чем я окончательно вылечусь.

Думать об этом мне не хотелось, и потому я решил сменить тему.

— А что стало с той, первой папкой, в которой были письма, написанные разными иностранными алфавитами?

— С той, которую вы ухитрились достать из сейфа?

— Ну да.

— Я был ошеломлен, когда Джон Руперт сообщил, что вы ее видели.

— Но вы возвращались сюда за ней, — сказал я. — И забрали ее отсюда в тот день, когда вывезли меня на Кайман с завязанными глазами, за что я вам очень благодарен.

Робин улыбнулся.

— Однако вас это не обмануло.

— Да, всего-навсего спасло от смерти в волнах.

— Майкл был за то, чтобы выкинуть вас за борт, — кивнул Робин и мрачно продолжал: — И к тому же торопился воспользоваться заказами в папке — мы и так слишком долго с ними тянули. Поэтому он исподтишка ее у меня забрал.

Да, видно, Робин немало намучился со своими «коллегами», желающими все непременно делать по-своему!

— Майкл только вчера мне признался, — продолжал Робин, — что не силен во всех этих иностранных языках и потому некоторое время назад отдал папку Эми, чтобы она спрятала ее обратно в сейф на Троксе вместе со своими материалами по коровам, пока он разберется, что с этой папкой делать. Судя по всему, папка и ныне там. Должно быть, это одна из причин, почему у Майкла руки чешутся набить кому-нибудь морду. Он ведь попал впросак!

— Она вам нужна, эта папка? — спросил я.

— А как же! Только сейф не откроется.

— Кто сказал?

— Эми. Эми говорит, она сделала так, чтобы сейф не открывался. Чтобы никто не мог добраться до ее записей по коровам.

— Ну, может, это и не столь важно, — сказал я. Я достал из сумки аккуратный конвертик с фотографиями, врученный мне Джейсоном Уэллсом. — Все эти фото сняты на острове, — сказал я. — Видите, вот это — аккуратно прибранные теплицы для грибов до урагана, это — деревня и коровы до урагана, а последнее фото с коровами и три фото страниц, написанных иностранным алфавитом, — это уже после урагана.

Робин созерцал фотографии как зачарованный.

— Пригодятся, — сказал он. — Это лучше, чем ничего.

Я открыл аппарель и, пошатываясь на ветру, спустился по лесенке на землю. Как приятно сходить по этой лесенке с открытыми глазами, одетым и обутым!

Робин остановился в нерешительности, держась за перила.

— Спускайтесь! — подбодрил я. — Опасной радиации тут нет. Местных жителей спугнули с помощью обманки — чего-то вроде Лорикрофтова пакетика с порошком, испускающим альфа-частицы. Шуму много, но заболеть от этого нельзя.

Робин пожал плечами, спустился следом за мной, и мы вместе направились ко второму бетонному домику, не обращая внимания на порывистый ветер.

В развалинах деревни бродили быки. Фризские коровы мычали и тянулись ко мне. Я ласково похлопывал их по мордам, проходя мимо. Конечно, намучился я из-за них изрядно, но ведь коровы-то не виноваты. К тому же они, в конце концов, единственные в мире носители уникального mycobacterium paratuberculosis Чанда — Стюарта X.

Мы с Робином вошли в домик, укрывшись от нарастающего ветра, и увидели сейф.

Робин попробовал 8262–7563, «Херефорд». Ничего.

— Права была Эми, — сказал он разочарованно. — Не отпирается.

— А попробуйте-ка наоборот, «Форд-хере», 7563–8262, — посоветовал я.

Робин смерил меня угрюмым, недоверчивым взглядом, но номер набрал. Ничего. Дверца сейфа осталась неприступной.

— Безнадежно, — сказал Робин. — Эми права.

— Права, права, — согласился я. — Эми разбирается в видеопрокате, и, возможно, в пастеризации молока, и в сейфах тоже.

— То есть?

— Электричества на острове нет, — сказал я.

— Это-то я знаю…

— Так на чем же работает механизм сейфа?

Робин разбирался во всем на свете, кроме естественных наук. Зато в них он не разбирался вовсе. Он нахмурился и ничего не ответил.

— На батарейках! — сказал я.

Я отодвинул маленькую стальную пластину, расположенную под панелью с буквами и цифрами. Там стояли в ряд три самые обыкновенные батарейки, типа АА, такие же, как у меня в фотоаппарате.

— Тут же есть батарейки! — возразил Робин. — А сейф не открывается.

— Тут их только три, — заметил я. — А гнездо рассчитано на четыре.

Я порылся в своей сумке и добыл неначатую упаковку с четырьмя батарейками, которую купил вместе с новым фотоаппаратом. Я вынул из сейфа старые батарейки, вставил на их место четыре новые и задвинул крышку.

Набрал 8262–7563, услышал резкий щелчок, поднял задвижку и отворил дверцу.

Внутри лежала пачка записей Эми и знакомая коричневая папка. Я достал ее, проверил содержимое и церемонно протянул Робину.

— А… а откуда вы знаете, как он открывается? — спросил изумленный Робин.

— Я провел на этом острове четыре дня в полном одиночестве, — объяснил я. — Я этот сейф знаю как свои пять пальцев. Я угадал пароль. Проверил батарейки. Единственное, чего я не мог, — это расшифровать документы.

— Ничего, с документами мы разберемся, — сказал Робин. — Они нам очень пригодятся. Спасибо вам большое.

Эпилог

Анвин пролетел сквозь ураган Шейла.

Он три раза пересек «глаз» на высоте десять тысяч футов и в нужный момент уверенно переключил подачу топлива. В руках Анвина турбовинтовой двухмоторник «Даунсаута», казалось, не замечал давления и силы ветра урагана третьей категории. Анвин диктовал мне данные, которые я записывал.

На этот раз я не плакал. Да, это было круто, но того волнения, что в прошлый раз, я не испытывал.

Робин сидел задумчивый. Его тошнило.

Новообретенная папка лежала у меня в сумке.

Через пару месяцев Робин показал мне несколько коротких записочек, написанных от руки, на иврите, греческом, русском и арабском.

— Они благодарят вас, — сказал Робин.

К тому времени я давно уже вернулся на Би-би-си и купил себе на зиму такой же плащ с пелериной, как у бабушки. А в Кенсингтоне Джон Руперт с радостным изумлением сообщил мне, что его начальство распорядилось повысить Перри Стюарту ранг допуска.

Нам с Призраком, дедушкой-божьим одуванчиком, удалось поведать о могучих бурях и ураганах в захватывающем научно-популярном издании. Позднее я сотнями подписывал эту книгу в школах, не считая пяти сотен, которые я подписал в книжных магазинах.

С Крисом мы теперь видимся редко. После очередной неприятной истории его все же выгнали с Би-би-си невзирая на великолепную викинговскую внешность. Про поезда больше разговору нет. Крис истратил страховку, полученную после аварии в Лутоне, на курсы театрального мастерства и ушел в кино играть суперменов.

Белл время от времени мне звонит и советуется, как с братом. Она по-прежнему мечется между любовью и отчаянием, свадьбу то назначают, то снова отменяют, ничего не известно, все прекрасно.

Моя преданная Джет ван Эльц у меня за спиной сговорилась с моей бабушкой, так что, вернувшись, я обнаружил, что отступать некуда. Вскоре мы дошли до положенных обетов, и я вручил Джет обручальное кольцо и свое сердце.

Казалось бы, все у меня было хорошо. Но где-то внутри меня по-прежнему сидела болезненная память о побоях, нанесенных мне Майклом Фордом. Как я ни старался забыть об этом, ничего не выходило. Я убеждал себя, что быть избитым тупым громилой — это не позор, а всего лишь одна из мелких превратностей судьбы. Но попробуй скажи это ветру!

В опасной двойной жизни Робина тоже произошли перемены. «Объединенная торговая компания» приказала долго жить. Робин набрал новых рекрутов, которые с самого начала были приучены к мысли, что принцип «Сперва действуй, потом докладывай» порочен. И на месте «Объединенной компании» пышным цветом расцвела «Избранная группа».

Эвелин ушла от Робина, оставив прощальную записку.

И вот в один прекрасный день мы с Робином Дарси выехали из его дома в Майами в Таллахасси, столицу Флориды, чтобы участвовать в слушании дела Эми, претендовавшей на владение островом Трокс. Джет осталась дома.

Я доказал, что был на острове. Предъявил фотографии. Рави Чанд с его индийской белозубой улыбкой привел свои аргументы, и Эми лишилась права на остров, но осталась владелицей коров.

На заседание явился Майкл. В его присутствии я все время чувствовал себя не в своей тарелке.

Сейчас Майкл напоминал голодного льва, вышедшего на охоту.

Он ничего не понял из объяснений Рави Чанда насчет антител и в ярости принялся попрекать эксперта мирового уровня происхождением и цветом кожи. Да кто он такой, орал Майкл, чтобы утверждать, будто коровы его жены заразные?!

Я оставил Рави, тщетно пытающегося что-то объяснить насчет технологии пастеризации, и ушел в комнату, где проводились прения. Я взял небольшой термос с сырым, непастеризованным молоком с острова Трокс, насчет которого Эми под присягой заверила, что молоко абсолютно безопасное, вынес его в зал суда, поставил на стол перед Майклом и налил немного молока в стакан.

В конце концов, почему бы не попробовать? Дело того стоило…

Майкл посмотрел на молоко с отвращением, а на меня — с насмешкой, как на слабака, который получил свое и теперь боится, что его снова вздуют.

— Не пейте этого молока! — предупредил я Майкла. — Оно непастеризованное. Вы от него заболеете.

Я говорил чистую правду. Но Майкл мне не поверил. Как я и надеялся.

Майкл не поверил бы мне, даже если бы я сказал, что солнце горячее. Он назло схватил стакан и выпил это молоко.

В тот же вечер Майкл, которому теперь предстояло сделаться второй по счету жертвой паратуберкулеза Чанда — Стюарта, не сдержался и подстрелил человека, забравшегося на территорию усадьбы Фордов. В результате Майклу пришлось отвечать на непростой вопрос: почему пуля, извлеченная из раненого, выпущена из того же пистолета, что и пуля, которой был убит человек, обнаруженный во флоридских болотах, с ногами, наполовину объеденными аллигаторами?

Ну что поделать, видно, у Майкла выдался неудачный день.

Примечания

1

Около 27 градусов по Цельсию.

2

Здесь — мнение, восприятие (франц.).

3

Барограф — прибор, измеряющий атмосферное давление и записывающий эти данные на ленту в виде графика.

4

Альтиметр — прибор для определения высоты над земной поверхностью.

5

Имеется в виду «депрессия» в метеорологическом смысле, область пониженного давления.

6

Художник, работавший в стиле поп-арта. Один из его любимых сюжетов — изображения Мэрилин Монро.

7

Компания по сдаче в аренду автомобилей.

Content

Дик Фрэнсис
Второе дыхание

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог

Примечания