Эндрю Ньюберг, Юджин Д'Аквили, Винс Рауз

Тайна Бога и наука о мозге. Нейробиология веры и религиозного опыта

Нашим семьям

* * *

«Это действительно блестяще… Одна из самых потрясающих книг, что я читала, занимаясь нейропсихиатрией и вопросами интуиции».

Мона Лиза Шульц, доктор медицины, доктор философии, автор книги «Пробуждение интуиции»

«Этот труд крайне важен для дальнейшего развития отношений между наукой и религией. Как ученые, исследовавшие нейробиологические основы религиозного опыта, давшие его богословский анализ и оценку, авторы данной книги – единственные в своем роде. Книга убедительно показывает нам, что ум неизбежно склонен к духовности и религиозным переживаниям».

Отец Рональд Мэрфи, Орден Иезуитов, профессор Университета Джорджтауна

«Эта важная книга знакомит обычного читателя, исследователя и клинициста с новыми открытиями в области нейробиологии, касающимися влияния духовных переживаний на мозг, здоровье и болезни. Превосходный учебник».

Дэвид Ларсон, доктор медицины, магистр здравоохранения, президент Национального института исследований в области здравоохранения

«Удивительная работа отдела медицинских исследований Пенсильванского университета в рождающейся на наших глазах новой области нейротеологии».

Издание Национальной ассоциации регулирования фармацевтического дела (Канада) NAPRA ReView

«Эта книга заставит вас серьезно задуматься о религии… поскольку она дает общие основы для размышлений и дискуссий о духовной жизни Ньюберг, д’Аквили и Рауз сделали великое дело, написав эту смелую книгу. Ее следовало бы читать не только в религиозных кругах, но и в группах, обсуждающих прочитанные книги, и школах».

Газета The Providence Journal

«Легко написанная и легко читающаяся… завораживающая книга о взаимоотношениях нашего ума и наивысшей реальности»

Журнал Catholic Digest

1. Фотография Бога. Введение в биологию веры

В маленькой темной лаборатории большого университетского госпиталя молодой человек по имени Роберт зажигает свечи, воскуряет палочку с жасминовым благовонием, а затем садится на пол и с легкостью принимает позу лотоса. Верный буддист, практикующий тибетскую медитацию, он собирается снова отправиться во внутреннее созерцательное путешествие. Как обычно, Роберт стремится к тому, чтобы утихло непрестанное пустословие ума и он мог погрузиться в более глубокую и более ясную внутреннюю реальность. Подобные путешествия он совершал уже тысячу раз, но сейчас происходит нечто особое: пока он входит во внутреннюю духовную реальность, так что материальный мир вокруг него становится бледной иллюзией, он почти в буквальном смысле остается связан с физическим здесь и теперь с помощью хлопчатобумажной бечевки.

Один свернутый конец бечевки лежит около Роберта, другой находится за закрытой дверью лаборатории в соседней комнате на моем пальце – я сижу вместе с моим другом и многолетним коллегой по исследовательской работе доктором Юджином д’Аквили. Мы с Джином ждем, когда Роберт через веревочку подаст нам сигнал о том, что его медитативное состояние достигло своей трансцендентной вершины. Именно момент духовного подъема представляет для нас особый интерес.[1]

Метод: как уловить духовную реальность

На протяжении многих лет мы с Джином изучали взаимосвязи между религиозным опытом и работой мозга, и мы надеялись, что, исследуя деятельность мозга Роберта в наиболее интенсивные и мистические моменты его медитации, мы сможем лучше понять таинственные связи между сознанием человека и его постоянным непреодолимым стремлением установить отношения с чем-то бульшим, чем он сам.

Ранее, беседуя с нами, Роберт пытался описать нам словами, как его медитация достигает духовной вершины. Сначала, говорил он, успокаивается ум, что дает возможность появиться более глубинной и определенной части Я. Роберт считает, что внутреннее Я есть самая подлинная часть его идентичности, причем эта часть никогда не меняется. Для Роберта такое внутреннее Я не метафора и не просто установка, оно имеет буквальный смысл, оно устойчиво и реально. Это то, что остается, когда сознание оставляет свои заботы, страхи, желания и другие занятия. Он считает, что это внутреннее Я составляет саму суть его бытия. Если на Роберта надавить в разговоре, он даже может назвать собственное Я своей «душой».[2]

«Возникает чувство вечности и бесконечности…

В этот момент я как бы становлюсь частью всех и всего, приобщаюсь к существующему»

Роберт говорит, что когда это глубинное сознание (какова бы ни была его природа) возникает в моменты медитации, когда он целиком поглощен созерцанием внутреннего, то внезапно начинает понимать, что его внутреннее Я не есть нечто изолированное, но что оно неразрывно связано со всем творением. Однако когда он пытается описать этот крайне личный опыт словами, то неизбежно обращается к знакомым клише, которыми на протяжении веков пользовались люди, пытаясь рассказать о необъяснимых духовных переживаниях. «Возникает чувство вечности и бесконечности, – может сказать он. – В этот момент я как бы становлюсь частью всех и всего, приобщаюсь к существующему».[3]

Для традиционного ученого подобные слова не имеют никакой ценности. Наука занимается тем, что можно взвесить, сосчитать и измерить – а все то, что не поддается верификации на основе объективного наблюдения, просто нельзя назвать научным. Хотя если бы какого-то ученого заинтересовал опыт Роберта, он как профессионал должен был бы заявить, что слова практика медитации носят слишком личный и слишком спекулятивный характер, так что они вряд ли указывают на какой-либо конкретный феномен в материальном мире.[4]

Однако после многих лет исследовательской работы мы с Джином пришли к убеждению, что переживания, о которых сообщает Роберт, вполне реальны и их можно измерить и верифицировать с помощью настоящей науки[5]. Вот что заставляет меня сидеть за спиной у Джина в тесном смотровом кабинете, держа между пальцами тонкую веревочку: я жду, когда у Роберта наступит момент мистического полета, потому что хочу «сфотографировать» это переживание.[6]

Духовные переживания реальны, и их можно измерить и верифицировать с помощью настоящей науки

Роберт медитирует, а мы ждем около часа. Затем я чувствую, что он осторожно тянет за веревочку. Это означает, что мне пора ввести радиоактивный материал в капельницу, чтобы тот по длинной трубочке поступил в вену на левой руке Роберта. Мы даем ему еще немного времени на завершение медитации, а затем сразу доставляем его в один из кабинетов отделения ядерной медицины, где находится самое современное устройство для однофотонной эмиссионной компьютерной томографии (ОФЭКТ). Роберт моментально оказывается на металлическом столе, и вокруг его головы с помощью четкого движения роботов начинают вращаться три гамма-камеры.

Камера для ОФЭКТ – это высокотехнологичное устройство для визуализации, которое выявляет радиоактивное излучение[7]. Камеры ОФЭКТ сканируют голову Роберта, выявляя место накопления радиоактивного материала, который мы ввели в тот момент, когда он потянул за бечевку. Этот материал распространяется по кровеносным сосудам и почти моментально поступает к мозговым клеткам, где и остается на протяжении нескольких часов. Таким образом метод ОФЭКТ дает нам точный стоп-кадр состояния кровеносного потока в мозгу Роберта сразу после введения вещества – то есть именно в пиковый момент медитации.

Усиление притока крови к какой-то части мозга указывает на усиление активности данной зоны[8]. Поскольку на сегодняшний день мы достаточно хорошо понимаем, какие функции выполняют отдельные зоны мозга, мы можем предполагать, что ОФЭКТ представит нам картину работы мозга Роберта в кульминационный момент его медитации.

Данные, которые мы получаем

Полученные данные действительно интересны. На томограммах мы видим признаки необычной активности малого участка серого вещества на вершине задней части мозга (см. рис. 1). Это сплетение нейронов с узко-специальной функцией называется задней верхней теменной долей, но для данной книги мы придумали иное название этого участка: ориентационно-ассоциативная зона, или ОАЗ.[9]

Первоочередная задача ОАЗ – ориентация человека в физическом пространстве. Она оценивает, что находится выше и что ниже, помогает нам судить об углах и расстояниях и позволяет нам безопасно перемещаться в опасном физическом окружении[10]. Для выполнения такой функции эта зона прежде всего должна иметь ясный и устойчивый образ физических границ человека. Сказать проще, она должна четко отделять тебя от всего остального, от того, что есть не ты, от того, что составляет остальную вселенную.

Рис. 1: В верхнем ряду представлено образ мозга испытуемого, когда тот отдыхает; можно видеть, что уровень активности равномерно распространен по всему мозгу. (Верхняя часть образа – это передняя часть мозга, ассоциативная зона внимания, АЗВ, а нижняя часть соответствует ориентационно-ассоциативной зоне, ОАЗ.) В нижнем ряду – образы мозга испытуемого во время медитации, при этом активность левой зоны ориентации (справа от вас) заметно меньше соответствующей правой зоны. (Чем темнее зона, тем выше ее активность, а чем светлее, тем активность меньше.) Мы представляем здесь черно-белые образы, поскольку это делает изображение в нужной степени контрастным при печати, хотя на экране компьютера мы видим образы в цвете.

Может показаться странным, что мозгу понадобился специальный механизм, чтобы отличать тебя от всего остального в мире; для нормального сознания это отличие кажется чем-то до смешного очевидным. Но это объясняется именно тем, что ОАЗ исполняет свою работу добросовестно и незаметно. И при поражении этой зоны мозга человеку крайне трудно перемещаться в пространстве. Когда такой человек, например, подходит к постели, мозг тратит столько сил на постоянную оценку углов, глубины и расстояний, что без его помощи просто лечь для человека становится невозможно трудной задачей. Без помощи зоны ориентации, которая постоянно следит за меняющимся положением тела, человек не может найти свое место в пространстве ни психически, ни физически, так что при попытке лечь на кровать он может упасть на пол или, если ему удалось оказаться на матрасе, когда он пожелает улечься покомфортнее, он прижмется к стене в неудобной позе.

Но в нормальных обстоятельствах ОАЗ помогает создавать четкое ощущение физического положения в мире, так что нам об этом вовсе не приходится думать. Чтобы хорошо делать свое дело, зоне ориентации требуется постоянный приток нервных импульсов от сенсорных датчиков со всего тела. ОАЗ сортирует и обрабатывает эти импульсы со сверхъестественной скоростью в каждый момент нашей жизни. По своей невероятной трудоспособности и быстроте она превосходит самые современные компьютеры.

И потому неудивительно, что образы мозга Роберта при исследовании системой ОФЭКТ, выполненном до занятия медитацией в обычном состоянии его сознания (базовый уровень), показывают, что многие участки мозга, включая зону ориентации, находятся в состоянии высокой активности. При этом на экране мы видим пульсирующие вспышки ярко-красного или желтого цвета.

Когда медитация у Роберта достигает своей вершины, на образах мозга эта зона окрашивается холодными зелеными и голубыми тонами, что указывает на резкое снижение ее активности.

Это открытие нас заворожило. Мы знаем, что зона ориентации никогда не отдыхает: как же нам тогда объяснить такое необычное снижение активности этого небольшого участка мозга?

И здесь нам пришла в голову удивительная мысль: если зона ориентации продолжает работать с обычной интенсивностью, но что-то заблокировало приток сенсорной информации к ней[11]? Эта гипотеза позволила бы объяснить снижение мозговой активности в данной зоне. А еще любопытнее другое: это могло бы означать, что ОАЗ на время «слепнет», она лишается той информации, которая ей нужна для нормальной работы.

Что же должно произойти, спрашивали мы себя, когда ОАЗ лишится информации, необходимой для ее работы? Будет ли она продолжать следить за границами тела? Но если к ОАЗ перестанет поступать нужная информация, она не сможет определить эти границы.

Как же в этом случае будет действовать мозг? Может быть, зона ориентации, неспособная найти границы телесного Я, допустит, что таких границ не существует? Быть может, в этом случае мозг сможет наделить Я бесконечностью и воспринимать его как систему связей со всеми и всем, что находится в сфере ума. И такая картина воспринимается как окончательная и неоспоримая реальность.

Именно так Роберт и поколения мистиков Востока, жившие ранее, описывали свои пиковые мистические и духовные переживания и наивысшие моменты медитации. Вот как об этом говорят Упанишады индуистов:

Как река, текущая на восток и запад,

Впадает в море и становится едина с ним,

Начисто забыв о существовании отдельных рек,

Так и все творения теряют свою обособленность,

Когда, наконец, сливаются.[12]

Роберт входил в число восьми наших испытуемых, практиковавших тибетскую медитацию. В каждом случае это была одна и та же рутинная процедура, и буквально у всех испытуемых сканирование методом ОФЭКТ позволяло выявить снижение активности зоны ориентации в тот момент, когда их медитация достигала вершины.[13]

Позже мы расширили рамки эксперимента и исследовали таким же образом нескольких францисканских монахинь на молитве[14]. И снова сканирование методом ОФЭКТ показало, что в пиковые моменты религиозных переживаний у сестер можно было наблюдать подобные изменения мозговой активности. Однако, в отличие от буддистов, сестры описывали свой опыт по-другому: они говорили о ясном чувстве близости Бога и слиянии с Ним[15]. Их описания походили на слова христианских мистиков прошлого, включая такие слова францисканской монахини XIII века Анджелы из Фолиньо: «Как велика милость Того, Кто осуществляет этот союз… Я обладала Богом в такой полноте, что уже не жила в обычном моем состоянии, но меня повели к миру, в котором я соединилась с Богом и могла радоваться всему».

В процессе наших исследований и накопления данных мы с Джином нашли, как мы полагаем, надежное свидетельство того, что мистический опыт наших испытуемых – измененное состояние сознания, в котором, по их словам, Я сливается с чем-то большим, – не было просто эмоциональным курьезом или просто плодом фантазии, но всегда соответствовало ряду наблюдаемых неврологических феноменов, довольно необычных, но не выходящих за рамки нормального режима работы мозга. Иными словами, мистический опыт реален с биологической точки зрения, доступен наблюдению и может быть предметом научного исследования.

В пиковые моменты религиозных переживаний можно наблюдать существенные изменения мозговой активности

Такой результат не был для нас неожиданным. На самом деле все наши предыдущие исследования позволяли его предсказать. На протяжении многих лет мы просматривали научные труды, посвященные взаимосвязям между религиозными практиками и мозгом, пытаясь понять, какова биологическая основа веры. Мы изучали большое количество самых разных материалов. В некоторых исследованиях рассматривались интересующие нас вопросы на уровне простой физиологии – скажем, речь в них шла об изменении артериального давления во время медитации. Другие касались куда более возвышенной материи – например, была попытка измерить целительную силу молитвы. Мы знакомились с исследованиями состояния людей, переживших клиническую смерть, изучали мистические эмоции, вызванные эпилепсией и шизофренией, собирали данные о галлюцинациях, спровоцированных химическими веществами или электростимуляцией участков мозга.

Кроме изучения научной литературы мы искали описания мистических переживаний в мировых религиях и мифах. В частности, Джин изучал ритуальные практики древних культур и пытался найти связь между появлением ритуалов и эволюцией человеческого мозга. Существует целое море данных, касающихся такой взаимосвязи религиозных ритуалов и мозга, но немногие из них были приведены в систему или включены в целостную картину. Но по мере того как мы с Джином исследовали горы сведений о религиозном опыте, ритуале и мозге, некоторые части пазла складывались в картинки, имеющие глубокий смысл. Постепенно мы создали гипотезу, что духовный опыт – самыми своими корнями – тесно связан с биологической сущностью человека. В каком-то смысле биология определяет собой духовные стремления.

Духовный опыт самыми своими корнями тесно связан с биологической сущностью человека

Сканирование методом ОФЭКТ позволило нам приступить к проверке нашей гипотезы, исследуя активность мозга людей, занимающихся духовными практиками. Нельзя сказать, что полученные результаты абсолютно доказывают нашу правоту, но они поддерживают нашу гипотезу, демонстрируя, что в момент духовного переживания мозг ведет себя так, как предсказывала наша теория[16]. Эти обнадеживающие результаты углубили наш энтузиазм относительно работы и усилили интерес к тем вопросам, которые занимали нас на протяжении многих лет исследований. Вот на каких вопросах мы сосредоточили наше внимание. Коренится ли потребность людей создавать мифы в их биологической сущности? В чем заключается неврологическая тайна власти ритуала? Какова природа видений и откровений великих мистиков: связаны ли эти феномены с психическими или эмоциональными нарушениями или же они есть результат целостной системы обработки сенсорных данных при нормальной с неврологической точки зрения работе здоровой и устойчивой психики? Могли ли такие эволюционные факторы, как сексуальность и поиск пары, повлиять на биологический аспект религиозного экстаза?

Пытаясь лучше понять то, что следует из нашей теории, мы снова и снова наталкивались на один и тот же вопрос, который, похоже, был главным из всех прочих: нашли ли мы общие биологические корни для всех религиозных переживаний? И если нашли, что эта теория говорит нам о природе духовного поиска?

Скептик мог бы сказать, что если все духовные стремления и переживания, включая желание людей вступить в контакт с божественным, имеют биологическую природу, это объясняется бредовым состоянием, нарушением биохимических процессов в скоплении нервных клеток.

Однако данные исследований методом ОФЭКТ указывают на другую возможность. Зона ориентации здесь работала в необычном режиме, но нельзя сказать, что работала неправильно, и мы полагаем, что цветные образы томограммы на экране компьютера показывали нам, как мозг превращает духовный опыт в реальность. После многих лет изучения литературы и исследований мы с Джином продолжаем думать, что имели дело с реальными неврологическими процессами, которые в ходе эволюции дали возможность нам, людям, выходить за рамки материального существования и вступать в связь с более глубокой, духовной частью нас самих, которая воспринимается нами как абсолютная и универсальная реальность, связывающая нас со всем существующим.

В данной книге мы намерены представить контекст для этих удивительных гипотез. Мы рассмотрим биологическую сторону стремления человека создавать мифы и покажем неврологические механизмы, которые придают этим мифам форму и снабжают силой. Мы поговорим о взаимосвязи мифа и ритуала и объясним, как ритуальное поведение влияет на нервные клетки мозга, создавая такие состояния, которые связаны с рядом переживаний трансцендентного, начиная с легкого ощущения духовной общности с членами конгрегации и кончая более глубинным чувством единства, которое проявляется при участии в интенсивных и продолжительных религиозных обрядах. Мы покажем, что глубокий духовный опыт святых и мистиков любой религии и любой эпохи также можно связать с той деятельностью мозга, которая наделяет ритуал трансцендентной силой. Мы также покажем, как стремление мозга интерпретировать подобные переживания может стать биологической основой различных конкретных религиозных верований.

Мой коллега и друг Джин д’Аквили, к великому сожалению, умер незадолго до того, как была начата работа над данной книгой, и его здесь остро не хватает. Именно Джин вдохновил меня заняться изучением взаимосвязи ума и духа, именно он научил меня другими глазами смотреть на сложную структуру уникального органа, находящегося в нашем черепе. Наша совместная работа – научные исследования, положенные в основу данной книги, – снова и снова вынуждала меня пересматривать мои ключевые представления о религии и, в сущности, о жизни, реальности и даже ощущении собственного Я. Это было путешествие к открытию своего Я, в котором я менялся, и совершить которое, как я думаю, нас призывает наш мозг. Далее на этих страницах представлено путешествие к самым глубинным тайнам мозга, к самой сердцевине нашего Я. Оно начинается с самого простого вопроса: каким образом мозг определяет то, что реально?

2. Аппараты мозга. Механизм восприятия

В начале 1980-х ученые одного из ведущих университетских центров, занимавшихся конструированием роботов, наблюдали, как последняя их модель неуверенно, рывками передвигается с одного конца своей вселенной к другому. Эта вселенная помещалась в захламленном подвале университетского здания, используемом как склад, и составляла метров шесть в ширину. Но это был единственный мир, с которым робота познакомили программисты.

Сам робот – неуклюжее соединение процессорных блоков компьютера с подвижным металлическим каркасом – путешествовал, не покидая здания. Его не пытались сделать красивым, но хотели сделать умным, его мощный компьютерный мозг содержал специальную программу, чтобы он мог «продумать» свой путь по комнате. Робот был также снабжен рудиментарным органом зрения: к его каркасу крепилась видеокамера, которая снабжала его компьютерный мозг «сенсорными» сигналами, помогавшими успешно перемещаться в пространстве.

Ученые разработали эту модель робота для выполнения весьма простых задач: с помощью «органа зрения» безопасно перемещаться по захламленной комнате, найти дверь, ведущую в коридор, и открыть ее. Несведущему человеку могло бы показаться, что эти задачи слишком примитивны для такой сложной машины, но ученые знали, что на их решение роботу придется до предела потратить все свои вычислительные способности. Они надеялись, что этот эксперимент позволит им лучше понять способность искусственного разума взаимодействовать с окружающей обстановкой в процессе движения.

Движение было главным элементом данного эксперимента, оно ставило перед компьютерным мозгом робота крайне трудные задачи буквально на каждом совершаемом им нелегком шагу: даже самому незначительному движению предшествовала мучительно долгая пауза, посвященная анализу, – скажем, решение проблемы, как обогнуть стол, могло сделать робота неподвижным на целые часы.

Чтобы понять, почему робот продвигался так медленно, нам надо вспомнить, насколько примитивны были его инструменты для восприятия окружения. У него был только один источник информации об окружающем мире, в котором он искал свой путь: визуальные образы, поступающие на компьютер с видеокамеры, прикрепленной к его каркасу. Эти образы помогали роботу ориентироваться в среде, но при малейшем перемещении вся картина менялась: углы и расстояния становились иными, тени сдвигались, одни предметы становились ближе, а другие оказывались дальше.

Предметы в комнате, разумеется, не двигались, менялись только пространственные отношения робота с каждым из них. Каждый раз, когда робот продвигался вперед, он видел иную картину мира. Она отличалась от старой немного, но этого было достаточно, чтобы умная машина замерла на месте. Ее процессорам не хватало мощности, а программам – сложности для понимания того, что мир, запечатленный в предыдущем наборе образов, просто-напросто – чуть измененная версия все того же мира.

Таким образом, для робота любое изменение было тотальным, так что каждый новый образ был для него отражением совершенно иной вселенной. Робот не мог перенести опыт «старого» мира в мир новый – для него реальность не перетекает плавно с одного момента в другой – таким образом, новый визуальный образ представляется для него совершенно незнакомой реальностью, с которой надо учиться обращаться заново.

Сопутствующая обработка информации оказалась крайне тяжелой нагрузкой для цифрового мозга робота, и в результате он передвигался крайне медленно. В итоге, через десять часов после запуска он дошел до двери, к которой изначально стремился, взялся своей механической лапой за ее ручку, потянул на себя и открыл ее.

Искусственный разум робота еле-еле справляется с задачами, на решение которых мозгу живого человека требуются считанные мгновения

По завершении этого путешествия сотрудники лаборатории устроили маленький праздник. Затем робота перекатили в отправную точку его маршрута и дали задание повторить путешествие. Робот добросовестно начал новую мучительную прогулку по загроможденному помещению и после многих часов тяжелой работы снова достиг конечного пункта. Однако, пока его камера искала дверь, а компьютер сравнивал полученные визуальные образы с образцами, хранящимися в памяти, робот постоянно резко прерывал движение. Кто-то взял липкую ленту и наклеил ее на дверь, сделав маленький черный знак Х., который все изменил. Робот ничего не знал о двери с таким знаком. Ничто в его кремниевых понятиях не намекало на то, что дверь со знаком Х может по-прежнему считаться дверью. Из-за этого Х дверь в восприятии лишалась характерных для нее признаков, так что ему оставалось продолжать искать ее в других местах.

* * *

Только что описанный эксперимент был проведен около двадцати лет назад, когда высокие технологии только начали развиваться, и ученые с энтузиазмом только взялись за изучение возможностей искусственного интеллекта. Затем создавались новые поколения компьютеров, у которых увеличивались объем памяти и скорость обработки потока информации. Такие удивительные новинки, как распознавание голоса или виртуальная реальность, стали обычным явлением, и сегодня наши самые совершенные компьютеры за один миг могут решить столько математических уравнений, сколько Ньютон едва успел бы решить в течение пяти своих жизней.

Но несмотря на два десятилетия стремительного развития новых технологий, даже самые мощные модели искусственного интеллекта не могут так плавно и гибко следить за изменениями реального мира, как это делает мозг. Когда перед подобными машинами ставят задачу обрабатывать информацию, не прекращая целенаправленного движения по комнате, даже самые совершенные роботы уступают в ловкости ребенку, кошке или хомяку.

Даже самые совершенные роботы уступают в ловкости ребенку, кошке или хомяку

Такое несовершенство искусственного интеллекта, разумеется, не затмевает блеска разума тех ученых, которые конструируют разумные машины. Но это позволяет нам понять, как трудно собрать миллиарды битов разрозненных данных в единое, динамичное и устойчивое представление о «мире», в котором может целенаправленно и безопасно перемещаться отдельный организм. Но эту неимоверно сложную задачу постоянно решают все живые существа, даже самые примитивные. Фактически это наиважнейшее условие выживания: любой организм должен постоянно обрабатывать лавину все время поступающих к нему сенсорных данных. Их надо сортировать и обрабатывать, чтобы они складывались в одну реальную картину действительности, а затем живое существо свободно движется в этой реальности таким образом, чтобы максимально обеспечить свой шанс на выживание.

По сути, выживание животного зависит от его способности взаимодействовать с его окружением так, чтобы максимально увеличить возможность найти себе пару и пропитание, одновременно сводя к минимуму риск сорваться со скалы или наткнуться на голодного хищника. Интересно, что дезориентированный робот, о котором речь шла ранее, был бы явно неспособен справиться со всеми этими задачами. Если бы он был съедобным живым существом, то стал бы легкой добычей хищника. В то же время обезьяны, кролики, мыши и любая другая подвижная живая тварь могут быстро заметить опасность и возможности, с которыми они постоянно сталкиваются в окружающем мире, и быстро на них отреагировать, что значительно повышает их шанс на выживание.

Почему живые существа способны обрабатывать сенсорную информацию успешнее, чем самые современные компьютеры? Самый вероятный ответ звучит так: потому что их сложные нейронные сети, которые занимаются интерпретацией поступающих сенсорных сигналов, были созданы не современными учеными, опирающимися на логику, а собирались, нейрон за нейроном, от самых примитивных до самых совершенных участков, методом проб и ошибок на протяжении миллионов лет эволюционного процесса[17]. Подобные неотложные конкретные проблемы выживания на протяжении бесчисленных поколений вели тонкую генетическую настройку нервной системы, которая в итоге достигла такой сложности и такой изящной целостности, что даже самые блестящие компьютерные программисты пока могут лишь мечтать о подобном уровне функционирования. Задача любого живого мозга, независимо от степени его неврологического совершенства – будь то крохотные нервные узлы, управляющие поведением насекомого, или невероятно сложный неокортекс человека – всегда оставалась одной и той же: увеличить шансы организма на выживание с помощью реакций на сырые сенсорные данные, которые при обработке складываются в рабочую картину мира.

Задача любого живого мозга: увеличить шансы организма на выживание

Мозг всех живых существ для выполнения своей функции пользуется работой одной и той же единицы – нервной клетки, которая у разных существ работает примерно одинаково[18]. Нервная система даже самого примитивного существа действует по тем же основным законам химической стимуляции и проведения электрического импульса, что и мозг человека. Так, например, представитель класса плоских червей[19] может иметь всего лишь несколько сот нервных клеток во всем своем организме, но процессы, которые позволяют этой рудиментарной нервной системе управлять нехитрым набором действий – касающихся питания, размножения и уклонения от потенциальной опасности, – это ровно те же самые процессы, которые, умноженные и в усовершенствованном виде, действуют в удивительно сложном мозге человека и позволили, скажем, Эйнштейну ставить легендарные мысленные эксперименты или Шекспиру создать его поэзию.

Трудно измерить дистанцию, отделяющую мозг человека от нервной системы червя, но с неврологической точки зрения она не бесконечна. Отличия здесь в основном определяет степень сложности. Именно сложность, если рассматривать это с неврологической точки зрения, отличает червя от жабы, жабу от шимпанзе, а шимпанзе, скажем, от Стивена Хокинга.

Эволюция мозга животных в целом заключалась в том, что он становился все сложнее[20]. Эта сложность позволяла организмам все точнее оценивать состояние окружающей среды и реагировать на происходящие в ней изменения более дифференцированно и эффективно с помощью широкого набора адаптивных реакций. У таких примитивных организмов, как черви, нервная система состоит из простой цепочки нервных клеток, что позволяет животному интерпретировать реальность лишь самым грубым образом и реагировать на нее простейшими реакциями – приблизиться/убежать.

Нервная система даже самого примитивного существа действует по тем же основным законам химической стимуляции и проведения электрического импульса, что и мозг человека

Однако в процессе эволюции видов эта нервная цепочка стала длиннее и обрела усложненную структуру. Там появились петли и узлы. Она стала усовершенствованной сетью нервных клеток, которых стало гораздо больше: сначала миллионы, а потом миллиарды. Они стали частью в высшей степени специализированных структур, которые с высокой степенью точности обрабатывали сенсорную информацию. В итоге между структурами возникли многочисленные связи, позволявшие им обмениваться информацией, строить из нее общую богатую и многоярусную картину окружающей среды и адаптироваться к ней самыми оптимальными способами.

Неимоверная сложность, которую обрела в процессе эволюции нервная система, достигла своей вершины в такой уникальной конструкции, как мозг человека. Благодаря своей совершенной неврологической архитектуре мозг дает человеку мультисенсорную и многомерную картину окружающего мира. Это позволяет ему также пользоваться широким спектром сложных поведенческих реакций в ответ на опасности и возможности этого мира.

Человек не мог бы быть человеком, если бы его мозг не обладал способностью генерировать богатую деталями, реальную и понятную картину мира

Люди обладают способностью предвидеть развитие плохих или благоприятных ситуаций, представлять себе разные альтернативные варианты и потенциальные последствия, даже самые сложные, а также планировать пути к достижению оптимальных результатов. Благодаря человеческому мозгу, который велик по объему и сложен, люди научились хранить пищу впрок, выращивать злаки и рыть колодцы. Для повышения своих шансов на выживание они объединялись в племена и кланы, чтобы общаться, вместе охотиться, делиться запасами и успешно защищаться от опасности. По мере развития сообществ люди учились все совершеннее управлять своей средой, создавая для этого города, государства, правительства, религии, культуру, технологии и, наконец, науку.

Говоря о функциях мозга, которые позволили людям всего этого достичь, употребляют самые разные слова, такие как творчество, талант, понимание или вдохновение. Но человек не мог бы быть человеком, если бы его мозг не обладал способностью генерировать богатую деталями, реальную и понятную картину мира.

* * *

Средний вес мозга человека составляет 1,6 килограммов. По размеру он примерно соответствует большой головке цветной капусты, а по цвету и консистенции напоминает большой шар крайне прочного тофу. Маленькими связками мозг прикреплен к стенке черепа, а тонкий слой жидкости между костями черепа и внешней бороздчатой поверхностью мозга служит защитной подушкой. Эти особые извилины представляют собой различные отдельные структуры, составляющие вместе целостную архитектуру мозга. Каждая такая структура исполняет узкоспециальные функции, но одновременно тесно сотрудничает с другими частями мозга как целого. Такое сложное и утонченное взаимодействие частей позволяет мозгу направлять и интерпретировать информацию, поступающую к нему по нервным волокнам мощным потоком, и реагировать на нее должным образом.

Есть два принципиальных способа, позволяющих нам судить о том, какую именно функцию выполняет определенная структура мозга. Во-первых, это изучение случаев повреждений мозга любой природы, чаще всего из-за опухолей, травм или инсультов. Исследуя, какие функции выпадают при повреждении конкретного участка мозга, ученые, например, открыли, что при поражении затылочной доли ухудшается зрение, а повреждение височной доли может повлиять на речь.

Определить функции разных участков мозга можно и другим способом – с помощью изучения мозга человека, выполняющего особые задачи, методами визуализации. Этот подход называют изучением активности мозга. Методы визуализации позволяют установить, какие участки мозга активизируются при определенном поведении испытуемых.

Мы не можем подробно разобрать анатомическое строение мозга: это не соответствует нашим целям и не позволяет сделать объем книги. Однако, если мы хотим понять, как духовность связана с мозгом, нам важно иметь представление о его основных функциях. При этом мы сосредоточим внимание на тех структурах мозга, которые, как мы считаем, имеют самое непосредственное отношение к феномену духовных переживаний. Одни из этих структур участвуют в генерации некоторых эмоциональных и нейробиологических состояний, и мы рассмотрим эти структуры в следующей главе. В данной же главе мы поговорим о коре головного мозга, в которой, как считается, и следует искать местоположение природы человека. Кора мозга выполняет большую часть наивысших когнитивных функций, а ее различные центры для обработки информации, или ассоциативные зоны, собирают потоки нервных импульсов в единую осмысленную картину, которая позволяет мозгу воспринимать окружающий мир.

При рассмотрении каждой темы мы старались использовать такие понятия и модели, которые доступны рядовому читателю. Часто это не те термины, которые приняты в нейробиологии. Кроме того, мы здесь опирались отчасти на эмпирические факты, а отчасти – на гипотезы. Мы старались не смешивать первые со вторыми. Тем не менее все наши рассуждения, независимо от этого, основаны на результатах проведенных научных исследований. Заинтересованный читатель найдет ссылки на дополнительную информацию в списке литературы в конце книги.

Что делает нас людьми: кора головного мозга

Человеческий мозг – это прежде всего знакомые нам извилины коры, которая выполняет все высшие когнитивные функции. Большую часть коры головного мозга называют неокортекс, потому что эта часть мозга появилась в процессе эволюции в последнюю очередь. Именно развитие этой «новой коры» сделало наш мозг чрезвычайно развитым, поэтому мы радикально отличаемся от всех других животных и способны создавать языки, произведения искусства, мифы и культуру.

Рис. 2.1: Мозг, вид сбоку (передняя часть мозга находится от нас слева).

Кора головного мозга связана с телом посредством более примитивных подкорковых структур, которые управляют работой базовых систем жизнедеятельности, гормональной активностью и примитивными эмоциями. Подкорковые структуры связывают кору с мозговым стволом, который, в свою очередь, связывает головной мозг со спинным и с биологическими процессами тела (см. рис. 2.1)[21]. Таким образом, кора головного мозга представляет собой наиважнейший центр сенсорного и моторного контроля. Именно здесь мозг соединяется с телом, чтобы создать образ нас самих и окружающего мира.

Кора головного мозга делится на левое и правое полушария, а в каждом полушарии также выделяют по четыре важнейших зоны, называемых долями (см. рис. 2.1 и 2.2). Височная доля, находящаяся на боковой поверхности полушария, связана с языком и концептуальным мышлением; затылочная доля, расположенная сзади, ассоциируется со зрением; теменная доля, венчающая мозг, обеспечивает сенсорное восприятие, зрительно-пространственные функции и ориентацию тела; лобная доля на передней части мозга управляет вниманием и инициирует мышечную деятельность.

Рис. 2.2: Мозг, вид сверху (передняя часть мозга находится от нас слева).

Две полусферы головного мозга более или менее симметричны и по виду, и в какой-то мере по функциям. Например, левая полусфера получает и обрабатывает сенсорную информацию от правой половины тела и управляет моторикой этой стороны, тогда как правая полусфера исполняет те же функции относительно левой половины тела. В обеих полусферах также есть центры для обработки речи, которые при их согласованной работе сообщают нам способность эффективно выражать свои мысли словами.

Однако в то же время в работе правого и левого полушарий головного мозга есть важные отличия. Принято думать, что левое полушарие в большей мере склонно к аналитике и представляет собой центр вербальной коммуникации и математических способностей[22]. Правое полушарие использует более абстрактный и цельный подход, это центр невербального мышления, зрительно-пространственного восприятия, а также восприятия, модуляции и выражения эмоций. Но не следует забывать о том, что оба полушария могут выполнять одни и те же психические функции.

Поскольку левое полушарие головного мозга в целом обеспечивает неврологические основы устной и письменной речи и поскольку эти функции крайне важны для формулировки и выражения сознательных мыслей, часто это полушарие называют «доминирующим». Однако в типичном случае для правильной работы мозга необходимо слаженное взаимодействие коры обоих полушарий. Они осуществляют коммуникацию между собой с помощью сетей нервных волокон. Исследования показали, что эти сети в силу природы составляющих их нервных клеток не могут передавать сложные мысли и образы, но только нюансы.

Допустим, вы решаете какую-то геометрическую головоломку, скажем, думаете о том, как вписать квадрат в круг; при этом преимущественно задействован аналитический процесс, связанный с левой стороной. Мозг здесь использует логику измерения длины и окружности, при этом правое полушарие воспринимает эти формы как целое. Поскольку каналы коммуникации между полушариями не передают картин в деталях, правая часть мозга не имеет всей информации о результатах анализа левой части. Правая часть, создающая образы, не может в полной мере участвовать в поиске решения. Однако когда визуальные решения правой стороны мозга соответствуют аналитическим выкладкам левой, полушария с помощью электрических импульсов, поступающих к эмоциональному центру мозга, заявляют, что проблема решена.[23]

По мере того как эти упрощенные репрезентации, отражающие мысли или образы, путешествуют с одной стороны мозга к другой, они глубоко влияют на точность восприятия мозгом окружающего мира[24]. Возьмем следующий пример: рассмотрим, каким образом мозг перерабатывает сырые звуковые импульсы в осмысленную речь. Сначала импульсы из первичных центров слуха поступают в главный речевой центр мозга, который обычно помещается в левом полушарии. Скажем, мозг слышит звук слова «right», которое на слух не отличается от «write» и «rite», а затем эти сенсорные данные превращаются в осмысленные слова и предложения, обладающие логикой, понимаемые в контексте грамматики и синтаксиса.

В то же время вторичный центр речи, находящийся в правом полушарии, получает информацию об активности левой стороны с помощью импульсов через структуры связи, а также непосредственно от первичных центров слуха. Правая сторона, используя свои способности к абстрактному и интуитивному пониманию, немедленно начинает интерпретацию эмоционального тона и интонаций речи, которые придают произнесенным словам тонкие смысловые оттенки.

О том, насколько важна такая операция, ярко свидетельствуют те случаи, когда центр речи в правом полушарии поврежден. При этом центр речи левого полушария сохраняет способность логического понимания смысла слов и фраз, но без интуитивной правой части теряется способность различить эмоции, стоящие за словами[25]. В результате человек с таким нарушением, услышав обращенное к нему слово «Уйди!», не в силах оценить эмоциональный тон данного замечания: было ли это грозное повеление или шутливое приказание?

Важность сотрудничества двух мозговых полушарий демонстрируют и те случаи, когда соединяющие структуры выходят из строя в результате хирургических операций, что, в частности, иногда делается для лечения эпилепсии, когда врачи пытаются оградить весь мозг от влияния местного возбуждения. Как показывают исследования, мозг с нарушенной связью между сторонами генерирует как бы два отдельных сознания. Лауреат Нобелевской премии Роджер Сперри, исследовавший пациентов с «расщепленным мозгом», пришел к следующему заключению: «Все доступные нам данные указывают на то, что в результате хирургической операции у таких людей образовалось два отдельных ума, две различные сферы сознания. При этом переживания правого полушария, похоже, абсолютно недоступны для левого».[26]

Мозг с нарушенной связью между полушариями генерирует как бы два отдельных сознания

Допустим, пациенту с расщепленным мозгом показывают изображение молотка, причем его помещают так, что визуальные импульсы поступают только к левому полушарию. В этом случае пациент может сказать, что видит молоток. Если же картинка расположена так, что визуальные импульсы получает лишь правая сторона мозга, пациент неспособен описать словами, что он увидел[27]. Без помощи левой стороны, которая обладает способностью превращать зрительные импульсы в логические и вербализуемые понятия, правая сторона неспособна облечь образ в слова. Но если пациента попросить нарисовать то, что он только что увидел, он сможет изобразить нечто вроде молотка.

Любопытно, что если образ, показанный исключительно правому полушарию, пробуждает сильный эмоциональный отклик, правая сторона будет заниматься поиском логического смысла этих эмоций. Когда, например, пациенту с расщепленным мозгом показывают фотографию Гитлера, поместив ее так, чтобы импульсы поступали только в правое полушарие, на его лице может появиться выражение злости или отвращения. Но если его попросить объяснить эти эмоции, он может дать ответ вроде: «Я вспоминал, как один человек меня рассердил».

Исследования таких случаев позволяют ученым сделать вывод, что оба полушария головного мозга обладают своим сознанием, при этом они переживают и выражают то, что осознают, совершенно по-разному. Очевидно, сознание человека в его полноте и многосторонности зависит от гармоничного взаимодействия обеих половин мозга.

Крайне сложные структуры коры головного мозга обеспечивают такие особые качества ума, которые отличают человека от всех прочих живых существ, но кроме того, эти структуры собирают непрерывно поступающую сенсорную информацию и строят из нее живую картину, которая обеспечивает ум содержанием.

Как мозг собирает ощущения в целостную картину

Основная функциональная единица нервной системы человека – это нейрон[28], крохотная веретенообразная клетка, которая, образуя вместе с другими сеть или длинный нервный путь, передает сенсорные импульсы мозгу. На элементарном уровне нервная система получает эти сенсорные данные в виде миллиардов незаметных электрохимических импульсов от бесконечных сенсорных датчиков кожи, глаз, ушей, слизистой оболочки рта и носа. Эти импульсы передаются по невральным путям, действующим по принципу «волны падения» – процесса, моделью которого служит падение стоящих в ряд костяшек домино, – они минуют синаптические щели и запускают высвобождение нейромедиаторов, которые передают сенсорную информацию мозгу.

Внутри самого мозга сенсорная информация передается по соответствующим нервным путям: скажем, зрительные данные передаются по путям визуальной системы мозга, а обонятельные – по системе соответствующего анализатора. Таким образом, отдельные импульсы направляются и перенаправляются к зонам обработки соответствующей информации[29]. Здесь они сортируются, делаются доступными другим частям мозга, усиливаются или подавляются, интегрируются с данными от центров эмоций и других ощущений и, наконец, собираются в единую перцептивную картину, которая обладает смыслом для обладателя данного мозга и достаточно практична.

Обработка сенсорной информации первого уровня происходит в первичных зонах каждой из пяти сенсорных систем. Эти зоны получают необработанную информацию непосредственно от органов чувств и собирают эти сырые данные в грубую предварительную перцептивную картину. Затем эти образы отправляются к вторичным зонам сенсорных систем, каждая из которых также посвящена одному типу ощущений, где эти образы совершенствуются.

Затем обработанная информация поступает к ассоциативным зонам, где совершается самая доскональная обработка информации. Слово «ассоциативная» означает, что эти структуры собирают, или «ассоциируют», невральную информацию из различных частей мозга. На высшем уровне обработки сенсорную информацию одного определенного типа связывают с информацией от всех других органов чувств, чтобы создать богатую многомерную картину, которая становится важным элементом сознания. В итоге ассоциативные зоны передают полученные данные центрам памяти и эмоций, что позволяет нам организовывать информацию о внешнем мире и реагировать на изменения в нем наиболее совершенным образом.

Чтобы понять, как мозг составляет из сырой информации законченную картину, рассмотрим, что происходит с сенсорными импульсами, поступающими в систему обработки визуальной информации.

Визуальный образ создается с помощью электрохимических импульсов, поступающих в мозг по оптическому нерву. Попадая в кору, эти импульсы совершают первую «остановку» в первичной зрительной зоне, где становятся сырыми элементами визуальных образов – беспорядочной коллекцией линий, форм и красок.

Эти грубые визуальные образы, созданные первичной зрительной зоной, недоступны для сознания, но некоторые данные свидетельствуют о том, что мозг может воспринимать их на бессознательном уровне. На это указывает любопытный феномен «слепозрения»[30]. При серьезном повреждении первичной зрительной ассоциативной зоны визуальная информация не может достичь структур вторичного уровня, где в обычных обстоятельствах формируется окончательный образ, который можно осознать. Люди с повреждениями этой первичной зоны считают себя совершенно слепыми, тем не менее, несмотря на потерю зрения, доступного для сознания, они могут потрогать находящиеся перед ними предметы, правильно ответить на вопросы о характере предметов, на которые они «смотрят», и даже найти дорогу в комнате, где на их пути стоят разные преграды. Подобное слепозрение объясняется тем, что мозг бессознательно учитывает такие визуальные данные, хотя они слишком сырые, и это дает возможность человеку безопасно взаимодействовать с его физическим окружением.

Не существует ясного объяснения феномена слепозрения. Возможно, при этом развиваются альтернативные пути для визуальной информации в обход первичной зоны, так что импульсы сразу поступают к структурам вторичного уровня. Возможно также, что небольшие участки поврежденной зоны продолжают исполнять свои функции. Но какие бы механизмы ни стояли за феноменом слепозрения, это состояние позволяет нам глубже понять удивительные процессы обработки информации в мозге.

При нормальной работе мозга абстрактные формы и краски, полученные при обработке информации в первичной зрительной зоне, потом организуются во вторичной зоне, так что начинает создаваться распознаваемый образ. Допустим, человек смотрит на пуделя, и первичные сенсорные данные будут собраны вместе, или ассоциированы, в многосоставный целостный образ, похожий на маленькую собачку с кудрявым хвостом.

Такой законченный образ уже доступен сознанию; тем не менее, пока мозг не соединит этот образ с нужными компонентами памяти и эмоций, что позволит связать данный образ с концепцией «собаки», ему будет недоставать нужного контекста и значения, так что до последнего этапа обработки информации он останется бессмысленной картинкой.

Последний этап происходит в зрительной ассоциативной зоне: здесь визуальный образ пуделя соединяется с данными от других участков мозга, так что он обретает глубину и эмоциональный смысл. Так, например, обонятельная зона сообщает мозгу о том, что человек столкнулся с знакомым сильным запахом. Слуховая зона также дополняет картину: человек слышит радостный лай. Зоны памяти позволяют поставить полученный образ в контекст предшествовавшего опыта человека, и, наконец, эмоциональные зоны запускают нужные чувства, так что образ превращается в реалистичное многомерное переживание: хозяин глядит на свою любимую собачку. Однако другой наблюдатель, у которого есть опыт неприятной или травматичной встречи с собакой или который только что прочитал в газете историю о нападении собак на людей, может увидеть в этом пуделе потенциальную угрозу.

Зрительная ассоциативная зона выполняет важнейшую роль в осмысленном интерпретировании данных, полученных мозгом. Повреждение этой зоны часто приводит к утрате способности узнавать друзей, членов семьи или домашних животных. При этом человек продолжает их видеть, но неспособен поместить их в значимый контекст воспоминаний и эмоций. В некоторых случаях при таких повреждениях человек даже не узнает своего лица в зеркале.

Зрительная ассоциативная зона, вероятно, очень значима и в религиозных и в духовных переживаниях, которые включают в себя визуальные образы. Скажем, эта зона, вероятнее всего, становится более активной в тот момент, когда человек пользуется визуальными образами (такими, например, как свеча или распятие) во время медитации или молитвы. Кроме того, спонтанные видения во время медитации и молитвы или при необычных духовных переживаниях, таких как состояние клинической смерти, возможно, также прямо связаны с деятельностью этой зоны. Мы вправе так думать по той причине, что электрическая стимуляция этой зоны порождает разного рода «видения»[31]. Кроме того, эта зона тесно связана с хранилищами воспоминаний, так что, возможно, сохраненные образы запоминаются или связываются – вероятно, не всегда при участии сознания – с позднейшими переживаниями религиозного или духовного характера.

Как мы понимаем окружающий мир и как на него реагируем

В коре головного мозга есть несколько ассоциативных зон, где происходит «сборка» всей поступающей сенсорной информации. Некоторые зоны посвящены одному типу ощущений, другие получают данные от двух и более сенсорных систем. Все они обрабатывают информацию и строят интегрированную картину с одной конечной целью: обогатить наши представления о мире, существующем вне нашего черепа, идентифицируя там определенные объекты и принимая решение о том, какого эмоционального, когнитивного или поведенческого ответа они заслуживают.

Как мы считаем, мистический потенциал ума человека главным образом связан с наличием четырех ассоциативных зон мозга. К ним относится зрительно-ассоциативная зона, о которой мы говорили. Кроме того, это ориентационно-ассоциативная зона, ассоциативная зона внимания и вербально-концептуальная ассоциативная зона[32]. Далее мы кратко поговорим о каждой из них и рассмотрим некоторые факты, которые указывают на то, что эти зоны могут участвовать в формировании мистических способностей ума.

Определение Я: ориентационно-ассоциативная зона

Ориентационно-ассоциативная зона, расположенная на задней части теменной доли, получает сенсорную информацию об ощущении прикосновения, а также от некоторых других систем, особенно зрительной и слуховой. Это дает ей возможность создать трехмерное ощущение «тела», расположенного в пространстве особым образом.[33]

Существуют две такие зоны, по одной на полушарие, и, как показывает изучение мозга методами визуализации, они выполняют различные, но взаимосвязанные задачи. Левая зона ориентации отвечает за создание психического образа физического тела с четкими границами, тогда как правая зона дает ощущение пространственных координат и создает матрицу для ориентации тела. Если сказать проще, левая зона творит в мозге пространственное ощущение Я, а правая – физическое пространство, в котором это Я может существовать.

Все зоны мозга обрабатывают информацию и строят интегрированную картину с одной конечной целью: обогатить наши представления о мире, существующем вне нашего черепа

Процессы, которые позволяют мозгу конструировать эти фундаментальные категории Я и не-Я, пока во многом остаются загадкой, хотя исследователи, возможно, находят оригинальные подходы к их пониманию. Например, нам известно, что одни нейроны левой зоны ориентации реагируют только на объекты, которые расположены на расстоянии вытянутой руки, а другие – только на те, что находятся вне такой зоны. Это потрясающее открытие позволило некоторым ученым сделать вывод, что мозг отличает Я от всего остального благодаря способности левой зоны ориентации разграничивать эти две простые категории реальности: отличать то, что можно схватить, от того, что схватить нельзя.[34]

Каким бы ни был источник реакции ориентации и каким бы образом мозг ее ни поддерживал, важно, что левая и правая ориентационно-ассоциативные зоны, работая согласованно, могут создавать из сырой сенсорной информации живую сложную картину Я и мира, в котором это Я способно двигаться. Тот факт, что такое Я есть ментальная репрезентация и что оно строится из фрагментов сырых сенсорных данных, разумеется, не означает, что физическое тело и окружающий его мир не существуют. Но важно понять, что наш ум может знать Я и отличать его от всего остального в мире только благодаря сложной и непрестанной работе головного мозга.

Мы считаем, что ориентационно-ассоциативная зона выполняет наиважнейшую роль в возникновении мистических и религиозных переживаний, которые нередко включают в себя изменение восприятия пространства и времени, Я и Эго.

Локализация воли: ассоциативная зона внимания

Ассоциативная зона внимания, которую также называют префронтальной корой головного мозга, активно участвует в управлении сложными скоординированными движениями тела и поведением, направленным на достижение целей[35]. Скажем, эта зона помогает телу совершить все необходимое для того, чтобы достать желаемый предмет или двигаться к нужному пункту[36]. На еще более сложном уровне зона внимания, вероятно, необходима в организации всех типов целенаправленного поведения и целенаправленных действий, включая усилия мышления, которые позволяют уму сфокусироваться на одном предмете или одной идее.

Фактически эта часть мозга так активно регулирует целенаправленные действия, что ряд исследователей называет ассоциативную зону внимания нейробиологической структурой воли человека[37]. Некоторые исследования позволяют предположить, что ассоциативная зона внимания помогает мозгу сосредоточиться на решении определенной задачи с помощью процесса, который нейробиологи называют «отказом от лишнего»[38]. Этот процесс позволяет мозгу игнорировать лишнюю сенсорную информацию и сосредоточиться на одной цели. Именно отказ от лишнего позволяет вам читать книгу в шумном ресторане или мечтать во время прогулки по многолюдной улице.

О способности ассоциативной зоны внимания формировать намерения и добиваться их осуществления говорят и исследования случаев ее повреждения. Если эта зона выходит из строя, пациент теряет способность концентрировать внимание, планировать будущее поведение и исполнять сложные перцепционные задачи, для которых необходимо сфокусироваться или устойчиво поддерживать внимание. Жертва такого повреждения, например, часто неспособна закончить длинное предложение или спланировать свои действия на целый день. Нередко это также приводит к уплощению чувств, утрате воли и глубокому безразличию по отношению к событиям окружающего мира[39]. Эти факты, как и исследование мозга методами визуализации, указывают на то, что лобные доли участвуют в обработке эмоций и контроле над ними, взаимодействуя с лимбической системой, с которой у них многочисленные взаимосвязи.

Работу ассоциативной зоны внимания хорошо иллюстрирует следующий эксперимент. Когда испытуемым предлагали считать вслух, это увеличивало мозговую активность в первую очередь в моторной зоне, управляющей движениями языка, губ и рта. Но если испытуемые считали про себя, это приводило к повышению активности ассоциативной зоны внимания: вероятно, эта зона помогает мозгу сосредоточиться на задаче, особенно при отсутствии двигательной активности.[40]

Ассоциативная зона внимания, как уже было показано, играет важную роль в формировании различных религиозных и духовных переживаний. Некоторые исследования мозга методами визуализации, включая наше, показали, что во время некоторых видов медитации активность ассоциативной зоны внимания повышается[41]. Ряд других исследований с применением электроэнцефалографии (ЭЭГ) показал, что при состояниях с устойчивой концентрацией внимания меняется электрическая активность лобной доли мозга и что эти изменения особенно резко выражены при медитации у людей, практикующих дзен.[42]

Хотя есть множество данных об изменении ЭЭГ при интенсивной концентрации внимания, к сожалению, есть только одно исследование ЭЭГ в момент возникновения у испытуемого чего-то близкого к пиковому переживанию. Поскольку пиковые переживания встречаются сравнительно редко, довольно трудно зафиксировать момент такого переживания на ЭЭГ. У данного испытуемого во время медитации значимые изменения ЭЭГ происходили, в частности, в ассоциативной зоне внимания и в ориентационно-ассоциативной зоне.

Как мы полагаем, ассоциативная зона внимания активизируется во время занятия духовными практиками, такими как медитация, по той причине, что она участвует в формировании эмоциональных реакций, – а религиозные переживания обычно сопровождаются сильными эмоциями. Поэтому мы вправе предположить, что ассоциативная зона внимания активно взаимодействует с другими структурами мозга, отвечающими за эмоции, во время медитативных и религиозных состояний.

Создание каталога мира: вербально-концептуальная ассоциативная зона

Вербально-концептуальная ассоциативная зона, расположенная в месте пересечения височной, теменной и затылочной долей, в первую очередь отвечает за формирование абстрактных концепций и за их вербальное выражение[43]. Большинство когнитивных операций с использованием речи и ее пониманием – сравнение концепций, исследование противоположностей, наименование объектов и их категорий, а также грамматическая и логическая функции высшего порядка – выполняет именно вербально-концептуальная ассоциативная зона. Эти операции крайне необходимы для развития сознания и выражения содержимого сознания с помощью слов.

В формировании религиозных переживаний важнейшую роль выполняет височная доля

Вербально-концептуальная ассоциативная зона крайне важна для работы нашей психики, и потому не следует удивляться тому, что она выполняет важнейшую роль в формировании религиозных переживаний, поскольку почти у всех религиозных переживаний есть когнитивный, или концептуальный, компонент – то есть та их часть, о которую мы можем осознавать. Исследование, проведенное В.С.Рамачандраном в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, показали, что пациенты с височной эпилепсией сильнее реагируют на религиозный язык, особенно на религиозные термины и образы. На основании этих данных можно предположить, что височная доля играет важную роль в формировании религиозных переживаний[44]. Кроме того, здесь находятся центры других важных функций мозга, например таких, как причинно-следственное мышление, которые связаны с нашей способностью создавать мифы и с тем, как мифы выражаются через ритуалы.

* * *

Четыре описанные нами ассоциативные зоны представляют собой наиболее сложные неврологические структуры мозга. Благодаря совершенной обработке или поступающей по разным каналам информации мы можем создавать живую целостную картину реальности, которая плавно и понятным образом меняется каждую секунду. Чем полнее такое восприятие, тем выше наши шансы на выживание, а в итоге вся нейробиологическая деятельность мозга подчинена именно задаче выживания.

Как мозг создает свой ум

В процессе эволюции человеческого мозга произошло нечто удивительное: мозг с его великим умением воспринимать реальность начал ощущать и свое собственное существование, так что человек обрел возможность размышлять, как бы рассматривая происходящее со стороны, о той картине реальности, которую создает его собственный мозг. Так в голове человека появилось нечто вроде внутреннего личного самосознания – независимое Я, занимающееся наблюдением.

Я со всеми его эмоциями, ощущениями и мыслями мы обычно называем умом.

Неврология не в силах убедительно объяснить, как это происходит – каким образом биологические функции порождают нематериальный ум; как аппарат мозга, его «плоть и кровь», могут внезапно превратиться в самосознание. На самом деле наука и философия бьются над этим вопросом уже не одно столетие, но пока не нашли на него четкого ответа или даже намека на его обретение в ближайшем будущем.

Мозг создает ум. Наука способна показать, что ум не существует без неврологической деятельности головного мозга

До настоящего момента мы использовали термины «мозг» и «ум» достаточно свободно. Сейчас нам поможет пара простых и однозначных определений, основанных на все более глубоком понимании важных психических процессов. Эти определения, в частности, указывают на гармоничное сотрудничество структур мозга, направленное на превращение сырых сенсорных данных в целостную картину мира, находящегося вне пределов черепа. Итак, мозг есть набор материальных структур, которые собирают и обрабатывают сенсорную, когнитивную и эмоциональную информацию; ум – это феномены мышления, памяти и эмоций, порожденные перцепционными процессами в мозге.[45]

Проще говоря, мозг создает ум. Наука способна показать, что ум не существует без неврологической деятельности головного мозга. Если бы мозг не был бы способен в совершенстве обрабатывать различные типы поступающих к нему данных, мыслей и чувств, из которых складывается ум, ума просто бы не было. Вместе с тем непрестанное стремление мозга строить как можно более живую и сложную перцептивную картину неизбежно порождает мысли и эмоции, из которых формируется ум.

Итак, с точки зрения нейробиологии ум не может существовать без мозга, а мозг не может остановить в себе стремление создавать ум. Между умом и мозгом существует настолько тесная связь, что разумнее было бы рассматривать эти два понятия как два разных аспекта одной и той же реальности.

Стоит вспомнить, например, о том, что для появления одной мысли у человека требуется сложнейшая совместная работа сотен тысяч нейронов. Если бы мы захотели отделить ум от мозга, нам пришлось бы мысленно отделить каждый нейрон от его функции – это было бы равноценно попытке отделить соленую воду океана от той энергии, которая заставляет двигаться волны и придает им особую форму. Для существования волны нужны оба элемента: без энергии поверхность воды оставалась бы ровной, без воды эта энергия не нашла бы себе выражения. Подобным образом невозможно отделить нейроны от их функций. Если бы мы могли это сделать, мысль освободилась бы от своей нейробиологической основы и мы могли бы рассматривать ум как нечто отдельное от мозга, как парящее в воздухе сознание, которое можно назвать «душой».

Но отделить одно от другого, даже в случае одной-единственной мысли, совершенно невозможно. Когда вы думаете о многомерной и целостной нейробиологической активности мозга, вы не можете отделить нейроны от их функций. Разум снова и снова говорит нам, что уму нужен мозг, что мозг создает ум и что эти два образования по сути одно, но мы пользуемся двумя терминами лишь потому, что смотрим на это единое целое с двух точек зрения.

Для появления одной мысли у человека требуется сложнейшая совместная работа сотен тысяч нейронов

Непостижимое единство биологического мозга и бесплотного ума – это первый аспект того, что мы называем мистическим потенциалом ума. Второй аспект, на который косвенно указывают наши исследования методом ОФЭКТ, заключается в том, что ум воспринимает духовные переживания как нечто реальное. Это свойство, связанное со способностью ума входить в измененные состояния сознания и соответственным образом на неврологическом уровне модифицировать свою оценку реальности, определяет тесную связь между биологией и религией. Но прежде чем мы начнем рассматривать природу этой связи, поговорим об эмоциональных и нейробиологических компонентах, которые делают мозг основой мистического ума.

3. Архитектура мозга. Как мозг строит ум

Каждый раз, когда силы души вступают во взаимодействие с тварным миром, они получают тварные образы и подобия от творения и впитывают их. Так в душе возникает знание о творении. Тварные вещи не могут стать к душе ближе, чем так, как было сказано, и душа может приблизиться к творению лишь через целенаправленное восприятие образов. И только через такой образ душа приближается к тварному миру, ибо образ есть то, что душа творит своими силами. Желает душа знать, допустим, природу камня, лошади, человека. Тогда она создает образ.

Майстер Экхарт, «Mystiche Schriften», цит. по: Evelyn Underhill, Mysticism

Средневековый немецкий мистик Майстер Экхарт жил за несколько веков до появления науки нейробиологии. Однако, похоже, он интуитивно постиг один из фундаментальных принципов этой дисциплины: то, что мы воспринимаем как реальность, на самом деле есть только образ реальности, созданный мозгом.

Наши современные представления о перцептивной власти мозга подтверждают его правоту. Ничто не входит в сознание как готовое целое. Не существует непосредственного и объективного опыта реальности.

Все, что воспринимает мозг, – все мысли, чувства, интуиции, воспоминания, озарения, желания и откровения – было собрано из кусочков мозгом, обрабатывающим информацию, из потока импульсов нейронов, сенсорных данных и отдельных когнитивных элементов, рассеянных по его структурам и нервным путям.

Ничто не входит в сознание как готовое целое. Не существует непосредственного и объективного опыта реальности. Все, что воспринимает мозг, было собрано из кусочков мозгом, обрабатывающим информацию, из потока импульсов нейронов, сенсорных данных и отдельных когнитивных элементов

Представление о том, что наш опыт реальности – а это, если уж на то пошло, все наши переживания – лишь «вторичный» образ того, что могло (или не могло) быть реальным объективно, ставит перед нами глубокие вопросы относительно самих основ существования человека и нейробиологической природы духовного опыта. Так, наши исследования с участием людей, занимавшихся тибетской медитацией, и францисканских монахинь показали, что переживания, казавшиеся им духовными, были прямо связаны с наблюдаемым повышением активности определенных участков мозга. Редукционисты могли бы сделать отсюда следующий вывод: религиозный опыт есть плод воображения нервной системы, так что Бог физически живет «в вашем уме». Но глубокое понимание того, как мозг и ум собирают из фрагментов реальность и ее переживают, предполагает нечто иное.

Если Бог существует и если Он являлся вам в каком-то воплощенном виде, вы не могли бы пережить Его присутствие каким-то иным способом, кроме как через образ реальности, созданный вашей нервной системой

Вообразим себе, например, что ваш мозг исследуют методом визуализации. В процессе исследования вам предлагают съесть большой кусок домашнего яблочного пирога. Пока вы наслаждаетесь его вкусом, исследователи получают картину неврологической активности в разных центрах обработки информации, где поступающие от органов чувств данные превращаются в конкретные нейробиологические картины, связанные с опытом поедания вкусного пирога: обонятельные зоны регистрируют приятный запах яблок и корицы, зрительные зоны создают образ чудесной румяной корочки, центры осязания дают картину чего-то хрустящего и мягкого одновременно, и в то же время зона вкуса говорит о том, что вы едите нечто сладкое с богатыми вкусовыми ощущениями. ОФЭКТ покажет примерно такую же картину, что мы наблюдали при исследовании медитирующих буддистов и молящихся монахинь, и мы увидим на мониторе компьютера яркие пятна. Опыт поедания вкусного пирога находится в буквальном смысле слова в вашем мозге, но это не означает, что пирог призрачен или его вкус нереален.

Подобным образом, когда мы находим, какие нейробиологические процессы стоят за духовным опытом, это не значит, что мы объявляем этот опыт нереальным. Если, скажем, Бог существует и если Он являлся вам в каком-то воплощенном виде, вы не могли бы пережить Его присутствие каким-то иным способом, кроме как через образ реальности, созданный нервной системой. Вам понадобился бы слуховой анализатор, чтобы услышать Его голос, визуальная система, чтобы увидеть Его лицо, и когнитивная обработка информации, чтобы понять, что Он вам этим явлением хотел сказать. И даже если Он будет говорить с вами мистически, помимо слов вам понадобятся когнитивные функции, чтобы уловить смысл сказанного, и приток информации от эмоциональных центров мозга, чтобы вы могли пережить глубокое восхищение и трепет. Здесь с нейробиологией все ясно: Бог не может войти в вашу голову никак иначе, кроме как по нервным путям мозга.[46]

Бог не может существовать как концепция или реальность где-либо за пределами вашего мозга

Соответственно, Бог не может существовать как концепция или реальность где-либо за пределами вашего мозга. В этом смысле как духовный опыт, так и обычные переживания материальной природы становятся для мозга реальностью одним и тем же путем – через обработку информации в мозге и благодаря работе когнитивных способностей ума. Какой бы природой в итоге ни обладали духовные переживания – будь они отражением подлинной духовной реальности или просто образами, которые имеют чисто нейробиологическую природу, – все значимые события, касающиеся человеческой духовности, происходят в уме. Иными словами, ум по определению обладает мистической природой. Мы не можем уверенно сказать, каким образом в нем возникли такие способности, но можем обнаружить их нейробиологическую основу: некоторые важнейшие структуры и функции, в первую очередь автономную нервную систему, лимбическую систему и сложные аналитические функции головного мозга.

Системы возбуждения и умиротворения

Системы возбуждения и умиротворения – самая главная часть нервной системы тела, их волокна служат важным неврологическим мостом между мозгом и всеми остальными частями тела. Получая информацию от различных структур головного мозга, автономная нервная система участвует в регулировке таких важнейших функций, как частота сердцебиения, артериальное давление, температура тела и пищеварение. В то же время, поскольку она связана с высшими структурами, она оказывает сильное влияние на многие другие аспекты деятельности мозга, включая генерацию эмоций и настроений.

Автономная нервная система состоит из двух отделов: симпатической и парасимпатической систем[47]. Симпатическая нервная система – это основа для телесной реакции «борьба или бегство», которая резко повышает адреналин в тот момент, когда нам нужно защищаться от опасности или убегать. Эту систему возбуждения также активизируют позитивные переживания – из-за этого, например, сердце охотника начинает быстро колотиться, когда он приближается к своей жертве. Подобное происходит и тогда, когда человек подходит к своему сексуальному партнеру. Фактически любая ситуация, как-то связанная с выживанием, активизирует симпатическую систему. Будь это новая потенциальная возможность или будь это угроза, реакция одинакова – это приведение тела в состояние готовности, возбуждение. На физиологическом уровне это выражается в увеличении частоты сердечных сокращений, повышении артериального давления, учащении дыхания и повышении тонуса мышц. В состоянии возбуждения тело щедро тратит энергию, чтобы получить возможность совершать решительные действия.

Поскольку симпатическая система готовит тело к действию, мы будем называть ее, включая ее связи с головным мозгом и надпочечными железами, системой возбуждения.

У системы возбуждения существует свой противовес – парасимпатическая нервная система. Она отвечает за сохранение энергии и за гармоничный баланс в работе базовых функций организма. Она регулирует сон, вызывает расслабление, способствует пищеварению и управляет ростом клеток. Поскольку она оказывает успокоительное и стабилизирующее действие на тело, мы будем называть парасимпатическую нервную систему вместе с некоторыми связанными с ней структурами верхних и нижних частей головного мозга системой умиротворения.

В целом системы возбуждения и умиротворения действуют по принципу антагонизма: когда повышается активность одной из них, активность другой снижается[48]. Это позволяет телу и мозгу работать плавно и должным образом реагировать на любую новую ситуацию. Допустим, когда возникает опасность, умиротворяющая система уступает место системе возбуждения, позволяя ей тратить энергию, которая физиологически готовит тело к действию. Подобным образом система возбуждения отходит на задний план, когда угроза остается в прошлом, и тогда под действием системы умиротворения давление крови снижается, дыхание замедляется и тело начинает копить нужные запасы топлива и энергии.

Эти две системы, как правило, не раз уступают власть одна другой в процессе выполнения повседневных дел[49]. Однако в некоторых случаях обе системы работают одновременно, когда что-то вынуждает их максимальным образом активизироваться, и это наблюдается при возникновении альтернативных состояний сознания. Такие необычные состояния измененного сознания возникают под воздействием некоторых сильных физических или психических пусковых механизмов, таких как танец, бег или длительное сосредоточение внимания[50]. Эти состояния можно запускать сознательно с помощью особых действий, прямо связанных с религией – обрядов или медитации. То, что как вызванные намеренно, так и непроизвольные состояния такого рода обладают большим сходством, указывает на то, что автономная нервная система имеет непосредственное отношение к потенциальной способности мозга испытывать духовные переживания.

Мы полагаем, что на самом деле автономная нервная система фундаментально важна для появления духовных переживаний. Многие исследования прошлого показывали, что такие практики, как, например, тантрическая йога или трансцедентальная медитация, связаны со значимыми изменениями частоты сердцебиения и дыхания, а также уровня артериального давления – все эти вещи контролирует именно автономная нервная система.[51]

Эти и подобные им исследования состояний медитации показали, что при медитации изменяется электрическое сопротивление кожи (которым также управляет автономная нервная система), вызывающее обильное выделение пота в различных ситуациях. Несомненно, когда мы возбуждены или находимся под воздействием стресса, мы больше потеем. Однако исследования показали одну любопытную особенность: здесь нет устойчивой картины. В одних исследованиях во время медитации наблюдалась активность обеих систем, в других преобладала одна из них – возбуждающая или умиротворяющая. Разумеется, невозможно, исследовав медитативные практики и их результаты, экстраполировать полученные данные на любые религиозные переживания. Но мы выявили четыре автономных состояния, которые, по нашему мнению, помогают нам понять широкий ряд измененных состояний сознания, потенциально связанных с духовными переживаниями[52]. Эти состояния помогут нам познать взаимоотношения автономной нервной системы и религиозного опыта.[53]

Автономные состояния и духовный опыт

1. Наивысшая умиротворенность

Мы называем наивысшей умиротворенностью состояние необычайно глубокой релаксации. Как правило, тело находится в этом состоянии только во время крепкого сна, но иногда оно зарождается и на определенных этапах медитации. Его могут запустить медленные, спокойные и целенаправленные действия во время исполнения религиозных ритуалов, такие как песнопения или общая молитва. Если это состояние достаточно глубоко, то тело и ум ощущают океаническое спокойствие и блаженство, и при этом никакие мысли, чувства или телесные ощущения не вторгаются в сознание. Буддисты, описывая подобное состояние, достигаемое с помощью медитации, называют его «сознание доступа», или упакара самадхи.

2. Наивысшее возбуждение

Наивысшее возбуждение есть оборотная сторона наивысшей умиротворенности. Это поток возбуждения и энергии, порождающий мощное чувство бодрости и предельную концентрацию внимания, которые позволяют исключить все посторонние чувства или мысли. Состояние наивысшего возбуждения может возникать на фоне любых постоянных ритмичных действий, таких как быстрый ритуальный танец мистиков-суфиев или вудуистов. Подобное состояние иногда испытывают марафонцы или пловцы на длинные дистанции. В некоторых случаях состояние возбуждения возникает спонтанно в критических ситуациях – скажем, у горнолыжника на Олимпийских играх или у пилота истребителя во время воздушного боя с противником, – когда на основании обработки огромной массы сенсорной информации необходимо мгновенно принимать решения. При этом нормальные мысли, приходящие в сознание, только отвлекают от главного и могут привести к катастрофе.

Людям в состоянии наивысшего возбуждения часто кажется, что они без усилий пропускают через свое сознание массу энергии, что порождает переживание «потока».[54]

3. Наивысшая умиротворенность со вспышкой возбуждения

При некоторых необычных обстоятельствах умиротворяющий отдел автономной нервной системы так сильно активизируется, что нормальный антагонизм между симпатической и парасимпатической системами прекращается. В результате система возбуждения не подавляется системой умиротворения, но получает от последней крайне сильную стимуляцию. Такой неврологический «выброс» или такая «вспышка» могут привести к возникновению яркого измененного состояния сознания.

При медитации или созерцательной молитве мощная деятельность умиротворяющей системы может привести к ощущению полного блаженства, но когда умиротворение достигает пика, может произойти «взрыв» системы возбуждения, что будет ощущаться как невероятный прилив энергии. Если человек переживает такое состояние в момент, когда концентрирует внимание на каком-то объекте – скажем, на свече или распятии, – он может почувствовать, что как бы стал частью этого объекта. Буддисты называют это состояние поглощения аппана самадхи.

4. Наивысшее возбуждение со вспышкой умиротворенности

Крайне сильная стимуляция системы возбуждения может также вызывать «выброс» в форме реакции умиротворения. В результате возникает состояние транса с экстатическим высвобождением энергии, подобным оргазму. Это состояние можно вызвать с помощью интенсивного и продолжительного созерцания, стремительного религиозного танца, а иногда оно на короткое время возникает во время сексуального оргазма. В значительной мере системы возбуждения и умиротворения и четыре состояния их взаимодействия осуществляют связь тела с сознанием, и наоборот. Поскольку эти состояния имеют прямое отношение к эмоциям, автономная нервная система должна тесно взаимодействовать с лимбической системой, регулирующей эмоции. Автономная нервная система влияет на наши переживания позитивных и негативных эмоций, возникающих в лимбической системе, поэтому нам следует понять, как наш мозг создает эмоции для нашего ума.

Эмоциональный мозг: лимбическая система

Лимбическая система человека осуществляет связь между эмоциональными импульсами и высшими мышлением и перцепцией, что создает богатый и гибкий спектр крайне сложных эмоциональных состояний, таких как отвращение, разочарование, зависть, удивление или удовольствие. Эти эмоции, хотя и примитивные, в какой-то мере присущие и животным, дают людям более сложный и более четкий эмоциональный словарь.

Исследования показали также, что лимбическая система выполняет весьма значимую роль в возникновении религиозных и духовных переживаний. Электростимуляция лимбических структур людей порождала галлюцинации, подобные сновидениям, переживания выхода из тела, дежа вю и иллюзии – обо всех таких вещах говорят люди, рассказывая о своих духовных переживаниях[55]. Вместе с тем, если заблокированы нервные пути, по которым в лимбическую систему поступают данные, это может привести к возникновению зрительных галлюцинаций[56]. Поскольку лимбическая система имеет отношение к возникновению религиозных и духовных переживаний, иногда ее называют «передатчиком для связи с Богом»[57]. Что бы мы ни думали об ее участии в феномене духовности, у нее есть более важная функция, чем служить передатчиком: главная задача лимбической системы – генерировать и модулировать первичные эмоции, такие как страх, агрессия и ярость. Структуры лимбической системы, которые есть почти у всех животных, обладающих центральной нервной системой, с эволюционной точки зрения очень древние. Наша лимбическая система отличается от аналогичных структур других животных и наших древних предшественников своеобразной утонченностью. Ревность, гордость, сожаление, смущение, восторг – все эти явления порождает крайне совершенная лимбическая система, особенно когда она это делает при участии других отделов головного мозга. Поэтому если кто-то из наших древних предков мог испытывать острое разочарование из-за того, что не смог присутствовать на соревнованиях метателей камней, где участвовал его сын, мы в подобной ситуации способны пережить сложное чувство вины. Важнейшие части лимбической системы – гипоталамус, миндалевидное тело и гиппокамп. Все это примитивные нервные центры, но они оказывают огромное влияние на ум человека.

Поскольку лимбическая система имеет отношение к возникновению религиозных и духовных переживаний, иногда ее называют «передатчиком для связи с Богом»

На вопрос о том, какие преимущества для выживания давала лимбическая система, ответить нетрудно: она снабжала животных агрессивностью, необходимой для нахождения пищи, страхом, который помогал им спасаться от хищников и противостоять другим опасностям, и аффилиативную потребность – если хотите, примитивную «любовь», – которая толкала их на поиск пары и заставляла заботиться о потомстве. У людей примитивные чувства, порождаемые лимбической системой, интегрированы с высшими когнитивными функциями неокортекса, а потому их эмоциональные переживания богаче и разнообразнее.

Главный контролер: гипоталамус

Самая древняя с эволюционной точки зрения часть лимбической системы человека – это гипоталамус, находящийся у верхнего края ствола головного мозга. Хотя гипоталамус входит в состав лимбической системы, его можно назвать главным контролером автономной нервной системы[58]. Выделяют два основных отдела гипоталамуса: внутренний, связанный с умиротворяющей системой, который может создавать спокойные эмоции, и наружный, который представляет собой часть системы возбуждения в головном мозге. Гипоталамус участвует в генерации базовых эмоций, таких как ярость и ужас, а также позитивных состояний в диапазоне от слабого удовлетворения до наивысшего блаженства.

Среди прочего, гипоталамус устанавливает связь между действиями автономной нервной системы и высшими центрами неокортекса головного мозга. Благодаря этой важнейшей связи мозг может давать автономной системе команды относительно регуляции телесных функций. Через гипоталамус же импульсы автономной системы могут поступать к высшим частям мозга, которые обрабатывают и интерпретируют эти данные. Таким образом, гипоталамус может влиять на любой орган или на любую часть тела.

Хотя исследования медитации и других состояний, связанных с духовными переживаниями, не показывают, что гипоталамус при этом особенно активен, о результатах его деятельности ясно свидетельствуют изменения автономной системы и продукции гормонов в такие моменты. Как продемонстрировали исследования, при медитации в кровь поступают такие гормоны, как вазопрессин, регулирующий артериальное давление, тиреотропный гормон, гормон роста и тестостерон, – и в той или иной мере выброс их всех контролируется гипоталамусом[59]. Поэтому логично предположить, что в те моменты, когда человек испытывает духовные переживания или занимается религиозными практиками, в гипоталамусе происходят определенные изменения.

Сторожевой пес: миндалевидное тело

В средней части височной доли находится миндалевидное тело – также одна из древнейших структур мозга, которая контролирует, иногда в качестве посредника, буквально все эмоциональные функции высшего порядка[60]. Она достаточно сложна, чтобы выявлять и выражать утонченные эмоциональные реакции, такие как любовь, привязанность, дружелюбие и недоверие. Она также осуществляет важную функцию надзора, используя богатые нейронные сети, связывающие эту структуру с другими отделами мозга. Миндалевидное тело с помощью этих связей следит за сенсорными стимулами, циркулирующими по мозгу, и ищет такие данные, которые требуют ответного действия – признаков открытой возможности или опасности либо чего-то еще, на что реагирует ума.

Найдя стимул, достойный нашего внимания, миндалевидное тело начинает анализировать его значение в самом общем виде, а затем направляет на него внимание ума, придав стимулу эмоциональную ценность. Так, если ночью вы слышите подозрительный шум, это означает, что именно миндалевидное тело посредством системы возбуждения участило ваше сердцебиение и запустило реакцию страха, заставившую вас открыть глаза. В случае позитивных стимулов – скажем, когда мы вдыхаем запах еды или сталкиваемся с привлекательным сексуальным партнером, – происходит нечто подобное: миндалевидное тело побуждает мозг обратить внимание на нужные стимулы, придав им определенное эмоциональное значение.

Такой механизм наблюдения продемонстрировали эксперименты с животными, у которых электрическая стимуляция миндалевидного тела вызывала быстрые движения глаз и головы, как будто животное чего-то ищет[61]. Животное при этом как-будто чего-то тревожно ожидало, его сердце начинало чаще биться, учащалось дыхание, менялись и другие показатели, указывающие на возбуждение. Исследования мозга методами визуализации также показали, что при возникновении возбуждения усиливается активность миндалевидного тела.

Эта способность миндалевидного тела запускать возбуждение через автономную систему выполняет ключевую роль в генерации эмоций человека, но миндалевидное тело не оказывает непосредственного влияния на автономную систему. Вместо этого оно активизирует гипоталамус, который в свою очередь влияет на активность автономной нервной системы.[62]

Дипломат: гиппокамп

В височной доле за миндалевидным телом располагается гиппокамп, он в значительной мере зависим от активности миндалевидного тела, и две эти структуры часто взаимодействуют, дополняя одна другую; благодаря такой их совместной деятельности ум реагирует на определенные сенсорные стимулы, и генерируются эмоции, которые связаны с определенными образами, воспоминаниями и обучением.[63]

Вероятно, гиппокамп также управляет работой другой части лимбической системы – таламуса. Гиппокамп – как сам, так и при сотрудничестве с таламусом – часто может блокировать поступление сенсорной информации к различные участки неокортекса[64]. Кроме того, гиппокамп может управлять реакциями умиротворения и возбуждения автономной нервной системы, чтобы избежать резкого перевозбуждения и поддерживать эмоциональное равновесие. В отличие от миндалевидного тела и гипоталамуса, сам гиппокамп непосредственно не участвует в генерации эмоций, но, оказывая регуляторное воздействие на различные важнейшие части мозга, значимым образом влияет на состояние ума человека.

Эмоциональный мозг, его главный контролер, сторожевой пес и дипломат все вместе строят наше восприятие повседневной реальности и, вероятнее всего, играют наиважнейшую роль в формировании духовных переживаний. Кроме того, эти материальные структуры сложным образом взаимодействуют с другими частями мозга, чтобы осуществлять высшие функции ума и создавать такие мысли и представления, которые выделяют человека изо всех других живых существ.

Как мозг понимает мир: когнитивные операторы

Давайте снова вспомним о роботе из второй главы с его неуверенными замедленными движениями, который неспособен повторить путешествие от одной стороны комнаты к другой, чтобы открыть дверь. Когда исследователи поместили на дверь нехитрый знак в форме крестика, робот не смог довести до конца и свое второе путешествие. Мы же, люди, игнорируем такой знак и без особого труда находим дверь.

В любой момент мы можем отодвинуть в сторону все, что отвлекает, и не потеряться в море психических и внешних стимулов, чтобы создать точную и реальную картину мира, находящегося за пределами нашего черепа. Тем не менее с точки зрения фундаментального уровня взаимодействия с миром примитивный «мозг» робота решает ту же проблему, что и мозг человека: нам нужно понять значение и важность непрестанно поступающих сенсорных сигналов, которые бурным потоком поступают в наш мозг в каждый момент существования.

Мы отличаемся от робота тем, что разные части нашего мозга обмениваются информацией и взаимодействуют с потрясающей быстротой. Этот поразительный феномен нам демонстрируют дети. Если, например, дома у маленького ребенка есть рыжая с белым кошка, увидев большого черного пса, он может назвать его «кисой». Но он же никогда не назовет «кисой» пушистую рыжую с белым подушку, лежащую на его кровати. Если бы вся сенсорная информация, поступавшая в его мозг, имела равную ценность (как это происходит в случае робота), можно было бы ожидать прямо противоположного. Однако малыш может понимать, что кошка больше похожа на собаку, чем на подушку. Эти богатые перцепции в мозге создаются в тех частях, которые связывают разные области мозга, получающие и анализирующие информацию. Такие сложные структуры мозга создают живую картину окружающего мира и позволяют нам уверенно и эффективно взаимодействовать со средой.

Эти области мозга можно, пользуясь образным языком, назвать неврологическими якорями ума. Они также поддерживают действия некоторых «когнитивных операторов» – этот термин мы с Джином придумали для описания самых общих аналитических функций человеческого ума[65]. Понятие «когнитивные операторы» плохо поддается описанию. Проще говоря, это те функции, которые дееспособный ум в состоянии выполнить и готов выполнять.

Мы отличаемся от робота тем, что разные части нашего мозга обмениваются информацией и взаимодействуют с потрясающей быстротой

Сами по себе они не тождественны структурам мозга: когнитивные операторы – это коллективные функции различных мозговых структур. Например, если мы скажем, что количественный оператор (оператор, занимающийся числами и математическими данными, который помогает нам использовать их в повседневной жизни) помогает нам решить сложную математическую задачу, мы имеем в виду, что все структуры мозга и задействованные здесь функции исполняют свою работу.[66]

Чтобы идентифицировать когнитивные операторы, мы с Джином задаем всего лишь один простой вопрос: какие способности требуются уму, чтобы мы могли мыслить, и чувствовать, и воспринимать мир так, как это может делать только человек? Когнитивные операторы – ответ на такой вопрос. Они придают форму всем нашим мыслям и чувствам, но они сами по себе не есть идеи. Правильнее было бы сказать, что они есть организующие принципы ума. Они указывают на функцию ума в целом, для выполнения которой они используют многие важнейшие структуры мозга. Когнитивные операторы – это человеческая способность думать, чувствовать, понимать и анализировать наш мир. Они также определяют уникальность каждого из нас – они делают неповторимыми наши мысли и эмоции.

Хотя, возможно, существуют и другие когнитивные операторы, восемь тех, о которых здесь пойдет речь, сильнее прочих связаны с религиозными переживаниями. Для удобства мы рассмотрим каждую из этих функций отдельно. Однако в большинстве случаев эти операторы работают в сложном гармоничном единстве, чтобы мы стали теми мыслящими, чувствующими и сознательными существами, какими мы являемся.[67]

Способность видеть лес за деревьями: холистический оператор

В своей базовой форме холистический оператор позволяет нам видеть мир в целом. Благодаря этой психической функции мы, глядя на набор компонентов – скажем, на кору, листья и ветки, – тотчас же и без особых усилий понимаем, что перед нами дерево. Вероятнее всего, холистический оператор порожден деятельностью теменной области правого полушария мозга.

Способность видеть деревья за лесом: редукционный оператор

Связанный в первую очередь с деятельностью аналитического левого полушария мозга, редукционный оператор в каком-то смысле работает как антитеза оператору холистическому. Он позволяет уму разбивать целое на составляющие его компоненты. Эта психическая функция позволяет нам, например, обращать внимание на микроклимат в контексте среды в целом.

Систематика ума: абстрагирующий оператор

Абстрагирующий оператор, вероятнее всего связанный с активностью теменной доли левого мозгового полушария, обеспечивает формирование обобщенной концепции из отдельных фактов. Скажем, он позволяет нам понять, что такса, далматский дог и ирландская овчарка суть члены одной концептуальной категории. Как только такая категория формируется, другие участки мозга могут дать ей название – в данном случае «собаки». Без функции абстрагирования мы не смогли бы давать имена категориям и формулировать все другие общие концепции и идеи, связанные с речью.

Абстрагирующий оператор выполняет и более сложную функцию: он позволяет уму устанавливать связи между двумя отдельными фактами. Любая наша мысль, основанная на фактическом материале, но сама по себе не являющаяся фактом, была порождена абстрагирующим оператором. Таким образом, абстрагирование обеспечивает ему способность создавать теории, философские предпосылки, религиозные верования и политические идеологии.

Математический ум: количественный оператор

Количественный оператор позволяет при восприятии абстрагировать определенное количество, отсеяв различные другие элементы. Этот оператор, несомненно, связан со способностью ума выполнять математические действия, но он также осуществляет другие функции, тесно связанные с выживанием: например, определяет время и расстояние, а также подсчитывает жизненно важные количественные параметры (скажем, сколько осталось пищи или какое число врагов приближается сюда) и упорядочивает другие объекты или события с помощью той или иной системы счисления.

Исследования показывают, что количественная функция передается генетически и что даже младенцы до одного года способны понимать базовые концепции математики, такие как сложение и вычитание.[68]

Как и почему: каузальный оператор

Каузальный оператор обеспечивает способность ума интерпретировать все реальные события как единый поток причин и следствий. Благодаря этому мы можем догадываться о причинах и идентифицировать их, а также понимать, что у событий в принципе есть причины. Взаимоотношения между причинами и следствиями могут быть простыми и самоочевидными, но для ума не очевидно ничего из того, что сначала не подверглось обработке в нейронных аппаратах мозга. Исследования показывают, что после повреждения той части мозга, которая составляет неврологическую основу каузальной функции, человек теряет способность находить причину даже самых обыденных событий. Такого человека может озадачить, например, даже звонок в дверь, потому что нейронные структуры, которые обычно сообщают уму, что за дверью ждет гость, здесь не работают.

Каузальный оператор, вероятно, почти в каждом случае движет людским любопытством. Он побуждает нас искать причины тех явлений, которые интересуют или заботят нас, так что именно он стоит за всеми попытками науки, философии и особенно религии дать объяснение тайнам вселенной.

Либо то, либо это: бинарный оператор

Бинарный оператор дает уму один из самых мощных инструментов для систематизации реальности, что позволяет нам уверенно и действенно двигаться в физическом мире. Он позволяет уму формировать фундаментальные представления, сводя наиболее сложные типы взаимоотношений времени или пространства к парам противоположностей: верх и низ, внутри или снаружи, слева или справа, до или после, и так далее.

Существование противоположностей, как и причин, может показаться разумному человеку чем-то самоочевидным. Однако ум не думал бы о существовании причин, если бы не работал каузальный оператор, подобным образом ум не смог бы определять вещи через то, чем они не являются, если бы он был лишен бинарной функции. И действительно, при серьезном повреждении нижней части теменной доли, где совершаются неврологические процессы, лежащие в основе работы бинарного оператора, человек теряет способность находить противоположность любому предмету или слову, которые ему представляют. Подобным образом такой человек не в состоянии противопоставить один объект другому и дать их сравнительное описание. Если вы, например, спросите такого человека, чем шар для боулинга отличается от шарика для детских игр, он будет поставлен в тупик, потому что такие концепции, как «больше» или «меньше», для него недоступны. Бинарный оператор помогает уму в поиске фундаментальных различий в мире предметов и идей.

Выхода нет: экзистенциальный оператор

Экзистенциальный оператор – это функция ума, которая сообщает, что такая-то информация, обрабатываемая мозгом, говорит о чем-то существующем, о реальности. Если сказать проще, такой оператор позволяет нам почувствовать, что картинка, которую показывает нам мозг, реальна.

На существование такого оператора косвенно указывают данные нескольких недавно проведенных исследований. Во время эксперимента младенцы наблюдали за шаром, перемещавшимся слева направо по поверхности стола, а затем исчезавшим за экраном. Затем экран поднимали, и ребенок мог увидеть, что шар находится у стены справа. Затем тот же опыт повторили, но на в этот раз шар находился с левой стороны коробки, стоящей за экраном. Наконец, в третий раз шар покатился в том же направлении, а когда экран был поднят, шар оказался с правой стороны коробки. Исследование показало, что младенцы значительно дольше смотрят на шар тогда, когда он, как казалось, прошел сквозь коробку.[69]

Как считают исследователи, младенцы каким-то образом понимали, что видят нечто невозможное – один плотный предмет не может проходить сквозь другой такой же, – а это, в свою очередь, позволяет предположить, что даже младенцы естественным образом осознают, что реальность имеет конкретную природу.

Основой экзистенциального оператора, вероятнее всего, является лимбическая система, поскольку эмоции составляют важнейшую часть любого переживания реальности. Но для ощущения реальности вещей требуются также и сенсорные компоненты – нам нужно потрогать, услышать, понюхать, попробовать на вкус и, разумеется, увидеть то явление, которое мы потом сочтем реальным, – так что можно предположить, что экзистенциальный оператор использует также сенсорные ассоциативные зоны.

Чувство происходящего: оператор эмоциональной ценности

Все упомянутые когнитивные операторы, работая согласованно, сообщают нам способность глубоко понимать мир, что свойственно только человеку. Благодаря им мы видим причины, количественные соотношения, порядок и единство элементов окружающего нас мира или же можем противопоставлять эти элементы и выделять из них отдельные части. Каждая из таких функций, несомненно, помогает человеку выживать, но все вместе они есть не что иное, как интерпретация мозгом наших перцепций. Все эти функции не позволяют нам оценивать вещи, воспринимаемые мозгом, эмоционально.

Оператор эмоциональной ценности приписывает эмоциональное значение всем перцептивным и когнитивным элементам. Без этой функции мы оставались бы чем-то вроде самых совершенных роботов. Другие когнитивные операторы дают нам возможность понимать и умело анализировать окружение, но без двигателя мотиваций, который составляют чувства – страх или радость, или стремление выжить, – мы не стали бы таким процветающим биологическим видом, каковым являемся.

Факты убеждают нас в том, что если Бог действительно есть, его существование проявляется только в сложных нервных путях и физиологических структурах головного мозга

Отчасти на значимость этого оператора указывает гипотеза соматического маркера, представленная в книге Антонио Дамазио «Чувство происходящего»[70]. Дамазио утверждает, что эмоции жизненно важны для работы разума человека, включая рациональное мышление. Без оператора эмоциональной ценности мы не стремились бы общаться с другими людьми, не искали бы себе пары и не заботились бы о детях. Поскольку мозг приписывает этим важным типам поведения огромную эмоциональную ценность, мы настойчиво и страстно занимаемся крайне важной для нашего выживания деятельностью такого рода.

Мозг в действии

Исследования активности мозга методами ПЭТ, ОФЭКТ и ФМРТ дают нам достаточно детальную картину специфических функций отдельных участков мозга. Мы можем узнать, какие отделы мозга связаны с теми или иными из пяти видов ощущений, какие участки активизируются определенной моторикой, начиная от движений всего тела и заканчивая еле заметным движением мизинца. Мы видим, какие участки мозга включаются в работу или перестают действовать в тот момент, когда испытуемые занимаются сложением или вычитанием чисел, пишут письмо или смотрят на лицо друга.

Эти накапливающиеся знания позволяют нам сделать следующий вывод: каждое случающееся с нами событие или каждое предпринятое нами действие связано с активностью одного или нескольких определенных участков мозга. Это, разумеется, относится и ко всем религиозным и духовным переживаниям. Факты убеждают нас в том, что если Бог действительно есть, его существование проявляется только в сложных нервных путях и физиологических структурах головного мозга.

4. Производство мифов. Стремление придумывать истории и верования

В туманную эпоху предыстории человечества, в каменном веке, наши предки с выступающими надбровными дугами, которых сегодня называют неандертальцами, несомненно, первые из всех живых существ на земле начали погребать умерших, используя особые церемонии. Мы можем лишь гадать, какие мрачные мысли приходили в голову этим грубым обросшим волосами кочевникам, когда они неумело готовили тела своих покойников к погребению. Однако мы можем быть уверены, что это было не просто желание избавиться от человеческих останков. Здесь происходило нечто большее, поскольку в гробницы укладывали различные предметы, оружие, одежду и другие припасы. Быть может, это были дары, подобные сегодняшним цветам, венкам, надгробьям и деревцам, посаженным в память об усопших. Но вероятнее другое предположение: наши предки – неандертальцы старались снабдить умерших всем необходимым для того, чтобы те могли справиться с предстоящими трудностями (какими бы они ни были) в их таинственном путешествии.

Погребальные церемонии неандертальцев – первый в истории проблеск метафизической надежды. Отсюда следуют два важных вывода о наших предках: во-первых, способности их мозга позволяли им понять, что физическая смерть есть неизбежный конец каждого человека; во-вторых, они уже научились переживать эту трагедию или с ней бороться, по крайней мере на уровне концепций.

О погребальных обрядах неандертальцев свидетельствуют находки в пещерах эпохи палеолита в Европе и Азии, и хотя знания антропологов о конкретном содержании мифов неандертальцев невелики, эти древние люди, несомненно, уже создали систему представлений, которая позволяла им думать, что смерть, в каком-то смысле, можно пережить.[71]

Погребальные церемонии неандертальцев – первый в истории проблеск метафизической надежды

Вероятнее всего, неандертальцы также верили в то, что мир не хаотичен, но им управляют могущественные силы с присущим им порядком, и что эти силы человек может познавать. Они верили в то, что могут обращаться к таким силам с помощью соответствующих практик и в какой-то мере – контролировать их. Об этом свидетельствуют святилища неандертальцев в горных пещерах, в которых черепа медведей были аккуратно сложены пирамидой и стоял примитивный жертвенник – свидетельство того, что животных приносили здесь в жертву уже двести тысяч лет назад.[72]

Пещеры и святилища неандертальцев – самое древнее из всех нам известных свидетельств о проторелигиозном поведении. Тот факт, что эти находки существуют рядом с первыми свидетельствами о наличии культуры человека – керамикой, сложными орудиями труда, примитивными предметами обихода, – позволяет сделать важный вывод: как только гоминиды начали жить как человеческие существа, их начали завораживать и беспокоить глубинные тайны бытия, и они облекли ответ на эти тайны в форму историй, которые мы называем мифами.

«Мифология, несомненно, существует ровно столько же, сколько существует человечество, – писал известный специалист по мифам Джозеф Кэмпбелл. – Иными словами, там же, где мы находим самые первые плохо сохранившиеся рассеянные свидетельства о появлении нашего вида, мы находим и знаки того, что мифологические переживания и представления уже окрашивали собой искусство и мир Homo sapiens».[73]

Мифы, несомненно, появились тогда же, когда возникла культура человека, однако неверно было бы думать, что мифологическое мышление есть пережиток глубокой древности. Мифы живут и сегодня, на них зиждятся основополагающие истории всех современных религий – скажем, история Иисуса или предание о том, как Будда достиг просветления. Назвать историю мифом не означает признать ее просто выдумкой.

Термин «миф» не означает «фантазия» или «сказка», хотя сегодня это слово употребляется именно в таком смысле. Он не указывает на ложь или выдумку. Если мы возьмем классическое определение мифа, этот термин имеет более древнее и более глубокое значение. Он происходит от греческого mythos, что можно перевести как «слово», однако это слово, обладающее глубоким и бесспорным авторитетом. Mythos же, в свою очередь, связано с греческим термином musteion, которое религиовед Карен Армстронг, автор книги «История Бога», определяет так: это слово значит «закрыть глаза или рот», что укореняет миф «в опыте мрака и тишины».

Как считает Джозеф Кэмпбелл, мрак и тишина лежат в сердцевине каждой души человека. Миф, говорит он, призван погрузиться в эти внутренние глубины и рассказать нам – через метафоры и символы – о «наиважнейших основах, о тех незыблемых принципах, о которых важно знать нашему сознательному уму, чтобы он мог оставаться в контакте с нашими сокровенными глубинами, источником наших мотиваций».[74]

Мифы, по мнению Кэмпбелла, говорят нам о том, что означает быть людьми. Они указывают на самые глубинные истины нашей внутренней жизни. Сила мифа находится за пределами его буквального понимания. Она основана на том, что его универсальные символы и темы связывают нас с тем, что важнее всего в нас, с тем, что недоступно логике и разуму. Если это так, то религия непременно должна опираться на миф, если только она передает нам нечто крайне важное. В этом смысле история Иисуса есть миф, даже если она действительно произошла и истинна с исторической точки зрения. Подобным образом, даже если необычайные события, о которых повествует миф, никогда не происходили и герои мифа никогда не ступали по земле, устойчивые мифы прошлого обязательно содержат психологические и духовные истины, на которые отзывается душа и дух современного человека.

Термин «миф» не означает «фантазия» или «сказка», хотя сегодня это слово употребляется именно в таком смысле. Он не указывает на ложь или выдумку. Если мы возьмем классическое определение мифа, этот термин имеет более древнее и более глубокое значение

Все религии по сути основываются на мифах. Значит, поиск нейробиологических корней религиозного опыта следует начинать с исследования этого дара, этой врожденной склонности человека рассказывать мифы и верить им. Прежде всего нам следует задать такой простой вопрос: почему в любой культуре любой эпохи ум человека всегда ищет свои ответы на самые тревожные вопросы в мифе? На первый взгляд ответ здесь очевиден: мы держимся за мифы, потому что они избавляют нас от экзистенциальных страхов и утешают нас в этом непостижимом и опасном мире. Однако утешение, которое приносят эти порой неправдоподобные истории с их заверениями, кажется странным на фоне представления о том, что мозг и ум в процессе эволюции развивались ради того, чтобы повысить шанс на физическое выживание отдельного существа. Почему такой практичный ум должен черпать уверенность из историй, которые, казалось бы, есть просто плод нашего воображения? Для исчерпывающего ответа на этот вопрос нам следует понять, какую биологическую и эволюционную задачу решает создание мифа и как эта задача воплотилась в неврологических механизмах, которые могут реализовывать самый глубинный духовный потенциал человеческого разума.

Даже если события, о которых повествует миф, никогда не происходили и герои мифа никогда не ступали по земле, устойчивые мифы прошлого обязательно содержат психологические и духовные истины, на которые отзывается душа и дух современного человека

* * *

Природный мир – это место, где царствует смерть. Мы никак не можем узнать, как животные в естественных условиях относятся к постоянным и ужасающим напоминаниям о смертности. Похоже, у слонов есть какое-то ощущение смерти живых существ: исследователи отмечали, что семейные группы слонов могут преодолевать значительные расстояния, чтобы посетить места, где лежат кости их родственников. Добравшись, они нежно гладят эти останки. Другие разумные существа, такие как обезьяны, собаки и киты, похоже, могут оплакивать ушедших. Но это не дает нам права думать, что животных завораживают тайны смерти. Возможно, их захватывает чувство опасности, которой им надо избежать. В жестоком животном мире над жизнью постоянно висит совершенно однозначная угроза, и она исходит вовсе не от таинственных сил, но от вполне реальных врагов.

Когда, скажем, антилопа убегает от гепарда, в этом событии нет никакого сокровенного смысла: либо ей удастся убежать от хищника, либо нет. В удачном случае антилопа сможет вернуться к своему стаду, зная – если антилопы вообще могут знать что-либо, – что она спаслась от страшного, но совершенно конкретного врага. У нас нет фактов, что антилопа способна воспринимать смерть в более широком смысле, как вряд ли мы ждем, что когда она щиплет траву, то задает себе вопросы, почему растут растения или на чем держится солнце. Для антилопы смерть есть гепард – не более того и не менее, – и каждая антилопа на земле знает, что, когда к ней приближается этот зверь, надо удирать.

Импульс, стоящий за желанием антилопы спастись бегством, рождается в лимбической системе, которая в ответ на сенсорные сигналы опасности – такой, скажем, как вид или запах гепарда, – порождает возбуждение. Активизация лимбических структур запускает работу автономной нервной системы, которая усиливает реакцию возбуждения, выбрасывая в кровь адреналин, увеличивая частоту сердцебиения и дыхательных движений, повышая тонус мышц и в целом мобилизуя антилопу на действия.

Cемейные группы слонов могут преодолевать значительные расстояния, чтобы посетить места, где лежат кости их родственников. Добравшись, они нежно гладят эти останки

Лимбическая и автономная системы такого животного, как антилопа, подобны соответствующим системам человека в том, что они вызывают реакцию возбуждения. Но здесь есть одно существенное отличие: у животного реакция страха в основном связана исключительно с внешними стимулами. Иными словами, развернутая реакция типа «борьба или бегство» у животного возникает только тогда, когда оно непосредственно воспринимает угрозу. Такие животные, как антилопа, не имеют сложных мозговых структур абстрактного мышления, а потому не могут мысленно предвосхищать появление гепарда. Если пасущаяся антилопа услышит, например, подозрительный шорох в кустарнике, она может насторожиться, поскольку автономная нервная система начинает готовить животное к бегству. Но если действие стимулов, вызывающих опасения, прекратится или нет прямых указаний на присутствие хищника, возбуждение не достигает такого уровня, который заставляет животное спасаться бегством.

Такая прямая связь поведенческой реакции с наличием или отсутствием конкретных стимулов означает, что набор реакций антилопы достаточно ограничен. Если определенные стимулы не поступают постоянно, неврологическая активность лимбической и автономной систем снижается и животное чувствует, что оно в безопасности, так что может продолжать щипать траву. Если же стимулы продолжают поступать или можно выявить наличие хищника, возникает реакция возбуждения, так что нейробиологическая сущность животного просто вынуждает его бежать или бороться за жизнь, если это необходимо.

Человек способен запустить биологическую реакцию страха просто с помощью мысли об опасности

Реакция страха у человека также включает в себя активацию автономной системы через стимуляцию лимбических структур, но усложненный мозг человека добавляет сюда нечто новое. Благодаря, в первую очередь, наличию мозговой коры, которая позволяет нам выполнять когнитивные операции высшего уровня, ум человека может делать то, на что неспособен ум животного: думать об опасности абстрактно, предугадывать возможную угрозу, пока ничто напрямую о ней не говорит. Поскольку структуры мозговой коры тесно связаны с более примитивными функциями лимбической и автономной систем, человек способен запустить биологическую реакцию страха просто с помощью мысли об опасности[75]. Так, бушмен, идущий по местности, где могут водиться львы, чувствует определенный уровень возбуждения, даже когда не видит львов, в то время как вокруг него пасутся животные, начисто лишенные страха или напряжения.

Из-за такого знания о потенциально опасной обстановке окружающего их мира первые люди воспринимали его как пространство, наполненное многочисленными угрозами. Чем больше люди узнавали о природе физического мира, тем больше им приходилось думать об опасностях, исходящих как от хищных зверей, так и от враждебно настроенных соседей. В этом мире случались наводнения, засухи, эпидемии, голод. Поскольку существование человека всегда находилось под угрозой, люди постоянно пребывали в состоянии тревожного возбуждения.

К счастью, тот же самый мозг, который породил такие страхи, дал людям возможность справляться с ними с помощью изобретений. Люди создавали орудия труда, оружие и простые технологии. Они объединялись в группы, чтобы вместе охотиться, делиться запасами и эффективнее защищаться от враждебного внешнего окружения[76]. У людей также рождались идеи для самозащиты: законы, культура, религия и наука, – которые помогали им все лучше адаптироваться к окружающему миру. Все эти великие достижения человечества – от первого кремниевого наконечника копья до последних инноваций в области пересадки сердца – связаны со стремлением ума снизить уровень непереносимой тревоги, с помощью которой мозг предупреждает нас о том, что мы не можем постоянно чувствовать себя в безопасности.

Такой процесс мышления высокого уровня, который позволяет людям воспринимать разнообразные угрозы и находить мудрые творческие решения для их предотвращения, мы и называем когнитивными операторами. Эти общие аналитические функции ума позволяют нам думать, чувствовать и воспринимать мир таким образом, каким все это может делать только человек. Благодаря этим свойствам психики он может творчески и успешно адаптироваться даже к самым сложным условиям обитания на земле.

Функции, связанные с этими операторами, стали стандартным оснащением любого человеческого мозга, поскольку они давали людям явные преимущества в сфере адаптации. Эти когнитивные орудия были настолько дееспособными, что в процессе эволюции в мозг была вложена мощная биологическая потребность их использовать. Мы с Джином назвали такое непроизвольное ментальное стремление когнитивным императивом;[77] это обладающее практически непреодолимой силой биологически обусловленное желание придавать смысл всему с помощью когнитивного анализа реальности.[78]

На существование когнитивного императива указывают исследования, которые демонстрируют, что в ответ на увеличение объема потока поступающей к нему информации ум реагирует усилением тревоги. По мнению исследователей, такая тревога вызвана тем, что ум не в состоянии удовлетворить свою ненасытную потребность в сортировке и упорядочивании хаотичных данных, что ему трудно осуществить, когда информации слишком много.

Убедиться в существовании когнитивного императива можно и куда более простым и убедительным способом. Оглянитесь вокруг себя и попытайтесь не воспринимать окружающий мир как единую цельную картину. Сказать проще: постарайтесь не думать. Любой человек, начавший заниматься медитацией, прекрасно знает, что ум не приспособлен к тому, чтобы не думать.

Когнитивный императив вынуждает высшие функции ума анализировать данные, обработанные мозгом, чтобы создать из них картину мира, полную смысла и ставящую перед нами цели. Эта деятельность дает человеку непревзойденную способность адаптироваться и выживать. Но у этих когнитивных способностей есть и своя слабая сторона. Непрерывно пытаясь выявить все потенциальные угрозы и найти от них защиту, ум сталкивается с одним страшным обстоятельством, с которым невозможно справиться никакими естественными средствами: с отрезвляющим пониманием того, что все смертны.

Это трагическое понимание правды должно было возникнуть в мире вскоре после того, как у первых доисторических людей начали появляться проблески самосознания. И как только самосознание возникло, когнитивный императив должен был начать подталкивать ум к поиску решения. Над решением должна была работать мозговая кора, участвующая в любых процессах абстрактного мышления, а затем лимбическая и автономная системы должны были вызвать реакцию возбуждения. Вероятно, тревога при этом не достигала таких высоких уровней, как это бывает при неизбежной опасности – скажем, при землетрясении или при виде готовящегося к прыжку тигра, – но она сохранялась, а потому когнитивный императив должен был побудить аналитический ум работать над проблемой.

Но у древних людей существовали и другие экзистенциальные заботы кроме смерти. Представление о своей смертности вводило людей в новый круг метафизических забот, так что их вопрошающие умы могли на каждом шагу сталкиваться с неразрешимыми вопросами. Неужели мы были рождены лишь для того, чтобы в конце концов умереть? Что с нами будет, когда мы умрем? Каково наше место во вселенной? Почему существуют страдания? Что поддерживает вселенную и дает ей жизнь? Как был создан наш мир? Как долго он просуществует?

Людей волновал и более актуальный вопрос: как жить в этом ужасающе неопределенном мире и не испытывать страх?

Это неприятные вопросы, но когнитивный императив не мог допустить, чтобы люди о них забыли, так что ум был обречен биться над их решением. На протяжении многих тысячелетий в разных культурах народов всего мира ответы на такие вопросы давали мифы. Фактически любой миф изначально указывает на какую-то метафизическую проблему, которая разрешается в его повествовании, где используются метафорические образы и темы: Ева ест яблоко; Пандора открывает свой ящик. Слушая эти истории и пересказывая их, люди внезапно находили ответы на вопросы о страдании, добре и зле и другие метафизические темы, которые вдруг делались доступными для понимания.

По сути, все мифы можно свести к простой схеме[79]. Во-первых, все они сосредоточены на какой-то критически важной экзистенциальной теме – такой, например, как возникновение мира или появление зла. Затем эта тема помещается в рамки несовместимых противоположностей – героев и чудовищ, богов и людей, жизни и смерти, рая и ада. И наконец, что важнее всего, в мифе эти противоположности примиряются, часто благодаря действиям богов или других духовных сил таким образом, что это дает ответ на экзистенциальные вопросы.

Возьмем для примера миф об Иисусе. В начале этого мифа мы видим мир, погрязший в грехе, для которого небо недостижимо. Мифологические противоположности здесь очевидны: это далекий Бог и страждущее человечество. Иисус разными способами разрешает эти противоречия. Во-первых, как Сын Бога в образе человека он разрешает их в самом себе; во-вторых, через свои смерть и воскресение Он соединяет Бога с человеком в обетовании о вечной жизни. Подобного рода «спасение» дает и Будда, показывая, что стремление к просветлению и практика отрешенности и сострадания помогают человеку остановить бесконечный цикл страданий и воссоединяют его с тонким единством и целостностью истинного существа.

Те же темы раскрывают и мифы Древнего мира, повествования о богах и героях, смерть и воскресение которых символически разрешают противоречия между небом и землей. Здесь мы можем вспомнить, например, о египетском Осирисе, греческом Дионисе, финикийском Адонисе и вавилонском Таммузе.

Буквально во всех этих мифах можно выделить одну и ту же повторяющуюся схему: достаточно выявить важную для нас экзистенциальную проблему, представить ее как конфликт двух несовместимых противоположностей, а затем найти такое решение, которое устраняет тревогу и позволяет нам жить счастливее. Почему именно так? Мы думаем, что мифы потроены таким образом по той причине, что мозг, размышляя о проблеме, поставленной в мифе, использует те же самые когнитивные функции, на которые он опирается, когда пытается понять мир физический.

Создание сложного мифологического повествования требует совместной творческой работы всех когнитивных операторов, однако два из них предположительно играют здесь особо важную роль. Это, во-первых, каузальный оператор, что не должно нас удивлять, поскольку миф по сути своей призван объяснять фундаментальные причины явлений. Как вы помните, каузальный оператор – это способность ума мыслить абстрактно о причинах: скажем, способность связать невнятное рычание в отдалении с вероятным присутствием льва или прийти к выводу, что боль в животе имеет какое-то отношение к съеденным накануне незнакомым ягодам. Для нашего постоянного потока мышления такие причинно-следственные связи есть нечто само собой разумеющееся, но ум не мог бы овладеть концепцией причины без помощи каузального оператора. И он не мог бы без этого оператора создавать истории о возникновении мира.

В мифах можно выделить общую сюжетную схему: наличие экзистенциальной проблемы – представление ее как конфликта двух несовместимых противоположностей – поиск решения, которое устраняет тревогу и позволяет нам жить счастливее

Второй когнитивный оператор, крайне важный для создания мифов, – бинарный оператор, который дает мозгу возможность рассматривать все явления в мире с точки зрения полярных противоположностей. Способность мозга человека свести самые сложные взаимоотношения пространства и времени к простой паре противоположностей – выше или ниже, внутри или снаружи, слева или справа, до или после и так далее – дают уму мощное орудие для анализа реальности.

И снова нам может показаться, что этот процесс есть нечто само собой разумеющееся, ведь в конце концов разве это не очевидно, что «вверху» противоположно «внизу»? Однако отношения между «вверху» и «внизу» не столь однозначны, как это кажется. На самом деле они относительны и случайны, а нам они представляются очевидными лишь потому, что в процессе эволюции наш мозг научился видеть вещи именно таким образом.

Другими словами, бинарный оператор не просто проводит наблюдение, выявляя противоположности, но в самом настоящем смысле слова их создает. Эту способность мозг обрел в процессе эволюции. Чтобы надежно взаимодействовать с окружением, нам нужно поделить пространство и время на определенные части. Такие взаимоотношения, как выше или ниже, внутри или снаружи, до или после и так далее, дают нам важнейшие ориентиры во внешнем мире, так что мы можем чувствовать, где пролегает наш путь в окружающем пространстве.

Эти взаимоотношения, разумеется, носят концептуальный характер, и в них нет ничего абсолютного:

скажем, понятие «вверху» будет иметь мало смысла для космонавта в удалении от Земли. Но когнитивная обработка информации бинарного оператора превращает эти взаимоотношения в нечто осязаемое и абсолютное, что помогает нам лучше понимать и чувствовать материальный мир. Таким образом, когда когнитивный императив, приводимый в движение каким-то экзистенциальным страхом, использует бинарную функцию, чтобы упорядочить метафизический ландшафт, он неизбежно выделяет экзистенциальную проблему и находит в ней пары непримиримых противоположностей, которые становятся ключевыми элементами мифа: небеса и преисподнюю; добро и зло; торжество и трагедию; рождение, смерть и возрождение; изоляцию и единство.

Рождение мифа

Как мы уже упоминали, первые артефакты, указывающие на создание мифов, связаны с неандертальцами, мозг которых, хотя не такой совершенный, как мозг Homo sapiens, вероятно, содержал неврологические структуры, способные поддерживать каузальную и бинарную функции. Однако не исключено, что впервые мифы появились у гоминидов, живших еще раньше, но время уничтожило свидетельства, указывающие на это. Наши представления о мозге предшественников человека, хотя они весьма несовершенны, позволяют предположить, что потребность в восприятии и понимании метафизических аспектов существования возникла в истории происхождения Homo sapiens очень рано.

Височная доля – наиважнейшая часть мозгового центра мифотворчества

Кем бы ни были на самом деле первые творцы мифов, можно предположить, что они отличались от всех прочих живых существ хорошо развитой и функционирующей теменной долей мозга. У человека в области теменной доли находятся неврологические структуры, на которых основана работа каузального и бинарного операторов, и, кроме того, центр речи, также необходимый для создания мифа. Можно сказать, что височная доля – наиважнейшая часть мозгового центра мифотворчества. Мозг, в котором эта доля отсутствует, не может противопоставлять, а потому не способен создать важнейшие компоненты структуры мифа. Кроме того, такой мозг не понимает концепции причины, а потому в нем не возникает самой потребности создавать мифы. И наоборот, любой мозг, снабженный этими способностями, вынужден использовать их для анализа всех своих переживаний. Когда же он сталкивается с какой-либо необъяснимой тайной бытия, он неизбежно пытается ее разрешить с помощью мифа; об этом говорят все без исключения культуры человека или даже его предков, обладающих нужным мозговым аппаратом.

Рудиментарная версия теменной доли есть у нашего близкого эволюционного родственника – у шимпанзе. Хотя эти обезьяны достаточно разумны, чтобы усвоить простейшие концепции математики и научиться невербальному языку, их мозгу, вероятно, не хватает сложных неврологических структур, которые позволили бы ему сформулировать любую значимую абстрактную мысль – а именно такие мысли порождают культуру, искусство, математику, технику и мифы.[80]

Более совершенная теменная доля, вероятно, была у австралопитека, древнего предка человека, похожего на прямоходящую обезьяну, который искал себе пищу в дикой местности несколько миллионов лет назад. Отпечаток внутренней поверхности черепа австралопитека показывает, что этот предок человека обладал теменной долей, которая, хотя и была невелика, позволяла ему создавать рудиментарные концепции, так что он мог находить противоположности и имел представление о причинно-следственных связях[81]. Это позволяет думать, что австралопитеки были первыми существами из наших предков, которые обладали необходимым минимумом структур мозга для создания мифов. Разумеется, не исключено, что они никогда не обращались к мифам. Хотя мозг австралопитека и обладал теменной долей, ее не поддерживали неврологические структуры, отвечающие за речь и вербальную деятельность, которые также необходимы для полноценного процесса создания мифа[82]. Лишенные возможности говорить или даже мыслить вербально, австралопитеки, вероятно, испытывали экзистенциальную тревогу и даже интуитивно искали, как от нее избавиться. Возможно, такой ум мог создавать свою личную мифологию, основанную на абстрактных невербальных символах, но об этом можно только строить догадки.

Другие варианты строения теменной доли мы видим у древних приматов, живших до возникновения эволюционной линии человека, но ни в одном случае мы не встречаем такого неврологического аппарата, который мог бы обеспечить создание мифа. Фактически ум, оснащенный таким полноценным аппаратом, впервые появился только лишь с возникновением рода Homo, то есть с появлением с точки зрения эволюции нашей родительской семьи. Таким умом обладал охотник-собиратель, умевший изготавливать инструменты, которого называют Homo erectus, он обитал на земле несколько сотен тысячелетий назад и мог ходить прямо. Под сводом достаточно объемного черепа Homo erectus находился сложный мозг, снабженный всеми важнейшими нервными структурами для речи и вербального поведения[83]. Он также обладал хорошо развитой теменной долей и всеми необходимыми связями и изгибами, так что можно почти с полной уверенностью сказать, что ему было доступно каузальное и антиномичное мышление, необходимое для создания мифов.

Мы не знаем, пользовался ли когда-нибудь Homo erectus этой потенциальной способностью творить мифы – не сохранилось никаких материальных свидетельств о том, что он соблюдал какие-либо ритуалы. Первые подобные дошедшие до нас артефакты относятся к эпохе неандертальцев, которые жили на земле почти сто тысяч лет назад. Однако наличие каузальной и бинарной функций и способности пользоваться речью позволяют нам предположить, что Homo erectus, от которого идет наша семейная линия, то первое живое существо, которое можно назвать человеком, был также первым разумным существом, ощущавшим духовную реальность – сферу существ и сил за пределами материального мира – и искавшим объяснение для этой реальности в мифах[84]. Чтобы лучше понять, как и почему когнитивные функции мозга в биологическом смысле заставляли его создавать мифы, нам сначала следует понять, как он решал более неотложные проблемы реального мира.

Homo erectus, первое живое существо, которое можно назвать человеком, был также первым разумным существом, ощущавшим духовную реальность

Вообразим себе, например, что доисторический охотник возвращается к себе домой по незнакомой чаще. Он о чем-то думает по пути и лишь смутно осознает, что в лесу раздаются какие-то звуки, но здесь он слышит хруст ветки у ближайшего куста, и здесь же весь его ум непроизвольно сосредоточивается на этом звуке. Эта психическая мобилизация объясняется немедленной активацией миндалевидного тела, древней сторожевой собаки лимбуса, которое обрабатывает всю поступающую сенсорную информацию, чтобы найти там знаки опасности или потенциальных возможностей. Когда миндалевидное тело выявляет звуковой сигнал, свидетельствующий о внезапном шуме, происхождение которого трудно объяснить, оно заставляет ум охотника сосредоточить на нем внимание. Одновременно автономная нервная система запускает реакцию возбуждения, так что тело приходит в состояние готовности к действию. В ту же долю секунды, когда охотник впервые слышит подозрительный звук, когнитивный императив вынуждает каузальный оператор заняться исследованием его значения.

Поиск причины есть наиважнейшая задача каузального оператора, но, допустим, охотник внимательно осматривает ближайшие кусты и ничего не находит. Неопределенность в такой острый момент невыносима для каузального оператора – он начинает иную работу, которую делает при отсутствии наблюдаемой причины явления: он предполагает наличие какой-то другой причины. Это предположение связано с активностью гиппокампа, лимбической структуры, сохраняющей опыт прошлого в виде воспоминаний. Ум мгновенно исследует запас воспоминаний, сортируя и группируя их в поисках нужного содержимого – образов, звуков или каких-то цельных переживаний, – которое могло бы пролить свет на данную проблему.

Такая задача категоризации очень трудная, но мозг мгновенно исследует все хранящиеся в нем воспоминания, отбрасывая ненужную информацию, и каузальный оператор выдает наилучшее решение: он сообщает уму охотника, что в кустах затаился леопард. Допустим, охотник уже видел в этот день отпечатки лап этой большой кошки, а однажды спасался от леопарда в таком же лесу, и потому ему уже некогда обдумывать смысл происходящего: невидимый хищник стал реальным, жизни охотника грозит непосредственная опасность, так что ему остается только спасаться бегством.

Позже, в момент, когда нет опасности, охотник может снова задуматься о своей реакции. В конце концов, он не мог знать наверняка, сидел ли в кустах леопард – хрустнуть веткой мог, скажем, кабан или даже не представляющий угрозы пасущийся олень. Но охотнику не обязательно было знать, что там действительно был леопард, было достаточно в это верить. Каузальный оператор был предназначен обеспечивать скорее выживание, чем выявление истины, и если в кустах действительно затаился леопард, именно способность охотника думать о потенциальной опасности – которой лишена антилопа, которая реагирует только на опасность, – спасла ему жизнь.

Но как он может так твердо верить в то, что, быть может, не соответствует истине? Вероятно, за реакцией охотника стоял не только здравый смысл, но и нечто большее. Как мы думаем, невидимый леопард стал для него реальностью по той причине, что нейробиологические силы не оставили ему иной возможности.

Охотнику не обязательно было знать, что в кустах действительно затаился леопард, было достаточно в это верить

Этот процесс начался в миндалевидном теле охотника, именно оно вынудило ум с его когнитивными операциями сделать центром всего таинственный звук в кустах. Каузальный оператор или, точнее, структуры мозга, на которых основывается работа каузального оператора, в ответ выдвинули предположение о наличии леопарда. В то же время бинарный оператор рассматривал эту проблему как конфликт противоположностей. Если говорить конкретно, это конфликт между леопардом и отсутствием леопарда, а на глубоком и более широком уровне – это фундаментальный конфликт между жизнью и смертью.

В любом случае подобные острые конфликты следует эффективно разрешать. Левое аналитическое и вербальное полушарие немедленно приступает к этому, устанавливая некоторые логические связи: охотник понимает, что находится в месте, где обитают леопарды, и вспоминает, что видел следы этого хищника неподалеку отсюда. Логично также предположить, что в кустах затаился леопард.

Одновременно охотник понимает, что он видел следы, оставленные несколько дней назад. Он знает, что обычно в это время дня леопарды не занимаются охотой. Логика заставляет думать, что не леопард, а кто-то или что-то еще – скажем, олень или кабан – было источником того необъяснимого звука. Тогда перед охотником встает логическая дилемма: обратившись в бегство, он может упустить легкую добычу, но промедление может стоить ему жизни.

Пока вербальное и аналитическое левое мозговое полушарие пытается решить эту проблему, интуитивное и холистическое правое полушарие применяет иной подход. Правая часть мозга анализирует ощущение данной ситуации, используя не столько язык и логику, сколько образы и эмоции. Правое полушарие вызывает образы легкой добычи, которые порождают весьма позитивную реакцию. Но эти позитивные чувства сходят на нет в ответ на яркие образы нападения леопарда на охотника. Правый мозг цепляется за эту возможность и обращается к воспоминанию о том, как некогда эта кошка-людоед преследовала охотника в лесу, похожем на этот. Правое полушарие помнит, какой это был ужас, и принимает решение: в кустах сидит леопард.

Такое эмоциональное суждение немедленно окрашивает собой процесс принятия решения левым полушарием. Логическое представление о леопарде обрело мощный эмоциональный заряд, и интуитивные способности правого мозга начинают взаимодействовать с логической силой левого, благодаря чему представления обретают глубину и уверенность. Охотник не просто думает о леопарде в кустах, он ощущает это всем своим существом.

Теперь противоречия между присутствием леопарда и его отсутствием и между жизнью и смертью были однозначно разрешены на неврологическом уровне. Причина была выявлена. Идеи стали твердыми убеждениями с сильным эмоциональным зарядом; логическая возможность превратилась в представление, подкрепляемое внутренним чувством.[85]

В каком-то смысле наш охотник создал простейший миф – миф о леопарде в кустах. Как и все прочие мифы, этот был порожден неотложным вопросом, на который дать ответ было невозможно, – вопросом о шуме и его значении. Найти на него ответ было слишком важно, а потому когнитивный императив вынудил ум включить все его аналитические возможности. Каузальный оператор нашел правдоподобное объяснение шума. Бинарный оператор представил проблему в виде противоположностей. И наконец, холистическое согласие левого и правого полушарий мозга породило единое решение, в котором логические идеи соединились с эмоциональными убеждениями. Такие убеждения позволили преодолеть все сомнения и обеспечили охотника полной инструкцией для эффективных действий.

Подобно любым действенным мифам, представление о леопарде в кустах может быть истиной в буквальном смысле, а может и не быть. Однако этот простой сценарий позволяет объяснить необъяснимое так, что у охотника появляется возможность прибегнуть к необходимым и активным действиям по спасению жизни. Это представление дает ему больше шансов для выживания, в чем и заключалось предназначение этого когнитивного желания.

Это происходит автоматически: неуверенность порождает тревогу, а тревога требует своего разрешения. Иные решения здесь очевидны, и многие причины несложно увидеть сразу. Но когда это не так, когнитивный императив вынуждает нас найти вероятное решение в виде истории, вроде истории о леопарде в кустах. Эти истории особенно важны тогда, когда ум сталкивается с нашими экзистенциальными страхами. Мы страдаем. Мы обречены умереть. Мы малы и беззащитны в этом опасном и непонятном мире. У таких проблем нет простых решений. Здесь ум создает истории, которые обретают форму религиозных мифов.

Мы страдаем. Мы обречены умереть. Мы малы и беззащитны в этом опасном и непонятном мире. У таких проблем нет простых решений. Здесь ум создает истории, которые обретают форму религиозных мифов

Невозможно было бы проследить за взаимодействием бесконечных культурных и психологических факторов, которые привели к созданию какого-либо конкретного мифа, и было бы полным безумием думать, что кто-то сможет найти убедительное объяснение происхождения любого религиозного мифа. Но, если мы поставим этот вопрос в надлежащие рамки, мы несомненно можем исследовать биологическое происхождение стремления создавать мифы. И мы даже можем предполагать, как возникновение мифа связано с неврологическими структурами человека. Рассмотрим, например, такой сценарий:

В доисторическом племени, все участники которого тесно связаны между собой, кто-то умирает. Тело кладут на медвежью шкуру. Другие члены племени подходят и ласково прикасаются к усопшему. Они понимают, что этот человек недавно существовал, а теперь его нет. Он был теплым и энергичным, а теперь стал холодным и безжизненным.

Вождь племени, который порой погружается в раздумья, садится у костра и смотрит на мертвое тело, которое недавно было его товарищем. «Чего здесь не хватает? – думает он. – Как это что-то потерялось и куда оно делось?» Под потрескивание огня вождь смотрит на умершего, и его охватывает печаль и тревога. Ум требует объяснения и не успокоится, пока его не найдет, но чем глубже вождь погружается в загадку жизни и смерти, тем сильнее становится его экзистенциальный ужас.

С нейробиологической точки зрения скорбящий вождь переживает ту же самую реакцию возбуждения, что и озадаченный охотник. Сначала миндалевидное тело в мозге вождя обратило внимание на тупик процесса мышления левого логического полушария – к этому привело то, что вождь долго и внимательно разглядывал тело усопшего. Миндалевидное тело интерпретирует это состояние тупика как страдание и запускает лимбическую реакцию страха, а также посылает нервные сигналы, чтобы активизировать систему возбуждения. Теперь, пока вождь продолжает размышлять о своей тоске и страхе, это возбуждение усиливается. Его сердце бьется чаще, дыхание становится поверхностным и учащенным, а лоб покрывается потом.

Вождь бездумно глядит на огонь, снова и снова прокручивая в голове свои мучительные мысли. Вскоре от костра остаются только тлеющие угли, и когда последний язычок пламени над ними вспыхивает и исчезает, вождя поражает внезапное озарение: «Огонь был ярким и живым, а теперь он потух и вскоре здесь останется только безжизненная серая зола». Когда последняя струйка дыма поднимается к небу, вождь поворачивается к телу своего покойного товарища. Ему кажется, что жизнь и дух покинули товарища таким же образом, как пламя покинуло потухший костер. И прежде чем он в состоянии сформулировать свою мысль, его поражает один образ: самая существенная часть его друга поднялась на небеса, подобно дыму – летящему вверх духу огня.

Сначала это просто мимолетная мысль, одна из возможностей, предложенная левым мозговым полушарием, занимавшимся интеллектуальным исследованием проблемы. Но в то же время правая сторона мозга предлагает холистические, интуитивные и невербальные решения проблемы. Как только интеллектуальное представление о вознесении духа попадает в сознание вождя, оно находит соответствие среди эмоциональных решений правого полушария. Внезапно два полушария мозга достигают согласия, что вызывает неврологический резонанс, который посылает позитивные нейронные импульсы лимбической системе и стимулирует центры удовольствия в гипоталамусе. Поскольку гипоталамус управляет автономной нервной системой, эти сильные импульсы удовольствия запускают реакцию системы умиротворения, так что вождь начинает испытывать великое спокойствие и чувство умиротворения.

Все это происходит мгновенно, то есть слишком быстро для того, чтобы сошла на нет реакция возбуждения, породившая тревогу у вождя. В какой-то важный момент здесь наблюдается активность как умиротворяющей, так и возбуждающей систем одновременно, так что вождь может чувствовать смесь страха и восторга, то есть то интенсивное состояние радостного возбуждения, которое некоторые нейробиологи называют «эврика-реакцией», когда человек переживает экстаз.

Эта вспышка озарения все меняет, вождь внезапно освобождается от тоски и отчаяния; в более глубоком смысле он чувствует, что освободился от оков смерти.

Это озарение для него обладает силой откровения свыше, это яркое и совершенно реальное переживание. В такой момент такие противоположности, как жизнь и смерть, уже не конфликтуют между собой; их конфликт был разрешен с помощью мифа. Вождь ясно видит абсолютную истину: духи умерших продолжают жить.

Он чувствует, что открыл великую истину. Это больше чем идея, это представление, которое он пережил в самых сокровенных глубинах своего ума.

* * *

Подобно истории о леопарде в кустах, интуитивная догадка вождя о посмертном существовании души может быть истиной, а может и не быть. Но важно, что эта идея основывается не только на игре воображения или мечте, но на чем-то более глубоком. Мы думаем, что все устойчивые мифы черпают свою силу из озарений, основанных на нейробиологических принципах, подобных тому озарению, что пережил вождь. Эти озарения могут иметь самые разные формы, и их могут порождать самые разные идеи. Скажем, тот же вождь мог бы увидеть туман, ползущий вверх по склону холма, и заключить, что, подобно этим таинственным облакам, умершие восходят вверх на священные холмы. Любая идея может привести к рождению мифа, если только в ней можно соединить логику с интуицией, что необходимо для достижения согласия между левым и правым мозговыми полушариями. Когда мозг достигает такой гармонии, неврологическая неопределенность преодолевается, экзистенциальные противоположности примиряются, и решается проблема причины. Тревожный ум видит в согласии всего мозга проблеск наивысшей истины. Кажется, что ум не просто понял эту истину, но живет ею, и данное качество висцерального переживания превращает идеи в мифы.

Такой индивидуальный миф может стать общим, когда, услышав о нем, другие люди найдут осмысленное и убедительное решение соответствующей проблемы. Это происходит не всегда. Члены племени вождя, например, не примут его представлений, если, когда он будет рассказывать им об этом, они не почувствуют в себе те же самые неврологические сигналы истинности, которые чувствовал вождь, когда получил свое озарение. Возможно, они не почувствуют тех интенсивных ощущений, что пережил вождь, но если хоть в малой степени переживут те же эмоции на неврологическом уровне, страстный рассказ вождя завоюет их доверие. Они поверят ему не потому, что он, как им кажется, прав, но потому, что они это прочувствовали. Они могут счесть, что вождь способен видеть невидимое, и создать на основе его представлений мифологическую систему.

Такой сценарий позволяет предположить, что процесс создания мифа включает два этапа. Во-первых, вспышка озарения, подкрепленная действием нейробиологических принципов, придает определенной истории авторитет мифа; во-вторых, пересказ этой истории вызывает у слушателей подобный, обычно более мягкий, отклик в виде чувства озарения.

Любая идея может привести к рождению мифа, если только в ней можно соединить логику с интуицией, что необходимо для достижения согласия между левым и правым мозговыми полушариями

Это ставит перед нами пару неизбежных, но захватывающих вопросов. Почему из всех возможных идей именно представление о душе, отправляющейся на небо, вызвало столь сильный холистический резонанс в уме вождя и почему эта же идея вызывает подобный резонанс в уме других людей? Или, если поставить вопрос шире: почему все мифы самых разных культур земного шара обладают таким потрясающим сходством? Прославившийся труд Джозефа Кэмпбелла и исследования других ученых о создании мифов очень ясно показывают, что в каждой культуре любой эпохи присутствует один и тот же набор мифологических мотивов: рождение от девы, очищение мира с помощью потопа, страна мертвых, изгнание из рая, человек, проглоченный китом или змеей, умирающие и воскресающие герои, первобытный похититель огня у богов…

Мифы разных народов обладают удивительным сходством в темах, деталях и целях. Так, Евангелия рассказывают нам о том, что Иисус провел сорок дней в пустыне, пребывая в посте и молитве и претерпевая искушения от сатаны, который хотел сделать так, чтобы Иисус отступил от своей веры и отказался от своего предназначения стать искупителем. Иисус выдержал все эти испытания и вернулся в мир преображенным человеком, готовым начать выполнение миссии, которая повлечет за собой его смерть на кресте с последующим воскресением, что откроет людям двери небес и вернет им дар вечной жизни.

В буддийских священных текстах говорится о том, как принц Сиддхартха просидел сорок дней в пустынном месте, предаваясь посту и медитации и претерпевая искушения демона Мары, который стремился отвлечь его от медитации и от исполнения его предназначения, призванного изменить судьбу мира. Принц выдержал все эти испытания в пустынном месте и, закончив медитации, стал преображенным существом, «умершим» для мира плоти и возрожденным в качестве чистого просвещенного духа, после чего научил мир тому, что можно понять истинный смысл смерти и страдания через освобождение от привязанности к материальному миру.

Возможно, часть подобных совпадений можно объяснить взаимным влиянием – один народ иногда мог заимствовать мифы у другого, а затем менять их в соответствии со своими потребностями. Но даже если бы все темы и символы мифов народов мира были чем-то заимствованным, что дало им такую универсальную власть? Почему по сути одни и те же истории настолько притягательны, скажем, для эскимосов, евреев, инков и кельтов, – то есть для народов, живущих в совершенно различных условиях?

Карл Густав Юнг считал, что мифы есть символическое выражение архетипов – врожденных форм мышления, которые, в их универсальной форме, существуют в глубине ума каждого человека[86]. Джозеф Кэмпбелл так же, как и Юнг, считал, что мифы есть выражение базовых структурных компонентов ума.

Он думал, например, что именно влиянием этих глубинных структур, этих ментальных архетипов объясняется то сходство форм и пропорций творений древних архитекторов всего мира, будь то шумерские зиккураты, пирамиды майя или ступенчатые буддийские храмы.

Как полагал Кэмпбелл, на интерпретацию архетипов накладывало отпечаток множество разных факторов, таких как географическое положение, культурные потребности или даже характерные черты местных растений и животных. Однако по своей сути архетипические формы и идеи сохраняют значительное сходство. И иначе быть просто не может, поскольку они отражают неизменные аспекты ума.

«[Мифы], – говорит Кэмпбелл, – с помощью образов говорят нам о силах души, которые необходимо познать и включить в нашу жизнь, о тех силах, которыми всегда обладал дух человека и которые демонстрируют мудрость биологического вида, ту мудрость, которая позволяла человечеству выживать на протяжении многих тысячелетий».[87]

Мифы были созданы фундаментальными неврологическими процессами, с помощью которых мозг постигает смысл окружающего мира

Существуют ли на самом деле описанные Юнгом архетипы или нет, мы согласны с тем, что мифы были созданы базовыми и универсальными аспектами ума, а в частности, фундаментальными неврологическими процессами, с помощью которых мозг постигает смысл окружающего мира. Хотя культура и психология могут оказать на них существенное влияние, именно неврологическая основа дает мифам устойчивую силу и авторитет, который позволяет им указывать нам выход из наших экзистенциальных страхов.

5. Ритуал. Материальное проявление мифа

В полночь на полутемных хорах освещенного свечами собора Епископальной церкви Голгофы в Питтсбурге сидит, сжатый соседями по скамье, сорокачетырехлетний бизнесмен по имени Билл, который слушает концерт новаторского джазового ансамбля Пола Винтера под названием Paul Winter Consort. Этот коллектив часто играет в необычных и странных местах – в каньонах, на берегу океана, в старинных каменных амбарах, – что соответствует духу их переменчивой и пропитанной благоговением музыки, в которой живое исполнение нередко сочетается с записанными звуками природы. Так, в этот ночной концерт входили дуэт с участием пения горбатых китов и яркая серенада, построенная на орлиных криках. И теперь, когда представление подходило к концу, ансамбль играл аккомпанемент к записи с воем волков.

Таинственная и ритмичная волчья серенада наполняла торжественное спокойствие пространства собора. Усиливающийся вой волков выражал чистую звериную мощь, а затем их голоса затихали, превращаясь в тоскливые вздохи, которые проникали в глубину души слушателей. В большом старинном соборе никогда не звучало подобное «пение», а переменчивый сопрано-саксофон Винтера, иногда звучащий в гармонии с голосами животных, а иногда ведущий с ними нежную и ритмичную перекличку, добавлял к этой музыке глубокое гипнотическое измерение. Даже в обычном концертном зале такая музыка должна была бы показаться магией, а здесь, в старинном соборе, при мерцающем свете свечей, среди теней, наполняющих ниши и танцующих на каменных стенах, она заставляла слушателей забыть о повседневной жизни и уносила их в другой мир.

И в тот момент, когда серенада волков достигла своей эмоциональной вершины, именно это произошло с Биллом. Тихо и неосознанно он позволил песне волков увлечь его за собой, убаюканный ее удивительным ритмом и красотой диких голосов. Он погружался в неведомый ему мир. А затем, внезапно, его охватило возбуждение. Оно поднималось из его нутра, чтобы стать вспышкой радости и энергии, и потому, не успев понять, что с ним происходит, Билл встал, запрокинул голову и завыл голосом, исходящим из глубины его души.

Не успев понять, что с ним происходит, Билл встал, запрокинул голову и по-волчьи завыл голосом, исходящим из глубины его души

Удивительно то, что в этот момент начали завывать и другие слушатели. Сначала это было около полдюжины человек, сидящих в разных местах церкви, но затем к ним присоединились и другие, так что вскоре весь собор наполнился звуками сотен радостных голосов, подхвативших дикую волчью песнь.

«Не знаю, как это произошло, – говорил позже Билл, вспоминая об этом моменте. – Кажется, никто не подавал никакого сигнала. Я не помню, о чем тогда думал, просто что-то как бы поднималось из самого моего тела, а я отпустил это «что-то» на свободу».

В обычной жизни Билл сдержанный и степенный человек, но, по его словам, начав подражать волчьим голосам, он не беспокоился о том, что окружающие сочтут его поведение странным. «Я чувствовал себя очень уютно среди этих людей, – сказал он, пожав плечами. – Каким-то образом я понимал, что нахожусь среди тех, кто меня поймет». Билл не может объяснить, почему он чувствовал такую связь с совершенно незнакомыми людьми или почему именно он вдруг начал выть по-волчьи. «Это было что-то очень дикое, это давало большую свободу, – говорит он. – Когда все завыли, вся церковь, это было нечто очень духовное. Не религиозное, но, несомненно, духовное. Это трудно передать словами, это просто невозможно объяснить».

* * *

Мы, тем не менее, считаем, что объяснение существует: за поведением Билла и других слушателей стоит цепь конкретных неврологических событий, вследствие которых они на какой-то короткий, но значимый момент освободились от мысли о том, что каждый из них представляет собой изолированное и независимое Я, и пережили глубокое чувство примитивного и освобождающего единства и с волками, и друг с другом.

Соответствующий неврологический механизм заработал под воздействием волчьего концерта и ритмичной музыки. Как показывают исследования, периодически повторяющиеся ритмические стимулы, подобные завораживающему вою волков, способны активизировать лимбическую и автономную системы[88], которые в итоге могут изменить работу мозга – то, как он думает, чувствует и интерпретирует реальность. Такие ритмы могут радикальным образом изменить способность мозга определять рамки Я. Усиление активности автономной и лимбической систем под влиянием ритмов волчьей музыки – вот что заставило Билла и других слушателей выйти из себя и почувствовать себя в таком экстазе кем-то большим, чем Я.[89]

То умеренной интенсивности ощущение выхода за пределы Я, которое Билл испытал на концерте, в строгом смысле слова нельзя отнести к чисто религиозным переживаниям. Тем не менее способность выйти за пределы изолированного Я и почувствовать трудно поддающееся описанию единение с окружающим имеет и духовное измерение. Концерт с участием голосов волков, создавший ощутимое чувство единства среди слушателей и пробудивший в них чувства – той или иной интенсивности – спокойствия, отделения от себя или даже священного трепета, был не просто развлекательным представлением. Этот концерт был ритуалом, причем мы можем это сказать, рассматривая как традиционное, так и нейробиологическое определение термина «ритуал».

Быть может, нам трудно увидеть в джазовом концерте, даже самом необычном и, несмотря на то что он проходит в церкви, что-то подобное формальному ритуалу. Однако гипнотические ритмы музыки, повторяющееся усиление и ослабление волчьего воя и даже игра мерцания свечей и теней на высоких стенах сделали волчий концерт таким же ритуалом, как любая торжественная месса, которую члены традиционных церквей могли бы служить в этом старинном каменном соборе. Что еще важнее, в тот момент, когда незнакомые друг с другом слушатели стали единым целым, имитация волчьих голосов действенно выполнила ту задачу, которую предназначен выполнить практически каждый ритуал из всех, когда-либо совершавшихся в истории: освободить участника от ощущения своего изолированного Я и погрузить его в нечто большее, чем он сам.

Такой выход за пределы Я и соединение Я с великой реальностью есть важнейшая цель ритуального поведения[90]. В религиозном контексте такое отделение от себя в ритуале должно способствовать единению его участников с наивысшей реальностью. Так, целью созерцательных практик некоторых католических мистиков было достижение состояния Unio Mystica, мистического союза, который мистик устанавливает с реальным присутствием Бога. Цель медитативных практик в буддизме – встреча с наивысшим единством всего через преодоление тех ограничений, которые на бытие человека налагает его Эго. Разумеется, лишь немногие люди достигают подобных высот. Большинству его участников ритуал приносит гораздо менее интенсивные состояния отделения от себя – скажем, ощущение единства с окружающими членами церкви во время исполнения гимна или чувство близости к Иисусу, которое испытывают отдельные католики во время мессы с ее ритуальными ритмами.

Гипнотические ритмы музыки, повторяющееся усиление и ослабление волчьего воя и даже игра мерцания свечей и теней на высоких стенах сделали волчий концерт таким же ритуалом, как любая торжественная месса, которую члены традиционных церквей могли бы служить в этом старинном каменном соборе

Религиозные ритуалы присущи практически любой человеческой культуре, при этом им свойственно бесконечное многообразие форм. Но в каждом известном нам ритуале справедлив следующий принцип: если религиозный ритуал действенный (а это не всегда так), он меняет когнитивное и эмоциональное восприятие Я мозгом таким образом, что религиозный человек ощущает сокращение дистанции между Я и Богом.

Разумеется, не все ритуалы имеют религиозный характер. В нашей жизни есть масса действий и обычаев ритуального типа чисто социального или гражданского характера: сюда входят некоторые действия политиков, инаугурации или коронации, юридические процедуры, обычаи, связанные с праздниками или ухаживанием, и даже спортивные мероприятия. У таких структурированных действий может и не быть никакого религиозного смысла, но, как и ритуалам, им свойственны ритмы и повторы, и они призваны сделать отдельного человека участником группы или события. Такие секулярные обычаи показывают нам место ритуала в повседневной жизни как механизма для достижения социальной сплоченности, который помогает человеку отложить в сторону свои личные дела и посвятить себя коллективным интересам ради общего блага. Социальная ценность ритуала, быть может, и служит важнейшим объяснением появления ритуализированного поведения.

Эволюционные корни ритуала

Антропологи уже давно пришли к выводу, что ритуалы в древнейших человеческих сообществах способствовали выживанию, поддерживая в данном клане или племени чувство особой идентичности и общей судьбы[91]. Ритуал постоянно напоминал членам племени о том, что к ним благоволит то божество, которому они поклоняются, и что они в каком-то смысле представляют собой его избранников. Чувство своего особого предназначения резко отличает их от членов других племен, укрепляет связи между ними и позволяет хранить устойчивую групповую идентичность, несмотря на изменение состава племени. В результате данное племя действует более согласованно и успешно, а его члены приобретают особые преимущества: коллективную защиту от врагов, совместное использование ресурсов, создание правил и законов. – Это недоступно обособленному одиночке.

Немногие аналитики станут отрицать, что ритуалы дают человеку эволюционные преимущества, а это означает, что у ритуального поведения есть биологические корни[92]. Но вплоть до 1970-х годов исследователи не обращали на это внимания. На протяжении большей части современной эпохи было принято считать, что ритуал есть чисто культурное явление, продукт социальных условий, а не особый биологический феномен. Вследствие этого ученые не прилагали усилий к изучению физиологических аспектов ритуалов человека.

На протяжении трех последних десятилетий – во многом благодаря труду Юджина д’Аквили и его коллег Чарльза Лафлина и Джона Мак-Мануса – в изучение ритуала включили исследование его биологического аспекта[93]. В результате ученые собрали немало свидетельств, указывающих на связь ритуала с эволюцией, и наблюдений, демонстрирующих значительное и удивительное сходство между ритуалами человека и животных.

У ритуального поведения биологические корни

Так, в своей базовой форме ритуалы животных состоят из структурированных и упорядоченных реакций: танцев, подачи голоса, покачивания головой и тому подобного, – имеющих ритмичный и упорядоченный характер. Эти типы поведения бывают крайне драматичными и причудливыми, и они могут не выполнять никакой практической функции вне контекста ритуала. Они, похоже, указывают на то, что ритуальное действие радикально отличается от обычного поведения, а это значит, что животное, участвующее в ритуальном действии, занимается чем-то особым.

Ритуалы и церемонии человека, несомненно, напоминают ритуалы животных[94]. Ритм и повторение, например, входят почти во все ритуалы человека, начиная от величественной каденции григорианского гимна и кончая ритмами полинезийского танца плодородия. Ритуалы человека также носят характерные черты особого поведения: все эти поклоны, медленные процессии, торжественные жесты рук и тому подобное не выполняют практических функций в повседневной жизни. Как считают биологи, ритуалы выполняют сходные важные функции и у человека, и у животных: они смягчают проявления агрессивности между членами группы и укрепляют их социальные связи друг с другом.

Эти устойчиво встречающиеся сходства говорят о том, что у ритуалов животных и человека есть общий эволюционный источник. Они также позволяют думать, что на своем простейшем уровне ритуальное поведение возникло как фундаментальная форма коммуникации, которая была призвана помочь отдельной особи признать и понять поведение других особей, которые могут играть важную роль в ее жизни и чье поведение может благоприятно или негативно повлиять на выживание этой особи.

На относительно еще более примитивных уровнях ритуальное поведение, вероятно, помогает животным сообщить о своих намерениях и понять намерения других окружающих животных, что снижает возможность взаимного непонимания, потенциально приводящего к возникновению конфликта[95]. Так, ритуалы приветствия и взаимной чистки дают возможность отдельным особям заявить о своих дружелюбных намерениях, в то время как ритуалы подчинения позволяют «нижестоящим» животным «продемонстрировать уважение» к доминирующим членам группы, что поддерживает существующую социальную иерархию. Такого рода поведение снижает напряженность, повышает личную безопасность особи и поддерживает устойчивое социальное равновесие группы. Подобное поведение встречается и в жизни человека: рукопожатия, объятия или дарение подарка, например, представляют собой человеческие ритуалы приветствия, а кроме того, обычаи и воспитание учат нас вести себя особым образом, когда мы взаимодействуем с учителями, начальниками и другими авторитетными людьми.

В своей наиболее примитивной форме коммуникативная сила ритуала дает даже самым примитивным существам возможность передавать и получать сообщения, что создает основу для значимых актов взаимодействия. Рассмотрим, например, ритуал ухаживания одного вида бабочек под названием перламутровка большая лесная[96]. Когда самец этого вида находит потенциальную пару, он начинает кружить вокруг самки, демонстрируя свои любовные намерения, так что ей остается только взлететь. Когда самка поднимается в воздух, самец описывает вокруг нее несколько кругов, почти касаясь ее тела своими крыльями. Затем пара совершает особый полет, в процессе которого самец быстро и с ловкостью акробата оказывается то над самкой, то под ней, в то время как она плавно и мерно скользит вперед, выражая свое одобрение партнеру. Когда этот полет завершен, бабочки опускаются на землю и обмениваются своими запахами. В целом самец должен совершить семь отдельных действий, а самка правильным образом ответить на каждое из них, прежде чем они могут начать спариваться.

Практически у всех видов животных встречается тот или иной ритуал ухаживания. У высших животных процесс ухаживания выполняет несколько очевидных и важных функций: скажем, демонстрация ловкости и физической силы самцом позволяет самке судить о том, насколько ценен для нее данный партнер. Но зачем нужны все эти причудливые церемонии таким простым существам, как бабочки? Что этот ритуал ухаживания может значить для них?

Похоже, для бабочек этот ритуал имеет смысл лишь тогда, когда он сводится к своей чистой нейробиологической сути. Ритуальный танец бабочек представляет собой чистый обмен неврологической информацией, который позволяет четко идентифицировать каждую особь как подходящего для другого партнера и служит недвусмысленным заявлением об их желании спариться[97]. Собственно причудливость и сложность составляют важную часть этого ритуала как коммуникации – они делают язык этого вида неповторимым и точным, тем самым снижая вероятность неэкономных и потенциально опасных поступков. Например, они не позволяют самцу перламутровки спариваться с самкой неподходящего вида или, если уж на то пошло, с дрожащим на ветке пестрым листком.

Фундаментальная гармония взаимопонимания между «романтически настроенными» бабочками есть результат так называемого биологического «резонанса» между ними, который вступает в действие в ответ нервной системы обоих партнеров на повторяющиеся ритмы брачного полета. С нейробиологической точки зрения бабочки «вибрируют» в гармонии, подобно паре камертонов. Чувство близости и общей цели позволяет им выйти за рамки инстинктов самосохранения, которые обычно заставляют их избегать взаимодействия с другими, и это дает им богатые преимущества для выживания, которыми они не обладают в одиночку[98]. Вследствие преодоления этих ограничений инстинктов они обретают возможность приближаться друг к другу и спариваться.

В таком простом смысле ритуальное поведение укоренено в генах примитивных существ. У таких, как бабочки, сложное ритуальное поведение жестко закреплено – простая нервная система этих насекомых не способна справиться с амбивалентностью даже самой малой степени. Им нужна простейшая система выбора: передо мной бабочка или нет, я могу с ней спариваться или нет.

Животные, обладающие более сложной нервной системой, лишены столь жестких ограничений – скажем, кошка, выбирая себе пару, способна вести себя куда более утонченно, – а потому и структура их ритуалов куда более гибкая. Однако исследования показывают, что даже у животных с достаточно сложной организацией неврологическая коммуникация остается важным компонентом ритуального поведения[99]. Повторные ритмичные общие действия животных – подобные тем, что используются в их ритуалах, – повышают уровень возбуждения лимбической системы, но лишь в том случае, если эти действия совершают животные одного вида. Тот факт, что лимбическая система реагирует лишь у животных одного вида, указывает на то, что в данных случаях в той или иной форме наблюдается феномен неврологического резонанса. А само возникновение такого резонанса означает, что ритуальное поведение может влиять на самые сложные функции ума животного, так что ритуал способен изменять эмоции и настроение.

Наши ритуалы всегда о чем-то говорят: они излагают истории, которые придают ритуалам смысл и силу

У человека, обладающего сложным мозгом, ритуальное поведение почти всегда затрагивает мышление и чувства высшего уровня. Наши ритуалы всегда о чем-то говорят: они излагают истории, которые придают ритуалам смысл и силу. Эти истории критически важны для действенности ритуала, который у людей предназначен отвечать на конкретные культурные потребности, так что эти потребности его и формируют. Однако мы считаем, что корни ритуалов и церемоний всех человеческих сообществ, от самых примитивных до самых развитых, растут из нейробиологической потребности всех живых существ выйти за ограничивающие рамки своего Я.[100]

Если рассматривать его с нейробиологической точки зрения, ритуал человека обладает двумя важнейшими характеристиками. Во-первых, он генерирует эмоциональные реакции разной степени интенсивности, сопровождающиеся субъективными переживаниями спокойствия, экстаза и удивления; а во-вторых, он порождает состояния единства, которые, в религиозном контексте, часто воспринимаются как духовная трансцендентность того или иного уровня[101]. Оба этих свойства, как мы полагаем, имеют нейробиологическое происхождение.

Ритуал, биология и трансцендентность

Способность ритуала человека порождать чувство трансцендентного единства объясняется, как мы считаем, воздействием ритмического ритуального поведения на гипоталамус и автономную нервную систему и, в итоге, на все остальные части мозга. Как показывают исследования, такие формы поведения, связанного с духовностью, как молитва, богослужение и медитация, могут привести к снижению артериального давления, частоты сердечных сокращений и дыхательных движений, уровня гормона кортизола в крови и позитивным изменениям состояния иммунной системы[102]. Поскольку все эти функции регулируют гипоталамус и автономная система, очевидно, что ритуал воздействует на автономные состояния.

Сначала ритмичное поведение в процессе ритуала тонко меняет автономные реакции систем умиротворения и возбуждения. Если это быстрые ритмы – как, скажем, в случае танцев суфиев или диких вудуистских обрядов, – система возбуждения активизируется все сильнее и сильнее. Такое повышение уровня нейронной активности может стать предметом внимания для гиппокампа, дипломата лимбической структуры, несущего ответственность за поддержание равновесия работы мозга.[103]

В гиппокампе разные части мозга обмениваются между собой информацией. В то же время этот центр нередко выполняет функцию шлюза, регулируя поток нервных стимулов, поступающих к разным областям мозга. Такая регуляция позволяет избежать чрезмерной активности и хранит мозг в состоянии относительного равновесия. Скажем, когда гиппокамп ощущает, что активность мозга достигла крайне высокого уровня, он сдерживает поток нервных импульсов – то есть фактически тормозит активность мозга, – до тех пор, пока деятельность мозга не войдет в нормальные рамки. В результате такого торможения некоторые мозговые структуры получают меньше стимулов, чем обычно, так что им сложнее должным образом выполнять свои функции.

Одна из таких структур – ориентационно-ассоциативная зона, то есть та часть мозга, которая помогает нам отличать Я от остальных частей мира и помещать это Я в пространство. Данная зона должна постоянно получать сенсорную информацию, чтобы хорошо выполнять свою задачу. Когда поток информации прерывается, она работает с теми данными, что ей доступны. Если говорить языком неврологии, зона ориентации переживает деафферентацию – она вынуждена действовать в условиях недостатка или отсутствия сенсорных данных. При деафферентации эта структура, вероятнее всего, будет более мягко и неопределенно определять границы Я. Таким смягчением границ Я, как мы полагаем, объясняются те переживания единства, которые часто упоминают участники ритуалов.

Тот же самый нейробиологический механизм, который стоит за ощущением единства, может прийти в действие несколько иным путем у тех, кто интенсивно занимается ритуальными действиями с медленным ритмом, такими как песнопения или созерцательная молитва. Медленные ритмичные действия стимулируют умиротворяющую систему, которая, если она активизируется в высшей степени, непосредственно включает тормозной эффект гиппокампа, так что возникает деафферентация зоны ориентации, а это в итоге приводит к смягчению чувства Я в мозге и делает возможными переживания единства, которые в первую очередь и призваны создавать религиозные ритуалы.

Ритуал и эмоции

Опыт единения, вызванный участием в ритуале, всегда сопровождают яркие эмоциональные состояния, которые сами по себе есть результат ритмичных действий[104]. Повторяющиеся действия во время ритуальных танцев или песнопений могут оказывать заметное влияние на лимбическую и автономную нервные системы, а они обе участвуют в создании эмоций и настроения. Одно исследование показало, что под воздействием повторяющихся звуковых и визуальных стимулов – скажем, ритуальных танцев или исполнения песнопений – ритмы мозговой коры могут порождать не поддающиеся описанию крайне приятные эмоции[105]. Другая работа продемонстрировала, что ритмические действия способны активизировать несколько сенсорных зон одновременно. В сочетании с иными элементами ритуала – такими как пост, гипервентиляция или вдыхание кадильного дыма или других благовоний – мультисенсорная стимуляция может влиять на физиологию тела таким образом, что это приводит к возникновению измененных состояний сознания.

Эмоции, сопровождающие вызванные ритуалом состояния, чаще всего объясняются воздействием ритмичных повторов на автономную нервную систему и головной мозг. Однако на интенсивность этих эмоциональных состояний могут оказывать влияние и другие компоненты ритуального поведения. Так, ритуалы часто включают особые «знаковые действия» – скажем, их участники могут медленно кланяться, ложиться на пол, отводить руки или делать что-то еще, что по форме или значению привлекает к себе внимание как нечто необычное, отличающееся от повседневных практичных действий[106]. Странность этих действий привлекает внимание «сторожа» – миндалевидного тела. Хотя этот центр следит за знаками потенциальных возможностей и опасностей, необъяснимые движения, к каковым относятся знаковые действия ритуалов человека, могут с легкостью привлечь и удерживать его внимание на протяжении необычно продолжительных отрезков времени.

Если стимуляция миндалевидного тела продолжается достаточно долго, то, например, животное часто начинает чувствовать страх, раздражение и желание убежать. Возможно, во время совершения ритуала знаковые действия привлекают внимание миндалевидного тела, что вызывает умеренный страх или реакцию возбуждения, как это происходит с животными при электрической стимуляции данной структуры мозга. В сочетании с блаженством наивысшего умиротворения такое возбуждение может показаться переживанием «священного трепета».

Это ощущение трепета может усилить особый запах, чем, вероятно, и объясняется использование каждения или благовоний на религиозных церемониях[107]. Средняя часть миндалевидного тела получает нервные импульсы от обонятельной системы, так что под воздействием сильного запаха «сторожевой пес» может привести мозг в состояние готовности или породить умеренное чувство страха. Исследования также показали, что некоторые запахи вызывают крайне специфичные эмоциональные реакции: лаванда, например, пробуждает ощущение релаксации и покоя, в то время как уксусная кислота вызывает ощущение злости и отвращения[108]. Когда участники ритуалов одновременно вдыхают особые ароматы, совершают знаковые действия и слышат повторяющиеся звуки – скажем, когда священник, размахивая кадилом, приостанавливается, чтобы приклонить голову и преподать благословение во время молитвы, где звучат возгласы и ответы, – стимуляция миндалевидного тела может привести к усилению религиозного чувства.

Когда участники ритуалов одновременно вдыхают особые ароматы, совершают знаковые действия и слышат повторяющиеся звуки, вызванная этим стимуляция миндалевидного тела может привести к усилению религиозного чувства

Эмоциональную силу религиозных ритуалов может также увеличивать гипоталамус, который в ответ на возбуждение может привести к развитию позитивно окрашенных психологических состояний от легких приятных ощущений до чувства экстаза.[109]

Эмоциональные реакции любого рода несомненно имеют отношение к активности автономной нервной системы[110]. Это особенно верно в случае сильных эмоций, вызванных ритуалами. Однако исследования показывают, что самой по себе активности автономной системы недостаточно для создания интенсивных эмоциональных состояний, переживаемых во время участия в ритуале. Так в нескольких экспериментах исследователи обнаружили, что химическая стимуляция автономной системы не активизирует мозговые центры эмоций, но это способны сделать ритмичные действия ритуала[111]. Из этого следует, что эмоциональные реакции на ритуал зависят от притока сенсорных импульсов и, что еще важнее, от когнитивного контекста, в котором совершается религиозный ритуал[112]. Вероятно, одной лишь стимуляции автономной системы недостаточно для возникновения эмоциональных состояний, связанных с ритуалом, здесь нужны также идеи, обладающие большим психологическим или эмоциональным зарядом. Это подтверждает одно исследование занятий медитацией, которое показало, что участники медитации, использующие мантры с каким-либо личным значением (в отличие от абстрактных слов или звуков), чаще достигали измененных состояний сознания.[113]

Чтобы человеческий ритуал мог эффективно воздействовать на все части мозга и тела, поведение в нем должно соединяться с идеями; именно такой синтез ритма и значимости придает ритуалу силу

Иными словами, чтобы человеческий ритуал мог эффективно воздействовать на все части мозга и тела, поведение в нем должно соединяться с идеями; именно такой синтез ритма и значимости придает ритуалу силу.

При участии в религиозном ритуале глубокая вера в существование Бога и в то, что человек способен общаться с великой реальностью или силой, дает огромную энергию (стимуляцию мозга) тому, кто участвует в молитве или пении гимнов. Однако антропологи обратили внимание на то, что даже секулярные ритуалы указывают на концепции, которые можно назвать духовными – так, патриотические ритуалы говорят о том, что нация, или какая-то идея, или даже просто флаг, «священны», в то время как рукопожатие и подобные ритуалы подчеркивают, что священным является каждый человек.

В каком-то смысле каждый ритуал превращает значимые идеи в переживание, захватывающее все тело. Идеи, которые одушевляют религиозные ритуалы, коренятся в особых повествованиях и мифах.

Как ритуал связан с мифом

Когда переживание единства, порожденное нейробиологической стороной ритуала, возникает в религиозном контексте, обычно оно воспринимается как опыт близости с Богом. В этом смысле ритуал дает неврологическое решение той фундаментальной проблемы, с которой вынуждены иметь дело все системы мифологии, – а именно, с той головокружительной дистанцией, которая, как обычно думают, лежит между людьми и их богами. По словам Джозефа Кэмпбелла, эта экзистенциальная дилемма составляет «одну из великих историй мифа о том, что изначально мы жили в единстве с духовным источником, но затем отделились от него и ищем, как к нему вернуться».[114]

О восстановлении изначального союза между человеком и его духовным источником говорит практически любая известная нам вера, от первобытных мифов доисторических охотников до великих религий, которые процветают сегодня. Так, в христианском богословии Иисус открывает нам путь к Богу; буддисты верят, что такого единства можно достичь, следуя учению Будды, а в исламе примирение происходит через подчинение верующего воле Аллаха.

Подобные убеждения, отраженные в священных текстах, создают надежную основу для веры и могут действенно смягчать экзистенциальные страхи. Но в итоге эти убеждения, даже самые яркие, есть просто идеи, и потому в них верят только умом и в уме. Однако нейробиология ритуала превращает эти идеи в переживания, в сенсорные и когнитивные события ума и тела, которые как бы обладают реальностью. Когда мы, участвуя в ритуале, внутренне ощущаем присутствие Бога, это доказывает нам, что утверждения священных текстов истинны.

Члены Римско-католической церкви, например, могут чувствовать глубочайшую близость и единство с Иисусом, когда они участвуют в таинстве Евхаристии, в котором исполняются обетование Христа о единстве и обретении вечной жизни. Подобным образом, буддисты используют медитацию и другие созерцательные ритуалы, чтобы преодолеть свою привязанность к эгоистичному Я и все нравственные страдания, вызванные этой привязанностью, чтобы потерять себя в мирном единстве с бытием, которое так ярко изображал Будда. Таким образом, нейробиологическое воздействие ритуала на его участника придает реальность историям и мифам священных текстов. В этом и состоит первоочередная функция религиозного ритуала – сделать духовные истории духовным переживанием; превратить убеждение в то, что можно почувствовать. Вот почему дервиши вертятся вокруг своей оси, монахи поют гимны, мусульмане повергаются ниц на землю, а первобытные охотники, надеясь заручиться благорасположением великого духа животных, облекались в шкуры медведей и волков и совершали ритуальный танец вокруг огня.

Когда мы, участвуя в ритуале, внутренне ощущаем присутствие Бога, это доказывает нам, что утверждения священных текстов истинны

Вероятно, в каждую эпоху и в каждом обществе люди интуитивно находили способы использовать нейробиологические механизмы таким образом, что они наделяли ритуал трансцендентной силой, так чтобы он мог через особое поведение воплощать в жизнь наиважнейшие мифы. «Невозможно найти ни одного человеческого сообщества, – говорит Джозеф Кэмпбелл, – в котором мифологические мотивы не проигрывались бы на богослужении и в церемониях, где бы их не толковали пророки, поэты, богословы или философы, где бы они не воплощались в искусстве, не прославлялись в песнопениях и особенно где бы они не фигурировали в экстатических видениях, дающих людям великую силу».[115]

Религиозный ритуал превращает убеждения в опыт

Почему же человек как бы вынужден воплощать свои мифы в действиях – «проигрывать», по словам Кэмпбелла, те все воссоединяющие решения, которые мифы обещают дать? До недавнего времени антропологи в основном объясняли стремление совершать ритуалы чисто культурными факторами. В обществах совершаются ритуалы, предполагали они, потому что люди с течением времени поняли, что ритуальные действия вносят великий вклад в общее благо. Как мы уже говорили, ритуалы и в самом деле крайне важны для общества, однако, поскольку мы все больше вникаем в нейробиологию, мы склонны думать, что стремление к ритуальному действию коренится в чем-то более глубоком, нежели культурные потребности данного общества. Новые познания позволяют нам предположить, что люди воплощают свои мифы в поведение, повинуясь биологическим операциям мозга.

Почему мы воплощаем мифы в действие

Все движения нашего тела начинаются в той части мозга, которую называют премоторной зоной. Эта зона планирует движения и затем начинает их, давая нужные указания моторной зоне мозга, которая уже передает необходимые импульсы определенным группам мышц. Точный контроль над движениями и двигательными реакциями крайне важен для выживания всех высших организмов, и потому действия премоторной зоны стали важным фактором работы мозга животных в целом.

В мозге человека премоторная зона также служит физиологической базой для связанных с ней, но более сложных структур. Ассоциативная зона внимания (которую также называют префронтальной корой) в первую очередь отвечает за фокусировку внимания, создает чувство воли и служит посредником для эмоций. Однако у нее существуют рудиментарные связи с моторной зоной через премоторную зону, из которой она и возникла в процессе эволюции, так что ассоциативная зона внимания также может инициировать движения. Фактически, если бы не тормозящее воздействие со стороны лобной мозговой доли, зона внимания побуждала бы нас воплощать в движения все наши мысли.[116]

На это указывают некоторые патологические состояния, такие как инсульт, опухоли или некоторые болезни, при которых лобная доля перестает оказывать свое тормозящее действие. К таким патологиям относится одно редко встречающееся состояние под названием латах. Его жертвы автоматически выполняют все команды, которые слышат, а иногда обыгрывают в движениях и то, что видят. Одним из первых это редкое заболевание описал в XIX веке невропатолог Жиль де ля Туретт. Он зафиксировал свои встречи в Малайзии с некоторыми людьми, страдающими латахом, которых он называл «прыгунами».[117]

«Двум прыгунам, – писал он, – стоящим рядом, велели бить, и они начали бить друг друга, причем оба делали это очень сильно. Когда команды отдаются быстро и громким голосом, прыгун их воспроизводит. Если ему велят бить, он бьет, если велят бросить, он бросает любую вещь, которая у него в руках».

Туретт также описал встречу с женщиной, страдающей таким же заболеванием. «Я говорил с ней не менее десяти минут, и притом не мог заметить ничего ненормального в ее поведении или речи, – писал он. – Внезапно тот, кто ее привел, сбросил с себя верхнюю одежду. К моему ужасу моя почтенная гостья вскочила и разорвала свою кабайю. Несмотря на мои мольбы, она таким же образом расправилась со всей одеждой, что на ней была».

Туретт ясно показал, что это странное поведение не было результатом психотического отрыва от реальности. Каждая жертва этого состояния, говорит он, «прекрасно понимала, что демонстрирует психологические причуды, и сожалела о своем унижении».

Существуют и другие подобные болезни: например, люди, страдающие эхопраксией, навязчиво воспроизводят все те действия, которые они видят, а при эхолалии человек повторяет то, что он слышит[118]. Как и латах, это не психотические состояния, но неврологические проблемы, вероятно, обусловленные нарушением работы тормозящих нервных центров, из которых на первом месте стоит ассоциативная зона внимания. Тот факт, что такое торможение необходимо, чтобы помешать нам рабски проигрывать в движениях все наши мысли, говорит о наличии в мозге врожденной тенденции претворять мысли в действия. И на самом деле, даже при нормальной работе мозга эта тенденция может неожиданно проявиться в том, например, что в разговоре мы пользуемся руками, или в том, что при неверном ударе в гольфе мы наклоняемся, как будто совершая попытку исправить ошибку игрока.

Врожденное навязчивое стремление проигрывать наши мысли в поведении, быть может, служило важной цели в процессе эволюции. Психическая репетиция некоторых важных действий – скажем, бегства, схватки, выслеживания или убийства добычи – возможно, позволяла совершенствовать нужные способности и лучше выполнять эти задачи в реальной жизни. Действительно, многие спортсмены, готовясь к соревнованиям, мысленно представляют себе соответствующие действия; подобное делают музыканты и другие люди, которым приходится выступать перед публикой.[119]

Если в мозг вложена потребность проигрывать в действии мысли и идеи, то нас не должно удивлять то, что он вынуждает нас разыгрывать повествования мифа. Эти истории содержат идеи о судьбе, смерти и природе человеческого духа – они всегда вызывают интерес человека, а потому притягивают к себе внимание ума. В процессе проигрывания историй, составляющих мифы, некоторые люди, вероятно, открывают для себя определенные типы ритмичной деятельности, запускающие цепь неврологических событий, которые порождают ощущение надличного или трансцендентного. Это реальное для человека ощущение вместе с символами и темами мифологии приводит к возникновению – или, точнее сказать, открытию – действенных ритуалов.

Все религиозные ритуалы, если они способны воздействовать на участников, должны содержать в себе миф вместе с неврологическими реакциями, которые дают этому мифу жизнь. Синтез двух элементов – чистой неврологии и значимого культурного контекста – и составляет подлинный источник власти ритуала. Это позволяет участнику ритуала метафорически погрузиться в события мифа, встретиться с его глубокими тайнами, а затем ярко пережить разгадку этих тайн, которая потенциально может поменять жизнь. Так, например, ритуал мессы позволяет верующему глубоко прочувствовать смысл Тайной вечери Иисуса, поскольку величественный ритм этой церемонии соединен с литургией, где звучат конкретные поучения и обетования Христа. Каждый из этих элементов крайне важен, настолько важен, что, дабы этот ритуал не потерял своего значения для последующих поколений, в нем надо заново находить равновесие между ритмом и содержанием.

Психическая репетиция важных действий позволяет совершенствовать нужные способности и лучше выполнять эти задачи в реальной жизни

Например, в 1960-х годах Римско-католическая церковь, проводя свои радикальные реформы, перевела текст мессы с латинского и греческого на современные популярные языки. За этим, разумеется, стояло намерение сделать древние слова понятными, чтобы месса стала более актуальным обрядом для католиков ХХ века. В тот момент эта реформа вызвала споры, и многие католики, воспитанные на завораживающей латыни, говорили, что новая месса приносит им меньше удовлетворения. Для них сам звук латыни был частью ритуала. Им казалось, что понимание слов не столь важно. Привычный для них ритуал изменили таким образом, что он, как они чувствовали, потерял часть силы своего воздействия.

Однако важнейшая часть содержания мессы осталась той же, и ритм церемонии изменился незначительно, так что со временем ритуал новой мессы стал для большинства католиков таким же действенным, каким было это богослужение на латыни.

Практически все ритуалы должны поддерживать это тонкое равновесие между постоянством и изменчивостью, между культурным контекстом, черпающим содержание из мифа, и неврологическими реакциями на ритмическое поведение. Если ритм ритуала не вызывает нужных реакций автономной нервной системы и эмоций, церемония теряет свою силу; если символы и темы ритуала становятся банальностью или чем-то, не имеющим отношения к жизни, он утрачивает свое духовное значение. В этом смысле сила воздействия ритуала зависит не только от физических или психических ритмов действий, но и от более масштабного и более динамичного ритма – медленных флуктуаций стабильности и перемен, – иначе он теряет свою жизнеспособность.

* * *

Сила ритуала заключается в том, что он позволяет верующим на опыте, как «доказательство», пережить то, что обещают мифы и священные тексты. Ритуалы позволяют участникам ощутить, хотя бы на мгновение, то трансцендентное духовное единство, к которому призывают все религии. Поскольку участник ритуала переживает это единство на основании базовых биологических функций, ритуалы устойчиво встречаются практически во всех культурах самых разных стран мира. Ритуалы призваны решать именно такие задачи. Это также позволяет нам понять, почему ритуалы не утратили власти над многими людьми даже в наш рациональный век.

Как мы уже говорили, духовная интенсивность тех переживаний единства, которые порождают религиозные ритуалы, может быть очень разной. Так, члены группы, собирающейся для чтения розария, могут ощутить порожденное спокойным ритмом их молитв легкое чувство духовной связи между ними. Сильное физическое напряжение при некоторых более утомительных ритуалах – таких как длительные священные танцы или обряд «поиска видений» у индейцев – часто порождает куда более глубокое чувство единства, которое нередко сопровождают состояния транса и яркие видения.

Важно понять, что ощущения единства любой интенсивности, от самых умеренных до крайне ярких, порождены воздействием на органы чувств повторяющихся ритмичных движений – иными словами, все начинается с физических действий, а затем, как бы поднимаясь снизу вверх, захватывает ум. Чем интенсивнее физическая активность и чем она продолжительнее, тем глубже переживание единства. Таким образом, интенсивность подобных состояний имеет конечный характер и определяется физической выносливостью участника. Это означает, что хотя ритуал позволяет нам почувствовать духовное единство, вряд ли мы переживем его в высшей степени активно. Этому препятствуют ограниченные возможности тела.

Любопытно, что те же самые механизмы, запускаемые физическими действиями ритуала и передающиеся снизу вверх, могут включаться и иным путем, начиная от ума, сверху вниз – то есть ум может привести эти механизмы в движение, начав с такого невещественного явления, как мысль. Разумеется, ум утомляется не так легко, как тело, и определенная практика позволяет сохранять внимание на одной мысли постоянно. Теоретически подходящая мысль может не только запустить механизм трансцендентности, но и довести его до наивысшей точки интенсивности, так что он породит глубочайшее чувство единства, то поглощение духовным, которое богословы называют мистическим опытом. Именно это, как мы считаем, и происходит, когда ум занят такими древними практиками, как медитация и созерцательная молитва.

Сила ритуала заключается в том, что он позволяет верующим на опыте, как «доказательство», пережить то, что обещают мифы и священные тексты

6. Мистицизм. Биология трансцендентного

В процессе подготовки к Великому посту немецкая монахиня XIV века Маргарета Эбнер провела несколько дней в благоговейном молчании и непрестанной созерцательной молитве. Как-то ночью, когда она одна молилась в часовне своего монастыря, на хорах, она пережила удивительное присутствие, о котором потом писала в своем дневнике так:

В те дни регулярно звучала «аллилуйя», а я начала хранить молчание еще с большей радостью, и особенно в ночь накануне вторника масленицы я чувствовала на себе великую благодать. И вот в тот вторник я была одна на хорах после полуночной молитвы и преклонила колени перед алтарем, и на меня напал великий страх, и посреди этого страха меня окружала благодать без меры. Призываю чистую истину Иисуса Христа как свидетельство о том, что говорю правду. Я чувствовала, что меня охватила внутренняя божественная сила Бога, так что мое человеческое сердце было отнято от меня, и говорю по истине – каковой для меня является Господь мой Иисус Христос, – что никогда не чувствовала ничего подобного. Я ощущала безмерную сладость, и казалось, что моя душа отделилась от тела. И наисладчайшее имя из всех имен, имя Иисуса Христа, было дано мне с таким великим жаром его любви, что я не могла молиться никак иначе, но непрестанно повторяла то, что внушала мне дивная сила Божия и чему я не могла сопротивляться, и я не могу это описать, могу лишь сказать, что там непрерывно звучало имя Иисуса Христа.[120]

Может быть, сестра Маргарета действительно встретилась с Иисусом в пустой часовне семьсот лет назад? Или же она, как скажет большинство современных рационалистов, стала жертвой какого-то эмоционального или психологического нарушения, которое не могла выявить тогдашняя наука? Как сегодня это понимают многие ученые, экстатическое переживание духовного единства, которое испытали эта думавшая о Боге немецкая монахиня и тысячи других мистиков, подобных ей, было вовсе не чем-то духовным, но просто бредовым состоянием на фоне расстройства работы мозга или каких-то психологических нарушений. Медицинская наука предлагала множество разных объяснений для феномена таких состояний – их возникновение объясняли усталостью и эмоциональным расстройством, навязчивым мышлением или даже тяжелыми психическими заболеваниями. После же Фрейда многие психиатры пришли к выводу, что мистические переживания суть иллюзии, за которыми стоит невротическое регрессивное стремление отказаться от реальности, которая не приносит удовлетворения, и пережить блаженство младенческого возраста, когда ребенок купается во всеобъемлющей материнской любви[121]. Последователи Фрейда объяснили бы мистическое переживание сестры Маргареты примерно так: пока монахиня горячо молилась в часовне, созерцая славу небес и стремясь убежать из пустоты земного мира, внезапно ее охватили неосознанные воспоминания о трансцендентной инфантильной радости (возможно, это случилось благодаря припадку). Позднее, когда она пыталась понять смысл этого экстаза, ее духовная жизнь помогла ей найти, казалось бы, очевидное объяснение: она пережила присутствие Бога.

Разумеется, наука неизбежно ищет естественные объяснения для «сверхъестественных» событий. С рациональной точки зрения трудно увидеть за опытом мистиков что-либо иное, кроме бреда. Однако наши собственные научные исследования говорят о том, что подлинные мистические встречи вроде той, что пережила сестра Маргарета, не обязательно говорят об эмоциональном расстройстве, невротическом искажении реальности или о какой-либо патологии вообще. Такие переживания могут быть свойственны людям с здоровой, устойчивой психикой, и нейробиологические механизмы придают подобным состояниям ощущение подлинной реальности. Нейробиология мистических переживаний ясно об этом свидетельствует, но прежде чем мы приступим к исследованию механики трансцендентного, нам следует дать точное определение термину мистицизм и постараться понять, каким образом озарения мистиков формировали мировые религии.

Что такое настоящий мистицизм

В своем выдающемся исследовании духовности мистиков под названием «Мистицизм» Эвелин Андерхилл определяет, что мистицизм как «одно из таких понятий, которое в современном английском чаще всего подвергается злоупотреблениям».

«Его использовали, – продолжает она, – в разных и часто взаимно противоречивых смыслах в таких сферах, как религия, поэзия и философия, им называли любые формы оккультизма, чистого трансцендентализма, однобокого символизма, религиозной или эстетической сентиментальности и дурной метафизики. В то же время критики всех подобных состояний также называли их мистицизмом, используя этот термин как бранное слово».[122]

Сегодня слово «мистицизм», наряду с его лингвистическим двоюродным братом «мифом», нередко пренебрежительно используют, желая указать на нелогичное или основанное на суеверии мышление. Согласно определению словаря New World Dictionary, мистицизм – «расплывчатые, невразумительные или запутанные мышление или представления». Однако Андерхилл не видит ничего туманного или запутанного в мистическом мышлении. «Мистицизм, – утверждает она, – не есть мнение, это не философия. Он не имеет ничего общего с тягой к оккультному знанию Это название органического процесса, который включает в себя совершенную полноту любви Бога: достижение здесь и теперь бессмертного наследия человечества. Или, если вам это больше нравится – по смыслу это ровно то же самое – это есть искусство устанавливать сознательные взаимоотношения с Абсолютом».

Сегодня слово «мистицизм», наряду с его лингвистическим двоюродным братом «мифом», нередко пренебрежительно используют, желая указать на нелогичное или основанное на суеверии мышление

Определение Андерхилл поддерживают слова самих мистиков. Так, немецкий мистик XIV века Иоганн Таулер говорил, что душа мистика «теряется, втянутая в Бездну Божества, и утрачивает любого рода представления о различиях между тварями; все вещи собираются воедино с божественной сладостью, и человек так сильно пропитан божественной субстанцией, что здесь теряет себя, как капля воды теряется в бочке крепкого вина».[123]

Иными словами, мистический опыт не имеет отношения к магии, или к чтению чужих мыслей, или к фокусам с видениями и вызыванием духов; это просто – не более и не менее того – окрыляющее чувство подлинного духовного союза с чем-то бульшим, чем Я. Такое определение подтверждают слова всех мистиков разных эпох во всех религиозных традициях. Эти же описания указывают на то, что мистический опыт имеет свою особую четкую и цельную структуру. В 1997 году нейробиологи Джеффри Сейвер и Джон Рабин опубликовали научную статью, в которой, в частности, опираясь на такие описания, они выделили некоторые важнейшие конкретные элементы мистического опыта. Они сделали вывод, что мистические состояния часто включают в себя сильные противоположные эмоции: скажем, жуткий страх может здесь соседствовать со всепоглощающей радостью. Когда человек испытывает мистическое переживание, ему кажется, что времени и пространства нет, а нормальное рациональное мышление сменяется у него интуитивными подходами к познанию. Мистик часто испытывает близость к священному и нередко утверждает, что ему открылась самая суть вещей, что приводит к состоянию восторга, которое описывается как «внутренний свет, падающий на реальность, который ведет к наивысшему освобождению».

Мистический опыт не имеет отношения к магии, или к чтению чужих мыслей, или к фокусам с видениями и вызыванием духов; это просто – не более и не менее того – окрыляющее чувство подлинного духовного союза с чем-то бо’льшим, чем Я

В самом же центре любых рассказов мистиков о своих переживаниях стоит твердое убеждение в том, что они поднялись выше материального бытия и достигли духовного единства с Абсолютом. Изначальное стремление к такому союзу и опыт трансцендентного, к которому оно приводит, – это самые распространенные темы мистических традиций Востока и Запада с древности до наших дней. И хотя мистики различных эпох и традиций пользовались самыми разными техниками ради достижения этого великого союза, от благочестивого самоотречения средневековых христианских святых до ритуальных сексуальных действий некоторых тантристов, последователей буддизма, описанные ими мистические состояния имеют большое сходство. Например, вот как наставник суфиев Халладж Хусейн ибн Мансур, живший в Средние века в Ираке, описывает тесное смешение мистика со своим Господом:

Я есть Тот, Кого я люблю, а Тот, Кого я люблю, есть я:

Мы два духа, живущие в одном теле.

Если ты видел меня, ты видел Его,

А если видел Его, видел нас обоих.[124]

Средневековый католический мудрец Мейстер Экхарт, живший в куда более прохладном климате Германии, описывал тот же предмет подобными словами:

Как мне надлежит любить Бога. Его не следует любить таким, каков он есть: ни как Бога, ни как дух, ни как Личность, ни как образ, но как беспримесное и чистое Единое. И в этом Едином нам надлежит тонуть, переходя от ничто к ничто, в чем да поможет нам Бог.[125]

О том же единстве говорит и основатель даосизма Лао-Цзы:

Обычные люди ненавидят одиночество,

Но наставник использует его,

радуясь тому, что он один, понимая,

что он един со всей вселенной.[126]

И это же отражают слова Черного Лося, мистика и шамана общины Оглала:

В души людей входит мир,

Когда они открывают, что едины со вселенной.[127]

Представители почти всех мистических традиций теми или иными словами говорят о союзе с Абсолютным как о наивысшей цели духовной жизни. Соответственно, буквально во всех этих традициях возникли суровые системы обучения и посвящения, которые должны помочь искателям достичь этого блаженного союза. В дзен-буддизме для этого использовались бессмысленные коаны, призванные ослабить хватку сознательного ума и расчистить путь для духа. Иудеи, изучающие каббалу, ради достижения той же цели совершали в уме сложные манипуляции с цифрами и образами. Христианские мистики пользовались интенсивной созерцательной молитвой, постом, молчанием и разными способами «умерщвления плоти», чтобы освободить ум от земных вещей и сильнее сосредоточить внимание на Боге. Эти техники развивались независимо одна от другой, но за всеми стоит одна общая догадка: чтобы достичь мистического единения, прежде всего следует успокоить сознательный ум и освободить дух от ограничивающих его страстей и иллюзий Эго.

«Отдельное Я растворяется в области чистого сознания, бесконечного и бессмертного, – утверждают священные тексты индуизма[128]. – Отделенность порождается идентификацией Я с телом, состоящим из природных элементов; когда физическая идентификация исчезает, уже не может быть отдельного Я. Вот что я желаю сказать вам, возлюбленные».

Духовное стремление выйти за пределы Я есть главная тема восточных религий, включая даосизм, о чем ясно свидетельствуют эти слова древнего китайского текста:

Даос сначала преодолевает мирские дела, затем материальные вещи, и наконец – свое собственное бытие. Через такие поэтапные дела отрешенности он обретает просвещение и способен видеть все вещи как Единое.[129]

Однако те же самые идеи лежат и в основе западных школ мистицизма. Их, например, отражают следующие слова еврейского мистика рабби Элеазара:

Считай себя ничем и забудь о себе, когда молишься. Помни лишь о том, что ты молишься Божественному Присутствию. Тогда ты можешь войти во Вселенную Мысли, в состояние сознания, находящееся вне времени. В этом месте все едино: жизнь и смерть, земля и море… но чтобы сюда войти, надо оставить свое Я и забыть обо всех своих тревогах.[130]

Таким образом, по словам автора книги о еврейском мистицизме «Каббала» доктора Перле Эпштейн, выход за пределы Я давно был стремлением еврейских мистиков. Так, например, в XVI веке еврейские мистики, занимавшиеся тайным знанием каббалы, стремились достичь состояния bittul hayesh («уничтожение Эго»). Преследуя эту цель, они использовали медитацию, контролируемое дыхание и другие созерцательные техники, позволявшие добиться молчания ума и войти в состояние, в котором можно непосредственно пережить Божье Присутствие. По мнению наставников каббалы, мистик не сможет достичь этого священного состояния, пока не откажется от всех привязанностей к материальному миру и не избавится от любых проявлений эгоистичного Я. Рабби Элеазар сказал об этом так: «Если ты считаешь себя «чем-то» и просишь Его о своих нуждах, Бог не может облечься в тебя. Бог бесконечен и не может поместиться в таком сосуде, который еще не растворился и не стал ничем».

Подобным образом греческие христианские мистики V века также полагали, что для познания Бога необходимо очистить ум от всех отвлекающих мыслей и образов. Православные мистики называли это состояние ума hesychia, внутренней тишиной, говоря, что оно открывает дверь для мистического союза с Богом. В своей книге «История Бога» религиовед Карен Армстронг писала: «[Цель греческого мистицизма] – это свобода от того, что отвлекает, и от множественности, и это утрата Эго, опыт, несомненно, родственный тому, к чему стремятся созерцатели нетеистических религий, таких как буддизм. Систематически очищая свой ум от своих «страстей» – таких как гордость, жадность, уныние или злоба, – исихасты выходили за пределы своего Я и приобщались к Богу, как это случилось с Иисусом на горе Фавор, преображаясь божественными “энергиями”».

По словам Армстронг, подобные представления были свойственны мусульманским мистикам, которых называют суфиями, использовавшим концепцию ’fana, то есть уничтожение, состояния, которое достигалось через пост, ночные бдения, пение гимнов и созерцание, – все это приводило к изменению состояния сознания. Эти практики часто порождали странные действия, из-за чего, как пишет Армстронг, мистиков, использовавших такие техники, прозвали «пьяными» суфиями. Первым из таких суфиев был Абу Язид Бистами[131], живший в IX веке, чья дисциплина интроспекции, как полагает Армстронг, позволила ему выйти за рамки любых воплощений Бога.

«Когда он приближался к самой сути своей идентичности, – пишет она, – он ощущал, что ничего не стоит между ним и Богом; в самом деле, все, что, как он понимал, можно было назвать словом «Я», в такие моменты как бы таяло:

Я взирал [на Аллаха] взором истины и говорил Ему: «Кто это?» Он ответил: «Это не Я и не кто-то иной, нежели Я. Нет Бога, кроме Меня». И затем он изменил меня, сделав меня уже не мной, но Им… И я беседовал с ним языком Его лица, говоря: «Как Тебе живется во мне?» Он отвечал: «Я живу в Тебе, нет бога кроме Тебя».

Бистами соединялся с Богом, говорит Армстронг, становился частью Бога, выходя за пределы своего Я. «Не существовало, – пишет Армстронг, – какого-то внешнего божества где-то «там», в стороне от человечества: Бог, оказывается, таинственно отождествлял себя с самой глубинной сутью человека. Систематическое разрушение Эго вело к ощущению поглощенности более великой и невыразимой реальностью».

И в этой мистической реальности, по словам Армстронг, пропасть, отделявшая людей от Бога, исчезала, и наступали отношения блаженного союза, не описуемого словами.

«Тут, – говорит она, – отделенность и печаль оканчивались в союзе с глубинным Я, которое соответствовало тому, кем человек призван быть. Бог не был отдельной внешней реальностью и судьей, но тем, кто един с основой бытия каждого человека».

В мистической реальности исчезает пропасть между Богом и человеком, и наступают отношения блаженного союза

Так Армстронг описывала духовный путь суфиев, но по сути это можно отнести к любому виду мистицизма: цель любых стремлений мистиков состоит в преодолении пределов Я и возвращении к исходной целостности, к первоначальному состоянию единства с Богом, или вселенной, или Абсолютом.

«Это преодоление всех преград, отделяющих человека от Абсолютного, представляет собою величайший из результатов мистического экстаза», – писал Уильям Джемс в своей работе «Многообразие религиозного опыта». Он продолжал:

Во время мистических состояний мы составляем единое целое с Абсолютным и сознаем это единство. Эти состояния представляют собой драгоценный опыт, свойственный всем мистикам, независимо от религии и страны, к которой они принадлежат. В индуизме, в неоплатонизме, в суфизме, в христианском мистицизме… мы слышим одни и те же ноты, встречаем неизменное единство в способах выражения мысли, благодаря чему обо всех выдающихся мистиках можно сказать, что они не имеют ни дня рождения, ни родины. Их неумолчная речь о единении человека с Богом предшествует всем языкам, но сами они никогда не стареют.[132]

Джемс верно понимает, что по сути мистический опыт – то есть достижение духовного союза через отказ от своего Я – коренится в чем-то более глубоком и более примитивном, нежели богословие или откровение, полученное через священные тексты. Но, кажется, ему не приходило в голову, что эти механизмы вложены в мозг человека и запускаются таким на вид не слишком материальным понятием, как стремление ума к Богу.

Мистицизм – это психическое расстройство?

Современный рационализм часто воспринимает мистиков и мистицизм как пережиток темного и далекого прошлого, хотя на самом деле одно крайне важное исследование в 1975 году показало, что несмотря на изумительные достижения и просвещенность научной эпохи, в жизни людей, как ни странно, преобладает духовность мистического характера[133]. В процессе исследования, проводимого Национальным центром изучения общественного мнения под руководством социолога Эндрю Грили, респондентам задавали такой вопрос: «Чувствовали ли вы себя когда-либо так, как если бы были крайне близки к некоей духовной силе, которая как бы подымала вас над вашим Я?» Удивительно, что более 35 процентов всех опрошенных ответили на этот вопрос положительно. При этом 18 процентов испытали одно-два таких переживания, 12 отметили их «несколько», а 5 процентов сообщили, что переживают подобное «часто».

Несмотря на изумительные достижения и просвещенность научной эпохи, в жизни людей, как ни странно, преобладает духовность мистического характера

В древних и средневековых обществах мистиков нередко окружало глубокое уважение, потому что в них видели самых мудрых и более глубоко, чем другие, настроенных на духовную жизнь людей. Однако рационализм и эмпиризм западной науки не оставил профессионалам иной возможности, кроме как видеть в мистиках из числа современников жертвы больного или обманутого ума. И действительно, можно найти некоторые факты в поддержку подобной позиции. Мы знаем, например, что при некоторых патологических состояниях, таких как шизофрения или височная эпилепсия, люди могут слышать голоса, получать видения и переживать другие галлюцинаторные явления, которые нередко носят религиозную окраску, и что иногда подобные галлюцинации пробуждают в человеке необычайный интерес к духовным предметам.[134]

Многие также разделяют фрейдистские представления о том, что мистические переживания порождает регрессивный инфантильный невроз. Фрейд говорил о состоянии «океанического блаженства», которое, как он считал, свойственно младенцам до того момента, пока в их уме не появится граница между Я и не-Я. По мнению Фрейда, стремление к духовному единству, свойственное практически всем мистикам, на самом деле представляет собой бессознательное желание убежать от жестокой разочаровывающей реальности в мир блаженного единства и полноты, который мы переживали во младенчестве.

Наука, похоже, не способна разумно объяснить странные переживания мистиков, а объяснения, которые она дает, при всех их отличиях, сходятся в одном важном положении: ум мистика – это ум, страдающий от каких-то фундаментальных нарушений. Иными словами, мистицизм есть результат психопатологии, а мистики, беспокоят ли их невроз, психоз или функциональные нарушения деятельности мозга, несомненно, потеряли связь с реальным миром.

Для многих рациональных мыслителей, даже для тех, в мировоззрении которых религия может занять какое-то место, такой вывод кажется удовлетворительным с научной точки зрения – и, конечно, обоснованным. Однако наука пока не могла эмпирически доказать то положение, что мистицизм есть продукт помутненного сознания или нездорового ума. Достаточно серьезные исследования, похоже, показывают, что люди, переживающие подлинный мистический опыт, обладают более крепким психическим здоровьем, чем средний представитель данного общества. Так, уже упомянутое исследование Грили позволило выявить одну любопытную закономерность: у респондентов, которые сказали, что знакомы с мистическими переживаниями, «уровень психологического благополучия заметно превышал средний уровень по стране» (этот уровень определяли с помощью стандартизированных психологических тестов). Другие исследования также показали, что в целом наличие духовных и мистических переживаний даже умеренной интенсивности ассоциируется с показателями общего психического здоровья, которые превышают средний уровень[135], что выражается в лучшем качестве межличностных отношений, более низком уровне тревоги, более четкой идентичности, более сильной заботе о других и более позитивном взгляде на жизнь в целом.

Мистический опыт свойствен здравомыслящим и психически здоровым людям

Эти данные исследований ставят перед нами интересный вопрос: если мистический опыт есть на самом деле плод помутненного или нездорового ума, почему этот ум обладает повышенным психическим здоровьем и более ясными представлениями? Вместе с тем, если мистический опыт есть плод здорового ума, почему опыт мистиков, о котором они рассказывали, так сильно напоминает религиозный бред при психических заболеваниях?

Ответ, как мы считаем, требует от нас поставить четкие границы между психическими расстройствами и тем, что мы называем «подлинным» мистическим опытом. Фактически именно эти границы обозначили исследователи Сейвер и Рабин в той статье 1997 года, о которой мы уже говорили.

В разделе этой статьи, озаглавленном «Бредовые расстройства», авторы сравнивают религиозные галлюцинации при шизофрении и других психозах с тем, что они называют «культурно приемлемыми религиозно-мистическими представлениями». Они отмечают сходство между двумя этими группами состояний: в обоих случаях может показаться, что мы имеем дело с бредовыми расстройствами, здесь и там есть необычные мысли и поступки, а также чувство отчуждения от нормальной повседневной жизни. Однако более пристальное изучение показывает, что между теми и другими есть глубокие и очень четкие отличия.

Например, хотя при обоих состояниях встречаются религиозные видения, голоса и другие необычные феномены, мистики относятся к своим переживаниям совсем не так, как психотики. Описывая свой опыт, мистики почти всегда говорят, что он носит экстатический и радостный характер, а описывая достигнутое при этом духовное единение, они чаще всего говорят о «спокойствии», «полноте», «трансцендентности» и «любви». Психотики же в результате религиозных галлюцинаций часто испытывают замешательство и непреодолимый страх, их опыт часто крайне неприятен по своей природе, и в нем нередко участвует гневный и обвиняющий Бог.

Подобным образом и мистики, и психотики как бы отрываются от привычной реальности. Для мистика такой временный уход из мира радостен и даже желанен. Когда же это кончается и они возвращаются в «нормальной» реальности, мистики способны подробно описать то, что они пережили, другим и вернуться к деятельному участию в жизни общества. Психотик же отходит от реальности не по своей воле, и обычно это ему не нравится. Бредовые психотические состояния могут длиться годами, и их жертвы неизбежно оказываются во все более глубокой социальной изоляции. Мистики же при этом нередко могли оставаться самыми уважаемыми и дееспособными членами некоторых обществ.

Наконец, мистики и психотики совершенно по-разному понимают смысл своих особых переживаний. Жертвы психотических бредовых состояний часто испытывают свое религиозное величие и эгоистично причисляют себя к важным персонам – они могут считать себя, например, особыми посланниками Бога, которым вверена важная весть для всего мира, или целителями, наделенными сверхъестественной силой. При мистических же состояниях человек обычно свободен от гордости и эгоизма, его ум здесь утихает, его Я опустошается – все это необходимые условия для того, чтобы мистик стал подходящим сосудом для Бога.

Эти важные отличия убедительно говорят о том, что мистицизм не есть продукт психотического бреда, однако встречаются религиозные галлюцинации, связанные не с психозами, но с иной патологией. Так, при некоторых формах височной эпилепсии неожиданно возникают галлюцинации, которые напоминают видения мистиков. Как считают Сейвер и Рабин, при воздействии эпилептических приступов на височную долю мозга могут возникать следующие явления: ощущение внезапного экстаза и религиозного чувства, повышение интереса к религии или даже религиозное обращение, внетелесный опыт, чувство «единства, гармонии, радости или того, что вся реальность божественна», а в некоторых случаях – переживание присутствия Бога. Они описывают, например, пожилую женщину, которая во время приступов видела Бога и солнце. «Мой ум, все мое бытие, – говорила она, – охватывало глубокое чувство счастья». Они также упоминают пациента, «который во время приступов чувствовал отрешенность, несказанное удовольствие и полноту; он видел яркий свет, который, как он понимал, был источником знания; а иногда он видел бородатого молодого человека, напоминавшего Иисуса Христа».

Многие исследователи находят, что такая связь между эпилепсией и духовностью выглядит крайне убедительно. Некоторые исследователи даже дошли до того, что объявили всех умерших великих мистиков прошлого жертвами эпилептических припадков. Они ставят точные диагнозы, утверждая, например, что Мухаммад, который слышал голоса, получал видения и обильно потел во время мистических эпизодов, вероятно, страдал от сложных частичных приступов. Возможно, приступ такого же типа стал причиной слепоты, поразившей апостола Павла на пути в Дамаск, и вызвал слуховую галлюцинацию, из-за которой он поверил в то, что слышал голос Иисуса. Жанна д’Арк, которая видела духовный свет и постоянно слышала небесные голоса, страдала от частичных эпилептических припадков экстатического характера и, возможно, от внутричерепной туберкуломы. Различные формы эпилепсии, вероятно, служат объяснением для видений католического мистика Терезы Авильской, опыта обращения патриарха мормонов Джозефа Смита, состояний экстатического транса у Эммануила Сведенборга и даже повышенного интереса к религии Винсента Ван-Гога.

Подлинный мистический опыт нельзя легко отнести к продукту эпилептических галлюцинаций либо любых других приступообразных галлюцинаторных состояний, вызванных наркотиками и медикаментами, болезнями, физическим переутомлением, эмоциональным стрессом или сенсорной депривацией

Эти выводы весьма любопытны, и некоторые симптомы эпилептических приступов действительно напоминают те или иные стороны поведения мистиков. Однако мы не думаем, что подлинный мистический опыт можно легко отнести к продукту эпилептических галлюцинаций либо любых других приступообразных галлюцинаторных состояний, вызванных наркотиками и медикаментами, болезнями, физическим переутомлением, эмоциональным стрессом или сенсорной депривацией[136]. Сами по себе галлюцинации любой природы просто не способны дать уму столь убедительный опыт, как это делают мистические и духовные переживания.

Этот наш вывод основывается на очень простых наблюдениях. Как мы знаем, в случае галлюцинаций, вызванных эпилептическими припадками, пока не устранена причина судорожной активности, припадки поражают больного часто и регулярно. В тяжелых случаях приступы у жертвы эпилепсии могут возникать по несколько раз в неделю или даже в сутки. Однако большинство мистиков за свою жизнь пережили всего несколько мистических встреч. Кроме того, галлюцинаторные состояния, вызванные эпилепсией, при повторении имеют один и тот же характер: скажем, жертва приступа слышит тот же голос, говорящий те же слова, или ее охватывает тот же необъяснимый экстаз. Однако духовные переживания мистиков так же разнообразны, как и повседневный опыт: их эмоциональный тон меняется, один и тот же ангельский голос передает разные слова, и тому подобное.

Мистические переживания отличаются от любых галлюцинаторных состояний также и тем, что включают в себя сложный набор ощущений. Прежде всего, в галлюцинации, как правило, участвует лишь одна сенсорная система: человек видит видение, либо слышит голос ниоткуда, либо чувствует присутствие, но редко здесь участвует несколько разных ощущений. Мистический же опыт чаще включает в себя целостность и многообразие, и сенсорные переживания здесь локализованы в пространстве. Они такие же сложные (если не сложнее), чем наш сенсорный опыт в «повседневном» состоянии ума. Если сказать проще, они ощущаются как нечто вполне реальное.

Галлюцинации, разумеется, также кажутся реальными, пока они продолжаются, но стоит человеку вернуться к обычному состоянию сознания, как он начинает понимать, что эти галлюцинаторные эпизоды имели фрагментированный и сноподобный характер и что это был обман ума. Мистика же очень трудно убедить в том, что пережитое им не было реальностью. Такое чувство подлинности происходящего не покидает его и после выхода из мистического состояния, а также не теряет силы с течением времени.

Ум помнит о мистическом переживании с такой же отчетливостью и с таким ощущением реальности, как он помнит и о «реальных» событиях прошлого

«Бог таким образом посещает душу, что потом, когда она приходит в себя, у нее не остается сомнений в том, что она была в Боге, а Бог был в ней, – говорит Тереза Авильская, – и такое убеждение в истине настолько сильно, что даже через много лет душа не может забыть о пережитом или усомниться в том, что оно было реальным».[137]

Другими словами, ум помнит о мистическом переживании с такой же отчетливостью и с таким ощущением реальности, как он помнит и о «реальных» событиях прошлого. Этого нельзя сказать о галлюцинациях, бреде или сновидениях. Как мы полагаем, такое чувство реальности пережитого указывает на то, что опыт мистиков отражает не расстройство ума, но нормальный с неврологической точки зрения и предсказуемый плод стабильного и целостного ума, желающего погрузиться в более высокий духовный мир.

Нейробиология мистического опыта

Нам, живущим в «реальном» мире и ежедневно сталкивающимся с вопросами земного бытия, трудно увидеть смысл того мистического единства с выходом из себя, о котором говорили святые и мудрецы. Все это кажется нам такими таинственными материями, такими неправдоподобными и непрактичными вещами, что мы не склонны считать мистический опыт реальностью. Но по сути этот опыт не так далек от нас, как мы думаем, и мы сделаем первый шаг к осознанию его природы, когда поймем, что он знаком всем нам во все времена.

На самом деле люди есть мистики по самой своей природе, в них вложена врожденная способность без лишних усилий выходить за пределы своего Я. Если вы когда-либо «забывали о себе», скажем, слушая прекрасную музыку, или чувствовали, что вас «уносит» зажигательная патриотическая речь, значит, вы уже знакомы с сутью мистического союза – даже если это переживание было не самым интенсивным из возможных. Если вам случалось влюбляться или вас поражала красота природы, вы знаете, как себя чувствует человек, покинувший свое Я, в тот потрясающий момент, когда ты становишься частью чего-то большего.

Подобно всем переживаниям, настроениям и перцепциям, такой опыт единства возможен в силу нашей нейробиологии. Если же говорить точнее, он есть результат ослабления границ Я и поглощения Я более широкой реальностью, что, как мы считаем, происходит в зоне ориентации мозга, лишенного притока нервных импульсов, то есть в состоянии деафферентации.

Мы уже говорили о том, что ритмы религиозного ритуала могут привести в действие механизм деафферентации и что этот процесс может повлечь за собой переживание трансцендентного духовного единства. Такая же цепь событий может произойти и в менее формальных условиях, в результате поведения, которое не несет непосредственного духовного смысла, но, тем не менее, имеет ритуальный характер.

Представьте себе, например, что вы только что пришли домой после тяжелого рабочего дня. Это вечер пятницы, так что вас ожидают приятные выходные. Чтобы поскорее смыть с себя воспоминания о трудовой неделе, вы решаете неспешно принять ванну. Вы зажигаете свечи, наливаете себе бокал вина, находите волну вашей любимой радиостанции и погружаетесь в воду.

Сами того не зная, вы устроили все нужное для ритуала. Свечи, вино, расслабляющее действие ванной – все это помогает создать особое ощущение жизни. Как атмосфера и знаковые действия облегчают воздействие ритуала на человека, так и эти приготовления сообщают мозгу – через лимбическую и автономную нервную системы – о том, что с вами происходит нечто особое.

Пока вы наслаждаетесь ванной, по радио передают романтическую балладу. Ее медленный устойчивый ритм активизирует умиротворяющую систему. Спокойствие нарастает до определенного уровня, после которого гиппокамп вынужден оказывать мягкое тормозящее действие на поток нервных стимулов, что приводит к легкой деафферентации зоны ориентации, так что может возникнуть слабое чувство единства, которое воспринимается как приятный покой.

В пятницу вечером чтобы поскорее смыть с себя воспоминания о трудовой неделе, вы решаете неспешно принять ванну. Вы зажигаете свечи, наливаете себе бокал вина, находите волну вашей любимой радиостанции и погружаетесь в воду. Сами того не зная, вы устроили все нужное для ритуала

Однако музыка продолжает играть, и уровень умиротворения растет, так что спокойствие может стать более ярко выраженным, поскольку длительная умиротворяющая реакция может оказывать более сильное торможение на зону ориентации. Такое усиление торможения вызовет более мощное ощущение единства, так что вам может показаться, что вас поглотила музыка, и это порождает блаженство.

Так спокойная мелодия песни в надлежащем окружении может измененить состояние сознания с выходом за пределы Я, подобное тем переживаниям единства, что порождает ритуал. Того же результата можно достичь с помочью воздействующих на настроение ритмичных действий. Медленные ритмичные действия, которые мы совершаем, читая стихи, укачивая ребенка или произнося молитвы, оказывают один эффект, тогда как быстрые действия – скажем, когда мы долго бежим, или занимаемся любовью, или скандируем лозунги вместе с многотысячной толпой футбольных болельщиков, приводят к иному результату. Однако и те и другие ритуалы могут создавать в мозге ощущение единства, хотя при этом в каждом случае действуют механизмы с небольшими отличиями.[138]

В обоих случаях ритмические действия могут привести к возникновению состояния единства путем торможения притока нервных стимулов к зоне ориентации. Интенсивность такого состояния зависит от того, насколько интенсивно такое торможение. Поскольку его сила может постепенно увеличиваться (хотя бы теоретически) вплоть до полной блокады поступающих импульсов, здесь возможен широкий спектр интенсивности переживаний единства. Мы называем этот спектр континуумом единства. Сюда входят и самые глубокие переживания мистиков, и самые незаметные состояния трансцендентного, которые большинство из нас испытывает ежедневно; с точки же зрения нейробиологии первые отличаются от вторых только степенью выражения.

Самая знакомая точка в этом континууме есть исходное состояние ума, в котором мы по большей части находимся в повседневной жизни. Мы едим, спим, работаем, взаимодействуем с людьми и, сознавая, что мы каким-то образом связаны с окружающим миром (чувствуя себя частью семьи, сообщества соседей, нации и так далее), мы однозначно воспринимаем этот мир как нечто постороннее.

Двигаясь дальше по этому континууму, мы видим, что эта отделенность становится все менее и менее отчетливой. Мы можем увидеть здесь такие состояния ума, когда он неглубоко поглощен – искусством, музыкой или прогулкой по осеннему лесу. Более глубокие состояния единства возникают в процессе интенсивного сосредоточения внимания или на фоне преображающего жизнь опьянения романтической любовью.

Все эти чувства, как и те трансцендентные состояния, что они порождают, формально никак нельзя назвать религиозными, но с точки зрения нейробиологии они подобны тем разнообразным переживаниям единства, которые сопутствуют религиозным действиям. Такие религиозные переживания принадлежат к тому же неврологическому континууму, и, как и в случае недуховных состояний единства, их интенсивность определяется тем, в какой мере блокируется приток нервных импульсов к зоне ориентации.

Более глубокие состояния единства возникают в процессе интенсивного сосредоточения внимания

Если это слабое торможение, возникают слабые переживания единства, как это бывает у молящихся на богослужении, когда они ощущают братскую любовь и общность стремлений. Двигаясь далее по континууму, мы увидим, что интенсивность переживаний единства растет, так что им свойственны духовный трепет и чувство восторга. Продолжительные и суровые ритуалы могут порождать состояния транса, незабываемые моменты экстаза и яркие видения. На самом дальнем конце континуума, где деафферентация достигает особой силы, мы найдем состояния глубинного духовного единства, описанные мистиками.

Как мы уже объясняли, эти глубинные переживания единства обычно нельзя вызвать ритуалом с чисто материальными действиями. Тело человека, как правило, не в состоянии достаточно долго поддерживать нужный уровень интенсивности ритуала так, чтобы это вызвало крайне сильную деафферентацию. Мистики всех традиций это интуитивно понимали и потому учились, используя неистощимую силу медитации, сосредоточивать внимание, чтобы оно помогало достичь более глубинных состояний единства с божеством.

В различных мистических традициях техники медитации имеют разные формы и выполняют разные функции. Некоторые мистики при медитации фокусируют ум на жестко ограниченной точке, другие, медитируя, пытаются достичь состояния расфокусировки ума и избавиться от всех мыслей. Одни занимаются молитвенными размышлениями – они созерцают священные тайны или обдумывают какие-то строчки из священных текстов. Молитвы других более пассивны, они просто открывают свой ум для потенциального присутствия Бога. А кто-то, занимаясь духовным поиском, использует различные сочетания этих техник. Однако какие бы конкретные методы любой мистической традиции ни применялись, цель их всегда остается одной и той же: добиться молчания сознательного ума и освободить сознание ума от ограничений Я.

При научном изучении этих предметов нас изумляет тот факт, что буквально все эти интуитивно разработанные мистические техники направлены на то, чтобы кроме воздействия на другие функции мозга запустить процесс деафферентации и довести его до такого уровня, которого невозможно достичь только с помощью ритуалов.

В общих чертах техники медитации делятся на две большие категории. Это, во-первых, пассивные подходы, которые помогают очистить ум от всех сознательных мыслей, и, во-вторых, активные подходы, цель которых – добиться полной фокусировки ума на каком-то объекте, таком, например, как мантра, или какой-то символ, или стих священного текста[139]. Чтобы показать, каким образом медитация может запустить неврологический процесс мистического выхода за пределы Я и вызвать сильное переживание единения, мы сначала представим модель функционирования мозга, основанную на описанных нами нейробиологических механизмах, для случая пассивного подхода к медитации в его самой элементарной форме.

Пассивный подход

Духовность мистиков во всех случаях начинается с волевого акта. В рамках нашей модели пассивная медитация, которую практикуют различные буддийские ордена, начинается с осознанного намерения очистить ум от всех мыслей, эмоций и перцепций. Это сознательное намерение вводит в действие правая ассоциативная зона внимания – первичный источник волевых действий, – и оно заключается в стремлении оградить ум от поступления сенсорных, а также когнитивных импульсов[140]. Для этого зона внимания через таламус воздействует на лимбическую структуру, называемую гиппокамп, важный центр обмена информацией между различными частями мозга, чтобы снизить приток поступающих нервных импульсов. Такое торможение влияет на работу многих частей мозга, включая ассоциативную зону ориентации, которая получает все меньше информации (то есть подвергается деафферентации).[141]

В начальный момент медитации возникает лишь легкая деафферентация, но, как мы полагаем, по мере того, как углубляется медитативное состояние, а зона внимания все интенсивнее стремится очистить ум от мыслей, эта зона в сотрудничестве с гиппокампом все сильнее и сильнее тормозит приток нервных импульсов. Когда такое торможение продолжается достаточно долго, нервные импульсы резко и все энергичнее начинают из заблокированной зоны ориентации поступать по лимбической системе к древней нервной структуре, которая носит название гипоталамус. Эта структура связывает высшую мозговую деятельность с базовыми функциями автономной нервной системы и контролирует способность автономной системы возбуждать или тормозить ощущения.[142]

Импульсы, поступающие теперь к гипоталамусу, оказывают интенсивное воздействие на часть данной структуры, которая вызывает ощущение полного умиротворения. Это становится причиной выброса нервных импульсов по лимбической системе, которые в итоге снова поступают к ассоциативной зоне внимания. Зона внимания оценивает эти успокоительные импульсы и отпускает их по цепи, так что они совершают еще один круг. Таким образом возникает реверберирующая нервная замкнутая цепь в мозге, так что поток нервных импульсов набирает силу и резонирует по мере того, как снова и снова совершает путь по нервным путям, способствуя установлению все более и более глубокого покоя медитации при каждом прохождении по кругу.

В то же время настойчивое намерение медитирующего очистить ум от мыслей вызывает постепенное усиление нервной энергии, которая поддерживает еще более агрессивное стремление уменьшить приток сенсорных стимулов к зоне ориентации. Это все значительно повышает уровень деафферентации, в результате чего все больше импульсов поступает по лимбической системе к гипоталамусу. Такая непрерывная бомбардировка нервными импульсами вскоре вынуждает гипоталамус оказывать успокоительное действие с предельной силой.

Обычно такие высокие уровни умиротворяющего воздействия вызывают соответствующее снижение возбуждающего действия. Однако, как мы уже говорили, в некоторых случаях происходит неврологический «срыв», когда предельная активизация успокаивающей системы порождает мгновенную мощную реакцию возбуждения.

Коль скоро одновременно действуют и умиротворяющая, и возбуждающая системы, ум перегружен потоком стимулов, которые одновременно отражают реакции успокоения и возбуждения. В результате нервная активность внезапно приобретает лихорадочный характер, и волна активности из гипоталамуса через лимбическую систему возвращается к ассоциативной зоне внимания, которая при таком внезапном всплеске вынуждена действовать на пределе возможностей. В ответ зона внимания подвергает деафферентации зону ориентации, которая мгновенно начисто лишается поступающих нервных импульсов.

Такая полная блокада притока информации оказывает мощное воздействие и на правую, и на левую зоны ориентации. Правая зона ориентации, ответственная за создание неврологической среды, которую мы воспринимаем как физическое пространство, лишается информации, необходимой для создания пространственного контекста, где может ориентироваться Я. Когда эта зона лишена сенсорных данных, ей остается только одно: создать субъективное ощущение полного отсутствия пространства, что ум интерпретирует как чувство бесконечного пространства и вечности либо, напротив, как исчезновение времени и пустоту без пространства.

В то же время левая зона ориентации, которая, как мы говорили, выполняет наиважнейшую роль в создании субъективного ощущения Я, теряет способность определять границы тела. И тогда в восприятии ума Я становится безграничным, фактически какого-либо ощущения Я уже нет.

На неврологическом уровне дао, нирвана, брахман-атман представляют собой серию нейробиологических процессов, которые запускает умышленное стремление достичь тишины сознательного ума

В состоянии полной деафферентации зоны ориентации ум воспринимает такую неврологическую реальность, которая соответствует многим описаниям мистиков, излагающих свои взгляды на наивысший духовный союз: там нет отдельных объектов или существ, нет ощущения пространства или течения времени, нет границы между Я и остальными частями вселенной. Фактически здесь нет субъективного Я вообще, есть только абсолютное чувство единства – без мысли, без слов и без ощущений. Ум как бы существует без Эго в состоянии чистого неделимого сознания. Мы с Джином называли такое состояние чистого ума, сознания вне объекта и субъекта, абсолютным бытием единства, состоянием наивысшего единства.

Все мистические традиции Востока в той или иной форме содержат описания этого невыразимого единства – его называют «сознанием пустоты», нирваной, брахманом-атманом, дао, – и все они говорят, что в нем и находится самая суть невыразимой реальности. На неврологическом уровне, как мы можем видеть, эти состояния представляют собой серию нейробиологических процессов, которые запускает умышленное стремление достичь тишины сознательного ума, в чем на протяжении многих веков и заключалась цель пассивной медитации.

Подобным образом и активная медитация – которая заключается в сознательной фокусировке внимания на предмете созерцания или молитве, – запускает обладающие некоторыми незначительными отличиями процессы в мозге, которые объясняют западные концепции трансцендентного Абсолюта.

Активный подход

Медитация активного типа начинается не с намерения очистить ум от мыслей, но со стремления направить предельно сфокусированное внимание на какую-то мысль или какой-то предмет. Так, скажем, буддист может петь мантру или смотреть на сияние свечи либо на кувшин с водой, а христианин может молиться, думая исключительно о Боге, или каком-то святом, или о таком символе, как крест.

Допустим, некто концентрирует внимание на мысленном образе Христа. Вначале, как и в случае пассивного подхода, ассоциативная зона внимания на неврологическом уровне заявляет о сознательном намерении молиться. Однако в данном случае, поскольку сознательное намерение включает в себя фокусировку внимания на конкретном предмете, зона внимания не перекрывает поток импульсов, но, напротив, облегчает его поступление в мозг. Согласно нашей схеме усиленное поступление нервных импульсов вынуждает правую зону ориентации, действующую вместе с ассоциативной визуальной зоной, сконцентрировать внимание ума на – реальном или воображаемом – объекте. Устойчивая фиксация внимания на этом образе при стабильном созерцании вынуждает правую зону внимания посылать импульсы по лимбической системе к гипоталамусу, что вводит в действие возбуждающую часть данной мозговой структуры, в результате чего возникает достаточно приятное возбуждение умеренной силы. По мере углубления созерцания увеличивается и интенсивность поступления этих импульсов до тех пор, пока функция гипоталамуса стимулировать возбуждение не достигнет максимального уровня. После этого происходит парадоксальная реакция, в результате которой в максимальной степени активизируется умиротворяющая функция гипоталамуса.

Одновременная работа структур, занимающихся и возбуждением, и умиротворением, создает поток стимуляции самого мощного уровня, который передается от лимбических структур двум (правой и левой) ассоциативным зонам внимания. В результате такого неврологического взрыва активность зоны внимания доходит до предельно возможного, а это усиливает способность ума фокусировать внимание на избранном объекте, что порождает новые волны импульсов и в левой, и в правой зонах ориентации.

В левой зоне ориентации происходит примерно то же самое, что, как мы видели, происходит при пассивной медитации, – ограничение притока нервных импульсов со стороны гипоталамуса ведет к деафферентации, вследствие которой размываются границы Я. Однако в правой зоне ориентации совершается нечто иное. Как мы помним, ассоциативная зона внимания вынуждает правую зону ориентации все интенсивнее фокусироваться на образе Иисуса. И теперь, когда зона внимания работает на пределе возможностей, она не блокирует приток информации к правой зоне ориентации, как она это делает с левой зоной, но напротив, ассоциативная зона внимания вынуждает правую структуру все сильнее и сильнее концентрироваться на образе Христа.

Чтобы помочь уму сильнее сконцентрировать внимание на этом образе, зона внимания также начинает тормозить поступление всех нервных импульсов, не связанных с созерцанием Иисуса, к правой зоне ориентации. Другими словами, правая зона ориентации, пытающаяся создать пространственную среду для обитания Я, имеет только тот рабочий материал, что поступает из зоны внимания. Поэтому правой зоне не остается ничего иного, кроме как строить пространство из ничего иного, как из созерцания Христа, которым занимаются зоны внимания. По мере продолжения процесса все нервные импульсы, не имеющие отношения к объекту концентрации, блокируются, так что ум все сильнее фокусируется, образ Иисуса «увеличивается», пока не становится для ума как бы всем объемом и всей глубиной реальности.

Пока подобные изменения совершаются в правой зоне ориентации, растет также деафферентация левой зоны ориентации, благодаря чему границы Я становятся все менее жесткими. Когда человек благодаря полноте деафферентации полностью освобождается от ощущения Я, ум может с удивлением фиксировать, что отдельное Я было мистическим образом поглощено трансцендентной реальностью Иисуса.

Так нейробиология помогает понять Unio Mystica – мистический союз с Богом, который был знаком многим христианским мистикам, включая сестру Маргарету. Фактически это дает нам неврологическое объяснение любого мистического опыта, когда человек переживает встречу с божеством, наделенным свойствами личности.

Опыт Unio Mystica неописуемо глубок. Однако важно понять, что такое состояние мистического союза не есть наивысшее трансцендентное состояние, не есть абсолютное единое бытие, при котором Я никак не ощущается и нет никаких конкретных образов Бога или даже реальности. Вероятнее всего, если активная медитация приводит мистика к состоянию Unio Mystica, она может повести его и дальше, к наивысшему состоянию единства. Это может произойти, когда мистик устанет и его воля, которой управляет ассоциативная зона внимания, ослабится. Тогда ум оставит попытку концентрировать внимание, а это лишит правую зону ориентации поступающего к ней потока избранных импульсов, так что она, вместе с левой зоной ориентации, окажется в состоянии полной деафферентации. И в такой момент ум сможет войти в состояние, где нет Я и где реальность безгранична, в состояние реальности абсолютного единого бытия, которое достигается пассивной медитацией.

По мере продолжения процесса все нервные импульсы, не имеющие отношения к объекту концентрации, блокируются, так что ум все сильнее фокусируется, образ Иисуса «увеличивается», пока не становится для ума как бы всем объемом и всей глубиной реальности

Как с неврологической, так и с философской точки зрения очевидно, что не должно существовать двух версий такого состояния абсолютного бытия. Какое-то состояние может казаться иным, что зависит от представлений данной культуры и личной интерпретации – так, скажем, католическая монахиня, считающая наивысшей реальностью Бога, может думать, что суть любого мистического опыта сводится к слиянию с Христом, а буддист, лишенный веры в Бога, обладающего личностью, может полагать, что мистический союз есть соединение с ничто. Но важно понять, что подобные разные интерпретации неизбежно отражают субъективные искажения при оценке опыта задним числом. В самом состоянии абсолютного единого бытия субъективное наблюдение невозможно; здесь наблюдатель и объект наблюдения стали одним и тем же, здесь между ними нет отличий, нет того и этого, как сказали бы мистики. Существует лишь одно абсолютное единство, и не может существовать двух версий того единства, которое можно назвать абсолютным.

Религиозные убеждения – частные субъективные искаженные интерпретации при оценке универсального мистического опыта задним числом

Абсолютное единое бытие, эволюция и человеческое Я

Состояние абсолютного единого бытия встречается достаточно редко, но даже тот, кто к нему приближался, оказывался в духовном состоянии невыразимой силы и глубины. Мы полагаем, что мистический опыт любого рода – от самого мягкого до самого интенсивного – имеет биологические корни, потому что в уме человека есть механизм трансцендентности. Можно сказать об этом в провокационной манере так: если бы наш мозг был устроен иначе, мы не смогли бы на собственном опыте чувствовать наивысшую реальность, даже если таковая существует.

Это ставит перед нами сложный, но крайне интересный вопрос: почему мозг человека, который формировался в процессе эволюции ради самой прагматичной цели нашего выживания, наделен таким на вид непрактичным даром? Какое же преимущество с эволюционной точки зрения дает человеку ум, имеющий мистические способности?

Любой ответ на этот вопрос, разумеется, будет носить гипотетический характер, однако природа эволюционного процесса позволяет нам предположить, что способность ума переживать состояния единства развивалась не ради духовного выхода человека за свои пределы. Эволюция страдает прагматической близорукостью: там ценятся такие изменения, которые повышают шанс выжить здесь и сейчас. Те качества, которые увеличивают шансы организма на выживание, генетически передаются потомкам, все прочие качества безжалостно отбрасываются.

Трудно себе представить, как нейробиологические принципы переживания трансцендентного в их неполноценном виде в процессе формирования помогали выживать предкам человека, и точно так же трудно понять, почему естественный отбор не отбросил эти новые качества нервной системы, которые ничего не давали на протяжении скрытых во мраке миллионов лет.

В конце концов, эволюция не может ничего планировать на далекое будущее. Она на ощупь ищет новые возможности, не имея представления о том, куда они могут привести. Например, как возник полет птиц. Ни одна птица не в состоянии летать без пары полноценных крыльев, но для появления таких крыльев в ходе эволюции нужны были бесчисленные поколения, находящиеся на промежуточной стадии, то есть с парой медленно меняющихся крыльев, которые не давали возможности взлететь. И существование таких промежуточных стадий ставит перед нами вопрос, о котором в 1977 году в журнале Natural History биолог Джей Гульд писал: «Как же могли использоваться бесполезные структуры, возникающие на промежуточных стадиях? Что толку в половине челюсти или половине крыла?»

Мистический опыт любого рода – от самого мягкого до самого интенсивного – имеет биологические корни, потому что в уме человека есть механизм трансцендентности

Иными словами, эволюция не должна наделять многие поколения животных неполноценными крыльями с прицелом на далекое будущее, когда станет возможным полет. Скорее следует думать, что у каких-то видов появились маленькие крылообразные отростки, которые приносили им ту или иную пользу – скажем, позволяли животному эффективнее бороться с перегревом, служа чем-то вроде вентилятора. Если такие отростки хорошо выполняли свою задачу, они развивались и увеличивались в объеме. В какой-то момент они стали настолько большими, что животное могло на них планировать по воздуху. Хотя скольжение по воздуху не входило в эволюционный замысел, скоро выяснилось, что оно дает определенные преимущества для выживания, так что с этого момента началась эволюция полета.

Вероятнее всего, многие высшие функции ума человека – скажем, способность взвешивать философские концепции или испытывать такие сложные эмоции, как любовь, скорбь или зависть, – развивались подобным образом, начиная от простых неврологических процессов, которые обслуживали только лишь потребность выживания.

Мы полагаем, что неврологические механизмы трансцендентности возникли из нейронной сети, которая развивалась ради более успешного поиска пары и в контексте сексуального опыта. Сам язык мистицизма намекает на эту связь: во все времена и во всех народах мистики для описания своих невыразимых переживаний использовали такие выражения, как блаженство, восторг, экстаз и подъем. Они говорили, что теряли себя в глубоком союзе с иным, что они растворялись в восторге и что там все их желания получали полное удовлетворение.

Неврологические механизмы трансцендентности возникли из нейронной сети, которая развивалась ради более успешного поиска пары и в контексте сексуального опыта

Мы думаем, что не случайно такими же словами люди говорят о сексуальн6ом наслаждении. Это не удивительно, поскольку неврологические структуры и пути, участвующие в опыте трансцендентного – включая возбуждающую, умиротворяющую и лимбическую систему, – в процессе эволюции развивались для того, чтобы высшая точка полового акта была связана с мощным ощущением оргазма.

Механизм оргазма запускается с помощью повторяющихся и ритмичных стимулирующих действий. Любопытно, что для оргазма необходима стимуляция как возбуждающей, так и умиротворяющей систем[143]. Как мы видели, одновременная активизация двух этих систем тесно связана с тем процессом, который приводит в движение механизмы трансцендентности; таким образом, для переживания мистического союза и сексуального блаженства мозг использует одни и те же нейронные пути. Это, разумеется, не означает, что два этих переживания тождественны. На самом деле с неврологической точки зрения одно сильно отличается от другого.

Сексуальное наслаждение порождает главным образом гипоталамус, относительно примитивная структура, и хотя сюда могут подключиться высшие процессы мышления, которые увеличивают удовольствие от акта любви, сексуальный экстаз – это прежде всего продукт физических тактильных ощущений. Опыт же трансцендентного или, по меньшей мере, те его формы, что ведут к интенсивному состоянию единства, описанному в данной главе, вероятно, опирается на работу наивысших когнитивных структур, в частности тех, что находятся в лобной доле, и других ассоциативных зон. Этот процесс запускают утонченные и сложные психические ритмы медитации и созерцательной молитвы.

Для переживания мистического союза и сексуального блаженства мозг использует одни и те же нейронные пути

Эволюционная перспектива позволяет думать, что нейробиологические принципы мистических переживаний возникли, хотя бы в какой-то мере, из механизма сексуальной реакции. Значит, в каком-то смысле мистический опыт представляет собой случайный побочный продукт, но это нисколько не принижает значения духовных переживаний. Многие самые тонкие и самые сложные функции мозга возникли в процессе эволюции из низших неврологических процессов. Так, сложные когнитивные способности, позволяющие нам наслаждаться музыкой или создавать произведения искусства, возникли из более простых нервных структур, которые развивались по ходу эволюции ради обеспечения вполне земных нужд выживания. И тот факт, что орел получил способность летать случайно из-за каких-то органов, нужных на земле, не уменьшает красоту или «истину» его полета. Потенциал полета существовал всегда. И когда эволюция наконец случайно двинулась в нужном направлении, этот потенциал был реализован и чудо полета стало реальностью.

Нам важно помнить: какими бы неправдоподобными или непонятными ни казались нам описания мистиков, они опираются не на ложные идеи, но на опыт, обладающий неврологической реальностью. Наши представления о работе мозга позволили это предсказать, а наши исследования духовных переживаний буддистов и католических монахинь методом ОФЭКТ показали, что так работают умы людей, занимающихся медитацией или созерцанием.

С одной стороны, неврологическая реальность абсолютного единого бытия ни в коей мере не доказывает существования абсолютной духовной реальности (о том, что означает концепция абсолютного единого бытия для духовной жизни, мы поговорим в следующей главе). Вместе с тем, рассматривая мистический опыт как нейробиологическую функцию, мы вовсе не утверждаем, что все сводится только к этому. Мы только говорим, что научные исследования поддерживают гипотезу, что ум способен существовать без Эго, а сознание – без Я. Неврологический аспект абсолютного единого бытия поддерживает эти концепции, относящиеся к сфере духовности, и дает научную основу для понимания глубочайшего значения мистической духовности.

Неврологическая реальность абсолютного единого бытия ни в коей мере не доказывает существования абсолютной духовной реальности

Такое понимание в итоге приведет нас к удивительным выводам об истинной природе духовности человека и поставит перед нами интереснейший вопрос о тех процессах, которые позволяют мозгу и уму принять решение о том, что является реальностью. Но сначала нам нужно обсудить связь между мистицизмом и религией и исследовать вопрос, как неврологические функции влияют на различные представления о Боге.

7. Происхождение религии. Неистребимая хорошая идея

Бог умер

…Ницше

Ницше умер

…Бог. —

Граффити

Когда в 1885 году философ Фридрих Ницше сделал свое знаменитое заявление о смерти Бога, он, разумеется, хотел сказать, что в реальности Бог никогда и не существовал. Подобно другим великим мыслителям-рационалистам XIX и начала XX века – Марксу, Фрейду, Джеймсу Фрезеру, Людвигу Фейербаху, Бертрану Расселу и прочим, – Ницше считал Бога одним из пережитков донаучного прошлого, который человечество скоро перерастет. Это великое ожидание было свойственно многим из поколения изменивших мир мыслителей, которые полагали, что по мере распространения образования и развития науки, которая даст более реалистичные объяснения тайн бытия, иррациональный интерес к религии просто угаснет, а Бог в любых его воплощениях исчезнет из мира.

Однако Бог не пожелал соответствовать этим ожиданиям, и теперь, когда мы входим в новое тысячелетие – в век небывалого научного и технологического просвещения, – религия и духовность живут и процветают. Если бы Ницше и его современники могли дожить до наших дней, они, вероятно, увидели бы в жизнестойкости Бога победу невежества над разумом. Убежденные в том, что религиозная вера основана на предрассудках и трусливом самообмане, они неизбежно должны были бы – подобно многим рационалистам современной эпохи – сделать вывод о том, что люди держатся за Бога, потому что у них не хватает силы и смелости жить в этом мире без Него.

Такое циничное отношение к религии настолько глубоко проникло в рационалистический материализм, что мыслители-рационалисты, как правило, не готовы даже просто поставить его под вопрос, хотя открытый ум позволяет увидеть, что эта идея не так уж интеллектуально надежна, как это может показаться. Фактически, как мы думаем, эта необычайная живучесть религии коренится в чем-то более глубоком, более простом и более здоровом, чем малодушное отрицание реальности или откровенная психологическая зависимость.

Некоторые факты позволяют предположить, что глубинной основой религии служит мистический опыт и что религия устойчиво сохраняется, потому что человеческий мозг позволяет верующим испытывать разного рода ощущения единства, которые люди часто принимают за доказательства существования Бога. Как мы говорили, маловероятно, что неврологическое оснащение трансцендентного развивалось в ходе эволюции для особых духовных целей. Скорее, как мы полагаем, эволюция признала полезными эти неврологические механизмы и оценила религиозные способности мозга, потому что вера и религиозные практики несли нам важное и вполне прагматичное благо.

Это подтверждает немалое число исследований. Ряд научных работ показал, что люди, практикующие распространенные религии, живут дольше среднего, у них реже встречаются инсульты и сердечные заболевания, лучше функционирует иммунная система, ниже артериальное давление[144]. Эти данные о пользе религии для здоровья настолько удивительны, что после проведения обзора более тысячи исследований о влиянии религии на здоровье доктор Харольд Кениг из медицинского центра Университета Дьюка недавно заявил в журнале The New Republic, что «отсутствие религиозной жизни оказывает такое же вредное действие с точки зрения смертности, как и сорок лет курения, если выкуривать одну пачку в день».

Необычайная живучесть религии коренится в чем-то более глубоком, более простом и более здоровом, чем малодушное отрицание реальности или откровенная психологическая зависимость

Похоже, религия полезна не только для души, но и для тела, однако польза, которую приносит религиозная жизнь для здоровья, не исчерпывается физиологией; появляется все больше исследований, которые показывают, что религия также благотворно влияет на психическое здоровье. Это должно удивить многих нынешних психиатров, которые, все еще следуя по стопам Фрейда, привыкли рассматривать религиозное поведение в лучшем случае как состояние зависимости, а в худшем – как патологическое состояние. Так, до 1994 года Американская психиатрическая ассоциация официально относила «сильные религиозные верования» к психическим болезням.[145]

Тем не менее новые данные говорят о том, что религиозная вера и соответствующее поведение улучшают психическое и эмоциональное здоровье несколькими способами[146]. В частности, исследования показывают, что распространенность наркомании, алкоголизма, разводов и самоубийств у религиозных людей значительно меньше, чем у всей популяции в целом. Очевидно также, что религиозная жизнь способствует тому, что верующие реже страдают от депрессии или тревоги и быстрее выходят из таких состояний. Есть также данные о позитивном влиянии на психологию конкретных религиозных практик: например, было показано, что такие духовные практики, как медитация, молитва или участие в богослужении, значительно снижают уровень тревоги и депрессии, повышают самоуважение, улучшают качество межличностных отношений и способствуют формированию более позитивного взгляда на жизнь.

Исследователи не пришли к убедительному единому мнению о том, как именно религия влияет на здоровье, но можно предположить, что здесь важную роль играют те виды поведения и установки, которые культивируют религии. Скажем, они не одобряют беспорядочные сексуальные связи, употребление алкоголя и рискованные излишества, но поддерживают умеренность, стабильность семей – то есть по сути большинство религий стремятся культивировать здоровые формы поведения.

Крепкая сеть социальной поддержки, характерная для религиозных общин, почти наверняка также приносит человеку пользу[147]. Эмоциональная поддержка друзей и членов семьи, несомненно, представляет собой важнейший элемент психического здоровья любого человека, но крепкая община может оказывать весьма благоприятный эффект также и на физическое состояние. Это особенно значимый фактор для престарелых, которые в общине с крепкими связями между людьми скорее всего не окажутся в изоляции и будут получать помощь в виде питания, лекарств, медицинского обслуживания и других повседневных потребностей, необходимых для поддержания физического здоровья.

По сути большинство религий стремятся культивировать здоровые формы поведения

Религиозная жизнь может также непосредственно укреплять здоровье через воздействие на тело систем возбуждения и умиротворения. Тихая молитва, исполнение или слушание величественного гимна, час, проведенный в медитации, могут активизировать умиротворяющую функцию, которая, как показали исследования, улучшает работу иммунной системы, снижает частоту сердечных сокращений и артериальное давление, ограничивает выброс в кровь потенциально опасных гормонов стресса и приводит в состояние покоя и благополучия[148]. Разумеется, любое поведение, вызывающее реакцию умиротворения, укрепляет как психическое, так и физическое здоровье.

Религия и чувство контроля

Достаточно очевидно, что польза веры для тела и души объясняется теми ценностями, которые религия поддерживает[149]. Возможно, важнее всего здесь то, что религия помогает смягчить экзистенциальный стресс, поскольку она дает нам определенное ощущение контроля в неизвестном и опасном мире. Этот контроль, как считают верующие, связан с присутствием высшей силы – бога, духа или неизменного Абсолюта, – которая желает и может вмешиваться в события в качестве нашего заступника. В некоторых случаях высшая сила принимает форму могущественного духовного существа, которое можно склонить – молитвой, жертвой и другими религиозными средствами – встать на нашу сторону и защитить нас от зла. В других воплощениях – как это можно видеть, например, в буддизме – вместо наделенного личностью божественного союзника мы видим безличное спасение в наивысшей духовной полноте и целостности, где верующие могут достичь освобождения, выйдя за пределы житейских страданий.

Вера в высшую силу дает уверенность в том, что жизнь имеет смысл и цель, что мы не одиноки в своей борьбе за существование, что в мире действуют могущественные и добрые силы и что, несмотря на опасности и непредсказуемость бытия, нам не стоит постоянно испытывать страх.

Способность смягчить экзистенциальные мучения и дать нам доступ к мощным духовным силам – это величайший земной дар религии человеку. Каждому отдельному верующему это дает надежду и утешение, а если смотреть более масштабно, влияние религии намного глубже. Поднимая нас выше наших страхов и ощущения бессмысленного существования и говоря нам о том, что локомотив вселенной ведут мудрые и умелые руки, религия дает нам веру в себя и мотивацию, не только украсившие всю человеческую историю, но и, вероятно, ставшие главным фактором выживания человеческой расы.

Вообразите себе, например, с какой проблемой столкнулись наши предки неандертальцы, которым при наступлении ледникового периода все еще приходилось вести яростную борьбу с дикими животными за господство на земле. Во многих случаях животные превосходили неандертальцев в силе и скорости, а также имели более тонко настроенные органы чувств. Выживание всегда стояло под вопросом, и наши предки могли соревноваться с другими видами только с помощью своего беспрецедентно высокого интеллекта и отчаянного стремления выжить.

В отличие от животных, первые люди, разумеется, были обременены знанием о неизбежности смерти, а такое понимание природы вещей могло бы стать для них источником глубокой апатии и депрессии, и это могло бы стать печальным концом истории рода человеческого. В конце концов, нашим предкам, участвовавшим в кровавом турнире естественного отбора, нисколько не помогла бы вечная идея, что как бы ты ни старался, как бы умело ни охотился, как бы яростно ни сражался или как бы творчески ни думал, тебя все равно поджидает смерть и твоя жизнь здесь ничего не стоит.

Способность смягчить экзистенциальные мучения и дать нам доступ к мощным духовным силам – это величайший земной дар религии человеку

Религия, дающая надежду, защищала древних людей от пораженческого фатализма и позволяла им неутомимо, оптимистично бороться за выживание. Находки археологов свидетельствуют о том, что даже самые ранние человеческие сообщества были знакомы с рудиментарными религиями. Многие психологи и социологи привыкли объяснять происхождение религии с помощью когнитивного процесса, основанного на неверной логике и ложных умозаключениях. Если передать их мнение самыми простыми словами, оно будет звучать так: мы чувствуем страх и стремимся к комфорту, а потому мечтаем о могучем защитнике на небе.

Однако нейробиологический подход позволяет предполагать, что Бог не есть проекция когнитивного дедуктивного процесса, но он был «открыт» в мистической или духовной встрече, которая дошла до сознания человека благодаря действующим в уме механизмам трансцендентного. Другими словами, нельзя сказать, что человек сначала на когнитивном уровне изобрел могущественного Бога, а потом это изобретение стало давать ему чувство контроля; более правильно думать, что Бога (в самом широком и основополагающем смысле этого слова) познают на опыте в духовности мистиков. Этот интимный опыт единства, опыт Божьего присутствия дает возможность появиться такому чувству контроля.

Происхождение религии

В шестой главе мы говорили о том, что продолжительная медитация может породить в уме такие ритмы, которые ведут к опыту духовного единения, имеющему нейробиологическую основу. Однако мистические переживания испытывают не только те, кто к ним сознательно стремится, они также спонтанно возникают у людей, которые их не искали и, быть может, никогда о них не слышали, так что сначала они просто могут не понять, как к ним относиться. Такие спонтанные мистические переживания могут быть разной интенсивности – от слабого, но способного поменять жизнь озарения до внезапного необъяснимого приступа восторга, от непонятного ощущения невидимого духовного присутствия до полного погружения Я в суть всех вещей или постижения божества. В каком-то смысле любой мистический опыт носит спонтанный характер: даже мистики, посвятившие всю свою жизнь поиску духовного единства, не могут предсказать наступление желанного момента. Однако, как мы считаем, нейробиологические механизмы трансцендентного могут начать работать под действием таких мыслей или поступков, за которыми не стоит осознанное желание войти в состояние единства. Такой опыт единения без разумных усилий служит надежным основанием для развития религиозного сознания, а в большинстве случаев он просто делает такое развитие неизбежным.

Представим себе доисторического охотника на оленей из племени, которое в данный момент остро переживает нехватку пропитания. Он отчаянно ищет еду, постоянно охотится, забыв про сон и проводя многие часы в диких местах. Даже в часы отдыха охотник тревожно осматривает горизонт в поисках добычи, в его уме постоянно возникает образ оленя-самца, достаточно крупного, чтобы прокормить все племя и спасти его семейство и друзей от голода.

День ото дня охотник теряет силы от голода и усталости, а образ мощного оленя в его воображении становится все ярче и ярче. Он видит, как тот пасется за гребнем холма или пьет воду на берегу извилистой речки. Это видение вскоре поглощает всего охотника, и стремление убить становится для него своеобразной мантрой. В его голове прокручиваются одни и те же мысли, фокус его внимания становится все уже и уже. Вскоре его ум освобождается ото всех посторонних предметов, в его сознании не остается места ни для чего иного, кроме желания убить оленя.

В такой концентрации внимания нет ничего духовного, охотник просто стремится выжить. Однако, если взглянуть на это с точки зрения неврологии, мы увидим, что он приводит в действие ту же биологическую цепь событий, что и мистики, занимающиеся созерцанием и стремящиеся очистить свой ум ото всего, кроме Бога.

В шестой главе мы говорили о том, каким образом «активная» медитация, или созерцательная молитва, может привести человека в состояние единения, в котором созерцаемый предмет или образ приобретает божественные свойства, а Я ощущает присутствие наивысшей истины. Возможно, охотник, созерцающий образ крупного оленя, тем самым задействует те же нейробиологические реакции, которые приведут его к такому же состоянию единения. Подобно средневековым мистикам, которые радостно погружались в трансцендентную реальность Иисуса, и суфиям, испытывающим ощутимое присутствие Аллаха, охотник мог почувствовать себя во власти могущественного архаичного божества – великого духа животного, который занимал свое место в пантеоне первых богов человека.

Конечно, такое развитие воображаемых событий носит чисто спекулятивный характер, но с точки зрения нейробиологии оно вполне правдоподобно. Это также соответствует представлениям, которые можно найти в рамках всех мировых религий, о том, что их духовный источник – судьбоносная мистическая встреча с воплощением наиважнейшей истины.

В своей книге «Мистическое сердце» католический монах и мистик Вейн Тисдейл писал:

Все великие религии имеют подобное происхождение: это духовное пробуждение ее основателя, который сталкивается с Богом, божественным, абсолютным, духом, дао, безграничным сознанием. Мы найдем это в опыте индийских риши, в просветлении Будды, у Моисея, патриархов, пророков и других святых библейской традиции. И то же самое с не меньшей полнотой мы найдем в Иисусе, осознавшем свои отношения с Отцом… На то же указывает жизнь пророка Магомета, получившего откровение Аллаха через архангела Джебраила.[150]

Все великие священные тексты говорят о том же: люди познали наиважнейшие истины через мистическую встречу с высшей духовной реальностью; иными словами, мистицизм есть источник той великой мудрости и истины, на которой основываются все религии. Но прежде чем религия может возникнуть, кто-то должен с помощью разума истолковать значение мистического опыта и перевести его невыразимую правду на язык конкретного верования.

Допустим, наш охотник отреагировал на свои духовные переживания так же, как это делали мистики после него (согласно законам нейробиологии), и это наполнило его надеждой, новой уверенностью и неописуемой радостью, так что он поспешил к своему племени, чтобы рассказать ему о полученном им откровении, которое все переворачивает, – о том, что в этом мире существуют могущественные и благие силы.

Мы не можем знать, как племя охотника отнеслось к рассказанной им странной истории, и если бы его, как и других мистиков на протяжении многих веков, слушали со скепсисом и подозрением, в этом не было бы ничего удивительного. Но представим себе, что несколько дней спустя племя наткнулось на небольшое стадо оленей и впервые за несколько последних дней им удалось добыть еды. Наш охотник продолжал бы говорить, что то был дар Великого Оленя, который решил показать свою доброту и силу. Его соплеменники могли бы с этим согласиться, и тогда его история о Великом Олене приобрела бы свойства мифа и другие члены племени могли бы начать ее развивать.

Религиозный разум переводит невыразимую правду мистического опыта на язык конкретных верований

Они могли бы размышлять о природе этого таинственного существа и, скажем, пытаться понять, что ему нужно от людей и какими духовными силами он обладает. Они могут обсуждать его характер. Он справедлив? Склонен гневаться? На него можно положиться? Он способен прощать? Они могут придумывать истории, которые описывают его бытие, – о том, например, где он живет или откуда он возник.

Иными словами, они могли бы создать примитивное богословие, которое раньше или позднее дало ответ на вопросы, интересующие даже самых рафинированных богословов. Как угодить этому богу? Как сделать, чтобы он захотел защитить нас от кошмаров жизни? Как можно использовать его духовные силы, чтобы с их помощью контролировать важнейшие аспекты нашей жизни?

Они могут попытаться снискать расположение этого духа, принося ему в жертву животных или еду. Факты, собранные антропологами, позволяют думать, что в своей самой примитивной форме религии начинались с попытки задобрить могущественного духа жертвоприношениями. За такими действиями стоит представление о договоре между людьми и высшей силой, в которую они верят. Такая предпосылка есть самая яркая характеристика религии, именно этот компонент возвышает религию над примитивным магизмом. Когда люди практикуют простую магию, они, скажем, используют определенные заклинания и гимны, чтобы оказать прямое воздействие на природу и других людей – вызвать дождь, исцелить больного, наслать бедствие на врага и тому подобное – без участия какого-либо духовного посредника.

В более развитых религиях верующие исполняют свои обязанности по договору через акты поклонения и верности, через послушание и молитву. В ответ они получают защиту от зла, отпущение грехов, избавление от земных страданий и, в той или иной форме, союз с божеством. Доисторические охотники, о которых мы говорили, могли видеть здесь простую сделку, надеясь, что их жертвоприношения понравятся духу оленя, и за это он обеспечит им особо удачную охоту. Но даже такие примитивные представления могли дать им сильное ощущение контроля над экзистенциальной неопределенностью жизни. Такое чувство контроля придавало им оптимизм и бодрость, которые улучшали их психологическое состояние и потому обеспечивали бесспорные преимущества в эволюционной битве за выживание.

Со временем древние охотники должны были искать более совершенные подходы к духовному миру. Быть может, интуитивно они поняли, что им надо танцевать в оленьих шкурах в надежде, что их посетит сам Великий Олень. У многих сообществ охотников были подобные ритуалы, и какие бы духовные цели за ними ни стояли, они без сомнения оказывали позитивное влияние на земную жизнь людей.

Скажем, племя могло связать представления о себе с определенными ритуалами и с тем духом, который за ними стоит. Они могли называть себя племенем Великого Оленя, сделав свои общие верования источником идентичности и социальной сплоченности. Ритуальное поведение оказывало и более прямое влияние на выживаемость через стимуляцию автономной нервной системы. Скажем, медленные ритуалы стимулировали умиротворяющую реакцию, что могло благоприятно отражаться на здоровье. Обряды, участники которых тратят много энергии, служили ценными физическими упражнениями, а их участники могли оттачивать свои навыки охотников.

Религия должна была усиливать связи между людьми и призывать к более мирным и конструктивным отношениям в сообществе в целом. Разумеется, усиление социальных групп улучшало жизнь членов племени, что в итоге давало также и дополнительные шансы на выживание.

Очевидно, в этом случае физические, психологические и социальные добрые плоды религиозных представлений и обрядов давали людям с религиозными наклонностями преимущества в схватке за выживание в процессе эволюции. Все эти преимущества, как мы думаем, связаны с тем, что религия дает людям ощущение контроля, которое, в свою очередь, укоренено в способности ума испытывать трансцендентные переживания. Когда, скажем, у нашего гипотетического охотника произошла мистическая встреча с духом Великого Оленя, он должен был ощущать всем телом, что находится в поразительном присутствии какой-то реальности. Неврологический аппарат, делающий такое переживание возможным, не оставлял ему места для иного понимания пережитого.

Тот же самый неврологический аппарат начинает работать, хотя и не так интенсивно, в ответ на ритмичные действия ритуала. Члены племени охотника, участвуя в ритуальных церемониях, могли испытывать состояния единения разной степени интенсивности. Кто-то мог переживать это очень глубоко, но даже тот, кто переживал единение не слишком интенсивно, получал на опыте представление о том, что испытал охотник, и потому готов был верить его истории, а это давало ему крайне убедительный повод думать, что духовное находится рядом с ним.

Если сказать проще, убедительность религии, а также, что особенно важно, ее способность давать человеку чувство контроля основывается на мистическом опыте. Как мы видели, нейробиология позволяет ясно понять, что духовные озарения рождаются в удивительные мистические моменты трансцендентности. Пытаясь понять смысл таких переживаний и найти должную позицию по отношению к ним, мы создаем такие понятия, традиции и формы поведения, которые на коллективном уровне представляют собой религии.

Каждая религия по-своему определяет истину и намечает особый путь к союзу с божественным. Бесчисленные разнообразные факторы, такие как история, география, этническое происхождение и даже политика, могут влиять на то, какую окончательную форму примет религия. Но в любом случае авторитет данной религии и ощущение, что ее Бог реален, зависят от трансцендентного опыта мистического единения, и неважно, насколько ярко проявляется это состояние.

Если источником религии действительно является мистическое озарение и если справедливы выводы исследователей, что религиозное поведение есть здоровый феномен, тогда достаточно очевидно, почему в процессе естественного отбора был создан мозг, оснащенный неврологическим аппаратом, который делает религиозное поведение чем-то более вероятным. У нас нет никаких оснований утверждать, что этот аппарат направленно создавался ради получения мистического опыта. Как мы уже говорили, по нашему мнению, нейробиология трансцендентного позаимствовала свою нейронную сеть у сексуальной реакции – однако поскольку религиозная вера дает значимое преимущество для выживания, можно предположить, что эволюция начала совершенствовать эту сеть так, чтобы опыт трансцендентного стал для человека возможным. Врожденная способность испытывать опыт духовного единения – это реальный источник непрекращающегося влияния религии. Благодаря ей вера опирается не только на разум и здравый смысл, но и на нечто более глубокое и более мощное, так что Бог становится реальностью, которую невозможно опровергнуть идеями или «перерасти».

Это, конечно, не значит, что интерпретация духовных озарений всегда имеет здоровую природу: катастрофы, случающиеся с приверженцами некоторых культов, или вина и страх, порожденные догматами веры, ярко свидетельствуют о том, что это вовсе не так. Это также не значит, что равнодушный к религии человек «ненормален» с неврологической точки зрения или что учения любой религии справедливы. Это означает лишь то, что у человека есть врожденный и закрепленный в генах дар переживать состояния единства и что многие из нас видят в таких состояниях знак присутствия высшей духовной силы.

Окно, за которым Бог?

Несомненно, трансцендентные состояния, из которых рождается религиозный опыт, обладают неврологической реальностью, – наука, изучающая работу мозга, могла предсказать их появление, а исследования по методикам визуализации, проведенные нами и другими учеными, могли их просто запечатлеть, создав нечто вроде кинофильма. Есть и более глубокий вопрос: каково значение переживаний единения? Отражают ли они исключительно нейробиологию человека – то есть сводится ли мистический опыт лишь к потокам нервных сигналов – или это встреча с чем-то подлинным, доступным для восприятия мозга? А что если в процессе эволюции мозг обрел способность выходить за пределы материального существования и на опыте переживать высший план бытия, который реально существует?

С одной стороны, мистики настойчиво утверждают, что пережили встречу с такой реальностью, с царством бытия, которое более реально, чем материальный мир. Его существование мы признаем без вопросов, с тем измерением, в котором нет чувства пространства или течения времени, а также границ между Я и вселенной, но где есть место для подлинного присутствия Бога.

С другой стороны, наука и здравый смысл говорят нам, что подобные вещи невозможны: ничто не может быть реальнее материальной вселенной, которая содержит в себе все реальные вещи. Приступая к нашему собственному научному исследованию, мы фактически также опирались на эти предпосылки. Но наука преподнесла нам сюрприз, и наше исследование не оставило нам иного выбора, кроме как прийти к такому заключению: возможно, мистики действительно с чем-то соприкасаются, а аппарат трансцендентного, которым обладает ум, может быть, есть окно, через которое мы способны увидеть отблеск наивысшей реальности того, что в подлинном смысле слова можно назвать божественным. Этот вывод сделан с помощью дедуктивного умозаключения, а не религиозной веры – такая ужасающе ненаучная идея, как ни странно, вполне соответствует общепринятым строгим научным методам, – но прежде чем она обретет для нас какой-то смысл, следует окинуть критическим взором все наши привычные представления о материальной реальности и понять, каким образом ум делает вывод о том, чту по своей фундаментальной сути реально.

Возможно, мистики действительно с чем-то соприкасаются, а аппарат трансцендентного, которым обладает ум, может быть, есть окно, через которое мы способны увидеть отблеск божественной реальности

8. Реальнее реального. Ум в поисках Абсолюта

Существует теория, согласно которой в том случае, если кто-либо точно поймет, зачем существует вселенная и для чего она здесь оказалась, она тотчас же исчезнет, и ей на смену придет нечто еще более странное и необъяснимое. Есть и другая теория, согласно которой это уже произошло.

Дуглас Адамс. Ресторан «У конца вселенной»

Вселенная – это, несомненно, странное место, однако для среднего рационально мыслящего человека самым странным, причудливым и необъяснимым кажутся слова мистиков о существовании иного плана бытия, который в буквальном смысле более реален, чем реальность материальной вселенной. Трансцендентная реальность, описанная ими, поглощает материальный мир вместе с воспринимающим его субъективным Я, и остается только духовное Все или мистическое Ничто, в зависимости от вашей метафизической точки зрения.

Здравый смысл, который говорит нам, что нет ничего более реального той поверхности, по которой мы ходим, или стула, на котором мы сидим, не позволяет нам верить в мистическую реальность, которая кажется нелепостью. Однако при беспристрастном исследовании мистического опыта мы увидим, что здесь не все так просто, как кажется. Мы уже говорили о том, что не следует считать любого мистика жертвой заблуждения, напротив, их опыт опирается на доступные исследованию функции мозга. Благодаря его нейробиологическим корням этот опыт кажется совершенно реальным, не менее, чем любые другие явления, которые способен воспринимать мозг. В этом смысле мистики не говорят нелепостей, они точно описывают подлинное нейробиологическое событие.

Такое заключение неизбежно вытекает из наших исследований, а оно ставит перед нами провокационный вопрос о самой сути духовности человека: можно ли свести все духовное и любой опыт реальности Бога к потоку электрохимических сигналов, передающихся по нервным путям в мозге? Если основываться на современных представлениях о том, как мозг превращает поступающие к нему нервные импульсы в восприятие и опыт, то простейшим ответом будет «да».

Мистики не говорят нелепостей, они точно описывают подлинное нейробиологическое событие

Говорим ли мы тем самым, что Бог есть просто идея, за которой стоит не больше реального, чем за фантазией или сновидением? Если основываться на наших самых глубоких представлениях о том, как ум интерпретирует перцепции мозга, то простейшим ответом будет «нет».

Сама наша наука о мозге не может ни доказать существование Бога, ни его опровергнуть – либо, по меньшей мере, не может здесь ограничиваться простыми ответами. Нейробиологические аспекты духовного опыта поддерживают ощущение реальности Бога. Однако мы осознаем, что это реально, с помощью субъективного самосознания. Таким образом, прежде чем мы внимательно рассмотрим те функции мозга, которые связывают нас с Богом, нам следует поговорить о том, каким образом мозг сообщаем нам, что такое-то явление реально, – и почему мы этому верим.

Наука мистиков

Вероятнее всего, мы согласимся с тем, что реальность бывает двух типов: это надежная объективная внешняя реальность, которую мы называем «миром», и это внутреннее субъективное ощущение реальности, которое мы приписываем нашему Я. Наш повседневный опыт не позволяет нам усомниться в существовании как первого, так и второго типа. Мы также не станем спорить о том, что первый тип существенно отличается от второго. Однако, если, мы согласны с тем, что они принципиально разные, и если никаких других типов реальности не существует, тогда, по логике вещей, один из них представляет реальность в ее наиболее фундаментальной форме. Другими словами, либо объективный внешний мир, либо наше субъективное сознание и чувство Я должны быть реальной реальностью – первичной реальностью в ее окончательном виде. По определению именно такая реальность должна быть источником всего реального, так что и субъективная, и объективная реальность не могут быть истинными одновременно. Одна должна быть источником другой.

Философы на протяжении многих веков бились над вопросом, как субъективная реальность соотносится с объективной. Они спорят об этом и сегодня. Тем не менее большинство из нас может мирно жить в двух этих реальностях. В рамках данной книги и, тем более, данной главы, посвященной иным вопросам, было бы невозможно описать ключевые события этого эпического интеллектуального поиска либо дать краткий обзор всех бесконечных и часто невразумительных споров. Здесь мы просто хотим определить – как можно точнее и логичнее, – какие выводы следует сделать из нейробиологической «реальности» духовного опыта. И поскольку в поиске ответа на этот вопрос мы хотим удовлетворить эмпирические требования науки, сначала мы обсудим ту концепцию реальности, которая на протяжении столетий составляла основу научного мышления.

Есть ли реальная реальность?

Проще говоря, «научная», или объективная, реальность основана на предпосылке, согласно которой нет ничего более реального, чем материальный мир. Приверженцы этой идеи считают, что внешняя реальность – физическая, материальная вселенная – это и есть первичная и основная реальность. Все, что реально, существует в виде материальных элементов и сил вселенной или возникло из них. Даже человеческий мозг и субъективный ум, основанный на его функциях, имеют материальную природу и, подобно всем прочим биологическим системам, возникли в процессе эволюции из какого-то первичного бульона.

Однако мистики по-другому отвечают на вопрос, что следует называть реальным по его сути. Они полагают, что пережили опыт встречи с первичной реальностью, которая глубже материального мира, – состояние чистого бытия, которое вбирает в себя и второстепенные реальности внешнего мира, и субъективное Я. Наука решительно не соглашается с этим, она считает, что материя более реальна, чем остальное, а также потому, что не способна признать, что какая-либо сфера человеческой деятельности, кроме науки, а особенно такой субъективный и недоступный измерению, как мистический опыт, может пролить свет истины на вопрос о фундаментальной реальности.

Согласно ключевому принципу науки все реальное доступно измерению, а единственным стоящим методом измерения признан научный метод. Следовательно, то, чего нельзя измерить, взвесить, подсчитать, зафиксировать или еще как-либо исследовать с помощью научного метода, нельзя хоть с какой-то степенью уверенности назвать реальным. Только наука в состоянии различить реальность. Примерно об этом некогда писал Зигмунд Фрейд: «Наука не иллюзия! Иллюзией было бы думать, что то, чего нам не может дать наука, мы способны добыть в каком-то ином месте».[151]

Другими словами, реальность, о которой говорят мистики, нельзя признать реальной по той причине, что ее нельзя верифицировать научным методом. Мы, авторы данной книги, принадлежащие к ученым, также держались бы за это положение, если бы наши исследования не убедили нас в том, что утверждения мистиков могут оказаться справедливыми. Разумеется, наука и мистицизм – странные товарищи, а потому попытаемся объяснить, каким путем мы пришли к такому «иконоборческому» выводу.

Мы с Джином, подобно всем ученым, вначале опирались на ту фундаментальную предпосылку, согласно которой реальной реальностью может быть лишь материальное. Мы видели в мозге просто биологическую машину, состоящую из материи и созданную в процессе эволюции для восприятия физического мира и взаимодействия с ним.

Однако несколько лет исследований заставили нас пересмотреть представления о многих важнейших структурах мозга и о том, как информация распространяется по нервным путям. В результате мы выдвинули гипотезу, согласно которой мозг обладает нейробиологическим механизмом для выхода за пределы Я. В самых ярких случаях, как мы считали, этот механизм может стереть ощущение своего Я из ума и устранить осознание присутствия внешнего мира.

Позднее правоту этой гипотезы подтвердили исследования мозга методом ОФЭКТ, которые начали проливать свет на неврологические корреляты духовных переживаний. Если мыслить в крайне узких научных рамках, можно сказать, что мы свели духовный опыт трансцендентного – опыт любого рода, от самого слабого религиозного воодушевления до глубокого состояния единения, описанного мистиками, – к нейрохимическим событиям в мозге.

Однако наши представления о мозге не позволили нам остановиться на этом заключении. В конце концов, мы понимали, что все, что переживает ум, соответствует каким-то процессам в мозге. Если, например, изучать методом ОФЭКТ мозг любителя оперы, слушающего Пуччини, мы сведем «Nessun Dorma» к разноцветной карте активности, но это не умалит красоты данной арии. И сама музыка, и доставляемое ей наслаждение останутся вполне реальными. То же можно сказать о музыке и эмоциональной силе трагедии «Турандот». Даже если вы снова «проиграете» музыку и сцены лишь в уме, многие из тех же частей мозга снова придут в состояние активности. И быть может, по вашей спине снова забегают мурашки, как это уже было, когда вы слушали скорбную лирическую мелодию Пуччини с ее крещендо и пианиссимо. Вы действительно будете слушать музыку, но мысленно. Тем не менее и существование музыки, и ее несловесная власть остаются с неврологической точки зрения крайне реальными.

Все перцепции существуют в уме. Земля у вас под ногами, стул, на котором вы сидите, книга, которую вы держите в руках, – все это может казаться незыблемо надежным и реальным, однако вы знаете только через вторичные неврологические перцепции, что это просто поток сигналов внутри вашего черепа. И если вы презрительно называете духовный опыт «просто» неврологической активностью, вам логично было бы не доверять всем перцепциям материального мира в вашем мозге. Или, наоборот, если мы верим своему восприятию, когда оно представляет нам физический мир, значит, у нас нет рациональных причин утверждать, что духовный опыт есть фикция, существующая «только» в нашем уме.

Наука привела нас к двум взаимоисключающим возможностям: либо духовный опыт есть не более чем нейробиологическая конструкция, созданная мозгом и содержащаяся в нем, либо состояние абсолютного единства, описанное мистиками, действительно существует и ум развил способность его воспринимать

На этом этапе наших исследований наука довела нас до определенного рубежа, после чего мы остались с двумя взаимоисключающими возможностями: либо духовный опыт есть не более чем нейробиологическая конструкция, созданная мозгом и содержащаяся в нем, либо состояние абсолютного единства, описанное мистиками, действительно существует и ум развил способность его воспринимать.

Наука не способна ясно ответить на этот вопрос. Но мы знали, что, по меньшей мере, нашли новые рамки для понимания феномена мистического опыта, независимо от того, какого рода реальность отражают эти состояния мозга.

Трансцендентное состояние, которое мы называем абсолютным единым бытием, в каждой культуре называется по-своему – дао, нирвана, брахман-атман, – но описания его удивительно сходны. Это состояние чистого сознания, ясное и живое осознание ничто. Но в то же время это внезапное и яркое осознание всего как неделимого целого.

Хотя мистики утверждают, что состояние наивысшего бытия невозможно понять разумом или даже описать рационально, это не удержало тысячи людей от таких попыток. Большинство письменных свидетельств об этом, хотя они завораживают внимание, безнадежно запутанны и часто содержат внутренние противоречия. Однако отсюда не следует, что они не истинны или что реальность описана там слишком неточно.

Возьмем, например, слова современного учителя дзен Хуань-По, который описывает состояние под названием «единый ум»:

Все Будды и все разумные существа представляют собой не что иное, как единый ум, вне которого ничего не существует. Этот ум, не имеющий начала, не рожден и неразрушим. Он не зеленый и не желтый, у него нет ни формы, ни вида, он не принадлежит к таким категориям, как существующее и несуществующее, и о нем нельзя сказать, новый он или старый. Он не длинный, ни короткий, не большой, ни малый, поскольку превосходит все границы, имена, пути и сравнения. Надо лишь пробудиться для Единого Ума.[152]

Рациональному уму трудно увидеть в этих таинственных словах описание фактов: Единый Ум не был сотворен, он не лишен существования, но в то же время нельзя сказать, что он существует; он вне всех границ и выше сравнений, а вне Единого Ума нет ничего реального.

Тому, кто никогда не переживал психически и физически этого состояния единства, нелегко постичь смысл этих концепций. По иронии судьбы это состояние воспринимается как нечто подлинное и телом, и умом, хотя оно выходит за пределы тела и ума. Но мистики настойчиво утверждают, что оно полностью доступно пониманию и достижимо, если мы готовы отбросить наш субъективный скептицизм. По описаниям абсолютное единое бытие – это состояние, лишенное чувства времени и пространства, а также физических ощущений; здесь совсем нет отдельного осознания какой-либо материальной реальности. И снова ирония судьбы: достижение абсолютного единого бытия требует умственного путешествия в глубинные части своего Я, хотя достигший этого состояния единства скажет, что субъективное самосознание полностью исчезает при достижении абсолютного единого бытия. Таким образом, движение к этому состоянию требует использовать ум, чтобы выйти за пределы ума. Ум должен покинуть свой собственный привычный путь.

Такое упразднение Я, быть может, непостижимо всего для рационального ума. Нам так уютно чувствовать себя в состоянии субъективного самосознания, что трудно даже себе представить, как ум, свободный от конкретного Я, может оставаться умом вообще. Однако самосознание может существовать и без субъективного фокуса Я. И фактически, в начале мы все представляем собой умы, лишенные Я.

Все младенцы при рождении снабжены неврологическим потенциалом для формирования Я, но оно создается по мере того, как они развиваются, взрослеют и познают мир. Для создания Я требуется также развитие некоторых нервных связей в мозге.

Как ум создает наше Я

Процесс постепенного зарождения Я окружен тайной, но, как мы полагаем, здесь участвует процесс овеществления – способность превратить концепцию в конкретный предмет или, если сказать проще, способность наделять что-либо свойством реального существования или истинности. С точки зрения нейробиологии – это способность ума наделять собственные перцепции, мысли и верования значением и весомостью и видеть в них смысл.

В частности, это овеществляющая сила ума. Ее в первую очередь обеспечивает та его функция, которую мы назвали абстрагирующим оператором. Он находится в нижней части теменной доли, и наделяет нас способностью при виде арбуза, ягоды, твердого как камень кокосового ореха или покрытого мягким пушком персика, сказать, что это «плоды растений». Однако овеществление требует от нас не только найти существенные сходства предметов, но и ощущать их как нечто вещественное и реальное. Мы уже описывали эту функцию мозга, которую называли экзистенциальным оператором.

Ум делает мир конкретным, что мы называем процессом овеществления, и этот процесс, возможно, выполняет важную роль в неврологическом аспекте развития Я. Мозг новорожденного начинает взаимодействовать с миром за пределами внутренних ощущений, направляя действия младенца, когда он издает звуки или двигается. Мозг управляет этими движениями, а затем наблюдает за ними и анализирует их, так что они превращаются для него в поток новой информации. В итоге мозг идентифицирует, или овеществляет, эти действия, мысли и чувства как Я.

Представьте себе, например, младенца, хохочущего в своей коляске. В тот момент как его смех становится слышен, он делается частью внешнего мира и поступает в мозг младенца как новые сенсорные сигналы, которые мозг признает продуктом своей неврологической деятельности. В то же время ребенок воспринимает свою мать, которая в ответ на его хохот радостно хлопает в ладоши. Мозг младенца не может приписать себе источник этого поведения, иными словами, он признает поведение матери чем-то иным по отношению к себе.

Сравнивая эти перцепции, мозг младенца начинает различать две общие категории сенсорных импульсов: те, источником которых служит поведение ребенка, и те, которые исходят от действий, которые он сам не порождает и не контролирует. Как мы считаем, восприятие двух этих категорий есть первый шаг ума к тому, чтобы создать границу между внутренней реальностью Я и внешней реальностью мира.

По мере того как обогащается опыт внешнего мира младенца, его мозг способен распознать все больше и больше действий, источником которых, по-видимому, он является. В итоге все эти разные независимые функции – мысли, эмоции, намерения, действия и воспоминания – попадают в единую значимую и особую категорию. Иными словами, они овеществляются и становятся конкретной, знакомой, устойчивой и крайне личной концепцией Я.

Описанный нами процесс создания Я мозгом гипотетичен, но весьма правдоподобен. А отсюда следуют некоторые важные выводы. Ум не то же самое, что Я. Ум возникает раньше Я и, так или иначе, поставляет важнейшие воспоминания, эмоции и другие компоненты, из которых складывается Я.

Если можно было бы каким-то образом устранить эти компоненты, от Я ничего бы не осталось. Как мы полагаем, именно это происходит в тот момент, когда ассоциативная зона ориентации вместе с другими зонами, создающими ощущение Я, подвергается деафферентации – лишается притока новых импульсов. Эти зоны также лишаются доступа к воспоминаниям, эмоциям и действиям, которые ум воспринимает как Я. Деафферентация не лишает ум сознания, но просто освобождает это сознание от привычного субъективного чувства Я и от всех ощущений пространственного мира, где это Я могло бы существовать.

В результате такого недостатка поступающей информации почти наверняка возникнет состояние чистого сознания, лишенного Эго, сфокусированного на ничто, забывшего о ходе времени и физических ощущениях. Такое сознание – если смотреть на это с точки зрения нейробиологии – неизбежно утратит способность отличать субъект от объекта, отделять ограниченное личное Я от внешнего материального мира. Оно будет воспринимать и понимать реальность как бесформенное единое целое, не имеющее ни границ, ни вещества, ни начала, ни конца.

Когда все конструкции сознательного ума растворяются в чистом сознании, обретается наше самое глубинное и подлинное Я

Все собранные из частей конструкции сознательного ума – эмоции, воспоминания, мысли и бесформенные интуитивные представления, которые позволяют нам распознавать свое Я, – будут устранены и растворятся в таком стоящем за ними как фон чистом сознании, которое есть наше самое глубинное и подлинное Я, то универсальное Я, о котором говорят мистики.

«Ты можешь узнать себя как самого себя только через устранение», – говорит современный буддийский служитель Лесли Кувамара. Даосский мудрец Ли Бо считал, что испарение иллюзорного Я дает ту ясность, которая нам нужна, чтобы несомненно увидеть истинное и, если сказать проще, реальное:

Птицы исчезли в небе,

А теперь тает и последнее облачко.

Мы сидим вместе, гора и я,

Сидим, пока не остается только гора.[153]

Хотя наша неврологическая модель дает правдоподобное объяснение того, как мы переживаем мистическое состояние чистого сознания, она ничего не утверждает о сути абсолютного единого бытия. Она не объясняет, что есть абсолютное бытие: это просто-напросто состояние мозга либо, как говорят мистики, суть того, что реально в самом существенном смысле слова. Тем не менее наши изыскания убедили нас в том, что мистики, по меньшей мере, не пребывают в заблуждении и не страдают психозами. Они без тени сомнения убеждены в том, что их опыт реален.

Поскольку никакой эмпирический метод не позволяет проверить его реальность, нам придется обратиться к более субъективному подходу философов. В результате исследований, длившихся столетиями, философы пришли к гипотезе, что истинная реальность обладает убедительностью, не оставляющей места для сомнений. Стоики называли это качество phantasia catalyptica; некоторые современные немецкие мыслители используют термин Anweisenheit, а приверженцы феноменологии предпочитают здесь говорить об интенциональности.

Если простыми словами передать смысл этих терминов, их значение примерно таково: реальное мы ощущаем как более реальное, чем то, что нереально. Такой критерий может показаться слишком расплывчатым, но это лучшее, что могли нам дать величайшие умы прошлого и современные специалисты[154]. В большинстве случаев он работает вполне приемлемо, так что любые иные подходы к данной проблеме в итоге сводятся именно к такому утверждению.

Например, сновидения могут казаться удивительно реальными в состоянии сна, но стоит нам пробудиться, как мы тотчас же открываем их иллюзорную природу. Мы считаем реальность после пробуждения более реальной, чем реальность сновидения, потому что первая более убедительна в том, что она реальна. То же самое мы можем сказать о реальности мечтаний или о разных галлюцинаторных состояниях. Все эти типы реальности в какие-то моменты могут казаться весьма реальными, но затем, когда мы можем сравнить их с повседневной (или «базовой») реальностью, мы отбрасываем их как нечто не совсем реальное.

Таким образом, реальность материального мира становится для нас очевидной тогда, когда мы сравниваем ее с другими состояниями. Поскольку большинство из нас никогда не испытывало более реальных состояний, чем те, которые нам ежедневно рисует ум, мы не можем предположить, что существует какая-то наивысшая реальность вне нашего субъективного осознания материального мира. Что еще важнее, у нас нет никаких эмпирических оснований полагать, что какая-либо наивысшая реальность вообще может существовать.

Но тот, кто пережил более высокие состояния мистического единения, утверждает, что такие состояния кажутся более реальными. Со страстью и настойчивостью, в удивительном согласии друг с другом, несмотря на разные эпохи и религии, мистики настаивают на том, что по сравнению с нашим базовым ощущением реальности, абсолютное единое бытие куда более живое и обладает куда более убедительной реальностью.

Со страстью и настойчивостью, в удивительном согласии друг с другом, несмотря на разные эпохи и религии, мистики настаивают на том, что по сравнению с нашим базовым ощущением реальности, абсолютное единое бытие куда более живое и обладает куда более убедительной реальностью

Мнения мистиков поддерживают некоторые величайшие ученые века – рациональные мыслители, которые смотрели более глубоко, чем большинство других на устройство вселенной и ума и описали состояния трансцендентного духовного сознания в таких выражениях, которые в конкретных деталях удивительно совпадают со свидетельствами гуру, шаманов и святых. Роберт Оппенгеймер, Нильс Бор, Карл Густав Юнг и Джон Лилли принадлежат к числу выдающихся ученых, которые благодаря своим научным поискам пришли к осознанию единства вселенной и ее предназначения, а также того, что эти понятия выходят за рамки материального мира. Быть может, самые яркие представители – физики Альберт Эйнштейн и Эдвин Шредингер, два великих мыслителя, которые, вероятно, яснее всего понимали природу научной реальности. Теории, сделавшие двух этих людей знаменитыми, – теория относительности Эйнштейна и квантовая механика Шредингера – позволяют нам понять самые основы устройства вселенной, наши представления о физической реальности во многом опираются именно на их идеи. На поле науки Эйнштейн и Шредингер не могли согласиться о сути природы бытия – Эйнштейн никогда не мог принять причудливую логику квантовой теории, – но их многолетние размышления о двигателях, шестеренках и силах, которые породили и поддерживают мир, привели каждого из них к более глубокому пониманию сути вещей. На таком глубинном уровне между ними, похоже, царит полное согласие.

Эйнштейн видел в человеке стремление к чему-то большему, чем он есть, и называл это «космическим религиозным чувством»:

Очень сложно объяснить это чувство тому, кто его начисто лишен, особенно без соответствующей антропоморфной концепции Бога. Человек ощущает пустоту своих желаний и стремлений, а также видит величественный и изумительный порядок, который царит как в природе, так и в царстве мысли. Он видит в индивидуальном существовании нечто вроде тюрьмы и хочет почувствовать вселенную как единое осмысленное целое.[155]

Говоря о той целостности, к которой стремился Эйнштейн, Шредингер утверждает, что ее можно найти в понимании единства всех вещей:

Хотя это кажется невообразимым обычному разуму, вы – и все другие сознательные существа как таковые – есть все во всем. Таким образом, ваша жизнь не просто фрагмент всего бытия, но в каком-то смысле все это бытие… Поэтому вы можете пасть ничком на Мать-Землю, веря в то, что в каком-то смысле вы едины с ней, а она с вами. Вы так же прочно устроены, так же неуязвимы, как она, и даже, на самом деле, в тысячу раз прочнее и неуязвимее.[156]

По мнению биолога Эдвина Чаргаффа, все настоящие ученые черпают вдохновение из таинственной догадки о том, что в материальном мире обитает нечто великое и непознаваемое: «Если ученый не испытывал, хотя бы несколько раз в жизни, эту холодную дрожь в позвоночнике, эту встречу с кем-то величественным и невидимым, от чьего дыхания наши глаза могут стать влажными, – он не ученый».[157]

Похоже, что даже Карл Саган, называвший себя агностиком, был знаком с той «таинственной догадкой», о которой говорил Чаргафф. Главный герой его романа «Контакт», ученый по имени Элли Арроуэй, описывает свой глубокий личный опыт такими словами, под которыми могли бы подписаться древние мистики:

Я пережил нечто, истинность чего доказать невозможно. Я даже не могу этого объяснить, но все, что я знаю как человек, все, что я есть, говорит мне: это реальность. Я был частью чего-то потрясающего, того, что меня навсегда изменило; это картина Вселенной, которая показывает нам, не оставляя никаких сомнений, что мы крохотны и ничего не значим, а одновременно что мы уникальны и драгоценны. Эта картина говорит нам, что мы принадлежим к чему-то большему, чем мы сами. Что мы – ни один из нас – не одиноки.[158]

Логика заставляет думать, что менее реальное – часть более реального: так, например, сновидение содержится в уме видящего сон. И значит, если абсолютное единое бытие реальнее субъективной или объективной реальности – то есть более реально, чем внешний мир и субъективное осознание Я, – тогда и Я, и мир должны содержаться внутри абсолютного единого бытия, которое, быть может, их и создало.

И снова мы не можем объективно доказать, что абсолютное единое бытие реально существует, но наше понимание мозга и того, как он оценивает, насколько то или иное явление реально, убедительно говорит о следующем: с рациональной точки зрения существование абсолютной высшей реальности, по крайней мере, не менее вероятно, чем существование чисто материального мира.[159]

Хотя представление о реальности, более реальной, чем та, в которой мы живем, трудно принять без личного опыта, когда ум отбрасывает свою субъективную заботу о нуждах Я и стремящихся овладеть нашим вниманием материальных объектах нашего мира, он способен воспринимать более величественную реальность. Мистическая реальность вынуждает нас думать – а нейробиология этому не противоречит, – что за воспринимаемыми умом мыслями, воспоминаниями, эмоциями и предметами, за субъективным сознанием, которое мы считаем нашим Я, существует более глубокое Я, состояние чистого сознания, которое стоит вне рамок субъекта и объекта и пребывает во вселенной, в которой всё существующее есть одно.

Сиддхартха слушал. Теперь он слушал внимательно, целиком поглощенный, совсем пустой, принимая все. Он чувствовал, что наконец в совершенстве освоил искусство слушать. Все эти звуки, все эти голоса, доносящиеся от реки, были прекрасно ему знакомы, но сегодня звучали иначе. Он уже не различал отдельные голоса: счастливый голос от голоса плачущего, детский голос от мужского. Они все принадлежали друг другу: сетование тех, кто тоскует, смех мудрых, крик возмущения и стон умирающих. Все они были связаны одно с другим тысячами нитей, сплетены в один клубок. И все эти голоса, все цели, все удовольствия, всякое добро и зло, все эти вещи вместе составляли наш мир. Все они вместе были потоком событий, музыкой жизни. Когда Сиддхартха внимательно прислушивался к этой реке, к тысячеголосой песне, когда он не слышал скорби или смеха, когда он не привязывался душой к какому-то отдельному голосу, чтобы вобрать тот в свое Я, но слышал их все, слышал целое, единство, тогда великая песнь тысячи голосов состояла из одного слова.[160]

Мудрость мистиков, похоже, позволила уже много веков назад предсказать ту истину, которую сегодня подтверждает нейробиология: в абсолютном едином бытии Я сливается с другими; ум и материя становятся одним и тем же.

9. Почему не исчезнет Бог. Метафора Бога и мифология науки

Лишь Тот, кому я поклоняюсь, знает, кому я поклоняюсь,

Когда я произношу несказанное имя, шепчу,

обращаясь к Тебе,

И думаю о скульптурах Фидия, и мое сердце полно

символов,

Которые (знаю) не могут быть Тобой.

Потому слова всех молитв есть всегда богохульство,

Поклонение ненадежным образам народных сказок,

И все, молясь, обращаются в самообольщении

К порождению своих собственных беспокойных

мыслей, если

Ты в своей притягательной милости не направишь на себя

Наши стрелы, направленные неумелыми руками

из пустыни;

И все есть идолопоклонники, взывающие без толку

К глухому идолу, если Ты их примешь буквально.

Не слушай, Господи, буквального смысла наших слов.

Господи, в Твоей великой речи вне слов правильно

переведи наши хромые метафоры.

К.С. Льюис. Подстрочное примечание ко всем молитвам

Никто не считал выдающегося христианского апологета К. С. Льюиса мистически одаренным человеком – этот преподаватель из Оксфорда опирался на интеллект и строгую ученость, чтобы отстаивать свою веру, а его книги вызывали восхищение у миллионов традиционных христиан из числа буквалистов по всему миру. Однако в приведенном выше стихотворении он выходит за рамки общераспространенной ортодоксии, и здесь его слова по сути перекликаются с трансцендентной мудростью мистиков о том, что Бог стоит за пределом понимания и описаний и что все буквальные интерпретации его непознаваемой природы никогда не станут чем-то большим, нежели символы, указывающие на более глубокую и таинственную истину.

Непознаваемость Бога есть ключевой принцип склонных к мистицизму религий Востока. Буддизм и даосизм, например, оставляют мало места для любого божества, наделенного чертами личности. И даже индуисты, поклоняющиеся персонифицированным богам, понимают, что эти конкретные отдельные боги суть представители одного верховного Божества, Брахмана, которое существует вне форм и описаний и для которого «все образы негодны, а истина лежит вне слов».[161]

Концепция непознаваемого, неуловимого Бога не так легко находит свое место в монотеистических религиях Запада. Иудаизм, христианство и ислам основаны на откровении Бога, представляющего собой Верховное Существо с конкретными свойствами: это особая сверхъестественная сущность, отделенная от природного мира, имеющая имя, историю и особую программу для своего народа. Западный Бог обращается к миру через священные писания и пророков, у него есть настроения и эмоции, он, по мнению верующих, поразительно реален даже с эмпирической точки зрения. Такая сильная личность божества непросто поддается трансцендентной интерпретации, однако все мистики трех великих западных вер постоянно, в соответствии с учениями Востока, говорили о том, что конечная сущность Бога лежит за пределами человеческого понимания.

Наивысший Бог мистиков-каббалистов, например, сильно напоминает Брахмана индуизма: это божество за пределами человеческого понимания, не имеющее ни форм, ни границ, ни конкретных свойств личности. В Каббале такого Бога называют Эйн Соф, что значит «бесконечный» или «безграничный».

В книге «Основы Каббалы» иудейский ученый Даниэль Матт объясняет, что Бог Эйн Соф не имеет границ и стоит вне сравнений. «Все видимое, как и все то, что можно постичь умом, ограничено, – говорит он. – Все ограниченное конечно. Все конечное не лишено дифференциации. Напротив, неограниченное называется Эйн Соф, Бесконечным. Внутри него нет никакой дифференциации, это совершенное и непреложное единство».

Исламские мистики имели представление о безграничной невыразимости Бога и о тщетности попыток объяснить его непознаваемую природу. Вот что говорил об этом исламский святой VIII века Рави аль-Адавийя:

Тот, кто объясняет, лжет.

Как ты можешь описать истинную форму Того,

В чьем присутствии ты уничтожаешься

И в чьем бытии ты сам существуешь?[162]

Подобным образом и христианские мистики на основании своего духовного опыта пришли к убеждению, что стремление видеть в Боге конкретное и буквальное существо только сбивает нас с истинного пути. «Если хочешь быть совершенным и свободным от греха, – говорил католический мистик Мейстер Экхарт, – тогда не веди пустых разговоров о Боге. Помимо того, тебе не стоит пытаться понять что-либо о Боге, поскольку Бог превышает всякое понимание. Учитель говорит: «Если бы у меня был Бог, которого я могу понять, я бы не считал его Богом». Если ты понимаешь что-нибудь о нем, он находится вне этого понимания, а поняв что-то о нем, ты впадаешь в неведение».[163]

Вывод мистиков достаточно ясен: Бог непознаваем по самой своей природе. Он не есть объективный факт или какое-то существо; на самом деле он есть само бытие, абсолютное недифференцированное единство, которое лежит в основе всего существования. Когда мы поймем эту истину, говорили мистики, все религии смогут соединить нас с этой более глубокой божественной силой. Если мы не понимаем этого и цепляемся за утешительные образы познаваемого Бога, наделенного свойствами личности, – радикальным образом иного относительно творения отдельного индивидуального существа, – мы преуменьшаем наивысшую реальность Бога и сводим его божественность к статуе маленького «глухого идола», которого Льюис так ядовито представил в своем стихотворении.

Мистики уверяют, что истинную природу Бога можно познать только в непосредственной мистической встрече. Объясняя это, Ивлин Андерхилл говорит: «Мистицизм в своем чистом виде есть наука о наивысшем, наука о единении с Абсолютом и ничего больше Мистик есть тот, кто достиг этого союза, а не тот, кто о нем говорит. Признак подлинного посвященного не в том, что он нечто знает, но в том, каков он есть».[164]

Это не означает, конечно, что прочие люди не в состоянии оценить озарения мистиков. «Даже если мы неспособны пережить наивысшие состояния сознания, которых достигали мистики, – говорит Карен Армстронг, – мы можем узнать у них, например, что Бог не существует в примитивном смысле слова, или что само слово «Бог» есть лишь символ реальности, которая этот символ бесконечно превосходит».

«Признак подлинного посвященного не в том, что он нечто знает, но в том, каков он есть»

На протяжении веков о существовании такой реальности говорили только мистики. Наука по своей традиции отказывалась им верить, хотя наша работа позволяет думать, что в форме абсолютного единого бытия духовный союз, описанный мистиками по крайней мере не менее достоверен и не менее реален в буквальном смысле, чем любой другой опыт реальности. Нейробиологические и философские корреляты этого убеждения ясно показывают, что абсолютное единое бытие есть состояние наивысшего единения и полной недифференцированной целостности, такой план существования, где все различия исчезают и сравнения становятся невозможными. В абсолютном едином бытии нет никаких переживаний чего-либо, но это чистое и совершенное единство всех вещей – или единство ничто. Одна вещь не может существовать без другой, а потому индивидуальные существа и объекты не воспринимаются. Эгоцентричное Я здесь не может существовать, потому что оно лишено не-Я, с помощью которого себя определяло. Подобным образом Бога нельзя отделять от этого наивысшего единства, представляя его себе индивидуальным существом со свойствами личности – делая так, мы думаем о Боге, который не обладает абсолютной реальностью.

Такое восприятие абсолютной реальности требует, чтобы Бог стоял выше познаваемого существа, и ясно указывает на то, что все персонификации Бога представляют собой лишь символические попытки схватить недосягаемое. Это, однако, не означает, что представления о персонифицированном Боге бессмысленны или непременно неверны. Тот, кто переживает состояние абсолютного единого бытия, понимает, что тот Бог, которого мы можем познать, есть лишь отблеск высшей духовной реальности, подобно тому, вероятно, как один лучик света свидетельствует о славе солнца. В этом смысле любые воплощения Бога в форме персонификаций укоренены в восприятии более великой реальности, глубокой и тонкой, которая кажется уму реальной. В этой наивысшей реальности, лежащей за пределами материального существования и субъективных переживаний, все конфликты разрешены и важнейшие обещания всех религий осуществлены – страдания кончаются, единство и блаженство длятся вечно.

В книге «Мистическое сердце» Вейн Тисдейл, говоря о якобы неразрешимом конфликте между верой в Бога-личность и признанием существования безличной наивысшей реальности, писал:

Как примирить эти на вид конфликтующие представления? Я думаю, что в ближайшие годы мы придем к более адекватному взгляду на божественное – на то, что верифицирует мистический опыт, – и поймем, что сюда входит и личная, и трансперсональная реальность. Бог есть любящее присутствие, он мудр, добр и милостив, и одновременно он же есть безличный принцип наивысшего состояния сознания, основа кармы, шуньяты, или пустоты, и нирваны. Это две стороны единого источника, две фундаментальные истины, два мистических понимания наивысшей тайны.[165]

Иными словами, различные воплощения Бога есть метафорические интерпретации одной и той же духовной реальности – реальности, которая переживается как абсолютное единое бытие. Когда мы понимаем, что любая специфическая концепция Бога представляет собой часть большого паззла, укорененного в мистическом понимании того, что наиболее реально по своей сути, тогда все религии становятся братьями и сестрами, все веры становятся истинными, а во всех воплощениях Бога можно найти реальность.

Но если мы отвергнем это критическое понимание, если мы будем цепляться за образ Бога, видя в нем в буквальном смысле познаваемое существо, отделенное от любой иной реальности и независимое от нее, тогда мы, в лучшем случае, останемся с таким Богом, которого Льюис называл «хромой метафорой», символами, «которые не могут быть тобой». В худшем же случае мы создадим себе Бога, который станет препятствием на пути к единению и состраданию и вместо этого поведет нас к разделениям и соперничеству.

Представления о Боге со свойствами личности в истории оказывали не только негативное влияние. В своей книге «История Бога» Карен Армстронг утверждает, что представление о таком Боге оставило глубокий позитивный отпечаток на европейской культуре. «Наделенный личностью Бог, – пишет она, – помогал монотеистам ценить священные и неотчуждаемые права человека и уважать человеческую личность. Таким образом, иудео-христианская традиция помогла Западу прийти к либеральному гуманизму, который сегодня для него так дорог».

Однако тот же самый Бог-личность может стать для людей источником великих неприятностей. Она продолжает:

[Такой Бог] может быть просто идолом, созданным по нашему собственному образу и подобию, проекцией наших ограниченных потребностей, страхов и желаний. Мы можем думать, что этот Бог любит то, что нам нравится, и ненавидит то, что мы ненавидим, а это только укрепит наши предрассудки, вместо того чтобы побудить нас их преодолевать. Нам может казаться, что Бог не предотвратил какую-то катастрофу или даже желал, чтобы случилась трагедия, и потому мы можем считать его черствым и жестоким. Если нам легко принять мысль о том, что бедствия происходят по воле Бога, мы начнем соглашаться с такими вещами, с какими крайне важно не соглашаться. Сам тот факт, что Бог-личность имеет пол, также ставит перед нами границы: это означает, что мы считаем священной сексуальность половины всего человечества за счет женщин, и такое представление может нарушать равновесие в людских установках, касающихся отношения между полами, и порождать в этих отношениях неврозы. Поэтому Бог с личными свойствами представляет для людей опасность. Вместо того чтобы призывать нас к преодолению границ, эта «личность» может хвалить нас за то, что нам удобно жить в наших тесных рамках; такой Бог может сделать нас жестокими, равнодушными и самодовольными, то есть отчасти подобными ему (как мы его себе представляем). Вместо того чтобы наполнять нас состраданием, что должны делать все развитые религии, эта «личность» способна научить нас судить, проклинать и отвергать других людей.[166]

Бог, описанный Армстронг, есть Бог охоты на ведьм, инквизиции, священных войн, нетерпимого фундаментализма и бесчисленного множества иных форм религиозных преследований, которые верующие всегда совершали в твердой уверенности в том, что Бог все это одобряет. Право совершать подобные преступления основано на идее, что наш Бог есть единственный Бог, а наша религия – единственный и исключительный путь к истине. И тогда избранный Богом народ считает, что он имеет право или даже обязан противостоять «врагам Божиим», которых такие верующие считают менее святыми и в меньшей мере людьми, поскольку те не разделяют их буквалистской веры.

Многие верующие пребывают в твердой уверенности, что совершаемые ими глупости и преступления одобряет Бог

Как показывает история, религиозная нетерпимость есть в первую очередь феномен культуры, который основан на невежестве, страхе, ксенофобских предрассудках и этноцентричном шовинизме. Однако мы полагаем, что эта нетерпимость коренится в чем-то более глубоком, чем просто узость представлений; как мы считаем, она основана на том же трансцендентном опыте, который поддерживает веру в абсолютное превосходство наших особых богов, наделенных свойствами личности.

Как мы видели, трансцендентные состояния представляют собой континуум все более интенсивных состояний единого бытия вплоть до такого, где это единство становится абсолютным. Когда наступает состояние абсолютного единства, уже не существует конфликтующих между собой версий истины; здесь есть только сама истина, а потому споры о мнениях или вообще конфликты любого рода просто становятся невозможны.

Но если мистик не доходит до такого состояния абсолютного единства – если с точки зрения неврологии деафферентация зоны ориентации не достигает полноты, – тогда у него сохраняется субъективное сознание, так что он будет понимать свое переживание как неописуемый союз. Я с каким-то мистическим иным. О нейробиологической стороне такого состояния Unio Mystica мы говорили, обсуждая активную медитацию.

Подобно всем глубоким состояниям единства, такой мистический союз кажется совершенно реальным, то есть мистики самим своим телом чувствуют, что находятся в присутствии абсолютной реальности. Христианин называет эту истину Иисусом, мусульманин – Аллахом, в примитивных культурах люди переживают присутствие могущественного природного духа, но во всех случаях мистики понимают, что столкнулись с духовной истиной, стоящей выше всех прочих.

Мы видели, что «открытие» такой истины с помощью мистического переживания дает верующему мощное чувство контроля над не управляемыми иными способами превратностями судьбы. Присутствие могучего духовного союзника убеждает верующих в том, что их жизнь входит в какой-то единый грандиозный замысел, что миром правит добро и что в итоге можно победить и саму смерть.

Эта вера сильнее пустых мечтаний благодаря тому, что реальность стоящего за нею Бога можно проверить – в непосредственной мистической встрече Он есть в буквальном смысле абсолютная истина. Потому любое сомнение в достоверности этой истины воспринимается как нападение не только на идею Бога, но и на глубинную – подкрепляемую нейробиологией – уверенность в том, что Бог реален. Если Бог не реален, то не реален и мощнейший источник надежды и избавления. Может существовать только одна абсолютная истина, и это вопрос экзистенциального выживания. Все другие истины угрожают самой сути нашего бытия, и их ложь следует разоблачать.

Иными словами, идея «исключительной» природы истины, на которой основывается религиозная нетерпимость, вероятно, порождена состоянием нейробиологической трансцендентности, не достигшим своей полноты. По иронии судьбы, когда это трансцендентное состояние доходит до логического, а также нейробиологического предела, ум испытывает состояние абсолютного и беспримесного единства, в котором все конфликты, все противоречия, все несовместимые версии Истины исчезают в гармоничном монолитном единстве. Если мы правы и религии и буквальные образы Богов, о которых они говорят, на самом деле представляют собой интерпретацию трансцендентного опыта, значит, все варианты понимания Бога в итоге укоренены в одном и том же опыте трансцендентного единения. Это справедливо независимо от того, существует ли на самом деле наивысшая реальность или же это просто неврологическая перцепция, порожденная необычным состоянием человеческого мозга. Таким образом, все религии находятся между собой в кровном родстве. Ни одна из них не смеет претендовать на исключительное обладание реальной реальностью, но все они, в своих лучших проявлениях, указывают верное направление сердцу и уму.

Присутствие могучего духовного союзника убеждает верующих в том, что их жизнь входит в какой-то единый грандиозный замысел, что миром правит добро и что в итоге можно победить и саму смерть

История человечества показывает, что религии редко стремились к подобному инклюзивному и великодушному мировоззрению и что конфликт почти всегда был для них нормой. Однако мы можем наблюдать и обнадеживающие явления: ряд важных религиозных мыслителей готов принять идею, что все религии тесно соединены духовными связями, и кого-то из них это даже радует.

Далай Лама говорит:

Люди по самой своей природе обладают разными интересами и наклонностями. Потому нас не должно удивлять обилие различных религиозных традиций с их разным мышлением и непохожими практиками. Но это многообразие позволяет всем быть счастливыми. Если у нас есть только хлеб, люди, которые едят рис, почувствуют себя покинутыми. Когда существует много видов пищи, можно удовлетворить различные потребности и вкусы людей. А люди едят рис потому, что он лучше всего растет там, где они живут, но не потому, что он чем-то лучше или хуже хлеба.[167]

«Поскольку все традиции мировых религий по сути направлены на одну общую цель, нам следует стремиться к тому, чтобы между ними царили взаимное уважение и гармония»[168]. В своей книге «Мистическое сердце» Вейн Тисдейл – католический мирянин, ведущий монашеский образ жизни, – утверждает, что видит начало возникновения уважения и гармонии между религиями, к которым призвал стремиться Далай Лама. Тисдейл изобрел термин «взаимодуховность», чтобы обозначить им климат диалога и примирения между религиями и напомнить о той базовой духовности, которая присуща всем религиям.

«Взаимодуховность не есть уничтожение богатого разнообразия религий, – говорит он. – Это не отказ от уникальных особенностей каждой традиции в пользу гомогенной сверхдуховности. Это также не попытка создать новую форму духовной культуры. Скорее, это попытка сделать доступными для каждого все те формы, которые может принять духовное путешествие».

Как считает Тисдейл, это путешествие начинается с первичного человеческого стремления к мистическому союзу с чем-то большим, к единению со всеобъемлющей истиной, которую люди искали задолго до того, как появились религии, давшие ей определение.

«За много тысячелетий до появления мировых религий как социальных организмов, прокладывающих себе путь в истории, мистическая жизнь была в полном расцвете», – говорит Тисдейл. По его мнению, мистическое стремление установить связь с божественным составляет суть любой подлинной веры и существо всех религий.

«Можно сказать, – заявляет Тисдейл, – что реальную религию человечества представляет собой сама духовность, поскольку именно мистическая духовность есть источник всех мировых религий».

Представления Тисдейла основаны на его вере и личном мистическом опыте, однако этот подход, основанный на духовности, привел его к такому же заключению, на которое указывает нейробиология: все религии возникают из опыта трансцендентного и им питаются, поэтому все они ведут нас, хотя и разными путями, к одной и той же цели – к целостности и единству, где различные веры сливаются в абсолютном и недифференцированном целом.

Для сторонников взаимодуховности представление об этом фундаментальном единстве имеет огромное духовное значение, но и вполне практический смысл. Как говорит писательница и религиовед доктор Беатрис Бруто в своем предисловии к «Мистическому сердцу», мистицизм может подарить миру высшую надежду на более счастливое будущее, дав нам возможность преодолеть жадность, недоверие и страхи за свою безопасность – те пороки, которые на протяжении многих веков порождали страдания и конфликты. Она пишет:

Давайте вспомним о стремлении господствовать, жадности, грубости, насилии и всех других бедах, которые рождаются из ощущения неполноценного и незащищенного от опасностей бытия. Мне нужно больше власти, больше имущества, больше уважения и восхищения. Но этих вещей никогда не хватает, а страх всегда остается. Он исходит отовсюду: от других людей, от экономической ситуации, от идей, обычаев и верований, от природной среды, от наших собственных ума и тела. Все эти другие запугивают нас, угрожают нам, создают в нас тревогу. Мы их не можем контролировать. Все они, в той или иной мере, нам чужие. Наш опыт говорит нам: я есть Я, а они – не-Я.

По мнению Бруто, мистицизм позволяет нам преодолеть эти эгоцентричные страхи. Сознание мистической целостности показывает нам, что по сути мы не совсем чужие друг для друга и что фактически мы имеем то бытие, которое нам нужно, чтобы быть счастливыми. Когда, говорит Бруто, понимание этого мистического единства начинает доминировать, «наши мотивы, чувства и поступки меняются; тогда мы переходим от замкнутости, отвержения, вражды и деспотизма к открытости, доверию, готовности принимать людей, поддерживать их и жить вместе с ними».

«Такое единение, – говорит она, – такая свобода от отчуждения и чувства опасности представляют собой надежные основания для лучшего мира. Это значит, что мы будем стараться помогать друг другу и не будем ранить друг друга».

Любой человек, читающий газеты, – тот, скажем, кто слышал о Руанде, Косове, Кашмире или Голанских высотах, – может счесть Бруто с ее оптимизмом наивной. Разве это не часть природы человека – понимать выживание как вопрос соревнования и покорения, как выживание самых приспособленных, как жестокую схватку пауков в банке? В конце концов, в процессе эволюции мозг человека развивался для того, чтобы мы выходили победителями из всех схваток с противником. Мы снабжены природным даром предвидеть опасности, идентифицировать врагов и яростно защищать наши интересы, какими бы узкими и эгоистичными они ни были.

Это, однако, не значит, что наша природа обрекает нас жить в мире раздоров и разногласий, поскольку тот же самый мозг, который поддерживает наши самые эгоистичные стремления, также содержит аппарат для выхода за пределы Эго. Когда человек переживает трансцендентные состояния, какова бы ни была их духовная сущность в конечном смысле, подозрение и враждебность исчезают на фоне мира и любви в неописуемом союзе с Высшим. Именно такая сила состояний единения, меняющая людей, делает мистицизм нашей самой главной надеждой, поскольку это, как считает Беатрис Бруто, вполне практичное и действенное средство для улучшения поведения людей. «Если бы мы смогли правильно использовать ту энергию, что находится внутри нас, – говорит она, – если бы мы чаще заботились о нуждах и благосостоянии тех, кто нас окружает, мы страдали бы гораздо меньше. Перераспределение потоков внутренней энергии – вот что совершает мистицизм».

Может смениться немало поколений, прежде чем человечество будет готово к такой головокружительной перемене мышления, но, что всего удивительнее, если однажды такое время настанет, наш мозг будет к нему готов, поскольку у него есть аппарат, способный обратить эти идеи в реальность.

* * *

Неврологический аспект трансцендентного может как минимум дать нам биологические рамки для картины, в которой все религии примиряются между собой. Но если состояния единства, которые наш мозг позволяет нам переживать, действительно как-то отражают высшую реальность, тогда религии указывают не только на нейробиологическое единство, но и на более глубокую абсолютную реальность.

Подобным образом нейробиология может проложить мост через пропасть, отделяющую науку от религии, показав, что они обе есть два важнейших, но несовершенных пути к одной и той же реальности. Конфликт между наукой и верой обострился вследствие великих открытий научной эры, которым, как принято считать, положил начало Галилей, чьи наблюдения подтверждали правоту представлений Коперника о солнечной системе. Поразительное откровение о том, что, оказывается, земля не была с любовью создана как центр вселенной обожающим ее божественным Творцом, нанесла сокрушительный удар по ортодоксальной христианской доктрине того времени. Что еще хуже, когда церковь, пытаясь заставить замолчать Галилея, объявила его еретиком, многие разумные люди увидели, что ее заботят только догматы, а не истина.

На протяжении нескольких последующих веков наука и философия находили все более и более рациональные объяснения тайн, которые раньше объясняли только с помощью божественного участия, так что мыслящим людям становилось все труднее сохранять веру в Бога. Затем, в середине XIX века, в науке появились две революционные теории, которые, казалось бы, должны были в научную эпоху доказать, что Бога не существует.

Когда церковь, пытаясь заставить замолчать Галилея, объявила его еретиком, многие разумные люди увидели, что ее заботят только догматы, а не истина

Первая из этих теорий была опубликована в книге Чарльза Лайеля «Принципы геологии», опубликованной в 1830 году. Исследования Лайеля показали, что форму природного ландшафта определяют геологические силы, а не рука Бога и что возраст земли во много раз превосходит тот, что указан в Библии. Двадцать девять лет спустя вышла другая великая книга – «Происхождение видов», – и весь мир был потрясен революционной теорией Дарвина, утверждавшей, что живые организмы стали такими, какие они есть, в процессе эволюции, совершенствуя свою биологическую адаптацию, а не были созданы в один момент божественной силой Творца.

Ни наука, ни разум ни в коей мере не опровергли концепцию наивысшей мистической реальности

На фоне торжества такого научного откровения Ницше провозгласил, что Бог мертв. Здесь важно, однако, понимать, что тот Бог, которого, как думал Ницше, убила наука, – Бог, уже не совместимый с рациональным мышлением, – был наделенным чертами личности Богом Творцом из Библии. Но ни наука, ни разум ни в коей мере не опровергли концепцию наивысшей мистической реальности.

Это не означает, что ведущие ученые были готовы с энтузиазмом размышлять о возможном существовании реальности, открытой мистиками. В конце концов, сам авторитет науки строится на предпосылке, что материальная реальность есть наивысшая форма реальности, что нет ничего более реального, чем физическое, материальное вещество, образующее вселенную. Но даже с научной точки зрения природа материальной реальности может оказаться более скользкой, чем то кажется здравому смыслу. Скажем, именно так полагал Альберт Эйнштейн. В 1938 году он выразил свое мнение, что научное понимание физического мира может быть не таким уж надежным, как привыкли думать рационалисты-материалисты, следующими словами:

Физические концепции – это свободные творения человеческого ума, а не, как может казаться, нечто такое, что определяет собой исключительно внешний мир. Стремясь постичь реальность, мы похожи на человека, который старается понять устройство часов, не разбирая их. Он видит циферблат и движение стрелок и даже слышит тиканье, но не может открыть их корпус. Одаренный человек может как-то представить себе механизм, который производит все доступные наблюдению действия, но он никогда не сможет быть уверен в том, что его картина дает им единственно возможное объяснение. Он никогда не сможет сравнить свою картину с реальным механизмом и даже не в состоянии представить себе возможное значение такого сравнения.[169]

Наука в лучшем случае дает нам метафорическую картину реальности, и хотя такая картина может выглядеть убедительно, это не значит, что она непременно верна. В этом смысле наука подобна мифологической системе, собранию историй, которые объясняют и разрешают загадки существования и помогают нам справляться с трудностями в жизни. Они работают и в том случае, если материальная реальность и в самом деле есть наивысшая форма реальности, поскольку, несмотря на декларации науки о том, что истина доступна объективной проверке, ум человека лишен способности вести чисто объективное наблюдение. Все наши перцепции субъективны по самой своей природе, и, как невозможно заглянуть внутрь часов Эйнштейна, так мы не можем освободить ум от субъективности, чтобы увидеть реальность «как она есть». Таким образом, любое познание строится на метафорах, и даже самые непосредственные наши ощущения от окружающего нас мира можно рассматривать как объяснительные истории, созданные мозгом.

Потому можно сказать, что наука носит характер мифа и, подобно всем мифологическим системам, построена на одной фундаментальной предпосылке: все подлинно реальное можно верифицировать научными методами измерения, а потому все то, что нельзя верифицировать наукой, не есть подлинная реальность.

Предпосылка, что одна система обладает исключительным правом определять, что есть истина, делает науку непримиримым врагом религии. Если абсолютное единое бытие действительно существует, это ставит как науку, так и религию в парадоксальную ситуацию: чем точнее каждая будет понимать свои фундаментальные предпосылки, тем глубже будет конфликт между ними – и тем дальше они обе окажутся от наивысшей реальности. Но если удается понять метафорическую природу таких предпосылок, их несовместимость устраняется и каждая из них становится в большей мере реальной и ближе к трансцендентному.

* * *

Если абсолютное единое бытие реально, значит, Бог во всех тех персонифицированных формах, которые знакомы людям, может быть только лишь метафорой. Но приведенное выше стихотворение К.С. Льюиса косвенно говорит о том, что метафора не есть бессмыслица, нельзя сказать, что она ни на что не указывает. Метафора Бога стойко сохраняется по той причине, что она укоренена в таком опыте, который кажется безоговорочно реальным.

Нейробиологические корни трансцендентной духовности показывают, что абсолютное единое бытие есть правдоподобная и даже вероятная реальность. Из всех сюрпризов, порожденных нашей теорией – выводов о том, что за мифами стоит биологическая необходимость, что ритуалы интуитивно строились так, чтобы они порождали состояния единства, что мистики, в конце концов, не всегда безумцы и что все религии суть ветви на стволе одного духовного дерева, – самой поразительной является мысль, что для этого наивысшего состояния единства можно найти рациональное обоснование. Реальность абсолютного единого бытия не служит убедительным доказательством существования верховного Бога, однако весомо поддерживает представление о том, что существование человека не сводится к чисто материальному бытию. Наш ум обладает способностью чувствовать эту глубинную реальность, это совершенное единство, в котором исчезает страдание и все желания умиротворены. Пока наш мозг останется таким, каков он есть, пока наш ум сохранит способность ощущать эту глубинную реальность, духовность будет по-прежнему окрашивать переживания человека, а Бог – как бы мы ни определяли это великое и таинственное понятие – всегда будет с нами.

Эпилог. Так что же такое «нейротеология»?

Выход этой книги в свет привлек широкое внимание СМИ и вызвал не только бурю восторга и поддержку, но и споры как в религиозных, так и в научных кругах. Одна из целей нашей работы, а также идея, которую мы постарались изложить в этой книге, заключается в том, что наука и религия не обязаны быть несовместимыми: одной из них незачем быть ошибочной для того, чтобы другая была верна. Это неожиданный и спорный подход, однако скрупулезный анализ наших исследований свидетельствует о его правильности. Следует также упомянуть, что основной объем этих исследований составляет не нейровизуализация, а теоретическая разработка нашей модели на основании обширного обзора литературы по нейробиологии и религии, а также подробного философского и богословского анализа взаимоотношений между мозгом, религиозной практикой и духовным опытом. Мы надеемся, что проделанная работа укажет новый способ изучения связи между наукой и религиозными стремлениями, движущей духовной силой любой религии, таким образом, что не только прольет новый свет на истоки и значение человеческой духовности, но и обеспечит нам более глубокое научное понимание таинственных механизмов работы человеческого мозга. С самого начала мы рассчитывали, что наш труд будет способствовать исследованиям на стыке науки и религии так, чтобы каждая из них стимулировала и укрепляла другую, а не принижала ее.

* * *

В основе нашей теории лежит нейробиологическая модель, которая служит связующим звеном между мистическим опытом и наблюдаемыми функциями мозга. Пользуясь обиходным языком, можно сказать, что мозг, по-видимому, обладает внутренней способностью превосходить восприятие собственного «я». Мы предположили, что этот дар «самотрансцендентности» и лежит в основе религиозного стремления. Но это не означает, что, с нашей точки зрения, все религиозные убеждения и виды поведения являются мистическими по своей природе.

Здесь я хотел бы сделать ряд пояснений, так как вышеизложенное внушает тревогу некоторым читателям и критикам. Например, после одного из моих выступлений ко мне подошла женщина средних лет, обеспокоенная тем, что результаты нашей работы умаляют ее духовность. Она объяснила, что всю жизнь была набожной, регулярно посещала церковные службы, молилась, занималась благотворительностью, всеми силами старалась быть достойной своей веры. Но с ней никогда не случалось мистических опытов того рода, который мы описали в книге. «Значит ли это, что на самом деле я нерелигиозна?» – спрашивала она.

Я ответил: «Разумеется, нет». К худу или к добру, выяснилось, что немалая часть внимания общественности, вызванного общими результатами нашей работы, прикована к нейровизуализации, к экспериментам с получением изображений мозга тибетских буддистов и францисканских монахинь. В ходе этих экспериментов мы рассматривали различные виды мистических состояний, которых люди достигают только после многолетней духовной практики. Духовный опыт занимает важное место в нашей теории, но его глубинный смысл и актуальность для повседневной религиозной практики зачастую ускользают от внимания.

Прежде всего, наша работа свидетельствует о том, что эпизоды мистического опыта образуют некий спектр. На дальнем конце этого спектра – глубокие состояния духовного единства, описанные святыми и мистиками. Но та же сложная функция мозга, благодаря которой возможны эти яркие состояния, позволяет нам почувствовать и другие, гораздо более мягкие, более «заурядные» ощущения духовной связи, чувства душевного подъема или погруженности, какие возникают, к примеру, в моменты молитвы или созерцания и глубокого размышления, или же когда мы вместе со всей общиной поем гимн, и наш голос вливается в общий хор голосов.

В более широком смысле наши исследования помогли по-новому понять и рассмотреть связь между деятельностью мозга и многими «будничными» вопросами религии и духовности, в числе которых значение общества и семьи, этика и мораль, любовь, сострадание и великодушие. К ним мы должны обратиться, если хотим понять связь между мозгом и религией во всей ее разносторонности и полноте, к каким мы рассчитываем приблизиться.

Важную работу в этой сфере проделали несколько исследователей, сосредоточившихся исключительно на роли мозга в мистическом опыте. Ценность этой работы исключительно велика, так как все мировые религии, и, как считаем мы, все религиозные побуждения возникают из способности мозга превосходить пределы нашего «я» и воспринимать более масштабную и фундаментальную действительность. При любой попытке создать биологическую теорию религии начинать следует с этой точки.

Но если ставить перед собой цель понять связь между биологией и духовностью так, чтобы она имела практическую значимость и актуальность для религиозных людей, представителей всех религий и культур, тогда необходимо выбрать призму пошире и рассматривать вопросы убеждений и поведения способами, доступными пониманию большинства.

Именно в этом и заключается цель зарождающейся нейротеологии – понять связь между функциями мозга и всеми важными аспектами религии. Для лучшего изучения удивительной связи между разумом, мозгом и верой нам стоило бы задуматься о том, что нейротеология вполне может превратиться в «метатеологию» и «мегатеологию». Названия помпезные, но их смысл довольно прост. Метатеология – один из способов описать, как могли возникнуть конкретные теологические принципы любой религии. Мегатеология – подход к изучению религии, при котором акцент делается на универсальных элементах, общих для всех религий. Элементы мегатеологии теоретически могут быть интегрированы в любую конкретную систему верований. Важно, чтобы к этим элементам относилось представление о мистическом опыте, но вместе с тем они должны отражать и более распространенные аспекты религиозного поведения, в том числе представления о сообществе и семье, нравственности, любви, преданности, великодушии, чувстве принадлежности, ощущении причастности к чему-то более значимому, нежели собственное «я».

Мы убеждены, что нейротеология представляет собой наилучший первоисточник для разработки мета– и мегатеологий, отвечающих требованиям. Этому имеется несколько причин. Нейротеологический подход универсален по самой своей природе. У всех людей есть мозг, мозг разных людей работает весьма схожим образом. Поэтому если мы намерены получить представление о всеобщих аспектах религии, удобнее всего начать с мозга. Кроме того, нейротеологический подход помогает увязать религию с психологией человека и его организмом, так как все перечисленные факторы выглядят тесно взаимосвязанными. Как мы продемонстрировали в этой книге, нейробиологический подход способствует изучению многих основополагающих компонентов религии, в том числе мифа, ритуала и мистического опыта. Мы с коллегами также рассматривали возможное применение этого подхода при исследованиях великодушия, общности и таких чувств, как любовь. Вместе с тем этот подход помогает нам разобраться во многих теологических понятиях, рассматриваемых сквозь призму происхождения концепций причинно-следственной связи, целостности и справедливости, не говоря уже о специфических идеях, относящихся к Богу.

К примеру, христианские богословы прилагали колоссальные усилия, чтобы объяснить существование трех ипостасей Бога – Отца, Сына и Святого Духа – в едином Боге. Наблюдая, каким образом мозг воспринимает не только отдельные части, но и все целое, мы могли бы исследовать эти теологические вопросы с точки зрения биологии. Это еще не означает возникновение онтологического метода решения проблем, однако у нас появится чрезвычайно важная информация, возможно, помогающая разобраться в теологических вопросах, с которыми сталкиваются все религии.

Как мы объясняли в этой книге, в мифах почти всегда содержится разрешение противоположностей, кажущихся непримиримыми. В конце концов, первоочередная цель всех великих религий – примирить слабого, несовершенного человека с всемогущей, совершенной и вечной сущностью, во многих отношениях полностью противоположной человеку. Благодаря пониманию того, как мозг помогает нам разрешить эту и многие другие мифические проблемы, нам удается разобраться и в том, как теологии способны породить новые и еще более действенные способы понимания обещаний религии.

Возможно, изучение теологии с позиций нейробиологии поможет нам обрести новое, глубокое и яркое понимание человеческого стремления к религии и религиозному мифу. Вместе с тем оно создаст структуру, на которую мы можем опираться в исследованиях любого отдельно взятого мифа, будь то основополагающий миф, на котором строилась религия в целом, или небольшой «побочный миф», из которого развилось единственное, но важное представление о жизни. Таким образом, с нашим пониманием любого мифа мы можем в некоторой степени разобраться, как проявляются в этом мифе различные функции мозга. Мы можем выявить противоположности, распознать холистические ответы, понаблюдать за чувствами, разгадать тайну некоторых чисел и даже сделать выводы о том, как миф в целом отображен в языке, ощущениях и чувствах.

Следовательно, даже если нейротеология не в состоянии прогнозировать возникновение мифов определенных типов, она способна предоставить фундамент для понимания любого конкретного мифа. В этом случае сама теология также помогает проанализировать основные положения религии с целью лучшего понимания самих этих положений и взаимосвязи их с людьми. Опять-таки повторим: какое бы воздействие подобный анализ ни оказывал на данную религию, сам анализ всегда выполняется мозгом. Например, если мы силимся понять, как Бог может быть первопричиной всего сущего, нам следует осознать потребность человеческого мозга воспринимать мир через причины и следствия. А если бы мы не обладали такой способностью? Если бы нам никогда не удавалось понять, почему происходят те или иные события? Известны отдельные случаи, когда у пациентов после поражения некоторых важных участков мозга нарушалось осмысление причин. Они не понимали, почему происходят события – например, почему звонок в дверь означает, что кто-то стоит на пороге. Мозг, лишенный способности к осмыслению причинно-следственной связи, не в состоянии размышлять о религии и Боге с позиций каузальности. В этом случае Бог будет восприниматься скорее эмоционально. Вероятно, центральное место займет Бог как высшая любовь и всеобщее благо, а не его причина. В этих суждениях никак не отражается то, что в действительности есть Бог, – только то, как мы, люди, можем воспринимать Бога и как сам Бог проявляется в мире.

Мегатеологический аспект нейротеологии несколько сложнее, так как сама нейробиология, по-видимому, не в состоянии предоставить информацию, касающуюся высшего уровня реальности, неважно, назван этот уровень Богом, нирваной или высшей единой сущностью, Абсолютом. Нейробиологический подход, выбранный для этой книги, подводит нас к чрезвычайно важной отправной точке, позволяющей вести поиски ответов на онтологические вопросы. В частности, мы показали, что опыт каждого человека по меньшей мере равноценен любому другому опыту с точки зрения отображения реальности. Другими словами, реальность складывается в мозге, и если наши эксперименты по нейровизуализации так и не доказали существования высшего духовного уровня, то, по крайней мере, они недвусмысленно указали на то, что для мозга подобные состояния так же реальны, как любые другие. На этом этапе нейротеология требует от нас попыток применения другого уровня анализа, выходящего за пределы нейробиологической функции, в рамках которой мы исследуем «реальность» впечатлений в себе и о себе. Раз за разом люди, испытывающие выраженные мистические состояния, утверждают, что эти состояния ощущаются как более реальные, нежели повседневная действительность. Нейробиология не может ни доказать, ни опровергнуть эти утверждения, но согласно обоснованным предположениям, Абсолют может быть настолько же, если не более, фундаментально реальным, чем то, что мы воспринимаем как «обыкновенную» реальность. Как было сказано ранее, вполне возможно, что состояние Абсолюта и есть первичная реальность, та самая, из которой произрастает все объективное и субъективное восприятие мира. Независимо от того, реален Абсолют онтологически или нет, он служит для нас общим источником всех духовных стремлений и универсальной целью, истолкованной мириадами способов всеми великими религиями прошлого и настоящего. Таким образом, идея Абсолюта способна обеспечить первичное духовное основание, на котором мы сможем выстроить истинную мегатеологию.

Нам предстоит пройти еще некоторый путь, прежде чем какая-либо позиция, в том числе нейротеологическая, поможет нам понять масштабы сложности и разнообразия всевозможных типов религиозного опыта и идеологии, однако мы полагаем, что в этом процессе нейротеология является решающим фактором, тем самым, который предлагает наилучший способ объединения науки и религии так, чтобы обогатить наше понимание мира разума и мира духа.

Список литературы

Aggleton, J. P., ed. 1992. The Amygdala. New York: Wiley-Liss.

al-Adawiyya, R. 1988. Doorkeeper of the Heart: Versions of Rabia, tran. Charles Upton. Putney, Vt.: Threshold Books.

American Psychiatric Association. 1994. Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders: DSM-IV, 4th ed. Washington, D.C.:

American Psychiatric Association.

Anand, B. K., G. S. China, and B. Singh. 1961. Some aspects of electroencephalographic studies on Yogis. Electroencephalography and Clinical Neurophysiology 13:452–56.

Angela of Foligno. 1993. Complete Works, tran. Paul Lachance.

Mahwah, NJ: Paulist Press. Armstrong, E., and D. Faulk, eds. 1982. Primate Brain Evolution.

New York: Plenum Press. Armstrong, K. 1993. A History of God. New York: Ballantine Books. Austin, J. 1998. Zen and the Brain: Toward an Understanding of Meditation and Consciousness. Cambridge, Mass.: MIT Press. Banquet, J. P. 1972. EEG and meditation. Electroencephalography and Clinical Neurophysiology 33:454.

Basso, A., et al. 1973. Neuropsychological evidence for the existence of cerebral areas critical to the performance of intelligence tasks. Brain 96:715—728.

Bastock, M. 1967. Courtship: An Ethological Study. Chicago: Aldine Press.

Bates, B. C., and A. Stanley. 1985. The epidemiology and differential diagnosis of near-death experience. American Journal of Orthopsychiatry 55:542—549.

Belfer-Cohen, A., and E. Hovers. 1992. In the eye of the beholder: mousterian and Natufian burials in the levant. Current Anthropology 133:463—471.

Benson, H., M. S. Malhotra, R. F. Goldman, G. D. Jacobs, and P. J. Hopkins. 1990. Three case reports of the metabolic and electroencephalographic changes during advanced Buddhist meditation techniques. Behavioral Medicine 16:90—95.

Berlyne, D. 1960. Conflict, Arousal, and Curiosity. New York: McGraw-Hill.

Berman, M. 2000. Wandering God: A Study in Nomadic Spirituality. Albany, N.Y.: State University of New York Press.

Blazer, D. G. 1998. Religion and academia in mental health. In Handbook of Religion and Mental Health, ed. Koenig. San Diego: Academic Press.

Blofield, J. 1970. The Zen Teaching of Huang Po. New York: Grove.

Bogen, J. E. 1969. The other side of the brain. II: An appositional mind. Bulletin of Los Angeles Neurological Society 34:135—162.

Bryant, P. E. 1992. Arithmetic in the cradle. Nature 358:712—713.

Burns, T., and C. D. Laughlin. 1979. Ritual and social power. In The Spectrum of Ritual, eds. d’Aquili, Laughlin, and Mc-Manus. New York: Columbia University Press.

Butzer, K. 1982. Geomorphology and sediment stratiagraphy. In The Middle Stone Age at Klasier River Mouth in South Africa, eds. Singer and Wymer. Chicago: University of Chicago Press.

Cairns, R.B. 1967. The attachment behavior of mammals. Psychological Review 73:409—426.

Campbell, J. 1968. The Masks of God: Creative Mythology. New York: Viking/Penguin.

1972. Myths to Live By. New York: Viking Press.

1988. The Power of Myth. New York: Doubleday Books.

Cohen, M. S., S. M. Kosslyn, H. C. Breiter et al. 1996. Changes in cortical activity during mental rotation: A mapping study using functional MRI. Brain 119:89–100.

Colbert, E. H. 1980. Evolution of Vertebrates. New York: John Wiley & Sons.

Collet, C., E. Vernet-Maury, G. Delhomme, and A. Dittmar. 1997. Autonomic nervous system response patterns specificity to basic emotions. Journal of the Autonomic Nervous System 62:45—57.

Cooper, D. A. 1992. Silence, Simplicity, and Solitude. New York: Bell Tower.

Corby, J. C., W. T. Roth, V. P. Zarcone, and B. S. Kopell. 1978. Psychophysiological correlates of the practice of Tantric Yoga meditation. Archives of General Psychiatry 35:571—577.

Czikszentmihalyi, M. 1991. Flow: The Psychology of Optimal Experience. New York: HarperCollins.

d’Aquili, E. G. 1972. The Biopsychological Determinants of Culture. Massachusetts: Addison-Wesley Modular Publications.

1975. The biopsychological determinants of religious ritual behavior. Zygon 10:32—58.

1978. The neurobiological bases of myth and concepts of deity. Zygon 13:257—275.

1982. Senses of reality in science and religion. Zygon 17: 361—384.

1983. The myth-ritual complex: A biogenetic structural analysis. Zygon 18:247—269.

1985. Human ceremonial ritual and the modulation of aggression. Zygon, 20:21—30.

d’Aquili, E. G., and A. B. Newberg. 1993. Liminality, trance, and unitary states in ritual and meditation. Studia Liturgica 23:2–34.

1993. Religious and mystical states: A neuropsychological model. Zygon 28:177—200.

1996. Consciousness and the machine. Zygon 31:235—252.

1999. The Mystical Mind: Probing the Biology of Religious Experience. Minneapolis: Fortress Press.

2000. The neuropsychology of aesthetic, spiritual and mystical states. Zygon 35:39—52.

d’Aquili, E. G., C. Laughlin, Jr., and J. McManus, eds. 1979. The Spectrum of Ritual: A Biogenetic Structural Analysis. New York: Columbia University Press.

Damasio, A. R. 1994. Descartes’ Error: Emotion, Reason, and the Human Brain. New York: Avon Books.

1999. The Feeling of What Happens: Body and Emotion in the Making of Consciousness. New York: Harcourt Brace & Company.

Davies, O., trans. 1994. Meister Eckhart: Selected Writings. New York: Penguin Books USA, Inc.

Dehaene, S. 2000. Cerebral basis of number processing and calculation. In The New Cognitive Neurosciences, ed. Gazzaniga. Cambridge, Mass: MIT Press.

D’Esposito, M., G. K. Aguirre, E. Zarahn, D. Ballard, R. K. Shin, and J. Lease. 1998. Functional MRI studies of spatial and nonspatial working memory. Cognitive Brain Research 7:1–13.

Easwaran, E. ed. 1987. The Upanishads. Tomales, Calif.: Nilgiri Press. Eccles, J. C., ed. 1966. Brain and Conscious Experience. New York: Springer Verlag.

Epstein, P. 1988. Kabbalah: The Way of the Jewish Mystic. Boston: Shambhala Publications, Inc.

Filskov, S. K., and T. J. Boll, eds. 1981. Handbook of Clinical Neuropsychology. New York: Wiley.

Frith, C. D., K. Friston, P. F. Liddle, and R. S. J. Frackowiak. 1991. Willed action and the prefrontal cortex in man. A study with PET. Proceedings of the Royal Society of London 244:241—246.

Galaburda, A. M., and D. N. Pandya. 1982. Role of architectonics and connections in the study of brain evolution. In Primate Brain Evolution, eds. Armstrong and Faulk. New York: Plenum Press.

Gardner, H., J. Silverman, W. Wapner, and E. Surif. 1978. The appreciation of antonymic contrasts in aphasia. Brain and Language 6:301—317.

Gazzaniga, M. S., J. E. Bogen, and R. W. Sperry. 1962. Some functional effects of sectioning the cerebral commissures in man. Proceedings of the National Academy of Sciences U8:1765—1769.

Gazzaniga, M. S., and S. A. Hillyard. 1971. Language and speech capacity of the right hemisphere. Neuropsychologia 9: 273—280.

Gazzaniga, M. S., and J. E. LeDoux. 1978. The Integrated Mind. New York: Plenum Press.

Gazzaniga, M. S., and G. A. Miller. 1989. The recognition of antonymy by a language-enriched right hemisphere. Journal of Cognitive Neuroscience 1:187—193.

Gazzaniga, M. S., ed. 2000. The New Cognitive Neurosciences. Cambridge, Mass.: MIT Press.

Gellhorn, E., and W. F. Kiely. 1972. Mystical states of conscious ness: Neurophysiological and clinical aspects. Journal of Nervous and Mental Disease 154:399—405.

1973. Autonomic nervous system in psychiatric disorder. In Biological Psychiatry, Mendels. New York: John Wiley & Sons.

Geschwind, N. 1965. Disconnexion syndromes in animals and man. Brain 88:585—644.

Gloor, P. 1990. Experiential phenomena of temporal lobe epilepsy. Brain 113:1673—1694.

Greeley, A. 1987. Mysticism goes mainstream. American Health 6:47—49.

Greyson, B. 1993. Varieties of near-death experience. Psychiatry 56:390—399.

Hadano, K., H. Nakamura, and T. Hamanaka. 1998. Effortful echolalia. Cortex 34:67—82.

Halgren, E. 1992. Emotional neurophysiology of the amygdale within the context of human cognition. In The Amygdala, ed. Aggleton. New York: Wiley-Liss.

Halgren, E., T. L. Babb, and P. H. Crandall. 1978. Activity of human hippocampal formation and amygdala neurons during memory tests. Electroencephalography and Clinical Neurophysiology 45:585—601.

Harlow, H. F. 1962. The heterosexual affectional system in monkeys. American Psychologist 17:1–9.

Herzog, H., V. R. Lele, T. Kuwert, K. J. Langen, E. R. Kops, and L. E. Feinendegen. 1990–91. Changed pattern of regional glucose metabolism during Yoga meditative relaxation. Neuropsychobiology 23:182—187.

Hirai, T. 1974. Psychophysiology of Zen. Tokyo: Igaku Shoin.

Hodgson, M. G. S. 1974. The Venture of Islam, Conscience and History in a World Civilization. Chicago: University of Chicago Press.

Hoffman, E. 1981. The Way of the Splendor. Boulder, Colo.: Shambhala Publications, Inc.

Holloway, R. L. 1972. Australopithecine endocasts, brain evolution in the Hominoidea, and a model of hominid evolution. In The Functional and Evolutionary Biology of Primates, ed. Tuttle. Chicago: Aldine.

Hoppe, K. D. 1977. Split brains and psychoanalysis. Psychoanalytic Quarterly 46:220—244.

Horowitz, M. J., J. E. Adams, and B. B. Rutkin. 1968. Visual imagery on brain stimulation. Archives of General Psychiatry 19:469—486.

Hugdahl, K. 1996. Cognitive influences on human autonomic nervous system function. Current Opinion in Neurobiology 6:252—258.

Ingvar, D. H., and L. Philipson. 1977. Distribution of cerebral blood flow in the dominant hemisphere during motor ideation and motor performance. Annals of Neurology 2:230—237.

Iwanaga, M., and M. Tsukamoto. 1997. Effects of excitative and sedative music on subjective and physiological relaxation. Perceptual and Motor Skills 85:287—296.

James, W. [1890] 1963. Varieties of Religious Experience. New York: University Books.

Jarvic, E. 1980. Basic Structure and Evolution of Vertebrates. Vol. 2. New York: Academic Press.

Jeannerod, M., and V. Frak. 1999. Mental imaging of motor activity in humans. Current Opinion in Neurobiology 9:735—739. Jerison, H. J. 1990. Fossil evidence on the evolution of neocortex. In Cerebral Cortex, eds. Jones and Peters. New York: Plenum.

Jevning, R., R. Anand, M. Biedebach, and G. Fernando. 1996. Effects of regional cerebral blood flow of transcendental meditation. Physiology and Behavior 59:399—402.

Jevning, R., R. K. Wallace, and M. Beidebach. 1992. The physiology of meditation: A review. A wakeful hypometabolic integrated response. Neuroscience and Biobehavioral Reviews 16:415—424.

Johnson, C. P. and M. A. Persinger. 1994. The sensed presence may be facilitated by interhemispheric intercalation: relative efficiency of the Mind’s Eye, Hemi-Sync Tape, and bilateral temporal magnetic field stimulation. Perceptual and Motor Skills 79:351—354.

Jones, E. D., and A. Peters, eds. 1990. Cerebral Cortex: Comparative Structure and Evolution of Cerebral Cortex. Vol. 8B. New York: Plenum.

Joseph, R. 1988a. The right cerebral hemisphere: emotion, music, visual-spatial skills, body image, dreams, and awareness. Journal of Clinical Psychology 44:630—673.

1988b. Dual mental functioning in a split brain patient. Journal of Clinical Psychology 44:770—779.

1992. The Right Brain and the Unconscious. New York: Plenum.

1993. The Naked Neuron: Evolution and the Languages of the Body and Brain. New York: Plenum.

1996. Neuropsychiatry, Neuropsychology, and Clinical Neuroscience. Baltimore: Williams & Wilkins.

2000. The Transmitter to God: The Limbic System, the Soul, and Spirituality. San Jose: University Press California.

Jung, C. G. 1958. Psyche and Symbol, tran. V. S. Laszlo. New York: Doubleday Anchor Books.

Kabat-Zinn, J. 1994. Wherever You Go, There You Are: Mindfulness Meditation in Everyday Life. New York: Hyperion.

Kandel, E. R., J. H. Schwartz, and T. M. Jessell. 2000. Principles of Neural Science. 4th ed. New York: McGraw Hill.

Kesterson, J. 1989. Metabolic rate, respiratory exchange ratio and apnea during meditation. American Journal of Physiology R256:632—638.

Knobil, E., and J. D. Neill, ed. 1994. The Physiologist of Reproduction. New York: Raven Press.

Koenig, H. G., 1999. The Healing Power of Faith. New York: Simon & Schuster.

ed. 1998. Handbook of Religion and Mental Health. San Diego: Academic Press.

Komisaruk, B. R. and B. Whipple. 1998. Love as sensory stimulation: physiological consequences of deprivation and expression. Psychoneuroendocrinology 23:927—944.

Krause, N., B. Ingersoll-Dayton, J. Liang, and H. Sugisawa. 1999. Religion, social support, and health among the Japanese elderly. Journal of Health & Social Behavior. 40: 405–21.

Kung, H. 1990. Freud and the Problem of God. New Haven: Yale University Press.

Kurten, B. 1976. The Cave Bear Story. New York: Columbia University Press.

Lajonchere, C., M. Nortz, and S. Finger. 1996. Guilles de la Tourette and the discovery of Tourette syndrome. Включает перевод его статьи 1884. Archives of Neurology 53:567—574.

Landau, M. 1984. Human evolution as narrative. American Scientist 72:262—268.

Larson, D. B., J. P. Swyers, and M. E. McCullough. 1997. Scientific Research on Spirituality and Health: A Consensus Report. Rockville, Md.: National Institute of Healthcare Research.

Laughlin, C. Jr., and E. G. d’Aquili. 1974. Biogenetic Structuralism. New York: Columbia University Press.

Laughlin, C. Jr., J. McManus, and E. G. d’Aquili. 1992. Brain, Symbol, and Experience, 2d ed. New York: Columbia University Press.

LeDoux, J. 1996. The Emotional Brain: The Mysterious Underpinnings of Emotional Life. New York: Simon & Schuster.

LeGros Clark, W. E. 1947. Observations on the anatomy of the fossil Australopithecinae. Journal of Anatomy 81:300.

1964. The Fossil Evidence for Human Evolution. Chicago: University of Chicago Press.

Lex, B. W. 1979. The neurobiology of ritual trance. In The Spectrum of Ritual, eds. d’Aquili, Lauglin, and McManus. New York: Columbia University Press.

Libet, B., A. Freeman, and K. Sutherland, eds. 1999. The Volitional Brain: Toward a Neuroscience of Free Will. Thorverton England: Imprint Academic.

Lilly, J. C. 1972. The Center of the Cyclone. New York: Julian Press.

Lotze, M., P. Montoya, M. Erb, et al. 1999. Activation of cortical and cerebellar motor areas during executed and imagined hand movements: An fMRI study. Journal of Cognitive Neuroscience 11:491—501.

Lou, H. C., T. W. Kjaer, L. Friberg, G. Wildschiodtz, S. Holm, and M. Nowak. 1999. A 15O-H2O PET study of meditation and the resting state of normal consciousness. Human Brain Mapping 7:98–105.

Luria, A. R. 1966. Higher Cortical Functions in Man. New York: Basic Books.

MacLean, C. R. K., K. G. Walton, S. R. Wenneberg, et al. 1994. Altered responses to cortisol, GH, TSH and testosterone to acute stress after four months’ practice of transcendental meditation (TM). Annals of the New York Academy of Sciences 746:381—384.

MacPhee, R.D.E., ed. 1993. Primates and Their Relatives in Phylogenetic Perspective. New York: Plenum Press.

Martin, A., L. G. Ungerleider, and J. Haxby. 2000. Category specificity and the brain: The sensory/motor model of semantic representations of objects. In The New Cognitive Neurosciences, ed. Gazzaniga. Cambridge Mass.: MIT Press.

Marzi, C. A. 1986. Transfer of visual information after unilateral input to the brain. Brain and Cognition 5:163—173.

Matt, D. C. 1997. The Essential Kabbalah: The Heart of Jewish Mysticism. San Francisco: Harper.

McCullough, M. E., K. I. Pargament, and C. E. Thoresen, eds. 2000. Forgiveness: Theory, Practice, and Research. New York: Guilford Press.

Mendels, J. 1973. Biological Psychiatry. New York: John Wiley & Sons.

Mills, L., and G. B. Rollman. 1980. Hemispheric asymmetry for auditory perception of temporal order. Neuropsychologia 18:41—47.

Murphy, G. L., and J. M. Andrew. 1993. The conceptual basis of antonymy and synonymy in adjectives. Journal of Memory and Language 32:301—319.

Nebes, R. D., and R. W. Sperry. 1971. Hemispheric disconnection syndrome with cerebral birth injury in the dominant arm area. Neuropsychologia 9:249—259.

Neher, A. 1962. A physiological explanation of unusual behavior in ceremonies involving drums. Human Biology 34:151—161.

Newberg, A., A. Alavi, M. Baime, P. D. Mozley, and E. d’Aquili. 1997. The measurement of cerebral blood flow during the complex cognitive task of meditation using HMPAO-SPECT imaging. Journal of Nuclear Medicine 38:95P.

Newberg, A., A. Alavi, M. Baime, and M. Pourdehnad. 2000. Cerebral blood flow during meditation: Comparison of different cognitive tasks. European Journal of Nuclear Medicine.

Newberg, A. B., and E. G. d’Aquili. 1994. The near-death experience as archetype: A model for “prepared” neurocognitive processes. Anthropology of Consciousness 5:1–15.

2000. The creative brain/the creative mind. Zygon 35:53—68.

Nicholson, R. A. 1963. The Mystics of Islam. London: Routledge and Kegan Paul.

Noyes, R. 1980. Attitude change following near-death experiences. Psychiatry 43:234—242.

Oman, D., and D. Reed. 1998. Religion and mortality among the community-dwelling elderly. American Journal of Public Health 88:1469–75.

Pardo, J. V., P. T. Fox, and M. E. Raichle. 1991. Localization of a human system for sustained attention by positron emission tomography. Nature 349:61—64.

Penfield, W., and P. Perot. 1963. The brain’s record of auditory and visual experience. Brain 86:595—695.

Peng, C. K., J. E. Mietus, Y. Liu, et al. 1999. Exaggerated heart rate oscillations during two meditation techniques. International Journal of Cardiology 70:101—107.

Persinger, M. A. 1993. Vectorial cerebral hemisphericity as differential sources for the sensed presence, mystical experiences and religious conversions. Perceptual and Motor Skills 76:915—930.

1997. I would kill in God’s name: Role of sex, weekly church attendance, report of a religious experience, and limbic lability. Perceptual and Motor Skills 85:128—130.

Pesenti, M., M. Thioux, X. Seron, and A. DeVolder. 2000. Neuroanatomical substrates of arabic number processing, numerical comparison, and simple addition: A PET study. Journal of Cognitive Neuroscience 12:461—479.

Pinker, S. 1999. How the Mind Works. New York: Norton.

Porges, S. W., J. A. Doussard-Roosevelt, and A. K. Maiti. 1994. Vagal tone and the physiological regulation of emotion. Monographs of the Society for Research in Child Development 59:167—186.

Posner, M. I., and S. E. Petersen. 1990. The attention system of the human brain. Annual Review of Neuroscience 13:25—42.

Posner, M. I., and M. E. Raichle. 1994. Images of Mind. New York: Scientific American Library.

Preuss, T. M. 1993. The role of the neurosciences in primate evolutionary biology: Historical commentary and prospectus. In Primates and Their Relatives in Phylogenetic Perspective, ed. MacPhee. New York: Plenum Press.

2000. What’s human about the human brain? In The New Cognitive Neurosciences, ed. Gazzaniga. Cambridge Mass.: MIT Press.

Pribram, K. H. 1981. Emotions. In Handbook of Clinical Neuropsychology, eds. Filskov and Boll. New York: Wiley.

Pribram, K. H., and A. R. Luria, ed. 1973. Psychophysiology of the Frontal Lobes. New York: Academic Press.

Pribram, K. H., and D. McGuinness. 1975. Arousal, activation, and effort in the control of attention. Psychological Review 82:116—149.

Raine, A., M. S. Buchsbaum, J. Stanely, et al. 1994. Selective reductions in prefrontal glucose metabolism in murderers. Biological Psychiatry 29:14—25.

Ramachandran, V. S., W. S. Hirstein, K. C. Armel, E. Tecoma, and V. Iragui. 1997. The neural basis of religious experience. Статья представлена в сборнике материалов Annual Conference of the Society of Neuroscience. Abstract #519.1. Vol. 23, Society of Neuroscience.

Reagan, M., ed. 1999. The Hand of God. Kansas City: Andrews McMeel Publishing.

Rightmire, G. P. 1984. Homo sapiens in Sub-Saharan Africa. In The Origins of Modern Humans, eds. Smith and Spencer. New York: Alan R. Liss.

1990. The Evolution of Homo erectus. New York: Cambridge University Press.

Ring, K. 1980. Life at Death: A Scientific Investigation of the Near-Death Experience. New York: Quill Publishers.

Rothenbuhler, E. W. 1998. Ritual Communication: From Everyday Conversation to Mediated Ceremony. Thousand Oaks, Calif.: Sage Publications.

Ryding, E., B. Bradvik, and D. H. Ingvar. 1996. Silent speech activates prefrontal cortical regions asymmetrically, as well as speech-related areas in the dominant hemisphere. Brain and Language 52:435—451.

Sagan, C. 1986. Contact. New York: Pocket Books.

Saver, J. L., and J. Rabin. 1997. The neural substrates of religious experience. Journal of Neuropsychiatry and Clinical Neurosciences 9:498—510.

Savitzky, A. 1999. Cognition, emotion and the brain: A different view. Medical Hypotheses 52:357—362.

Schiavetto, A., F. Cortese, and C. Alain. 1999. Global and local processing of musical sequences: An event-related brain potential study. Neuroreport 10:2467—2472.

Schr dinger, E. 1964. My View of the World. London: Cambridge University Press.

1969. What Is Life? And Mind and Matter. London: Cambridge University Press.

Secknus, M. A., and T. H. Marwick. 1997. Evolution of dob-utamine echocardiography protocols and indications: Safety and side effects in 3,011 studies over 5 years. Journal of the American College of Cardiology 29:1234—1240.

Segal, R. A., ed. 1998. The Myth and Ritual Theory. Malden, Mass.: Blackwell Publishers.

Selnes, O. A. 1974. The corpus callosum: Some anatomical and functional considerations with special reference to language. Brain and Language 1:111—139.

Shermer, M. 2000. How We Believe: The Search for God in an Age of Science. New York: W. H. Freeman & Company.

Shurley, J. 1960. Profound experimental sensory isolation. American Journal of Psychiatry 117:539—545.

Singer, R., and J. Wymer, eds. 1982. The Middle Stone Age at Klasies River Mouth in South Africa. Chicago: University of Chicago Press.

Smirnov, Y. A. 1989. On the evidence of Neanderthal burial. Current Anthropology 30:324.

Smith, B. D., R. Kline, K. Lindgren, M. Ferro, D. A. Smith, and A. Nespor. 1995. The lateralizing processing of affect in emotionally labile extroverts and introverts: Central and autonomic effects. Biological Psychology 39:143—157.

Smith, F. H., and F. Spencer, eds. 1984. The Origins of Modern Humans: A World Survey of the Fossil Evidence. New York: Alan R. Liss.

Smith, W. J. 1979. Ritual and the ethology of communicating. In The Spectrum of Ritual, eds. d’Aquili, Laughlin, and Mc-Manus. New York: Columbia University Press.

Spelke, E. S., K. Breinlinger, J. Macomber, and K. Jacobson. 1992. Origins of knowledge. Psychological Review 99:605—632.

Sperry, R. 1966. Brain bisection and the neurology of consciousness. In Brain and Conscious Experience, ed. Eccles. New York: Springer Verlag.

Sperry, R. W., M. S. Gazzaniga, and J. E. Bogen. 1969. Inter-hemispheric relationships: The neocortical commissures; syndromes of hemisphere disconnection. In Handbook of Clinical Neurology, eds. Vinken and Bruyn. Amsterdam: North Holland Publishing Co.

Sudsuang, R., V. Chentanez, and K. Veluvan. 1991. Effect of Buddhist meditation on serum cortisol and total protein levels, blood pressure, pulse rate, lung volume and reaction time. Physiology and Behavior 50, 543—548.

Suedfeld, P. 1964. Conceptual structure and subjective stress in sensory deprivation. Perceptual and Motor Skills 19:896—898.

Swisher, L., and I. Hirsch. 1971. Brain damage and the ordering of two temporally successive stimuli. Neuropsychologia 10:137—152.

Teasdale, W. 1999. The Mystic Heart: Discovering a Universal Spirituality in the World’s Religions. Novato, CA: New World Library.

Telles, S., R. Nagarathna, and H. R. Nagendra. 1995. Autonomic chances during “OM” meditation. Indian Journal of Physiology and Pharmacology 39:418—420.

1998. Autonomic chances while mentally repeating two syllables – one meaningful and the other neutral. Indian Journal of Physiology and Pharmacology 42:57—63.

Turner, V. 1969. The Ritual Process: Structure and Anti-Structure. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press.

Tuttle, R., ed. 1972. The Functional and Evolutionary Biology of Primates. Chicago: Aldine.

Underhill, E. 1990. Mysticism. New York: Doubleday.

1999. The Essentials of Mysticism. Boston: Oneworld Publications.

Vazquez, M. I., and J. Buceta. 1993. Relaxation therapy in the treatment of bronchial asthma: Effects on basal spirometric values. Psychotherapy and Psychosomatics 60:102—112.

Vercelletto, M., M. Ronin, M. Huvet, C. Magne, and J. R. Feve. 1999. Frontal lobe dementia preceding amyotrophic lateral sclerosis: A neuropsychological and SPECT study of five clinical cases. European Journal of Neurology 6:295—299.

Venkatesananda, S., tran. 1993. Vasistha’s Yoga. Albany, N.Y.: State University of New York Press.

Vernet-Maury, E., O. Alaoui-Ismaili, A. Dittmar, G. Dellhomme, and J. Chanel. 1999. Basic emotions induced by odorants: A new approach based on autonomic pattern results. Journal of the Autonomic Nervous System 75:176—183.

Vinken, P. J., and C. W. Bruyn, eds. 1969. Handbook of Clinical Neurology. Vol. 4. Amsterdam: North Holland Publishing Co.

Walter, V. J., and W. G. Walter. 1949. The central effects of rhythmic sensory stimulation. Electroencephalography and Clinical Neurophysiology 1:57—85.

Weingarten, S. M., D. G. Charlow, and E. Holmgren. 1977. The relationship of hallucinations to the depth of structures of the temporal lobe. Acta Neurochirurgica 24:199—216.

Weiskrantz, L. 1986. Blindsight: A Case Study and Implications. Oxford: Oxford University Press.

1997. Consciousness Lost and Found: A Neuropsychological Exploration. New York: Oxford University Press.

Wolford, G., M. B. Miller, and M. Gazzaniga. 2000. The left hemisphere’s role in hypothesis formation. Journal of Neuroscience 20:RC64.

Worthington, E. L., T. A. Kurusu, M. E. McCullough, and S. J. Sandage. 1996. Empirical research on religion and psychotherapeutic processes and outcomes: A ten-year review and research prospectus. Psychological Bulletin 119:448—487.

Zuckerman, M., and N. Cohen. 1964. Sources of reports of visual and auditory sensations in perceptual-isolation experiments. Psychological Bulletin 62:1034—1056.

Zukav, G. 1979. The Dancing Wu Li Masters. New York: Quill.

Примечания

1

Поскольку суждение о том моменте, когда медитация достигает вершины, крайне субъективно, его очень трудно определить и еще труднее измерить. Тем не менее такое «пиковое» состояние крайне интересно, поскольку оно несет в себе самый глубокий духовный смысл и сильнее всего влияет на человека. Пиковое переживание можно выявить с помощью нескольких различных инструментов, которые позволяют одновременно следить за изменением разных параметров. Легче всего идентифицировать подобные моменты, следя за такими показателями, как ток крови в мозге, электрическая активность мозга и некоторые соматические реакции, в частности артериальное давление и частота сердечных сокращений. Начиная наши исследования, мы старались ориентироваться на субъективные ощущения человека, оценивающего свои переживания. Вот почему погруженные в медитацию испытуемые держали рядом с собой веревочку, которая позволяла им, не нарушая процесса медитации, подать нам сигнал в тот момент, когда они достигали самого глубокого состояния. Поскольку мы изучали самых опытных практиков медитации, бечевка им почти или совсем не мешала. Чтобы более детально изучить эти состояния, понадобятся и другие исследования. Пока же достаточно сказать, что мы можем исследовать пиковые состояния или строить гипотезы о них на основе изучения «менее глубоких» состояний, несмотря на то, что нам сложно понять, когда и каким образом возникают эти пиковые переживания. Стоит назвать имена и двух других наиболее важных участников наших исследований: это доктор Абасс Алави, глава отделения ядерной медицины в госпитале Университета Пенсильвании, который оказывал мне огромную поддержку, хотя иногда я занимался довольно странными вещами, и связанный с тем же Университетом Пенсильвании доктор Майкл Бэйм, специалист по внутренним болезням, практикующий тибетский буддизм.

2

Здесь слово «душа» используется в самом широком смысле, иначе оно могло бы породить путаницу между восточными и западными представлениями о религии и духовности. Представления буддистов очень трудно объяснить в рамках мышления Запада. Тем не менее здесь мы попытались представить эти представления как можно в более простой форме.

3

Описывая свои переживания, наши испытуемые обычно говорят о чувстве единства с миром, об исчезновении Я и сильных эмоциях, как правило связанных с состоянием глубокого покоя.

4

В типичном случае научный метод позволяет называть «реальными» лишь те вещи, которые можно измерить.

5

Слово «реальный» здесь не обязательно предполагает существование некой внешней реальности, связанной с таким переживанием, оно говорит о том, что это переживание обладает по меньшей мере внутренней реальностью.

6

Мы понимаем, что это не просто «фотография», однако именно такова суть нашей работы. Точно запечатлеть момент интенсивного мистического переживания нелегко, кроме того, несмотря на то что наши испытуемые планируют свои упражнения по медитации, очень трудно предсказать, как долго продлится такое состояние и насколько сильным оно будет. Тем не менее, как мы полагаем, мы в состоянии изучать процессы в мозге, которые представляют основу процесса медитации, и создать ясную и удивительную картину работы мозга в моменты духовных переживаний.

7

Существуют и некоторые другие технологии визуализации, подобные ОФЭКТ, которые можно использовать для исследования деятельности мозга. Это позитронно-эмиссионная томография (ПЭТ) и функциональная магнитно-резонансная томография (ФМРТ). У любой из подобных техник есть свои преимущества и свои недостатки по сравнению с другими. Мы выбрали ОФЭКТ из практических соображений: эта техника позволяла испытуемому заниматься медитацией вне сканирующего устройства, что было бы сложнее сделать в случае ПЭТ и совсем невозможно с ФМРТ.

8

В целом усиление притока крови связано с усилением активности по той причине, что мозг сам регулирует свой кровоток в зависимости от потребностей отдельных его участков. Хотя это не абсолютное правило. В случае инсульта или травмы головы такой связи не наблюдается. Кроме того, некоторые нервные клетки активизируют какие-то участки мозга, а другие клетки подавляют их активность. Таким образом, увеличение притока крови может говорить о подавлении активности, приводящем к снижению активности мозга в целом.

9

Здесь следует заметить, что в этой книге мы часто используем термины, неизвестные науке; иногда мы употребляем собственные понятия, которые должны помочь читателю познать механизм работы мозга. Тем не менее мы постарались дать указания на научные термины для заинтересованных.

10

В данной книге мы будем говорить о функциях различных частей мозга. Хотя функции в какой-то степени привязаны к определенным участкам мозга, не следует забывать о том, что мозг всегда работает как единая система, где для работы каждой отдельной части нужна слаженная работа других частей.

11

Подобного рода блокировка притока информации наблюдается при некоторых процессах – как нормальных, так и патологических. Многие структуры мозга лишаются притока информации в силу действия разных тормозящих систем. Мы поговорим о подобных процессах подробнее далее.

12

Цит. по: Easwaran, 1987.

13

Хотя не у всех обследуемых наблюдалось специфическое снижение активности в зоне ориентации, можно было выявить сильную отрицательную корреляцию между усилением активности лобной доли (области мозга, участвующей в фокусировке внимания) и активностью зоны ориентации. Из этих данных следовал такой вывод: чем лучше испытуемый фиксирует внимание во время медитации, тем сильнее тормозится приток информации к зоне ориентации. Но почему не у всех испытуемых снижалась активность зоны ориентации? Здесь возможны два объяснения. Во-первых, быть может, испытуемый, у которого активность ОАЗ не снижалась, занимался медитацией не так успешно, как другие, и хотя мы все время пытались оценить процесс медитации, – это глубоко субъективное состояние, плохо поддающееся измерению. Во-вторых, данное исследование позволяло нам изучать лишь один определенный момент медитации. Возможно, что на ранних ее этапах происходит усиление активности зоны ориентации, когда испытуемый сосредоточивает внимание на визуальном образе. Возможно, мы могли бы наблюдать, что активность зоны ориентации повышается, остается на базовом уровне или снижается в зависимости от стадии медитации, в которой реально находится субъект, хотя он сам считает, что находится на более глубокой стадии. Мы подробнее обсудим следствия этих данных в главе, посвященной мистическому опыту.

14

Подробнее об этих экспериментах см.: Newberg et al. 1997, 2000.

15

Мы будем привычно пользоваться мужским родом, говоря о Боге, хотя Его можно представлять себе и по-другому.

16

Эти исследования были только нашей первой попыткой эмпирическим методом изучить нейрофизиологию духовного опыта. Тем не менее полученные результаты, как и результаты других исследований (см.: Herzog et al. 1990—1991, Lou et al. 1999), подтверждали важнейшие положения нашей гипотезы.

17

Конечно, существует и другое объяснение: такой удивительно сложный мозг был создан Творцом. В любом случае живой мозг куда лучше справляется с обработкой сенсорной информации от внешнего мира, позволяющей создать всестороннюю картину реальности. Тем не менее мы будем опираться на научные представления об эволюционном развитии.

18

Конечно, существуют особенности функционирования нервных клеток в зависимости от вида животного, тем не менее важнейшие электрохимические процессы во всех случаях обладают удивительным сходством. Фактически наши представления о биологии нервной клетки человека во многом основаны на изучении нейронов других животных. Относительно простых животных, таких как черви или моллюски, изучать легче, потому что их организм содержит всего лишь несколько тысяч нервных клеток, тогда как в мозге человека их миллиарды. Нейроны в мозге проходят дифференциацию, благодаря которой могут играть разные роли и использовать различные вещества в качестве медиаторов, благодаря которым нервные клетки осуществляют коммуникацию между собой. Так, например, одни нервные клетки используют в качестве медиатора допамин, другие – ацетилхолин, но при этом все они реагируют на поступающие стимулы и все подают какой-то сигнал на выход. В основном эти процессы связаны с движением различных ионов, таких как натрий и кальций, через мембраны поверхности клетки. И наконец, мозг содержит клетки и иных типов, в частности миелиновые клетки, которые позволяют нейронам обмениваться сигналами друг с другом. Такие заболевания, как множественный рассеянный склероз, есть следствие разрушения миелиновых клеток, без которых нарушается коммуникация между отдельными нейронами, в результате чего у пациента появляется ряд неврологических проблем, влияющих на когнитивную функцию и моторику.

19

Пресноводные плоские черви были, возможно, первым видом живых существ с центральной нервной системой (Colbert 1980, Jarvic 1980). Кроме того, такой тип нервной системы впервые появился в процессе эволюции несколько сотен миллионов лет назад (Joseph 1993).

20

Стоит подчеркнуть, что такое движение к сложности не всегда имеет линейный характер. Иными словами, не следует ожидать, что все животные, возникшие позже, обязательно обладают более сложным мозгом. Но в целом можно сказать, что в процессе эволюции мозг увеличивался в объеме (относительно объема тела) и становился сложнее, а это позволяло животному с большей гибкостью адаптироваться к внешней среде с ее непрерывными изменениями. Подробнее об эволюции мозга см.: Joseph 1996.

21

Существует ряд и других структур, таких как таламус, ретикулярная активирующая система, ядро перегородки и мозжечок, которые, как можно предположить, имеют отношение к духовным переживаниям. Масштабные исследования, посвященные связи этих структур с духовными переживаниями, не проводились, но поскольку эти участки выполняют важнейшую роль в работе мозга в целом, в будущем исследователи, вероятно, откроют, что они тоже здесь задействованы, и потому нам показалось важным по меньшей мере их кратко описать. Таламус представляет собой главный пункт обмена информацией между разными участками мозга. Через него лобные доли связываются с лимбической системой, а большая часть неокортекса связывается с подкорковыми структурами и другими частями тела. Поскольку таламус заведует этими важнейшими связями, он незаменим для осуществления мозгом его сложных функций. Ретикулярная активирующая система (ретикулярная формация) – это группа рассеянных нервных клеток, находящихся над спинным мозгом. Данная система регулирует уровень возбуждения. Возможно, она участвует в формировании состояний необычного перевозбуждения нервной системы. Перегородочное ядро действует совместно с гипоталамусом и гиппокампом, смягчая или тормозя возбуждение и влияя на функции лимбической системы. Это также означает, что перегородочное ядро помогает фокусировать внимание и формировать воспоминания. Долгое время считали, что мозжечок, расположенный у основания мозга сзади, в первую очередь выполняет моторные функции. Недавние исследования методами визуализации показали, что мозжечок, среди прочего, вероятно, участвует в процессах управления вниманием, обучения и внутреннего контроля за распределением времени. Однако на сегодняшний день участие мозжечка в осуществлении высших функций мозга и, что особенно важно для нас, роль этой структуры в формировании религиозных переживаний изучены недостаточно.

22

Для более подробного ознакомления с отличиями функций полушарий следует обратиться либо к Kandel, Schwartz, and Jessell 2000, либо к Joseph 1996.

23

Конечно, процесс решения проблем с помощью мозга на самом деле выглядит намного сложнее, но данный пример демонстрирует один важный факт: даже при наличии нормальных связей полушария не обмениваются высокоспецифичной информацией.

24

Если говорить о способности этих структур коммуникации передавать информацию, здесь картина крайне сложная. Так, например, мозолистое тело – основная структура, осуществляющая коммуникацию между полушариями, – и передает информацию, и ограничивает возможности ею обмениваться (Selnes 1974). Таким образом, в процессе передачи информация может быть утеряна или может подвергнуться искажению (Marzi 1986). И даже точно переданная информация может неверно интерпретироваться получившим ее полушарием Joseph 1988, Gazzaniga and LeDoux 1978).

25

См.: Kandel, Schwartz, and Jessell 2000.

26

См.: Sperry 1966, где описана история таких исследований.

27

Подробнее о синдроме разъединения и связующей функции мозолистого тела – см.: Gazzaniga, Bogen, and Sperry 1962 и Joseph 1988.

28

Вероятно, существует сорок, если не более, типов нейронов, обладающих особенностями структуры и функционирования. Тем не менее у всех нервных клеток есть ряд общих физиологических свойств, которые связаны с передачей информации с помощью электрохимических процессов. Подробнее о нейронах и их различных функциях см.: Kandel, Schwartz, and Jessell 2000.

29

Большинство сенсорных систем имеет специфические невральные структуры для обработки соответствующей информации. Это так называемые унимодальные (поскольку они занимаются обработкой информации только одного типа) зоны мозга. Другие зоны мозга анализируют данные разных сенсорных систем, и потому их называют мультимодальными. См.: Kandel, Schwartz, and Jessell 2000.

30

См.: Weiskrantz 1986, 1997.

31

См.: Gloor 1990 and Penfield and Perot 1963.

32

Это не те термины, которыми пользуются специалисты, когда они говорят об этих ассоциативных зонах. Но мы применяем их по той причине, что они лучше описывают их функции и позволяют нам упростить теорию нейрофизиологии. Мы постараемся указать, в каких именно участках мозга эти зоны находятся.

33

Ряд исследований мозга методом функциональной магнитно-резонансной томографии (фМРТ) показал, что эта зона активизируется при решении задач, для которых необходимо манипулировать трехмерным пространством, и что она взаимодействует с ассоциативной зоной внимания, где есть центр пространственной памяти (Cohen et al. 1996, d’Esposito et al. 1998). Более подробное обсуждение работы этой зоны – см.: Joseph 1996.

34

Rhawn Joseph (1996) был одним из первых нейробиологов, пришедших к такому заключению. Однако следует упомянуть, что для полноценного определения Я, вероятно, требуется работа и других структур, в частности тех подкорковых зон, которые поддерживают чувство Я на базовом уровне. Вероятно, по мере эволюционного развития мозга человека эти функции включила в себя и усовершенствовала ОАЗ, так что у нас появилось богатое переживание Я.

35

На самом деле префронтальная кора исполняет много сложных функций. Однако для наших целей достаточно описать одну из них: она помогает нам концентрировать внимание.

36

Уже достаточно давно было проведено одно исследование, пролившее свет на работу ассоциативной зоны внимания (Ingvar and Philipson 1977). Испытуемые совершали произвольные ритмичные движения руками и также воображали себе эти действия, а исследователи определяли изменения циркуляции крови в мозге. Они выявили, что в первом случае повышается активность двигательной зоны, а во втором – активность ассоциативной зоны внимания. Когда испытуемые представляли себе движения, активность двигательной зоны не менялась. Одно исследование активности мозга методом позитронно-эмиссионной томографии (ПЭТ) показало, что целенаправленные действия не только увеличивают активность ассоциативной зоны внимания, но и уменьшают активность некоторых других частей мозга, таких как задняя височно-теменная зона, во время исполнения сенсорно-моторных задач (Frith et al. 1991). Подобное происходило с другими зонами, посвященными одной определенной системе ощущений. Здесь следует заметить, что методы визуализации позволяют измерить осуществление некоторых биологических функций, но не всегда верно показывают, что именно здесь происходит. Так, например, усиление метаболизма тормозящих нейронов на ПЭТ будет выглядеть так же, как усиление активности возбуждающих нейронов, хотя когнитивные результаты во втором случае будут совсем иными. Кроме того, ассоциативная зона внимания состоит из нескольких частей. И хотя мы здесь не будем рассматривать специфические функции этих разных частей, важно не забывать о том, что ассоциативная зона внимания выполняет несколько задач, в том числе очень тонких. Многие другие исследователи, применявшие методы визуализации, получили аналогичные результаты (Michael Posner с коллегами, 1990, 1994, и другие исследователи, например, Pardo et al. 1991).

37

Одним из первых известных нам нейробиологов, сделавших подобное заявление об ассоциативной зоне внимания, был Rhawn Joseph. На связь этой структуры с проявлением воли указывали и другие исследования и ученые (см.: Libet, Freeman, and Sutherland 1999; Frith et al. 1991).

38

См.: Pribram and McGuinnes 1975; Pribram 1981.

39

Лобные доли также участвуют в эмоциональной жизни и также тесно связаны с лимбической системой – той частью мозга, которая имеет самые непосредственное отношение к эмоциям. Считается, что лобные доли играют важную роль в возникновении эмоций и процессах наблюдения за ними и их контроля. Поэтому они много взаимодействуют с лимбической системой. При повреждении лобных долей, как это можно было наблюдать в классическом случае Финеаса Гейджа, обычно наблюдается постепенная утрата личности, а в итоге пациент перестает контролировать свои эмоции либо его чувства притупляются (Damasio 1994). При обширном повреждении лобных долей обычно возникает апатия, утрата эмоциональных реакций и социального интереса (Damasio 1994; Kandel, Schwartz, and Jessell 2000). Но если же повреждена лишь небольшая часть этой области, а особенно центры эмоционального контроля, у пациента могут наблюдаться такие явления, как расторможенность, гиперактивность, эйфория и эмоциональная подвижность. Любопытно, что при обследовании убийц методом ПЭТ у них отмечалось снижение метаболизма глюкозы в лобных долях (Raine et al. 1994).

40

В данном эксперименте (Ryding et al. 1996) исследователи стремились сравнить два состояния: счет вслух и счет про себя. При счете вслух заметно возрастала активность моторной зоны, отвечающей за движения рта, языка и губ. Счет про себя приводил к повышению активности ассоциативной зоны внимания. Хотя в том исследовании не использовались современные высокоточные методы визуализации, оно показывает участие ассоциативной зоны внимания в различных целенаправленных действиях.

41

См.: Newberg et al. 1997, 2000; Herzog et al. 1990—1991.

42

См.: Hirai 1974.

43

См.: Kandel, Schwartz, and Jessell 2000, где содержится подробное описание вербально-концептуальной ассоциативной зоны, расположенной в месте пересечения височной и теменной долей.

44

Эти пациенты, кроме того, демонстрировали необычайный интерес к религиозным темам и даже говорили о своих ощущениях единения со вселенной. Ученый Лаврентийского университета Онтарио Michael Persinger исследовал связь между эпилептическими височными припадками и религиозными переживаниями (1993, 1997). Он показал, что такие припадки или даже стимуляция височной доли электричеством могут вызвать переживания, подобные тем, какие описывают люди, занимающиеся медитацией или побывавшие в состоянии клинической смерти. Сюда входят некоторые типы видений, особые эмоции и ощущение выхода из тела.

45

Дуализм отделяет ум от мозга, именно этим занимались картезианцы. Damasio в своей книге Descartes’ Error (1994) предлагает более материалистичный подход к отношениям между ними. Стойкие материалисты считают, что ум есть мозг, то есть, точнее, что ум есть целиком и полностью – производное от функций мозга. Хотя мы согласны с тем, что ум есть производное мозга, мы в то же время полагаем, что их взаимоотношения куда более сложны и удивительны. В книге Brain, Symbol, and Experience (Laughlin, McManus, and d’Aquili 1992) об этих взаимоотношениях говорится так: «[Согласно нашей гипотезе] «ум» и «мозг» есть две картины одной и той же реальности: слово «ум» говорит о том, как сам мозг воспринимает свою работу, а мозг составляет структуру ума». Это мнение несколько отличается от материалистического взгляда, а в то же время свободно от дуализма. Мы полагаем, что это наиболее верный подход к этим концепциям, о которых мы будем говорить в своей книге. Далее мы постараемся пользоваться терминами «ум» и «мозг» в соответствии с нашими определениями, хотя, как уже было сказано, это две разные картины одной и той же реальности.

46

И даже если бы существовала душа, через которую мог бы с нами общаться Бог, без мозга она имела бы для нас мало когнитивного смысла.

47

Существует и третий компонент автономной нервной системы, регулирующий работу желудочно-кишечного тракта, но нам для рассмотрения вопроса о духовных переживаниях будет достаточно помнить о наличии симпатической и парасимпатической нервных систем.

48

Более подробное описание работы автономной нервной системы – см.: Kandel, Schwartz, and Jessell 2000.

49

Более подробное описание взаимодействия двух отделов автономной нервной системы – см.: Hugdahl 1996. Любопытно также то, что фармакологическая стимуляция одного из отделов автономной нервной системы не всегда приводит к возникновению необычных эмоциональных и когнитивных состояний, хотя иногда они здесь встречаются. Таким образом, описанные ниже состояния могут выражаться через активность автономной нервной системы, но они всегда возникают благодаря сотрудничеству иных связанных с ней структур мозга.

50

По сути, любая периодически повторяющаяся стимуляция – физическая, эмоциональная, сенсорная или когнитивная – потенциально способна порождать такие состояния (Gellhorn and Kiely 1972).

51

См.: Jevning et al. 1992, Corby et al. 1978; MacLean et al. 1994, где подробнее говорится о подобных изменениях во время занятия медитацией. Хотя нельзя экстраполировать медитацию на религиозные переживания в целом, поскольку эти переживания бывают самых разных типов и сопровождаются различными изменениями параметров, за которые отвечает автономная нервная система, тем не менее далее в нашей книге мы глубже рассмотрим функции автономной нервной системы в контексте работы других структур мозга, чтобы лучше понять, как эти функции связаны с религиозными переживаниями.

52

Более детальное описание этих особых автономных переживаний – см.: Gellhorn and Kiely 1972, 1973; Lex 1979.

53

Мы уже описывали эти состояния (см.: d’Aquili and Newberg 1999; Newberg and d’Aquili 2000). Список конкретных признаков этих состояний, особенно связанных с духовными практиками, неполон, поскольку дифференцированная активность автономной нервной системы плохо поддается измерению. Есть стандартные измеряемые параметры, такие как частота сердечных сокращений, артериальное давление и подобные физиологические функции. Проблемы ставит перед нами интерпретация смысла подобных изменений. Скажем, учащение сокращений сердца может указывать либо на усиление возбуждения, либо на снижение активности умиротворяющей системы. Таким образом, это очень трудно оценить тогда, когда оба отдела автономной нервной системы активизируются одновременно. Некоторые исследования, основанные и на физиологических показателях, и на изменении мозговой активности, показали, что происходит именно одновременная активизация обоих отделов. Другими словами, во время медитации активизируется умиротворяющая система, но в то же время остается активной и система возбуждения, поскольку во время медитации испытуемый продолжает держать свое внимание в фокусе. Одно недавнее исследование частоты сердцебиений показало, что во время медитации возрастает неустойчивость данного параметра (Peng et al. 1999). Это указывает на то, что во время таких состояний активность автономной нервной системы может быть крайне вариабельной и что при медитации эта активность может быть весьма сложной.

54

См.: Czikszentmihalyi 1991.

55

См.: Weingarten et al. 1977; Horowitz et al. 1968; Halgren et al. 1978.

56

См.: Lilly 1972, Zuckerman and Cohen 1964, and Shurley 1960.

57

Rhawn Joseph (2000) использовал это выражение в книге с таким названием. Он указал на то, что лимбическая система крайне важна для возникновения религиозных феноменов. Другие исследователи, такие как V. S. Ramachandran и Michael Persinger (1993, 1994), считали, что лимбическая система в значительной степени способствует появлению религиозных переживаний. Мы, однако, полагаем, что не одна только височная доля с ее лимбическими структурами ответственна за сложность и многообразие таких переживаний. Мы думаем, что существует немало других структур, которые здесь задействованы. James Austin в своей книге Zen and the Brain описал структуры, связанные с медитацией, включив туда некоторые центры таламуса и височной доли. Он также предпринял попытку выделить некоторые системы нейромедиаторов, которые в этом задействованы. По нашему мнению, его заключения несколько преждевременны, поскольку мы еще не описали отдельные участвующие в этом структуры, а это необходимо сделать прежде, чем мы перейдем к описанию специфических нейрохимических процессов. Тем не менее теория этого автора не противоречит нашим выводам, хотя он, кажется, не уверен в том, что автономная нервная система принимает участие в возникновении таких состояний. Мы думаем, что все эти части важны и что надо их исследовать, если мы хотим объяснить широкую область религиозных и духовных переживаний.

58

Гипоталамус – сравнительно небольшая часть мозга, но он исполняет ряд функций, критически важных для нашего выживания. Он не только управляет системами возбуждения и умиротворения, но и участвует в регулировании агрессии, сексуального поведения и ряда других реакций, важных с точки зрения выживания. Гипоталамус регулирует работу многих гормональных систем тела, включая репродуктивные гормоны, щитовидку, гормон роста, а также управляет иммунитетом, голодом, жаждой и терморегуляцией. Таким образом, это невероятно важная часть мозга, участвующая во многих его функциях. Подробнее о функционировании гипоталамуса см.: Kandel, Schwartz, and Jessell 2000.

59

См.: MacLean et al. 1994.

60

Об исследованиях работы миндалевидного тела методами визуализации с детальным нейрофизиологическим описанием отношений между этой структурой и эмоциями, мотивациями и вниманием см.: Gazzaniga 2000.

61

См.: Halgren 1992.

62

Подробнее о том, как миндалевидное тело и гипоталамус включают реакцию возбуждения, см.: Kandel, Schwartz, and Jessell 2000.

63

Подробнее о том, как гиппокамп связывает эмоции с образами и воспоминаниями, см.: Joseph 1996.

64

Подробнее о том, как гиппокамп при сотрудничестве с таламусом блокирует поступление сенсорных импульсов, см.: Kandel, Schwartz, and Jessell 2000 либо Joseph 1996.

65

Сначала мы разработали концепцию когнитивного оператора для того, чтобы описывать общие функции мозга. Она близка к концепции когнитивных модулей, поскольку те также и исполняют определенные функции, и локализованы в определенном отделе (или отделах) головного мозга. Тем не менее мы будем продолжать использовать термин когнитивный оператор, поскольку он указывает на то, как в целом мозг поступает с различными сенсорными или когнитивными данными. Следует заметить, что все свидетельства о работе когнитивных модулей можно отнести и к когнитивным операторам. Мы продемонстрируем, что когнитивные операторы, представленные в данной книге, – это по сути особые способы обработки информации мозгом, неотъемлемая часть функционирования мозга. Таким образом, мы вправе считать, что есть надежные биологические и эволюционные причины для существования когнитивных операторов (модулей). Martin, Ungerleider, and Haxby (2000) утверждают, что известны предшествовавшие речи способы «обработки и хранения информации о форме, цвете, изменении и движении», а также, вероятно, о «пространстве, времени, количестве и аффективной ценности». Как мы увидим, представление о когнитивных операторах соответствует этому описанию.

66

Когнитивные операторы отличаются от когнитивных модулей – последний термин использует, например, такой нейробиолог, как Steven Pinker (1999). Как нам кажется, второй термин описывает более конкретные функции, которыми занимаются конкретные мозговые структуры. Так, скажем, математический модуль – это лишь определенный набор функций, связанных с основами арифметики, тогда как количественный оператор включает в себя сразу широкий спектр функций мозга, имеющих отношение к математике.

67

О существовании холистического оператора говорят данные исследований функций правого полушария, которое применяет более холистичные методы при обращении с перцепциями и для решения проблем (Schiavetto, Cortese, and Alain 1999; Sperry, Gazzaniga, and Bogen 1969; Nebes and Sperry 1971; Gazzaniga and Hillyard 1971; Bogen 1969). Редукционный оператор явно связан с нашими дедуктивными способностями, за которые, как принято думать, отвечает левая височно-теменная область (Luria 1966; Basso 1973). Абстрагирующий оператор, скорее всего, находится в левой нижней части теменной доли (вероятно, в области угловой извилины), он формирует важную часть «речевой оси» (Luria 1966, Geschwind 1965; см.: также Joseph 1996). Происхождение количественного оператора, похоже, сложнее, чем мы думали раньше, поскольку, по-видимому, здесь задействованы как левая, так и правая нижние теменные области. Обычно конкретно математические функции связывают с работой левого полушария, тогда как правое полушарие обладает способностью лучше сравнивать цифры. Подробнее о количественных способностях мозга см.: в работе Dehaene 2000, где автор говорит, что «данные исследований получения, понимания и подсчета чисел указывают на то, что здесь мы имеем дело с модулярной организацией». Наша концепция когнитивного оператора указывает на более глобальное явление, хотя, вероятно, оно складывается из отдельных конкретных модулей, участвующих в обработке количества, см.: Pesenti et al. 2000. Наличие казуального оператора подтверждает широкий ряд сравнительно более старых исследований (Pribram and Luria 1973, Mills and Rollman 1980, Swisher and Hirsch 1971). Недавно одно исследование (Wolford 2000) продемонстрировало, что люди начинают искать последствия таких событий, о которых им сказали, что эти события носят случайный характер. Как было доказано, это преимущественно функция левого полушария. Бинарный оператор, похоже, носит более абстрактный характер (Murphy and Andrew 1993) и, возможно, расположен около количественного оператора в нижней части левой теменной доли (Gardner et al. 1978, Gazzaniga and Miller 1989). Эта же область, вероятно, отвечает за представления о «больше, чем» или «меньше, чем» относительно чисел (Dehaene 2000). Никто до нас не оставил описаний экзистенциального оператора, но, похоже, он представляет собой важный аспект человеческого восприятия. Сам факт, что мы верим в существование воспринимаемого нами объекта, быть может, указывает на самую фундаментальную функцию мозга, которая может дать сбой в случае галлюцинации или может быть использована фокусником, чтобы нас одурачить. Если говорить об операторе эмоциональной ценности, многие данные о значении эмоций для поведения и мышления человека дают нам исследования Antonio Damasio (1994, 1999). Из его гипотезы соматического маркера следует, что эмоции жизненно важны для принятия людьми решений и рационального мышления. Мы согласны с тем, что оператор эмоциональной ценности, как мы его называем, имеет определяющее значение для того, как мы упорядочиваем мир и как к нему относимся. Кроме того, эмоции необходимы для определения сравнительной ценности всех других продуктов когнитивных операторов. Если говорить о религиозном переживании, существует мнение, что «седалищем души» является лимбическая система, потому что она указывает на эмоциональную ценность, то есть силу различных переживаний, и она маркирует их как «духовные» (Joseph 2000, Saver and Rabin 1997). Наша модель также позволяет признать критическую важность лимбической системы для определения ценности некоторых переживаний и, быть может, даже для оценки того, насколько они реальны. Значение этого положения мы покажем далее. Пока достаточно сказать, что лимбическая система, на которой основывается работа оператора эмоциональной ценности, имеет определяющее значение для того, как мы упорядочиваем мир и как к нему относимся. Ее сфера деятельности не ограничивается только «иррациональными» идеями, но включает в себя также и рациональные.

68

Обсуждение исследований, посвященных способностям младенца совершать арифметические действия, – см.: Bryant 1992.

69

Подробное обсуждение данного эксперимента – см.: Spelke et al. 1992.

70

Damasio 1999.

71

Существует масса археологических находок, указывающих на религиозную деятельность или, по меньшей мере, на представления о жизни после смерти, эти находки связаны с погребением (Belfer-Cohen and Hovers 1992, Butzer 1982, Rightmire 1984, Smirnov 1989). Захоронения, свидетельствующие о такой деятельности, можно найти в разных частях Европы и Азии, что говорит о широком распространении подобных практик. Подробнее о них см.: Joseph 2000.

72

См.: Kurten 1976 and Joseph 2000.

73

Campbell 1972.

74

Ibid.

75

Особого интереса заслуживает тот факт, что для оценки опасной ситуации на высшем уровне мышления, конечно же, необходим доступ к воспоминаниям о травматических событиях прошлого, которые связаны с лимбической активизацией в ответ на актуальную ситуацию. Любопытно, что как для памяти, так и для лимбической функции важнейшим посредником является миндалевидное тело, часто действующее совместно с гиппокампом. Подробнее об этом см.: Damasio 1999, Joseph 1996, and LeDoux 1996.

76

Социальные связи обусловлены не только стремлением адаптироваться, но это – потребность, вложенная в мозг человека, о чем свидетельствует тот факт, что все младенцы страстно желают контактировать с людьми. Причем это желание направлено не только на маму, но и на всех людей, оказавшихся рядом с малышом. Кроме того, если животное растет в социальной изоляции, оно пытается установить социальный контакт с неодушевленными предметами или даже с хищниками (см.: Harlow 1962, Cairns 1967).

77

Как и в случае с когнитивными операторами, когнитивный императив не есть какой-то самостоятельный изолированный феномен, но он основывается на способности мозга почти автоматически упорядочивать мир. Иными словами, мозг, в отличие от компьютера, невозможно выключить. Он работает всегда, даже во время сна.

78

Впервые концепцию когнитивного императива использовал d’Aquili в 1972 году. Когнитивный императив имеет ряд особенностей. Сюда входит разочарование перед лицом новых данных, которые не относятся к привычной категории, что, как было показано, порождает тревогу. Фактически, как продемонстрировали исследования, мозг высших организмов стремится найти равновесие между новизной и привычными вещами (Berlyne 1960, Suedfeld 1964). Когда нового слишком много, мозг пытается привести поступающие импульсы в соответствие с более простыми категориями. Вместе с тем недостаток новизны вызывает у мозга застой и вынуждает его генерировать неопределенность или усложнять картину. О наличии когнитивного императива свидетельствует и тот феномен, который некоторые ученые называют онтологическим желанием – стремление понять фундаментальную природу мира (см.: Larson, Swyers, and McCullough 1997). Кроме того, по утверждению антрополога Misia Landau (1984), для преодоления тревоги, порожденной когнитивным императивом, нам нужны «основополагающие истории, или глубинные структуры, позволяющие организовать наш опыт». Наконец, E. O. Wilson (который цитируется у Shermer 2000) говорит, что изложение историй включает «в игру все когнитивные и эмоциональные схемы, которые имеют прямое отношение к реальным переживаниям». Таким образом, в силу действия когнитивного императива мы неизбежно организуем окружающий мир и наш опыт мира, создавая истории и, в итоге, мифы, которые помогают нам осуществлять эту функцию.

79

Подробное описание такой схемы мифов – см.: d’Aquili 1978, 1983; d’Aquili and Newberg 1999.

80

Подробнее об эволюции головного мозга человека и его отличии от мозга других приматов см.: Preuss 1993, 2000.

81

Мы можем изучать строение мозга первых гоминидов только с помощью отпечатков с внутренней стороны черепа (см.: LeGros Clark 1947, 1964; Holloway 1972). Извилины и следы соответствующих структур косвенно указывают на то, как устроены другие близлежащие участки мозга. Тем не менее некоторые исследователи утверждают, что такой метод не позволяет судить о строении мозга или функциях, которые он мог выполнять (Jerison 1990).

82

Похоже, ни у других приматов, ни у предков человека из семейства гоминидов не была в нужной степени развита внутренняя теменная зона (зона Вернике), которая поддерживает речь и вербальное поведение у человека. Такой вывод можно сделать на основании изучения анатомии существующих ныне видов приматов, а также исследования отпечатков внутренней поверхности черепов предков человека (Holloway 1972, Joseph 1993). Следует заметить, что у некоторых приматов (например, у макак) существуют структуры, аналогичные теменной доле человека (Galaburda and Pandya 1982). Тем не менее эти структуры не обладают нужной степенью сложности и связями с другими зонами, которые позволили бы им обеспечивать функцию речи.

83

На поздних стадиях развития Homo erectus, около пятисот тысяч лет назад, у него значительно увеличился объем мозга (Rightmire 1990).

84

См.: d’Aquili, Laughlin, and McManus 1979.

85

Описывая здесь процесс решения проблемы, мы, конечно, делали это упрощенно. Тем не менее и такая схема соответствует тому, как люди решают проблемы. Кроме того, представление о том, что правое полушарие мозга использует висцеральную, автономную и соматическую информацию как помощь в решении аналитических проблем, соответствует гипотезе соматического маркера Damasio.

86

Прекрасный обзор и разбор представлений Юнга о мифе и архетипах – см.: Jung 1958.

87

См.: Myths to Live By (Campbell 1972).

88

Подробнее о влиянии музыки на мозг см.: Iwanaga and Tsukamoto 1997.

89

Варьирующие ритмы ударных на данном концерте смогли пробудить реакции у большинства слушателей, поскольку существуют индивидуальные особенности базальных ритмов (Neher 1962). Здесь каждый слушатель мог найти такой особый ритм, который вызвал у него резонанс. Это в целом делает ритмичные групповые ритуалы более действенными. Движения тела во время ритуала стимулируют проприоцепторы, что вызывает головокружение и нарушение работы вестибулярной системы, которая поддерживает баланс и равновесие. Повторяющееся чередование напряжения и расслабления мышц также может вызвать эмоциональные реакции (Gellhorn and Kiely 1972, 1973). Neher также показал, что ритмы включают в себя множественные сенсорные модальности и что появлению определенных реакций способствуют такие факторы, как пост, гипервентиляция и различные запахи – все эти вещи могут менять физиологические процессы в теле. Другие исследователи (Walter and Walter 1949) показали также, что повторяющиеся звуковые и визуальные стимулы вызывают ритмические всплески активности в мозговой коре и могут порождать крайне приятные и не выразимые словами переживания у людей. Кроме того, повторяющиеся стимулы могут вызывать сильные реакции со стороны систем возбуждения и умиротворения. Одно недавнее исследование показало, что в момент медитации наблюдаются значительные колебания частоты сердечных сокращений, что указывает на значимые изменения функционирования автономной нервной системы, а не просто на реакцию релаксации (Peng 1999).

90

См.: d’Aquili, Laughlin, and McManus 1979.

91

Burns and Laughlin (1979) дают подробный обзор работ, посвященных ритуалу как механизму социального контроля и разрешения социальных конфликтов, как орудию для поддержки социальной солидарности и стратификации и сохранения структуры власти в данном обществе. См.: также Turner 1969 and Blazer 1998.

92

См.: d’Aquili, Laughlin, and McManus 1979.

93

Ibid.

94

См.: d’Aquili and Newberg 1999 and d’Aquili 1983.

95

См.: Smith 1979.

96

См.: Bastock 1967.

97

См.: Smith 1979.

98

См.: d’Aquili, Laughlin, and McManus 1979.

99

См.: Smith 1979.

100

См.: d’Aquili and Newberg 1999; d’Aquili 1983.

101

См.: d’Aquili and Newberg 1999. Любопытно отметить, что в некоторых кочевых сообществах нет представления о том, что ритуал призван вести к трансцендентному (Berman 2000). Это, однако, можно объяснить тем, что члены таких групп уже чувствуют свое единство с миром. Если же в сообществе нет ощущения такой связи с миром, здесь часто используется ритуал для ее создания.

102

См.: See Larsen, Swyers, and McCullough 1997; Koenig 1999; Corby 1978; Jevning 1992.

103

Мы уже описывали выше, как гиппокамп стремится предотвратить крайности в работе различных частей мозга, в частности – лимбической системы.

104

Многие из участников наших исследований использовали такие выражения, как «великий покой», «экстаз», «глубочайший мир» и «радость», а иногда также говорили о порой возникавших негативных чувствах – страхе или злости. Стоит отметить, что многие люди используют яркий эмоциональный язык, описывая воздействие на них медитации или ритуала.

105

См.: Gellhorn and Kiely 1972, 1973.

106

См.: d’Aquili and Newberg 1993.

107

Подробнее об обонянии и обонятельной коре см.: Kandel, Schwartz, and Jessell 2000.

108

Подробнее об этом исследовании см.: Vernet-Maury et al. 1999.

109

См.: Gellhorn and Kiely 1972, 1973.

110

См.: Joseph 1996, Savitzky 1999, Collet et al. 1997, Smith et al. 1995, а об активности парасимпатического отдела – Porges et al. 1994.

111

См.: Secknus and Marwick 1997.

112

Эти представления чем-то сходны с описанной нами ранее гипотезой соматического маркера Antonio Damasio. Однако в его теории на первом месте стоят импульсы, поступающие от органов чувств. Мы согласны с его идеями, но одновременно считаем, что здесь важную роль играет также и автономная нервная система.

113

См.: Telles, Nagarathna, and Nagendra 1995, 1998.

114

Цит. по: Campbell 1988.

115

Цит. по: Campbell 1968.

116

См.: Lajonchere, Nortz, and Finger 1996.

117

Ibid.

118

Подробнее об эхолалии в связи с нарушением работы лобной доли см.: Hadano, Nakamura, and Hamanaka 1998; Vercelletto et al. 1999.

119

Ряд исследований, в том числе исследования мозга методами визуализации, показывает, насколько важно представить себе зрительно наши значимые действия заранее (см.: Jeannerod and Frak 1999; Lotze et al. 1999). Эти исследования говорят о том, что проигрывание действий в воображении носит адаптивный характер и что при этом мы употребляем структуры, аналогичные тем, что используются для генерации действий.

120

Цит. по: Cooper 1992.

121

Подробнее о том, как Фрейд относился к религии, и о заложенных им основах теории религии см.: Kung 1990.

122

См.: Underhill 1990.

123

Цит. по: Underhill 1990.

124

Цит. по: Nicholson 1963.

125

Цит. по: Underhill 1999.

126

Цит. по: Kabat-Zinn 1994.

127

Ibid.

128

Цит. по: Teasdale 1999.

129

Цит. по: Epstein 1988.

130

Ibid.

131

См.: Hodgson 1974.

132

См.: James 1963.

133

См.: Greeley 1987. Последующее изучение дало такие же результаты.

134

См.: Saver and Rabin 1997.

135

Исследование, показавшее, что переживание клинической смерти может вести к улучшению психического здоровья и изменению перспективы, см.: Greyson 1993, Bates and Stanley 1985, Noyes 1980, and Ring 1980. Относительно религиозного опыта в целом см.: Koenig 1999.

136

См.: Lilly 1972, Shurley 1960; Zuckerman and Cohen 1964.

137

Цит. по: Underhill 1990.

138

Мы уже описывали отличие быстрых ритуалов от медленных, говоря о том, как они влияют на активность возбуждающей и умиротворяющей частей автономной нервной системы (см.: d’Aquili and Newberg 1999).

139

Эти два подхода следует понимать в самом широком и инклюзивном смысле. Разумеется, существуют тысячи подходов к медитации, и некоторые из них сочетают в себе оба описанных типа. Тем не менее для практических целей, когда мы пытаемся создать неврологическую модель этих состояний, нам необходимо выделить какие-то базовые аспекты разных типов медитации. С помощью такой модели мы пытаемся заложить общие основания для дискуссии, поскольку разнообразные практики порождают в каком-то смысле разные переживания. Однако у этих разных переживаний есть общие черты, так что мы полагаем, что различные практики, включая спонтанно возникающие переживания, вероятно, активизируют одни и те же механизмы немного разными путями. Эти различия отражают характерные черты конкретных практик и их результатов. Впервые мы подробно описали эту модель в нашей книге в 1999 году.

140

Ряд исследований методом электроэнцефалографии (ЭЭГ) продемонстрировал, что во время занятия различными типами медитации повышается электрическая активность лобных долей (см.: Benson et al. 1990, Anand et al. 1961, Banquet 1972).

141

Деафферентация может возникать при многих состояниях, и пока не было найдено убедительных доказательств того, что она возникает при занятии медитацией. Тем не менее, изучая испытуемых, занимающихся медитацией в традиции тибетского буддизма, а также исследуя йогическую расслабляющую медитацию методами визуализации, мы нашли, что при этом происходит сравнительное усиление активности лобных долей и сравнительное снижение активности задней части теменных долей (см.: Newberg et al. 1997, 2000 and Herzog et al. 1990–91).

142

Многочисленные исследования различных медитативных техник показали, что здесь временами наблюдается как повышение, так и снижение активности автономной нервной системы (см.: Jevning et al. 1992, Benson et al. 1990, Peng et al. 1999, Sudsuang et al. 1991).

143

См.: Komisaruk and Whipple 1998, Knobil and Neill 1994.

144

Подробный разбор психологической пользы религиозности – см.: Koenig 1999, а также Worthington, Kurusu, McCullough, Sandage 1996. Эти исследователи обсуждают ряд задействованных здесь гипотетических механизмов, таких как более сильная социальная поддержка или более сильное ощущение смысла жизни.

145

См.: American Psychiatric Association DSM-IV 1994.

146

См.: Koenig 1999; Worthington, Kurusu, McCullough, and Sandage 1996.

147

Существует немало исследований взаимосвязи социальной поддержки и религиозной жизни, этой теме посвящено несколько статей (см.: Krause et al. 1999; Oman and Reed 1998).

148

См.: Jevning, Wallace, and Beidebach 1992 and Kesterson 1989.

149

См.: общий отчет NIHR о духовности и здоровье (Larson, Swyers, and McCullough 1997).

150

См.: Teasdale 1999.

151

Цит. по: Armstrong 1993.

152

См.: Blofield 1970.

153

Цит. по: Kabat-Zinn 1994.

154

Подробнее о сравнении материальной и субъективной реальности см.: d’Aquili 1982; Newberg 1996.

155

Цит. по: Hoffman 1981.

156

Schrodinger 1964.

157

Цит. по: Reagan 1999.

158

Sagan 1986.

159

Доводы за то, что абсолютное единое бытие во вселенной первично, а субъективное и объективное суть его производные, есть плод сложной философской дискуссии. Хотя в данный момент мы не можем доказать, что абсолютное единое бытие действительно первично, а субъективная и объективная реальность есть его производные, если опираться на наш феноменологический анализ различных типов реальности, такой вывод представляется разумным. Кроме того, существование всеобъемлющей созидательной трансцендентной реальности легко решает те проблемы, которые недоступны для постижения объективной и субъективной реальностям: почему, скажем, мы обладаем сознанием или почему вообще вселенная соизволила возникнуть как абсолютное единство без дифференциации, абсолютное единое бытие разрешает все экзистенциальные вопросы и устраняет конфликты противоположностей – таких как жизнь и смерть, добро и зло, дух и плоть, боги и люди, – то есть справляется с теми проблемами, которые и вынуждают нас создавать мифы и на которых фокусируются все наши духовные стремления.

160

Цит. по: Kabat-Zinn 1994.

161

Цитата из священного текста индуизма «Йога Васишта».

162

См.: al-Adawiyya 1988.

163

См.: Davies 1994.

164

Underhill 1990.

165

См.: Teasdale 1999.

166

См.: Armstrong 1993.

167

Цит. по: Dalai Lama.

168

См.: Teasdale 1999.

169

Цит. по: Zukav 1979.

Content

Эндрю Ньюберг, Юджин Д'Аквили, Винс Рауз
Тайна Бога и наука о мозге. Нейробиология веры и религиозного опыта

* * *

1. Фотография Бога. Введение в биологию веры

Метод: как уловить духовную реальность

Данные, которые мы получаем

2. Аппараты мозга. Механизм восприятия

Что делает нас людьми: кора головного мозга

Как мозг собирает ощущения в целостную картину

Как мы понимаем окружающий мир и как на него реагируем

Определение Я: ориентационно-ассоциативная зона

Локализация воли: ассоциативная зона внимания

Создание каталога мира: вербально-концептуальная ассоциативная зона

Как мозг создает свой ум

3. Архитектура мозга. Как мозг строит ум

Системы возбуждения и умиротворения

Автономные состояния и духовный опыт

1. Наивысшая умиротворенность

2. Наивысшее возбуждение

3. Наивысшая умиротворенность со вспышкой возбуждения

4. Наивысшее возбуждение со вспышкой умиротворенности

Эмоциональный мозг: лимбическая система

Главный контролер: гипоталамус

Сторожевой пес: миндалевидное тело

Дипломат: гиппокамп

Как мозг понимает мир: когнитивные операторы

Способность видеть лес за деревьями: холистический оператор

Способность видеть деревья за лесом: редукционный оператор

Систематика ума: абстрагирующий оператор

Математический ум: количественный оператор

Как и почему: каузальный оператор

Либо то, либо это: бинарный оператор

Выхода нет: экзистенциальный оператор

Чувство происходящего: оператор эмоциональной ценности

Мозг в действии

4. Производство мифов. Стремление придумывать истории и верования

Рождение мифа

5. Ритуал. Материальное проявление мифа

Эволюционные корни ритуала

Ритуал, биология и трансцендентность

Ритуал и эмоции

Как ритуал связан с мифом

Почему мы воплощаем мифы в действие

6. Мистицизм. Биология трансцендентного

Что такое настоящий мистицизм

Мистицизм – это психическое расстройство?

Нейробиология мистического опыта

Пассивный подход

Активный подход

Абсолютное единое бытие, эволюция и человеческое Я

7. Происхождение религии. Неистребимая хорошая идея

Религия и чувство контроля

Происхождение религии

Окно, за которым Бог?

8. Реальнее реального. Ум в поисках Абсолюта

Наука мистиков

Есть ли реальная реальность?

Как ум создает наше Я

9. Почему не исчезнет Бог. Метафора Бога и мифология науки

Эпилог. Так что же такое «нейротеология»?

Список литературы

Примечания