Чарлз Тодд

Крылья огня

Wings of Fire

© 1998 by Charles Todd «Крылья огня»

© Перевод, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

© Издание на русском языке, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес ( www.litres.ru)

Посвящается Д. – ты знаешь почему

Глава 1

Трупы обнаружила миссис Трепол, вдова, которая служила экономкой и кухаркой в доме покойных.

То утро было довольно ясное, но миссис Трепол впоследствии казалось, что над морем клубился туман, а из-за сплошной пелены дождя ничего не было видно.

На самом деле накануне ночью облака рассеялись. Море за мысом поблескивало в лучах неяркого майского солнца, дом отбрасывал длинные тени на мокрую траву. Когда она вышла из рощи и зашагала к огороду, подул теплый ветерок. Миссис Трепол ревниво оглядела капустные грядки, сравнивая их со своими. Она решила, что ее кочаны крупнее и сочнее. Да и как могло быть иначе! Ее сад всегда считался образцовым, лучшим в деревне. Она не раз подтверждала свои права, выигрывая призы на всех местных праздниках урожая. Ей показалось, что лук вытянулся – или он был таким еще в субботу? Ну да, лук может выращивать кто угодно. Зато в ее огороде сладкий горошек уже вовсю лез на опоры, а выращивать горошек – настоящее искусство. Ну а здесь никто не догадался хотя бы прутиками подпереть жалкие побеги! Здешний горошек еще зацвести не успеет, а она свой уже будет лущить. Старый Уилкинс, который ухаживал в Тревельян-Холле за садом и конюшней после того, как все молодые парни ушли на войну, в лошадях разбирался лучше, чем в овощах.

Правда, и старый Уилкинс любил позлорадствовать.

– Миссис Трепол, морковка у вас маловата, – говаривал он, бывало, перегнувшись через каменную стену, отделявшую ее палисадник от дороги. – Конечно, по сравнению с моей. – Или: – Бобы-то как вытянулись! Небось поздно посадили, а?

Старый дурень, вечно он лезет не в свое дело!

Немного успокоившись, миссис Трепол, как всегда, отперла ключом дверь черного хода и вошла в кухню. Убирать ей не нужно было. Обычно по понедельникам она брала выходной. Но в понедельник, то есть на следующий день, она собиралась съездить к сестре, Наоми, потому что ее муж предложил свозить их обеих утром на базар. Кроме того, мисс Ливия никогда не возражала, если она время от времени приходила не в тот день.

В длинном каменном коридоре было холодно и тихо. В конце коридора миссис Трепол сняла пальто, как всегда, повесила его на гвоздик, надела через голову фартук, а затем вошла в сердце своих владений. И сразу заметила, что миски для завтрака, обычно аккуратно составленные на сливную полку раковины, еще не тронуты. Оглядевшись по сторонам, она увидела, что все почти так, как было перед ее уходом вечером в субботу. На тщательно вымытом полу – ни крошки. И занавески никто не раздвинул.

«Ну надо же! – с жалостью подумала миссис Трепол. – Должно быть, мисс Ливия опять плохо спала – и до сих пор в постели!»

Выйдя в малую гостиную, она увидела, что и там шторы задернуты. Тогда ее впервые кольнула тревога.

Мистер Николас всегда отодвигал занавески с рассветом, чтобы посмотреть на море. Как-то он признался ей: когда он видит, как рассвет окрашивает воду, он понимает, что жив…

Раз мистер Николас не полюбовался рассветом, значит, мисс Ливии ночью было очень плохо! На памяти миссис Трепол такого ни разу не случалось за все годы, что она здесь работала. Мистер Николас всегда вставал с рассветом… всегда…

Она вышла в прихожую и поднялась по винтовой лестнице на второй этаж.

– Мистер Николас! – тихо позвала она. – Я пришла. Мне что-нибудь сделать? Хотите чаю?

В тишине ей ответило лишь гулкое эхо, и ей стало совсем не по себе. Конечно, если бы мистер Николас сидел у постели мисс Ливии, он бы услышал ее и вышел…

Если только с ним самим чего-нибудь не случилось…

Миссис Трепол подошла к комнате мистера Николаса и тихонько постучала. Никто ей не ответил. Немного подумав, она повернула ручку и открыла дверь.

Постель была застелена. Судя по всему, в ней не спали. Миссис Трепол сразу увидела: все осталось так, как было в субботу. Мистер Николас, конечно, был человеком аккуратным, но никогда он не застилал постель так ровно, без единой складочки, как она…

Миссис Трепол подошла к комнате мисс Ливии и снова постучала. И снова не услышала ответа. Она тихонько приоткрыла дверь, чтобы не побеспокоить ни мисс Ливию, ни мистера Николаса, если он заснул в кресле у постели сестры, и осторожно заглянула внутрь.

Постель мисс Ливии тоже оказалась нетронутой. Покрывало лежало гладкое, как стекло. Как и у мистера Николаса. И в кресле никого не было.

Миссис Трепол очень испугалась. Она стала прислушиваться. Если бы мисс Ливию ночью увезли к врачу, ей бы оставили записку на кухне! Правда, сегодня не ее день; мистер Николас мог и не знать, что она придет. И все равно кто-нибудь непременно обмолвился бы о происшествии на утренней службе. В Боркуме все любят посплетничать…

Тогда миссис Трепол направилась в конец коридора – к общему для мистера Николаса и мисс Ливии кабинету. Остановившись у двери, экономка снова постучала и подождала, а затем осторожно повернула ручку.

И тогда безотчетный страх сменился ужасом. Миссис Трепол судорожно прижала руку к плоской груди, словно защищаясь. Сердце под кончиками пальцев вдруг забилось часто-часто…

Несколько секунд она простояла так и не открыв дверь, отчаянно не хотелось ни звать мистера Николаса, ни прикасаться к дверной ручке…

Она не могла смотреть на то, что было там, за дверью, – во всяком случае, в одиночку, когда ее сердце колотилось так, словно собиралось выскочить из груди и убежать.

Миссис Трепол ринулась вниз по лестнице. В спешке она то и дело спотыкалась и два раза чуть не упала. Она торопилась: поскорее вернуться на кухню, в уют и безопасность. Но на кухне она не остановилась, а бросилась на улицу и побежала назад той же дорогой, какой пришла. Она торопилась к доктору Хокинзу. Только на улице она вспомнила, что забыла в доме пальто, но ничто не могло заставить ее вернуться в Тревельян-Холл. Дрожа, чуть не плача, она пробежала по огороду, даже не взглянув на капусту, и устремилась в рощу. За ней начиналась тропинка, ведущая в деревню.

Когда все остальные наконец разошлись по домам, оставшиеся в живых члены семьи собрались в гостиной – выпить и поговорить. Разговор вялый, искусственный, они, как чужие люди, впервые встретившиеся, никак не могли найти общую тему. По правде говоря, они и чувствовали себя чужими друг другу – особенно теперь, после того, что произошло. Все испытывали неуверенность, всем было не по себе. Каждый ушел в свои мысли.

Молчание нарушил Стивен.

– Как вы думаете, зачем они так поступили? – отрывисто спросил он.

Ответом ему было молчание. Слава богу, весь длинный день никто ни разу не задал этого вопроса. Ни на службе, ни на похоронах, ни после, на поминках в Тревельян-Холле, куда пригласили друзей семьи и местных жителей. Все переговаривались вполголоса. Говорили об Оливии и Николасе, делились воспоминаниями о разных незначительных происшествиях, встречах, разговорах. Теперь многое осталось в прошлом. Темы смерти все избегали, как будто сговорились. Никто не спрашивал, как и почему все произошло. В глазах местных жителей мелькало живое любопытство, но всем хватало деликатности не затрагивать щекотливую тему. Самоубийство!

И о стихах тоже никто не заикался.

– Нам-то что за дело? – резко ответила Сюзанна. – Они умерли. Хорошо бы этим все и кончилось…

– Как ты можешь так говорить? Николас и Оливия были тебе братом и сестрой…

– Сводными! – напомнила Сюзанна, как будто последнее обстоятельство уменьшало боль утраты.

– Ну ладно, сводными, но братом и сестрой! Неужели тебе все равно? Неужели в твоей душе ничего не шелохнулось?

– Шелохнулось, и еще как! Я рада, что их разрешили похоронить в нашем семейном склепе рядом с мамой, – ответила Сюзанна. – Спасибо нашему приходскому священнику! В прежние времена такого бы не допустили, о чем тебе прекрасно известно. Самоубийц на кладбище не хоронили, тем более – в подземной часовне! Кстати, заодно с ними осудили бы и нас. Нам и сейчас придется несладко. Что скажут наши лондонские друзья? Представьте, как тяжко будет встречаться с ними и знать, что за их сочувствием кроется жалость… – Она помолчала, видимо не желая бередить свежую рану. – И больше я не хочу об этом говорить! Нам сейчас предстоит решить другой вопрос: что будет с домом?

Даньел сказал:

– Я всегда думал, что наследники должны будут продать его.

Он оглядел остальных. Сюзанна. Рейчел. Стивен. Он сам. После того как Даньел женился на Сюзанне, с ним обращались как с членом семьи, чем он всегда очень гордился. В связи с накалом страстей из-за тревожных лет [1] его могли бы… скажем, не так хорошо принимать в обществе, если бы за ним не стояли Тревельяны со своими обширными связями. Правда, семью нельзя назвать ни особенно высокопоставленной, ни особенно влиятельной, но род Тревельянов старый и почтенный… Взгляд Даньела переместился на Кормака. Оливия и Николас не включили его в число наследников. Иногда Даньел ловил себя на мысли о матери Кормака. Кем она была? Скорее всего, ирландка… Хотя какое это имеет значение? Фамилия Кормака – Фицхью, а не Тревельян. Он не сын Розамунды. И не женат на одной из дочерей Розамунды. И не кузен по линии Марлоу, как Рейчел.

– Да, так они и мне говорили, – подала голос Рейчел. – Если только Оливия и Николас не передумали… под конец. – Как они передумали жить дальше. Как будто можно расхотеть жить дальше!

Рейчел глубоко вздохнула и покачала головой. И снова, неожиданно для себя, начала прислушиваться к звукам дома. С тех самых пор, как она приехала сюда два дня назад, звуки не давали ей покоя. Они поглощали все ее внимание, высасывали из нее силы. Она боялась здешней тишины, лишенной безмолвия…

– Ну а я знаю, как нам нужно поступить, – сказал Стивен, водя тростью по узору из переплетенных медальонов на персидском ковре. – Мы превратим Тревельян-Холл в музей. В память Ливии.

Сюзанна с изумлением посмотрела на брата, а Кормак сказал:

– Не валяй дурака! Вот уж чего она бы хотела меньше всего! Оливия всю жизнь пряталась от людей. Думаешь, она обрадуется, если по ее дому начнут бродить чужие люди? Особенно сейчас… – Он принялся мерить комнату шагами – высокий, очень красивый и очень мужественный.

– Не тебе решать, – парировал Стивен. Ему больших трудов стоило, глядя на Кормака, не испытывать обиды за то, что не ему дарована такая красота. На войне Стивен оставил половину ступни. И теперь он вынужден ходить с тростью, будь она проклята! Иммерсионное обморожение, так называемая «траншейная стопа», а потом гангрена… Такими ранами не похвастаешь в обществе. Не будет больше долгих прогулок по холмам, не будут тенниса, танцев и поездок верхом! Он, правда, по-прежнему может подавать в крикете, но неуклюже, потому что все время боится потерять равновесие и шлепнуться ничком на траву.

– А по-моему, Кормак прав, – сказала Рейчел. – Трудно представить, что здесь будет музей. Сама Ливия наверняка решила бы, что мы ее предали!

– И о деньгах подумай, – посоветовал Даньел. – Музей нужно содержать в порядке, регулярно ремонтировать, нанимать персонал. Придется брать кредит… Пусть Оливия и прославилась, все же ее трудно назвать богачкой… Я имею в виду – на себя ей, конечно, хватало…

– Зато нам такое вполне по карману, – не сдавался Стивен. – А может быть, музеем заинтересуется Национальный трест [2].

– Без солидного взноса не заинтересуется, – возразил Кормак и остановился у окна, отвернувшись ото всех. – Придется выложить три четверти вашего наследства.

– Что вы такое говорите? Вы что, хотите поделить мебель – буфет мне, пианино тебе, а кто возьмет напольные часы? А дом и парк продать и сделать вид, что Николаса и Оливии никогда и не было, что родственникам – тем, кто остался в живых… все равно?! – Стивен на глазах терял самообладание.

– Музей тебе нужен для тебя самого, а не ради их памяти, – вдруг заметила Сюзанна. – Ты зациклен на увековечивании твоей памяти, а не памяти Оливии! И не делай вид, будто это не так!

– Моей памяти?!

– Да, твоей! Стивен, война изменила тебя – и не в лучшую сторону. Да, я много раз слышала, как ты хвастал на званых ужинах после того, как Оливию «открыли». Ты прямо из себя выходил, стоило кому-то спросить, кто герой ее любовной лирики. Тебе кажется, что ты, ведь ты был ее любимчиком! – В негромком голосе Сюзанны слышалось откровенное злорадство. Стивен был любимцем не только Оливии, но и их матери. Хотя они с Сюзанной близнецы, относились к ним неодинаково.

– Ну и что такого, если стихи написаны обо мне? Я, так же как любой из вас, имею право думать что хочу. Вы просто жадничаете! Вам только деньги нужны, вы стремитесь выжать из наследства все до последнего пенни. Потому-то Оливия и завещала мне права на все свои произведения… Жаль, что она не подумала и о доме!

– Кто из них умер последним? – робко спросила Рейчел, не уверенная в том, что ей на самом деле хочется знать ответ на свой вопрос. – Если Николас, значит, мы сейчас спорим о его, а не ее последней воле.

– Там все одинаково. Оливия и Николас все завещали друг другу, а если ни один из них не переживет другого, то стихи – Стивену, а дом четверым оставшимся в живых наследникам в совместную собственность, – ответил Кормак, обернувшись. Говорил он ровным тоном, ничем не выдавая обиды – его в число наследников не включили.

– Не хочется даже представлять, как по Тревельян-Холлу будут бродить туристы, – сказала Сюзанна, – а потом выйдут в парк и будут поедать пироги, пить сидр и любоваться морем… – Ее передернуло. – Ужас!

– Еще ужаснее, если поместье придет в запустение, – возразил Стивен. – Не забывайте, она – известная английская поэтесса!

– Когда ты в последний раз был в Стратфорде? Или в доме Вордсворта в Грасмире? – спросила Рейчел. – Там сплошная пустота, плесень! Не дома-музеи, а карикатуры. Они похожи на мумифицированные трупы; их выставляют на обозрение вульгарной толпе. Не хочу, чтобы Тревельян-Холл искусственно поддерживали, как восковую фигуру, в которой нет никакого проку, не хочу видеть, как он разрушается… Нет, мы должны покончить с ним.

– А может быть, не я, а ты сейчас думаешь о себе? – язвительно поинтересовался Стивен. – Боишься, как бы туристы, которые будут здесь бродить, не выведали твои тайны?

Рейчел смерила его холодным взглядом:

– На что ты намекаешь?

– На то, что у каждого из нас есть личная жизнь и когда-нибудь в ней начнут рыться биографы, предавая все огласке якобы во имя науки, желая больше узнать об Оливии, о том, как она жила, кем были ее родные – то есть мы все – и, самое главное, как она стала поэтом.

– Ужас какой! – воскликнул Даньел, думая о скелетах в шкафу своего семейства, которые конечно же там припрятаны, как и в других ирландских семьях. Он не хотел бы, чтобы их извлекли на всеобщее обозрение…

– За все надо платить, и за славу тоже, – хмыкнула Сюзанна, и ее красивое лицо слегка скривилось. – Вот еще более веская причина похоронить эту идею! Дом надо продать! Все равно никто из нас не собирался здесь жить. И Оливия это знала. Она наверняка оставила бы подробные распоряжения, если бы хотела устроить в Тревельян-Холле свой музей. Но ведь она этого не сделала.

Все снова замолчали. Тишину нарушил Кормак, привыкший председательствовать на заседаниях, добиваться согласия других и все решать:

– Итак, насколько я понимаю, вас трое против одного? Трое за то, чтобы продать Тревельян-Холл. С архивом Оливии – рукописями, письмами, контрактами и тому подобным – Стивен может поступать как хочет. Архив наверняка удовлетворит любопытных биографов. К сожалению, Оливия оставила после себя не так уж много. Она умерла молодой. А поэты… как правило, не слишком плодовиты.

«Вот именно, – подумала Рейчел, глядя на Кормака. – Ты наверняка уже порылся в ее бумагах! Ты ведь первый сюда примчался… Может быть, кое-что и изъял из архива. Боялся, что пострадает твоя репутация в Сити? Или тебя просто интересовали тайны сводной сестры?»

Вслух она сказала другое:

– Насколько мне известно, Ливия редко писала кому-то из нас… да и вообще кому бы то ни было. Может быть, ты, Стивен, возьмешь себе ее письма, которые у нас сохранились – для коллекции? – «Но только не письма Николаса!» – добавила она про себя.

– Оливия вела дневник? – спросил Даньел и, когда все повернулись к нему, пояснил: – Просто диву даешься, когда узнаешь, что сейчас все поголовно ведут дневники! Особенно одинокие люди, инвалиды… – Он осекся.

– Нет, – сухо ответил Стивен. – Оливия почти наверняка не вела дневник.

– Ты знал ее не лучше, чем мы, – заметила Сюзанна. – В детстве – да, но потом… Оливия могла вести целую дюжину дневников, и никто ничего об этом не подозревал бы!

– Я приезжал в Тревельян-Холл чаще, чем все остальные!

– Чаще? Сколько – раза четыре в год? В лучшем случае пять? Здесь становилось как-то… не по себе, и не пытайся сделать вид, будто ты ничего не чувствовал. Оливия сама не хотела, чтобы мы приезжали. Она… да, она по доброй воле стала затворницей, и Николас тоже, он ведь был таким же упертым, как Оливия. А ведь оба совсем недавно разменяли всего лишь четвертый десяток! Для таких молодых людей это неестественно!

– Отлично помню последний раз, когда я сюда приезжал, – сказал Даньел. – Сразу стало заметно: Оливия ждет не дождется, когда мы уедем.

– Мы привносили сюда реальный мир, – согласилась Сюзанна. – Жизнь. А она… жила в своем странном мире. Никогда не понимала, почему она писала такие страшные стихи… Если, конечно, не считать «Крыльев огня». Клянусь, от ее «Аромата фиалок» и «Люцифера» у меня мурашки бегут по спине! Правда, Оливия была калекой. Калекам свойственна угрюмость… Они постоянно ощущают подавленность и тоску, много страдают… Страдала и Оливия… Наверное, она давно все задумала.

– Вот уже нет, угрюмой она не была, – вдруг возразила Рейчел. – Да и калекой в полном смысле слова ее назвать трудно… По-моему, мы ей просто надоедали.

– Не будь дурочкой, – возмутился Даньел. – Просто нелепо! Это мы-то, родные?

– Да, представь себе! Последние шесть или семь лет меня не оставляло чувство, что мы ей не нужны. Что ее жизнь полна и без нас. В Тревельян-Холле у нее было все, чего она хотела.

– Не знаю, как Николас терпел столько лет, – недоумевала Сюзанна, пытливо глядя на Рейчел. – Я бы на его месте просто спятила!

– Ливия как-то сказала мне, что Николас выплачивает долг, – вдруг вспомнил Стивен. – Странно, правда? Я спросил, что за долг, и она ответила: долг крови. – Он встал, проковылял к столу с напитками и подлил себе виски.

– Ах, ради всего святого! – с досадой воскликнул Кормак и снова сел.

Сюзанна вдруг заявила:

– Не хочу здесь ночевать! – и посмотрела на мужа снизу вверх. – В «Трех колоколах» наверняка найдутся свободные номера.

– Ты что, с ума сошла? – воскликнул Даньел. – Миссис Трепол уже приготовила нам комнаты.

– Я не сошла с ума! Но весь дом какой-то… нездоровый! Как теплица, где росло ядовитое растение. Пока мама была жива, здесь все было по-другому. – Сюзанна вскинула голову и посмотрела на портрет в изящной раме, висевший над камином. Розамунда Беатриса Тревельян, у которой было три мужа и дети от каждого, любила их всех одинаково горячо. В ее полуулыбке отражались и безмятежность, и страсть. Художник сумел отразить не только красоту ее лица. – В маме было столько жизни! Столько тепла… При ней в Тревельян-Холле всегда царили радость и веселье. А после ее смерти все исчезло, просто… куда-то утекло незаметно для нас. Постепенно я возненавидела Тревельян-Холл, хотя раньше, до сегодняшнего дня, даже не сознавала этого… В общем, после ужина мы уезжаем.

– Если не возражаете, я поеду с вами. Мне… тоже как-то не хочется здесь оставаться, – призналась Рейчел. Впрочем, она не хотела ночевать в Тревельян-Холле по совершенно другой причине. Дом населен призраками! Она, которая никогда в жизни не верила в привидений, поверила в них здесь. Не в фигуры в белом, которые стонут и гремят цепями. С такими она бы еще справилась. Здесь… здесь что-то другое.

– Вы еще не решили… – напомнил им Кормак.

– Продать! – сказала Сюзанна.

Даньел кивнул. Спустя какое-то время Рейчел вздохнула и едва заметно кивнула в знак согласия.

– Только через мой труп! – воскликнул Стивен. – Если придется, я подам в суд, но я буду с вами бороться. Тревельян-Холл необходимо сохранить! Необходимо!

– Самое разумное – его продать, – заявил Кормак. – Если дело затянется, вы скоро начнете нести убытки. Значит, большинство за то, чтобы продать? Завтра, когда откроют завещания, нужно будет дать соответствующие указания Чемберсу. Ну а мебель… напишите каждый, кто что хочет. И если возникнут разногласия…

– Мы не притронемся ни к единой мелочи, пока не решим главное. – Покрасневший Стивен упрямо выставил вперед подбородок.

– Пусть Чемберс выработает решение, которое устроит всех. Согласны? – спросил Кормак. – То, что никому не нужно, можно продать… вместе с домом. Так за него дадут гораздо больше. У тех, кому в наши дни хватает денег, чтобы покупать загородные дома, нет соответствующей мебели. – Он задумчиво огляделся по сторонам. – Кстати, я и сам подыскиваю себе загородный дом. Вот интересно… – Он пожал плечами и заметил: – Наверное, все дело в ностальгии. Я ведь тоже провел здесь большую часть жизни.

– Я хочу мамин портрет, – тут же заявила Сюзанна. – И веджвудский кофейный сервиз. Он принадлежал бабушке Фицхью.

Даньел поспешно добавил:

– А я хотел бы взять кубки, которые лошади Розамунды завоевали на скачках. Они так или иначе должны остаться в семье.

– Я не имею права ничего просить, – сказал Кормак, – но мне хотелось бы получить ружья – те, что отец привез из Ирландии. И его коллекцию тростей. Они принадлежали ему еще до того, как он женился на Розамунде, так что я в каком-то смысле имею на них право.

Сюзанна повернулась к Рейчел:

– Ну а тебе что-нибудь хочется взять на память?

Розамунда любила Рейчел, как родную дочь. Да и все они ее любили. Николас был очень к ней привязан, что бросалось в глаза, и всегда говорили, что Ричард… Сюзанна вздрогнула и запретила себе думать о Ричарде.

Рейчел опустила голову и посмотрела на бокал с хересом, который вертела в руках.

– Не знаю… Да, пожалуй, хочу! – Она подняла голову и посмотрела на остальных. – Хотя я не имею права требовать чего-либо по линии Чейни, мне бы очень хотелось взять корабли, которые вырезал Николас… его коллекцию. Конечно, если на них больше никто не претендует.

Заметив багровое от ярости лицо Стивена, Рейчел умолкла, представив, насколько черствыми кажутся ему остальные родственники – делят имущество Оливии и Николаса, которые, можно сказать, еще не остыли… Она покраснела.

– Еще и трех часов не прошло, как их похоронили! – воскликнул Стивен. – Вы все просто чудовища! Какая мерзость!

– Мы рассуждаем практично, только и всего, – возразил Даньел. – И лучше всего сразу все выяснить. Ну а ты?

– Мои вещи отсюда никуда не денутся. – Стивен крепче сжал бокал. – И я запрещаю кому бы то ни было прикасаться к вещам Оливии. Слышите? Запрещаю!

– Значит, с этим покончено, – с довольным видом подытожила Сюзанна. – И вполне мирным путем. – Она еще раз покосилась на портрет Розамунды и улыбнулась. – Мама бы гордилась тем, что мы не ссоримся.

– Ссориться-то больше некому, – задумчиво произнесла Рейчел, а про себя добавила: «Кроме тебя и Стивена, конечно. Вы самые младшие, вы носите фамилию Фицхью. Анну я почти не помню… хотя они с Оливией были так похожи, что взрослые их не различали. А я различала. Теперь Оливия тоже умерла. Конец ветви Марлоу. И оба Чейни тоже умерли, Ричард… и Николас». Рейчел приказала себе отбросить неуместные мысли, тряхнула головой и услышала, что говорит Стивен.

– Нет, еще ничего не решено! – Стивен кипел от ярости. – Если Чемберс вас не остановит, я найду других юристов. На моей стороне будет Беннет…

– Стивен, не будь дураком, – беззлобно посоветовал Кормак. – Ты все равно проиграешь. И что еще важнее, проиграет вся семья. Суд согласится с большинством – после того, как семейное грязное белье прополощут во всех газетах. Неужели ты не понимаешь?

В комнату заглянула миссис Трепол и сказала, что ужин на столе. Лицо у нее было усталое и грустное.

Стивен поставил бокал и пошел за экономкой.

– А репортеры согласятся с тобой? – спросил он, обернувшись через плечо. – Не забывай, она – О. А. Мэннинг! Она заслужила внимание. И кстати, никто из вас голодным не остался… Нельзя уничтожить национальное достояние с такой же легкостью, как обычное родовое имение!

Поставив бокал на ореховый столик рядом с креслом, Рейчел смотрела вслед родственникам. Они по очереди выходили из гостиной и направлялись в столовую. Никогда еще она не видела Стивена таким разгневанным – и таким решительным. Ей стало не по себе при мысли о том, что дело может дойти до суда. И в конце концов выиграет он… Стивен.

Стивен каким-то образом всегда выигрывал. Даже в детстве он был самым везучим из всех. Розамунда называла эту его способность «корнуолльским везением». Четыре года он провел на кровопролитной войне, получив полдюжины медалей за храбрость и репутацию отчаянного героя. На фронте говорили, что Фицхью «чертовски везет». Его называли счастливчиком.

Старуха в лесу назвала бы его по-другому: обреченный…

Глава 2

Вернувшись в Лондон в конце июня, Иен Ратлидж встретил в Скотленд-Ярде смешанный прием. Уорикширское дело нельзя было назвать полной победой. Многие считали, что его исход был предопределен скорее политическими причинами. Кое-кто считал, что успех Ратлиджа носит скандальный оттенок. На последнем настаивал лично старший суперинтендент Боулс: «Не пришли к определенному мнению, говорите? Конечно, репортеры потирают руки от радости! Статьи появились во всех газетах. Лично мне такого рода слава не по вкусу… в отличие от некоторых».

Сам Ратлидж, еще не до конца пришедший в себя – и физически, и духовно – после событий в Верхнем Стритеме, радовался, что ему, пока он выздоравливает, снова поручили дело.

Радость его оказалась недолгой. В Лондоне объявился маньяк, который набрасывался на людей с ножом. Репортеры уже окрестили его «Новым Джеком-потрошителем из Сити». Они делали смелые предположения, увеличивая тиражи своих газет. Оказалось, что мир, которого так долго ждали, принес стране больше бедствий, чем радости. В годы войны люди стойко переносили бедствия, но теперь все устали. Устали от нехватки продуктов, безработицы, забастовок, постоянных тревог. Надоели и призывы возродить ту Англию, которую все помнили до того, как воинственный кайзер вознамерился захватить власть в Европе. Любая новость, не имевшая отношения к повседневной борьбе за выживание, тут же объявлялась сенсацией. Ее смаковали и пересказывали с мазохистским ужасом. Каждому казалось: хотя рядом свирепые тигры, чавкая, пожирают соседей, их самих точно никто не тронет.

Суперинтендент Боулс, на чьей территории орудовал маньяк, обладал чутьем на сенсации. Он был не из тех, кто соглашался прозябать в тени другого. Вот почему он лично возглавил следствие.

Естественно, без посторонней помощи Боулс не обошелся, поэтому скоро дело было перепоручено Ратлиджу. Само собой, Боулсу это не понравилось, и он целых три дня не давал Ратлиджу никаких инструкций.

Затем в дело вмешалась судьба – Боулс считал, что ему несказанно повезло, а это служило признаком его правоты. Проблему можно было решить хотя бы частично. Старший суперинтендент обеими руками ухватился за новое предложение. Все играло ему на руку! Радуясь и излучая энергию, он отправился искать инспектора Ратлиджа.

Стоял теплый день начала июля; солнце заливало пыльные окна и собиралось в лужицах на пыльном полу небольшого кабинета, который выделили Ратлиджу.

– Прекрасный сегодня день! Просто грех в такую погоду сидеть в четырех стенах… Кстати, меня до вечера не будет. Я иду в Сити на пресс-конференцию.

– Потрошитель? – уточнил Ратлидж, оторвавшись от бумаг.

Он давно ожидал, что Боулс пошлет за ним.

– Да, его ведь, кажется, так называют? Конечно, репортеры наперебой сравнивают нашего маньяка с тем, хотя тот, кого мы ищем, не выпускает жертвам кишки, а режет их буквально на ленточки… Все инсинуации прессы высосаны из пальца! Но я хотел поговорить с вами не о Потрошителе, а вот о чем.

Боулс бросил на стол Ратлиджа стопку документов; она приземлилась на промокательной бумаге. Ратлидж перевернул документы и увидел наверху шапку с гербом.

– Министерство внутренних дел!

– Ну да, документы спустили нам оттуда, но, если хотите знать мое мнение, ветер дует из военного министерства. Или из министерства иностранных дел. Прочтите!

Ратлидж пробежал глазами напечатанные строки.

Скотленд-Ярд очень вежливо просили еще раз проверить обстоятельства трех смертей в Корнуолле. Судя по построению фраз, человек просил об одолжении, сознавая, что, в сущности, ни на что не имеет права. На дознании двоих умерших сочли самоубийцами. Смерть третьего признали несчастным случаем. Местные полицейские не видели смысла в дальнейшем расследовании и закрыли дела. Однако проситель (вернее, просительница) считала, что обстоятельства по крайней мере двух смертей не вполне ясны. Поэтому начальство рекомендовало направить в Корнуолл сотрудника, который тактично еще раз проверит все улики и доказательства и убедится, что следствие велось по всем правилам.

Ратлидж перечел письмо и посмотрел на Боулса:

– Что за три смерти? И почему нужно заново открывать уже закрытые дела?

Боулс без приглашения уселся на стул и сказал:

– Похоже, все затеяла некая леди Ашфорд, родственница всех троих покойных. Она считает, что с вердиктом поспешили и не уделили должного внимания версии убийства. Судя по всему, старую стерву исключили из завещания, и она теперь дергает за ниточки, пытаясь заручиться помощью всех высокопоставленных знакомых. На наше несчастье, у нее оказались связи в МВД, а из министерства ее запрос спихнули нам. Нечего сказать, повезло!

Сообразив, что проговорился, Боулс сверкнул желтыми, как у козла, глазами. От досады он упустил из виду собственные цели. Он поспешно пояснил, стараясь исправить положение:

– Разумеется, тому сотруднику, которого мы направим в Корнуолл, нельзя портить отношения с местными коллегами. В то же время нужно очень тактично заверить эту леди Ашфорд, что ее опасения беспочвенны. А если окажется, что ее догадки все же не лишены оснований, придется как можно скорее открыть дело заново и расследовать все до того, как нас обвинят в непрофессионализме. – Он раздраженно указал на письмо: – Этот секретарь – важная шишка. Если мы не угодим ему, начальство начнет к нам придираться.

Ратлидж еще раз перечел письмо.

– В министерстве иностранных дел служит некий Генри Ашфорд, – задумчиво проговорил он. – Очень высокопоставленное лицо… – С братом Ашфорда он учился в школе.

Боулс поморщился: ну разумеется, Ратлидж со всеми знаком!

– Да-да, вполне возможно.

– И вы хотите, чтобы в Корнуолл поехал я?

– По-моему, вы справитесь. Можно было бы, конечно, послать туда Беннета, но ему куда привычнее действовать в Уайтчепеле [3], чем иметь дело с высокопоставленными старушками. Есть еще Гаррисон, но ему не хватит терпения осторожно и аккуратно проверить чужую работу. Он явится в Корнуолл, заранее уверенный в том, что местные все сделали неправильно, и не успеете оглянуться, как главный констебль потребует, чтобы его отозвали! А министерство внутренних дел захочет узнать, почему мы принимаем на службу таких типов, как Гаррисон… – Боулс вздохнул. – Так что… выходит, кроме вас, у меня никого нет. Вот и все.

– А как же маньяк из Сити? – спросил Ратлидж. Мало-помалу он начинал разбираться в своем начальнике. Сейчас Боулсу больше всего хочется убрать Ратлиджа с дороги…

– Вряд ли мы разыщем маньяка за одну ночь! А вам даю неделю срока. Если не справитесь, я вас отзову. Вы мне еще понадобитесь.

Неделя. Обычно закрытые дела, которые находятся в ведении полиции графства, не расследуют целую неделю. Может быть, Боулс догадывается, что следствие придется начинать заново? Да нет, он просто подыскивает любой предлог, чтобы убрать Ратлиджа из Лондона, точнее, из Сити до тех пор, пока Боулс сам не схватит преступника!

Неожиданно Ратлидж осознал: как бы там ни было, ему это безразлично.

Уж лучше поехать в Корнуолл, чем торчать на работе, выполняя указания Боулса, знать, что время поджимает, и слушать недовольное ворчание Хэмиша… Он посмотрел в окно.

– Рапорт, который вы приказали мне написать, окончен. Если вы не против, я могу уехать и сегодня.

Боулс пытливо посмотрел на Ратлиджа. Не слишком ли охотно он согласился? Может, он рассчитывает разобраться с корнуолльским делом еще до конца недели? Или Ратлиджу известно о лондонском маньяке нечто такое, что пока неведомо ему, старшему суперинтенденту, и он рад очутиться подальше от неприятностей? Вот будет номер, если окажется, что он сам отправил Ратлиджа в безопасное место перед тем, как под ним зашатается кресло! Боулс насупился.

– На вашем месте я бы не спешил, – буркнул он. – Надо все хорошенько обдумать. Главное – угодить шишке из МВД!

– Я не буду спешить, – обещал Ратлидж, по-прежнему глядя в окно и уже размышляя о дороге на запад. Проснувшийся Хэмиш, голос из прошлого, сказал у него в подсознании: «Денек-то славный. И я тоже терпеть не могу сидеть в четырех стенах».

После слов Хэмиша Ратлиджу показалось, будто стены давят на него. Вздрогнув, он повернулся к Боулсу и спросил:

– Какие материалы у нас есть по корнуолльским делам?

– Почти никаких. Его светлость не удосужился прислать нам ничего, кроме вот этого…

Боулс протянул Ратлиджу несколько страниц – копии свидетельств о смерти. Оливия Алисон Марлоу, незамужняя. Николас Майкл Чейни, холостяк. Оба совершили самоубийство. Дата совпадала. Они покончили с собой в один день весной текущего года. Ну а Стивен Рассел Фицхью, холостяк, погиб в результате несчастного случая. Он упал с лестницы три дня назад. Три дня назад он, Ратлидж, еще был в Уорикшире.

– На первый взгляд тут нет ничего подозрительного… В обоих случаях.

– Да. Но практика показала, что министерство внутренних дел, как Господь Бог, никогда не ошибается!

Ратлидж подготовился к поездке в Корнуолл только в четыре часа пополудни. В июле дни еще длинные, а солнце теплое. На фронте, на войне, он терпеть не мог жаркие летние дни, когда от земли поднималась резкая вонь от испражнений, трупов и немытого тела. От ужасного смрада кружилась голова. Все еще больше ненавидели немцев за то, что приходилось стоять чуть ли не по колено в собственной моче, и не важно, что сами немцы терпели то же самое. Один сержант клялся, что дома, в Уэльсе, никогда не принимал ванну, и смеялся над новобранцами, которые невыносимо страдали, впервые попав в окопы. Он называл их неженками за то, что они морщили носы. Одеяла, шинели, гимнастерки, брюки, носки – летом все немыслимо воняло. Правда, зимой, когда шерстяные ткани не просыхали, было еще хуже.

Хэмиш ухмыльнулся: «Уж не соскучился ли?»

«Нет, – устало ответил Ратлидж, – просто забыть не могу».

«Да-да, – злорадно ответил Хэмиш у него в подсознании, – так уж все устроено, приятель, от себя не убежишь».

Врачи в клинике внушали ему: в том, что он слышит голос капрала Маклауда, нет ничего необычного. Хэмиша Маклауда по приказу Ратлиджа расстреляли за неподчинение приказу. Сразу после этого начался обстрел и живых завалило землей вместе с мертвыми. Выбраться им удалось лишь через несколько часов. В числе выживших оказался и Ратлидж. Его несколько раз ранило, контузило, он стал страдать клаустрофобией, но врачи на пункте первой помощи заявили, что это просто усталость. Ему дали двадцать четыре часа, чтобы выспаться, кое-как подлатали и послали обратно, в строй. Опытных офицеров на передовой тогда не хватало. Следующий после того год Ратлидж почти не помнил. На краю его удерживал только голос Хэмиша, который изводил и преследовал. Наконец Ратлиджу стало казаться, что Хэмиша слышат и другие. Он страшно мучился при мысли о том, что как-нибудь темной ночью вдруг увидит самого обладателя голоса – при взрыве бомбы или среди гниющих трупов, которые вдруг начинали шевелиться от копошащихся в них червей. Каким-то образом ему удавалось выполнять свой долг – никто на него не жаловался, и солдаты вопросов не задавали. Правда, все были так измучены и испуганы, что думали только об одном: как выжить. Они боялись следующей атаки. Долгая война…

Дорога на Солсбери оказалась почти свободной. Когда Ратлидж выбрался из Лондона, ветерок принес сладкие ароматы полевых цветов, зреющей пшеницы и сена. Конечно, на поезде он добрался бы до места быстрее, но он терпеть не мог крошечные купе, где приходится сидеть бок о бок с другими пассажирами. Там у него от страха бешено колотилось сердце, потели ладони от сознания, что он зажат и не может выбраться.

Найдя гостиницу милях в двадцати за Солсбери, он остановился на ночлег, поужинал жареной бараниной с картофелем и зеленой фасолью. Номер ему отвели маленький, душный, с низким потолком; поэтому спал он плохо. На следующий день, хотя по-прежнему светило солнце, Ратлидж попал под шквалистый ветер, который часто дует на границе с Девоном. Два раза он чуть не пропустил нужный поворот из-за сильного ливня. Дождь кончился быстро, и снова выглянуло солнце. От обочин дорог поднимался пар. Хэмиш не умолкал. Он особенно оживлялся, когда они проезжали деревни, в которых кипела жизнь. По обе стороны дороги росли цветы. Крошечные домики с соломенными крышами буквально утопали в цветущих садах. Тогда по дороге им попадались коровы, которых перегоняли с одного поля на другое. Коровы надолго перегораживали путь. Иногда Ратлидж останавливался, пропуская упитанных гусей, которые не спеша брели к деревенскому пруду. Несколько раз он обгонял телеги, запряженные невозмутимыми лошадьми. Возчики с интересом рассматривали его автомобиль. Часто между живыми изгородями он оказывался единственным человеком, хотя над головой туда-сюда сновали птицы, а на капот садились бабочки. Общая атмосфера успокаивала, умиротворяла.

До Боркума Ратлидж добрался только поздно вечером; деревня находилась в узкой глубокой долине, которая завершалась мысом, спускавшимся к морю. Хотя дождь перестал, но низкие тучи по-прежнему закрывали небо, и свет в окнах домов и битком набитом пабе уже отражался от мокрой мостовой, хотя шел только десятый час. Деревня оказалась небольшой, и он быстро нашел дом констебля Долиша на углу Батчерс-Лейн. Остановившись у белой калитки из штакетника, инспектор протянул руку и толкнул ее, выбравшись из машины, потянулся, разминая затекшие плечи и усталые ноги. Дверь почти сразу открылась, и на крыльцо вышел мужчина без пиджака:

– Инспектор Ратлидж?

– Да. – Ратлидж подошел к крыльцу по короткой дорожке, мощенной плиткой. – Констебль Долиш?

Пожав инспектору руку на пороге, Долиш пригласил его в дом, они прошли в небольшую, теплую комнату рядом с прихожей.

– Позвольте ваше пальто, сэр. Холодновато сегодня для июля! Наверное, из-за дождя. Вы ужинали?

– Да, спасибо. Но от чая не откажусь.

– Чайник на плите. – Долиш жестом показал гостю на темно-красный диван, набитый конским волосом. – Там вам будет удобно. А все бумаги по делу лежат в папке на столе рядом с вами. Инспектор Харви просил передать свои извинения; он не смог вас встретить, так как ему срочно пришлось уехать в Плимут. Там нашли одного типа, по приметам похожего на мошенника, которого мы разыскиваем. Обманом лишил трех вдов их сбережений.

– На этом этапе мы прекрасно обойдемся и без Харви, – ответил Ратлидж, оценивающе глядя на констебля Долиша, высокого и худощавого молодого человека с глазами старика. – Были на Сомме? – спросил он наугад.

– И там тоже. Я провел на войне три года, а показалось, что все тридцать.

– Да. Вот именно…

В комнату вошла миссис Долиш, невысокая и пухленькая, и застенчиво улыбнулась гостю. Она принесла на подносе чай, сэндвичи и небольшие лепешки. Поставив поднос на второй стол у камина, но достаточно близко от дивана, миссис Долиш сказала:

– Угощайтесь, инспектор. На кухне есть еще много всего. – С этими словами она вышла. Идеальная жена полицейского!

– Сегодня же прочту все материалы, – пообещал Ратлидж, беря у Долиша чашку с чаем. – Но сначала мне хотелось бы узнать вашу точку зрения.

Долиш сел и с серьезным видом посмотрел на свой чай.

– По правде сказать, я не вижу никаких оснований, чтобы подозревать убийство… По-моему, все так, как мы и заключили. Два самоубийства и один несчастный случай. Инспектор Харви тоже так считает. Самоубийцы никакой записки не оставили, но я сразу же приехал на место происшествия, видел трупы… Вот что я вам скажу, инспектор. Очень трудно инсценировать убийство, придав ему вид самоубийства. Достаточно было взглянуть на тела покойников, на их лица, на всю комнату… Правда, мы так и не поняли, почему они вдруг решили покончить с собой. Мисс Оливия Марлоу была калекой; должно быть, она сильно страдала от своего увечья. По словам экономки, ночами мисс Оливии часто бывало плохо. А мистер Николас Чейни ничем другим и не занимался, только всю жизнь заботился о своей сводной сестре. Конечно, кроме тех лет, когда он был на фронте… Участвовал в битве при Ипре, получил тяжелое отравление, и его комиссовали. Наверное, он думал: если мисс Оливия уйдет, у него в жизни больше ничего не останется… Может быть, ему казалось, что для него уже поздно начинать все сначала. С его-то поврежденными легкими. А может, он и не хотел ничего менять в своей жизни. Знаете, бывают такие люди. Они довольствуются тем, что есть, пусть и не самым лучшим, и больше всего боятся неизвестности, хотя новое может оказаться и благотворным… Мистер Николас был еще молод – моложе мисс Оливии на четыре года. Он вполне мог бы жениться, завести детей… Извините, отвлекся…

Ратлидж покачал головой:

– Нет-нет, продолжайте. В конце концов, вы их знали. И одним из первых побывали на месте происшествия.

Явно радуясь тому, что приезжий из Лондона не давит на него, Долиш кивнул:

– Так вот, то, что я там увидел, не вызвало у меня никаких сомнений. Да и какой у меня был повод что-то подозревать? Ведь нельзя заподозрить убийство там, где его нет, – нет никаких доказательств. Мы известили родственников, они приехали, похоронили брата и сестру. Тем все и кончилось. Потом родственники стали разбирать вещи, чтобы подготовить дом к продаже… должен сказать, дом очень красивый, они без труда его продадут, хоть он и стоит в глуши. Многие нажились на войне и теперь мечтают отмыть свои денежки… – В тихом голосе констебля Ратлидж не услышал горечи, лишь намек на иронию: те, кто сражался на фронте, не нажили себе состояния.

– Дом такой дорогой, что из-за него можно убить?

– Наверное, хотя понадобится много трудов, чтобы снова привести его в приличное состояние. Может быть, наследникам придется сбавить цену. А все, что они выручат, поделят между собой. Только на разборку вещей ушло больше двух недель… Все родственники ночевали здесь, кроме мистера Кормака – ему иногда приходилось ездить по делам в Лондон. Но на прошлые выходные он вернулся. А в последний день, когда они собирались уезжать, мистер Стивен, младший, упал с лестницы и сломал себе шею. Мы установили, что столкнуть его никто не мог. Когда он упал, остальные находились на улице; мистер Стивен высунулся в окно и крикнул, что спускается. А в следующий миг он упал. Мистер Кормак пошел посмотреть, почему он не идет, и сразу позвал остальных. По словам остальных, времени на то, чтобы столкнуть его, у мистера Кормака не было – он увидел мистера Стивена и сразу закричал. Лестница крутая, застелена старым ковром; должно быть, он зацепился ногой… Все тело у него было в кровоподтеках. Так что он не просто проломил перила и рухнул вниз; пересчитал все ступеньки. А до того, как упасть, он крикнул – все его слышали. – Долиш потянулся за вторым сэндвичем. – Доктор Хокинз считает, что он, наверное, спешил, а при его ноге – он на войне отморозил ступню, и пришлось ее ампутировать – споткнуться ничего не стоило. Теперь его родные винят себя в том, что торопили его.

– А кто они – его родные?

– Семья-то непростая, сэр. Взять хоть Кормака Фицхью; он занимает довольно высокое положение в Сити. Он сын мистера Брайана Фицхью, родился в Ирландии еще до того, как мистер Брайан женился на мисс Розамунде. Или мисс Сюзанна… они с покойным мистером Стивеном были близнецы. Они тоже Фицхью, дети мисс Розамунды от мистера Брайана. Еще там был мистер Даньел Харгроув, муж мисс Сюзанны. И конечно, мисс Рейчел, она их кузина по линии Марлоу. Точнее, она кузина мисс Оливии. Марлоу – фамилия отца мисс Оливии. Мисс Розамунда, мать мисс Оливии, была замужем трижды и родила по двое детей от каждого брака. Но теперь никого не осталось, кроме мисс Сюзанны. Она последняя из них… Из Марлоу, Чейни и Фицхью.

– Значит, Розамунда – кому-то мать, а кому-то мачеха? Кто она такая?

– Урожденная Тревельян, сэр. Ее предки с незапамятных времен владели Тревельян-Холлом. Мисс Розамунда была у своего отца единственным ребенком. Замечательная женщина; в молодости была настоящей красавицей. В Тревельян-Холле есть ее портрет – правда, может, его уже увезли. По-моему, такая женщина, как мисс Розамунда, заслуживала счастья, но ей пришлось пережить много горя… И все же до самой ее смерти никто не слышал от нее ни единого грубого слова. На заупокойной службе священник говорил, что она «светилась внутренним светом»… Точно про нее! – Констебль задумчиво улыбнулся. – Он мало у кого есть.

– Значит, Розамунда… так или иначе… была центром всей семьи. И дома.

– Да, что верно, то верно. Ну а мисс Рейчел – племянница первого мужа мисс Розамунды, то бишь капитана Марлоу, отца Оливии. Мисс Рейчел всю жизнь – правда, с перерывами – прожила в их доме. И мистер Харгроув, муж мисс Сюзанны, впервые приехал в Тревельян-Холл, когда ему было лет двенадцать, не больше. Мисс Розамунда разводила скаковых лошадей, в основном ирландской породы, и частенько покупала их в конюшне Харгроува. Славные лошадки, они часто побеждали на скачках. Помню, в юности и я ставил на них и выигрывал…

– Кто унаследовал дом после смерти Розамунды?

– Дом принадлежал старому Эйдриану Тревельяну, то есть дедушке мисс Оливии. Он завещал дом внучке, а не дочери. Не в упрек мисс Розамунде будь сказано, Эйдриану не слишком нравился ее третий муж. А некоторые говорят, что Эйдриан Тревельян нарочно оставил дом мисс Оливии, чтобы он не достался никому из Фицхью. Не говоря уже о том, что мисс Оливия была калекой, замуж так и не вышла. Эйдриан знал, что внучке нужна крыша над головой. Представьте себе, даже ее родные – а уж местные жители и подавно – не знали, что из нее выйдет знаменитая поэтесса.

– Поэтесса? Оливия Марлоу?

– Да. Только книжки ее выходили под другим именем: О. А. Мэннинг. Я ее стихов не читал. Понимаете, не очень-то я разбираюсь в поэзии. Зато жена разбирается; она говорит, ее стихи очень даже миленькие.

Ратлиджа передернуло. «Миленькие» – явная недооценка творчества поэта по имени О. А. Мэннинг. Ее стихи отличала глубина, своеобразный юмор, смелость и удивительная точность в описании движений человеческой души, их хотелось долго обдумывать, повторять про себя. На фронте Ратлидж читал и стихи о войне, подписанные «О. А. Мэннинг». Он изумлялся тому, что поэту так точно удалось отразить переживания солдат, которые стремятся выжить в кровавой неразберихе. И тому, что поэту хватило мужества облечь чувства в слова. Только на фронте Ратлидж, как и многие, считал, что О. А. Мэннинг – мужчина.

Стихи в сборнике «Крылья огня» были о любви; может быть, именно их читала жена Долиша. Сборник «Крылья огня» был о любви. В отличие от сонетов Шекспира, посвященных таинственной «смуглой даме», стихи Оливии дышали светом, теплом и красотой, смешанными с такой страстью, что невольно пробирала дрожь. «Крылья огня» тронули Ратлиджа, как трогало мало что другое.

Хэмиш в подсознании Ратлиджа проворчал: «Небось, читая стишки, думал о своей Джин? Она не стоит такой любви! Вот моя Фиона – та стоила. Она подарила мне книжку перед тем, как я сел в эшелон, который увез меня в Лондон. Когда откопали мой труп, в кармане у меня нашли окровавленную книжку…»

Ратлидж закашлялся, едва не подавившись чаем.

– Давайте ненадолго отвлечемся от двойного самоубийства, – предложил он. – Ни у кого из его родственников не было особых причин убивать Стивена Фицхью?

– Во всяком случае, не у мистера Кормака, он ведь не имеет на дом никаких прав. После смерти мистера Стивена мисс Рейчел и миссис Харгроув поделят между собой его долю. Но мы и с той стороны все проверили. Финансовое положение у обеих в полном порядке; нет никаких оснований думать, что им нужны были лишние деньги.

– Там, где речь заходит о деньгах, люди способны на странные поступки, – заметил Ратлидж. – Что ж, по-моему, вы рассказали мне все, что необходимо знать на первых порах. Где я буду жить?

– Я снял вам номер в «Трех колоколах», сэр. Гостиница рядом с церковью – вы ее не пропустите.

– Поблагодарите миссис Долиш за чай. – Ратлидж взял со стола документы и пожелал констеблю спокойной ночи.

Снова пошел дождь, он побежал к машине и успел забраться внутрь до того, как на него обрушился настоящий ливень. Он забарабанил по штакетнику, как далекие пулеметные очереди.

«А тебе не кажется, что покойница была ведьмой? – спросил Хэмиш, которому не давала покоя Оливия Марлоу. – Уж больно хорошо она знала войну, приятель! Для женщины такое просто неестественно».

– Она не ведьма, а гений, – вслух ответил Ратлидж, не успев вовремя прикусить язык. Слишком он привык беседовать с Хэмишем.

Дождавшись, когда ливень утихнет, Ратлидж завел мотор и поехал в гостиницу. «Три колокола» показались впереди раньше, чем он ожидал; он резко затормозил у крыльца, подняв брызги. Машину слегка занесло. За зданием гостиницы чернел шпиль колокольни. Он напоминал копье, направленное в тучи, которые неслись по небу.

«Если повезет, ты выживешь после аварии, – злорадно заметил Хэмиш. – И остаток дней проживешь в инвалидной коляске, и другой компании, кроме меня, у тебя не будет». Ратлидж выругался.

Гостиница разместилась в небольшом доме из серого камня, под темной аспидной крышей, которая, казалось, постепенно придавливает все сооружение к земле. Его ждали; хозяин показал ему номер, выходящий на небольшой садик за гостиницей. Садик больше напоминал джунгли из переросших роз и рододендронов. Ратлидж быстро, ловко распаковал вещи, уже через десять минут лег в постель и заснул.

Спать он не боялся. Во сне Хэмиш его не донимал.

Зато донимала Джин.

Через несколько часов ветер переменился. В полуоткрытое окно повеяло морем и теплом. Ратлидж пошевелился, перевернулся на другой бок и увидел во сне девушку, которую он когда-то любил… девушку, которая не захотела жить с жалкими останками мужчины, за которого она обещала выйти замуж. Джин по-своему тоже преследовала его.

Она коснулась его руки и повела его по тропинке, которую он помнил; какое-то время ему казалось, что все происходит наяву, она здесь, около него, в его руке ее теплая рука, в тишине слышится ее серебристый смех, ее юбки шуршат совсем рядом, касаясь его, и ничего не изменилось…

Глава 3

На следующее утро его ждали сытный завтрак и любопытный хозяин. Ратлидж уклончиво ответил на его вопросы и, выпив две чашки кофе, ушел. Оказавшись на улице, он посмотрел на небо – привычка, въевшаяся в плоть и кровь на войне. Тогда от направления ветра зависело, устроит противник газовую атаку или нет. Несмотря на клочья тумана, которые вились над трубами и над деревьями, Ратлидж решил, что день будет теплый, но не жаркий, по этому можно пройтись пешком. В папке, которую дал ему констебль Долиш, он нашел связку ключей и нарисованную от руки карту без указания масштаба. Типичная сельская карта.

Было очень рано, и, хотя несколько местных жителей уже работали в садах, спеша наверстать упущенное из-за дождя время, на улице Ратлидж никого не встретил. В Боркуме была всего одна улица, делившая деревню пополам. Она шла мимо церкви и лавок, спускалась под гору к речушке Бор, давшей название деревне. Дома в основном лепились один к другому; одни стояли стена к стене, другие разделяли узкие тропинки и альпинарии. Внизу что-то блеснуло – речушка или море?

Торговец скобяными изделиями деловито выставлял на улицу бочки и плуги; откуда-то доносился детский смех. Навстречу Ратлиджу по противоположной дороге ковыляла пожилая женщина. Ратлидж перешел дорогу и остановил ее.

Вблизи она оказалась настоящей старухой, которую годы пригнули к земле. Седые волосы были собраны в неопрятный пучок; на плечах лежал старый выгоревший черный платок. Узловатая палка выглядела как продолжение искривленной руки.

– Прошу вас… – мягко начал Ратлидж, не желая ее напугать.

Старуха глянула на него проницательными водянистыми глазами, которые как будто видели его насквозь.

– Вы ведь не из Боркума, верно? – спросила она, оглядев его с головы до ног. – Если вам нужен констебль, придется подождать минут двадцать, не больше.

Удивленный, Ратлидж начал было:

– Да нет, вообще-то…

– Значит, вы заблудились и хотите узнать дорогу?

– К дому Тревельянов. Вы не скажете, как его найти?

– Вы турист, молодой человек?

Прошло много лет с тех пор, как Ратлиджа называли «молодым человеком».

– Да.

– Так я и думала. Пройдете по этой дороге еще примерно милю. У развилки поверните направо. Идите по тропинке до конца, увидите ворота и аллею, которая ведет в гору. Подниметесь на вершину и увидите Тревельян-Холл.

Указания – если они были верными – показались ему вполне ясными и четкими. Старуха хрипло хихикнула:

– Я живу здесь больше восьмидесяти лет!

Она как будто прочитала его мысли. Хэмиш заворочался у него в подсознании, и взгляд старухи сделался еще более цепким. Но она ничего не сказала и заковыляла дальше, как будто довольная тем, как сложился разговор с незнакомцем. Ратлидж смотрел ей вслед, уверенный в том, что она знает об этом. Любая женщина, независимо от возраста, чувствует мужские взгляды.

Хэмиш засмеялся: «Ты в Шотландии не жил, старина!» – никак не объясняя своего замечания.

Следуя указаниям старухи, Ратлидж зашагал по узкой дороге, по которой накануне ехал в автомобиле. Найдя развилку между полями, где стояли стога сена, он прошел мимо нескольких домиков, участков возделанной земли и большого пастбища. Через полчаса он добрался до ворот, почерневших и разбухших от дождя и ветра, и зашагал между высокими, мокрыми кустами рододендронов, за которыми возвышались деревья. Ему казалось, что он углубляется в туманное море. Но, поднявшись по извилистой тропинке в гору, он увидел солнце. Вдали, посреди красивой лужайки, стоял дом, окруженный парком. От моря его отгораживал длинный покатый мыс.

Ратлидж сразу понял, что дом строили и достраивали в разные эпохи. Основа, скорее всего, тюдоровская; пристройки сооружали во время Реставрации, в георгианскую и викторианскую эпохи. Зато высокие, зубчатые ворота у конюшни явно появились в более отдаленном прошлом. Родовые усадьбы английской знати, такие как Бленхейм, Хатфилд, Лонглит и Чатсуорт, громко заявляли о власти и деньгах. Тревельян-Холл тихо и с достоинством говорил о почтенном возрасте и старинной родословной. О вечности, гордости и покое.

Он любовался поместьем сверху, живо представляя его славное прошлое и пробуя угадать, какими были его владельцы. Он ощутил… грусть? Нет, не грусть, нечто более сильное, связанное с этим местом, и оно словно притягивало его к себе.

Зато Хэмишу поместье пришлось совсем не по вкусу.

«Слишком здесь много мертвецов, – с трудом проговорил он. – И они не лежат спокойно в своих могилах!»

Ратлидж широко улыбнулся:

«Будь Тревельян-Холл моим, я бы тоже после смерти вернулся сюда. Зачем скучать на кладбище, если отсюда открывается такой вид?»

За мысом в утренней дымке блеснуло море. На волнах плясали белые барашки. Ратлидж прищурился; ему показалось, что в том месте, где мыс спускается к воде, есть небольшая полоска пляжа. Вдали, чуть правее, виднелись крыши Боркума.

Будь он проклят, если старая ведьма не послала его сюда самой длинной дорогой! Наверняка можно было свернуть в рощу у последнего дома в деревне и дойти до поместья Тревельянов минут за десять или пятнадцать.

Он отпер дверь ключом, который дал ему Долиш, и очутился в просторном холле; широкая парадная лестница вела на галерею второго этажа. Сбоку от лестницы Ратлидж увидел большой старинный камин. Дубовые балки на потолке потемнели от времени и прокоптились дымом.

Наверное, именно оттуда упал Стивен Фицхью. Ратлидж подошел к подножию лестницы и принялся внимательно осматривать ее: неровные ступени, темные дубовые балясины, резные перила. Если бы он стоял с левой стороны, он бы рухнул вниз. Если же он стоял справа, то, потеряв равновесие, вначале упал на площадку и покатился вниз… Кстати, нигде не было написано, где стоял Стивен, когда упал, – слева или справа.

Судя по документам, которые Ратлидж прочел за завтраком, Стивен Фицхью где-то посередине, на повороте, ударился о перила и сломал себе шею. К подножию лестницы он скатился либо уже мертвый, либо почти мертвый. Врач по фамилии Хокинз отметил отпечаток резьбы на затылке Стивена Фицхью, под сломанным позвонком. Кроме того, Хокинз упомянул об ампутированной стопе, из-за которой покойный и в лучшие дни ступал неуверенно. Возможно, в его положении нога не позволила ему быстро восстановить равновесие и удержаться от ужасного падения. На площадке нашли его трость, застрявшую между перилами. Пока все выглядит как несчастный случай… с результатами дознания трудно спорить.

Внутри было холодно; теперь в Тревельян-Холле никто не жил, и камины не топили. Ратлидж не стал снимать пальто. Он медленно, осторожно бродил по дому. Красиво, но не роскошно. Парадные комнаты – столовая, гостиная, большая библиотека – были обставлены хорошей, добротной мебелью, но выглядели так, словно в них уже давно никто не жил. Все стояло на своих местах. Ратлидж не увидел ни разбросанных журналов, ни цветов в высоких вазах, ни солнечных зайчиков, проникавших внутрь между раздернутыми шторами, ни собак, которые валялись бы на ковриках у каминов. Он вспомнил, как в детстве родители повезли его в какой-то дворец, где женщина-экскурсовод кричала пронзительным голосом, эхом прокатывавшимся по всем комнатам: «Здесь владельцы замка принимали трех премьер-министров, шесть членов королевской семьи и королеву, которой особенно полюбилось вон то синее шелковое кресло».

Тогда он напрасно вертел головой по сторонам, в поисках знатных персон, о которых говорила экскурсовод. Отец одернул его, приказав стоять смирно и слушать.

Зато малая гостиная с окнами на парк и море да еще кухня выглядели более обжитыми. Похоже, на самом деле хозяева жили здесь: топтали ковры, сидели в креслах, отчего вытерлась обивка, читали книги, стоящие на низких стеллажах. Еду готовили на большой плите, посуду мыли в каменной раковине. Кухарка чистила картошку, сидя в потемневшем от времени деревянном кресле.

Он вернулся к лестнице. По ней ходило несколько поколений семьи, и до недавнего времени несчастных случаев не было ни разу. Заволновавшийся в его подсознании Хэмиш прошептал: «Не нравится мне все это. Оставь-ка ты мертвецов в могилах, старина!»

Наверху находились спальни – просторные, очень пропорциональные, с высокими окнами и красивыми каминами. Обстановка выглядела старомодной. Судя по всему, хозяева не обращали внимания на выцветшие гобелены и потертые ковры. Привычное и уютное они предпочитали новому.

Благодаря поэтажному плану, нарисованному для него констеблем Долишем, Ратлидж быстро нашел кабинет, в котором Оливия Марлоу и Николас Чейни покончили с собой. Кабинет оказался длинным и просторным; окна выходили на море и на парк. Комнату заливал солнечный свет; здесь было тепло. Обстановка не выглядела ни мужской, ни женской. С первого взгляда было понятно: в этой комнате хозяева бывали часто. Она была очень удобная и явно любимая. О прославленной поэтессе напоминала лишь накрытая шалью пишущая машинка на столе у окна. Ратлидж представил, как экскурсоводы будут объяснять, показывая на книжные полки по обе стороны от стола: «Поэтесса черпала вдохновение в трудах…»

Черпала ли? Кто знает?

Рядом стоял еще один стол. За ним работали – занимались резьбой по дереву. Среди щепок и стружки лежал белый незаконченный остов большого корабля. Модель океанского лайнера, подумал Ратлидж, глядя на остов. А в длинной витрине под окном, с видом на парк, стояли уже готовые корабли – искусно выполненные модели. Некоторые он узнал – «Олимпия», «Сириус», «Лузитания». Кто их смастерил? Николас Чейни? Была ли резьба по дереву его хобби, или корабли просто символизировали любовь к морю, которая нашла свое воплощение только в этой комнате?

Он подошел к стоящему у стены дивану, где несколько месяцев назад нашли тела сводных брата и сестры; они держались за руки, словно искали друг в друге утешение, когда вокруг сгущался мрак. Почему они умерли?

«Не нравится мне здесь, дружище, – заявил Хэмиш. – Вот увидишь, окажется, что их все-таки убили».

«Часто бывает, что убийство коренится в других местах, а не в нескольких шагах от того места, где все случилось. И все-таки почему они умерли? Почему именно в ту ночь?»

– Эй!

Услышав оклик откуда-то, видимо из холла, Ратлидж вздрогнул от неожиданности.

Он вышел на галерею и посмотрел вниз. У подножия лестницы стояла женщина. Войдя, она не закрыла за собой дверь и теперь встревоженно смотрела наверх, как будто боялась того, кто может неожиданно выскочить из какой-нибудь комнаты второго этажа.

– Инспектор Ратлидж, – представился он, спускаясь вниз. – Я приехал вчера ночью, а сегодня решил осмотреться на месте. Ключи мне дал констебль Долиш.

– Ах вот оно что! – с облегчением улыбнулась незнакомка. – Когда я вошла, мне показалось, что наверху кто-то разговаривает. Я не знала, кто сюда мог войти. В последнее время нам очень докучают репортеры…

Ратлидж на вид определил, что незнакомке около тридцати лет. Стройная, невысокого роста. Ее овальное лицо раскраснелось от ходьбы, светло-каштановые пряди, выбившиеся из пучка на затылке, забавно завивались, обрамляя щеки. Не красавица, но очень хорошенькая. Дождавшись, пока он спустится, она сказала:

– Как я рада, что к нам наконец прислали кого-то из Скотленд-Ярда. Я Рейчел Ашфорд. Это я попросила, чтобы… смерть моих близких расследовали заново.

– Вы – леди Ашфорд?

Ее улыбка изменилась.

– Мой муж умер. Титул перешел к его брату, сэру Генри. Значит, Генри назвал меня «леди Ашфорд»? Как похоже на него!

– Вы – вдова Питера Ашфорда? – спросил удивленный Ратлидж. – Мы с ним вместе учились в школе.

– Питер погиб на войне. Он был в Кении: принимал участие в экспедиции на Килиманджаро.

– Простите… я не знал. – Значит, это она, та титулованная старая стерва, о которой с такой ненавистью говорил Боулс! Известие о смерти Питера потрясло Ратлиджа. Длинный список погибших друзей пополнился еще одним именем. Не раз он чувствовал вину за то, что остался в живых. Помолчав, он с трудом заставил себя продолжать: – Значит, вы считаете, что инспектор Харви и констебль Долиш недостаточно тщательно вели расследование?

– Да.

– Почему?

– Потому что… ах, я не знаю, просто чувствую. – Она поморщилась. – И прихожу к выводу, что в деле как-то слишком много совпадений. Три смерти в одной семье всего за месяц! Я… хорошо знала Ливию и Николаса; они вовсе не были такими, какими их описали журналисты: калека-поэтесса и ее преданный брат. Все не так; они не могли покончить с собой из-за слабого здоровья!

– Насколько я понимаю, Оливия Мэн… Марлоу… в детстве переболела полиомиелитом. А Николаса Чейни на войне отравили газом.

– Ну да, – ответила Рейчел Ашфорд, словно защищаясь, – конечно, так оно и было, но не нужно преувеличивать. После болезни… в раннем детстве… у Оливии парализовало одну ногу. Сначала она ездила в инвалидной коляске, но потом Николас смастерил ей особую шину, и она смогла сама ходить повсюду, где захочет. Просто чудо! До сих пор помню, как она смеялась от радости, когда впервые попробовала сделать несколько шагов. Мы все ждали на пороге ее комнаты. Когда няня приладила ей шину, Оливия засмеялась, Николас, стоявший рядом со мной, запрыгал на месте и закричал что-то в знак ободрения. Розамунда плакала, а Ричард от волнения ничего не мог сказать и просто замолотил кулаками в дверь… – Голос у нее сорвался, и она вызывающе посмотрела на лестницу, как будто боялась снова услышать детские голоса. – Если Оливия и покончила с собой, – после паузы продолжила Рейчел, – то не из-за ноги! Она смирилась с ней, сжилась, привыкла к боли – нет, не болезнь довела ее до отчаяния и самоубийства.

Солнечный свет, льющийся в открытую дверь, не доходил до них и не согревал просторный холл. И все же Ратлидж слышал пение птиц снаружи.

– Допустим, Оливия все же хотела покончить с собой… по неизвестной причине… – заговорил он. – Почему она позволила Николасу присоединиться к ней в смерти? Почему не позаботиться о том, чтобы ее сводный брат продолжал жить, как бы трудно ему это ни казалось? Почему она не покончила с собой в собственной спальне, где ее никто не видел?

Рейчел прижала пальцы к глазам, как будто глаза еще щипало от слез. А может, она хотела спрятаться от него.

– После того как они… я и сама задавала себе этот вопрос сто… нет, тысячу раз! Они… Оливия и Николас… были очень близки. Если бы кто-нибудь удосужился спросить меня, я бы ответила, что Оливия скорее прыгнула бы ночью в море с обрыва, чем позволила Николасу умереть вместе с собой. Конечно, может статься, он последовал за ней в состоянии аффекта, но у Николаса была холодная голова, ясный ум. Он терпеть не мог драматизировать. Если бы она… умерла, он, возможно, на другой день бросился бы в море… – Опустив руки, Рейчел с горечью спросила: – Вы понимаете, что я имею в виду?

Ратлидж понимал, хотя Хэмиш и бормотал, что в ее словах нет никакого смысла.

– И все же они умерли вместе.

– Да, вот что внушало мне сомнение с самого начала. Я почти ничего не говорила остальным; мне кажется, они бы не пожелали слушать, как я тревожусь из-за того, что мы не в силах изменить. Или усугубляю положение, напрасно поднимаю панику… Но чем больше я думаю о случившемся, тем яснее для меня: здесь что-то не так. Уж очень все… необычно, странно.

– Вы считаете, кто-то из ваших кузенов… включая Стивена… способен был убить Оливию и Николаса?

Рейчел вскинула на него ошеломленный взгляд:

– Нет, что вы! Сюзанна и Стивен не способны никого убить. А Даньел… зачем ему?

Ратлидж улыбнулся:

– Если есть убийство, то, как правило, находится и убийца.

– Не ищите его среди нас! – встревоженно воскликнула Рейчел.

Как часто Ратлидж слышал такие слова, когда расследовал чью-то смерть, произошедшую при подозрительных обстоятельствах! Да, возможно, жертву убили… Но не ищите убийцу среди нас. Несчастного убил чужак. Психопат, маньяк. Завистливый сосед или сослуживец. Женщина из дома напротив. Но не кто-то из нас. Постепенно на поверхность начинали всплывать старые воспоминания, и родственники принимались тыкать друг в друга пальцами. В любой семье можно найти скелеты в шкафу.

– Тогда кто? – мягко спросил он.

– Поэтому я и позвонила Генри и попросила прислать сюда кого-нибудь из Скотленд-Ярда! Я хочу, чтобы дело открыли заново и еще раз внимательно изучили обстоятельства, при которых они умерли. Мне нужен человек объективный, опытный, который понял бы, что произошло здесь на самом деле. Не обычный деревенский констебль-увалень, который идет по пути наименьшего сопротивления. После такого, с позволения сказать, следствия остается больше вопросов, чем ответов. То есть… самоубийство – вещь сама по себе неприятная, ну а убийство стало бы… просто бедствием для семьи. – Она посмотрела на Ратлиджа так, словно впервые его увидела. Худое лицо, глаза, в которых затаилось страдание. В нем чувствовался ум, но не только, но что еще – она пока и сама не знала.

– Я побывал в комнатах наверху, но не нашел там ни одной фотографии. Есть ли у вас семейные снимки, которые я мог бы позаимствовать на время? – Главным образом его интересовала Оливия Марлоу, женщина, написавшая такие стихи. Но и на других взглянуть тоже небесполезно – ведь он приехал на место происшествия слишком поздно.

– Мы все забрали. Скоро дом выставят на продажу, и мы не хотели оставлять ничего личного… сейчас я пришла за кораблями, – взволнованно объяснила Рейчел. – Я… мне не хватало духу прийти сюда раньше. Ведь корабли в той комнате, где они… где все случилось. У меня есть фотографии, я их найду. Где вы остановились?

– В «Трех колоколах», – ответил Ратлидж, которого заинтриговала ее горячность. – А что вы можете рассказать о смерти Стивена Фицхью?

Рейчел Ашфорд вздрогнула и невольно отвела взгляд от лестницы:

– Ужас… Он лежал у подножия, широко раскрыв глаза… У щеки растеклась лужица крови – не знаю, вытекла она из уха или изо рта. Кормак сказал, что он умер, пока мы смотрели на него, но я не заметила никакой перемены, ничего не услышала… ни вздоха, ничего. А я ведь стояла рядом с ним на коленях, положив руку ему на грудь, звала его по имени. Знаете… мне доводилось видеть, как умирают люди. Я была в Лондоне во время налета цеппелинов, видела, как погибших выносили из разрушенных домов. Но в тот раз передо мной был не кто-нибудь, а Стивен… – Она с трудом взяла себя в руки и повернулась к открытой двери и вздохнула. – Пожалуй, мне сейчас лучше уйти. Мужчины не любят, когда женщины плачут, а мне иногда трудно бывает…

Он не стал возражать и смотрел вслед стройной фигурке, которая удалялась в сторону моря.

Значит, вот она какая – леди Ашфорд, урожденная Рейчел Марлоу, кузина Оливии и Николаса, которые жили в Тревельян-Холле! Жена Питера. Точнее, вдова. Ратлидж живо представил себе Питера – высокого, спортивного, уравновешенного. Ему удавалось все, за что бы он ни брался. У него была способность к языкам; он учил иностранные языки практически без усилий и говорил на них, как на родном. И все его таланты погибли напрасно в попытке отвоевать гору в Восточной Африке, которую королева Виктория в свое время подарила кайзеру… Ужасно нелепо… Англичане гибли, пытаясь отвоевать гору у немцев. Но немцами руководил опытный стратег фон Леттов-Форбек; он стремился отвлечь на себя силы британцев, тем самым ослабляя их позиции на Западном фронте.

Ратлидж снова поднялся на второй этаж, в кабинет, и принялся внимательно осматривать мебель, книги, деревянные корабли, которые вырезал Николас Чейни. В конце концов, Николас оставил после себя больше, чем поэтесса…

Двое людей вместе покончили с собой по неизвестной причине. Они не оставили близким записки с просьбой простить их за ужасный поступок и объяснением, почему они его совершили. Ни в чем не признавались, не упрекали выживших. После них осталось лишь молчание. Звенящая пустота.

Хэмиш все больше тревожился – на него подействовало беспокойство Ратлиджа. Шотландец призывал его поскорее уйти из этого дома, умыть руки и вернуться в Лондон.

Опомнившись, Ратлидж вышел из кабинета и отправился в комнату Оливии.

Внизу, в холле, снова послышался чей-то хриплый голос:

– Какого дьявола… кто вы такой?

Ратлидж глянул вниз. Сначала он никого не увидел, а затем разглядел высокого мужчину, стоящего в тени у порога.

– Инспектор Ратлидж, Скотленд-Ярд, – ответил он. – Ключ мне дал констебль Долиш, и я здесь по делу. А вы кто такой?

– По делу? А что случилось? – отрывисто спросил незнакомец.

– В настоящее время Скотленд-Ярд намерен вновь расследовать обстоятельства смерти мисс Марлоу, мистера Чейни и мистера Фицхью, – ответил Ратлидж, глядя вниз.

Мужчина, с которым говорил инспектор, обладал редкой мужской красотой. Он напомнил Ратлиджу древнегреческую статую: пропорциональное тело, прекрасной лепки лицо и глаза, в которых светится ум. Вместе с тем что-то в его внешности позволяло безошибочно угадать в нем ирландца. Может быть, перед ним Даньел Харгроув, муж Сюзанны Фицхью?

Ратлидж не успел проверить свою догадку, потому что незнакомец представился:

– Я Кормак Фицхью. Член семьи. Мне никто не говорил, что дело открывают вновь! Ни местная полиция, ни семейные адвокаты. Что вы здесь делаете?

– Осматриваю место происшествия, – невозмутимо ответил Ратлидж, останавливаясь на нижней ступеньке. Ему часто доводилось иметь дело с такими людьми, как Кормак Фицхью, – привыкшими приказывать и ждущими немедленного и беспрекословного подчинения. Такие, как Кормак, ему никогда не нравились.

Хэмиш буркнул: «Все они надменные ублюдки, все до единого!»

– Я немедленно положу этому конец! Будьте любезны, дайте сюда ключи и немедленно покиньте Тревельян-Холл. Никакого нового следствия не будет; никто не смеет лезть в наши семейные дела!

– Мистер Фицхью, к сожалению, в данном деле у вас нет права голоса. Следствие возобновляет Скотленд-Ярд по просьбе, поступившей из министерства внутренних дел. Вам придется сотрудничать с нами; другого выхода у вас нет. – Ратлидж помолчал и продолжил: – Если, конечно, вам нечего скрывать в связи со смертью ваших родственников…

Фицхью посмотрел на Ратлиджа так, словно инспектор его ударил.

– Я занимаю в Лондоне видный пост…

– Мне очень жаль, – перебил его Ратлидж, – но здесь ваше положение никакой роли не играет!

– Да, мне есть что скрывать, – сухо сказал Фицхью, сменив курс так быстро, что даже обескуражил Ратлиджа. – Мои сводные брат и сестра покончили с собой. Как вы понимаете, радоваться тут особенно нечему, но они сами сделали свой выбор. Причины, по которым они покончили с собой, сугубо личные. Сомнений в том, что они покончили с собой, ни у кого не возникало. Они приняли лауданум. Я не понимаю, зачем понадобилось предавать огласке их проблемы и перемывать им кости в прессе. Такая жестокость больно ранит меня, мою кузину и мою сводную сестру с мужем. Наши несчастья вытащили на потеху публике, которой наплевать на моих родных! Всем приятно пощекотать себе нервы. Боже мой, вы только посмотрите, как в газетах смакуют каждое новое нападение «Потрошителя из Сити»! Как будто тут чем-то можно гордиться…

С последней сентенцией Фицхью Ратлидж был совершенно согласен, но вслух он ничего не сказал.

Помолчав, Кормак Фицхью вздохнул и чуть хладнокровнее спросил:

– Никак нельзя отговорить вас от расследования?

– К сожалению, нет. – Ратлидж не упомянул о том, что повторное следствие может прийти к тем же выводам, к каким пришел и коронер на дознании. Или что пока он не нашел никаких улик, не услышал ничего нового, чтобы сделать больше, чем он уже делает: задает самые обычные вопросы. Ратлиджа куда больше интересовало другое: куда заведет собеседника его вспыльчивость.

Кормак на некоторое время замолчал. Он как будто вступил в спор с самим собой и нехотя принял решение.

– Что ж, тогда пойдемте; ни к чему стоять в холле, как незваным гостям.

Он повел Ратлиджа в гостиную, издали посмотрел на задернутые шторы и на пустое пространство над камином, где раньше висел большой портрет.

– Непривычно видеть дом таким. В моем детстве он никогда не пустовал. Ни дня не был темным, унылым и печальным. Но детство мое закончилось и, наверное, унесло все воспоминания с собой. Садитесь, старина.

Ратлидж сел напротив Фицхью. Интересно, что намерен поведать ему этот лощеный обитатель лондонского Сити?

Оказалось, совсем не то, что он ожидал.

– Учтите, то, что я сейчас расскажу вам, я никому еще не рассказывал. Если вы решите воспользоваться моими словами, я буду все отрицать. Объявлю, что вы все придумали в отчаянной попытке продвинуться по службе или укрепить свою репутацию… в общем, придумаю что-нибудь. Вы понимаете? В моих силах доставить вам немало неприятностей по работе.

Ратлидж встал:

– Сотрудники Скотленд-Ярда не привыкли к угрозам!

– Черт побери, да я вовсе не угрожаю вам! Я стараюсь оградить от неприятностей моих родных, на что, согласитесь, имею право! Сейчас я поведаю вам страшную, неудобную, неприятную, но правду. Поскольку убийца уже умер и нет смысла наказывать живых, верно?

– О чем вы? – спросил Ратлидж. Хэмиш у него в голове буркнул: «Берегись!»

Кормак Фицхью глубоко вздохнул. Он успел оценить противника, понял, что от Ратлиджа так просто не отделаешься, и решил поскорее покончить с делом.

– Оливия Марлоу… то есть О. А. Мэннинг… была замечательным поэтом и незаурядной женщиной. Жизнь для нее была вещью, игрушкой, которой она стремилась обладать. Она хотела, чтобы ее обожествляли, чтобы ею восхищались. Но, помимо всего прочего, она была хладнокровной убийцей.

Глава 4

Ратлидж посмотрел в лицо своему собеседнику; оно выражало убежденность и боль. Слова Кормака Фицхью глубоко ранили Ратлиджа. Хотя лично он не был знаком с Оливией Марлоу, но читал ее стихи. Как могла женщина, сочинившая «Крылья огня», быть способной на хладнокровное убийство?

«Очень просто! – закричал в ответ Хэмиш. – Она не только воспаряла к небесам, но и опускалась в бездны… Жуть какая! Знать ее не желаю!»

Фицхью внимательно наблюдал за ним, следил за его реакцией. Глаза его при таком освещении казались очень светлыми, серо-голубыми, ясными, благожелательными.

– Теперь вы понимаете, почему я готов пойти на все, лишь бы защитить честь семьи?

– Да, понимаю. Вы выдвинули обвинение, но меня вы не убедили, – неожиданно для себя ответил Ратлидж.

Фицхью подошел к лакированному шкафчику у стены, достал оттуда два стакана и хрустальный графин с виски.

– Не знаю, как вам, а мне не повредит. – Он поднял второй стакан и вопросительно посмотрел на Ратлиджа.

Инспектор кивнул. Наливая виски и содовую, Фицхью продолжал:

– Я знаю, что Николаса убила Оливия. Он не покончил с собой – просто не мог. Николас не искал в жизни легких путей. Наверное, Оливия каким-то образом обманула его. Хотя, откровенно говоря, после отравления ипритом он постоянно кашлял; у него были больные легкие. Может быть, он в первый раз осознал, какую боль пришлось выносить Оливии много лет… Не знаю, трудно судить. Хочется верить, что они покончили с собой, но, когда я остаюсь один, невольно думаю, что его смерть – ее рук дело. Что бы он сам в конце концов ни решил, Оливия вознамерилась забрать его с собой – и забрала. Она никогда не бывала одна. Возможно, она не сумела вынести мысли о том, что умрет в одиночестве. Кто знает, что творилось у нее в голове?

Кормак подал Ратлиджу стакан и, взяв свой, сел напротив и сразу же сделал большой глоток, как будто хотел притупить боль. Ратлидж отпил совсем чуть-чуть. В ожидании, когда его собеседник продолжит, он внимательно оглядывал комнату. Заметил китайский шелк на стенах, изумительный по пропорциям камин, фасонные медальоны на потолке. Полированные деревянные полы потемнели и потускнели… Оливия тоже потускнела. Ничто из происходящего сейчас уже не трогает ее. Правда, остается еще ее доброе имя…

– Мне известно доподлинно – доподлинно, учтите, хотя никаких доказательств у меня нет, – что Оливия убила Анну, свою сестру-близнеца. Анна умерла в восемь лет, упала с яблони в саду, где мы все играли. Тогда я еще не был членом семьи. Мой отец привозил Розамунде лошадей. Розамунда тогда вышла замуж за Чейни… он стал ее вторым мужем. Первый муж, капитан Марлоу, скончался в Индии от холеры, когда ненадолго поехал туда, чтобы закончить там свои дела. Розамунда вышла за его близкого друга, Джеймса Чейни. В общем, в то время, о котором я сейчас рассказываю, Николас был совсем маленький, а Ричард, его младший брат, только учился ходить. Мы пошли играть в сад; я залез на дерево и стал рвать яблоки. Они были не очень крупные и кислые, но в детстве это не имеет значения. Оливия сказала, что тоже залезет на дерево, и выбрала себе подходящую яблоню.

Кормак поболтал виски в своем стакане, глядя в него, как будто там содержалось больше ответов, чем знал он сам.

– Я еще сидел на другом дереве, когда следом за Оливией полезла Анна. Николас стоял под деревом, держался за ствол и смотрел вверх, на сестер, – наверное, хотел последовать их примеру, но он был еще маленький, не мог допрыгнуть даже до нижней ветки. Анна была… довольно своенравной. Наверное, немного избалованной. Она добралась до той ветки, на которой сидела Оливия, и сказала: «Теперь это мои яблоки, а ты поищи себе другую яблоню».

Покосившись на Ратлиджа, Кормак Фицхью продолжал:

– Оливия отказалась слезать. Она терпеть не могла уступать, если кто-то пытался ее притеснять. «Так нечестно!» – говорила она и стояла на своем, невзирая на последствия. За это я ею восхищался…

– Что произошло? – спросил Ратлидж, когда его собеседник снова замолчал. – Выкладывайте, старина!

– Они поссорились. Анна тоже не желала уступать. И тогда Оливия столкнула ее с дерева. Падая, Анна ударилась о нижнюю ветку, что и спасло Николаса. Но она сильно ударилась головой, а потом еще напоролась на толстый корень, который торчал из травы… – Кормака передернуло. – Господи! Когда я увидел, как Стивен лежит у подножия лестницы, я подумал, что с ним случилось то же самое, что с Анной! – Он отпил еще виски и продолжал: – Я кубарем скатился со своей яблони и только потом заметил, что ободрал колени. И сразу бросился к Анне. Сразу было видно, что она умерла. Я поднял голову и посмотрел на Оливию, а она, не слезая с дерева, посмотрела на меня сверху вниз. Ее лицо показалось мне непроницаемым. Правда, кем я был для нее? Почти прислугой; сыном лошадника. Я играл с детьми Розамунды, иногда ел с ними за одним столом, но не был одним из них! Я побежал к взрослым, стал звать на помощь, но о том, что видел, умолчал. Сказал только, что Анна упала, когда мы лазали по деревьям.

– И вы даже отцу не сказали, что произошло?

– Отец тогда уже всерьез увлекся Розамундой Чейни. Он бы мне не поверил! Не поверил, что одна из ее драгоценных дочек могла убить другую! Он бы назвал меня вруном и надрал мне уши. Хорошо еще, что Анна не упала на Николаса. В тот день могли умереть двое. Анна и Оливия забрались довольно высоко. Если бы Анна упала на Николаса…

– Насколько я понимаю, Оливия была инвалидом. Как же она сумела так высоко забраться?

– Да, она была калекой. Парализованная нога ей здорово затрудняла движение, но руки у нее были цепкие. Ей гораздо труднее было спускаться, чем подниматься. Но Оливия была не из тех, кто… отказывал себе в нормальной жизни. Мы повсюду возили за собой ее инвалидное кресло – и к морю, и в сад, и на утесы. А иногда и в деревню.

– То, что вы рассказали, очень любопытно. Но вы сами признаете, что никаких доказательств у вас нет.

– Да. И все же мой рассказ способен наделать немало бед. И потом, остается еще Ричард.

– Тот малыш, который во время смерти Анны только учился ходить?

– Да, верно. Он пропал на болотах, когда ему было пять лет. Семья отправилась на пикник, и Ричард с Оливией ушли гулять. Оливия вернулась одна, без брата, и хотя мы искали до темноты и потом всю ночь, с фонарями, взятыми в соседних домах, мы так его и не нашли. Ни его самого, ни его тела. Ричард просто исчез.

– И вы считаете, что его убила Оливия и каким-то образом спрятала тело?

– Кто знает? Предполагали всякое. Одни говорили, что Ричарда украли цыгане. Он был красивый мальчик, светловолосый, больше похожий на Розамунду, чем на Николаса – тот был смуглый. Другие считали, что он свалился в заброшенную шахту. Главное, что Оливия ушла вместе с ним, а вернулась без него. Возможно, он нечаянно провалился в бездонное болото… А может, его туда столкнули. Болото рядом с местом пикника осушили, но так ничего и не нашли. Я бы ни за что не поверил, что Ричарда убила Оливия, если бы Анна не погибла у меня на глазах. Итак, их осталось только двое – Оливия Марлоу и Николас Чейни. Вскоре после того, как пропал Ричард, умер Джеймс Чейни. Нечаянно застрелился, когда чистил револьвер. Такой вердикт вынес коронер. Я часто гадал, не горе ли из-за Ричарда сделало его беспечным. Он ни за что не хотел прекращать поиски; пришлось привязать его к лошади, чтобы утащить от болота. Розамунда… Розамунда всегда была сильной. Никогда не забуду, как она брела в темноте, с фонарем в руке, решительная, молчаливая. В глазах у нее стояли слезы, но она молчала. Не говорила ни слова. Я пошел с ней. Подумал, если кто-то и найдет мальчика, то только она. Она обладала… не знаю, как лучше сказать… чутьем, что ли? В тот раз Розамунда вообще не хотела ехать на пикник, но к ним приехали знакомые из Уэльса, и Джеймс решил, что пикник их развлечет. До конца дней он не мог себе этого простить.

– Но доказательств все-таки нет, – заметил Ратлидж, хотя Хэмиш очень оживился, услышав о чутье Розамунды. Ратлидж сам едва не потерял чутье после войны, стараясь как-то обрести равновесие. Теперь он яростно спорил с голосом у себя в голове, напоминая Хэмишу, что было, когда он в последний раз доверился своему чутью – в Уорикшире. Ему бы не хотелось лишний раз вспоминать то дело. Вслух же он сказал, обращаясь к Фицхью: – То, что вы говорите, очень интересно, но, может быть, вы лжете? А может, их убил кто-то другой. Или они погибли в результате несчастного случая…

Фицхью осушил свой стакан и поставил его на каминную полку.

– Как скажете. Но, ради всего святого, старина, запомните то, что сейчас услышали. И не пытайтесь изображать героя, не вытаскивайте ни Оливию Марлоу, ни О. А. Мэннинг на суд публики. Если я прав и Николас действительно умер от рук Оливии, пусть уж лучше все считают, что он покончил с собой. Вы можете оказать нам, их родным, такую услугу?

– А что же Стивен Фицхью, ваш сводный брат?

– На войне он лишился стопы. Ему трудно было ходить. Он упал с лестницы… Но, если хотите знать правду, во всем виноват я. Когда он высунулся в окно и крикнул, что задержится всего на пять минут, я проявил нетерпение, так как хотел успеть на поезд, и велел ему поторопиться, иначе мы уедем без него. Он и поторопился… И умер. Иногда по ночам я до сих пор просыпаюсь в холодном поту, и мне хочется откусить себе язык.

– Насколько я помню, Стивен, единственный из всех родственников, был против продажи дома. Теперь Тревельян-Холл можно продать без помех.

– И скорее всего, куплю его я, – сказал Кормак Фицхью, забирая пустой стакан у Ратлиджа и ставя его рядом со своим на каминную полку. – Поэтому я сегодня сюда и приехал. Я давно вынашивал мысль купить Тревельян-Холл. Я подыскивал загородный дом, правда, рассчитывал поселиться ближе к Лондону. Теперь и из-за дома я тоже чувствую себя виноватым. Плохо, если он уйдет из семьи. И все же я не стану слушать Стивена и не превращу Тревельян-Холл в дом-музей О. А. Мэннинг… Представляю, как оживились бы литературоведы, если бы я поведал им то, что сейчас говорю вам! Оливия стала бы не просто знаменитостью. Ее окружала бы дурная слава.

Ратлидж встал.

– Из какого окна высунулся ваш брат перед тем, как упал?

Фицхью озадаченно нахмурился:

– Из какого окна? Сейчас… Он был в бывшей комнате отца. Справа от лестницы. Хотите взглянуть?

– Нет, в этом нет необходимости… во всяком случае, сегодня. Я и так отнял у вас много времени. У меня есть дела в деревне. Вы поселитесь здесь, в доме?

– Если удастся уговорить миссис Трепол прибрать в моей комнате, – ухмыльнулся Кормак Фицхью. – Сам я в смысле уборки совершенно никудышный. Неплохо разбираюсь в лошадях, в контрактах, умею призвать к порядку акционеров на собрании. Но простыни и полотенца – это выше моего разумения.

– Чем вы занимаетесь?

– У меня фирма в Сити. «Фицхью энтерпрайзиз». Нажил состояние на чугуне и стали, теперь расширяю дело… Военно-морскому флоту нужна нефть, много нефти! – Кормак улыбнулся, излучая чисто ирландское обаяние. – Завистники поговаривают, что я нажился на войне. Мол, разбогател на убийствах. Но те, кто был на фронте, когда первые танки прорвали колючую проволоку, не волновались насчет их цены; их волновало одно: что эти танки сделают с немцами. Если уж на то пошло, я спас немало жизней!

– Вы сами воевали или только наживались на войне?

Улыбка на лице Кормака увяла.

– Да, инспектор, представьте себе, воевал. Почему-то многие удивляются, узнав об этом. Я был дешифровальщиком. У меня способности к математике, о чем прекрасно помнил кое-кто в Кембридже. Не думаю, что меня отправили бы на передовую – я был полезнее там, где находился. Скучная работа. Никогда не знаешь, был ли шифр, который ты разгадал, важной тайной или обычным пустяком. Я просто делал все что мог… Как и все остальные.

Закрыв за собой дверь Тревельян-Холла, Ратлидж вышел в аллею. Солнце светило ослепительно, туман рассеялся, море было таким синим, что больно смотреть. Он прошел по аллее и повернул в сторону узкого пляжа. Во время прилива его заливала вода, но сейчас на гальке деловито копошились чайки, клушицы и пара воронов. Птицы ссорились из-за добычи, выброшенной на берег волной. Утесы загораживали мыс от ветра; у воды было не по сезону тепло и тихо. Ратлидж невольно вспомнил Францию перед тем, как начинался артобстрел. Он посмотрел вдаль. У берегов Уэльса шел какой-то корабль. Скоро он скрылся; лишь струйка дыма поднималась к небу. Здесь было мирно, но справа от него из воды торчали острые обломки скал – скользкие, зазубренные, мокрые. Может быть, в прошлом здесь стояли мародеры с фонарями и заманивали к берегу корабли? Корнуолл издавна жил морем – так или иначе.

Слева глубина была больше – вода темнее, разглядеть ее можно только по барашкам на волнах. Обернувшись, Ратлидж не увидел Тревельян-Холл; над возвышенностью поднималась только крыша.

У него за спиной послышался шум шагов; обернувшись, Ратлидж увидел, что к нему приближается Рейчел Ашфорд. Ратлидж дождался, пока она подойдет.

– Он ушел? – спросила она.

– Кто, Кормак Фицхью? Нет, я оставил его в доме.

Рейчел задумчиво прикусила губу и сказала:

– Что ж, значит, с кораблями придется подождать до завтра… – Она посмотрела на него, приложив ладонь козырьком ко лбу. – Ну да, я все понимаю… – Она словно отвечала на его безмолвный вопрос. – Все равно я еще не готова их забрать. Просто… – Подумав, она другим тоном продолжала: – Вот вы там побывали. Что вы почувствовали?

Она имела в виду кабинет на втором этаже. И Ратлидж не мог притвориться, будто не понял ее.

Глядя на море, он честно признался:

– Не знаю.

Хэмиш очень отчетливо произнес: «Девица не просит ей лгать!»

Потрясенный, Ратлидж повернулся к ней и спросил:

– Почему вы решили, что там что-то чувствуешь?

Настал ее черед уклониться от прямого ответа.

– Я… когда человек принимает такое важное решение, он не рассчитывает на то, что в конце концов останется жив. Понимаете, с фантазией у меня все в порядке. Я не истеричка. Но, когда я вошла в дом, услышалатишину. Не поняла, что именно она мне шептала. Но мне стало страшно.

– Хотите, я вам помогу? Вынесу корабли в коридор, а вы упакуете их, не заходя в кабинет… – Потом Ратлидж и сам не мог бы сказать, почему вызвался помочь ей. Разве что почувствовал ее боль. А что такое боль, он понимал прекрасно.

Удивившись, Рейчел ответила:

– Если вам нетрудно… Не хочется просить миссис Трепол или других – они только посмеются надо мной. Но если бы вы могли… когда Кормак уедет? Я… была бы вам очень признательна.

Следующий вопрос сорвался с губ Ратлиджа словно сам по себе. Неожиданно он прозвучал довольно грубо – Ратлидж принял рассказ Кормака гораздо ближе к сердцу, чем ему бы хотелось.

– Как по-вашему, Оливия Марлоу могла убить своего сводного брата, а затем и себя?

Вначале ему показалось, что женщина вот-вот потеряет сознание, так она побледнела. Пытаясь взять себя в руки, Рейчел несколько раз глубоко вздохнула. Ратлидж потянулся к ней, собираясь взять ее за плечо, поддержать, но она сбросила его руку.

– Значит… вот что вы почувствовали в той комнате?

– Нет, просто я полицейский и ничего не исключаю. В конце концов, вы сами попросили нас заново открыть дело.

На ее лицо вернулся румянец, и она проглотила подступивший к горлу ком.

– Вы поступили очень жестоко, – хриплым, грудным голосом произнесла она. – Я даже в самом страшном… слышите… даже в самом страшном сне не могу себе представить, чтобы Оливия смогла причинить вред Николасу. Или он – ей.

И все же его вопрос задел в ней какую-то чувствительную струну. Видимо, она и сама часто думала об этом, но теперь вопрос Ратлиджа облек ее подозрения в слова.

Глава 5

В деревню они вернулись вместе; между ними повисло грозовое молчание; оно все сгущалось и мрачнело, но не прорывалось. После яркого солнца приятно было очутиться в тенистой, прохладной роще.

Хэмиш что-то бормотал о женщинах, о том, что у Рейчел Ашфорд то и дело меняется настроение, о том, с каким облегчением он покинул Тревельян-Холл. Ратлидж не обращал на него внимания. Он по-прежнему не мог примириться с мыслью о том, что Оливия Марлоу – убийца, и проклинал Кормака Фицхью за его рассказ.

Нет, тревожила его не Оливия Марлоу. Он, Ратлидж, почти ничего не знал об Оливии Марлоу. Он знал поэта по имени О. А. Мэннинг и стихи, которые стали для него лучом света во мраке войны. Даже перед самим Господом Ратлидж поклялся бы, что О. А. Мэннинг – не убийца. Такого просто не могло быть! С другой стороны… какие у Кормака Фицхью причины лгать или искажать правду? Он ведь не знал, что Ратлидж – не сотрудник Скотленд-Ярда, а просто человек – услышал тихий звон, как будто разбилось что-то хрупкое, то была весть об убийстве, якобы совершенном Оливией Марлоу.

Как будто угадав, какая буря бушует в голове у Ратлиджа, Рейчел тронула его за плечо и остановилась:

– В чем дело? Что вас тревожит?

– Не знаю, – откровенно признался он. – По-моему, я приехал в Корнуолл совершенно без толку. – Уж лучше Лондон и скука, чем такое!

– Вы пробыли здесь всего день, – мрачно возразила она. – Откуда вам знать? Разве вас прислали сюда не для того, чтобы докопаться до истины?

Ратлидж вспомнил пословицу о том, как опасно будить спящую собаку. Сам не зная почему, он вдруг спросил – разве что вспомнил, что короткая дорога в Боркум все же существует:

– Кто та старуха, которую я встретил сегодня утром в деревне? На вид ей можно дать лет восемьдесят. Горбатая. Но глаза у нее необычайно ясные. – Он не добавил, а про себя подумал: «И своеобразное чувство юмора».

Рейчел нахмурилась:

– А, вы, должно быть, имеете в виду Сейди. Я даже не знаю ее фамилию. Она живет здесь так давно, что стала для всех просто… Сейди. Прежний священник, мистер Нельсон, – он уже умер – говорил, что во время Крымской войны она была сестрой милосердия. На войне у нее помутился рассудок. Но она обладает даром целительства. Она повитуха, исповедница, ветеринар, утешительница, травница. Кажется, деревенские обращаются к ней чаще, чем к доктору Хокинзу.

– Ведьма?

Рейчел широко улыбнулась и рассмеялась низким, грудным смехом, который, как показалось Ратлиджу, не сочетался с ее внешностью. Она смеялась чувственно и вместе с тем снисходительно.

– Да, наверное, ее и так называют! Нет, если Сейди и колдунья, то добрая, а не злая. Никогда не слышала, чтобы она насылала на кого-то порчу или что после ее лечения люди умирали. Ну да, люди умирают, но от болезней.

– А приворотные зелья она не варит?

– К сожалению, нет, – ответила Рейчел с неожиданной горечью. Как будто угадав, что он ее расслышал, она улыбнулась и пояснила: – Однажды и я пришла к ней, прося о зелье. Я была безумно влюблена и не знала, как справиться с собой. Я думала, что она даст мне что-нибудь, что можно было бы подлить ему в суп или подмешать в кашу, которую он ест на завтрак, – мы тогда были совсем молодыми и вина не пили, но я выросла на историях о Тристане и Изольде. Я знала – то есть мне тогда казалось, – что такие зелья действуют. Сейди посочувствовала мне, но сказала, что любовь не купишь.

Ратлидж подумал, что его собеседница неверно судит и о себе, и о том, что произошло в Тревельян-Холле, но вслух ничего не сказал. Хотелось расспросить ее об Анне, но время было неподходящее. Как вдруг Рейчел сама заговорила о ней.

– Старинные корнуолльские легенды мне читала Анна. Ее дедушка Тревельян – отец Розамунды – собрал целую коллекцию; она в свое время даже прославилась. В доме хранится письмо от Теннисона; он пишет, что легенды питали его воображение, когда он писал поэму «Королевские идиллии» о короле Артуре. Я знаю из нее наизусть длинные отрывки… Как и все остальные в семье. Особенно Николас. Если бы вы были на наших любительских спектаклях, вы бы подумали, что поэт – он, а не Оливия. Он так хорошо читал!

– Расскажите об Анне.

– Об Анне? Да о ней и рассказывать почти нечего! Анна умерла в восемь или девять лет. Они с Оливией близнецы и были так похожи, что просто невероятно. Как ни странно, характеры у них были совсем разные. Анна была из тех детей, которым невозможно было отказать. Она могла любого подбить на что угодно. Кроме Ливии, конечно! Стивен напоминает… то есть напоминал… мне Анну – он… обладал таким же обаянием. А Ливия… даже не знаю, как сказать… жила в мире своих грез, а фантазия у нее была такая богатая, что ей почти ничего и не требовалось от окружающего мира. Она была тихая, задумчивая и очень скрытная – даже в детстве.

– Отчего умерла Анна?

– Упала с яблони в старом саду. Теперь его уже нет, Розамунда распорядилась выкорчевать его, но раньше он был за огородом, отделенный кирпичными стенами. Мы все там играли: Николас, Оливия, Анна и я. Анна потянулась за яблоком, которое висело слишком далеко, потеряла равновесие, упала и ударилась головой о толстый корень. До тех пор я ни разу не видела мертвецов. Я страшно перепугалась, просто… до смерти. Думала, она нас дразнит, хочет напугать.

– А Кормак тоже был с вами?

Рейчел нахмурилась:

– Не помню. Может быть, и был. Больше всех я запомнила Николаса. Он стоял рядом с Анной на коленях и держал ее за руку. Он звал ее и плакал, потому что она не отвечала. А Оливия никак не могла слезть с дерева… из-за ноги. Конечно, это случилось еще до того, как Николас смастерил ей специальную шину.

– Анна упала сама? Никто ее не сталкивал?

Рейчел наградила его изумленным взглядом:

– Нет, зачем кому-то ее сталкивать? Она сидела на дереве и рвала яблоки, а потом потянулась слишком далеко и упала с ветки. Мы тогда все были детьми, понимаете? Такое нам даже и в голову не приходило!

Но дети убивают. Ратлидж узнал страшную истину в Лондоне, в первый год службы в Скотленд-Ярде.

Они вышли из рощи на дорожку, которая вскоре вливалась в главную деревенскую улицу, где лепились друг к другу дома под темными крышами. Крыши на солнце поблескивали, как ртуть, а при дожде походили на свинец. За каждым забором Ратлидж видел палисадники, пестреющие цветами, и огороды.

Рейчел остановилась.

– Мне сюда – я остановилась у знакомой, которая живет на окраине. – Она снова приложила ладонь козырьком ко лбу и сказала: – Вы ведь не серьезно – насчет того, что хотите вернуться в Лондон? Пожалуйста, задержитесь и попробуйте хоть что-нибудь прояснить! Мне не удастся во второй раз упросить Генри о помощи.

Ратлидж рассмеялся:

– Да, наверное… – Он вспомнил лондонскую жару, тесный кабинетик, претензии Боулса и отвратительного маньяка с ножом, который ухитрился приковать к себе внимание всей столицы. Неожиданно для себя он вдруг сказал: – По крайней мере, пока я уезжать не собираюсь. Пробуду здесь еще несколько дней.

Успокоившись, она ушла, а Ратлидж повернул к «Трем колоколам». Но, заметив по пути вывеску приемной врача, он распахнул калитку и, поднявшись на крыльцо, постучал в дверь.

Ему открыла красивая молодая блондинка.

– Если вы на прием, то успели как раз вовремя, – сказала она. – Еще пять минут – и он бы ушел обедать.

– Миссис Хокинз? – наугад спросил Ратлидж.

– Да, и если вы чуть-чуть подождете… – Она провела его в крошечную комнатку ожидания, обставленную разрозненными предметами старой мебели. Видимо, их стащили сюда со всего дома. – Я передам доктору, что вы пришли. Как ваша фамилия?

Ратлидж назвался, и миссис Хокинз скрылась за дверью. Через несколько секунд она снова появилась в гостиной.

– Доктор Хокинз вас сейчас примет. – Она распахнула дверь, готовясь закрыть ее за посетителем.

Ратлидж очутился в опрятном, на удивление светлом кабинете.

– Доктор Хокинз? – обратился он к низкорослому, коренастому человеку, сидевшему за письменным столом. Он был не так молод, как жена, но, по мнению Ратлиджа, ему вряд ли было больше тридцати пяти лет.

– Да, чем я могу вам помочь? – Доктор окинул Ратлиджа внимательным взглядом с головы до ног. Он увидел явно больше того, что хотел бы показать Ратлидж. – У вас, наверное, бессонница?

– Нет-нет, у меня нет никаких проблем, – суховато ответил Ратлидж. – Я инспектор Ратлидж из Скотленд-Ярда…

– Ах ты господи, что там еще случилось?

– Меня прислали к вам не из-за того, что случилось сейчас. Скотленд-Ярд повторно расследует обстоятельства смерти трех ваших пациентов – Стивена Фицхью, Оливии Марлоу и Николаса Чейни.

Хокинз посмотрел на него в упор и с такой силой ударил ручкой по столу, что она отскочила и чуть не упала.

– Их смерть – уже история! Дело закрыто! Коронер согласился с моими первыми впечатлениями и моим квалифицированным мнением. Несчастный случай и двойное самоубийство. Надеюсь, вы прочли мой отчет?

– Да, он очень подробный. И тем не менее я должен задать вам кое-какие вопросы, на которые вы должны ответить.

– Я и сам прекрасно знаю, что должен, – раздраженно ответил Хокинз. – Все, что требовалось, я уже сделал! – Прищурившись, он вдруг посмотрел на Ратлиджа с подозрением: – Надеюсь, вы не собираетесь эксгумировать трупы? Только этого мне сейчас и недоставало!

– В каком смысле?

– Послушайте, я служу здесь уже давно. Смею надеяться, что врач я неплохой. Практика перешла ко мне от тестя – сам он сейчас плохо соображает, его доконала война, когда работать приходилось напрягая все силы. Хотя мне здесь нравится, я подумываю перебраться в Плимут. Опыта я набирался на войне. Там приходилось делать много того, чему меня не учили в университете. Я собирал по кускам умирающих, живых отправлял обратно на передовую, не давал расстреливать контуженых за трусость… – Заметив, как вздрогнул Ратлидж, Хокинз злорадно добавил: – Я даже принял роды у сорока семи беженок, которым негде было спать и нечем кормить младенцев! Я отдал свой долг и заслужил право на нечто лучшее, и если мои будущие партнеры узнают, что по требованию Скотленд-Ярда эксгумировали трех – понимаете, трех! – моих пациентов, мне конец. Я застряну в Боркуме навсегда. Можно не мечтать о Плимуте и не надеяться в конце концов перебраться в Лондон.

– То, что Скотленд-Ярд проявил интерес к их смерти, никоим образом не отразится на вашей…

– Черта с два не отразится! Да поймите же, ведь я подписывал свидетельства о смерти! Очень даже отразится!

– Значит, вы убеждены, что ни один из трех случаев не вызывает подозрений?

– Вот именно! У меня нет ни малейшего сомнения!

– А вам не приходило в голову, что в прошлом всех трех жертв могли произойти какие-то важные события, которые повлияли на настоящее? Что двойное самоубийство на самом деле – убийство и самоубийство? С таким делом я сталкивался совсем недавно…

Хокинз поднял руки вверх:

– Убийство и самоубийство?! Вы пьете, от вас разит спиртным. Может, у вас белая горячка?

– Нет, я так же трезв, как и вы, – возразил Ратлидж, сдерживаясь из последних сил.

– Верится с трудом, раз вы выдвигаете такие предположения! Войдя в кабинет, я увидел на диване тела двоих людей – мужчины и женщины. Они лежали, держась за руки; она держала правой рукой его левую… В свободной руке у каждого из них был стакан. На стенках стакана мы обнаружили следы лауданума, или спиртовой настойки опия; то же вещество обнаружилось у них на губах, во рту, в кишечнике. Доза более чем достаточная, чтобы быстро убить обоих. Мисс Марлоу в детстве болела полиомиелитом; что бы вам ни говорили, паралич причиняет боль. Еще мой тесть выписывал ей лауданум – а потом и я, по необходимости. До последнего времени она относилась к приему лекарства очень ответственно. Я не обнаруживал у нее нездорового пристрастия к опию. Но, если хотите умереть, смерть от лауданума – самая безболезненная из всех. Не могу винить ее за то, что она выбрала такой способ ухода из жизни… Я не нашел доказательств того, что один из них вынудил другого выпить настойку. Нет кровоподтеков ни в области нёба, ни на языке, ни на губах. И содержимое их желудков также не возбуждало подозрений. Двойное самоубийство. Именно оно! Не более и не менее.

– Содержимое их желудков не наводило на мысль, что один из них мог незаметно подлить настойку другому перед тем, как проглотить содержимое своего стакана?

– Трудно незаметно подлить лауданум в прозрачный бульон, ягнятину, овощи и картофель!

– В их кругу принято запивать еду вином, а на десерт пить кофе…

– Судя по анализу содержимого их желудков, они прожили достаточно много времени после последнего приема пищи. Лауданума не было ни в вине, ни в кофе. По-моему, они приняли настойку после полуночи. Возможно, долго обсуждали свои планы, а потом перешли от слов к делу. Хотя, может быть, смерть наступила и перед рассветом. Когда в понедельник утром их нашла миссис Трепол, они уже были мертвы больше суток. Кстати, мне тоже пора обедать… прошу меня извинить, я пойду есть. Мой вам совет – возвращайтесь в Лондон и займитесь там чем-нибудь более полезным. В таких местах, как Боркум, преступления совершаются редко. На моей памяти, нам еще ни разу не требовались услуги Скотленд-Ярда, и сомневаюсь, что они потребуются в ближайшие двадцать лет!

* * *

Ратлидж вышел из приемной, обдумывая все, что услышал за день.

Совершенно не за что зацепиться!

Нет преступлений, нет убийц, нет причины, по которой матерый инспектор Скотленд-Ярда должен напрасно тратить свое время в глуши Корнуолла.

«Ну и на что ты годен? Ни на что, – объявил Хэмиш. – А может, в Уорикшире тебе просто повезло и никакой твоей заслуги в том нет? Что, если там ты потерпел поражение, только тебе ума не хватило все понять? Что, если и теперь ты терпишь поражение, потому что никак не можешь разобраться, убили тех несчастных или нет? Тот дом населен призраками, старина, и если ты не выяснишь почему, тебя победят твои же собственные страхи!»

Пообедав в «Трех колоколах», Ратлидж почувствовал беспокойство и неуверенность. Он внушал себе, что его чувства никак не связаны с замечаниями Хэмиша и с досадой на себя. Просто он пока не знает, что делать дальше. Судя по всему, Кормак Фицхью вполне уверен в своих словах. Рейчел Ашфорд выбило из колеи его предположение о возможном убийстве, хотя именно она обратилась за помощью в Скотленд-Ярд. Хокинз не желает идти навстречу, а у боркумских полицейских нет никаких причин подозревать убийство, ведь они вели следствие добросовестно, по всем правилам…

Он задумчиво посмотрел в окно на море, надел пальто и отправился на поиски дома священника. Квадратный дом стоял рядом с церковью; сложен он был из серого камня с белой отделкой окон и дверей, но постройка отличалась скорее прочностью, чем красотой.

Он постучал, открыла желчного вида экономка и послала Ратлиджа в сад. Обойдя дом, он увидел розовые кусты. В воздухе смешивались сладкие цветочные ароматы.

Священник оказался человеком среднего возраста, и, судя по внешности, он куда больше привык работать на земле, чем читать проповеди с кафедры. Увидев Ратлиджа, который шел к нему по тропинке между грядками и клумбами, он выпрямился.

– Здравствуйте, – сказал он не радушно и не холодно, но с видом человека, который сейчас с большим удовольствием занимается своими, а не Господними делами.

– Инспектор Ратлидж из Лондона, – представился Ратлидж. – Мистер Смедли?

– Да, совершенно верно, – со вздохом ответил священник, отставляя тяпку.

– Нет-нет, продолжайте работать, если хотите. Предпочитаю поговорить здесь, а не идти в дом. – Насколько он мог судить, экономка любила подслушивать. – Мне требуется не помощь пастыря, а скорее некоторые сведения о ваших прихожанах.

– Тогда, если не возражаете… – Священник взял тяпку и начал полоть сорняки между рядками астр и ноготков, рядом со сладким горошком.

– Я приехал потому, что в Лондоне возникли вопросы в связи с недавними… происшествиями в Тревельян-Холле.

Священник с улыбкой покосился на него:

– Да, такие слухи ходили сегодня утром, когда вы еще, можно сказать, и приехать толком не успели!

– Да, но вопросы, которые я собираюсь вам задать, не предназначены для ушей местных сплетников, пусть даже у них и самые добрые побуждения. Я хочу узнать кое-что об умерших. О женщине и двоих мужчинах. Какими они были, как жили, зачем им понадобилось умирать до своего срока…

Священник теперь повернулся к Ратлиджу спиной, так как он перешел к следующему ряду.

– Ага! Что ж, рассказ будет долгим. Вам что-нибудь известно об их семье?

– Владельцем дома был дед. У его дочери было три мужа и шестеро детей, из которых сейчас в живых осталась только одна дочь… Есть еще кузина. И приемный сын, который сколотил себе состояние в Сити. Все это я мог бы узнать у лавочников и домохозяек, которые идут на базар. Мне нужно больше. Чтобы начальство убедилось, что все в порядке.

– А почему в Лондоне возникли сомнения?

– Кто-то из начальства… перечитал материалы дела и задался вопросами. Три смерти в одной семье за такой короткий отрезок времени! Невольно начнешь задумываться…

– Уверяю вас, здесь никаких сомнений быть не может! Не знаю, какие и у кого возникли вопросы, когда нашли Оливию и Николаса; во всяком случае, никаких слухов о них потом не ходило. А в такой деревне, как наша, отсутствие слухов – вернейший признак того, что подозревать нечего. Ну а Стивен Фицхью… когда он упал, был в доме один. Все остальные были снаружи, что подтверждено свидетельскими показаниями. Если только вы не верите в привидения, не думаю, что здесь есть что-то подозрительное.

– Странно, что вы заговорили о привидениях, – с беззаботным видом заметил Ратлидж. – Мне говорили, что Тревельян-Холл населен призраками. И не такими, которых можно изгнать с помощью церкви.

Священник снова выпрямился и посмотрел на него в упор:

– Кто рассказал вам эти сказки?

– Один шотландец, – уклончиво ответил Ратлидж.

Священник улыбнулся:

– Шотландцы обладают великолепным чутьем! А он не рассказывал вам, что в Тревельян-Холле произошло убийство?

Туше!

– Убийство? Сейчас… или в далеком прошлом?

– Учтите, доподлинно я ничего не знаю, – ответил священник. – В том числе из исповедей. Никто из моих прихожан не исповедовался мне в убийстве; до моих ушей не доходили никакие слухи. В свое время Тревельян-Холл повидал немало горя. Но покажите мне такой дом, где все гладко! Особенно во время войны и эпидемии инфлюэнцы. Раненых вы наверняка повидали во множестве… Болезнь обошла нас стороной – во всяком случае, в худших ее проявлениях. Эпидемия унесла лишь троих. Но в такой маленькой деревне, как наша, даже три человека – очень много.

– Пожалуйста, объясните, как Оливия Марлоу, отшельница, которая почти ничего не знала об окружающем мире, могла писать такие стихи?

Священник снова принялся полоть.

– Ответить на ваш вопрос может только Бог. Но кто говорит, что она почти ничего не знала об окружающем мире? Я читал ее стихи. Они свидетельствуют об огромной проницательности. Она замечательно разбиралась во всех тонкостях человеческой натуры. Человеческой души. Кстати, со мной она никогда не говорила о своем творчестве. А я никогда ее не спрашивал. Если уж на то пошло, мы совсем недавно узнали о том, что Оливия Марлоу и О. А. Мэннинг – одно и то же лицо. Она не раскрывала инкогнито даже ближайшим родственникам. По-моему, Николас все знал, а больше никто.

– Но зачем хранить в тайне ото всех такое чутье и такой дар?

– Скажите, инспектор, а у вас нет тайн, мучительных, неприятных, которые вы предпочитаете никому не раскрывать? Речь не идет о чем-то безнравственном и ужасном. Я говорю о том, что задевает вас за живое…

Удар попал в цель. Ратлидж понял, что его первое представление о священнике оказалось неверным. Хэмиш что-то злорадно бурчал, посыпая солью свежую рану. Правда, душевные раны Ратлиджа никогда не затягивались…

– Может быть, все дело в ее параличе?

– Она понимала, что увечье ее ограничивает, – задумчиво проговорил Смедли. – Но никогда не считала его своим крестом. Больше всего она, по-моему, боялась, что ее будут судить по ее увечью, а не по ее творчеству. Наверное, вы читали литературные журналы после того, как распространилась весть о ее гибели? Все пытаются понять автора, но не стихи. Углубляются в ее жизнь, как будто в ее биографии можно найти ответ. И все как один упоминают о ее инвалидности.

– Она была некрасива? Уродлива? Не умела хорошо одеваться, причесываться, разговаривать? Она поэтому бежала в глушь и находила спасение в творчестве?

Мистер Смедли расхохотался еще до того, как Ратлидж договорил.

– Инспектор, если вы так оцениваете слабый пол, я невысокого мнения о ваших знакомых женщинах! Хоть я и священник, а отношусь к женщинам по-другому!

– Пожалуйста, опишите мне мисс Марлоу, – раздраженно попросил Ратлидж.

Смедли оперся о тяпку и поднял взгляд на слуховые окна.

– Начать, наверное, надо с того, что ее мать… Розамунда… была настоящей красавицей. У Оливии красота проявлялась по-другому. Раз увидев, ее невозможно было забыть – трудно сказать почему. У нее были красивые глаза, которые она унаследовала от отца. Наверное, и сила ее тоже происходила от него, хотя и у Розамунды силы хватало. Перенесите Оливию в Лондон, и, если не считать парализованной ноги, она не очень отличалась бы от любой тамошней молодой женщины. Уверяю вас, у нее хватало бы поклонников, если бы у столичных мужчин сохранилась хотя бы половина того здравого смысла, с каким они родились! Нет, Оливия не была ни дурнушкой, ни уродкой. Одевалась, как остальные сельские жительницы. Никаких развевающихся шарфов, никаких блестящих черных платьев или экзотических перьев. И в ней совершенно не было надменности. Держалась приветливо и тепло, но не безмятежно… В безмятежности ей было отказано. – Священник пожал плечами. – Волосы, которыми она гордилась, были темнее, чем у Розамунды, каштановые… они так чудесно золотятся на солнце. Больше похожи на отцовские. Джордж Марлоу был очень красивым мужчиной. Розамунда его обожала и была вне себя от горя, когда он умер в Индии. Она признавалась мне, что после смерти мужа опасалась за свое здоровье и рассудок. Ее поддерживала храбрость. И вера.

Замешательство Ратлиджа росло. Неужели все видели Оливию Марлоу в разном свете? А если так, то которая из них – настоящая?

– Я удивился, когда она покончила с собой, – продолжал Смедли, немного помолчав. – От Оливии я такого не ожидал. Вот Николас вполне мог последовать ее примеру; его поступок показался мне вполне логичным, не знаю почему, просто так показалось, и все. Но я не мог и представить, что Оливия способна на самоубийство. Как будто вдруг рухнули основные принципы, из которых я черпаю силы. Я плакал, – произнес священник таким тоном, словно до сих пор удивлялся своему поведению. – Я плакал не только по себе и по ней, но и по тому, что ушло… было утрачено с ее уходом. Более замечательной женщины, чем она, я не знал. И не надеюсь когда-нибудь узнать.

– А Николас?

– Он был для меня загадкой, – медленно ответил Смедли. – Хотя я знал его много лет, не могу сказать, что знал его по-настоящему. В нем чувствовались большие глубины, большая страсть. Замечательный интеллект. Мы играли в шахматы, спорили о войне, говорили о политике. Но он никогда не пускал меня к себе в душу…

Видя, что Ратлидж молчит, Смедли добавил тихо, словно говорил сам с собой:

– Возможно, Николас стал самым большим моим поражением…

Глава 6

Когда Ратлидж вошел в темную, узкую прихожую «Трех колоколов», хозяин вручил ему небольшой пакет, который доставили раньше.

Ратлидж отнес пакет в бар, где заказал пинту пива; когда ему принесли пиво, он еще несколько минут сидел, глядя на пакет. Только потом его вскрыл. Лица каким-то образом придают событиям достоверности…

Внутри, как он и ожидал, оказались фотографии. И записка: «Прошу вас вернуть их, когда они не будут уже вам нужны».

Подписи не было, но Ратлидж и так знал, что снимки прислала Рейчел Ашфорд. Он пытался представить себе Рейчел и Питера рядом, вообразить, как Питер женится на ней, но у него ничего не получилось. И не потому, что Рейчел казалась ему не во вкусе Питера. Просто Питер, каким он его запомнил по школе, должен был очень отличаться от человека, погибшего на Килиманджаро. Совсем как он, Ратлидж, изменился до неузнаваемости по сравнению с тем мальчиком, который лелеял столько грез и замыслов на будущее.

Достав фотографии из конверта и разложив их на столе, он посмотрел на них, точно не зная, чего ожидать. Более того, он совсем не был уверен в том, что ему так уж хочется видеть их лица.

Каждая фотография была подписана с обратной стороны. Ратлидж начал с более старых. Розамунда Тревельян в двадцать лет сияла юностью, красотой и каким-то умиротворением. Он вгляделся внимательнее. Да, сила в ней тоже чувствовалась, а в глазах плясали смешинки. Анна и Оливия стояли среди роз в саду – такие похожие, что на обороте, против имен, стояли вопросительные знаки. Две девочки в белых платьях с кружевными оборками, длинными кушаками и лентами в кудрявых волосах, застенчиво улыбались в камеру. Очень хорошенькие. Овал лица у них был такой же, как у Розамунды, хотя им не передалась ее красота. Снова те же девочки, немного старше, с маленьким мальчиком и еще одним ребенком в длинном платьице. Николас и Ричард. Николас выглядел довольно высоким для своего возраста; взъерошенный, темноволосый, темноглазый. Правда, на снимке не видно было, какого цвета у него глаза – карие или темно-синие. Еще одна фотография, где Ричарду пять лет, а Николасу – семь или восемь. Вся семья на вересковой пустоши. Ричард стал очаровательным мальчиком с широкой, лукавой улыбкой и веселыми глазами. Некоторые сказали бы: прирожденный смутьян, всегда готовый к проказам. Может быть, тем легче было убийце заманить его на болото…

Николас, который без улыбки смотрел в объектив, казался сосредоточенным. Вскинул подбородок, в глазах – вызов. Но на другой фотографии, с Оливией, он улыбался – должно быть, Анна уже несколько лет как умерла. На том же снимке с ними Розамунда; на руках у нее близнецы Сюзанна и Стивен, почти невидимые в облаках кружев их крестильных рубашек. Но Розамунда по-прежнему казалась лишь на несколько месяцев старше той девушки, какой она была в двадцать лет; она стояла, склонив голову, с улыбкой в глазах, на которую готов был откликнуться любой мужчина. Красивая, оживленная, одухотворенная. Зато Оливия держалась в тени матери; худощавая девочка с длинными вьющимися волосами. Рядом с Оливией – Николас; он положил сестре руку на плечо, словно защищая. Ратлидж снова посмотрел на Оливию. Из нее получится поэт! Так вот она – женщина, которая оставила свой след в вечности! И все же он заметил в ней что-то еще и пожалел, что фотография не слишком крупная. Священник сказал, что ее невозможно было забыть. Но что именно в ней незабываемо?

Мужчина. По одну его сторону стоит Кормак, по другую – близнецы, которые уже ходят сами. Они держатся за ноги отца и застенчиво улыбаются фотографу. Брайан Фицхью, его старший сын и дети от Розамунды. Хотя Брайана трудно было назвать красивым, в нем чувствовалось определенное обаяние. Зато Кормак уже тогда выглядел красавцем: стройный мальчик с изящной посадкой головы и умными глазами. Он с детства понимал, что добьется многого, и не сомневался в своей силе. Близнецы были светловолосыми и хорошенькими, как херувимы; они унаследовали красоту Розамунды, а отцовские черты проявились лишь в крепости их сложения. Обоим передалась живость матери.

На последних двух фотографиях были мужчины. Пожилой мужчина с бородой, прямой, широкоплечий, рядом с более молодым человеком в форме. Капитан Марлоу, первый муж Розамунды, с ее отцом, Эйдрианом Тревельяном. Тревельян не улыбался – у людей его поколения не принято было улыбаться в камеру. Зато Марлоу весело смеялся, глядя на фотографа. В его глазах плясали веселые огоньки, придававшие его лицу обаяние. Ратлидж понимал, почему Розамунда его полюбила. Должно быть, они были красивой парой. На следующем снимке он увидел еще одного мужчину, снятого рядом с конем. Джеймс Чейни, отец Николаса. Ратлиджу не нужно было переворачивать снимок, чтобы понять, кто он такой. Сын был его копией, по-своему привлекательным тихоней, интровертом.

Ратлидж еще раз по очереди всмотрелся в фотографии. Все они умерли; из большой семьи осталось всего двое – Кормак и Сюзанна. И только Сюзанна потомок Розамунды Тревельян…

К нему подошел пожилой бармен и спросил, не принести ли ему еще пива. Он сразу заметил фотографии.

– Тревельяны, – задумчиво проговорил он. – Да, благородная была семья. Помню старого хозяина, с ним были шутки плохи. И все же я в жизни не встречал такого благородного человека, как он. Обожал свою дочку – ну, она, конечно, была красавица, тут никаких вопросов, и при этом настоящая леди. Рядом с ней все невольно подтягивались и вели себя прилично. И она всегда говорила «спасибо» и «пожалуйста», как будто ей не служили, а любезность оказывали. Ее первый муж… – искривленный палец ткнул в капитана Марлоу, – умер в Индии от холеры, и мистер Тревельян так горевал, словно потерял сына. А мисс Розамунда была сама не своя от горя; доктор боялся за ее жизнь. Поговаривали, будто она вышла за мистера Чейни, надеясь забыть капитана, но и мистера Чейни она тоже любила. Я частенько видел их вдвоем. Сразу было видно, что они любили друг друга! Мы все очень удивились, когда мисс Розамунда вышла за мистера Фицхью. Он… не был таким благородным, как она. Уверял, что он из ирландских мелкопоместных дворян, а как там на самом деле – кто знает? Но она и с ним была счастлива. И обожала близнецов. Хорошая мать.

– Двое из ее детей умерли совсем маленькими.

– Да, малыша так и не нашли. Несколько лет назад явился в наши края один бродяга; он чем-то напоминал Ричарда Чейни. Такой же лукавый взгляд. Ричард никого не боялся; своими выходками, как говорится, искушал и Бога, и черта. Дважды убегал из дому, а как-то в ночь Гая Фокса чуть не поджег Тревельян-Холл: развел костер в детской. Я тогда служил в Холле конюхом, они ведь держали много лошадей, и мальчик вечно крутился возле конюшни и просил покатать на лошадке!

В бар вошел еще один клиент, неуклюже опиравшийся на костыли. У него не было ноги. Услышав характерный стук, бармен обернулся и сказал: – Сейчас подойду, Уилл! – Повернувшись к Ратлиджу, он продолжал: – Говорят, мисс Оливия стихи писала. Прямо и не знаю, что сказать. Не очень-то это по-женски, верно? Откуда ей было знать о войне и о страданиях? Кто-то все не так понял.

Бармен пошел обслуживать инвалида, а затем заговорил с двумя рыбаками, которые сидели в углу и вяло спорили о том, что стало с косяками сардин, которые когда-то составляли рыболовное богатство Корнуолла. Всех заботили и чужаки, которые приплывали на больших баркасах из самого Ярмута и ловили рыбу в здешних водах. Ратлидж снова принялся разглядывать лица, которые смотрели на него с фотографий. Слова бармена не выходили у него из головы.

Может быть, вот она – разгадка? Может быть, автор стихов – вовсе не Оливия, а Николас? Он настоящий О. А. Мэннинг? И потому Николасу тоже пришлось умереть…

Ратлидж покачал головой. Верить в последнее очень не хотелось.

На следующее утро Ратлидж сдержал слово, данное Рейчел Ашфорд, и вместе с ней отправился в Тревельян-Холл. Солнце светило ярко, у моря просто ослепительно, от ярких красок рябило в глазах.

Они снова прошли через рощу и, выйдя на опушку, ненадолго остановились, чтобы издали полюбоваться домом. Он переливался, как сказочный замок на сказочном холме.

– Странно, правда? – сказала Рейчел. – Отсюда кажется, что красивее вы ничего в жизни не видели… Хотя, если судить с архитектурной точки зрения, в Корнуолле найдется не меньше сотни таких же красивых домов. И даже еще красивее. Тревельян-Холл уже старый, не слишком большой и начал разрушаться. Но я люблю его всем сердцем. Питер говорил… – Она замолчала, кашлянула и продолжала: – Питер говорил, что все дело в камне. Сразу видно, что камень, из которого построен дом, очень хороший, дорогой… качественный. Кроме того, иногда солнечные лучи падают на дом под определенным углом.

– Да, наверное, – кивнул Ратлидж.

Когда Рейчел зашла за ним в гостиницу, он поблагодарил ее за снимки и пообещал вернуть их до своего отъезда из Корнуолла. Однако он не стал делиться с ней мыслями, которые почти всю ночь не давали ему заснуть. В конце концов не выдержал даже Хэмиш; он попросил пощады. Под утро Ратлидж немного поспал, правда, урывками. Ему снилось, будто из его номера слышен шум прибоя. Удары волн о камни совпадали с ударами его сердца.

Рейчел посмотрела на него:

– По-моему, вы собрались уезжать… Но на мои вопросы вы пока так и не ответили.

– Пока не могу найти ни одной зацепки, которая удержала бы меня здесь, – признался Ратлидж. – Послушайте, Рейчел… – обращаясь к ней по имени, он допустил фамильярность, но ему казалось, что называть ее «миссис Ашфорд» неуместно, – нет ни доказательств, ни улик, которые говорили бы о том, что смерть ваших родственников произошла при подозрительных обстоятельствах. Я напрасно потрачу драгоценное время Скотленд-Ярда, если притворюсь, что такие доказательства есть.

– Да, я понимаю, – со вздохом ответила Рейчел.

– Вы бы обрадовались, если бы я в самом деле что-то нашел? Например, выяснил, что убийца – Оливия? Или Николас? Ну а Стивен… не понимаю, как его могли убить. Если, конечно, все говорят правду и остальные находились снаружи, когда он свалился с лестницы.

– Вот вы намекнули, что готовы подозревать Николаса и Оливию, – отрывисто ответила она на ходу, – а как же мы, живые? А вдруг убийца – я? Или Сюзанна, или Даньел? Или Кормак?

– Вы сами сказали, что не можете свыкнуться с мыслью, будто кто-то из ваших близких убийца. Неужели вы хотите признаться мне в убийстве?

– Нет, конечно! Я… ну ладно, если хотите знать, вчера ко мне приходил Кормак. Он хочет купить Тревельян-Холл. Уверяет, что чувствует себя виноватым, потому что он не может сделать того, что хотел Стивен, – превратить Тревельян-Холл в музей Оливии. А так дом в каком-то смысле останется в семье. Компромисс. Мы получим деньги, у Кормака появится загородный дом, и Стивен как-то успокоится.

– Успокоится? – Его насторожил странный выбор слова.

– Да. Судя по всему, Стивен вбил себе в голову, что именно ему посвящены стихи из сборника «Крылья огня» – любовные стихи. А Сюзанна упрекнула его в том, что он хочет увековечить самого себя, а вовсе не Оливию. Жестокие слова, но Сюзанна злилась на Стивена за то, что он так упорствовал с музеем. Ведь все остальные согласились с тем, что Тревельян-Холл нужно продать. Видите ли, в том-то и дело, мы всегда знали, что после смерти Оливии и Николаса дом продадут. Когда Эйдриан Тревельян составлял завещание, он очень волновался, что Кормак будет претендовать на долю наследства. Именно поэтому он и завещал дом Оливии, а не Розамунде!

– Вы точно знаете?

– Инспектор, в то время, о котором я говорю, я была еще маленькой, но и дети много слышат. Иногда ребенок тихонько сидит в уголке, а взрослые просто забывают о нем… И разговаривают о делах. А ребенок слушает. Иногда разговоры взрослых ничего не значат, а иногда ребенок понимает все. Я точно помню, как Эйдриан успокаивал Розамунду после смерти Джеймса Чейни. Незадолго до того к нему приезжал адвокат; что такое завещание, я знала. Эйдриан сказал: «На твоей следующей свадьбе меня не будет». А она ответила: «Вряд ли я еще раз выйду замуж – я не найду другого такого человека, как Джордж Марлоу, и мне не повезет так, как с Джеймсом». И Эйдриан ответил: «Ты молода. У тебя есть вкус к жизни. Ты найдешь себе еще одного мужа, а меня рядом не будет. Поэтому, милая, я изменю свое завещание и отберу у тебя дом. Ты не возражаешь, если я оставлю его Оливии? Я всегда любил ее, а в ней – ее отца. Я первым взял ее на руки, когда она родилась. Мне нравится думать, что она будет здесь жить, ходить по моему дому, любить его после того, как меня не станет. У тебя есть дом, который оставил тебе Джордж, а у Николаса будет дом Джеймса. У Оливии другого дома нет и, возможно, никогда не будет». К моему разочарованию, Розамунда попросила несколько дней подумать, и чем все кончилось, я так и не слышала, пока Эйдриан не умер и не огласили его завещание. Только тогда я до конца поняла, о чем отец и дочь договорились. Вот почему предложение Кормака… меня как-то смущает. С другой стороны, я не могу передать ему слова Эйдриана, понимаете? В Тревельян-Холле всегда было тепло и уютно, а теперь мы все перессорились из-за того, что с ним делать… Тем самым мы портим все! Всякий раз, как мне напоминают о смерти Стивена, я вспоминаю, что умер он, еще злясь на нас за то, что мы не хотели выполнить его просьбу.

– Значит, у Розамунды имелся и другой дом?

– Да, в Винчестере, точнее, в Клоузе. Дом принадлежал моему дяде Джорджу Марлоу – он сам его купил. После смерти дедушки родительский дом, в котором выросли мой отец и Джордж, достался моему отцу. Джордж был младшим сыном и пошел в армию.

– И у Николаса тоже было свое жилье?

– Да, в Норфолке. Я ездила туда; очень славное место.

– Значит, если бы ему было плохо в Тревельян-Холле, он вполне мог бы отсюда уехать и не остался бы без крыши над головой… А если бы, скажем, он женился, но не захотел приводить свою жену в Тревельян-Холл, он мог поселиться и у себя?

Они дошли до аллеи, ведущей к дому. Рейчел отвернулась и посмотрела на мыс.

– Не думаю, что Николас женился бы и уехал отсюда.

– Но если бы захотел, то мог бы.

– Да, – не сразу тихо ответила она.

Значит ли это, что у Оливии имелся мотив к убийству Николаса?

Ратлидж посмотрел на Рейчел, внезапно поняв нечто такое, чего раньше он в ней не замечал.

– Вы были влюблены в Николаса, да? Почти всю жизнь.

– Нет! Я была привязана к нему, но любовь… – Голос ее пресекся, а вместе с ним – и ложь.

– Вы любили Питера? – отрывисто спросил Ратлидж, чувствуя, как боль человека, которого он знал, смешивается с его собственной болью. Питер заслуживал лучшей участи!

Рейчел круто развернулась к нему:

– Что вы понимаете в любви! Да, я любила Питера, он был чудесный, мягкий, добрый… Не было дня после его отплытия в Африку, чтобы я не скучала по нему!

– Но любовь к нему – совсем не то, что любовь к Николасу, верно?

– Прекратите! – воскликнула она, смахивая слезы. Она поспешно взбежала на крыльцо и отперла дверь. – Не желаю вас слушать! Уходите! Я сама заберу корабли. Мне не нужны ни вы, ни кто-либо другой!

Ратлидж тихо подошел к ней сзади и взял у нее ключ.

– Простите, – негромко сказал он. – Я был не прав.

– Но ведь я сама привела вас сюда, – возразила она, когда дверь распахнулась. Казалось, дом ждет их. – Теперь я понимаю, что ошиблась. Возвращайтесь в Лондон, а меня оставьте в покое!

* * *

Если Кормак и ночевал в Тревельян-Холле, он не оставил никаких следов своего пребывания здесь.

Ратлидж заварил на кухне чай и отнес его в малую гостиную окнами на море. Он сам привел туда Рейчел и сразу раздвинул шторы, чтобы избавиться от тягостной атмосферы, сгустившейся в затемненных комнатах. Рейчел перестала плакать, но была бледна, и он почувствовал себя виноватым. Она взяла у него чашку, кивнула и отпила большой глоток. Ратлидж подошел к окну и залюбовался морем. Он не знал, но именно в такой позе всегда стоял Николас. Он с самого детства каждый день смотрел на море. Зато Рейчел все прекрасно помнила. Она сосредоточенно пила чай и косилась на высокую мужскую фигуру у окна. Силуэт Ратлиджа словно вонзал нож в ее сердце.

Потом они поднялись на второй этаж. В одной из спален Рейчел заранее приготовила коробки. Ратлидж направился в кабинет и стал доставать из витрины модели кораблей. Они были вырезаны очень искусно: Николас Чейни воспроизвел оригиналы до мельчайших подробностей. Ратлидж невольно подивился его терпению и мастерству. Потом он вспомнил, что и приходской священник упомянул о терпеливости Николаса.

Подойдя к порогу, Ратлидж передал Рейчел первый корабль, «Морскую королеву». Она взяла модель благоговейно, как священник берет облатку. Ратлидж заметил, что пальцы у нее дрожат. Он нарочно старался не смотреть ей в глаза. Рейчел опустилась на колени и начала тщательно оборачивать модель ватой, затем так же осторожно уложила ее в коробку, набитую обрывками газет. Ратлидж сходил за следующим кораблем и передал его Рейчел. Это была модель «Олимпика». Он помнил, когда лайнер спускали на воду – в 1910 году. «Олимпик» был копией злосчастного «Титаника». Были еще немецкие «Германия» и ее двойник, «Кайзер Вильгельм Великий».

А самый первый из больших лайнеров, «Сириус», стоял среди изящно вырезанных волн и дельфинов. Потом Ратлидж принес модель «Аквитании», ставшей в дальнейшем плавучим госпиталем в Дарданеллах. Интересно, подумал он, сколько призраков сопровождали этот корабль домой, в Англию? «Мавритания» служила в Галлиполи; она была близнецом «Лузитании», потопленной немецкой торпедой в 1915 году.

– Что больше привлекало Николаса Чейни – корабли или море? – спросил он после того, как последний лайнер, упакованный в вату и бумагу, благополучно очутился в коробке. Он благоразумно умолчал о том, что без кораблей кабинет сразу стал пустым, как будто из него вынули душу.

– По-моему, и то и другое. Когда-то… в детстве… он мечтал стать капитаном. Один из его предков по материнской линии был адмиралом; он принимал участие в Трафальгарской битве. Наверное, именно поэтому Николас вбил себе в голову, что его будущее связано с морем. У него была парусная лодка; время от времени он ходил на ней вокруг мыса. Иногда он брал с собой Оливию, иногда меня. На воде он становился другим человеком. Я… не знаю, как это получалось, но было.

Рейчел закрыла последнюю коробку; они вместе перевязали их и снесли вниз, в холл. У подножия лестницы она остановилась и затравленно оглянулась. Ратлидж невольно обернулся и притворился, будто перекладывает коробки поудобнее. У него в подсознании ожил Хэмиш. Он всегда очень чутко откликался на утраченную любовь – ведь его тоже не дождалась с войны любимая…

Рейчел ушла, не дожидаясь Ратлиджа; выйдя на крыльцо и закрыв за собой дверь, он очутился лицом к лицу с той самой старухой, которая в первый день послала его к Тревельян-Холлу длинной дорогой. Она посмотрела на него снизу вверх и ухмыльнулась. Рейчел говорила, как ее зовут, но Ратлидж никак не мог вспомнить.

– Значит, нашли дорогу?

– И даже две.

Старуха хрипло закудахтала.

– Мисс Рейчел еще там?

– Нет, недавно ушла.

– Вы, случайно, не знаете, где старые вещи, которые оставила для меня мисс Оливия? Может быть, они в коробках, что стоят в холле?

– Нет, те коробки при мне укладывала миссис Ашфорд. Позже она пришлет за ними экипаж.

– А в кухне, у задней двери, тоже ничего нет?

– Во всяком случае, я ничего такого не помню.

Старуха вздохнула:

– Дьявола я видела вчера; таких, как он, я о тряпье не спрашиваю. Но мисс Рейчел – леди; она меня не прогонит.

Ратлидж улыбнулся. Пусть старуха кажется проницательной, но мысли у нее в голове путаются.

– Когда я ее увижу, обязательно спрошу.

Старуха откинула голову назад и посмотрела на дом:

– Я ведь была здесь в тот день, когда упал мистер Стивен.

– Вы… что?!

– Была здесь, – раздраженно повторила старуха. – Помогала миссис Трепол разбирать одежду, которую она собиралась унести на церковный благотворительный базар. Старья осталось много, и мисс Сюзанна предложила мне взять кое-что на лоскутки. Для моих ковриков.

Ратлидж невольно покосился на искривленные пальцы:

– Вы делаете коврики?

– Вы еще молодой, но, как видно, глухой! – язвительно заметила старуха.

– Расскажите о мистере Стивене, – поспешно предложил Ратлидж.

– Он все возился в доме – что-то искал. Перевернул все вверх дном. Что он искал, не знаю, но он очень волновался. Говорил, мол, или найдет, или поймет, в чем дело. Даже на миссис Трепол накричал; спросил, не перекладывала ли она вещи в другое место. Чуть не до слез ее довел. Она уверяла, что к его вещам не прикасалась. Потом она вышла черным ходом, и я услышала, что мистер Стивен выбежал на галерею второго этажа. Потом грохот, и он закричал: «Проклятая нога!» И я поняла, что гончие псы Гавриила снова здесь, они неслись вниз по лестнице… Я испугалась и отвернулась; не хотела на них смотреть…

– Значит, вы слышали, как упал Стивен? Он тогда был один?

– Если не считать гончих. Они лаяли на него злобно, громко и пронзительно.

– Вы что-нибудь говорили миссис Трепол или другим?

– Да и говорить-то было нечего! Миссис Трепол ушла обиженная, а родственники вбежали в дом и окружили мистера Стивена… Там только меня не хватало! Скоро меня обогнал мистер Кормак – он бежал за доктором, но так и не сказал, что случилось. Но я видела его лицо, и оно мне не понравилось – холодное и мрачное…

– Но ведь вы местная целительница, – вдруг вспомнил Ратлидж. – Во всяком случае, так вас называют в деревне. Вы не вернулись, чтобы помочь Стивену Фицхью?

Старуха глянула на него в досаде и сказала:

– Я исцеляю по воле Божьей, но не пробуждаю мертвецов ото сна!

– Но вы ведь не знали…

– Говорю вам, приезжий из Лондона, что я услышала, как лают и воют гончие псы Гавриила. Больше мне ни чего не нужно было знать. Они никогда не ошибаются. Я слыхала их прежде, когда смерть бродила по земле… Ко гда она приходила в Тревельян-Холл… и в лес. Они повсюду, где бродит зло!

Она отвернулась и зашагала прочь, опираясь на палку, а Ратлиджа предоставила Хэмишу. Тот пытался что-то ему внушить. Что еще там за гончие Гавриила, о которых она твердит, какое-нибудь фамильное привидение?

«Я ведь пытался тебя предупредить, – мрачно произнес Хэмиш, – напомнить, что это такое. Души некрещеных младенцев. Дети, которые умирают, не получив благословения церкви. Не получив отпущения грехов. Их никто не принимает – ни Бог, ни дьявол».

– Не верю ни в одно слово – все это шотландские суеверия! – вслух произнес Ратлидж, не успев опомниться.

Старуха обернулась, посмотрела на него и молча перекрестилась.

Ратлидж покраснел.

Спустившись после обеда в бар, Ратлидж увидел за одним столиком пожилого мужчину в старом, но добротном костюме; в полумраке выделялись белые воротник и манжеты рубашки. Вокруг его скамьи толпилось несколько человек; они тихо переговаривались с ним и внимательно выслушивали его ответы. С полдюжины местных жителей вышли на крыльцо, на солнце, и играли в кегли; их тени плясали на пыльных окнах. Еще четверо сидели у камина и вспоминали войну. У одного из них не было кисти, у другого ступни. Еще один носил повязку на глазу. В зале собрались почти исключительно мужчины; в толпе, окружившей пожилого человека, Ратлидж увидел только одну женщину.

– Это старый доктор, тесть доктора Хокинза, – пояснил бармен. – Фамилия его Пенрит. Те, которым не нравятся новомодные методы доктора Хокинза, по-прежнему приходят побеседовать с ним. Правда, голова у него сейчас не такая, как прежде… Жаль, конечно, но возраст никого не щадит…

Ратлиджу показалось, что бармен – ровесник доктора Пенрита, если не старше.

Посмотрев на бородатого доктора, Ратлидж улыбнулся про себя, затем взбежал наверх, перескакивая через две ступеньки, и, войдя в номер, взял фотографии, которые дала ему Рейчел. Когда доктор наконец остался один, Ратлидж подсел к нему, заказал ему пива и только потом заговорил о семействе Тревельян.

– Тревельянов постигло много горестей, – сказал Пенрит, глядя на Ратлиджа усталыми старыми глазами. – Я лечил их… горевал вместе с ними. Старый Эйдриан умер в своей постели, как положено. А другие – нет. Грустно, печально! Я делал что мог. Молодой Хокинз во многом не разбирается, он не местный. А я прожил здесь всю жизнь. Ратлидж вытер стол носовым платком, достал фотографии и разложил их веером на столе.

– Что вы можете о них рассказать? – На фотографии падал тусклый свет из окна.

– Да… у них больше тайн, чем я хочу запомнить. В старости есть не только плохое, но и хорошее, инспектор. В старости многое начинаешь забывать. А забвение дарует покой.

– Но мне очень нужно узнать их тайны. Чтобы убедиться, что все правильно. Что ни сейчас, ни раньше… в их жизни не происходило ничего подозрительного.

Старик хихикнул:

– Подозрительного? Врач всегда что-то подозревает, он хуже полицейского. Но не зря говорится: молчание – золото. Если прошлого не изменишь, иногда лучше похоронить его вместе с мертвецами. Джеймс Чейни покончил с собой, а я сказал, что он умер в результате несчастного случая, когда чистил револьвер. К чему было еще больше огорчать Розамунду? Ей и так хватало горя. Мальчик-то пропал без вести, и никого из них нельзя было вернуть назад, ни отца, ни сына. А Оливия была в таком состоянии… я думал, она рассудка лишится. Она клялась, что ни на миг не выпускала Ричарда из виду, только посмотрела на гнездо ржанки… И Николас твердил, что во всем виноват он, он не следил за ними обоими, хотя и понимал, что это его долг. А слуги плакали, и никто, кроме Брайана Фицхью, не позаботился о похоронах.

– Когда умер Чейни, Фицхью был здесь?

– Ну да, он то приезжал, то уезжал – привозил мисс Розамунде скаковых лошадей. Почти все они брали призы… Чистокровные скакуны, с отменной родословной. Как и у самих Тревельянов. А теперь из всей семьи осталась в живых одна мисс Сюзанна. Но она, между нами говоря, больше ирландка, чем жительница Корнуолла!

– Что вам известно о Кормаке Фицхью?

– Ничего, – ответил старик, допивая пиво. – Ему моя помощь никогда не требовалась; он ни разу не посадил занозу и не упал с лошади. Когда его отправили в университет, я обрадовался. Как-то мисс Оливия сказала, что она напишет о нем стихи. Тогда я не обратил на ее слова внимания, думал, в ней говорит девичья глупость, романтические бредни.

Ратлидж посмотрел в водянистые глаза на бородатом лице. Неужели доктор намекал на то, что герой любовной лирики Оливии – Кормак Фицхью, а вовсе не ее сводный брат Стивен, что бы ни думал он сам?

Усталый после бессонной ночи, Ратлидж сел в кресло у окна и позволил себе подремать. Он едва погрузился в легкое, приятное состояние между сном и явью, как за дверью послышался стук каблуков. Кто-то быстро поднимался по лестнице. Вскоре в его дверь постучали.

Сразу проснувшись, он поправил галстук, провел рукой по волосам и пошел открывать, решив, что это Рейчел пришла за фотографиями.

Но за дверью стояла высокая, стройная блондинка со злыми глазами; когда дверь распахнулась, она посмотрела на него в упор.

– Инспектор Ратлидж? – сухо спросила она, оглядывая его с головы до ног.

– Да, – ответил он, – моя фамилия Ратлидж.

– Мне нужно с вами поговорить. Если можно, в вашем номере. В общем зале много народу; там неудобно.

Видя, что он колеблется, блондинка пояснила:

– Я Сюзанна Харгроув, сестра Стивена Фицхью.

Ратлидж посторонился, пропуская гостью и жестом указывая на кресло, которое он придвинул к окну. Сам он остался стоять у двери.

Не обратив внимания на кресло, Сюзанна с ходу ринулась в бой:

– Мой брат Кормак позвонил моему мужу на работу в Лондон и передал, что вы собираетесь заново расследовать обстоятельства смерти моих родственников… Мне все передала секретарша мужа. Это правда? Или, может быть, секретарша не так поняла?

– К сожалению, это правда, – мрачно ответил Ратлидж. – Однако это не означает, что Скотленд-Ярд не согласится с мнением местных представителей закона…

– Да уж, не сомневаюсь, так и будет – но поздно! Поздно для нас! Я имею в виду родственников. Нас будут обсуждать в газетах, наше грязное белье вывесят на всеобщее обозрение, а потом, когда вы убедитесь, что следствие велось по всем правилам, вы попросите у нас прощения и вернетесь в Лондон как ни в чем не бывало! Поймите, инспектор, нам и без того трудно. Приходится смотреть в глаза тем, кто прекрасно знает, что двое наших близких покончили с собой. Если же поползут слухи о возможном убийстве, все мы будем опозорены. Я жду ребенка, он родится в конце осени. Не хочу, чтобы он появился на свет в разгар отвратительного скандала!

Ее пыл позабавил Ратлиджа, но он не улыбнулся, а лишь ответил:

– Беседуя с вашим сводным братом, я ни словом не намекнул на возможное убийство.

– Зачем же в таком случае Скотленд-Ярд… занимается закрытым делом? Наверняка кто-то что-то заподозрил! А все потому, что Оливия была знаменитостью! Вы поэтому приехали мучить нас? – Глаза ее наполнились слезами, и она с трудом сдержалась, чтобы не расплакаться.

Ратлидж не ответил, Сюзанна повернулась к нему спиной и посмотрела в окно.

– Я знала: случится что-нибудь плохое! Я говорила Даньелу, по-другому просто не может быть! Ну зачем Оливия повела себя как… эгоистка? Если она хотела свести счеты с жизнью, зачем бросать тень на дом… на нас! Я ведь тоже здесь выросла, и я не хочу, чтобы очернили все мои светлые воспоминания детства! Кстати, если вы проявите упорство, Тревельян-Холл значительно упадет в цене… Мы не сможем продать его… избавиться от него! – Сюзанна круто развернулась и посмотрела ему в глаза. – Я возненавидела Тревельян-Холл! Я хочу, чтобы его продали и все прошлое было вырвано из него новыми владельцами, которые не знают, кто мы такие… которым наплевать на нас! – Она глубоко вздохнула. Из глаз ее хлынули злые слезы. – Да и кто купит дом, – продолжала она, – в котором произошло не только самоубийство, но и убийство! Он будет висеть у нас на шее камнем, как наши грехи, до конца наших дней!

Ратлидж достал носовой платок и протянул ей, но Сюзанна сделала вид, что не видит его, и стала рыться в сумочке в поисках своего.

– Я только что потеряла брата, – мрачно продолжила она. – А теперь еще вы! А доктор сказал, что мне нельзя огорчаться!

– Если вы не верите в то, что здесь произошло убийство, почему вы ненавидите Тревельян-Холл? – спросил Ратлидж, пытаясь ее отвлечь. – Что такого случилось… что здесь произошло… что так огорчает вас?

Она отмахнулась:

– Дело не в том, что здесь произошло, дело в том, что потеряно. Розамунда… моя мать… была опорой дома, нашей опорой. Она излучала свет и тепло, и весь дом… и все мы… грелись в ее лучах. А когда она умерла, все сразу изменилось, стало другим… я не знаю, как объяснить! Дом стал темным, холодным… полным наваждений Оливии!

– Каких наваждений?

– Откуда мне знать? Оливия жила своими мыслями, своими ощущениями. Я не такая. Я чувствую, я плачу, я смеюсь. А Оливия больше молчала. Я… не могла ее понять. Для женщины… неестественно писать, как она. Мне и до сих пор трудно поверить, что те стихи написала она… По-моему, кто-то что-то напутал, не так понял!

– Как по-вашему, стихи мог писать Николас Чейни?

Сюзанна ответила ему ошеломленным взглядом; на ее ресницах блестели слезы.

– Кто – Николас?! Такое… мне и в голову не приходило… да и никому из нас! Значит, вы думаете, стихи писал Николас? В самом деле?

Ратлидж осторожно ответил:

– Я еще мало знаю о вашей семье, чтобы приходить к каким-либо выводам. Сейчас я просто отвечаю на ваш вопрос об Оливии Марлоу.

Лицо у нее вытянулось.

– А… ясно.

– Вы знаете, почему Николас и Оливия покончили с собой?

Сюзанна покачала головой:

– Я много ночей провела без сна, гадая, зачем кому-то лишать себя жизни. Я была сестрой Оливии… сводной сестрой… но она не делилась со мной своими чувствами. Не говорила, что дошла до отчаяния, что разочаровалась в жизни… Можно было подумать… но нет! А Николас… его поступок сродни предательству… уйти вот так и бросить меня одну перед самой гибелью Стивена! Мама тоже предала меня – я всегда подозревала, боялась в глубине души… что она тоже покончила с собой!

В ее глазах проступила глубокая потаенная боль.

– Что не так с нашей семьей? Теперь из всех осталась только я… если не считать Кормака. Боюсь, скоро и со мной случится что-то ужасное. Неужели я оставлю своего ребенка без матери и без всех, кого он может любить? Вот Кормак одинок всю жизнь. У него никогда никого не было. Хотя Кормак настоящий красавец, он очень одинок… Не хочу, чтобы так рос мой ребенок!

Глава 7

Ратлидж успокаивал Сюзанну как мог. Спросил, не нужно ли вызвать доктора Хокинза.

Сюзанна покачала головой:

– Нет. Врач мне не поможет! Мне нужно хоть немного покоя, и если бы вы оставили нас и вернулись в Лондон, я бы, наверное, сумела все забыть.

– Минуту назад вы намекнули, что и Розамунда покончила с собой. Вы имели в виду, что она, не помня себя от горя, не следила за своим здоровьем и этим убила себя? Или что она совершила самоубийство намеренно и сознательно?

– Она приняла слишком большую дозу лауданума. Доктор Пенрит считал, что по ошибке она ночью накапала себе в стакан больше, чем положено. А по-моему, маму просто покинули силы. Она устала жить. Устала ждать следующего утра и следующей ночи. Она боялась снова выходить замуж, хотя у нее не было недостатка в поклонниках… Она сказала, что похоронила последнего мужчину, которого любила, и больше никогда не выйдет замуж, что от ее сердца осталось совсем мало, она больше не сможет никого хоронить. Ее поверенный мистер Чемберс чем-то похож на Джеймса Чейни – такой же сильный, надежный. Хороший человек. По-моему, мама была привязана к нему, а он наверняка любил ее. Но этого было недостаточно. Она не…

Сюзанна глубоко вздохнула:

– Нет, больше не могу! Даньел ждет меня внизу. С ним припадок случится, если он увидит, что я так расстроилась. Даньел на все пойдет, лишь бы я была счастлива. Нечестно так его беспокоить!

Она попросила у Ратлиджа разрешения умыться, он вышел в коридор и достал для нее полотенце из бельевого шкафа. Сюзанна поблагодарила его и, умывшись, пытливо посмотрелась в зеркало.

– Вы не позволите взять вас под руку, когда мы будем спускаться вниз? Подниматься наверх я могу, но после того, как Стивен… в общем, с тех пор мне тяжело спускаться. Кстати, насчет падения. Иногда мне снится, что у меня подворачивается нога под тяжестью ребенка… – Ее передернуло.

– Когда Стивен упал, вы все находились снаружи?

– Да, мы все спешили, торопили его. Никто даже не вспомнил о том, что ему трудно ходить! Помню, я сказала Рейчел, что Стивен иногда бывает ужасно утомительным. И нам приходится его ждать только из-за каких-то старых книг, которые он хочет найти. Как будто он не мог вернуться сюда в любое время! А потом Кормак вошел в дом и сразу же позвал нас, но было уже поздно. Мне стало так плохо… Я испугалась, что у меня будет выкидыш!

Ратлидж осторожно свел Сюзанну вниз по лестнице; она тяжело опиралась на его руку, как будто цеплялась за саму жизнь. Но, очутившись в коридоре, который вел к бару, она разгладила юбки, облегченно улыбнулась Ратлиджу и зашагала совершенно уверенно.

Муж ждал Сюзанну в баре. Даньелу тоже нашлось что сказать по поводу приезда Ратлиджа в Боркум; он туманно намекнул на то, что власти не обращали внимания на Оливию до тех пор, пока не стало поздно, а теперь всем хочется выглядеть чуткими и заботливыми.

– Поймите, инспектор, ужасно неприятно, когда семью уничтожают в политических целях!

Ратлидж ему не возражал; в конце концов супруги уехали в новой машине, сказав, что у них в соседнем городке друзья, которые пригласили их к ужину. Сюзанна, обернувшись через плечо, в последний раз бросила на Ратлиджа умоляющий взгляд, а затем, повернувшись к мужу, ответила на какой-то его вопрос.

Было уже очень поздно, а Ратлиджу никак не удавалось заснуть. Отчаявшись, он встал, оделся и вышел из гостиницы. Луна убывала; света почти не было. Он захватил с собой свечи и спички из номера.

Он шел по тихим улицам, где на него не лаяли даже собаки, зато, когда вошел в рощу, где-то рядом тихо ухнула сова. Сов часто называют предвестниками смерти, но Ратлидж всегда находил странное утешение в их одиноком уханье.

В доме света не было; ничто не указывало на то, что там ночует Кормак. Погруженный в свои мысли, Ратлидж даже не подумал о таком препятствии. Но, едва повернув ключ в замке, он почему-то сразу догадался, что в доме никого нет. Войдя и закрыв за собой дверь, он зажег свечу. Неожиданно яркий язычок пламени напугал его; на фронте такой яркий свет мог привлечь внимание вражеского снайпера. И все же ему удалось не уронить свечу. Хэмиш, недовольно ворча, выждал, пока Ратлидж зажжет свечу, и посоветовал: «Сначала сходи в библиотеку. Не в кабинет. Вряд ли она их там хранила!»

Но Ратлидж направился именно в кабинет. Медленно, осторожно поднявшись по лестнице, он зашагал по коридору второго этажа и ненадолго остановился: ему показалось, что кто-то шепчется совсем рядом. Не сразу он сообразил, что слышит шелест волн. По спине у него пробежал холодок. Он вспомнил о Рейчел и ее привидениях.

«Что наложило на дом такой отпечаток?»

Открыв кабинет, он удивился: лунный свет свободно проникал в окна. Никто не удосужился задернуть здесь шторы. Остановившись на пороге, Ратлидж представил, как все произошло. Ну да, в ту субботнюю ночь, когда умерли Оливия и Николас, скорее всего, было полнолуние. Оливия и Николас вполне могли умереть при свете луны, потому что он заливал окна, похожий на серебряное море.

Оживившийся Хэмиш ожесточенно спорил с ним и заглушал шум волн, набегающих на мыс. И все же рокот прибоя немного успокаивал. Как если бы необъятность моря уменьшала человеческие печали, горести и боль.

Ратлидж снова задался вопросом: «Кто из них умер первым?» Он посветил в сторону дивана. Кто? Мужчина или женщина? Убийца или жертва? Или жертвами так или иначе оказались они оба?

Спустя какое-то время он подошел к полкам у пишущей машинки и стал разглядывать корешки. Наверное, у родственников есть экземпляры книг Оливии с дарственными надписями; никто не удосужился взять отсюда тонкие томики стихов…

Огонек свечи двигался вдоль полок, колеблемый его дыханием. На корешке тонкой синей книжки он увидел буквы, поблескивавшие, как расплавленное золото: «Крылья огня». Он достал книжку и снова начал искать. И нашел винно-красный томик, похожий в полумраке на кровь. Заглавие выполнено серебром: «Люцифер». По словам его сестры Франс, «Люцифер» всколыхнул весь Лондон. Франс в таких вопросах можно доверять; она знает, как высшее общество относится ко всему новому, необычному, современному.

Вскоре он разыскал «Свет и тьму», затем «Аромат фиалок». И наконец, когда он уже почти потерял надежду, нашел «Тени».

Со свечи ему на пальцы капнул расплавленный воск. Ратлидж выругался, взял добычу и встал. Ему показалось, будто что-то шевелится в темноте, оставляя за собой слабый запах сандалового дерева и роз. Он похолодел, но оказалось, что это всего лишь платок, которым была накрыта пишущая машинка Оливии Марлоу. Платок заколыхался, потревоженный движением человека. Тонкая ткань тихо сползла с холодного металла и коснулась его руки.

Посмеявшись над своей впечатлительностью, Ратлидж, столько раз видевший смерть во Франции, осторожно взял платок за уголки, положил его на место и вышел, прикрыв за собой дверь.

На галерее было тихо и пусто, в холле тоже. Здесь не было никаких привидений. И все же… что-то снова вынудило Хэмиша проснуться и насторожиться.

Стараясь не слушать его, Ратлидж спустился вниз, задул свечу и открыл дверь.

Что-то стояло на дорожке, словно существо из ада, и смотрело на него с невозмутимостью, от которой Хэмиш крикнул: «Берегись!»

Ратлидж, привыкший к ночным рейдам на ничейную землю, где опасность была куда реальнее, не сдвинулся с места и спросил:

– Чего вы хотите?

Однако он почувствовал, как сердце его от удивления забилось быстрее.

Он услышал голос священника:

– Значит, это вы, инспектор?

– Какого дьявола вы здесь?..

Мистер Смедли поправил плед, который он накинул прямо на пижаму, и ответил:

– Я увидел, как в доме движется огонек. Даже одеваться не стал, сразу прибежал сюда. Хотелось узнать, кто или что здесь бродит! В доме были вы? Или вы тоже увидели огонек и поспешили сюда? Мне передали, что мистер Фицхью все-таки решил не ночевать в Тревельян-Холле. Вот почему я подумал, что дом по-прежнему пустует!

– Я пришел за книгами, – ответил Ратлидж, услышав обвинительные нотки в собственном голосе. – Подумал, что они помогут мне лучше понять поэтессу.

– Ах да, стихи! – Священник вздохнул. – Пойдемте ко мне, старина, и посидим там, как добрые христиане, при свете.

Ратлидж улыбнулся, запер дверь и следом за священником зашагал по дорожке.

– А вы храбрый человек! Пошли искать незваных гостей в пустом доме, – заметил он, поравнявшись с ним.

– Подумаешь! – отозвался Смедли. – Я не боюсь никакого измышления человеческого разума! При моем роде занятий нетрудно распознать зло, как и при вашем тоже. И все же, если помните, в дом я не вошел. Кроме того, я вооружен. – Он извлек из-под пледа вполне солидную, тяжелую металлическую кочергу, которая тускло блеснула в лунном свете.

– А как же с тем, чтобы подставить другую щеку? – осведомился развеселившийся Ратлидж.

Смедли рассмеялся. Они вошли в рощу, и вокруг них заплясали тени деревьев.

– Понимаете, все хорошо на своем месте, и я не верю, что Господь велел нам подставлять другую щеку преступникам. В конце концов, Он выгнал ростовщиков из храма!

– Значит, вы решили, что сегодня в Тревельян-Холл проник преступник?

– Во всяком случае, я не ожидал застать ночью в пустом доме сотрудника Скотленд-Ярда. В Тревельян-Холле осталось много ценных вещей, а в наших краях хватает бродяг и бездельников. Хуже всего те, кто не может найти работу, а просить милостыню им не хватает смирения. Наши прихожане делают что могут, но вряд ли я мог бы обвинить человека, который, дойдя до отчаяния, что-нибудь украл, чтобы накормить семью. Учтите, мириться с воровством я не намерен, но понимаю, что ими движет.

– По-моему, вы немного необычно трактуете принцип христианского милосердия.

– Я пошел в церковь не ради того, чтобы набить карманы, но ради того, чего жаждала моя душа.

– И вы удовлетворили свою жажду?

– Да. Хотя должен признать, что трудностей оказалось больше, чем я ожидал. Находишь один ответ, и открывается дверь к еще сотне вопросов. А теперь, если вы не против, давайте немного помолчим. Песик старой миссис Трелет обожает будить соседей, стоит только дать ему малейший предлог.

Они тихо вышли из рощи, дошли до главной улицы и повернули к церкви. Песик миссис Трелет, видимо, не проснулся.

У ворот Ратлидж сказал:

– Пожалуй, сегодня я и так не дал вам спать. Пойду-ка я лучше к себе, в гостиницу.

– У меня в самом деле сна ни в одном глазу, и вы заплатите мне своим обществом! – беззаботно ответил Смедли. – Идите осторожно, вы не обрадуетесь, как и я, если мы разбудим мою экономку. Она хуже песика, Господи прости!

Стараясь не шуметь, они пробрались в кабинет, и священник, плотнее закутавшись в плед, заметил:

– Сейчас я все равно одет неподобающим образом для храма, а потому не испытаю никаких угрызений совести, если мы с вами выпьем по капельке… скажем так, бодрящего напитка. Поскольку я уроженец Девоншира, позвольте предложить вам нашего лучшего сидра! – Глаза его блеснули.

Ратлидж с невозмутимым видом ответил:

– Буду очень рад.

Смедли вернулся с двумя высокими чашками и запотевшим кувшином, поставил все на стол.

Девонский сидр ударяет в голову, как отряд военных мулов, обманчиво слабый, пока его пьешь, и разжигает костер в животе, который неожиданно тяжело отдается в голове. Ратлиджу доводилось пить в Нормандии кальвадос, который оказывал такое же действие; он невольно задумался, не общее ли у двух напитков происхождение.

– Положите пока книги, – сказал Смедли. – Мы пришли сюда не для того, чтобы терзать стихами вашу душу. Более того, у меня тоже есть полное собрание сочинений Оливии Марлоу. В вашем полуночном рейде не было необходимости.

– Да, но мне пришлось бы просить ее книги у вас, – заметил Ратлидж, улыбнувшись в ответ. – А я предпочитаю обходиться своими силами. Не хочется привлекать к расследованию больше внимания, чем следует.

– Значит, вы все-таки ведете расследование?

– Нет, – сухо ответил Ратлидж. – Я пока… прикидываю все за и против.

Смедли широко улыбнулся, понимая, что задел Ратлиджа за живое, и протянул ему чашку. Затем выражение его лица изменилось; поуютнее закутавшись в плед, он сказал:

– Что ж, я все равно ничем вам помочь не могу. А где вам искать ответы на свои вопросы, спросите у своей совести.

– Что вы хотите этим сказать?

Смедли пожал плечами:

– Мы все так или иначе распоряжаемся приобретенными в жизни знаниями. А нам с вами, учитывая наш род занятий, часто приходится принимать мучительные решения. И они никогда не бывают одинаковыми, верно? Всякий раз приходится думать и выбирать. Зачем вам вдруг понадобились книги?

– Затем, что, когда я приехал в Корнуолл, я не знал, что одна из жертв – О. А. Мэннинг. Мне сообщили лишь, что женщина по имени Оливия Марлоу покончила с собой. Теперь мне кажется, что стихи должны были как-то отразиться на ее жизни, если не на смерти. Мне бы хотелось… если можно… понять… обеих женщин.

– А вы читали ее стихи?

– Да, на фронте я читал «Аромат фиалок». Сестра прислала мне томик. Стихи меня даже напугали. Потому что другой человек видел и чувствовал то, что не давало покоя мне, но мне не хватало смелости написать о своих ощущениях даже в письмах домой.

Ни Джин, ни сестре, несмотря на ее чувствительность, он не мог признаться, что жизнь на войне похожа на нескончаемый страшный сон. Его письма были светлыми, в них он вкратце описывал страдания, но не основное на войне. Ему казалось, что Франс кое о чем догадалась…

А Джин предпочла ложь…

Хэмиш беспокойно зашевелился, но ничего не сказал о Фионе.

– А «Крылья огня» вы читали?

– Да, стихи задевают за живое. Интересно, откуда Оливия Марлоу, старая дева и ваша прихожанка, так много знала о любви?

– Тот же самый вопрос и я не устаю себе задавать. Из мужчин, которые не были ее родственниками, она виделась только с Кормаком. Правда, Стивен уверял, что в «Крыльях огня» речь идет о любви Оливии к нему, младшему брату. Возможно, так оно и есть – Оливия часто удивляла меня своими реакциями. А Стивен всю жизнь был таким мальчиком… таким мужчиной… который всем внушал любовь. Я прощал ему такие грехи, за которые другого бы выпорол. Я внушал себе, что он сирота, растет без отца, еще молод и ничего плохого в виду не имел. Но я любил мальчика, как любил бы собственного сына, за его доброту и внутренний свет. Стивен во многом напоминал Розамунду, а я и к ней питал слабость. – Священник нахмурился. – Может быть, и Оливия тоже видела в Стивене… Розамунду.

Некоторое время священник молча пил сидр. В доме что-то скрипело, дышало и шепталось. Уютные звуки. Потом он сказал:

– А последний сборник, «Люцифер», вы читали?

– Еще нет. – В прошлом году, когда «Люцифер» вышел, Ратлидж лечился в клинике.

– Весьма интересный взгляд на природу зла. Оливия понимала его, как она понимала любовь, войну и тепло жизни. Как священник, я нахожу такую точку зрения… мягко говоря, необычной. Судя по всему, она куда лучше меня разбиралась в темной стороне человеческой натуры. И верила, что Господь мирится со злом, потому что и злу отведена определенная роль в Его замысле. Что есть люди, не способные к добру ни в каком смысле. Потерянные, про́клятые, дети дьявола… как их ни называйте, они существуют среди нас, и их невозможно спасти, потому что они не обладают способностью понять смысл добра. Как будто это качество изъяли из глины, из которой их создавали.

Ратлидж вспомнил о тех делах, которые он вел до войны. И о некоторых поступках, исполненных откровенного зла, которым он был свидетелем во Франции. Он верил в зло и в способность человека быть злым. Во многом именно существование зла оправдывало его работу… В отличие от Смедли он не был уверен в том, что в каждом можно найти что-то хорошее.

Смедли осушил чашку.

– Не хочется думать, что Оливия Марлоу в самом деле была знакома с таким человеком, которого она описывает. Не хочется думать, что и я встречался с ее Люцифером на улицах Боркума, или на проселочных дорогах, или в городке в базарный день. Просто не укладывается в голове.

Ратлидж допил сидр; он почувствовал, как у него закружилась голова. Обычно он неплохо переносил спиртное, но сидр застал его врасплох, когда он был усталый и измученный. К тому же он пил на пустой желудок.

– А вы не думаете, что сама Оливия была способна на такое зло?

Смедли посмотрел на него в упор:

– Должно быть, у вас в Лондоне жизнь намного труднее и ужаснее, чем кажется нам, провинциалам, раз вы задаете мне такой вопрос! Но я не отвечу вам прямо. Я попрошу вас прочитать ее стихи, а уж потом выносить вердикт.

Он встал, сняв плед со своих широких плеч.

– По-моему, теперь я смогу уснуть, – продолжал он, – и очень удивлюсь, если и вы не заснете. А с книгами повремените до утра. Поверьте мне, вы обрадуетесь, если последуете моему совету.

Ратлидж принял его совет вместе с книгами, вернулся в гостиницу, лег в постель и почти сразу же заснул. Перед тем как погрузиться в блаженное забытье, он ощутил первые признаки завтрашней головной боли…

Наутро голова действительно разболелась, правда, Ратлидж так и не понял из-за чего – из-за сидра или недосыпа. Ему как будто помог завтрак и несколько чашек крепчайшего черного кофе. Он сообразил, что сегодня воскресенье и почти все жители Боркума направляются в церковь или отдыхают.

Вдруг Ратлиджу стали безразличны и убийство, и стихи, и даже дело, из-за которого его сюда направили.

Он послал через посыльного записку Рейчел Ашфорд. Хотя он понятия не имел, где она остановилась, решил, что в деревне работает система оповещения куда более действенная, чем связь во время войны. Мальчишка тут же сказал, что знает, где ее найти, и, сунув в карман монету, которую дал ему Ратлидж, опрометью бросился из гостиницы.

Через десять минут он вернулся с ответом и сунул в карман третью монету за утро. Две он получил от джентльмена из Лондона и одну – от дамы.

Ратлидж вскрыл конверт и прочел несколько строчек, написанных внизу его собственной, кое-как нацарапанной просьбы:

«С радостью пойду с вами под парусом. Присоединюсь к вам через двадцать минут. Спросите хозяина гостиницы, можно ли нам взять его лодку. Я знаю, где ее держат».

Поэтому он отправился на поиски хозяина и получил разрешение выйти с миссис Ашфорд на «Веселой красотке». В последний раз Ратлидж ходил под парусом еще до войны, но он имел некоторый опыт и считал – как выяснилось, справедливо, – что у Рейчел опыта еще больше.

Она пришла в туфлях на низком каблуке и брюках, похожих на мужские, туго перетянутых широким поясом. Когда он посмотрел на нее, глаза ее улыбались, но она так и не сказала, надела ли она одежду Питера или позаимствовала у кого-то еще. Они вместе спустились к морю, где стояло несколько яхт и парусных лодок. Ратлидж нес корзинку со съестным – подарок «Трех колоколов», полученный после щедрой взятки кухарке. Рейчел заметила:

– А вы предусмотрительнее, чем я. Я так обрадовалась приглашению сходить под парусом, что о еде даже не подумала. А может, предусмотрительность – типично мужская черта? Питер всегда замечательно добывал продовольствие: объяснил, что научился этому еще в детстве.

Ратлидж рассмеялся:

– В школе Питеру вечно хотелось есть. Я не знал другого мальчика, который так хорошо умел бы устраиваться. Мать посылала ему щедрые посылки – банки консервов, упаковки печенья и галет. Дольше всего обычно сохранялось шотландское песочное печенье. Помню, иногда в его сундуке оно приобретало вкус шерсти, но мы не жаловались. Когда припасы подходили к концу, мы бывали безутешны – до тех пор, пока он не уговаривал еще какого-нибудь одноклассника поделиться с нами.

Они дошли до перевернутых лодок, лежащих на галечном пляже, едва возвышавшемся над кромкой прибоя.

– Вон «Красотка», – показала она на красную посудину, которая выглядела так, словно ее не мешало бы покрасить и заделать швы.

Ратлидж с сомнением посмотрел на суденышко:

– Вы уверены, что она не потонет?

– Не сомневайтесь, – заверила его Рейчел. – Она довольно крепкая. Просто этим летом Траск нечасто на ней выходил. Его сын Фред не вернулся с войны… он служил на флоте. В его корабль попала торпеда в Северной Атлантике. И потом, рыбная ловля в наших краях уже не та. С экономической точки зрения будущее Корнуолла печально. Промысел кончился, а вместе с ним ушла и сардина. Все сейчас жалуются.

Жаловались и чайки, кружившие у них над головами. Рейчел и Ратлидж спустили «Красотку» на воду и забрались внутрь. Рейчел окинула его критическим взглядом.

Ратлидж широко улыбнулся:

– Сразу видно, вы мне не доверяете!

– Дело не в доверии, а в самосохранении. У меня еще есть время выпрыгнуть за борт, если вы отъявленный дилетант, от которого только и жди беды.

Но он знал свое дело, и вскоре лодка вышла из устья в открытое море. Море утром было спокойным; ветер гнал лодочку дальше, где на волнах плясали белые барашки, и легко было на веслах дойти до небольшого пляжа за Тревельян-Холлом, до того места, где мыс закруглялся, а затем снова вернуться к пляжу, где они вытащили лодку на берег и вышли сами.

Рейчел повернулась к нему; Ратлиджу трудно было понять, о чем она думает, пока она не сказала:

– Я уже целую вечность не выходила в море! Как чудесно снова оказаться на воде! Питер был человеком сухопутным, он не мог отличить нос от кормы, зато Николас обожал плавать, он выходил в море в любую погоду, чувствовал волны под корпусом и порывы ветра. Когда он уходил на войну, он мечтал попасть на флот, но его не взяли – сказали, нет опыта, представляете? Поэтому он очутился во Фландрии, в грязи, среди ужаса и убийств, – и его отравили газом. – Сияние поблекло, и она потянулась к корзинке, пока Ратлидж привязывал лодку к валуну.

– Расскажите о своей кузине Сюзанне, то есть миссис Харгроув.

Она выпрямилась и посмотрела на него в упор, не выпуская из рук корзинку.

– Так вот зачем вы привезли меня сюда! – воскликнула она. – Чтобы поживиться моими воспоминаниями, а потом решить, стоит ли завтра возвращаться в Лондон?

– Нет, – сухо ответил Ратлидж. – Вы сами заговорили о родственниках, не я. А Сюзанна вчера заходила ко мне. Поэтому я и спросил.

Рейчел отвернулась, поставила корзинку и начала подниматься по пологому склону, который вел от воды к парку. Ратлидж последовал за ней. Наверху она остановилась и посмотрела на парк, окружавший дом.

– Сюзанна очень похожа на Стивена, но как будто его бледная копия – не такая красивая, не такая обаятельная, не такая живая, не такая… любимая. По-моему, и Розамунда больше любила Стивена, потому что видела в нем собственное бессмертие. Себя, которая снова стала молодой и готовой продолжать жить. А может быть, он напоминал ей Ричарда. Иногда я и сама об этом думала. Розамунда любила Оливию, потому что видела в ней Джорджа, и Николаса, потому что он был так… так похож на своего отца. Внешне, я имею в виду. Внутренне Николас унаследовал силу Розамунды. Розамунда никогда никого из детей не выделяла, во всяком случае, открыто, но в глубине души… кто знает?

– Расскажите о ее мужьях.

– Джордж был замечательным человеком, обаятельным и очень мужественным. Джеймс был утонченным; в нем были глубина, ум и чувство юмора. А Брайан Фицхью так любил Розамунду, что ей просто не оставалось ничего другого, кроме как полюбить его в ответ. Но по характеру он был слабее ее… – Рейчел повернулась к нему; лицо ее как будто превратилось в маску. – Я ответила на ваш вопрос?

– Сюзанна намекала на некоего мистера Чемберса, который был влюблен в Розамунду и охотно женился бы на ней.

– О да, Том Чемберс едва не сделал ей предложение. Наверное, он мог бы избавить ее от одиночества и тоски. Она уже начинала думать, что слишком многие из тех, кого она любила, умирали. Как будто их смерть как-то связана с ней! Как будто она в чем-то виновата. Я не хочу сказать, что она делилась с нами своими мыслями… нам пришлось собирать все по кусочкам. Вот почему нам казалось, что мистер Чемберс тоже сыграет свою роль в ее жизни. Новая любовь, новая жизнь – скоро Розамунда снова будет счастлива! И вдруг однажды ночью она не могла заснуть, по ошибке приняла слишком много лауданума… и перед рассветом умерла.

– Сюзанна боится, что ее мать намеренно покончила с собой. Ей трудно поверить в такое, она очень напугана…

Рейчел изумленно воззрилась на него:

– Правда? Сюзанна никогда не заговаривала о своих страхах со мной! Да и ни с кем другим, насколько мне известно. Вы уверены? То есть… может, это просто фантазия женщины, которая ждет ребенка?

– Она была очень расстроена. Если у нее такие фантазии, она доведет себя до болезни еще до родов. По-моему, она боится, что ее фантазии могут оказаться правдой. Почему?

Рейчел покачала головой:

– Розамунда слишком любила жизнь, чтобы покончить с собой. Мне трудно поверить, что она свела счеты с жизнью.

– Вы только что говорили, что она тосковала…

– Да, но мы все когда-то тоскуем, бываем подавлены! У всех нас бывают темные периоды, когда кажется, что труднее жить дальше, чем сдаться. Неужели вы никогда не чувствовали, что смерть – ваш друг, милосердный друг, который поможет убрать все ваши горести и печали?

Первым ей с горечью ответил Хэмиш:

«Уж мне-то смерть вовсе не показалась другом! Я бы жил дальше, если бы мог!»

Ратлидж отвернулся, боясь, что Рейчел прочтет ответ Хэмиша в его глазах.

– Мы говорим о Розамунде… – тихо напомнил он.

– Нет, – решительно возразила Рейчел. – Розамунда никак не могла покончить с собой! Николас непременно бы это понял… и сказал бы мне!

Глава 8

Не дожидаясь ответа Ратлиджа, Рейчел продолжала с наигранной бодростью:

– Вы не против? Пока здесь, я должна проверить, сдержал ли Уилкинс обещание полить цветы на террасе. Иногда он забывает… – Она зашагала к дому, с сомнением покосившись на него, словно заранее прося прощения за то, что не позвала его с собой. Но ей нужно было побыть одной, попробовать восстановить хотя бы отчасти утреннюю радость.

Рейчел и так уже пришлось пережить немало; Ратлидж счел, что она неплохо справляется. Просто ей до сих пор невыносимо думать, что Розамунда могла покончить с собой. Розамунда всегда была для нее символом безмятежности, ясности и жизненной силы. С самого детства жена дяди оказывала на Рейчел сильное влияние. Как примириться с таким противоречием? Кроме того, Рейчел никак не могла понять, почему Николас предпочел уйти из жизни. От кого – или от чего – он стремился уйти, убежать? Не выдержав неопределенности, она попросила о помощи Скотленд-Ярд. Но приехавший из Лондона инспектор лишь усугубил положение. Он предполагает возможность убийства… Тем самым он бросает тень на Тревельян-Холл и на женщину, бывшую его душой, его средоточием…

К Генри Ашфорду Рейчел обратилась из-за того, что зашла в тупик. Но в Боркум прислали человека, которому наплевать на Николаса. Инспектор Ратлидж не проявил сочувствия ни к Розамунде, ни даже к Оливии. Он усугубляет ее страдания, ее боль, ее сомнения; он воскрешает в ее памяти то, о чем она предпочла бы забыть навсегда. Ратлидж приехал вовсе не для того, чтобы выполнить ее просьбу; он поглощен своими мыслями и другими, наверное, лондонскими делами. А ее после смерти Николаса по-прежнему окружает непроглядный мрак…

Рейчел показалось, что она готова возненавидеть Ратлиджа. Можно подумать, во всем виноват именно он! Конечно, в глубине души она понимала, что несправедлива к инспектору, и все же временами ее так и подмывало наброситься на него, сделать ему больно, как он сделал больно ей. Ей хотелось отомстить Ратлиджу за то, что тот заронил в ее душу семена сомнения, которые могли прорасти.

Хэмиш упрекал Ратлиджа за то, что тот обидел Рейчел, но сам Ратлидж только радовался короткой передышке. Ему нужно было подумать. Он зашагал по лужайке в сторону мыса, размышляя обо всех хитросплетениях дела, которое еще и делом-то не было. К тому же он думал о Рейчел, которая любила Николаса Чейни, что бы она сейчас ему ни говорила.

На краю обрыва ему в лицо ударил ветер с моря; он ерошил волосы и раздувал брюки. Внизу волны ритмично бились о камни, что-то нашептывали едва слышно и отступали, готовясь к очередному броску. На некотором расстоянии от берега на воде покачивался рыболовецкий баркас. Он медленно двигался в открытое море; его сопровождали чайки. Их крики эхом отдавались на мысу.

Обернувшись, он посмотрел на дом. Тревельян-Холл окружал обширный парк, уступами спускающийся к воде. На нижнем уступе зеленела лужайка, откуда можно было подняться выше по пологим каменным ступеням в итальянском стиле. Еще один марш ступенек – и гость оказывался на открытой террасе. Рейчел сейчас была как раз там, где в больших каменных вазах росли цветы. Эти цветы да еще лозы наводили на мысль о свадебных букетах. Картина казалась мирной – не величественной, но красивой.

Ратлидж повернулся в другую сторону и бросил взгляд на рощу, отделявшую Боркум от Тревельян-Холла. Над деревьями высилась колокольня; за ней он заметил верхний этаж дома священника; окна на солнце казались синими квадратами.

Интересно, почему священник не спал в такой поздний час, тем более смотрел в окно? И видно ли из его дома Тревельян-Холл? Мог ли он заметить огонек свечи в кабинете на втором этаже?

Да, непростой вопрос…

Что-то вытащило священника из постели и погнало в темную рощу в такой спешке, что он даже не успел одеться как следует. Накинул плед поверх пижамы и захватил кочергу из камина. Кочергой он наверняка намеревался драться с противником из плоти и крови…

Обогнув мыс, Ратлидж зашагал в обратную сторону, любуясь лужайкой. Вполне возможно, когда-то на ее месте был фруктовый сад: в тех местах, где раньше росли деревья, виднелись бугорки. Правда, корни и пни совершенно заросли травой. Подойдя ближе, он отчетливо разглядел остатки фундамента на месте бывшей стены. Значит, именно здесь умерла сестра-близнец Оливии. Вдали от дома, конюшни и парка, за кирпичной стеной, увитой плющом.

Хэмиш давно уже добивался его внимания. Ратлидж посмотрел себе под ноги и увидел нечто похожее на большой квадрат выжженной земли. Похоже, здесь что-то жгли. Довольно давно, несколько недель назад, – почерневшая трава уже заросла новой, молодой, а слой пепла на земле напоминал тонкую пленку, рассыпанную аккуратным ровным слоем. Он не увидел ни крупных углей, ни обгоревших лоскутов, которые можно было бы опознать. Потыкав в пепел носком туфли, Ратлидж решил, что здесь, наверное, жгли не дерево и не материю, а бумагу – все сгорело дотла. А может быть, то, что не сгорело, унесли с собой.

Он опустился на колени, пристально вглядываясь в пепел, поворошил его пальцами и нащупал на краю кострища, в дерне, какой-то предмет. Ему показалось, будто у него в руках обрывок выцветшей ленты – скорее всего, голубой или светло-зеленой. Впрочем, трудно было понять, какого цвета была лента, потому что она не один день пролежала под дождем и солнцем. Рядом он нащупал нечто более твердое – возможно, когда-то это был кусок кожи, например обрывок пояса. В поисках чего-нибудь еще он нашел небольшой декоративный серебряный уголок, совсем почерневший, но еще хранящий след тонкого кельтского узора. От картинной рамы? Книги? Медальона?

Кто-то бросал в огонь странные вещи!

По-прежнему сидя в траве на корточках, он понял, что очень хорошо видит крышу Тревельян-Холла, зато отсюда совсем не видно деревни, только шпиль колокольни. Повернувшись в другую сторону, он полюбовался полем и рощей. Сзади – море.

Тот, кто жег здесь костер, наверняка знал, что здесь его – или ее – не заметят чьи-то внимательные глаза.

Ратлидж подумал: странно, если обитатели Тревельян-Холла и хотели что-то сжечь, почему не в очаге? Или не в кухонной плите? Или не в корзине в огороде, в которой обычно сжигают мусор?

Зачем выходить на мыс и разводить костер в таком месте, где постоянно дует ветер, который то и дело норовит задуть костер, разнести искры и обрывки во все стороны, опалить брови и пальцы тому, кто подкармливал жадное пламя. А перед тем как уйти, нужно залить костер водой и убедиться, что он совсем потух и пожара не будет…

Если… если только они не хотели сжечь что-то втайне. Не хотели, чтобы слуги нашли остатки чего-то в камине. Или почувствовали в доме запах дыма и поняли, что дело нечисто.

Тот, кто пришел сюда днем или ночью, знал, что дыма никто не увидит и, даже если что-то не сгорит в огне, никто ничего не заподозрит. Такой поступок указывал на необходимость уединения – или просто на скрытность характера.

Ратлидж выпрямился. Интересно, кто жег здесь костер?

Он увидел Рейчел, она уже заперла калитку, и он поспешил ей навстречу, не желая, чтобы она увидела кострище.

– Проголодались? – крикнул он, когда она остановилась, ожидая его.

– Умираю с голоду! – ответила она, изображая улыбку. Улыбка вышла почти естественной. – На что вы там так внимательно смотрели? Я вас несколько раз окликала, а вы не слышали.

– Правда? Значит, ваш крик унес ветер. Скажите, на месте той лужайки раньше был сад?

– Да, совершенно верно. – Рейчел круто сменила тему: – Грустно думать, что Тревельян-Холл продадут. Что здесь будут жить чужие люди.

– Я думал, вы все согласились продать дом? И только Стивен был против.

– О, по-моему, дом следует продать. Теперь здесь не осталось ничего из того, что мы любили в детстве, а натужно поддерживать в нем жизнь, как в музее, гораздо хуже, чем пустить сюда чужаков. Я оплакиваю прошлое, только и всего. – Она обернулась, когда они шли на конец мыса к пляжу, как будто надеялась, что сам дом скажет ей: она не права. Потом она продолжила, как будто разговаривала сама с собой: – По-моему, в конце концов, будет лучше всего, если дом купит Кормак. Тревельян-Холл так или иначе останется в семье, и никто из нас не будет чувствовать себя виноватым из-за того, что мы предпочли чужаков Оливии. С другой стороны, чистый эгоизм – приносить в жертву бедного Кормака! – Она печально улыбнулась. – А вы когда-нибудь обращали внимание, как часто на окончательное решение влияет ощущение вины? Гораздо чаще, чем любовь, жалость, алчность или любое другое чувство… Жалкий способ справляться с жизнью, вы не находите?

Ратлидж широко улыбнулся:

– При моей работе чувство вины бывает полезным – иногда с его помощью я даже раскрывал преступления.

Он мог бы добавить, что бывало и другое, речь о раскаянии и чувстве вины так и не заходила. Убийц часто ловили благодаря тому, что они допускали пустяковые оплошности; они очень редко раскаивались и вообще проявляли какие-то человеческие чувства. Как правило, они были осторожны, уклончивы и холодны. Неожиданно Ратлидж подумал: новый потрошитель наверняка не такой. Им движет нечто настолько дикое, что он режет и рвет человеческую плоть, как бумагу. Остается надеяться, что потрошитель, как и другие маньяки, становится все беспечнее по мере того, как огонь пожирает его изнутри.

В корзинке для пикника еды нашлось в изобилии: пирожки, завернутые в салфетки, пиво для Ратлиджа, термос с чаем для Рейчел, печенье разных видов в жестяной коробке, кусок сыра, батон свежего хлеба. На дне, тоже завернутые в салфетку, лежали сливы.

Они с аппетитом поели, хотя Ратлидж в основном молчал и думал о своем. Вести светскую беседу пришлось Рейчел; она старалась выбирать безопасные темы, которые не могли вернуть ее и инспектора к Тревельян-Холлу и его обитателям.

Гораздо легче ей было рассказывать о том, как она интересуется старинными развалинами. Затем Рейчел неожиданно для себя спросила, почему Ратлидж пошел служить в полицию, когда мог бы стать адвокатом, как его отец.

– Отец часто рассказывал мне о судебных процессах. Он объяснял, что барристер защищает обвиняемого, а королевский адвокат защищает закон и что, если жертва жива, она может представить доказательства того, что ее ограбили, избили, что преступник незаконно проник на ее территорию. Но если жертва погибла, хотя вокруг нее и строится все дело, она не играет в нем никакой роли, разве что доказывает факт совершения преступления. – Ратлидж улыбнулся своей спутнице. – Такое положение показалось мне очень несправедливым, а я прекрасно понимал, что хорошо, а что плохо. Я считал, что жертву необходимо выслушать, что ее лишили не только жизни, но и права голоса. Я думал, что самое главное – правда. И возможность защитить невиновных. Поэтому решил: раз у суда задачи другие, невиновных, скорее всего, защищает полиция. Но оказалось, что и здесь я ошибался.

– Почему?

Ратлидж отвернулся.

– Потому что, как я довольно скоро понял, главная задача полиции заключается вовсе не в том, чтобы доказать чью-то невиновность. Она заключается в том, чтобы доказать вину.

Что-то в его голосе подсказало Рейчел, что продолжать разговор на эту тему не стоит. Она вскинула голову и увидела, что к ним со стороны дома спускается Кормак Фицхью.

Торопливо собирая остатки обеда и складывая их в корзинку, она спросила:

– Значит, завтра вы возвращаетесь в Лондон?

– Нет, – ответил Ратлидж. – Еще нет. Для того чтобы убедиться во всем наверняка, мне нужно проверить еще кое-что. Обещаю, когда я приду к каким-то выводам, обязательно поделюсь ими с вами.

– Что ж, все правильно, – ответила она и встала, отряхивая с брюк песок. К тому времени, как к ним подошел Кормак, она уже шла по пляжу к оконечности мыса.

Кормак громко поздоровался и, поравнявшись с Ратлиджем, заметил:

– Вижу, вы уговорили хозяина гостиницы дать вам лодку на день. Жаль, что я сам до этого не додумался. – Затем, проводив взглядом Рейчел и дождавшись, когда она отойдет подальше и не будет его слышать, добавил: – Я тревожусь за нее. Смерть Николаса стала для нее тяжким ударом, тем более это произошло почти сразу после гибели Питера. Рейчел – женщина уравновешенная; она понимает, что два ее любимых человека ушли, но ей пока нечем… некем заполнить оставшуюся после их ухода пустоту. В последнее время она даже меня стала избегать – и Сюзанну. Как будто живые слишком ярко напоминают ей о мертвых. – Кормак покачал головой. – Вообще-то я прекрасно ее понимаю. Сам я справляюсь только благодаря работе. Зарываюсь в нее с головой и не замечаю, как пролетают дни…

– Значит, вы не ночуете в Тревельян-Холле?

Кормак вздохнул:

– Я попросил миссис Трепол приготовить мне спальню, но не вынес тамошней тишины. Меня приютили знакомые в Первелли.

– В том месте, куда поехали миссис Харгроув и ее муж?

Кормак с удивлением посмотрел на Ратлиджа:

– А разве Сюзанна тоже здесь? Даньел клялся, что больше не отпустит ее из Лондона до родов. Но Сюзанна всегда была упрямее, чем кажется на вид. Если она чего-то хочет, он не способен долго ей сопротивляться. Скорее всего, она остановилась у Битонов. Она училась в школе с Дженни Битон, то есть тогда Дженни Трокмортон.

– Ваша сестра тоже слышать не хочет о возобновлении дела. По ее словам, двойное самоубийство – происшествие и без того позорное. Ей не хочется, чтобы ее ребенок принадлежал к семье, на которую падает подозрение в убийстве.

Кормак ухмыльнулся:

– Мне говорили, что беременные женщины часто бывают раздражительными.

– А вы не были женаты?

Кормак подошел к воде и, повернувшись к Ратлиджу спиной, подобрал камешек и бросил его в воду.

– Нет, – не сразу ответил он. – Я не женат. Как и у Рейчел, у меня на сердце незаживающие раны.

Хэмиш снова ожил; Ратлидж изо всех сил пытался не обращать на него внимания.

– Я пока не нашел никаких доказательств преступления, – сказал он. – Но очень хотелось бы выяснить, почему умер Николас Чейни. Точнее, понять… Мне все еще трудно согласиться с вашим предположением, что Оливии просто не хотелось уходить одной.

Кормак подошел ближе к Ратлиджу. Шелест волн стал громче: приближался прилив.

– А кто их знает? – устало ответил он. – Возможно, их смерть имела какое-то отношение к ее стихам. Или к тому, что было известно Николасу о ее жизни. Или Оливия боялась, что Николас может кое-что предать огласке после того, как ее не станет… А может быть, все объясняется самой обыкновенной жестокостью.

– Если Оливия так хотела сохранить свои тайны, зачем завещать свой литературный архив Стивену? Ведь вам наверняка известно о ее прошлом почти столько же, сколько и Николасу. А может, и больше. Убив его, она не унесла свои тайны с собой в могилу.

– Да, но Оливии было прекрасно известно, что я занимаю достаточно высокое положение в Лондоне. И пойду на что угодно, лишь бы избежать скандала, который может повредить моей репутации в Сити. Вряд ли вы думаете, что я с радостью готов извлечь из шкафа семейные скелеты на всеобщее обозрение! В одном ее стихотворении есть строки о тайнах, которые «хранят до могилы». Она называет их «последней надеждой раба и хозяина, последним оплотом против неба и ада, воскресением, когда душа выкрикнет то, чего боялись язык и разум, надеясь, что никто ничего не узнает, хотя надеяться не на что было». – Процитировав отрывок, Кормак пожал плечами. – По одному моему слову пересылаются тысячи фунтов; подписываются контракты, инвесторы вкладывают деньги… Я верен своему слову, и мои партнеры на меня рассчитывают. Если я расскажу о прошлом Оливии, хуже будет не ей, а мне. Ей гораздо легче было погубить меня, чем мне – ее.

– Зато вам гораздо легче погубить О. А. Мэннинг.

– А Оливии было не все равно? Покончив с собой, она оборвала и жизнь О. А. Мэннинг тоже…

– А может быть, она просто сказала все, что хотела сказать, и понимала, что, напечатанные на бумаге, черным по белому, ее признания навсегда сохранятся? И их у нее уже никто не отнимет.

Кормак пытливо посмотрел Ратлиджу в лицо:

– Какие признания вы имеете в виду? Я не настолько хорошо разбираюсь в поэзии. Даже гадать не берусь, что она имела в виду, когда писала свои стихи. Если честно, по-моему, Оливия сама не понимала, что ею движет. Ее стихи как будто создавала некая сила, которая нашла в ней свое выражение… Хотя более сложного человека, чем Оливия, я в жизни не встречал.

Пока они беседовали, Рейчел успела дойти до оконечности мыса, где путь ей преградили скалы, а море посылало к солнцу фонтаны брызг. Она нерешительно остановилась, оглянулась на них – хрупкая фигурка на фоне внушительных скал и безбрежного моря, потом развернулась и зашагала в их сторону. Двигалась она изящно; волосы развевались на ветру.

«Издали ее можно принять за Джин…» – негромко заметил Хэмиш.

Глядя на Рейчел, Ратлидж сказал:

– А я все-таки думаю, что ключ к разгадке – смерть Николаса. Если я выясню ее причины, я поверю во все, что вы мне говорили.

– Значит, ответ вам придется искать в могиле, – ответил Кормак. – Я больше ничего не знаю.

– А может быть, их смерть как-то связана с домом? Ну, хоть в чем-то? Допустим, если бы умерла одна Оливия, дом достался бы Николасу Чейни… Знаю я о нем довольно мало, но мне почему-то кажется, что он не стал бы продавать Тревельян-Холл.

Удивленный, Кормак сдвинул брови и задумчиво возразил:

– Если Оливия не хотела, чтобы Тревельян-Холл достался Николасу, она могла просто исключить его из числа наследников… Дом принадлежал ей; она могла поступать с ним как ей заблагорассудится. Например, завещать его Стивену? Он утверждал, что был ее любимцем, и мне кажется, что доля правды в его словах была.

– Стивен тоже сохранил бы Тревельян-Холл.

– Как памятник, а не как место, в котором живут. Наверное, вот в чем разница.

Ратлидж покачал головой:

– Как бы там ни было, а я постараюсь докопаться до сути.

– Хорошо, – ответил Кормак. – Только если придете к какому-то выводу, вы уж окажите мне любезность и заранее предупредите, чего ожидать. Не хочу за завтраком увидеть скандальные заголовки в утренних газетах!

– Если смогу, предупрежу, – сказал Ратлидж. То же самое он уже пообещал Рейчел.

Помолчав, Кормак сказал:

– Ну, мне пора. Передайте Рейчел – мне очень жаль, что мы с ней разминулись. – Он улыбнулся и сощурил глаза. – Но предупредите, что я пока не собираюсь покидать Корнуолл. – Он широким шагом направился к дому; глядя ему вслед, Ратлидж невольно залюбовался им. Интересно, что теперь будет с Тревельян-Холлом? Купит ли его Кормак, как говорил, или горькие воспоминания перевесят приятные даже в его сознании?

Кормак, признается он в том сам себе или нет, до сих пор находится под действием чар Оливии Марлоу. Как Рейчел находится под действием чар Николаса Чейни…

Подойдя к Ратлиджу, Рейчел посмотрела Кормаку вслед и сказала:

– Вид у него не очень радостный. Какие тайны вы вытянули из него?

– Не знал, что у него есть тайны, – ответил Ратлидж.

Рейчел посмотрела Ратлиджу в глаза:

– Вам когда-нибудь бывает не по себе… нехорошо, неприятно, когда вы по долгу службы обязаны вторгаться в чью-то личную жизнь и топтать ее ногами? Мучает ли вас совесть? Видите ли вы страшные сны?

За него ответил Хэмиш: «Страшные сны-то бывают! Да только не такие, о каких думает девица!»

Видя, как изменилось лицо Ратлиджа, Рейчел не стала дожидаться ответа и продолжила:

– По-моему, совесть ко многому способна приспособиться… по необходимости!

Вернувшись с Рейчел назад, в Боркум, Ратлидж оставил лодку там, где он ее нашел, а пустую корзинку отнес в гостиницу. Затем он отправился к миссис Трепол, экономке и кухарке. Она работала в своем саду. Поверх платья она надела фартук, на голову повязала платок. Когда Ратлидж остановился у калитки, миссис Трепол вскинула голову, нахмурилась и сказала:

– Так и знала, что рано или поздно вы сюда явитесь, когда увидела вас вместе с мисс Рейчел.

– Инспектор Ратлидж. Мне бы хотелось поговорить с вами о событиях в Тревельян-Холле. – Он открыл железную калитку, вделанную в каменную стену.

– Христианский долг велит помочь вам, но, когда я вспоминаю, что там произошло, я не могу спать. Стараюсь не думать. – Миссис Трепол положила лопатку на тачку и сняла старые мужские перчатки, которые надела, чтобы не пачкать руки. – Хотите чаю?

Войдя следом за хозяйкой в полутемную комнату, Ратлидж увидел, что в кресле, которое он выбрал для себя, сидит кот, и подошел к окну, выходящему в палисадник. Миссис Трепол бесцеремонно согнала кота и обмахнула сиденье фартуком.

– Вообще-то он умный, – пояснила она, – но здесь его любимое место. Я сейчас приду. Садитесь, пожалуйста.

Ратлидж сел; сонный кот злобно зыркнул на него желтыми глазами. Комната была маленькая и казалась еще меньше из-за обилия мебели. Впрочем, здесь было идеально чисто – ни пылинки. На столе, рядом с сувенирами, привезенными из Труро и Пензанса, стояли фотографии незнакомых ему людей в посеребренных рамках. В центре красовалось блюдо, на котором изображалась коронация Эдуарда VII, рядом – блюдо поменьше с изображением Георга V и королевы Марии. Вырезанная из журнала и вставленная в рамку фотография принца Уэльского с орденом Подвязки висела над диваном. Гостиная была очень типичной для Западной Англии. Ратлиджу показалось, что от всех вещей исходит умиротворение.

«У нас почти такая же обстановка, – с горечью заметил Хэмиш. – На столе под стеклянным колпаком хранится свадебный букет моей сестры, а сувениры привозили не с побережья, а из Баннокберна [4]и Эдинбурга. И моя фотография в форме, рядом с Фионой…»

Миссис Трепол принесла поднос с чайником, чашками и тарелкой с печеньем. Она быстро накрыла стол у холодного камина и налила гостю чаю. Затем глубоко вздохнула. Видимо, дольше откладывать неприятный для нее разговор не было причин. Выпрямив спину, она повернулась к гостю и сказала:

– После того как… это произошло, я все рассказала нашему констеблю…

– Да, я читал ваши показания; они очень подробные, – заверил ее Ратлидж. – Но меня прислали сюда убедиться, что следствие велось… как полагается.

Кивнув, миссис Трепол сказала:

– Да уж, наши постарались соблюсти интересы семьи. Я не сомневаюсь, они сделали все, что только можно было сделать. Представляете, какой это был удар для меня! Обычно по понедельникам я брала выходной, но тут пришла в Тревельян-Холл. Как же я удивилась, не увидев нигде мистера Николаса… Правда, иногда мисс Оливию мучили боли, и он сидел с ней, пока припадок не проходил. После смерти мисс Розамунды, то есть тогда она была миссис Фицхью, почти всю прислугу уволили. А доктор Пенрит именно мистера Николаса научил растирать ноги и спину мисс Оливии, чтобы облегчить боль. Развлечений в их жизни было мало, разве что родственники приезжали к ним в гости время от времени, и полный штат прислуги им был ни к чему! Но закончить свои дни вот так… Не знаю, сколько у меня ушло времени, чтобы справиться с горем. Я… мне казалось, что я могла бы что-то подтвердить, помочь им… – Она придвинула ему молочник, маленькую сахарницу и печенье.

– Как вы могли бы им помочь? Как могли вы догадаться, что они задумали?

– Понимаете, сэр, как говорится, ничто не предвещало… Жизнь их шла как обычно! – искренне воскликнула миссис Трепол. – Но я думала: если бы в субботу я так не торопилась уйти, может, я бы что-то заметила и позвала в Тревельян-Холл мистера Смедли, чтобы он с ними побеседовал. Уж он бы им как-нибудь помог… Восстановил душевное равновесие. – В ее голосе угадывались боль и явное чувство вины; она, сама того не зная, процитировала вердикт, вынесенный на дознании.

Самоубийство по-прежнему оставалось преступлением против Господа. Миссис Трепол искренне считала, что ее долг заключался в том, чтобы спасти души своих бывших хозяев. Она корила себя не потому, что была особенно религиозна, а потому, что любила их. Оливия Марлоу и Николас Чейни были для нее не чужими людьми.

– Но если вы, по вашим же словам, ничего не заметили… если они вели себя как обычно… скорее всего, то, что вынудило их покончить с собой, случилось уже после вашего ухода.

– Но что с ними могло приключиться? Гостей они вроде не ждали, и почту тоже принесли при мне; я бы обязательно узнала, если бы в каком-то письме были дурные вести. А если вспоминать тот день, в доме вообще ничего не изменилось! Что же заставило их покончить с собой? Ума не приложу…

– Люди не совершают таких поступков без причины, – ответил Ратлидж, готовясь задать вопрос, который, как он знал, еще больше ранит экономку. – А может быть, мисс Марлоу мучили такие сильные боли, что мистер Чейни нечаянно превысил дозу лауданума, понял, что натворил, и убил себя от горя?

Миссис Трепол поставила свою чашку на стол и посмотрела Ратлиджу в глаза:

– Мистер Николас ни за что не допустил бы такой ужасной оплошности, нет, он не мог ошибиться! Нет-нет, сэр, не такой он был человек!

Ратлидж решил подойти к вопросу иначе:

– В Тревельян-Холле произошло много печальных событий. Двое детей погибли совсем маленькими. Мисс Розамунда потеряла трех мужей. Потом умерли мистер Чейни и мисс Марлоу… и, наконец, Стивен Фицхью.

– Что ж, сэр, у каждого из нас свой крест, – сухо ответила миссис Трепол.

– Не многовато ли трагических событий для одной семьи? Иногда причиной их всех бывает один человек.

– И кто, по-вашему, стоит в центре трагедий, которые случились с этой семьей? – ощетинилась миссис Трепол. – Мистер Кормак, который живет в Лондоне? Или мисс Сюзанна, последняя из Тревельянов? Кроме них-то никого не осталось, а они не из тех, кто обижает своих родных!

– Мисс Марлоу была необычной женщиной. Она писала стихи такого сорта, какие обычно сочиняют мужчины. Где она столько узнала о жизни?

– Сэр, я ее об этом не спрашивала! Кстати, до ее смерти я даже и не знала, что она пишет стихи и вообще что-то сочиняет. Мистер Николас – тот наверняка знал; они же работали в одном кабинете. Мистер Николас вырезал модели кораблей или подбирал для мисс Оливии книги. Они часто вели долгие беседы – и днем, и вечером. Прибирая в доме, я слышала их голоса – спокойные, размеренные. По-моему, она ничего от него не скрывала; рассказывала ему обо всем, что считала важным для себя.

– Кроме имени того, в кого она была влюблена?

Миссис Трепол так и ахнула:

– Да что вы говорите! И кто он такой? Насколько я помню, ее поклонники в Тревельян-Холл не приезжали, а она сама редко покидала наши края. Вряд ли какой-нибудь мужчина налетел на нее в Плимуте или в Лондоне и сбил с ног! Мистер Николас и мистер Стивен были ее братьями. Не считать же поклонником старика Уилкинса!

– Кормак Фицхью не был ей кровным братом. Он не был родственником ни ей, ни ее матери. Он лишь сводный брат.

Миссис Трепол как-то странно посмотрела на Ратлиджа:

– С чего вы взяли, что мисс Марлоу была влюблена в мистера Кормака? Или он в нее?

– Потому что в одном из своих сборников она писала о любви, а ни одна женщина, как, впрочем, и ни один мужчина, не способна написать о любви с таким чувством, если сама ничего подобного не испытала.

Миссис Трепол рассмеялась:

– Что вы, в Тревельян-Холле любви хватало не на один сборник стихов! Мисс Розамунда очень любила своих мужей, детей и отца. Если даже просто жить здесь, как я жила в молодости, когда служила горничной, можно было буквально… пропитаться любовью. А мисс Оливия была очень привязана к мистеру Стивену; он скрашивал ей дни, совсем как его мать. Мистер Николас еще поддразнивал ее, что, мол, она его избалует – то есть мистера Стивена, – а мисс Оливия отвечала: «Он создан для баловства и любви. Так бывает с некоторыми».

Ратлидж догадался, что миссис Трепол не читала сборник «Крылья огня»…

– Мистер Кормак Фицхью раньше жил здесь. Возможно, когда-то мисс Марлоу его любила.

– Но он-то ее не любил, сэр! Если надо, я и на Библии поклянусь. Странные у них были отношения. Иногда мне казалось, что мистер Кормак понимает мисс Оливию даже лучше, чем мистер Николас. Но любви между ними не было. По крайней мере, с его стороны.

Потому что Кормак Фицхью знал, что Оливия Марлоу – убийца?

– Как по-вашему, мисс Марлоу была способна убить кого-нибудь? Кроме себя…

– Убить кого-нибудь? Кто – мисс Марлоу?! Да я скорее поверю, что на такое был способен мой покойный муж, царствие ему небесное! Кто вам такое сказал? Наверняка кто-то не из наших… не из Боркума! – с неподдельным возмущением воскликнула она.

– И вы готовы присягнуть в суде, что никто из живших в Тревельян-Холле… никто из членов семьи мисс Розамунды… не был способен на убийство?

Миссис Трепол сурово посмотрела на него и язвительно ответила:

– Не знаю, что там замышляют в Лондоне и зачем вас сюда послали мучить такими вопросами порядочных, законопослушных людей, но вот что я вам скажу: если бы в ту ночь, когда умерли мисс Оливия и мистер Николас, в Тревельян-Холле совершилось убийство, то сделал это самый последний безбожник, а таких у нас в Боркуме нет, и мы таких знать не желаем. Если у вас больше нет ко мне вопросов, мне еще нужно полить огород!

Вернувшись в свой номер, Ратлидж сел в кресло у окна и придвинул к себе сборники стихов О. А. Мэннинг. Но, глядя на тонкие томики, он неожиданно для себя начал думать о поэтессе. О женщине, чья душа была способна на такую проницательность. И все же ей изменили силы, раз она решила покончить с собой…

Способен ли на страшное преступление – детоубийство – человек, который так тонко чувствовал и разбирался в тайнах души? Могла ли Оливия много лет жить, зная, кто она, и одновременно создавать такую красоту? Не потому ли она в конце концов и покончила с собой? Если, конечно, Кормак Фицхью сказал правду…

Как вообще пишут стихи? Как часто поэт выкидывает смятые листки, потому что слова не отражают то, что он слышит в глубине души? Сколько стихов остаются неоконченными, потому что одни строки кажутся плоскими и бездушными, а другие – банальными, избитыми, пустыми? Сколько страниц нужно выбросить в корзину до того, как в голове вдруг появляются именно те нужные слова, на которые откликается сердце? Легко ли Оливия писала стихи, или ей были свойственны муки творчества? Захватывал ее процесс или утомлял?

Ратлидж вспомнил начало одного из ее стихотворений о любви:

Любовь

Прилетает на крыльях огня,

Опаляет сердце тоской,

Раскаленный жар

Не дарит покой,

Лишь рубцы оставляет от страшной потери.

И невинности крах…

Сколько раз Оливия переписывала эти строки, пока наконец не была удовлетворена ими?

Он побывал в кабинете, где она творила и где умерла.

Там было на удивление чисто.

Стол, где трудился Николас, вырезывая свою флотилию океанских лайнеров, был усыпан стружками, обрезками, тонкой пылью от зачистки шкуркой, пятнышками краски, упавшей с кисти, когда он наносил последние штрихи на нос, иллюминаторы и дымовые трубы. Перед тем как проглотить лауданум, он не убрал свои модели, не подмел, не вытер пыль. Николас как будто был уверен, что на следующий день вернется к своим кораблям.

На столе же, за которым творила Оливия, стояла лишь пишущая машинка, накрытая платком. Ни смятых листков бумаги, ни пера или карандаша сбоку, где она могла бы нацарапать строчку, чтобы после обдумать ее, ни пробы рифмы, которую она нашла слабой. Она точно знала, что больше не сядет за стол и ничего не напишет. Она к своей смерти приготовилась.

Рука его с размаху опустилась на кожаную обложку с выгравированными на ней буквами; удар был настолько сильным, что он почувствовал боль и выругался вслух. Причем выругался изобретательно.

Оливия Марлоу завещала архив О. А. Мэннинг – все ее бумаги, письма и контракты – своему сводному брату Стивену. А Стивен умер.

Где ее архив теперь? И что в нем?

Глава 9

Оказалось, что ни Рейчел, ни священник не знают, что случилось с архивом Оливии Марлоу.

– По-моему… завещание Оливии еще ждет утверждения. Как и завещание Стивена, – сказала Рейчел. – Я-то ее бумагами совсем не интересуюсь. То есть… конечно, архив очень важен для понимания стихов Ливии. Просто мне ее бумаги ни к чему. Если вы имеете в виду, не видела ли я коробки посреди комнаты с пометкой «Бумаги для Стивена»… то нет, я ничего такого не видела. Я просто решила… раз Оливия завещала архив ему, он, наверное, знал, где его искать.

Она стояла на пороге домика, где остановилась, и Ратлидж слышал, как кто-то ходит внутри; затем запела птица в клетке. Домик был красивый, увитый виноградом и в простенках между окнами – шток-розами.

– У кого хранятся завещания?

– Завещания Оливии и Николаса – в конторе «Чемберс и Уэсткотт». Насчет Стивена не знаю. У него был в Сити знакомый адвокат.

Что ж, выяснить все в Лондоне не составит труда.

Поблагодарив Рейчел, Ратлидж отправился в дом священника. Он надеялся, что застанет Смедли в саду, но мрачная экономка заявила, что священник «отдыхает» и она не собирается его беспокоить.

Ратлидж уже повернулся к двери, когда в прихожую спустился Смедли; волосы у него на затылке с одной стороны стояли дыбом; рубашку он не успел заправить в брюки.

– Здравствуйте, инспектор! – сказал он еще сонным голосом. – Дайте мне две минуты, и я выйду к вам в сад.

Ратлидж обошел дом, прошел мимо клумб и аккуратных грядок с овощами, направляясь к маленькому, покрытому пеной пруду, в котором когда-то жили рыбки. Вскоре к нему присоединился Смедли, он вышел в сад черным ходом. Священник успел причесаться, заправить рубашку в брюки и надеть подтяжки.

Покосившись на небо, он заметил:

– День сегодня замечательный. Слышал, вы с Рейчел брали лодку.

Ратлидж улыбнулся:

– Да. И остались живы, хотя она вначале сомневалась. Кто же насплетничал про нас?

– Я услышал новость от миссис Хинсон, которая встретила мистера Траска у гостиницы, когда возвращалась с заутрени. Потом она зашла к моей экономке и принесла ей баночку варенья, которое сварила вчера. Последние новости мне подали вместе с чаем и джемом.

– А что в Боркуме говорят о трех смертях в Тревельян-Холле, которые случились почти подряд?

– Что и следовало ожидать. Женщины считают, что творчество перевернуло Оливии мозги. У нас в Боркуме не привыкли к знаменитостям, тем более к поэтам. Многие относятся к ее творчеству, мягко говоря, неодобрительно: она затрагивала такие материи, о которых лучше промолчать… а женщине их, наверное, лучше и не испытывать.

– А что мужчины?

Смедли нахмурился, нагнулся и оторвал пожелтевший морковный лист.

– Мужчины разошлись во мнениях насчет Оливии Марлоу. Конечно, она была Тревельян, а значит, не такая, как все. Тревельяну можно простить то, что не простишь бакалейщику или соседу через дорогу. В то же время, покончив с собой, она словно признала, что перешла некие границы и поняла свой грех. Можно сказать, все вернулось на круги своя.

– А Стивен Фицхью? А Николас?

– Стивена все жалеют. У нас здесь многие его просто обожали… все женщины до шестидесяти лет, а некоторые и постарше! Мужчины в основном восхищались им. С таким, как Стивен, хорошо дружить; у него было развито чувство юмора, он умел не только выигрывать, но и проигрывать. На войне он показал себя храбрецом, получил награды, был ранен. Отличный спортсмен. И дела у него шли удачно – он пошел по банковской части. Пользовался популярностью у дам. Да, многие им восхищались, но некоторые завидовали. Все вполне естественно. Николаса уважали за то, что он – сын Розамунды. Кроме того, он считался у нас общепризнанным лидером. К нему обращались, если случалась беда. Он казался очень сильным. От такого человека не ждешь самоубийства. Все решили, что он нашел Оливию мертвой или умирающей и, вне себя от горя, покончил с собой. Это романтические бредни, но они иногда бывают удобнее правды. Кто знает, может быть, он сам хотел умереть… Но вы, наверное, пришли ко мне за другим?

– Да, я хочу выяснить, что стало с бумагами Оливии. С ее архивом, который она завещала Стивену, своему душеприказчику.

– Скорее всего, бумаги еще в доме. Стивен не хотел продавать дом, он мечтал устроить в Тревельян-Холле музей сестры. Родственники разобрали личные вещи, но Стивен запретил им брать остальное. Уверяю вас, он умел настоять на своем! Вы смотрели в комнате Оливии? В ее письменном столе? – Он вгляделся в лицо Ратлиджа. – Нет, конечно, не смотрели. Что ж, я бы начал оттуда. По-моему, вряд ли Оливия переслала бумаги своему поверенному. Он бы сразу заподозрил неладное, а ей это было не нужно. И потом, мы точно не знаем, сколько прошло времени между тем, как она решила покончить счеты с жизнью и привела свой замысел в исполнение. День? Месяц? Пять лет? Несколько часов?

– Она заранее подготовилась… навела порядок на своем столе. А вот Николас не убрал свои корабли.

Смедли внимательно посмотрел на него:

– Это ничего не доказывает.

– Может, состояние рассудка?

– Вы хотите сказать, что она знала, куда отправляется и что намерена сделать, а Николас не знал?

Ратлидж залюбовался переливами света в окнах верхнего этажа; в стеклах отражались птицы и верхние ветви яблони.

– Я хочу сказать, что она подготовилась. А он нет.

– А может быть, они считали, что стихи гораздо важнее кораблей? Николас без страха оставил их – ведь им ничто не угрожало.

В эту минуту Ратлидж понял, что архив Оливии необходимо найти как можно скорее.

После ужина он отправился в Тревельян-Холл. На опушке рощи он остановился, глядя на дом в золотистых тенях закатного солнца. Издали до него доносились крики чаек; чуть ближе слышалась песня галки. Призраки людей, для которых Тревельян-Холл был домом, проходили перед его мысленным взором; они говорили и придавали сцене жизни. Точнее, придавали жизни пустоте.

Кто-то у него за спиной сказал:

– Они не уходят…

Он обернулся, увидел старуху и вдруг вспомнил, как ее зовут. Рейчел называла ее Сейди.

– Да, не уходят, – кивнул он и, решив подыграть старухе, спросил: – А вы кого видите? Тоже Анну?

– Анна была своенравная; хотела, чтобы все было как она хочет, а иначе переворачивала все в детской с ног на голову. Говорили, что она просто капризная и избалованная, но, когда дерево растет, ветви сгибаются. Если бы ее отец был жив, все пошло бы по-другому. А женщины ее избаловали и позволяли ей делать все что заблагорассудится, а она хотела одного: чтобы ее все любили, даже старый хозяин… то есть мистер Тревельян, отец мисс Розамунды. Иногда она переставала скандалить, затихала и сидела с книжкой на коленях, а он входил в комнату и по ошибке принимал ее за сестру. Их невозможно было различить, когда мисс Анна не вела себя безобразно. Еще она любила рассказывать другим детям сказки. Один раз она выпорола мастера Кормака за то, что тот побил лошадь, и велела ему никогда не обижать животных. Ну а мастер Николас один раз вздумал ей перечить; не захотел отдать игрушечных солдатиков, которых ему подарили на день рождения. Мисс Анна нашла их и зарыла в саду. Он так и не узнал, где они. Вскоре после того она умерла.

От ее слов кровь застыла у Ратлиджа в жилах. У Оливии все-таки был повод для убийства сестры! Детский, конечно, и все же повод… Он понял, что ему неприятно слушать об Анне.

– Почему Ричард погиб на болоте?

– А никто точно и не знает, погиб он или нет. Тело так и не нашли. Мисс Оливия уверяла, что их разморило на солнышке и она заснула, а когда открыла глаза, братика рядом не было. Она думала, может быть, он куда-то побрел поискать диких пони. Он был мальчишкой беспокойным, сил у него хватало на двоих, а в глазах бесенята плясали. Мисс Розамунда звала его своим солдатиком и говорила, что он родился для того, чтобы носить военную форму. Как ее первый муж.

– А Николас?

– А вот он всегда знал больше, чем говорил. Себе на уме, и невозможно угадать, какие реки в нем текут и насколько они глубоки. Многие считали его книжником, а по-моему, он просто не мог дождаться, когда же наконец вырастет. Как будто на что-то надеялся во взрослой жизни… Теперь-то уж никто ничего не узнает. Он по своей охоте остался ухаживать за мисс Оливией; он поддерживал ее, когда ее мучили боли. Но стоило заглянуть ему в глаза, когда он смотрел на море, и сразу было понятно, что в душе его бушует буря. Он был не такой, как мастер Ричард, но в глубине души мечтал о дальних странах.

– Как вышло, что вы так близко знаете семейство Тревельян?

В ее глазах заплясали лукавые огоньки, когда она посмотрела на него в упор, а затем ответила грубо и без прикрас:

– Даже сильные мира сего ходят на судно, как все простые смертные… Я выхаживала живых и обряжала мертвых. Доктор Пенрит послал за мной, когда мисс Оливия заболела и стала калекой; все думали, что она умрет. Родные хотели вызвать сиделок из Лондона, но доктор им не доверял.

Сегодня старуха казалась вполне здравомыслящей; похоже, она понимала, о чем говорит. Испытывая ее, Ратлидж повторил:

– Вы обряжали мертвых?

В ее глазах мелькнула настороженность, хотя выражение лица не изменилось. Ратлидж решил рискнуть и спросил:

– В том доме был убийца?

Но ее глаза подернулись пеленой. Ратлидж напрасно ждал, всматриваясь в морщинистое лицо.

– Я вам говорила, – наконец ответила она, – по Тревельян-Холлу бегал гончий пес Гавриила. Иногда его было слышно по ночам. А потом что-то случалось. Он бегал по комнатам в темноте и искал свою душу. В такие ночи ветер завывал в кронах деревьев и барабанил в окна, и я укрывалась одеялом с головой. Однажды я поделилась своими страхами с мисс Оливией, и она велела мне остерегаться его… Я бы тоже умерла, если бы рассказала, что я слышала или видела. Вот почему я пережила их всех, кроме двоих. Я рада, что мисс Сюзанна живет в Лондоне и ей ничто не угрожает.

– А Кормак Фицхью?

– Он ведь не Тревельян, верно? – ответила старуха. – Ни одному псу Гавриила не нужно того, что есть у него.

Она ушла, не дав Ратлиджу спросить, что привело ее сюда сегодня. И знает ли она, кто недавно разводил костер на мысу. Но мысли ее уже запутались; Ратлидж сомневался, что получил бы прямой ответ на свои вопросы.

И все же слова ее запали ему в душу. «Однажды я поделилась своими страхами с мисс Оливией, и она велела мне остерегаться его… Я бы тоже умерла, если бы рассказала, что я слышала или видела».

Снова мисс Оливия!

Он не спеша, прогулочным шагом, приблизился к дому.

Где Оливия могла оставить свои бумаги? Уж точно не в коридоре, где кто угодно может на них наткнуться. Спрятала она их или просто положила в такое место, куда наверняка догадался бы заглянуть Стивен?

Ратлидж отпер дверь и вошел. Пока его не было, кто-то раздвинул шторы. Кормак? Солнечный свет заливал холл; яркий свет почему-то напомнил ему о Розамунде.

«Чтобы в доме поселилось привидение, не обязательно прятать что-то на чердаке», – вдруг подал голос Хэмиш.

– Да, – вслух согласился Ратлидж. – Но скоро сгустятся сумерки… Что же прячется здесь?

Он поднялся в кабинет и снова остановился на пороге, внимательно обшаривая глазами стены и мебель. В такой комнате не так легко что-то спрятать. Пришлось бы передвигать ряды книг – или кораблей Николаса, – а затем двигать тяжелые стеллажи. Кроме того, кабинет считался общим…

Он закрыл дверь и зашагал в спальню Оливии, быстро глянув на план, который нарисовал для него констебль Долиш, хотя отлично запомнил, куда ему нужно идти.

Некоторое время он постоял на пороге, затем раздвинул шторы. Лучи солнца развеяли царивший там полумрак. И тут он снова уловил едва заметный аромат, который впервые почувствовал, когда с пишущей машинки соскользнул платок. Аромат стал сильнее, когда он открыл большой встроенный платяной шкаф и стал перебирать одежду, висевшую с обеих сторон глубокой ниши. Юбки, платья, вечерние туалеты, халаты, пиджаки, шали аккуратными рядами: сначала верхняя одежда, под конец – ночные рубашки. Сзади на полках стояли шляпные картонки и с полдюжины сумок. На крючках с одной стороны висело несколько зонтов; рядом стояла трость с тяжелым серебряным набалдашником. Под одеждой в два ряда расположилась обувь: на всех правых туфлях на уровне подъема набиты крошечные металлические пластинки, похожие на стремена, со штрипками с двух сторон. Для шины, которую она постоянно носила.

Не трогая одежды, он стал ее осматривать. Оливия, видимо, любила разные цвета: розовый, синий, темно-зеленый, алый, черный, ярко-белый и пастельные тона. Одежда сшита на заказ; вечерние платья модные, но не вычурные. Его сестра Франс одобрила бы гардероб Оливии Марлоу; она определила бы поэтессу как женщину с хорошим вкусом. То же самое говорил и священник. Но была ли у Оливии другая сторона? И где она пряталась?

Платяной шкаф сделали на месте старой гардеробной. Осторожно раздвинув вешалки с одеждой, Ратлидж подошел к полкам. Он снова почувствовал тот самый аромат, как будто шкаф возражал против его вторжения. Где она нашла такой выразительный аромат? Он задевал за живое, надолго оставался в памяти, тревожил образ, который он снова и снова пытался нарисовать. Аромат казался таким же уклончивым, как сама Оливия, – и таким же сложным.

Он начал методично, одну за другой, открывать шляпные картонки, начав с верхней полки. Из некоторых поднимался тяжелый запах кедровой стружки, который заглушал слабый аромат духов. Свитеры разложены по цветам. Шерстяные чулки, шарфы, перчатки. Кожаные пояса и кожаные перчатки, итальянские, очень мягкие. Меховая шапочка с поднятыми полями, очень модная. Франс такая понравилась бы – и очень пошла бы ей.

И больше ничего.

Ратлидж осторожно составил картонки на пол. Выдвинул тяжелые деревянные полки, начиная с верхней, чтобы проверить, не снимаются ли задние панели. Возможно, они даже висят на петлях. Если Оливия столько лет хранила свое творчество в тайне, значит, она умела оберегать свою личную жизнь не только от родных, но и от слуг. Если в кабинете, где она работала, не было места для хранения личных документов, она почти наверняка устроила хранилище в своей спальне. Большой шкаф казался самым подходящим местом: ведь туда не имел права заглядывать никто, кроме хозяйки и, может быть, ее горничной.

В шкафу было так темно, что он не мог увидеть, нельзя ли как-то отодвинуть задние панели; пришлось вынуть среднюю, а затем и нижнюю полку, чтобы провести руками по стенке.

Ничего.

Он вернул нижнюю полку на место и ощупал край левого кронштейна, на котором полка держалась. Кусок полки отломился, и что-то со звоном упало вниз и несколько раз ударилось о деревянный пол. Ключ? Он опустился на одно колено и стал шарить рукой по полу, но так ничего и не нашел. Раздосадованный, он отошел к противоположной части шкафа и начал поиски сначала. На поиски ушло минут пять: вещица нашлась в одной из туфель.

Небольшой золотой медальон – такие обычно дарят маленьким девочкам. Он поднес его к окну, где было больше света. На внешней крышке он увидел переплетенные инициалы «М.А.М.». Маргарет-Анна Марлоу? Пальцы нащупали крошечную застежку; открыв медальон, он увидел внутри два маленьких портрета. Они были написаны маслом – изумительные миниатюры, изображавшие мужчину и женщину. Всмотревшись, он узнал их. Розамунда и ее первый муж, капитан Джордж Марлоу. Родители Анны. Замечательный подарок на день рождения или на Рождество; носить его нужно было под одеждой, очень осторожно.

Почему медальон оказался в комнате Оливии? Или Оливия просто унаследовала его после смерти сестры, а потом забыла о нем?

Ратлидж вернулся в шкаф и снова выдвинул полки, затем убрал коробки и туфли. Сначала на четвереньках, затем выпрямившись он ощупал стены и пол.

Ничего. Кроме крошечной щепки, которая отлетела от нижней полки из-за его неуклюжести.

Он поднял полку, желая взглянуть, откуда отлетела щепка и можно ли приделать ее на место.

Щепка оказалась кончиком более длинного куска дерева, которое очень осторожно было вставлено в задний край тяжелой полки. Перочинным ножом он осторожно вынул длинный кусок, и тут из освободившегося пространства на пол выпал еще один предмет.

Ратлидж поднял его и полку и отнес к окну.

Вторым предметом оказался золотой ершик для чистки трубок, приплюснутый от частого использования. Правда, выгравированные на нем инициалы еще можно было разобрать: «Д.С.Ч.» Джеймс Чейни, отец Николаса? Ратлидж положил ершик на подоконник рядом с медальоном.

Поднеся полку к свету, он заглянул внутрь и увидел выдолбленную в дереве нишу. Кто-то набил ее ватой; между волокнами блеснуло золото. Ратлидж принялся медленно и осторожно опустошать тайник.

Сначала ему попались золотые детские запонки. И снова с инициалами: «Р.Г.Ч.». Ричард Чейни? За запонками последовал красивый перстенек с печаткой – судя по размеру, тоже детский. На печатке с наружной стороны был выгравирован герб. Внутри, на ободке, – инициалы: «Р.Э.М.Т.». Розамунда Тревельян? Затем Ратлидж извлек миниатюрное золотое распятие. Фигура Спасителя на нем слегка стерлась. Судя по буквам с обратной стороны, распятие принадлежало Брайану Фицхью. Наконец, за всеми остальными, лежали золотые часы в форме лодочки, с инициалами «Н.М.Ч.». Часы Николаса!

Солнечный луч осветил поднятый парус. Ратлидж положил часы рядом с другими вещами на деревянный подоконник; несмотря на тепло, льющееся снаружи, ему стало холодно.

Он точно знал, что это такое.

Он видел множество подобных коллекций на фронте, во Франции. Пуговица с шинели немецкого офицера. Очки сбитого летчика. Нашивки капралов и сержантов, пластинки из воротников офицерских шинелей, мятый прусский шлем, пистолет, взятый у трупа, пустая пулеметная лента…

Его разум упорно отказывался облечь находки в слова. Тогда Хэмиш сделал это за него.

«Трофеи мертвецов», – тихо произнес он.

Все вещицы маленькие, все золотые. Все они обладают большой ценностью, и каждая вольно или невольно указывает на жертвы Оливии Марлоу.

Глава 10

Ратлидж с трудом заставил себя отвлечься от страшных находок. Ему предстояло многое сделать.

Он начал с письменного стола на изящных, тонких ножках. В нескольких выдвижных ящиках он нашел почтовую бумагу разных размеров с гравировкой, такие же конверты, чернильницы, ножницы, коробку с визитными карточками, на которых стояло имя Розамунды, счетную книгу с записями о покупках в магазинах Боркума и Лондона. Записная книжка в кожаном переплете содержала множество штемпелей и адресов, ни один из которых не представлял особого интереса. Кроме того, в столе лежали перья и карандаши. Единственной по-настоящему личной вещью оказалась вырезанная вручную из дерева подставка для пера в виде чудовищной рыбы. Таких рыб раньше изображали на углах старинных карт: чудовища, разинув пасти, поджидали ничего не ведающие корабли. Внизу, на крошечной рыбьей чешуйке, он заметил инициалы: «Н.М.Ч. – О.А.М.». Николас сделал подарок Оливии. Или, может быть, О. А. Мэннинг?

Нижний ящик с левой стороны оказался пустым.

На туалетном столике, в высоком комоде, бюро и прикроватной тумбочке Ратлидж нашел больше личных вещей: духи, косметику, гребни, щетки, украшения и безделушки, кружевное нижнее белье, шелковые шарфы и чулки, кружевные носовые платки, молитвенник, свечи, спички. Ничего необычного, хотя некоторые предметы туалета выглядели, пожалуй, слишком смелыми, вызывающими.

По словам Рейчел, родственники уже забрали все, что придавало комнате неповторимый вид: картины, фотографии, ценности, которые не собирались продавать вместе с домом. Правда, в комнате Оливии многое оставили на месте – возможно, из уважения к Стивену.

Похоже, Оливия сама позаботилась о том, чтобы не оставлять никаких следов. Кого она боялась – полицейских или будущих биографов, стремящихся лучше понять характер женщины, жившей здесь?

Возможно, вещи, спрятанные в платяном шкафу, пролежали там очень долго; раз до сих пор их никто не нашел, вполне вероятно, не нашли бы еще много-много лет. До тех пор, пока они не утратили бы своего значения, найденные чужаками, поселившимися здесь…

Ратлидж снова подошел к окну и по очереди повертел в руках каждую вещицу.

Если перед ним в самом деле трофеи, то жертв было шесть. Сестра Оливии Анна. Ее отчим Джеймс Чейни. Сводный брат Ричард Чейни. Отчим Брайан Фицхью.

И родная мать Розамунда Тревельян.

И человек, который посвятил ей всю жизнь. Николас Чейни.

Значит, Оливия была совершенно уверена в Николасе. Не сомневалась, что он умрет вместе с ней. Или рассчитывала отправить его в небытие прежде себя.

– Боже правый! – вырвалось у Ратлиджа.

Неожиданно для себя он начал проклинать старшего суперинтендента Боулса за то, что тот прислал его сюда.

Перед тем как выйти, он вернул трофеи, указывающие на убийцу, в тайник. Но забыть о них не мог; мысли о золотых вещицах буквально жгли его. Плотно задвинув шторы, Ратлидж вышел из комнаты Оливии и закрыл за собой дверь. В голове прояснилось, мысли обрели четкость.

В комнате Стивена царил творческий беспорядок – сразу было видно, что здесь жили. В углу стояла крикетная бита, у двери шкафа – сапоги для верховой езды. В самом шкафу беспорядочно висели и валялись костюмы, рубашки и куртки. На столе под окном выстроились книги, главным образом о гольфе и теннисе, Ирландии и лошадях. На блюде, стоявшем посреди туалетного стола, лежали запонки из слоновой кости. Рядом с запонками – рыболовный крючок и струны для теннисной ракетки. Но никаких коробок Ратлидж не нашел, как и папок с бумагами, письмами или контрактами. В своей комнате Стивен хранил осколки детства и то, что обычно оставляют в загородном доме, куда приезжают довольно часто.

В промежутке между смертью Оливии и своей гибелью Стивен вполне мог поместить архив Оливии на хранение в свой банк. Ратлидж выдвинул ящик стола, нашел письмо от управляющего банком Стивена и на всякий случай переписал адрес к себе в блокнот.

Когда он собирался уже задернуть шторы, Хэмиш сказал: «Помню, моя мамаша всегда была страшной чистюлей. Когда на нее находила охота убирать, от ее глаз ничего не укрывалось. Я, бывало, зарывал то, что хотел, в сарай под солому, а после папашиной смерти прятал все под потолком, на балках. Ростом мама была не такая высокая, как папаша».

Ратлидж остановился и задумался над тем, что сказал Хэмиш. Стивен вырос в довольно большой семье. У него были любопытные сестры и братья, которые любили совать нос в чужие дела… Очень может быть, что у него в доме тоже имелся свой тайник. Но не в своей комнате. Будь он, Ратлидж, трижды проклят…

Или все-таки?..

Он еще раз огляделся по сторонам. Нагнулся, отогнул край ковра, заглянул в камин, под кровать…

Опустился на колени, провел рукой по днищу кровати. Он не нашел ничего, кроме тонкого слоя пыли, успевшей нарасти после очередной уборки миссис Трепол.

Остов кровати, рейки, к которым крепятся пружины. Над ними матрас – он немного провис в центре. Постельное белье…

Рейки! Что можно спрятать в деревянной рейке? Может быть, ключ?

Ратлидж лег на спину, заполз под кровать, стараясь не слишком испачкаться и не оцарапаться о пружины. Затем он ухватился обеими руками за боковые рейки и подтянулся. В замкнутом пространстве ему, как всегда, стало нехорошо. Он зажмурился, отгоняя привычную волну страха, и закашлялся. Пыль забивалась в ноздри. Пружины едва не прижимались к его лицу. Они оказались не так высоко, как он думала вначале!

По-прежнему не открывая глаз, он постарался успокоиться. Скоро он задышал ровнее, внушая себе: «То, чего ты не видишь, не упадет на тебя!»

Все еще с закрытыми глазами, он ощупью провел дрожащими пальцами по ближайшей к нему рейке, между пружинами и корпусом кровати, ободрав костяшки пальцев, еще и подцепил несколько заноз. Ничего, только пыль. Всего реек было пять. Он ощупал остальные и начал сначала, осторожно проползая под пружинами. Ничего. Все бесполезно, пора уходить. Осталась последняя…

Он вовремя услышал тихий шорох, но не успел откатиться в сторону, на достаточное расстояние, падающий предмет задел его ухо. Инстинктивно дернувшись, Ратлидж ударился лбом о деревяшку.

Быстро выбравшись из-под кровати, он перевернулся на живот и открыл глаза. Оказалось, что пружины висят не на уровне его лица, а гораздо выше.

На полу лежала раскрытая тонкая книжка корешком вверх – она напоминала перевернутую галочку или букву V. Ратлидж дотянулся до нее, не заползая под кровать.

Молитвенник! Страницы тонкие, напечатаны как будто на рисовой бумаге. Очень мелкий шрифт – старинный, необычный. Вытертая черная кожаная обложка; на уголках страниц – следы позолоты.

На обложке виднелся оттиск. Приглядевшись, Ратлидж узнал фигуру святого Патрика, который занес посох над змеей.

На форзаце он разглядел тонкий, похожий на паутину почерк. Выцветшие чернила… Он прочел: «Патрику Самьюэлу Фицхью в день первого причастия. Июнь 1803 г. От любящей сестры Мэри-Джозеф Клер».

Фицхью, а не Тревельян, Марлоу или Чейни. Фицхью были ирландскими католиками, Тревельяны, Марлоу и Чейни – приверженцами англиканской церкви. Скорее всего, молитвенник спрятали без всякой связи с убийствами. Может быть, в детстве Стивен испытывал склонность к католицизму, но не делился своими религиозными взглядами с родными?

Ратлидж полистал тонкие страницы, разглядывая мелкий шрифт. В самом конце, где оставались пустые страницы, кто-то нарисовал родословное древо семьи Фицхью, которое начиналось с родителей Патрика Самьюэла, его самого и его потомков. Ниже записи делались другими почерками и чернилами. История семьи отражала печальную историю страны. Многие Фицхью умерли раньше времени во время Великого голода 1845–1849 годов и последующих страшных лет. Местами родословное древо казалось гимном не жизни, а смерти. Наверху последней страницы Ратлидж нашел имена Брайана и Кормака Фицхью. Имен Стивена и Сюзанны не было. Как, очевидно, не было в молитвеннике и других тайн, имевших отношение к расследованию убийства.

Сначала Ратлидж убрал находку в ящик прикроватной тумбочки. Снова лезть под кровать ему не хотелось. Потом он все-таки передумал и положил молитвенник туда, откуда взял. На это понадобилось меньше времени, и дыхание он уже не задерживал.

Он встал, отряхнул брюки и куртку и задернул шторы.

Стало так темно, что осматривать другие комнаты можно было лишь поверхностно. Почти отовсюду убрали одежду и личные вещи; опустели шкафы, комоды и ящики столов. Из выдвижных ящиков уже тянуло плесенью. И все же, помня о выдолбленной полке в комнате Оливии, он проверил все платяные шкафы очень тщательно.

Больше он ничего не нашел; ничто не подсказало ему, где Оливия могла оставить свои бумаги – и даже где они хранились при ее жизни. Сюзанна с мужем, Рейчел, Стивен, Кормак, а также миссис Трепол и старуха Сейди целыми днями бродили по Тревельян-Холлу и очищали комнату за комнатой. Ратлидж не удивился, ничего не обнаружив там, где они уже поработали.

Он вернулся в кабинет. Письменный стол у окна оказался таким же пустым, как и стол в комнате Оливии. Он сам не знал, что ищет. Скорее всего, Стивен давно вывез все завещанные ему бумаги. И все же Ратлидж смутно подозревал, что человек, который твердо решил сохранить славу сводной сестры, вряд ли увез ее архив далеко. В конце концов, он ведь настоял на том, чтобы комнату Оливии не трогали.

Хэмиш возразил: «На что тебе бумаги, если ты нашел золотые побрякушки? Или ты и им не веришь?»

Выйдя на мыс, Ратлидж посмотрел на заходящее солнце, которое казалось огромным красным шаром. В лицо ему подул теплый ветерок. Окна Тревельян-Холла у него за спиной словно горели в огне, как и флюгер на церковной колокольне. Как говорится в пословице, «если небо красно вечером, моряку бояться нечего…».

Надо было послушать Хэмиша и вернуться в Лондон еще в субботу утром. Надо было сегодня сказать Рейчел, что нет причин заново расследовать обстоятельства смерти ее родных. Оставить мертвых убийц в покое.

Но он задержался, и его задело за живое. Теперь он должен был докопаться до истины, – в том числе и ради собственного спокойствия. Ради живущего в нем полицейского, который всегда видит в человеке как хорошее, так и плохое и продолжает жить дальше, несмотря на горечь, которая разъедает душу после подобных открытий.

Как О. А. Мэннинг посмела пережить ужасы Оливии Марлоу? Какое она имела право на похвалу и почитание, как смела называться создательницей прекрасных стихов женщина, не знавшая ни пощады, ни сострадания?

Своим литературным душеприказчиком Оливия назначила Стивена Фицхью. Ему предстояло решить, какие из ее бумаг и набросков можно показывать биографам, критикам и читателям. И вот Стивен неожиданно для всех умер. Похоже, ни Рейчел, ни Сюзанна не горят желанием взять на себя ответственность за наследие Оливии. Кормак, по его же признанию, больше склонен уничтожить семейные скелеты, чем выставлять их на всеобщее обозрение. Если он и решится представить широкой публике О. А. Мэннинг, то, скорее всего, представит Оливию Марлоу – тихую отшельницу, которая почти ничего не знала об окружающем ее мире и все же обладала чудесным чутьем человеческого сердца – Божьим даром.

Или дьявольским даром. Все зависит от того, что о ней станет известно.

Даже если он, Ратлидж, утром вернется в Лондон, он будет единственным живым человеком, способным подтвердить, что давнишние подозрения Кормака вполне могут оказаться справедливыми. На него свалилось тяжкое бремя, которое ему придется нести. Не Кормаку, не Сюзанне, не Рейчел, а ему, Ратлиджу.

Угораздило же Стивена Фицхью свалиться с проклятой лестницы!

Если Ратлидж останется в Корнуолле, придется каким-то образом доискиваться до причины, по которой недавно умершая женщина убивала своих родных и близких.

Вот что самое трудное. Оливию Марлоу похоронили. Зато О. А. Мэннинг еще жива, на что она, возможно, не имеет права.

А когда он, Ратлидж, выяснит правду, какого черта ему с ней делать? Намеренно уничтожить автора «Крыльев огня»? Сломать красоту и гениальность вместе с жестокостью и ложью?

«Ты ведь когда-то уже брал на себя роль палача, – напомнил ему Хэмиш. – И не забудешь о ней до конца жизни… Что, не терпится повторить?»

Ратлидж развернулся и зашагал по тропинке, которая вела в деревню.

«Если придется», – с горечью ответил он.

Глава 11

На следующее утро Ратлидж отправил в Лондон тщательно составленную телеграмму:

«Исходных данных мало, но подозрения есть. Пока окончательно не убежден в том, что смерть стала результатом преступления. Если я срочно не нужен, рассчитываю пробыть здесь еще несколько дней».

Ему не хотелось напрасно тревожить Боулса, поэтому он постарался сделать телеграмму вполне нейтральной. В конце этого повторного расследования Ратлидж мог прийти к любому выводу. Кроме того, он подозревал, что начальнику сейчас не очень хочется видеть его в Лондоне.

В понедельник во всех газетах появились сообщения об очередном нападении «Потрошителя из Сити». Боулс не скупился на интервью. Он подробно рассказывал о мерах, предпринимаемых Скотленд-Ярдом, о достижениях современной криминалистики и ее роли в поимке виновных. Боулс предпочитал полагаться на голые факты, а не на интуицию и тщательный анализ личности убийцы. Он не задавался вопросами, почему убийца предпочел напасть на конкретную жертву в конкретное время и в конкретном месте. Ратлидж на собственном опыте убедился в том, что теоретики не всегда бывают лучшими свидетелями на суде; в половине случаев хороший адвокат способен их обойти.

Для начала он решил еще раз обдумать, что ему известно. По словам Кормака, он видел, как Оливия столкнула сестру с яблони. Даже незадолго до смерти Оливии не хватило духу избавиться от своих страшных трофеев. Коллекция, которую он обнаружил в тайнике, равнозначна признанию в шести убийствах, а не только в тех двух, в которых винил Оливию Кормак. Возможно, с возрастом убийца стала хладнокровнее и искуснее.

И все же факты, каждый по отдельности или вместе взятые, не служат достаточным доказательством вины в зале суда. В то время, когда погибла Анна, Кормак был мальчишкой; возможно, память сыграла с ним злую шутку. А коллекция… Хороший адвокат возразит, что Оливия имела законное право хранить у себя золотые вещицы, когда-то принадлежавшие ее родственникам. Они могли сами подарить их ей. Она могла украсть их еще в детстве или выиграть в споре. Сами по себе, лишенные убедительных доказательств, трофеи не могут считаться плодами преступления.

Возможно, признание находится в ее архиве. Пусть и косвенное – скажем, зашифрованное в стихах. Поэтам и писателям позволены литературные вольности. Даже если Ратлидж и найдет в бумагах Оливии нечто подозрительное, обнаруженные улики никто не признает решающими.

Кто из живых способен дать ему требуемые доказательства? Кто станет серьезным, непререкаемым свидетелем в зале суда?

Он отправился на поиски одного из них.

Констебль Долиш заканчивал завтракать в светлой, просторной кухне; он вышел в гостиную. Оказалось, что ему довольно трудно понять, на что намекает Ратлидж.

Проснулся и Хэмиш. Он зловеще предсказал: Ратлидж еще пожалеет, что остался в Корнуолле. Хэмиш проклинал ослиное упрямство Ратлиджа.

– Значит, вас интересует отец мистера Николаса?! – недоверчиво переспросил Долиш. – И отец мистера Стивена? Что вы, сэр, они жили задолго до того, как я надел форму! Джеймс Чейни нечаянно застрелился в собственной оружейной, когда чистил револьвер. Все знали, что он винил себя в пропаже Ричарда… Он очень тяжело все воспринял. Теперь уже никто не скажет, случайно или нарочно он в тот день нажал на спусковой крючок. Коронер вынес вердикт: смерть в результате несчастного случая. И миссис Чейни, сама не своя от горя, поблагодарила его. Думаете, мистера Чейни могли застрелить жена или кто-то из детей? – Долиш покачал головой. – Да я скорее поверю, что моя жена приставит пистолет к моей голове! Вы не знали ее, сэр! Ну а дети… они тогда были еще маленькие и не способны на такое зло. И потом, ни один человек в здравом уме не позволит маленькому ребенку играть с оружием, тем более с заряженным.

– Ну а смерть Брайана Фицхью?

– Он поехал верхом к морю, конь сбросил его. Падая, он ударился головой о камень, упал в море лицом вниз и захлебнулся. Никто из близких не знал, что с ним случилось. Коня тоже пришлось пристрелить; его сломанная нога застряла между камнями. Мистер Кормак рыдал над ним, как младенец, и обнимал его за шею. Потом Уилкинс пристрелил коня из пистолета… Мисс Оливия смотрела на мистера Кормака так, словно он сошел с ума. Но мистер Кормак сам вырастил и воспитал коня; за двенадцать лет в их конюшне не было лучшего трехлетки.

– Откуда вы знаете, что тогда делали Кормак и Оливия?

Констебль бросил на Ратлиджа удивленный взгляд:

– Ну а как же, сэр, ведь мой отец был плотником и работал тогда в конюшне – устраивал там новые денники. Миссис Чейни выделила целое крыло для жеребых кобыл…

– Ваш отец еще жив?

– Нет, сэр. Умер в первый год войны.

Тупик.

– Хорошо… Ну а что говорили об исчезновении маленького Ричарда?

– Пустошь, окруженная болотами, – место опасное. Маленький Ричард, скорее всего, погиб там – кстати, не он первый и не он последний…

– Если он погиб, почему тело не нашли?

– Его искали, сэр. Прочесывали скалы, заболоченные места, спускались в заброшенные шахты, прощупывали зыбучие пески. Его приметы разослали во все ближайшие города и деревни. Допросили всех, кто жил у болот; нашли даже цыганский табор, который кочевал в тех краях. В поисках принимал участие мой отец; я тоже ходил вместе с ним и могу вас заверить, что мы искали очень тщательно.

– Прошу вас снова организовать поисковые отряды. Обыщите всю округу, нарисуйте карту мест, в которых вы искали. Меня интересуют любые находки, даже самые мелкие – пуговицы, клочки материи, кости. Я хочу, чтобы каждую находку нанесли на карту рядом с тем местом, где ее обнаружили. А потом я сам все еще раз проверю.

– Что вы, сэр! – воскликнул ошеломленный Долиш. – В тот раз мальчика искали здешние фермеры и рыбаки, а им нужно работать! Вы хоть представляете, сколько людей придется отрывать от дел? И сколько придется напрасно потратить сил и времени?

– Время и силы сейчас не считаются. Важнее всего найти тело мальчика.

– А если, несмотря на все труды, мы так ничего и не найдем?

– Тогда я удостоверюсь, что найти его невозможно.

Долиш посмотрел на мрачное лицо Ратлиджа, в его умные злые глаза. Ему велели идти навстречу приезжему из Скотленд-Ярда. Выполнять все его приказы и распоряжения, лишь бы незваный гость как можно скорее вернулся в Лондон. Главное, чтобы у него не возникло и тени сомнения в том, что местные стражи порядка ревностно выполняют свой долг.

Долиш со вздохом посмотрел на салфетку, которую держал в руке, затем перевел взгляд на Ратлиджа:

– Хорошо, сэр, я обо всем позабочусь. Предоставьте дело мне. – Долиш подумал, что Скотленд-Ярду стоило бы получше заниматься своими делами. Вот и Ратлиджу лучше вернуться в Лондон и искать Потрошителя, а не валять дурака здесь, в Корнуолле, где ни о каких убийствах и не слышали.

Днем небо заволокли тучи. Вскоре пошел дождь – мелкий, но непрекращающийся. Игроки в кегли, которые собирались у гостиницы, вынуждены были спрятаться под крышей, в баре, где коротали время за долгими, запутанными воспоминаниями. Рассказчики то и дело замирали, путались в мелочах, застревали на одном месте. Ратлидж целых полчаса слушал спор о том, чья лошадь выиграла дерби в 1874 году. Кто-то уверял, что старый Майклсон назвал в честь лошади свою любимую собаку. Даже хозяин гостиницы мистер Траск не мог бы сказать Ратлиджу, кто такой Майклсон.

– Может быть, актер. В Труро как-то зимой приезжала труппа; отец ходил на спектакли, и ему очень понравилось. У одного актера была собачка, которая показывала разные трюки. По-моему, половина из наших тоже понятия не имеет, кто такой Майклсон, хотя они в том ни за что не признаются, хоть вешай их или четвертуй. Вы, сэр, кого-то ждете?

Ратлидж покачал головой. Ему тоже не хотелось кое в чем признаваться. На самом деле он ждал доктора Пенрита. Вошли несколько женщин; они тоже спросили, не здесь ли доктор, но доктора, ушедшего на покой, не оказалось в его привычном уголке. Ратлидж решил, что сегодня Пенрит уже не придет.

В конце концов Ратлидж отправился к доктору Хокинзу. Когда миссис Хокинз осторожно высунула голову за дверь, не желая, чтобы дождь намочил пол в ее прихожей, Ратлидж спросил, где можно найти ее отца.

– Он сидит в малой гостиной у камина, сэр, – удивленно ответила миссис Хокинз. – В такую погоду у него ломит суставы… Сюда, пожалуйста!

Она повела его в жилую часть дома. В малой гостиной жарко пылал камин. После быстрой прогулки под дождем Ратлиджу стало душно. От его пальто пошел пар; по комнате поплыл слабый запах овечьей шерсти.

Миссис Хокинз обещала вскоре принести чай и оставила их. Доктор Пенрит, видимо, очень обрадовался гостю. Он шумно приветствовал Ратлиджа и усадил его в кресло у камина. Осторожно пробираясь к креслу, Ратлидж увидел пожилую спаниелиху, которая лежала у ног хозяина. Собака близоруко уставилась на гостя и ударила хвостом по коврику. Ратлидж, мучаясь от жары и чувствуя себя призраком отца Гамлета, выразил Пенриту сочувствие в связи с его болями. Вскоре разговор перешел на Тревельянов.

Доктор Пенрит заулыбался. Он прекрасно помнил Эйдриана Тревельяна, с которым они вечно пикировались из-за старинных корнуолльских преданий и легенд о короле Артуре. Широко улыбаясь, он заметил:

– Хотя половина историй приходов в Англии написана приходскими священниками и врачами, этот старый дурень, видите ли, учился в Уинчестере и Кембридже и мнил себя большим ученым. Тьфу! Он возводил родословную Артура к римлянам, но король Артур – герой Западного края и к римлянам никакого отношения не имел!

Ратлидж уловил в его голосе теплоту и представил, как два старика спорят, попивая портвейн и подыскивая новые аргументы в защиту своей точки зрения. При их одиночестве словесные баталии, должно быть, доставляли обоим огромную радость.

– Ланселот родом из Франции, – заметил он, ерзая в кресле: он боялся, что его колени вот-вот задымятся. Хэмиш, как всегда чуткий к смене настроений Ратлиджа, что-то проворчал об адском пламени и проклятии.

– Да, очень похоже на француза – перехитрить Гиневру! В наших краях ни о чем подобном не слышали до тех пор, пока лягушатники не переврали все, что могли!

Ратлидж подавил смешок и воспользовался словами своего собеседника как поводом, чтобы сменить направление разговора.

– А что говорили в ваших краях о Тревельян-Холле и о красивой дочери Эйдриана Тревельяна?

– Ничего! – сухо ответил доктор, обернувшись к нему. – Розамунда, как жена Цезаря, всегда была выше подозрений!

– Что случилось с Ричардом Тревельяном?

Старик с грустью покачал головой:

– Кто знает? Если бы его украли цыгане, можно было ожидать, что он вернется домой, если сумеет убежать. Но в последующие годы ни один мальчик… или взрослый мужчина… не явился в Тревельян-Холл и не назвался Ричардом.

– А Розамунда поверила бы, если бы такой мальчик… или мужчина… явился?

– Розамунда была женщиной умной. Она заставила себя поверить, что мальчика украли – или он убежал и потерялся, а затем просто не захотел возвращаться. В ее сердце теплилась надежда. Она уверяла Джеймса, что мальчик рано или поздно вернется. Что он сбежал из дома, чтобы записаться в армию, и какой-нибудь фермер или возчик скоро привезут его назад, усталого и голодного.

– А мисс Оливия?

Доктор Пенрит нахмурился:

– А знаете, странно. Мисс Оливия никогда не плакала. Она ходила искать брата вместе с другими; из-за больной ноги она ездила на пони. Была на пустоши и в тот день, и на следующий. Потом я встретил ее на дороге и отправил домой. Она показалась мне смертельно усталой; я испугался, что она снова заболеет. А она вдруг посмотрела на меня в упор и сказала: «Ричард хотел, чтобы на его могиле стоял ангел… Он сам мне так сказал. Я хочу купить такую статую, только маленькую, чтобы вспоминать его. Как по-вашему, сколько она может стоить?»

– И что вы ей ответили? – спросил заинтригованный Ратлидж.

– Что не принято ставить памятник, пока не найдут тело. На что она довольно серьезно ответила: «Нет, принято! На нашем кладбище есть памятники тем, кто погиб в море». К тому времени, как ее привели домой, у нее началась лихорадка, а потом я больше не слышал от нее разговоров об ангелах и надгробных плитах.

Ратлидж неожиданно для себя вспомнил стихотворение в одной из первых книжек О. А. Мэннинг. Оно начиналось словами:

Могилу того, кто в море сгинул в шторм,

Стережет на кладбище ангел.

Моему любимому места нет нигде – ни в земле, ни в воде.

Мне негде оплакать его уход, ощупать землю рукой,

И некуда розы нести – кроваво-красные розы…

Он попытался вспомнить последние строчки, но ему это не удалось.

Их вспомнил Хэмиш – и произнес со своим шотландским акцентом:

Но хрупкий ангел хранит твой сон,

А в ногах в твою память фиалки растут.

Оливия знала, точно знала, где покоится Ричард. Если он найдет то место, он раскроет дело!

Когда принесли чай, Ратлидж спросил своего собеседника о смерти Джеймса Чейни, но доктор Пенрит с грустью покачал головой:

– Я не мог сказать Розамунде правду о его смерти… Хорошо, что ему хотя бы хватило ума приставить дуло к виску, а не вложить его в рот, чтобы все поняли, что он замыслил! Теперь уже никто не сможет понять, была его смерть несчастным случаем или нет. Может быть, мысль о револьвере посетила его внезапно и он просто не успел все как следует обдумать? В барабане оставалась всего одна пуля… Он выстрелил в себя, чтобы покончить с болью. Таково мое предположение.

– Кто в тот день был в доме?

– Все. Оливия. Николас. Розамунда. И Эйдриан, конечно. Все Фицхью тоже были, Брайан привез новых чистокровных кобыл. Ко мне послали Кормака; он умолял меня поспешить, надеялся, что я еще успею. Но я, едва войдя и увидев Джеймса, понял: все бесполезно.

– А мысль об убийстве вам тогда в голову не пришла?

– Да что вы такое говорите! Как будто самоубийства недостаточно… И потом, кто мог убить Джеймса? Он был добрым, хорошим человеком. И семья его много страдала… Не знаю, кому хватило бы черствости усугублять горе Розамунды! В наших краях вы не найдете таких жестоких людей!

От волнения старый доктор расплескал чай, и Ратлидж, опустившись на колени, вытер его салфеткой, повернувшись спиной к пылающему огню.

– Что сказала Оливия, узнав о смерти Джеймса?

– Не помню, – брюзгливо ответил доктор Пенрит. – Джеймс Чейни умер уже давно; тогда меня волновала не столько Оливия, сколько Розамунда и ее отец. После того случая Эйдриан так и не оправился…

Глаза старика подернулись пеленой; он смотрел в прошлое, о котором не хотел вспоминать.

– Я шел за их гробами, – с грустью продолжал он. – Не потому, что они были моими пациентами. Не ради Эйдриана. А потому, что в их доме я находил то, что после не знал ни под одной крышей, даже своей собственной. В Тревельян-Холле жили весело, радостно… и счастливо. Но самое главное – там жила слава. Брайан Фицхью как-то говорил: по его мнению, все дело в самых камнях Тревельян-Холла. Нужные качества передаются по наследству, вместе с фамилией и землями Тревельянов. Конечно, он нес романтическую чушь. Обычное ирландское низкопоклонство! И все же я прекрасно понимал Брайана. Я испытывал примерно те же чувства с тех пор, как впервые увидел ее. Все дело в Розамунде…

Расчувствовавшись, старик ослабел. Начал медленно клевать носом над своей чашкой, пока не уткнулся подбородком в галстук. Ратлидж осторожно убрал блюдце подальше от искривленных пальцев. Положил на поднос мокрую салфетку и тихо вышел в коридор, который, по сравнению с гостиной, показался ему блаженно-прохлад ным.

Миссис Хокинз взяла у него поднос и, словно извиняясь, сказала:

– Он вот так засыпает каждый день. Иногда невольно думаешь… – Она ненадолго замолчала, а потом заговорила о другом: – Спасибо, что пришли и немножко подбодрили его… Вряд ли вы долго пробудете в Боркуме, но я знаю, отец с удовольствием еще повидается с вами до вашего отъезда.

– А вы хорошо знали Оливию Марлоу? – спросил Ратлидж, глядя в окно. Дождь все не прекращался.

– Всякий раз, как мы встречались, она держалась вполне дружелюбно, но… нет, я не могу сказать, что хорошо знала ее. Да ведь она и выходила нечасто. Я очень удивилась, узнав, что она писала стихи. В конце концов, она была инвалидом, верно? И свободного времени у нее было сколько угодно. Иногда по вечерам к нам заходил Николас – он навещал моего отца. Я всегда думала, что Николас женится на Рейчел. – Миссис Хокинз порозовела. – Другого такого человека, как он, я не встречала. В нем чувствовалось дерзание… и большая сила. – Она нагнулась и вынула из фарфоровой подставки у двери старый зонтик. – Вот, возьмите, если хотите. Иначе вам точно придется вызывать врача – заболеете от сырости. – Миссис Хокинз поспешно продолжала: – Николас пытался оградить Оливию от всего. Наверное, ему казалось, что он способен унять ее боль и прогнать мрак, окружавший ее. Он очень старался ей помочь, очень было заметно – во всяком случае, мне… Когда я узнала, как он умер, я подумала, что он по-прежнему боялся за нее, даже в смерти. Как будто он надеялся и дальше защищать и охранять ее…

Ратлидж зашлепал по лужам, не замечая их, назад, в гостиницу. Ноги промокли, к тому, что ноги почти всегда мокрые, он привык на фронте: не одному Стивену Фицхью из-за постоянной сырости отняли ступню. Постепенно все как-то забывали о сырости, пока не появлялся дурной запах и не начиналась гангрена…

Хэмиш что-то пылко говорил у него в подсознании, но Ратлидж его не слушал. Все его мысли были сосредоточены на Оливии Марлоу.

Раз она знала, где похоронен Ричард, значит, его убила она. И раз так, значит, могилу Ричарда можно найти. Мальчика не украли цыгане, он не утонул в зыбучем песке. Его убили, а тело закопали.

«…в ногах в твою память фиалки растут…»

Оливия имела в виду фиалки в переносном смысле? Или в буквальном?

«Да не важно. А если она просто хотела положить на могилу брата букетик фиалок, анютиных глазок, которые к вечеру совсем завяли бы? Даже увидев их, трудно о чем-то догадаться!»

Значит, ангел, хрупкий ангел. Кто он? Сама Оливия? Может быть, Ричард похоронен в таком месте, до которого без труда добиралась Оливия, несмотря на больную ногу?

Иногда Оливия ездила по округе верхом на пони. Круг поисков расширяется… Он был прав, когда приказал констеблю еще раз обыскать болота.

Ратлидж остановился у галантерейной лавки. В небольшой витрине, выходящей на улицу, были разложены ленты и кружева, а перед ними – разноцветные нитки для вышивания, иголки и носовые платки. Платки напоминали те, что он видел в комнате Оливии. Когда он открыл дверь, порыв ветра и дождь чуть не вырвали ее из его рук.

Вздрогнув, сидевшая за прилавком женщина средних лет вскинула голову. На коленях у нее лежали нитки и неоконченный кружевной воротник.

– Чем я могу вам помочь, сэр? – вежливо спросила она, поспешно вставая.

– Нет-нет, сидите, я такой мокрый, что входить не буду. Мне нужно узнать дорогу, только и всего.

Хозяйка снова села в кресло, при этом ей каким-то чудом удалось не выронить разноцветные катушки. Потом он увидел, что она, как бельгийские монахини, которых он видел во время войны, прикалывает нити к подушечке.

– Куда вам?

– Я ищу человека, который ухаживал за садом в Тревельян-Холле. Его фамилия Уилкинс.

– Тогда вы не в ту сторону пошли, сэр! Уилкинс живет вон там, у реки, в маленьком домике – вы его не пропустите. Перед домом каменная стена и садик, а сзади пчелиные ульи.

Через пять минут, чавкая мокрыми насквозь ботинками, Ратлидж стучал в дверь каменного домика, наполовину спрятанного под аспидной крышей.

Уилкинс вышел на крыльцо в домашних тапочках. Увидев, кто пришел, он широко улыбнулся и сказал:

– Видел я утопленников, так они были суше вас! Погодите-ка, сейчас принесу вам вытереться.

Ратлидж сложил зонтик, а Уилкинс скрылся в темном коридоре с каменным полом и вскоре вернулся с целым ворохом старой одежды. Ратлидж тщательно вытер ноги о половик и следом за стариком прошел на кухню, где на плите стояла большая кастрюля. Из нее аппетитно пахло тушеным кроликом.

– Так и знал, что вы объявитесь еще до конца дня. Говорят, вы рыщете вокруг Тревельян-Холла и по деревне. В Лондоне забеспокоились, все ли в порядке с нашими покойниками? Признаюсь, я не удивлен. Откровенно говоря, наш инспектор Харви просто дурак, а констебль Долиш такого высокого о себе мнения, что ничего не видит дальше собственного носа! Вон в том кувшине хорошее пиво – свежее, из «Трех колоколов». Если передадите мне кувшин, я налью вам кружечку.

Ратлидж поднял тяжелый каменный кувшин и передал хозяину. Уилкинс разлил пиво в две кружки и, удовлетворенно вздохнув, сел на место.

– Лично я не верю, что мистер Брайан убился, упав с лошади. Слишком хорошим он был наездником. Про таких, как он, говорят: родился в седле. Он прекрасно понимал, что можно делать, а что нельзя. И не погнал бы чистокровного коня на утесы у самого моря, где животное могло переломать себе ноги! Вот что я вам скажу: в тот день произошло убийство. Кто-то убил и человека, и коня!

Глава 12

Ошеломленный Ратлидж посмотрел на старика в упор:

– А тогда… сразу после смерти Брайана Фицхью… вы делились с кем-нибудь своими догадками?

Уилкинс улыбнулся беззубым ртом:

– Боже сохрани! Чтобы сразу же вылететь с работы? Я ее и так чуть не потерял, когда мисс Розамунда перестала разводить лошадей. Да и что бы я сказал ей или полицейским? – Он допил пиво, с удовольствием рыгнул и пожал плечами с почти галльской выразительностью.

– Но если вы считали, что в тот день произошло убийство…

– Да, убийство, – упрямо повторил Уилкинс. – Я как раз работал на конюшне, когда поднялась тревога. И вместе со всеми побежал посмотреть, что случилось. Ведь я знал, на каком коне поехал мистер Фицхью – сам седлал его!

– Рассказывайте, что вы увидели.

– Мистер Фицхью лежал ничком головой в воде. Затылок у него был в крови. Кровь нашли и на камне, куда его сбросили, а потом подкатили к воде. А конь стоял дальше от воды, в скалах; он вытаращил глаза и весь дрожал. На одном боку я заметил след от шпоры и сразу подумал: дело нечисто. Никогда на моей памяти мистер Фицхью не пришпоривал коней, да Люциферу и не нужны были шпоры. Достаточно было слегка натянуть поводья – уж очень он был умный. Почти читал мысли! Значит, произошло что-то необычное, раз он испугался и вдруг понес… Кстати, я в лошадях разбираюсь и сразу увидел, что конь понес уже с пустым седлом!

– Почему вы так решили?

– На шпорах мистера Фицхью не было ни конского волоса, ни крови. А если бы Люцифер сам сбросил его и он ударился головой о камень, а потом перевернулся лицом вниз и захлебнулся, почему, когда я стащил с него сапоги, в них было полно воды?

– Но ведь полицейские наверняка задавались теми же вопросами?

– Ну да, и сами же себе ответили: мол, начался прилив, поэтому у него намокли брюки и носки. На гальке не было ничьих следов, кроме наших и мастера Николаса – он как раз вытащил лодку на берег. Никаких признаков борьбы, ничего подозрительного. Ну а доктор сказал, что мистер Фицхью захлебнулся еще до того, как пришел в себя после падения. – Уилкинс допил пиво и, подойдя к плите, помешал жаркое. Он щурился от жаркого огня.

Ратлидж нагнулся, расшнуровал ботинки и посмотрел на свои носки. Они намокли от дождя. Сами ботинки насквозь пропитались влагой. Но, когда он перевернул их, вода не вытекла. Ее впитали носки и подкладка. Интересно, сказал себе Ратлидж, обуваясь.

– А за коня, значит, никто не заступился?

– Мистер Кормак. Он сказал, что его отец ни за что не бросил бы Люцифера без веского повода. – Уилкинс снова сел за стол, наполнил свою кружку и предложил добавку Ратлиджу. Тот покачал головой. Старик продолжал: – Мы нашли у него под подпругой пчелу… Она ужалила Люцифера. Тогда всем все сразу стало ясно. Но я потом вернулся на то место и хорошенько огляделся по сторонам. Помните, я говорил, что мастер Николас как раз затаскивал на берег свою лодку? Он еще перевернул ее днищем кверху – наверное, хотел попозже законопатить швы. Я приподнял лодку и увидел на песке след от сапога мистера Брайана, а рядом – другой след, не его. Конечно, следы уже почти смыло водой. Значит, перед самой смертью мистер Брайан спешился и с кем-то разговаривал. Не один он был у моря, во всяком случае, не все время!

– А может быть, он помогал Николасу Чейни вытащить лодку?

– Тогда почему мастер Николас ничего не сказал?

– Ладно. Кто мог бы желать смерти Фицхью?

Уилкинс тяжело вздохнул:

– Понимаете, в том-то и закавыка. Не мисс Розамунда – точнее, тогда она была миссис Фицхью… ей вряд ли хотелось отправить мужа на тот свет. Близнецы тогда были совсем крошки, да и не пускали их без няни ни на пляж, ни на мыс, ни в конюшню. Мисс Оливия была калекой. Мистер Кормак – родной сын мистера Брайана… Насколько я помню, никто из слуг с ним не ссорился. Конечно, мистер Фицхью был человеком вспыльчивым, но отходчивым. Никто не держал на него зла. Остается только мастер Николас. Но ему-то с какой стати убивать отчима? Поэтому я прикусил язык и ждал, что будет, а когда ничего не произошло, я продолжал молчать.

Возможно, у Николаса и не было причины убивать отчима, но он мог прикрывать Оливию, если боялся, что она каким-то образом причастна к гибели Брайана Фицхью.

Интересно, умела ли она ползать по скалам – с шиной на ноге?

Ратлидж спросил об этом вслух. Уилкинс задумался.

– Мисс Оливия не любила демонстрировать свою беспомощность. Бывало, закусит губу и идет за остальными… Да, пожалуй, она ползала по камням – по-паучьи, подволакивая больную ногу. Медленно и осторожно. Уж если она что решала, то поступала по-своему.

Вспомнив слова констебля Долиша, Ратлидж спросил:

– Кажется, коня пристрелили вы? А Оливия тоже была там и все видела?

– Да, прикончить коня поручили мне, и, должен признаться, я взялся за дело нехотя. Уж больно я его любил! Мистер Кормак – тот никак не мог успокоиться. Обнимал коня за шею и рыдал. Мисс Оливия пришла вместе с Долишем, который тогда был совсем мальчишкой. Она еще спросила: «Его нельзя спасти? Даже если он уже никогда не будет состязаться на бегах? Неужели придется его пристрелить?» И я ответил: «Кузнец осмотрел его ногу, мисс, и сказал, что кость раздроблена, ее уже никак не вылечишь, потому что он рухнул на нее всей тяжестью». А ведь как быстро бегал… Я первый не мог бы смотреть, как он доживает свои дни в мучениях, когда каждый шаг дается с трудом… Мисс Оливии я, конечно, ничего не сказал – ведь она и сама была калекой!

Уилкинс посмотрел в свою кружку и задумчиво взболтал пиво.

– Она не уходила, пока все не было кончено. Не отворачивалась, не закрывала глаза, как сделали бы на ее месте все молодые барышни… После она сказала мистеру Кормаку: раз он так любил Люцифера, пусть поможет выкопать ему могилу. Похоронили мы его на мысу, и мистер Кормак помогал копать мне и другим деревенским парням.

* * *

Ратлидж вернулся в гостиницу, когда церковные часы пробили полдень. Дождь сменился туманной моросью; под ногами уже не текли ручейки. Местные жители вышли из домов. Некоторые кивали ему в знак того, что узнали. Обогнавшая его миссис Трепол поздоровалась. Издали Ратлидж мельком заметил Рейчел, которая шла, опустив голову, к роще, отделявшей деревню от владений Тревельянов. Хэмиш, кипя от подавленного раздражения, не дал Ратлиджу сосредоточиться и обдумать утренний разговор. А может быть, на Ратлиджа повлияло собственное дурное настроение?

Взяв у него зонтик, мистер Траск сообщил, что в общем зале его ждет гость. Ратлидж прошел в длинную узкую комнату с таким низким потолком, что он все время боялся удариться головой. Из-за последовавшего приступа клаустрофобии он успел заметить только темную мебель, пустой камин и высокого седовласого человека, который встал ему навстречу, явно ожидая, что Ратлидж заговорит первым.

Ему не сразу удалось сказать:

– Я Ратлидж. Кажется, мы с вами незнакомы.

Прежде чем ответить, незнакомец оглядел его с ног до головы.

– Чемберс. Томас Чемберс. Я представляю интересы семьи Тревельян…

Ратлидж сразу понял, кто перед ним. Адвокат, который в свое время ухаживал за Розамундой и едва не стал ее четвертым мужем. Семейный поверенный, у которого хранятся завещания. Окинув Чемберса заинтересованным взглядом, Ратлидж зажег лампы на каминной полке. Их мягкий свет, добавленный к свету лампы, стоявшей на столе, развеял полумрак, и комната перестала походить на пещеру. Ратлиджу стало легче дышать. Теперь он мог с полным вниманием отнестись к Чемберсу, который говорил:

– Насколько я понимаю, вы приехали из Лондона, чтобы еще раз проверить обстоятельства их смерти. Мне хотелось бы знать почему.

Ратлидж повернулся спиной к холодному очагу и ответил:

– Потому что министерство внутренних дел хочет убедиться, что следствие было проведено как следует. Мисс Марлоу… то есть О. А. Мэннинг – персона, не лишенная известности.

Чемберс только что не фыркнул:

– Так можете отвечать местным жителям, чтобы произвести на них впечатление. Но не мне!

– Значит, вы что-то подозреваете? – спросил Ратлидж.

– Конечно, подозреваю, если Скотленд-Ярд считает нужным совать свой нос в смерть моих клиентов, чьим имуществом распоряжаюсь я!

– Что-нибудь не так с завещаниями? Есть ли там какие-либо особые условия, оговорки, которые вызывают у вас сомнения? – Ратлидж как будто намеренно истолковывал иначе слова своего собеседника, выбивая из-под его ног почву и уверенно беря руководство разговором в свои руки. Он вовсе не питал к адвокату недобрых чувств; просто так ему проще казалось достичь цели.

Чемберс посмотрел на Ратлиджа в упор. Оценил болезненную худобу, мрачное лицо, морщины, преждевременно состарившие человека более молодого, чем ему показалось вначале. И не удержался от небольшого выпада:

– Вы ведь воевали?

Ратлидж кивнул.

– Были ранены?

Ратлидж помедлил, а затем сухо ответил:

– Да.

– Так я и думал! Так же выглядел Стивен, когда вернулся с войны. От него осталась одна оболочка. И в конце концов проклятая нога его совсем прикончила.

Слушая грубые замечания Хэмиша, Ратлидж поспешил перейти в наступление:

– А вы чем занимались во время войны?

– Меня на фронт не взяли, – раздраженно ответил Чемберс. – Сказали, что я уже старый. Хотя Францию я знал куда лучше наших генералов! Оттуда родом моя бабка по материнской линии. Должен сказать, что места для сражений выбирались бездарно! Там у нас не было преимущества с географической точки зрения. Я сказал им: вот увидите, войска завязнут и будут нести колоссальные потери… Никто не выйдет оттуда победителем. Американцы, конечно, изменили соотношение сил… Американцы и танки. А все-таки лучше перемирия так ничего и не сумели придумать! – Сообразив, что оседлал своего любимого конька, Чемберс замолчал. Он понял, что Ратлидж захватил преимущество. Вдруг он расплылся в улыбке. – По-моему, теперь ваша очередь.

Ратлидж неожиданно для себя улыбнулся в ответ. Чемберс ему понравился. Он понял, что привлекло к нему Розамунду Фицхью.

– Кто послал за вами? – спросил Ратлидж. – Сюзанна Харгроув?

– Даньел Харгроув. Он очень встревожен. Видите ли, его жена в интересном положении, и ей нельзя волноваться. Он намекнул, что врачи подозревают у нее двойню. Ничего удивительного; в их семье часто рождались близнецы.

Они по-прежнему стояли: Ратлидж у камина, Чемберс в противоположной стороне комнаты. Он нарочно выбрал такое место, чтобы Ратлидж подошел к нему, а не наоборот. Ратлидж досадливо поморщился и сказал:

– Садитесь, старина!

Он снова уловил запах мокрой шерсти, но решил не обращать на это внимания. Хэмиш, что неудивительно, решительно возражал.

Спустя какое-то время Чемберс сел в кресло у камина. В комнате было влажно, сыро; испарения словно исходили от самих стен, поднимались от земли, которой не терпелось поглотить камень, когда он наконец просядет под собственным весом.

Ратлидж сел напротив адвоката и признался:

– Вообще-то я даже рад, что вы приехали; я сам собирался отправиться к вам в Плимут.

– Надеюсь, не для того, чтобы спрашивать меня о завещаниях? – удивился Чемберс.

– Завещания меня тоже интересуют. Я знаю, что Оливия Марлоу сделала своим душеприказчиком сводного брата Стивена Фицхью. Но Стивен умер вскоре после нее. А ее архив я так и не сумел разыскать. Он у вас?

– Нет. Насколько я понял, Стивен знал содержание завещания и начал действовать еще до того, как его огласили… Если бы Николас остался жив, душеприказчиком стал бы он.

– А кто станет душеприказчиком после смерти Стивена?

– Очень интересный вопрос. По-моему, обязанность переходит к Сюзанне, то есть к миссис Харгроув. Стивен не назначил ее душеприказчицей, как вы понимаете. Его завещание я составлял еще при жизни Оливии; тогда было бы преждевременно включать такую оговорку. Но все остальное Стивен завещал именно Сюзанне, и суд, по-моему, согласится с тем, что в наследственное имущество необходимо включить и литературное наследие Оливии.

– Значит, душеприказчиком становится не Кормак Фицхью?

Чемберс нахмурился:

– Нет. Между ними была… определенная холодность. Я имею в виду – между Кормаком и Оливией. При составлении завещания Оливия недвусмысленно сказала: она не хочет, чтобы Кормак имел какое-то отношение к ее делам. Стивен тогда был еще очень молод; поэтому я и предложил, чтобы ее архивом занимался более взрослый и мудрый человек.

– В чем причина их взаимной холодности?

– Я об этом так и не узнал, но Роза… – Чемберс покраснел и быстро исправился: – Миссис Фицхью однажды призналась, что даже ей причина неизвестна.

– Насколько я понимаю, вы были хорошо знакомы с миссис Фицхью?

– Да. – Чемберс опустил голову, посмотрел на свои руки, повертел кольцо на мизинце и нехотя признался: – Я надеялся на ней жениться.

– Значит, она бы наверняка объяснила вам, в чем дело, если бы знала сама? Ее слова не были вежливой ложью, какой отвечают человеку постороннему?

– По-моему, она была искренней со мной, – медленно ответил Чемберс. – Только под конец, когда она выглядела такой расстроенной… Я умолял ее рассказать, что случилось, почему она так переживала. Но она молчала. Доктор говорил, что у нее депрессия. Но, по-моему, дело вовсе не в депрессии. Розамунда… то есть миссис Фицхью… вовсе не любила жалеть себя и не зацикливалась на своих горестях. Бог свидетель, ей в жизни хватало страданий и горя, но она храбро со всем справлялась…

От волнения у Чемберса сел голос. Он не сразу продолжил, с трудом заставляя себя говорить спокойно:

– Я так и не понял, почему она покончила с собой. Ее поступок оставил в моей душе незаживающую рану… Меня до сих пор мучает не только сама ее смерть, но и то, что она не обратилась за помощью ко мне…

Ратлидж смерил его задумчивым взглядом. Густые седые волосы, еще черные брови, лицо сильное, почти красивое. Широкие плечи, прямая спина. Рядом с таким товарищем хорошо находиться в окопах перед началом очередной атаки; такой не сломается; на него можно положиться…

Неожиданно подал голос Хэмиш: «И он защитил бы ее, да? Он не стал бы передавать то, что узнал от нее по секрету, чужаку, который приехал мутить воду!»

Ратлидж решил, что Хэмиш совершенно прав, и резко сменил тему:

– Кто из них был убийцей?

Впервые он застиг Чемберса врасплох; адвокат раскрылся, лицо его избавилось от маски, какую наложили на него профессия и прожитые годы.

Но и Ратлидж оказался прав в своем суждении о нем. Несмотря на то что Чемберс испытал потрясение и был ошеломлен, он не сломался.

– Убийцей?! Боже мой, о чем вы?

– Я говорю о хладнокровном, жестоком убийце, который по причинам нам неведомым методично и искусно истреблял членов семьи Тревельян. Убийца… непременно кто-то из домашних. Хотя я занимаюсь их делом недавно, кое-что мне уже ясно. Правда, пока я ничего не могу доказать.

Чемберс смотрел на него в упор; когда прошел первый шок, логика постепенно возобладала.

– Я вам не верю! Чтобы кто-то из близких Розамунды… Нет, невозможно, вы хватаетесь за соломинки и ищете предлог, чтобы оправдать свой приезд сюда! Надеетесь на повышение по службе за счет тех, кто не сумеет ничего сказать в свою защиту!

Ратлидж холодно улыбнулся одними губами.

– Будь ваши слова правдой, я в самом деле мог бы причинить кое-кому крупные неприятности. Но в конце концов, самый большой вред я нанесу самому себе. Пойдемте со мной, мистер Чемберс.

Он встал и, не оглядываясь, чтобы убедиться, что Чемберс следует за ним, вышел в коридор, взял с вешалки пальто и уже потянулся к зонтику, когда Чемберс медленно вышел за ним.

– Куда мы?

– В Тревельян-Холл, – ответил Ратлидж. – Вы против?

– Я не… мне не хотелось бы идти туда!

– Почему?

– Вас не касается, черт побери! – воскликнул Чемберс, словно защищаясь. – Я не обязан отчитываться ни перед вами, ни перед Скотленд-Ярдом. Я в ответе только перед моими клиентами. И я не обязан и не должен сотрудничать с полицией, не зная, кого она подозревает!

– Если ваша совесть чиста, не вижу причины, по которой вы отказываетесь пойти со мной в Тревельян-Холл. Сегодня или в любой другой день.

– Нет, – решительно повторил Чемберс.

Ратлидж поставил зонтик обратно в высокую медную стойку и вернулся в гостиную, где повесил пальто на спинку ближайшего кресла. Спустя какое-то время Чемберс последовал за ним и громко захлопнул дверь.

– Чего вы от меня хотите? – спросил адвокат, перегораживая выход. – И чего вы ждете от своего расследования? Помимо нелепого заявления, что якобы в Тревельян-Холле жил убийца!

– Вам известно, что в их доме что-то было не так! Вот Рейчел, например, кое-что чувствовала, потому что… была особенно восприимчива к настроениям людей, которые там жили. – Он не мог себя заставить, даже в интересах объективности, выдать особое отношение Рейчел к Николасу. – Да и вы тоже не посторонний человек. Вы любили Розамунду и точно знаете: она не могла покончить с собой. Если мысль о Розамунде для вас невыносима, давайте поговорим о Николасе. По-вашему, он похож на самоубийцу? На человека, который предпочел тихо умереть вместе со сводной сестрой, а не продолжать жить самому? Сентиментальный поступок при лунном свете мирной субботней ночью! А может быть, Николас много лет тащил тяжкое бремя?

Лицо Чемберса оставалось непроницаемым; адвокат не выдавал ничего. Превыше всяких личных чувств он ставил верность своим клиентам.

– Черт побери, вы слишком умны, чтобы приписывать свои ответы сентиментальности, но признайтесь: в Тревель ян-Холле и вам было не по себе! Позвольте, я сам все опишу за вас. Вы входите в дверь, но вас приветствует далеко не мирная атмосфера. Вы угадываете какие-то подводные течения, противоборствующие силы. Конечно, любая оценка будет в той или иной степени субъективной, и все же в Тревельян-Холле вам не по себе. Интуиция подсказывает: в том доме что-то очень плохое, но вы отказываетесь слушать внутренний голос, вам не хочется верить, что ваши ощущения могут оказаться правдой. И по тем же причинам вы сейчас отказываетесь пойти мне навстречу!

Ратлидж понял, что столкнулся с сильным противником. Но и у него имелись слабые стороны.

– Даже я испытывал такие чувства, войдя в Тревельян-Холл! Меня глубоко трогает творчество О. А. Мэннинг. Я испытал потрясение, узнав, как умерла поэтесса; я принял ее смерть близко к сердцу, что непозволительно обычному полицейскому. А ведь я по натуре не склонен к частым перепадам настроений или… как называют это мозгоправы… к вибрациям. И в привидения не верю. И все же можно сказать, что Тревельян-Холл в некотором смысле населен призраками.

Чемберс по-прежнему не отвечал, но лицо его побледнело, стало еще скованнее.

– Я выживал в адской бездне, которую называют фронтом, целых четыре года. Иногда кажется, что я провел в окопах не четыре года, а все сорок – всю жизнь. На фронте я приучился доверять интуиции. Те, кто не обращал на нее внимания, часто гибли первыми. Мне с самого начала повезло, потому что я обладал чутьем, а война его лишь обострила. Я знаю, что чутье – не плод моего воображения. И не замена утраченного мной Бога. Что бы это ни было, его узнаёшь. Намек, предупреждение, внезапный призыв: «Берегись!» Шестое чувство, которое спасает тебе жизнь. Оно, бесспорно, существует, хотя заявляет о себе самыми необычными способами. Потом я на время лишился своего чутья, не важно почему. Но совсем оно меня не оставило. И сейчас, например, я прекрасно понимаю, почему вы боитесь возвращаться в тот дом. Вы знаете, что там вас будет мучить смерть Розамунды. В Плимуте вы еще можете обманывать себя. А здесь – нет. Тем более – в Тревельян-Холле!

Ратлидж заметил, как плотно адвокат стиснул челюсти. Он из последних сил пытался сопротивляться. Хэмиш в подсознании Ратлиджа требовал, чтобы Ратлидж оставил старика в покое…

– Она случайно приняла слишком большую дозу лауданума!

Ему показалось, что эти слова, когда они наконец прозвучали, поднялись из самых глубин души Чемберса.

– Нет, – Ратлидж безжалостно покачал головой, – Розамунда таких ошибок не делала. Она была сильной женщиной. Ее наполняли солнце и свет, а не отчаяние и тьма. Она не покончила с собой и не стала жертвой несчастного случая!

– Я отказываюсь мириться с убийством!

– Потому что вам кажется: если ее убили, то убили по вашей вине. Вы любили Розамунду и хотели жениться на ней. Вы добились от нее взаимности. Если самоубийство означало бы отказ от вашей любви, убийство наполнено совершенно другим смыслом. Кому-то очень не хотелось, чтобы в Тревельян-Холле поселился очередной отчим, чтобы у Розамунды родились еще дети. Тогда убийце придется дольше ждать того, ради чего он… или она… так охотно убивали.

Хэмиш взволнованно воскликнул: «С чего ты взял? Раньше тебе такое в голову не приходило!»

Раздираемый собственными чувствами, Ратлидж язвительно ответил Хэмишу вслух:

– Раньше я этого не знал. Зато теперь все становится на свои места. Я угадываю шаблон!

Похоже, так оно и есть. Оливия систематически уничтожала членов своей семьи – сестру-близнеца, так похожую на нее, кравшую любовь деда. Отчимов, которых она не желала. Сводного брата, который переворачивал весь дом с ног на голову и привлекал к себе всеобщее внимание. Мать, решившую еще раз выйти замуж. Но как же Николас? Вряд ли она захотела бы убить Николаса, который ухаживал за ней. До самого конца, когда его услуги стали бесполезными…

Хэмиш по-прежнему пылко возражал. Ратлидж старался его не слушать. Он злился, сомневался и волновался. Интуиция неожиданно совершила резкий скачок.

Если бы не мотив, Ратлидж предпочел бы держать при себе подозрения насчет Оливии. Он даже мог бы поспорить с самим собой. Как поверить в ее виновность, если никаких реальных доказательств нет, кроме тайника с коллекцией трофеев, взятых у мертвецов? Возможно… вероятно… осуществимо… и все же его догадки оставались лишь догадками. И мучили его одного.

Теперь все стало явью. Неожиданно его догадки обрели плоть и кровь…

Он чуть не забыл о Чемберсе в темной комнате с низким потолком. Адвокат стоял у двери поникший, потерянный. Он словно ждал какого-то знака.

Из раздумий Ратлиджа вывел хриплый голос.

– Черт бы вас побрал! Лучше бы вы погибли во Франции! – с такой горечью произнес Чемберс, что Ратлидж понял: он победил.

Победа оказалась ложной. Она дорого обошлась им обоим.

Измученному и опустошенному Ратлиджу показалось, что он стоит на краю пропасти, расположенной внутри его; на краю мрака, с которым он так долго сражался в клинике и еще раз совсем недавно, в Уорикшире. Пропасть как будто притягивала его к себе, манила, как сладкоголосые сирены – моряков. Там его ждали покой, и темнота, и тишина. Там его больше ничто никогда не коснется.

Врачи предупреждали, что ему по-прежнему угрожает опасность. Возможно, он слишком быстро решил вернуться на работу. Его состояние еще не до конца стабилизировалось. А он возражал им и постепенно настоял на своем. И вернулся в Скотленд-Ярд.

Вдруг у него в голове ярко засверкали стихотворные строки:

Если я решу умереть,

Есть мир в темноте, там нет боли,

Покойно в могиле…

Как будто сама Оливия подталкивала его к краю, просила выбрать тьму и оставить прошлое в покое. Ратлидж не сомневался, что Чемберс никому ничего не скажет…

Но он тут же вспомнил и следующие строки того же стихотворения:

Если я решу жить,

Господи, все будет по-другому…

И я достигну цели…

Оливия Марлоу вынуждена была выбирать из двух зол. Она умела одинаково искусно дарить и губить…

Глава 13

По-прежнему дрожащим голосом Чемберс сказал:

– Мне нужно выпить. Судя по вашему виду, вам сейчас спиртное тоже не повредит. – Он молча вышел и направился в бар. Подошел к столику у окна, выдвинул Ратлиджу второй стул и тяжело опустился на свое место. В полумраке Чемберс выглядел старым и усталым, но Ратлидж понимал: это только видимость.

К ним тут же подошел Траск и спросил, что они будут пить. Чемберс заказал виски и покосился на Ратлиджа – одобрит ли тот его выбор?

– Без содовой, пожалуйста. А потом мы пообедаем. Я не могу возвращаться в Плимут полупьяным.

Когда Траск отошел от них, Чемберс вздохнул:

– Вам известно, что с вами ужасно трудно иметь дело?

– Я упрямый, только и всего.

Чемберс мрачно улыбнулся:

– Я тоже упрямый. Черт побери, я любил Розамунду! Не хочется думать, что в конце я упустил причины ее расстройства, и не хочется думать, что кто-то из ее семьи способен на… такое злодеяние. Вот как все следует толковать. Не злоба, понимаете? Тут совершенно другое дело. Инспектор, вы верите в дьявола или вы и его утратили вместе с Богом?

– При моей профессии видишь много зла… Да, в дьявола я верю.

– Да, наверное, вы совершенно правы. Поскольку я – провинциальный адвокат, мне гораздо чаще приходится иметь дело с частной собственностью, завещаниями, контрактами, с мелочами повседневной жизни, чем с преступлениями. Тем не менее я знаю, что иногда из-за денег люди способны на все! Но мне кажется – ведь и я за свою жизнь видел немало подонков, – что зло, порождение дьявола, мы до конца понять не в состоянии, потому что оно находится за гранью обычного опыта.

– Поделитесь своими выводами со священником Смедли. У него тоже своеобразный взгляд на природу зла.

– Да, я с ним знаком. Хороший человек. Но я сейчас о другом. Я хорошо знал всех близких миссис Фицхью и ничего дьявольского в них не чувствовал. Я не мог бы ткнуть пальцем в кого-то из них и сказать: «Вот в вас я сомневаюсь» или «У меня подозрения». Учтите, я по-прежнему не согласен с вами. – Чемберс криво улыбнулся. – Разве что чисто теоретически…

И все же Ратлидж понимал, что Чемберс уже склоняется к его доводам.

– И Стивена, и Сюзанну можно исключить, – сказал он. – Они родились уже после того, как все началось…

– Что началось? С кого?

– С Анны, сестры-близнеца Оливии. Точнее, с ее смерти.

– Черт побери, да ведь она свалилась с дерева!

– Или ее столкнули. Теперь нам есть из кого выбирать. Николас, Рейчел, Оливия. Розамунда. Джеймс Чейни и Брайан Фицхью. Кормак. Все они в то время находились рядом. Да и слуг, пожалуй, тоже нельзя выводить за скобки.

– Взрослых можете опустить, – досадливо ответил Чемберс. – Когда Анна упала с дерева, рядом не было никого из взрослых… даже няни.

Словно не слыша, Ратлидж продолжал:

– А следующим стал маленький Ричард.

Чемберс сурово сдвинул черные брови. Траск принес им виски. После того как Траск ушел, Чемберс сказал:

– Ричард потерялся на пустоши во время семейного пикника. С ним была Оливия…

Он замолчал.

Ратлидж ждал, наблюдая, как работают мозги Чемберса. Наблюдал, как адвокат в нем борется с влюбленным мужчиной.

– Нет! – произнес он громким шепотом. – Нет, я ни за что не соглашусь! Только не Оливия! Она была зеницей ока для своего дедушки. Была тенью Розамунды. Ради всего святого, она была необычайно храброй и проницательной женщиной, даже если не знать о ее стихах! Она бы не тронула своего брата!

– Но как вы не понимаете? В том-то и секрет успешного убийцы. Если никто не хочет поверить, что именно он или она стояла за всеми совершенными жестокостями!

Чемберс упрямо покачал головой:

– Нет. Если уж вам так непременно надо взвалить на кого-то вину, пусть это будет Кормак. Он не сын Розамунды, и я почти ничего не знаю о его детстве, поэтому мне морально легче подозревать его. Да, чисто гипотетически я еще готов согласиться, что убийца – Кормак. Но только не Оливия!

– Хорошо, если хотите, пусть будет Кормак. Что он выгадывал, убив Анну? Или маленького Ричарда? Допустим, убив Джеймса Чейни, он открывал своему отцу путь к сердцу скорбящей вдовы. С другой стороны, Кормак не состоял с ней в родстве и не мог унаследовать дом или крупную сумму денег. Кстати, то же самое остается в силе и до сих пор. Не знаю, как составлено завещание Сюзанны Харгроув, но, скорее всего, она оставляет все свое имущество мужу.

– Я не имею права нарушать профессиональную тайну и рассказывать вам, как обстоят дела, но в одном… да, пожалуй, я могу быть откровенным. Сюзанна не завещает свою долю дома Кормаку. В конце концов, у нее есть… точнее, скоро будут… свои дети, о которых она должна позаботиться…

– Тогда зачем Кормаку убивать родственников и подвергать себя риску? Ведь он ничего не выгадывает! К тому же посторонний, как правило, первым попадает под подозрение. Конечно, убивать можно и из детской зависти, из ревности, но такие мотивы ему как-то не идут, верно? Кормак показался мне здравомыслящим деловым человеком, который пойдет на просчитанный риск на рынке, но не в личной жизни.

– Да, здесь я вынужден с вами согласиться, – нехотя ответил Чемберс. – У Кормака не было оснований ревновать и завидовать. Мне доподлинно известно, что Розамунда позаботилась о его образовании, затем, когда он окончил Кембридж, познакомила с нужными людьми в Сити… словом, сделала для него то, что сделала бы для родного сына! Остальные его достижения – целиком его заслуга. Поэтому мы возвращаемся к тому, с чего начали. Я не вижу никакого возможного мотива и у Оливии и не понимаю, почему ваш выбор пал именно на нее. Даже если Ричард в самом деле потерялся в то время, когда оставался на ее попечении. – Чемберс допил виски и, обернувшись, подал знак Траску, а затем сказал Ратлиджу через плечо: – Позвольте задать вам вот какой вопрос. Допустим, насчет Оливии вы правы. И куда заведет вас преследование мертвой женщины, пусть она даже была исчадием ада? Уж явно не в зал суда.

– Оливия Марлоу умерла, но О. А. Мэннинг до сих пор жива, – ответил Ратлидж.

Чемберс развернулся к нему и бросил на него задумчивый взгляд.

– Начинаю понимать, – тихо сказал он.

После обеда Чемберс уехал. Напоследок он сказал:

– Я выслушаю вас, когда появятся неопровержимые доказательства. До тех пор я постараюсь не верить ни единому слову из того, что вы мне тут рассказали. И позвольте вас заверить: я не изменю своему слову!

Видимо, обед восстановил его равновесие.

Ратлидж поднялся в свой номер; когда он взбирался по узкой лестнице, на него навалилась усталость.

Реакция Чемберса подтвердила его опасения. В нынешнем виде дело вряд ли дойдет до суда. Он заронил в голову адвоката зерно сомнения, но добился лишь того, что Чемберс задумался. А присяжным нужны улики, нужны доказательства. В Скотленд-Ярде это прекрасно понимают.

Ладно, в таком случае что дальше?

Поиски на болотах в такую мерзкую погоду должны окончиться находкой не просто чего-то подозрительного…

Даже если обнаружат тело Ричарда, как доказать, что его убили? И кто? А если у его ног не будет лежать букетик фиалок, который упоминается в стихотворении Оливии?

* * *

После обеда Ратлидж вышел на поиски небольшого, стоящего на отшибе домика, в котором жила старая Сейди. Сгущался туман. Траск нехотя объяснил ему, как найти старуху.

– Говорят, она безобидная, но от нее у меня мурашки по коже! – признался он Ратлиджу. – С ней никогда не знаешь, что будет дальше. И ее глаза – как будто раздевают догола, словно у нее мясницкий нож в руке…

– Мне говорили, она неплохая сиделка.

– О да, ходить за больными она умеет. Но что она крадет, пока вы беззащитны? – Судя по выражению его лица, Ратлидж понял: Траск имеет в виду не деньги. И не медные канделябры.

Отправляясь в путь, он думал: вот из таких страхов в свое время родилась охота на ведьм.

Сейди жила в узкой лощине, которая ответвлялась от главной долины реки Бор; лощина была совсем маленькой. Ее домик с просевшей от старости крышей походил на мокрую серую жабу. На склоне холма старуха разбила небольшой садик. В основном она выращивала лекарственные травы – Ратлидж не знал и половины из них. Вдали он заметил капустные грядки, перья лука и плюмажи моркови. На клумбе росли чахлые цветы, прибитые к земле сильным дождем. В полуразвалившемся курятнике копошились грязные цыплята.

Должно быть, Сейди издали увидела, как он подходит, потому что старая деревянная дверь приоткрылась, прежде чем он вошел.

– Зонтик оставьте у подоконника и вытрите ноги вон о тот коврик! – приказала она. – Не пачкайте мой пол!

Он послушался и очень удивился, когда наконец переступил порог и очутился в комнате с низким потолком, служившей хозяйке и гостиной, и кухней. В свете пламени в огромном очаге, где можно было целиком зажарить свинью, маслянисто поблескивали оштукатуренные стены. В комнате было тепло, а яркие коврики на каменном полу предохраняли ее от сырости. Старая, разрозненная мебель знавала лучшие дни. Под потолком висели пучки сушеных трав и цветов, придавая комнате экзотический вид. Потянув воздух, Ратлидж уловил смесь диковинных ароматов. В плетеных камышовых корзинках лежал сухой хворост. На подушке у единственного окна спал большой черный кот. Ратлидж невольно подумал: ее талисман?

Проницательные глаза Сейди оглядели гостя с ног до головы.

– По какой причине лондонский полицейский мокнет под дождем, чтобы побеседовать со старухой?

Ратлиджу показалось, что сегодня Сейди рассуждает вполне здраво. Голос ее звучал недовольно, но и как будто слегка смущенно.

– Как вам известно, я стараюсь узнать как можно больше об обитателях Тревельян-Холла, – негромко ответил Ратлидж. – Я подумал, может быть, вы вспомните кое-что полезное для меня.

– Что, например?

– Например, куда подевались слуги, которые работали там раньше?

– Кто где. Перешли в другие дома или ушли на покой. Или умерли.

– Вы помните, как их звали?

Старуха широко улыбнулась:

– В моем-то возрасте? – Ратлиджу почему-то показалось, что она вспомнит, если постарается. – Спросите лучше миссис Трепол. Или священника.

– Тогда расскажите о Николасе Чейни.

Взгляд Сейди вдруг сделался настороженным. Она посмотрела ему в глаза:

– Зачем еще? Не хочется мне о нем говорить.

– Никак не могу понять, почему он покончил с собой. Почему решил умереть вместе с Оливией. Его поступок… не вяжется с его характером.

Сейди хмыкнула:

– Вы когда-нибудь видели человека, отравленного газами?

– Много раз. – Ратлиджа невольно передернуло, когда он вспомнил покрытые коркой лица, красные, воспаленные губы, хриплое дыхание, когда несчастные отчаянно хватают ртом воздух…

– Значит, не мне вам рассказывать об их страданиях. Легкие у них горят, они не могут глубоко вздохнуть; внутри у них все воспалено, и они давятся собственной мокротой. Николас говорил, что ему снился аромат фиалок… и лимонов.

– Николас не был настолько тяжело болен. Вы это знаете. А теперь знаю и я.

Сейди отвернулась, подошла к окну и погладила кота.

– Не спрашивайте меня о Николасе Чейни. И о маленьком Ричарде. Вы поэтому пришли, я по вашим глазам вижу. И еще я слышала, как жаловались местные, когда шли обыскивать болота.

– В вашем саду растут фиалки? – спросил Ратлидж, рассеянно трогая рукой пучок сушеных бессмертников под потолком.

– Они не очень хорошо высушиваются, – ответила старуха, оборачиваясь к нему.

– На пустоши и на болотах они растут?

– Бывает. Если семена принесет ветром. Или обронит птица. – Она смотрела на него настороженно, но как будто не боялась его вопросов. Интересно почему, подумал Ратлидж. – Фиалки любят весеннюю прохладу и полутень во второй половине дня. И часто вырастают сами, где захотят, а вовсе не в том месте, которое для них выберете вы.

Ратлидж смерил ее задумчивым взглядом. Старое, сгорбленное тело, выцветшие, но ясные глаза, знания и жизненный опыт, ум и память, которые изменяют ей с годами…

Он вспомнил, что говорил капеллан на заупокойной службе по солдатам, погибшим во время артобстрела. «Они никогда не состарятся… никогда не испытают страха и холода, голода и боли, горечи об утраченной любви и жалости к молодым. Хотя их будет очень недоставать, этих мужчин, которые не увидят своих сыновей на руках у жен, восхода луны над летним морем и не полюбуются красивыми розами, они обрели то, о чем в конечном счете мечтаем мы все, – вечную весну. И преследует нас не их горе, но наше». Как ни странно, его слова поддерживали усталых людей. Но не самого капеллана, подумалось теперь Ратлиджу.

– Вы прожили счастливую жизнь? – спросил он у старухи.

Лицо ее дрогнуло от удивления.

– Никто до вас не задавал мне такого вопроса, – тихо призналась она. – Нет, мне никогда не было дано выбирать счастье. Я только служила. Если уж на то пошло, не знаю, может, это и к лучшему. Ведь те, кто знает счастье, знают еще и горе…

– Оливия Марлоу знала горе?

– Мисс Ливия? Она ходила на похороны, как и все остальные, и плакала.

– Нет, я имею в виду – горе из-за того, что сделала с ней жизнь. Я не о параличе говорю. И не о стихах. И не о мертвых близких. А о том, кем была она сама.

– Да, – ответила наконец старуха. – Она несла на душе тяжкое бремя. И мучилась оттого, что не в силах была все исправить. Однажды очень давно она сказала мне, что Бог наслал на нее недуг, и я спросила, что за недуг. Она ответила: жить со злом и не уметь его остановить.

– А умерев, она положила всему конец? Остановила зло?

Сейди нахмурилась:

– Не знаю, сэр. Очень хочется верить, ради нее самой, что да. Тяжело думать, что она лежит в могиле без надежды на покой!

Он обернулся, собираясь уходить. Но потом ему пришло в голову еще кое-что.

– Это она была тем хрупким ангелом, который охранял могилу Ричарда?

Но Сейди явно не поняла, что он имеет в виду.

– Мисс Ливия хоть и была калекой, но совсем не хрупкой. И ангелом я бы ее не назвала. Она была наделена чувствами, как и всякая другая женщина!

* * *

Промокший, усталый и подавленный, Ратлидж заковылял назад, в гостиницу, и прошел сразу в бар, но он уже закрывался, и инспектору пришлось подняться в номер, где Хэмиш так настойчиво принялся его обрабатывать, что он не мог сосредоточиться на томиках стихов, лежавших на столике у его кровати. Спустя какое-то время он отложил их. Ему вдруг показалось, что он сует нос не в свое дело.

Вечером Рейчел зашла в «Три колокола» поужинать; Ратлидж решил, что ей любопытно узнать его замыслы. У него имелись свои причины радоваться ее приходу.

– Говорят, сегодня к вам приезжал Том Чемберс, – сказала Рейчел, когда он пригласил ее за свой столик.

– Удивлюсь, если сплетники заодно не сообщили вам тему нашего разговора.

Она улыбнулась и, похоже, почти расслабилась.

– Откровенно говоря, слух у мистера Траска уже не тот, что раньше.

Ратлидж громко расхохотался.

Склонив голову набок, Рейчел заметила:

– Когда вы смеетесь, сразу как будто молодеете. Я часто думаю, каким стал Питер, если бы остался жив и вернулся из Африки. Стивен отправился на фронт легко; он ведь был настоящим сорвиголовой. Учтите, сам он ничего нам не говорил! Но похоже, как будто… как будто война стала для него еще одной спортивной игрой, а он всегда так хорошо играл. Когда у него загноилась нога и его за месяц до перемирия отправили в госпиталь, я думала, что он будет веселить остальных своими дикими выходками. Но он был ужасно подавлен. Как будто против смерти он ничего не имел, зато ему ужасно не хотелось терять ступню. Вот что было самое странное.

Ратлидж знал, но не сказал Рейчел, что часто мужчины, играющие со смертью, в глубине души отчаянно боятся ее. И храбро тянутся к ней, потому что так легче, чем ждать, съежившись где-нибудь в углу, когда смерть придет за ними и заберет их. Он знал – ведь и сам безумно рисковал, надеясь положить конец страданиям, с которыми не умел справиться.

Видя, что он не отвечает, Рейчел продолжала:

– Но я ведь, кажется, пришла, чтобы помучить вас насчет Томаса Чемберса…

– Как именно вы намерены меня помучить? Надеюсь, вы не будете выкручивать мне руки, тревожа мистера Траска, не говоря уже о том, что местным сплетникам к утру будет о чем поговорить! – поддразнил ее Ратлидж, одновременно думая, что он ей расскажет, а что нет.

– Вы не станете отвечать? – разочарованно спросила она.

– Мне почти нечего сообщить вам, – негромко возразил он. – Чемберс хотел узнать, какого черта я делаю здесь, на его территории, – кстати, в этом отношении он показался мне очень похожим на Кормака Фицхью и доктора Хокинза. Чемберс понятия не имеет, где сейчас архив Оливии, хотя она действительно завещала его Стивену… Мы с ним решили, что теперь архив, как только найдется, судя по всему, перейдет к Сюзанне.

Рейчел задумалась.

– Интересно, что Сюзанна сделает с бумагами?

– Они обладают огромной ценностью. Не знаю, сколько за них можно выручить, например, на аукционе, но уверен, что Оксфордский университет счастлив будет их получить. Или Кембридж. О. А. Мэннинг была большим поэтом.

– И притом женщиной. Интересно, будут ли ее теперь так же высоко ценить, как раньше, когда думали, что О. А. Мэннинг – мужчина? Взять хотя бы стихи о войне. Они казались… ну, не знаю… такими подлинными, как будто поэт пережил все лично. Но Оливия ни разу в жизни не была во Франции; ей тяжело было передвигаться. Она вообще редко покидала Корнуолл, тем более она не сталкивалась с войной лицом к лицу.

– Неужели ей обязательно было брать в руки ружье и убивать, разве только так можно понять, что такое война?

– Не знаю, – искренне ответила Рейчел. – Я тоже не бывала во Франции. Я высоко ценю то, что она написала, но там… на фронте… я не была.

– Вы проводили на войну мужа. И Николаса. И Стивена. Вы любили всех троих. Что вы чувствовали?

Ратлидж знал, что чувствовала Джин – она хотела, чтобы ее жених вернулся и чтобы между ними не стояли четыре года страданий, вины и боли. Чтобы он вернулся таким же, каким ушел, ничто не напоминало ей о том, что он когда-то покинул ее. Тот человек, каким он стал, пугал ее, приводил в ужас. Тот, кого она знала, пропал где-то во Франции.

Рейчел ответила не сразу:

– Главным образом страх. Я очень боялась за них. Война, казалось, никогда не кончится. День за днем твердишь себе: «Он протянет еще несколько дней, еще месяц, он доживет до конца года… осталось так мало!» Но в глубине души понимаешь: он не может жить вечно. На войне своя арифметика. Там пули, бомбы… там снайперы, которым нужно попадать в цель, хотя бы иногда. И… наверное, на войне на самом деле все определяется случайностью… – Она замолчала, старательно складывая салфетку на коленях и опустив голову, чтобы Ратлидж не видел ее лицо. Интересно, подумал он, о ком она сейчас говорит – о Питере или о Николасе? Он упрекнул себя за то, что несправедливо судил о ее отношении к Питеру.

Помолчав, Рейчел спросила совсем другим тоном:

– Это и все, о чем вы беседовали с мистером Чемберсом?

– А чего вы от меня ожидали? Что он обрадуется мне и охотно откроет ящик Пандоры?

– Нет, – задумчиво ответила Рейчел. – Сама не знаю, чего я ожидала. Правда, не знаю.

– Оливия любила цветы? Например, фиалки? Она не сажала их в саду возле Тревельян-Холла? Или на пустоши, на болотах?

– На границе владений Тревельян-Холла всегда росли фиалки. Понятия не имею, кто первый посадил их там. Точно знаю, что их очень любил Николас. Ну а на болотах… – Она покачала головой. – Не помню, чтобы когда-нибудь натыкалась там на фиалки. Правда, я их никогда и не искала.

– Я распорядился еще раз прочесать болота. Искать тело Ричарда.

Рейчел вздохнула:

– Думаете, найдете? Прошло столько лет…

– Кто знает? Надо проверить.

– Представляю, как обрадовался констебль Долиш!

Ратлидж пожал плечами:

– Я не спрашивал, как он относится к моему приказу. Просто попросил его организовать поиски.

Некоторое время Рейчел молча смотрела на него, а потом спросила:

– Вы привыкли настаивать на своем, да?

Ратлидж удивился:

– Нет, я редко настаиваю на своем. Но если что-то нужно сделать и местные могут справиться лучше меня, я рассчитываю на их помощь. Долиш знает, кого можно выделить для такой работы…

– А вы тем временем сидите в теплой и сухой гостинице! – раздраженно заметила Рейчел.

– Не совсем так. Кстати, сегодня я вас видел. Вы шли в Тревельян-Холл. Зачем?

Траск принес их заказ: котлеты для Ратлиджа, куриную грудку для Рейчел. Он подчеркнуто долго накрывал на стол и на время избавил Рейчел от необходимости отвечать.

К тому времени, как Траск отошел, она успела придумать подходящий ответ. Правда, у Ратлиджа имелся для нее еще один вопрос.

Среди ночи к нему в дверь постучали; Ратлидж испуганно сел на кровати.

– Кто там? – крикнул он, откашливаясь и пытаясь нашарить рукой фонарик.

– Констебль Долиш, сэр! – Судя по голосу, констебль очень радовался тому, что извлек Ратлиджа из теплой постели в три часа ночи. – Похоже, мы кое-что нашли. Там, на болотах.

Ратлидж отшвырнул одеяло и потянулся за брюками.

Глава 14

В большом городе по ночам никогда не бывает по-настоящему темно. Но в таком месте, как Боркум, где до сих пор живут при керосиновых лампах, а тучи затеняют даже тусклый звездный свет, чернота казалась почти абсолютной. Ратлидж наткнулся на велосипед, который один из подчиненных Долиша прислонил к стене у двери гостиницы, и с чувством выругался.

– Вам лучше ехать на велосипеде, чем в автомобиле, – посоветовал Долиш. – Мы поедем напрямик, полями. Срежем путь.

Потирая ушибленную ногу, Ратлидж кивнул и сел в седло. Бок о бок они крутили педали по мокрой дороге. По сигналу Долиша остановились у приемной доктора Хокинза. Доктор, кипя негодованием, вывел свой велосипед и без единого слова присоединился к ним.

Дорога была долгой и мокрой; Ратлиджу, не знавшему, куда они едут, пришлось следовать за едва различимой фигурой констебля. За ним двигался мрачный, неразговорчивый Хокинз. Уютнее всех сейчас, ночью, чувствовал себя Хэмиш. Перед тем как попасть на фронт, Хэмиш Маклауд разводил овец и коров; он радовался знакомой обстановке.

Пустошь и болота находились в нескольких милях от деревни, даже если ехать напрямик. Долиш срезал дорогу через поля, рощицы и по холмистым лугам – один раз они спугнули стадо спящих коров.

Вересковая пустошь оказалась не такой, как ожидал Ратлидж. Да, местность действительно пустынная. Да, бесплодная. Да, холмистая. Но он увидел камни и болота, ручейки, которые впадали в тихие заводи. Там и тут росли чахлые кустики, похожие на робких духов земли. Самой поразительной была тишина. Тихо шелестел ветер, который, казалось, шептал что-то неуловимое для человеческого слуха. Впрочем, и ветер не нарушал тишины. С холма поспешно сбежали призрачно-белые овцы, они толкались и блеяли. После них остался сильный запах мокрой шерсти, смешанный с запахами моря и гниющей земли.

Прошло почти два часа, прежде чем они добрались до места назначения; Ратлидж так и не понял, как констебль находил дорогу в темноте; никаких вех и особых примет он не разглядел. Тропы были, но они разбегались во все стороны, как будто и не думали вести в каком-то определенном направлении или к определенному месту.

Впереди показалась большая груда камней. Вглядываясь в нее в темноте, Ратлидж подумал: развалины каменноугольных копей. Потом они заметили костер, который развели люди, чтобы согреться, если не обсушиться. Дождь перестал, но в воздухе осталась липкая сырость. В таком месте пятилетний ребенок даже летом мог умереть от холода и сырости.

На каменной косе, там, где эрозия за долгие годы расширила излом, лежала жалкая кучка костей. Самая большая белела во мраке. Ратлидж слез с велосипеда, оставив его на попечение человека, одетого в грубую одежду, он появился словно ниоткуда.

– Черепа нет, – сказал Долиш, обращаясь к Хокинзу. – Как и таза; я вам уже говорил. Только маленькие косточки и большая кость вон там. Что вы можете о них сказать, сэр? – Кто-то посветил на кости фонарем; луч выхватывал из темноты ноги и лица усталых местных жителей.

Хокинз опустился на колени.

– Вы искали череп и ребра?

– Да, сэр, все скалы обшарили. Ничего.

– Значит, их растащили дикие собаки, – сказал доктор, проводя пальцами по мелким фрагментам. Поднял бедренную кость, поднес ближе к лицу, поправил фонарь в руке стоящего рядом человека, чтобы свет падал как надо. – Эта была сломана. Вот здесь. – Он показал на изломанную трещину в кости. – Смерть наступила до того, как трещина начала затягиваться. Я бы сказал, что нога застряла между камнями… – Он встал и подошел к костру, в свете пламени которого кость можно было осмотреть получше.

Через несколько минут он сказал:

– Все как я и думал. Скелет овцы. Так вот ради чего вы меня сюда притащили!

– Сэр, мы не знали наверняка. Ведь у нас не было ничего крупнее этой кости, – ответил Долиш, словно извиняясь.

– В следующий раз везите ваши кости, будь они неладны, прямо ко мне.

– Нет, – возразил Ратлидж. – Мне нужно все осматривать на месте. Не на лабораторном столе. И как можно скорее после их обнаружения!

Хокинз бросил на него испепеляющий взгляд и пошел за своим велосипедом. Ратлиджу пришлось поспешить, чтобы догнать его. Долиш остался на пустоши с поисковым отрядом.

На полпути к деревне Хокинз буркнул:

– Вы просто идиот. Вам ведь это известно?

– Я полицейский. И выполняю свой долг. Не более и не менее.

– Возвращайтесь в Лондон, а нас оставьте в покое! Половина тех людей, что всю ночь под дождем искали кости на пустоши, до конца недели заболеют, а ведь им надо ловить рыбу, пасти овец или обрабатывать поля! Мальчик давно умер, и один Бог знает, где он сейчас. Его убили цыгане, или он упал в старую шахту…

– Я думал, старые шахты обыскивали.

– Конечно, обыскивали. Но пятилетний ребенок очень маленький. Он мог заползти туда, куда не влезет взрослый мужчина. Можно проходить мимо него тысячу раз и не сообразить, где он. Хищники растаскивают мелкие косточки… птицы и животные могли унести его останки куда угодно. Жаль, что Долиш не просветил вас вовремя.

– И тем не менее я намерен продолжать. Я сделаю все, чтобы найти его.

Они ехали молча до тех пор, пока почти не добрались до деревни. Вдруг Ратлиджу вспомнилось одно дело, которое он вел до войны.

– Сколько проходит времени до того, как плоть отмирает и можно перенести кости? – спросил он. – Или раздробить их до неузнаваемости, а потом разнести в разные стороны? – Над этим стоило поразмыслить. В тот раз муж едва не вышел сухим из воды после убийства жены; тогда им пришлось производить эксгумацию.

Обернувшись, Хокинз едва не свалился в лужу, снова выругался и успел выровнять руль в последнюю минуту.

– Вы псих, вам это известно? Совершеннейший псих!

И, не произнеся больше ни слова, он въехал в калитку.

Рассвело. Дожди, словно смывшие летнюю жару, принесли с собой прохладу. Первым делом Ратлидж напомнил себе осмотреть кладбище и поискать там фиалки.

По опыту он знал, что на английских кладбищах, в отличие от тех, которые он видел в континентальной Европе, редко сажают цветы. Иногда сажают вдоль ограды или у дорожки, ведущей ко входу в храм. Иногда у ворот. Но не на могилах и не вокруг них, не рядом с надгробными памятниками. Англичане по-прежнему предпочитают в качестве поминальных растений тисы. Их издавна высаживали на погостах; постепенно тисовые ограды вошли в привычку. Их очертания и мрачноватые темно-зеленые кроны вполне соответствовали кладбищенскому настроению – гораздо лучше, чем пестрота и буйство красок.

Цветы чаще приносят в церковь и расставляют в высоких вазах. Ратлидж помнил, как в детстве он ходил с матерью украшать алтарь цветами, когда наступала ее очередь. Он тогда сидел на холодном каменном полу и водил пальцами по рисункам на мемориальных табличках, которые отмечали почетные места вдоль прохода. Потом он выучил их все наизусть. Рыцарь с перьями, мечом и красивыми шпорами. Дама в конической шляпе, в длинном вышитом платье, с собачкой у подола. И джентльмен елизаветинской эпохи с изящной бородкой, в толстых штанах и куртке; он больше напоминал богатого купца, чем искателя приключений, каким был на самом деле.

Он медленно брел между надгробными плитами. Некоторые покосились от времени и так поросли мхом, что слова, выбитые на них, можно было разобрать с трудом. Попадалось много знакомых фамилий – Трепол, Траск, Уилкинс, Пенрит, Долиш, Трелони. Нашел он Полдаринов и Хокинзов, с полдюжины Рэли, хотя самые поздние их плиты относились к началу XVIII века, и парочку Дрейков.

Но фиалок он не видел. На одной надгробной плите красовался изящный кельтский крест. На другой он увидел стихи в память о ребенке, утонувшем в реке Бор. Еще на одной была выбита открытая книга с лентой-закладкой между каменными страницами. Многие надписи посвящались «Любимой жене» и «Любимому мужу». Много было погибших на войне и от чумы. И вдруг он увидел очень красивого каменного ангела на постаменте, по которому шла надпись: «В память об экипаже “Мэри-Энн”, утонувшем в шторм 23 октября 1847 года. Упокой, Господи, их души». И список из двадцати семи фамилий.

Он понял, что перед ним тот самый ангел, который нравился Ричарду. Мраморная голова ангела была слегка повернута; безмятежные глаза смотрели на колокольню. В позе ангела угадывались и сострадание, и сила; он раскинул мощные крылья. Ратлидж понимал, почему ангел произвел неизгладимое впечатление на мальчика, который проходил мимо статуи каждое воскресенье по пути на службу.

Голос у него за спиной произнес:

– Красиво, правда? В деревне объявили подписку, чтобы заказать статую лондонскому скульптору. Тревельяны послали анонимное пожертвование, чтобы добавить требуемую сумму к тем деньгам, которые они дали открыто. Так они поступали.

Обернувшись, Ратлидж увидел Смедли, одетого в черный костюм, а не в грубые вельветовые брюки садовника. Его туфли бесшумно ступали по сырой траве.

– Я увидел вас и решил, что вы ищете место, куда можно закопать овечьи кости, – продолжал священник. Впрочем, в глазах его светилось сочувствие, которое нейтрализовало насмешку. – Вряд ли в деревне есть хоть один человек, который не слышал бы о вашей ночной находке.

– М-да, и, похоже, они никак не возьмут в толк, ради чего я стараюсь, – раздраженно ответил Ратлидж. – Всех волнует только то, что я делаю.

– Сейчас вы очень удивитесь. Похоже, все местные думают, что вы напали на след Потрошителя. Они гадают – между собой, не при вас, конечно, – не местный ли уроженец тот, на чьей совести лондонские убийства. Они изучили списки тех, кто когда-то жил в наших краях и переехал. Ничего не обнаружив, стали вспоминать всех, кто жил здесь какое-то время. Как иначе объяснить, почему инспектор из Скотленд-Ярда тратит свое время на два самоубийства и один несчастный случай, когда половина Лондона живет в страхе перед маньяком, который режет людей на ленточки…

Ошеломленный Ратлидж лишился дара речи. Хэмиш, который раньше не уставал напоминать ему, что в Лондоне он пригодился бы больше, не смолчал и на этот раз.

Смедли энергично пожал плечами:

– Вчера утром в газете цитировали некоего Боулса. По его словам, к поискам Потрошителя привлечены все сотрудники. Вы с ним знакомы?

– Да, – сухо ответил Ратлидж. – Если честно, сюда меня прислали вовсе не для того, чтобы искать след Потрошителя, а как раз наоборот, чтобы отвлечь от него.

– Я вам верю, – ответил Смедли, и что-то в его голосе заставило Ратлиджа пристальнее вглядеться в священника. – Вы заинтересовались мальчиком, погибшим много лет назад. Пытаетесь найти его труп. Ищете доказательство, что он на самом деле умер. Не знаю почему, но мне не хочется верить, что Ричард не погиб на болоте, а остался жив и превратился в чудовище.

– Вам легче думать, что кто-то из его близких намеренно позволил ему умереть от холода и голода?

– Нет, – с грустью ответил Смедли. – Мне легче думать, что он покоится с миром, где бы он ни был. Живой. Или мертвый. Не хочется даже представлять себе, что ребенок страдал, мучился и нуждался в утешении, но так и не получил его… Тем более ребенок, которого я крестил. Ведь я в каком-то смысле в ответе за его душу. И уж конечно, мне не хочется думать такое о сыне Розамунды.

– Лондонский Потрошитель, скорее всего, душевнобольной. Его поступки свидетельствуют о поврежденном рассудке. А убийца, которого ищу я, – не сумасшедший. Какие бы ни были у него – или у нее – причины для убийства, причины были.

Смедли вздохнул:

– Одну из них я могу вам назвать. Зависть.

– Зависть? – удивленно повторил Ратлидж. Он бы не поставил зависть первой в списке смертных грехов. И по опыту знал, что убийства не так часто совершаются из зависти.

– Зависть лежит в основе многих мелких жестокостей. Если не верите, понаблюдайте как-нибудь за детской игрой. Для детей зависть естественна, и они еще недостаточно обтесались, чтобы подавлять ее.

Ребенок мог убить из зависти…

– Чему могла завидовать Оливия?

– Наверное, многому. Например, здоровым ногам.

– А Николас?

Священник прищурился и посмотрел на каменного ангела.

– Не знаю, завидовал ли кому-нибудь Николас. Он был человеком самодостаточным. Сам делал выбор и жил с ним.

– Тогда почему он не уехал из Тревельян-Холла, не поступил на флот, не начал жить в другом месте?

– Да, верно, Николаса всю жизнь тянуло к морю. В другое время он стал бы пиратом, как Фрэнсис Дрейк, или служил бы под началом Нельсона… или стал бы географом, как Хаклюйт. Живо представляю, как он водил бы чайный клипер в Китай и обратно.

Все, о чем говорил Смедли, требовало смелости, навыка и личной храбрости. Не говоря уже о склонности к уверенному лидерству. И тем не менее Николас позволил склонить себя к самоубийству…

Ратлидж покачал головой:

– Я не больше понимаю Николаса, чем в самом начале.

– Поверьте мне, Николаса вы и не поймете. Вы читали стихи?

Слегка замявшись, Ратлидж ответил:

– Нет. Еще нет.

– Позвольте мне как священнику дать вам совет.

Видя, что Ратлидж не отвечает, Смедли продолжал:

– Убедитесь, что ваши личные пристрастия и демоны не влияют на ваши выводы. Не сейте панику в Боркуме, ища себе отпущения грехов. Если вы не можете разгадать загадку, которая не дает вам покоя, найдите в себе мужество уйти, а мы, оставшиеся, продолжим жить как жили. Наша деревня очень маленькая, понимаете? У нас нет вашей лондонской искушенности. Вы уедете, а нам еще долго страдать.

Глядя вслед Смедли, который уходил по мокрой траве, Ратлидж терзался самыми разными чувствами. Хэмиш, наслаждаясь его тревогой, поспешил воспользоваться удобным случаем.

«Тебе и здесь никто не рад, и в Лондоне, – заметил он. – Не знаю, где твое место!»

«Отношение ко мне никак не связано с Тревельянами, – холодно ответил Ратлидж. – Священник прав. Надо разделять работу и жизнь».

«Тебе не удержаться вдали от Оливии Марлоу; она все равно проникнет тебе под кожу!»

«Она ничем не отличается от других подозреваемых! Во всяком случае, для меня!»

«Кроме того, что она умерла, – напомнил Хэмиш. – Ты поэтому не читаешь ее стихи? Раньше, когда ты думал, что она жива, ты перечитывал ее стихи довольно часто!»

Ратлидж выругался и направился к тропинке, которая вела от кладбища к дороге. Причины, по которым он не читал стихов, известны только ему; Хэмиша они не касаются.

День выдался долгим и утомительным. Его еще два раза вызывали на пустошь. Первый раз за ним прибежал мальчик. Дорога, по которой он ехал ночью, при свете дня казалась совсем другой: коричневой, зеленой, черной и желтой. Местность не слишком отличалась от йоркширских пустошей, которые Ратлидж так хорошо знал. Но и здесь земля была бесплодная; в сырых низинах росли камыши; то и дело попадались заболоченные участки и зыбучие пески.

Его юный проводник бодро брел по лабиринту дорожек и расспрашивал Ратлиджа о войне. Ему хотелось узнать, сколько бошей Ратлидж убил собственными руками и был ли он сам ранен. Потом перешли на самолеты; мальчик поинтересовался, летал ли Ратлидж (он очень разочаровался, узнав, что не летал) и сколько сбитых самолетов он видел. За холмом показались первые участники поискового отряда.

На то, чтобы найти Долиша, ушло пятнадцать минут; он находился на дальнем конце цепи. Констебль пребывал не в лучшем настроении. Инспектор Харви, успевший вернуться из Плимута, рано утром примчался на пустошь и потребовал от своего подчиненного объяснений. Своего подозреваемого Харви не поймал и сейчас был не в том настроении, чтобы участвовать в погоне неизвестно за чем.

– Где Харви сейчас? Я сам с ним поговорю.

– Вот уж не знаю, сэр. Он уехал на одну из ферм; там пес загрыз овцу.

– Ну а у вас что нового?

– Еще овечьи кости и труп собаки. Черепа сохранились, поэтому нетрудно было определить, что это такое. И еще, сэр, мы нашли человека; судя по всему, бродягу. Доктор Хокинз уже уехал; он сказал, что труп старый. Похоронить его можно позже.

– Где он?

– Вон у тех скал, примерно в миле отсюда. Один из наших присел там, чтобы закурить, и увидел, что из земли торчит что-то белое. Мы начали копать. Сначала достали руку, потом голову. Труп закопали не очень глубоко, но в тех местах никто не бывает.

Ратлидж подошел осмотреть кости; за ним по пятам следовал мальчик, чьи кровожадные наклонности получили новое подкрепление: человеческие останки, разложенные на земле под грудой камней, отмечавших границу пустоши.

– Это рука, сэр? А где тогда средний палец? А там что? Таз?! У меня тоже такие кости есть? – звенел мальчишка. – Как по-вашему, кто утащил его ребро? И почему челюсть отдельно от головы? Как вы думаете, его убили?! Ух ты!

На самом деле ничто не указывало на причину смерти. Ратлидж не увидел ни отверстий в черепе, ни переломов, ни трещин, ни следов от ножевых ранений. Не было сломанных позвонков, которые указывали бы на удушение. Кости длинные, хорошо сформированные. Покойник был высокого роста и сложен пропорционально; в детстве не голодал, не болел рахитом, от которого на костях появляются специфические утолщения. Не занимался тяжелой работой. По словам Хокинза, кости пролежали в земле не более семи лет.

– А может, он был солдатом? Погиб на поле боя, а потом о нем все забыли? – с надеждой спросил мальчик.

Ратлидж поковырял землю вокруг находки перочинным ножом, в поисках остатков одежды, пуговиц, монет и других обломков, которые могли бы более определенно рассказать о своем обладателе. Но если они и были, то давно пропали.

Скелет мужчины, а не ребенка…

* * *

Всю обратную дорогу до Боркума мальчик ни о чем другом не мог говорить, только о костях. Когда впереди показалась деревня, Ратлидж с облегчением дал своему проводнику шестипенсовик и попрощался с ним. Мальчишка убежал искать своих друзей. Вот позавидуют его везению – он видел скелет!

Пообедал Ратлидж в одиночестве; рядом с его тарелкой лежали книги стихов. Он попробовал читать их в том порядке, как они выходили. И нашел одно короткое раннее стихотворение о пустоши. Прочитав его, он словно услышал отклик Оливии на пустоту и тайну бесплодной земли. «Здесь умирает дух, – написала она, – и больше зла, чем вынести могу я».

И все же нельзя исключать, что зло настигло совсем маленького мальчика…

После обеда Ратлидж снова пошел к миссис Трепол. Предварительно он побеседовал с тремя местными жительницами; все в один голос назвали ее лучшей садовницей.

Когда Ратлидж подошел к ее дому, миссис Трепол выпрямляла согнутые дождем стебли цветов – люпинов, астр, ноготков и цинний. Рядом в ведерке лежали сухие стебли и ленточки, нарезанные из старой тряпки; за домом на веревке сушилось белье. Разноцветные прямоугольники напоминали сигнальные флажки.

Миссис Трепол подняла голову, увидела, что он собирается войти в калитку, а не просто остановиться, чтобы перекинуться с ней несколькими словами, и спросила:

– Сэр, вы не против, если я буду работать? Они скоро развернутся к солнышку, если их поправить.

– Как раз насчет цветов я к вам и зашел, – объяснил Ратлидж, когда она потянулась к золотистой головке бархатцев – их зазубренные листья источали пряный аромат.

– Вот как? Насчет каких же? – спросила миссис Трепол, поправляя стебель колотушкой.

– Насчет фиалок.

– Фиалок? Они в основном весной цветут. Морозоустойчивые, но на солнце долго не стоят. Вот посмотрите там, за рододендронами.

Ратлидж посмотрел и увидел зеленые стебли, которые клонились к траве; маленькие головки развернулись к нему.

– Весной они вырастают вдвое крупнее, – продолжала миссис Трепол, беря из ведерка ленту. – Но осенью возвращаются, если все хорошо. Вот почему я сажаю их в тени более высоких кустов. Пусть защищают.

– А на пустоши фиалкам тоже нужна защита?

Миссис Трепол выпрямилась и посмотрела на него:

– Фиалки нечасто вырастают на пустошах. Если только их там не посадить. Но это глупо. Зачем портить хорошую рассаду? Зато на опушке рощи фиалки растут неплохо. Одичавшие, конечно.

Интересная мысль!

– Скажите, – медленно заговорил Ратлидж, тщательно подбирая слова, – вы, случайно, не знаете, не собирался ли Стивен Фицхью стать католиком? Может быть, в семье обсуждали его религиозные убеждения?

– Нет, сэр, ничего такого я не знаю! – удивленно ответила миссис Трепол. – Мистер Брайан был католиком, а его дети – нет. И он регулярно ходил на службу вместе со всей семьей; никогда не слышала ни о каких разногласиях по поводу религии. Мистер Брайан предпочитал угодить, а не вызывать разногласия. Но он любил Ирландию и часто рассказывал о ней.

– Что именно он рассказывал, вы не помните? Может быть, он сочувствовал повстанцам?

– Нет-нет, сэр, ни о чем таком я не слышала! Хотя он, бывало, поддразнивал мисс Розамунду, что именно Тревельян – однофамилец, а не родственник, кстати! – в прошлом веке отказался пожертвовать деньги пострадавшим во время «картофельного голода», чтобы они могли эмигрировать в Канаду или Америку. Того Тревельяна в Ирландии не любят; из-за него умерло много народу. Он был жестоким. Я слышала, как мистер Брайан однажды сказал: его бессердечие погубило столько же людей, сколько убили Кромвель и Вильгельм Оранский, вместе взятые.

– Кормак и Стивен никогда не интересовались ирландскими событиями? Не выражали желания выступить на стороне повстанцев? Не говорили о страданиях простого народа?

– Нет, сэр. Мистер Стивен считал себя англичанином… он сам говорил, что идет на войну, потому что хочет исполнить свой долг. А мистер Стивен был из тех, кто всегда серьезно относился к своему долгу. Ну а мистер Кормак… он тоже воевал, только, кажется, не во Франции. Мисс Оливия говорила, что он занимался чем-то секретным, вот я и не спрашивала. – Миссис Трепол улыбнулась. – Трудно представить его шпионом, который рыщет повсюду и сеет ложь. Ну а для мистера Стивена война была все равно что игра, вроде пряток. Он был… более легкомысленный, что ли. Такой все с себя стряхнет и больше не вспомнит о трудностях. Вот мистера Кормака всегда заботят внешние приличия… Можно было подумать, что он, а не мистер Стивен – наследник большого поместья.

– Кормак всю войну работал дешифровальщиком. Работа не такая волнующая, как шпионаж. И не такая опасная. Но такая же важная, как если бы его поставили под ружье, – сказал Ратлидж.

Покинув миссис Трепол, он отправился в рощу, которая отделяла деревню от Тревельян-Холла. Ему надо было отыскать фиалки – сначала он искал в тенистых местах, потом на полянках, но так ничего и не нашел. Здесь слишком близко к деревне; рискованно переносить мальчика сюда и хоронить его. Кстати, и в стихотворении Оливии ни о каких деревьях речь не шла.

Когда его во второй раз вызвали на пустошь, за ним пришел взрослый мужчина. Они молча побрели к тому месту, где нашли сверток с одеждой. Обрывки были маленькими, грязными и истлевшими; они долго пролежали в сырой земле. И все же сразу бросалось в глаза, что одежда детская и принадлежала мальчику. Короткая курточка – сохранились следы воротника и один карман. Короткие штанишки – часть пояса, карман, брючина. От рубашки и трусов остались одни белые нити, которые распадались, если до них дотронуться. Куртка и штаны были из хорошей, плотной шерсти, она сохранилась после того, как распались хлопок и лен. Кто-то заботливо завернул одежду в брезент, поэтому она и хранилась так долго. Хотя материя давно выцвела, Ратлидж вполне мог представить себе фасон и размер, когда осторожно разложил находку на траве. Что примечательно – обуви не было…

– Ее нашел Трегарт, сэр, – пояснил констебль Долиш. – Он уже шестьдесят лет бродит по этой пустоши. Заметил белый камень, а здесь такие встречаются редко. Вот ему и стало любопытно. Он начал копать; то, что он откопал, выглядело странно. Он позвал меня, мы заглянули внутрь… и послали за вами.

– Молодец! – бросил Ратлидж, обернувшись к застенчивому фермеру, который ждал неподалеку. Косматая голова кивнула; в глазах на обветренном лице мелькнула признательность.

Кто зарыл одежду под кустом и придавил ее плоским белым камнем? И почему? И когда? Уже не узнать, кому принадлежала одежда, но это была первая улика, обнаруженная Ратлиджем. Улика доказывала, что поиски не напрасны. Даже Долиш перестал возражать.

Ратлидж аккуратно сложил остатки одежды в коричневый пакет, который кто-то ему дал, и отправился в Боркум, приказав остальным еще раз прочесать окрестности, пока они не удостоверятся, что там больше ничего не найти. Он пообещал всем участникам поисков пиво из «Трех колоколов» к ужину, если они поработают на славу.

После ужина они с Рейчел договорились встретиться и поискать бумаги Оливии в Тревельян-Холле. Правда, он рассчитывал, что поиски архива станут лишь началом. Безобидным предлогом…

Глава 15

Вначале Рейчел держалась скованно.

– Мне недостает цветов, – призналась она, когда они вошли в дом. – Здесь всегда было много цветов. Сразу чувствовался запах воска для натирки пола, духов Розамунды и цветов, когда бы вы сюда ни пришли. Запах был как приглашение. А теперь здесь… сама не знаю. Пусто. Мертво…

– Вы имеете полное право находиться здесь в любое время, – заметил Ратлидж. – Почему бы вам самой не срезать цветы и не поставить их в вазы?

– Нет. По завещанию мне досталась часть Тревельян-Холла. Так хотели Оливия и Николас. Но никаких прав на дом я не имею… – Голос ее затих.

– Давайте начнем сверху и будем двигаться вниз, – прозаически предложил Ратлидж, стараясь немного успокоить ее. – Поднимемся на чердак?

– Сюда, – сказала она, отгоняя мрачные мысли и ведя его к лестнице.

Они поднялись на чердак, согретый солнцем, теплый и уютный, заставленный сундуками и коробками. Они откидывали крышки и видели одежду, бережно завернутую в папиросную бумагу. Между сундуками стояли лошадки-качалки, кукольные домики, стульчики и старые кроватки, колыбельки и коляски, трости, всякие ненужные вещи и коробки, которые хранились очень давно и были забыты. Культурный слой многих поколений. Они нашли чучело лисы, уже облезлое от старости; стеклянные глаза чучела блеснули в свете ламп, которые они принесли с собой. Затем открыли платяной шкаф, набитый шляпами. Шляпы привлекли внимание Рейчел.

– Вы только посмотрите! Невероятно… им, должно быть, больше ста лет! Тесьма на этих желудях, должно быть, золотая! Знаете, мы часто разыгрывали любительские спектакли… Помню, у Николаса была такая шляпа. А это что? Ах, какая прелесть – капор! Как будто из романа Джейн Остин! – Хотя капор был ей мал, она нахлобучила его на голову и завязала ленты под подбородком. Ратлидж рассмеялся. Сняв капор и водрузив его на место, в гнездо из папиросной бумаги, Рейчел перешла к следующей полке. – Боже мой! Страусовые перья, лодочки… и даже церковка, посаженная между шелковыми деревьями! Сюзанне бы эта шляпка очень понравилась. Она вечно мерила шляпки Розамунды.

Ратлиджу удалось отвлечь ее от шляп лишь через четверть часа, и они пошли дальше. Им попадались крестильные рубашки, шерстяные пальто, старое белье и сервизы, сапоги для верховой езды и столы всех размеров, детское седло – но ничего, хотя бы отдаленно напоминавшее поэтическое творчество.

Вся в пыли, смеющаяся Рейчел перешла в следующий отсек чердака. Там хранилось примерно то же самое; когда она закашлялась от пыли, Ратлидж предложил сделать перерыв и выпить чаю.

Она согласилась, и они, держа в руках лампы, спустились на кухню, чтобы заварить чай. Сливок не было, зато Рейчел нашла в кладовке лимон. Затем, оставив одну лампу на кухне, Ратлидж взял у нее поднос и отнес в малую гостиную, выходящую на море. Заходящее солнце озаряло комнату таинственным светом. Рейчел села в кресло, откуда можно было любоваться закатом.

Все было очень уютно: пузатый чайник, тихий вечер, ощущение покоя и дружбы. Ратлидж намеренно привел Рейчел в ту комнату, где она часто сидела вдвоем с Николасом. Здесь, в отличие от кабинета наверху, она не дрожала от ужаса. Увидев, что она пьет чай мелкими глотками, расслабилась и потеряла бдительность, он тихо спросил:

– Вы видели, как Анна упала с дерева?

– Да, я ведь вам говорила.

– Верно, вы рассказали мне то, что помнили. Но со временем вы забыли, что произошло тогда в саду на самом деле. На вас повлияло многое: слова взрослых, вопросы, которые вам задавали… Вы не могли бы оказать мне услугу? Закройте, пожалуйста, глаза и позвольте себе вернуться в тот день и увидеть то же самое снова.

Рейчел поставила чашку на блюдце и покачала головой:

– Нет, я не хочу возвращаться! Ни в то время, ни в другое! Такие игры не для меня…

– Но ведь за мной послали вы, – мягко напомнил Ратлидж. – Видимо, вы надеялись с моей помощью кое-что выяснить. До сих пор я не нашел почти ничего, способного оправдать потраченное здесь время. Но существует одна улика, и она указывает на Оливию. Не на Николаса.

Рейчел сидела в кресле с самым несчастным видом. Ратлидж понимал, как ей плохо. Сама ее поза говорила о том, что ей не по себе. Сейчас ей больше всего хотелось, чтобы он уехал, но вместе с тем – чтобы он остался и доказал, что Николас на самом деле любил ее, хотя она не признавалась в том даже самой себе. Что его смерть не имеет никакого отношения к его чувствам к ней. Что его чувство не было поверхностным. Оно как бы ушло в подсознание.

– Я должен увидеть тот день глазами очевидца.

– Спросите Кормака!

Раньше Рейчел говорила, что не помнит Кормака в саду…

– Но Кормак был посторонним. А вы – нет. Кормак приехал из Ирландии вместе с отцом; вы терпели его только из милости, потому что его отец привозил Розамунде лошадей. Он не рос вместе с вами, не спал в детской, не слышал, как вы ссоритесь, смеетесь и выдумываете разные игры. В отличие от вас он не видел, как растут остальные. Он смотрел на всех со стороны. И видел не суть, а лишь фасад.

Ратлидж говорил убедительно; он почти не двигался в сумраке, стараясь не попадать в поле ее зрения. Теплые косые лучи солнца забирали опасность и страх; в комнате было тихо; слышалось лишь размеренное дыхание Рейчел. И голос Хэмиша, который Рейчел слышать не могла.

Ратлидж помнил, как врачи в клинике применяли тот же самый метод. Иногда им удавалось пробиться сквозь стену молчания, которая так глухо отделяла души пациентов, что даже те сами не могли отыскать к себе ключик. Их убеждали тишина, безмятежность и их собственная потребность говорить; и вдруг люди начинали рассказывать о событиях, из-за которых они по ночам кричали от страха. После признания следовал надлом. А потом некоторые – не все – постепенно возвращались к жизни.

С ним номер не прошел. Только лекарства сломили стены, которые он так долго и упорно воздвигал вокруг себя.

Хэмиш, понимая, что он затеял, восстал и громыхал у него в голове. Он запрещал ему проводить опыты над сознанием сидящей перед ним женщины. «Ты не доктор, ты можешь, сам того не зная, причинить ей страшный вред!» Но Ратлидж не видел иного пути узнать правду и велел голосу, звучавшему в его голове, замолчать. Хэмиш нехотя подчинился.

– Не знаю, что тут рассказывать, – заговорила Рейчел. – Произошел несчастный случай…

– Значит, вам нечего бояться, верно? Если не считать горя и воспоминаний о человеке, которого вы любили очень давно.

– Не знаю, любила ли я Анну… – Рейчел осеклась.

– Почему? Она ведь приходилась вам двоюродной сестрой.

– Анна любила всеми командовать. Рядом с ней я казалась совсем маленькой или дурочкой. И очень неуклюжей. Во всех играх я непременно должна была проигрывать, а потом Анна еще дразнила меня…

Ратлидж вспомнил слова Смедли о детской жестокости.

– Она не была злая, поймите меня правильно. Иногда, когда хотела, она бывала очень нежной и любящей. Просто она… отличалась высокомерием. Няня говорила, что Анна пошла в бабушку, мать Розамунды. В то время бабушка уже умерла, я ее никогда не видела. Поэтому и не знаю, правда ли это. В общем, для такой девочки, как я, Анна была… невыносимой.

– Кто в тот день предложил пойти в сад?

– Стоял жаркий день, нам надоело играть в парке, в доме было душно, несмотря на открытые окна. А в саду – тень, высокая прохладная трава. Среди деревьев как-то не чувствовалась жара. Не помню, кто первым предложил пойти туда. Помню, что Николас сказал Анне: она не залезет так же высоко, как он. А Анна дразнила Оливию копушей, потому что та медленно передвигалась… По-моему, Николас попытался отвлечь ее раздражение на себя.

Тень от ее ресниц упала на скулы; Ратлидж понял, что она закрыла глаза. Тучи на горизонте начинали поглощать солнце. Стемнеет раньше, чем он думал. Какая разница? Все равно спешить сейчас нельзя…

– Но ведь тогда вы чувствовали другое, верно?

– Да… мне хотелось, чтобы Анна залезла на самый верх, свалилась оттуда и… – Она резко выпрямилась. – Нет! Я не могла так думать! Должно быть, страшные мысли пришли потом, когда она уже лезла наверх, и я боялась… да, боялась, что она упадет…

Ратлидж подумал: наверное, в тот день Рейчел желала Анне плохого, а потом заставила себя забыть страшные мысли. Она не могла отомстить обидчице, поэтому и желала ей зла. Немного выждав, он тихо, ласково сказал:

– Не сомневаюсь, вы не желали ей зла.

– Ну, конечно, не желала! Более того, я забеспокоилась, когда Николас стал подначивать ее, чтобы она поднялась еще выше. Потом за ней стала карабкаться Оливия. Николас не хотел ее пускать, но Оливия решила доказать, что она ничем не хуже остальных… Помню, он держал ее за концы кушака, страховал, чтобы она не упала. А потом Анна что-то закричала с верхушки дерева, и Оливия поднялась выше, чем следует. Кормак спустился со своего дерева, подбежал к нам и сказал: если с кем-то из нас что-то случится, отец его выпорет. Поэтому он сейчас же прекратит это безобразие. Николас стал дергать за концы кушака. Ему хотелось подтянуться и тоже влезть на дерево. Кормак стал раскачивать ветки… И вдруг Николас присел, и Анна полетела вниз. Она задела Николаса и упала. Кормак хотел помочь Оливии спуститься; он приказывал ей не ставить больную ногу на ветку, просил дать ему руку, а Оливия визжала, чтобы он не прикасался к ней… Николас сел на четвереньки рядом с Анной. Я кубарем скатилась со своего дерева, расцарапав ногу до крови. Когда я подошла к Анне, моя кровь закапала на ее платье. Она лежала совершенно неподвижно, и мы испугались. Я все спрашивала Николаса, зачем он так сильно дергал за кушак, и он сказал, что Анна толкала Оливию. А потом спустилась Оливия; лицо у нее было белое, как ее носовой платок, а глаза такие, что мне стало страшно. Мы с Кормаком побежали звать на помощь. Он – в конюшню, которая была ближе, а я в дом, к Розамунде…

Рейчел плакала; Ратлидж видел, как из-под ресниц выкатились слезы. Ему передались ее боль и потрясение. В тот день девочка еще не в состоянии была до конца понять, какого кошмарного события она стала свидетельницей. Нарисованная картина ярко, четко стояла у него перед глазами. Даже ошеломленный Хэмиш на время замолчал.

– Прошу вас, – хрипло попросила Рейчел, – я больше не хочу вспоминать тот день!

– Расскажите, как Ричард потерялся на пустоши, – попросил Ратлидж спустя некоторое время, когда оба немного успокоились. – Вы присутствовали при том, как это случилось?

– Да. Повторяю, мы все поехали на пикник, – раздраженно ответила Рейчел. – Не знаю, почему вы все время мучаете меня прошлым, все время напоминаете о нем. Стивен бы не допустил ничего подобного, он понимал, что должен защищать Оливию! Вот почему она завещала ему все свои бумаги.

– Оливия умерла. Николас тоже. Кроме ваших воспоминаний, мне не на что опереться, – терпеливо объяснил Ратлидж. – Стивен защитил бы ее, если бы знал, что она, возможно, убила его отца?

– А если мы сейчас именно поэтому не можем найти ее бумаги? Может быть, Стивен их сжег? – Рейчел вздохнула. – Ах, ладно! Мы поехали туда… на пустошь… потому что там можно провести целый день, а дети очень беспокойные, их нужно чем-то отвлечь, развлечь. Дядя Джеймс решил показать нам старые шахты, в которых раньше добывали олово. Олово заложило основу процветания Корнуолла. Розамунде его замысел не очень понравился; она боялась, что кто-нибудь из нас свалится в шахту. Что было не очень похоже на нее… у нее как будто появилось предчувствие… обычно она с воодушевлением относилась к подобным затеям. Но… вначале все шло довольно хорошо. Джеймс показал нам шахты, а потом мы говорили о том, куда могло отправиться корнуолльское олово: в Египет, на Крит, в Финикию. Джеймс умел так занимательно рассказывать, как будто вовсе и не давал нам урок. Такой у него был дар. Потом мы нашли тихое местечко, где могли перекусить.

Когда Рейчел погрузилась в прошлое, голос у нее снова изменился. Сама того не желая, она вспоминала.

– Во что Ричард был одет?

– Не помню… кажется… на нем была белая рубашка… еще длинные чулки, короткие штанишки. Курточка у него тоже была, потому что он иногда ее снимал. На солнце становилось жарко. Потом поднимался ветер, и Розамунда приказывала ему снова надеть куртку. Ричард не хотел одеваться и капризничал. Позже мы гадали, не потому ли он убежал – может, еще злился? Иногда он бывал таким своевольным! – Она замолчала. – Вам обязательно нужно знать все до мельчайших подробностей?

– Да, подробности помогают мне воссоздать всю картину.

Рейчел относилась к числу тех редких людей, которые умеют связно рассказывать. Четко описывая образы, которые она видела в своем воображении, не отступая и не путая нити, которые ему потом предстояло бы распутывать.

– После того как мы поели, Розамунда села отдохнуть, а Джеймс положил голову ей на колени. Помню, я еще подумала: какая уютная картина! Кормак стал расспрашивать нашего проводника, пожилого человека. Его сыновья за двадцать лет до того уехали в Америку работать на шахтах. Кормак расспрашивал о них – как у них дела, часто ли они пишут домой, довольны ли своей новой жизнью. Мне хотелось спать. Оливия сидела рядом со мной; у нее устала нога. Но Ричард хотел сходить и поискать диких пони. Он упрашивал Оливию пойти с ним, потому что мать не отпускала его одного. Где был Николас, я не знаю; он куда-то ушел. Иногда он так поступал – уходил обследовать местность. Он всегда прекрасно ориентировался; никто не боялся, что он заблудится. Наконец Оливия встала и пошла за Ричардом, но взяла с него слово, что он не будет быстро бегать – ей ведь за ним не угнаться. Я стала ждать Николаса; мне не хотелось волноваться из-за Ричарда. С тех пор меня не отпускает чувство вины…

Ратлидж не нарушал молчания. Наконец Рейчел заговорила снова:

– Я почти заснула, когда Розамунда сказала, что нам пора собираться домой. Она послала Кормака искать Николаса, а Джеймсу велела найти Оливию и Ричарда. Мы вместе собрали остатки пикника и уложили все в экипажи. Розамунда что-то говорила о званом вечере, который она задумала, – она собиралась пригласить каких-то знакомых из Лондона. Я запомнила это, потому что те знакомые вместо званого вечера приехали на похороны. Потом Розамунда вдруг спросила: «Интересно, почему они так задерживаются?»

Последовала еще одна пауза.

– Кормак вернулся один и сказал, что Николас только что увидел у скал редких бабочек, которые встречаются только на вересковых пустошах; он не хотел уходить. Он взял меня с собой, чтобы я уговорила Николаса. Но Николаса уже не было возле скал; мы с Кормаком искали его пять или десять минут. Потом мы вернулись туда, где нас ждала Розамунда. Оказывается, Николас уже вернулся. Джеймс привел Оливию. Они не сумели найти Ричарда. Розамунда оставила нас с Оливией в колясках, а сама вместе с Джеймсом, Кормаком и Николасом отправилась искать Ричарда. Они так и не нашли его. И к нам Ричард не вернулся. И Оливия не знала, куда он девался. Говорила, что он пошел поиграть с пони, она видела его издали и не волновалась. Из экипажа выпрягли лошадь; один кучер поскакал на ней в Тревельян-Холл за подмогой. Вернулся он с конюхами и слугами. К ночи стало ясно, что мы вряд ли найдем Ричарда. Но Джеймс и слышать не хотел о прекращении поисков. Он сказал, что Ричард просто балуется и где-то прячется от нас. Николас вернулся весь в крови и царапинах – он где-то упал. По его словам, он нашел диких пони, но Ричарда там не было, зато он видел каких-то цыганят. Они с Кормаком вернулись туда вместе, прихватив факелы. Помню, что они отбрасывали длинные тени, а издали казались совсем черными. Розамунда отправила нас – Оливию, Николаса и меня – домой в одном экипаже. Оливия всю дорогу плакала, и утешить ее было невозможно. А когда мы добрались до конюшни, она сама привязала себя к пони и вернулась на пустошь вместе с мужчинами из деревни, чтобы искать Ричарда. Для Николаса лошади не нашлось, и он пошел пешком. Мне велели оставаться дома и послать весточку, если какой-то из отрядов найдет Ричарда. Но, конечно, его так и не нашли. Помню, как позже Кормак, чумазый и заплаканный, кричал на Николаса из-за Ричарда; он хотел что-то узнать, и я еще подумала: при чем здесь Николас, ведь Ричард был с Оливией? Но тогда все были не в себе, все как обезумели. Оливия вернулась домой совсем больная, и Николас не отходил от нее ни на шаг. Он что-то говорил ей; я пробовала подслушать, но слов не разобрала. Дядя Джеймс страшно измучился, доктор Пенрит подлил ему в кофе кое-какое снадобье, и понадобилось трое слуг, чтобы отнести его в постель – так глубоко он уснул…

Ратлидж уже не слушал ее. Он думал о другом. Когда тихий голос замолчал, он спросил:

– Оливия и Анна одевались как близнецы – одинаково?

– Иногда, – ответила Рейчел, удивившись смене темы. – Оливии это не нравилось. Она говорила, что она не половинка пары, как туфля или перчатка. Ей не хотелось находиться в тени Анны; она была сама по себе. Кажется, потом… ее это беспокоило… Мы все чувствовали себя виноватыми – как все дети, винили себя…

– В тот день, когда Анна упала с дерева, на них были одинаковые платья?

– Н-не знаю… Дайте подумать. – Рейчел покачала головой. – Нет. Погодите! На Анне было платье с вишенками по подолу и на поясе. На платье Оливии были голубые цветочки… кажется, незабудки. Да, точно. Моя кровь капала на платье Анны и была такого же цвета, что и вишенки. – Пустая чашка на блюдце задребезжала – у нее задрожали пальцы. Ратлидж встал и подлил ей чаю, стараясь успокоить обычными вопросами о том, сколько ложек сахару ей положить и класть ли лимон.

– А Николас точно знал, за чей пояс он держится? Хотя тогда был еще совсем маленький?

– Да, я говорила вам, он держался за пояс Оливии…

Вдруг Рейчел замолчала. В комнате было уже темно; в окна проникал только звездный свет, да единственная лампа на столе у стены кое-как рассеивала мрак.

– Нет, – медленно произнесла она, обращаясь к темноте, а не к нему. – Неужели пояс был голубой? Не может быть! Хотя… да, похоже на то. Но я всегда была так уверена! Оливия сама говорила мне, что он был голубой!

– И именно Николаса не могли найти, когда Кормак пошел его искать – там, на пустоши? – Ратлидж старался сохранять хладнокровие. – И он снова отправился туда, когда привез вас с Оливией в Тревельян-Холл?

– Да…

– Он завидовал брату, тому вниманию, которое привлекали к себе его дикие выходки? Или они были близки? Николас и Ричард много времени проводили вместе?

– П-по-моему… они были такие разные, что им трудно было сдружиться. Оливия и Николас были больше похожи друг на друга. Оба тихони, оба умели себя занять. А Ричарду всегда нужны были… развлечения. Он был такой… яркий, взрывной. Он отнимал у Розамунды много времени. Не хотел спать днем, всегда требовал, чтобы с ним поиграли или ему почитали, чтобы взяли его посмотреть лошадей. – Рейчел улыбнулась. – Ричарду и Анне надо было родиться близнецами. Они были так похожи – оба любили командовать, оба очень деятельные и своевольные. Няня звала их «надоеды».

– Где был Николас, когда застрелился Джеймс?

– Я не… Он был уже в коридоре, когда Кормак захотел узнать, что там за шум, и Николас ответил, что это выстрел и он, мол, уже стучал, но Джеймс не открыл. Тогда Кормак и кто-то из слуг взломали дверь. А может, просто открыли – не думаю, что она была заперта. Просто Николас стоял как каменный и дергал дверь туда-сюда. Только Оливия заставила его прекратить, но ей так и не удалось увести его в комнату, она не могла заставить его подойти к отцу. Потом Розамунда услышала шум, прибежала посмотреть, что случилось, а Кормак помчался в деревню, к доктору Пенриту. Розамунда стояла в дверях – такой бледной я ее никогда еще не видела, – но не плакала, только дрожала и никак не могла остановиться. Помню, Брайан Фицхью положил руку ей на плечи, но она оттолкнула его и все стояла там, и Николас стоял рядом и все повторял: «Это был несчастный случай, я знаю, что это был несчастный случай!» – как будто убеждал самого себя…

Ратлидж выжидал, он не торопил Рейчел. Но она больше ничего не говорила.

За много лет службы Ратлиджу довелось допрашивать многих свидетелей преступлений. Во время войны ему приходилось беседовать с людьми, вернувшимися из плена, с разведчиками, с солдатами, побывавшими на передовой. «Какое оружие у противника, какие нашивки? Сколько у них резерва? Где большие пушки?» Вести допрос – целое искусство, нужно докапываться до истины, а не увязать в чьих-то воспоминаниях, которые иногда играют с человеком дурные шутки.

Первая свидетельница на месте отвратительного убийства в Лондоне сказала: по ее мнению, в комнате было совсем немного крови. Хотя Ратлидж повидал гораздо больше, чем она, ему показалось, будто комната утопает в крови. Но свидетельница просто вытеснила неприятные воспоминания, изгнала из своей памяти то, что потрясло ее больше всего.

Рейчел крови не боялась; она боялась предательства. Еще больше она боялась, что тот, кого она хорошо знала и любила, окажется незнакомым человеком.

И все же она попросила о помощи Скотленд-Ярд, убежденная, что ее подозрения небезосновательны.

А сейчас Рейчел ведет себя странно. Умывает руки. Отходит в сторону. Вместе с тем ей хочется, чтобы дело поскорее было закрыто.

Чего она хочет от него, беспристрастного инспектора из Лондона? За какими доказательствами она охотилась? Что ей было известно и как ему все выяснить, извлечь истину из-под ее многослойной защитной брони?

И при чем здесь Николас? Николас-тихоня. Он всегда на месте – и всегда остается на заднем плане. Кто он – свидетель или обвиняемый? Защищал ли он Оливию или она защищала его?

Что унес Николас с собой в могилу – знание или вину?

Хэмиш злился на него, твердил, что он не прав. Но Ратлидж невольно хватался за соломинки. Возможно, разгадка совсем близко…

«Ты охотишься на свою тень! Ищешь любой предлог, лишь бы переложить свою вину на другого! И выгородить женщину, которая обворожила тебя своими стихами! Ты готов пожертвовать им ради нее! У тебя что, совсем совести нет?» – бушевал Хэмиш.

Ратлидж понимал, что он должен все выяснить. Все, что только можно!

Наконец он спросил:

– Рейчел, чего вы боитесь? Что вы боитесь вспомнить? Кто столкнул Анну с дерева? Ведь тогда в саду произошел не несчастный случай, верно? И кто сманил Ричарда на болота? Ему было всего пять лет. Как он мог уйти так далеко один? И кто вложил револьвер в руку мертвого Джеймса Чейни? Когда Брайан Фицхью уехал к морю в день своей смерти, с кем он разговаривал на пляже? С кем-то, кому он настолько доверял, что спокойно повернулся к нему… или к ней… спиной.

Рейчел упорно молчала.

– Их всех убили, – тихо продолжал Ратлидж. – Вы говорите, что не верите, а сами в глубине души знаете… Вы угадываете правду. Как и я. И Розамунда, скорее всего, погибла от той же руки. И то, что убийца тоже мертв, не имеет значения. Зато правда имеет. Кто их убил? Оливия или Николас? Кто из них так сильно ненавидел – или любил – или завидовал, – что мог совершить убийство?

– Никто! – вскричала Рейчел, разворачиваясь к нему. Глаза ее потемнели от отчаяния. – То, что вы все время пытаетесь мне внушить, – полный бред! В Тревельян-Холле нет убийцы! Я жила здесь, я бы знала!

– Кроме Оливии или Николаса, больше некому. Выбирайте.

– Нет! Николас никогда никому не причинял зла! Николас был не таким, чтобы убивать детей… или родного отца… или родную мать!

– Значит, остается Оливия.

– Нет… я… среди нас нет убийцы, говорю вам!

– Нет, есть. И вы сами настолько поверили в это, что попросили о помощи Скотленд-Ярд!

– Нет. Я хотела понять, почему Николас захотел умереть! Не верю, что он сам захотел свести счеты с жизнью… Николас не мог так поступить!

– И все-таки он покончил с собой. Или Оливия его убила.

– Нет!

Рейчел вскочила и бросилась на него; лицо ее перекосилось от боли, руки сжались в кулаки. Ратлиджу показалось, что она хочет его избить. Он тоже встал.

Она стояла перед ним, дрожа от раздиравших ее чувств, но к нему она не прикасалась.

– Убирайтесь! – закричала она. – Возвращайтесь в Лондон и будьте прокляты! Оставьте меня в покое!

– Но ведь вы сами попросили Скотленд-Ярд о помощи. Рейчел, что еще вам известно? Почему вы решили, что произошло убийство?

– Нет… нет! Говорю вам, нет!

– Вы думали, что Николас женится на вас, не так ли? Если Оливия умрет. А он предпочел умереть вместе с ней. Или его убили. Или он убил ее, а потом и себя. Других вариантов у нас нет.

Рейчел плотно сжала губы; злясь на себя за то, что он натворил, Ратлидж обнял ее. Она уткнулась лицом ему в куртку и горько заплакала, сотрясаясь всем телом.

– Расскажите, откуда вы знаете, – попросил он едва слышно, гладя ее по голове.

– Он… Николас… написал мне перед смертью… – сдавленным голосом произнесла она.

Вдруг дверь распахнулась, в комнату ворвался Кормак Фицхью; его тень прыгала перед ним по потолку, как огромное черное чудовище. Он разрушил чары.

– Какого дьявола! – воскликнул он, ошеломленно глядя на них. – Что вы здесь делаете… Что здесь происходит?!

Глава 16

Густо покраснев и вся дрожа, Рейчел вырвалась из объятий Ратлиджа и подбежала к темному окну. Ей хотелось оказаться как можно дальше от Кормака. Она глотала слезы и молчала, как будто молчание делало ее невидимкой.

Ратлидж, взбешенный от ярости, развернулся к Кормаку. Они смотрели друг на друга в упор, расправив плечи, покачиваясь на пятках, готовые нанести удар или предотвратить его. Оба тяжело дышали; какое-то время в тишине только и слышалось их дыхание.

– Я мог бы спросить то же самое и у вас! – ответил наконец Ратлидж.

– Что здесь происходило – ссора или свидание?

Оба говорили хрипло, неприязненно.

Хэмиш шумно выражал неудовольствие. Предупреждал об опасности. Ратлидж старался не слушать его; он целиком сосредоточился на Кормаке. Какой-то миг все висело на волоске; полицейский в нем боролся с желанием вытереть незваным гостем пол за то, что он помешал. В Кормаке тоже происходила борьба. Уравновешенный предприниматель с трудом преодолел первобытное желание врезать противнику кулаком… Сначала верх одерживали солдат и ирландец. Но в конце концов победили Скотленд-Ярд и Сити.

Кормак с трудом перевел дух и почти нормальным голосом продолжал:

– Я увидел на кухне свет и решил зайти. Что вы сделали с Рейчел? Почему она плачет?

– На нее подействовала атмосфера Тревельян-Холла, – ответил Ратлидж. – Она согласилась прийти сюда, чтобы помочь мне кое-что найти. Она поступила благородно. Не трогайте ее сейчас.

– Рейчел! Он тебя обидел?

– Кормак, со мной все в порядке, – тихо ответила она, не оборачиваясь. – Все… как он говорит. Просто я… скучаю по Оливии и Николасу. И… по Стивену тоже. Жаль, что они не поспешили и не продали дом как можно раньше! Как было бы хорошо! – продолжала она надломленным голосом. – Я не могу ни уехать, ни остаться! Прошу тебя, поспеши!

– Но я… адвокаты не торопятся. Необходимо рассмотреть три завещания, – медленно, почти виновато ответил Кормак, как будто в своих слезах она обвиняла его, а не Ратлиджа. – Конечно, я постараюсь все ускорить. – Говоря, он не сводил взгляда с Ратлиджа, только один раз быстро покосился на Рейчел. Затем он обратился к ней: – Позволь мне проводить тебя домой. Если у инспектора есть здесь еще дела, он может все закончить утром, черт побери!

– Нет, Кормак, со мной все хорошо. Правда.

– Ничего подобного! Я и отсюда вижу, что ты вся дрожишь.

Делая вид, будто Ратлиджа вовсе нет, Кормак подошел к ней и, мягко тронув Рейчел за плечо, развернул ее к себе и дал ей носовой платок. Ратлидж невольно ощетинился, когда Рейчел взяла платок и кивнула в знак благодарности, а затем на миг закрыла платком лицо. Покровительственно закинув руку ей на плечи, Кормак мимо Ратлиджа повел ее к двери. На пороге Рейчел остановилась и посмотрела на Ратлиджа. Тот не совсем понял, что она пыталась сказать ему без слов. Может, просила пойти с ними? Или, наоборот, умоляла остаться на месте?

Видя, что Ратлидж не реагирует, она отвернулась и позволила Кормаку увести себя в коридор. Чашки и чайник Ратлидж оставил на столе, а сам, взяв лампу, спустился на кухню. Задув лампы, он поставил их на кухонный стол и вышел в холодный коридор, где гуляли сквозняки. К его удивлению, Кормак и Рейчел ждали его. Они молчали и издали казались бесплотными тенями.

Кормак успел надеть перчатки; он поигрывал ключом от входной двери и с нетерпением ждал, когда же все выйдут.

Наконец, они переступили порог и очутились под звездным небом. Ключ повернулся в замке. Кормак спустился с крыльца, взял Рейчел под руку и повел по аллее. Ратлидж чувствовал себя третьим лишним, но, понимая, что именно этого и добивается Кормак, пошел за ними.

– Хочешь, я завтра отвезу тебя в Лондон? – спросил Кормак у Рейчел. – Твои друзья все время спрашивают, когда же ты вернешься. Я обещал, что скоро, но такой неопределенный ответ никого не устраивает. Давай их удивим!

Она давно перестала плакать, но слезы по-прежнему комом стояли у нее в горле, как ни старалась она изображать спокойствие. Ратлидж понял, что Рейчел не из пугливых.

– Кормак, я… еще не готова вернуться. И все равно спасибо, что предложил. – Она покосилась на Ратлиджа, темную фигуру слева от Кормака. Он увидел, какое у нее бледное лицо. И все же, когда она заговорила снова, в ее голосе звякнула сталь. – Я уеду, когда уедет Скотленд-Ярд.

– Ты уверена, что хочешь задержаться?

Рейчел кивнула.

– Хорошо. Наверное, не помешает проследить за всем, что происходит. Даньел со своей стороны сделает все, что может. Он просит меня употребить все свое влияние и добиться прекращения следствия. Я предупреждал его, что со Скотленд-Ярдом лучше не связываться, но он и слушать не желает. Сюзанне велено соблюдать постельный режим; думаю, Даньел и сам в состоянии пойти в Скотленд-Ярд и добиться прекращения дела.

– Что с ребенком… что с Сюзанной? – быстро спросила Рейчел.

– Все в порядке; обычные меры предосторожности. Но попробуй убедить в чем-то Даньела! Можно подумать, что не Сюзанна ждет близнецов, а он! Мне доводилось видеть, как жеребились кобылы; все проходило гораздо спокойнее.

Рейчел рассмеялась грудным смехом; видимо, на это Кормак и рассчитывал.

– Так-то лучше, – улыбнулся он, сжав ей руку. Они добрались до опушки; Ратлидж немного отстал, он напряженно думал.

– Завтра я навещу Сюзанну, – сказала Рейчел, когда Ратлидж нагнал их. – И даже возьму с собой инспектора Ратлиджа. Он заварил кашу, пусть теперь и расхлебывает!

Ратлиджу почему-то показалось, что ее предложение не обрадовало Кормака.

Проводив Рейчел до дома, в котором она ночевала, оба пожелали ей спокойной ночи и немного постояли, глядя ей вслед. Ратлидж чувствовал, что его спутник держится скованно.

После того как оба повернули к гостинице, Кормак отрывисто заметил:

– Не понимаю, почему вы не уезжаете. Интересно, что вы надеетесь здесь найти? Ричарда очень тщательно искали сразу после того, как он пропал, но так ничего и не нашли. Или слухи в кои-то веки оказались правильными и вы приехали сюда по другой причине?

– Какая же это может быть другая причина? – парировал Ратлидж.

– Понятия не имею! – вздохнул Кормак.

Они молча прошли еще несколько шагов; гравий хрустел у них под ногами. Потом Кормак снова устало заговорил:

– Что же все-таки сегодня произошло между вами и Рейчел в Тревельян-Холле?

– Следственная тайна, – ответил Ратлидж, отказываясь ему подыгрывать.

– Не пытайтесь водить меня за нос! – вскипел Кормак. – Если вы рассчитываете от чего-то оградить Рейчел, то напрасно. Всем известно, какие чувства она испытывала к Николасу. Лично я много лет не мог понять другого: почему он ее не любил?

– Вы совершенно уверены, что убийца – Оливия? Что она убила Анну и, возможно, Ричарда? – спросил Ратлидж, надеясь выбить почву из-под ног своего собеседника.

Кормак резко остановился, посмотрел на Ратлиджа в упор, пытаясь встретиться с ним взглядом, они были одного роста.

– О чем вы, черт побери?

– Просто думал: может, мне вместо Оливии имеет смысл поставить на Николаса?

Кормак выругался – злобно и изобретательно. Они зашагали дальше. Даже в темноте Ратлидж видел, как брови на красивом лице сдвинулись в сердитой гримасе.

– Нет, разумеется, Николас не убийца! Можете считать меня кем угодно, но я не идиот. И отлично помню тот день… Николас был пешкой.

– Оливия могла его защищать. Вполне возможно, она подтолкнула его к самоубийству, чтобы никто и дальше не знал правды… Например, она испугалась, что не сможет дальше им управлять.

– Догадка очень неплохая. Только неверная!

– Тогда почему Николас не любил Рейчел?

– Сначала мне казалось: все дело в том, что она постоянно была рядом, с самого детства. Как будто еще одна сводная сестра, знакомая и привычная. Розамунда очень любила Рейчел, обращалась с ней как с родной дочерью. Едва ли такая обстановка способствует бурному роману. Потом… позже… когда Рейчел вышла за Питера, мне показалось, что Николас пытался от чего-то ее оградить. Своим равнодушием он как будто сам подтолкнул ее на поиски другого. Если бы не это, Оливия, возможно, убила бы и ее.

Голос в темноте казался странно напряженным.

– Неужели вы намекаете на то, что Оливия всю жизнь манипулировала Николасом… более того, привязывала его к себе… угрожая причинить вред Рейчел?

– Я не могу придумать другой причины, по которой Оливия заставила Николаса выпить лауданум. Если только, конечно, она не обманула его. Не хочу, чтобы Рейчел знала, что я думаю; не хочу, чтобы она испытывала ненужное чувство вины до конца своих дней. Но, если вы копнете поглубже, именно это и произойдет. Вы укажете на убийцу, раскроете дело и заслужите благодарность начальства, а ее сердце будет разбито. Если в вас осталась хоть капля сострадания, отправьте ее домой, в Лондон. Или, еще лучше, увезите ее сами.

– Нет.

– То, что я сказал Рейчел, правда. Я в самом деле собирался пойти по вашу душу и воспользоваться своими связями, чтобы Скотленд-Ярд официально закрыл дело. У меня хватает высокопоставленных знакомых, и я могу добиться, чего хочу. Как и Даньел. Но сейчас, боюсь, прекращение следствия принесет больше вреда, чем пользы. Проклятое дело! Я думаю так и эдак, но никак не получается найти нужный выход!

Ратлидж не ответил; Кормак вынужден был сказать больше, чем собирался вначале.

– Я уже намеревался выяснить, почему вы не в Лондоне и не ищете вместе с остальными коллегами новоявленного потрошителя. Почему вы целую неделю торчите здесь, в Корнуолле, и занимаетесь только измышлениями и догадками; вы всем докучаете, суете нос в чужие дела. Я думал, нам пришлют хорошего, опытного следователя, который знает свое дело, понимает, кто такая Оливия, и потому действует осторожно…

– Если вы ждали человека без собственного мнения, – ответил Ратлидж, – вы плохо знаете Скотленд-Ярд.

– Нет, я не ждал человека без собственного мнения. Я ждал человека, который хорошо знает свое дело. Не совсем понимаю, инспектор, что движет вами. И почему вы так стремитесь расследовать уже закрытое дело… даже если бы Николас на пару с Оливией прикончили полдеревни!

– Имейте терпение, – сказал Ратлидж, открывая дверь гостиницы. – И вы обязательно все выясните.

То же самое ему часто говаривал отец, когда он докучал родителям, спрашивая, что ему подарят на день рождения. Так взрослые отделываются от детей, но лишь усугубляют их любопытство.

Инспектор обрадовался, заметив, что прием отлично сработал и на взрослом человеке.

Утром Кормак уехал, правда, никто не знал куда, в Лондон или в Тревельян-Холл. Ратлиджу не нужно было немедленно возвращаться в Тревельян-Холл, и он не обратил особого внимания на отъезд Кормака.

Рейчел, как обещала, зашла за ним, и они вместе отправились к Сюзанне. Поехали в машине Ратлиджа; солнце ярко светило в окошки. Ветер принес с собой сначала запах моря, а затем запах земли.

– Кормак прав, вы непременно должны сами повидаться с ней, – сказала Рейчел после долгого молчания. – Я имею в виду Сюзанну. С вами очень тяжело иметь дело. Такого, как вы, я прежде не встречала. Сами посмотрите, что вы натворили. Может быть, вам станет стыдно, и вы начнете уважать чувства других людей!

Он видел, что натворил, накануне вечером, хотя Рейчел по неизвестным ему причинам не упомянула об этом. Но Ратлидж, как и сама Рейчел, заметил недоговоренность.

– Не понимаю, от чего меня отвлечет разговор с Сюзанной, – недоумевал Ратлидж. – Кстати, простите меня за вчерашний вечер. И особенно за то, что огорчил вас при вашем кузене. Все вышло… очень неловко. Простите меня.

Его слова разрядили атмосферу. Стало чуть легче дышать.

– Все ваши усилия ни к чему не привели, – тихо напомнила Рейчел.

– Наоборот, – возразил Ратлидж, рискнув посмотреть на нее. – Вчерашние события послужили нескольким целям.

Дорожная сеть в Корнуолле была развита не так хорошо, как в пригородах Лондона. Они ехали извилистыми проселочными дорогами, где ширины едва хватало, чтобы могли разъехаться две телеги. Лужи после дождей скрывали глубокие промоины, а грязь порой была скользкой, как черный лед. Ратлидж вел машину, сосредоточенно глядя перед собой.

– Рейчел, вы сказали, что Николас перед смертью написал вам письмо.

– Неужели?

Он снова покосился на нее и увидел, что она хмурится.

– Не помню, чтобы я это говорила.

Или не хотела помнить. Ратлидж сделал вид, что удовлетворен ее ответом.

Они двигались в сторону противоположную морю. Высокие живые изгороди загораживали обзор; то и дело приходилось круто поворачивать. Узкие дороги приводили к развилкам, где путь ему неожиданно перегораживала тележка или тяжелая подвода. Он чуть не пропустил нужный поворот, но все же нашел ворота, ведущие во владения Битонов в начале небольшой долины.

Вдали возвышалось одно из чудовищных псевдосредневековых строений, какие любили возводить в викторианскую эпоху: с полуразрушенными башнями, амбразурами и даже псевдоготическими воротами. Стены так заросли плющом, что, когда дул ветер, листья шуршали и дрожали и создавалось впечатление, что шевелятся стены и вот-вот рухнут.

– Какой ужас! – воскликнул Ратлидж, резко тормозя.

– Да… мне говорили, что предки нынешних владельцев были знакомы с Дизраэли; им необычайно нравились его романы. Они не могли дождаться, когда можно будет снести старый дом и построить на его месте… вот это. Но учтите: если вы скажете хоть слово, вы оскорбите их в лучших чувствах! Дженни Битон – славная женщина. Не стоит ее огорчать.

– Я ни слова не скажу, – слабым голосом пообещал Ратлидж.

Миссис Битон в самом деле была славной женщиной. Оказалось, что дом, построенный на фундаменте другого, гораздо более старинного здания, имел и свои достоинства, например изысканный потолок в форме веера в парадной столовой. Мастер, трудившийся над потолком, создал настоящее произведение искусства. Гостиная, с кессонным потолком и витражными окнами, напоминала театральную декорацию. Когда у Ратлиджа спросили, какого он мнения о гостиной, он ответил: «Потрясающе!» Хотя Рейчел подозрительно покосилась на него, миссис Битон осталась довольна.

Сюзанна лежала в кресле, положив ноги на низкую скамеечку. Ее колени прикрывала кружевная шаль. Ратлиджу она показалась совершенно здоровой.

– Мне очень жаль; я узнал, что вам приказали лежать. Надеюсь, ни о каких осложнениях речь не идет, – сказал он, здороваясь с ней за руку.

– Нет, – раздраженно ответила Сюзанна, – просто мой муж волнуется, и доктор решил перестраховаться. Я умираю от скуки! – Она покосилась на Дженни Битон.

– Она ужасная пациентка, – согласилась Дженни, миниатюрная красавица брюнетка с маленькими руками и ногами. Дженни ласково улыбнулась подруге. Хэмиш оценил красоту хозяйки дома еще до того, как это сделал Ратлидж. – Мы бы немедленно выкинули ее отсюда, если бы ей было куда поехать… Правда, грустно?

– Даньел сейчас в Лондоне; он разрывается, стараясь оказаться в двух местах одновременно. А мне врач не позволил никуда ехать, – пожаловалась Сюзанна, – даже не спеша. – Она склонила голову набок и посмотрела на Ратлиджа: – Говорят, вы ищете Ричарда на пустоши?

– Сюзанна! – воскликнула пораженная Дженни Битон. – Откуда ты узнала?

– Я беременная, но ведь не глухая! Так это правда?

– Да, правда, – ответил Ратлидж.

– С чего вдруг вы заинтересовались ребенком, который умер больше двадцати лет назад? И неужели трупы в самом деле сохраняются так долго? Не вижу смысла!

– Меня интересует, что с ним стало. – Помолчав, Ратлидж продолжал: – Если он еще жив, он – один из наследников, верно? Он ведь младший брат Николаса.

Рейчел, сидевшая напротив, за инкрустированным столиком, тихо ахнула. Ратлидж не стал оборачиваться к ней. Сейчас его больше интересовала реакция Сюзанны.

– Если он жив, почему до сих пор не объявился? Даже пятилетний ребенок знает, кто он такой и кто его родители. Прошло столько лет… он бы давным-давно так или иначе нашел дорогу домой. – Сюзанна раздраженно теребила бахрому на шали.

– Да, и такую возможность исключать нельзя. Ричард до сих пор не объявился. Просто я стараюсь предусмотреть все, только и всего. Вы когда-нибудь слышали, что произошло тогда на пустоши?

– Нет, такого рода вещи с детьми не обсуждались, а к тому времени, как я подросла и стала задавать вопросы о Ричарде, Анне или даже о моем отце, Розамунда старалась поскорее сменить тему. Отца я помню, но, конечно, не с самого начала – не до того, как он женился на Розамунде.

– Насколько я понимаю, предки вашего отца были католиками. А вы? И Стивен, и Кормак?

– Мы все – приверженцы англиканской веры. То есть Кормак, наверное, в детстве был католиком, но, насколько мне известно, он посещал ту же церковь, что и мы… А какая разница?

– У него остались родственники в Ирландии? Не говорил ли он о восстаниях и мятежах? О Майкле Коллинзе? [5]О карательных отрядах, которые подавляли восстание шинфейнеров? [6]

– Кормак политикой не интересуется. По-моему, никогда не интересовался. Он – типичный обитатель Сити; отлично делает свое дело. Ему нравится зарабатывать деньги, и он соблюдает внешние приличия. Говорит, что репутация – тоже капитал.

– Ваш сводный брат очень красивый мужчина. И состоятельный. Его принимают в лучших домах. Почему он до сих пор не женат? В его положении хозяйка дома просто необходима!

– Да, знаю; мне часто приходилось самой играть роль хозяйки его дома. И Рейчел тоже. – Сюзанна покосилась на родственницу. – Я всегда гадала… мы ведь вместе росли… нет ли чего между Кормаком и Оливией. Их отношения всегда были напряженными. И потом, они подчерк нуто старались избегать друг друга. Оливия тоже так и не вышла замуж… Иногда я думала: может быть, из-за Кормака? Может, она стыдилась своей больной ноги и потому отказала ему? Но хотела выйти за него, очень хотела!

– Ничего подобного! Это только твои фантазии! – вдруг встревоженно возразила Рейчел. Она пересела в угол; в полумраке комнаты, испещренном разноцветными пятнами света, преломленного в кусочках цветного стекла, лицо ее почти не было видно. Красные и медовые блики плясали на полу и на стенах. – У них не было почти ничего общего, а я знала их задолго до того, как ты родилась.

– Именно поэтому, – ответила Сюзанна, – я и считаю, что у них было много общего. Разве тебе Кормак не казался красивым? В него были влюблены все мои школьные подруги! В выходные и на каникулы все вечно напрашивались в гости в Тревельян-Холл!

Дженни Битон рассмеялась:

– Мне больше нравился Стивен. В двенадцать лет я была влюблена в него по уши. Помнишь?

– Кормак очень красив, – вызывающе ответила Рейчел. – Но я никогда не думала о нем в таком смысле…

– Ты недолюбливаешь его потому, что его не любил Николас! – парировала Сюзанна.

– Почему Николас его не любил? – спросил Ратлидж еще до того, как Рейчел успела ответить. Дженни наблюдала за ними с большим любопытством, но Ратлидж не сводил взгляда с Сюзанны и Рейчел.

– До тех пор, пока отец Кормака не женился на Розамунде, Николас был старшим сыном, – ответила Сюзанна. – Думаю, Николас сильно ревновал. Старшим стал, по сути, чужак. Правда, Кормак никогда не задавался.

– Неправда! Вовсе Николас не ревновал. Там что-то другое, чего я не могла понять, пока как-то не спросила Розамунду. И она сказала: Николасу тяжело смириться с тем, что отец Кормака заменил его отца. – Рейчел развернулась и посмотрела Ратлиджу в глаза. – Совсем забыла тот разговор, – с удивлением продолжала она. – Не знаю, почему вдруг он мне вспомнился. Наверное, после нашего вчерашнего разговора…

– О чем ты? Какой вчерашний разговор? – перебила ее Сюзанна, выпрямляясь. Лицо ее горело от любопытства. – О чем ты говоришь?

Но Ратлидж понимал, о чем думает Рейчел: он переворошил прошлое, как будто окунул палку в грязную воду и, сам того не желая, всколыхнул то, что много лет пролежало на дне.

– Семейные отношения, – ответил он за Рейчел. – Мы обсуждали их. После ужина.

Разочарованная Сюзанна снова легла на подушки.

– Но ни меня, ни Стивена Николас никогда не презирал, – сказала она. – А ведь мы тоже дети Брайана Фицхью! В чем же виноват Кормак? Ведь не он уговорил маму выйти за отца. А если подумать, то их брак больше изменил жизнь Кормака, чем жизнь Николаса.

Судя по мятежному выражению ее лица, Ратлидж мог бы сказать, что Рейчел не согласна с кузиной. Но, помня об интересном положении Сюзанны, она воздержалась от замечаний, которые готовы были слететь с кончика ее языка.

– Николаса я и сама обожала, – самодовольно продолжала Сюзанна. – Он относился к нам гораздо снисходительнее, чем большинство мальчишек его возраста. Помню, после папиной смерти я сидела у него на коленях, ужасно испуганная оттого, что папу положат в огромный, холодный погреб в церкви. Я говорила всем, что он хотел быть снаружи, на свету, там, где можно слышать, как бегают лошади, как шумит море и играют дети. А Николас сказал: «Поэтому он и умер на берегу. Его душа осталась свободной. Склеп в церкви – всего лишь видимость, место, куда Розамунда может класть цветы». – Потом он предложил нам поиграть в поиски пиратских сокровищ; мы искали папино золотое распятие, чтобы положить его в гроб. Но так его и не нашли. Может быть, Николас отыскал его потом…

Хэмиш буркнул, что это ничего не значит, но Ратлидж почувствовал, как холод пробрал его до костей.

Вдруг устав и рассердившись, Сюзанна продолжала:

– Не хочу думать о смерти и несчастьях. В Боркуме вы напрасно тратите время! Ваши действия огорчают Даньела, а его волнение передается мне. Ричард умер, как и все остальные; не понимаю, какое Скотленд-Ярду до нас дело. Стивен тоже умер, его уже не вернешь, как ни старайся. Его никто не убивал, он просто упал, понимаете – упал с лестницы! И насколько мне известно, падение с лестницы преступлением не считается. Прошу вас, уезжайте и дайте нам жить спокойно.

Дженни Битон собиралась уже сменить тему, но Ратлидж оказался проворнее:

– Скажите, успел ли Стивен увезти из Тревельян-Холла бумаги Оливии? Те, что она ему завещала – свой литературный архив?

– Стивен вряд ли что-то увез. Теперь я чувствую себя такой виноватой из-за того, как мы все тогда себя вели. Как… как мусорщики, которые ссорятся над контейнерами! И ты, Рейчел, была ничем не лучше остальных! – обвиняюще закончила она, раскрасневшись от волнения.

Рейчел собиралась возразить, но прикусила язык.

Как бы там ни было, миссис Битон поспешила ее опередить и пригласила гостей остаться на обед. Ратлидж поблагодарил ее и отказался, сославшись на неотложное дело в Боркуме. Вскоре после этого они с Рейчел ушли.

– Нечего сказать, хороший вы дипломат! – упрекнула его Рейчел, когда они повернули на дорогу. – Ей предписаны отдых и покой!

– Мне показалось, что ваша родственница вполне в состоянии позаботиться о себе. Сюзанна гораздо крепче, чем вам кажется.

– Вы не врач и…

– Да, и вы тоже! Ну, расскажите о Кормаке и Николасе.

– Что рассказывать? Я думала, у Битонов я вам все разъяснила. У них не было ничего общего. Они завидовали друг другу. Николас – потому что Кормак был старше, Кормак – потому что Николас был сыном Розамунды, а он нет. Кстати, а сами-то вы как вели себя с Кормаком? Почему смотрели друг на друга исподлобья? Объясните и поймете, почему Кормак и Николас не ладили.

Ратлидж понимал, почему они с Кормаком сразу невзлюбили друг друга. Они находились на противоположных полюсах. Кормак хотел, чтобы семейные скелеты оставались в шкафу, а он, Ратлидж, собирался выставить их на всеобщее обозрение. Их интересы противоположны. Они оба привыкли настаивать на своем – и оба понимали, что другой мешает.

Что так пылко защищает Кормак? Свою репутацию в Сити? А может быть, все дело в женщине, которую он хотел, но не мог полюбить?

Вдруг Хэмиш сказал: «Сердцу все равно, какая она, если он так сильно ее любил. Но голове совсем непросто забыть о том, что любимая – убийца».

Ратлидж с ним согласился.

Он, Ратлидж, по-прежнему любил Джин, хотя и знал – сам видел, – что ей невыносима его близость…

На окраине Боркума Ратлидж неожиданно свернул на узкую проселочную дорогу, заглушил мотор и, повернувшись к Рейчел, сказал:

– Вчера вы сказали о письме Николаса. Если хотите, сегодня можете все отрицать. Но если вы все же вспомните, о чем он вам писал, сэкономите всем нам уйму времени и сил.

– А что вы сделаете, если я откажусь? Высадите меня и заставите возвращаться домой пешком? – парировала Рейчел.

– Конечно же нет. Рейчел, ради всего святого, возможно, вы укрываете важную улику!

– Ничего подобного! – пылко вскричала она, разворачиваясь к нему лицом. – Письмо было предназначено мне, мне одной! А не полиции, и не следствию, и не любопытным. Не знаю, как вы ухитрились навести меня на разговор о письме. Наверное, тогда я была не в себе… Если бы вы меня не перехитрили, я ни за что не сказала бы вам о нем!

– Вы все равно все сказали в тот день, когда обратились за помощью в Скотленд-Ярд, – устало возразил Ратлидж, стараясь не обращать внимания на негодующего Хэмиша. – Тогда вы приняли решение.

– Я не отдам вам свое письмо.

– Тогда расскажите, что в нем написано.

В машине повисло тяжелое молчание. Неожиданно Ратлидж услышал голос, настолько не похожий на голос Рейчел, что вначале он даже не понял, кто заговорил. Она, видимо, выучила текст письма наизусть:

«Милая моя!

Для тебя наступает время прощания с прошлым. Со мной. С Питером. Мы оба любили тебя, каждый по-своему. Но я не тот, каким ты меня считаешь, и никогда им не был. Прошу тебя, верь мне! А Питера нет. Ты горюешь по нему, как, возможно, будешь горевать и по мне, но ни один из нас не мог дать тебе то счастье, какое ты хочешь. И больше всего остального ты должна помнить: мы были лишь бледными тенями той жизни, какую ты должна была вести; тенями мужчины, который подарит тебе любовь, детей и долгую счастливую жизнь.

Я слишком сильно тебя люблю и не могу уйти молча и бросить тебя одну с разбитым сердцем. И пусть я виноват во многом, но никогда я не принимал твою любовь как должное. Что бы обо мне ни говорили, я никогда не лгал тебе. И не позволяй никому убедить тебя в обратном!

Твой Николас».

После того как она зачитала письмо, в машине снова воцарилась тишина. Ратлидж заставлял себя смотреть на свои руки, лежащие на рулевом колесе, а не на нее.

– Когда я получила письмо, не знала, что он решил умереть. Я думала… что он просто волнуется за меня после смерти Питера. Он знал о… том, какие чувства я к нему испытывала и понимала, что все безнадежно. Я знала… что Оливии в последнее время снова стало хуже. Наверное, я внушила себе, что через несколько лет – может быть, лет через пять… с ней что-нибудь случится. Врачи ведь никогда не обещали ей… долгой жизни! И когда он освободится… и я буду свободна… я не оттолкну его, если он захочет прийти ко мне. Я убедила себя в том, что он много лет обманывал себя… и меня… ради Оливии. И ей он тоже лгал ради нее самой. Он запрещал себе проявлять истинные чувства… Я внушала себе, что он позволил мне выйти за Питера, потому что решил, будто так будет лучше для всех. Он не мог бросить Оливию на попечение одних лишь слуг. Я очень уважала его за то, что он собирался остаться с Оливией до самого конца. Что… Черт, черт, черт! Я внушала себе то, что мне самой хотелось услышать! Но он сам не захотел жить дальше, да? Иначе он бы жил!

Когда Ратлидж наконец взглянул на нее, на лице у нее не было слез, только грусть, которая тронула его до глубины души.

– А потом я несколько недель спрашивала себя: чем она его держала? Что перевесило его… любовь ко мне? Почему она не позволила ему жить? Что знала Оливия и чего не знаю я?

На сей раз Ратлидж расслышал в голосе Рейчел едва подавляемый гнев. Не вынеся неизвестности, она решила действовать и обратилась за помощью в Скотленд-Ярд.

Глава 17

Ратлидж не знал, что сказать, как ей ответить.

Он вышел из машины и завел мотор, и они молча поехали в деревню. Затормозив перед ее домом, он сказал:

– Убийство застало вас врасплох, верно?

– Да. Я думала… сама не знаю, что я думала. – Голос ее еще был хриплым. – Но я должна была понять почему… а объясняться ни с кем не было сил. И меньше всего мне хотелось откровенничать с братом Питера, который работает в правительстве! Я внушала себе, что в Скотленд-Ярде работают беспристрастные профессионалы; они хотя бы установят, почему умер Николас. Больше я ничего не хотела слышать. А теперь, когда вы затронули более старые дела… Ричарда… и Анну… и Розамунду… я так боюсь, что не могу спать! Больше ничего не желаю знать. Уж я скорее поверю в то, что Николас не любил меня, чем узнаю о нем что-то ужасное, чего не вынесу!

– Вы вернетесь со мной в Тревельян-Холл? Я хочу кое-что вам показать.

– Нет, вы меня больше не обманете.

– Я не собираюсь вас обманывать. Позвольте показать вам то, что я там нашел. Пока я и сам не знаю, что означают мои находки… Возможно, вы объясните мне их смысл. По-моему, они очень важны.

Рейчел покачала головой, а потом посмотрела на него в упор:

– Если я соглашусь, вы уедете? Вернетесь в Лондон и оставите все как есть?

– Все зависит от того, что нам откроется, – ответил Ратлидж.

Они поехали в Тревельян-Холл длинной дорогой. Машину они оставили у крыльца; Ратлидж повел Рейчел на мыс, чтобы показать следы кострища. После дождя трава росла быстро; обгорелый участок стал почти не виден. И все же Ратлидж различал его, хотя и смутно.

Нахмурившись, Рейчел спросила:

– Хотите сказать, что здесь Стивен сжег бумаги Оливии? Но почему?

Ратлидж вынул из кармана конверт и вытряхнул из него на ладонь мелкие предметы, которые в нем лежали. Обрывок ленты, серебряный уголок, кусочек кожи.

Рейчел легко коснулась его находок кончиками пальцев:

– Такими лентами обычно перевязывали стопки любовных писем… Какого она была цвета? Как по-вашему? Может, голубая? Женщина наверняка выбрала бы голубую. Оливия любила зеленый цвет, но не такого светлого оттенка. Одно я знаю точно: такими лентами не отделывают платья и не повязывают волосы. Может, она с ночной рубашки? Или с одежды очень маленькой девочки? И все-таки, скорее всего, ею перевязывали любовные письма. Наверное, любовные письма Оливии. – Рейчел криво улыбнулась ему, скрывая боль. – Вряд ли Николас был настолько сентиментален, чтобы хранить мои письма, перевязанные ленточкой!

Серебряный уголок вначале заставил ее поморщиться в недоумении. Потом она улыбнулась:

– Ну конечно! Как-то на Рождество Розамунда подарила нам всем одинаковые рамки для фотографий. Кожаные с серебром – дорожные. А фотографии, сказала она, мы выберем сами. В свою рамку я вставила фото Розамунды и Николаса.

– А какие снимки выбрали Николас и Оливия?

– Николас вставил в рамку фото своих родителей. Рамка какое-то время стояла у него в спальне. Не знаю, что выбрала Оливия, но она сказала, что вряд ли ей придется много путешествовать; возможно, она выбрала фото Джорджа в Индии, потому что он попутешествовал за нее. Помню, Розамунда тогда обняла ее, и лицо у нее потемнело от боли.

– А кусочек кожи, по-вашему, откуда?

– Оливия… держала рядом со своей постелью кожаную записную книжку. Она закрывалась на ремешок и замочек. Я думала, что она ведет дневник. Но она сказала: нет, книжечка для мыслей, которые приходят ночью. Я не понимала, что она имела в виду, пока не узнала, что она пишет стихи. – Рейчел взяла кусочек кожи, повертела между пальцами. – Как грустно, что она сожгла ее! Если, конечно, она в самом деле сожгла свою записную книжку.

– Она? Вы думаете, костер разводила Оливия?

– Кто же еще? Первым из нас сюда приехал Кормак; возможно, он забрал какие-то вещи, не желая, чтобы мы их нашли. Личные вещи. Что-то, указывающее на его отношения с Оливией. Но мне почему-то не кажется, что он способен в темноте выйти на мыс и разжечь костер. Гораздо умнее было бы отвезти все в Лондон и уничтожить там, где никто ничего не заметит.

– Почему в темноте? Почему вы решили, что вещи сжигали ночью?

Рейчел пожала плечами:

– Просто так подумалось. Так… таинственнее?

Затем они пошли в дом и поднялись в комнату Оливии. Рейчел вошла туда нехотя и все время озиралась по сторонам, как будто боялась, что хозяйка комнаты прячется в темноте. Ратлидж открыл платяной шкаф и приступил к работе. Рейчел молча наблюдала за ним, не задавая никаких вопросов. И только когда она вздрогнула от стука случайно упавшей на пол трости, Ратлидж понял, как она напряжена. Он продолжал без единого слова снимать коробки с задних полок. Затем выдвинул полку и поднес ее к окну.

Рейчел не отставала от него ни на шаг; она с любопытством заглядывала через его плечо. Пока он работал, их головы почти соприкасались. С помощью перочинного ножа он осторожно извлек узкую планку, затем вату. Наконец, он, как в прошлый раз, разложил в ряд на подоконнике золотые вещицы, которые заблестели на солнце.

Рейчел ахнула и по очереди потрогала каждую вещицу:

– Это кольцо Розамунды. Досталось ей от отца; Эйдриен подарил его ей, когда она была еще совсем девочкой. Кольцо и серебряную коробочку с воском, чтобы она запечатывала свои письма. Розамунда все время носила кольцо, даже когда выросла и оно стало ей мало, уже на мизинце. А этот медальон носила Анна – я помню! Если я хорошо вела себя в церкви, она давала мне посмотреть на снимки. А запонки чьи – Ричарда? Да, точно… Оливия часто помогала няне одевать его; Ричард ведь ни секунды не мог посидеть спокойно. А этот футляр для часов – Николаса, он очень им гордился. Первые часы подарил ему Джеймс, а Розамунда подарила к ним футляр. Часы были красивые. Стивен отдал их мне, когда… когда прибирал в комнате Николаса. А футляр переходил в семье из поколения в поколение. Я думала, может быть, он сам его взял. А вот ершик Джеймса для чистки трубок… Он повсюду носил его с собой. Я еще думала: ершик такой красивый, жалко чистить им трубку. Как-то я сказала об этом Джеймсу, но он только рассмеялся. Насчет распятия не знаю. Может быть, именно о нем говорила Сюзанна? Чье оно – Брайана? У Кормака я никогда распятия не видела.

– Да, сзади инициалы Брайана. Видите?

Ратлидж перевернул распятие, и Рейчел внимательно осмотрела буквы.

– На всех вещах есть инициалы, – объяснил Ратлидж. – Метка владельца.

– Как странно! Где вы их нашли? Неужели внутри полки? А там они откуда? Оливии еще могли достаться по наследству кольцо и медальон, но уж наверняка не вещи Ричарда и Джеймса… И Брайана. Наверное, распятие захочет взять себе Кормак.

– Все вещи лежали вот здесь, в тайнике внутри полки. Когда я рылся в шкафу, ища архив Оливии, медальон случайно выпал из тайника. Так я нашел все остальное.

– Но кто спрятал их и зачем? Не понимаю!

– Это трофеи, взятые у мертвых. Вначале я подумал, что Оливия брала что-то на память о каждой жертве… Брала нечто очень ценное для каждого из них. А теперь я уже не знаю, что и думать. – Ратлидж аккуратно вставил в паз узкую деревянную планку. – С деревом любил работать Николас. Наверное, он и устроил тайник внутри полки. Не Оливия, а он. Кстати, именно Николас предложил малышам поискать распятие – Сюзанна говорила нам об этом! Где же можно надежнее спрятать такие вещицы? В шкафу Оливии! Она ведь вряд ли стала бы сама передвигать полки!

В глазах Рейчел сверкнула боль.

– Конечно, вы уже сами себя убедили, но… как же футляр от часов? Если убийцей был Николас, зачем он добавил к… коллекции свою вещь, а не вещь Оливии? Выходит, он сначала убил ее, а затем покончил с собой? – Ее лицо без слов молило Ратлиджа: скажи, что это неправда!

– Я не знаю, кто развел костер на мысу и что он там жег. А может быть, Оливия сожгла какие-то улики тайно от Николаса? Вышла на мыс ночью и развела костер… Кому-то очень хотелось уничтожить определенные вещи. Втайне. Николасу гораздо легче было сделать это ночью, когда Оливия спала.

– Нет, только не Николас!

– Рейчел, Оливия не могла бы пойти на мыс так, чтобы Николас ничего не узнал.

– Нет, могла! Он ходил в деревню, в церковь, к священнику, иногда обедал в гостинице, разговаривал с людьми. Тогда она и могла осуществить свой план.

– Допустим. Но костер… и его письмо к вам… намекают на то, что хотя бы один из них догадывался: все кончено. Николас вряд ли стал бы писать вам, если бы Оливия задумала все без его ведома… Если бы он не знал, что произойдет с ним… с ними… очень скоро.

Рейчел глубоко вздохнула и медленно выдохнула:

– А может… его что-то тревожило… он что-то подозревал, но не знал наверняка. Так иногда бывает! Он мог… догадываться о том, что она задумала. Они ведь прекрасно понимали друг друга!

– А вчера на пустоши, – безжалостно продолжал Ратлидж, делая вид, будто не слышит ее, – нашли сверток с детской одеждой. Ее завернули в брезент, поэтому одежда неплохо сохранилась. Вещи принадлежали маленькому мальчику. Кто-то его раздел и спрятал вещи, по которым его легко можно было опознать. Рейчел, все указывает на преступный умысел. Кто-то заранее знал, что мальчик исчезнет бесследно.

– Одежда есть, а где же кости? – возразила Рейчел, хотя сама понимала, что ее доводы безнадежны.

– Вы понимаете, почему убитого мальчика раздели? Тот, кто пошел на такое черное дело, не рискнул оставить тело и одежду рядом. На первый взгляд в таком поступке нет никакого смысла, верно? Слушайте дальше. У меня есть свидетель, который утверждает, что Брайан Фицхью, перед тем как умер, с кем-то разговаривал на пляже, у самой воды. Вы можете себе представить, чтобы Оливия спустилась с крутого обрыва на пляж? И разве Брайан не пошел бы ей навстречу, не помог спуститься? Наконец, если Николас ревновал мать ко всем новым мужьям, ему наверняка не хотелось, чтобы она после Фицхью вышла за Томаса Чемберса. Но Чемберс жил в Плимуте, а не в Боркуме. Николас не мог до него добраться. Поэтому он решил, что его мать больше не выйдет замуж… Каждое ее новое замужество он расценивал как предательство. Вот почему он решил: в могиле она его уже не предаст. Мать принадлежала ему, и только ему.

Не сводя с него взгляда, Рейчел попятилась к кровати. Она сильно побледнела; головой она понимала все, что ей говорил Ратлидж, но сердце отказывалось верить. Она села на покрывало. Ратлидж снова почувствовал неуловимый аромат духов, видимо, и Рейчел тоже. Поспешно выпрямившись, она подошла к письменному столу, словно ей хотелось избавиться от наваждения.

– Вы ничего не можете доказать! – вызывающе заявила Рейчел. – Вы не можете доказать ни одно из своих измышлений! И я не позволю вам чернить память о Николасе домыслами и сомнениями. Оливия была знаменитостью. Ее вам тоже не дадут сровнять с землей, сами увидите. Вы скорее уничтожите самого себя. Но я намерена выяснить, что вами движет, и я непременно вас остановлю, пока еще не утратила свою точку зрения и не начала верить в эту грязь. Они жили счастливо и дружно! Почему вы так хотите погубить память о Тревельянах?!

– Я хочу узнать правду, – устало ответил Ратлидж.

– Ничего подобного, – холодно возразила Рейчел. – По вашему лицу видно, что с войны вы вернулись сломленным. Теперь вам нужно снова утвердиться в жизни. И вы решили, что мертвецы – более легкие мишени, чем живые люди. Не знаю, что вынудило Оливию покончить с собой. Может быть, ее мучили невыносимые боли. Не знаю, почему решил умереть Николас. Но лучше я до конца жизни буду мучиться неизвестностью, чем потеряю его совсем. Вам-то нечего терять, верно? Вы никогда никого не любили так, что готовы были пожертвовать ради любимого жизнью! Наверное, я сошла с ума, когда попросила прислать в Боркум сотрудника Скотленд-Ярда. Я верю в правосудие, а вы верите только в месть!

Она вскочила, еще не договорив, оттолкнула его и выбежала за дверь, захлопнув ее за собой. Ратлидж услышал ее торопливые шаги. Она неслась к лестнице.

Ему не нужно было предупреждение Хэмиша. Помня о неровных ступеньках, помня, как упал Стивен, зацепившись за вытертый ковер, Ратлидж выругался, в два прыжка вылетел из комнаты и погнался за ней.

Он нагнал ее у верхней ступеньки, крепко схватил за руку и развернул к себе лицом.

– Я не пытаюсь запятнать память о Николасе и Оливии! Но поймите, здесь произошло убийство! Вы женщина умная, вы сами прекрасно во всем разберетесь, как только забудете о своих чувствах, будь они неладны! – закричал он, злясь на нее и на себя.

Рейчел не плакала. Сейчас она защищала своего любимого Николаса и готова была на все. Ратлидж надеялся, что Николас достоин такой любви, – и боялся, что все-таки не достоин.

– Не говорите со мной о чувствах! – ледяным тоном ответила она. – Убийца – Оливия, да? Просто вы не хотите, чтобы убийцей оказалась она, вы не хотите, чтобы все узнали: питательной средой для ее стихов были мрак и ненависть. Ее проклятые стихи вас ослепили, околдовали, как и всех остальных! Оливия была ведьмой, у нее была парализована нога, и все же ей удалось утащить за собой Николаса в тоску и смерть! И пусть она убила родную сестру и сводного брата, подлила матери лауданум… Вы все равно хотите считать ее святой! Ее страдания – еще одна составляющая легенды. Вы ненавидите и одновременно уважаете ее, потому что раньше думали, что те стихи писал мужчина, что женщине неприлично откровенничать о том, что чувствуешь, когда лежишь в постели с любовником или стоишь по колено в своих нечистотах в окопе, или насколько близко все мы находимся к преисподней! Но, читая ее стихи, вы наверняка задумывались над тем, какая она была в постели и где могла научиться такому искусству. Спросите Кормака. Может быть, он расскажет, какой была Оливия на самом деле!

Уязвленный, Ратлидж отпустил ее. Рейчел стала спускаться. Шла она с высоко поднятой головой и прямой спиной. С трудом пытаясь успокоиться, хотя по-прежнему кипела от ярости.

У подножия лестницы она обернулась, взглянула на него и сказала:

– Теперь вы понимаете, что я чувствовала в спальне Оливии? Я выпустила в вас толику вашего же яда, и вам трудно оказалось его проглотить! Я не знаю, есть ли хоть доля правды в том, что я сейчас сказала, но мне все равно. Теперь вы сами видите, какую ложь способно изобрести извращенное воображение! И как легко исказить правду, чтобы обесценить чувства других. Я любила Николаса и оплакиваю того человека, каким он был. И я ни за что не поверю вашим наветам. Об Оливии можете думать все, что хотите. Я постараюсь найти Кормака и уговорить его, чтобы он отвез меня в Лондон. Обещаю вам одно: если вы втопчете в грязь Николаса, я вас уничтожу!

– Рейчел, послушайте меня!

– Нет, я выслушала достаточно и думаю, что все бесполезно. Думайте что хотите, дело ваше. Но за вашими действиями я буду следить. Считайте, что я вас предупредила. – Она направилась к двери.

– Подождите! – приказал Ратлидж, сбегая за ней по лестнице.

– Чего ждать? Чтобы вы снова меня оскорбили? Или, еще хуже, ранили? Трудно представить, что вы с Питером были друзьями. Питер отличался мягкостью и добротой!

– Предлагаю вам сделку!

Рейчел презрительно расхохоталась:

– Я не заключаю сделки с дьяволом!

Сделав вид, что не слышал, Ратлидж продолжил:

– Помогите мне докопаться до истины. Клянусь вам, если Николас окажется виновен… нет, подождите, дайте мне договорить! Если именно Николас – тот, кого я ищу, я ничего не стану предпринимать, вернусь в Лондон и скажу начальству, что все ошиблись, все три смерти в Боркуме дело ясное и расследовать там больше нечего. Ну а прошлое… остальные… пусть покоятся в земле вместе с ним.

Рейчел стояла спиной к нему, схватившись за дверную ручку. Дверь уже начала открываться.

– Я вам не верю!

– Клянусь! – Ратлидж говорил совершенно искренне. Он в самом деле собирался сдержать слово.

– А если убийца – не Николас?

– Когда мы выясним, кто убийца, тогда и будем решать, как поступить. Чтобы не оскорбить мертвых. Всех мертвых. – В том числе и О. А. Мэннинг. И стихи, которые могли оказаться не просто ложью…

– Я подумаю. И сегодня вечером дам вам ответ. Пошлю записку в «Три колокола».

Дверь открылась. Рейчел вышла, не оглянувшись; ветер с моря играл с прядями ее волос, швыряя их ей в лицо. Ратлидж смотрел ей вслед. Она спустилась с крыльца и старательно обошла его машину, не задев ее. Ратлиджу она показалась очень маленькой, одинокой и несчастной.

Хэмиш назвал его дураком за то, что он придумал такую сделку.

«Скотленд-Ярд не для того прислал сюда своего человека, чтобы он нарушил присягу ради какой-то девчонки, которая не понимает, куда ветер дует!»

«Значит, теперь ты мне веришь, да? – поддразнил его Ратлидж. – Теперь-то ты понимаешь, что я прав».

«По-моему, ты просто идиот, чокнутый! Как она назвала Оливию – ведьмой? Наверное, она права. Вот твоя Джин не такая, она не из тех, кто способен задурить голову или довести до края пропасти… А стоило Оливии Марлоу произнести заклинание даже из могилы – и тебе крышка!»

«Джин тут ни при чем. Как и Оливия Марлоу», – молча ответил Ратлидж, глядя вслед Рейчел, которая быстро направлялась к роще.

«И та девчонка тоже ни при чем?» – возразил Хэмиш.

Ратлидж закрыл дверь, не дожидаясь, когда Рейчел скроется за деревьями, а затем, перепрыгивая через две ступеньки, поднялся в комнату Оливии и быстро убрал трофеи, разложенные на подоконнике. Пусть пока полежат в своем ватном гнездышке. Пока он не будет готов извлечь их уже насовсем. Шестое чувство подсказывало, что в сделке с Рейчел он выиграет. Во всяком случае, он надеялся, что прав.

Проходя мимо закрытой двери, ведущей в комнату Николаса, он вслух немного хрипло произнес:

– Ты должен был жить, идиот, и жениться на ней. Она стала бы тебе лучшей женой, чем та, что покоится в могиле!

Хэмиш хихикнул.

Раздраженный Ратлидж сделал вид, что не слышит.

Но Хэмиш находился в голове у самого Ратлиджа. И Хэмиш понимал, в чем Ратлидж только что признался Николасу.

Николас никак не мог оказаться убийцей. Иначе он не завоевал бы сердце Рейчел.

Один из первых уроков, который Ратлидж усвоил в Скотленд-Ярде, заключался в следующем. Любовь почти никогда не имела ничего общего с убийством. Жалость – да. Иногда сострадание. И даже милосердие – бывало. Но не любовь.

А в данном случае вопрос заключался вовсе не в том, любила ли Рейчел Николаса. Вопрос заключался в том, сильно ли Николас любил Рейчел.

Достаточно ли для того, чтобы защитить ее, как предполагал Кормак, или достаточно для того, чтобы с ее помощью защититься самому. Что выбрать? Куда склонялся Николас?

Пряча в тайник золотые трофеи, Ратлидж вдруг понял: Николас вполне мог включить в число покойников и себя самого – перед тем, как принял лауданум. Вот в чем его отличие от Оливии. Вот почему в коллекции не нашлось вещи Оливии. Она бежала через свою поэзию. Он слишком долго ждал, собираясь убить ее, – если убийца Николас и все произошло, как он думает. Оливия Марлоу уже нашла свои крылья огня.

Глава 18

Ратлидж вернулся в Боркум, погруженный в собственные мысли. Только заметив людей, сидящих за пивом на гостиничном крыльце, он вспомнил, что пропустил обед.

Хэмиш сказал, что ресторан в гостинице уже закрыт.

Его слова отнюдь не подняли Ратлиджу настроение.

Настало время опрашивать свидетелей: миссис Трепол, садовника Уилкинса, Рейчел, Кормака, Смедли, доктора Пенрита и доктора Хокинза. Показания нужно зафиксировать на бумаге, все обдумать и с их помощью двигаться дальше.

Но Боркум – деревня маленькая, где все суют нос в дела соседей. Если он начнет задавать вопросы местным жителям о Тревельянах и событиях, которые, возможно, связаны с тем, что его волнует, по деревне скоро поползут слухи. Если он начнет снимать официальные показания, все быстро догадаются, что его интересуют преступления, которые произошли много лет назад. Констебль Долиш и его вспыльчивый начальник имеют полное право возмутиться и пожаловаться на него начальству. Боулс набросится на него, как ураган, и потребует объяснить, зачем он перебудоражил всю округу и затруднил положение Скотленд-Ярда, у которого неприятностей и так хватает. А Кормак подключит высокопоставленных знакомых, и его обвинят в очернении памяти добропорядочных граждан и недоверии к боркумским стражам порядка.

Тогда придется открыть больше, чем он сейчас способен доказать. И все же Ратлидж знал, что он прав. Весь его опыт работы в Скотленд-Ярде, его интуиция, факты, в которых он был твердо уверен, указывали на череду хладнокровных убийств, которая растянулась на много лет. Убийца хитроумно проводил в жизнь свои зловещие планы и выходил сухим из воды.

Еще несколько дней…

Черт побери, со свидетельскими показаниями придется подождать! Если он поспешит, он может все испортить.

Ратлидж помрачнел; перепадом в его настроении тут же воспользовался Хэмиш. Он бушевал у Ратлиджа в голове, и Ратлидж заставлял себя не слушать его.

Что ж, отлично! Если придется подождать, он подождет до тех пор, пока наконец не познакомится с местным инспектором Харви и не выяснит, куда дует ветер. Возможно, кое-какие его планы придется изменить.

Продолжая размышлять о том, что делать и с кого из местных жителей лучше начать, как строить допрос, чтобы никто ни о чем не догадался раньше времени, Ратлидж не глядя обошел человека, который спускался по лестнице с таким важным видом, словно ему принадлежала вся гостиница. Кроме того, оставалось неясным, что случилось с бумагами Оливии. Архив необходимо найти, и как можно скорее…

Вдруг до него дошло, что встречный остановился, прищурился и злобно смотрит на него в упор. Ратлидж поспешил отогнать свои мысли и вскинул голову.

– Ратлидж? – сурово осведомился незнакомец. – Инспектор Ратлидж?

– Да, я Ратлидж.

– Инспектор Харви, – так же сухо ответили ему. – Я пришел, чтобы поговорить с вами.

Ратлидж выругался про себя. Харви появился очень некстати. К тому же у него раскалывалась голова, что едва ли поможет в беседе со вспыльчивым жителем Корнуолла. Он повел нового знакомого в тот зал, где они беседовали с Чемберсом.

– Здесь нам никто не помешает, – сказал он, придерживая дверь. А про себя добавил: «И мне дополнительное очко, мы на моей территории». Судя по всему, небольшая фора ему сейчас не помешает.

Харви последовал за ним, по-прежнему пыхтя и отдуваясь.

Он оказался широколицым, не высоким и не низким, крепкого телосложения человеком, с красным лицом и редеющими черными волосами. Судя по выражению его лица, он тоже привык настаивать на своем. Здесь его территория, и он привык к тому, чтобы с ним считались и выполняли его приказы. Ратлидж подумал: вряд ли в такой глуши часто дела привлекают к себе внимание Лондона. Преступления, которые здесь совершаются, вполне можно поделить между полицейскими и местным магистратом.

Короче говоря, беседовать с Харви нужно осмотрительно.

– Рад, что мы с вами наконец познакомились, – сказал Ратлидж, протягивая руку. Харви многозначительно посмотрел на нее, но не пожал, а прошел мимо.

– Ключевое слово «наконец», верно? – спросил он без выражения.

– Когда я приехал, вы были в Плимуте. И наверное, только что вернулись. Долиш сказал, что вы уехали на ферму, потому что дикие собаки растерзали овцу.

– Верно. Но это не значит, что я не вижу, что здесь творится. Мне не нравится, когда у меня начинают заправлять посторонние. И еще больше не нравится, когда меня не держат в курсе дела. Получается, я знаю меньше собственного констебля – и меньше чужака из Лондона. По-моему, во всех трех случаях мы провели следствие тщательно и аккуратно. Вам давно уже пора было уехать отсюда, оставив на моем столе чистое карантинное свидетельство. Давно пора разрядить атмосферу в Боркуме.

– А я и не говорю, что вы провели следствие плохо или небрежно. Более того, я согласен с тем, что Стивен Фицхью умер именно так, как вы сказали. Он упал с лестницы. Меня гораздо больше интересуют две другие смерти, хотя и здесь я согласен с вашими выводами: жертвы покончили с собой.

– Тогда зачем вас сюда прислали из самого Лондона? Думаю, все дело в том, что мисс Марлоу оказалась знаменитостью! Поставили под угрозу мою репутацию и репутацию ее семьи, и все, чтобы угодить важным шишкам в Лондоне, которые слишком поздно сообразили, что упустили возможность увидеть свои фамилии в «Таймс» под ее некрологом! Или вы в самом деле ищете какой-нибудь жалкий предлог, чтобы отвлечь всеобщее внимание от неудач Скотленд-Ярда? Вам ведь так и не удалось схватить маньяка с ножом, который разгуливает по Лондону! Дада, я тоже читаю газеты – ни одной зацепки! Ну а местные говорят, что маньяк может оказаться Ричардом Чейни, тем самым мальчиком, который много лет назад пропал на болотах. Как нелепо!

– Все потому, что слухи, которые распускают местные жители, не соответствуют действительности. Но если они предпочитают думать именно так… я не могу им помешать.

Харви презрительно хмыкнул:

– В таком случае поделитесь со мной, зачем вы приехали! Или вы и меня будете кормить домыслами, как остальных? – Харви нисколько не сомневался в том, что его обидели, предали. Он все больше кипятился. Подобное поведение характерно для тех, кто любит настаивать на своем, – такие намеренно осложняют жизнь противнику, вынуждая того защищаться, а не нападать.

Ратлидж ненадолго задумался, а потом сказал:

– Брат Николаса Чейни бесследно исчез в пятилетнем возрасте. Пока невозможно установить, умер он или жив. Если Ричард Чейни жив, его следует включить в число наследников. Если умер, вероятно, его смерть стала не несчастным случаем, а предумышленным убийством.

– Кто его убил? А если его родные думали, что он еще жив, после того, как поиски закончились и на наши запросы никто не ответил… или если они позже хотели выяснить, что с ним случилось, почему они не обратились ко мне или к моему предшественнику?

– И вы послушали бы их? Думаю, что нет. Вы наверняка сказали бы: конечно, родственники могут верить и надеяться, но мальчик, скорее всего, умер от холода и голода… И новые поиски ни к чему не приведут!

Харви ощетинился:

– Я не люблю лжи во спасение, не знаю, как там принято у вас в Лондоне! И искать пропавших без вести я тоже умею!

– Не сомневаюсь, что вы не любите лжи во спасение, – согласился Ратлидж. – И, учитывая все, что вам известно, с чего бы вы начали искать? Судя по всему, ничто не указывало на смерть при подозрительных обстоятельствах, если только какие-нибудь проходившие мимо цыгане не украли мальчика или на него не наткнулся кто-нибудь на болоте и не убил по каким-то своим причинам. А следователь тогда очень тщательно проверил все версии сразу после того, как Ричард пропал. И когда вы сменили своего предшественника, у вас не было оснований подозревать нечто большее, чем трагическое стечение обстоятельств. Сейчас то старое дело можно рассматривать в новом свете; возможно, оно окажется ключом к разгадке.

– Что именно изменилось, скажите, пожалуйста? Мальчик убежал во время семейного пикника. И потерялся. Скорее всего, он давно умер, потому что болота – место опасное. К чему было внушать его родным ложные надежды? А последние дела… Неужели новый взгляд на пропажу мальчика помешал бы Оливии Марлоу покончить с собой? Или мистеру Николасу последовать ее примеру? Или позволило бы мистеру Стивену не свалиться с лестницы? По-моему, нет! – Шея Харви постепенно наливалась кровью.

– Вы правы. Зато новый взгляд на события прошлого способен пролить свет на настоящее. Он откроет тайны, на которые сами родственники не могут найти ответа. Возможно, и юристам станет ясно, чье завещание следует рассматривать в первую очередь. Кто имеет право продать Тревельян-Холл, а кто такого права не имеет.

– Насколько мне известно… до сих пор никто не утверждал обратного… у мисс Оливии и мистера Николаса завещания были почти одинаковые. Лично я не вижу проблемы, какое из завещаний следует рассматривать в первую очередь. Уверяю вас, мистер Николас был человеком прямодушным и очень ответственным. Он выполнял свой долг перед церковью и соседями. Он воевал и исполнил свой долг джентльмена…

Хэмиш осведомился, почему для того, чтобы сражаться во Франции, необходимо быть джентльменом. Ратлидж сделал вид, что не слышит.

– И по-моему, сам мистер Николас давно уже перестал задаваться вопросами о смерти своего брата. Во всяком случае, за все пятнадцать лет, что я здесь служу, он ни разу не заговорил об этом со мной. И с моим предшественником он никогда не говорил о Ричарде, иначе остались бы записи. В результате у нас есть только мисс Оливия, а уж на что была способна она, не знаю даже я!

Замечание Харви настолько отличалось от всего, что говорили об Оливии другие, что Ратлидж удивился.

Харви кисло улыбнулся; он явно был доволен произведенным эффектом.

– Хоть мы и живем в глуши Корнуолла, мы не совсем простаки, что бы вы там в Лондоне ни думали.

– Никто не считает вас простаками, – заговорил Ратлидж, тщательно подбирая слова. – Пожалуйста, объясните, на чем основано ваше суждение.

– А вы почитайте ее книжки и сами все поймете! Моя жена – женщина порядочная, она просто диву дается нахальству мисс Марлоу! Как она посмела написать такое – да еще выпустить в виде книжки? Порядочная женщина так не поступит. Человек, способный на такую нескромность, по-моему, служит вместилищем всех смертных грехов… всех пороков!

Харви говорил так убежденно, что Ратлидж невольно задумался. Что такого сделала Оливия? Почему при одном упоминании ее имени у Харви, образно выражаясь, шерсть на затылке встает дыбом? Ему показалось, что он понял. Все считали ее «мисс Марлоу из Тревельян-Холла», тихой и скромной калекой; инспектору Харви казалось, что он имеет полное право относиться к Оливии покровительственно. Из-за инвалидности она почти никуда не выезжала и в основном молчала. Сверчок, который знал свой шесток… как, наверное, сама миссис Харви. И вдруг выплыла правда о том, кто такой (точнее, кто такая) О. А. Мэннинг, и Харви пришлось признать, что он недооценил Оливию Марлоу. Такое не прощают, и он воспылал к ней ненавистью. Ратлиджу невольно захотелось встать на защиту Оливии. Сдержался он с трудом.

Харви тем временем уже перешел к следующей жалобе:

– Ну, расскажите, что это за новая улика, о которой вы говорите. Тряпки, которые нашли на пустоши? Вы ни за что не докажете, что они принадлежали мальчику. Бросить их там мог кто угодно и когда угодно; с тех пор, как пропал Ричард, прошло много лет. А может, тряпки появились на том месте еще раньше. Неужели вас в Лондоне не учат, как нужно работать?

– Учат, и еще как, – сквозь зубы процедил Ратлидж. – И я намерен продолжать поиски, пока не буду удовлетворен.

Харви пришел в ярость, но стальные нотки в голосе Ратлиджа и привычка командовать, появившаяся за годы, проведенные на войне, заставили инспектора сдержаться и взглянуть на противника новыми глазами. Первое впечатление о приезжем у него сложилось неважное: больной, усталый человек, который с трудом делает свое дело… Такого легко будет запугать и отправить назад в Лондон с поджатым хвостом. Стой на своем, покажи ему свой характер, как дубинку, и он скоро извинится и будет таков.

Оказалось, что стержень у приезжего прочный, а опыта больше, чем ожидал Харви. Инспектор силился вспомнить, не слышал ли он раньше фамилию Ратлидж в связи с каким-нибудь крупным делом, которое вел Скотленд-Ярд. Он ничего не мог припомнить и оттого забеспокоился. Зная, на что способен Ратлидж, он получит более мощный рычаг давления на него. Неведение оставляет его в кромешной тьме на краю пропасти.

Тем временем Ратлидж тоже оценивал его. Он видел, что Харви привык подходить к делу тщательно и по правилам, но ему недостает фантазии, которая иногда играет очень важную роль.

Наскоро прикинув возможности друг друга, оба сели в кресла, словно давая понять, что противостояние закончилось и можно начать мирные переговоры.

Решив первым протянуть руку противнику, Ратлидж сказал:

– Если вывести за скобки ваше естественное нежелание пересматривать уже закрытое дело – поверьте, я вполне вас понимаю, мне и самому бы такое не понравилось, – вы серьезно считаете, что мисс Марлоу была способна на все? На любой порок? Вы бы включили в список пороков, например, убийство?

Харви во второй раз удивил его, когда не сразу ответил:

– И да и нет.

– Почему у вас сложилось о ней такое мнение? Давайте ненадолго забудем о стихах и об общем мнении соседей о ней. Почему вы решили, что она… особенная? – А может, все дело в чутье, в желании верить, что Оливия не совсем его одурачила…

Подумав, Харви ответил:

– Учтите, я ничего не смогу доказать. Больше всего мне было не по себе из-за ее вечного любопытства. Ее очень интересовали преступность и преступники. Простые граждане, особенно женщины, если совесть у них чиста, и не подумают задавать такие вопросы, какие задавала она. Похоже, ее так и тянуло к пороку. Вечером в пабе мне приходится отвечать на многие вопросы, связанные с моей работой. Например, спрашивают, часто ли мне доводилось присутствовать при смертной казни и уверен ли я, что в каждом случае вешают настоящего преступника. Такие вопросы – обычное дело; думаю, с чем-то подобным сталкиваются люди любых профессий, например гробовщики или даже стеклодувы. Досужие разговоры. Сразу видно, что твой собеседник ничего в твоей работе не смыслит, ему можно наврать с три короба, и он останется доволен.

Ратлидж кивнул. Фермеры, торговцы и водители грузовиков, с которыми он вместе сражался на фронте, часто удивлялись, узнав, что он полицейский. Как будто он в силу своей профессии обязан относиться ко всему человечеству недоверчиво и от всех ждать только худшего.

– А мисс Оливия как-то спросила, что вынуждает человека лишить жизни другого человека. И ею двигало не просто любопытство. Она интересовалась, что руководит преступником. Порочен ли он от рождения или запутался в паутине случайностей и никак не может освободиться? Передается ли склонность к убийству по наследству? – Харви замолчал. Ратлидж понял, что инспектор очень долго хранил в глубине души тот разговор. И сейчас вспоминает его с большой неохотой. Потому что инспектор Харви – человек честный, пусть и недалекий. – Еще ее интересовало, способен ли убийца искренне раскаяться и измениться. И при этом она смотрела на меня такими ясными, невинными глазами – ни дать ни взять новорожденный младенец! Насчет стихов я тогда еще не знал, но, скажу вам откровенно, от ее вопросов у меня мурашки побежали по коже, потому что она спрашивала слишком настойчиво… Я понял, что она не просто так интересуется или расспрашивает меня из вежливости. Она хотела… ей нужно было нечто большее, только я понятия не имею, что именно.

– Знать об убийстве и убивать – не одно и то же. Родные жертвы, наверное, понимают это лучше, чем сам убийца. – Если убийцей был Николас, Оливия наверняка догадывалась об этом.

– Да, верно. Но когда я прочел кое-какие ее стишки… я понял, что тогда, встретившись со мной на дороге, она не просто вела светскую беседу. В ней настоящая бездна! В ее последней книге есть одно стихотворение, из-за которого я почти неделю не спал. Оно откровенно жестокое… Не помню, как оно называется, но вряд ли я забуду его начало:

Губитель я. Гублю сокровища души,

И пустяки, и мелкие несчастья,

И тайны тел и душ, что уношу я,

Все то, что можно подарить —

Кровь жизни, силу духа,

Держу я взаперти,

На радость мне, тебе на горе.

Не такие стихи писала миссис Браунинг или даже Кристина Россетти!

– Да, – тихо согласился Ратлидж, размышляя, что такое «сокровища души». Возможно, Оливия имела в виду золотые вещицы – трофеи, взятые у мертвецов.

– Так вы думаете, мальчика убила она?! Боже правый! Да ведь тогда она тоже была совсем маленькая!

– Вы ведь считали ее способной на убийство.

Харви долго смотрел на него, размышляя, но так ничего и не придумал.

– Верно, вначале, в приступе раздражения, мне показалось, что так оно и есть. Но все совсем иначе, когда возможная жертва обретает плоть и кровь, когда у нее появляются имя и лицо… – Он покачал головой. – В наших краях детей убивают нечасто. Не скажу, что очень любил мисс Марлоу, но одно дело – просто недолюбливать, и совсем другое – обвинять в убийстве. Она просто была… не такой, как все. Вот в чем ее трудность. Она была… другой. – Глаза инспектора Харви словно молили Ратлиджа понять, что он пытается ему сказать. Кем бы ни являлась Оливия Марлоу, из-за самой своей экстраординарности она была выше его понимания, и поэтому он и подозревал ее в самом худшем, даже если не мог доказать ее причастность к преступлению. Такая, как она, способна на все!

– Когда состоялся тот ваш разговор с Оливией?

– Еще до войны. Меня тогда только перевели в Боркум. Ее мать я не знал; в наших краях ее до сих пор называют «мисс Розамунда». Похоже, все ее любили. Я знал только, что Оливия из той семьи, что владеет Тревельян-Холлом. Ее знал, ее брата и двух младших, близнецов.

– Что вы ей ответили?

– Я вынужден был сказать ей правду, как я ее понимал. Что зло присуще человеческой натуре; лично я не понимаю природу тьмы, хотя не первый год служу в полиции, считаю, что избавиться от тьмы, раз уж она завладела кем-то, невозможно. Мой ответ ее огорчил – я сразу понял по ее глазам. А потом она спросила: «А родственники верят вам, когда вы говорите, что их сын… или дочь… виновен в убийстве?» Я ответил: «Часто они верят последними», – и она кивнула, как будто поняла, что я имею в виду. Потом она поблагодарила меня за то, что я уделил ей драгоценное время, и ушла. – Видя, что Ратлидж не отвечает, Харви добавил: – Не таких вопросов ждешь от молодой женщины из хорошей семьи, верно?

Инспектору нужно было подтверждение. Он очень надеялся, что тогда не он сам, а Оливия повела себя не так, как надо. Ему не хотелось думать, что у нее на совести лежал тяжкий грех, что она обратилась к представителю власти в Боркуме, втайне надеясь на разоблачение, но тот ей отказал, потому что по какой-то причине не понял ее. Ратлидж задумался. Задавала ли она такие вопросы прежде, предшественнику Харви, или священнику, который служил в их приходе до Смедли? Возможно, она пыталась, но не встретила у них понимания и не получила отпущения грехов. Они не облегчили ей ношу.

Это, в свою очередь, означает, что Ратлиджу тоже не стоит доверять Харви. До тех пор, пока он не будет до конца уверен в своей позиции. Иначе он лишь напрасно потратит силы. А если окажется, что он, Ратлидж, не прав, он, как верно подметили и Рейчел, и Кормак, причинит всем огромный вред.

Поэтому Ратлидж примирительно произнес:

– Скорее всего, я пробуду у вас до конца недели. Я продолжу поиски мальчика и буду расспрашивать местных жителей, а потом, если не наберу больше того, что у меня есть сейчас, приду к вам и во всем признаюсь.

– Найдете вы его или нет, помяните мое слово: парень мертв.

Владелец гостиницы Траск принес в номер Ратлиджа поднос и кофейник и долго накрывал на стол: водружал на середину сахарницу и маленький молочник, расстилал салфетку, которой были накрыты толстые сэндвичи. Вежливо упомянув о визите Харви, он намекнул на то, что не прочь задержаться в номере у постояльца и посплетничать.

В виде исключения Ратлидж предпочел мнение хозяина гостиницы молчанию или своим мыслям. Или мыслям Хэмиша.

– Хороший человек, – охотно отозвался Траск, когда Ратлидж спросил его мнение о Харви. – Нам грех жаловаться; он следит за порядком. Честный. Судя по тому, что я слышал, члены городского магистрата тоже высокого мнения о нем. Инспектора Харви считают дотошным.

Траск ждал, что и Ратлидж выскажется об инспекторе Харви. Видя, что гость молчит, Траск стал вспоминать о семье Тревельян. Его рассказы натолкнули Ратлиджа на мысль, что «Три колокола» служили центром общественной жизни для нескольких поколений Тревельянов. Слушая владельца гостиницы, Ратлидж прихлебывал кофе и думал о своем.

Вдруг кое-что заставило его навострить уши:

– Мать ее служила у них няней… Вот почему мисс Рейчел предпочитает их дом гостинице.

– Хотите сказать, что няня, которая работала у Тревельянов, еще жива?! – Ратлидж закипел от гнева. Почему никто – и в первую очередь Рейчел – не удосужились сказать ему об этом?

– Что вы, нет, ей сейчас было бы под девяносто! Фамилия ее была Полуорт, она нянчила еще мисс Розамунду, потом вышла замуж и сама родила дочку, Мэри, а когда Мэри уехала учиться в школу, она вернулась в Тревельян-Холл и растила мистера Стивена и мисс Сюзанну. У нее-то самой других детей не было. Мистер Полуорт рано умер от чахотки. Сейчас ее дочь зовут Мэри Отли. Ее мужа убили в Африке, в каком-то месте под названием Мафекинг.

– Он был солдатом?

– Что вы, сэр, Господь с вами, он был миссионером. После его смерти Мэри вернулась домой с разбитым сердцем. Сама признавалась, что к Африке у нее душа не лежала. Не нравилось ей без конца молиться за язычников. Условия там нездоровые, постоянная дизентерия, мухи. Вода не годится для питья…

– Спасибо, Траск, – сказал Ратлидж, прерывая его словесный поток. Траск потратил еще несколько минут, медленно ставя все на поднос, сметая крошки со стола. Кофейник он оставил, как будто надеялся на продолжение разговора. Но Ратлидж молчал. В конце концов хозяин понял намек.

После его ухода Ратлидж слушал, как за окном в заросшем саду поют птицы, и обдумывал свои дальнейшие шаги.

Глава 19

Было почти четыре часа пополудни, когда Рейчел вышла из домика и перешла дорогу к дому священника. Дверь ей открыла желчная экономка; спустя несколько секунд Рейчел вошла. Ратлидж, лежавший в засаде в рощице, откуда хорошо просматривался домик миссис Отли, выждал целую минуту на тот случай, если она зашла ненадолго, потом быстро подошел к калитке, которая отделяла участок от улицы.

Ему открыла пожилая, но еще совсем не старая женщина, хотя одевалась она как старуха. Судя по желтым белкам глаз, она страдала от приступов малярии. Расплачивалась за годы, проведенные в Африке. Африканский континент немилосерден к европейским женщинам.

Увидев, кто пришел, миссис Отли удивленно сказала:

– Мисс Рейчел только что ушла к священнику. – Говорила она сдержанно; Ратлидж не услышал у нее корнуолльского выговора.

– Знаю. Я хотел поговорить с вами, если можно. Вы ведь миссис Отли? Насколько я понимаю, ваша матушка служила в Тревельян-Холле няней.

Хозяйка впустила его. Гостиная полностью соответствовала ее не совсем обычной жизни. Уютный английский ситец, вышитые подушки, вытертый эксминстерский ковер соседствовали с зулусским щитом и длинными копьями на стене. Рядом с репродукцией в деревянной рамке, на которой изображались король и королева, висел написанный от руки сертификат, в котором утверждалось, что Мэри Полуорт Отли пересекла экватор на корабле «Рамзес». Кресло, на которое она ему указала, было покрыто тонким слоем светло-кремовой собачьей шерсти. Смирившись с тем, что скоро вся шерсть окажется на его одежде, Ратлидж невольно огляделся по сторонам. Где же сам пес? Скоро в гостиную вперевалку вошел толстый щенок, который обнюхал брюки гостя и деловито занялся его шнурками. Миссис Отли, которая называла щенка Родсом, прогнала его и села с торжественным видом.

– Зачем вам понадобилось меня видеть, сэр? Если хотите расспрашивать о мисс Рейчел…

– Нет, меня больше интересует работа вашей матушки в Тревельян-Холле. Она часто рассказывала вам о Тревельянах?

– Мне? Нет, сэр. Мисс Розамунду она обожала, это было заметно, и ко всем ее детям относилась очень тепло, но она была не из тех, кто обсуждает своих воспитанников. Она считала, что их дела касаются только их, а мои – меня.

Что определенно делало честь матушке миссис Отли.

– А вы играли с детьми Тревельянов?

– Нет, сэр, я была гораздо старше их. Иногда, время от времени, я помогала в детской, когда кто-нибудь заболевал или приезжали гости. Кстати, мой опыт очень пригодился в Африке, когда я учила малышей.

– При вас ли Анна Марлоу упала с дерева в саду? И заблудился на болотах маленький Ричард?

– Нет, тогда я была в школе. Мне очень хотелось стать гувернанткой, и мисс Розамунда по доброте душевной проявила ко мне интерес. Послала меня в Кент, в Академию мисс Китченер. – Мэри Отли печально улыбнулась. – Я поступила на свое первое место, и там познакомилась с Эдвином, который тогда только что вернулся из Африки и овдовел. Он был человеком пылким, полным Господа и великих идей. Я стала третьей миссис Отли, и мы уехали в Африку. Но на сей раз в Африке похоронили самого Эдвина, а не его жену. Я вернулась домой бездетной вдовой. Какое-то время работала в школе в лондонских трущобах, внушая себе, что для меня лучше всего быть постоянно занятой в церкви. Но лучше не становилось. У меня нет призвания, понимаете? Только мечты Эдвина – так сказать, мечты из вторых рук.

Ратлидж уловил в ней тоску – не по мужу и не по себе, а по напрасно растраченной жизни, растраченной на то, во что она не верила.

Как будто прочитав его мысли, Мэри Отли вдруг сказала:

– Африка женщин не щадит. Вот почему я убедила мисс Рейчел не ехать за Питером Ашфордом в Кению. Сама она рвалась за ним туда… И осталась бы там вдовой, если бы не послушала меня. И… в общем, по многим причинам я оказалась права.

Ратлидж задумался. Знала ли Мэри Отли… или догадывалась… о чувствах Рейчел к Николасу? Он задал еще несколько вопросов, которые ни к чему его не привели, и встал, собираясь уходить.

Дремавший Родс вскочил, еще не до конца проснувшись, и приготовился нападать. Ратлидж осторожно обошел его, и щенок подбежал к креслу и вцепился зубами в истрепанную обивку.

Миссис Отли не обратила на выходки щенка никакого внимания. Глядя на Ратлиджа, она продолжила:

– Конечно, узнав, что Николас чуть не умер, я тут же вернулась в Боркум. Надеюсь, мой рассказ вам хоть чем-то поможет… Не хочу, чтобы мисс Рейчел узнала, но она говорит, что вы интересуетесь такими событиями в Тревельян-Холле, и не хочу, чтобы меня упрекали в недобросовестности. Но, если вам все равно, я бы предпочла сохранить то происшествие в тайне. Если вы не возражаете.

– В тайне? – повторил Ратлидж, боясь, что от изумления выражение его лица напоминает выражение Родса.

– Да, в то время Тревельяны предпочли держать язык за зубами. Они не хотели, чтобы о них пошли слухи. Но, если в деревне говорят правду и вы интересуетесь их семейной историей, по-моему, сейчас от моих слов никому вреда не будет. Тревельяны всегда были людьми почтенными, уважаемыми.

– Расскажите! – гораздо резче, чем собирался, потребовал Ратлидж.

– Да ведь мне и рассказывать почти нечего. Как-то он, то есть мистер Николас, вернулся домой поздно. Он навещал священника – дело было задолго до войны, году в тысяча девятьсот седьмом или около того; и в то время о мистере Николасе ходили слухи, что он, мол, скоро уедет, чтобы посмотреть, как сооружают корабли на верфях в Клайде, в Шотландии. О тех лайнерах тогда только и говорили, да еще о призе за самое быстрое пересечение Атлантики. По словам юного Стивена, он подслушал, как мистер Кормак говорит: уж он позаботится о том, чтобы найти мистеру Николасу место в одном из экипажей, раз он так интересуется кораблями. Но не знаю, правду тогда говорили или нет, потому что из планов мистера Николаса так ничего и не вышло. Короче говоря, в тот день, когда мистер Николас возвращался домой от священника, на него напал какой-то пьяница с ножом. Слава богу, он был очень сильно пьян и не понимал, что делает; нож не попал мистеру Николасу в сердце, только задел ребра по касательной. Доктор Пенрит наложил швы, предписал мистеру Николасу постельный режим и запретил ездить и в Лондон, и в Шотландию, и вообще куда бы то ни было. Тем все и кончилось. По-моему, о происшествии так больше никто и не узнал, кроме мисс Оливии и врача. И конечно, меня, потому что бедняга подполз к моей двери, когда понял, что ему самому никак не удастся добраться до Тревельян-Холла.

– А что же пьяница?

– К тому времени, как мисс Оливия приказала конюхам разыскать его, он давно сбежал. Мне она сказала лишь, что он приставал ко всем прохожим на дороге. По-моему, как только он понял, что натворил, сразу сбежал из наших краев. Даже пьяница должен был сообразить, что поднимется большой шум.

– Значит, Рейчел так ничего и не узнала?

– Ее тогда не было Тревельян-Холле, а мисс Оливия запретила ей писать. Сказала, что она тут же примчится и будет суетиться вокруг Николаса и ему ее волнение не пойдет на пользу. Я согласилась и так никому ничего и не сказала. Первые два дня мистер Николас пролежал в лихорадке, а потом начал выздоравливать. Ухаживать за ним было нетрудно; помощь мисс Рейчел нам не требовалась.

– Николас успел разглядеть нападавшего?

– Сказал, что в то время и сам был навеселе и почти совсем ничего не помнит; только что тот человек был высокий, худой и плохо одетый. Правда, такая невнимательность на него совсем не похожа. Мистер Николас на моей памяти никогда не терял головы… Но, если речь заходит о гордости, мужчины иногда ведут себя странно. Видимо, мистер Николас не хотел, чтобы из-за того случая поднимали шум. Кого-нибудь привлекут к суду за нападение, поползут слухи…

С ее первым замечанием Ратлидж согласился. Но… в самом ли деле Николас тогда был навеселе?

Скорее всего, Николас точно знал, кто набросился на него с ножом, только не хотел говорить…

Может быть, именно после того случая в коллекции Оливии появился футляр от часов? Может, таким образом она пыталась помешать ему покинуть Тревельян-Холл и ее?

Ратлидж попросил миссис Отли пока ничего не говорить ни Рейчел, ни другим и ушел, не дожидаясь, пока Родсу не наскучит теребить бахрому на кресле и он снова не займется его брюками.

Ратлидж решил прогуляться через рощу в Тревельян-Холл. Возвращаться в гостиницу пока не хотелось; надо было мысленно разложить по полочкам все, что ему известно. А прогулка поможет ему отвлечься от Оливии и от желания обелить ее. Он понимал, что желание это неправильное и вызвано раздиравшими его чувствами: остатками любви к Джин, неуверенностью в себе, постоянным страхом, что он утратил чутье и лишился способности как следует делать свое дело.

Стихи Оливии стали настоящим спасением для многих мужчин. Почему личность поэтессы не соответствовала таланту, дарованному ей свыше?

Он шел по парку, окружавшему Тревельян-Холл, в вечернем свете. Ему показалось, будто дом изменился с тех пор, как он вернулся в Боркум. Вначале дом выглядел теплым и приветливым, потом его как будто населила толпа призраков, корчащихся от боли. Теперь он ощущал только пустоту, сам удивляясь силе своего чувства. Как если бы обитатели Тревельян-Холла, люди или привидения, бросили дом и ушли. Ратлидж внушал себе, что все дело лишь в игре света. Лишь благодаря ей да еще таланту архитектора, дом раньше казался ему живым. Эстетическое чувство затмило чутье.

Чтобы отвлечься, он принялся вспоминать другой дом, в котором он побывал совсем недавно, – лжевикторианский особняк Битонов. Его отец назвал бы особняк «домом без души». Его построили в угоду тщеславию. Он не был произведением искусства и вещью в себе и для себя. И тамошние призраки наверняка такие же обманные; они служат украшением интерьера. Бродят в башенках и по зубчатым стенам, никого не пугая и не привлекая.

Последняя мысль позабавила его.

Он вышел на мыс и какое-то время постоял на берегу, у тех скал, где умер Брайан Фицхью. Наблюдал за приливом, слушал напоминание Хэмиша: «То, что у тебя есть, нельзя считать настоящей уликой».

«И еще ты кое-что упускаешь из виду, старина! Ты веришь своему сердцу, потому что Оливия, как тебе кажется, передавала твое отношение к войне и к любви. Она заморочила тебе голову своими красивыми словами. Поработай головой! Своего убийцу ты не найдешь ни в море, ни в тех ответах, которые дают тебе люди. И в памяти Рейчел Марлоу ты ничего не найдешь, так и запомни. Ты найдешь их в черном и белом или навсегда оставишь эту затею!»

– А как же одежда на пустоши? – вслух спросил Ратлидж, слушая крики чаек, которые перекрывали его голос.

«Кто-то раздел мальчишку, только и всего. А зачем раздевать труп? Чтобы его не опознали».

«Нет, родные узнали бы мальчика все равно… Одежду сняли совершенно по другой причине. Не для того, чтобы помешать опознанию, а чтобы сбить со следа».

«Сбить со следа? Неужели ты думаешь, что мать не узнала бы труп мальчика? Голый он или одетый, целый или сгнил, она бы его непременно узнала!»

«А если нашли одежду, но не мальчика…»

«Она бы и одежду узнала тоже!»

Ратлидж вздохнул:

«Верно. Так зачем раздевать мальчика, а затем прятать одежду, предварительно завернув ее в брезент? Чтобы одежда как можно дольше сохранялась, а не гнила. Убийца, наоборот, хотел бы, чтобы одежда истлела как можно скорее. Ну ладно, так кто раздел труп? Как только я узнаю ответ на свой вопрос, я пойму все. И при чем здесь стихи о фиалках? «Фиалки – на память…» Вряд ли кто-то из родных забыл бы несчастного ребенка!»

Значит, ему придется выбирать одного из двух. Кто – Николас или Оливия? В конце концов придется разбить сердце Рейчел или ранить себя самого, лишив утешения, какое дарила ему поэзия Оливии в кровавом ужасе войны…

Ратлидж подобрал несколько камешков и стал бросать их в воду. Он наблюдал, как камешки прыгают по поверхности воды, а потом ускользают в глубине. Точно так же подпрыгивают и ускользают найденные им доказательства. Они могут относиться к обоим подозреваемым… Одно он знал твердо. Речь идет либо об одном, либо о другой. Они не действовали вместе, заодно. И он знал… Господи, помоги! – он догадывался, кто из них убийца.

Возвращаясь в рощу, он встретил у опушки старуху. Она стояла и смотрела на дом, как будто что-то выискивала в его тенях, но больше не находила того, что ей нужно было, в Тревельян-Холле. Хотя мысли Сейди иногда блуждали в потемках, она знала гораздо больше, чем говорила ему… В последнем Ратлидж не сомневался. Просто она, возможно, сама не догадывалась о том, что ей известно…

Когда он поднялся на возвышенность и зашагал в ее сторону, Сейди развернулась и посмотрела на него в упор. Сначала Ратлиджу показалось, что она уйдет, скроется, не желая отвечать на его вопросы. Но Сейди ждала его, нерешительно передергивая плечами.

– Славный вечер, верно? – спросил Ратлидж, пытаясь для начала определить, можно ли с ней сегодня разговаривать. – Кто же сегодня бродит по парку? Чьих духов вы видите?

– Я вижу мисс Розамунду; она рыдает. Гончие Гавриила нюхают дымовые трубы, их большие лапы барабанят по крыше, как градины. Нюхают, смотрят, ищут. Ночью они учуют добычу и завоют… Хорошо, что я в то время буду лежать у себя дома, в постели.

Гончие Гавриила… Старуха часто упоминает их, когда разум подводит ее.

– Вы видели гончих Гавриила, когда атаковала легкая кавалерия? [7]– спросил Ратлидж. – Вы слышали, как они воют и носятся по полю в грохоте канонады?

– Да ведь меня в тот день там не было! Я работала в госпитале и ждала смерти. Но я слышала, как они воют. Русские были язычниками, не лучше турок. Проклятым язычникам нечего терять, потому что у них нет души.

– Нет души? А мне казалось, что турки, погибшие в бою, попадают в рай.

– В рай? Тьфу! Они называют раем место, где много холодной воды, где пляшут девицы легкого поведения, где вино льется рекой, погружая в забвение! Не слишком великая награда за веру. Бесконечный разврат и греховность – вот что это значит. Но для гончих подходит. Лучшего они не знают!

Ратлидж спросил:

– Кто такие здешние гончие Гавриила, которые рыщут в Тревельян-Холле?

– Они ничем не отличаются от остальных, – ответила Сейди, отвернувшись от дома и заглянув Ратлиджу в лицо. – Язычники.

– Протестанты? Католики?

– Ни те ни другие, в том-то и дело, понимаете? Некрещеные души, которых не заполняет ничего, кроме зла. В них тьма, а не свет.

Ратлидж задумался. Оливия и Анна были близнецами. Неужели Сейди намекает на то, что одну из девочек не окрестили как положено? Что, когда два младенца отчаянно вопили у купели, одну из них окрестили дважды, а вторую – ни разу?

– Оливию и Анну крестили… как полагается? – осторожно осведомился он.

Сейди посмотрела на него так, словно он сошел с ума.

– Думаете, мисс Розамунда позволила бы поступить иначе? Конечно, их крестили. Я при том присутствовала. Смотрела, как младенцев передавали старому священнику – по одному. На крестильном платьице мисс Оливии была голубая ленточка, а у мисс Анны – светло-зеленая. Чтобы не перепутать!

Зеленая лента?! Крестильное платьице? Нет, непонятно…

– Кто жег кое-какие личные вещи на костре за парком? На мысу, в таком месте, где пламя не видно от деревни?

– Какой еще костер?

– Не притворяйтесь! – Ратлиджа вдруг осенило. – Вы говорили, что мисс Оливия обещала отдать вам какие-то старые тряпки… Кто-то унес их и разжег ими костер перед тем, как сжечь кое-какие вещи. Записную книжку в кожаном переплете. Кожаную фоторамку с серебряными уголками. Может быть, связку писем. Кому понадобилось все это уничтожить?

– Только не мистеру Кормаку! – сухо ответила Сейди. – И не мисс Рейчел. Тогда я бы знала. Возможно, мистеру Николасу. Не знаю, зачем он пошел на мыс в темноте и развел костер. Да ведь я своими глазами видела!

– Что вы видели? – негромко и мягко спросил Ратлидж. С любопытством, но не чрезмерным.

– Я видела его с ведрами; он шел к морю, чтобы наполнить их водой. А потом он поставил ведра на мысу. И оставил там. А сам вернулся в дом с пустыми руками.

Николас…

– Вы видели его в ту ночь, когда они – Оливия и Николас – умерли?

– Нет, за день до того. Я была в лесу, собирала корешки, потому что почти наступило полнолуние. Я какое-то время наблюдала за ним, потому что у меня болела спина и приятно было ненадолго выпрямиться. Я стояла и гадала, что он задумал. А потом поняла.

– Поняли? Что вы поняли?

– Он вынес воду гончим попить. Потому что знал, что они придут.

Холодок пробежал у Ратлиджа по спине. Как будто сзади стояло что-то темное и положило руку ему на плечо.

– У гончих Гавриила человеческие лица? Вы их когда-нибудь видели?

– Помните – я говорила вам: мисс Оливия предупреждала, чтобы я к ним не приближалась!

– Да, понимаю. Но мисс Оливия умерла. Видимо, ее убили гончие. Знаете, по-моему, она хотела, чтобы именно вы назвали мне имя… гончего пса. И сказали, как он выглядел. Пора исчадию ада заплатить за содеянное зло.

Сейди покачала головой:

– Нельзя заставить гончих заплатить за убийство. Оно в их натуре. Оно у них в крови. Как у турок.

– Мистера Николаса крестили?

– Да, в Тревельян-Холле, потому что он родился слабеньким. У него была желтуха. И еще надвигалась гроза – думали, что сильная. Мисс Розамунда сказала, что не рискнет везти его в коляске в церковь, где гуляют сквозняки. По правде говоря, через неделю он совсем поправился, но мисс Розамунда настояла, и старый священник пришел в Холл.

Может быть, крещение дома казалось Сейди не таким правильным, как крещение в церкви? Она опять отвечала уклончиво.

Но Хэмиш, рожденный в горах Шотландии, лучше понимал, что говорит старуха, и недовольно ворчал у него в голове.

– А лицо? Теперь вы, наверное, можете мне о нем рассказать, ведь мисс Оливия умерла, – не сдавался Ратлидж. – Ей уже ничто не грозит.

Глаза старухи затуманились, и она недовольно буркнула:

– Так утверждаете вы.

Промучившись со старухой еще немного, Ратлидж махнул рукой и отправился в деревню. Повинуясь внезапному порыву, остановился у церкви. Тяжелая западная дверь была заперта, но дверь поменьше, в портике, оказалась открытой. Он поднял засов и вошел. Внутри было промозгло; от камня тянуло могильным холодом. Какое-то время он постоял, осматриваясь, любуясь арками и мощными колоннами. Церковь показалась ему красивой, но обычной. Пропорциям не хватало совсем немного до совершенства. Резьба, в отличие от ангела на кладбище, была прочнее, более земной, более устрашающей и не такой изящной. Нечто похожее ему доводилось видеть в Нормандии.

Он прошел по центральному проходу, оглянувшись на викторианский орган на хорах, хоры были простые, с сиденьями из мореного дуба. Затем постоял у каменного алтаря, довольно красивого, старинного, – похоже, его перенесли из старого монастыря, слева от него помещалась восьмиугольная часовня, в которой нашли свой последний приют умершие Тревельяны.

Вдали, в тени, стояла старинная фигура рыцаря; на стенах висели таблички с именами мертвецов, которые покоились внизу, в склепе. Очень красивый мраморный саркофаг, рассчитанный на двоих, хранил останки родителей Розамунды Тревельян. Согбенные плачущие фигуры по углам символизировали земной траур. В арке над саркофагом плыл пышно одетый херувим с трубой. Сбоку от первого стоял саркофаг поменьше; его высекли как будто из целой плиты алебастра и покрыли изящной резьбой в виде цветов и птиц, которая больше приличествовала свадебной беседке, чем пристанищу мертвых. Фигуру в саване наверху едва можно было разглядеть; она как будто таяла, прикасаясь к мрамору. Но сверху, у головы, саван был приоткрыт; вглядевшись, Ратлидж увидел красивое женское лицо, обрамленное вьющимися волосами. Он понял, что перед ним Розамунда.

В ее фигуре угадывались красота и сила, достоинство и любовь. И теплота. Женщина, которая могла многое подарить. Ей было что дарить своим близким. Несмотря на то что она потеряла трех мужей и двоих детей, она ни разу не оступилась. Даже в смерти она оставалась столпом жизни…

Ратлидж коснулся холодной мраморной щеки и почти рассердился на себя, чувствуя на ладони ее тепло. Он ведь прекрасно понимал, что идущее от Розамунды тепло – всего лишь иллюзия.

На стене слева от него висело несколько табличек. Одна в память Стивена, между табличкой с именем его отца и тонкой колонной, которая поддерживала часовню. На мемориальной табличке Стивена Ратлидж увидел даты жизни, гербы Тревельянов и Фицхью, воинское звание Стивена и номер его полка. А чуть дальше он заметил два новых саркофага – две глыбы черного мрамора. Они стояли бок о бок. На них были просто выгравированы имена и даты смерти. Оливия и Николас. Для самоубийц никаких украшений.

Некоторое время он смотрел на них, жалея, что не может дотянуться до них – живых. Да, они недоступны… если не считать стихов Оливии. Вытянув руку, Ратлидж снова приложил ладонь к мрамору, увидел отражение своей руки на фоне надписей, словно в черном зеркале. Длинные пальцы, сильная ладонь. Рука его, не чужая.

– Это была ты, Оливия? Или Николас? – спросил он вслух. – Или вы не виноваты?

«…не виноваты», – ответило эхо.

– Кто был твоим любовником? Кормак?

Эхо подхватило вопрос и ответило:

«Кормак…»

– А кто такой гончий пес Гавриила?

«…риила…»

– Ты знаешь, кто он? Если так, где мне искать ответ?

«…ответ…»

– Он в твоих бумагах или в твоих стихах?

«…стихах…»

Ратлидж подошел к тому месту, откуда мог коснуться таблички с именем Николаса, стараясь не обращать внимания на голос Хэмиша, который считал разговор с мертвецами ворожбой. Хэмиш приказывал ему не лезть в такие дела, не тревожить покой усопших.

«С тобой я ведь постоянно беседую. Так какая разница?» – мысленно ответил ему Ратлидж.

Через миг он спросил сверкающую черную табличку с именем Николаса:

– Убийцей был ты? Оливия защищала тебя?

Но, сделав всего шаг, он нарушил странную акустику часовни, и эхо уже не ответило ему. Он слышал только свое дыхание. Как будто даже в смерти Николас умел молчать.

Глава 20

Вернувшись в гостиницу, Ратлидж наскоро поел за угловым столиком. Он прихватил найденную в общем зале старую книгу, так как не хотел, чтобы Траск или другие постояльцы приставали к нему с разговорами. Но в такой ранний час в ресторане, кроме него, никого не было. Попросив кофейник и чашку, он поднялся к себе в комнату и снова взял томики стихов.

Они как будто содержали больше вопросов, чем ответов, но Ратлидж подумал: возможно, сомнения зарождаются в его голове, а не в строчках, которые он перечитывал снова и снова.

В последнем сборнике, «Люцифер», почти не чувствовалось лиризма Китса; там было больше мильтоновской силы. Перед ним были зрелые стихи; их автор считал жизнь и смерть одним целым: взлетом из тьмы и возвращением в нее, коротким, ярким, славным промежутком, который часто портят недоверие и неспособность учиться.

Он нашел стихи, смутившие покой инспектора Харви, и быстро прочел их. Харви не запомнил название. Как ни странно, стихотворение называлось «Неудача». Ратлидж задумался, а потом продолжил читать.

Вскоре он наткнулся на другое стихотворение – «Ева». На первый взгляд речь в нем шла о древе познания, с которого Ева сорвала яблоко. Съев его, она увидела жизнь такой, как она есть, и лишилась блаженства.

Однако на стихотворение можно было взглянуть и по-другому. Оно показалось Ратлиджу не просто плодом фантазии, но воспоминанием девочки, неожиданно и трагически потерявшей самого близкого человека – сестру-близнеца. Он ни за что не заметил бы скрытого смысла, если бы предварительно не изучил историю семьи Тревельян. Евой была сама Оливия. Отведав яблока, она поняла, что зло существует. Девочке трудно было смириться со злом, найти ему место в маленьком, уютном и когда-то безопасном мире детства. Оливия-Ева лишилась своего райского сада. Она беспомощно смотрела, как змей извивался в ветвях древа познания и сорвал яблоко. Но вниз упала Анна, что доказывали последние строки:

Нельзя, чтобы любимое, знакомое

Яблоко упало…

Мое второе «я»… От страха

Я все отрицала.

Отрицала, что произошло убийство? Отказывалась поверить своим глазам?

Правда, Анна погибла первой. И в то время все они были детьми. Что бы в тот страшный день ни увидела Оливия, как бы она ни испугалась, в таком нежном возрасте она не готова была столкнуться с убийством. Злобу и жестокость она бы еще поняла; дети часто бывают жестокими. Осознание убийства придет потом, позже. Какое-то время Оливии предстояло жить, подавляя горе.

Ратлидж совершенно забыл, что хотел полюбоваться закатом; он забыл о том, что в чашке остывает кофе. Его разум сосредоточился на словах, напечатанных мелким шрифтом на бумаге с водяными знаками. Спустя какое-то время он продолжил чтение.

Через несколько страниц, когда он почти убедил себя в том, что его толкование «Евы» субъективно и ничего не доказывает, он прочитал еще одну часть горестной симфонии.

Стихотворение называлось «Блудный сын». На первый взгляд речь в нем шла о младшем сыне, который покинул дом, забрав с собой свою долю наследства, а ухаживать за стариком отцом предоставил старшим братьям. Жизнь немилосердно обошлась с ним, и он вернулся домой, ожидая, что будет рабом в отцовском имении, но к нему отнеслись как к потерянному и найденному мальчику, каким он был.

Ричард!

Кто еще мог оказаться блудным сыном? Значит, Ричард еще жив?! Нет, невозможно! И все же он представляет угрозу для братьев, потому что его труп так и не нашли. Им придется всю жизнь гадать, что с ним случилось. И ждать, что однажды он вернется домой.

Ратлидж снова задумался.

Второе убийство.

Поиски велись долго и тщательно, но никаких следов мальчика найти так и не удалось. Его приметы разослали во все соседние города, допросили цыган и бродяг, перевернули все вверх дном на фермах, стоящих у края пустоши. Он сам, читая сообщения о поисках и окончательный вердикт, пришел к выводу, что мальчика убили, а труп спрятали. Если нет трупа, нельзя говорить и о смерти при подозрительных обстоятельствах. Но что, если все ошибались?

Что, если кто-то ловко инсценировал несчастный случай? Мальчик мог утонуть, упасть, играть в прятки и свалиться головой вниз в старую шахту… Или его могли сбить с ног и затоптать дикие пони. Вариантов не счесть. А потом…

Тело кто-то нашел – не большой поисковый отряд, а один человек. Человек, который почему-то знал или догадывался, кто инсценировал гибель ребенка. Человек, который понимал, что гибель Ричарда – сама по себе невозвратная потеря – представляет угрозу для его убийцы. Неизвестный забрал труп ночью, пока поисковый отряд рыскал по пустоши и болотам, и унес его туда, где его никогда не найдут. Своими действиями неизвестный спутал карты убийце. Поселил в нем сомнение, беспокойство. А позже тот же самый неизвестный закопал на пустоши одежду мальчика – в другом месте, не там, где лежало тело. Он поступил так на тот случай, если недоумевающий убийца вернется и попробует сам отыскать ребенка, которого непременно должны были найти поисковые отряды…

Хэмиш пылко противоречил ему, не оставляя от его версии камня на камне, но Ратлидж его не слушал. Похоронить Ричарда в церкви или на кладбище невозможно. Любой участок свежевскопанной земли или перенесенная плита вызвали бы подозрения. В Тревельян-Холле тоже нельзя. В парке постоянно работали садовники; они сразу заметили бы холмик над могилкой пятилетнего мальчика. Почти у всех местных жителей тоже есть сады; они с любовью возделывают их, часто перекапывают землю. Может быть, в роще? Нет, слишком близко и к Тревельян-Холлу, и к деревне. В море? Иногда море надежно хранит тайны, но, бывает, оно выносит их назад, на берег. Что ж, неизвестный не искал легких путей. Ясно одно: он похоронил мальчика где-то в безопасном месте… и для самого мальчика, и для того, кто его перенес…

Кому можно доверить такую темную и ужасную тайну?

Человеку, который не знает, что именно он прячет…

Ратлидж встал и подошел к шкафу. Достал свитер из темной шерсти. Ночью в таком свитере и черных брюках он превратится практически в невидимку. А в багажнике машины есть саперная лопатка. Быстро переодевшись, он вышел из номера и спустился вниз. Он никого не встретил, но слышал, что из кухни доносятся голоса. Выйдя через парадную дверь, он подошел к машине, нашел лопатку и отправился выполнять свою чудовищную задачу.

На войне он научился бесшумно передвигаться в темноте. Снайперы, колючая проволока, мины-ловушки – каждый шаг угрожал неминуемой гибелью. От того, куда и как ставить ногу, зависело, вернешься ты живым, невредимым и незаметным – или останешься лежать там, где застала тебя смерть. Поэтому он двигался очень осторожно. Из деревни вышел кружным путем, определяя направление по звездам. Помогало ему и чутье. Через полчаса он подошел к маленькому домику, словно утопавшему в узкой лощине. В одном из окон светила лампа, и он остановился в тени у склона холма, выжидая и прислушиваясь.

Такие, как Сейди, часто обладают шестым чувством. И даже если старуха не услышит незваного гостя, его услышит кот. Вскинет голову, пошевелит ушами, сузит глаза – все равно что подаст сигнал тревоги.

Прождав немного, Ратлидж осторожно двинулся в сад и принялся осматриваться. Он встал с подветренной стороны, сделавшись неслышным для хозяйки дома.

Он спросил, выращивает ли Сейди фиалки; старуха ответила, что фиалки трудно высушивать. Наверное, так оно и есть. Но он понял ее ответ как то, что в ее саду таких цветов нет. Что и стало его ошибкой.

Что скрывает старуха?

Точнее, что ей известно? Она ведь не всегда страдала расстройством рассудка… возможно, было время, когда она по собственной воле принимала участие в событиях. Но, как невозможно повернуть вспять время, почти невозможно приподнять завесу над ее старым и усталым мозгом.

Придется сделать промежуточные выводы. Мог ли неизвестный незаметно для Сейди похоронить Ричарда у нее в саду?

Если мальчика похоронили здесь, возможно, Сейди сказали, что небольшая грядка фиалок на границе ее владений посажена в память об утерянном брате. Тихое место, куда можно прийти и погоревать… Да, возможно, но маловероятно. С другой стороны, Сейди могла притвориться, будто поверила. Но, какие бы подозрения ни зародились в ее больной голове, она держала язык за зубами. Главное – выяснить, что ей было известно об убийствах в Тревельян-Холле. И знала ли она убийцу в лицо.

Каждый шаг давался Ратлиджу с трудом. Приходилось постоянно озираться по сторонам, смотреть себе под ноги. Он старался не оставлять после себя следов и не мять цветы. Где можно выкопать могилу? Не рядом с домиком, нет… и не там, где пышнее всего растут лекарственные травы и цветы. И не на дне лощины, где сильные дожди могли вымыть кости из земли. Кроме того, могила как-то замаскирована. Она должна быть в таком месте, которое само по себе не привлекает ненужного внимания. Никому не захочется что-нибудь там изменить.

Такое место он нашел на склоне холма, там, где небольшой естественный выход пород на поверхность образовал нечто вроде асимметричного сада камней. Участок небольшой, всего несколько шагов шириной. И все же места достаточно, чтобы похоронить маленького ребенка. Несколько необычных белых камней, принесенных из другого места, лежали, как маленькая речка, между цветами. Там росли фиалки и ползучие растения с узкими листьями, образовавшие своего рода ковер. Растения, которые будут каждый год прорастать сами, – не совсем дикие, но и не окультуренные. Они льнули к камням, удерживая корнями землю.

Ратлидж присел в темноте на корточки, разглядывая сад камней.

Как все просто! Такое место не привлечет взгляда случайного наблюдателя. Небольшое цветное пятно над выступом породы, который пригодился для единственной цели… Полузаброшенное место, дикий сад камней…

Заскрипела входная дверь, и Ратлидж припал к земле, надеясь, что в темноте его не видно.

На пороге показалась сгорбленная фигура Сейди. В руках она держала лампу. Ратлидж чувствовал, что старуха смотрит в его сторону, хотя и понимал, что она не может его видеть.

– Кто там? – крикнула Сейди и, помолчав, продолжала: – Ты пришел за мной?

Он сжал губы, злясь на себя за то, что потревожил и напугал старуху. Пугать ее ему совсем не хотелось.

«Но у нее есть шестое чувство», – напомнил Хэмиш.

– Я ложусь спать, – продолжила Сейди. – Если ты пришел с добром, возвращайся при свете.

Он едва не встал и не назвался, но старуха уже закрыла дверь. Через минуту-другую погасла и лампа.

От долгого сидения на корточках у него затекли ноги. И все же Ратлидж заставил себя просидеть в такой позе еще немного. Затем он снова принялся осматривать сад.

Если труп зарыли здесь, что от него осталось? Длинные кости, может быть, челюсть. Ратлидж опустился на колени и поморщился – брюки сразу промокли от росы. Он осторожно отвалил несколько белых камней и принялся рыть землю и убирать дерн. Здесь, на склоне холма, деревья не росли и крупных корней не было. Если там, внизу, могила, опытный глаз наверняка что-нибудь заметит. Нельзя оставлять следы своего пребывания здесь.

Ратлидж убеждал себя в том, что сейчас что-либо делать все равно бесполезно. В темноте он ничего не увидит и только наведет старуху на подозрения. Надо подождать, и тогда пусть эксперты…

Пальцы наткнулись на что-то шершавое и твердое. Несмотря ни на что, холодок пробежал у него по спине, хотя здравый смысл твердил: на такой небольшой глубине он вряд ли что-то найдет. Во всяком случае, не детские кости.

Кто-то побывал здесь до него; приподнял камни в центре, как сейчас сделал это он, взрыхлил почву. Надо было догадаться: как только он коснулся земли – он бы сразу все понял, если бы мыслил здраво.

Осторожно работая и второй рукой расчищая небольшие участки, он очень скоро достал из тайника длинную узкую деревяшку.

Резьба? Нет, что-то другое, слишком гладкие края.

Он осторожно ощупал находку пальцами. Дерево не старое – чувствуется по текстуре. На фронте любую деревяшку бережно хранили и использовали по многу раз; настоящей ценностью считались доски, которые можно было бросить на дно окопа и сохранить ноги сухими. Досками можно было прикрыть голову от дождя, палящего солнца или холодного ветра. На Сомме генералы запретили даже такие элементарные предметы удобства, в то время как немцы жили в туннелях, вырытых глубоко в земле. Найденная им деревяшка оказалась крепкой и новой. Ее зарыли сравнительно недавно. Три стороны были гладкие, как будто ошкуренные. На четвертой было что-то вырезано. Глубоко, где-то посередине. Как слепой, он ощупывал буквы, медленно позволяя своему осязанию, а не глазам сказать, что это такое. Закругления – но отдельные. Значит, буквы.

Р, почти наверняка Р. Затем пробел перед следующей буквой. А. Рядом – Е? Нет, Х. И самая последняя – Ч.

Ратлидж снова вспомнил фотографии, которые давала ему Рейчел Марлоу, и имена на обратной стороне. Ричард Аллен Харрис Чейни.

Николас оставил здесь свою визитную карточку. Причем не очень давно…

Глава 21

Ратлидж положил находку на место, отряхнул фиалки от земли, слегка примял ладонями взрыхленную землю. Потом встал и задумался. Все ли он сделал? Может быть, упустил что-то важное? Вспомнив о саперной лопатке, он покачал головой.

С той же осторожностью, с какой пришел сюда, он выбрался из лощины и вернулся в гостиницу. Лопатку положил в багажник автомобиля, а затем поднялся наверх, в свой номер. Посмотрев на свои туфли, он поморщился. Засохшая грязь напомнила ему фронт. Сняв туфли, он выставил их за дверь – коридорный их почистит.

Хорошо вымыв руки, отряхнув брюки от росы, он вернулся к предыдущей задаче. К стихам.

Мало-помалу кусочки головоломки складывались в общую картину, однако работа почему-то лишала его присутствия духа. Он словно писал некрологи о знакомых. И все же, как только он разгадал замысел Оливии, почувствовал облегчение. Оливия его не подвела. В стихах можно было найти всех ее родных, ловко замаскированных аллегориями, которые она подбирала для каждого. Иногда, как в «Еве», героям давались библейские имена. Истории других скрывались за корнуолльскими легендами или кусочками хорошо известной истории. Оливия брала то, что лучше соответствовало ее целям, но маскировала истинные события с подлинной выдумкой. Каждая придуманная ею маска обретала собственную судьбу. Ратлидж снова и снова восхищался ее талантом. Сердце сжималось от боли потери. Оливия погибла в расцвете сил…

Конечно, не она первая использовала поэзию для достижения собственных целей. Поэты – первыми ему в голову пришли Свифт и Вордсуорт – с помощью своего пера высмеивали политических деятелей, намекали на важные для них события или на своих современников. Бывало, сатира и юмор стоили высокопоставленным людям кресла; стихи губили репутацию и карьеру. Но, насколько ему было известно, Оливия Марлоу стала первой, кому удалось в стихах отразить мрачный жизненный путь убийцы.

В «Вирсавии» речь шла о библейской верной жене, чьего мужа послали туда, где будет самое страшное сражение, потому что ее желал царь Давид. Конечно, Вирсавия была Розамундой. Оливия представила ее бездумной пешкой в руках жестокого и страстного мужчины, который хотел получить ее любой ценой. Поэтому он лишил ее доброго и заботливого мужа, который наполнял ее счастьем. Джеймс Чейни? Или Брайан Фицхью? Кого из них убили за то, что он стал мужем Розамунды?

Еще раз перечитав стихотворение, Ратлидж решил, что добрый и заботливый муж – скорее всего, Чейни. Он пришел на смену отчаянному, безрассудному военному.

В поэтических строках крылись глубокие требования. Оливия прекрасно чувствовала любовь и вожделение. Стихи дышали горечью и красотой. И за всеми событиями проступал портрет безжалостного убийцы, привыкшего получать то, что он хочет, любой ценой.

Он снова листал тонкие томики в поисках ключа к разгадке. Очередной кусочек головоломки нашелся не сразу; Ратлидж пропустил его, но потом вернулся.

Стихотворение было коротким. Двое мужчин стояли у кромки воды и спорили из-за того, кому принадлежит богатая, плодородная земля, которая раскинулась вокруг. Взаимные упреки, ссора… и вот один из них убит. Ратлидж удивился, когда события приняли неожиданный оборот. Глядя на поверженного врага, убийца говорит: «То, что моя рука дала, она и отняла!» А умирающий отвечает: «Неужто счастьем я тебе обязан? Как хорошо, что я того не знал».

Николас? Смысл последних строк Ратлидж не понял. Что Николас сначала дал Брайану Фицхью, а потом отнял у него? Он перечитал стихотворение и покачал головой. Надо набраться терпения. Оливия все знала; ответ наверняка где-то рядом.

Хэмиш у него в подсознании более-менее соглашался с Харви о том, что женщинам не пристало писать такие строки. «Одержимая…» – начал он.

«Да. И к тому же очень храбрая», – ответил Ратлидж.

Позже он нашел стихотворение о человеке, который шел лесом и увидел поджидающую его Смерть. Он встретился с ней лицом к лицу без страха и почтения. Смерть нанесла удар и расхохоталась. Герою удалось убежать, но он не ощутил радости победы. Он понимал, что лишь получил отсрочку.

Смерть явится за ним опять, как ни прискорбно сознавать…

Осталось много в жизни дел, которых сделать не успел.

«Осталось много в жизни дел…» – и все же Николас выбрал самоубийство.

Ратлидж устал, глаза щипало, голова кружилась. Он прилагал неимоверные усилия к тому, чтобы распутать тугой клубок. Разобраться в иносказаниях Оливии, восстановить истинную цепь событий. Ему казалось, что он постоянно что-то упускает. На что намекала Оливия, что она пыталась ему сказать? Кроме того, многие стихи создавались вовсе не в память о близких. Трудно было назвать их свидетельскими показаниями, предназначенными для умного полицейского. Стихи настораживали и обвиняли. Кого и в чем? Надо найти разгадку.

Где же он, Ратлидж, сбился с пути? Уж конечно, дело не в его упрямом желании докопаться до истины; сама Оливия наверняка мечтала о том, чтобы справедливость восторжествовала. Тогда почему он не замечает самого главного? Какие сведения из истории семьи Тревельян направят его на верный путь?

Еще одно стихотворение, посвященное Розамунде, трогало за душу; слезы навернулись на глаза Ратлиджа, когда он прочел о светлой жизни, о многих любимых, о глубокой вере в то, что она сумеет обрести покой для себя и для своих близких.

Прочитав последнюю строчку, он похолодел.

Не получив того, что он хотел, посланец ада погубил ее.

Все были на месте. Анна, Ричард, Розамунда, Джеймс, Брайан. Все. Кроме последних двух жертв, которым предстояло умереть вместе…

Ратлидж снова пролистал книгу, но ничего не нашел. Зато наткнулся на нечто неожиданное. Стихотворение о Ромуле и Реме, вскормленных волчицей и основавших Рим.

Только в стихах они строили не город, а башню души. Сбитый с толку очередной маской, он не сразу обратил на стихи внимание. Не сразу он сообразил, что волка следует воспринимать не буквально, как зверя, а как аллегорию, детский кошмар, как символ смерти и страха, который сблизил двоих людей, привел их к странной и нежной взаимозависимости.

Божьей благодатью отмечены мы оба…

Жаркие объятия – и любовь до гроба.

Неожиданно – однако на многое проливало свет. Если в стихотворных строках правда, они многое объясняют.

Однако Ратлидж получил лишь часть окончательного ответа. Теперь он в этом не сомневался.

Был уже четвертый час утра – он слышал, как каждые полчаса бьют часы на колокольне. Казалось, время тянется бесконечно. Голова стала тяжелой; силы покинули его, прежнее воодушевление затемнялось сомнением. Писатели часто вдохновляются своими переживаниями, своим жизненным опытом. Неужели и Оливия такая? Может быть, он слишком полагался на нее, вкладывая в ее строки то, чего там не было?

Нет, все не так, все неправильно. Просто он еще не научился смотреть на ее стихи под нужным углом. От усталости и вечной борьбы с Хэмишем и самим собой он упустил саму Оливию. Именно так, а не наоборот.

Ратлидж потер глаза, встал и умылся холодной водой из кувшина. Кофе совсем остыл, но он заставил себя выпить его, а затем, потянувшись, как делал тысячу раз на фронте, снова сел. Если он сейчас опустит руки, он признает свое поражение. А ему не хочется утром смотреться в зеркальце для бритья и видеть в своих глазах отговорки. Если понадобится, он начнет все сначала. С самого начала, если именно это требуется для того, чтобы подстегнуть его мозги к действию.

«Остаются еще ее бумаги, – напомнил Хэмиш. – Если ты и вправду такой хороший детектив, каким себя считаешь, ты бы давно уже их нашел».

Самым красивым стихотворением в последнем сборнике был «Люцифер», центральное произведение, давшее название всей книге. В нем описывался великий князь мира, чье тщеславие стало причиной его падения. Для Мильтона Люцифер был архангелом, который посмел бросить вызов Богу и в конце концов был с позором низвергнутым в бездну ада, чтобы управлять проклятыми.

Оливия Марлоу считала Люцифера черным ангелом смерти.

Ратлидж еще раз перечитал стихи, и впервые образ, облеченный в слова, обрел в его голове четкие очертания.

Черный ангел находится за пределами ее власти и ее презрения. Он находится на границе ее понимания.

И все же он не ангел и не аллегория самой смерти. Он – мужчина.

Умный, проницательный, сам себе судья. Решительный, бесстрашный. Не ведающий сострадания. И неизменный. Сколько бы времени ни требовалось, какими бы опасными и разрушительными ни были последствия, он получал то, что хотел.

Его нельзя назвать ни злым, ни добрым; он просто не ведает, что такое добро и зло. Ему не знакома Божья благодать. Его сияние ослепляет, но у него нет души. Его гложут зависть и желание обладать тем, что для него олицетворяло всесилие. Только не на небе, а на земле.

Гончий пес Гавриила, как назвала его старуха. Язычник.

Портрет получился леденящий кровь. Холодный, тяжелый человек… сердцевина без искры света. Такого Ратлидж еще не встречал.

К тому времени, как Ратлидж в последний раз дочитал стихотворение, он ощутил небывалый подъем, не имевший ничего общего с поэзией Оливии Марлоу. Его подхлестывала необычайная смелость О. А. Мэннинг.

Наконец-то он узнал имя гончего пса Гавриила; он узнал, как тот выглядит. Однако доказывать что-либо очень опасно… К тому же, если он добьется успеха, он огорчит Рейчел.

Глава 22

Ратлидж никак не мог уснуть, а Хэмиш, только и ждущий своего часа, критиковал его, спорил, высмеивал и приводил все возможные возражения его доводам.

Он снова и снова повторял:

«Ты так и не объяснил, почему он все делал. Ты не нашел причины!»

«Причины мне не нужны. Пусть в них разбираются адвокаты…»

«Адвокаты – не полицейские, они искажают правду до тех пор, пока все не запутают!»

«Оливия дала мне требуемое доказательство…»

«Доказательство, да? Одна пустая болтовня! Ты что же, хочешь читать стишки в зале суда? Хочешь, чтобы судья выслушал тебя, а потом вынес вердикт, что дело закрывается за недостаточностью улик? Брось! Ты прекрасно понимаешь, что тем самым поставишь крест на своей карьере!»

«А как же ее бумаги? Ты сам напомнил о них. Значит, наверное, считаешь их важными».

«Они пропали, старина, придется тебе смириться. Ты не нашел их и никогда не найдешь».

«Николас вряд ли сжег бы их на мысу; она бы ему не позволила! Кормак мог бы сжечь их, если бы первым нашел, до того, как в дом попали Стивен и адвокаты. Но мне почему-то кажется, что он их не нашел. По-моему, он ищет их так же усердно, как и я. Убежден, он не хочет, чтобы кто-то узнал правду о том, что произошло между ним и Оливией. Клянусь, я найду эти проклятые бумаги!»

«Ну да, мы снова и снова возвращаемся к стихам мертвой женщины! К бумагам мертвой женщины! А тебе нужно другое: живой убийца. И признание. И свидетель, который мог бы указать на него! А найти их можешь и не надеяться!»

«Да, – с горечью ответил про себя Ратлидж. – Но я еще не побежден».

Ратлидж проснулся в пять утра. Голова была словно набита ватой; последний час он крепко проспал. Побрившись, он оделся и быстро спустился по черной лестнице, испугав пожилую судомойку, которая расставляла горшки с маслом и заворачивала свежеиспеченный хлеб в салфетку в корзину на кухне.

– Господи, сэр! Как вы меня напугали! – воскликнула она, глядя на него. Она обожгла пальцы о свежий батон и чуть не выронила его. – Вы, наверное, хотели кофе, сэр? Кофейник еще не ставили.

– Кто может сейчас отнести записку миссис Отли?

Судомойка удивилась:

– Записку? В такой-то час, сэр? Никто!

– Как можно скорее, – раздраженно произнес Ратлидж.

– Есть мальчик, который выносит золу…

– Он подойдет. – Ратлидж уже писал что-то в блокноте, хмурясь, когда слова складывались не так, как ему хотелось. Вырвав листок и надписав на обратной стороне адрес, он велел: – Позовите его.

Судомойка пошла за мальчиком, то и дело с опаской озираясь на Ратлиджа, словно считала его сумасшедшим. Сонный мальчишка, лет девяти или десяти, взял записку, широко раскрыл глаза при виде шестипенсовика в руке Ратлиджа, внимательно выслушал его указания и убежал.

Ратлидж последовал за мальчиком на кухню по коридору, посмотрел, как он открывает дверь и выходит в утренний туман, а потом направляется в гору, к домику миссис Отли.

Вернулся он лишь через десять минут, запыхавшийся, покрасневший, но с улыбкой до ушей.

– Не очень-то она мне обрадовалась, сэр, потому что я ее разбудил. Сказала, чтобы я вам так и передал, и еще сказала, что я заработал целый шиллинг за все труды, какие понадобились, чтобы миссис Отли подошла к двери.

Это был откровенный грабеж, но Ратлидж вручил мальчишке шиллинг, и он, счастливый, побежал обратно на кухню.

Ответ Рейчел был коротким; почти неразборчивые каракули.

«Если вы не сошли с ума, то скоро сойдете. Но если так надо, чтобы вы поскорее вернулись в Лондон, я согласна».

Ухмыляясь, он сунул записку в карман и вышел черным ходом во двор, где в старом сарае стоял его автомобиль.

Через пять минут он ехал к домику миссис Отли; ранним утром рокот мотора казался особенно громким. У опушки залаяла чья-то собака, недовольная шумом. Может, та самая собака, о которой предупреждал его священник? Ее было слышно во всем Боркуме!

Рейчел спустилась с крыльца через десять минут; она надела темное пальто, шляпку и шарф.

Ратлидж вышел и открыл перед ней дверцу.

– Вы уверены, что сумеете вести этот автомобиль?

Она смерила его презрительным взглядом:

– Конечно сумею! А может, и получше вас – на здешних-то дорогах. Я знаю их, а вы нет.

– Пожалуйста, передайте Сюзанне: если она выполнит мою просьбу, то поможет мне поскорее вернуться в Лондон. Мне осталось совсем немного…

– Хорошо, хотя я по-прежнему не понимаю, зачем вам это нужно. Глупее я ничего в жизни не слышала!

– Вы скоро все поймете. Потом. Поверьте мне, то, что вы сделаете, сэкономит мне много дней работы.

– Хотелось бы верить, да не получается, – язвительно ответила Рейчел, садясь за руль. – Если вы причините Сюзанне боль и горе… если у нее из-за вас будет выкидыш…

– Не будет. То, что я намерен сделать, наоборот, ее успокоит.

– Если она узнает, что ее сводная сестра – убийца? Нечего сказать, очень утешительно для женщины в ее положении! – Рейчел развернулась к Ратлиджу и бросила на него долгий пытливый взгляд, который как будто проникал под кожу, а может быть, и в мозг. – Вы понимаете, что делаете? Вы вполне уверены в себе? – тихо спросила она. Лицо ее показалось Ратлиджу серьезным и очень озабоченным.

Он коснулся ее руки, лежащей на рулевом колесе.

– Могу лишь сказать: то, что я делаю, – к лучшему. Если здесь орудовал убийца, пора вывести его на чистую воду и покончить с ним. Должно восторжествовать правосудие – если ни для кого другого, то хотя бы для мертвых.

– Мертвые мертвы. А я сейчас беспокоюсь о живых. И… еще о Николасе.

– Не волнуйтесь за Николаса, – мягко ответил Ратлидж. – Ни сейчас, ни потом. Ведь мы с вами договорились…

– Инспектор Ратлидж, я не позволю вам запятнать память о нем! Я этого не допущу. Если только попробуете очернить Николаса, уж я придумаю, как все исправить. Я сделаю все, что в моих силах. Поверьте мне!

Несмотря на толстое пальто, Ратлидж продрог на утреннем ветру.

– Николаса я не трону, – повторил он. – Рейчел, он умер. Вам пора привыкнуть к тому, что его нет. Николас оставил вас, он предпочел умереть с Оливией, а не жить с вами. – Он заметил, как в ее глазах мелькнула боль, но не придал этому значения. – Вот что он хотел донести до вас в своем последнем письме. Вы не были ему нужны.

– Зато он был нужен мне, – простодушно ответила она, сжав губы. – Ну, заводите свою проклятую штуковину, или я вообще не поеду, даже ради Сюзанны!

Ратлидж захлопнул дверцу и принялся заводить мотор. Чувствуя на себе взгляд Рейчел, он понимал, что творится в ее голове. Когда мотор снова взревел и ожил и он отступил с рукояткой в руке, она посмотрела ему в глаза.

– Прошу вас, только ничего не говорите Кормаку, – сказал Ратлидж, подходя к ее дверце. – Не посылайте за ним. Дело касается Оливии и Николаса, вас и меня. Кормак – не Тревельян. Не посылайте за ним, он только все испортит.

– Не представляю, что еще можно испортить… после вас.

Машина стремительно покатила по дороге. Она не оглядывалась. Ратлидж смотрел, как машина исчезает за поворотом, следил, как она ведет, и гадал, правильно ли поступил, решив послать ее. Кроме Рейчел, никто не смог бы убедить Сюзанну.

Хэмиш, который до того отмалчивался, сказал только:

«Будешь играть с колдовством – обожжешься».

«Это не колдовство, – грубо ответил Ратлидж. – Я не могу придумать другого способа, чтобы подобраться к истине!»

Автомобиль давно скрылся из вида, но Ратлидж еще долго слышал рев мотора. Он повернул было к гостинице, но потом, вдруг обернувшись, увидел, что Мэри Отли наблюдает за ним с крыльца.

– Вы ведь ее не обидите, сэр? – спросила она.

– Нет. Если повезет, я ее спасу, – ответил Ратлидж и вернулся в гостиницу перекусить.

– Констебль еще завтракает, сэр, – сказала миссис Долиш, открывая парадную дверь инспектору из Лондона.

– Я ненадолго; если не возражаете, пройду к нему на кухню, – ответил Ратлидж, осторожно открывая дверь пошире.

Миссис Долиш, конечно, возражала, но из вежливости ничего не сказала, хотя выражение ее лица было вполне красноречивым.

При виде Ратлиджа констебль поспешно встал, не сняв салфетку. Он завтракал в просторной кухне с окнами, которые выходили на две стороны; рядом с большой черной плитой располагалась дверь черного хода. Строго посередине стоял стол с остатками завтрака и неожиданно яркой вазой цинний. Почти всю стену занимал широкий корнуолльский буфет; рядом с ним Ратлидж увидел еще одну дверь, ведущую в кладовую. Напротив в солнечных лучах сияла деревянная выскобленная столешница рабочего стола. Занавески на окнах, сшитые из той же ткани, что и скатерть на столе, и сами стены были голубыми, как будто хозяева напоминали себе о море.

– Что случилось, сэр? – встревоженно спросил Долиш.

– Не волнуйтесь, Долиш, все в порядке. Я просто зашел сказать, что поиски на болотах можно прекращать.

Лицо констебля просветлело.

– Значит, вы свое дело сделали? Вы возвращаетесь в Лондон?

– Осталось прояснить последнее. Мне понадобится кое с кого снять показания. У меня возникли вопросы… Вы не возражаете против того, чтобы помочь мне?

– Нет, сэр, нисколько! – пылко воскликнул Долиш. Казалось, он вот-вот пройдется колесом от радости, что скоро избавится от неудобного гостя из Лондона, а настроение инспектора Харви улучшится. – С радостью помогу вам во всем, в чем пожелаете.

Ратлидж улыбнулся, но одними губами; Долишем снова овладели сомнения. Но он отогнал их, когда Ратлидж сказал:

– Через два часа я вернусь со списком фамилий. Пожалуйста, беседуя с людьми из списка, не говорите им, кого еще вы намерены допросить. Понимаете? Вызывайте их по одному, в точности как я вам скажу, задавайте вопросы точно в том порядке, какой я вам дам, а допрос ведите там, где я попрошу. Возможно, моя просьба кажется вам странной, но, по-моему, в конце концов вы поймете, куда я клоню. Для каждого свидетеля я напишу отдельные вопросы. Пожалуйста, задавайте их в точности так, как они написаны. Если вы хоть в чем-то их измените, мне придется начинать все сначала, и дело займет гораздо больше времени. Вы понимаете?

Ратлидж видел, что Долиш ничего не понимает. И все же констебль кивнул, и Ратлидж собрался уходить.

– Через два часа ждите меня здесь. И не забудьте людей на болотах.

– Еще не хватало! – буркнул Долиш себе под нос, когда Ратлидж вышел из солнечной голубой кухни.

Работая быстро и методично, Ратлидж составлял списки вопросов; голова пухла от обилия подробностей, которые он точно распределял. Он всегда умел сортировать свои мысли, воссоздавая цепь событий с начала до конца. А на этот раз у него имелись неоспоримые факты. Никаких пробелов, никаких догадок. Не оставалось ни малейшего места для сомнения. И для Хэмиша, который мог прокрасться в его мысли и преследовать его. Но Хэмиш все равно возражал, нарушая тишину.

Траск принес ему телеграмму, и Ратлидж нехотя вскрыл ее, понимая, что телеграмма пришла из Лондона – от Боулса.

В телеграмме было написано:

«Если дело не двигается, возвращайтесь. Держите меня в курсе. Я должен знать, что происходит».

– Ответа не будет, – сказал Ратлидж Траску и вернулся к своим записям.

Объясняться с Боулсом – все равно что поить чайной чашкой пустыню Сахара. Сейчас у него нет времени. Особенно сегодня. Возможно, завтра все изменится.

Наконец он откинулся на спинку стула и посмотрел на листы бумаги, лежащие на столе.

Как обстоит дело с уликами?

Пока их не назовешь убедительными.

Без показаний, без голосов людей и записанных слов улики всегда слабые.

И все же улики есть. Есть! И только и ждут, когда их подтвердят…

Ратлидж глубоко вздохнул.

Рейчел приехала прямо к Тревельян-Холлу и оставила там машину. В деревню она вернулась пешком. Она вошла в гостиницу, когда Ратлидж сбегал вниз по лестнице. Как только он увидел ее лицо, сразу понял, что получил желаемое.

– Из машины доставайте сами. Сюзанна сказала, если вы повредите раму, она подаст на вас в суд. Чтобы все аккуратно погрузить, пришлось позвать двух конюхов.

– Спасибо! – ответил он, улыбаясь, и, глядя, как улыбка осветила его глаза, Рейчел испытала дурное предчувствие. За одну ночь инспектор из Лондона как будто постарел на пять лет. Он так изменился, что она испугалась.

Но потом улыбка исчезла, а вместе с ней – и странность. Ратлидж снова стал самим собой: худощавым, морщинистым. И смертельно усталым. Она подумала: может быть, все дело в бессонной ночи, а не в усталости, которую он как будто привез с собой из Лондона.

Рейчел открыла рот, собираясь что-то сказать, но передумала.

– Тогда пойдемте, – пригласила она. – Не стоит надолго оставлять ценную вещь на солнце.

К Тревельян-Холлу шли молча, за что Ратлидж был очень благодарен Рейчел. Несмотря на терзавшие ее сомнения, она ни о чем его не спрашивала.

Рейчел очень живая и деятельная. Она стала бы кому-то очень хорошей женой. Но не Питеру, который превыше всего ценил свой покой. Скоро Рейчел заскучала бы в просторном загородном доме, наполненном книгами. Ей надоели бы тихие вечера у камина и разговоры об искусстве. Николасу она тоже не подходила. Потому что тот Николас, которого она видела и любила, был вымыслом, построенным на лжи, с которой он ничего не мог поделать. Настоящий Николас, которому Рейчел была небезразлична, постарался избавиться от нее, он отослал ее прочь. Тот, настоящий Николас был спрятан внутри, но причину того, что произошло, Рейчел никогда не поймет по доброй воле.

Когда они вышли из леса и повернули на аллею, ведущую к дому, Ратлидж подумал: трагедия Рейчел в том, что она придумала себе любовь. И теперь ей кажется, что чувства были настоящими, а счастье – возможным. Она принимала желаемое за действительное.

Как он сам, когда хотел поверить в то, что Джин любила его так же глубоко, как он любил ее. Джин струсила, отвернулась от него, потому что не могла смириться с действительностью, а ее хрустальная, сверкающая мечта разбилась вдребезги в 1914 году. Саму Джин не очень изменили четыре военных года. Зато Ратлидж и их совместное будущее изменились до неузнаваемости. Может быть, он так сильно любил ее, потому что думал, будто она поможет ему восстановить утраченное? Или это в самом деле была любовь? Теперь он уже не знал.

«Что ж, тоже ответ», – заметил Хэмиш.

На заднем сиденье автомобиля, который теперь стоял у парадного крыльца Тревельян-Холла, лежал громоздкий сверток в оберточной бумаге.

Рейчел стояла рядом и давала ценные советы, но, несмотря на них, Ратлидж возился целых пятнадцать минут. Сначала он осторожно снял обертку и убрал одеяла и подушки. Затем они вдвоем, держась за края, поднялись на крыльцо и внесли предмет в холл, а оттуда – в гостиную.

Еще пятнадцать минут ушло на поиски стремянки. Ее тоже принесли в гостиную. Но в конце концов, отступив на шаг и оглядывая результат, Ратлидж остался доволен.

Розамунда Тревельян благожелательно улыбалась со своего привычного места над камином; лицо вполоборота, глаза полны жизни, любви и надежды.

Необыкновенная женщина, мать еще одной необыкновенной женщины. Она так же полна доброты, радости и красоты, как гончий пес Гавриила полон тьмы и разрушения.

Глава 23

Ратлидж возвращался из кухни, где он оставил стремянку, когда в пустом доме громко прозвенел звонок. Рейчел, хмурясь, вышла из гостиной.

– Кто там? – спросила она.

– Долиш, – ответил Ратлидж и открыл констеблю дверь. Тот вел за собой миссис Трепол. Пожилая экономка боязливо выглядывала из-за плеча Долиша, переводя взгляд с Рейчел на полицейского из Лондона и обратно.

Ратлидж сжал руку Рейчел, заставляя ее молчать, и кивнул Долишу:

– В гостиную. Вы увидите кресла и стол. Не сдвигайте их с места!

Смущенный, нерешительный Долиш покосился на Рейчел, но Ратлидж тут же пресек любые расспросы:

– Позаботьтесь обо всем, старина!

Сам он повел Рейчел к лестнице, без слов умоляя молчать. Не здесь. Не сейчас. Губы у нее плотно сжались в подозрительную и злобную гримасу; она зашагала вперед не спеша, злорадно оттягивая время. Миссис Трепол послушно шла за констеблем Долишем; шаги их гулко звучали в пустом доме.

Ратлидж повел Рейчел в малую гостиную с окнами на море, где они сидели в прошлый раз. Едва войдя, Рейчел круто развернулась к нему и воскликнула:

– Что вы, интересно, о себе воображаете?! Я не потерплю вашего самоуправства! Кого вы хотите обмануть? Объясните немедленно, что здесь происходит, иначе, клянусь, я разыщу ближайший телефон и позвоню в Лондон!

– Слушайте, – серьезно ответил Ратлидж, – я пытаюсь докопаться до истины. Хотите, чтобы я уехал и дело осталось неоконченным? Я уже не могу остановиться на полдороге. Если я прав – учтите, я говорю «если», – придется исправлять зло, которое здесь, по моему мнению, случилось. И чем скорее, тем лучше!

– Зло, которое здесь, по вашему мнению, случилось? – повторила она. – Но вы пока ни с кем не делитесь своими мыслями, верно? Ни со мной, ни со священником, ни с инспектором Харви…

– Кое-что я вам уже сказал. Несколько ваших родственников умерли при загадочных обстоятельствах, начиная с Анны…

– Да, да! Вы считаете, что их всех убила Оливия. Или Николас. Мертвецы не могут ответить, их некому защитить! Так вот, позвольте сказать, что я думаю об этом! Сегодня от Битонов я позвонила по телефону одному другу Питера, который знал и вас. Он говорит, что после перемирия вы несколько месяцев провели в частной клинике – по его словам, лечили травму головы. Довольно серьезную, добавил он, потому что посетителей к вам не пускали. Сиделки говорили, что иногда вы даже не знали, кто вы такой. Все удивились, когда вы вернулись в Скотленд-Ярд, – никто не считал, что вы до конца выздоровели и способны заниматься такой серьезной тяжелой работой. Он прав, вы просто не способны как следует выполнять свои обязанности! Вот почему вы сейчас не в Лондоне и не ищете Потрошителя! Вот почему вас послали в Корнуолл – чтобы вы не путались под ногами! И вот почему вы расследуете старые, вымышленные убийства. Ни на что большее вы не способны!

Потрясенный ее злобой, Ратлидж отвернулся к окну, посмотрел на море, стоя к ней спиной, пряча лицо от ее злых глаз.

– Помощи Скотленд-Ярда попросили вы, – в последний раз напомнил он. – Если я сумасшедший, если сам выдумываю предлоги, чтобы остаться здесь, признайте за собой хотя бы долю вины. – Его так и подмывало сказать больше, но он вовремя прикусил язык и лишь добавил: – Мне очень жаль, Рейчел. Больше, чем вам кажется.

Его отказ защищаться, его покорность отрезвили ее.

Слова – оружие женщины. Рейчел намеренно выбрала такие, чтобы ранить, чтобы сделать ему больно, остановить его. Она позвонила Сэнди Макардлу, потому что он – сплетник; она прекрасно это знала и все же охотно ему поверила.

И вдруг ей стало стыдно.

– Ах, Николас! – тихо и устало произнесла она. – Почему я так сильно тебя любила?

Ратлидж по-прежнему стоял к ней спиной; ссутуленные плечи выдавали его собственную боль. Он молчал.

Рейчел неожиданно для нее самой стало трудно говорить.

– Зачем вам понадобился портрет? – тихо спросила она спустя какое-то время.

Ратлидж смотрел на море, но не замечал его красоты. Реальной казалась только боль внутри его. К чести его, он ответил Рейчел правду:

– Потому что я не могу закрыть дело, не сняв показаний с половины жителей Боркума. Но, видите ли, если я стану снимать показания обычным порядком, к концу дня все всё поймут и договорятся между собой, чтобы уберечь от скандала себя самих и потомков Розамунды. Тогда мы уже не узнаем правды. Потому что многим известны отдельные кусочки, хотя иногда они сами не отдают себе отчет в том, что им известно. А мне нужно выяснить все до конца, увидеть цельную картину. И вот я подумал, что местным жителям не захочется лгать, если допрос будет проходить в парадной гостиной, где всем им станет не по себе. Они будут смотреть на портрет женщины, которую все они почитали и при жизни, и после смерти, и невольно ответят правду. Я узнаю факты. А прежде чем жители Боркума поймут, что именно они рассказывают и куда клонит констебль Долиш, вся картина убийства и обмана будет записана черным по белому. Тогда свидетели не смогут отпереться и все отрицать. Они не смогут притвориться, будто их сбили с толку или они неправильно истолковали вопросы. Им придется самим все признать. И примириться с этим, как кто сумеет. Но такова печальная цена убийства. Мы все за него расплачиваемся вместе с жертвами.

– Как жестоко! – резко и недоверчиво воскликнула она; недавнее сочувствие к Ратлиджу как рукой сняло. Он заслужил такое обращение!

Инспектор снова повернулся к ней; глаза его были печальными.

– Да, возможно, то, что я делаю, жестоко. Перед тем как решиться на такое, я сам долго и мучительно думал. Я не знаю, что еще можно предпринять, чтобы докопаться до истины. Я мог бы сказать Харви и остальным, что мне нужно, но не думаю, что они поверили бы мне больше, чем вы. И стена, которую все дружно возвели вокруг семьи Тревельян, стала бы еще выше.

– И все ради мертвой женщины! Ради Оливии!

– Нет, не ради Оливии. Ради двух маленьких детей, которые так и не стали взрослыми. Ради Джеймса Чейни, который умер в отчаянии, и ради Брайана Фицхью, который заплатил дорогую цену за то, что доверился не тому человеку, и ради Розамунды, которую вынудили покончить с собой, чтобы все прекратилось. Ради Оливии, которая пожертвовала своим огромным талантом, потому что опасность грозила чему-то гораздо более драгоценному. И ради Николаса, который всю жизнь служил ей, потому что ему казалось, что он ее подвел. Судя по всему, что мне известно, смерть Стивена тоже вписывается в общую картину. Перед самым падением он что-то искал; по-моему, теперь я знаю, что именно. Если бы он не опаздывал, если бы он так ужасно не спешил, он бы мог не упасть с лестницы. В каком-то смысле он тоже стал жертвой.

– Как благородно с вашей стороны! Вы, значит, стремитесь исправить совершенное зло! Кто же предстанет перед судом, когда вы предъявите свои улики, – восковая кукла Оливии?

– Нет, – устало ответил Ратлидж. – Живой человек.

Рейчел посмотрела на него в упор; губы ее беззвучно шевелились, как будто она хотела что-то сказать, но вдруг лишилась голоса.

Глава 24

В парадную дверь замолотили кулаками; наверху звук казался гулким, как гром, и Ратлидж, не говоря ни слова, прошел мимо Рейчел и вышел из малой гостиной, закрыв за собой дверь. Спустившись, он открыл входную дверь и увидел инспектора Харви, который раздраженно топтался на крыльце. Не пригласив его войти, Ратлидж вышел к нему.

– Мне сказали, что мой констебль здесь. Что вы приказали ему утром свернуть поиски на болотах. И что велели снять показания со свидетелей в гостиной Тревельян-Холла, а не в участке!

– Да, я оставил вам записку с объяснениями. Я возвращаюсь в Лондон…

– Ну да, я прочел вашу записку! Зачем же тогда, извольте спросить, все эти показания, ради которых вы зашли так далеко?

– Чтобы все исправить. Ведь вы этого хотели, не так ли?

Совсем не испуганный, Харви парировал:

– Да, действительно. Но мне бы и в голову не пришло, что допрашивать добропорядочных жителей Боркума полезнее сейчас, чем в то время, когда случились самоубийства.

– Вы совершенно правы, – согласился Ратлидж, наблюдая за чайками, которые кружили над кромкой прибоя. Ему нужна была поддержка Харви, а не его подозрения. – Возможно, они прольют чуть больше света на обстоятельства смерти мисс Марлоу и Николаса Чейни. Но я надеюсь, что они позволят мне в достаточной мере понять, в каком состоянии находился разум мисс Марлоу последние несколько лет. Ее очень волновали семейные дела – по крайней мере, у меня есть основания полагать, что так оно и было. Возможно, тогда станет ясно, почему, несмотря на свой литературный успех, ей казалось, что она больше не может жить. Вы не возражаете, если я попрошу вас передать Долишу содержание ваших с ней разговоров – о том, как люди становятся убийцами?

– Да я буду чувствовать себя полным идиотом! Не забывайте, тогда мы с вами беседовали неофициально, с глазу на глаз!

– Верно. Но, если мисс Марлоу уже размышляла над такими вещами, когда вы только приехали в Боркум, ваши показания приобретают дополнительный вес. По-моему, она… если можно так выразиться, считала себя виноватой в тех несчастьях, которые обрушились на ее семью. В ее стихах я также нашел подтверждение своей догадки. Люди, одаренные богатым воображением, часто бывают чувствительны и очень восприимчивы. Иногда они видят то, чего не замечаем мы.

Харви пытливо посмотрел на него и осведомился:

– Вы что же, одурачить меня хотите?

Ратлидж перевел взгляд с моря на лицо Харви. Что-то в его взгляде заставило Харви насторожиться.

– Я в жизни не бывал так серьезен. Оливия Марлоу считала, что один из ее близких – убийца. Ей казалось, что она знает, кто этот убийца, и что у нее есть своего рода доказательство. Своего рода, учтите. Не такое доказательство, какое мы с вами могли бы использовать, чтобы выписать ордер на арест, и не такое, которое не оспорил бы в суде хороший адвокат. Но она в него верила. И сохранила в вечности – как сумела.

– Но… какая чушь! – вспыхнул Харви. Шея у него покраснела; краска распространилась и на лицо. – В жизни не слышал такой нелепой выдумки! Здесь мой участок, я бы знал, если бы здесь совершилось убийство! Или знал бы мой предшественник!

– Именно поэтому, – ответил Ратлидж, – мне и нужны ваши показания. Не вижу смысла везти в Лондон ничем не подтвержденные слухи. По-моему, со страхами Оливии Марлоу необходимо покончить раз и навсегда. Она была знаменита; скоро напишут ее биографию, и не одну. Биографы не должны приходить к выводам, которые плохо отразятся на полиции. – Он пожал плечами. – В конце концов мы узнаем, как все было на самом деле… Вот что самое главное.

– Эта проклятая женщина мутила воду, когда была жива, но все стало только хуже теперь, после ее смерти! – кипел Харви, обдумывая слова Ратлиджа. По его мнению, Оливии Марлоу не суждено было покоиться с миром. Он не подумал о биографах, которые будут шляться по его участку и совать нос в дела деревни. Задавать вопросы, порождать сомнения, смущать людей. Он-то думал, репортеры достаточно навредили им всем, когда пытались побольше узнать об О. А. Мэннинг. Перед ним замаячил грозный призрак: толпы смутьянов, которые будут приезжать в Боркум…

Ратлидж наблюдал за тем, как медленно, осторожно шевелились шестеренки в голове у Харви. Он обдумывал трудности, с которыми столкнулся. И вскоре пришел к определенному выводу.

Инспектор из Лондона не лжет. Он, конечно, не говорит всего, что знает, но основное изложил верно. Остальное выяснится, когда факты будут записаны на бумаге и их невозможно будет оспорить. Когда потребуется ордер на арест.

– Что ж, вполне понимаю, куда вы клоните. Никому из нас не будет покоя. Раз уж в министерстве внутренних дел захотели пересмотреть дело, начало уже положено. Потом, не приведи господи, обо всем пронюхают репортеры, и мы окажемся на первых полосах газет! Но хуже всех литературоведы! Они начнут выискивать в ее стишках все, что им заблагорассудится, и перевернут Боркум с ног на голову, чтобы доказать, что они правы. – Харви вздохнул. – Что ж, ладно. Делайте, что считаете нужным. Только, пожалуйста, поспешите.

Харви развернулся и зашагал прочь. Ратлидж почувствовал, как напряжение постепенно отпускает его, и рассеянно потер затылок.

Ему очень нужно кое-что сделать в доме, но ему мешает Рейчел. Сейчас гораздо важнее избегать ее. То, другое, может подождать.

День тянулся медленно; в Тревельян-Холле перебывала половина жителей Боркума, в том числе приходской священник; они давали показания Долишу, а потом уходили, странно подавленные. Какое-то время Ратлидж следил за ними с мыса. Он увидел, что в свой черед появился инспектор Харви, а затем ушел, качая головой. Может быть, Долиш рассказал начальнику больше, чем следовало? Может, показал вопросы, которые заготовил Ратлидж, и ответы местных жителей? Ратлидж надеялся, что Долиш все же этого не сделал. Харви не дурак; он сложит два и два и придет к нужному выводу. Хорошие полицейские, независимо от того, умны они или нет, обладают чутьем. Но невозможно понять, что предпримет Харви, когда поймет, в чем дело. Как он воспользуется полученными сведениями? В спешке можно развалить любое, даже самое идеальное, дело. А Харви наверняка хочется доказать всем, что на своей территории он главный и не намерен выполнять указания каких-то там чужаков из Лондона.

К ужину Ратлидж забрал протоколы из рук усталого констебля, которому не терпелось вернуться домой, к жене. Потом поднялся наверх, перепрыгивая через две ступеньки, и осторожно вынул золотые вещицы из тайника в шкафу Оливии. Положил их себе на ладонь. Они тускло поблескивали, не ведая о крови и смерти.

Сами по себе вещи ни в чем не виноваты, с грустью подумал Ратлидж.

Внизу он в последний раз взглянул на портрет Розамунды и молча извинился перед ней за то, что по его воле совершилось сегодня в ее гостиной. Розамунда смотрела на него мечтательным взглядом и молчала.

Ратлидж вернулся в деревню один, погруженный в свои мысли.

Долиш сообщил, что Сейди не пришла, зато доктор Пенрит, медленно ковыляя под руку с дочерью, прибыл в Тревельян-Холл точно в назначенное время. Пришли и Уилкинс, и Мэри Отли. Позже кому-то придется допросить Сюзанну и ее мужа, а также Тома Чемберса, адвоката. В конце дня Ратлидж лично снял показания с Долиша и записал их, стараясь не смотреть констеблю в глаза.

Констебль был человеком умным; он вполне мог сообразить, чем он занимался весь день. Но насколько далеко он зайдет, соединяя кусочки головоломки? Ратлидж решил, что Долиш вполне способен понять многое, но не все целиком…

Проходя рощей, Ратлидж думал, как быть с Сейди. Известно ли ей, что такое показания, данные под присягой?

Значит, придется ему самому пойти к ней и надеяться, что голова у нее сегодня соображает как надо.

Проходя мимо домика Отли, он заметил, что кто-то стоит в тени у двери. Рейчел – следит за ним. Он догадывался о том, что ее раздирают противоречивые чувства, сковывает нерешительность. Но голоса она не подавала. Ратлидж спрашивал себя: о чем она думает сейчас? Что будет делать? Намерена ли она ждать? Женщины способны одновременно думать о нескольких делах. Там, где мужчина прежде всего видит долг, женщины больше озабочены эмоциями, переживаниями. Он давно понял: полицейский, который не обращает внимания на разницу между мужским и женским восприятием мира, обречен на неудачу.

Ратлидж остановился у дома миссис Трепол. Неожиданно хозяйка вышла на крыльцо и обратилась к нему:

– Инспектор Ратлидж!

Он открыл калитку и подошел почти к самому крыльцу, надеясь, что Рейчел их не услышит. Если у миссис Трепол возникли вопросы или сомнения, лучше не передавать их всем, кто находится в пределах слышимости.

Миссис Трепол кивнула ему и сказала:

– Наверное, вы хотите, чтобы я прибрала в Тревельян-Холле? Ведь сегодня там побывало столько народу! Нанесли грязи и в холл, и в гостиную…

– Будет очень мило с вашей стороны, – ответил Ратлидж. – Спасибо!

– Мисс Розамунда ни за что не допустила бы такого, – продолжала миссис Трепол, косвенно выражая свое неодобрение его поступком, который для нее был равносилен святотатству. Нельзя приглашать полдеревни в дом, к тому же принимать всех в парадной гостиной, усаживать в лучшее кресло под лучшим портретом хозяйки. Так совсем не было принято в то время, когда росли миссис Трепол и Розамунда Тревельян; обе они знали свое место – каждая свое.

– Знаю, – ответил Ратлидж, – но иногда по закону приходится делать то, что до́лжно, и только потом заботиться о приличиях. По-моему, Розамунда порадовалась бы тому, что тоже принимает участие в восстановлении справедливости.

– Значит, вы восстанавливаете справедливость, сэр? – простодушно спросила миссис Трепол.

– Стараюсь. Во всяком случае, я хочу объяснить смерть Оливии Марлоу и Николаса Чейни. Все расставить по своим местам.

Миссис Трепол кивнула, как будто поняла, и тихо сказала:

– Спасибо, сэр. Я предпочла бы не думать о них плохо из-за того, что они сделали. Печальный они уготовили себе конец, вот что! Мне всегда делается не по себе, когда я вспоминаю, что они с собой сделали. Я не вижу в их поступке никакого смысла. Мы должны жить той жизнью, которая нам подарена, и ничего тут не поделаешь. Господь не дает нам выбора. Вот как говорит церковь. Страдание тоже по-своему учит.

– Да, иногда, – ответил Ратлидж, помня, сколько раз и его подмывало одним махом покончить со своими страданиями.

Миссис Трепол снова кивнула и огляделась по сторонам, ища кота. Ратлидж развернулся и зашагал к калитке.

Миссис Трепол робко окликнула его:

– Сэр!

– Да? – Он полуобернулся; ему не терпелось вернуться в гостиницу и прочесть показания.

– Если вы с нами закончили… я тут подумала, может быть, вы знаете, как лучше поступить с теми коробками, которые мистер Стивен оставил мне на хранение. После того как мистер Стивен умер, я все ждала, что за ними приедет мистер Чемберс, но он так и не приехал. Может, раз мистер Стивен умер, они уже никому не нужны? Мистер Стивен говорил, что в коробках просто старые вещи, какие-то семейные реликвии, которые он хотел бы сохранить для себя. Воспоминания детства, по его словам. И еще он добавил: мол, не сочтите мальчишеством, но он не хотел оставлять коробки в пустом доме и увезти с собой в Лондон пока не мог, потому что в его машине не осталось места из-за всех вещей, которые забрали мисс Сюзанна и остальные.

Ратлидж обернулся и пристально посмотрел на миссис Трепол. В сумеречном вечернем свете белело ее простое, честное лицо. Экономка ждала от него ответа.

– Я думала сказать о них мисс Рейчел, но ведь это вещи мистера Стивена, а мисс Сюзанну я ни разу одну не видела, только вместе с мистером Даньелом, и я не знала… подумала, может быть, мистеру Стивену было бы неприятно. Он ведь попросил меня сохранить коробки для него, понимаете? Только для него, в виде одолжения. А ему всегда трудно было отказать; вот я и подумала: спрошу-ка вас, вы наверняка посоветуете, как лучше поступить. Они ведь не мои – и я не хочу делать ничего дурного.

Ратлидж не мог обернуться и проверить, стоит ли Рейчел по-прежнему у своего порога. Он не мог быть уверен, что она не увидит, как он перетаскивает коробки.

Он взял на руки кота, который вошел в открытую калитку, и тихо сказал:

– Покажите их мне.

Миссис Трепол вошла в дом. Ратлидж с котом на руках последовал за ней. В чулане, который был сделан в прихожей между спальней и кухней, одна на другой стояли три коробки. С другой стороны тесное пространство загромождали два пальто, садовая обувь на полке и несколько старых зонтиков.

Ратлидж опустил на пол извивающегося кота. Вначале он молча смотрел на коробки. Потом взял первую из трех и осторожно открыл ее. Миссис Трепол отвернулась, как будто боялась, что нарушит приличия, если посмотрит на содержимое.

Зато Ратлидж никаких угрызений совести не испытывал.

В первой коробке лежали записные книжки Оливии. Кроме того, он нашел черновики стихов, снабженные авторскими комментариями – так сказать, слепок творческого процесса. Она долго подыскивала нужные слова… Ратлидж задумчиво смотрел на аккуратные строчки, не читая, но просто отдавая им молчаливую дань, и гладил пальцами корешки записных книжек.

Во второй коробке лежали контракты, письма и банковские извещения. Он изумился тому, как хорошо платили за стихи.

В третьей коробке он увидел всякую всячину – семейные фотографии, родословное древо семьи Тревельян, личные письма, написанные каракулями, не предвещавшими рождение будущей поэтессы. Кроме того, внизу лежали несколько книг Оливии с дарственными надписями на форзацах.

Стараясь скрыть разочарование и подавить горестные стенания Хэмиша: «Что я тебе говорил!» – Ратлидж снова перебрал содержимое коробок, как будто ждал, что они, как по волшебству, дадут ему те ответы, которые он хотел получить. Миссис Трепол ушла на кухню кормить кота, и он присел на корточки на широких половицах, отказываясь сдаваться.

И вдруг он заметил, что одна стопка, состоящая как будто из папок с контрактами, выше остальных. Осторожно подняв стопку, он нашел под ней то, что на первый взгляд казалось тонким журналом. Ратлидж осторожно вытащил его из коробки.

Перед ним оказался вовсе не журнал, а большая тонкая тетрадь, исписанная сильным и разборчивым почерком. Почерком женщины, которая почти всю жизнь выражала свои мысли с помощью пера и умела находить нужные слова.

Ратлидж читал письмо Оливии к сводному брату.

«Милый Стивен!

Ты кое-что должен узнать. К сожалению, в то время, когда ты будешь читать это письмо, я уже ничего не смогу рассказать тебе сама. Мне очень жаль, что тебе придется столкнуться с моими откровениями в то время, когда ты будешь оплакивать нас. Но я должна вооружить тебя против того, что тебя ждет. Всю жизнь я, как могла, старалась защитить вас с Сюзанной. Во-первых, в моем завещании указано, что дом следует непременно продать. Впрочем, вы все давно знаете, что таким было мое желание, а также желание Николаса. Во-вторых, пока могла, я держала тебя в неведении и много лет вызывала огонь на себя. Умирая, я наконец освободила его. Отныне вы в безопасности. У вас нет ничего из того, что хочет он. Так я ему и сказала. Но кто знает, что случится потом? Все меняется, и я не в состоянии предвидеть все. Возможно, настанет время, когда то, что я пишу сейчас, станет самым главным твоим достоянием. Умоляю, верь мне и ради себя самого храни в тайне то, чем я с тобой делюсь. Месть лишь опустит вас с Сюзанной на его уровень. И тогда окажется, что моя смерть была напрасной!

Итак, знай, что на протяжении всей твоей жизни и почти всей моей рядом с нами жил убийца…»

Глава 25

Дочитав, Ратлидж захлопнул тетрадь и положил ее на место. Хэмиш, в виде исключения, молчал; перед лицом истины умолк его голос, поблекла самая его сущность. Ратлидж почувствовал, как часто бьется его сердце; его раздирали противоположные чувства: ликование и тоска. Он радовался оттого, что его догадки теперь подтверждают не только стихи. Но… Оливии Марлоу пришлось пожертвовать собой, чтобы сохранить жизнь младшим сводным брату и сестре. Может быть, угроза привела ее к самоубийству? Может быть, убийца приказал ей выбирать жизнь Стивена или свою?

Вот о чем она договорилась с Люцифером – или не только об этом?

Миссис Трепол просунула голову в чулан.

– Вы заберете с собой вещи мистера Стивена? – спросила она.

Ратлидж встал и снова поставил коробки одну на другую.

– Миссис Трепол, пожалуйста, подержите их у себя еще некоторое время, – попросил он. – Пусть остаются, где есть. Я сам за ними приду перед отъездом. Постараюсь забрать их как можно скорее. И еще… на вашем месте я бы сейчас не говорил о них ни мисс Рейчел, ни мисс Сюзанне. Им и так забот хватает, не хочу усугублять их горе из-за мистера Стивена.

Миссис Трепол торжественно поблагодарила его и проводила до двери.

Хэмиш, успевший опомниться, снова подал голос: «Не потерплю никакого злорадства – ни сейчас, ни потом! Ведь не ты сам их нашел, верно? Они появились как будто из ниоткуда, и ты не можешь приписать себе честь их находки!»

– Не нужно мне никакой чести, – вслух ответил Ратлидж, идя по тропинке и закрывая за собой калитку. Он по-прежнему хотел взять коробки с собой, но, с другой стороны, разумнее было пока оставить их на месте. Он снова повернул к гостинице, лишь краем сознания отметив, как пусто и тихо на улице – ни шумных детей, ни соседок, которые сплетничают, опершись на изгородь, ни молодых парочек, которые гуляют, держась за руки, в вечерних сумерках. Нечто подобное он замечал и раньше: в тяжелые времена маленькие общины словно замыкались в себе. «Начну с показаний, – решил он. – Потом пошлю за письмом Харви. Как только мы изучим все протоколы, он поймет, что письмо находится в общем русле… А если все поймет Харви, все наверняка поймут и в Лондоне».

«А что же Стивен Фицхью? Он видел письмо Оливии? Он поэтому оставил там коробки?»

– Да, наверное, он его прочел, – устало ответил Ратлидж, не замечая, что говорит вслух. – Оливия назначила его своим душеприказчиком, потому что она ему доверяла. Наверное, это стало ее единственной ошибкой. После войны Стивен сильно изменился. Кстати, примерно то же самое сказала и Рейчел: после войны Стивен стал другим. Боже мой, да ведь почти никто из нас не остался прежним! – В его голосе слышалась горечь. Он как будто снова услышал обвинительную речь Рейчел и вовсе не чувствовал торжества после сегодняшних побед. Зато сомневался в правильности своих методов. Вдруг луч заходящего солнца коснулся шпиля колокольни, и он блеснул, как маяк. Но зрелище не принесло инспектору утешения.

Хэмиш раздраженно цокнул языком:

«Черт побери, а ты взгляни правде в глаза! Стивен решил устроить тут музей, мемориал, как назвала его Рейчел. Он не хотел продавать дом. Хотя Стивен пошел против воли Оливии, он все же спрятал коробки там, где их никто не мог найти и наткнуться на правду. По-моему, Стивен прикинул все за и против и понял, что можно превратить Тревельян-Холл в музей, склонив на свою сторону убийцу. Он попытался шантажировать его. В нем говорило высокомерие, а не храбрость».

Какой-то рыбак, шедший со стороны моря, заметил Ратлиджа и неуклюже обошел его, чтобы не подходить вплотную. Видимо, жители деревни сделали свои выводы.

«Ты не можешь знать, что было у него на уме!»

«Да, не могу. Зато я знаю, что он оставил коробки у миссис Трепол. Он не перенес их к себе в машину и не увез в Лондон. Не оставил в доме, где на них мог наткнуться кто-то еще. Он не отдал их на хранение адвокату Чемберсу. Он поручил их заботам женщины, которая, он не сомневался, точно выполнит его указания».

«Да, но Стивен Фицхью упал с лестницы. Его смерть стала результатом несчастного случая – ты сам так говорил».

«Я до сих пор в это верю».

Ратлидж дошел до гостиницы, толкнул дверь. Внутри было темно и тихо, если не считать света, который горел вдали, на кухне. Он отнес свидетельские показания к себе в номер и запер их в чемодане вместе с маленькими золотыми украшениями, а затем нашел Траска и попросил принести наверх какую-нибудь еду. Впервые владельцу гостиницы не нашлось что сказать, когда он принес Ратлиджу поднос. Деревня как будто избегала его.

В сумерках Ратлидж отправился к домику Сейди. Заходящее солнце еще освещало мыс золотистым светом, но в узких лощинах уже сгустились синие тени, которые крадут краски у земли и оставляют ее в смутной неопределенности между днем и ночью.

Сейди полола морковь в огороде. Увидев, что он повернул к ее домику, она выпрямилась и молча посмотрела на него.

Ратлидж почувствовал себя виноватым, как будто у него на лице было написано, что он приходил сюда накануне ночью и искал фиалки. Но он понимал, что старуха ничего не знает наверняка – она ведь ничего не видела и ничего не слышала.

«А ей и не надо ни видеть, ни слышать, – напомнил ему Хэмиш. – У нее есть дар».

– Добрый вечер. – Ратлидж постарался говорить ровным тоном. – Я пришел спросить, почему вы не явились в Тревельян-Холл и не побеседовали с констеблем Долишем. Он ждал, надеялся поговорить с вами.

– Ну и ладно, – отмахнулась Сейди. – Мне нечего ему сказать.

– Ну а мне? Со мной вы поговорите?

– Я уже говорила вам раньше…

– Что вы не хотите слышать о гончем псе Гавриила! Помню, помню. О нем я и не стану вас спрашивать – во всяком случае, прямо. Но, надеюсь, вы кое-что расскажете мне об Оливии. Как ей удалось хранить такую страшную тайну, ведь она была совсем молодой. Как она превратилась в такую сильную женщину, не сломившись от напряжения. И почему она решила покончить с собой. Надеялась она увести с собой и его – или просто сдалась? Мне очень нужна помощь Оливии, но Оливия умерла. Вам она доверяла. Пожалуйста, поговорите со мной от ее имени! Я уже могу арестовать убийцу, но многое остается неясным. За исключением его имени. Его я уже знаю – наконец-то.

Сейди склонила голову набок и смерила его пытливым взглядом:

– Не хотела бы я сейчас оказаться на вашем месте. Он не знает жалости.

– Вот почему я должен все закончить уже сегодня, – чуть мягче произнес Ратлидж.

– Вы приходили сюда ночью? Вчера?

– Да, приходил. Я нашел Ричарда. У его ног растут фиалки.

Лицо ее сморщилось. Она долго молчала, а потом сказала:

– Она не могла остановить гончих. Она не могла призвать его к ответу. Зато она пыталась указать на него так или иначе. Она надеялась. Не допускайте, чтобы все пропало зря! Докажите, что для нее справедливость восторжествует.

Сейди плотнее закутала тощие плечи в черную шаль. Она пытливо смотрела на гостя. Оценивала. Взвешивала.

– Много лет он гуляет на свободе. Он выскользнет из любого поводка, какой на него наденут. И вернется сюда.

– С виселицы еще никто не возвращался. – Ратлидж стал думать, что еще способно убедить ее. – И мертвые наконец-то обретут покой.

– Хотелось бы, – не сразу ответила старуха. – Прежде чем я умру, я бы хотела в этом убедиться. Убедиться наверняка!

Ратлидж боялся, что она все равно откажется говорить с ним. Глядя, как меняется выражение ее морщинистого, усталого лица и выразительных глаз, он боялся, что она вот-вот ускользнет.

Но старуха снова выпрямилась и зашагала к двери домика:

– Входите, я заварю чай. И отвечу на ваши вопросы.

Сейди была единственным как-то связанным с Тревельянами человеком, которому Оливия не посвятила стихи. Ратлидж заметил это еще вчера, а теперь понял, в чем дело. Он оказался прав, что заглянул за фасад.

Зайдя за старухой в низкую дверь, он достал блокнот. Сейди жестом велела ему сесть. Когда он сел в кресло, указанное хозяйкой, кот на подоконнике презрительно посмотрел на него. Сейди молча поставила чайник на огонь, достала чашки и жестянку с чаем.

Он ждал, не желая отнимать у нее пространство и время.

Первый вопрос он задал, когда Сейди поставила на стол заварочный чайник и начала разливать чай. Прежде чем ответить, она протянула ему чашку.

Еще через час Ратлидж очень обрадовался, что Сейди все-таки не пришла в Тревельян-Холл и ее не допрашивал констебль Долиш.

Когда она заговорила, голос ее дрожал. Он слушал дрожащий старческий голос и едва дышал, так боялся переутомить Сейди. Потом наступил катарсис – Ратлидж почувствовал себя в некотором смысле священником, который выслушивает исповедь. Глубокое эмоциональное высвобождение, которое медленно поднималось из глубины ее души, но принесло с собой волны бурных переживаний. Сейди не просто рассказывала о событиях прошлого; в ее устах старые и очень горькие события буквально оживали. Старая история оказалась похоронена в самой глубине ее души; она въелась в ее плоть и кровь, внушив ей сознание полной безнадежности. Ратлидж снова вспомнил, что Сейди считается местной целительницей.

– Нет, никто из нас не подозревал, что Анну убили, – медленно ответила она на его первый вопрос. – Но мисс Оливия до смерти напугалась, и мистер Эйдриан, ее дедушка то есть, сказал: все потому, что они, Анна и Оливия, были одним целым. Страх все не проходил. Ей снились кошмары; иногда меня звали посидеть с ней, в углу комнаты горела лампа с наброшенной на нее шалью. Я сидела у ее кровати и держала ее за руку. Мистер Николас тогда был совсем сопляком, но он стоял у двери и наблюдал за сестрой своими черными глазами; он как будто понимал, из-за чего она страдает. Но мисс Оливия никогда не делилась тем, что было у нее на душе. Даже с матерью. Потом ей полегчало, а все-таки прежней она уже не стала. Бывало, сидит с книгой на коленях и не разбирает ни слова. Или стоит у окна, смотрит на улицу, но не видит, что творится за стеклом. В свое время я лечила раненых солдат. Так вот, мисс Оливия тоже была ранена…

– Когда она впервые упомянула при вас о гончем псе Гавриила? Или это вы ей о нем рассказали?

– Как-то она нашла в дедушкиной библиотеке старинную книгу и прочла о гончих Гавриила. Она спросила, слышала ли я о них. Конечно, я о них слышала. Она спросила, верю ли я, что такие псы существуют, а я ответила: «Дитя мое, тому, кто повидал турок, не пристало бояться каких-то псов!» А она ответила, глядя мне прямо в глаза: «А я их слышала. В ту ночь, когда умерла Анна». Больше она ничего не сказала, но потом я часто не могла уснуть ночью и тоже прислушивалась. Я понимала, что к фантазиям мисс Оливии надо относиться серьезно. Она… знала.

– Тогда почему она не поговорила с матерью? Или с Эйдрианом Тревельяном? Уж они-то ей наверняка поверили бы!

– Один раз я ее спросила. Она ответила: «Меня предупредили, чтобы я никому не говорила». И переубедить ее было невозможно.

Холодок пробежал у него по спине, как будто чьи-то ледяные пальцы коснулись его затылка. Ничего удивительного, что Оливия замкнулась в собственном мире. Она бежала туда от страха, и ее мир стал ее убежищем.

Заметив, как больно Сейди предаваться воспоминаниям, Ратлидж поспешил сменить тему:

– Расскажите о смерти Ричарда.

Старуха посмотрела на него поверх чашки и сделала большой глоток.

– Вы и так все знаете. Наверное, хотите услышать, как его похоронили?

Удивленный, он спросил:

– Так вы знаете, что она сделала?

– Я не сразу все поняла. Вначале я ни о чем не догадывалась. Но как-то застала ее в слезах на склоне холма – она сказала, что хочет разбить тут садик. Я погладила ее по голове и сказала, что ее братик теперь с Боженькой и счастлив, она повернулась ко мне и сказала так, что у меня кровь застыла в жилах: «Боженька даже не знает, где он! Надо было позволить им похоронить его в склепе, вместе с остальными, но я подумала… подумала, что, может быть, маме будет легче, если его… не найдут. Тогда у нее останется надежда. Я подумала… тот, кто его убил, испугается, что Ричард вернется, и укажет на него, и заставит его во всем признаться, но я… ошибалась!» До сих пор так и слышу ее голос, так же ясно, как слышу вас, и сердце у меня готово разбиться от горя! Я только потом узнала от нее, как все было, но к тому времени уже застрелился мистер Джеймс, и лучше было оставить мисс Розамунде хоть какую-то надежду, пусть и маленькую. На том мы и порешили.

Ратлидж поднял голову от своих записей. Вряд ли кто-нибудь еще из местных жителей способен был так поддержать Оливию. А Сейди хорошо понимала хрупкую девочку.

– А Николас знал? – спросил он.

– Николас знал все, – ответила Сейди, – и держал язык за зубами, потому что тогда мисс Оливия еще ничего не могла доказать. Видите ли, он боялся, что во всем обвинят ее. Скажут, что она, наверное, сама убила мальчика, раз она его спрятала, а теперь пытается переложить вину на другого. В ужасный она попала переплет. Я думала, тут-то им обоим и конец. Но мисс Оливия была сильная! Да и он отдавал ей все… Защищал ее как мог. Никогда не видела такого отважного парня, как он. А ведь они тогда были совсем дети, и тайна оказалась для них слишком тяжелой. Из-за нее оба выглядели старше своих лет. Какое-то время им казалось, что все прекратилось! Когда мисс Розамунда вышла за мистера Фицхью. Мистер Кормак и мистер Николас уехали в школу, как и положено, мисс Оливии нашли гувернантку, родились близнецы, и в доме опять поселилось счастье. На десять лет или больше.

– Потому что ему некуда было спешить. Он выжидал, готовился…

– Да, – печально кивнула Сейди. – Самое худшее было впереди. Говорили, что мистера Брайана сбросил конь. За полчаса до того Николас увидел его на пляже и разговаривал с ним. Мисс Розамунды не было дома; она гуляла в парке. Мистер Николас побежал ее искать; тогда-то и умер мистер Брайан. Но еще до того он успел сказать Николасу, что Кормак хочет сменить фамилию на Тревельян и просил его, Николаса, поговорить об этом с мисс Розамундой. Мистер Николас спросил, почему мистер Брайан сам не спросит ее, и мистер Брайан ответил: «Здесь не мой дом. Я не Тревельян, а мистер Кормак – не Фицхью». Мистер Николас не понял, что имел в виду мистер Брайан, но мистер Брайан только головой покачал и сказал: «Нет, я очень сильно люблю твою мать и не стану просить у нее одолжений! Пусть сделает все сама, а не ради меня и не ради Кормака».

– Николас когда-нибудь упоминал при матери о том разговоре?

– Что вы, нет! Не успел он найти ее, послышались крики, что мистер Брайан упал и расшибся, и мистер Николас выглядел прямо как ходячий призрак и ни одной душе ничего не сказал, кроме Оливии, да и то только после похорон. Это я обряжала мистера Брайана, когда его принесли в спальню у лестницы. Когда я искала чистую рубашку, чтобы он хорошо выглядел при мисс Розамунде, я нашла в его комоде письмо, которое он собирался отправить; оно лежало между рубашками. Письмо было адресовано мистеру Чемберсу, и в нем мистер Брайан написал о происхождении мистера Кормака. Но, когда я рассказала о письме мисс Оливии и мы пошли его искать, оно исчезло. Мистер Чемберс так его и не получил.

– Вы прочли его, когда нашли?

Сейди встала и, подойдя к двери, выпустила кота. На миг в дом ворвался запах моря, и Ратлидж понял: ветер поменялся.

– Вы никогда не жили в доме с прислугой? Слуги глухи, как столбы, и слепы, как летучие мыши. Письмо было спрятано между его рубашками, сэр, а не лежало сверху на письменном столе. Я бы ни за что не притронулась к бумагам, но оно упало на пол. Конверт полетел в одну сторону, письмо – в другую. Я подобрала письмо и прочла его, а потом положила его в конверт и положила куда следует – на стол. На следующий день письмо оттуда исчезло.

– Вы уверены, что не сама миссис Фицхью взяла его?

– Ну, сэр, во-первых, не мое дело было спрашивать, верно? Но потом, когда ей было плохо и не по себе, когда она ночами бродила по дому, пытаясь заснуть и не находя в себе сил, я спросила ее о письме. Мистер Эйдриан, ее отец, не хотел, чтобы она выходила за мистера Брайана, но мистер Брайан был человеком добрым, он часто смешил ее и не собирался прикарманивать ее денежки. Дом отходил мисс Оливии, но деньги по-прежнему оставались у мисс Розамунды. Мистер Брайан не собирался их отнимать. Он был счастлив, если она была счастлива; он подарил ей близнецов, которых мисс Розамунда обожала. На мой взгляд, жили они неплохо. А мистер Чемберс начал приезжать к ней в гости, когда окончился траур, и мисс Розамунда иногда казалась прежней: румянец на щеках и такой особый наклон головы, как будто она прислушивается к чему-то очень приятному. Так она выглядела, когда бывала счастлива.

Кот вернулся; Сейди закрыла дверь и подошла к камину. Она устала; морщины сильнее проступили на лице. Но Ратлидж подумал, что он не мог бы сейчас остановить ее, даже если бы попытался.

– Все началось в июне. А в сентябре она умерла. Доктор сказал – несчастный случай. Мол, нечаянно приняла настойки больше, чем надо. Но я-то знаю, сэр, сколько лауданума она принимала! Это я каждую ночь просила ее выпить хоть половину зелья, чтобы ей стало легче. А она качала головой и говорила: «Нет, Сейди! Мне мои мозги еще пригодятся!» А я ей: «У вас совсем мозгов не останется, если не будете отдыхать!» А она: «Я должна кое-что сделать, только пока не знаю, как к делу приступить. Замуж за мистера Чемберса я не выйду. И ни за кого другого тоже. Буду жить ради детей, теперь дети – самое главное в моей жизни». И никак ее нельзя было убедить, такая она была сильная.

– Она сама решила не выходить за Томаса Чемберса? Она ему так и сказала?

– Ну да, конечно, но он все равно приезжал каждые выходные, и она приглашала его к ужину. Я слышала, как она однажды сказала ему: «Я убила их всех. Джорджа, Джеймса и Брайана. Я не вынесу, если умрешь и ты; я этого не допущу!» А он ответил: «Ерунда, любимая, от горя у тебя помутился разум». А она посмотрела на него, да так печально, и сказала: «Том, я приношу несчастье, уж лучше я останусь одна, чем еще раз надену траур».

– Почему она решила, что убила их? – Ратлидж слушал как завороженный, притворяясь, что пьет чай, и украдкой наблюдая за старухой в свете лампы.

– Почему решила, говорите? Я тоже долго думала о ее словах. Вот мисс Оливия уверяла, что все гораздо глубже. Ей казалось, что мистер Кормак был влюблен в мисс Розамунду. Конечно, говорить прямо никто не говорил, особенно при мисс Розамунде. Она улыбалась и говорила, что хорошо себя чувствует, просто пришла к выводу, что свадьба не стоит горя, которое наступает потом.

– Тогда как же она все-таки умерла?

– Очень странно, сэр. Однажды она сказала мисс Оливии: «Наверное, я попрошу Тома приехать на выходные. Мне нужно поговорить с ним. Обсудить юридические вопросы, а потом, когда все будет сделано, может быть, мы с ним поговорим и о другом». Я тогда была на лестнице, помогала мистеру Кормаку и мистеру Николасу передвинуть сундук с чердака – мистер Кормак хотел увезти его к себе в Лондон. И их голоса были очень слышны, потому что они разговаривали в гостиной. Потом вышла мисс Розамунда, посмотрела на меня, и лицо у нее сделалось такое грустное, что мне захотелось зареветь. Не знала я, что ее так расстроило, но глаза ее сразу выдавали. Стали холодными, как смерть. Записку, которую она оставила, нашла мисс Оливия и сожгла ее в камине.

– Записку?! Мне никто не сказал, что Розамунда написала предсмертную записку! – воскликнул пораженный Ратлидж.

Сейди тяжело, с усилием села и попросила его принести домашнего вина из шкафчика у раковины. Выпив полстакана и немного успокоившись, она продолжала:

– Нет, мисс Оливия ее сожгла, как я и сказала. Она была написана каракулями, которые с трудом можно было разобрать, и спрятана под подушкой. В записке было только имя. И призыв: берегитесь. Мисс Оливия сразу все поняла. Она еще больше побледнела и склонилась над телом матери в таком горе, что я не могла этого вынести. Я вышла из комнаты и позвала мистера Николаса. Больше о записке ни разу не говорили. Да мне и не нужно было ничего говорить. После того как гончие унесли бедняжку Ричарда, я много раз их слышала. Я знаю, кто подлил зелья в воду мисс Розамунды. Не она сама, ведь в ней было столько жизни и любви – она бы не запятнала себя грехом самоубийства! – Последние слова Сейди произнесла пылко, у нее даже щеки сердито зарумянились. Более сильным голосом она продолжала: – Близнецы тогда были еще маленькие, чтобы знать о таком; им сказали, что их мама ночью заболела и отравилась. А у мистера Чемберса… сердце было разбито. Он вел себя как вдовец, а не как семейный поверенный… К ней приходили гончие Гавриила; они нашептывали ей советы, что делать, они склонились над ней, когда она погрузилась в последний сон. А ведь мисс Розамунда знала, тогда уже знала, откуда грозит опасность!

– Опасность для нее?

– Да, и для мисс Оливии. Потому что, по правде говоря, потом мистер Кормак стал заигрывать с мисс Оливией. Раз не получилось стать Тревельяном одним способом, он задумал получить свое по-другому. Только мисс Розамунда ни за что не вышла бы за него. Да и он не мог просить руки мисс Оливии после того, как добивался руки ее матери… тогда все выплыло бы наружу! Она и мистеру Чемберсу все рассказала бы – вот он удивился бы! Так что мисс Розамунда долго горевала и не спала ночей. А он… попал в переплет и решил облегчить себе жизнь: лишить дом света. Мисс Розамунда пользовалась любыми предлогами, лишь бы избавиться от мистера Чемберса. Но мистер Чемберс не испугался; он по-прежнему всем сердцем хотел жениться на ней. Надо ему было поговорить по душам с мисс Оливией; думаю, ему она бы призналась в том, что ее тревожило. Но после смерти мисс Розамунды мистер Чемберс так глубоко погрузился в собственное горе, что до него было не достучаться. После похорон мисс Оливия сказала всем, что ночью ее матери стало плохо. Мистер Смедли любил всю семью; он и слышать не желал о самоубийстве. И мистер Пенрит тоже. Он сказал, что руки у мисс Розамунды дрожали, она страдала от бессонницы, и ей, мол, легко было совершить трагическую ошибку. Вместо того чтобы разбудить кого-то из слуг, она налила себе лекарство сама… Мисс Розамунда всегда заботилась о других; все и поверили, что ее смерть – несчастный случай. И ее убийца обрадовался: опять выйдет сухим из воды! Кто стал бы подозревать убийство? Тем более что записку мисс Оливия сожгла…

– Но если ее убили…

Сейди посмотрела на него с жалостью:

– В свое время я обряжала половину жителей нашей деревни. Кто-то умер от несчастного случая, от болезни, от разбитого сердца… да, смерть – обычное дело. Иногда у нас и убийства случались. Доктор Пенрит свое дело знал, умел отыскивать иголку в стоге сена. В деревне ничего не утаишь; скоро все выплывало наружу, и сразу было известно, чья тут поработала рука: мужа, любовника, ревнивой соседки. В Тревельян-Холле все было по-другому. Там все любили мисс Розамунду всем сердцем. Мисс Оливия понимала, что ей никто не поверит. А он всегда действовал умно и осторожно. Не оставлял никаких следов! Зато потом мисс Оливия и мистер Николас вычеркнули детей мистера Брайана из своих завещаний. Мисс Сюзанна и мистер Стивен не получали дом, а деньги были помещены в доверительный фонд. Как бы долго и громко ни завывал пес, их крови он требовать не мог. Зато он в конце концов явился за ней самой – из-за стихов. И потом, у него появились деньги, и он мог поступать как ему заблагорассудится. Мисс Оливия слишком много знала. А еще он решил жениться. В завещании появилось новое условие: если Кормак Фицхью когда-нибудь решит поселиться в Тревельян-Холле, он ни за что не должен жениться. Мистер Чемберс думал: условие появилось потому, что мисс Оливия любила мистера Кормака и не хотела, чтобы он привозил в Тревельян-Холл жену. Но она сказала: здесь ее дом, она поступит с ним как ей захочется, и никто ее не остановит. Так оно и вышло. А мистер Кормак так и не женился. Но он все-таки будет жить в Тревельян-Холле, и я от всей души надеюсь, что гончие найдут его там, в темноте, когда неоткуда будет ждать помощи!

Сейди заплакала; слезы бежали по ее белому, морщинистому лицу, образуя уродливые бороздки, скапливаясь в морщинах и не находя выхода.

Ратлидж тяжело дышал; его распирала черная, бессловесная ярость. Он подал старухе платок. Она кивнула с благодарностью, почти ничего не видя от слез. Затем Сейди осторожно промокнула лицо, и у Ратлиджа защемило сердце, потому что она плакала не по себе. Она по-прежнему плакала не по себе.

Глава 26

После долгого молчания Ратлидж спросил:

– Почему Оливия решила умереть? И почему Николас умер вместе с ней?

Сейди покачала головой:

– Если бы она хотела, чтобы вы знали, она бы вам сказала. В стихах. Так или иначе.

А ведь она и сказала – помоги ему Бог!

– Сейчас мне гораздо важнее выяснить другое. Говорила ли она что-то вам? – хрипло спросил Ратлидж.

– Ей не нужно было ничего говорить. Пусть я старая, слабая и толку от меня никакого, но когда-то я была еще ого-го, и сердце у меня не железное. Я все поняла и без слов!

– Кормак был влюблен в Оливию?

– По-моему, нет. Зато он ее смертельно боялся. Только ее он и боялся, и суеверия тут ни при чем! Мисс Оливия говорила, что он не верит в Бога, зато понимает: если умрет она, настанет конец и ему.

Впервые за долгое время Хэмиш ожил и заговорил так ясно, будто с самого начала сидел вместе с ними за столом. А может быть, из-за напряжения, которое держало его, как в тисках, сам Ратлидж произнес что-то вслух? Потом он уже ни в чем не был уверен.

«Тут она ошибалась; не ее смерть его прикончила, а смерть Николаса Чейни. А ее кузина Рейчел ничего не поняла и послала за Скотленд-Ярдом».

Сейди взглянула на него; больше ее глаза не были ясными и внимательными.

– Да, верно, – ответила она. – Его добила смерть мистера Николаса. Но как он мог оставить Николаса в живых? Николас удушил бы Кормака голыми руками, если бы что-то случилось с мисс Оливией. Как бы все ни было тщательно проделано. Наверное, двадцать лет Кормак только поэтому и выходил сухим из воды. Мисс Оливия не хотела, чтобы Николаса повесили! Нет, они должны были умереть вместе. Больше мистеру Кормаку в нашем мире надеяться было не на что.

Ратлидж записал слова Сейди, а потом, когда они выпили еще чаю и старуха немного приободрилась, она с его помощью перечитала свои показания и дрожащей рукой расписалась внизу каждой страницы.

Вот теперь можно идти в суд и представить все необходимые доказательства! Кроме одного… Его Стивен не положил в коробки с архивом Оливии, потому что самое важное доказательство было связано с историей семьи Фицхью.

Ратлидж вошел в рощу. Было поздно; он с трудом справлялся с собой и слушал собственные шаги. Его подошвы скрипели на камнях и земле, как мельницы богов. Медленно, но верно… хотя он не хотел медленно, сейчас он хотел расплаты, кровавой, окончательной, в основе которой лежала месть.

И Хэмиш, яростно сражаясь с ним, вынужден был уступить.

Пройдя последний поворот, он увидел впереди свет. А за яркими окнами – грозовой фронт. Вспышки молний пронзали облака, плясали между ними, и отдаленный гром со стороны моря напоминал канонаду. Ратлидж почувствовал, как внутри у него все болезненно сжалось.

«Ну да, как перед боем, – согласился с ним Хэмиш, – сначала-то всегда бывает артподготовка. И все же опомнись! Ты теперь не во Франции! Приближается гроза, а тот дом больше тебе не страшен. Ни дом, ни человек, который в нем сидит. Ты свое дело сделал, вот и отойди в сторону!»

Остановившись в темном месте, как в убежище, Ратлидж снова посмотрел на дом. Свет горел в нескольких комнатах. В гостиной. В кабинете, где умерли Оливия и Николас. И в спальне наверху – бывшей спальне Розамунды…

Ему посылают своего рода приглашение: «Я здесь. Я знаю, что ты сегодня затеял. Приходи и посмотри на меня сам, если посмеешь!»

Хэмиш сказал:

«Не ходи, раз ты сейчас такой злой! Внутри у тебя все черно… Ради него не стоит умирать. Смерть не стоит того, чтобы взглянуть, как он будет повержен!»

«Я не умру. Да и он тоже, если я сумею что-то предпринять. Он бросил мне вызов. Я не убегу. Оливия не убежала». – И все же Ратлидж прекрасно понимал, что сейчас за него говорит жар в его крови.

Хэмиш парировал: «Ты просто хочешь ему отомстить! И все ради нее – той проклятой женщины!»

Ратлидж не ответил. Он был занят другим: подсчитывал, взвешивал…

Ветер, зашуршавший листьями у него над головой, принес с собой запах трубочного табака. Хотя запах был слабый, сомнений у него не осталось. Потом он услышал чьи-то шаги. Кто-то приближался к нему.

Ратлидж повернул голову. За ним в темноте послышался голос священника, низкий и страстный.

– Люди в Боркуме простые, но они не дураки. Они обменялись впечатлениями, и теперь всем почти все известно. И мне тоже. А я потратил целый день, стараясь уничтожить вред, который вы причинили. Вы поколебали их веру, и в конце концов они начнут обвинять во всех смертях себя. Будут упрекать себя за то, что двадцать пять лет ничего не желали замечать, за то, что не остановили его вовремя.

– Я часто сталкиваюсь с такими последствиями, когда веду дело об убийстве… – ответил Ратлидж. – Многие думают: «Я мог бы все предотвратить». Но только не в этот раз. И не с этим убийцей. Так им и передайте.

– Если бы я хоть понимал почему…

Ратлидж снова обратил свое внимание на мыс. Прикидывал, скоро ли на них обрушится гроза. И думал, что ждет его в доме. Свет в окнах еще горел.

– Моя вера основана на искуплении грехов. Все могут спастись, потому что в глубине души у каждого есть что-то хорошее. Его только нужно найти и взрастить, – устало сказал Смедли. – Я хочу ему помочь.

– Нет. В нем вы ничего хорошего не найдете. Возвращайтесь в деревню, а с ним я разберусь сам. Вот, возьмите с собой. – Он передал Смедли показания, которые он снял у старухи. – И сохраните их для меня.

– Что здесь у вас?

– Передайте их Харви. Все кончено. Или будет закончено очень скоро.

– Это-то меня и пугает. Как закончено? Оливия не хотела бы, чтобы все закончилось насилием. Как служитель Божий, я попробую достучаться до него, предложить ему утешение и прощение.

Ратлидж, который еле сдерживался и больше всего хотел, чтобы священник поскорее ушел, прорычал:

– Отвечу вам просто. Этот человек убивает, потому что ему нравится убивать. Что бы он вам ни наплел, какие бы причины ни привел, как бы логично и убедительно ни защищался, суть ясна. Он убивал потому, что рассчитывал добиться своей цели! Всякий раз, как ему представлялся удобный случай. Он очень радовался тому, что сам хозяин своей судьбы… Не знаю, что в нем не так, но церковь не изгонит из него злых духов. И вы тоже.

– Нет! Я искренне верю, что в каждом, если постараться, можно найти что-то хорошее.

– Тогда ступайте в церковь и помолитесь хорошенько. Мне сейчас не помешает заступничество… А если хотите помочь по-другому, найдите инспектора Харви и передайте, чтобы выписывал ордер на арест. Но пусть констебль Долиш привезет его кружным путем – на лодке к пляжу. На всякий случай, если он попытается бежать в ту сторону.

– На лодке? Надвигается гроза!

– Знаю. Торопитесь, старина! Времени у нас немного.

Еще не докончив говорить, Ратлидж зашагал прочь.

Смедли стоял в спасительной темноте, окруженный деревьями, а приезжий из Лондона уже вышел из рощи и зашагал по аллее, не скрываясь, не замедляя шага.

Хэмиш хрипло сказал:

«Ну и ладно, будешь бороться и с его мраком, и со своим, но ты человек умный, и ты не выкажешь слабости, ты будешь за собой следить. Пусть слова слетают с его языка, а ты только отвечай ему».

Но Ратлидж его уже не слышал.

У него на глазах в Тревельян-Холле медленно гасли лампы. Вскоре дом погрузился во мрак. Погасли все лампы, кроме одной, в гостиной; ее отблески тускло мерцали в высоких окнах холла.

От раската грома он поежился. Нервы у него были на пределе, чувства обострились до последней степени.

Вспыхнула молния, и на миг ему показалось, что призрак Оливии танцует в окне ее комнаты.

На крыльце Ратлидж остановился, но дверь не открылась ему навстречу. Пришлось доставать ключ, который он носил с собой в кармане.

Из гостиной в холл проникал луч яркого света. Ратлидж невольно зажмурился и остановился, каждый миг ожидая нападения. Когда глаза привыкли к темноте, он направился в гостиную. В тишине его шаги звучали особенно гулко.

В доме было душно, несмотря на высокие потолки и на то, что дверь у него за спиной была открыта.

Ратлидж снова вспомнил фронт; под ногами задрожала земля. Он не знал, успели ли саперы выбраться вовремя – их похоронит заживо в двигающейся земле, как его, грудь раздавит многими тоннами земли, которая высоко вздымается в ночное небо, а потом рушится на них – или на него, – лишая его всего: зрения, слуха, воздуха…

У него в голове ожил Хэмиш и неуверенно окликнул его.

Ратлидж заставил себя вернуться в настоящее, сосредоточиться на свете, а не на тьме.

На пороге гостиной он снова остановился. На столике у камина, под портретом Розамунды, он увидел графин и два стакана. Один из стаканов был наполовину полон. Другой пуст.

Как будто ждал его… они оба оказались правы: и он, и Хэмиш.

Укротив свой гнев усилием воли, он подошел к портрету и посмотрел на него. Глаза видели портрет, а уши прислушивались к звукам дома. Атмосфера сгустилась от напряжения.

А потом на пороге появился Кормак Фицхью.

– Здесь ей место, верно? Жалко, что Сюзанна решила забрать портрет себе.

Как будто Ратлидж пришел по приглашению, а он, Кормак, – хозяин, который развлекает гостя светской беседой перед ужином. Ратлидж развернулся, чтобы посмотреть Кормаку в лицо, и почувствовал, как кровь стынет у него в жилах.

Он не увидел ни гнева, ни напряжения, ни желания убить. Выражение лица Кормака можно было назвать приятным, приветливым. Только ярко-голубые глаза метали молнии.

Отвечая ему, Ратлидж заметил:

– Да. Она – дух дома.

Кормак улыбнулся:

– Вы очень по-ирландски все воспринимаете.

– В самом деле?

Кормак подошел к столу и взял стакан, затем жестом пригласил его:

– Не присоединитесь ко мне?

Ратлидж промолчал, и Кормак беззаботно продолжал:

– Лауданума в нем нет. Так что вы теперь намерены искать нового потрошителя?

– Потрошителем я не занимаюсь. И не занимался никогда… В отличие от Оливии Марлоу.

– Ага! – Кормак поднял стакан и жестом указал на портрет. – Вы не знали ее, как знал я. Оливия была лишь бледной тенью Розамунды!

– У нее… Оливия обладала замечательным талантом.

– Имеете в виду ее стихи? Но талант – вещь преходящая. Слава тоже. Все мы когда-нибудь, к сожалению, умрем. Похоже, человек научился делать все, только не жить вечно. Когда мы достигнем земного бессмертия, мы, наверное, наконец обретем власть Бога.

– Не уверен, что хочу бессмертия. Наверное, это… скучно. Вечная юность была бы куда полезнее.

Кормак рассмеялся; его красивое лицо осветилось изнутри.

– Когда вы предпочли бы жить – сейчас или до четырнадцатого года?

– До. Я не сохранил теплых воспоминаний о войне.

– Да, согласен. Я читал вашу историю болезни – у меня еще сохранились в Лондоне связи с людьми, с которыми я работал во время войны. Кроме того, сейчас за деньги можно достать почти все. Очень интересно! Удивляюсь, что вы выжили. Кстати, вам нечего меня бояться. Я не собираюсь вас выдавать.

«Да уж, – подумал Ратлидж. – Скорее ты убьешь меня».

Вслух он сказал:

– Не важно. Я и не думал, что смогу вечно хранить свои тайны. Если они выплывут на поверхность, уж я придумаю, как распорядиться своей жизнью. – Он понимал, что сейчас откровенно лжет.

– Или покончите с ней? – тихо спросил Кормак, словно прочитав его мысли.

– Можете на это надеяться. Хотите посмотреть, как я уйду?

– Все зависит от того, что вы нашли. – Впервые что-то дрогнуло в его негромком голосе.

Через миг Ратлидж сказал:

– Зачем мне все для вас упрощать? – Пройдя мимо Кормака, он вернулся в холл. К его удивлению, Кормак его выпустил. Но он чувствовал, как его глаза смотрят ему вслед, и понимал, что еще ничего не кончено.

Ратлидж взбежал по лестнице, перескакивая через две ступеньки; Хэмиш напомнил ему, что отсюда свалился Стивен. Ратлидж живо слышал грохот и представил, как Стивен рухнул на пол… Но слов Хэмиша не слышал никто, кроме него. Поднявшись наверх, он взял со стола лампу и затаился, почти растворившись в окружившей его черноте.

Он повернул налево, а не направо, прошел мимо закрытых дверей. Лампа светила оранжевым светом. Керосин нагрелся и приятно согревал ладонь. Ратлидж думал об Оливии и о Николасе. Возвращаются ли из мертвых? Интересный вопрос. Он надеялся, что ответ на него узнает еще нескоро.

Тишину в комнате Стивена можно было ощупать руками. В свете лампы мебель казалась черной и какой-то страшно пустой. Все предметы отбрасывали длинные тени.

Он недолго постоял на пороге, прислушиваясь к собственному дыханию. Хэмиш тревожился.

«Уходи! – велел ему голос с шотландским выговором. Он снова и снова повторял: – Уходи! Немедленно!»

Но Ратлидж подошел к кровати и опустился на колени; руки его перебирали планки, которые удерживали пружины. Двигался он осторожно; пальцы ощупывали полосы пыльного дерева.

Ноготь наткнулся на переплет книги; он обхватил ее пальцами и с бесконечной осторожностью вытащил.

Теперь книга была у него в руках.

Он встал, и в тишине стало ощутимым напряжение – как далекое завывание псов. Волосы у него на затылке встали дыбом. Хэмиш, что-то злобно шипя, тоже это услышал.

Времени оставалось очень мало.

Он раскрыл тонкую книжечку. Несколько раз пролистал страницы. И наконец, нашел, что искал – родословное древо семьи, ведущее отсчет с тех пор, как предку Брайана Фицхью подарили молитвенник на первое причастие. Давно, в Ирландии. В другое время, в другом мире…

Звук стал громче, от него все его тело напряглось в предвкушении. Он как будто ждал, когда немцы пойдут в атаку, и все же… сейчас все было по-другому. Раскат грома раздался над самым домом, и сердце у него екнуло, как будто вблизи разорвались первые снаряды.

«Скорее!» – понукал его Хэмиш.

Одним молниеносным движением он выхватил перочинный нож, раскрыл его и осторожно вырезал рукописные странички у самого корешка. Они упала ему в руки.

Он снова взглянул на них. По дереву застучали шаги. Они приближались, сокращая расстояние между ними.

Да! Он получил их все. Семейные записи – и простую строчку в конце: «Кормак Фицхью. Мать неизвестна. Отец неизвестен. Найден в сточной канаве по дороге в Киларни. Фицхью из милости, а не по усыновлению». И дата. Гончий пес Гавриила, лишенный благословения – и проклятый. Без собственного имени, без собственной крови.

Поспешно схватив со стола книгу об ирландских лошадях, Ратлидж засунул в нее вырезанные странички и вернул тяжелый том на место, а нож сложил и убрал в карман.

Была ли то игра его воображения, или эхо в самом деле двоило, троило количество шагов? Как будто в коридоре были целые полчища, которые толкались, лишая друг друга пространства и воздуха.

На него навалился страх, который начал душить его. Ратлидж боролся со страхом, отказывался ему поддаваться. Но он здесь в ловушке! Черт побери, он не во Франции, он в Корнуолле!

Он стоял лицом к открытой двери, с маленьким молитвенником в левой руке, держа равновесие, готовый ко всему, что его ждет.

И снова Кормак Фицхью вышел из сумрака и оказался на свету. Он был без пиджака. Взгляд его сразу устремился на книжицу, которую Ратлидж держал в руках.

– Не знал, что отец сохранил молитвенник. Ведь он перешел в англиканство из-за Розамунды. Стивен клялся, что молитвенник у него, – сказал Кормак. – Но даже перед смертью не признался, куда он его спрятал. Хотя я подозревал, что он лжет, мне все равно нужно было продолжать поиски. Спасибо, что избавили меня от лишних трудов.

– Должно быть, он нашел молитвенник – и спрятал его – в то самое утро. Вы убили его?

– Упав с лестницы, он бы так или иначе умер. Я проявил милосердие. Его парализовало. Не знаю, был то временный паралич или… Я свернул ему шею, а когда услышал хруст, позвал Сюзанну и Рейчел. Будьте добры, отдайте мне молитвенник.

– Интересное чтение, – сказал Ратлидж, беззаботно листая страницы. – Очевидно, вы незаконнорожденный. Конечно, в наше время это не клеймо, как когда-то, но все же… Получается, вы много лет всех обманывали. Приемный сын Тревельянов. Даже в наши дни в лондонских деловых кругах не слишком хорошо отнесутся к такому известию, ведь там привыкли верить слову джентльмена. Особенно если все станет известно от Стивена Тревельяна, который и сам занимался банковским делом. Его намеки, высказанные в нужных местах, могли бы вас уничтожить. – Ратлидж захлопнул молитвенник. – Вы так и не узнали, кто ваши настоящие родители?

– Нет. Фицхью нашел меня в придорожной канаве. Я подыхал от голода, был грязным и больным. И он сжалился надо мной. А насчет Лондона вы абсолютно правы. Все отнеслись бы к известию обо мне именно так, особенно после гражданской войны в Ирландии и восстании шестнадцатого года в Дублине. Англия восприняла восстание как непростительный удар в спину посреди войны. В наше время не очень хорошо быть ирландцем. Все равно что быть предателем. Хуже может быть только незаконнорожденный ирландец – выскочка и ничтожество… Стивен угрожал, что все обо мне расскажет в Сити, если я не помогу ему превратить Тревельян-Холл в мавзолей. Подумать только, дом Розамунды! Кроме Тревельян-Холла, я в этом мире ничего по-настоящему не хотел. Даже деньги, которые я заработал, стали лишь мостиком к приобретению Тревельян-Холла. И я хотел въехать сюда по праву, а не поджав хвост!

Прежде чем Ратлидж успел прочесть что-то еще, кроме легкого удивления, в глазах Кормака, он сделал выпад, стремительный, как молния, не готовясь – как змея, которая жалит без предупреждения.

Ратлидж, ожидавший чего-то подобного, уклонился, но недостаточно проворно. Его голова, столкнувшись с мускулистым плечом Кормака, с треском ударилась о стену; словно молния сверкнула перед его глазами. Кормак нанес второй удар.

Под Ратлиджем подкосились колени; голова закружилась. Он едва не потерял сознание, а Хэмиш громко кричал на него, призывая держаться. Наконец, последовал третий и последний удар, и все погрузилось в покров темноты.

Глава 27

Ратлидж пришел в себя в черной пустоте, замахал руками, испугавшись, что ослеп, но потом сообразил, что лампу унесли и он один. Очередная вспышка молнии высветила комнату Стивена, где его бросил Кормак. Он осторожно шевельнулся; вроде все работало.

Тряхнув головой, Ратлидж почувствовал, как на него накатывает тошнота; он снова чуть не упал на колени. Уцепившись за край стола, он с трудом поднялся и несколько секунд постоял, опираясь ладонями о столешницу, стараясь снова овладеть всеми своими чувствами. Самое удивительное, внушал он себе, что он еще жив.

Ратлидж с трудом заковылял по комнате и в следующей вспышке молнии увидел дверь. За окнами у него за спиной загрохотал гром.

Портрет остался на месте, но Кормак ушел.

Где он прятал свою машину? Нет, не машину… Скорее всего, он приплыл на лодке! Так проще и незаметнее… Но где его лодка?

Ратлидж толкнул тяжелую дверь и выругался, когда в лицо ему ударил порыв ветра. Он спустился с крыльца и зашагал к морю. Вдали быстро шел Кормак. Ратлидж понял, что не очень долго пролежал без сознания.

Он окликнул Кормака по имени.

Кормак обернулся и насмешливо поднял руку.

«Он хочет, чтобы ты пошел за ним! Вот почему он не закончил дело в доме! – воскликнул Хэмиш. – Ты лучше остановись и подумай хорошенько!»

Ратлидж ничего не ответил; он не сводил взгляда с идущей впереди фигуры. Но Кормак неожиданно свернул на мыс и ускорил шаг. Снова выругавшись, Ратлидж бросился вперед; ветер дул ему в лицо, раздувал полы пальто, толкал в стороны. Ему казалось, что голова раскалывается от быстрого шага, но он стиснул зубы и постарался не обращать на боль внимания.

Поднявшись на скалистый обрыв, Кормак обернулся. В свете молнии его светлые волосы, его рубашка, белая на фоне черных туч, и весь он как будто светились злобой.

«Люцифер!» – тихо ахнул Хэмиш.

Ратлидж сделал глубокий вдох и побежал. Вскоре их с Кормаком разделяли лишь несколько шагов.

– Все будет выглядеть, как будто вы не вынесли напряжения! – крикнул Кормак. – Вас мучила бессонница, вы потеряли способность ориентироваться в пространстве. Вышли на мыс, чтобы полюбоваться штормом – и в тяжкую минуту сомнения бросились с обрыва. Гром напомнил вам пушки, и чувство вины, и все страшные сны.

– Оливию убили вы или она предпочла смерть от собственной руки?

– Ах, Оливия! Она завораживает вас, как Розамунда завораживала меня. Я беседовал с ней за неделю до ее смерти. Пригрозил, что расскажу о них с Николасом всему Лондону. Пусть все знают, что они любовники. Сборник «Люцифер» изрядно всколыхнул общество! И что-то подсказывало мне, что скоро она выпустит еще один. Что она со мной еще не покончила. Я не знал, как уничтожить О. А. Мэннинг, зато у меня получилось прикончить Оливию Марлоу.

– И что она вам ответила?

– Расхохоталась мне в лицо и сказала, что с радостью встретит мрак, если он причинит вред мне. Она обещала сжечь все новые стихи. Оливия мучила меня с тех пор, как мне исполнилось двенадцать лет. Мы с ней были тесно связаны, как любовники, узами взаимного страха… Но начинается отлив; мне пора. – Потом он очень отчетливо проговорил: – Они еще не совсем умерли, когда я в ту ночь незаметно проскользнул в дом. Думаю, она догадывалась, что я рядом…

Ветер унес его слова вдаль, но Ратлидж успел их расслышать и еще больше возненавидел Кормака.

Во второй раз в жизни Кормак просчитался.

На сей раз Ратлидж сделал ход первым с такой скоростью и с такой злостью, что застал Кормака врасплох, и оба они пошатнулись и, прежде чем кто-то из них успел восстановить равновесие, оба полетели вниз с обрыва.

Падать пришлось невысоко. Они рухнули в густую траву, на землю, испещренную колючими кустами и выступами породы. Потом покатились по склону вниз, к валунам и белой пене на волнах. Шум моря делался все громче, смешанный с громом, он превратился в один бесконечный оглушительный грохот.

Ударившись плечом о камень, Ратлидж крякнул от боли, но тут же обо всем забыл: на него обрушился Кормак, и оба покатились дальше. Они рычали, ругались. Ратлидж почувствовал на губах соленый привкус крови; и под ребрами он ощутил теплое и мокрое – что-то острое вошло под кожу. Кормаку тоже доставалось, но он не обращал на боль никакого внимания.

Ратлидж столкнулся с хитрым, сильным, жестоким противником. Он жалел, что под рукой у него нет штыка, ружейного приклада, любого оружия. Кормак не глядя наносил ему удары. Ратлидж скрипел зубами; один глаз у него заплыл, а левый локоть онемел… Вдруг они докатились до конца длинного склона и по инерции упали в ледяную воду.

Ратлидж крепко держал Кормака и почувствовал, как тот обмяк.

Ратлидж вскочил и дернул противника за собой.

– Ты не умрешь… я… не позволю тебе умереть! – кричал он, хватая ртом воздух, но Кормак не ответил, даже когда лицо его показалось из воды. – Черт побери… я еще посмотрю… как тебя повесят!

На лбу Кормака, в том месте, где он ударился под водой о камень, чернело пятно; оттуда хлестала кровь.

Ратлидж с трудом брел против ветра, сражаясь с волнами. Казалось, все стихии объединились против него. Ветер швырял ему в лицо песок и мелкие камешки.

Он стиснул зубы, чувствуя, как немеет тело в холодной воде. Его тащило назад течение, он спотыкался и ударялся о камни, с трудом волоча за собой Кормака.

Хэмиш кричал на него, но он не обращал на крики внимания. Главное – держать голову Кормака над водой, даже когда он захлебывался сам. Он наглотался соленой воды, волны захлестывали его с головой, он задыхался, отплевывался. Силы начали изменять ему. Откуда-то из клубящейся тьмы послышался голос Хэмиша, который звал его по имени и запрещал ему умирать.

«Не сейчас… еще не время… клянусь, я не дам тебе уйти так легко!»

А может, он слышал собственный голос? Может, он обращался к Кормаку?

Тяжело дыша, кашляя, он снова выплыл на поверхность и вытянул за собой Кормака. Ему показалось, что тот стал легче. Может быть, вода привела его в чувство? Но Кормак не делал попыток вырваться или плыть самостоятельно.

Все мышцы напряглись до предела и больше, но Ратлидж крепко держал Кормака за ворот рубашки, а второй рукой ощупывал камни, а ноги отталкивались от скользких камней на дне, сопротивлялись течению и упорно несли их к берегу. Онемевшая рука вдруг отказывалась действовать, и тогда они оба падали, их окатывало ледяной водой, а затем тащило в открытое море. И все же Ратлидж не сдавался; он удерживал их обоих над водой только силой своей воли. Вода была повсюду, казалось, ей не будет конца. Он вгрызался в песок каблуками, качался, ударялся. Вся спина у него была в кровоподтеках и ссадинах. И все же он держался.

«Я не для того выжил на проклятой войне, чтобы умереть в море у берегов Корнуолла! – снова и снова твердил себе Ратлидж. – Я доживу до того дня, когда этого ублюдка повесят!»

Он был так поглощен сложной задачей выжить, что не сразу сообразил: он выбрался на пляж. Ноги ступают по гальке у самой кромки воды. Поэтому следующая волна застигла его врасплох.

Начинался прилив; его потащило вперед с такой силой, что он выпустил Кормака. Их обоих вынесло на уступ, вода и песок немилосердно жгли им лица и руки, а соль разъедала открытые раны.

Ратлидж вцепился в утес руками и ногами, не давая морю снова захватить его в плен. Он сражался с силой, удивившей его самого. Когда его накрывала очередная волна, он хватал ртом воздух, пытаясь унять дрожь и успокоить дыхание.

Он слышал, как дышит лежащий рядом с ним Кормак; сначала хрипло, потом спокойнее. А потом Кормак поднялся на колени, схватил камень, замахнулся и ударил со всей силы – он набрался сил, пока Ратлидж сражался со стихией, спасая их обоих.

Вовремя услышав крик Хэмиша, Ратлидж перекатился набок, и камень беззвучно ушел в мокрый песок. Кормак вложил в удар всю силу.

Хватит, черт побери, достаточно!

Ратлидж прицелился и ударил Кормака ногой в пах. Один ботинок он потерял в воде, но оставался второй. Удар вышел сильным. Ратлидж вложил в него всю свою ярость. Кормак взвыл от боли. Его крик был громче шума прибоя и ветра; потом крик захлебнулся и оборвался. Кормак согнулся пополам, его накрыло следующей волной.

Тяжело дыша, Ратлидж подумал: в конце концов, вода оказалась его союзницей.

Тот, кого Оливия называла Люцифером, спустился в область обычного, смертного страдания.

Ратлидж лежал на спине на мокрой гальке; дождь заливал ему лицо. Многочисленные кровоподтеки и ссадины начали заявлять о себе. Локоть болел невыносимо. Перелом или трещина? Под ребрами тоже жгло огнем и было холодно, как будто его обложили льдом. И голова до сих пор раскалывалась от боли. Все мышцы онемели от напряжения. Он хотел только одного: спать.

После долгой, мучительной паузы Кормак еле слышно сказал:

– Когда я только увидел вас… я понял… что вы… другой… храбрец.

– Зачем вы убили их?

– Вы полицейский, – не сразу ответил Кормак. – Вот вы мне и скажите.

Снова наступило молчание.

Вдруг Кормак заговорил снова; его надтреснутый голос постепенно набирал силу:

– С первого дня… с самого первого дня, как я попал туда… Тревельян-Холл приковал меня к себе. От него исходило тепло и еще… не знаю. Но… Анна злобно посмеялась надо мной, когда подслушала, как я говорил конюху, что готов отдать что угодно, лишь бы жить в таком месте. Мне захотелось вбить ее смех ей в глотку! Но мне пришлось уйти и притвориться, будто мне все равно. Когда она упала… когда я дернул ее за кушак и она упала с дерева… и она умерла передо мной на траве, я понял, что есть способ получить все, что я хочу… главное – действовать осторожно и терпеливо. После того дня… ни один из них не чувствовал себя в безопасности.

– А тот бродяга на пустоши? Вы убили и его тоже? – вдруг вспомнил Ратлидж.

– Ну да, бродяга… Я боялся… ведь Ричарда, понимаете ли, так и не нашли… я думал, что он когда-нибудь вернется… да. – Он по-прежнему сгибался пополам, обняв себя и морщась от боли, которая не отпускала его.

Вдали послышались голоса.

Кормак вскинул голову и посмотрел на Ратлиджа в упор:

– Лучше убейте меня сейчас. Если не убьете, я уничтожу вас в зале суда. Во всем обвинят вас… до того, как со мной будет покончено…

На долю секунды Ратлиджем овладело искушение поймать Кормака на слове. Ратлидж придушил свое желание, полицейский в нем наголову разбил солдата, который быстро подсчитал все за и против. Он услышал, как заворчал Хэмиш, когда полицейский победил. От удовольствия или сожаления? Ратлидж так устал, что ему было все равно.

– А может, судья с радостью вынесет смертный приговор безродному ирландцу, который ухитрился обмануть половину Сити? – ответил Ратлидж и медленно, с трудом встал на ноги. Сначала потянулся к руке Кормака, но потом передумал, схватил его за воротник и швырнул на колени.

Кормаку с трудом удалось встать. В последний миг он собрал все силы, выпрямился и посмотрел Ратлиджу в глаза.

Люцифер побежден, но не сломлен… Пока еще не сломлен.

Ратлидж увидел вдали фигуру констебля Долиша; он смотрел на них сквозь завесу дождя и кричал:

– По-моему, они там!

Инспектор Харви побежал к ним. За ним по пятам следовали Смедли и Рейчел. У Рейчел что-то было в руках – Ратлиджу показалось, что пледы. Внезапно она поскользнулась и съехала вниз.

Кормак развернулся к ним лицом. Он только улыбнулся, когда Харви защелкнул наручники на его мокрых запястьях. Наблюдая за происходящим, Ратлидж со всей силы обхватил себя руками. Судебный процесс в самом деле будет ужасным. Трагедия, по мнению Ратлиджа, заключалась в том, что убийцу невозможно обвинить в том, что он обрек многих людей на мучения. Его приговорят только за гибель тех, кого он уничтожил. Смедли прав: для жителей Боркума ничего еще не кончено. Как не кончено для Рейчел и Сюзанны. И даже для Оливии, Николаса и Розамунды…

«И для тебя тоже. Готовься к бою в суде», – предупредил Хэмиш.

«Пусть только попробуют!» – ответил Ратлидж.

Рейчел вскинула голову и, схватив его за руку ледяными пальцами, спросила хриплым шепотом:

– Я должна знать. Кого любил Николас – меня или Оливию?! – Слова как будто вырвали у нее клещами; как будто им нельзя было выплывать на поверхность из мрака ее ужаса. Она не выпускала их… до сих пор.

Ратлидж покачал головой. И, бесконечно сострадая ей, сознательно солгал:

– Он не хотел, чтобы Оливия умирала в одиночестве. Для такого шага требуется огромное мужество. Вы должны простить его.

Она низко опустила голову и заплакала.

Кормака увели. Рейчел, решительная и бледная, зашагала в деревню следом за Смедли. Ратлидж остался на мысу один. После шторма и грозы стало холоднее, и он закутался в принесенный Рейчел плед и заковылял туда, где когда-то нашел кострище. Теперь даже его очертания заросли травой, а пепел давно смыло дождями.

Теперь Ратлидж точно знал, что погибло здесь, в костре, который развел Николас. И почему Оливия и Николас выбрали безлунную ночь для того, чтобы со всем покончить.

Любовь, которую они не могли разделять.

Когда-нибудь потом…

– Я завидую вам обоим, – тихо произнес Ратлидж, глядя на Тревельян-Холл, на комнату, в которой они умерли.

Когда он повернул к Боркуму, ветер последовал за ним, но Ратлидж этого не сознавал. Он задержался в конце аллеи и еще раз посмотрел на дом, стоящий у мыса. Он был темный, молчаливый, построенный рукой человека и ранимый и все же каким-то образом обладающий собственной благодатью.

Неизвестно откуда пришло сознание: Оливия наконец обрела покой.

Ратлидж понимал, что Оливия еще долго не отпустит его…

Примечания

1

Тревожные годы – гражданская война в Ирландии в 1919–1923 гг., когда развернулась партизанская борьба против английских властей, начались вооруженные стычки между Ирландской республиканской армией и сторонниками соглашения с Великобританией.

2

Национальный трест – организация по охране исторических памятников, достопримечательностей и исторических мест. Финансируется преимущественно за счет частных пожертвований.

3

Уайтчепел – один из беднейших районов лондонского Ист-Энда.

4

Баннокберн – место, где в 1314 г. состоялось одно из важнейших сражений англо-шотландских войн XIII–XVI вв. Разгром английской армии под Баннокберном обеспечил восстановление независимости Шотландии.

5

Коллинз Майкл (1890–1922) – ирландский революционер, политический и военный деятель.

6

Шинфейнеры – члены ирландской политической организации Шин Фейн, созданной в 1905 г. и выступавшей за освобождение Ирландии от английского колониального господства.

7

Катастрофическая по своим последствиям атака британской кавалерии под командованием лорда Кардигана на позиции русской армии во время Балаклавского сражения в Крымской войне 25 октября 1854 г. Вошла в историю также благодаря стихотворению А. Теннисона «Атака легкой бригады».

Content

Чарлз Тодд
Крылья огня

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Примечания