Роберт М. Эдсел и Брет Уиттер

Охотники за сокровищами. Нацистские воры, хранители памятников и крупнейшая в истории операция по спасению мирового наследия

Я посвящаю эту книгу моей матери Норме, моей тете Мэрилин и моему сыну Диего

Памяти двух ветеранов – моего отца Рэя Эдсела и моего дяди Рона Райта

Памяти всех хранителей памятников, чьими героическими усилиями были спасены произведения искусства, которыми мы наслаждаемся сегодня

«Чем бы ни были эти картины для предыдущих поколений, сегодня они – не просто произведения искусства. Сегодня они – символ человеческого духа и символ мира, созданного этим свободным духом. Принимая их в дар, каждый из нас подтверждает, что цель американского народа – не допустить уничтожения той свободы, которая сделала возможными научные открытия и творческие достижения».

Президент Франклин Делано Рузвельт. Из речи на церемонии официального открытия Национальной художественной галереи, 17 марта 1941 г.

«Когда-то это называли грабежом. В наше время как методы, так и термин стали мягче… Но я намерен именно грабить. И делать это со всей тщательностью».

Рейхсмаршал Герман Геринг. Из выступления на конференции рейхскомиссаров оккупированных территорий и командного состава. Берлин, 6 августа 1942 г.

Предисловие

Большинство из нас знает, что Вторая мировая была самой разрушительной в человеческой истории войной. Нам известно число погибших, мы видели снимки сожженных городов Европы. И тем не менее многие ли из нас, гуляя по Лувру, наслаждаясь прохладой в тени Шартрского собора или восхищаясь «Тайной вечерей» Леонардо да Винчи, задавались вопросом: как эти великие произведения искусства пережили войну? Кто были люди, которые их спасли?

Ключевые события Второй мировой – атака на Перл-Харбор, высадка в Нормандии, Арденнское сражение – неразрывно связаны в нашей коллективной памяти с такими книгами и фильмами, как «Братья по оружию», «Величайшее поколение», «Спасти рядового Райана» и «Список Шиндлера», а также с писателями, режиссерами и актерами. Эмброуз, Брокау, Спилберг, Хэнкс – вот имена тех, кто заставил нас еще раз вспомнить давно минувшие события.

Но как бы вы отнеслись к тому, что в истории Второй мировой есть один эпизод, о котором до недавнего времени не знал почти никто? Этот эпизод связан с подвигом людей, не принадлежащих к категории типичных героев войны. Находясь на фронте, они в буквальном смысле слова спасли наш мир, сохранили его в том виде, в каком мы знаем его сегодня; они не были ни пулеметчиками, ни танкистами, ни генералами, ни политиками, но они ясно понимали, какая угроза для мирового культурного наследия исходит от нацистов, и приняли решение не допустить осуществления этой угрозы. Ради этого они отправились на передовую, под пули.

Эти неизвестные герои – хранители памятников, группа военнослужащих союзнической армии, существовавшая с 1943 по 1951 годы. Изначально их задачей был сбор информации о зданиях, пострадавших в ходе боевых действий, – церквях, музеях и других памятниках архитектуры. Но ближе к концу войны, когда войска союзников вступили на территорию Германии, приоритеты хранителей изменились. Теперь их целью стал розыск пропавших и похищенных произведений искусства. За время оккупации Европы нацисты осуществили «величайшее в истории ограбление», вывезя свыше пяти миллионов произведений искусства и предметов, имеющих культурную ценность. Деятельность союзнических сил по минимизации ущерба, которой руководили хранители памятников, обернулась величайшей «охотой за сокровищами». Разумеется, как и любая военная операция сопоставимого масштаба, она сопровождалась поразительными событиями. И тем не менее все случившееся – правда. Это была схватка в условиях цейтнота – укрытые в самых невероятных и неожиданных местах, десятки тысяч величайших произведений мирового искусства, в том числе бесценные картины Леонардо да Винчи, Яна Вермеера и Рембрандта, скульптуры Микеланджело и Донателло, находились в руках нацистских фанатиков, готовых уничтожить их, лишь бы они не достались победителям рейха. Ряды хранителей памятников насчитывали всего около трехсот пятидесяти человек из тринадцати стран мира – капля в море по сравнению с миллионами солдат, сражавшихся в Европе. К концу войны их число сократилось примерно до шестидесяти – в основном это были военнослужащие американской и британской армий. На всю Италию с ее тысячами памятников приходилось всего двадцать два «хранителя». В Нормандии через несколько месяцев после высадки союзнических сил их было меньше дюжины. Со временем к ним присоединились еще двадцать пять человек, но если учесть, что их ответственность распространялась на весь север Европы, масштаб задачи представлялся запредельным.

Изначально я хотел написать книгу о деятельности хранителей памятников в Европе в период с июня 1944-го по май 1945-го года, рассказывающую историю всего восьми членов этой организации. Основой повествования должны были послужить полевые записки, дневники, рапорты и, самое главное, личные письма этих людей. Однако вскоре выяснилось, что совершенно невозможно обойти молчанием вклад многих других участников операции, а раз уж я поставил целью быть честным, мне, к сожалению, пришлось выпустить из повествования все, связанное с деятельностью хранителей в Италии, и ограничиться ее описанием во Франции, Нидерландах, Германии и Австрии.

Американские офицеры Дин Келлер и Фредерик Хартт, британец Джон Брайан Уорд-Перкинс и их коллеги за время своей работы в Италии стали свидетелями и участниками множества потрясающих эпизодов. Из их писем мы узнаем, какой ценой им далось спасение колыбели цивилизации. Рассказ об этом обязательно войдет в мою следующую книгу.

Диалоги, включенные в книгу, понадобились мне для оживления сюжета, но я позволил себе использовать эту форму только в качестве второстепенного инструмента и в каждом случае брал за основу архивные документы. Мне хотелось не только сообщить читателю факты, но и обрисовать характеры персонажей, привести мнения разных людей, показать их реакцию на происходящие события. Разумеется, человеческая память несовершенна, и воспоминания разных участников одних и тех же событий могут различаться между собой. Я с готовностью беру на себя ответственность за любые допущенные ошибки.

Моя книга – это история о людях. Поэтому позвольте мне рассказать одну личную историю. 1 ноября 2006 года я полетел в Уильямстаун, штат Массачусетс, чтобы взять интервью у хранителя Лэйна Фэйзона-младшего, служившего также в Управлении стратегических служб – организации, после войны переименованной в ЦРУ. Лэйн прибыл в Германию летом 1945-го, чтобы затем отправиться в Австрию, в Альтаусзее, для помощи при допросах высокопоставленных нацистских офицеров, взятых в плен союзническими войсками. Он должен был узнать как можно больше о коллекции произведений искусства, собранной Гитлером, и о его планах относительно «музея фюрера» ( Führermuseum). После войны Лэйн преподавал искусствоведение в колледже Уильямса, почти тридцать лет объясняя студентам тонкости разных стилей и направлений живописи и скульптуры. Подтверждением его педагогического таланта служит тот факт, что многие из его выпускников впоследствии возглавили ведущие музеи США: Томас Кренс (Фонд Соломона Р. Гуггенхайма), Джеймс Вуд («Трест Пола Гетти»), Майкл Гован (Музей искусств округа Лос-Анджелес), Джек Лэйн (Музей искусств в Далласе), Эрл Пауэлл (Национальная галерея искусств, Вашингтон, округ Колумбия) и легендарный Кирк Варнедо (Музей современного искусства).

Несмотря на почтенный возраст – ему было тогда девяносто восемь, – Лэйн отнюдь не производил впечатления дряхлого старика. Тем не менее один из четырех его сыновей, Гордон, предупредил меня: «Отец обычно держится примерно полчаса, а потом на него накатывает дремота, так что не обижайтесь, если он не успеет вам ничего рассказать». Мы проговорили почти три часа. Лэйн листал мою первую книгу «Спасение да Винчи», своего рода фотографическую дань уважения «хранителям памятников», периодически останавливаясь, чтобы присмотреться к снимкам, которые, казалось, переносили его в прошлое. И раз за разом воспоминания всплывали в его памяти, глаза загорались, и, рассказывая мне историю за историей, он энергично жестикулировал. Изумление Гордона, как и остальных братьев, не поддается описанию.

Когда пришло время прощаться, я подошел к его креслу и протянул руку. Он крепко сжал мою ладонь двумя своими, наклонился ко мне и сказал: «Я ждал этой встречи всю свою жизнь». Десять дней спустя, не дожив недели до своего девяностодевятилетия, он скончался. В День ветеранов.

Главные герои

Майор Рональд Эдмунд Бальфур, 1-я канадская армия

Возраст (в 1944 г.): 40. Место рождения: Оксфордшир, Великобритания. Историк из Кембриджа, Бальфур был, как говорят британцы, «ученым-джентльменом»: холостяк, посвятивший жизнь науке, он не стремился к престижным постам и был равнодушен к похвалам. Глубоко верующий протестант, он помимо истории глубоко изучал религиоведение. Самой главной ценностью в его жизни была огромная личная библиотека.

Рядовой Гарри Эттлингер, 7-я армия США

Возраст: 18. Место рождения: Карлсруэ, Германия (эмигрировал в США, Ньюарк, штат Нью-Джерси). Немецкий еврей, Эттлингер в 1938 году вместе с семьей бежал от нацистов. Призванный в армию после окончания школы в 1944-м, рядовой Эттлингер значительную часть своей службы провел, маясь от скуки в резервной части, пока в начале мая 1945-го не нашел наконец свое место в составе «хранителей».

Капитан Уокер Хэнкок, 1-я армия США

Возраст: 43. Место рождения: Сент-Луис, штат Миссури, США. До войны Хэнкок был скульптором, лауреатом престижной Римской премии; в 1942 году стал автором и разработчиком дизайна Воздушной медали США. Человек общительный и неисправимый оптимист, с войны он писал своей возлюбленной, Сайме Нетти, на которой женился всего за две недели до отправки на европейский фронт. В его письмах постоянно звучат два мотива: удовольствие от собственной работы и мечты о доме с мастерской в Глостере, штат Массачусетс, где они с женой могли бы жить и работать.

Капитан Уолтер Хачтхаузен, он же Хатч, 9-я армия США

Возраст: 40. Место рождения: Перри, штат Оклахома, США. Хатч, красавец-холостяк, был архитектором и профессором дизайна университета Миннесоты. Его служба в основном проходила в немецком Ахене, и он отвечал за операции на большей части северо-западных областей Германии.

Жак Жожар, директор Французских государственных музеев

Возраст: 49. Место рождения: Аньер, Франция. Возглавляя Национальные музеи Франции, Жожар отвечал за сохранность французской государственной коллекции искусства во время нацистской оккупации 1940–1944 гг. Он был начальником, наставником и доверенным лицом другой героини французского Сопротивления – Розы Валлан.

Рядовой первого класса Линкольн Керстайн, 3-я армия США

Возраст: 37. Место рождения: Рочестер, штат Нью-Йорк, США. Профессиональный импресарио, Керстайн слыл тонким знатоком искусства. Человек блестящего ума, он отличался непростым характером со склонностью к перепадам настроения. Сооснователь легендарного театра «Нью-Йорк Сити бале», он пользовался широкой известностью в артистических кругах. Тем не менее в иерархии «хранителей памятников» Керстайн занимал одну из низших ступенек и был незаменимым помощником капитана Роберта Поузи.

Капитан Роберт Поузи, 3-я армия США

Возраст: 40. Место рождения: Моррис, штат Алабама, США. Выросший в бедности на ферме в Алабаме, Поузи окончил Университет Оберн по специальности «Архитектура» благодаря гранту, выделенному Учебным корпусом офицеров запаса. Среди «хранителей памятников» он снискал репутацию одиночки, гордого своей принадлежностью к 3-й армии. Наивысшим авторитетом для него всегда оставался ее легендарный командир генерал Джордж Паттон-младший. Поузи часто писал жене Элис и слал сыну Деннису открытки и сувениры.

Младший лейтенант Джеймс Роример, 7-я армия США

Возраст: 39. Место рождения: Кливленд, Огайо, США. Роример был вундеркиндом музейного мира – еще очень молодым человеком он получил должность куратора в музее Метрополитен. Его специальностью было искусство Средних веков, и во многом именно благодаря его усилиям в музее появилась галерея средневекового искусства («Клуатры»), создание которой поддержал Джон Рокфеллер-младший. В Париже Роример тесно подружился с Розой Валлан – не в последнюю очередь благодаря своей любви ко всему французскому и наличию в характере авантюрной жилки, помогающей обходить установленные правила. Расположив к себе Розу Валлан, Роример сумел получить сведения, оказавшиеся бесценными в гонке за украденными нацистами сокровищами. Он был женат на своей коллеге Кэтрин. Их дочь Энн родилась, когда он был на фронте, и отец впервые увидел ее только через два года.

Лейтенант Джордж Стаут, 1-я армия США и 12-я группа армий

Возраст: 47. Место рождения: Винтерсет, штат Айова, США. Один из основоположников нового тогда направления консервации произведений искусства, Стаут был в числе первых американцев, осознавших, какую угрозу представляет нацизм для европейского культурного наследия. Он активно убеждал военных и руководство музеев в необходимости создания специальной организации по защите произведений искусства. Для «хранителей памятников», работавших в Европе, он был другом, образцом для подражания и беспрекословным авторитетом. Всегда безупречно одетый и столь же безупречно вежливый, он отличался высоким профессионализмом и скрупулезностью, щедро делясь с коллегами своими знаниями и опытом. Ветеран Первой мировой войны, он отправился на фронт, оставив дома жену Марджи и младшего сына. Его старший сын служил в ВМФ США.

Роза Валлан, временный куратор Национальной галереи Жё-де-Пом

Возраст: 46. Место рождения: Сент-Этьенн-де-Сен-Жуар, Франция. Эта женщина, выросшая в сельской местности в очень скромной семье, стала героиней всего французского мира искусства. Перед началом нацистской оккупации она на добровольных началах помогала сотрудникам музея Жё-де-Пом, расположенного неподалеку от Лувра. Тихая и незаметная, она сумела втереться в доверие к нацистам и на протяжении четырех лет собирала информацию о том, куда переправлялись похищенные произведения искусства. После освобождения Парижа эти сведения сыграли решающую роль в их нахождении.

Часть первая

Миссия

1938 –1944

«Нам предстоит нелегкий путь. Нужных людей придется разыскивать долго, это уж точно. Придется отсеивать липовых специалистов, болтунов, умников и пустозвонов. Нам необходим человек, способный организовать первоклассную боевую команду, – настоящий лидер, (…) готовый к неудачам и риску, способный работать много и честно. И непременно не лишенный изобретательности – не устаю удивляться тому, как мало в этом мире находчивых. (…) Ему придется забыть о своих амбициях и личной выгоде. Я совсем недавно уволил двух офицеров из-за их непрестанного нытья о “несправедливости”, “нечестности”, “престиже” и так далее».

Из письма Верховного Главнокомандующего генерала Дуайта Дэвида Эйзенхауэра генералу Вернеру Причарду 12 августа 1942 г.

«Думаю, тогда, в самом начале, у нас потому что-то получилось, что нас никто не знал и нам никто не мешал, – да и денег у нас не было».

Сотрудник отдела консервации Художественного музея Фогга Джон Геттенс о работе с Джорджем Стаутом в 1927–1932 гг.

Хранители памятников

Хранители памятников – это около шестидесяти мужчин и женщин из тринадцати стран мира, добровольцы Отдела охраны памятников, изящных искусств и архивов (ПИИА), организованного при армии союзников в конце Второй мировой войны. Почти все они уже состоялись в мирной жизни как директора музеев, кураторы, искусствоведы, художники, архитекторы и архивисты. А затем им выпало спасать европейское искусство из пламени Второй мировой.

Создание этой службы – случай беспрецедентный. Впервые в истории армия вела войну, стараясь не причинить вреда культурному наследию. И это – без специального оборудования и транспорта, не имея никакого практического опыта в этой сфере. Люди, выбранные для этой задачи, на первый взгляд, вовсе не походили на героев. Средний возраст тех шестидесяти человек, что служили на североафриканском и европейском фронтах вплоть до мая 1945 года, составлял сорок лет. Самому старшему – ветерану Первой мировой, «несгибаемому старику» – было шестьдесят шесть. Только пяти хранителям не исполнилось тридцати. Почти у всех были семьи, у многих – успешная карьера. Но все они выбрали службу в ПИИА, и все были готовы сражаться и умереть за то, во что верили. Я горд и счастлив, что мне выпала честь познакомить вас с ними и в меру своих сил рассказать вам их потрясающую историю.

Глава 1

Бегство из Германии

Карлсруэ, Германия

1715–1938

Город Карлсруэ в юго-восточной Германии был основан в 1715 году маркграфом Карлом III Вильгельмом Баден-Дурлахским.

Легенда гласит, что однажды Карл III Вильгельм отправился в лес, задремал и увидел во сне красивый город с величественным дворцом посередине. Но это легенда, а в действительности маркграф поссорился с обитателями Дурлаха и вынужден был уехать из родных мест. Лишившись крыши над головой, он не впал в отчаяние, а взял и построил на перекрестье тридцати двух дорог дворец, вокруг которого вскоре вырос целый город.

Карл III Вильгельм рассчитывал, что новый город станет центром притяжения для жителей окрестных сел и деревень, и сделал его открытым для всех желающих, вне зависимости от национальности и вероисповедания. Это стало щедрым подарком прежде всего евреям, селившимся, согласно тогдашним законам стран Восточной Европы, в основном в гетто. Уже в 1718 году в Карлсруэ была основана еврейская община. В 1725-м сюда переехал еврейский торговец по имени Зелигманн – из соседнего Эттлингена, где его семья жила с 1600 года. В Карлсруэ дело Зелигманна процветало, возможно, потому, что антиеврейские законы стали здесь применяться лишь в 1752 году, когда город действительно сделался одним из крупнейших в Германии. Около 1800 года всех жителей Германии обязали иметь фамилию, и потомки Зелигманна выбрали фамилию Эттлингер в честь города, откуда они были родом.

Главная улица Карлсруэ – Кайзерштрассе. В 1850 году Эттлингеры открыли на ней магазин женской одежды, назвав его Gebrüder Ettlinger– «Братья Эттлингеры». К тому времени евреям уже было запрещено владеть землей. Медицина, юриспруденция, государственная служба были для них еще открыты, но к таким профессиям, как водопроводчик или плотник, их не допускали ремесленные гильдии. В итоге множество еврейских семей занялось торговлей. Gebrüder Ettlingerнаходился всего в двух кварталах от дворца, и с 1890-х годов постоянной клиенткой Эттлингеров стала жена Фридриха II великая герцогиня Бадена Хильда. Благодаря ей Gebrüder Ettlingerпревратился в один из самых модных магазинов в городе. К началу XX века он занимал уже четыре этажа, и работало в нем сорок человек. В 1918 году, после поражения Германии в Первой мировой войне и падения Германской империи, герцогиня уехала из города, но даже потеря покровительницы не помешала процветанию семейства Эттлингер.

В 1925 году Макс Эттлингер женился на Зузе Оппенгеймер, дочери оптового торговца текстилем из близлежащего Брухзаля. Главный доход ее отцу приносили поставки форменной одежды для государственных служащих: полицейских и таможенников. Еврейский род Оппенгеймеров, которые жили в окрестностях с 1450 года, славился своей честностью и добротой. Так, мать Зузе была, помимо всего прочего, главой местного отделения Красного Креста. К 1926 году, когда родился первый сын Макса и Зузе Хайнц Людвиг Хаим Эттлингер, или просто Гарри, его семья могла похвастать не только финансовым благополучием, но и всеобщим уважением.

Дети живут в закрытом мире, и маленький Гарри верил, что жизнь, какой он ее знал, будет продолжаться вечно. У него не было друзей-неевреев, но поскольку и у родителей их не было, это казалось в порядке вещей. Да, он встречал гоев в парках и в школе, и они ему нравились, но в глубине души он чувствовал, что был для них чужаком. Откуда он мог знать, что мир вступает в экономическую депрессию, а люди в тяжелые времена всегда ищут виноватых? Родители Гарри переживали из-за роста национализма и антисемитизма, но скрывали это от сына. Однако и он ощущал, что граница между ним и большим миром Карлсруэ становится все заметнее, что разделяющие их стены поднимаются все выше.

В 1933 году семилетнего Гарри исключили из местного спортивного общества. В 1935-м его тетя уехала из Карлсруэ в Швейцарию. Через несколько месяцев после ее отъезда Гарри перешел в пятый класс. Из сорока пяти мальчиков только двое были евреями. Отец Гарри был ветераном Первой мировой войны, перенесшим ранение шрапнелью под Мецем, – только поэтому для Гарри на некоторое время сделали исключение из принятых в 1935 году Нюрнбергских законов, которые лишали евреев немецкого гражданства, а вместе с ним и большинства прав. Теперь Гарри сидел на последней парте, и его оценки стали заметно хуже. Не из-за травли сверстников – одноклассники хоть и издевались над Гарри, но никогда его не били, – а из-за предвзятости учителей.

Двумя годами позже, в 1937-м, Гарри перешел в еврейскую школу. Вскоре после этого он и двое его младших братьев неожиданно получили в подарок по велосипеду. Бойкот еврейских предприятий разорил магазин Эттлингеров, и отец Гарри вошел в текстильное дело опы (дедушки) Оппенгеймера. Гарри учился кататься на велосипеде, чтобы потом ездить по Голландии, куда надеялась уехать его семья. Семья его лучшего друга собиралась в Палестину. Практически все, кого он знал, готовились эмигрировать из Германии. Но затем пришли известия о том, что в визе Эттлингерам отказали, в Голландию их не пускали. Вскоре после этого Гарри упал с велосипеда – и его даже не приняли в местную больницу.

В Карлсруэ было две синагоги. Эттлингеры посещали менее «традиционную». Либеральная синагога на Кроненштрассе располагалась в большом богато декорированном старом здании высотой с четырехэтажный дом – выше строить было нельзя, потому что ни одно здание в Карлсруэ не могло быть выше дворца Карла Вильгельма. На длинных скамейках внизу сидели мужчины в черных костюмах и черных шляпах. Женщины сидели на балкончиках. А из огромных окон струился и заливал синагогу солнечный свет.

В пятницу вечером и субботу утром Гарри наблюдал за общиной. Многие из тех, кого он видел, собирались бежать из страны: тут их унижали, им постоянно угрожали, да и государство поощряло эмиграцию, видя в ней «наилучшее решение» как для самих евреев, так и для Германии. И все же в синагоге всегда было полно народу. Мир сжимался – экономически, культурно, социально – и границы еврейской общины сужались вокруг синагоги, ее последнего надежного прибежища. Зал чаще всего был набит битком, и пятьсот человек пели хором и молились о мире.

В марте 1938 года нацисты аннексировали Австрию. Последовавшее за этим народное ликование укрепило власть Гитлера и его идеологию «Deutschland über alles» – «Германия превыше всего». Он говорил, что создает новую немецкую империю, которая простоит тысячелетия. Немецкую империю? Германия превыше всего? Евреи Карлсруэ не сомневались, что скоро начнется война – не только против них, но и против всей Европы.

Через полтора месяца, 28 апреля 1938 года, Макс и Зузе Эттлингер сели на поезд и отправились в соседний Штутгарт, где находилось американское консульство. Годами они обивали пороги швейцарского, британского, французского и американского консульств, прося разрешения на эмиграцию, но неизменно получали отказ. Но в этот раз они даже не собирались подавать документы, хотели только задать несколько вопросов. В консульстве было не протолкнуться, и в этой суматохе Эттлингеров гоняли из кабинета в кабинет. Не очень-то понимая, что именно происходит, они отвечали на вопросы и заполняли какие-то формы. Потом вернулись домой – и через несколько дней получили письмо: им дали эмиграционную визу в Соединенные Штаты. Оказалось, что 28 апреля было последним днем, когда консульство США принимало заявки на эмиграцию. А непонятная бумажная волокита была связана с процедурой заполнения заявлений на визу. Наконец-то Эттлингеры могли уехать.

Но сначала Гарри предстояло отпраздновать бар-мицву. Церемонию назначили на январь 1939 года, прямо перед отъездом. Все лето Гарри провел, изучая иврит и английский. К тому времени в их доме остались одни голые стены: какие-то вещи Эттлингеры отправили друзьям и родственникам, а большую часть запаковали в ящики, чтобы везти в Америку. Евреям не разрешалось вывозить из страны деньги, но они все еще могли брать с собой личные вещи. К концу года их лишат и этого права.

В июле было решено сдвинуть бар-мицву Гарри на октябрь 1938 года. Воодушевленный аншлюсом Гитлер провозгласил, что если Судетская область (крошечная полоска земли, доставшаяся Чехословакии после раздела Австро-Венгрии в итоге Первой мировой войны) не будет присоединена к Германии, то он объявит Чехословакии войну. Война казалась не только неотвратимой, но и опасно близкой. Молитвы за мир в синагоге раздавались все чаще, в них было все больше отчаяния. В августе Эттлингеры перенесли бар-мицву на конец сентября – и соответственно приблизили дату отъезда еще на три недели.

В сентябре двенадцатилетний Гарри и его братья отправились на поезде в Брухзаль, чтобы напоследок повидаться с бабушкой и дедушкой Оппенгеймерами. Текстильное дело семьи прогорело, и старики собрались переезжать в соседний Баден-Баден. Ома (бабушка) приготовила мальчикам простой обед, а опа в последний раз показал им лучшие экземпляры своей художественной коллекции. Он был страстным коллекционером и, в меру финансовых возможностей, меценатом. Его собрание насчитывало около двух тысяч гравюр: в основном это были экслибрисы и работы малоизвестных немецких импрессионистов рубежа XIX и ХХ веков. Особенно опа Оппенгеймер гордился копией автопортрета Рембрандта, выполненной местным художником. Оригинал этой картины находился в музее Карлсруэ и был жемчужиной собрания. Раньше опа часто заходил в музей и любовался портретом, но в последний раз это было пять лет назад. А Гарри, живя в четырех кварталах от музея, никогда не видел оригинала – ведь в 1933 году евреям запретили посещать музеи.

Показав братьям гравюры, опа Оппенгеймер повернулся к глобусу.

– Вам, мальчики, предстоит стать американцами, – с грустью сказал он. – А вашими врагами будут… – Он повернул глобус, но палец его уткнулся не в Берлин, а в Токио: – Японцы.

Неделей позже, 24 сентября 1938 года, Гарри Эттлингер отметил свою бар-мицву в восхитительной синагоге Карлсруэ на Кроненштрассе. Служба, во время которой яблоку было негде упасть, длилась три часа, в середине ее Гарри встал и читал Тору, пропевая отрывки на древнееврейском, – обряд, сложившийся тысячелетиями. Для Гарри церемония означала начало взрослой жизни и олицетворяла, надежды на будущее. Хотя для многих в Карлсруэ надежды уже не оставалось: работы не было, евреев сторонились и преследовали, а Гитлер провоцировал соседние страны на конфликт. После церемонии раввин отвел родителей Гарри в сторону и велел им не откладывать отъезд на завтра, а немедленно бежать на швейцарском поезде, отходившем в час дня. Родители были обескуражены. Чтобы раввин советовал пускаться в путь в шаббат, в день отдыха! Неслыханно.

Прогулка до дома – каких-то десять кварталов – казалось, длилась вечно. В пустой квартире семья молча ела праздничное угощение, состоявшее из холодных бутербродов. Единственными гостями были ома и опа Оппенгеймер, ома Женни – бабушка Гарри по отцовской линии, и ее сестра, танте (тетя) Роза, которые переехали к семье, когда разорился магазин Gebrüder Ettlinger. Мать Гарри рассказала опе Оппенгеймеру о совете раввина. Опа, ветеран немецкой армии, подошел к окну, выглянул на Кайзерштрассе и увидел толпы слонявшихся без дела солдат.

– Если бы война начиналась сегодня, – сказал мудрый старик, – все эти солдаты были бы в казармах. Сегодня война не начнется.

Отец Гарри, еще один ветеран немецкой армии, согласился со свекром. Семья уехала не в тот день, а на следующее утро, на первом поезде, отправлявшемся в Швейцарию. В октябре 1938 года они прибыли в Нью-Йорк. Ровно месяц спустя, 9 ноября, нацисты использовали убийство дипломата как повод к полномасштабной кампании против немецких евреев. В Хрустальную ночь было разрушено семь тысяч еврейских магазинов и двести синагог. Евреев Карлсруэ, в их числе опу Оппенгеймера, схватили и поместили в концлагерь Дахау. Великолепную столетнюю синагогу на Кроненштрассе, где семь недель назад отмечал бар-мицву Хайнц Людвиг Хаим Эттлингер, сожгли дотла. Гарри Эттлингер был последним мальчиком, отпраздновавшим бар-мицву в старой синагоге Карлсруэ.

Но эта история не о синагоге на Кроненштрассе, не о концлагере Дахау, даже не о Холокосте. Она о другом преступлении Гитлера перед народами Европы и мира – перед принадлежащей всему человечеству культурой. Когда рядовой армии США Гарри Эттлингер снова окажется в Карлсруэ, его приведет сюда не поиск уцелевших родственников и знакомых из еврейской общины. Он вернется в родной город, чтобы попытаться найти следы бесценной художественной коллекции опы Оппенгеймера, завещанной ему дедом и отнятой нацистами. Ему придется спуститься под землю, на глубину 180 метров, где его глазам предстанет сокровище, о существовании которого он знал всегда, не имея ни малейшей надежды его когда-нибудь увидеть, – автопортрет Рембрандта.

Глава 2

Мечты Гитлера

Флоренция, Италия

Май 1938

В начале мая 1938 года, через несколько дней после того, как родители Гарри Эттлингера подали заявление на эмиграцию в Америку, Адольф Гитлер впервые в жизни выехал за пределы Германии и Австрии. Он отправился в Италию, чтобы встретиться со своим союзником Муссолини.

Рим произвел на него неизгладимое впечатление: такой огромный, монументальный, такой имперский – куда ни глянешь, повсюду колонны и руины. На фоне этого величия – не нынешнего, а древнего – Берлин казался провинциальным городком. Гитлер давно уже хотел сделать из своей столицы новый «Вечный город». Он годами планировал завоевание Европы, но именно Рим поселил в нем мечту об империи. С 1936 года он обсуждал со своим архитектором Альбертом Шпеером идею глобальной перестройки Берлина. А посетив Рим, велел Шпееру строить не для сегодняшнего дня, а для будущего. Гитлер хотел создавать памятники, которые с течением столетий так же обратились бы в изящные руины, – чтобы и через тысячу лет люди с благоговением смотрели на символы его власти.

Гитлера вдохновила и маленькая Флоренция, столица итальянского искусства. Здесь, в тесно скученных домах, зародился и расцвел итальянский Ренессанс, здесь билось сердце европейской культуры. В воздухе развевались нацистские флаги, толпа выкрикивала приветствия, но тронуло его именно искусство. Он провел более трех часов в галерее Уффици, подолгу замирая перед знаменитыми картинами. Приближенные пытались его поторопить, Муссолини, который в жизни не переступал порог музея, раздраженно бормотал у него за спиной: «Tutti questi quadri…» («Ох уж эти картины…») Но Адольф Гитлер никого не слышал и как завороженный смотрел на шедевры живописи. В юности он мечтал быть художником и архитектором. Но все мечты обратились в прах, когда комиссия так называемых экспертов – он был убежден, что в нее входили одни евреи, – не приняла его в Венскую академию изобразительных искусств. Несколько лет он скитался без постоянной работы и жил чуть ли не на улице. Но теперь он нашел свое истинное призвание. Не создавать, но воссоздавать. Все очистить и перестроить. Сделать из Германии величайшую империю в истории. Самую сильную, самую дисциплинированную, самую расово чистую. Его Римом станет Берлин. Но создателю новой империи нужна была и Флоренция. И он уже знал, где построит ее.

Всего за два месяца до поездки в Италию, в воскресенье 13 марта 1938 года, Адольф Гитлер возложил венок на могилу своих родителей неподалеку от города Линца, в котором вырос. За день до этого, 12 марта, сбылось одно из самых заветных его желаний. Он, прежде всеми презираемый и отвергнутый, приехал из Германии, которой теперь правил, в родную Австрию, его усилиями присоединенную к рейху. В каждом городе его машину обступала ликующая толпа. Матери плакали от радости, дети осыпали его цветами. Линц приветствовал его как героя-победителя, спасителя своей страны – и своей расы.

На следующее утро он не смог выехать из Линца. В немецкой колонне было столько танков и машин, что дорога на Вену оказалась полностью заблокирована. Все утро он проклинал своих офицеров за то, что они испортили момент его славы, опозорили его перед собственной армией и всем миром. Но днем, когда он остался один на кладбище – охрана ждала в почтительном отдалении, – на него снизошло озарение, внезапно заставив увидеть будущее города в новом свете.

Он сделает это. Он – не просто скорбящий сын, склоняющийся перед железным крестом на могиле матери. Он – Вождь. В тот день он чувствовал себя императором Австрии. Кривая линия индустриального берега Линца больше не оскорбит его взора – он все здесь перестроит. Он осыплет этот промышленный городок деньгами и почестями, пока Линц не возвысится над Веной – насквозь еврейским (но в то же время яростно антисемитским) городом, который он презирал.

В тот день он, возможно, вспоминал и об Ахене. Этот город, в котором был похоронен Карл Великий, в 800 году короновавшийся в Риме на императорский трон, уже более одиннадцати столетий служил памятником величию основателя династии Каролингов. Карл Великий превратил Ахен в несокрушимый центр власти, сердцем которого стал кафедральный собор. Гитлер решил, что перестроит Берлин по образу и подобию Рима. А также перестроит тихий и дымный от заводов Линц – по образу, который придумает сам. Это были не пустые мечты: теперь у него достаточно власти, чтобы воздвигнуть памятник себе – как правителю и как художнику. Два месяца спустя во флорентийской галерее Уффици он окончательно понял, чем суждено стать Линцу, – культурной столицей Европы.

В апреле 1938 года Гитлер задумался о том, чтобы создать в Линце художественный музей и поместить в него свою личную коллекцию, которую он начал собирать еще в 1920-е годы. Но поездка в один из центров классического западного искусства убедила его мыслить шире. Он не просто одарит Линц музеем. Он переделает городское побережье Дуная в квартал искусств, как во Флоренции, но с широкими бульварами, дорожками для прогулок в парках; здесь все будет продумано, все распланировано. Он построит оперу, филармонию, кинотеатр, библиотеку и конечно же огромный мавзолей, где упокоится его тело. А рядом с мавзолеем, в центре, будет воздвигнут Музей фюрера – самый большой, самый потрясающий художественный музей в мире.

Музей фюрера. Его художественное наследие. Музей сгладит горечь отказа Венской академии изобразительных искусств. Он придаст цель и смысл зачистке «дегенеративного» еврейского и современного искусства, новым музейным проектам, таким как Дом немецкого искусства в Мюнхене, финансировавшийся государством, огромным ежегодным выставкам в назидание немецкому народу, поощрению коллекционирования среди нацистской элиты, десятилетним усилиям Гитлера по созданию собственной коллекции мирового искусства. Музей фюрера станет самым богатым художественным музеем в истории, его собрание составят шедевры из главных сокровищниц мира.

Тем временем мировые сокровищницы подвергались нещадному разграблению. К 1938 году Гитлер уже обобрал немецкую элиту. Он переписал законы, лишил немецких евреев гражданства и конфисковал их коллекции произведений искусства, мебель и все имущество вплоть до фамильного серебра и семейных фотографий. На второй день его правления Австрией, в ту самую минуту, когда он склонялся у могилы матери, отряды СС под командованием Генриха Гиммлера арестовывали евреев Вены, забирая их имущество в пользу рейха. Эсэсовцы знали, где были спрятаны произведения искусства: несколько лет назад немецкие искусствоведы уже объехали Европу и составили тайные описи, чтобы после завоевания западных стран Гитлером – о да, он уже тогда готовился к войне – его агенты могли мгновенно указать местонахождение каждой культурной ценности.

В последующие годы, когда власть фюрера и территория Третьего рейха будут расти, эти агенты разъедутся по всему миру. Они проберутся в каждый музей, каждый тайный бункер, каждую крепость и гостиную, чтобы покупать, торговаться, вымогать и отбирать. Рейхсляйтер Альфред Розенберг будет мародерствовать, прикрываясь коллекционированием произведений искусства. Так же будет оправдывать свои ненасытные аппетиты ближайший соратник Гитлера Герман Геринг. А Гитлер использует новые законы, свои законы, чтобы присвоить величайшие произведения европейского искусства и отправить их к себе на родину. Он забьет ими все возможные хранилища – в ожидании того дня, когда они окажутся в самом великолепном музее мира. А пока их будут вносить в толстые каталоги, и совсем скоро, после тяжелой работы по управлению миром, он сможет отдохнуть дома. У ног его будет лежать собака, на столике рядом дымиться чайник, а он станет выбирать лучшее из крупнейшей в мире коллекции искусства – по несколько шедевров за вечер. Гитлер будет возвращаться к этой идее снова и снова. Он прокрутит ее в своей голове несчетное количество раз, пока при помощи архитекторов Альберта Шпеера, Германа Гислера и прочих Музей фюрера и культурный район Линца, символы артистической души Гитлера, не обретут физическое воплощение: сначала в эскизе в шесть метров длиной, а затем в трехмерной модели величиной с целую комнату, где не будут забыты ни одно здание, ни один мост и ни одно дерево.

26 июня 1939

Приказ Гитлера о назначении Ганса Поссе ответственным за сооружение Музея фюрера в Линце

«Поручаю директору Дрезденской галереи Гансу Поссе построить новый художественный музей в городе Линце на Дунае. Всем партийным и государственным органам предписывается оказывать доктору Поссе всестороннее содействие в исполнении его задачи».

Подпись: Адольф Гитлер

Глава 3

Призыв к оружию

Нью-Йорк, США

Декабрь 1941

В середине декабря 1941 года улицы Нью-Йорка, тщательно украшенные к Рождеству, слепили прохожих. Сверкали витрины торговых центров, тысячей огней горела гигантская елка в Рокфеллеровском центре. Солдаты на сборах подрезали и украшали елки, а горожане готовились накормить 40 тысяч новобранцев самым грандиозным в истории города обедом. Вывески «Как обычно» в витринах магазинов явно указывали на то, что Рождество выдалось далеко не обычное. 7 декабря японцы атаковали Перл-Харбор: так потрясенная Америка вступила в войну. И пока большинство американцев покупали подарки, запекали индейку и спешили впервые за много лет провести Рождество с семьей – 1941 год стал рекордным в США по количеству автобусных и прочих передвижений, – авиация на обоих побережьях готовилась отразить атаку вражеских бомбардировщиков.

После аншлюса многое изменилось. В конце 1938 года капитулировала Чехословакия. 24 августа 1939 года Германия и Советский Союз подписали договор о ненападении. Через неделю, 1 сентября, немцы вторглись в Польшу. В мае 1940 года нацисты начали блицкриг против западных стран. Немцы двинулись на Францию, по пути раздавив Голландию и Бельгию. В июне они взяли Париж – перепуганные французы даже не успели эвакуироваться. В июле началась битва за Британию, а в сентябре люфтваффе уже бомбили Лондон: «Лондонский блиц», закончившийся в мае 1941 года, унес жизни десятков тысяч британцев и разрушил более миллиона зданий. Гитлер не сомневался, что полностью покорил Западную Европу, и 22 июня напал на СССР. Вермахт стремительно прошел через Западную Россию и 8 сентября осадил Ленинград. Блокада города длилась почти девятьсот дней.

США пока официально держали нейтралитет, но среди американцев ощущалось все возрастающее напряжение. Все пытались как-то готовиться к возможной войне, в том числе и сотрудники американских музеев. Они по большей части составляли планы защиты: думали, как эвакуировать предметы искусства, и настаивали на необходимости кондиционированных подземных хранилищ. Когда нацисты вошли в Париж, директор Художественного музея Толедо написал Дэвиду Финли, директору тогда еще не открытой Национальной художественной галереи в Вашингтоне, о том, что надо создать национальную программу защиты ценностей. «Я понимаю, что [вторжение] кажется сегодня едва ли возможным, – писал он, – но еще недавно французы думали точно так же». Британцы потратили почти год на то, чтобы превратить огромную шахту в уэльском Маноде в безопасное хранилище для эвакуированных произведений искусства. Но будет ли у американского художественного сообщества год на подготовку?

После Перл-Харбора – беспрецедентного в истории страны нападения на американскую территорию – необходимость решительных действий стала очевидной. В любую секунду можно было ожидать воздушной атаки на любой крупный город Америки. Вторжение Германии или Японии, а то и обеих стран одновременно уже не казалось невероятным. Японские залы Музея изящных искусств в Бостоне закрыли, опасаясь гнева разъяренной толпы. Из экспозиции Художественной галереи Уолтерса в Балтиморе убрали золото и драгоценности, чтобы в случае чрезвычайной ситуации не искушать вооруженных топориками пожарных. Музей Метрополитен в Нью-Йорке с наступлением темноты закрывался, чтобы, если внезапно отключат электричество, никто ничего не сломал и не украл. Каждый вечер сотрудники Музея современного искусства ( МоМА) переносили экспозицию в бомбоубежище, а утром возвращали ее на место. В Коллекции Фрика по вечерам затемняли окна и отключали подсветку, пытаясь скрыть особняк в центре Манхэттена от вражеских бомбардировщиков.

Обо всем этом думали сорок четыре человека, которые холодным утром 20 декабря 1941 года поднимались по лестнице музея Метрополитен. Каждому из них пришла телеграмма с приглашением на встречу, которую устраивали Фрэнсис Генри Тейлор, директор музея Метрополитен и президент Ассоциации директоров художественных музеев, и Дэвид Финли, директор Национальной художественной галереи. Эти люди составляли костяк музейной элиты Восточного побережья: директора Коллекции Фрика, Музея естественной истории Карнеги, Музея современного искусства, Музея американского искусства Уитни, музеев Смитсоновского института и крупнейших музеев Балтимора, Бостона, Детройта, Чикаго, Сент-Луиса и Миннеаполиса. В числе приглашенных были такие знаменитые музейщики, как Джер Эбботт, Уильям Валентайнер, Альфред Барр, Чарльз Сойер и Джон Уокер.

Приехал на встречу и Пол Сакс, заместитель директора гарвардского Художественного музея Фогга. Скромные размеры музея не помешали Саксу сделаться одним из самых влиятельных людей в музейном мире. Он был сыном одного из совладельцев инвестиционной фирмы Goldman Sachs(его основатель Маркус Гольдман приходился ему дедом по материнской линии) и благодаря этому стал главным связующим звеном между музейным сообществом и состоятельными еврейскими банкирами Нью-Йорка. Но, что еще важнее, Сакс был наиболее авторитетным преподавателем музееведения. В 1921 году он основал в Гарварде первую академическую программу «Работа в музее и проблемы музея», созданную исключительно для того, чтобы готовить будущих музейных директоров и кураторов. Студентов учили не только искусствоведческим, но и финансовым и административным аспектам музейной работы, в частности – тому, как собирать пожертвования. Студенты были обязаны регулярно ходить на встречи с коллекционерами и банкирами. Зачастую эти встречи проводились в форме званых ужинов, и от студентов требовалось являться в парадной одежде и демонстрировать изысканные манеры. К 1941 году воспитанники Сакса начали занимать ведущие позиции в американских музеях, а после войны окончательно «завоевали» отрасль.

Насколько распространялось влияние Пола Сакса? Вот один простой пример: Сакс был невысокого роста и потому развешивал картины довольно низко. Когда после войны начался расцвет американских музеев, большинство директоров располагали картины ниже, чем их коллеги в Европе. Для студентов Сакса его способ развешивать картины был эталоном, а затем на них стали ориентироваться и другие музейщики.

По настоятельной просьбе Джорджа Стаута, руководителя отдела реставрации и консервации Музея Фогга, Сакс всерьез изучил состояние европейских музеев. Совместно с коллегами он подготовил небольшой доклад, сопровождавшийся показом слайдов, в котором рассказывал о грозящей мировому искусству опасности. И вот 20 декабря 1941 года, когда в зале погасли огни и на стене появились слайды Сакса, перед директорами величайших американских музеев открылось чудовищное зрелище нацистских преступлений. Опустевшая Национальная галерея в Лондоне – ее собрание было похоронено в шахте в Маноде. Залы Галереи Тейт, усыпанные осколками разбитого стекла. Неф Кентерберийского собора, засыпанный землей и глиной, чтобы защитить его от ударной взрывной волны. Был на слайдах и самый знаменитый музей Нидерландов, амстердамский Государственный музей (Рейксмузеум), в котором картины великих голландских мастеров были свалены к стене, словно складные стулья. Жемчужину коллекции, необъятных размеров «Ночной дозор» Рембрандта, скатали в рулон, как ковер, и убрали в ящик, похожий на гроб. В огромной и когда-то великолепной картинной галерее парижского Лувра на стенах остались только пустые рамы.

Глядя на это, американские музейщики вспоминали о многом. Об украденных из Польши шедеврах, о которых вот уже несколько лет никто ничего не слышал. О том, как в отместку за то, что переговоры о капитуляции Нидерландов затянулись, летчики люфтваффе стерли с лица земли исторический центр Роттердама. О том, как венских коллекционеров держали под арестом, пока они не согласились отдать нацистам свои собрания. О том, как перепуганные итальянские власти заложили кирпичами «Давида» Микеланджело, несмотря на то что он стоял во всемирно известном музее в самом центре Флоренции. Нельзя было забыть и о русском Эрмитаже. Его сотрудникам удалось переправить в Сибирь 1,2 миллиона картин из примерно двухмиллионного собрания, до того как вермахт перекрыл железнодорожное сообщение с Ленинградом. А теперь, в декабре 1941-го, по слухам, сотрудники Эрмитажа жили в подвалах музея, охраняя шедевры и питаясь костным клеем и свечами.

Благодаря своему докладу Сакс добился желаемого – мобилизовал музейное сообщество. К вечеру все согласились с тем, что пока позволяют обстоятельства, американские музеи будут открыты для публики. Но надо было как-то защитить собрания. Еще два дня руководители музеев взволнованно и горячо обсуждали практические и стратегические вопросы работы в военное время. В случае воздушной атаки открывать ли двери для всех желающих укрыться? Следует ли временно спрятать самые ценные экспонаты? Продолжать ли устраивать крупные выставки или нет (ведь они привлекают толпу, не имеющую возможности эвакуироваться)? Не переправить ли экспонаты из музеев, расположенных на побережье, в центр страны? А как уберечь их от бомб с зажигательной смесью? Что делать, когда отключают электричество? А когда выбивают стекла?

Резолюция, в результате составленная Полом Саксом, звучала как призыв к оружию.

Если и в мирное время наши музеи и галереи представляют неоспоримую общественную ценность, то во время войны их ценность возрастает вдвое. Все мелкое и незначительное отступает на задний план, и мы оказываемся лицом к лицу с вечным… Нам необходимо объединить свои силы для защиты интеллектуальных и духовных сокровищ. Мы должны ревностно оберегать все, что унаследовали, все, что способны создать в непростом настоящем, все, что твердо намерены сохранить для будущего.

Искусство выражает непреходящие ценности. Оно всегда было и остается свидетельством независимости мышления…

Мы, нижеподписавшиеся, постановили:

1. Американские музеи готовы делать все от них зависящее, чтобы продолжать служить американскому народу во время нынешней войны.

2. Их двери останутся открытыми для всех, кто ищет поддержки.

3. При соответствующей финансовой поддержке музеи будут работать еще больше и стараться разнообразить свою деятельность.

4. Они станут источником вдохновения, будут рассказывать о прошлом и показывать настоящее в новом свете, будут укреплять моральный дух американцев, от силы которого зависит исход войны.

Звучало все это красиво, но на практике большинство музеев Восточного побережья продолжали готовиться к войне. Музей Метрополитен потихоньку закрыл второстепенные экспозиции; вместо музейных смотрителей в залах теперь стояли пожарные. В самом конце декабря из Национальной галереи в Вашингтоне ночью были вывезены 75 главных шедевров. 12 января 1942 года они прибыли в Билтмор, великолепное поместье Вандербильтов в горах Северной Каролины, где их и прятали до 1944 года.

Впрочем, результатом той декабрьской встречи стали не только эвакуации. Пол Сакс и Джордж Стаут пригласили коллег в Музей Фогга на серию семинаров о музейном хранении. Поучиться к Стауту, который долгие годы не терял связи с ведущими хранителями музеев Европы, приехали многие. Он рассказывал, какие трудности могут подстерегать произведения искусства: грибок, плесень, жара. Он объяснил, чем может быть полезна проволочная сетка, почему от бомбардировок вылетают стекла и как обезопасить картины от повреждений, причиняемых мелкими осколками. Для декабрьской встречи он подготовил брошюру с инструкцией о том, как предохранить произведения искусства от последствий воздушных налетов. Весной 1942 года он расширил брошюру до большой статьи в отраслевом журнале «Технические вопросы». Эта статья стала первой попыткой системного подхода к консервации произведений искусства в военное время.

Не ограничиваясь этим, Стаут настаивал на необходимости всему музейному сообществу действовать сообща. В апреле 1942 года он отправил директору музея Метрополитен Фрэнсису Генри Тейлору письмо, в котором еще раз подробно осветил все проблемы музейной консервации во время войны. Он полагал, что американские музеи не готовы к подобному испытанию, поскольку «не существует ни единого свода знаний, ни общепринятых стандартных процедур». Музеи должны «с готовностью делиться опытом, помогая друг другу пережить не только успехи, но и неудачи, открыто высказывать свои сомнения и защищать убеждения, научиться работать в тесном сотрудничестве… Нам следует поступать по принципу “Один за всех и все за одного”».

Стаут предлагал не ограничиваться одним только обменом информацией. Он настаивал на необходимости немедленно подготовить новый тип музейных хранителей – «специалистов особого назначения», которые могли бы справиться с наибольшей за всю историю западного искусства угрозой. На обучение, предполагал Стаут, понадобится пять лет. Но мировое искусство уже оказалось в опасности. Более двух миллионов произведений европейского искусства покинули уютные музеи и оказались в неприспособленных временных хранилищах, куда их зачастую везли под обстрелом. Эта цифра соответствовала официальным данным об эвакуации, но уже ползли упорные слухи о массовых нацистских грабежах. Мир искусства лежал в руинах, и требовались невероятные усилия, чтобы восстановить его. А ведь война продолжалась, и все понимали, что в битве за Европу неизбежны новые атаки с земли и воздуха, которые принесут очередные разрушения.

Летом 1942 года Стаут подготовил брошюру под названием «Защита памятников во время войны и послевоенного восстановления». В ней ясно и четко объяснялось, какие проблемы предстоит решать мировому музейному сообществу в самом ближайшем будущем.

В настоящее время солдаты армии Объединенных Наций ведут освободительные бои за земли, захваченные и удерживаемые врагом. И властям этих стран предстоит решить множество новых задач. <…> В деревнях и городах, разоренных огнем и бомбежками, находятся памятники, дорогие жителям этих мест: храмы, часовни, статуи, картины – самые разные произведения искусства. Возможно, какие-то из них повреждены, какие-то уничтожены. И, несомненно, им по-прежнему угрожает опасность уничтожения…

Охрана этих памятников не изменит течения войны. Но она может оказать большое влияние на отношение частных лиц и представителей государств к армии-освободительнице. <…> Охраняя памятники, мы продемонстрируем уважение к культуре и обычаям разных народов и подтвердим, что памятники культуры не могут принадлежать отдельным людям, что они являются общим наследием всего человечества. Охрана памятников становится одной из обязанностей правительств Объединенных Наций. И дело не в том, что эти памятники красивы и ценны как свидетельства творческой силы человека. Они – символ человеческой веры, они – часть борьбы человека за связь со своим прошлым и своим Богом.

Мы глубоко убеждены, что без охраны памятников невозможно вести справедливую войну, и, надеясь на скорый мир <…>, считаем необходимым обратить внимание правительства США на проблемы, связанные с этой сферой, и настойчиво просить поддержки в их решении.

Конечно, никто не смог бы лучше справиться с защитой и охраной памятников, чем идеально вышколенные отряды «специалистов особого назначения», сформированные по инициативе Стаута ранее.

17 сентября 1940

Приказ фельдмаршала Кейтеля об изъятии культурных ценностей

Копия

Глава Верховного командования вооруженных сил Берлин W 35, Типитцуфер 72-76, 17 сентября 1940

Тел.: 21 81 91

2 f 28.1.4 W. Z. No. 3812/ 40 g

Главе Верховного командования военной администрации оккупированной Франции

В дополнение к переданному в свое время рейхсляйтеру Розенбергу приказу фюрера обыскивать квартиры, библиотеки и архивы на оккупированных территориях Запада в поисках того, что может представлять ценность для Германии, и охранять находки силами гестапо фюрер принял следующее решение:

Признать (считать) приоритетным статус собственности до объявления войны 1 сентября 1939 года.

Передача собственности французскому государству или любая другая передача, сделанная после этой даты, не признается законом (как, например, польские и словацкие библиотеки в Париже, владения дома Ротшильдов и любые другие еврейские владения). Претензии к розыску, конфискации и отправке в Германию такого имущества приниматься не будут.

Рейхсляйтер Розенберг и/или его заместитель Эберт получили четкие инструкции лично от фюрера. Они уполномочены отправлять в Германию все предметы, представляющие, на их взгляд, культурную ценность, и обеспечить их охрану. Решение об их использовании фюрер оставляет за собой.

Все службы, которым необходимо об этом знать, должны быть поставлены в известность.

Подпись: Кейтель

Для ознакомления: рейхсляйтеру Розенбергу

Глава 4

Пустой и серый мир

Гарвард и Мэриленд

Зима 1942–1943

Джордж Стаут не был типичным музейным работником. В отличие от многих своих коллег, принадлежавших к элите Восточного побережья, Стаут родился в семье простого рабочего в городе Уинтерсет, штат Айова (между прочим, там же родился и актер Джон Уэйн). Всю Первую мировую войну он прослужил рядовым в одном из госпиталей в Европе. Вернувшись с войны, решил заняться рисованием. Окончив университет Айовы, пять лет работал на низкооплачиваемых должностях, откладывая деньги на поездку по культурным центрам Европы, что в то время считалось обязательным для карьеры в сфере искусств. В 1926 году 28-летний Стаут поступил в аспирантуру Гарварда (в Карлсруэ в это время родился Гарри Эттлингер), он недавно женился и ждал первенца. Жили супруги на стипендию – 1200 долларов в год (аренда квартиры обходилась в 39 долларов в месяц), и этих денег семье «едва хватало, чтобы не умереть с голоду».

В 1928 году Стаут устроился волонтером в небольшой отдел реставрации и консервации при Художественном музее Фогга. Реставрация и консервация были самыми непопулярными дисциплинами на кафедре истории искусств, а Стаут – пожалуй, единственный из студентов – изучал их наиболее прилежно. На кафедре, где почти все были позерами и хвастунами, кичившимися знакомством с профессорами-суперзвездами вроде Пола Сакса, Стаут казался серой мышью. Зато он был педантичен и дотошен, что проявлялось и в его внешнем виде: зачесанные назад черные волосы, безупречные шерстяные костюмы и тонкие усики на манер Эррола Флинна. Но за внешней бесстрастностью Стаута, всегда элегантного и подчеркнуто вежливого, скрывался выдающийся ум, способный перерабатывать гигантские объемы информации и заглядывать далеко в будущее.

Стаут обладал и еще одним важным качеством: исключительным терпением.

Вскоре после того как Стаут пришел на работу в отдел реставрации и консервации, он приметил в университетской библиотеке заброшенный каталог, и ряды узких картотечных ящиков навели его на блестящую идею. Отдел реставрации располагал внушительной коллекцией материалов для живописи: пигментов, камней, высушенных растений, масел, смол и бальзамов, разных видов камеди и клея. С помощью университетского химика Джона Геттенса Стаут на каждую каталожную карточку наносил немного того или иного материала, добавлял различные химические вещества и наблюдал за результатами соединений. Записывал. Снова наблюдал. И ждал – годами. Так с помощью старого библиотечного каталога Стаут и Геттенс положили начало исследованиям сразу в трех направлениях реставрационной науки: изучение сырьевых материалов, причины повреждений полотен и способы борьбы с ними. «Думаю, тогда, в самом начале, у нас потому что-то получилось, – говорил Геттенс незадолго до смерти в 1974 году, – что нас никто не знал и нам никто не мешал, – да и денег у нас не было».

Успех вдохновил Стаута, все еще известного только горстке специалистов, и он поставил перед собой еще более амбициозную задачу. На протяжении веков консервацию считали искусством, а занимались ею исключительно реставраторы, которых обучали как мастеров, умеющих «доделывать» произведения искусства. Но если в результате экспериментов Стаута консервации суждено было стать новой наукой, то ей требовался свой научный аппарат. В течение 1930-х годов Стаут наладил регулярную переписку с величайшими реставраторами своего времени, и вместе они постепенно выработали правила оценки и сохранения картин и предметов искусства.

Все начало меняться в июле 1936 года, когда испанские фашисты с немецким оружием в руках втянули свою страну в гражданскую войну. В октябре бомбы рвались уже в опасной близости от Эскориала, грандиозного монастыря-музея в 50 километрах к северо-западу от Мадрида. Вскоре в испанском Национальном музее Прадо были выбиты все стекла. Весной 1937 года в конфликт вмешались немецкие танковые и воздушные войска. Эта тактика массированного наступления стала основой для доктрины немецкого «блицкрига».

Только тогда мир искусства осознал, что вооруженная до зубов Германия с ее тактикой массированных бомбежек может стереть с лица земли значительную часть культурного наследия континента. Великобритания и страны континентальной Европы стали срочно составлять планы по охране и эвакуации памятников, а Джордж Стаут начал потихоньку разрабатывать приемы, необходимые для работы в военное время. К встрече в музее Метрополитен в декабре 1941 года он написал инструкцию о подготовке к воздушной атаке. Плоды десятилетнего труда он сумел вместить в брошюру в несколько страниц. И в этом был весь Джордж Стаут – внимательный к деталям, сдержанный и чуткий к требованиям времени. Этот пунктуальный и педантичный человек не терпел спешки. «Экспертиза должна быть точной, – любил повторять он. – Сначала анализ, и только потом – вывод».

Следующие полтора года Стаут обучал кураторов и пытался убедить чиновников принять программу охраны памятников на государственном уровне. Но ничего не получалось, и к концу 1942 года даже невозмутимый Стаут почувствовал себя не у дел. Он посвятил всю свою жизнь экспертизе в скромнейшей области истории искусства, и внезапно цепь мировых событий вывела эту экспертизу на первый план. И вот когда охрана искусства действительно оказалась нужна, когда всемирное культурное наследие нуждалось в спасении и нельзя было терять ни секунды, никто не желал его слушать. Вопрос охраны искусства во время войны оказался в руках музейных директоров, которых Стаут называл «саибами». Стаут был трудягой и испытывал обычную неприязнь синего воротничка к белым: к миру управленцев, совещаний, переговоров и расшаркивания с клиентами.

«Я чертовски устал от всех этих игр, на которые музейная администрация тратит львиную долю времени, – писал он своему другу из Художественного музея Фогга. – Пытался бунтовать, да все без толку. Я верю, что еще лет двадцать я буду трудоспособен. Этого достаточно для работы, но на интриги это время тратить жалко. Довольно с меня валять дурака и заискивать перед богатеями, делая бумажные самолетики из наших принципов, только чтобы порадовать меценатов».

Стаут был уверен в том, что только «специалистам особого назначения», обученным консервации и служащим в рядах армии, можно доверить сохранение культурного наследия в период Второй мировой войны, в то время как музейные директора «валяли дурака» и пытались, заручившись поддержкой президента Рузвельта, пролоббировать создание в армии культурного комитета, который, вне всяких сомнений, предполагалось составить из самих директоров.

В начале 1943 года, разочаровавшись в Америке, Стаут и его коллега-консерватор У. Г. Констебль из Музея изящных искусств в Бостоне обратили свои взоры на Великобританию. В письме директору Национальной галереи в Лондоне Кеннету Кларку они изложили свою концепцию специальных отрядов хранителей памятников. Идея показалась Кларку абсурдной. «С трудом могу себе представить, – писал он в ответном письме, – организацию, которая занималась бы воплощением в жизнь ваших предложений. Но даже если на секунду вообразить, что каждую наступающую армию и правда удастся снабдить археологом, что-то подсказывает мне, что ему будет крайне непросто запретить командиру стрелять по важным военным объектам, если на их территории есть пара памятников».

Возможно, Джордж Стаут не прочел этого письма. В январе 1943 года Америка вступила в войну и отчаянно нуждалась в добровольцах. Тогда Стаут оставил свою программу консервации и поступил на действительную службу во флот, в котором со времен Первой мировой числился резервистом. «В последние несколько месяцев, – писал он домой, прибыв на авиационную базу ВМС на реке Патаксент, штат Мэриленд, – от меня не было никакой пользы. В это тяжелое для страны время мне не удалось выполнить свой долг. В мою работу вмешивались другие люди, обесценивая ее. Но теперь у меня есть возможность пригодиться в деле, требующем много большего, чем каждый из нас может предложить».

Хотя военная тайна не позволяла ему сообщить жене, чем именно он занимается, – он испытывал новую камуфляжную краску для истребителей, – Стаут заверял ее, что счастлив: «…Я чувствую такую отдачу и ответственность, что одновременно рад и напуган. Если нам удастся совершить задуманное или хотя бы значительную его часть, я буду знать без всяких сомнений, что значит “внести свой вклад”».

Вскоре после этого Стауту написал его друг Констебль, сообщая, что полковник Джеймс Шумейкер, глава одного из управлений Военного командования США, проявил неожиданный интерес к памятникам и их охране. Констебль предупреждал: «Хотя все указывает на то, что военные всерьез задумались о создании отрядов охраны памятников, непонятно, насколько эта идея может воплотиться в жизнь, и вполне возможно, что этого никогда не произойдет».

Стаут ответил: «Утешает уже то, что наша размытая идея обретает более четкую форму в армейских умах. <…> Несколько дней назад мне звонил Фрэнсис Тейлор. Он тоже предлагает армии большой план. Но он показался мне усталым и разочарованным, так что, кажется, дела его идут не слишком хорошо. Возможно, если пытаться менять положение дел понемногу, но настойчиво, это принесет больше пользы».

В то же время Стаут заверил Констебля, что служба во флоте ему «решительно по нраву» и что бросать ее он не собирается. «Я готов оказать любую помощь, – писал он, – но трудно представить, как именно я могу пригодиться и откуда мне выкроить на это время».

И все же решение пойти во флот далось ему нелегко: не из-за программы охраны памятников, с которой он уже мысленно распрощался, а из-за семьи: жены и двух сыновей. Он служил в чине лейтенанта, и ему полагалось жалованье чуть выше обычного, но этого еле хватало, чтобы поддерживать даже тот скромный образ жизни, к которому привыкли Марджи и дети за годы его каторжного труда по непонятной специальности. Он был настоящим мужчиной и считал своим долгом содержать семью. К тому же ему была тяжела мысль о разлуке с родными.

«После этих чудесных часов, проведенных дома, мир кажется пустым и серым, – писал он Марджи после короткой побывки в июле 1943 года. – Как же меня растрогали вы с Томом [cемилетним сыном Стаута], ваше мужество и ваша непостижимая любовь. Я не заслуживаю ее, но я верну ее сторицей и клянусь всем, что мне дорого, быть ее достойным. Мне приходится все время повторять себе, что я все делаю правильно и что не только из-за какого-то романтического порыва я оставил вас бедствовать».

5 ноября 1940

Приказ рейхсмаршала Германа Геринга о распределении конфискованных у евреев ценностей

Для эффективного выполнения главой Военной администрации Парижа и Оперативным штабом Розенберга мер по охране произведений искусства, конфискованных у евреев, следует разделить перемещаемые в Лувр предметы искусства на следующие категории:

1. Предметы искусства, решение о дальнейшей судьбе которых фюрер оставляет за собой.

2. Предметы искусства, предназначенные для коллекции рейхсмаршала.

3. Предметы искусства и библиотечные материалы, необходимые для создания Высшей партийной школы и для нужд рейхсляйтера Розенберга.

4. Предметы искусства, предназначенные для передачи в немецкие музеи, должны быть немедленно инвентаризированы, упакованы и транспортированы в Германию Оперативным штабом. При необходимости помощь штабу обязаны оказывать силы люфтваффе.

5. Предметы искусства, предназначенные для передачи во французские музеи и для продажи в Германии и Франции, будут выставлены на аукционе, дата которого будет объявлена дополнительно. Вся прибыль должна быть передана Франции для восстановления урона от военных действий.

6. Оперативный штаб Розенберга в сотрудничестве с главой Военной администрации Парижа продолжит, не снижая эффективности, проводить во Франции изъятия у евреев художественных ценностей.

Париж, 5 ноября 1940

Это предложение передается фюреру, после одобрения которого процедура вступает в силу.

Подпись: Геринг

Глава 5

Лептис-Магна

Северная Африка

Январь 1943

Пока американцы нервничали и готовились к войне, британцы уже сражались против гитлеровской коалиции. В Европе армия союзников состояла в основном из партизан и храбрых пилотов, противостоящих немецким летчикам в небе над Ла-Маншем. В СССР Красная Армия отчаянно пыталась остановить наступление нацистов. На Ближнем Востоке война волнами накатывала на великую пустыню Северной Африки. Британцы обосновались в Египте, итальянские и немецкие войска засели на западе, в Ливии и Алжире. Два года, начиная с итальянской атаки на Египет в 1940 году, война кочевала по пустыне, победу одерживали то нацисты, то союзные войска. Только в октябре 1942 года после битвы при Эль-Аламейне британцы наконец начали решительное наступление в сторону ливийской столицы Триполи.

К январю 1943 года они достигли Лептис-Магны, древнего римского города, расположенного в ста тридцати километрах к востоку от Триполи. Так подполковник королевской артиллерии британской Северо-Африканской армии Роберт Эрик Мортимер Уилер впервые увидел своими глазами величественный город императора Луция Септимия Севера: грандиозную базилику, сотни колонн, окружавших древний форум, огромный амфитеатр – и все это на фоне безупречно голубых вод Средиземного моря. В конце второго века нашей эры император Север вложил немало денег, мечтая превратить свой родной портовый город в культурную и экономическую столицу Африки. Тогда Лептис-Магна переживала времена своего расцвета, но за прошедшие с тех пор семнадцать столетий порт занесло илом, а город превратился в застывшую глиняную пустыню – пустой и серый мир.

«Вот где чувствуется сила, – думал Мортимер Уилер. – И то, что все мы не вечны».

Город был разрушен, заброшен и понемногу скрывался под песками подбиравшейся к нему Сахары. Большая часть руин и колонн потускнела и сливалась с красноватым песком. Но посреди развалин блестели белыми вкраплениями «улучшения и дополнения», сделанные итальянцами в последнее десятилетие. «Из руин старой империи поднимается новая, – частенько повторял Муссолини. – Мы строим новую Римскую империю». Уилер глотнул из фляжки, выглядывая в небе следы вражеских истребителей. Ни одного. Уже во второй раз итальянцы сдали форпост своей «империи» без боя. Впервые это произошло в 1940 году в Египте, когда британские и австралийские войска числом 36 тысяч человек разгромили двухсоттысячную 10-ю итальянскую армию.

Британцы покинули Лептис-Магну в 1941 году, когда итальянская армия, укрепленная передовыми нацистскими отрядами под руководством немецкого генерала Эрвина Роммеля, отбросила их в Египет. Вскоре после этого итальянцы выпустили пропагандистскую брошюру «Che cosa hanno fatto gli Inglesi in Cirenaica» – «Что натворили англичане в Киренаике». В ней утверждалось, что разграбленные памятники, разрушенные статуи и изрисованные стены музея Кирены – главного города Киренаики, расположенного в 600 километрах к востоку от Лептис-Магны, – дело рук британских и австралийских солдат. Только отвоевав Кирену, британцы смогли убедиться, что это неправда: скульптуры были сломаны столетия назад, пьедесталы стояли пустыми, потому что статуи с них сняли сами итальянцы, а настенная живопись покрывала не залы музея, а служебные помещения – и авторами граффити были как британские, так и итальянские солдаты.

Но все же эта история попортила немало крови британцам. На протяжении двух лет правительству пришлось защищаться от обвинений, которые невозможно было ни подтвердить, ни опровергнуть. Британских археологов в Северной Африке не было, и, пока город находился под властью британцев, никому и в голову не приходило следить за состоянием достопримечательностей. Более того, во всей британской армии не было человека, который сознавал бы историческую и культурную, а значит, и пропагандистскую ценность Кирены.

И вот Уилер стоял в самом сердце Лептис-Магны и с удивлением наблюдал, как британская армия в очередной раз повторяет ту же ошибку. Слева от него армейские грузовики катили по древней римской каменной кладке, по развалинам справа карабкались солдаты. Араб-караульный ничего не успел предпринять, когда мимо него проскрежетал танк и заехал прямо в храм. Крышка танка открылась, оттуда вылез пулеметчик и помахал рукой. Его приятель щелкнул затвором фотоаппарата. «В Северной Африке отлично, мама, жаль, тебя тут нет». Неужели британская армия так и не смогла извлечь урок из киренского фиаско? Похоже, что на этот раз итальянцам и правда будет на что жаловаться.

– Сэр, неужели мы не остановим варварство? – спросил Уилер у замначальника отдела по связям с гражданской администрацией и населением. Его управление отвечало за порядок на завоеванных территориях в отсутствие военных действий. Эта служба поддерживала мир, даже когда мир отделял от линии фронта всего километр-другой.

– Солдаты есть солдаты, – пожал плечами офицер.

– Но это же Лептис-Магна, – возразил Уилер. – Великий город римского императора Луция Септимия Севера. Из всех римских руин на территории Африки он сохранился лучше всего.

Офицер бросил на него недовольный взгляд и буркнул:

– Впервые слышу.

Уилер покачал головой. О Киренаике было известно каждому офицеру. Но офицер гражданского командования британской Северо-Африканской армии не получил никаких инструкций о Лептис-Магне, хотя было наверняка известно, что армия будет здесь сражаться. Почему? Им мало обвинений в вандализме? Неужели во время этой войны сначала совершают ошибки и только потом о них задумываются?

– Они что, такие уж важные? – спросил офицер.

– Что?

– Ну, эти развалины?

– Это классические античные руины, да. И они представляют огромную ценность.

– Почему?

– Потому что их ничем нельзя заменить. Потому что они – история. Сэр, наш военный долг состоит в том, чтобы оберегать их. Иначе враг использует это против нас.

– Лейтенант, вы историк?

– Я археолог. Директор Лондонского музея.

Офицер кивнул:

– Ну тогда действуйте, директор.

Как только Уилер осознал, что офицер не шутит, он принялся за дело. По счастливому совпадению оказалось, что его коллега-археолог из Лондонского музея, подполковник Джон Брайан Уорд-Перкинс, служит капитаном в артиллерийских войсках, расквартированных неподалеку от Лептис-Магны. При помощи отдела по связям с гражданской администрацией им удалось организовать обходную дорогу, с помощью фотосъемки зафиксировать нанесенный ущерб, поставить охранные посты и даже провести в разрушенном городе кое-какие реставрационные работы. «По крайней мере, – думали они, – будет чем занять солдат».

В Лондоне их отчеты встретили с искренним недоумением. Лептис-Магна? Охрана памятников? «Давайте пошлем это Вулли, – решили наконец в командовании. – Он знает, что делать».

Лорд Чарльз Леонард Вулли – всемирно известный археолог, который перед Первой мировой войной был близким другом Томаса Эдварда Лоуренса, более известного как Лоуренс Аравийский. Сейчас лорд Вулли, разменявший шестой десяток, служил в Военном министерстве Великобритании в совершенно не имеющей отношения к его специальности должности. Конечно, Вулли волновала судьба античного культурного наследия, и к весне 1943 года он вместе с Уилером и Уорд-Перкинсом составлял план охраны трех античных ливийских городов.

Уилер и Уорд-Перкинс настаивали на том, что следует не только охранять памятники, но и «открыть солдатам доступ к древним достопримечательностям и музеям [памятникам античности в Северной Африке], чтобы они привезли домой интерес к древности». Иными словами, информированная армия – это почтительная и дисциплинированная армия. А почтительная и дисциплинированная армия будет стараться не навредить. Сами того не зная, британцы медленно двигались в том же направлении, за которое так радел в США Джордж Стаут: они создавали первую в мире программу по охране памятников, оказавшихся на линии фронта.

Глава 6

Операция первая

Сицилия, Италия

Лето 1943

В январе 1943 года, когда Уилер и Уорд-Перкинс спасали Лептис-Магну, а Джордж Стаут служил во флоте в Мэриленде, в марокканской Касабланке тайно встретились президент США Рузвельт и британский премьер-министр Уинстон Черчилль (был приглашен и Иосиф Сталин, но он не приехал). Северная Африка была в руках союзников, французские и британские силы вытеснили итальянцев из Алжира, но в Европе дела шли намного хуже. Рузвельт, на которого давило военное командование США, прежде всего генерал Джордж Маршалл, хотел немедленно форсировать Ла-Манш. Черчилль и его советники, включая американского генерала Дуайта Эйзенхауэра, считали, что союзные силы пока не готовы к такому броску. После десяти дней переговоров они приняли решение: атаковать Европу, но не со стороны Ла-Манша. Они зайдут через заднюю дверь – с острова Сицилия.

Операция на Сицилии обещала стать беспрецедентной. США и Великобритания договорились о совместном руководстве всеми действиями, начиная с авиационных налетов и заканчивая устройством прачечных в тренировочном лагере в Алжире. Объединить две независимые армии оказалось, конечно, непросто. Последствия путаницы в новом командовании почти сразу ощутили на себе войска, расположенные в Северной Африке. Еда была британской, а туалеты – французскими, хотя по-хорошему надо было сделать наоборот. Но это были еще цветочки, самое трудное ждало впереди.

Среди многочисленных обязанностей, которые теперь делили две державы, фигурировало и выполнение новой программы охраны памятников, созданной Уилером и Уорд-Перкинсом на руинах Лептис-Магны. В конце апреля 1943 года было решено командировать на Сицилию двух офицеров, одного от британской и одного от американской армии, чтобы они «в кратчайшие сроки» осмотрели все памятники. Наконец-то Пол Сакс и его коллеги-музейщики получили шанс вмешаться в военную политику: армия обратилась к ним с просьбой порекомендовать кого-нибудь на должность американского советника по вопросам памятников и изящных искусств. Предложенный ими директор музея Метрополитен Фрэнсис Генри Тейлор, мастер «подковерной интриги», которая так мешала Джорджу Стауту, не смог пройти призывную комиссию, потому что был… в общем, полноват. Время поджимало, и пришлось искать кандидатуру непосредственно в армии. В итоге выбрали капитана Мейсона Хэммонда – профессора-античника из Гарварда, который в годы войны служил в разведке ВВС.

К сожалению, никто не сообщил Хэммонду, в чем именно состоит его задание. Он прибыл в Алжир, зная только, что будет заниматься охраной памятников. Впереди его ждали открытия гораздо более неприятные, чем ужасная еда и отвратительные туалеты.

Он прибыл в июне. Ему сообщили, что его «высадка» планируется на начало июля.

Высадка? Но он думал, что будет служить тут, в Северной Африке.

Нет, ответили ему. Он отправляется на Сицилию.

Тогда ему необходимо посетить библиотеку в Алжире и освежить свои знания. Он же не специалист по Сицилии.

Нам очень жаль, но вам запрещено заниматься исследовательской работой. Она может выдать немецким шпионам цель союзнической армии.

Тогда ему хотелось бы изучить военные архивы о Сицилии.

Никаких архивов – по той же причине.

Но есть же, наверное, списки тех памятников, которые он должен защищать? Увы, над ними пока работают Пол Сакс и его коллеги в Нью-Йорке. Им, возможно, понадобится еще несколько недель. Но даже если бы списки уже были составлены, доступ к ним был бы запрещен. Сами должны понимать – немецкие шпионы. Списки будут отправлены на Сицилию и переданы командованию после высадки.

Тогда он настаивает на немедленном разговоре с коллегами по охране памятников.

Коллегами? У него только один коллега. Англичанин. И он… В общем, его нет. Лорд Вулли, руководивший операцией со стороны британцев, собирался назначить на эту должность Уилера или Уорд-Перкинса. Но оба после Лептис-Магны вышли в отставку, и подходящей замены пока не нашлось.

Не нашлось?

Нет другого человека. Во всяком случае, пока нет.

Что насчет штаба?

Нет штаба.

Транспорт?

Не полагается.

Пишущие машинки? Рации? Фонарики? Карты? Бумага и ручки?

Снабжения не выделено.

Приказы сверху?

Никаких приказов. Что хотите, то и делайте.

Столкнувшись на месте с реальностью, Хэммонд осознал, что никакого задания для него на самом деле не было. «Свобода действий» оказалась эвфемизмом для «ничегонеделания». Это не слишком беспокоило Хэммонда. «Сомневаюсь, – писал он из Северной Африки другу, – что для этой работы требуется большой штат специалистов. Они тут ни к чему, да и вряд ли военные сильно обрадуются, если вокруг них будут бегать толпы искусствоведов, указывая, куда можно стрелять, а куда нельзя». Так что даже первый хранитель памятников – как прозвали их позже – поначалу считал всю затею не более чем глупой тратой времени.

В ночь с 9 на 10 июля 1943 года союзники высадились на Сицилии. Хэммонд стоял далеко не первым в листе ожидания на переезд и прибыл только 29 июля, когда передовые отряды давно покинули береговую линию. Первым местом назначения были для него Сиракузы. Стояла жара, но дул приятный ветерок. Местные власти встретили его восторженно – они были только рады избавлению от итальянских и немецких войск, которые ужасно обращались с людьми и памятниками, – и повели на осмотр достопримечательностей. Хотя город лежал прямо на пути армии, здесь ничего не пострадало. Затем Хэммонд отправился на южный берег острова, где не было никаких памятников: лишь пологие склоны, у подножия которых плескалось море. Еще через несколько дней он стоял посреди выжженных безжалостным сицилийским солнцем развалин древнего Акрагаса. Городу был, без сомнения, причинен огромный ущерб, но не в последнее тысячелетие. Пока что предсказание Хэммонда сбывалось: хранителю памятников заняться на Сицилии было нечем, если не считать ритуальных встреч с местными работниками культуры.

Реальность открылась ему в сицилийской столице Палермо. Союзники разбомбили город, уничтожив старый порт, бесчисленное количество соборов и храмов, государственную библиотеку, архивы и ботанические сады. Каждый чиновник в городе требовал от Союзного военного правительства (СВП) немедленных действий, и всех в итоге перенаправляли к одному несчастному капитану, занимавшему складной стул в обшарпанном уголке общего кабинета. Местные власти были бы рады помочь, но им требовались разъяснения, заключения экспертов, финансирование, оборудование, квалифицированные мастера для немедленной реставрации зданий, находящихся в аварийном состоянии. Архиепископ просил уделить особое внимание соборам, храмам и… собственному палаццо. Генерал Паттон, командующий 7-й армией США, захватившей город, требовал денег на ремонт и отделку армейских бараков, которые были устроены в бывшем дворце сицилийского короля.

Хэммонд не успевал даже выслушать все эти запросы, не то чтобы на них ответить. Целый месяц он не мог выйти из кабинета, чтобы самому осмотреть местные достопримечательности. На пишущей машинке, привезенной из дома, он строчил рапорты начальству и длинные письма домой с просьбами об информации и поддержке. Ответа не было до сентября, когда на подмогу наконец прибыл британский защитник памятников капитан Ф. Г. Д. Максе. Но он опоздал. 3 сентября 1943 года союзные войска переправились с Сицилии в материковую Италию, а окончательно запутавшийся Хэммонд застрял в Палермо, в сотнях километров от них. Даже маленькая, сравнимая едва ли не с деревней Сицилия поставила перед еще не рожденным отделом по охране памятников, изящных искусств и архивов почти неразрешимую задачу.

* * *

10 сентября 1943 года, через неделю после высадки союзников на материковой части Италии, Пол Сакс отправил Джорджу Стауту следующее письмо: «Мне следовало написать вам раньше, чтобы сообщить, что ваша идея наконец-то воплотилась в жизнь, да еще и обрела официальную форму, и, как вам должно быть уже известно, Президент поручил создать Американскую комиссию по защите и охране художественных и исторических памятников Европы, председателем которой назначен судья [Верховного суда] Робертс, а я получил приглашение стать членом этой комиссии, которое принял… Мне показалось необходимым сразу же написать вам об этом, потому что комиссия стала результатом титанической работы вашей мысли и осуществлением ваших предложений, ясно высказанных на встрече в музее Метрополитен после Перл-Харбора. Вне всяких сомнений, вы стали отцом всего предприятия… Я совершенно уверен, что созданием этой комиссии мы обязаны вашей инициативе и вашей энергии».

Можно себе представить, что чувствовал Стаут, читая это письмо. Да, он был, несомненно, отцом, но что именно он породил? Не отряд специалистов, сражающихся на линии фронта, о котором мечтал, а очередного бюрократического монстра. После двух лет усилий Пол Сакс и его коллеги-директора воплотили в жизнь свою, а не его идею.

13 сентября, когда 5-я армия США отчаянно сражалась за побережье Салерно, Стаут отправил Саксу ответ. «Я поздравляю правительство США и председателя Американской комиссии с принятием вас на службу, – писал он в привычном для себя едком, остроумном и слегка самоуничижительном тоне. – Вы очень добры, превознося мой вклад во всю эту затею, но вы чертовски преувеличиваете. Чтобы сообразить, что надо делать, большого ума не требуется. А вот реализация имеет огромное значение».

20 марта 1941

Рапорт фюреру Альфреда Розенберга, главы нацистской мародерской организации, известной как Оперативный штаб Розенберга

Докладываю о прибытии 15 сентября сего года особого поезда с основным грузом бесхозного еврейского «культурного имущества» в безопасную зону Нойшванштайн. О сохранности груза позаботился мой штаб в Париже. Особый поезд, выделенный рейхсмаршалом Германом Герингом, составил 25 вагонов с наиболее ценными картинами, мебелью, гобеленами, художественно-прикладными работами и орнаментами. Большую часть груза составили коллекции Ротшильдов, Зелигманнов, Бернхайм-Жёнов, Хальфенов, Каннов, Вайль-Пикардов, Вильденштайнов, Давид-Вейлей, Леви-Бенционов.

Мой штаб начал действия по конфискации в Париже в октябре 1940 года, следуя Вашему приказу, мой фюрер. При помощи Секретной службы (СС) и Тайной полиции были обнаружены все тайники и хранилища предметов искусства, принадлежавших беглым евреям. Затем все эти предметы были собраны в помещениях, предоставленных парижским Лувром. Искусствоведы моего штаба произвели научную систематизацию всех предметов искусства, сфотографировав наиболее ценные экспонаты. По завершении этой работы я буду готов предоставить Вам исчерпывающий каталог всех конфискованных работ с точными данными об их происхождении, их научной оценкой и описанием. На данный момент опись включает в себя более 400 отдельных произведений искусства, многие из которых имеют высочайшую художественную ценность. Кроме того, некоторое время назад особый поезд с шедеврами, лично отобранными рейхсмаршалом в основном из коллекции Ротшильдов, прибыл в Мюнхен. Они помещены в хранилище фюрера.

На защищенном складе в Париже дополнительно хранится значительное число бесхозных еврейских культурных ценностей. Они будут подготовлены для отправки в том же порядке. Предоставить точные сведения об объеме оставшегося груза пока не представляется возможным, но работа в западном регионе должна быть полностью закончена в течение ближайших двух-трех месяцев. Тогда в Германию можно будет отправлять следующий поезд.

Берлин, 20 марта 1941

А. Розенберг

Глава 7

Монтекассино

Южная Италия

Зима 1943 –1944

9 сентября 1943 года 5-я армия США высадилась в материковой Италии под Салерно. Высадка должна была застать врага врасплох, и поэтому в ней не участвовали ни авиация, ни флот. Но прямо у берегов Салерно союзные войска были встречены немцами, по-английски кричавшими в мегафоны: – Выходите и сдавайтесь. Вы под прицелом.

Американцы вступили в бой, и это была одна из самых кровавых битв за всю историю войны. Да и дальнейшая кампания выдалась тяжелой. Например, битва за важные аэродромы возле Фоджи была такой кровопролитной, что после нее жалкие остатки 82-й воздушно-десантной дивизии пришлось объединить с британским 10-м корпусом.

И все же 1 октября 5-я армия захватила свою главную цель – южный порт Неаполь. Она немедленно отправилась дальше, 6 октября достигнув горного подъема у реки Вольтурно. Ей предстояло преодолеть тысячу километров пересеченной горной местности, испещренной вражескими укреплениями и перечерченной четырьмя оборонительными линиями. 3 сентября, в день, когда первые группы союзников высадились на материковой территории Италии, итальянцы предложили капитуляцию, которая была официально объявлена 8 сентября. Но Гитлер не сдавался. Он предвидел, что итальянцы не будут долго сопротивляться натиску союзников, и разместил по всей стране немецкие войска. Итальянцы складывали оружие, но на их месте моментально оказывались хорошо вооруженные немецкие солдаты, вымуштрованные и закаленные в битвах. Между тем погода стремительно портилась. Проливной дождь превратил илистые дороги в непроходимые болота, а наступившие холода обратили эти болота в лед. Реки выходили из берегов, смывая армейские бивуаки. Коварное горное плато к северу от Вольтурно помогало немцам атаковать и отступать. С горных вершин войска союзников подвергались почти беспрерывному артобстрелу. Союзное командование рассчитывало быть в Риме к началу зимы. Но дождь сменился мокрым снегом, а они все еще не преодолели даже середины пути.

1 декабря 5-я армия достигла долины реки Лири. Пока фланговые войска сражались с немцами на горных вершинах, основная часть армии продвигалась по долине под непрекращающимся дождем, чаще всего под покровом ночи и всегда – под артиллерийским огнем. Сорок пять дней спустя они наконец достигли другого края долины, которую из-за огромного числа потерь убитыми и ранеными назвали Долиной багрового сердца. Перед ними лежал город Кассино, ключевое звено «линии Густава», главное оборонительное сооружение немцев к югу от Рима. С возвышающейся над городом горы открывался отличный вид на долину, и это позволило немцам, засевшим в горах, 7 января 1944 года отбить первую атаку союзников. Несчастные солдаты неделями мокли под дождем и мерзли до костей. Еще один штурм был отбит с большим числом жертв. Артиллерийский огонь поливал армию с тем же постоянством, что и дождь.

Еще хуже для измученных солдат было то, что на вершине горы стояло тысячелетнее аббатство Монтекассино. Монастырь был основан святым Бенедиктом около 529 года в месте, защищавшем его от опасностей языческого мира. Именно здесь святой отец написал устав ордена бенедиктинцев, создав западную монастырскую традицию, здесь он умер и был похоронен. Аббатство было святой землей, интеллектуальным центром и «символом сохранения и укрепления разума и духа в годы испытаний». Но сейчас грандиозное и величественное здание аббатства, вознесенное над усталыми, залитыми кровью солдатами, казалось символом нацистской силы.

Союзное командование не хотело разрушать аббатство. Всего несколько недель назад, покидая Италию, генерал Дуайт Эйзенхауэр издал приказ не бомбить памятники искусства и старины.

Монтекассино, одно из величайших достижений ранней итальянской и христианской культуры, вне всякого сомнения, подпадало под защиту этого приказа. Хотя Эйзенхауэр и оговорил исключения: «Если нам придется выбирать между разрушением знаменитого здания и жизнями собственных людей, то жизни людей, безусловно, для нас важнее». Он провел черту, которую никто из его командиров не хотел преступать первым.

Так что союзное командование колебалось еще целый месяц, в течение которого солдаты все глубже застревали в долине смерти. Было невероятно холодно. Дождь, казалось, не кончится никогда. На долину опустились такие плотные тучи, что войска уже не видели монастыря, и весь мир свелся к черным силуэтам побитых снарядами деревьев. Затем тучи разошлись, и их взорам снова предстало аббатство. День за днем войска брели по мерзлой грязи, иззябшие до костей, под немецким обстрелом. Об их страданиях много писала пресса, регулярно докладывавшая читателям о жалком состоянии армии, о числе убитых и раненых. И чем дольше солдаты и корреспонденты газет глядели на горы, тем больше аббатство казалось им не мировой достопримечательностью, но смертельной ловушкой, ощерившейся немецкими пушками. Весь мир говорил о Монтекассино: горе смерти, долине печали, последней крепости, отделяющей союзников от Рима.

Те, кто наблюдал за страданиями солдат из тыла, требовали уничтожить аббатство. Да и сами солдаты об этом мечтали. Но как в американском, так и во французском командовании были противники бомбардировки. Они не верили, что внутри засели немцы. Бригадир Батлер, заместитель командира 34-й дивизии США, отмечал: «Я не могу знать наверняка, но не думаю, что враг находится в монастыре. Обстрел ведется только со склона, расположенного под его стеной». В итоге в споре победили британские, и в особенности индийские, австралийские и новозеландские войска, которым предстояло первыми атаковать засевших в окопах немцев. Вот как обосновывал необходимость бомбежки генерал-майор Говард Киппенбергер, возглавлявший новозеландские войска в Монтекассино: «Если даже враг не прячется в аббатстве сегодня, он вполне может проникнуть за его стены завтра, и ему не составит никакого труда во время нашей атаки подтянуть резервы в монастырь или укрыться в нем, если мы выбьем его с внешних позиций. Мы не можем требовать от своих солдат штурмовать вершину, на которой стоит такое здание».

15 февраля 1944 года, к ликованию войск союзников и военных корреспондентов, великолепное аббатство Монтекассино было уничтожено массированной воздушной бомбардировкой. Генерал ВВС США Икер провозгласил это великим триумфом армии, показавшей немцам, что их ждет в этой войне.

Но весь остальной мир не ликовал. Итальянцы и немцы обратили огонь против своих противников, обвиняя их в варварском разрушении культурных ценностей. Выражая позицию Ватикана, кардинал Мальоне назвал разгром аббатства «колоссальной ошибкой» и «вопиющей глупостью».

Два дня спустя, после нескольких незначительных атак, союзники двинулись на штурм горы, но снова были остановлены мощным артиллерийским огнем. Как и предсказывал бригадир Батлер, немцев на самом деле в аббатстве не было, и бомбардировка нисколько не ослабила их позиций. Даже, наоборот, укрепила их: теперь они могли сбросить в руины парашютистов и включить их в линию обороны. Чтобы захватить Монтекассино, союзным войскам потребовалось еще три месяца, в течение которых было ранено и убито примерно 54 тысячи человек.

27 мая 1944 года, через неделю после захвата аббатства и через три месяца после его разрушения, для осмотра руин прибыл майор Эрнест Девальд, первый хранитель памятников, оказавшийся в Монтекассино. Фундамент и подземные помещения аббатства не пострадали, но все наземные сооружения были уничтожены. От часовни XVII века, библиотеки, галереи и монастыря остались только груды камней. Он нашел обломки бывшей базилики, но никакого следа ее мозаик и знаменитых бронзовых дверей XI века не обнаружил. Он не знал, была ли выдающаяся библиотека монастыря и его знаменитая на весь мир коллекция искусства погребена под обломками и уничтожена или немцы успели вывезти их до бомбежки. В груде обломков Девальд наткнулся на головы ангелов, еще недавно украшавших хоры. Большинство были разбиты, но некоторые уцелели, и немигающий взгляд их широко открытых глаз был устремлен в бездонное голубое небо.

16 апреля 1943

Сопроводительное письмо Розенберга к альбомам фотографий произведений искусства, украденных для музея фюрера

Мой фюрер!

Желая порадовать Вас, мой фюрер, на Ваш день рождения я позволил себе преподнести Вам альбом с фотографиями самых ценных картин, которые мой Оперативный штаб, повинуясь Вашему приказу, изъял из бесхозных коллекций еврейского искусства на оккупированных западных территориях. На этих фотографиях Вы можете увидеть пополнение к собранию 53 самых ценных произведений искусства, некоторое время назад доставленных в Вашу коллекцию. В то же время эта папка содержит только малую часть значительного количества исключительной ценности работ, изъятых моим ведомством во Франции и помещенных в безопасное место в Рейхе.

Я умоляю Вас, мой фюрер, дать мне возможность во время моей следующей аудиенции лично рассказать Вам об этой масштабной операции изъятия предметов искусства и прошу Вас принять краткий промежуточный отчет о ходе и объеме операции, основу моего будущего устного доклада, а также три копии временных каталогов картин, представляющих лишь малую часть коллекции, которой Вы владеете. Следующие каталоги, над которыми идет работа в данный момент, я доставлю Вам, как только они будут готовы. В свою будущую аудиенцию я позволю себе, мой фюрер, вручить Вам еще двадцать альбомов с фотографиями в надежде, что краткие мгновения созерцания столь дорогих Вам предметов искусства смогут осветить красотой и радостью Вашу отшельническую жизнь.

Хайль, мой фюрер!

А. Розенберг

Глава 8

Памятники, изящные искусства и архивы

Шрайвенхем, Англия

Весна 1944

Джордж Стаут – служивший во флоте педант-консерватор из Музея Фогга – дышал теплым воздухом английской весны. Было 6 марта 1944 года, с разрушения Монтекассино прошел уже месяц, а до планируемой высадки союзников на севере Франции оставалось еще несколько месяцев. Уже сейчас на юге Англии было не протолкнуться от английских и американских солдат. Всего, если верить слухам, их прибыло больше миллиона человек – не самая простая ситуация для страны, за четыре года почти полностью разбомбленной люфтваффе и испытывающей дефицит продовольствия. В то время в Лондоне говорили: «Вся беда с янки в том, что им надо слишком много денег, слишком много еды и слишком много секса, да и вообще их здесь слишком много». Но чего еще можно ожидать от детей, большинству из которых не исполнилось и двадцати лет? Конечно, они хорохорились – но только чтобы скрыть свой страх. Ведь совсем скоро их бросят штурмовать побережье Нормандии, и многие из них никогда не вернутся домой.

Но в Шрайвенхеме, маленькой деревушке на полпути между Бристолем и Лондоном, царили совсем другие настроения. Объединенный британско-американский корпус по связям с гражданской администрацией и населением занял Американскую школу (университет), устроив на ее территории тренировочный лагерь. Каменные дома и широкие лужайки, по которым строем маршировали солдаты в форме, казалось, были бесконечно далеки от ужасов войны. Покидая плац, Джордж Стаут обратил внимание на то, как изменился окружающий пейзаж. На деревьях уже набухли первые почки, и, хотя Стаут опасался, что они поторопились и погибнут от утренних заморозков, картина пробуждающейся природы не оставила его равнодушным. Зимняя хандра наконец отступила… Накануне вечером он прогулялся до ближайшего паба: прошагал восемь километров с парой коллег, англичанином и американцем. В пабе – типично британском и неподвластном времени (деревянные балки, каменные стены, в углу мишень для игры в дартс) – сидели румяные фермеры с пинтами эля. Ни одного военного, кроме Стаута и двух его сослуживцев. Пиво было мягким и горьковатым, компания – душевной. Он скучал по тесноте корабля, в котором плыл через Атлантику, по простому ритму моря. Прогулка обратно в Шрайвенхем мимо аккуратных оксфордширских полей и огородов помогла Стауту наконец перестать думать о том, что он уже две недели не получал писем из дома.

«Моряк, переведенный в сухопутную армию, – думал он, – вот уж и правда рыба, выброшенная на берег. Даже почтальону меня не найти».

Во время воскресной утренней прогулки по соседней деревне Стаут наблюдал за творившейся вокруг весенней суматохой. Увитые плющом деревья и кустарники. Кривые и косые каменные стены. Тут и там тянутся вверх зеленые ростки, некоторые втоптаны в грязь каблуками. Поле, истерзанное копытами лошадей. Голые ветки деревьев. Петляющая дорога. Все казалось каким-то вывихнутым, но за всем этим чувствовался порядок, композиция, которая казалась разрозненной, пока вдруг не открывалось ее четкое устройство.

И все же в море ему было лучше. И дома. Вот бы настал мир, и он вернулся бы к своей прежней работе. Но пока он военный, и нельзя не признать, что назначение на флот было, как сказали бы англичане, «его чашкой чаю». Памятники, изящные искусства и архивы. Сама мысль казалась ему смешной. Они все-таки создали отдел защиты памятников, в который набрали специалистов, призванных в армию.

Подкомиссия по памятникам, изящным искусствам и архивам (ПИИА) была организована в конце 1943 года совместно США и Великобританией. Ею руководил отдел союзного военного правительства оккупированных территорий, а отвечать комиссия должна была перед отделом МИ-5 британского военного министерства. Вся эта путаная бюрократия показывала, насколько большое значение придавалось ПИИА, вроде бы низко стоящей в иерархии военного командования. Все знали об ошибках, допущенных в Италии. Отдел Хэммонда был расформирован и заменен новой структурой, но отдел ПИИА в Италии, подчинявшийся Объединенной контрольной комиссии (ОКК), все еще боролся за влияние в армии. Так, к северу от Неаполя, где находилось разрушенное аббатство Монтекассино, не было ни одного хранителя памятников. Ошибка не только заставила нервничать офицеров ПИИА в Италии, но и показала, насколько непросто было создать работающую организацию в разгар военных действий.

Оставалось надеяться, что в Северной Европе все будет иначе. Органы гражданской администрации собирались отправить во Францию обученную группу офицеров до начала боев. Комиссия Робертса предоставила Полу Саксу право выбирать офицеров с американской стороны, и Стаут стал одним из первых, кого пригласили в отряд. Он получил назначение в сентябре 1943 года. Дальше последовало многомесячное молчание, но оно не удивляло Стаута. Он знал, что обычно такие проекты начинаются с помпой, но редко имеют продолжение. И никогда не доверял инициативам музейного начальства.

И все же Стаут в письме Саксу изложил свои соображения по поводу предстоящей операции. Каждой армии, писал он, необходима команда хранителей, в которую должны входить офицеры и десять, а лучше шестнадцать, солдат: упаковщиков, перевозчиков, таксидермистов (да, таксидермистов), секретарей, водителей и, самое главное, фотографов. Команду нельзя сформировать на месте, потому что – Стаут знал это как ветеран Первой мировой – на передовой каждый боец на счету и командиры не согласятся выделить ни одного человека. В отдел защиты памятников следовало сразу набрать людей и предоставить им необходимое оборудование: внедорожники и крытые грузовики, ящики, коробки и другие упаковочные материалы, аэрометры для проверки плотности воздуха и прочие инструменты консерватора.

В декабре – от Сакса до сих пор не было ни звука – до Стаута дошли слухи, что операцию отменили. Он продолжил свои эксперименты с камуфляжной краской: наверняка музейные щеголи опять все запороли. Какая жалость, думал он, что армия доверила все кучке «саибов».

Даже когда в январе 1944 года пришел запрос на его перевод, Стаут все еще не верил в успех предприятия. «Я, как и ты, считаю, что памятники необходимо охранять, – писал он своей жене Марджи. – Если все будет организовано надлежащим образом, то мы сделаем важное дело. Если нет, то нас ждут трудности, неприятности, проволочки и большие разочарования. И нравится мне это или нет, если армия возьмется за эту программу, мне придется в ней участвовать… В одном можно быть уверенным: если все сложится, это будет военная операция. Ею будет руководить не гражданская музейная администрация, а армия и флот. Будь командование гражданским, я бы отказался. Но моими соратниками, насколько я понимаю, будут военные. А в армии и на флоте главным правилом становится эффективность, и отношения между людьми строятся на открытости и честности. На играх здесь далеко не уйти. Так что посмотрим».

Но Джордж Стаут недооценивал «саибов». Гражданское музейное сообщество – американская комиссия Робертса (совместно с британской комиссией Макмиллана) – не только инициировало создание отдела охраны памятников, но и стало главной движущей силой реализации задуманного. Трудно представить, чтобы армия США терпела присутствие ПИИА, если бы не престиж стоявшей за ней комиссии Робертса, заручившейся поддержкой самого Рузвельта. И никто не смог бы лучше справиться с задачей собрать стаутовские отряды «специалистов особого назначения», чем представители американской культурной элиты. Из событий на Сицилии и в Северной Африке были извлечены два главных урока: армия будет прислушиваться к защитникам памятников, только если они будут военными, а этим военным необходимо быть на передовой во время или сразу после боя, а не недели и тем более месяцы спустя. На основе этих двух принципов удалось выработать план действий. Еще одной приятной, во всяком случае для Стаута, новостью было то, что в ряды офицеров ПИИА не зачислили ни одного директора музея.

Впрочем, в предстоящей операции Стаута смущали не офицерский состав и не масштаб операции. В то теплое мартовское утро он тревожился прежде всего из-за хаотичности всего предприятия. Не существовало ни описания миссии, ни ясной последовательности приказов. Создавалось впечатление, что никто не знает, ни сколько нужно людей, ни как распределить их по континенту, ни скольких еще ждать. Новые сотрудники возникали внезапно, просто являлись из ниоткуда с бумагами на перевод. Из работ Стаута было надергано общее руководство по консервации. Но хранители памятников не проходили никакой специальной подготовки. Пока что большая часть усилий тратилась на какие-то общие изыскания, вроде составления списков охраняемых памятников разных европейских стран. Насколько было известно Стауту, никто еще не занялся военной подготовкой операции: обеспечением оружием, машинами, формой и продовольствием. Сказать, что отдел охраны памятников создавался перед вторжением во Францию слишком медленно, – значит не сказать ничего.

Но и масштаб операции его беспокоил. Стаут рекомендовал Саксу, чтобы на каждого офицера приходилось 16 солдат, но чем дальше, тем яснее становилось, что шестнадцати человек может не набраться во всей ПИИА. Стаут понимал, как непросто выторговывать людей у армейской бюрократии, тем более когда она планирует важнейшую военную операцию. Но он был уверен, что у Пола Сакса на примете есть еще немало квалифицированных специалистов. В конце концов, большая часть молодых сотрудников американских музеев была его учениками. И все же людей, отобранных для охраны памятников на поле боя, Стаут мог бы пересчитать на пальцах. Роример, Бальфур, Лафарж, Поузи, Диксон-Спейн, Метьен, Хэмметт. Может, наберется двенадцать человек. Всего. Когда он плыл в Англию, за его столом в кают-компании народу сидело больше. На корабле накрывали сотню таких столов, и это был один из тысячи кораблей, пересекавших океан.

Он представил себе отряд хранителей, выстроившихся для воображаемого портрета на солнечном склоне у базы в Шрайвенхеме.

Джеффри Уэбб, командир. Высокий и худой, за пятьдесят, профессор Кембриджа и один из самых выдающихся искусствоведов на Британских островах.

За ним – лорд Метьен и майор авиации Диксон-Спейн, британские ветераны Первой мировой войны.

Самым молодым из британцев был Рональд Бальфур, лысеющий сорокалетний историк кембриджского Королевского колледжа – коллега Джеффри Уэбба, назначенный в отряд по его рекомендации. В Шрайвенхеме Стаут и Бальфур жили в одной комнате, и Стаута моментально очаровали щедрость, великодушие и ясность мышления соседа. Убежденный протестант, Бальфур оставил историю, которая была изначально его специализацией, и посвятил свою научную карьеру вопросам религии. Окончив Кембридж, он просто остался в университете и стал тем, кого англичане называют «ученым джентльменом»: профессиональный сотрудник университета, которого не интересуют ни публикации, ни карьера, но который влюблен в научную работу и долгие, неторопливые разговоры и споры с людьми, разделяющими его интеллектуальные убеждения.

Стаут считал, что с годами Бальфур превратился в человека, одержимого бумагой. Его можно было считать экспертом отряда по архивам и манускриптам, для него единственного документы были важнее произведений искусств. Сам Бальфур неоднократно повторял, что главным его жизненным достижением к тридцати пяти годам стала домашняя библиотека из восьми тысяч томов. И все это – редкие книги, добавлял он. В своих профессорских очках в проволочной оправе он совсем не походил на вояку, но сделан был из железа и рвался в бой. Он вырос в семье военных в самом сердце Англии, Бакингемшире, знал и уважал армейские порядки. Кроме того, он десятилетиями собирал собственную библиотеку и не мог позволить немецким бомбам уничтожить ее.

А еще были американцы. Марвин Росс, выпускник Гарварда и специалист по византийскому искусству – заместитель Уэбба. Архитекторы Ральф Хэмметт и Лафарж, специалисты по зданиям.

Уокер Хэнкок, чуть старше сорока, знаменитый скульптор-монументалист. «Жертва» – название памятника погибшим солдатам, который он несколько лет назад поставил в своем родном городе Сент-Луисе, штат Миссури, – звучало как нельзя более уместно. Из всего отряда Хэнкок был наиболее склонен к самопожертвованию. По настоянию своего отца во время Первой мировой войны он поступил в Военную академию Виргинии. Он, без сомнения, был готов к большим жертвам, но война окончилась, и он смог обратиться к своему настоящему призванию, искусству. Хэнкок вернулся в Сент-Луис и поступил в Вашингтонский университет, затем в Пенсильванскую академию изящных искусств, а в конце 1920-х – в Американскую академию в Риме. Он был единственным в ПИИА художником, а также самым титулованным членом отряда. В 1925 году Уокер Хэнкок выиграл престижную Римскую премию. В 1942-м, проходя военную подготовку, он узнал, что победил в конкурсе на дизайн Воздушной медали США, одной из высших военных наград страны. Эта медаль стала для него «билетом» в тыл с передовой.

Беспечный, открытый, неизменно жизнерадостный – и это при том, что он, бесспорно, принес немалую жертву. Всего за несколько недель до отправки в Англию в маленькой капелле Вашингтонского кафедрального собора Уокер обвенчался с девушкой по имени Сайма. Он был влюблен в Сайму до безумия, но все же расстался с ней и отправился за океан. Более того, его хотели оставить в Пентагоне, но он сам попросил назначения на фронт. Хэнкок был настолько внимателен, добр и щедр, что у Стаута никак не получалось представить его на поле боя. Зато он прекрасно представлял себе Хэнкока в мастерской в Массачусетсе, на которую тот каждый месяц добросовестно откладывал часть жалованья: вот он обнимает жену на фоне потрескивающего в камине огня и незавершенной скульптуры Атланта. И конечно же смеется. Действительно, ничто не могло надолго омрачить Хэнкоку настроения. Его оптимизм доходил до утверждения, что ему нравится армейская кормежка.

Последним прибыл тридцатидевятилетний Джеймс Роример. Он был полной противоположностью добродушному Хэнкоку: энергичный, целеустремленный, искушенный в больших играх музейного мира. Этот невысокий коренастый человек, казалось, был создан для поля боя. Окончив Гарвард, он незамедлительно устроился на работу в музей Метрополитен. Ему не исполнилось и тридцати, когда он уже принимал активное участие в расширении музейной коллекции средневекового искусства. Всего семь лет на службе – и в 1934 году его назначают куратором всего направления медиевистики. Когда в 1938 году Метрополитен открыл новое отделение «Клуатры» в Северном Манхэттене и перенес туда всю коллекцию средневекового искусства, Роример стал одним из главных ее кураторов. Только человек исключительного таланта и исключительной энергии мог так стремительно взлететь по музейной лестнице. Поэтому Стаут совсем не удивился, узнав, что Роример происходит из обычного рабочего городка Кливленда, штат Огайо, и что его отец, еврей Роргеймер, изменил фамилию, опасаясь бытового антисемитизма.

Официально Роример даже не был хранителем памятников. Он служил в отделе по связям с гражданской администрацией и населением, управлявшем базой в Шрайвенхеме. 3 марта он должен был получить назначение, и Стаут от надежного источника узнал, что Роример особенно интересуется охраной памятников. Командующий ПИИА Джеффри Уэбб жаждал его заполучить. А с чего бы ему не хотеть? Роример был выдающимся искусствоведом, говорил по-французски, прекрасно знал Париж, живя в Шрайвенхеме, шесть раз в неделю занимался немецким.

Что и говорить, Роример обладал цепкостью бульдога. Никто в Шрайвенхеме не приложил больше усилий, чтобы попасть в ПИИА, и никто не работал так усердно. Дайте Джеймсу Роримеру работу, и он умрет, но выполнит ее на отлично. Стаут подозревал, что перед ним будущая звезда американской культурной элиты. Если, конечно, Роример переживет войну.

И еще был Роберт Поузи. Но Стаут почти ничего о нем не знал. Поузи держался особняком и все больше помалкивал. Он не входил в гарвардский круг Пола Сакса и, кажется, не был особенно известен даже в собственной области – архитектуре. Все, что удалось узнать о Поузи Стауту, – что тот вырос в Алабаме, в крайней бедности, и окончил Обернский университет благодаря стипендии армии для офицеров запаса. Он был военным до мозга костей как по образованию, так и по темпераменту, но при этом – хорошим специалистом, так что в отряде оказался на своем месте. Правда, никто толком не знал, как он в него попал. Ходили слухи, что в Англию он прибыл прямо с Северного полярного круга, – это звучало так странно, что, наверное, было правдой. А как-то раз, разговорившись, он похвастался, что является единственным в мире человеком, уничтожившим танк в Пенсильвании. Оказалось, что в начале своей армейской карьеры он спроектировал экспериментальный мост. Но первый же танк, попытавшийся его пересечь, обрушился в реку и утонул. Все остальные не очень-то жаловали Роберта Поузи, но Стаут его понимал. Поузи был тихим, работящим, правильным деревенским парнишкой из американской глубинки – в общем, как и сам Стаут.

Вот и весь коллективный портрет. Британский ученый Бальфур. Добродушный художник Хэнкок. Цепкий куратор Роример. Алабамский работяга Поузи. И где-то на заднем плане маячит элегантный Джордж Лесли Стаут. Стаут улыбнулся: да, обычно он безупречен. Но не сейчас. Увесистый мешок грязного белья за его плечом – главная причина воскресной прогулки из бараков – напомнил ему, что службы быта на армейской базе работают из рук вон плохо и что он уже гораздо более растрепан, чем мог себе позволить.

Ну, бог с ним. Может, вся операция и была его «детищем», как выразился Пол Сакс, но сейчас Джордж Стаут служил обычным рядовым. И только этого он и хотел. Даже в армии Стаут сохранил врожденную неприязнь к управленцам. Он предпочитал пачкать руки настоящей работой – а затем тщательно мыть их.

Но он не мог не признать – это был отличный отряд. Отряд, который он и сам набрал бы. Только одиннадцать человек – зато каких! Да, не профессиональные консерваторы, но ничуть не хуже: ученые, художники, музейные кураторы, архитекторы, люди, которые сами зарабатывали себе на жизнь, а не приказывали другим работать. Все – состоявшиеся профессионалы. Почти у всех жены, и у большинства – дети. Все – зрелые и понимают, что стоит на кону, и при этом еще молодые, у них много шансов выжить на поле боя.

Выжить. Не то слово, о котором хотелось бы думать Стауту. С этими людьми он шел на войну, и он знал, что некоторые из них могут погибнуть. Лишать их охраны и необходимого снаряжения было преступлением.

Он во всем винил лорда Вулли, старика-археолога из британского военного министерства. «Отличный парень», как сказал бы о нем Рональд Бальфур, держал отряд на голодном пайке. Вулли невероятно гордился тем, что всей операцией по спасению памятников руководят всего три человека, в том числе леди Вулли, его жена. Тут нечего было и рассчитывать на серьезное к себе отношение. «Мы защитили искусство наименьшей ценой». Таков был девиз Вулли, взятый из «Надгробной речи» Перикла. Стаут не сомневался, что военной верхушке была приятна эта историческая отсылка. Вне всякого сомнения, эта мудрость окажется очень кстати на поле боя.

Если все будет устроено как надо, писал он жене… В этом и была загвоздка. Неужели в миллионной армии не набралось бы сотни людей? Неужели так трудно наскрести несколько тысяч долларов на камеры, рации и прочее необходимое оборудование?

– Ну что же, Джордж, вот мы и пришли, – сказал Рональд Бальфур, четко выговаривая каждый звук, как и полагается уроженцу Центральной Англии.

Его слова прервали размышления Стаута, вернув его обратно в Англию весны 1944 года. Он взглянул наверх. Там, за тесным скоплением каменных домов с соломенными крышами, можно было увидеть башню церкви, ради которой они и пришли в эту маленькую деревушку. Стаут посмотрел на солнце, которое стояло уже высоко в небе, потом на часы. Служба, должно быть, давно уже началась.

– Сначала быстро разберемся с этим, – Стаут показал на свой баул с бельем, – а потом поднимемся наверх.

– Согласен! – ответил Бальфур, улыбаясь.

Бальфур, подумал Стаут, не мог не нравиться. И ему можно было доверять. Что важно, потому что в итоге все решают именно такие люди. Ученый и современно мыслящий человек, Стаут тем не менее не доверял машинам. Он считал, что успех музейной консервации зависит не от техники, а от опыта и квалификации специалистов. Только так, думал он, можно преуспеть в любом предприятии: вести себя осторожно, обладать знаниями и навыками, наблюдать за миром и действовать в соответствии с тем, что видишь. Хранителю памятников, кроме того, нужны страсть, интеллект, гибкость, понимание армейских правил: обращения с оружием, подчинения старшему по званию. В Бальфуре Стаут видел сочетание живого ума, интуиции и уважения к порядку. Это вселяло в Стаута чувство уверенности.

«Главное – попасть на место, – подумал он, – а уж там мы все сделаем как надо».

Однажды в юности Стаут провел лето со своим дядей в Корпусе-Кристи, штат Техас. Шесть дней в неделю они работали, на седьмой рыбачили. Как-то раз они выудили ромба – донную рыбу, у которой оба глаза располагаются с одной стороны головы. Мальчишка из Айовы и представить себе не мог, что в мире водятся такие диковины. Вечером, когда они отправились обратно, у лодки заглох мотор. Стаут греб и греб, но лодка лишь покачивалась на мелких водах Мексиканского залива, пока проходящая мимо парусная шхуна не отбуксировала ее к берегу. С тех пор Стаут убедился, что на моторы полагаться нельзя. Сам он всегда был готов довериться только веслам и течению. И потому мог не сомневаться, что всегда вернется на берег.

Он понимал, что хранители памятников не отправятся во Францию с пустыми руками. У них были карты расположения важных зданий и музеев, выполненные по приказу музейных директоров и прочих специалистов, а затем наложенные на них фотографии, сделанные воздушной разведкой. Составленный гражданскими специалистами и заверенный офицерами из отдела по связям с гражданской администрацией и населением список охраняемых памятников был безупречен. И уж, конечно, Стаут не мог придраться к карманному руководству по консервации, написанному на основе его собственных работ.

Но во всей организации он видел немало слабых мест. Директора музеев не понимали военных, а военные до сих пор не были уверены в разумности задуманного. Хранители памятников могли советовать, но не могли заставить военных действовать. Им позволялась свобода передвижения, но у них не было ни транспорта, ни кабинетов, ни вспомогательного персонала – и никакого плана. Армия дала им лодку без мотора. На поле боя, как уже понимал Стаут, им придется грести, и он не мог отделаться от подозрений, что грести придется против течения. Но он знал: если ты в воде и держишься на плаву, мимо всегда может пройти шхуна.

– Возрождение романского стиля, – произнес Рональд Бальфур за плечом Стаута. – Небольшая, но построена отлично, наверное, конец 1800-х годов. А ты как думаешь, Джордж?

Джордж Стаут поднял взгляд на деревенскую церковь, простую, основательную и красиво отделанную. В ней не было ничего шедеврального, но не было и ничего лишнего и нелепого, она обладала каким-то мягким обаянием. Церковь вполне могла относиться к романскому возрождению, но ему на ум пришло другое слово – романтичная. То ли потому, что это место показалось ему «романтичным» – как уголок для влюбленных, где спустя много лет он с женой Марджи мог бы смеяться, вспоминая прошлое. То ли потому, что «романтичным» – в смысле «излишне оптимистичным» – было его убеждение, что можно спасти здания вроде этого из пламени войны.

– Нам крупно повезет, если встретим что-то подобное на континенте, – сказал Стаут, указывая на не тронутую разрушением церковь.

Бальфур улыбнулся:

– Ах, Джордж, какой же ты пессимист.

Стаут подумал о двух полисах, которыми он застраховал жизнь перед отплытием в Англию. Будь всегда готов.

– Я оптимист, мистер Бальфур. Осторожный, но все же оптимист, несмотря ни на что.

Глава 9

Задание

Южная Англия

Конец мая 1944

26 мая 1944 года Верховный Главнокомандующий союзных экспедиционных сил генерал Эйзенхауэр издал приказ. В отличие от Италии, где аналогичный документ появился через шесть месяцев после вторжения на Сицилию, в этот раз до высадки в Европе оставалось еще 11 дней.

Совсем скоро мы начнем битву на Европейском континенте. Мы сражаемся за то, чтобы сохранить цивилизацию. На пути нашего продвижения неизбежно окажутся исторические памятники и культурные центры – важные символы для того мира, за сохранность которого мы сражаемся.

Охранять эти памятники и проявлять к ним уважение в любой возможной ситуации – обязанность каждого командира.

Может статься, что от нашего нежелания уничтожать эти священные объекты будет зависеть ход военной операции, как в Кассино, где враг полагался на то, что наши эмоции не дадут нам разрушить его оборону. Но первостепенную важность имеют жизни наших людей. Поэтому там, где диктует военная необходимость, командиры могут отдать приказ действовать, даже если это повлечет разрушение почитаемого памятника.

Но во многих других случаях повреждения и разрушения не необходимы и не могут быть оправданы никаким образом. Поощряя строгость и дисциплину, командиры будут сохранять центры и объекты исторического и культурного значения. Командование службы по связям с гражданской администрацией и населением подготовит информацию о расположении такого рода памятников как на передовой, так и в оккупированных зонах. Эта информация вместе с необходимыми инструкциями должна быть распространена по всем эшелонам.

ЭЙЗЕНХАУЭР

На следующий день отдел ПИИА переслал в штаб-квартиру генерала Эйзенхаэура список охраняемых памятников во Франции. Все сотрудники – от военных до гражданских – пребывали в состоянии крайнего возбуждения. Ход войны зависел от одного решительного прыжка в неизвестность: операции «Оверлорд» – высадки в Нормандии. Когда Уинстону Черчиллю сообщили о планируемой операции, он схватил Эйзенхауэра за руку и со слезами на глазах сказал: «Я с вами до конца, а не выйдет, так потонем вместе». Поражение в лучшем случае означало еще два года перегруппировки войск и перепланирование стратегий, в худшем – падение Британии. Никто не хотел хоть чем-то помешать победе – и фронтовые командиры, увидевшие списки «запрещенного к разрушению», в особенности. Список охраняемых памятников ПИИА был отвергнут ими как избыточный и потому препятствующий свободе маневров на поле боя.

Руководители ПИИА оказались перед выбором: склониться перед давлением армии или защищать свою миссию и свои убеждения. Вулли решил не переделывать список, а сопроводить его объяснительной запиской. Из 210 охраняемых объектов в Нормандии, сообщил он руководству штаба, восемьдесят четыре представлены церквями. А большинство остальных – античные или средневековые руины, доисторические каменные сооружения, фонтаны. Все это вряд ли пригодится армии в сражении. Во всей Нормандии, подсчитал он, запреты ПИИА касались только 35 зданий, которые могли бы быть использованы в военных целях. После того как объяснение прочитали, список приняли. А к 1 июня была окончательно определена численность отряда ПИИА; на континент отправлялись пятнадцать человек: восемь американцев и семь англичан (в марте в отряд прибыли еще один американец и трое британцев). Семеро отправятся в штаб-квартиру Союзных экспедиционных сил и займутся организационной работой. Восемь будут числиться в британской и американской армиях и войсках тыла. Чтобы подчеркнуть союзный характер операции, хранителей перемешали: один американец был приписан к 21-й группе армий Великобритании и один британец – к 1-й армии США. Сколь невыполнимой ни казалась задача, долгом этих восьми офицеров было изучать и сохранять все важные памятники, которые встретятся войскам союзников на пути от Ла-Манша до Берлина.

Часть вторая

Северная Европа

Письмо Джеймса Роримера жене Кэтрин

6 июня 1944

Родные мои!

Нам сообщают, что вторжение в Западную Европу начнется со дня на день. Сегодняшние газеты принесли невероятно радостное известие: Риму не причинено никакого ущерба. И теперь мои мысли обращены к нашим войскам и тому, что им предстоит совершить. Мы, старики, ждем не дождемся, когда наконец внесем свой вклад в свержение тирании. Но в то же время мы – отцы, мужья, сыновья – не перестаем думать о родных, оставшихся дома, и своей ответственности за них в мирное время.

Мое положение здесь почти не изменилось. Я понятия не имею, что уготовила мне судьба. Я от души надеюсь, что смогу быть полезным. Но низкое звание делает мою задачу практически невыполнимой. Я хорошо знаю Европу и европейцев, умею заводить друзей и поддерживать дружбу, понимаю, что по-настоящему ценно, нахожусь в отличной физической и интеллектуальной форме, обладаю связями в обществе – и все это, включая готовность, что называется, послужить человечеству, ровным счетом ничего здесь не значит. Очевидно, я продолжу служить офицером отдела памятников и изящных искусств. Но у меня нет ни малейшего понятия, чем именно я буду заниматься.

С любовью,

Джим

Глава 10

Завоевывая уважение

Нормандия, Франция

Июнь – август 1944

Первый удар с моря по сектору «Омаха» был нанесен 6 июня 1944 года в 5.37 утра. На рассвете к флоту присоединилась авиация. В 6.30 на берег высадился первый десант союзных войск. Почти сразу стало ясно, что от обстрела с моря и воздуха не было никакого толка. Стоял густой туман, и летчики, не желая стрелять по своим, сбрасывали бомбы слишком далеко от берега, не причиняя засевшим в окопах на линии фронта немцам никакого вреда. Первые отряды союзников, в основном американцы, понесли тяжелейшие потери, прежде чем им удалось добраться до берега. Через полчаса подоспела вторая группа. На берегу она обнаружила немногих выживших, жавшихся к узкой полосе песка, которую оставил им прилив. Скоро и сами они теснились тут же, их снаряжение грудилось на пляже, раненые тонули в прибывающих волнах. Сражаясь и умирая в течение шести часов, американцы смогли отвоевать только ничтожный клочок земли, да и его быстро съедал прилив.

Но войска продолжали прибывать, волна за волной. Несмотря на то что союзников с суши обстреливали немцы, первые группы уже карабкались вверх по скалам. Полковник Джордж Тейлор подбадривал своих людей такими словами: «На этом пляже останутся только мертвецы. Так что давайте-ка выбираться отсюда». В тот день на «Кровавую Омаху» перевезли 43 тысячи человек, из них погибло не меньше 2200. По большей части это были призывники и добровольцы. Они прошли военную подготовку, но все равно оставались учителями, механиками, рабочими и служащими. Они умирали и на участках «Суорд», «Джуно», «Голд» и «Пуэнт-дю-Ок». И на участке «Юта», куда высадили более 23 тысяч человек. 101-я и 82-я десантные дивизии сбросили в тыл 13 000 парашютистов, и все понимали: им суждено погибнуть, если до них не доберутся прибывшие с моря войска. Но даже если сухопутным войскам или, скорее, тому, что от них останется, удастся встретиться с десантниками – битва только начиналась, – оставаться на побережье было смертельно опасно: миллион немецких солдат залегли в окопах.

Немцы просчитались. Они были уверены, что союзникам никогда не удастся выставить против них полноценную армию при отсутствии порта. Но в тот день на участок «Юта» солдаты несли с собой снаряжение, оружие и канистры с бензином. И они продолжали прибывать – не только в то, первое утро, но день за днем, и не только пехота, но и танкисты, артиллеристы, капелланы, снабженцы, инженеры, врачи, репортеры, машинисты, переводчики и повара. На чем только они ни приплывали, но чаще всего – на танкодесантных кораблях (LST). «Вдоль каждого берега разверзлись пасти этих кораблей, изрыгая танки, армейские грузовики, джипы, бульдозеры, маленькие винтовки и большие пушки, горы коробок с продовольствием и снаряжением, тысячи канистр с бензином, ящиков с телефонами, телефонными и радиостанциями, пишущими машинками и формулярами и всем, что только может понадобиться на войне». Над их головами не смолкал рев союзнической авиации – только в первый день в небо поднялось 14 000 самолетов, и примерно столько же поднималось в каждый последующий ясный день. Ла-Манш был забит кораблями: даже месяц спустя его переплывали за три дня, а не за один. А чуть поодаль от всего этого безумия, в нескольких километрах от участка «Юта», стояла тихая четырехсотлетняя часовенка.

Скорее всего большинство военных, высадившихся в те дни на пятикилометровом участке «Юта», даже если и проходили мимо, то ее не замечали. Она почти не упоминается в воспоминаниях и военной литературе. Поначалу, наверное, здесь было устроено место отдыха, а потом проводились сборы перед продвижением вглубь континента. И конечно же тут умирали раненые солдаты, которых донесли сюда товарищи. Крыша пострадала от обстрелов, балки треснули, но часовня выстояла, и со временем в ней начали проводить дневные службы для тысяч солдат, прибывавших на берег, и сотен, возвращавшихся с фронта.

В начале августа наконец нашелся человек, обративший на нее внимание. «Часовня посвящена Святой Магдалине, – писал он. – Макэвой повесил объявление, зовет на службу в 17.00. Хороший образец архитектуры Ренессанса шестнадцатого века в стиле Мезон Карре. Необходимые для реставрации материалы можно найти рядом, в стороне от главной дороги. Главный портал с запада и юга разрушен осколками снарядов. Деревянная крыша находится в хорошем состоянии, не считая незначительных повреждений». Затем младший лейтенант Джеймс Роример, а это был именно он, сфотографировал здание, подшил фотографию к описанию и отправил в Англию. В отличие от тысяч солдат, прошедших через участок «Юта» и едва замечавших часовню, он прибыл во Францию специально, чтобы спасти ее.

* * *

Однако служба Роримера пошла совсем не так, как планировалось. Он должен был прибыть намного раньше, но переезд был отложен, поскольку на линию фронта в первую очередь везли тех, кто должен был воевать, а не охранять памятники. И даже когда его наконец отправили на фронт, он не попал на свой корабль – капитану о нем не сообщили, и тот отчалил, его не дожидаясь. Из кораблей, на которые он мог сесть на следующий день, Роример выбрал судно французских ветеранов Северо-Африканской кампании. Он хотел ступить на французскую землю вместе с освободительными французскими войсками.

Союзники рассчитывали отвоевать Францию к концу июля, но за восемь недель они продвинулись только на 40 километров вглубь континента; линия фронта протянулась почти на 130 километров. Кое-где дела шли еще хуже. Например, к началу августа 2-я британская армия вместе со своим хранителем Банселем Лафаржем смогла пройти всего лишь на несколько километров вперед от места высадки в Кане. Во Францию прибыло еще пять хранителей, но их деятельность была ограничена медленным продвижением армии. Все рассчитывали на стремительный захват, а угодили в трясину, и в газетах уже зазвучало пугающее слово «тупик». Джеймс Роример высадился на континенте 3 августа и стал последним из хранителей памятников, прибывших в Нормандию.

Причина была очевидна – для остальных просто не оставалось места. За участком «Юта» Роример обнаружил не тихую французскую провинцию, какой она была еще пару месяцев назад, но кишащий солдатами город. Картина, открывавшаяся в заливе, «ошеломляла и впечатляла», как выразился Джон Скилтон, офицер отдела по связям с гражданской администрацией и населением, позже ставший одним из хранителей. Вплоть до горизонта канал был забит кораблями, ожидающими своей очереди на швартовку. Берег кишел войсками, вода – солдатами, бредущими на берег. Тысячи серебристых истребителей защищали их от немецкой авиации. А сразу за пляжем начиналась пробка. «Никогда в своей жизни я не видел такого количества транспорта всех видов и размеров, – писал Скилтон. – Вся дорога, насколько хватает глаз, сливается в одну непрерывную череду машин».

Но только оказавшись в колонне, направлявшейся на передовую, к штабу, Роример осознал масштабы происходящего. Кругом открывался пустынный пейзаж из разбомбленных землянок, искореженных заграждений и изрезанной колеями земли. Гигантские эвакуаторы стаскивали в кучи раскуроченные машины, а останки орудий и укреплений тихо ржавели у дороги. Над головой не смолкал рев самолетов. Грохот от воздушной бомбардировки сливался с взрывами мин. Большинство мин обезвреживалось саперами, но на некоторых подрывались несчастливцы, военные или гражданские. «Вести учет культурному ущербу посреди зияющих воронок и обгоревших остовов домов, – описывал Роример свои первые впечатления от Нормандии, – это все равно что пытаться разливать вино по лопнувшим бочкам».

Командование передовой – несколько километров деревенских домиков и тентов – оказалось столь же неорганизованным, как и береговая линия. Казалось, что опоздавшего на день Роримера здесь никто не ждал. Чтобы найти, кому доложить о своем прибытии, ему пришлось прошагать несколько километров туда и обратно. Командир предупредил его о минах-ловушках, которые немцы прячут в шкафах, на церковных скамейках и даже на трупах, и вернулся к своим картам. И все. Теперь Джеймс Роример был предоставлен самому себе. Он сел и задумался о том, с чего бы ему начать.

Но долго размышлять он не стал. Одно дело быть восемнадцатилетним мальчишкой, которого отправили биться не на жизнь, а на смерть с такими же восемнадцатилетними. Даже сержанты и майоры знали, что сражаются не с монстрами, а с такими же профессиональными военными, как и они, только одетыми в форму других цветов. Для большинства солдат война была результатом стечения обстоятельств. Но другое дело, когда война становится делом всей жизни, как для Джеймса Роримера. Гитлер впервые напал на мировое искусство в 1939 году, после вторжения в Польшу, где специальные отряды занимались уничтожением памятников и кражей произведений искусства. Решающей стала кража и отправка в Нюрнберг алтаря Вита Ствоша – национального сокровища Польши. Затем нацисты украли «Даму с горностаем» Леонардо да Винчи – одну из примерно полутора десятков картин, несомненно принадлежащих кисти Леонардо, – а вместе с ней полотна Рембрандта и Рафаэля. Все эти произведения искусства, кроме алтаря Вита Ствоша, были частью знаменитой коллекции Чарторыйских, одной из крупнейших в Польше. И с тех пор никто об этих картинах не слышал. Спустя год пала Западная Европа, и факты уступили место слухам и домыслам. Но даже и тогда художественный мир узнавал, что музейные коллекции, как крупные, так и не очень, систематически демонтировались и вывозились в Германию. Для американских и английских музейщиков высадка в Нормандии стала первой возможностью не только узнать, что именно происходило за нацистским темным занавесом, но и начать исправлять причиненный ими вред. И Джеймс Роример не собирался протирать штаны за столом, пока у него на глазах творилась полная драматизма история искусства.

Однако ровно это и случилось.

Роример отправился в армию волонтером в 1943 году. Ему было 37 лет, и он был восходящей звездой в музее Метрополитен. Совсем недавно его сделали куратором «Клуатров», нового подразделения музея, посвященного средневековому искусству и архитектуре. Но, как и многие другие выдающиеся специалисты, Роример был зачислен в армию простым солдатом и отправлен в 4-й тренировочный батальон пехоты на базу Уилер, штат Джорджия. В феврале 1944 года родилась его дочь Анна. «Вот я и стал счастливым отцом, – писал он своей жене Кэтрин, которую называл Кей. – Эти фотографии – самое дорогое, что у меня здесь есть». Вскоре после этого его отправили в Англию. Пройдет еще два года, прежде чем он увидит дочь.

Роример получил направление в учебный лагерь отдела по связям с гражданским населением в Шрайвенхеме. Но он был настроен решительно и вскоре добился перевода в отдел памятников. «День за днем я встречаю здесь все больше “искусствоведов”, – писал он своей жене после назначения в ПИИА. – Нас держат в запасе, чтобы призвать к службе, когда она понадобится. Я остаюсь в тени, пока остальные ведут политические игры».

Роример ожидал, что его, превосходно знающего французский язык и искусство, привлекут к планированию вторжения в «его любимую страну Европы». Но в ПИИА царила полнейшая неразбериха. Так что к апрелю у Роримера все так же было назначение, но не было задачи, и он принялся искать для себя настоящую работу. И уже 9 апреля нашел – преподавателем на офицерских курсах по вождению армейских грузовиков. Проявив присущие ему трудолюбие и упорство, Джеймс Роример вскоре стал профессионально разбираться в грузовиках и вел занятия по восемь часов в день. Хотя он признавался Кей, что «старается посвящать работе в отделе памятников каждую свободную минуту».

И все же когда 30 августа в другом подразделении для него нашлась должность историка и офицера по связям с общественностью, он немедленно ухватился за эту возможность. Но его не отпустил глава ПИИА Джеффри Уэбб. «Мое назначение зависит от обстоятельств, настроений, политики и Уэбба», – жаловался Роример жене. Он понимал необходимость охраны памятников, но, как и Джордж Стаут, потративший годы на то, чтобы эта служба действительно возникла, не особенно верил, что идея способна воплотиться в нечто существенное. «Передай Саксу, что случилось как раз то, чего я боялся, – писал он всего за месяц до высадки, – и что я получил отличную работу: обучаю солдат управлять транспортными средствами и ухаживать за ними». Прошла всего неделя, и уже 7 мая им владели совсем другие настроения: «Бывают иногда часы или дни, когда думаешь, что отдел по связям с гражданским населением – лучшее назначение на свете… Нам [хранителям памятников] предстоит удивительная работа, и я счастлив, что все пока складывается наилучшим образом».

Правда была в том, что Джеймс Роример никак не мог приспособиться к бюрократическим проволочкам в армии. Его карьера в музее Метрополитен была стремительной. Несмотря на молодость, он сумел преодолеть все трудности, создать «Клуатры», заручиться покровительством Рокфеллера-младшего и стать хорошим руководителем. В армии же Роример оказался в самом низу иерархической цепочки. У него не было никакой власти – даже когда его повысили до младшего лейтенанта, он оставался офицером с минимальными полномочиями как в армии, так и в ПИИА. «Война может многое разрушить внутри тебя, – писал он жене в апреле, – особенно когда после долгих лет успешной гражданской карьеры ты становишься младшим офицером. Я надеюсь, что ничтожные людишки, которые только и делают, что ведут политические игры и рисуются перед начальством, не смогут уничтожить во мне желание честно выполнить свой долг».

Через четыре недели после вторжения союзников в Нормандию Роример наконец получил назначение – и вскоре оказался на континенте. Теперь, осуществив свою мечту и вырвавшись из пут британской бюрократии, Джеймс Роример решил любой ценой добиться успеха – неважно, насколько сложной и неопределенной была его задача.

В Нормандии каждый хранитель был приписан к какой-либо зоне боевых действий. Большинство подчинялось непосредственно боевым подразделениям: 1-й армии США, 3-й армии США или британской 2-й армии. Роримеру досталась зона коммуникаций: прифронтовая область, где строились дороги и через которую осуществлялись поставки для армии. К сожалению, границы этой зоны менялись так стремительно, что уследить за ними – как иногда и за самой линией фронта – было невозможно. Вся Нормандия была пересечена заграждениями и гигантскими баррикадами из деревьев и кустов, которые разделяли поля и защищали дороги. Каждая баррикада – а их могло приходиться по десять штук на полтора километра – закрывала вид на лежащую спереди равнину и на гигантское ограждение сразу следом за ней. Преодолев две-три такие ограды, построенные под причудливыми углами друг к другу, командиры и сами не знали, ведут свои войска назад или вперед.

– Просто держитесь дороги, – напутствовал Роримера изможденный офицер, когда тот собрался выехать из штаба, – и держите голову ниже. Мертвые хранители памятников нам тут ни к чему.

Техник армейского автопарка, сверившись с приказами, покачал головой:

– Простите, лейтенант, но отдела памятников в списке нет. Постарайтесь поймать попутку. Все время кто-то выезжает – чинят коммуникации, перевозят грузы, хоронят мертвых.

Роример отправился прочь с первой же колонной, которая согласилась взять его с собой. Ему предстояло изучить состояние нескольких десятков достопримечательностей, но у него не было ни плана, ни определенной цели – только желание действовать и приносить пользу. Первым делом он отправился в Карантан, город между участками «Омаха» и «Юта». Карантан был практически уничтожен союзниками, но, к изумлению Роримера, собор, который входил в список охраняемых памятников, остался почти невредимым. Только башня пострадала, да и та незначительно. Роример опустил бинокль. Его первой задачей было засвидетельствовать состояние памятников после битв, второй – при необходимости организовать срочные реставрационные работы. Но поскольку башня держалась, у Роримера не было причин задерживаться в Карантане. Он завербовал пожилого архитектора из Шербура, осматривавшего руины по заданию французской стороны, и убедил его взять на себя ответственность за укрепление башни. А затем поспешил к мальчишке, который наблюдал за ним с другой стороны улицы.

– Tu veux aider? – спросил его Роример. – Хочешь помочь?

Мальчик кивнул. Роример полез в рюкзак.

– Когда вон тот человек выйдет из башни, – проинструктировал он мальчика по-французски, – скажи ему, что я отправился в другой город. И попроси его повесить на здание вот это.

Он протянул мальчишке таблички, на которых по-английски и по-французски было написано:

ВХОД ВОСПРЕЩЕН

всем военнослужащим

ИСТОРИЧЕСКИЙ ПАМЯТНИК

Вход на территорию и срыв любых объявлений с этого здания строго запрещен приказом командира части

Третьей и, возможно, главной задачей хранителя было защищать памятники от солдат и местных жителей. Он смотрел, как мальчик идет к собору, маленький босоногий оборванец на фоне обрушившихся камней и осколков стекла. Роример догнал его и схватил за плечо.

– Merci, – сказал он и протянул ему жвачку. Мальчик взял жвачку, улыбнулся, а затем побежал к собору.

Несколько минут спустя Роример ехал с другой колонной, направляясь к следующему памятнику. Не прошло и нескольких дней, а он уже не мог бы перечислить, где успел побывать, не сверившись со своим полевым дневником и списком памятников. Города сливались в одно пятно, пока он петлял кругами по намеченному пути, ловя попутку за попуткой. Час он ехал по дороге, наводненной танками с выступающими вперед металлическими таранами. Эти танки называли «Носорогами» – они идеально подходили для того, чтобы прорываться через преграды, а не объезжать их. Затем внедорожник, на котором он ехал, свернул с пути, и на многие километры потянулось безлюдное пространство. Только сожженные и изрезанные заграждения, вспученная от бомб и вытоптанная армейскими сапогами земля. Но вот уже другая дорога – и в тени деревьев лениво пасутся коровы. Некоторые города были разрушены, другие война не тронула. Да и в самих городах за полностью уничтоженным кварталом вдруг начинались ряды совершенно целых домов – пока внимательный взгляд не замечал на втором этаже окно, разбитое шальной пулей. Нет, думал Роример, война – это не ураган, разрушающий все на своем пути, а торнадо, которое проносится, забирая одного и оставляя в живых другого, стоящего рядом.

И только одно, казалось, оставалось постоянным в этом странном чередовании разрухи и невредимости: церкви. Практически в каждом городе повторялась картина, которую Роример наблюдал в Карантане: целая церковь с разрушенной колокольней. Нормандия стоит на равнине, и возвышаются над ней лишь церковные колокольни. Союзники не хотели осквернять соборы, но немцы не мучились подобными сомнениями. В нарушение четвертого пункта Гаагской конвенции («О законах и обычаях сухопутной войны») в колокольнях по обыкновению укрывались немецкие снайперы, стреляющие по солдатам и обрушивающие на подступающие войска минометный огонь. Так что союзникам приходилось разрушать колокольни точечными ударами, но, как правило, саму церковь они не трогали. Роример не знал, сверялись ли они при этом со списком охраняемых памятников, да это было и неважно. Военное командование подспудно понимало, что какие-то здания необходимо было сохранить.

Впрочем, сохранить удалось далеко не каждый храм. В Ла-Э-дю-Пюи Роример разогнал толпу крестьян, ежедневно приходящих в часовню для молитвы, – здание было повреждено до такой степени, что он боялся за людей: сотрясение от проезжающих по улице танков и артиллерийских машин могло обрушить его окончательно. Бульдозерам союзников пришлось сдвинуть центральную кладку церкви Сен-Мало в Валони, чтобы освободить дорогу армейским поставкам – дорога, увы, проходила прямо сквозь то, что осталось от церкви. Местные жители жаловались и требовали что-нибудь предпринять, но Роример объяснил им, что другого выхода не было. И они поняли: такова цена свободы.

Бывало и хуже. Аббатство Сен-Север-ле-Виконт, в котором немцы оборудовали склад боеприпасов, было разрушено до основания союзной бомбардировкой. Роример встретил здесь американских солдат, которые кормили детей из собственного пайка: в аббатстве оставались 56 сирот и 35 монахинь.

– Благословение Господне с нами, – сказала ему матушка-настоятельница. – Аббатство разрушено, но никто не пострадал.

Еще одной жертвой бомбардировок союзников стал замок виконта де Жерминьи. Подходя к нему, Роример увидел только обугленные руины. Рядом виднелся бульдозер, готовящийся снести одну из последних сохранившихся стен. Сносить поврежденные стены, чтобы использовать камень для прокладки дорог, было обычной военной практикой. Но замок входил в список охраняемых памятников, и когда-то эта стена принадлежала его часовне. На заднем плане Роример заметил две большие статуи XVIII века.

– Остановите бульдозер! – закричал он на оторопевшего инженера, который последние пару дней явно только тем и занимался, что сносил сгоревшие замки. – Это историческое здание!

Он потряс в воздухе своим списком охраняемых памятников:

– Его нельзя уничтожать.

Прошло несколько минут, и из обломков явился командующий офицер.

– В чем дело, младший лейтенант?

Он не просто так обратился к Роримеру по рангу – младшему из всех офицерских рангов в армии. Хранители памятников не могли отдавать приказов, им разрешалось только советовать, и офицер прекрасно знал это.

– Это исторический памятник, сэр. Его нельзя уничтожать.

Офицер окинул взглядом груды камня и сломанные стены:

– Вы бы летчикам об этом сказали.

– Это частная собственность, сэр. Нам следует относиться к ней с уважением.

Офицер панибратски прихватил младшего – по рангу, но не по возрасту – за пуговицу:

– Нам тут войну надо выигрывать, лейтенант. А моя задача в этой войне – следить за тем, чтобы вот эта дорога была в порядке.

На этом офицер повернулся и собрался уходить. Он явно думал, что разговор окончен, но не знал, что повстречал бульдога: коренастого, широкоплечего и неустрашимого. Своим упорством и трудолюбием Джеймс Роример добился высокого положения в главном музее Америки меньше чем за десять лет. Он отличался честолюбием и верой в себя и свое предназначение. Он не знал поражений и не собирался с ними знакомиться.

– Я сфотографировал эту стену для официального рапорта.

Офицер остановился и обернулся. Что себе позволяет этот наглец! Кем он себя вообразил?! Роример достал копию приказа Эйзенхауэра об охране памятников во время войны.

– Тут написано, сэр: «Только в случае необходимости». Таков приказ Главнокомандующего. Вы же не хотите провести остаток вашего пребывания здесь, объясняя, в чем заключалась военная необходимость сноса?

Офицер посмотрел маленькому человеку в глаза. Он выглядел как солдат, а вел себя как идиот. Разве этот придурок не знает, что идет война? Но одного взгляда на Джеймса Роримера хватило, чтобы понять, что споры не помогут.

– Хорошо, – пробурчал офицер, отзывая бульдозер от стены. – Но это чертовски глупый способ вести войну.

Роример подумал об аббатстве Сен-Север-ле-Виконт, где солдаты отдавали свои пайки голодным детям. Военные раскинули лагерь под дождем, а не поселились в теплом и сухом монастыре. Таков был приказ генерала, понимавшего, как велика культурная и историческая ценность аббатства. Возможно, этого генерала не очень любили солдаты, но именно такие люди добивались уважения французов.

– Не соглашусь, сэр, – ответил Роример офицеру. – Я думаю, только так и можно вести войну.

Письмо Джорджа Стаута жене Марджи

14 июля 1944

Дорогая Марджи!

Мне выпало счастье уже три дня жить под настоящей крышей – здесь это несказанная роскошь, и я стараюсь наслаждаться комфортом в полной мере, пока есть такая возможность.

Запомни мои слова: я снимаю шляпу перед жителями Франции. Нет, я не имею в виду важных политиков. Может, они и ничего, но о них я ничего не знаю. Меня трогает мужество простых людей. Когда едешь по деревенским дорогам, этого нельзя не заметить. Искалеченные, в лохмотьях, они продолжают заниматься своими повседневными делами, как будто ничего не изменилось. Они так добры к нам, гораздо добрее, чем мы заслужили, и крайне дружелюбны. Над дверями у них развевается собственный триколор, но ошеломляет и количество флагов с полосами и звездами. Где они их только берут? Наверное, перешивают из собственной одежды. По некоторым видно, что они самодельные: сострочены из белой и красной полосок ткани, сверху нашиты звезды. Продвигаясь по дорогам, мы все время машем им, а они машут нам в ответ, стоя у своих разрушенных домов. Никакой парад победы не сравнится с этим…

Пишу, и мне кажется, будто я лишился всех своих чувств: я не слышу тебя, не могу тебя увидеть и не знаю, слышишь ли ты меня. Но в одном будь уверена. Я тебя люблю.

Твой

Джордж

Глава 11

Встреча на поле боя

Нормандия, Франция

Август 1944

Древний город Сен-Ло стоит на высоком холме, откуда открывается вид на главную дорогу Нормандии, идущую с запада на восток. С начала июня 29-я пехотная дивизия вела здесь изнурительные бои с немецкой 352-й дивизией. К середине июля в обоих формированиях вряд ли остался в живых хоть один солдат, сражавшийся в день высадки.

17 июля, за час до рассвета, 29-я дивизия начала массированное наступление на Сен-Ло, не оставив в запасе никакого подкрепления. Атака была внезапной: солдаты прыгали в немецкие окопы, вооруженные только штыками и ручными гранатами. К рассвету они прорвали оборону врага и заняли высокую позицию примерно в километре от города. Немцы попытались пойти в контратаку, но их остановила артиллерия и воздушный обстрел. В туманной дымке французского утра 29-я дивизия преодолела последний холм, и солдаты впервые увидели цель, за которую боролись и умирали. «Сен-Ло обстреливался с бомбардировщиков начиная со дня высадки и каждый ясный день после, – писал историк Стивен Амброз. – Центр города превратился в груду камней, в которой с трудом распознавались улицы и переулки».

Но город не был безжизненным. За каждой грудой камней прятался немецкий солдат. Продвижение союзников превратилось в битву, эпицентром которой стало кладбище рядом с обрушившейся церковью Сент-Круа. Пули рикошетили от надгробий, а танки-носороги сносили могильные камни, оттесняя немцев назад в опустошенный город. Когда битва наконец окончилась и союзники победили, «двадцать девятые» завернули в американский флаг тело майора Тома Хоуи, бывшего школьного учителя и одного из самых популярных офицеров дивизии, и водрузили его на груду камней, которая когда-то была церковью Сент-Круа. Город был в руках союзников, но какой ценой! В одном Сен-Ло 29-я дивизия потеряла больше людей, чем на участке «Омаха».

Джеймс Роример был отправлен в Сен-Ло, чтобы оценить размеры ущерба. Город был в руинах, на улицах лежали трупы, жители, оставшиеся без крова, рылись в грудах мусора и пепла и потерянно бродили в поисках воды. «Немцы обливали дома бензином и поджигали, – рассказал Роримеру один из жителей. – Они заложили мины на каждой улице». Тут где-то рядом грохнула мина, и обрушилось еще одно здание. Хранитель при виде всей этой разрухи в историческом центре города не смог сдержать слез. Немцы рыли окопы и устраивали подземные бетонные бункеры рядом с самыми важными памятниками архитектуры или непосредственно в них, и союзники разбомбили их до основания. Правительственные здания были изрешечены снарядами, а затем уничтожены пламенем. Библиотеку городской ратуши, в которой хранились грамоты Вильгельма Завоевателя, опустошили немцы. От музея с его великолепной коллекцией, собиравшейся веками, осталась только пыль. Центральная часть собора Нотр-Дам превратилась в груду камней шесть метров высотой. А то, что еще осталось от собора, было «забито гранатами, дымовыми шашками, ящиками с продовольствием и всяким хламом. На кафедре и на алтаре были прикреплены мины-ловушки».

Офицеры штаба не поверили докладу Роримера. Полковник управления по связям с гражданской администрацией решил приехать и лично все проверить. И пришел к заключению, что состояние города даже хуже, чем его описал Роример. Позднее эксперты признали, что город был разрушен на 95% – конкурировать с ним могли только некоторые немецкие города, стертые бомбардировками с лица земли. Живший во Франции великий ирландский писатель Сэмюэл Беккет называл Сен-Ло «столицей руин». Но в составленный Роримером список уничтоженных объектов вошли не только памятники древней архитектуры города, но и многовековые архивы, и потрясающая коллекция керамики, и многие частные собрания произведений искусства, и, наверное, самая печальная потеря – огромный массив иллюминированных древних рукописей, созданных и собранных в монастыре Мон-Сен-Михель. Бесценные рукописи, часть из которых датировалась XI веком, были перенесены из монастыря в государственные архивы Сен-Ло – для сохранности.

Но сколь бы печальной ни была картина разрушения, битва была выиграна не зря. Захват Сен-Ло стал поворотной точкой в сражении за Нормандию. Теперь союзники заняли высокую позицию, с которой могли наносить артиллерийские и воздушные удары по немцам. Несколько недель спустя, после самой массированной в военной истории бомбардировки, 1-я и 3-я армии США сумели прорвать «стальное кольцо» немецкой обороны, запершее их в Нормандии на два месяца. Пожалуй, на примере Сен-Ло наиболее ярко видна сложность задачи хранителей, которая заключалась в необходимости соблюдения баланса между охраной памятников и стратегическими задачами армии.

* * *

Символично, что именно у руин Сен-Ло хранители впервые встретились на фронте как отдельный отряд. Это случилось 13 августа, сразу после того как к востоку от города генерал Паттон развернул свою армию на северо-запад, пытаясь взять немцев в кольцо. Битва за Нормандию еще не была окончена, но победа, казалось, уже близко. Настала пора оценить прошлое и задуматься о будущем. Это были непростые несколько месяцев: все невероятно устали. Джеймс Роример клевал носом в попутке, которая везла его из штаба. С ним ехал архитектор – капитан Ральф Хэммет, еще один хранитель, служивший в зоне коммуникаций. Майор Бансель Лафарж, нью-йоркский эксперт по зданиям и первый хранитель, оказавшийся во Франции, прибыл на небольшом автомобиле, предоставленном ему коллегами из 2-й армии Великобритании. В феврале Лафарж покинет фронт и станет заместителем командующего ПИИА. Капитан Роберт Поузи, архитектор из Алабамы, приписанный к 3-й армии Джорджа Паттона, не смог найти транспорт с фронта и пропустил встречу.

Для постороннего взгляда это, наверное, было странное сборище: трое немолодых мужчин в помятой коричневой форме – меньше половины из восьми офицеров ПИИА, которые должны были прибыть в Нормандию. Они не встречались со времен Шрайвенхема и, глядя в изможденные лица друг друга, думали о том, как мало в них осталось от прежней элегантности. В Нормандии не было прачечных, душа, увольнительных. Неделями они пробирались по местам боев и изуродованным городам, зачастую под проливным дождем, превращающим каждую тропинку в хлюпающее болото. Они смертельно устали, пережили не одно разочарование, но не собирались сдаваться. После ожидания, которое длилось месяцы и годы, хорошо было иметь возможность хоть как-то участвовать в общем благом деле.

«Я счастлив как никогда, – писал Джеймс Роример жене. – Я работаю с утра до ночи, и, как это ни удивительно, мой полковник и его штаб оказывают мне всестороннюю помощь. Дело не только в том, что теперь у меня есть все необходимые полномочия, – наконец-то моя рабская преданность работе и пехотная подготовка окупаются сторицей. По-французски я и раньше говорил свободно, так что теперь занимаюсь именно тем, о чем мечтал с самого объявления войны».

Это не значило, что работа была легкой, – вовсе нет. Все сознавали, что на фронте они сами по себе. У них не было установленного порядка действий, которому они могли следовать, ясной цепочки подчинения, правил сотрудничества с фронтовыми офицерами. Им приходилось каждый раз действовать по ситуации, ежедневно импровизируя и пытаясь довести дело до конца во все усложняющихся условиях. Они не могли никому ничего приказывать, только советовать. На поле боя им не на кого было рассчитывать, кроме офицеров, которых они смогли убедить в своей правоте. Тот, кто ожидал ясных указаний, власти или хоть каких-то признаков успеха, в отряде долго не задерживался. Но те, кто, как Джеймс Роример, расцветал в борьбе с трудностями и даже смертью, ни на одной гражданской работе не испытывал такого азарта. Как писал Роример: «Сейчас не такое время, чтобы думать о себе… Кей, ты была права, это потрясающий опыт».

Жаловаться не имело смысла. На войне как на войне. Роример был не нытиком, а человеком действия. Поэтому он и оказался здесь. И собирался действовать – до тех пор, пока Гитлера не похоронят вместе со всей немецкой армией.

Вскоре разговор переключился на проблемы. Объявлений «Вход воспрещен» не хватало для всех поврежденных церквей, не говоря уж о других зданиях. Фотокамеры, вроде бы заказанные для Хэммета и Поузи, не прибыли до сих пор. Ни у кого не было рации. Все выполняли задания в одиночку: каждый находился на отдельной территории и решал задачи собственными методами. Как же им предполагалось связываться друг с другом и со штабами, если у них не было раций?

Только Роример хотел заговорить о необходимости транспорта, как заметил полуразвалившийся немецкий «Фольксваген», который ехал к ним по ухабам. За рулем сидел американец в обычной офицерской форме: металлический шлем, оливково-серые рубашка и штаны и полевые сапоги с парой галош. Несмотря на летнюю жару, на нем была куртка для защиты от дождя, который моросил почти все лето. У машины не было лобового стекла, так что на офицере были очки, похожие на те, что носили пилоты Первой мировой войны. Синяя полоска вокруг его шлема и вышитые на форме большие белые буквы USN выдавали в нем флотского военнослужащего. Роример понял, что за рулем их коллега Джордж Стаут.

Стаут вышел из машины, снял очки и осторожно очистил лицо и форму от дорожной грязи. Когда он снял шлем, почти закрывавший ему глаза, все увидели его аккуратнейшую прическу. Все складки на форме были тщательно отглажены. Много лет спустя Том Стаут рассказывал, как его отец на склоне лет прогуливался по деревенским тропкам вокруг их дома в Массачусетсе: в спортивной куртке, шейном платке и берете, с тростью в руках, то и дело останавливаясь поболтать со знакомыми. В Сен-Ло он, казалось, излучал ту же привычную уверенность. Картину портили только кольт сорок пятого калибра на одном бедре и кортик на другом. Но то, что восхищало людей в мирное время, на фронте и вовсе казалось чудом. Элегантного Джорджа Стаута война, в отличие от всех остальных хранителей, казалось, совсем не потрепала.

Все набросились на него с расспросами о том, где он добыл машину.

– У нее нет гудка, барахлит коробка передач, плохо работает тормоз, расшатана рулевая колонка и нет крыши, – ответил Стаут. – Но я премного благодарен немцам за то, что они ее бросили.

– И ты потребовал ее себе, да?

– Я ее нашел, – просто ответил Стаут.

Этот человек изменил музейную консервацию при помощи одного библиотечного карточного каталога. Он не стал бы тратить свое время на жалобы и просьбы, когда вокруг было столько ресурсов.

«Стаут был прирожденным лидером, – писал Крейг Хью Смит, присоединившийся к хранителям позже. – Тихий, скромный, бескорыстный человек, но в то же время сильный, глубокий мыслитель и потрясающий новатор. Он не бросался словами, выражался ярко и точно. Ему верили и хотели делать все так, как он задумал».

Именно Джордж Стаут созвал эту встречу и, как любой хороший руководитель (хотя официально он никому из них не был начальником), сделал это вовсе не для того, чтобы обменяться впечатлениями. Он прибыл в Нормандию 4 июля, став одним из первых хранителей на континенте, и за прошедшие шесть недель объехал больше достопримечательностей и спас больше памятников, чем кто-либо из них. Он прибыл в Сен-Ло не ради оваций, не ради жалоб. Он прибыл, чтобы определить проблемы и найти пути их решения.

Не хватает табличек «Вход воспрещен»? Роример проследит, чтобы напечатали еще 500. В Нормандии случались перебои с электричеством, но у армии была типография в Шербуре, которая работала даже по ночам. А пока все будут писать объявления от руки.

Солдаты и гражданские не обращают внимания на написанные от руки объявления? И тут у Стаута готово решение: обносите важные места белой саперной лентой. Ни один солдат не сунется туда, где будто бы сказано: «Осторожно: мины!»

Одной из главных рекомендаций штаба ПИИА было просить о развешивании объявлений французов, чтобы союзники не выглядели оккупантами. Роример предложил использовать детей. Их легко уговорить, а в качестве вознаграждения чаще всего достаточно жвачки или дольки шоколада.

– Местные работники культуры тоже годятся, – сказал он. – Если выдавать им четкие инструкции и поощрять, они способны выполнить самые сложные задачи.

Что до фотокамер, то все сошлись на том, что без них работать невозможно, но пока придется потерпеть.

Еще одной большой проблемой была связь. На выездах хранители оставались в одиночестве и никак не могли связаться со штабом или передать информацию друг другу. Их официальные рапорты достигали адресатов спустя недели и годились только для архива. Сколько раз после трудных и опасных часов в дороге они прибывали на место, чтобы обнаружить, что охраняемый памятник уже осмотрен и сфотографирован, а реставрационные работы в самом разгаре. А что, если, пока хранитель на выезде, случится внезапная контратака немцев?

– Хуже всех англичане, – буркнул Роример, которого порядком достали беспорядочные блуждания британского хранителя лорда Метьюэна. – Они не соблюдают границы. И никакой связи нет.

– Британцы работают над этим, – ответил Лафарж.

– Что касается рапортов, – предложил Стаут, – давайте, когда отправляем их командованию, делать дополнительные копии друг для друга.

Они заговорили об ассистентах. Стаут все так же считал, что каждому из них в армии нужен хотя бы один квалифицированный помощник, а лучше – резерв специалистов в штабе, из которых они могли бы выбирать.

Тяжелее всего они переживали отсутствие транспорта. У Лафаржа был свой видавший виды драндулет, у Стаута – «Фольксваген» без крыши, но все остальные тратили бесценные часы на поиск попуток, а потом застревали на окольных путях.

– У армии на все один ответ, – ворчал Роример. – Комиссия Робертса в Вашингтоне должна была заранее озаботиться вопросами организации и оборудования.

– А в комиссии Робертса отвечают, что армия не позволяет вмешиваться в их дела, – ответил Стаут, тем самым обобщив ситуацию, в которой находился отряд. И все же никогда не терявшие оптимизма Хэммет и Стаут сумели назначить на 16 августа встречу с командованием 12-й армии США, где собирались обсудить все проблемы.

Поговорив о главном, они принялись делиться впечатлениями. Сошлись на том, что, несмотря на все трудности, им удалось добиться успеха. Им повезло: и территория досталась небольшая, и в Нормандии, при всей ее красоте, было не так уж много требующих охраны памятников. Для старта это место было идеальным. Они прекрасно понимали, что в будущем придется работать гораздо больше, но пока могли быть довольны собой. Доблестные и мужественные французы были им благодарны. Солдаты внимательно относились к французской культуре. Главные проблемы шли сверху – армейская бюрократия попросту отказывалась поддерживать миссию. Но командование передовой относилось к хранителям с большим уважением, пусть они и мешали им воевать. И это лишний раз укрепляло уверенность Стаута в том, что только работая на передовой, можно чего-то достигнуть.

Так что у них оставалась всего одна реальная беда – немцы. Чем больше хранители узнавали о них, тем мрачнее становились. Немцы устраивали центры обороны в церквях. Складировали оружие там, где жили женщины и дети. Сжигали дома, разрушали все вокруг – иногда в стратегических целях, но чаще всего просто от злобы. Говорили, что их командиры стреляют в собственных солдат, если те пытаются отступать. Порывшись в своих вещах, Джеймс Роример достал визитку. На одной ее стороне значилось: Д. А. Агостини, представитель французского культурного департамента, город Кутанс. На другой стороне было написано: «Подтверждаю, что немецкие солдаты используют машины Красного Креста для мародерства и что ими зачастую руководят офицеры».

– Зловещее предупреждение, – произнес Джордж Стаут.

Он озвучил то, о чем все думали, так что никто даже не дал себе труда выразить свое согласие вслух.

* * *

– Идиот! – кричал на Джеймса Роримера новый и уже не такой понимающий командир части, когда несколькими днями позже тот попросил разрешения съездить взглянуть на монастырь Мон-Сен-Мишель. Эта средневековая крепость располагалась на скалистом острове рядом с побережьем Бретани.

– Сейчас двадцатый век! Кому какое дело до средневековых стен и кипящей смолы?

Вот и еще одна проблема – в армии постоянно менялись командные кадры, и Роример никогда не знал, кто станет его начальником, когда он вернется в часть и каково будет его отношение к охране культурных ценностей. Но хранителей спасала поддержка генерала Эйзенхауэра – приказ Верховного Главнокомандующего, о котором, кажется, внезапно вспомнил и этот офицер.

– Ну ладно, – пропыхтел он, – езжай. Но только предупреждаю, Роример, тебе следует поторопиться и вернуться как можно быстрее. Если отстанешь…

Роример отвернулся, чтобы офицер не заметил его улыбки. Он представил себе окончание это фразы: «…большой потери не будет» – и это его развеселило. Он всегда любил посмеяться.

Роример и не надеялся на официальный транспорт. Он нашел машину у одного француза, прятавшего ее от немцев в стоге сена, и попросил отвезти его в Бретань. Немецкая контратака почти прорвала позиции Паттона у города Авранш, но битва за Нормандию уже подходила к концу, и к западу от Авранша все было тихо. Пока они ехали, Роример думал об аббатстве Мон-Сен-Мишель, в котором побывал когда-то давно. Скалистый остров соединялся с материковой Францией только узкой длинной дамбой. На склонах горы к острову прижималась крошечная деревушка, а посредине возвышался монастырь Мон-Сен-Мишель, знаменитый средневековый «Город книг». От одной мысли, сколько этих книг было уничтожено в Сен-Ло, Роримера передернуло. Но если и монастыря больше нет… Он вспомнил крытую галерею XIII века, грандиозное аббатство, подземный лабиринт часовен и крипт, остроконечные своды Зала рыцарей, поддерживаемые тремя рядами колонн. Это было здание настолько выдающееся, что, по утверждению хранителя памятников Лафаржа, именно знакомство с ним вдохновило его стать архитектором. Мон-Сен-Михель выдержал целое тысячелетие атак и смут не в последнюю очередь благодаря защите воды и стремительных приливов. Но с помощью современного оружия эту крепость можно было стереть с лица земли всего за одну бомбардировку.

Долго волноваться Роримеру не пришлось. Уже издалека было видно, что Мон-Сен-Мишель на месте. При въезде на дамбу висело сразу три объявления «Вход воспрещен», которые еще до его приезда разместил прикрепленный к 3-й армии Роберт Поузи. Увы, листки бумаги не могли спасти остров от наплыва солдат, которые шумели, дрались, а чаще всего просто пили. Роример довольно быстро осознал, что Мон-Сен-Мишель «был единственным местом на континенте, где не было ни охраны, ни разрушений войны и, несмотря ни на что, продолжалась обычная жизнь… Каждый день сюда устремлялись в увольнительную тысячи солдат, напивались и буянили так, что местным властям не под силу было с ними справиться». В кабаках заканчивалась еда и, что еще хуже, выпивка. Сувенирные лавки были пусты. И хотя в местном отеле вроде бы поселился какой-то британский генерал с дамой, Джеймсу Роримеру не удалось найти ни одного офицера, отвечающего за порядок на острове.

В тот вечер, осмотрев древний комплекс монастыря, прогнав солдат из исторических зданий и повесив на двери замки, Роример ужинал с мэром, чей сувенирный магазинчик был полностью опустошен несколькими днями раньше. Они сошлись на том, что, несмотря на все аргументы против, жизнь в Мон-Сен-Мишеле должна течь своим чередом. В эти долгие три месяца более 200 тысяч солдат союзников были ранены, убиты или пропали без вести. Воздух, вода, еда и даже одежда пропитались зловонием смерти – людей и лошадей. Битва за Нормандию была жестокой, но решительной победой союзников, и никакой хранитель памятников не смог бы остановить празднующих ее солдат. Усталый мэр отправился домой к жене, а Роример пошел в бар, положил на стол ноги и, потягивая пиво, задумался о будущем.

Нормандия позади, но настоящая работа еще только предстоит. Он подумал о немецких солдатах, растаскивающих произведения искусства на машинах Красного Креста. Он не сомневался, что нацисты виновны в ужасных преступлениях, и если он правда желает защитить мировое искусство, ему следует поскорее выбираться из зоны коммуникаций на фронт. Где-то там – доказательства нацистских преступлений, и он обязан их найти. А для этого сначала надо попасть в Париж.

На следующее утро Роримера остановил военный полицейский ВВС и потребовал предъявить документы. Бумаги Роримера только подтвердили его подозрения – увидев их, солдат улыбнулся, кивнул и арестовал хранителя.

– У офицера такого низкого звания не может быть ваших полномочий, – сказал он, – и ни один офицер не станет передвигаться без личного транспорта.

Даже офицеры местного штаба были уверены, что поймали немецкого шпиона. Полицейский ликовал, воображая грядущее повышение и награды. Он лично сопроводил «шпиона» назад в штаб Роримера, где его ждало оглушающее известие: отряд ПИИА действительно существует и в нем действительно значится младший лейтенант Джеймс Роример. Может, хранители памятников и считали свои первые месяцы в Европе успехом, но на самом деле путь им предстоял длинный.

Письмо Джорджа Стаута жене Марджи

27 августа 1944

Дорогая Марджи!

Мне досталось немного конвертов авиапочты, так что я могу позволить себе слегка поразглагольствовать. Уже неделя прошла с тех пор, как я был в штабе и читал почту. Если повезет, доберусь до нее завтра и получу весточку от тебя, моя дорогая.

Эта неделя была насыщена тяжелой, но радостной работой. Два дня я квартировал в городе, и в городе немаленьком, жил в хорошей комнате, общался с милейшим семейством. Очаровательный дом, полный людей, похожих на многих наших знакомых, – поражаюсь тому, насколько малы на самом деле различия между нациями, ну или хотя бы между цивилизованными нациями.

Наша армия продвигается вперед, и всплывают все новые свидетельства фашистских преступлений, так что счет в нашу пользу. Они вели себя отвратительно, а под конец оккупации еще и жестоко. Теперь немцы совсем не кажутся невинными овечками под властью преступных лидеров. Они и сами преступники. И я не могу себе представить, сколько времени им потребуется, чтобы снова зажить в мире со всеми остальными народами.

Находясь в городе, я чувствую себя таким неряхой в полевой одежде: в шлеме, без галстука, с головы до ног покрытый дорожной грязью, да еще и с оружием. Здесь очень непросто заботиться о чистоте. В последние дни у меня совсем не было времени на стирку, а со всеми этими переездами мне некому ее поручить.

Гостеприимность и дружелюбие французов, кажется, не знает границ. Сегодня я видел, как в город въезжает джип, забросанный цветами. «Можно подумать, мы уже выиграли войну», – сказал сидевший за его рулем капрал. Вчера в деревне, почти не пострадавшей от войны, маленькая девочка принесла свою двухлетнюю сестричку, и та протянула мне яблоко. Как мне было от него отказаться? И от помидора, который дал мне мальчишка в другой деревне… И все хотят пожать тебе руку хотя бы дважды.

Пожалуйста, береги себя. Пока до тебя шло это письмо, лето закончилось, и ты уже с унынием задумываешься о грядущих учительских собраниях. Не бери на себя ничего другого, после того как откроется школа. Я постараюсь на днях выбить жалованье и пошлю тебе денег.

Могу себе представить, что у вас очень много говорят об убитых. Мы здесь ничего такого не слышим и чувствуем себя не хуже, чем всегда.

Люблю тебя и часто о тебе думаю.

Твой

Джордж

Глава 12

Мадонна Микеланджело

Брюгге, Бельгия

Сентябрь 1944

К концу августа 1944 года европейская кампания немцев обернулась стремительным отступлением. Немцы бросили все свои резервы на «Стальное кольцо» в Нормандии, и, когда их оборона была прорвана, путь перед западными союзниками был полностью открыт. Стремительно продвигаясь вперед, почти не встречая сопротивления, они натыкались на тонны брошенного провианта, сотни вагонов угля, бесчисленное количество забытых машин, на раненых немецких солдат и даже на грузовики, набитые трофейным бельем и духами. Деревни были украшены цветами, жители городов ликовали, преподнося освободителям вино и угощение. Выжившие немцы бросали оружие и бежали домой.

К августу 1944 года линия фронта продвинулась примерно на 200 километров за Париж и его восточные пригороды. 2 сентября союзники достигли Бельгии. Им потребовался всего день, чтобы пройти большую часть страны и освободить Брюссель. Четыре дня спустя, глубокой ночью 7 сентября или в предрассветные часы 8 сентября, ризничего собора Нотр-Дам в бельгийском городе Брюгге разбудил стук в дверь. Пока он одевался, стук становился все настойчивее, и к тому моменту, когда он добрался до двери, в нее уже колотили изо всех сил.

– Тише, угомонитесь, – запыхавшись, пробормотал он.

За дверью стояли два немецких офицера, на одном была синяя форма нацистского флота, на другом – пехотная серая. В темноте за ними виднелись вооруженные немецкие солдаты из ближайших казарм – человек двадцать, а то и больше. Они приехали на двух грузовиках, на которых стоял знак Красного Креста.

– Отпирай собор, – потребовал офицер.

Ризничий отвел немцев к декану.

– У нас приказ, – в руках у немца была бумага. – Мы забираем Микеланджело, чтобы спасти его от американцев.

– От американцев? – такая наглость развеселила декана. – Говорят, у города стоят британцы, но ни о каких американцах я ничего не слышал.

– У нас приказ, – повторил немецкий офицер и, оттолкнув декана, зашел внутрь. Вслед за ним вперед выступили несколько вооруженных моряков. Намек был понят. Декан и ризничий открыли массивные двери старыми железными ключами и пустили солдат в собор. Улица за ними была совершенно безлюдна. Во время немецкой оккупации только партизаны отваживались ходить по улицам в два часа ночи, но и они старались пробираться переулками. Затемнение, может, и остановило ночные бомбардировки союзников, зато оказало неоценимую помощь Сопротивлению.

– Вам никогда не вывезти ее из Брюгге, – сказал декан солдатам, распахивая старинные двери. – Британцы уже в Антверпене.

– Не стоит верить всему, что слышишь, – ответил офицер. – Путь еще открыт.

Оказавшись внутри, немцы действовали быстро. У дверей выставили охрану. Обошли ризницу, закрыли все окна. Двое солдат не сводили глаз с декана и ризничего. Остальные сразу направились в северный придел собора, где в защищенной комнате, обустроенной властями Бельгии в 1940 году, хранилась скульптура. Немцы раздвинули двери. Их фонарики – возможно, единственное ночное освещение во всем Брюгге, – выхватили из темноты Мадонну. От ее выполненной в полный рост фигуры исходило сияние, нежные черты лица и складки одежды были вырезаны молодым Микеланджело из лучшего, самого белого мрамора Италии. Мадонна взирала на нацистов с тихой грустью, а Иисус, менее всего похожий на беспомощного младенца, будто бы стремился выступить из алькова на свет.

– Несите матрасы, – скомандовал старший.

За четыре дня до этого собор посетил доктор Розманн, глава немецкой организации по защите искусств и памятников.

– Прежде чем я покину Бельгию, – сказал он тогда, – мне хотелось бы напоследок взглянуть на Мадонну. Все эти годы я храню ее изображение на своем письменном столе, – сообщил он декану.

Осмотрев скульптуру в этот раз, Розманн велел своим людям принести в комнату несколько матрасов.

– Для защиты, – пояснил он. – Американцы ведь варвары, не то что мы. Разве они смогут отнестись к ней с должным уважением?

Только теперь декан понял, что матрасы были нужны не для защиты от бомб. Это был самый безопасный способ быстро перенести статую в фургон.

– А что картины? – спросил один из моряков. На стене рядом с Мадонной висели самые выдающиеся работы из коллекции собора. Старший ненадолго задумался, рассматривая их.

– Эй ты, – сказал он одному из стоявших у дверей солдат, – пригони-ка еще один фургон.

У декана перехватило дыхание, когда солдаты взобрались на постамент бесценной статуи. Он не мог отвести от нее глаз, боясь, что любое мгновение может стать для нее последним. За его спиной ризничий крестился и бормотал молитвы, не осмеливаясь взглянуть на статую, которая уже качалась на своем пьедестале. Полутораметровая скульптура скользнула вниз, на матрас, который на весу держали солдаты, придавив остальные к земле. Но она была цела, во всяком случае, декан не заметил повреждений. Лежала лицом вниз – но хотя бы была цела.

С десяток солдат осторожно понесли Мадонну к боковой двери, остальные достали лестницу. Солдаты начали снимать картину, а их командир мерил шагами комнату, усеивая пол сигаретными окурками. Туда-сюда, туда-сюда.

– Слишком высоко висит, – крикнул один из моряков. – Нужна лестница повыше.

– Не ори, – скомандовал офицер. На улице еще не светало, у них оставалось достаточно времени. – Попробуй еще раз.

Мадонна была уже у двери. Моряки, явно следуя выданным ранее инструкциям, взяли второй матрас и накрыли им скульптуру. Это ее не особенно защитит, но хотя бы скроет кражу от слишком любопытных глаз.

– Не снимается, командир, – сказал один из стоявших на лестнице солдат.

– Ну и ладно, – ответил командир, которого начала страшно раздражать вся эта операция. Было пять часов утра, он не спал всю ночь, и все из-за какой-то статуи. – Бросьте эту картину, она не имеет значения. Грузите остальное.

Еще полчаса понадобилось на то, чтобы затащить статую в один из фургонов Красного Креста. Солдаты набились во второй фургон, а в третий, который часом раньше пригнал один из них, отправились картины. Горизонт окрасился первыми нежными лучами зари, а ризничий и декан, стоя у дверей, смотрели, как исчезает Мадонна Микеланджело, единственная работа мастера, покинувшая Италию при его жизни.

Тут декан прервал свой рассказ, чтобы глотнуть чаю. Рука его слабо дрожала.

– Считается, что она была вывезена из Брюгге морем, – с грустью закончил он. – Но возможно, что и по воздуху. В любом случае здесь ее больше нет.

Сидевший напротив него хранитель памятников Рональд Бальфур, сосед Стаута по комнате в Шрайвенхеме, поправил очки и сделал пометку в журнале. Кабинет декана напоминал ему собственную библиотеку в Кембридже.

– Вы можете предположить, когда она покинула Бельгию?

– Пару дней назад, не раньше, – печально ответил декан. – Возможно, только вчера, кто знает.

Было 16 сентября: прошло восемь дней со дня кражи и всего несколько – с триумфального входа англичан в город.

Бальфур закрыл тетрадь. Мадонна Брюгге ускользнула от них, из его рук. А ведь он был так близок!

– Хотите я дам вам фотографии?

– Мне не нужны фотографии, – ответил Бальфур, погруженный в свои мысли.

В британскую армию он вступил в 1940 году. Три года провел, набирая пехотинцев в сельской Англии. Восемь месяцев проходил обучение на хранителя памятников. Он считал себя готовым. Но вот всего три недели, как он находится на континенте, приписанный к 1-й канадской армии на северном фланге наступления, и такая неудача. Одно дело – вступить во французский Руак и обнаружить, что Дворец правосудия уничтожен. Сначала, в апреле, в него попала шальная бомба союзников, а 26 августа немцы спалили весь район, чтобы уничтожить телефонную связь. Бальфур опоздал спасти дворец меньше чем на неделю.

Но здесь все было иначе. Речь шла не о военном ущербе, не о печальном решении, принятом во время поспешного отступления. Не было новостью, что немцы крадут произведения искусства. Но то, что даже сейчас, перед лицом массированного наступления союзников, они все еще похищают скульптуры и картины, не укладывалось у Бальфура в голове.

– Возьмите их, – настаивал декан, протягивая стопку открыток. – Покажите всем. Пожалуйста. Вы знаете, как выглядит Мадонна. Но большинство солдат не знает. Вдруг они наткнутся на нее в сарае, в доме какого-нибудь немецкого офицера или, – он помолчал, – в порту. Возьмите, чтобы они опознали ее, чтобы знали, что она – одно из чудес света.

Старик был прав. Бальфур взял открытки.

– Мы найдем ее, – сказал он.

Глава 13

Собор и шедевр

Северная Франция

Конец сентября 1944

*

Южная Бельгия

Начало октября 1944

В середине сентября 1944 года на континент отправился последний хранитель памятников из первого созыва ПИИА: капитан Уокер Хэнкок, добродушный художник-скульптор, вылетел прямым рейсом из Лондона в Париж. Из-за высокой облачности самолет летел низко, но бояться было нечего – истребителей люфтваффе уже почти не видно было в небе Франции. Из иллюминатора взору Хэнкока открывался Руан, где всего за пару недель до этого Рональд Бальфур обнаружил обгорелый остов Дворца правосудия. Даже с высоты полета было видно, как пострадал город, но в прилегающих к нему деревнях царило спокойствие: фермы, коровы и овцы. Тщательно возделанные поля с кривыми рядами изгородей выглядели причудливой мозаикой. Тихие долины и маленькие деревушки, казалось, жили мирно и счастливо, и только присмотревшись, можно было заметить оспины разрушения, избороздившие землю. Так, за весь полет Хэнкоку не встретилось ни единого целого моста.

Париж, весь покрытый ранами, показался Уокеру Хэнкоку еще прекраснее, чем когда-либо. Эйфелева башня, как всегда, возвышалась над городом, но настоящий дух свободы был не в ней – он веял на парижских бульварах. В окнах развевались сотни французских, британских, американских флагов, и, если не считать редких колонн бронетехники, на улицах совсем не было машин. «Все передвигаются на велосипедах, – писал Хэнкок жене Сайме, – и вокруг, куда ни глянь, прекрасные ножки. Париж трудно представить себе без его знаменитых такси – и все же я это видел. Электричество дают в десять, после долгого вечера в темноте, ну и, конечно, на улицах совсем нет огней. Но парижское метро работает, и народу в нем больше, чем в нью-йоркском. Военные не платят за проезд – такой порядок завели немцы, а французы решили оказать эту любезность и «освободителям». Первые проявления всеобщего ликования уже позади, и поначалу благодарность парижан незаметна. Но довольно скоро обнаруживаешь, насколько дружелюбно тут все к тебе относятся. Иногда подойдет на улице маленький мальчик в аккуратных белых перчатках и молча крепко пожмет тебе руку. А дети победнее всё норовят всучить тебе подарок: что-нибудь из своих сокровищ, вроде картинок, которые вкладываются в плитки шоколада и пачки сигарет. Сегодня я хотел купить несколько открыток в деревне неподалеку от лагеря. Хозяин магазина отказался принять за них деньги. «Мы всем вам обязаны, – сказал он. – Нам никогда не вернуть долг американским солдатам».

В воздухе уже вовсю пахло осенью, но для Хэнкока мир казался ярким и свежим, как парижское лето. «Я бывал в Париже раньше, – заключил он. – Но я никогда не перестану благодарить судьбу, что попал сюда через месяц после его освобождения».

Одну ночь он провел у Джеймса Роримера. «Джимси», как прозвали его друзья-офицеры, получил назначение, о котором мечтал: хранителем памятников в секторе Сены, иными словами, в Париже и окрестностях. Роример жил в квартире своей сестры и ее мужа, которые уехали из Парижа еще до войны. На завтрак он подал свежие яйца – подобной роскоши Хэнкок не видел уже много месяцев, – и они обменялись впечатлениями. Роример вошел в Париж с колонной генерала Роджерса – первой американской колонной, вступившей в «город огней». Над Парижем клубились столбы дыма, с крыш летели пули, тихо тлел Бурбонский дворец. Немецких пленников сводили в здание банка «Контуар Насьональ д’Эсконт» на площади Оперы. Стволы брошенного в садах Тюильри немецкого оружия еще не остыли от стрельбы. «Я никак не мог прийти в себя от восторга и переживаний, – рассказывал Роример, – пока не оказался на кровати в отеле «Лувр». Это казалось безумием: прямо посреди разрухи стоял хороший отель с горячей и холодной водой в кранах, просторными комнатами с высокими потолками, в каждой из которых были французские раздвижные окна в пол, шторы и балкон. На какую-то секунду я словно вернулся в довоенный Париж». Уокер Хэнкок не собирался задерживаться в городе. На самом деле он был даже рад покинуть Париж. Его звал долг, в который он верил так свято, что ради него оставил размеренную, удобную жизнь. В отличие от многих товарищей по оружию, у которых были свои причины, чтобы отправиться на войну, Хэнкок мог не покидать Америку. Он был знаменитым скульптором-монументалистом, в том числе автором огромных скульптурных групп («Жертва» – одна из них) в мемориале, возведенном в Сент-Луисе и посвященном солдатам Первой мировой войны. У него было две мастерские, и, несмотря на долги (еще одна причина идти на скудное армейское жалованье), он уже выполнил столько заказов и создал себе такую репутацию, что мог не беспокоиться о деньгах до конца жизни. Всего за месяц до отправления в Европу, в возрасте сорока двух лет, он женился на Сайме Натти, которую любил всем сердцем.

И все же вряд ли нашелся бы офицер, с таким же воодушевлением относящийся к службе, как Уокер Хэнкок. Впервые он попытался вступить в армию, в разведку ВВС, после Перл-Харбора – ему было уже почти сорок, но он считал своим долгом встать на защиту отечества, – но не прошел медосмотр. Тогда он записался в разведку флота, прошел медицинское освидетельствование, но тут же был переведен в пехоту и отправлен на строевую подготовку. Вскоре после этого на утреннем построении дежурный сержант объявил ему, что его переводят снова. Хэнкок надеялся, что его возвращают в разведку, но оказалось, что он выиграл конкурс на разработку дизайна Воздушной медали – высшей армейской награды за храбрость. Завершив работу над медалью, Хэнкок оказался в итальянском отделе военного департамента. И затем, наконец, его приняли в ПИИА.

«Разве жизнь не проделывает с нами, смертными, удивительные вещи? – писал он своей невесте Сайме в октябре 1943-го. – Именно сейчас, когда я так счастлив с тобой, я вдруг узнаю, что меня пошлют за океан выполнять работу, о которой я больше всего мечтаю».

Они поженились в Вашингтоне 4 декабря 1943 года. Через две недели Хэнкока призвали на фронт. «Я до сих пор помню со всей ясностью, как такси уносило меня в начало моего путешествия, а я, оглянувшись, увидел, как Сайма стоит в дверях и плачет… За всю свою жизнь я не переживал ничего горше».

Хэнкок не попал на корабль в Нью-Йорке – опять никого не предупредили о том, что на борту ожидается хранитель памятников, – и теперь ему предстояло каждый день являться в порт в ожидании свободного места на одном из кораблей. Каждый день он надевал форму и брал с собой все свои пожитки, в этом и состояла его служба. Иногда это вгоняло его в глубокое уныние. «Необходимость “быть в доступе” каждый день похожа на тюрьму, – писал он Сайме, – а я хочу быть только с тобой… [Но] в то же время я летаю в облаках, частенько забывая завести часы. Хороший же из меня будет офицер!»

Даже в грустные минуты прирожденный оптимизм и стремление видеть во всем только хорошее брали свое: «Но давай взглянем на все это с другой стороны, – писал он. – Самое прекрасное во всей этой ситуации – то, что мы знаем, как сильно любим друг друга, и счастье служить и приносить пользу от этого становится только больше».

Сайма отправилась в Нью-Йорк и остановилась с мужем в гостинице для военных. Утром он уходил, и она никогда не знала, вернется ли он обратно. Две недели Хэнкок возвращался, а потом не пришел, и Сайма поняла, что он уехал. Армия не дала им даже попрощаться.

«Солнце, и ветер, и это замечательное место, куда меня отправили, – писал он ей уже из Англии, – напоминают мне, какая это честь – лично наблюдать самые трагичные события года, а не узнавать о них из архивов в подвалах Пентагона». Он заверял ее, что в свои сорок два года все еще способен удивляться чудесам, и огорчался только, что «большинство людей проснутся слишком поздно и только тогда осознают, что упустили».

И вот наконец после восьми месяцев, проведенных в Англии, он прилетел в Северную Францию. Перелом битвы в Нормандии обернулся полным разгромом фашистов, и союзные войска стремительно продвигались к немецкой границе, не встречая почти никакого сопротивления. Генерал Джордж С. Маршалл, самый авторитетный военный советник Рузвельта, уверенно предсказывал конец битвы за Европу между «1 сентября и 1 ноября 1944 года» и считал, что пора готовить войска к переводу в бассейн Тихого океана. Приятно было и то, что не в меру дождливое нормандское лето сменилось наконец ясной теплой погодой. Первое задание Хэнкока во Франции – поездка на джипе вместе с товарищем по ПИИА капитаном Эвереттом Лесли по прозвищу Билл для обследования охраняемых памятников в тылу армии – казалось почти что прогулкой с осмотром достопримечательностей. Как всегда жизнерадостный, Хэнкок писал Сайме, что «каждый час каждого дня был сплошным удовольствием».

Он не обнаружил почти никакого ущерба. Немцы стремительно захватили северо-восточную Францию в 1940 году; спустя четыре года союзники столь же стремительно отвоевали ее, и в ходе сражений было мало что разрушено. Гораздо больше ущерба нацистские оккупационные силы нанесли местным музеям, которые попросту обчищали, да еще и крали на сувениры мелочи вроде подсвечников и металлических оконных ручек. Пропало некоторое количество картин, но больше всего пострадала бесценная мебель времен Людовика XVI, которой было так много в старых домах Франции. Немецким офицерам больше нравилась современная мебель, и, чтобы освободить для нее место, гарнитуры XVIII века пускали на растопку. Конечно, был опустошен каждый винный погреб, причем выдержанные вина немцы выменивали на бутылки яблочного сидра… Итак, работа казалась Хэнкоку легкой, тем более что многие важные места уже осмотрел неутомимый Джордж Стаут.

Иногда увиденное граничило с чудом. Шартрский собор поднимался, как и прежде, словно гора посреди пшеничных полей. Но сам Шартр, обычно бурлящий жизнью, был тих, и знаменитый собор казался вызывающе одиноким. Хэнкок поймал себя на том, что восхищается его необъятными размерами, его сложностью, дерзостью его замысла – восхищается еще больше, чем в прошлый раз, когда он учился в Американской академии в Риме и приезжал поглядеть на собор. Огромные стены и башни строились десятилетиями, подумал он, разве могут какие-то четыре года войны разрушить такую красоту?

А что бы он подумал, если бы знал, что ошибается, что это здание, строившееся четырьмя поколениями, вермахт чуть не уничтожил за один день? Когда союзники вошли в Шартр, они обнаружили, что собор может быть поврежден или полностью разрушен двадцатью двумя зарядами взрывчатки, заложенными у близлежащих мостов и в соседних зданиях. Сапер Стюарт Леонард, который после окончания активных военных действий и сам стал хранителем, помог обезвредить мины и спасти собор. А потом говорил еще одному хранителю, Берни Тейперу, за рюмкой в берлинской квартире: «Есть только один безусловный плюс в работе сапера – ни один начальник не стоит у тебя за спиной».

Но стоило ли рисковать жизнью ради искусства, хотел знать Тейпер. Ему, как и каждому хранителю, не давал покоя этот вопрос.

– У меня был выбор, – ответил Леонард. – И я сам решил, что все разминирую. Это стоило награды, которую я получил.

– Какой еще награды?

– Когда я закончил, то зашел в Шартрский собор – собор, который помог спасти, – и сидел там целый час. Совершенно один.

Поймут ли будущие поколения, задумался Уокер Хэнкок, каким невероятным переживанием было видеть этот собор во время войны? Сумеют ли оценить его еще больше, если увидят таким, какой он сейчас, – витражи сняты, мешки с песком навалены метров на десять в высоту, а башни покрыты выбоинами от артобстрела? В каменную кладку пола был встроен лабиринт, по которому веками ползли на коленях паломники, приехавшие за спасением души. А над его головой в воздухе развевались изодранные полотнища полиэтилена, закрывавшие оконные проемы.

«Во всем этом была неожиданная красота, – писал Хэнкок. – Витражи с окон сняли, и можно было наблюдать одновременно внутреннее и внешнее убранство этого потрясающего здания. Вид на великолепные парящие аркбутаны, которые, проходя через крышу, превращались в ребра свода, преподавал урок божественной архитектуры. Но и это не все. Наблюдая изнутри, ты находил что-то воодушевляющее в том, как эти могучие дугообразные своды, характерная черта собора, почти начинали давить на стены апсид. Можно было зайти за ограждение и разглядеть в новом, струящемся из окон свете резные фигуры королей и королев, скульптуры Иуды, Христа и Девы Марии». На какое-то мгновение собор казался одновременно и памятником союзнической победы, и чем-то не подвластным ни времени, ни войне, чем-то, что будет стоять вечно и после окончания времен.

Но это продлилось недолго. Солнце уже заходило, и его закатные лучи скользили через величественные оконные арки со снятыми витражами и поднимались по стенам. Фронт был напротив, на востоке. И там требовалась помощь Хэнкока. Он закинул за плечо мешок и отправился обратно на войну.

* * *

Несколько недель спустя Уокера Хэнкока разбудили ни свет ни заря – кто-то отчаянно тряс его за плечо. У его койки стоял хранитель 1-й армии США Джордж Стаут, выглядевший, как всегда, безупречно, несмотря на ранний час.

– Есть работа, – сказал он, надевая очки для вождения.

Снаружи шел проливной дождь, стоял густой туман, а небо затянуло облаками, так что Хэнкок мог разглядеть только смутные очертания огромных армейских бараков, где разместился штаб 1-й армии. Он с унынием вспомнил, что у машины Стаута – полуразвалившегося немецкого «Фольксвагена» – не было крыши, и им предстоит путешествие под дождем и ветром. Хэнкок поплотнее запахнул пальто. На дворе было 10 октября 1944 года, и он уже чувствовал дыхание приближающейся зимы.

Они со Стаутом позавтракали в общей столовой. Хэнкок всего неделю как приехал в штаб 1-й армии в Вервье, городе на востоке Бельгии в двадцати километрах от немецкой границы, и еще не успел привыкнуть к армейскому распорядку. С Биллом Лесли и его джипом он расстался под Парижем и провел еще неделю, проезжая на попутках Северную Францию. Когда он въехал на юг Бельгии, то увидел страну, опустошенную немецкими оккупантами. Семьи возвращались в свои дома, разоренные и разграбленные немцами. Сады и дворы были завалены брошенной техникой и утыканы бронеколпаками от обстрелов. Поля остались невозделанными, и крестьяне голодали. И все же они протягивали ему помидоры и лук, ничего не прося взамен. Все они говорили одно и то же: немцы вели себя корректно и вежливо, пока находились у власти, но когда поняли, что скоро их попросят вон, как с катушек сорвались.

«Предвижу, что начиная с этого момента писать получится только время от времени, – делился Хэнкок с Саймой. – Внезапно моя жизнь наполнилась бурной деятельностью. Голова идет кругом, как подумаю, где я успел побывать и что успел сделать за эти два дня. Но я так счастлив, мне так интересно то, чем я занимаюсь! Какими же скучными были месяцы ожидания, планирования, теоретизирования и бесконечных разговоров».

Сейчас он ехал по другой области – покрытой зелеными холмами Восточной Бельгии. Под дождем холмы выглядели довольно уныло, да и вообще чему радоваться, когда тебя разбудили в такую рань. Но хотя их самих дождь не заливал: Стаут отправил свою развалюху в ремонт и на время получил машину получше, совсем ненадолго. Хэнкок благодарил судьбу, что «фольксваген» заменили именно накануне их поездки. Из-за стены дождя дорога была еле различимой: он даже не сразу понял, что они уже давно едут по Голландии. Но вот хранители остановились у подножия очередного крутого холма, и под кустами обнаружились бетонные стены. Хэнкок сначала подумал, что перед ним железнодорожный туннель, но вход закрывали две внушительные металлические двери.

– Где мы?

– В хранилище произведений искусства, – ответил Стаут.

Двери открылись, и они въехали внутрь.

Расположенный в глубокой пещере склад был создан еще в XVII веке, чтобы защитить голландское искусство от французских завоевателей. Сегодня здесь все было оборудовано по последнему слову техники: склад достаточно хорошо освещался, в нем поддерживалась заданная температура и влажность. И все же чем дальше они погружались в жутковатую тишину горы, тем больше Хэнкоку становилось не по себе. Два смотрителя провели их по коридорам со стенами из неровного камня с длинными рядами жужжащих ламп. У задней стены стояло несколько экранов, которые вращались, как стеллажи с открытками в сувенирных лавках. Только вместо двухцентовых открыток на экранах располагались картины из главного музея Голландии, амстердамского Рейксмузеума. Смотритель поворачивал ручку, и перед глазами посетителей медленно проплывали шедевры голландских мастеров – натюрморты с ломящимися от еды столами, великолепные пейзажи с ярко-синими небесами, по которым стремительно проплывали серые точки облаков, портреты улыбающихся бюргеров в черном. Скрип оси отзывался эхом от пустого свода.

– Потрясающе, – пробормотал Хэнкок. Как бы он хотел рассказать об этом Сайме, но понимал, что цензоры, опасаясь шпионов, никогда не пропустят подобную информацию.

Уже отворачиваясь от экранов, он обратил внимание на большую картину, свернутую в рулон, словно ковер. Упаковочные материалы, вместе с которыми завернули картину, торчали по краям как изодранные остатки бакалейной бумаги.

– «Ночной дозор», – пояснил один из смотрителей, дотрагиваясь до ящика. У Хэнкока отвалилась челюсть. Перед ним был скатанный в рулон величайший шедевр Рембрандта – портрет во всю стену капитана стрелковой роты Франса Баннинга Кока, написанный в 1642 году.

Джордж Стаут отодвинул изодранную упаковку, внимательно изучил край картины и нахмурил брови. Картины маслом нельзя хранить в темноте – на них начинают расти паразитирующие микроорганизмы. Да и смолы, которыми лакировали картину, в темноте желтеют, отчего тускнеют цвета и теряются контрасты. Уже в марте 1941 года датские специалисты сообщили Стауту, что «Ночной дозор» начал желтеть – теперь хранитель мог убедиться сам, что, как он и боялся, последние три с половиной года картину не пощадили. Если она еще здесь задержится, то ее придется очищать и лакировать заново – процедура для трехсотлетнего полотна опасная. Но еще больше его беспокоило, что картина давно снята с подрамника и свернута, а это увеличивает риск повреждений: краска может потрескаться или даже отслоиться, края – изорваться, а такие повреждения уже не исправишь. Великие шедевры создавались не для того, чтобы их скатывали, как ковры, и прятали внутри горных тайников. Но прямо сейчас делать было нечего. В мире, в котором шла война, «Ночной дозор» получил хоть какую-то защиту. Он задумался о том, что происходит с другими шедеврами: например, с «Астрономом» Яна Вермеера. Это полотно никто не видел с тех пор, как в 1940 году нацисты украли его из особняка Ротшильдов в Париже.

– Где охрана? – спросил Стаут.

Один из смотрителей указал на двух полицейских в другом конце комнаты.

– И это все?

Смотритель кивнул. Годы были тяжелые, и охраны не хватало даже для национальных сокровищ. К тому же в ней не было необходимости. Немцам было прекрасно известно об этом хранилище в Санкт-Питерсберге рядом с Маастрихтом, да и о других, ему подобных. Более того, нацистские власти и солдаты сами руководили предыдущим переездом «Ночного дозора», который сменил несколько тайников, прежде чем в 1942 году осесть в Маастрихте, в удобной близости от немецкой границы. Возможно, поэтому голландские смотрители проявляли такое удивительное равнодушие к вопросам охраны. Возможно, отрезанные в своем подземном логове от всего остального мира, они не слышали о недавней краже микеланджеловой Мадонны. Они не сознавали, думал Стаут, что настоящая опасность была не тогда, когда немцы полностью контролировали ситуацию, а теперь, когда они теряли власть и понимали, что это их последняя возможность действовать. Что сказал доктор Розманн декану собора в Брюгге? «Все эти годы я хранил ее изображение на своем письменном столе»? Что говорили Хэнкоку французские крестьяне? «Немцы вели себя вежливо, пока находились у власти, но когда поняли, что скоро их попросят вон, как с катушек сорвались».

– Мы добудем охрану, – сказал Стаут. – Хотя бы человек десять, пока вокруг все не успокоится.

Телефонные линии были перерезаны, так что запрос на охрану пришлось отложить до возвращения в штаб. Стаут был явно разочарован тем, как плохо все организовано, не говоря уж о том, что медлить было нельзя. Но расстроился он только на несколько мгновений, а потом снова обрел хладнокровие.

– Дополнительная охрана должна прибыть завтра, – сказал он, возвращаясь к машине. – Но это армия. Я не могу ничего обещать наверняка. Спасибо вам за эту в высшей степени необыкновенную экскурсию.

«Бог мой, – думал Хэнкок, следуя за Стаутом и оборачиваясь, чтобы в последний раз взглянуть на шедевр Рембрандта, свернутый в трубу. – Что за странная штука – война».

Глава 14

«Поклонение агнцу» Ван Эйка

Восточная Франция

Конец сентября 1944

Капитан Роберт Поузи, фермер из Алабамы и хранитель памятников 3-й армии США генерала Джорджа Паттона, повесил полотенце на колышек и вернулся в свою палатку. На дворе было 23 сентября 1944 года, и он только что принял свой первый душ со дня высадки в Нормандии, то есть за два с лишним месяца. Он провел рукой по теплой коже только что выбритого лица. Долгие годы он носил усы и все никак не мог привыкнуть, что их нет. Сейчас он казался себе мальчишкой, а не сорокалетним архитектором, отцом, мужем и солдатом. Ну и к тому же он носил усы, придавая этому особый смысл. Когда его призвали на службу, он начал подбривать края, копируя знаменитые гитлеровские усики. Ему самому это казалось вызовом Третьему рейху, но Паттон так не считал.

– Черт возьми, Бобби, немедленно сбрей эту дрянь! – взорвался генерал, едва увидев его лицо.

Поузи не обиделся на генерала. Для него было честью служить в 3-й армии, лучшем военном подразделении на всем Европейском континенте. Дело в том, что солдаты 3-й армии были Поузи гораздо ближе, чем его коллеги-хранители. Он разделял братские чувства солдат, их гордость, их личное недовольство тем, что остальные армии союзников пока не признали их очевидное превосходство. Именно они прорвали «Стальное кольцо» в Нормандии. Их армия замкнула Фалезский котел, отрезала и уничтожила последних немцев, отступавших из Восточной Франции. Их армия возглавила продвижение на южном фланге, пока остальные союзники болтались где-то на севере. Никто не сомневался, что если бы только Эйзенхауэр спустил их с поводка чуть раньше, когда Паттон впервые предложил поворачивать на восток, чтобы обезглавить немцев, война могла быть уже закончена. Они верили в свои силы, и всё благодаря человеку из большой палатки – генералу Джорджу С. Паттону-младшему. Да, он был высокомерен и вспыльчив, но Поузи готов был для него на все. Только собаку генерала, бультерьера Вилли, названного в честь Вильгельма Завоевателя, он не выносил.

Он тяжело опустился на койку, натянул рубашку и взял в руки последнее письмо от жены Элис. Перечитал его в третий или четвертый раз и вновь почувствовал, как при мысли о старом добром доме смягчается его огрубевшее солдатское сердце. На время войны Элис переехала к родственникам в Южную Каролину, но Поузи думал об их общем доме с крошечной лужайкой и «зоопарком», как они привыкли его называть, внутри. О кривозубой улыбке младшего сына, о своей тихой, кроткой жене и домашнем беспорядке. Внезапно ему так захотелось обнять ее. Он сел и написал ей о своих путешествиях – ведь цензоры недавно сняли запрет на детали в письмах домой.

«Теперь, когда французская кампания почти позади, – писал он, – нам разрешили писать о городах, в которых мы уже побывали. Я посетил великие соборы Кутанса, Доля, Ренна, Лаваля, Ле-Мана, Орлеана, Парижа, Реймса, Шалон-сюр-Марна, Шартра и Труа. Шартрский – величайший из них. Я также видел множество прекрасных деревенских церквей и шато, в том числе знаменитые Мон-Сен-Михель и Фонтенбло. Деревушка, которую я описывал [в предыдущем письме], – это Лез-Ифф в Бретани, на полпути между Сен-Мало и Ренном. У меня есть много открыток с подписями».

Он пересмотрел открытки, которые покупал для пятилетнего сына Денниса по прозвищу Вуги. Поузи обожал посылать мальчишке всякие безделушки – открытки, пуговицы; в последний раз он отправил ему пряжку от ремня со свастикой и полотенце, на котором было вышито по-немецки «Kriegsmarine» – «Морской флот». Все это были обыкновенные солдатские сувениры, немногим отличавшиеся от тех, что посылали домой его товарищи из 3-й армии. Таким образом он не терял связи с сыном и документировал свое путешествие по Европе, которое – о чем он ни на секунду не забывал – в любой момент могла пресечь мина или шальная пуля.

И теперь, после освежающего душа, он оглядывался на свое путешествие и поверить не мог, как много уже прошел. Он вырос, преклоняясь перед армией, и уже подростком прошел офицерскую подготовку. Он стал архитектором, но был все еще записан в резерв, когда японцы напали на Перл-Харбор. Поузи мечтал отправиться на Тихоокеанский фронт на следующий же день, но в той ужасной неразберихе ему пришлось ждать целых шесть месяцев, прежде чем его призвали на действительную службу. Его отправили в тренировочный лагерь в Луизиане, в самое жаркое и влажное место, где ему приходилось бывать, а оттуда – в Черчилл, провинцию Манитоба, единственный крупный канадский порт в Северном Ледовитом океане и самое холодное место в его жизни. Большую часть времени в Черчилле он провел, проектируя и строя взлетные полосы на случай возможного немецкого вторжения через Северный полюс.

Северный полюс! Кто был тот генерал, кого осенила эта мысль? Поузи ни разу не встретил в ледяной тундре немцев, зато мог похвастать регулярными столкновениями с другими врагами – полярными медведями. Черчилл, провинция Манитоба, как выяснил парень из Алабамы, оказался мировой столицей полярных медведей.

И вот Роберт сидел в захваченных немецких бараках в Восточной Франции. Через несколько недель, а может, и дней он окажется в Германии, а вскоре и в Берлине… Впрочем, посмотрим, что скажет «папа» Паттон.

Он закончил письмо к Элис постскриптумом о роскоши горячего душа и взялся за пакет, пришедший из главного штаба. В нем была вся необходимая информация (фотографии, описания и прочее) о главных сокровищах бельгийского культурного наследия. Этот список возглавляли два шедевра: первый – «Мадонна Брюгге» Микеланджело, кражу которой Рональд Бальфур задокументировал ровно неделю назад, второй – Гентский алтарь.

Гентский алтарь был главным и, без сомнения, самым любимым художественным сокровищем Бельгии. Алтарь трех с половиной метров в высоту и пяти метров в ширину был составлен из двух рядов скрепленных шарнирами деревянных панелей: четыре в центре и по четыре створки справа и слева, причем расписаны были как внутренние, так и внешние стороны створок. Все эти двадцать четыре отдельных, но тематически связанных изображения были расположены так, чтобы в закрытом и открытом виде алтарь представлял собой единое композиционное целое. На центральной панели нижнего ряда, от которой алтарь получил свое второе название – «Поклонение Агнцу» – был изображен агнец Божий на жертвеннике, на него изливает свет Святой Дух в обличье голубя, а вокруг собираются толпы на поклонение. Алтарь был заказан Хуберту ван Эйку, известному как «maior qou nemo repetus» («величайший из всех»), после смерти которого в 1426 году работу продолжил его младший брат Ян ван Эйк, называвший себя «arte secondus» («второй в искусстве»), закончив ее в 1432 году.

Впервые представ перед публикой в соборе Святого Бавона в Генте, алтарь ошеломил голландцев. Он был исполнен в реалистичной манере, основанной на прямом наблюдении, и ничем не походил на идеализированные формы античности или плоские фигуры Средневековья. Все, даже не центральные образы, были выполнены с чрезвычайным вниманием к каждой детали, начиная от лиц, списанных с живых фламандцев, и заканчивая зданиями, пейзажами, растениями, драпировками, драгоценностями и одеждами. Этот детальный реализм, основанный на мастерском владении техникой масляной живописи, был чем-то невиданным в художественном мире. Он изменит историю живописи и станет началом Северного Ренессанса, золотого века голландской культуры, составившего конкуренцию южному, Итальянскому Ренессансу.

Пять столетий и восемь лет спустя, в мае 1940 года, холмы и луга, так живо изображенные на шедевре ван Эйков, были захвачены немецкими войсками. Пока британская и французская армии отступали на север, преследуемые вермахтом, на юг отправились три машины, груженные главными культурными сокровищами Бельгии, среди которых находился и Гентский алтарь. Последней надеждой бельгийцев было попасть в Ватикан и попросить покровительства Папы Римского, но они успели доехать только до французской границы, когда Италия объявила войну странам Западной Европы. Машины, еле прошмыгнув мимо немецких танковых дивизий, спешащих на север, чтобы не дать британским войскам эвакуироваться в Дюнкерке, прибыли в замок города По на юго-западе Франции, служивший хранилищем произведений изобразительного искусства. Там усталые и напуганные водители доверили безопасность алтаря французскому правительству.

Гитлер знал, что такой всемирно известный шедевр, как Гентский алтарь, невозможно украсть, не вызвав гнев всего остального мира. Гитлер думал и действовал как завоеватель – он был свято уверен, что имеет право на все военные трофеи, и был решительно настроен заполучить их. Но при этом нацисты проделали немалую работу, чтобы придать всем своим кражам видимость законности, создавая для этого новые правила и процедуры. Например, завоеванные страны обязаны были отдавать нацистам предметы искусства согласно условиям мирного договора. По плану Гитлера восточноевропейские страны, например Польша, должны были превратиться в земли, поставляющие ресурсы для Германии, а их жители – в рабов, производящих товары для расы господ. Значительную часть восточноевропейских культурных памятников разрушили, исторические постройки сровняли с землей, статуи свергли с пьедесталов и переплавили на пули и артиллерийские снаряды. Но Запад должен был стать для Гитлера наградой, местом, где арийцы будут наслаждаться плодами своих завоеваний. Грабить такие страны не было необходимости – по крайней мере сейчас. Ведь Третий рейх простоит тысячу лет. Поэтому Гитлер не притронулся к таким шедеврам, как «Мона Лиза» и «Ночной дозор». Но он страстно желал заполучить алтарь.

В 1940 году Гитлер поручил своему министру пропаганды Геббельсу подготовить для него список, впоследствии получивший название «Доклад Кюммеля» (по имени составившего его генерального директора Берлинских государственных музеев Отто Кюммеля). В списке было перечислено каждое находящееся на Западе (во Франции, в Голландии, Великобритании и даже в США, где, по мнению Кюммеля, было девять таких работ) произведение искусства, по праву принадлежавшее Германии. Согласно мнению Гитлера, к таким относились все работы, вывезенные из Германии после 1500 года, созданные художниками с австрийскими или немецкими корнями, заказанные или произведенные в Германии, а также работы, исполненные в германском стиле. Гентский алтарь, будучи по всем параметрам краеугольным камнем и эмблемой бельгийской культуры, был достаточно «германским» для нацистов, чтобы они считали себя вправе забрать его.

Более того, шесть боковых створок алтаря (расписанных с внутренней и внешней сторон и изображавших 14 сцен) до 1919 года принадлежали Германии. По условиям Версальского мирного договора немцев заставили отдать их Бельгии в качестве военных репараций. Гитлер всегда ненавидел Версальский мирный договор, видя в нем унижение немецкого народа и символ слабости прошлых властителей страны. В 1940 году, захватив Францию, Гитлер решил символически отомстить. Он поручил своим войскам разыскать тот самый вагон, где было подписано унизительное перемирие в 1918 году, велел снести стены здания музея, где его хранили, и перетащить вагон ровно в то место во французском Компьене, где он стоял за двадцать два года до этого. Сидя на том же самом стуле, на котором двадцать лет назад сидел праздновавший победу маршал Фош – французский герой Первой мировой войны, Гитлер диктовал французам условия перемирия. После подписания мира Гитлер велел отбуксировать вагон в Берлин, где его провезли по главной исторической улице города – бульвару Унтер-ден-Линден, протащили через Бранденбургские ворота и выставили на всеобщее обозрение в парке «Люстгартен» на берегу реки Шпрее.

Захват этого вагона стал для Германии символом отмены катастрофического «компьенского преступления» и уничтожения ненавистного противника. Но для всего мира он значил кое-что еще: для нацистов не было ничего святого или слишком большого, чтобы нельзя было это украсть.

Таким образом, Гентский алтарь, величайший шедевр, навсегда изменивший живопись, воплощал для Гитлера сразу две главные цели: исправить исторический «вред» Версальского мирного договора и пополнить коллекцию своего музея в Линце сокровищем мировой культуры.

В 1942 году Гитлер больше не мог противиться искушению. В июле он послал секретную делегацию, возглавляемую директором Баварских музеев Эрнстом Бюхнером, в хранилище в По. Он собирался взять алтарь не силой – делегация прибыла всего на одном грузовике и на одной легковой машине, но хитростью. Когда французский суперинтендант в По отказался отдавать алтарь, Бюхнер позвонил в канцелярию рейха. Через пару часов пришла телеграмма от Пьера Лаваля, главы контролируемого нацистами правительства Виши, с приказом передать алтарь Бюхнеру. К тому моменту, когда о приказе узнали настоящие бельгийские и французские власти, отвечавшие за культурное наследие, алтарь уже исчез в Германии. Бельгийское правительство отчаянно протестовало и даже обвинило французов в предательстве, но сделать уже ничего было нельзя. Гентский алтарь пропал.

И вот теперь, более чем два года спустя, сидя на своей койке во Франции, в захваченных немецких бараках, Роберт Поузи смотрел на изображение этого бесценного сокровища. Он думал о том, что мир надеется на него и его соратников-хранителей. Им нужно пройти по следам алтаря, найти его, вынудить сдаться всех, кто скрывал его и хотел уничтожить, и вернуть в Бельгию невредимым.

Глава 15

Джеймс Роример в Лувре

Париж, Франция

Начало октября 1944

Не один Роберт Поузи наслаждался службой в армии – младший лейтенант Джеймс Роример, куратор музея Метрополитен, переживал примерно то же самое в Париже. Всего несколько недель назад, потягивая пиво в Мон-Сен-Мишеле, Роример страстно мечтал о переводе в Париж. Вскоре его и правда назначили на работу в Европе, о которой мог мечтать человек с его знаниями и опытом. Французские власти встретили Роримера «сердечно, с распростертыми объятиями», его регулярно приглашали к себе богатые и влиятельные парижане. Они нуждались в помощи хранителя, он – в информации. К тому же ему не могла не льстить теплота, с какой его принимали, – как освободителя и как друга.

Париж, этот потрясающий храм искусств, в ту пору выглядел невероятно. Глядя на его здания и памятники, трудно было поверить, что здесь целых четыре года хозяйствовали немцы. Да, Париж лишился некоторых важных достопримечательностей, но стоило пройтись по любой из его просторных улиц, и вы увидели бы город, в котором кипит жизнь и который казался почти не тронутым войной. Бензина было не найти, но на каждом углу стояли велосипеды. Самым популярным транспортом в городе были тандемы, к которым сзади прикреплялись небольшие экипажи, – во время оккупации они заменили Парижу такси. В парки вернулись играющие в карты старики в беретах и фетровых шляпах. В Люксембургском саду дети запускали кораблики в фонтанах, и над водой белели трогательные паруса. «От этих длинных и восхитительно пустых улиц, ведущих в сердце города, – писал Фрэнсис Генри Тейлор, посетивший город в качестве представителя комиссии Робертса, – ты преисполнялся эйфорией, похожей на ту, что испытывают больные после долгого оздоровительного сна. Воля к жизни победила. Париж, это величайшее создание человеческого разума, остановил и обездвижил руку, потянувшуюся, чтобы захватить его».

Но Тейлор провел в Париже только несколько дней. Более пристальному взгляду открывалось, что, хотя на поверхности парижское общество бурлило, изнутри его подтачивали недоверие и страх. Немцы отступили стремительно, коллаборационистское правительство пало, и теперь город остался без власти, в том числе и без полицейских, и поэтому некому было усмирять рассерженную толпу. Народ жаждал мести и взял правосудие в свои руки. Женщин, которые сожительствовали с немцами, вытаскивали на улицы и публично брили наголо, осыпая непристойной бранью. Предполагаемым предателям устраивали суды и без промедления казнили. Чтобы осознать серьезность ситуации, достаточно было открыть главную парижскую газету, «Фигаро», которая снова начала выходить 23 августа 1944 года, после двухлетнего перерыва. В ней было всего две страницы, но даже на них из номера в номер печатались материалы под одними и теми же рубриками. Первая называлась «Аресты и чистки», и в ней рассказывалось об успехах в охоте за коллаборационистами. Далее следовало два списка: «Смертные приговоры» и «Дисциплинарные наказания». Роример знал, что даже самые справедливые из этих приговоров были вынесены после судов, длившихся всего несколько часов, в самом крайнем случае – несколько дней.

В наступившем безвластии гражданские институты не работали, за правопорядком никто не следил, и невозможно было доверять даже собственным согражданам. Дел у Джеймса Роримера было невпроворот. В составленном для армии «Справочнике службы по связям с гражданской администрацией и населением» числилось 165 парижских памятников, 52 из которых официально находились под защитой. Кроме того, нацисты ограбили сотни, если не тысячи парижан. Пропали сотни городских скульптур, в особенности знаменитые парижские бронзовые статуи, со здания Сената свинтили фонари XIX века. В городе, пытающемся вновь вернуться к нормальной жизни, царила полнейшая неразбериха. Найти необходимые материалы, узнать ответы на самые простые вопросы было зачастую невозможно, а бюрократические проволочки загоняли в тупик на долгие часы. Даже поиски чиновника, отвечающего за нужный участок или здание, отнимали прорву сил.

Когда в августе Роример прибыл вместе с колонной генерала Роджерса в Париж, его временно приписали к подразделению подполковника Гамильтона. К концу сентября Гамильтон все еще не готов был с ним расстаться. «Не дело это для офицера – заниматься только заботой о памятниках», – говорил он Роримеру, когда тот просил об отставке. Иными словами, начальству требовался толковый, энергичный и говорящий по-французски офицер, и Джеймсу Роримеру так просто было не вырваться.

А еще Роримеру необходимо было проследить, чтобы городу не навредили его соотечественники. В августе Париж казался опустевшим. Теперь же его наводнили американцы. Они, конечно, не отказывали хранителю в помощи. Одно подразделение, которое Роример попросил оценить ущерб, причиненный площади Согласия, подсчитало отверстия от пуль, попавших во все огромные здания площади. На следующий день Роример обнаружил солдат, считающих выбоины на стенах Лувра. «Нужны лишь существенные повреждения, – объяснил он им, – только большие». Подсчет следов от пуль занял бы у них не меньше года.

Но настоящей трудностью стало то, что американские военные не понимали французской культуры. Сад Тюильри, через который он сейчас шагал, был отличным тому примером. Огромный сад, состоящий из симметричных аллей, был разбит в самом сердце Парижа для Людовика XIV и знаком каждому, кому хоть раз случалось прогуливаться по французской столице. В первое свое утро в городе Роримеру довелось увидеть сад таким, каким он открывался не всякому парижанину: безлюдным, освещенным рассветными лучами. Казалось, людей отпугнули все еще выстроенные по периметру брошенные немецкие орудия, и только под одной группой деревьев устроила привал американская танковая часть: солдаты разводили костры для завтрака. Не будь их, парк принадлежал бы одному Роримеру.

Спустя несколько недель хранитель обнаружил, что в саду раскинулся большой лагерь союзников. Немцы прорыли в нем траншеи и протянули вдоль них колючую проволоку, но мысль о том, что не враги, а свои роют в центре Парижа узкие ямы уборных, была Роримеру непереносима. Тюильри, объяснял он на бесчисленных встречах, не помойка. Сад жизненно важен для парижан, как, например, Гайд-парк для лондонцев и Центральный парк для жителей Нью-Йорка.

Разрывать Тюильри прекратили, но была ли это настоящая победа Роримера? Знаменитая центральная аллея сада, на которую он сейчас свернул, была забита грузовиками и джипами. Никто, по крайней мере официально, не запрещал транспорту въезжать в парк, и он превратился в самую большую парковку Парижа. Машины сбили с пьедесталов уже шесть статуй, под весом автомобилей лопались заложенные в XVII веке глиняные трубы канализации. Роример потратил десять дней на то, чтобы найти другую парковку, и в конце концов решил, что мощеная площадь перед Домом Инвалидов намного лучше соответствует армейским нуждам. Кроме того, весь этот район был связан с военной историей. Теперь оставалось только убедить армию перенести парковку на другой конец города.

Роример прошел мимо Большого пруда – даже несмотря на стоящие кругом военные грузовики, мальчишки запускали здесь свои кораблики, – пересек террасы Тюильри и, предъявив документы вооруженной охране, попал во двор Лувра. Там щерилась орудиями американская противовоздушная установка, за ней можно было видеть огражденную территорию, где американцы поначалу держали немецких пленников. Но внутри дворца по-прежнему был музей, святилище искусства. Здесь не было ни орудий, ни военных: под сводчатым стеклянным сводом Большой галереи музей оставался тих и бесшумен, как могила. Могила пустая – от сокровищ мировой культуры, на которые еще недавно приходили смотреть миллионы людей, остались только пустые стены с надписями, сделанными белым мелом, чтобы кураторы не перепутали место каждой из картин.

Нет, их не потеряли и не украли. Более того, немцы к ним даже не притронулись. Картины были в безопасности: в хранилищах, куда французы успели вывезти их в 1939– 1940 годах, перед вторжением нацистов. Эту выдающуюся эвакуацию задумал и осуществил один из главных героев Франции – Жак Жожар, директор Национальных музеев Франции.

Жожар был чиновником французского правительства и одним из самых уважаемых музейщиков Западной Европы. Ему было всего сорок девять, но из-за тщательно зачесанных назад волос и точеных черт лица он казался молодящимся прадедушкой, жизнелюбивым патриархом какого-нибудь винодельческого рода. Жожар был бюрократом, но не боялся замарать себя настоящей работой. Во время Гражданской войны в Испании он оказал неоценимую помощь в эвакуации собрания главного музея Мадрида – Прадо. В 1939 году, когда его сделали директором Национальных музеев, он немедленно начал готовить эвакуацию предметов искусства, хотя тогда мало кто мог представить, что нацисты способны напасть на такую страну, как Франция, не говоря уже о том, чтобы завоевать ее. Под его неусыпным надзором тысячи мировых шедевров были инвентаризированы, сложены в ящики, запакованы и отправлены в хранилища. Он вывез даже Нику Самофракийскую, гигантских размеров греческую статую, венчавшую центральную лестницу Лувра, использовав для этого сложную систему блоков и наклонный деревянный механизм. Трехметровая мраморная статуя богини с распростертыми крыльями (голова и руки были утрачены много веков назад) казалась цельной, на деле же она была собрана из тысячи осколков мрамора. «Жожар, наверное, боялся дышать, – подумал Роример, – когда гигантская статуя съезжала вниз по лестнице, а за спиной ее слегка дрожали огромные крылья. Разбейся она на куски, ему пришлось бы отвечать». Но Жожара трудности не пугали. Подобно Роримеру, он верил, что лучше взвалить на себя бремя ответственности, чем плыть по течению, ничего не предпринимая.

Роример остановился, обернулся и окинул взглядом величественную опустевшую картинную галерею Лувра. Сколько произведений искусства пропало? Сколько до сих пор находятся в опасности? Он подошел к неглубокому алькову, обрамленному двумя колоннами, – его внимание привлекли два слова на стене. Надпись «La Joconde» как будто парила на стене в пустом обрамлении. Джоконда – так французы называют «Мону Лизу». В основном картины музея перевозились партиями, зачастую по разбитым бомбами дорогам, но не «Мона Лиза». Самую знаменитую в мире картину погрузили на носилки «скорой помощи» и под покровом ночи отнесли в грузовик. Рядом с ней посадили смотрителя. Кузов грузовика был герметично запечатан, чтобы уберечь картину от перепадов температуры. Когда «Мона Лиза» прибыла в хранилище, с ней все было в порядке, зато смотритель от нехватки воздуха едва не потерял сознание.

Были и другие подобные истории. Знаменитая картина Теодора Жерико «Плот “Медузы”» была настолько большой, что в Версале запуталась в троллейбусных проводах. Но в следующем городе с низко висящими линиями электропередачи перед машиной уже шел работник телефонной линии и приподнимал все провода при помощи длинного шеста, обмотанного изолентой. Только представьте: медленно ползущий грузовик, перед ним – человек с палкой, кругом – спешащие в эвакуацию французы, с удивлением глядящие на лица изображенных Жерико пассажиров и моряков с фрегата, погибающих на тонущем плоту… С одной стороны, забавно, а с другой – это все было не развлечение на потеху зевакам, а спасение шедевров. И благодаря заботе Жожара им не было причинено почти никакого ущерба.

Но даже Жожар не мог предвидеть немецкого блицкрига и унизительного разгрома французской армии. Он прятал произведения искусства в замки и хранилища, чтобы уберечь их от военных повреждений, прежде всего от воздушных бомбардировок. В замке Сурш под Ле-Маном кураторы даже выложили на лужайке большими белыми буквами «Музей “Лувр”», чтобы летающие над их головами истребители знали, что внутри содержатся шедевры мирового искусства, и не бомбили их. Но французская армия таяла на глазах, и Жожар велел перевозить коллекцию Лувра дальше на запад и на юг. Немцы обнаружили его в хранилище в замке Шамбор, где он руководил эвакуацией. «Вы первый крупный французский чиновник, – сказали они ему, – которого мы встретили на своем посту».

От бомбежек и обстрелов, слава богу, ничего не пострадало, но против нацистских оккупантов защищаться было труднее. Им было известно практически каждое произведение искусства, составляющее культурное наследие Франции, и они немедленно постарались захватить их все. Париж был оккупирован 14 июня 1940 года. 30 июня Гитлер издал приказ взять под охрану предметы искусства из национального собрания, а также из частных, в особенности еврейских, коллекций. Картины, скульптуры и исторические документы стали заложниками в военных переговорах. Франция подписала только перемирие, но Гитлер планировал заключить официальное мирное соглашение, чтобы «легально» присвоить культурные сокровища страны, – точно так же, как Наполеон за 150 лет до этого использовал односторонние договоры, чтобы завладеть шедеврами Пруссии. Тогда считалось, и только с малой долей преувеличения, что без трофеев наполеоновских кампаний Лувр был бы бледной тенью того, чем он в итоге стал.

Влиятельный в Париже немецкий дипломат Отто Абетц ринулся в бой, объявив, что нацистское оккупационное правительство предоставит «охрану» всем сокровищам культуры. Спустя три дня после приказа Гитлера Абетц конфисковал имущество пятнадцати крупнейших парижских торговцев произведениями искусства, большая часть которых были евреями. Не прошло и нескольких недель, как немецкое посольство было переполнено «охраняемыми» произведениями искусства. И тут, рассказывал Жожар Роримеру во время одной из частых бесед, на сцене появился настоящий герой-спаситель – чиновник по вопросам искусства граф Франц фон Вольф-Меттерних.

– Немец? – ошеломленно переспросил Роример.

Жожар кивнул, в его глазах промелькнула озорная искорка.

– Не просто немец, – сказал он, – нацист.

В мае 1940 года графа Вольфа-Меттерниха назначили главой немецкой Службы охраны культурных ценностей. Эта служба была создана во время Первой мировой войны как отряд защиты памятников в составе немецкой армии – единственный предшественник союзнической ПИИА. Но в 1940 году служба вошла в состав нацистского оккупационного правительства, действуя в основном на завоеванных территориях Бельгии и Франции. Во главе ее поставили графа Вольфа-Меттерниха, специалиста по архитектуре Ренессанса (изучавшего в основном Рейнскую область северо-западной Германии, где он родился и вырос) и профессора Боннского университета.

Вольфа-Меттерниха выбрали потому, что он был уважаемым ученым и его авторитет придал бы веса Службе охраны культурных ценностей. Он не был активным членом НСДАП, но на подобные посты нацисты предпочитали назначать квалифицированных профессионалов, а не политических соратников. Не последнюю роль сыграло и то, что граф происходил из знатного немецкого рода, получившего свой титул несколько столетий назад, еще при Прусской империи.

Вольфу-Меттерниху не дали четких указаний, но он и без того отлично представлял себе, чем именно должно заниматься его ведомство. «Во всех случаях, – писал он, – решающими для нас были соответствующие пункты Гаагской конвенции». Иными словами, его определение культурной ответственности было гораздо ближе к общепризнанным мировым взглядам, чем к нацистской версии. «Защита культурных ценностей, – писал Вольф-Меттерних, – составляет неоспоримый долг каждой европейской нации во время войны. Я не могу представить себе лучшего способа послужить своей стране, чем взять на себя ответственность за соблюдение этого принципа».

– Граф Меттерних осмелился пойти против Отто Абетца, – рассказывал Роримеру Жожар. – Не спрашивая его разрешения, он обратился к военным властям. В то время шла настоящая битва за то, кто будет контролировать Францию: военные или оккупационное правительство. Через пару дней военные запретили посольству конфисковывать культурные ценности. По моему предложению, озвученному Вольфом-Меттернихом, большая часть их была передана в Лувр. Когда их доставили, многие уже были упакованы для отправки в Германию.

Жожар не приписывал эту победу себе. Он был человеком осмотрительным и полагал, что о своих достижениях не пристало распространяться. Но Роример слышал много историй о его храбрости. Самые разные люди с уважением и даже благоговением рассказывали о бесстрашном директоре, осмелившемся противостоять нацистским властям. Победа над Абетцем значила только, что битва не была проиграна сразу, но до победы в войне за французскую культуру было еще далеко. Жожар вплотную – гораздо ближе, чем он говорил посторонним, – сотрудничал с графом Вольфом-Меттернихом, они вместе отразили целую череду нацистских попыток захватить культурное наследие Франции. Один чиновник, которому поручили конфисковать французские государственные документы, пытался заодно наложить лапу и на предметы искусства, другой настаивал на том, что на складах не создано подходящих условий для хранения картин, и поэтому их следует перевезти в Германию. Такие требования Вольф-Меттерних опровергал, посещая склады с собственной инспекцией. Доктор Йозеф Геббельс требовал отдать ему почти тысячу «германских» произведений искусства из французских государственных коллекций. Вольф-Меттерних вроде бы соглашался с тем, что большая часть этих картин и скульптур по праву принадлежит Германии, но замечал, что не следует отправлять их на родину прямо сейчас. «Я никогда не скрывал моего убеждения, – писал он, – что эта деликатная проблема, так глубоко затрагивающая честь всех людей, может быть разрешена только на мирной конференции при единодушном выборе участников, наделенных равными правами».

– Он рисковал должностью, может быть, даже жизнью, – нахваливал Вольф-Меттерниха Жожар в свою последнюю встречу с Роримером. – Он противостоял Геббельсу единственным возможным способом – ссылаясь на приказ самого фюрера от 15 июля 1940 года, в котором запрещалось вывозить из Франции произведения искусства до подписания мирного договора. Цель этого приказа была в том, чтобы не дать нам, французским патриотам, спрятать работы прежде, чем нацисты заявят на них свои права. Но Вольф-Меттерниху хватило мудрости распространить его на самих немцев. Не стой он так упорно на своем, нам не на что было бы надеяться.

– Мы, конечно, не говорили им «нет». Однозначное «нет» только навлекло бы на нас гнев Геббельса. Мы всегда отвечали «да», – продолжал Жожар, – но… Всегда находились детали, требующие уточнения. Нацисты были – как там выразился этот американский кардинал? бумагозависимыми? – в общем, они были ужасными бюрократами. Ничего не могли сделать, не послав пять-шесть писем в Берлин.

Послушать Жожара, так они с Вольф-Меттернихом отразили нацистскую угрозу с помощью тысяч листов бумаги. Он ничего не говорил о сложностях этой задачи, о долгих годах, проведенных в вечной готовности к вооруженным вторжениям, о том, что у Жожара с его лучшим другом был тайный пароль, чтобы сбежать из Парижа в случае угрозы ареста. Молчал он и обо всех ночных звонках Вольф-Меттерниху с просьбой немедленно прийти и потрясти бумажками перед лицом очередного нацистского грабителя, звонках, на которые Вольф-Меттерних всегда откликался, несмотря на серьезное почечное заболевание. Его болезнь требовала отставки, но он продолжал служить: «прежде всего чтобы оправдать доверие, оказанное мне чиновниками, ответственными за сохранность французского искусства».

Жак Жожар никогда не рассказывал об этом Роримеру, но у него были связи не только в нацистской верхушке. За ним стояла целая сеть музейных работников, служивших ему глазами и ушами, у него были близкие знакомые среди французских чиновников, а его хороший друг, меценат Альберт Энро, активно участвовал во французском Сопротивлении. Жожар обеспечивал Энро документами на проезд и официальными музейными бумагами, чтобы прикрыть его работу на Сопротивление. Энро передавал партизанам информацию, собранную музейщиками, шпионящими на Жожара. И Вольф-Меттерниху все это почти наверняка было известно.

– Жожар утверждал, что Вольф-Маттерних рисковал не только карьерой, но и жизнью. Те же самые слова он мог бы сказать и про себя самого.

«Хорошего нациста», как про себя называл Вольф-Меттерниха Роример, освободили от должности в июне 1942 года, но тот успел переиграть Геббельса, уже к концу 1941 года бросившего попытки захватить тысячи «германских» предметов искусства. Официальной причиной отставки стало публичное неодобрение Вольф-Меттернихом самой наглой операции оккупантов – кражи Гентского алтаря, который по приказу Гитлера забрали из хранилища в По. Но конечно же нацисты давно мечтали избавиться от главы Службы охраны культурных ценностей, в особенности подручные рейхсмаршала Германа Геринга, второго лица в НСДАП. То они объявляли, что Вольф-Меттерних работает «исключительно в интересах Франции», то жаловались, что он слишком рьяный католик. На самом деле он просто не устраивал их своим отношением к работе. Служба охраны была им нужна только для того, чтобы придать кражам видимость законности. Вольф-Меттерних был «лишним в осином гнезде гитлеровской шайки».

Вскоре после отставки «хорошего нациста» яростные выступления Жожара против кражи Гентского алтаря стоили должности и ему. В знак протеста тут же уволились все сотрудники французских музеев – так велико было влияние Жожара на музейное сообщество Франции. Это потрясло немцев, и Жожара вернули. С тех пор бороться с ним стало почти невозможно. Нацистам удалось присвоить только два предмета из национальных коллекций, оба немецкого происхождения и средней ценности.

Но и это еще не было окончательной победой. Государственные коллекции Франции оказались в безопасности, но частные собрания никак не были защищены от постоянных набегов нацистских стервятников: Гиммлера и его Ваффен-СС, Розенберга и его Оперативного штаба, а также самого опасного из всех – рейхсмаршала Геринга.

Стоя перед пустой стеной, где раньше висела «Джоконда», Роример вспоминал слова, которыми Жожар описывал рейхсмаршала Геринга: прожорливый, хищный, загребущий. Человек, не терпевший, когда ему противоречили, и не знавший моральных и этических границ в погоне за богатством и властью. Человек, который, глядя на культурные сокровища Франции, не видел ничего, кроме собственной добычи.

– Джеймс! – Это обращение, отзываясь эхом от пустых стен галереи, вырвало Роримера из раздумий. Он повернулся и увидел, что навстречу ему идет не кто иной, как Жак Жожар. Роример был знаком с Жожаром до войны и не уставал удивляться, как прекрасно тот выглядит, несмотря на прошедшие тяжелейшие годы.

– Как хорошо, что тебе передали мою просьбу, – сказал Жожар, пожимая хранителю памятников плечо.

– Рад снова тебя видеть, Жак, – сказал Роример, протягивая другу руку. – На этот раз у меня хорошие новости. Документы готовы. Гобелен твой. По меньшей мере на пару недель.

– Бюрократы, – улыбнулся Жожар, развернулся и поспешил по коридору к своему кабинету.

«Старик все такой же бодрый», – подумал Роример. У Жожара в Лувре был не только кабинет – в музее находилась и его квартира. Роример подумал о том, что, может, за все четыре года немецкой оккупации директор ни разу не покидал здания.

Или за месяц, прошедший с освобождения. В первые безумные дни свободы толпа набросилась на немецких пленников, которых держали во дворе Лувра. Испугавшись немедленной расправы, немцы разбили окна музея и ринулись внутрь. Вслед за ними устремились преследователи, отлавливая немцев среди неэвакуированных предметов искусства: несколько человек, например, забрались в похоронную вазу египетского императора Рамзеса III из розового гранита. А еще толпа поймала музейного смотрителя, который помогал раненому немцу добраться до лазарета, и этого было достаточно, чтобы объявить весь персонал музея коллаборационистами и предателями. Как еще объяснить, что все они живы и предметы искусства, которые они охраняли, почти не пострадали? Больше никому так не повезло.

Жожара и его верных сотрудников, в том числе его секретаря Жаклин Бушо-Сапик, которая, ежедневно рискуя жизнью, осуществляла связь с Сопротивлением, повели в городскую ратушу под крики толпы: «Коллаборационисты! Предатели! Смерть им!» Их вполне могли застрелить до суда. И спаслись они только благодаря своевременным показаниям знакомых Жожара, среди которых были и члены французского Сопротивления.

Но и теперь, оказавшись в безопасности, Жожар не давал себе отдыха. Дни напролет он занимался организацией художественной выставки, которая помогла бы израненному городу немного взбодриться. Ее центральным экспонатом должен был стать гобелен из Байё. Этот гобелен, имевший полметра в ширину и почти 70 метров в длину, созданный около 1070-го года, был единственной в своем роде священной реликвией раннего Средневековья. До него ничего подобного не существовало: написание букв было уникально, фигуры – динамичнее, чем на любых изображениях, сделанных до и даже столетия после. Неизвестный автор, кем бы он (или она) ни был, не оставил нам других работ. Шесть столетий гобелен из Байё был незначительной церковной реликвией, пока мир не открыл его для себя в начале XVIII века и он не превратился в важную часть культурной истории Франции.

Гобелен был и важным историческим документом – на нем изображалась история покорения Англии герцогом Вильгельмом Завоевателем в 1066 году, рассказанная современником. Вышивка, наглядно представляющая последовательность событий, включала более полутора тысяч объектов: людей, животных, городов, крепостей, знамен, инструментов, экипажей, похоронных процессий и усыпальниц. Иными словами, это наиболее полное из сохранившихся до наших дней описание жизни раннего Средневековья. И поскольку гобелен рассказывал о политических и военных кампаниях того времени, а кульминацией действия стала гибель английского короля Гарольда II в битве при Гастингсе в 1066 году, его можно было считать также одним из величайших в истории изображений завоевания и создания империи. Именно поэтому нацисты так долго и страстно мечтали его заполучить, в особенности рейхсмаршал Геринг, питавший особую любовь к гобеленам.

В 1940 году, опасаясь за безопасность гобелена, французы перевезли его из Байё, одного из крупнейших городов Нормандии, в хранилище Лувра в Сурше. После завоевания Франции нацисты сделали захват гобелена своей главной задачей, настойчиво предлагая французам в обмен деньги и культурные ценности. Жожар, как водится, юлил и выкручивался. Но 27 июня 1944 года, когда союзники высадились и укрепили свои позиции на нормандском побережье, нацисты заставили перевезти гобелен в Лувр под немецкую охрану. 15 августа, когда Париж уже бурлил на грани восстания, военный комендант города генерал Дитрих фон Хольтиц лично явился в Лувр, чтобы убедиться, что гобелен находится в музее. Увидев его своими глазами, он доложил о его местонахождении в Берлин.

21 августа 1944 года из канцелярии рейха прибыли два офицера СС, чтобы забрать гобелен в Германию. Генерал фон Хольтиц отвел их на балкон и показал на крышу Лувра. Там толпились бойцы Сопротивления, пулемет выпускал очередь за очередью в сторону Сены.

– Гобелен там, – сказал фон Хольтиц эсэсовцам. – В подвале Лувра.

– Но Лувр занят врагом, герр генерал!

– Конечно, занят, и еще как. Лувр теперь – штаб-квартира префектуры и укрывает лидеров Сопротивления.

– Но, герр генерал, как же мы заберем гобелен?

– Господа, – ответил генерал фон Хольтиц, – у вас лучшие солдаты в мире. Я дам вам пять или шесть своих людей, мы прикроем вас артиллерийским огнем, пока вы будете переходить улицу Риволи. Вам останется только взломать дверь, чтобы прорваться в подвал.

Несколько дней спустя, 25 августа 1944 года, когда в Париж вошли освободители, гобелен из Байё все еще был надежно укрыт в свинцовом транспортировочном ящике в подвалах Лувра.

– А что там насчет согласия Байё? – спросил Жожар Роримера. Гобелен был гордостью Нормандии, и пусть он до сих пор лежал в подвалах Лувра, чтобы добиться согласия на его публичный показ, надо было пройти через бюрократические круги ада. Роримеру удалось справиться с проволочками со стороны американских военных и французского правительства, но оставались еще чиновники из Байё, которые обычно не позволяли выставлять гобелен за пределами города.

– Один молодой сотрудник правительства отправился получать разрешение. На велосипеде, можете себе представить. А это 265 километров.

– Ну, у нас хотя бы еще остались служители, преданные обществу и искусству, – сказал Жожар. В освобожденной Франции правительство было постоянно перегружено работой.

– Кстати, – добавил он, входя в приемную своего кабинета. – Я хотел бы представить тебе мадемуазель Розу Валлан.

– Мое почтение, – сказал Роример женщине, вставшей, чтобы поприветствовать его. Она была коренастой – не крупной, но крепко сложенной, – и при росте 1 метр 65 сантиметров выше большинства своих современниц. Симпатичной, отметил Роример, ее нельзя было назвать, и это впечатление усугублял ее тусклый, немодный наряд. Волосы уложены в пучок, словно у пожилой тетушки, но рот накрашен. «Матрона» – вот слово, которое сразу пришло ему в голову. Но при этом в ее внимательных карих глазах сквозила неожиданная решительность, которую нельзя было не разглядеть даже за тонкими стеклами очков в проволочной оправе.

– Джеймс Роример, музей Метрополитен, – сказал Роример, протягивая руку. – И армия Соединенных Штатов.

– Я знаю, кто вы, месье Роример, – ответила Валлан, – и рада возможности лично поблагодарить вас за особое внимание, которое вы уделили галерее Жё-де-Пом. Нечасто встретишь американца, столь неравнодушного к заботам французов.

Только тут Роример осознал, что уже встречал ее в крошечном филиале Лувра под названием Жё-де-Пом (Зал для игры в мяч), расположенном в дальнем углу сада Тюильри. Здание, возведенное Наполеоном III, изначально предназначалось для игры в мяч – жё-де-пом, как называли этот прообраз тенниса, – но позже было превращено в выставочный центр зарубежного современного искусства. Армия США хотела использовать филиал Лувра в качестве почтового отделения, но Роримеру удалось отстоять его, день за днем доказывая в яростных спорах, что это музей и он подлежит охране.

– Мадемуазель Валлан управляла музеем до войны, – пояснил Жожар. – И по моей настоятельной просьбе продолжала служить французскому правительству в течение всей нацистской оккупации.

– Не сомневаюсь, вам пришлось нелегко, – сказал Роример.

Он вспомнил рассказы об оккупации, которые так часто слышал после прибытия в Париж. Ни мяса, ни кофе, ни топлива; чтобы добыть сигарету, требовалось приложить невероятные усилия. Отчаявшиеся горожане обрывали каштаны на площадях, чтобы не умереть с голоду, а ветки и листья собирали на растопку печей. Женщины раскраивали старые сумочки, чтобы сшить новые, а высокие каблуки туфель вытачивали из дерева. Шелковых чулок было не найти, но женщины покрывали себе ноги специальной пастой, чтобы их изобразить. Некоторые дамы даже рисовали себе черную полосу на ноге – на месте, где должен быть шов, – а потом жаловались на взгляды и приставания немецких солдат. «Что они, не могли отправиться прямиком на Монмартр?» – издевалась одна из них за ужином, приготовленным из продуктов с черного рынка, которые сейчас могли себе позволить только люди с деньгами и связями. У проституток дела шли бойко, но Роример подозревал, что и у них были жалобы на немецких солдат.

Но не у Розы Валлан. Она улыбнулась и ответила просто:

– Нам всем было чем заняться.

Судя по всему, она просто зашла занести какие-то бумаги, потому что уже минуту спустя, извинившись, отправилась в Жё-де-Пом. Глядя на то, как она удаляется по длинному коридору, Роример подумал: Розе Валлан никогда не приходилось рисовать черную полосу на ноге, чтобы изобразить шелковые чулки. Она была явно не из таких женщин. Но в остальном Роза Валлан осталась для него совершено непостижимой. Так что он просто выкинул ее из головы.

– Она герой, Джеймс, – сказал Жожар, готовясь вернуться к гобелену и другим текущим делам.

– Вы все тут герои, Жак, – ответил Роример, – и я об этом не забуду.

Письмо Джеймса Роримера близким друзьям, семье и покровителю в «Клуатрах» Джону Д. Рокфеллеру-младшему

25 сентября 1944

Дорогие мои!

Месяц назад я прибыл в Париж. Думаю, для вас уже не новость, что это был день, когда в город вошли американцы. Наш отряд вступил в город вместе с войсками. Вскоре после того как немцы сдали свою последнюю позицию, мы пробирались по забаррикадированным улицам к заранее условленному месту встречи. Немцы все еще проводили свой последний вечер в здании Сената и только что подожгли Бурбонский дворец. Мы спали в настоящих кроватях в гостинице, которую немцы покинули всего несколько часов назад. На следующий день я отправился в Лувр, засвидетельствовал свое почтение месье Жожару, директору Национальных музеев, и принялся размышлять над тем, чем могу быть полезен в качестве офицера Отдела памятников, изящных искусств и архивов Службы по связям с гражданской администрацией и населением в секторе Сены, включающем «Сену и Марну» и «Сену и Уазу», как это было и при нацистах.

Как один из первых офицеров, прибывших в Париж, я был представлен местным властям – наверное, пока не стоит перечислять в письме их имена, пусть даже они мелькают в местных газетах, – и был направлен на работу, никак не связанную с искусством. Оказав помощь в организации нашего штаба, я был перенаправлен в информационный отдел и восемь дней вместо обещанных 48 часов руководил службой информации. В Париже я повстречал всех, кто имеет отношение к франко-американским связям: множество генералов, офицеров всех званий, владельцев гостиниц и предпринимателей самого разного толка, старых друзей, представителей гражданской и национальной администрации, слесарей, специалистов по обезвреживанию бомб и представителей разведки… Я отдавал приказы и следил за тем, чтобы они выполнялись. Я щелкал кнутом там, где война призывала меня забыть об искусстве и отделить французов от немцев, правду от лжи, слабость от силы и ленивых от готовых помочь. Требовалось нанять сотни таксистов и еще больше переводчиков. Зачастую ко мне выстраивалась очередь из пятидесяти человек, и я садился за свой стол посреди кабинета и помогал крутить колесо прогресса. Да, в эти суматошные, удивительные, невероятные дни я действительно помог выиграть эту войну…

И вот я здесь, в величайшем центре мирового искусства. Моего внимания требуют музеи, библиотеки, архивы и здания всех возможных разновидностей. Им нужно оказывать помощь, принимая решения, не приводящие к негативным последствиям. Пока мне это удается, и я предпринимал действия, от которых у вас волосы встали бы дыбом на голове. Когда закончится эта война, я расскажу вам множество историй о том, как младший лейтенант осмеливался стоять на своем. Но если прямо сейчас меня освободят от должности, я все равно смогу сказать, что сделал все, чтобы сохранить вековые сокровища мировой культуры. Я решительно настроен выполнить эту работу – иногда мне кажется, что я так же парю в облаках, как в те времена, когда открывал «Клуатры». После долгих месяцев преподавания иностранных языков и машинной техники наконец настали дни действий и свершений…

Остается еще столько, о чем надо написать. Обо всем, что пережили за эти годы все французы, за исключением тех немногих, кто обратил оккупацию себе во благо, – последние лично мне не встречались. Страдания не забыты, но радости вновь обретенной свободы воодушевляют всех… Бог знает, что тут на самом деле происходило, но я могу заверить вас, что ничего хорошего.

Пожалуй, вот и все на сегодня. Уже месяц, как ни от одного из вас не приходит ни строчки, и я изо всех сил пытаюсь найти ваши письма. На какой почтовый ящик вы пишете? Пожалуйста, запомните новый адрес и не подводите меня.

С любовью,

Джеймс

ГЛАВА 16

Вступая в Германию

Ахен, Германия

Октябрь – ноябрь 1944

Вторую неделю Уокер Хэнкок смотрел, как на Ахен, самый западный из крупных городов Германии, падают бомбы. Стояла середина октября, но было уже холодно. Он поплотнее закутался в пальто и уставился на горизонт. Куда только ушло сентябрьское солнце? В сером небе клубился дым. Город горел. За его спиной потрескивала переносная радиостанция, передавая информацию на фронт и обратно.

Хэнкок воссоединился со своим коллегой Джорджем Стаутом в штабе 1-й армии США в Вервье, именно тогда союзнические войска впервые почувствовали недостаток топлива и вооружения. За два месяца армии стремительно прошли сотни километров, почти не встречая сопротивления, вплоть до немецкой границы. Но на границе они обнаружили не убегающего, как ожидалось, в панике врага, а длинную линию блиндажей, колючей проволоки, минных полей и противотанковых барьеров – «линию Зигфрида». Блиндажи проржавели, а большую часть населявшей их 700-тысячной армии составляли новобранцы, которых удалось набрать из поредевшего населения Германии – из тех, кто был слишком юн или слишком стар для предыдущих кампаний. И все же «линия Зигфрида» оказалась преградой, сквозь которую не сумела прорваться рассеянная армия союзников. В Нормандии они разбивали немецкую защиту превосходящими силами, но здесь снова и снова откатывались назад, их продвижение было скомкано, и со снабжением наметились перебои. Наступление 21-й армии лейтенанта Бернарда Монтгомери (включавшей и 1-ю канадскую армию, к которой был приписан Рональд Бальфур) немцы отразили в Голландии, когда та пыталась пересечь Рейн. 3-я армия США генерала Паттона была остановлена около французского Метца. Хэнкок и 1-я армия США впервые со времен Нормандии встретили решительный отпор в Ахене.

Согласно первоначальному плану, союзники и вовсе не планировали заходить в Ахен. Они собирались обогнуть его с севера и юга и воссоединиться на востоке города. В Ахене было 165 тысяч жителей, но многие бежали, – и когда к городу подошла армия союзников, население сократилось до 6 тысяч. И все же союзники хотели избежать затяжных уличных боев, тем более что город не имел тактической ценности и в нем не было тяжелой промышленности. Чего здесь было в изобилии, так это истории. В Ахене находился трон Священной Римской империи, которую Гитлер считал Первым рейхом. Именно в Ахене Карл Великий объединил Центральную Европу под своей властью. Да, Папа Лев III короновал его императорской короной в Риме – он стал первым императором после падения Священной Римской империи, – но правил Карл Великий из Ахена. Ахенский собор был его базиликой Святого Петра. И начиная с 936 года именно в этом соборе, в капелле Карла Великого, короновались германские короли и королевы. Так оно и будет в последующие шестьсот лет. Ахенский собор и исторический район вокруг него были важнейшими памятниками исторического наследия. У союзников были все причины, чтобы его не трогать.

Но, увы, для Адольфа Гитлера город тоже имел важное символическое значение, и не только как место рождения Первого рейха, но и как первый немецкий город, оказавшийся под угрозой союзных войск. Пока в городе собирались отступающие немецкие войска, местные жители ликовали. Но как только союзники подошли ближе, местные нацистские власти организовали последний поезд, уходящий из города, нагрузили его личными вещами и оставили жителей на произвол судьбы. Их жизнь Гитлера волновала мало, но он был в такой ярости на оставившие город местные власти, что отправил всех чиновников на Восточный фронт рядовыми, что было равноценно смертному приговору. Затем прислал в город пятитысячную дивизию, приказав сражаться до последнего, пусть даже город ляжет в руинах и в живых не останется ни одного человека.

Союзники колебались. Город был окружен, и гора за ним отвоевана. Но командование все равно решило, что оставлять позади, в опасной близости к линии фронта, несколько тысяч вражеских солдат будет слишком рискованно. 10 октября 1944 года немцам предложили сдаться. Те отказались. 13 октября 1-я армия пошла в атаку. Было довольно легко оправдать необходимость спасения культурного наследия переживших оккупацию таких стран, как Франция и Бельгия. Но что насчет Германии? Воздушные бомбардировки, как казалось Хэнкоку, велись здесь намного яростнее, чем в других городах. Он понимал, что солдаты атакуют Ахен без тени жалости. Девизом одного из батальонов было «Уничтожим их всех». Войска были бы только рады стереть Ахен с лица земли.

Битва длилась девять дней. Силы союзников превосходили немецкие, но немцы умело прятались, даже в канализации, так что все закончилось хаотическими уличными боями за каждое здание. В дома забрасывали гранаты с длинным запалом, которые взрывались внутри, оставляя от них руины. Артиллерийский огонь и танковые обстрелы сносили город квартал за кварталом. Древние каменные постройки в центре оказались очень крепкими, так что американцы вкатили в город тяжелую артиллерию. Бульдозер расчищал каменные завалы для продвижения войск, а солдаты встречали все разрушения с ликованием варваров. В нескольких километрах сзади союзники пересекли границу. Они были уже не во Франции, они были в Германии. Хэнкок замечал, что большинство солдат верили, что Ахен заслуживает полного разрушения.

21 октября, несмотря на приказ Гитлера умереть ради рейха, выжившие немцы сдались. Жителей и солдат построили и вывели из города, а Уокер Хэнкок и его коллеги вошли в Германию. Они прошли мимо минных полей «линии Зигфрида», которые армейские инженеры отгородили белой лентой. За минами воинственно торчали «зубы дракона»: противотанковые заграждения из бетонных столбов, выстроенных в ряды, подобно белым могильным камням на Арлингтонском национальном кладбище, слишком толстых и тяжелых, чтобы их мог переехать танк. За ними – колючая проволока, снова минные поля, воронки для орудий и огневые точки из монолитного бетона, практически неуязвимые для воздушной атаки.

И дальше – горящий Ахен. Всего двумя неделями раньше голландское хранилище в Маастрихте казалось Хэнкоку местом не из этого мира, но тут ему действительно открылась параллельная вселенная – «самое странное и самое фантастическое» зрелище из всех, что ему довелось увидеть. Окна были выбиты, улицы усеяны осколками, трамвайные пути вздымались из булыжной мостовой, словно искривленные металлические пальцы, от многих домов остались только груды мусора. Там, где картина разрушения становилась тотальной – кое-где виднелись только торчащие дверные косяки да недоотбитая угловая кладка, – какой-то американский шутник повесил табличку с цитатой из Гитлера: «Gibt mir fünf Jahre und Ihr werdet Deutschland nicht wiederkennen». Внизу был английский перевод: «Дайте мне пять лет, и вам не узнать Германии».

Хэнкок свернул с главной линии наступления, по которой все еще ехали танки и пробирались туда-обратно патрули с приказами. Но стоило ему повернуть за угол, как мир сомкнулся вокруг него, и он остался совершенно один. «Можно прочитать сотни описаний разрушений, причиненных бомбежками, увидеть бесчисленное число фотографий, но невозможно представить себе, каково это – оказаться в одном из таких мертвых городов». Руины высотой шесть метров, длинные, вызывающие клаустрофобию переулки, разбитые, щербатые фасады домов. Проносящиеся мимо случайные призраки: группа мародерствующих бельгийских военных, американский солдат верхом на лошади в головном уборе американских индейцев, позаимствованном из городской оперы. «Не померещилось ли мне?» – гадал Хэнкок, пока всадник исчезал в дымке. Город буквально разваливался, вокруг падали каменные глыбы. Хранитель заглянул внутрь оставшегося без крыши пустого здания: окна были выбиты, полы обрушились. «Город-скелет, – скажет он позднее, – гораздо страшнее города, уничтоженного бомбардировками. Ахен был скелетом».

Затем Хэнкоку пришлось пробираться через груды гниющего мусора. Ему уже иногда открывался вид на Ахенский кафедральный собор, чудесным образом оставшийся невредимым посреди уничтоженных зданий. Единственным звуком был свист артиллерийских снарядов, все еще летевших с обеих сторон. Стреляли все отчаяннее. Последние двадцать кварталов Хэнкоку пришлось пробираться перебежками от очередного дверного косяка к очередной куче камней, пригибаясь всякий раз, когда взрывался снаряд.

Двери собора были открыты. Он пересек церковный двор и вошел в капеллу Карла Великого. Восьмиугольный храм столетиями поглощал каждого входящего, будь то прихожанин или пилигрим, отрезая их от окружающего мира и передавая прямо в руки Господа. Так оно случилось и с Хэнкоком. Оказавшись внутри, он почувствовал себя в безопасности. Даже выбитые окна не нарушали глубокого чувства мира и защищенности. Весь пол капеллы был усеян осколками стекла и каменной кладки. За мусором виднелись матрасы и грязные простыни. Он медленно шагал по центральному проходу, разбитое стекло хрустело под ногами. На стульях лежала недоеденная еда, в чашках еще оставался кофе. В дальнем конце капеллы стоял самодельный алтарь, огражденный временным барьером. Приблизившись к клиросу, он заметил бомбу союзников, проткнувшую апсиду и уничтожившую алтарь, ее острые серые шипы впивались в разрушенное дерево. Удивительно, что она не взорвалась и тем самым сохранила сотни жизней и тысячу лет истории.

Он повернул обратно, к призрачному царству чашек и простыней, и запрокинул голову, глядя в дыры, в которых раньше были витражи. Искусно вырезанные каменные оконные рамы взрезали небо. Это напомнило ему о высоких пустых окнах Шартрского собора. Затем один за другим взорвалось несколько снарядов, небо потемнело от дыма, и собор погрузился во тьму. Он окинул взглядом разоренный лагерь беженцев вокруг, его взор привлекла разбитая статуя, будто бы следящая за ним из темноты. Нет, это совсем не было похоже на Шартр.

«Более одиннадцати столетий, – размышлял Хэнкок, – стояли эти тяжелые стены. Непостижимо, что именно мне довелось стать свидетелем их разрушения, но в этом есть что-то вдохновляющее».

Он вернулся в капеллу и начал более пристально изучать причиненный ущерб, когда из темноты выступил какой-то человек. Хэнкок с удивлением для себя обнаружил, что скорее изумлен, чем напуган, – ему-то казалось, что он один в этом потустороннем мире.

– Сюда, – сказал незнакомец, поманив за собой Хэнкока.

Это был викарий Ахенского собора, изможденный и исхудавший, в его руке дрожал фонарь. Он молча провел Хэнкока вверх по узкой лестнице, осторожно переступая через обломки. Проход наверху был совсем узок, немногим шире плеч, и Хэнкок осознал, что они находятся внутри одной из широких каменных стен. В маленьком убежище у викария стояло несколько стульев, и он пригласил Хэнкока сесть. Только сейчас Хэнкок заметил, как сильно его трясет.

– Шесть мальчиков, – сказал викарий дрожащим голосом на ломаном английском. – Всем от пятнадцати до двадцати лет. Наша пожарная бригада. Восемь раз они тушили пожар на крыше и спасали собор. Ваши солдаты забрали их в лагерь в Бранде. Больше некому управляться с насосом и шлангами. Один снаряд – и собора не станет.

Слабый свет фонаря отбрасывал тени на изможденное лицо священнослужителя. В углу убежища Хэнкок заметил старый матрас и остатки пищи, на которой викарий протянул шесть недель бомбардировок.

– Они хорошие мальчики, – продолжил викарий. – Да, они входили в «Гитлерюгенд», но вот здесь, – он приложил руку к сердцу, – они не испытывали зла. Верните их, пока еще не поздно.

Хэнкок не знал, что именно имелось в виду: поздно для мальчиков или поздно для собора – но в любом случае викарий был прав. Он записал имена: Хельмут, Ганс, Георг, Вилли, Карл, Никлаус, все немцы. Но Хэнкоку хватало ума понимать, что не все немцы были нацистами или негодяями.

– Как вы о них позаботитесь? – спросил он. В городе не было еды, электричества, воды и снабжения.

– Спать они будут здесь. У нас есть вода и предметы первой необходимости. Что до еды…

– Еду я скорее всего для вас достану, – сказал Хэнкок.

– У нас есть погреб, в котором мы можем ее хранить. Слова о погребе напомнили Хэнкоку еще кое о чем. Ахенский собор был знаменит своими реликвиями – бюст Карла Великого из позолоченного серебра, внутри которого хранился осколок черепа императора; инкрустированный драгоценностями процессионный крест X века, принадлежавший Лотарю II; античная камея Цезаря и другие готические реликвии. Но ни одной из них он не увидел сегодня.

– А где реликвии? Спрятаны в криптах?

Викарий покачал головой:

– Их забрали нацисты. Чтобы охранять.

Хэнкок достаточно слышал о немецкой «охране», чтобы содрогнуться от этих слов.

– Куда? – спросил он.

Викарий пожал плечами:

– На восток.

Глава 17

Поездка на фронт

Восточнее Ахена, Германия

Конец ноября 1944

Закрытый штабной автомобиль тряхнуло на очередной рытвине слякотной, неровной дороги. За рулем сидел хранитель памятников Уокер Хэнкок. На дворе был конец ноября 1944 года – Хэнкок оказался в Ахене и побывал в его соборе почти месяц назад. Если бы 1-я армия США продвигалась прежним темпом, она уже подходила бы к Берлину, но она увязла в дремучих лесах к востоку от Ахена. Враг засел в окопах, и за день американцы продвигались всего на несколько метров вперед. Да еще грянули морозы – эта зима будет самой холодной в современной истории Северной Европы. Даже лучшие дороги – а эта дорога к лучшим решительно не относилась – покрылись льдом; обледенели все ямы и рытвины.

– Поосторожнее, – сказал полковник, сидевший рядом с Хэнкоком. – Если мне и суждено здесь умереть, то пусть меня прикончат немецкие снаряды, а не авария на этой чертовой дороге.

Хэнкок заметил, что Джордж Стаут, сидевший сзади, был абсолютно спокоен.

А снаряды и правда летали в опасной близости. Пару дней назад один из них попал прямо в здание центра командования в Корнелимюнстере, пригороде Ахена. Рядом с проломом кто-то повесил табличку: «Если ты был в этих стенах, то, считай, побывал на фронте».

Наконец штабной автомобиль приехал в Бюсбах, и Хэнкок прикинул, что это местечко всего в пяти километрах от Корнелимюнстера. Всего пять километров – и уже попадаешь на фронт. Накануне Хэнкок впервые побывал на командном посту и обнаружил там солдат, которые рылись в тлеющих обломках. Груда камней – все, что осталось от маленького домика, где армия устроила казармы; бомба попала в него всего за час до приезда Хэнкока.

Глядя на все эти разрушения, Хэнкок вспоминал ахенский Музей Сюрмонда-Людвига, где он практически безвылазно провел последний месяц. Еще до прихода союзников из музея вывезли все картины, за исключением незначительных местных работ. И ему как хранителю надо было узнать, где их искать. Так что он сел на пыльный стул и стал листать потрепанные папки с документами, оставшиеся в разрушенных бомбежками подсобных помещениях. Электричества в музее не было, на полу высились огромные горы мусора, которые отбрасывали причудливые тени в луче его фонарика. Губы то и дело пересыхали от стоявшей в воздухе пыли, а вода во фляжке быстро заканчивалась, но он продолжал читать, не обращая внимания на неудобства. Он ваял свои монументальные скульптуры годами и даже десятилетиями, так что внимательности и терпения ему было не занимать. Да к тому же какое бы сильное впечатление ни производили голландское хранилище в Маастрихте и Шартрский собор, настоящая работа хранителя памятников заключалась именно в этом: упорный труд, зоркий взгляд и тщательная проверка информации.

И Хэнкок был вознагражден за свое упорство. Сначала он нашел список пригородных школ, домов, кафе и церквей, в которых хранились некоторые скульптуры и картины. Он прошелся по адресам, собрав внушительный улов картин, но среди них не было ни одной работы мирового значения. Его поиски в музее уже близились к концу, когда под грудой мусора он обнаружил запылившийся каталог музейных экспонатов, каждый из которых был отмечен красным или синим. На обложке от руки было написано, что предметы, помеченные красным, в которых Хэнкок немедленно опознал самые выдающиеся экземпляры музейной коллекции, вывезены в город Зиген. Зиген находился примерно в 150 километрах восточнее Ахена, и его пока еще занимали немцы.

Сидя за баранкой штабного автомобиля – машина казалась невероятной роскошью после дней, проведенных в поисках попуток, и ночей, проведенных в поисках ночлега и еды, Хэнкок думал о Зигене. В городе наверняка есть большое хранилище. Возможно, оно расположено в бетонной башне, церкви, а может, даже и в горе, как то хранилище в Маастрихте. И если там держат лучшие работы из коллекции Музея Сюрмонда-Людвига, то, может, и реликвии Ахенского собора спрятаны там же, в Зигене? Бюст Карла Великого, крест Лотаря, украшенный камеей Октавиана Августа, рака с ризой Богородицы.

Но даже если и в Зигене… что с того? Зиген был большим городом. В нем можно было устроить сотню разных тайников. А Хэнкок даже не знал наверняка, находится ли хранилище в черте города. Оно вполне могло быть в радиусе пяти, двадцати, тридцати километров.

Хэнкок решил провести собственное расследование. Кто-то же должен был что-то знать. Но кто? При помощи архивариуса ПИИА он прочесал списки союзнических лагерей для интернированных лиц, в которых сейчас содержали почти всех выживших жителей Ахена: искал тех, кто занимал высокие посты в сфере культуры и искусства. Но никого не нашел. Ему удалось выйти на одного пожилого художника, который познакомил его с музейным смотрителем, а смотритель в свою очередь посоветовал поговорить с несколькими архитекторами – но ни один из них не слышал про Зиген.

– Они все уехали, – сказал ему молодой смотритель. – Детали операции были известны только высокопоставленным нацистам, а они ушли с войсками на восток.

Но розыск реликвий Ахенского собора и загадочного хранилища в Зигене был только одной из многочисленных задач Хэнкока. С тех пор как прибыл на передовую, большую часть времени он проводил в разъездах, осматривая освобожденные памятники и бегая по вызовам военных командиров. В какой бы дом американцы ни входили, они тут же «обнаруживали» среди натюрмортов и картин с лесными нимфами какого-нибудь «Микеланджело».

Но сейчас они, кажется, и правда нашли что-то стоящее. Именно поэтому он захватил с собой Джорджа Стаута. Если кто-то и мог опознать иголку в стоге сена, то это Стаут. Не то чтобы Хэнкок не доверял собственным суждениям, но так было как-то спокойнее. Ведь картина к тому же появилась именно тогда, когда он уже начал сомневаться, водятся ли вообще в этом сене иголки.

Он вспомнил, как двадцать четыре часа назад увидел ее впервые. Не узнать этот стиль было невозможно – фламандская живопись, XVI век. Была ли это работа кисти Брейгеля Старшего или его ученика? Он видел похожие работы в Маастрихте, но ни от одной у него не захватывало дух так, как от этой. Глядя на картину, стоящую у стенки командного поста, посреди фронтовой грязи, Уокер Хэнкок задумался о том, насколько великие произведения искусства на самом деле принадлежат этому миру. Они всего лишь вещи: хрупкие, маленькие, одинокие и незащищенные. Ребенок на детской площадке кажется сильным, но увидеть ребенка, в одиночестве шатающегося по нью-йоркской Мэдисон-авеню, страшно.

– Где вы ее нашли, сэр? – спросил он командира.

– В одном доме в деревне, – ответил тот.

– Там было еще что-нибудь?

– Нет, только это.

Хэнкок прокрутил в голове факты. Это совершенно точно была не деревенская мазня, но картина музейной ценности. Она, очевидно, была украдена, а затем оставлена во время отступления. Но это всего лишь одна работа. Вернее всего, ее нашел в загородном поместье и присвоил какой-нибудь офицер, а потом, когда она стала слишком тяжелой ношей, ставящей его жизнь под угрозу, просто бросил. Она не ключ к чему-то большему, но тем не менее – великое произведение искусства.

Глядя на картину, Хэнкок думал о грязной дороге обратно в Вервье, открытой для немецкого обстрела. В джипе без крыши он не волновался за свою жизнь, но не решился погрузить в него сокровище мировой культуры.

– Поздравляю, командир, – сказал Хэнкок. – Это ценная находка.

Снаружи взорвался артиллерийский снаряд, с крыши посыпались черепки. Хэнкок подпрыгнул от неожиданности, офицер даже не дрогнул.

– Я так и знал, – сказал он. – Я так и знал.

– Но, к сожалению, сэр, я приехал не в крытой машине. Мне придется пока оставить ее здесь, а завтра я за ней вернусь.

– Вы возвращаетесь в штаб?

– Да, сэр.

– Бога ради, – сказал офицер, – скажите, чтобы выслали лампу. У нас тут даже свечки нет…

На следующий день в штабе Хэнкок прихватил не только лампы, но и полковника, который только что приехал из центра командования и мечтал увидеть войну своими глазами, а также вернувшегося с полей Джорджа Стаута. Американское присутствие в Западной Европе выросло до миллиона солдат, так что Эйзенхауэр распорядился создать административную единицу под командованием генерала Омара Брэдли: 12-ю группу армий США. В нее входили 1-я, 3-я, 9-я и только что прибывшая в Европу 15-я армии. Джорджа Стаута перевели в 12-ю группу в качестве хранителя. Иными словами, сбылся его самый страшный сон – его вытолкали наверх, в управленцы. Но Хэнкок заметил, что Стаут не особенно спешит в Париж, чтобы принять свой новый пост.

Джордж Стаут был настоящим профессионалом, работягой до мозга костей и единственным консерватором в окружении кураторов, художников и архитекторов. «Эксперт и педант сначала проводит анализ, – вспомнил Хэнкок совет, полученный от Стаута в один из их первых совместных выездов, – а уж затем принимает решение». Хэнкоку нравилось работать со Стаутом: тот всегда знал, что следует делать. Он принимал решения и нес за них ответственность. Что до полковника, то тот был волен идти куда хочет. У этого болтуна из тыла – такие выводят настоящих солдат из себя – было одно важное достоинство: согласившись взять его с собой, Хэнкок получил закрытый штабной автомобиль взамен опасного грузовичка. И чувствовал себя так, словно сидел за рулем лимузина.

– Приехали наконец, – сказал полковник. – Вовремя, черт возьми.

Командный пост не казался особенно надежным убежищем: шаткий, хлипкий деревянный домик. Хэнкок нажал на тормоз. Над головой гудели истребители союзников, воздух был плотным от дыма и пыли. Казалось, бои сегодня шли еще ближе, чем вчера. «Или просто стреляют больше», – подумал Хэнкок, когда громыхнули зенитки. Он слышал взрывы, но не мог понять, приближаются они или отдаляются. В любом случае здесь не место для картины – как и для хранителей памятников. Его план был прост: хватать картину и уносить ноги.

Но Стаут был настроен иначе.

– Записывайте, – велел он Хэнкоку, опускаясь на колени перед картиной, а затем нежно провел пальцами по ее поверхности.

– «Сельская ярмарка». – убежденно сказал он, – Фландрия, XVI век, школа Питера Брейгеля Старшего.

«Я так и знал», – подумал Хэнкок. Слово «школа» означало, что мастер, если и не писал сам, то хотя бы подсказывал художнику.

Стаут перевернул картину:

– Основа: дубовая панель. – Он достал свою измерительную линейку. – 84 см… на 1,2 м… на 4 мм. Три части одинаковой ширины, объединены горизонтально.

Взрывная волна сотрясла потолочные балки, сверху посыпались пыль и штукатурка. В окно Хэнкок мог видеть полковника, стоявшего на куче обломков и наблюдавшего за ходом сражения в бинокль.

– Рама: низкая, семь продольных брусов, дуб, десять скользящих поперечных, сосна. Множественные деформации. Слегка подточена червями. Когда картину помещали в раму, с нижних углов соскоблили краску.

Стаут снова повернул раму и продолжил изучать картину. «Сначала анализ, – подумал Хэнкок, – затем выводы». Стаут никогда не торопился, не действовал наугад и не руководствовался страхом или невежеством, даже под обстрелом.

– Грунт: белый, очень тонкий. Местами потрескавшийся, расслоившийся, непрочный. Вспученность: умеренная снизу, сильная сверху.

Тут Хэнкок заметил солдат, выходящих из сумрака. Это были простые пехотинцы, мальчишки, сразу из школы загремевшие на фронт. Все эти месяцы в них стреляли, закладывали против них мины, атаковали, закидывали бомбами. Они умывались из собственных шлемов, если вообще умывались, и ели из консервных банок, вытирая ложки о штаны. Их казармы были разрушены, так что они просто падали там, где могли, и засыпали. Как всегда, Хэнкоку захотелось им что-то сказать, как-то поблагодарить их за все, но тут снова заговорил Стаут.

– Краска: насыщенное масло, слой тонкий, в темных местах превращается в полупрозрачную пленку, под которой слабо виднеется монохромный рисунок.

Снаружи ликовал полковник, радуясь своей первой встрече с войной. А в доме два хранителя памятников в слабом свете новоприбывшей лампы изучали четырехсотлетнюю картину. Один стоял на коленях на земле, осматривая полотно очень внимательно, как археолог – египетскую гробницу или доктор – раненого. Другой скрючился позади, сосредоточившись на своих записях. А вокруг них, усталые и грязные, толпились солдаты, глядя на выразительные лица крестьян на картине и на двух взрослых мужчин в мундирах, осматривающих каждый ее миллиметр.

Письмо Джорджа Стаута коллеге Лэнгдону Уорнеру

4 октября 1944

Дорогой Лэнгдон!

Об отставке директоров [из Художественного музея Фогга] я узнал не от них – по правде говоря, мне они как раз ничего об этом не сообщили. Мне написала Марджи. <…> Наверное, мне надо написать им, но должен признаться, что никак не пойму, что именно писать. В «Деловом и общественном этикете» Холла с книжной полки моего отца, моем верном помощнике как раз для таких случаев, не было образца письма, адресованного директорам музея, в котором работает пишущий, косвенно узнавший об их отставке. <…>

Но Кёлер, конечно, прав. Работа должна достаться человеку, готовому превратить музей в работающую единицу – цельную и функциональную часть всего департамента. Сегодня я более чем когда-либо убежден, что понимание и развитие искусства является одной из основных потребностей человеческой души и что нам не видать здоровых социальных институтов до тех пор, пока эта потребность не будет утолена наравне с остальными. Я надеюсь провести остаток своей жизни, работая в этом направлении.

С моей точки зрения, это [охрана памятников] – тоже неплохое занятие. Последние три недели я работал в паре с англичанином, который под конец сделался страшно раздражительным и все твердил, что мы зря тратим свое время. Не знаю, чего он ждал: необыкновенного романтического приключения, личной славы или великой власти. Он не убедил меня. Пусть мы не можем оценить результат нашей деятельности, я уже доволен: не тем, чего мы достигли, а тем, за что боремся. Еще одно приносит мне глубочайшее удовлетворение – хоть это не попадет ни в какие протоколы и отчеты, – то, как к нашей задаче относятся люди, с которыми сводит меня война. Их не особо заботят разрушения и повреждения, но они понимают, что сохранить произведения искусства – важно, и желают больше узнать об этом. Как простые солдаты, так и офицеры – все до единого. Вчера, например, сержант, которого я знаю уже давным-давно и который двух слов не способен связать для публикации в армейском «Мониторе», расспрашивал меня, много ли памятников было повреждено вокруг. И я вспоминаю одного грубого старого полковника, с которым мне пришлось поспорить еще во Франции. Я сказал ему, как называется мой отдел. Его глаза полезли на лоб, который как будто обработали одним из этих молотков для отбивных: «Это еще что за чертовщина?» Ну я и рассказал немного о том, чем занимаюсь. Было время обеда. Я ел паек на багажнике своей развалюхи, а он болтался кругом со своим помощником, и они приставали ко мне с вопросами, пока я не сбежал оттуда. Все эти ребята просто проявляют естественный интерес к хорошей работе, и ничего их в нем не сдерживает. Возможно, и пусть саибы Фогга простят меня за эту мысль, это простое любопытство здорового человека куда ценнее, чем некоторые памятники.

Твой

Джордж

Глава 18

Гобелен

Париж, Франция

26 ноября 1944

Более чем в четырехстах километрах от фронта, в Париже, Лувр снова наполнили предметы искусства. Вернулись в основном коллекции классической скульптуры, но и их, на взгляд Роримера, могло бы быть больше. Он, конечно, понимал, сколько усилий стоила даже эта небольшая победа. Франция наконец-то справилась с безвластием, образовавшимся после ухода нацистов, однако победить бюрократический кошмар пока не удавалось. Все чиновники на всех уровнях заботились о собственных интересах. Роример давил изо всех сил, но он, как выразился позже один его современник, «не обладал большим талантом дипломата». Сдержанных французов часто озадачивал его буйный темперамент, они неоднократно жаловались на его «ковбойские замашки». Но, несмотря на свою цепкость и манеру не брать пленных, Роример не мог похвастать успехами.

Он был убежден, что дело в статусе. Он ни на что бы не променял свою пехотную выучку, но его чин доставлял ему чудовищные неудобства. Он был младшим лейтенантом и не мог надеяться на повышение, хотя многие вокруг были уверены, что он заслуживает звания не ниже майора. Это злило, и справиться со своим раздражением он не мог: гордость задета, работа не ладится.

Он вспоминал тот день в сентябре, когда узнал, что кабинет генерала Эйзенхауэра в Версале обставляется предметами из Версальского дворца и Лувра. Аристократ Жожар, директор Французских государственных музеев, знал об «одолжениях», но дипломатически промолчал, чтобы не портить отношения с союзниками. Роример молчать не стал. Он помчался в Версаль и обнаружил там таскающих мебель солдат. Прекрасный стол эпохи Регентства водрузили на древний персидский ковер из «Мобилье насьональ» («Национальной мебели»). В углу стояла терракотовая статуя, а у стен – картины и офорты из собрания музея Версаля.

Ответственный за обустройство кабинета капитан О. К. Тодд со всей серьезностью отнесся к возможности выслужиться перед Верховным Главнокомандующим и лично выбирал все предметы обстановки. Когда Роример набросился на него с ругательствами, Тодд просто вышел из комнаты и позвал полковника Брауна, коменданта штаба Эйзенхауэра. Роример не побоялся поспорить и с ним: дорогие хрупкие вещи безо всякой охраны – разве это мудрое решение? Разве необходимое?

– В какое положение вы поставите генерала Эйзенхауэра, – нажимал Роример, – если станет известно, что он, вопреки собственным недвусмысленным указаниям, использует предметы искусства для нужд армии? Вот будет подарок для немецкой пропаганды, если она сможет сообщить миру, что генерал Эйзенхауэр присвоил себе предметы искусства из Версаля.

Он зашел слишком далеко. Браун побагровел, схватился за телефон и стал набирать командование Роримера:

– Посмотрим, что на все это скажет ваш генерал Роджерс!

Роримеру повезло, что Роджерса не было на месте, а полковник Браун не хотел его дожидаться. На следующее утро все предметы искусства были возвращены на место. О. К. Тодд получил персональную благодарность от Версаля за свое бескорыстие. Через несколько дней прибыл Эйзенхауэр, которому даже этот опустевший кабинет показался слишком большим и парадным, и он приказал разделить его стеной, отдав половину места своим секретарям. Все свелось к незначительному происшествию, будничному событию, которое, однако, могло стоить Роримеру звания. Как раз это и было проблемой: слишком многим он наступал на мозоли, слишком многих задевал, слишком много времени тратил впустую. В итоге все это изматывало не меньше, чем работа в музее.

Роример постарался не думать обо всех этих досадных случаях. Почти весь последний месяц он провел в регионе Иль-де-Франс, осматривая кольцо родовых имений вокруг Парижа. Великолепные комнаты шато потемнели, потому что ни немцы, ни американцы не знали, как правильно топить старые камины. В одной деревне четверо американцев, влюбившись в местных девушек, взяли и подарили им картины выдающихся мастеров. В Дампьере немцы устроили бар прямо под «Золотым веком», одной из самых знаменитых фресок Франции. Но все же Роример остался доволен путешествием. Ущерб был небольшим, и всеобщее воодушевление еще не иссякло. Вот, например, одна история, которая отлично иллюстрировала общее положение дел. В Дампьере немцы использовали знаменитые письма Боссюэ из местной библиотеки в качестве туалетной бумаги, но когда они ушли, библиотекарь нашел письма в лесу, очистил их и вернул в архив. Вот это была преданность делу! Вот это служба обществу!

Да и время было не то, чтобы думать о плохом. Стояло 26 ноября 1944 года – воскресенье после американского Дня благодарения, – и у Джеймса Роримера имелось немало оснований испытывать благодарность к судьбе. После недель, потраченных на споры, требования и мольбы, из Тюильри наконец убрали военную технику и официально открыли сад для публики. Затем и Лувр распахнул свои двери. Там, где два месяца назад слышен был только звук шагов Роримера, теперь звучали голоса посетителей. Впервые за почти 150 лет парижане могли увидеть гобелен из Байё. Две недели назад Роример приезжал с генералом Роджерсом на официальное открытие выставки, и вот он снова шел по этим залам. Сердце Парижа снова билось, и Роример не мог не думать о том, что и он внес в это свой вклад.

Ему нужно было чем-то воодушевиться, потому что остальная работа шла медленно. Со стороны Париж казался величественным и сильным, но изнутри его опустошили нацистские кражи и погромы. Хитроумному Жаку Жожару и «хорошему нацисту» графу Францу фон Вольф-Меттерниху удалось спасти французские государственные собрания, но частные коллекции были полностью разграблены. До войны большая часть художественных сокровищ Парижа была в руках меценатов. Ротшильды, Давид-Вейли, Розенберги, Вильденштейны, Зелигманы, Канны – все они были евреями. По нацистским законам евреям не разрешалось владеть собственностью, так что коллекции были конфискованы Германией. Когда немцы ограбили богачей, они переметнулись на еврейскую буржуазию рангом пониже, затем на еврейский средний класс, а затем на каждого, чье имя походило на еврейское или кто владел чем-то, на что положили глаз фашисты. И началось настоящее мародерство: немцы взламывали двери и тащили все ценное – мебель, предметы искусства, даже матрасы. Жожар подсчитал, что всего было украдено 22 тысячи произведений искусства.

И пока что Роримеру не удалось выследить ни одного. Все свои архивы нацисты забрали с собой или уничтожили. Жертв было не найти: они либо бежали, либо сгинули в фашистских концентрационных лагерях. Свидетели не давали показаний. Война террора схлынула, на улицах уже не брили наголо женщин и не казнили подозреваемых в коллаборационизме, но вера в новый порядок еще не установилась. Парижане боялись говорить – это было слишком рискованно и не сулило, по крайней мере в ближайшем будущем, никакого вознаграждения. Так что простые жители города предпочитали потягивать вино да помалкивать.

Немногим лучше справлялось со своей задачей французское музейное сообщество. 29 сентября 1944 года состоялась первая встреча группы, назвавшей себя Комиссией по возвращению предметов искусства. Главой комиссии стал Альбер Энро, покровитель искусств и один из главных контактов Жака Жожара во французском Сопротивлении. Секретарем – мадемуазель Роза Валлан, помощник Жожара, отвечающая за музей Жё-де-Пом. Так Роример в очередной раз убедился: кто бы ни руководил страной, значительная часть власти всегда останется в руках его приятеля Жожара. И все же даже при всем влиянии Жожара комиссия была официально признана правительством только два дня назад, 24 ноября. Насколько Роримеру было известно, особо продвинуться в поисках предметов искусства им тоже не удалось.

Так что закончив осматривать Лувр, он зашел в кабинет своего старого друга. Близилось время закрытия, последних посетителей поторапливали покинуть музей, но директор, как всегда, сидел за своим столом. Этот человек был неутомим.

– Это успех, – поздравил Роример Жожара.

Люди часами стояли в очередях, чтобы увидеть гобелен из Байё, готовые платить десять франков за вход (около двадцати американских центов). Бесплатно пускали только военных.

– Публика рада, что снова открываются выставки, – ответил Жожар.

– И все же никто, кроме сотрудников музея, не знает, сколько сил ушло на то, чтобы эта выставка состоялась.

– То же самое, Джеймс, творится и повсюду вокруг. Наверняка и молочники жалуются, что никто не понимает, чего им стоит привозить на рынок молоко.

– А американские солдаты жалуются на то, как трудно стало покупать духи, ухаживая за парижскими девушками. Некоторые торговцы даже смеют требовать за них деньги!

Жожар рассмеялся:

– Вот мы, парижане, совсем не хотим шутить над американцами. Да, мы жалуемся, но наши воспоминания об оккупации все еще слишком живы, чтобы не ценить вас. Даже если мы больше не готовы отдавать вам все бесплатно.

Они еще немного поговорили о городе и о выставке. Они стали настоящими друзьями, их связывала не только общая работа, но и взаимная симпатия. И все же как только выдался удачный момент, Роример перешел к делу и спросил, чем он может пригодиться музею.

– Да, есть кое-что, в чем ты можешь помочь, – ответил Жожар. Он помолчал, как будто подыскивая нужные слова. – Ты же знаешь, конечно, что нацисты обчистили частные коллекции?

– Двадцать две тысячи произведений искусства. Как такое забудешь?

– О, вероятно, даже больше. Они разграбили весь Париж и предместья в придачу. Вычислить всех жертв, как ты понимаешь, практически невозможно. Так почему бы не начать с конца, а не с начала? Все награбленные предметы искусства свозились в Жё-де-Пом, где их каталогизировали и готовили к отправке. А у нас там был шпион.

Роример непроизвольно наклонился к Жожару. Шпион? Не об этом ли он мечтал все время?

– Кто? – спросил он.

– Роза Валлан.

Роример вспомнил смотрительницу музея, с которой познакомился два месяца назад как раз в этом кабинете. С тех пор он еще несколько раз встречался с ней, и все равно почти ее не запомнил: невзрачный наряд, маленькие очки в проволочной оправе и неизменный пучок на голове. Матрона. Она казалась просто безобидной старой девой.

И все же… Он всегда подозревал, что в ней есть что-то еще. Не просто ум и огонь в глазах. Он не догадывался, какую важную роль она играла в мире Жожара, – нет, до сих пор он и представить себе этого не мог. Все несколько месяцев их шапочного знакомства она оставалась столь же непроницаемой, как и в первую встречу: по большей части молчала или не произносила ничего стоящего внимания. Она не боялась возражать против его предположений, зачастую с сухим сарказмом, но ее слова быстро выветривались у него из головы. Более того, он вообще не мог вспомнить, что она говорила, что было, как он теперь осознал, подозрительно само по себе. Она не была обычным безликим музейщиком – или именно потому, что она была обычным безликим музейщиком, это делало ее еще кем-то другим. Идеальным шпионом. Жожар рассмеялся.

– Я же сказал тебе, что она герой, но ты ни о чем не догадался. И никто никогда не догадывался. Роза Валлан не молода, не особо привлекательна, но именно это помогло ей выполнить свое задание. Она среднего возраста. Ведет себя просто. Ее сразу забываешь. Что ты делаешь, Джеймс?

– Среднего возраста… Просто себя ведет… – бормотал Роример, быстро записывая что-то на клочках бумаги.

– Она уверена в себе. Независима, – продолжал Жожар. – Не полагается на свои женские чары, но непостижима, как кошка в игре с мышкой… если кошке удастся притвориться мышкой. Если познакомиться с ней поближе, то узнаешь, что у нее отличное чувство юмора. Чисто женская манера вздыхать, перед тем как начать говорить. Она жизнерадостна. И все же сила воли для нее важнее женской хитрости. Она всегда сама несет свой чемодан, неважно, сколько он весит. Так, посмотрим. Чуткая. Неутомимая. Усердная. Этого достаточно?

Роример поднял голову от своих записей.

– Более чем, – ответил он. – Тем более что я сам не знаю, зачем все это записываю.

– Потому что мы хотим, чтобы ты поговорил с ней, Джеймс.

– Почему я?

– Ты в Париже уже три месяца и успел наглядеться на то, что здесь творится… На отсутствие доверия, на сложности воссоздания правительства, на бюрократические проволочки, с которыми приходится бороться. Нет ничего удивительного в том, что после четырех долгих лет, проведенных в музее бок о бок с нацистами, мадемуазель Валлан не горит желанием просто так отдать всю свою информацию.

Роример собрал записи и положил их между страниц буклета про гобелен из Байё, который взял у входа в музей.

– Может, она ничего не знает? – сказал он.

– То же говорит и твой британский коллега из отдела памятников, офицер Макдоннел. Он изучил вопрос и решил, что мы оказались в тупике. Но он ошибается.

Роример ненадолго задумался.

– Все это как-то не очень вяжется одно с другим. Если у нее и правда есть информация, почему она не хочет делиться?

Жожар откинулся на спинку кресла:

– Она делилась… Какой-то информацией, по крайней мере… Но только со мной. Ты должен помнить, что все четыре года оккупации среди нас были коллаборационисты, они все еще представляют серьезную опасность. Доверять соотечественникам стало очень непросто. И по сей день не знаешь, кому можно открыться.

– Но ведь тебе-то она доверяет.

– Доверие – это еще не все, Джеймс. Я только винтик во французской бюрократической машине. Когда в прошлом она делилась со мной информацией – а эта информация, поверь мне, была бесценна, – я, согласно своему долгу, передавал ее соответствующим властям. Но, к сожалению, они чаще всего не предпринимали никаких действий либо реагировали слишком поздно. Правительству потребовалось два месяца – два месяца, Джеймс, чтобы выследить сто двенадцать ящиков украденных произведений искусства, о которых сообщила мне мадемуазель Валлан. Все это время их едва охраняли, и когда мы наконец забрали их, некоторые были уже вскрыты.

Жожар взглянул на Роримера, но тот молчал.

– Нам нужен человек извне, Джеймс, – продолжал он. – Кто-то, кто хорошо делает свою работу. Больше она никому не доверится.

– Но она меня даже не знает.

– Ты ее, может, и не знаешь, а она совершенно точно знает тебя. Она следила за тобой. И то, что ты сделал для Франции, произвело на нее впечатление. Она сама тебе об этом сказала, когда вы встретились здесь, в моем кабинете.

Роример поднял руку.

– Не возражай, – прервал его Жожар. – Ты сумел сделать больше, чем думаешь. И когда на твоем пути встречались препятствия… Ты хотя бы пытался пробить головой стену бюрократии. Это многого стоит.

Жожар встал из-за стола.

– Но не будем же мы говорить о Розе Валлан весь вечер. Поговори с моим другом, Альбером Энро, главой нашей комиссии. Он со мной согласен.

Жожар открыл дверь кабинета и стоял теперь, глядя в конец коридора.

– Мне никогда не надоест смотреть на гобелен из Байё. Только представь: он и правда здесь, в Лувре! Знаешь, когда он в последний раз был в Париже? В 1804 году. Наполеон выкрал его из Нормандии и привез сюда. Он планировал завоевать Великобританию и хотел вдохновить своих генералов.

Роример окинул взглядом пустые стены. В Лувр вернулась только малая часть коллекции, украдено было гораздо больше.

– Мне совсем не хочется задавать тебе этот вопрос, Жак, но… Откуда ты знаешь, что она не была одной из них? Почему ты уверен, что Роза Валлан не работала на нацистов?

– Потому что это я послал ее шпионить. Я попросил ее остаться на посту в музее, и она согласилась, несмотря на опасность. Почти каждую неделю она приносила мне информацию. Ценную информацию. Только благодаря Валлан Сопротивлению удалось задержать отправление последних немецких поездов с бесценными произведениями искусства, украденными из лучших частных коллекций Франции.

Жожар остановился.

– Я знаю ее, Джеймс. Ее преданность Франции и искусству не подлежит сомнению. Когда ты узнаешь ее получше, ты и сам это поймешь. Если сомневаешься в ней, – сказал он с улыбкой, – порасспроси ее о поезде с произведениями искусства. Роза Валлан спасла больше великих картин, чем большинство смотрителей за всю свою жизнь. В особенности если они не жили во время этой треклятой войны. Ну, вот мы и на месте.

Они зашли в зал, две стены которого занимал гобелен из Байё. Роример стал его разглядывать, восхищаясь искусством автора. Настоящий роман – сцены средневековой жизни, переданные с необыкновенным мастерством в подробных деталях.

– Я думаю об этом еще с прошлого раза, – сказал Роример, дойдя до дальнего конца зала.

Одну из последних сцен – на ней, если он правильно помнил, были изображены бегущие врассыпную солдаты, оружие которых разлеталось в воздухе, – закрывала временная заслонка.

– Гобелен ведь не был поврежден? Ему же столько веков…

Жожар покачал головой.

– Дело не в состоянии гобелена, – объяснил он. – Дело в подписи. In fuga verterunt Agli – «Англичане бегут».

Тут Роример наконец вспомнил, кто были бегущие солдаты, – англичане, потерпевшие поражение от французов. Он не смог сдержать улыбки:

– Какие мы нежные!

Жожар пожал плечами:

– Мы на войне.

Глава 19

Рождественские пожелания

Метц, Франция

Декабрь 1944

Зима 1944 года стала самым суровым периодом войны на Западном фронте. Британские войска и канадская 21-я группа армий под командованием генерала Монтгомери были остановлены немцами на Рейне. Союзникам пришлось неделями пробираться по опасной дельте реки, чтобы занять порт в Антверпене и наладить поставки продовольствия.

1-я армия США вступила в Хуртгенский лес: коридор крутых склонов, мины повсюду и засевшие в траншеях солдаты. В декабре снег завалил все сугробами, а земля так промерзла, что невозможно было рыть окопы. Продвижение было мучительным, особенно по дремучим участкам леса. В один из месяцев армия отвоевала всего три километра, потеряв при этом четыре тысячи пятьсот солдат. Битве за Хуртгенский лес суждено было стать самым длинным сражением в военной истории США – она продлилась с сентября 1944 года по февраль 1945-го. К его концу 1-я армия отвоевала меньше ста тридцати квадратных километров.

На восточной границе Франции генерал Паттон и его 3-я армия споткнулись о неприступный город Метц. Окруженная фортами и постами наблюдения крепость была построена еще римлянами: в свое время она отчаянно сопротивлялась германским варварам и сдалась им последней. С тех пор город оставался самым суровым бастионом Запада, который пытались завоевать все: начиная от крестоносцев, устроивших здесь массовую резню евреев в 1096 году, и заканчивая Бурбонами и английскими разбойниками. В 1870 году, во время франко-прусской войны, город выдержал яростную атаку немцев, но пал в результате осады и временно вошел в состав Германии. Французам удалось получить его обратно, но путем дипломатии, а не войны. И вот в ноябре 1944 года 3-я армия США пополнила длинный список тех, кто пытался завоевать Метц.

Воздушные бомбардировки не принесли результата, и Паттон послал в бой пехоту. Больше месяца солдаты карабкались по крутым каменным стенам укреплений и пробирались по опутанным колючей проволокой и пронизанным железными прутьями туннелям. И в итоге взяли все немецкие позиции, не считая одного форта, который сдался сам. Продвижение от реки Мозель обошлось армии в сорок семь тысяч убитыми и ранеными, при этом они прошли меньше пятидесяти километров. Немецкая оборона и дожди выводили Паттона из себя. В письме военному секретарю США он писал: «Когда эта война закончится и вы будете подводить ее итоги, постарайтесь настоять, чтобы немцы оставили себе Лотарингию, потому что я не могу представить более тяжкой ноши, чем эта гадкая земля с ее бесконечными дождями, богатство жителей которой измеряется кучами аккуратно сложенного говна».

Но декабрь оказался еще хуже. 8 декабря, в день, когда в Метце сдались последние отряды немцев, генерал Паттон поздравил свои войска с наступающим Рождеством и произнес следующую молитву: «Господь всемилостивый и всемогущий! Смиренно просим Тебя о великой милости Твоей: обуздать эти безудержные дожди, с которыми мы так тяжко боролись. Пошли нам ясную погоду для битвы. Внемли благосклонно взывающим к Тебе солдатам, и вооруженные силою Твоей да продвинемся мы от победе к победе и да сокрушим угнетение и порок, посеянные врагами, и да установим Твою волю меж людьми и народами. Аминь».

Молитва о погоде не сработала. Небо было все так же затянуто облаками, становилось все холоднее. В лесных ущельях снег доходил солдатам до плеч и обрушивался на них ледяными глыбами вместе с ветками. Набегал густой туман, погружая мир во мрак, а затем внезапно рассеивался, и солдаты в черной форме становились легкими мишенями на белом снегу. Земля в Арденнском лесу замерзла так, что ее не брали солдатские складные лопаты и кирки. Некоторым отрядам повезло, и им достались динамитные шашки для рытья землянок, остальным пришлось довольствоваться палатками и общими одеялами. Перчатки не спасали пальцы от обморожения. Холод жалил до костей. От него опухали ноги, и среди солдат, не снимавших на ночь сапоги, началась эпидемия «траншейной стопы» – некроза ноги, вызванного слишком долгим воздействием холода и влаги. Отморожение и переохлаждение стали врагами хуже немцев, но нацисты, казалось, окопались на каждом квадратном метре земли от Северного моря до швейцарской границы. Армии по обе стороны немецкой границы вступили в жестокую войну на измор, измерявшуюся не километрами, а метрами.

В это время хранитель памятников Роберт Поузи, архитектор из Алабамы, должно быть, вспоминал свое первое назначение в суровые земли Северной Канады и благодарил Бога, что его отправили не рыть окопы и ночевать в палатке, а во французский Нанси защищать искусство. Оттуда он постоянно ездил в Метц, где памятникам культуры был нанесен колоссальный ущерб. Знаменитое городское собрание средневековых манускриптов уничтожил пожар. Почти все ценные произведения искусства Поузи обнаружил в хранилищах, но городские реликвии, включая самую ценную – мантию Карла Великого, вместе со всеми сокровищами Метцского собора забрали нацисты, «чтобы охранять». Зато Нанси почти не пострадал, и поскольку до конца зимы здесь обосновалась штаб-квартира 3-й армии, Поузи решил написать короткие заметки, касающиеся архитектурной и художественной истории города. Побывав на фронте, он тоже загорелся идеей создать информированную, интересующуюся культурой армию.

Его рассказ об истории земли, за которую сражались солдаты 3-й армии, пользовался огромным успехом у солдат, но это не значит, что писался он с большим трудом. Нанси был торговым и художественным центром, но в тот холодный декабрьский день Поузи вспоминал его военную историю. Там на морозе сражались и умирали солдаты, и он не мог забыть об этом ни на секунду. Он начал понимать, что и сам в душе не только архитектор, но и солдат; своей жене Элис он писал, что «в армии чаще, чем в университете, знакомишься с приятными тебе людьми. Кажется, что связи здесь ближе и крепче».

Поузи не принадлежал к элите. Он вырос на маленькой ферме под городком Моррис, штат Алабама, где вся архитектура сводилась к тому, чтобы приладить к дому несколько листов фанеры, а единственным доступным искусством было отражение неба в грязной луже после дождя. Но пусть семья Поузи и была лишена материальных благ и положения в обществе, она с лихвой компенсировала это родовой историей. Каждый член семьи – ну или каждый мужчина в семье – мог по памяти перечислить почетный список предков: Френсис Поузи, сражавшийся против французов и индусов в колониальных войнах, Иезекая Поузи, ополченец Южной Каролины в Войне за независимость, раненный тори в 1780 году, Джозеф Харрисон Поузи, участник войны 1812 года. Карнот Поузи выжил в битве при Гёттисберге, но скончался от боевого ранения четыре месяца спустя; брат Карнота, Джон Уэсли Поузи, служил в 15-й конно-пехотной дивизии Миссисипи (они прибывали к месту битвы верхом и, спешившись, отправлялись сражаться) и единственный из восьми отправившихся на фронт братьев Поузи пережил Гражданскую войну.

История восточных провинций Франции – Эльзаса и Лотарингии – тоже была историей чести и жертв. Как свидетельствовали местные кладбища, ни одному поколению не довелось пожить здесь в мире и спокойствии с тех пор, как Аттила вверг Римскую империю во тьму. До этого Поузи побывал в Вердене: в этом городе состоялась одна из самых кровавых битв Первой мировой войны, где был ранен миллион и погибли двести пятьдесят тысяч человек. Он осмотрел военные кладбища, на которых покоились погибшие в той битве. «Великая война» – говорили о Первой мировой. «Война, которая покончит с войнами». Но мемориал павшим героям Первой мировой в Монсеке был испещрен пулями новой войны. А на американском военном кладбище в Сен-Мишеле немецкие солдаты осквернили все могильные камни, на которых была изображена звезда Давида.

Он подумал о Рождестве. Будет ли Вуги скучать по нему? Будут ли у них подарки в носках и фаршированная индейка? Или теперь, с системой продовольственных карточек, все по-другому? Здесь, на фронте, большого праздника не жди. Рождество было просто еще одним рабочим днем, как в его детстве в Алабаме. В один счастливый год Роберту повезло получить в подарок носовой платок и апельсин. В другой раз его отец сколотил небольшую тележку – впрочем, кажется, дело было уже ближе к весне – впряг в нее домашнего ослика и по очереди катал детей по двору. Потом отца не стало. И ослика тоже. Роберту было одиннадцать, его сестру отдали тетушке, потому что ее нечем было кормить, а сам он начал трудиться сразу на двух работах: в продуктовой лавке и в киоске по продаже газировки.

Армия спасла его. Как только ему позволил возраст, он поехал в Учебный лагерь офицеров резерва (УЛОР). Это дало ему все: еду, деньги, будущее. Благодаря армии он смог оплатить поступление в Обернский университет. Было решено, что он отучится год, а затем уступит место младшему брату, потому что даже с финансовой поддержкой УЛОР его семья не потянула бы сразу двух студентов. Но Роберт так хорошо учился, что его брат наотрез отказался идти в университет. И вот у Роберта появилась вторая любовь: архитектура. Так оно с тех пор и повелось: архитектура и армия тесно переплелись в его уме и сердце.

Поузи отложил ручку и достал сушеный инжир и арахис, которые Элис прислала ему на Рождество. Инжир и арахис – ребенком он и мечтать не мог о таких лакомствах. А ведь у него еще было несколько подарков, некоторые даже в упаковочной бумаге. Он хранил их, чтобы открыть рождественским утром.

Роберт вспомнил, как впервые осознал, что где-то существует большой мир. Ему было восемь, и он увидел картинку с изображением горы. На ее вершине лежал снег, но внизу, в долине, цвели цветы. Ему не у кого было узнать, как такое возможно, и он пытался разгадать загадку самостоятельно. И чем больше он об этом думал, тем прекраснее и сложнее казалась ему жизнь. Он понял, что есть еще много загадок, над которыми он будет биться до конца своих дней.

Интересно, подумал Поузи, а что бы сказал тот мальчик, если бы мог увидеть себя сейчас? Он видел настоящие горы. Он видел толщи льда в Арктике и проектировал взлетно-посадочные полосы на этом льду на случай, если туда надо будет добраться американским летчикам. Он соорудил понтонный мост, только чтобы увидеть, как он разрушится и утопит танк в грязных водах реки Пенсильвании. Он побывал в Лондоне. Он жил и работал в Нью-Йорке.

А теперь он служил в Европе. Выйдя за дверь, Поузи мог отправиться на прогулку по древнему городу, где на улицах лежали сугробы, а за ними виднелись ряды укутанных снегом домов. И он не просто так был здесь. Он – специалист, чей долг – сохранить город. И он солдат. Он лично знаком с великим генералом Джорджем С. Паттоном-младшим. Даже те, кто называл этого человека ублюдком (то есть все солдаты 3-й армии), перед ним преклонялись.

Поузи вспомнил анекдот, который рассказывали друг другу солдаты. Паттон руководил 7-й армией США на Сицилии в 1943 году. Увидев римские руины в Агридженто, генерал осведомился у местного эксперта:

– Это ведь не 7-я армия сделала?

– Нет, сэр, – ответили ему, – это произошло во время предыдущей войны.

– А что это была за война?

– Вторая Пуническая.

Над анекдотом смеялись, но в нем был и серьезный посыл: история длинная, культурное наследие важно, а 3-я армия изо всех сил стремилась стать величайшей армией с тех пор, как Ганнибал перевел своих слонов через Альпы и почти разгромил зарождавшуюся Римскую империю в Пунической войне. Роберт Поузи не был пехотинцем. Ему не доводилось стрелять из военных орудий. Но и его работа была значима, и он отдавал ей всего себя. К черту смертельную опасность и плохую погоду! На земле нет места, которое Роберт Поузи предпочел бы 3-й армии.

Кроме дома.

Он снова отложил ручку и посмотрел на коробки с подарками. Было 10 декабря, до Рождества оставалось еще две недели, но он не хотел больше ждать.

В первой коробке оказались подарки для французских детей. Он просил Элис не посылать их, поскольку он все время переезжал с места на место и ни с какими детьми знаком не был, но она все равно послала. На следующий день он взял подарки и отправился на улицу, где, к собственному изумлению, обнаружил детей, собирающих на улице фольгу, чтобы украсить рождественские елки. Немцы сбрасывали фольгу, чтобы заглушить сигналы радаров союзников, и это было единственное, чего на улицах имелось в изобилии. Он вспомнил собственное нищее детство и подивился чуткости Элис. Он выбрал стайку французских девочек, вручил им подарки, но и попросил кое-что взамен: чтобы они писали его сыну письма на французском.

Письмо Роберта Поузи сыну Вуги

29 ноября 1944

Дорогой Деннис!

Уверен, ты будешь рад, если эта рождественская открытка 3-й армии будет написана только для тебя одного. Надеюсь, ты получил наплечный знак 3-й армии, который два месяца назад я вложил тебе в письмо.

На открытке наши танки прорывают позиции немцев в Нормандии, с боем входят в Бретань, стремительно проходят по Франции. Я все это видел, и, поскольку мы очень сильны, я не сомневаюсь, что уже скоро мы будем в Берлине.

Само зрелище потрясает, но на самом деле война – это очень плохо, поскольку причиняет огромные страдания людям, которые живут там, где идут бои. К тому же солдаты находятся далеко от дома, отчего они грубеют и иногда грустят.

Эту войну начала Германия, она вторгалась в одну маленькую страну за другой, пока Франции и Англии не пришлось объявить ей войну. Мы помогали Франции и Англии, но поначалу не воевали. Затем на нас внезапно напали японцы, и одновременно с этим Германия объявила войну Америке. Так что нам пришлось воевать, и сначала было очень тяжело, потому что мы не были готовы. Но теперь мы сильные, Англия тоже сильная и Россия, на которую напала Германия, сильная. Италия воевала на стороне Германии, но мы ее победили, и она перешла на нашу сторону. Франция была побеждена Германией, но мы ее освободили, и теперь она собирает большую армию. Мы освободили Грецию, Бельгию и часть Голландии, и теперь они помогают нам, а Китай с трудом, но освобождается от ига вероломных японцев.

И вот поэтому я уверен, что мы скоро победим Германию и Японию и так их проучим, что когда ты и другие мальчики вырастете, вам не придется снова сражаться с ними. И я надеюсь, что ни одна другая страна не последует их примеру и не будет задирать других, потому что война – это очень плохо.

Все это помогает мне примириться с тем, что Рождество я встречаю далеко от тебя и мамы. Надеюсь, ты замечательно проводишь время и тебе подарили много прекрасных подарков. Пожалуйста, купи от меня маме что-нибудь приятное на день рождения и Рождество.

А пока прощаюсь, с любовью

Боб

Глава 20

Мадонна из Ла-Глеза

Ла-Глез, Бельгия

Декабрь 1944

Пока Роберт Поузи трудился в Восточной Франции, Уокер Хэнкок объезжал отвоеванные бельгийские города и деревушки у самой линии фронта. Где-то посередине своего путешествия он оказался в городке Ла-Глезе.

Город не вызывал благоговения, как Ахен, не обещал волнующих фронтовых находок вроде забытой на передовой картины Брейгеля – простые дома на тихом холме под необъятным и белым зимним небом. Зато тут царили мир и покой. Хэнкок заехал сюда ради собора, который, если верить списку охраняемых памятников, был построен в XI веке. Однако собор его разочаровал. Было сразу понятно, что спасти здание уже не удастся: старая каменная кладка разрушена, колокольня – снесена. Но во всех повреждениях винить следовало не войну, а бездарную реставрацию. Неясно было даже, как собор попал в список.

Но на улице было холодно, так что Хэнкок все равно решил зайти внутрь. Сразу за дверью, посредине нефа на небольшом постаменте стояла маленькая деревянная статуя Девы Марии. Он замер. Работа была довольно примитивной, но простота только подчеркивала невероятное изящество фигуры. Невысокая и хрупкая, она все равно будто возвышалась над всем пространством церкви. Одну руку Дева Мария прижала к сердцу, другую подняла в приветствии, и этот жест заставлял каждого преклониться перед ней. Это была простая, даже грубоватая работа, однако ее красота преображала все вокруг.

Кюре собора куда-то отлучился, но сотрудница туристического центра вызвалась показать Хэнкоку Ла-Глез. Вид на холмистые поля и Арденнский лес за ними был прекрасен, но сам город, в котором почти не осталось жителей, состоял лишь из ферм и маленьких магазинчиков и не произвел на хранителя никакого впечатления. А вот девушка – очаровала. Ее отец владел постоялым двором, но поскольку путешественники сюда давно не заглядывали, тоже подался в фермеры. Что до статуи, известной как Мадонна из Ла-Глеза, то ее выточили в XIV веке, но нашли всего 50 лет назад, в ходе очередной бездарной реставрации церкви. А в неф поставили несколько лет назад.

Девушка подарила Хэнкоку открытку с Мадонной – единственную, которая у нее была, – и пригласила его на ужин. Ее семья жила в милом двухэтажном доме, который своими руками построил отец семейства, месье Жанин. После месяца, проведенного на армейских пайках, еда казалась Хэнкоку даже слишком вкусной, а компания за столом собралась теплая и веселая. Сидя за деревенским столом, Хэнкок начинал понимать простую красоту людей, неразрывно связанных со своей землей, и городка, еще днем казавшегося ему таким скучным. Уокер Хэнкок пронес память об этом ужине и о чудесной, никому не известной Мадонне через все последующие месяцы, через дождь и холод, бомбардировки и разрушенные города. Если и существовало место, казавшееся нетронутым войной, то это был Ла-Глез.

Письмо Уокера Хэнкока Сайме

4 декабря 1944

Возлюбленная моя Сайма!

Сегодня – наш с тобой день, годовщина самого счастливого дня в моей жизни. И как бы я ни любил тебя год назад, сегодня я люблю тебя во много раз больше. Пусть большую часть года мы провели в разлуке, все это время мы были вместе в лучшем из смыслов. И ты так помогала мне и так поддерживала меня на всем протяжении этих интересных, но изматывающих месяцев, как вряд ли смогла бы поддерживать, веди мы спокойную, счастливую жизнь дома. Эта жизнь еще наступит, и нашей радости не будет предела, но я никогда не мог себе представить, чем ты станешь для меня в долгие месяцы войны. Твои письма – моя главная опора. Мне достаточно даже простого рассказа о том, чем ты занимаешься и о чем думаешь. А между письмами я не прекращаю думать о тебе.

Сегодня был весьма утомительный день, один из тех, когда кажется, что ты вообще ничего полезного не сделал. Но я надеюсь наверстать упущенное за неделю. Здесь приходится раз и навсегда усвоить, что в армии дела делаются постепенно, и нет смысла откусывать больше, чем можешь проглотить. Соседнюю со мной койку занимает польский офицер, который говорит, что для него это будет шестое Рождество в армии, вдали от родных. Он очень грустит, но мы все утешаем его и говорим, что следующее Рождество он встретит с семьей.

Завтра или послезавтра надеюсь встретиться с Джорджем Стаутом. Интересно, собирается ли он вернуться в 1-ю армию? Надеюсь, да, потому что меня одного на всю эту работу не хватит. Посылаю тебе много слов любви, прекрасное создание.

Люблю тебя,

Уокер

Глава 21

Поезд

Париж, Франция

Август и конец декабря 1944

Роза Валлан вспоминала последние дни нацистов в Жё-де-Пом. После того как Жожару и Вольф-Меттерниху удалось переиграть Абетца, нацисты придумали новую схему «законного» вывоза культурных ценностей из Франции. 17 сентября 1940 года Гитлер уполномочил Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга «обыскивать квартиры, библиотеки и архивы оккупированных территорий Запада в поисках материала, ценного для Германии, и охранять последний с помощью сил гестапо». Официально Оперативный штаб был создан для того, чтобы поставлять образцы для «исследований» Альфреду Розенбергу, работавшему над научным доказательством расовой неполноценности евреев. Но нацисты довольно быстро сообразили, что под прикрытием штаба можно вывозить из Франции ценные произведения искусства. Прошло всего несколько недель, как Оперативный штаб получил задание от Гитлера, а в Жё-де-Пом уже вовсю шла работа: картины и скульптуры заносили в каталоги, паковали и готовили к перевозке.

Все последующие четыре года нацисты использовали музей – музей Розы Валлан! – как сортировочный пункт награбленного во Франции. Все эти годы частные коллекции французских граждан, в особенности евреев, проходили через его залы, словно вода, утекающая прямо в рейх. Четыре года гестаповцы не пускали в музей никого, кроме избранных: людей полковника Курта фон Бера, коменданта музея, и местного главы Оперативного штаба. Дисциплинированностью «штабные» не отличались – музей фактически с первого же дня оккупации стал рассадником подлогов, краж и интриг, в которых принимали участие все, начиная с руководства. Но, к огромному огорчению Розы Валлан, это ничуть не мешало успеху всего предприятия: волна за волной через залы музея проходили все новые партии украденных ценностей – и уезжали в Германию. И вот летом 1944 года этот кошмар наконец должен был прекратиться. Союзники уже укрепились во Франции, и никто не сомневался в том, что их прибытие в Париж неотвратимо. В июне Бруно Лозе, похожий на рептилию немецкий торговец искусством, пробравшийся в самую верхушку Оперативного штаба, вернулся с отдыха на лыжном курорте со сломанной ногой и болью в почках – или, если верить слухам, притворной болью. Ведь к тому времени отчаявшиеся немцы бросали на передовую всех, кто способен был держать оружие в руках. В конце июля, в решающие дни битвы за Францию, Лозе, заткнув за пояс револьвер, уехал в Нормандию со словами: «Вперед, на поле битвы!» Два дня спустя он вернулся, машина его была набита едой: цыплятами, свежим сливочным маслом, он привез даже целого жареного барана. И устроил в своей парижской квартире огромный пир, куда пригласил и главного соперника – начальника музея полковника фон Бера.

И вдруг в одночасье вся эта разгульная жизнь закончилась. «Уф», – выдыхала Роза Валлан в своих записках. Какое облегчение.

Но к облегчению примешивалась и тревога. За четыре года работы в музее Валлан составила для себя правила игры, благодаря которым ее пребывание в пасти льва можно было назвать если не приятным, то хотя бы терпимым. Раньше она знала, чего ждать. Она хорошо понимала окружавших ее людей. Доктор Борхерс, историк искусства, ответственный за оценку награбленных работ и внесение их в каталог, даже доверял ей свои секреты. Сам того не зная, он стал одним из ее главных информаторов. Многие тайны, поведанные Борхерсом, в итоге становились достоянием Жака Жожара и французского Сопротивления. Роза знала, что Борхерс не сдаст ее, потому что он считал ее своим единственным… не врагом. Герман Буньес, продажный искусствовед, которого переманили из благородной Службы охраны культурных ценностей Вольфу-Меттерниха к фельдмаршалу Герингу и в Оперативный штаб Розенберга, считал Валлан не заслуживающей внимания. А хитрый и трусливый Лозе хотел ее смерти. В этом она была уверена. Лозе был высокого роста, хорош собой и пользовался большой популярностью у парижских женщин, но Роза Валлан считала его скользким и опасным типом. Если какой-нибудь высокопоставленный нацист и пожелает от нее избавиться, то им будет Лозе. Да он и сам сообщил ей об этом в феврале 1944 года, когда поймал ее за попыткой прочитать адрес на документах об отправке.

– Одна ошибка – и тебя расстреляют, – сказал он, глядя ей прямо в глаза.

– Мы все здесь не дураки, чтобы рисковать, – ответила она, не отводя взгляда.

Только так и можно было противостоять Лозе. Никогда не показывать страха, не отступать. Стоит нацистам понять, что ты их боишься, они тут же тебя уничтожат. Надо быть сильной, чтобы давать им отпор, но не слишком, чтобы притупить их бдительность. Сложный баланс, но Роза достигла в его достижении совершенства. Сколько раз ее пытались уволить из музея, обвиняя в воровстве, шпионаже, саботаже или передаче информации врагу! Она всегда с пеной у рта отрицала свою вину. И после нескольких дней взаимных обвинений всегда возвращалась на свое место. На самом деле чем «подозрительнее» она становилась, тем больше ее ценили нацистские начальники. В особенности тот же Лозе, которого все подозревали в краже предметов из музея: он воровал их для своей коллекции, а также дарил друзьям и матери. Валлан знала, что он ворует: уже в октябре 1942 года она видела, как он прячет в багажник своей машины четыре картины. Но ничего никому не сказала. Во-первых, в том, что воры крадут у воров, была своя ирония. И, во-вторых, Лозе ценил ее несгибаемость и ее молчание. Она прекрасно отвлекала внимание. Роза подозревала, что ее худший враг был одновременно и ее тайным защитником.

Но все это продолжалось только до тех пор, пока держать ее в музее было удобно. Теперь же операция сворачивалась, союзники подходили к Парижу. В июне пропала французская секретарша, работавшая на Оперативный штаб Розенберга, – нацисты не сомневались, что она была шпионкой. Затем по обвинению в шпионаже арестовали немецкую секретаршу, которая была замужем за французом. Нацисты избавлялись не только от произведений искусства, но и от собственных помощников. При этом Роза Валлан почти не сомневалась, что из немногих французских работников она одна остается вне подозрений. Но это не значило, что ее не убьют. Еще немного – и нацисты будут устранять уже не шпионов, а свидетелей.

Финал драмы начался 1 августа. Немцы очищали музей, торопясь вынести все, пока не пришли союзники. Валлан осталась на своем месте, смотрела и слушала. Лозе нигде не было видно, угрюмый Буньес мерил ногами коридоры. А посреди суетящихся солдат стоял комендант музея полковник Курт фон Бер. Она вспомнила, как впервые увидела его в октябре 1940 года. В тот день он надел форму со всеми знаками отличия и стоял навытяжку, заложив руки за спину, словно копируя позу триумфатора со знаменитых фотографий главнокомандующего Германии. Высокий, красивый, фуражка набекрень – позже Валлан узнала, что так он прикрывал стеклянный глаз. Жизнелюбивый и очаровательный немецкий барон, хорошо говоривший по-французски. В тот день завоеватель фон Бер все еще праздновал победу, был настроен дружелюбно и явно был не прочь показать Розе, что нацисты не такие уж варвары. Поэтому великодушно позволил ей остаться в своем королевстве, бывшем когда-то ее музеем.

Четыре года спустя фон Бер казался совсем другим: сутулый, изможденный, на голове уже начала появляться лысина, а на лице – морщины. Теперь Валлан знала, что на самом деле «барон» происходил из обедневшей и опустившейся ветви баронского рода и разочаровал семью, прокутив и растратив молодость на пустые развлечения. Он даже не состоял в армии. Нацисты – смех да и только – назначили его главой французского Красного Креста. Фон Бер сам произвел себя в полковники и придумал собственную форму: черную, украшенную свастиками и подозрительно схожую с формой СС. Он был жалок, но и опасен. Теперь «полковник» наблюдал за поспешным уничтожением своего королевства, и если в нем и было что-то неординарное, то это глаза. Четыре года назад он казался настоящим завоевателем, жизнелюбивым и спокойным. А сейчас в его глазах читались настоящая злоба и ярость от осознания скорого поражения.

– Поосторожнее, – шипел он на неуклюжих немецких солдат, которые складывали картины в пачки и кое-как совали в ящики. Они явно боялись, явно мечтали сбежать. Что стало с хваленой немецкой дисциплиной?

Валлан хотелось подойти к фон Беру и сказать ему что-нибудь такое, что добило бы его окончательно. Но полковника окружала целая толпа вооруженной охраны. «Вот досада», – подумала она. Тут он заметил ее, и к злобе в его взгляде добавилась угроза. Валлан поняла: он размышляет о необходимости уничтожить свидетеля.

– Полковник! – отвлек его солдат, и фон Бер отвернулся, свирепо на него уставившись. – В грузовиках почти не осталось места.

– Найди новые грузовики, идиот, – прорычал он.

Роза Валлан тем временем скрылась. Не ее делом было насмехаться над фон Бером, да и убийцей она не была. Роза была шпионом, тихой мышкой, которая медленно, но верно проточила дыру в основании здания. Четыре года оккупации закончатся через несколько дней, а то и часов. Если надо залечь на дно, то именно сейчас. Но, как всегда, оказалось, что рисковала Роза не зря. Она узнала, что покидающие музей грузовики с последними награбленными немцами произведениями искусства не поедут сразу в Германию. Покрутившись по музею, она выяснила, что их отправят на станцию Обервиль в пригороде Парижа и там погрузят в товарные вагоны. Грузовики почти невозможно выследить, а поезд – гораздо проще. Тем более что Валлан удалось добыть даже номера вагонов. На следующий день, 2 августа 1944 года, в Обервиле были подготовлены к отправке пять вагонов, груженные ста сорока восемью ящиками украденных картин. Оперативный штаб быстро подготовил к отправке последний груз из Жё-де-Пом, но прошло несколько дней, а вагоны все еще стояли на станции. Ждали дополнительные сорок шесть вагонов с добычей от еще одной организации грабителей, подчинявшейся фон Беру: «М-Акцион» («М» означало «мебель»). Но, к ярости фон Бера, этих вагонов все не было и не было. Еще через несколько дней, когда Валлан отправилась на встречу к своему начальнику, Жаку Жожару, поезд № 40044 по-прежнему стоял на запасном пути. Роза принесла с собой копию нацистского приказа об отправке поезда с номерами вагонов, местами назначения груза (замок рядом с австрийским Фёклабруком, хранилище Никольсбург в Моравии) и перечнем содержимого ящиков. Валлан считала, что Сопротивлению следует попробовать задержать поезд. Ведь союзники могли войти в город в любой день.

– Согласен, – ответил Жожар.

Пока фон Бер вне себя от злости носился по платформе вокзала и осыпал проклятиями охрану и солдат, грузивших вагоны, Жожар передал информацию, полученную от Валлан, своим друзьям во французском Сопротивлении и попросил их остановить поезд. 10 августа поезд был готов к отправке, но тут началась забастовка французских железнодорожников, и из Обервиля никак не получалось выехать. К 12 августа поезд снова перевели на запасной путь, чтобы освободить дорогу другим поездам, в которых отступали перепуганные немцы. Уставшие охранники мерили платформу шагами, мечтая побыстрее оказаться дома. Ходили слухи, что французская армия уже в нескольких часах хода от Парижа. Отправку поезда все задерживали: то одна техническая неполадка, то другая.

Французы так и не пришли. Охрана вздохнула с облегчением. После почти трех недель ожидания поезд тронулся в направлении Германии.

Но доехал он только до Ле-Бурже, что всего в нескольких километрах от места отправления. Поезд, состоявший из пятидесяти одного вагона, набитого награбленным добром, был настолько тяжел, объяснили немцам, что вызвал поломки на линии, и для их исправления потребуется еще два дня. А когда все починили, было уже поздно – Сопротивление устроило столкновение двух поездов на узком участке путей. «Поезд искусства» был заперт в Париже. «Товарные вагоны, содержащие сто сорок восемь ящиков с предметами искусства, – писала Валлан Жожару, – наши».

Если бы все было так просто! Когда несколько дней спустя в Париж вошла 2-я танковая дивизия армии свободной Франции, участники Сопротивления рассказали союзникам о поезде, предупредив, насколько важно его содержимое. Отряд, посланный генералом Леклерком, обнаружил, что несколько ящиков вскрыты, содержимое двух украдено, а вся коллекция серебра пропала. В Лувр были отосланы сто сорок восемь ящиков с работами Ренуара, Дега, Пикассо, Гогена и других мастеров – сердце собрания Поля Розенберга, знаменитого парижского коллекционера, чей сын по совпадению командовал этим самым отрядом армии свободной Франции, осматривающим поезд. Но, к разочарованию Розы Валлан, остальные ящики перевезли из поезда в музей только через два месяца. Холодным декабрьским днем, ожидая начальника станции, чтобы он показал ей, что осталось в поезде, она все еще вспоминала об этой неудаче.

* * *

– Будьте любезны, мы бы хотели поговорить с начальником, – сказал Роример служителю станции Гар-де-Пантен. Он пытался согреть замерзшие руки своим дыханием, а позади него Роза Валлан задумчиво затягивалась сигаретой. «Я понимаю, что эта привычка порочна, – сказала она ему в одной из первых бесед, – но пока я могу курить, ничто остальное, кроме моей работы, уже не имеет значения».

Подобные загадочные высказывания были вполне в ее духе – она так и оставалась для него непостижимой. Он до конца жизни не смог понять, в каких они были отношениях. Роример не сомневался, что она ему симпатизирует. И не только потому, что Энро, как и Жожар до него, заверил Роримера, что Валлан давно наблюдает за ним и восхищается его деятельностью. Сама Валлан сказала ему об этом неделю назад, 16 декабря, когда он принес в комиссию несколько не самых значительных картин и офортов, найденных в американской воинской части.

– Спасибо, – сказала она. – А то ваши друзья-освободители иногда ведут себя так, словно прибыли в страну, жители которой совсем ничего не значат.

От Розы Валлан это звучало почти как интимное признание.

Но были ли они приятелями? И насколько Валлан доверяла ему на самом деле? Он вспомнил историю, которую рассказал ему Жожар: про то, как Валлан в одиночку вышла против огромной толпы, собравшейся в Жё-де-Пом в день, когда генерал Леклерк освободил Париж. Она не пускала людей в подвал, где во время оккупации хранилась коллекция музея.

– Она укрывает немцев! – крикнул кто-то.

– Коллаборационистка! Коллаборационистка! – разносилось по всему музею.

Спокойная, несмотря на дуло, приставленное к ее спине, Валлан показала собратьям-французам, что в подвале конечно же не было ничего, кроме котлов, труб и произведений искусства. А затем, невзирая на протесты, выставила их вон. Она была железной женщиной. Сильной и своевольной, ее легко можно было не понять и даже недооценить. Она обладала своими представлениями о долге и чести и продолжала защищать свои принципы даже под дулом автомата. Роример не знал точно, зачем Жожар рассказал ему эту историю: чтобы подчеркнуть скрытность и решительность Валлан? Сообщить о том, что у директора Лувра и его подчиненной много общего? Ведь Жожару тоже угрожали соотечественники.

Но как бы то ни было, Роример добился своего. 16 декабря, вернув в Жё-де-Пом найденные произведения искусства, Роример зашел к Альберу Энро, директору Комиссии по возвращению предметов искусства. Это Энро рассказал Роримеру про девять складов Оперативного штаба и вагоны, так и оставшиеся опечатанными. Он также посоветовал ему обследовать все эти места вместе с Розой Валлан:

– Она знает куда больше, чем рассказала нам, Джеймс. Может, с тобой она будет откровеннее.

Историю образования этих девяти складов Оперативного штаба поведала Роримеру сама Валлан, когда они отправились их осматривать. Шпионя в музее, она собрала адреса всех крупных нацистских складов в Париже, как и всех главных нацистских воров. Она сообщила эту информацию Жожару в начале августа. Он в свою очередь передал сведения новому французскому правительству. Несколько работ были возвращены в Лувр, а дальше – тишина. И вот Роза впервые отправлялась на склады, ради обнаружения которых сделала так много.

Они не нашли ничего особенного. На одном складе лежали тысячи редких книг, на другом – несколько незначительных работ, оставленных после того, как здесь побывало французское правительство. Иными словами, очередной тупик, еще одна неудача. И хотя в письмах домой Роример все еще утверждал, что любит свою работу, удовольствие от нее омрачалось сомнениями и даже разочарованием.

Роример скучал по дому. В Англии он решил не посылать родным сентиментальных писем, потому что они только «вызовут у пишущего и его корреспондентов лишние переживания». Шесть месяцев он послушно следовал собственному правилу. Но в конце октября не выдержал и написал жене: «Я часто, если не постоянно, думаю о твоих бедах. Я бы и хотел помочь тебе в житейских делах, но понимаю, насколько глупо сейчас пытаться делать что-то, кроме планирования нашей счастливой совместной жизни в будущем. Я не спрашиваю о нашем ребенке, не пишу, как я мечтаю увидеть Анну. Это будет нечестно. По той же причине я сказал тебе ранее, что не пишу слезливых писем о растраченных впустую эмоциях. Но когда я вижу ребенка нашего консьержа, я понимаю, как тяжело лишиться тех счастливых минут, что мы должны были проводить вместе».

Анне было восемь месяцев, и отец никогда ее не видел. И даже не надеялся увидеть дочь в ближайшем будущем.

Он был измотан, он смертельно устал. И служба становилась все тяжелее – его удручали череда неудач, жестокая бюрократия, бесконечные мелкие неприятности, отдаленность от семьи и друзей. В конце ноября чашу переполнило одно, казалось бы, ничтожное происшествие: украли его любимую пишущую машинку, которую он приобрел, продвигаясь с войсками по Франции. Стоила машинка, может, и гроши, но других было не купить, и ему пришлось писать матери с просьбой выслать ему новую, на что требовалось специальное разрешение армии. Мать без конца просила писем, писем и еще писем, а как он будет писать их без машинки? Несколько недель спустя (но все еще без машинки) Роример оглядывался назад и не понимал, почему так взвинчен. Он не сознавал, что его проблема куда глубже. Несмотря на все ужины, великолепные памятники Парижа и веру в свою работу, он понемногу начинал понимать, что настоящая работа по охране памятников была не здесь. Все самое важное уже находилось в Германии, а Роример терпеть не мог быть вдалеке от самого важного. Возможно, он еще не отдавал себе отчета, что для него эта война была прежде всего возможностью выполнить «то, что называют службой на благо человечества», и ему не терпелось это сделать.

Вот почему он не слишком расстроился, когда в складах Оперативного штаба не нашлось ничего интересного. Стоя там и оглядывая пустые комнаты, он представлял их входом в какой-то другой мир. Впервые за эти месяцы он приблизился к чему-то большому. Один лишь вид складов, которые нацисты набивали ящиками «конфискованных» вещей, помог ему понять масштабы грабежей. Это был не случайный ущерб, не акт возмездия, а огромная сеть тщательно спланированных воровских операций, раскинутая по всему Парижу, по всем дорогам, ведущим в Германию, вплоть до кабинета Гитлера в Берлине. И показал ему эту сеть Жожар. Жожар был дирижером оркестра, человеком, играющим в собственную игру, единственным, у кого было достаточно дальновидности и связей, чтобы хоть как-то противостоять нацистской жадности. Он защитил музеи и государственные коллекции, но почти ничего не смог сделать, чтобы спасти частные коллекции – бесценные произведения искусства, принадлежавшие французам. Жожар приоткрыл ему дверь в «потерянный мир», но именно Розе Валлан суждено было стать его проводником.

Первые девять объектов, которые опознала Валлан, были зданиями. Десятым и, несомненно, самым важным – художественный поезд. Тридцать шесть ящиков, которые она с таким трудом нашла в последние ужасные дни нацистской оккупации, вернулись в Лувр, но к началу октября еще сто двенадцать не были найдены. И, несмотря на постоянные запросы Жожара, никто не мог сообщить музейщикам, что с ними сталось. Информация о том, на какой путь отогнали оставшиеся «вагоны искусств», затерялась в бюрократической неразберихе. Загадка внезапно разрешилась сама собой 9 октября, когда с Лувром связалась муниципальная полиция Пантена. Они неоднократно обращались в правительство, но так и не дождались никаких действий в связи с поездом, стоявшим рядом с Пантеном, под мостом Эдуара-Вайяна. У полиции не хватало людей, чтобы охранять предметы искусства, к тому же поезд находился в опасной близости к товарным вагонам с оружием и боеприпасами.

Музейщики ринулись в Пантен. 21 октября Роза Валлан послала Жаку Жожару записку, сообщая, что между 17 и 19 октября последние сто двенадцать ящиков «обнаруженных предметов искусства» были наконец доставлены в Жё-де-Пом. Некоторые ящики были вскрыты, что-то пропало, и Роза переживала, что «точно так же разграбят и большинство товарных вагонов поезда, содержавших конфискованное имущество евреев». Это и были те самые сорок шесть вагонов, осмотреть которые они приехали с Роримером.

Из здания станции навстречу им вышел какой-то старик.

– Я месье Малербо, начальник станции.

– Это вы направляли «поезд искусств», тот самый, в котором были Сезанн и Моне?

Мужчина настороженно взглянул на Роримера, затянутого в форму, и на невзрачно одетую женщину, курящую сигарету за его спиной. В Париже все еще было полно немецких шпионов и диверсантов, и многих из них снедала жажда мести. Осторожность не помешает.

– А вы почему спрашиваете?

– Я младший лейтенант армии США Роример, секция Сены. А это – мадемуазель Валлан из Национальных музеев. Это она рассказала Сопротивлению о поезде.

– Мне жаль, – ответил смотритель, – но все произведения искусства забрали.

– Мы хотим увидеть то, что осталось.

Старик, казалось, удивился:

– Тогда идите за мной.

Содержимое вагонов было выгружено в обшарпанный склад.

– Ну, с богом! – сказал Роример Валлан, пока начальник станции возился с дверью.

Прошлые девять складов были почти пусты к моменту их прибытия, но этот обещал сокровища. Роример уже предвкушал, что они сейчас обнаружат.

Но внутри холодного склада ему открылась совсем не та картина, какую он ожидал увидеть. Он и сам точно не знал, что найдет, но точно не огромную кучу обычных домашних вещей. А между тем его взгляду предстала внушительная, вдвое выше его гора диванов, стульев, зеркал, столов, сковородок, кастрюль, картинных рам и детских игрушек. Их количество поражало, хотя на деле – всего-то сорок шесть вагонов. Как стало известно после войны, «М-Акцион» отправил в Германию двадцать девять тысяч четыреста тридцать шесть таких вагонов с мебелью, утварью и прочим скарбом.

«И для этого они откладывали отправку “поезда искусств”, – думал Роример, упав духом, – это же ничего не стоит! Просто мусор». Но тут он остановил себя: когда-то все это принадлежало людям, из этих осколков складывалась их жизнь. Нацисты просто ходили по домам и выгребали все, вплоть до семейных фотографий.

– Вы, кажется, разочарованы? – сказала Валлан, засовывая руки в карманы.

Скрытый смысл ее слов поразил его, словно молния. Она же знала номера вагонов, в которые были упакованы ценности! Валлан знала, ну, или предполагала, что ничего ценного в этом поезде больше не было. Но она должна была увидеть этот склад своими глазами. Задержка поезда была ее личной победой, но сама она не могла взглянуть на эти вагоны. Она – всего лишь женщина, стоящая на нижней ступеньке бюрократической лестницы. У Валлан была информация, а у офицера армии США Роримера – доступ. Он был ее ключом в места, куда ее раньше не пускали, – а ведь она рисковала своей жизнью, чтобы их обнаружить.

Роример подумал об информации, которой она скорее всего обладала. Только с помощью Валлан он мог найти украденное и вернуть его законным владельцам. При этом Роза была скована грузом огромной бюрократической пирамиды и нуждалась в нем не меньше, чем он в ней.

– Вы знаете, где они, – сказал он. – Украденные ценности.

Она повернулась, собираясь уходить.

– Вы знаете, где они, не так ли, Роза? – Он ускорил шаг, чтобы поспеть за ней. – Чего же вы ждете? Того, кому сможете довериться?

– Все-то вам известно, – ответила она с улыбкой.

Роример схватил ее за руку:

– Пожалуйста, поделитесь информацией со мной. Вы знаете, что я использую ее именно так, как вы хотите, – для Франции.

Она вырвалась, улыбка сошла с ее лица.

– Я скажу вам, где они, – ответила она. – Но в свой черед.

Глава 22

Арденнская операция

Западный фронт

16–17 декабря 1944

Роберт Поузи не мог больше ждать. Он решил открыть последний подарок от Элис – большой пакет с надписью «С любовью от семьи» – только рождественским утром, и не раньше. Но прошло уже шесть дней, как он получил посылку, а на календаре было всего лишь 16 декабря. Он не выдержал. Разорвал упаковку, и пальцы коснулись холодного пластика. Поузи достал подарок из коробки. Это была граммофонная пластинка.

«Самым удивительным из всех подарков, – писал он жене тем вечером, – было граммофонное поздравление с Рождеством. Я тут же помчался в отдел спецназначения. Сержант поставил пластинку на одно из радиопатефонных устройств, а я сидел в другой комнате и слушал ее по радио. Это лучший подарок на свете. Ваши голоса были прекрасно слышны, и даже твои не предназначенные для записи наставления Деннису: “Говори, что хочешь” – дошли до меня, не потеряв ни единого звука. Как будто я слушал по радио передачу, которую ведете вы двое. Простым поворотом ручки я мог при желании сделать ваши голоса громче или тише. А песенка просто очаровательна! Было таким утешением услышать ваши голоса. Как будто ничего не изменилось. Я почему-то ожидал, что голос Денниса будет звучать старше, чем во время нашей последней встречи, но понимаю, что он все еще маленький мальчик, а мой котенок [Элис] все такой же стеснительный».

Той же ночью Поузи ждало еще одно неожиданное известие. Военное радио сообщило: немцы перешли в наступление, союзники отступают.

Уокер Хэнкок услышал про Арденнскую операцию на следующий день: его остановил передовой отряд и сообщил, что бельгийская деревня, которую он планировал осмотреть, оказалась в руках немцев. Всю следующую ночь Хэнкок ехал с фронта в затемненной колонне, часами не сводя глаз с зеленого рефлектора джипа, едущего впереди него. Их обстреляли только один раз. Ночь Рождества Хэнкок провел в погребе в бельгийском Льеже, на следующее утро литургия была прервана немецкой бомбардировкой.

Рональд Бальфур встретил наступление немцев в госпитале. 29 ноября, через четыре дня после вступления 1-й канадской армии в Голландию, он сломал лодыжку в серьезной автомобильной аварии. Он не вернется к активной службе до середины января.

Джорджа Стаута, как он ни старался избежать повышения, официально перевели в 12-ю группу армий США в начале декабря. Надежды Уокера Хэнкока на скорое возвращение своего наставника в 1-ю армию США рухнули. Теперь он надолго застрянет в штабе под Парижем, в Версале. 14 декабря 1944 года Стаут провел, осматривая средневековое собрание дворца вместе с Джеймсом Роримером, а последующие несколько недель – работая над отчетом о работе ПИИА за 1944 год.

«Большую часть времени я сейчас провожу в четырех стенах, – писал он Марджи, – за столом. И ничего не имею против, поскольку погода стоит ужасная». Это была худшая зима за всю новейшую историю: с туманами и такими холодами, что замерзало даже дизельное топливо. Париж страдал, заваленный снегом.

Поскольку пехота понесла тяжелые потери от немецкой атаки, 3-й армии требовалось пополнение. И в нее добровольцем пошел Роберт Поузи, хранитель памятников из Алабамы, который мечтал быть солдатом. Поузи не проходил подготовку для битвы, у него было такое ужасное зрение, что он не разглядел бы врага и за сто метров, но приказ был прост: «Стреляй, пока можешь». И он следовал приказу. Стрелял в сторону замерзшего, заснеженного Арденнского леса, пока у него не кончились боеприпасы, затем перезарядил оружие. Между неподвижными стволами деревьев свистели вражеские пули, но когда его однополчане снова начали стрелять и продвигаться вперед, он последовал их примеру, стреляя через поляну в туманный лес.

Глава 23

Шампанское

Париж, Франция

Канун рождества 1944

А в это время в Париже Роза Валлан с трудом пробиралась через сугробы снега. Несколько дней назад, когда немцы обрушились на союзников в Арденнском лесу (в том числе на Роберта Поузи), она послала Джеймсу Роримеру бутылку шампанского. Роза боялась, что была слишком груба с ним в «поезде искусств», и не хотела, чтобы он понял ее превратно. Он не скрывал, что хочет получить от нее информацию, и ей это нравилось. Она была довольна днями, которые они провели вместе, осматривая нацистские склады. Оба они были музейными профессионалами, их объединяла любовь к искусству. Валлан восхищали и личные качества Роримера: трудолюбие, упорство, настойчивость, сообразительность, позволявшая схватывать все на лету. И еще ей нравилось, что он относился к ней с уважением, ценил все, чего ей удалось достичь. Она хотела, чтобы он знал, насколько для нее важно, что они стали друзьями и соратниками. Отсюда – шампанское. В ответ он пригласил ее на бокал вина. В тот вечер, пробираясь сквозь снег, она не могла не думать, что стоит на пороге принятия важного решения. Оставалось только понять какого.

Это был долгий путь. Роза Валлан происходила из скромной семьи, у которой не было ни денег, ни коллекций искусства. Ее детство прошло в маленьком городке, затем она училась живописи в Лионе, а оттуда отправилась в Париж и вела там жизнь нищенствующего художника – звучит романтично, пока на собственной шкуре не поймешь, как трудно существовать без гроша в кармане. Реальность заставила ее получить степень в Национальной высшей школе изящных искусств и дипломы искусствоведа в школах Лувра и Сорбонны. Валлан намеревалась преуспеть в художественной столице Европы. Первой возможностью показать себя стал Жё-де-Пом, куда она поступила волонтером, чтобы быть ближе к искусству. Это было обычной практикой: люди искусства со страстью относились к своему предмету и часто работали в музеях, особенно таких как Лувр, бесплатно. По большей части добровольцы происходили из богатых аристократических семей и не нуждались в жалкой музейной зарплате. Роза Валлан, не имевшая ни денег, ни связей, была исключением. Она зарабатывала на жизнь, давая частные уроки, а в свободное время резала по дереву, рисовала и училась. Она так и не дождалась повышения в музее. Французы с большой щепетильностью относились к титулу куратора: его можно было получить только официально. И Валлан после десяти лет, проведенных в Париже, знала, как тяжело добиться такой чести. Но она все равно не собиралась сдаваться.

А потом грянула война.

В 1939 году Роза помогала директору Национальных музеев Жаку Жожару подготовить эвакуацию французских предметов искусства, принадлежавших государству. В 1940-м она вместе с остальными жителями Парижа бежала от немецкого наступления и застряла в ужасной пробке под городом. Над головой стоял рев истребителей люфтваффе, в полях мычали несчастные коровы, которых некому было подоить. Но как только битва закончилась, Роза вернулась на свою неоплачиваемую должность в музей.

А затем в октябре 1940 года ее жизнь изменилась. Через четыре месяца после нацистской оккупации Жожар лично попросил ее остаться в музее: следить за нацистами и докладывать ему об их действиях. Та еще просьба – требовать от волонтера остаться, чтобы ввязаться в опасную слежку за нацистами. Но Валлан тут же ухватилась за предоставленную ей возможность. Она и так не собиралась бросать работу, хотя среди французов – сотрудников музея уже мало кто ходил на службу каждый день. К тому же Жожар превратил ее труд в высокую миссию. Он подарил ей возможность действовать не только в собственных интересах, но и в интересах Франции.

Вскоре Жожар вызвал Валлан во второй раз и дал ей особое задание. Он и «хороший нацист» граф Вольф-Меттерних путем долгих переговоров сумели организовать переезд награбленных предметов искусства из немецкого посольства в три зала в Лувре. Теперь в этих залах уже не оставалось места. К Жожару явились полковник фон Бер и Герман Буньес, вороватый ученый-искусствовед из Службы охраны культурных ценностей, требуя дополнительных помещений. В те первые дни царила полнейшая неразбериха. Город только что пал, и каждая нацистская организация тащила, что могла. Жожар подумал, что будет мудро объединить все награбленное в одном месте. Так что он направил нацистскую верхушку в Жё-де-Пом и позволил устроить там склад ценностей. Но с одним условием: чтобы французам было позволено создавать списки всего, что туда попадает. Он хотел, чтобы за эти списки отвечала Роза Валлан.

«Иногда, – думала Роза, бредя под декабрьским снегом, – судьба просто настигает тебя».

Она не справилась с заданием. Почти с самого начала было понятно, что все идет не так, как задумано. В первое утро нацистской власти, 1 ноября, она пришла на работу, думая, что ее ждет бумажная волокита. Но к ней в музей явилась чуть ли не армия нацистов. Они все продумали заранее – это было очевидно. Грузовик за грузовиком прибывали произведения искусства, солдаты в форме под командованием полковника фон Бера разгружали их и заносили внутрь. После обычной музейной тишины Валлан оглушил грохот солдатских сапог и лай немецких приказов. Но еще больше ошеломляла очередь солдат с ящиками, выстроившихся перед входной дверью, и очередь набитых до отказа грузовиков, ожидавших на улице.

На следующее утро солдаты вернулись. Они вскрывали ящики ломами и передавали картины из рук в руки, складывали их в залах музея стопками по пять-шесть штук. Действовали как в лихорадке. Картины роняли на землю, холсты рвались – неизбежное зло в такой спешке. Но офицеры кричали только: «Schneller, schneller! Быстрее, быстрее!» Потом картины начали валить одну на другую. Роза Валлан бродила по музею, словно в тумане. Перед ее глазами были великие произведения искусства, многие без рам, поврежденные в спешке, истоптанные немецкими сапогами. Но офицеры все так же орали: «Schneller, schneller!» К концу того дня в музей было доставлено и разгружено больше 400 ящиков. На многих из них стояли имена владельцев: Ротшильд, Вильденштейн, Давид-Вайль.

На следующий день Валлан вместе с несколькими помощниками поставила в коридоре стол. Мимо проносили картины, а французы так быстро, как могли, записывали название и художника. Вермеер. Рембрандт. Тенирс. Ренуар. Буше. Среди картин было много известных, она моментально их узнавала, но не успевала записывать названия. Роза была глубоко погружена в свою работу, когда за ее плечом возник человек в форме и принялся изучать список. Это был Герман Буньес, вор из Службы охраны культурных ценностей, который вместе с фон Бером придумал план конфискации музея. Суровый и жестокий Буньес, несмотря на молодость, уже сутулился – вероятно, под грузом собственной мерзости. Когда-то он был ученым, но потом предал все, во что верил, ради иллюзии нацисткой власти. В последующие несколько лет бок о бок с Лозе и другими служащими Оперативного штаба он будет красть, плести интриги, применять насилие и угрозы. Но в первый день в Жё-де-Пом он просто посмотрел на список, который она писала, – тот самый список, на который он и фон Бер согласились в разговоре с Жожаром несколько дней назад, – и захлопнул ее тетрадь.

– Довольно, – скомандовал он, и на этом работа Розы Валлан была окончена.

Но они так ее и не вышвырнули. Полковник фон Бер с великодушием победителя позволил ей остаться в роли хранителя постоянной коллекции музея, состоявшей из современного искусства вроде «Матери художника» Уистлера, которое нацисты все равно презирали. «Судьба не приходит сразу, – думала Валлан, переходя тихие улицы замерзшего Парижа несколько лет спустя, – она складывается из тысячи, казалось бы, незначительных мгновений, выстраивающихся в единое целое благодаря интуиции и усердной работе, как магнит устремляет в одном направлении металлические опилки».

Она недолго ждала явления своей судьбы – это случилось спустя всего три дня после того, как Жожар дал ей задание. В первый день музей был пуст. Во второй день все углы и закоулки забили произведениями искусства. В третий день здесь устроили показательную закрытую выставку. По стенам со вкусом развесили картины и гобелены, между которыми расставили скульптуры. В каждом зале были диваны для созерцания, перед ними расстелены дорогие ковры. По углам стыло в ведерках со льдом шампанское. Охрана стояла навытяжку, на коричневой форме выделялись красные повязки и черные свастики. Полковник фон Бер, Герман Буньес и остальные тоже были в форме, некоторые даже в касках – как будто они в армии и отправляются на битву. Все эти нацисты в высоких начищенных сапогах одновременно впечатляли и пугали. Роза Валлан понимала, что они ждали своего «короля».

Этим человеком был не Гитлер. И не Альфред Розенберг. Грабеж в Жё-де-Пом, может, и был организован от имени Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга – но не более того. Розенберг был твердолобым нацистом, и его единственной целью было доказать дегенеративность евреев. Его не интересовало искусство. Он не видел возможностей, сокрытых в предоставленном ему Гитлером карт-бланше: праве перевозить в Германию все, что могло оказать содействие в исследовании еврейской неполноценности. Валлан вспомнила один из редких визитов Розенберга в музей. К тому времени, в конце 1942 года, он, должно быть, уже осознал, что упустил власть. Он шаркал по музею в сопровождении лишь нескольких помощников. К его приходу залы украсили разве что горшками с хризантемами. Пахло как на похоронах.

Как это не походило на визиты настоящего хозяина, вовремя ухватившегося за возможность, предоставленную Оперативному штабу! С какой невероятной заботой устраивались для него персональные выставки, где все было тщательно подобрано под его вкус. Бутылки шампанского не просто открывали прямо к его приходу – их «саблировали»: сабля медленно скользит по горлышку бутылки, а затем отрубает его, оставляя пробку нетронутой. Подхалимы из Оперативного штаба превозносили его художественное чутье и военные победы, а потом следовали за ним по пятам, жадно ловя каждое его слово и смеясь над его дурацкими шутками. А хозяин купался во всем этом внимании – Герман Геринг, рейхсмаршал нацистской армии и правая рука Гитлера, был человеком тщеславным и жадным.

Роза Валлан никогда не забудет его эксцентричных выходок. Для него специально шили форму, чаще всего с золотой вышивкой и шелковой шнуровкой, и на каждой было больше эполет, кисточек и медалей, чем на предыдущей. В кармане он носил изумруды и позвякивал ими, как другие позвякивают мелочью. Он пил только лучшее шампанское. Явившись обыскивать ювелирную коллекцию Ротшильдов в марте 1941 года, он взял два лучших экземпляра и просто засунул их в карман, словно стянул лакричные конфеты в бакалейной лавке. Если он крал ценности размером побольше, то просто прицеплял еще один вагон к своему личному поезду и уволакивал их, как Цезарь тащил военные трофеи за своей императорской колесницей. Когда он ехал в Берлин, то в вагоне возлежал на постели в необъятных размеров красном шелковом кимоно с тяжелой золотой отделкой. Каждое утро он нежился в ванне из красного мрамора, выполненной на заказ, шире стандартных, – чтобы вместить его тушу. Он ненавидел поездную качку, потому что от нее в ванной расплескивалась вода. Поэтому когда рейхсмаршал Геринг принимал ванну, его поезд останавливался. А вслед за ним останавливались все поезда кругом. И только после того, как рейхсмаршал заканчивал купание, составы с боеприпасами, провизией и солдатами могли продолжить свой путь.

Но все это будет позже. А пока в Жё-де-Пом посреди всего великолепия, устроенного в его честь, тучный рейхсмаршал ковылял по музею в длинном коричневом пальто, изношенной шляпе, натянутой почти на глаза, но в щегольском костюме, подчеркнутом ярким шарфом. Увидев его в тот день впервые, Валлан подумала: толстый, любящий показать себя, но вместе с тем наделенный до странности посредственным вкусом человек.

Уже потом она поняла, что именно происходило в тот день в музее. Геринг был не только рейхсмаршалом, но еще и главой люфтваффе, германских ВВС. Он клятвенно обещал Гитлеру, что люфтваффе одержат победу над Великобританией. Когда он прибыл в Жё-де-Пом 3 ноября 1940 года, люфтваффе вело битву за Британию уже четыре месяца и три – бомбило Лондон. Немцы проиграли. Это был первый проигрыш люфтваффе, и Геринг был за него в ответе.

В то же время и личная битва Геринга за сокровища Западной Европы шла без особого успеха. Для ненасытного рейхсмаршала это было, пожалуй, еще более досадно, чем проигранное сражение над Ла-Маншем. После нацистского блицкрига художественный рынок Голландии и Франции словно прорвало. Как стервятники, слетелись коллаборационисты, оппортунисты и нечистые на руку перекупщики, которые безо всяких угрызений совести крали, закладывали, меняли произведения искусства, чтобы получить визы на выезд из Европы. Сотни немцев с набитыми кошельками пытались извлечь выгоду из царящих в оккупированных странах беспорядков. Безжалостный Геринг обладал огромной властью, но он был еще и тщеславен, поэтому многие его дурачили. Он тратил значительную часть времени и энергии на переговоры с перекупщиками и не получал даже половины желаемого. Он прибыл в Париж, чтобы утешиться новыми приобретениями.

В холодный зимний день 3 ноября 1940 года в Жё-де-Пом его подчиненные показали ему не просто вожделенные произведения искусства, а целый новый мир. Это была гениальная затея. Герингу продемонстрировали крупицу богатств Франции и намекнули, как просто было бы получить остальное. Зачем нужен торг, переговоры и конкуренция с другими нацистами, когда у Розенберга есть лазейка, чтобы просто красть? Задним числом Роза Валлан поняла, что выставка была спектаклем для одного зрителя. Постановкой, которую устроили полковник фон Бер, Герман Буньес и личный художественный куратор Геринга Уолтер Андреас Хофер. Они знали, чего хочет рейхсмаршал, и знали, что могут ему это дать. Все, что им оставалось, – показать ему, что теперь все возможно. Металлические опилки их судеб сложились в заданный узор. Они сказали ему: мы – твои люди, твоя организация и вот что мы можем тебе дать. Только прикажи.

Когда двумя днями позже, 5 ноября 1940 года, Геринг вернулся в музей, это был другой человек. Валлан могла разглядеть в его глазах триумф и волчий блеск удовольствия. Он, громко бахвалясь, обсуждал произведения искусства со своими экспертами, защищал достоинства любимых картин, снимал полотна со стен, чтобы получше их разглядеть. За прошедшие два дня он все понял. И даже подготовил приказ. С этого момента по распоряжению рейхсмаршала, одобренному фюрером, у Гитлера было право первого выбора ценностей, конфискованных Оперативным штабом. У Геринга – второе. Розенберг был третьим. Розенберг, конечно, протестовал, но Гитлер встал на сторону Геринга. Розенберга вообще не очень-то жаловала нацистская верхушка. «Весь мир, – думала Валлан, – ненавидит этого человека». А право первого выбора Гитлера, конечно, устраивало. Рейхсмаршал в своем стремлении к власти не забывал о фюрере и тем снискал себе расположение хозяина. И заодно получил власть над наследием Франции.

С той поры все пошло по накатанной колее. Операция штаба Розенберга в Париже от начала и до конца была личной грабительской акцией Геринга. Двадцать один раз он приходил в Жё-де-Пом, где его неизменно приветствовали личные прислужники: полковник фон Бер, Герман Буньес, позже к ним присоединился торговец искусством Бруно Лозе, представитель Геринга в Оперативном штабе Розенберга. Их всех тянуло к Герингу, потому что в нацистском мире рейхсмаршал мог наделять властью. Настоящей властью – когда ты можешь сказочно разбогатеть, волен распоряжаться чужими жизнями и менять мир. И нацисты из музея все это заглотили. Они воображали, что служат при королевском дворе. Жадный Лозе пытался заработать на всем. Охочий до титулов фон Бер пробрался в самые изысканные круги общества оккупированного Парижа. Мечтавший о власти Буньес получил высокую должность.

Когда Вольф-Меттерних обнаружил, что Буньес мешает Службе охраны культурных ценностей, он его уволил. Геринг назначил Буньеса офицером в люфтваффе и сделал его директором Художественного музея СС в Париже. До этого Буньес был мелким ученым и незначительным функционером, теперь же он возглавил важное учреждение культуры. Такова была власть рейхсмаршала. И «счастливчики» из музея, в особенности Буньес и Лозе, преклонялись перед этой властью.

Улицы Парижа пронизывал ледяной ветер. Несмотря на толстое пальто, Роза Валлан замерзла и на время спряталась от ветра в дверной нише. Она была уже совсем рядом с квартирой Джеймса Роримера, в квартале или двух, и действительно чувствовала, что приближается к важному решению. Она закурила сигарету. Валлан вела жизнь аскета в маленькой квартирке почти без мебели и не могла позволить себе такую роскошь, как друзья. Все это – часть самозащиты. У нее нет привязанностей, которыми нацисты могли бы воспользоваться. Нет близких людей, которым она поверяла бы секреты, личные и рабочие. Внезапно Роза поняла, что, возможно, самый близкий друг – это ее начальник, Жак Жожар. Она преклонялась перед ним и всю жизнь будет ему благодарна.

Но, может, Жожар толкает ее к Роримеру? Над этим вопросом она билась уже неделю. Американский хранитель памятников, несомненно, пользуется доверием и уважением Жожара. Несколько раз Жожар буквально заставлял их работать вместе, и благодаря этому утерянные парижские ценности обнаруживались быстрее, а между Розой и Джеймсом начала зарождаться дружба.

Но может ли она довериться Роримеру? Она прожила четыре года, собирая информацию. Четыре года лишений. В первые месяцы она испытывала только страх. Но постепенно Валлан привыкла к своей роли. В июле 1941 года французский куратор музея заболел, и Жожар назначил ее – после долгих лет волонтерства! – старшим сотрудником и определил ей зарплату. К тому времени Роза уже управляла обслуживающим персоналом нацистов – задание, которое делало ее невидимой и позволяло передвигаться по музею. Она также регулярно передавала информацию Жожару, зачастую через его верную секретаршу Жаклин Бушо-Сапик. Иногда ее отчеты были написаны на бланках Лувра, иногда – на первом попавшемся клочке бумаге. В качестве старшего сотрудника Жё-де-Пом Валлан имела право беспрепятственного прохода в Лувр. Она знала, что ее невзрачные наряды позволяют ей миновать охрану без личного обыска.

В последующие годы страха стало меньше, и она научилась рисковать. Было слишком сложно запоминать приказы об отправке, номера вагонов и адреса, так что она начала их записывать. Затем Роза стала относить их на ночь домой, чтобы переписать, на следующее утро всегда аккуратно возвращая в папки до прихода нацистов. Она подслушивала упаковщиков, секретарш и нацистских офицеров и запоминала разговоры наизусть, а нацисты и не подозревали, что она понимает немецкую речь. Во всем, что казалось документации, немцы были дотошны до крайности: они все фотографировали и обо всем докладывали. Она крала негативы и по ночам проявляла их, так что у нее были снимки, которые делали и Хофер, и фон Бер, и Лозе, и Геринг. Валлан изучила даже журнал вахтенного и знала обо всех, кто входил и выходил в закрытые для публики залы. И у нее были списки: произведений искусства, вагонов, адресов назначения.

Но ей это дорого обошлось. Годы бессонных ночей. Недели панического страха, притупившегося до вялого осознания, что ей, возможно, не пережить оккупации. Может ли она действительно поделиться всем, что узнала и собрала, с американским офицером?

Она смотрела на неприметную дверь через дорогу, на укутанную женщину, с трудом пробиравшуюся сквозь снег. Вместо ответа на нее нахлынул восторг от возможности после всех этих лет принять собственное решение – решение гражданки свободной Франции. Она вспомнила первые проблески надежды, когда 19 августа 1944 года раздались выстрелы отрядов Сопротивления. О таком не забудешь. Работники метро устроили забастовку, затем полиция, наконец – почта. Общее восстание ожидалось со дня на день, но когда послышались первые выстрелы… Небо над Парижем вздрогнуло, словно крышка над кипящей кастрюлей. Город отозвался криками восторга и радости. Валлан была в Лувре, с другими кураторами. Они хотели поднять над музеем французский флаг. Жожар сказал «нет». Их долг был охранять искусство. Они не могли рисковать, бросая вызов немцам.

В тот день Роза вышла из Лувра и отправилась в Жё-де-Пом, полная решимости защищать искусство до конца. На внешнем углу музея стояла немецкая наблюдательная вышка. Немецкие пулеметные установки на ступенях еще не остыли от стрельбы. Всю ночь в сад Тюильри стягивались немецкие войска, чтобы подготовиться к обороне. Недалеко от музея партизаны рубили деревья, выворачивали булыжники из мостовой и строили баррикады. Из окон верхнего этажа ей были видны «ситроены», раскрашенные в цвета свободной Франции. Но ничего не случилось, и в последующие дни Париж продолжал бурлить.

Напряжение прорвалось ночью 24 августа. Небо разрывали взрывы, на ноги поднялась полиция. Вдоль Сены свистели артиллерийские снаряды. В темноте отсвечивали красным разогретые дула немецких пулеметов. На следующий день немецкие солдаты укрылись за статуями во дворе Жё-де-Пом, обложенными мешками с песком. Валлан видела, как их обстреливали. Напуганный юный солдатик отстал от своего отряда, и его убили прямо на ступеньках музея. Остальные сдались. Всего через два часа танки генерала Леклерка выстроились на улице Риволи. Его солдаты складывали оружие и каски пленных немцев в музее, а ликующие парижане приветствовали солдат с террасы внизу.

А затем – пулеметный огонь, крики и толпа, в смятении вышибая окна и двери, ринувшаяся в здание музея. Музейного работника, которому хватило глупости забраться на крышу, чтобы наблюдать прибытие войск Леклерка, поймали и обвинили в том, что он немецкий шпион. Ей пришлось просить пощадить бедолагу у нескольких офицеров, прежде чем один из них наконец вмешался. Когда она не пустила толпу в подвал, где хранилась основная коллекция музея, ее обвинили в укрывательстве немцев. «Коллаборационистка! Коллаборационистка!» Французский солдат приставил оружие к ее спине. Спускаясь по лестнице в подвал, она вспоминала, как утром того же дня нашла молодого немецкого солдата, спрятавшегося в одной из караульных будок. А что, если там окажется еще один? Неужели, думала она, после всего, что ей пришлось вынести, жизнь кончится вот так? «Мой долг, – подумала Роза, – служить только искусству». Так она думала и сейчас.

Валлан вспомнила историю с «поездом искусств», едва не окончившуюся катастрофой: два месяца бесценные сокровища были брошены на боковой ветке железной дороги из-за бюрократической неразберихи. Она переживала, что некоторые члены художественной элиты могут счесть ее эгоисткой. Наверное, они считают, что она придерживает информацию, которой владеет, чтобы придать себе веса. Кое-кто поговаривал, что она все выдумала, что на деле ей просто нечем делиться. В конце концов, она была обычным сотрудником музея, даже не куратором.

В чем-то, возможно, они были правы. Валлан вышла из себя, когда 25 октября газета «Фигаро» напечатала статью о «поезде искусств», отдав все лавры за его обнаружение Французским железным дорогам. Она написала Жожару, напоминая, что статья «лишает Национальные музеи причитающихся им заслуг». Но настоящие ее чувства раскрылись в предыдущем абзаце. «Лично я, – писала она, – смогу счесть себя счастливой, когда факты разъяснятся и предстанут в своем истинном свете, потому что без информации, которую мне удалось предоставить, было бы невозможно выследить этот груз украденных картин в бесконечном количестве поездов, уходящих в Германию».

Валлан докурила сигарету и устремила взгляд на заснеженную парижскую улицу. Да, она хотела признания. Возможно, судьба поместила ее в нужное время и место, но она сумела воспользоваться дарованным ей шансом. Остальные убежали, попрятались, а некоторые даже перешли на сторону нацистов. Она рисковала жизнью за свою страну и свои убеждения. Но не для личной славы. Она защищала искусство.

А лучше всего для искусства сейчас было бы забыть про бюрократов и внутренние дрязги французского правительства и отправиться к Джеймсу Роримеру. Ни для чего другого просто не оставалось времени. Американские войска, несомненно, будут первыми, кто доберется до нацистских хранилищ в Германии и Австрии. Роримеру она может доверять. И Жожар ему доверял. Она не сомневалась, что Жожар хотел, чтобы она поделилась сведениями с Роримером, даже если не говорил об этом прямо.

Она продолжила путь. И через несколько минут уже была в квартире американца. Комнату освещали свечи – в Париже до сих пор по ночам часто отключали электричество. В камине потрескивал огонь, было тепло. Роример взял у нее пальто и предложил сесть. Морозная военная улица и этот дом были словно из разных миров, но что-то связывало их друг с другом. Иногда детали крупной военной операции решаются в уютной комнате за бокалом шампанского.

Намного позже Роример напишет, что эта рождественская встреча стала решающей. Возможно, для него так и было, потому что именно тогда Роза Валлан впервые дала ему понять, каким огромным объемом информации владеет. В ее руках было все необходимое для того, чтобы найти украденные во Франции ценности. А для Валлан события этого вечера стали подтверждением того, что Джеймс Роример – именно тот человек, который ей нужен. Он умел доверять и уважал ее, обладал проницательностью, умом и хваткой. Она с грустью поняла, что он, возможно, так и не сознает, на какие жертвы ей пришлось пойти. Но что уж тут печалиться? Она видела, что их объединяет нечто более важное: чувство собственного предназначения. Как и Валлан, Роример верил, что его судьба зависит от ее информации.

– Пожалуйста, расскажите мне все, – произнес Роример. – Поделитесь со мной.

Она уже знала, что согласится. Конечно, она отдавала свои доклады и сделанные наспех записи Жаку Жожару, ведь это входило в ее служебные обязанности. Но она слишком подозрительно относилась к бюрократии, зная, что достаточно одного беспечного или несообразительного чиновника в любом звене цепочки, чтобы поток информации прекратился. Именно это и случилось. Много месяцев спустя, уже после окончания войны, фотографии, которые Валлан передавала штабу Эйзенхауэра, были найдены в ящике стола какого-то мелкого чиновника, куда их сунули вместе с другими «ненужными» бумагами.

К счастью, у нее оставалась еще одна копия документов – для Роримера. Но в декабре 1944 года Валлан эти бумаги ему не отдала. У нее было одно условие. Она не хотела, чтобы Роример сообщал информацию кому-то другому. Она ничего не знала о достойных и талантливых хранителях, которые уже были на фронте: Стауте, Хэнкоке, Поузи, Бальфуре. Но даже если бы знала… Валлан не хотела, чтобы Роример делился информацией с кем-то еще, она хотела, чтобы он воспользовался ею сам. А значит, ему надо было отправляться на фронт.

Она намекала на это уже несколько недель и теперь заговорила снова:

– Вы здесь только зря растрачиваете себя, Джеймс. Такие люди, как вы, нужны в Германии, а не в Париже.

– Ваша информация, – сказал он.

Она знала, что он все равно отправится на фронт. Это лишь дело времени, но время было роскошью, которую они не могли себе позволить. У нее на руках имелся лишь один козырь: ее информация. Валлан задумалась. Если сейчас она промолчит, у нее останется возможность давить на него. Безопаснее подождать и передать сведения, когда он уже будет в Германии. Или же, подумала она, ей просто нравились внимание и уважение, которое она получала благодаря своим тайнам?

– Роза, – сказал он, взяв ее за руку.

Она отвернулась.

– Je suis désolée, James, – прошептала она. – Je ne peux pas.

Мне жаль. Я не могу.

Берлин, март 1945 г.За несколько недель до самоубийства Адольф Гитлер посещал Музей фюрера. Копия его родного города Линца была так же далека от действительности, как германская армия – от победы. (Фото из архива Ullstein Bild. Фото Вальтера Френца.)

Берхтесгаден, Германия.Им казалось, что войну еще можно выиграть. Гитлер, гауляйтер Август Айгрубер (слева) и профессор архитектуры Герман Гислер изучают планы реконструкции Линца. Фото сделано в доме Гитлера в Берхтесгадене, известном как «Бергхоф». (Фото из архива Вальтера Френца, Берлин.)

Телеграмма Western Union, адресованная главам крупных музеев и сообщающая о срочном созыве совещания в музее Метрополитен, Нью-Йорк. Дата заседания – 20 декабря 1941 года. После атаки на Перл-Харбор прошло меньше трех недель. (Фото из архива Национальной галереи искусства.)

Монтекассино, Италия, 27 мая 1944 г.Хранитель памятников подполковник Эрнест Деуолд (в центре) поднимается к развалинам бенедиктинского монастыря Монтекассино, разрушенного союзнической авиацией в феврале 1944-го. (Фото Национального управления архивов и документации, Колледж-Парк, штат Мэриленд.)

Сен-Ло, Франция, июль 1944 г.Накрытое американским флагом тело командира 116-го пехотного полка 3-го батальона майора Томаса Хоуи (сверху в центре) покоится среди руин собора Нотр-Дам-де-Сен-Ло, Франция. Хоуи погиб 17 июля в окрестностях города, попав под минометный обстрел. На следующий день в город была отправлена спецгруппа с заданием вынести тело павшего товарища. Подобные картины разрушений можно было часто наблюдать в городах и селах Нормандии после высадки союзнических войск. ( AP Images.Фото Гарри Харриса.)

Париж, осень 1944 г.Жак Жожар (справа, в глубине), директор Французских государственных музеев, и В. Верье (слева), генеральный инспектор Французской организации по защите памятников и представитель Лувра, разглядывают знаменитый гобелен из Байё перед выставкой в Лувре в конце 1944 года. (Фото из архива Французских государственных музеев.)

Открытка, отправленная 1 июля 1944 года хранителем памятников капитаном Банселем Лафаржем своему коллеге капитану Уокеру Хэнкоку с сообщением о прибытии Лафаржа в Байё. (Фото из личного архива Уокера Хэнкока.)

Париж, 2 декабря 1941 г.Герман Геринг в музее Жё-де-Пом. Бруно Лозе демонстрирует ему и Вальтеру Андреасу Хоферу две картины Анри Матисса: слева – «Маргаритки», справа – «Танцовщица с бубном». Обе картины были похищены нацистами из коллекции Поля Розенберга и возвращены законному владельцу после войны. Первая сегодня выставляется в Институте искусства в Чикаго, вторая – в музее Нортона Саймона в Пасадене, Калифорния. (Фото из архива Французских государственных музеев.)

Париж.Геринг на выходе из музея Жё-де-Пом по завершении одного из двадцати визитов с целью отбора награбленных произведений искусства для личной коллекции. На заднем плане – полковник фон Бер, в дверном проеме слева – Бруно Лозе, рядом – Вальтер Андреас Хофер. (Фото из архива Библиотеки Конгресса США, Вашингтон, округ Колумбия.)

Микеланджело. Мадонна из Брюгге, 1503– 04. Мрамор. Высота – 121,9 см. Собор Нотр-Дам, Брюгге, Бельгия. ( Скала/Art Resource, Нью-Йорк.)

Ян Вермеер. Астроном. Холст, масло. 51×45 см. Лувр, Париж, Франция. ( Собрание Государственных музеев/ Art Resource, Нью-Йорк.)

Париж, 12 сентября 1944 г.Хранитель памятников Джеймс Роример (справа) и глава Школы Лувра Робер Рэй у стены, на которой некогда висела «Мона Лиза». Картина была эвакуирована из Лувра в 1939 году. (Фото Национального управления архивов и документации, Колледж-Парк, штат Мэриленд.)

Париж, 1945 г.Сотрудники Лувра извлекают «Мону Лизу» из ящика. С 1939 по 1945 годы картину, опасаясь за ее сохранность, перевозили с места на место шесть раз. (Фото из архива фотоагентства Roger-Viollet.)

Ян ван Эйк. Гентский алтарь, 1432. Дерево, масло. 3,5×4,6 м. Собор Святого Бавона, Гент, Бельгия. (Фото Хуго Мартенса.)

Ахен, Германия, октябрь 1944 г.Картина разрушения, представшая глазам хранителя памятников Уокера Хэнкока и солдат 1-й армии США, 25 октября 1944 года прибывших к Ахенскому кафедральному собору. (Фото Национального управления архивов и документации, Колледж-Парк, штат Мэриленд.)

Часть третья

Германия

Глава 24

Немецкий еврей в армии США

Живе, Бельгия

Январь 1945

Каждое утро Гарри Эттлингер, последний мальчик, справивший свою бар-митцву в синагоге Карлсруэ, садился на автобус возле своего дома в Ньюарке, штат Нью-Джерси, и ехал в школу в центр города. Его семья провела в Америке три года, прежде чем отец нашел наконец постоянную работу сторожа на чемоданной фабрике. Семья бедствовала, так что введения продовольственных карточек Гарри почти не заметил. Но из окна его автобуса перемены были очень даже видны. В крошечных дворах многоэтажек жители высаживали бобы, морковь и капусту – точно так же, как это делала Элеонора Рузвельт на лужайке Белого дома. «Огороды победы», так их называли. Даже заброшенные участки земли расчищались школьниками и засаживались бобами. Теперь дети и их родители ездили на «велосипедах победы», сделанных из непригодных для фронта металлов и переработанной резины. Автобус проехал мимо фонарного столба, на котором висел плакат: «Едешь один – едешь вместе с Гитлером» – призыв пользоваться общественным транспортом или хотя бы подвозить друг друга. Гарри даже радовался, что у его семьи не было машины. Поговаривали, что тем, кто катался без цели, просто для удовольствия, мог грозить штраф.

Автобус въехал в индустриальный район Ньюарка, где ночи напролет гудели фабрики. До войны этот маршрут не пользовался особой популярностью, но теперь все изменилось. На остановках у фабрик, где садились возвращающиеся с ночной смены рабочие, автобус набивался так, что в нем не оставалось даже стоячих мест. Из окна Гарри было видно, как люди терпеливо поджидают автобус на тротуарах – в основном пожилые мужчины и женщины, усталые, но гордые. Чтобы сэкономить ткань, женщины стали носить короткие платья, и Гарри удивленно смотрел на их сильные ноги. По той же причине мужчины носили брюки без манжет – но эта перемена впечатляла его гораздо меньше.

И еще кругом было очень много американских флагов, практически на каждом здании. И в окнах почти каждого жилого дома висели стяги с синей звездой на белом фоне с красной окантовкой. Это означало, что кто-то из членов семьи сейчас на фронте. Если звезда была золотой, а окантовка желтой – значит, в семье есть погибшие на войне.

Когда он окончит школу, думал Гарри, его родители тоже вывесят такой флаг с синей звездой, а может, и два, потому что его брат Клаус собирался записаться во флот, как только ему исполнится семнадцать. Уже сейчас мальчики из школы уходили на фронт. Призвали лучшего выпускника, Казимира Чокала, – позже он погибнет над Тихим океаном. На выпускной вечер из класса Гарри явится примерно треть мальчишек. Остальные уже проходили обучение, готовясь стать танкистами, пехотинцами или пилотами.

Гарри не собирался отлынивать от военной службы, но и записываться в армию не спешил. Война никуда не сбежит, ему придется в ней поучаствовать. Конечно, глубоко внутри эта мысль его совсем не радовала, но деваться было некуда. Как и каждому выпускнику 1944 года, Гарри Эттлингеру предстояло вступить в армию, отправиться за океан и стать гордым, дисциплинированным и до смерти напуганным солдатом. Он и представить себе не мог, что его жизнь может повернуться как-то иначе. Но пока у него были другие обязанности. По утрам он отправлялся в школу. После школы работал на фабрике, чтобы поддержать семью. До войны мануфактуры Шимана производили ювелирные изделия. Теперь они штамповали одноразовые долота для военных дантистов.

Как он и ожидал, повестка пришла почти сразу после выпускного. 11 августа Гарри Эттлингера отправили на военную подготовку. К этому времени союзники уже вовсю вели военные действия в Нормандии, и конечно же его мать следила за картой продвижения фронта на север и восток Европы, которую ежедневно печатали в газетах. Но Гарри и других призывников не слишком интересовали успехи и провалы армии. Все одно: они отправятся в Европу, они будут воевать, и кто-то из них умрет. Где именно это случится, было не столь уж важно.

Но пока они застряли в городе Мейкон, штат Джорджия, и их жизнь свелась к простой последовательности действий: проснуться, умыться, одеться, безупречно заправить койку, завтрак, построение, шагом марш туда и шагом марш обратно, разобрать винтовку «М1» и собрать ее, «да, сэр!», «нет, сэр!», марш туда-сюда, еда, снова марш, умыться, спать, ранний подъем, и все сначала. Весь день, каждую минуту они проживали сообща, в отрядах из десяти человек, выстроенные по росту от самого высокого до самого низкорослого (Гарри был четвертым).

В середине ноября, когда их обучение вот-вот должно было завершиться, Гарри Эттлингера вызвали на утреннем построении.

– Являетесь ли вы гражданином Соединенных Штатов, рядовой Эттлингер? – спросил его офицер.

– Нет, сэр.

– Вы немец, не так ли, рядовой?

– Немецкий еврей, сэр.

– Как давно вы в нашей стране?

– Пять лет, сэр.

– Следуйте за мной.

Через несколько часов перед лицом местного судьи Джорджии Гарри Эттлингер принял присягу гражданина США. Шесть недель спустя он уже был в бельгийском городке Живе, неподалеку от родины, и ожидал отправки на фронт.

Живе был пересыльным пунктом пополнений, военной базой, где распределяли новичков. Гарри Эттлингер и тысяча таких же новобранцев жили здесь в огромных бараках и спали на трехэтажных койках. Это был самый холодный январь в европейской истории: тепло от угольных печек немедленно уходило наверх, а в огромные дыры в деревянной обшивке задувал пронизывающий ветер. Две недели небо было затянуто тучами, а в первый ясный день Гарри увидел в небе самолеты – так он открыл для себя мощь союзников. Ход Арденнской операции уже переломился, немцев удалось отбросить назад, союзники снова наступали. Но все понимали: немцы не сдадутся, пока все их города до последнего не сожгут и не сровняют с землей. За каждый клочок немецкой земли будут сражаться и умирать тысячи солдат союзников, а вместе с ними тысячи солдат и жителей Германии. Безоблачное небо означало бомбы, смерть, а для солдат в Живе – прежде всего морозы. Та ночь была одной из самых холодных в жизни Гарри.

Прошло еще несколько дней, и поступили приказы о распределении. Солдаты отправлялись в путь. На следующее утро у казармы выстроились сотни грузовиков. Шел густой снег, офицеры выкрикивали номера подразделений, и солдаты с оружием и пожитками забирались в грузовики. Они понятия не имели, куда едут, знали только, что им предстоит присоединиться к 99-й пехотной дивизии где-то на фронте. Гарри был в пятом грузовике вместе с остальными восемью солдатами своего отряда (еще один таинственным образом исчез в пути), с которыми не расставался вот уже больше пяти месяцев. Они не обмолвились и парой слов, слушая с волнением и страхом, как загружаются остальные грузовики, как заводится мотор первой машины и колонна начинает движение.

Но вдруг за конвоем побежал сержант, сигналя первому грузовику и приказывая остановиться. Когда колонна затормозила, сержант пошел вдоль нее, громко выкрикивая три имени – так, чтобы услышала вся тысяча людей:

– Эти трое, следуйте за мной с вещами!

Гарри так удивился, услышав свое имя, что даже не сошел с грузовика.

– Эй, тебя же зовут, – подтолкнул его один из товарищей.

Гарри слез и положил вещевой мешок на землю у своих ног. Он видел, как еще двое вышвыривают из грузовиков свои пожитки. Он в последний раз оглянулся на восьмерых братьев по оружию, оставшихся внутри. Не пройдет и месяца, как трое будут мертвы, четверо – тяжело ранены и только одному удастся вернуться с войны без единой царапины.

– Рядовой Эттлингер, сэр! – Гарри отдал честь подошедшему к нему сержанту.

Сержант кивнул, вычеркнул имя из списка и дал колонне отмашку двигаться дальше. Грузовики покатили вдаль, а Гарри поднял свой мешок и поплелся обратно в казармы, не зная, куда и зачем его отправляют, но понимая, что не на фронт. Это было 28 января 1945 года, в его девятнадцатый день рождения. До конца своих дней Гарри будет считать этот день лучшим днем рождения в своей жизни.

Глава 25

После битвы

Ла-Глез, Бельгия

1 февраля 1945

В бельгийский Ла-Глез Уокер Хэнкок прибыл пронизывающе холодным февральским утром. До Арденнской операции он провел здесь восхитительный день, любуясь никому не известной статуей Мадонны, а вечер – в компании очаровательной хозяйки. Все время, пока наступали немецкие войска, он с тревогой следил за картой: как враг двигался на запад, поглотил Ахен, пересек «линию Зигфрида» и, наконец, вступил в Бельгию, где наступление замедлилось, еще чуть-чуть проползло вперед и намертво встало в долине реки Амблев. Именно в этой мертвой точке, прямо под флажком на карте, находился город Ла-Глез. Всякий раз глядя на этот флажок, Хэнкок вспоминал ту девушку и ту невероятную Мадонну, которые всего несколько недель назад казались так далеки от войны. «Война не щадит никого», – думал он, гадая, выжили они или нет.

Теперь, когда наступление в Арденнах было позади и союзникам удалось отбросить немцев, Уокеру Хэнкоку не терпелось увидеть, что стало с той мирной деревенькой. Первым хранителем, объехавшим долину после Арденнской операции, был Билл Лесли. Он сообщил, что Ла-Глез практически уничтожен, но Хэнкока все равно поразило плачевное состояние города. Все дома были разрушены, все магазины сожжены и покинуты, на улицах валялось сломанное оборудование и пустые гильзы от пуль. Собор подвергся обстрелу тяжелой артиллерии, и от него остался практически голый остов. Казалось, что он шатается на своем холме и каждую секунду может упасть. Но дверь, как ни странно, была закрыта, и Хэнкок вошел через зияющую в стене дыру. Крышу собора сорвало, а сломанные балки тяжело качались на яростном ветру под шапками льда и снега. Скамьи были перевернуты и нагромождены для баррикад, стулья раскиданы. Сначала немцы использовали собор как крепость, затем как полевой госпиталь, и Хэнкок не без оснований подозревал, что под снегом лежат замороженные тела: возможно, и немецких, и американских солдат. «Ничего и никого не щадит эта война», – снова подумал он.

Но кое-что война пощадила – Мадонну. Дева Мария все так же стояла там, где он видел ее пару месяцев назад, в центре нефа, одну руку прижав к сердцу, а другую подняв для благословения. Казалось, что она не замечает происходящего кругом, что она – в другом мире. Посреди всей этой разрухи она еще больше, чем обычно, воплощала чудо и надежду, и красота ее сияла даже над опустошением и отчаянием.

Но в городе еще теплилась жизнь. Спускаясь по покрытой льдом главной улице, Хэнкок заметил нескольких несчастных, изможденных и напуганных обстрелами людей, вылезавших из руин, в которые превратились их дома. Кюре собора снова не было на месте, но свои услуги предложил ему человек по имени месье Жорж, во всем, вплоть до окровавленного платка на голове, являвший собой хрестоматийный портрет выжившего на войне.

– Я пришел за Мадонной, – пояснил Хэнкок, сидя за столом напротив месье Жоржа и его жены в их скромной кухне. Он достал письмо от епископа Льежа, которому подчинялся этот приход:

– Епископ предлагает спрятать ее до конца войны в крипте Льежской семинарии. Погода неподходящая, я знаю, но времени терять нельзя. У меня есть грузовик и хороший водитель. Мы можем забрать ее уже сегодня.

По лицам месье Жоржа и его жены пробежала тень.

– Мадонна не покинет Ла-Глез – ни сегодня, ни когда-либо еще.

Оказалось, месье Жорж не согласен даже на то, чтобы статуя покидала собор.

Но что насчет снега, морозов, ветра, крыши, которая вот-вот обвалится? Хэнкок спорил, как мог, но мужчина оставался непреклонен.

– Я созову общее собрание, – сказал наконец месье Жорж, и на этом разговор был окончен. Спустя час в его доме собралось около десяти не слишком дружелюбно настроенных людей – Хэнкок подозревал, что это были все выжившие жители города. Он – без особого успеха – попытался отстоять перед ними свое предложение.

– В моем доме отличный погреб, – наконец сказал месье Жорж. – Кюре прятался здесь с нами во время битвы. Нас разве что задевали залетавшие в маленькое окошко пули, но эта опасность теперь позади. Предлагаю перенести Мадонну в погреб.

Предложение не привело Хэнкока в восторг, но казалось единственным возможным компромиссом. Этот дом хотя бы не грозил обвалиться в любую минуту. Но тут кто-то сказал:

– Ее не получится перенести. Она намертво припаяна к пьедесталу. Кому как не мне знать – я сам это делал.

– Ну, – ответил Хэнкок, – если вы так умело соединили их, то вам хватит умения и на то, чтобы их разъединить.

Каменщик покачал головой:

– На земле нет силы, способной разрушить эту связь. Я тут ничего не смогу сделать.

– А можно ли оторвать пьедестал от земли?

Каменщик ненадолго задумался.

– Можно попробовать.

Но тут послышался еще один голос:

– Вы никуда ее не перенесете!

Хэнкок повернулся на звук и увидел, как со своего места поднимается невысокий человек с квадратной челюстью.

– Послушай, будь благоразумен… – попытался возразить месье Жорж, но безуспешно.

– Она пережила войну, – сказал он. – Она – все, что у нас осталось. Она воплощает наше единство. Она – милость Божья, наше спасение. И этот чужак, этот… американец смеет приказывать нам, что делать? Статуя должна оставаться на своем месте, в соборе. Даже если от самого собора почти ничего не осталось.

– Я согласен с нотариусом, – сказал каменщик.

Хэнкок оглядел комнату, изможденные лица людей, повязки на ранах. Мадонна для них – не произведение искусства, вдруг понял он. Она была символом их жизни, их сообщества, их душой. И они не понимали, зачем прятать ее в подвале сейчас, когда они нуждались в ней больше, чем когда-либо. Она уже победила. Они не хотели думать, что после всех выпавших на их долю испытаний опасность может вернуться.

Но Хэнкок-то знал, что опасность никуда не делась, во всяком случае для статуи, которой угрожали дырявая крыша и практически разрушенные стены.

– Давайте отправимся в собор, – предложил он. – Может, там мы найдем решение.

Крошечная процессия плелась по пустому городу, пробираясь через сугробы снега, ледяные глыбы, брошенные артиллерийские орудия и мусор. У кого-то из жителей был ключ, так что они отперли дверь собора, несмотря на то что в нескольких метрах от них в стене зияла огромная дыра. Снег валил крупными хлопьями, оседая на Мадонне. Отряд окружил ее, и казалось, что их согревает тепло Девы. Хэнкок посмотрел ей в лицо – на нем отражались грусть, спокойствие и, возможно, удивление.

Хранитель снова заговорил о том, как важно ее спасти, но тут не выдержала крыша. Наверху внезапно что-то хрустнуло, и на пол с грохотом обвалился огромный кусок дерева. Вокруг поднялись облака снега и пыли, с крыши пошел ледяной дождь. Когда все успокоилось и люди снова смогли видеть друг друга, нотариус вернулся на свое место белый как снег. Он стоял почти прямо под обвалившейся балкой. Еще бы чуть-чуть…

– Так вот, – продолжал Хэнкок, но его прервала новая глыба льда, обвалившаяся с крыши и упавшая в сантиметрах от ноги нотариуса.

– Я считаю, что надо перенести статую в подвал дома месье Жоржа, – сказал нотариус.

Каменщик оказался прав, статуя никак не отсоединялась от основы. Так что к пьедесталу приладили две обвалившиеся балки крыши, и несколько человек принялись раскачивать Мадонну, чтобы оторвать ее от пола. Даже несмотря на то что пьедестал был немногим больше метра высотой, понадобилось восемь человек, чтобы вынести ее из собора и донести по скользкому склону до центра города. Согнувшись под весом статуи, они внимательно следили за дорогой, пробираясь сквозь снег и лед. На Хэнкоке была каска и военная форма, остальные были в традиционных шляпах и беретах. Возглавляла шествие молодая женщина в плаще с капюшоном. А над ними на голову возвышалась Мадонна, спокойная и печальная. Это была самая странная процессия в истории Ла-Глеза.

Когда Мадонну укрыли в погребе, один из местных жителей пригласил Хэнкока и его водителя на ужин. Хэнкок с радостью согласился, и каково же было его удивление, когда он снова обнаружил себя в гостях у месье Жанина, фермера и хозяина постоялого двора, чья дочь заботилась о нем и угощала его в прошлый приезд в город. Хэнкоку вполне хватило бы горячей воды, чтобы развести свой растворимый кофе, и собственного военного пайка, но семейство месье Жанина угостило его отменным ужином. И это несмотря на то что вся задняя часть дома была уничтожена и по гостиной гулял холодный ветер. Через одну из трещин в стене ему была видна огромная куча ручных гранат, панцерфаустов (немецких ручных гранатометов) и прочих боеприпасов, которые семейство подобрало на улице, другая щерилась сплошной темнотой. Все казалось каким-то неправильным, нереальным. И все же кругом находились те же самые люди, и пусть они выглядели постаревшими и уставшими, но они были живы, целы и накрывали перед ним настоящий праздничный стол. Ибо самым чудесным и неожиданным видением посреди всей этой разрухи были свежеприготовленные овощи и мясо.

Они поговорили о провале немецкого наступления, о мужестве американских солдат, о том, что могло ждать их впереди. Хэнкок ел за десятерых. Он переводил взгляд с лица на лицо, с трещин в стене и горы боеприпасов на две маленькие комнаты дома и чудесную тарелку еды, стоявшую перед ним. И тут он понял.

– В прошлый раз я был в другом доме, – сказал он.

Месье Жанин отложил вилку и сложил руки.

– Посреди ночи, – сказал он, – я проснулся, и прямо с кровати сквозь дыру в стену мне открылось небо. Я стал вспоминать, кто я и что здесь делаю, и пожалел себя: «Тяжелая доля выдалась мне на склоне лет после жизни, проведенной в непрестанном труде. Даже четырех крепких стен нет вокруг меня и моей семьи». Но затем я вспомнил, что нахожусь не в своем доме, что мой друг, которому этот дом принадлежит, мертв, что от дома, который я построил сам, не осталось ни одной стены. И мне стало нестерпимо грустно. А затем открылась правда. Мы выжили в этой войне. Все это время нам хватало еды. Мы все здоровы и способны работать. Он кивнул своей семье, затем сидящим напротив него двум американским солдатам.

– Нам, – сказал он, – повезло.

Сражение было позади. И Хэнкок верил, что война уже не вернется в Ла-Глез. Но там, на востоке, в Германии, мельницы войны мололи по-прежнему.

Глава 26

Еще один хранитель

Люксембург и Восточная Германия

5 декабря 1944–24 февраля 1945

В начале декабря 1944 года Джорджу Стауту сообщили, что отряд ПИИА 12-й армии США ожидает пополнение: к ним переводят еще нескольких военнослужащих, чтобы они помогали офицерам Отдела памятников в полевой работе. Что немаловажно, все они уже профессионально состоялись. И хотя Стаут понимал, что официальное оформление, как всегда, займет несколько недель, он хотя бы знал, что помощь близко.

Профессионального консерватора Шелдона Кека Стаут назначил в помощники новому офицеру ПИИА 9-й армии США Уолтеру Хачтхаузену. Кек служил в армии с 1943 года, был женат, и его сыну Кеки исполнилось всего три недели, когда отец отправился добровольцем на войну. Именно такими представлялись Стауту идеальные военные консерваторы.

Ламонт Мур, куратор Национальной галереи, руководивший эвакуацией ее самых ценных произведений в Балтимор в 1941 году, должен был вместе с самим Стаутом руководить миссией ПИИА из штаба 12-й группы армии – миссия ответственная, поскольку Стаут довольно часто отлучался на фронт.

Уокеру Хэнкоку тоже полагался помощник – капрал Леман, но его назначение откладывалось из-за бюрократических проволочек. Пока что Хэнкоку приходилось справляться самому, но ему советом и делом часто помогал Джордж Стаут.

Но самым впечатляющим, конечно, было назначение рядового Линкольна Керстайна, 37 лет, знаменитого интеллектуала и импресарио, вращающегося в высших кругах артистического мира. Его отцом был предприниматель, который сумел самостоятельно основать собственное дело и, явившись «из ниоткуда», стать советником президента Рузвельта. Линкольн подавал большие надежды с юных лет. В начале 1920-х годов, на старших курсах Гарварда, он организовал Гарвардское общество современного искусства, которое впоследствии станет Музеем современного искусства в Нью-Йорке. Он также был одним из основателей литературного альманаха «Рог и гончая», в котором печатали свои новые произведения мировые знаменитости вроде писателя Алана Тейта и поэта Э. Э. Каммингса. Именно со страниц «Рога и гончей» впервые в Америке прозвучали опасения за судьбу искусства под властью Гитлера – статью на эту тему опубликовал под псевдонимом первый директор новорожденного Музея современного искусства Альфред Барр.

Окончив Гарвард, Керстайн стал писателем и художником. Но прославился он не как творец, а как покровитель творцов. Он был весьма уважаемым критиком и уже к 1930 годам стал одной из ключевых фигур нью-йоркской культурной жизни. В круг его близких друзей входили поэт-лауреат США Арчибальд Маклиш и писатель Кристофер Ишервуд, чья хроника нацистского Берлина «Прощай, Берлин» (1939) вскоре принесет ему международную известность (именно эта книга, а точнее, написанная в 1951 году по ее мотивам пьеса Ишервуда «Я – камера», ляжет в основу фильма «Кабаре»).

Однако главный вклад Керстайна в мир искусства из-за разразившейся войны не сразу был замечен. В 1934 году именно он убедил великого хореографа Георгия (Джорджа) Баланчина эмигрировать из СССР в Соединенные Штаты. Вместе они основали Школу американского балета, несколько гастролирующих трупп и театр «Нью-Йорк-Сити балет».

Но, как и всем остальным, в 1942 году Керстайну пришлось на время забыть о собственных проектах. Денег на его затеи хронически не хватало, будущее представлялось туманным, но идти в простые солдаты он не хотел и попытался вступить в резерв ВМС. Его заявку отклонили, потому что он был евреем, а значит, как и чернокожие, азиаты и выходцы из Южной Европы, не соответствовал требованию армии, по сути своей расистскому, быть американцем не меньше чем в третьем поколении. В береговую охрану его не приняли из-за проблем со зрением. Так что в феврале 1943 года он все-таки поступил в армию простым рядовым. «В 36 лет я с великим трудом делаю то, что в 26 вряд ли показалось бы мне таким тяжелым, а в 16 и вовсе позабавило бы», – делился он переживаниями со своим близким другом Арчибальдом Маклишем, в ту пору занимавшим пост библиотекаря Конгресса. В письме второму другу он был более откровенен: «Я уже не молод, и все это дается мне непросто. <…> Я так устал, что не могу спать, но им, кажется, и дела до этого нет <…> Я научился (почти) стрелять, разбирать винтовку, спасаться от не слишком большого танка, медленно и неуклюже преодолевать препятствия и валиться в различные водные ловушки. Мне, наверное, все это должно казаться забавным, но почему-то не кажется». Зато, шутил он, ему удалось сбросить двадцать килограммов.

Керстайн прошел курс военной подготовки, но его никуда не брали, ни в дивизию контрразведки Военного департамента, ни в военную разведку, ни в войска связи. В конце концов он отправился в форт Бельвуар, штат Виргиния, где обучался на сапера и писал технические инструкции для армии. Устав от армейского однообразия, Керстайн начал собирать произведения искусства, созданные солдатами: сначала – товарищами по форту Бельвуар, затем – значительно расширив круг своих авторов. С помощью многочисленных друзей и респондентов неутомимый Керстайн превратил «Проект военного искусства» в полноценную операцию при поддержке армии. В конце 1943 года девять отобранных Керстайном солдатских скульптур и картин были представлены в журнале «Лайф». Затем эти и другие работы стали частью передвижной выставки «Американское военное искусство», которую он организовал в Национальной галерее искусства и Библиотеке Конгресса в Вашингтоне.

И вот комиссия Робертса предложила Керстайну место в ПИИА. Он был рядовым, но комиссия настаивала на его назначении исходя из его исключительных способностей. Керстайн разрывался между «Проектом военного искусства», к которому был привязан, и ПИИА, выполняющему очень важные задания. В итоге он выбрал защиту и охрану памятников. В июне 1944 года Керстайн прибыл в Англию вместе с тремя другими хранителями-новичками и думал, что вот-вот присоединится к отлаженной, безотказно работающей военной организации.

Реальность оказалась совсем другой. Хранители памятников первого призыва либо уже уехали в Нормандию, либо готовились переправиться через Ла-Манш. На базе в Шрайвенхеме толкались гражданские специалисты и представители Службы по связям с гражданской администрацией и населением, но никакого Отдела памятников там не было. Теперь, когда все прошедшие подготовку офицеры были призваны на действительную службу, отдела ПИИА как будто и вовсе не существовало. Оказавшись в Лондоне, Керстайн с товарищами обнаружили, что об их прибытии никого не предупредили, более того, никто из тех, с кем им удалось встретиться, никогда не слышал об Отделе памятников, изящных искусств и архивов. Им было велено ждать, пока не придут официальные бумаги. И армия, озабоченная предстоящей высадкой в Нормандии, тут же забыла про них.

Керстайну удалось связаться с хранителем памятников Джеймсом Роримером, с которым в Нью-Йорке они вращались в одних кругах. Роример писал жене:

«Разве не странно, что такой человек, как Линкольн, автор шести книг и бесконечного числа статей, окончивший Гарвард, основатель «Рога и гончей», директор Американской школы балета и так далее, и так далее, все еще тянет лямку рядового? Хреново – вот все, что можно сказать. С другой стороны, ведь и Сароян рядовой. Но он-то будет военные пьесы сочинять. Конечно, нечего ждать, что всем 10 миллионам человек, если не больше, армия найдет достойное применение. Даже не знаю, что тут важнее – удача, грамотное управление, друзья или связи, – но уж точно одних способностей недостаточно, чтобы найти себе место».

Роример вот уже несколько месяцев вел битву за назначение Керстайна в ПИИА и ничем не мог помочь блестящему, но забытому солдату. Однако у неутомимого Керстайна оказалось достаточно собственных связей, чтобы его перевели во Францию, и даже в Париж, где он все так же дожидался официального назначения. Страдая от безделья, он построил себе кабинет из упаковочных ящиков и каждое утро вставал пораньше и сочинял письма, стихи и статьи для журналов.

И все же его собственная бесполезность мешала ему и постепенно вгоняла в депрессию. Таков был узор его жизни: круговорот периодов лихорадочной активности и всепоглощающей тоски. В течение первых он добивался удивительных успехов в сфере культуры, но все обычно заканчивалось приступами уныния и осознанием утраченных возможностей. Депрессивные состояния стали причиной вечного беспокойства, неспособности уделять постоянное внимание одним и тем же вещам. Он был человеком крупным и неуклюжим, с орлиным носом и внимательным, пронизывающим взглядом – из тех людей, под чьим взором сама собой отшелушивается краска со стен, но в дружбе и веселье им нет равных. Несмотря на свою пугающую наружность, Линкольн Керстайн был неуверенным в себе человеком. Этот внешне грубоватый гений постоянно находился в поиске новых творческих вызовов.

Но осенью 1944 года Керстайн, запертый в ловушке армейской бюрократии, с каждым днем мрачнел все больше, и даже успехи армии союзников, стремительно освобождавшей Европу, его не радовали. С октября он начал засыпать комиссию Робертса гневными письмами. Он сообщал, что ради работы в ПИИА отказался от звания мастер-сержанта, жаловался на то, как тяжко быть рядовым в тридцать семь лет, что «Скилтон, Мур, Кек и я либо доставляем комиссии слишком много хлопот, либо и вовсе забыты. <…> Я лично думаю, что поведение комиссии можно, мягко говоря, назвать жестоким и оскорбительным». Если назначение не ждет его в ближайшее время, писал Керстайн, он не испытывает «ни малейшего желания оставаться в списках сотрудников».

Нельзя сказать, что от этих писем было много толку. Комиссия Робертса и рада была бы отправить Линкольна Керстайна на фронт. Они и сами удивились, узнав, что армейские правила не позволяют рядовым служить в ПИИА. Все это потребовало выработать новые процедуры, которые бесконечно утверждались разными звеньями цепочки командования. И только в декабре 1944 года, спустя шесть с лишним месяцев после прибытия Керстайна в Англию, пришел приказ о его назначении, и 5 декабря он явился в 3-ю армию США на временную службу. Длительная отсрочка еще более разозлила его, когда он обнаружил, как отчаянно хранители памятников из 12-й группы армий нуждались в помощи.

Джордж Стаут, к которому Керстайн когда-то ходил на лекции в Гарварде, прекрасно понимал, какое сокровище – его новый рядовой. Возможно, Стаут помнил и о его недостатках: резких сменах настроения и общей нелюбви ко всему армейскому. Было ли это совпадением или сознательным решением – а зная Стаута, нельзя не предположить, что он все продумал, – но Керстайн получил идеального напарника: хранителя памятников Роберта Поузи из 3-й армии генерала Паттона.

Это была та еще парочка: тихий алабамский архитектор-работяга и маниакально-депрессивный еврейский бонвиван-гомосексуал, хотя и женатый, из Нью-Йорка. Поузи был спокоен, Керстайн – эмоционален. Поузи планировал, Керстайн рубил сгоряча. Поузи все продумывал, Керстайн действовал по наитию – правда, почти всегда гениальному. Поузи из дома присылали только шоколадки «Хёршиз», а Керстайну – копченые сыры, артишоки, лосося и последние номера «Нью-Йоркера». Но, пожалуй, важнее всего было то, что Поузи был солдатом. Керстайна раздражали армейские закостенелость и бюрократизм, а большинство офицеров он считал невыносимыми занудами. Поузи принимал и уважал армию и ее законы. Более того, он даже любил их. (Роберт был ранен в Арденнах, но почти сразу вернулся к своим обязанностям из преданности не столько ПИИА, сколько друзьям – солдатам из 3-й армии.) Сообща эти двое хранителей могли на войне добиться гораздо большего, чем поодиночке.

Объединить их стоило и из практических соображений. Поузи был самым опытным офицером ПИИА. Он понимал, как и что надо делать, и к тому же профессионально разбирался в материалах и строительстве. Но он не был ни начитан, ни разносторонне образован, не говорил ни на одном иностранном языке. Керстайн же прекрасно знал французскую и немецкую культуру, блестяще разбирался в искусстве и свободно говорил по-французски. К сожалению, их пара страдала от существенного недостатка: ни тот ни другой не знал немецкого, хотя Керстайн худо-бедно мог на нем изъясняться.

Никто не сомневался, что для службы в отделе памятников Керстайн более чем профессионален – уж точно профессиональнее стоящего над ним капитана Поузи, но в армии он оставался простым солдатом и должен был выполнять все обязанности рядового: откачивать воду из затопленного подвала, искать намордник для собаки полковника, добывать и привозить фанерную доску, стряпать, рыть туалеты и, конечно, сочинять рапорты и вести документацию. Самым сложным было последнее – каждая страница должна была быть отпечатана в восьми экземплярах, и если кто-то находил в документе опечатку, все приходилось переделывать заново. Но, несмотря на все это, Линкольн Керстайн не унывал. После семи месяцев прозябания в безделье он снова был увлечен, полон энтузиазма и счастлив оказаться на передовой.

Свою подготовку в качестве хранителя памятников Керстайн прошел во французском Метце. Последние недели января Поузи и Керстайн разъезжали по обледенелым дорогам между штабом 3-й армии в Нанси и городом-крепостью Метцем, доставшимся 3-й армии после кровопролитной битвы. Поузи рассказывал, что во время Арденнского наступления немцы сбрасывали в тыл союзникам солдат, переодетых в американскую форму. Обнаружить обман можно было, только задавая солдатам вопросы на американские темы вроде бейсбола.

Однажды по пути к какому-то лежащему в стороне от главной дороги имению или городу Керстайн услышал за деревьями пулеметный огонь. Поскольку они были еще достаточно далеко от фронта, он принял стрельбу за учения союзников. И только на следующий день узнал, что их на самом деле обстреливали немцы. Поузи оставался невозмутимым, но Керстайну было не по себе. Его утешало только сознание того, что немцы не умеют стрелять метко. Но с тех пор он все равно старался держаться главных дорог.

Так что в январе они ехали по главной дороге. С тех пор как закончилось Арденнское сражение, Роберт Поузи пытался выяснить, куда были вывезены сокровища из Метца. Все, что он мог делать, – это встречаться и разговаривать с чиновниками, секретарями и прочими мелкими служащими, которых разыскивал в городе и расположенном неподалеку союзническом лагере военнопленных. Все главные нацистские воры сбежали домой, на восток. Учитывая, как мало на самом деле знали эти мелкие чинуши, задание было не из простых. Под нажимом они чаще всего могли выдать еще одно имя и еще один адрес человека, который, возможно, располагал более точными сведениями.

Так Керстайн узнал, что на самом деле служба в ПИИА состояла в основном вот из такой тягомотины: находить и допрашивать не желающих ничего рассказывать чиновников, пока наконец не обнаружится тот, кто нужен. Было немного похоже на игру в пинг-понг: Поузи слышал имя, находил человека, получал от него немного информации и несколько новых имен, находил этих людей и задавал им те же вопросы, пока в результате тяжкого однообразного труда ситуация не прояснялась. Ответ почти никогда не приходил из одного источника. Обычно только в результате долгих разговоров медленно, слишком медленно, складывалась общая картина.

Но на действительно важные беседы: такие, как разговор с архивариусом доктором Эдвардом Эвингом, чье имя неоднократно всплывало в чужих рассказах, Поузи приглашал хранителя памятников 12-й армии США Джорджа Стаута. Керстайн вскоре понял, что Стаут, настаивавший на создании службы охраны произведений искусства еще на встрече в музее Метрополитен в 1941 году, был местным экспертом, на которого полагались все остальные. Если что-то нужно было делать, то он один знал как.

Стаут приехал 15 января. Два дня он допрашивал доктора Эвинга, а Керстайн вел запись. Записывать, правда, поначалу было особенно нечего. Доктор Эвинг отвечал тихо и быстро. Немецкая пропаганда давно уже выставляла союзников, и прежде всего американцев, главными варварами и грабителями произведений искусства: мол, они все конфискуют и продадут кому-нибудь подороже. Но с самого начала в ПИИА прозорливо решили не привлекать к работе с памятниками торговцев произведениями искусства, а только профессионалов в области культуры и научных работников. На европейских чиновников обычно производило впечатление то доверие, которое оказывали их сограждане хранителям памятников. Из всех хранителей больше всего доверия вызывал Джордж Стаут. Он излучал знания, профессионализм и искреннюю любовь и уважение к культурным памятникам.

И Эвинг в итоге заговорил. Он объяснил, что в представлении нацистов Метц был немецким городом. Ведь Германии пришлось отдать его французам после Первой мировой войны. На деле все, конечно, было сложнее, но нацисты любили упрощения. Эвинг процитировал Гитлера: «Толпа умеет запоминать только простые идеи, повторенные тысячу раз».

За каких-то двадцать минут Эвинг раскрыл Керстайну глаза на сложности, которые ждали их впереди. За одно предположение, что союзники могут войти в Германию, могли расстрелять или, что еще хуже, отправить на Восточный фронт. Готовиться к такой возможности тоже было предательством. Поэтому историки искусства в Метце только каталогизировали хранившиеся в городе шедевры, но ничего не делали для того, чтобы их защитить. Эвакуация началась только тогда, когда союзники находились уже совсем рядом. Но Эвинг, конечно, не называл это эвакуацией. Он говорил о временном безопасном хранении предметов искусства, которые вернутся в Германию после того, как она выиграет войну.

– Они всегда все отрицают, – сказал Стаут Керстайну после допроса. – Всегда речь о «них», не о «нас». Преступления всегда совершает кто-то другой. Но для нас это неважно. Наша задача не в том, чтобы судить, наше дело – спасать искусство.

Сокровища Метца оказались разбросаны повсюду: их находили в гостинице, в крипте собора, в подземной шахте. Эвинг указывал места на карте города, которую протянул ему Стаут. Керстайн заметил, что сам Стаут оживился при упоминании только одного города: Зигена.

– А что случилось с Гентским алтарем?

Эвинг знал о том, что алтарь забрали, и был уверен, что он все еще в Германии. Вернее всего – в подземном бункере рядом с Кобленцем. Или в резиденции Геринга, Каринхалле. Или в гитлеровском Бергхофе в Берхтесгадене.

– Но, может быть, – сказал он, – алтарь увезли в Швейцарию, Швецию или Испанию. Я, честное слово, не знаю.

Уже позже Керстайн осознал (хотя потом не помнил точно, когда и где его осенило): «Не все немцы одинаковы. Многие никогда не сочувствовали нацистам, но продолжали молчать из страха. Да и нацисты бывают разными. Есть среди них и те, кто присоединился, чтобы выжить, есть карьеристы, есть безвольные последователи принятого порядка вещей. Но есть и те, кто верит искренне, – вот в них-то вся загвоздка. Возможно, мы найдем то, что ищем, только после того как последний истинно верующий будет мертв».

Глава 27

Джордж Стаут и его карты

Верден, Франция

6 марта 1945

Перед хранителем памятников Джорджем Стаутом лежали изрядно помятые посылки, на одной стоял штамп военной почты: «Доставлено в поврежденном виде». Он взял верхнюю и перевернул. Внутри что-то грозно звякнуло, как будто поломалось в пути. Да, адрес отправления был написан рукой его жены Марджи, но, кроме этого, посылка ничем не напоминала о доме. На штампе стояла дата: начало декабря 1944 года – а на дворе было уже 6 марта 1945-го. Джордж Стаут не сомневался, что до него наконец дошли его рождественские подарки. И это заставило его задуматься о том, как много изменилось за эти три месяца.

Сначала Арденнская операция. Потом прорыв союзников. Невыносимо холодная зима. И, конечно, его перевод в 12-ю группу армий США, командующую всей немаленькой американской армией. И хотя новое назначение потребовало от него покинуть передовую и отправиться во Францию, оно хотя бы обеспечило ему теплую постель. Ну, не такую уж и теплую – всю зиму он проклинал «чертову принципиальность», не позволившую ему забрать себе оставшееся после немцев стеганое одеяло. В любом случае это было гораздо лучше, чем траншеи и землянки, в которых приходилось спать на пути в Германию. Во Франции у него были даже свежие яйца на завтрак и немного трофейного вина к ужину. Назначение в 12-ю группу армий сулило собственный стол, небольшой кабинет и влияние на действия четырех армий общим числом 1,3 миллиона человек – ровно девять из которых были хранителями памятников на фронте.

Можно было, конечно, считать это повышением, но для Джорджа Стаута новая должность обернулась наихудшим кошмаром: административной работой. Все свелось к заполнению бумаг, встречам, передаче сообщений от главного штаба на фронт и обратно. Вот типичная запись того времени из дневника Стаута: «Назначения в ПИИА: проверка, отбор, квалификации, оплата, сроки службы, определение вышестоящей инстанции; изготовление микрофильмовых копий всей полевой документации ПИИА; досье на работников ПИИА и прочего личного состава гражданской службы; информация о хранилищах в Германии».

Вернувшись в штаб передовой во французском Вердене, рядом с немецкой границей и зоной боевых действий, Джордж почувствовал себя гораздо счастливее. Оказавшись на востоке, он увидел все преимущества своей должности и постепенно начал сживаться с новой ролью. Как офицер, руководящий ПИИА, он больше не был ограничен близлежащей территорией. При наличии документов, на оформление которых иногда требовалась пара-тройка дней, он мог путешествовать по всей территории, подчинявшейся 12-й группе армий. То есть остальные хранители могли позвать его, когда совершали важные находки. Только недавно он объехал долину реки Амблев с Уокером Хэнкоком, осматривая местные деревушки, пострадавшие от Арденнской операции, допрашивал военнопленных в Метце вместе с офицерами 3-й армии, побывал в Ахене и оценил масштабы разрушений, причиненных 1-й армией США в октябре 1944-го. К нему сходились все нити, он был главным звеном всей операции. И впервые все полевые офицеры ПИИА понимали, что над ними хоть кто-то стоит, что они являются частью единого целого и не сражаются в одиночку за культурное наследие всей Европы. Джордж Стаут не хотел повышения в 12-ю группу армий, но оно произошло чуть ли не случайно и сделало его незаменимым. Теперь он был тем фундаментом, на котором строилась программа сохранения памятников всей Северной Европы.

А может, назначение было не случайным, а неизбежным? С самой первой встречи в Нью-Йорке в декабре 1941 года, на учебной базе в Шрайвенхеме, в изрытой заграждениями Нормандии, во время стремительного наступления к немецкой границе Джордж Стаут был незаменим. Разница заключалась только в том, что теперь это было закреплено официально.

И вовремя, потому что 6 марта 1945 года самые тяжелые испытания хранителям еще только предстояли. Стаут отложил посылки из дома – он откроет их позже, когда будет свободное время, – и расправил карты.

Британская 2-я армия возглавляла северный фланг атаки в Голландии. Стаут не сомневался, что британский ученый Рональд Бальфур, его бывший сосед по комнате, держит ситуацию под контролем, даже если пока ему не удалось обнаружить свою главную цель: украденную из Брюгге Мадонну Микеланджело.

У 7-й армии США на южном фланге до сих пор не было своего хранителя памятников. Единственное утешение Стаута состояло в том, что 7-я направлялась на индустриальный юго-запад Германии, где было не так уж и много исторических памятников. Но им все равно скоро понадобится свой хранитель, и Стаут отчаянно надеялся, что руководство главного штаба уже приглядело подходящую кандидатуру.

Армии, которые курировал Стаут, занимали в союзнических войсках срединное положение: 1-я, 3-я, 9-я и 15-я.

Хранителем 15-й армии был Эверетт Лесли, переведенный из 1-й армии.

На юге, в долине реки Мозель, располагалась 3-я армия генерала Паттона. 29 января 1945 года 3-я армия наконец прорвала «линию Зигфрида» под Метцем и уже продвигалась в сердце Германии. Понаблюдав за Поузи и Керстайном несколько недель, Стаут был совершенно уверен, что они идеально сработаются.

9-я армия теперь, помимо всего прочего, отвечала за немецкий город Ахен. Их хранителем был капитан Уолтер Хачтхаузен, профессор архитектуры из Университета Миннесоты. Стаут никогда не встречал Хачтхаузена до прибытия на фронт и даже не знал, как и откуда тот попал в ПИИА. Но ему было известно, что Уолтера в 1944 году ранили в Лондоне во время обстрела люфтваффе, и, очевидно, именно поэтому он не прошел подготовку в Шрайвенхеме перед высадкой в Нормандии. Насколько Стаут знал, Хачтхаузена выбрали в Отряд памятников с самого начала.

Он, конечно, прекрасно подходил для этой работы: образованный, жизнелюбивый, профессиональный, целеустремленный. Уолтер изучал в университете архитектуру и дизайн и был хорошо знаком с европейской культурой. Ему недавно исполнилось сорок – он был ровесником многих хранителей, – но Стауту он все равно казался юношей. Открытое, приятное лицо, светлые волосы – Хачтхаузен, выросший в городке Перри в Оклахоме, действительно выглядел как типичный американец.

Но больше всего Стауту нравились не мягкость и мальчишеское очарование нового подчиненного, а его преданность делу. Уолтер уже успел организовать «строительное управление», которое координировало усилия жителей Ахена, занимавшихся ремонтными и реставрационными работами, и превратил музей Сюрмонда-Людвига, где в конце 1944 года Уокер Хэнкок обнаружил список немецких хранилищ, в сборную точку произведений искусства Иногда ценности сдавали союзникам немцы, которые прятали их от нацистов. В последний приезд в Ахен Стаут увидел в музее Сюрмонда больше алтарей, чем, как ему казалось, было во всей Рейнской области. Хранителю памятников оставалось лишь осмотреть их, при необходимости отреставрировать и вернуть законным владельцам.

Но по-настоящему Стаута сейчас беспокоила 1-я армия, где в конце 1944 года его на посту хранителя заменил Уокер Хэнкок. Армия уже почти прорвалась через леса Западной Германии и направлялась в Рейнланд, густонаселенную область вдоль реки Рейн, культурный центр Германии. Стаут свернул большую карту и раскрыл карту Рейнской области. Каждые несколько дней, по мере продвижения армии, он их обновлял, так что теперь они все были испещрены треугольниками и кругами, за которыми скрывались имена немецких чиновников в области культуры или адреса хранилищ. Все они были с немецкой стороны фронта, но многие – прямо рядом с рекой. Он понимал, насколько велика вероятность того, что с продвижением союзников немцы переправят произведения искусства дальше на восток, как это было перед взятием Метца и Ахена. Но для того чтобы упаковать и увезти такое количество ценного груза, нужны были грузовики, бензин и люди – а их в Германии не хватало. Он верил или, скорее, надеялся, что все шедевры остались там, по ту сторону Рейна.

Его палец двигался по карте к северу, из первого большого города на пути 1-й армии, Кёльна, вдоль Рейна к большому треугольнику в Бонне. Здесь, по последним данным, находился граф Франц фон Вольф-Меттерних, бывший глава парижской Службы охраны культурных ценностей, назначенный немцами в провинцию Рейна. Вольф-Меттерних был не только самым значительным чиновником культуры из уехавших в Германию. Если все, что рассказывали в Париже, правда, от него вполне можно было ждать сотрудничества с союзническими войсками.

Он постучал пальцем по точке на карте: Зиген. Название этого города всплывало снова и снова. В Ахене, в Метце, везде, где находились нацистские источники информации. Стаут не сомневался, что там расположено хранилище предметов искусства и, вернее всего, огромных размеров. А как же иначе? На всей освобожденной союзниками территории, от побережья Бретани до самой Германии, пропали произведения искусства. И не просто произведения искусства, а шедевры великих мастеров: Микеланджело, Рафаэля, Рембрандта, Вермеера. Они пропали, но где-то же они должны быть.

А ведь были еще религиозные реликвии, алтари, свитки Торы, церковные колокола, витражи, украшения, архивы, гобелены, исторические реликвии, книги. Говорили, что были украдены даже трамваи с улиц Амстердама. Ведь пять лет для грабежа – это почти бесконечность, а в кражах участвовали тысячи людей: искусствоведы, охранники, упаковщики, инженеры. Тысячи поездов, десятки тысяч галлонов бензина. Могли они украсть миллион предметов искусства? Число казалось невероятным, но Стаут начинал верить, что нацистам это удалось. Их аппетиты ненасытны, ну и к тому же не зря они известны жестокостью, организованностью и эффективностью.

Но при всей своей тяге к искусству хорошими консерваторами, судя по тому, что ему уже удалось увидеть, нацисты не были. Государственные хранилища в Западной Европе содержались в чистоте, их освещение было хорошо продумано, расположение отмечено на карте, и они создавались годами, если не десятилетиями. Британцам понадобился целый год, чтобы переоборудовать свое огромное подземное хранилище в шахте Манод в Уэльсе. Нацистские чиновники, занимавшиеся культурой, с которыми удалось поговорить Стауту, рассказывали, что немцы начали подготовку своих хранилищ только в 1944 году. Те украденные произведения искусства, которые удалось обнаружить союзникам, чаще всего просто валялись в сырых подвалах. Некоторые картины пожелтели, другие изъел грибок, они потрескались, а где-то и порвались. Упакованы они были неправильно или не упакованы вовсе. Всюду срочность казалась важнее планомерной работы.

Что там так часто повторял ему Уокер Хэнкок в дни их совместных путешествий? «Немцы вели себя корректно и вежливо, пока находились у власти, но когда поняли, что скоро их попросят вон, как с катушек сорвались».

Что, если немцы уничтожали искусство просто назло? Или чтобы скрыть свидетельства своих преступлений? Что, если особенно ценные работы были украдены простыми ворами или бандитскими нацистскими группировками? Ведь в тяжелые времена предметы искусства можно было обменять на еду, безопасный проезд и даже на жизнь. А при нацистской власти уж тем более.

А если нацисты все-таки решились перевозить художественные ценности? Обстреливая немецкую колонну, авиация союзников запросто могла уничтожить заодно и произведения искусства – и только потом обнаружить в армейских грузовиках не немецких солдат, а скульптуры Микеланджело. А если грузовики наткнутся на мины? Попадут под бомбардировку? Появлялась и новая забота: советские войска начали наступление на Восточном фронте. Что, если они доберутся до украденного искусства первыми?

Стаут вспомнил своего бывшего напарника, майора авиации Диксона-Спейна, который покинул ПИИА, но успел поделиться с Джорджем мудростью: «На войне никогда не стоит торопиться». После Кёльна хранители начнут настоящую погоню: за Гитлером, за нацистскими ворами, за Красной Армией. Но как бы им ни хотелось бежать, они должны быть готовы исполнять свое дело так, чтобы потом не пришлось переделывать. Уж этот урок Стаут отлично усвоил за все время службы.

Он отложил карты и взялся за бумаги. Два дня назад в командование армии отправился его ежемесячный отчет, а вслед за ним – ежемесячный рапорт в командование флота. Отчет о последней инспекционной поездке был подписан и подшит. Он изучил полевые донесения за февраль от Лесли, Поузи, Хэнкока и Хачтхаузена и присвоил донесениям номера. На освобожденной территории было 366 памятников, охраняемых ПИИА, и только 253 – осмотрены.

Почти 400 мест, и все к западу от Рейна. После того как Рейн будет форсирован, фронт легко может растянуться на тысячи и тысячи километров. А у него все так же в подчинении девять человек. Хоть бы они получили еще четырех в помощники. Казалось, что главный штаб солидарен с Диксоном-Спейном: торопиться никогда не стоит.

У Стаута был старый верный «Фольксваген» – у большинства хранителей не было своих машин. Пока что им приходилось довольствоваться прибывшими из главного штаба камерами. Только пленку к ним так и не выдали. Камеры были недорогим французским старьем, но их было достаточно.

Проклятые немцы. Почему они не сдаются? Исход войны был определен, когда союзники остановили Арденнское наступление. Все понимали, что вопрос не в том, победят они или нет, а в том, как скоро и какой ценой… Сколько еще пострадает солдат, простых жителей, виновных и невиновных, старых и молодых, не говоря уж о памятниках, исторических зданиях и произведениях искусства! Победа на поле боя – совсем не то, что победа в деле сохранения культурного наследия человечества. И итоги их тоже будут оценены по-разному. Иногда Стауту казалось, что он ведет совершенно другую войну, войну внутри войны, что его затягивает в отдельный водоворот стремительно мчащийся вниз поток. «Что, если мы выиграем войну, – подумал он, – но на наших глазах потеряем последние пятьсот лет европейского культурного наследия?»

«Ты спрашиваешь, почему немцы не хотят просто сдаться и прекратить резню? – писал Стаут жене. – Ты знаешь, я никогда особенно не любил эту нацию, и по мере того, как мы продвигаемся вперед, даже моя невысокая оценка становится еще ниже. Я считаю их руководителей неумными, злыми и коварными людьми, а простых немцев – незрелыми и невероятно глупыми. По их собственному идиотскому мнению, сдаваясь, они не получают ничего, а сражаясь, остаются с иллюзией военной славы». И все же Джордж Стаут был готов на многое, чтобы защитить немецкую культуру.

Он взглянул на часы. Ужин давно закончился, столовая уже закрылась. Опять не успел. Желудок бурчал, но он считал, что это не от голода, а от гриппа, подхваченного в последние дни. Стаут осторожно свернул карту Германии, вернул ее в тубу и поставил обратно на полку. Затем положил на стол свою коричневую посылку. Она казалась посланием из другого мира, связывающим его с прошлой жизнью, и он смотрел на нее с нежностью. Наконец он снял клейкую ленту и раскрыл посылку. Внутри, в окружении запакованных подарков, лежал фруктовый кекс. Он представил себе кухню своего дома, жену, склонившуюся над миской, сыновей – один все еще цепляется за мамин фартук, второй только-только записался во флот. Он был предан своему долгу и чести, но, как и все остальные, скучал по дому. Ему хотелось просто отломить кусок кекса и набить им рот, но он понимал, что нож уместнее. Он осторожно отрезал себе кусочек. Кекс подсох, но все еще оставался вкусным.

Тем вечером, как почти всегда в конце долгого дня, он взялся за ручку.

Дорогая Марджи!

Сейчас половина девятого, и я наконец закончил работу и дожидаюсь одного телефонного звонка. Пока жду, с удовольствием сообщаю тебе, что сегодня днем до меня наконец доехали две твои рождественские посылки. Они слегка потрепались в дороге <…> но я совершенно счастлив. Фруктовый кекс прибыл практически в целости и уже почти уничтожен. Все подарки просто замечательные. Носки мне были нужны, да и все остальное пригодится. Я чуть не разрыдался над носовым платком от Берты, а какие хорошенькие эти ленточки и обертки! Даже рождественская свеча совсем не лишняя – здесь они очень нужны и достать их трудно.

Многое предстоит сделать. Сейчас мы немного застряли, но со всем справимся. Все это можно преодолеть методичной работой. К тому же меня всегда утешает мысль о том, что я борюсь с конкретными трудностями, а не с причудами какого-то дурака. Именно последнее отнимало у меня столько сил в Музее Фогга. Интересно, что там будет дальше.

Спасибо тебе, дорогая.

С любовью,

Джордж

Глава 28

Искусство переезжает

Имение Геринга в Каринхалле

13 марта 1945

8 февраля 1945 года Советская Армия, освободив Польшу из лап нацистов, перешла реку Одер и вступила на территорию Германии. За несколько дней до этого колонна грузовиков и машин начала эвакуацию из Каринхалла, охотничьей резиденции, картинной галереи и имперского дворца Германа Геринга в лесу Шорфхайде, к северо-востоку от Берлина. На ближайшей железнодорожной станции предназначенные к эвакуации предметы грузились в вагоны для последующей транспортировки, заполнив оба персональных состава Геринга и одиннадцать дополнительных вагонов. Большую часть груза составляли произведения искусства.

Месяц спустя, 13 марта 1945 года, Вальтер Андреас Хофер, отвечавший за художественную коллекцию Геринга, подготовил еще один поезд с произведениями из бесценного собрания рейхсмаршала. Геринг, которого судьба личных владений заботила гораздо больше, чем потеря Восточной Германии, приехал в Каринхалл и отобрал подлежащие транспортировке предметы. Поначалу он не собирался брать с собой предметы искусства, которыми завладел в Париже с помощью Оперативного штаба. Геринг гордился собственной честностью, а эти произведения, если смотреть на них с непредвзятой точки зрения, могли показаться приобретенными при сомнительных обстоятельствах. Хофер спорил с ним яростно и в итоге победил. Так что большинство работ, прибывших в Каринхалл через Жё-де-Пом, были снова в пути: вместе с сотнями других они двигались в резиденцию Геринга на юге, подальше от Советской Армии.

Несколько великолепных небольших картин – в их числе шесть кисти Ганса Мемлинга и одна – Рогира ван дер Вейдена – отправились вместе с Герингом и его женой. Они должны были подстраховать их финансово, объяснял жене Геринг, на случай катастрофы. Она также взяла с собой бесценный экземпляр коллекции рейхсмаршала, картину Яна Вермеера «Христос и блудница». Два добытых нацистами Вермеера (из 38 картин, которые, как считалось тогда, принадлежали кисти мастера) Геринг был вынужден отдать Гитлеру, но не собирался расставаться с третьим. Он обменял его на внушительное число картин: 150.

Но многие произведения искусства пришлось бросить. После всех лет «приобретений» рейхсмаршал собрал тысячи ценных работ. Стены его галерей и жилых помещений в Каринхалле были забиты картинами, иногда их приходилось вешать по две-три штуки друг над другом, даже над дверными проемами, потому что места хронически не хватало. Естественно, время создания и стиль картин при этом не учитывались. Это была исключительно откровенная демонстрация превосходства количества над качеством, поскольку рейхсмаршал не очень-то разбирался в искусстве. Большинство торговцев художественными ценностями знали, что рейхсмаршал не в силах устоять перед работами знаменитостей, и сбывали ничего не подозревающему нацисту второстепенные работы великих мастеров. У него было тридцать картин голландца Якоба ван Рейсдала, почти столько же – французского художника Франсуа Буше и больше сорока картин голландца Яна ван Гойена, а также внушительная коллекция из шестидесяти работ его любимого мастера, великого немецкого художника Лукаса Кранаха Старшего. Хофер помог Герингу расширить и улучшить коллекцию, отправил не столь значительные работы в резиденции в Вельденштайне и Маутерндорфе и спрятал все самое лучшее в подземном бункере в Курфюрсте. И все равно двух поездов, даже если речь шла об очень длинных составах, никак не хватило бы, чтобы вывезти все несметные сокровища Каринхалла. Красная Армия подходила все ближе. Хофер понимал, что второй поезд скорее всего окажется последним, и ему было дурно от одной только мысли бросить не вместившиеся произведения искусства.

Последний поезд отбыл в начале апреля, но даже после того, как все вагоны были забиты, Каринхалл не опустел. Тяжелые статуи закопали в землю – в близлежащем лесу, где в свое время похоронили и первую жену Геринга, Карин, в честь которой было названо имение. Но некоторые слишком большие картины и бесчисленное количество наворованной Оперативным штабом мебели оставались в просторных комнатах. Поместье было не только набито произведениями искусства, но и нашпиговано взрывчаткой. Рейхсмаршал не собирался так просто отдавать свои бесценные сокровища в руки советских солдат – и даже готов был взорвать свой «королевский» дворец со всем его содержимым.

Глава 29

Двойной поворот

Клеве, Германия

10 марта 1944

*

Париж, Франция

14 марта 1945

В немецком Клеве Рональд Бальфур, британский хранитель, приписанный к 1-й канадской армии, которая продвигалась на северном фланге союзников, руководил упаковкой в ящики ценностей, принадлежавших одной из церквей города, – храм так пострадал от обстрела союзников, что готов был обвалиться в любой момент. Транспорта, как всегда, не хватало, добыть удалось только деревянную тележку. Тележку уже нагрузили реликвиями и произведениями искусства, и четверо горожан готовились везти ее на железнодорожную станцию для временной эвакуации.

«Эх, был бы у меня грузовик», – подумал Бальфур. В ноябре 1944 года его почти на два месяца выбила из привычного ритма автомобильная авария, а когда хранитель вернулся из госпиталя, работать стало намного труднее. Двух его знакомых офицеров в штабе 1-й канадской армии куда-то перевели, а те, кто пришел им на смену, транспорта ему не давали – у них всегда находились какие-то отговорки. Сначала они заявили, что у армии нет лишних машин. Затем сказали, что новый грузовик ему не положен, поскольку старый он потерял. Тогда Бальфур отыскал свой старый грузовик на армейской парковке, но в ответ услышал, что этого недостаточно, – чтобы получить новую машину взамен старой, требовался какой-то сертификат. И конечно же новые офицеры канадской армии не желали выдавать ему этот сертификат, а когда он наконец добыл его, оказалось, что машину ему все равно не дадут, потому что согласно новому распределению армейской техники отряду ПИИА транспорта не полагалось.

Все это время он ничего не слышал о Мадонне из Брюгге. И неудивительно, учитывая царивший в Бельгии кавардак. В чем-то эта тишина даже соответствовала духу самой скульптуры. Ведь статуя так долго была окружена тайнами. Микеланджело поставил обязательным условием, что никто не должен видеть Мадонну без его ведома. Иначе говоря, ее было почти невозможно выставить на всеобщее обозрение. Некоторые ученые полагали, что Микеланджело просто стыдился не самой удачной своей работы, но настоящая причина оказалась еще прозаичнее. Статуя была обещана Папе Римскому, но молодой скульптор тайно продал ее фламандским купцам, получив от них «предложение, от которого нельзя отказаться».

В 1506 году купцы без лишнего шума вывезли Мадонну в родной Брюгге. В XV веке Брюгге был важным торговым центром и родиной трех самых знаменитых художников Бельгии – Ван Эйков, создавших тот самый Гентский алтарь, и Ганса Мемлинга, столь любимого Герингом. Но к 1506 году слава города угасла, поскольку городской порт, без которого в те времена бурная торговля была невозможна, заилился, и переправлять через него грузы стало невозможно. В этом забытом городе Северной Европы, жители которого никогда не слышали имени Микеланджело, статуя практически канула в безвестность. Джорджо Вазари, «сочинивший» в середине XVI века знаменитую биографию Микеланджело, знал об этой скульптуре – единственной работе мастера, покинувшей Италию при его жизни, – так мало, что утверждал, что она сделана из бронзы, а не из белого мрамора.

И все равно, чтобы осознать величие этой работы, хватало одного взгляда на Мадонну: на прекрасное лицо Девы, на тщательно вырезанные складки ее одежды, столь напоминавшие другой шедевр Микеланджело, знаменитую Пьету, на младенца Христа, который сполз с колен матери. В XVII веке, когда Микеланджело уже прославился на весь мир, бельгийцы считали статую своим национальным достоянием, а век спустя о ней стали мечтать и французы. В 1794 году, завоевав Бельгию, Наполеон потребовал отправить Мадонну в Париж. Только через двадцать лет после его поражения она смогла вернуться домой. Но повезет ли Мадонне – да и всему миру – на этот раз?

Рональд Бальфур был уверен, что ответ на последний вопрос надо искать в голландском Флиссингене, портовом городе неподалеку от истока Рейна. Если Мадонну из Брюгге вывозили морем – а как еще, если учитывать, что дороги, в том числе и железнодорожные, были блокированы союзниками и редкий самолет сумел бы поднять тяжелую статую, – то она должна была оказаться во Флиссингене. Пока канадцы продвигались вдоль Рейна, Бальфур наводил справки, но без особого успеха. Он надеялся, что ему удастся найти зацепки в самом городе, но когда в конце февраля до него добрался, то ничего не добился: голландцы были не в курсе, а офицеры вермахта, которые могли знать о судьбе Мадонны, уже покинули город. Мадонна отправилась на восток, снова ускользнув из его рук.

Но увиденное в Клеве немного утешило его после разочарований Флиссингена. Все еще стояли холода, но историческому городу, родине четвертой жены Генриха VIII, Анны Клевской, ранний мартовский снег был только к лицу. Бальфур был ученым, и спасение архивов и сокровищ Клеве оказалось для него чем-то вроде персональной почести. Он взглянул на другую сторону улицы, где четыре немца тащили тележку, полную золотых чаш, шелковых сутан и серебряных реликвий. Мир может восхищаться таким великолепием, но Бальфур легко отдал бы это все за ласковое шуршание старой бумаги.

Бальфур поднял взгляд и увидел, что до железнодорожной станции осталось уже меньше квартала.

– Погодите! – крикнул он ризничему церкви, следующему за тележкой по той стороне улицы. – Я сейчас вернусь.

По привычке он посмотрел по сторонам, хотя в опустевшем городе никаких машин не было. А затем ступил с тротуара, и мир тут же взлетел на воздух.

Взрыв оглушил ризничего. Его окутали клубы дыма, в ушах как будто звенела пожарная тревога. Затем дым рассеялся – все здания были на своих местах, но на улице он оставался один. Немцы убежали в укрытие, а на тротуаре, прислонившись к ограде, весь в крови лежал хранитель памятников Рональд Бальфур.

* * *

14 марта 1944 года, спустя четыре дня после взрыва в Клеве и один день – после второй эвакуации Каринхалла, Джеймс Роример, только что повышенный в звании до первого лейтенанта, ехал на велосипеде в квартиру Розы Валлан в Латинском квартале. До войны в городе было полно туристов, но немногие из них, подозревал Роример, заглядывали в эту часть, где жил средний класс. Сейчас, чтобы добраться в гости к Валлан, надо было преодолеть широкую полосу развалин, оставшихся после немецких обстрелов в августе 1944 года. Чтобы подняться по темной лестнице, пришлось включить фонарик – даже спустя семь месяцев после освобождения во многих районах Парижа не было электричества.

Роример вот-вот отправится на фронт. Наконец-то. Он обсудил перевод с вышестоящими офицерами 28 декабря 1944 года, сразу после памятной беседы с Валлан за бутылкой шампанского. И не особенно удивился, обнаружив, что французы уже обращались к американцам с точно таким же предложением. Ему рассказывали, что 26 августа 1944 года, когда Жожар вновь собрал своих сотрудников в Лувре и поведал им о первых подвигах Роримера в Париже, многие плакали. Он верил, что его долгожданное повышение было делом рук Жака Жожара и Розы Валлан. И все равно, даже при содействии друзей на принятие решения понадобилось больше двух месяцев, и только 1 марта 1945 года Джеймсу Роримеру наконец сообщили, что он станет хранителем памятников в составе 7-й армии США.

Вскоре Валлан пригласила его к себе в гости. Уже несколько месяцев она скармливала ему информацию по крупицам. Роример хотел знать все и сразу, но вскоре понял, что она даст ему необходимые и столь желанные сведения не раньше, чем сочтет момент подходящим. Работать с ней становилось все интереснее. Он посетил с Валлан квартиру Лозе в Париже, но в ней расположился какой-то французский полковник, слыхом не слыхавший о прошлом жильце. Роримера не так просто было отвадить – на следующий день он вернулся и час проторчал у здания, изображая, что возится с проколотой велосипедной камерой. Однако эта была реальная жизнь, а не фильм, и никто подозрительный из здания не вышел.

Но на этот раз, оказавшись дома у Розы, он сразу почувствовал перемену в ее поведении. Она знала, что его отправляют в 7-ю армию США, и радовалась этому так же, как и он. И готова была рассказать все, что ему нужно было знать.

– Вот Розенберг, – сказала она, показывая ему первую из большой стопки фотографий. – Именно его Гитлер назначил ответственным за философское и духовное воспитание нацистов. Иными словами, это главный фашист.

Они сидели в гостиной, освещаемой огнем в камине и тусклым светом лампады. В вазе на кофейном столике стояли цветы, на бюро – бутылка коньяка. Валлан показывала ему фотографии – Геринга, Лозе, фон Бера и прочих высокопоставленных нацистов и сотрудников Оперативного штаба, – а Роример тщетно пытался по достоинству оценить испеченные хозяйкой к его приходу кексы. Банальность этой сцены ничуть не уменьшала исключительности его открытий.

Она показывала снимки Геринга, где тот оценивал произведения искусства в сопровождении верной свиты: Вальтера Андреаса Хофера, Бруно Лозе, полковника фон Бера. На одном из снимков Геринг любовался небольшим пейзажем, держа его в руке, – в другой руке сигара, вокруг шеи повязан шарф. Был и Лозе, передающий начальнику какую-то картину; фон Бер в форме за своим необъятным письменным столом, а его приспешники расселись на стульях кругом. Роримеру даже не требовались пояснения – он узнавал их сразу же. А все потому, что Валлан часто и в красках рассказывала ему о них.

«Она меня готовит, – подумал он. – Все это время она меня готовила».

Роза вышла и вернулась с кипой бумаг. Счета, копии накладных на железнодорожную отправку, все, что могло понадобиться союзникам, чтобы доказать, что предметы искусства были украдены и отправлены в Германию через музей Жё-де-Пом. Она снова встала и снова вернулась с бумагами: фотографии самих работ, многие из которых были уже вынуты из рам для перевозки. На другой фотографии картины занимали каждый свободный сантиметр стены, ими были забиты и стеллажи.

– «Астроном» Вермеера, – Валлан указала ему на одно из особенно ценных полотен. – Украден Оперативным штабом Розенберга прямо со стены гостиной Эдуарда де Ротшильда. Геринг одержим Вермеером.

Даже бывалый Роример остолбенел от удивления. «Астроном» был одной из немногих работ, считавшихся общепризнанными шедеврами.

– Геринг забрал ее себе?

– Нет. Ее забрал Гитлер. Говорят, он хотел ее больше всего, что было во Франции. Так что в ноябре 1940 года Геринг послал ему картину. Это случилось, когда он решил отнять у Розенберга контроль над Оперативным штабом, и ему важно было доказать Гитлеру, что вся затея послужит славе Германии и что лучшие работы будут найдены и доставлены фюреру. Но многие другие произведения искусства отправились в личную коллекцию Геринга.

– А остальные?

– Некоторые они сожгли, – сказала она, – летом 1943-го года. В основном работы современных мастеров, которых нацисты объявили дегенеративными. Оставили только то, что думали продать. «Недостойные» работы резали на куски, а потом сжигали в близлежащих садах. Думаю, целый грузовик сожгли, пять или шесть сотен работ. Клее, Миро, Макс Эрнст, Пикассо. Сначала загорались рамы и подрамники. А затем огонь охватывал сами картины – они горели быстро и жарко и рассыпались прахом. Ничего было не спасти.

– Как в Берлине в 1938-м, – сказал Роример, вспоминая огромный костер из произведений современного искусства, который в те невинные времена потряс мир. Теперь-то уже все поняли, что для нацистов не было ничего святого. – А то, что не сожгли?

Валлан поднялась и вышла из гостиной. Вернувшись, она принесла с собой стопку документов.

– Они в Германии, – сказала она, протягивая ему доказательства существования нацистских хранилищ в Хайльбронне, Буксхайме, Хоэншвангау – все эти названия он уже от нее слышал. Пока она объясняла ему, как до них добраться и что там искать, Роример наконец понял: эти хранилища находились на юге Германии, и, значит, все они окажутся на пути 7-й армии. Его армии. Его территории. Он вдруг ощутил тяжесть свалившейся на него ответственности. Четыре с лишним года охрана этих ценностей лежала на Розе Валлан, сегодня она разделила с ним эту ношу, эту честь и этот долг.

Она протянула ему одну из фотографий. Не надо было превосходно разбираться в истории искусства, чтобы узнать на ней парящие, словно в волшебной сказке, башни величественного замка в Нойшванштайне.

– В этом замке, – сказала Валлан, – нацисты хранят тысячи украденных из Франции произведений искусства. Там вы найдете и всю документацию Оперативного штаба.

А помолчав, добавила:

– Надеюсь, что нацисты не отыграются на произведениях искусства за свое поражение.

Роример смотрел на фотографию. Замок Нойшванштайн был известен во всем мире как романтическая причуда Безумного Людвига, баварского короля XIX века. И, если верить Валлан, это была еще и самая большая сокровищница в мире. Правда, до Нойшванштайна, построенного высоко в баварских Альпах, было не так-то просто добраться. Доставить туда сотни тяжелых ящиков с произведениями искусства, не говоря уже о двадцати тысячах шедевров, отправку которых Валлан задокументировала, работая в музее, потребовало бы невероятных усилий.

– Вы в этом уверены? – наконец спросил он.

– Поверьте, – ответила Роза Валлан, – это не просто женская интуиция.

Глава 30

Приказ Гитлера «Нерон»

Берлин, Германия

18 –19 марта 1945

Альберт Шпеер, личный архитектор Гитлера и нацистский министр вооружений и военной промышленности, был в растерянности. Шпеер не числился среди нацистов первого призыва – на его официальном партийном удостоверении был номер 474 481, но был близок к Гитлеру с середины 1930-х годов. Ведь фюрер считал себя архитектором и с благосклонностью относился к «коллегам-художникам». За те десять лет, что они работали вместе, Шпеер всегда подчинялся прямым приказам фюрера. Но последним планом Гитлера стало уничтожение немецкой инфраструктуры: мостов, железных дорог, заводов, складов – ради того, чтобы остановить противника. Шпеер пытался убедить Гитлера проявить благоразумие и сдержанность, и в течение нескольких недель ему это удавалось.

Однако 18 марта 1945 года Шпееру сообщили, что четыре офицера вермахта были казнены по приказу Гитлера за то, что не взорвали мост в Ремагене, и западные союзники впервые перешли Рейн. Шпеер испугался, что Гитлер использует провал в Ремагене, чтобы обосновать свою тактику «выжженной земли», и в спешке составил доклад на двадцати двух страницах о том, какими чудовищными последствиями чреваты планируемые разрушения. «Если взорвать все виадуки и все железнодорожные мосты над незначительными каналами и долинами, – писал он фюреру, – Рурская область не сможет произвести даже материалы, необходимые для их починки». Что касается немецких городов, то их будущее виделось ему в еще более мрачном свете: «Планируемое уничтожение мостов в Берлине отрежет город от поставок продовольствия; промышленность и повседневная жизнь в городе станут невозможны на годы. Для Берлина подобные разрушения означают смерть».

Уже на следующий день, 19 марта, он получил ответ фюрера в форме приказа всем военным офицерам.

Фюрер

Штаб фюрера

19 марта 1945

Борьба за само существование нашего народа вынуждает нас воспользоваться всеми возможными способами ослабить врага и остановить его продвижение. Следует максимально использовать любую возможность причинить прямым или косвенным образом наибольший вред боевой мощи врага. Ошибочно верить, что, когда мы отвоюем свои территории обратно, мы вернем нашу инфраструктуру целой и невредимой, что наши системы сообщения, связи, производства и поставки не будут выведены из строя или уничтожены. Уходя, враг оставит нам только выжженную землю, не заботясь о благосостоянии народа.

Исходя из вышеперечисленного, приказываю

1. Все военные, транспортные, коммуникационные, производственные и продовольственные объекты, а также все ресурсы Рейха, которые враг немедленно или в ближайшем будущем сможет использовать в военных целях, должны быть уничтожены.

2. Ответственными за эти меры назначаются: военное командование – за все военные объекты, включая пункты связи и перевозки; гауляйтеры и ответственные уполномоченные – за все производство и снабжение, а также прочие ресурсы. При необходимости войска обязаны помочь в выполнении задания гауляйтерам и ответственным уполномоченным.

3. Эти приказы должны быть немедленно переданы всему военному командованию, все противоречащие им указания следует признать недействительными.

Адольф Гитлер

Глава 31

Первая армия переходит Рейн

Кёльн и Бонн, Германия

10–20 марта 1945

Уокер Хэнкок, хранитель памятников 1-й армии США, гнал на джипе по пригородам немецкого Бонна. Вот уже несколько дней он путешествовал вместе со своим новоиспеченным начальником (и бывшим коллегой) Джорджем Стаутом и был несказанно рад и его компании, и его экспертной оценке. Во время пребывания в Ахене Хэнкок много ходил по городу. В одном квартале работал ресторан, по тротуару шли люди, какая-то женщина несла в руках пакет с продуктами. Но стоило повернуть за угол – и Ахен превращался в мертвый город, кладбищенский пейзаж из разодранной проволоки, ржавого металла и мусорных куч, покрытых собачьими испражнениями. Глядя на эти улицы, Уокер воображал, что сюда никто никогда не вернется. Наверное, думал он, все они умерли. И ему казалось, что хуже Ахена ничего быть не может. А потом он приехал в Кёльн.

Из политических соображений союзники заставили Кёльн капитулировать. Хэнкок не раз слышал об этом и должен был понимать, что его ждет, но выяснилось, что только в Кёльне он узнал истинное значение слов «массированная воздушная бомбардировка». Город подвергался авиационным ударам союзников – всего их было 262, – пока центр не был уничтожен целиком. Не поврежден, а именно уничтожен: сначала разрушен до основания, а потом новыми и новыми ударами обращен в пыль. Это была «такая разруха, – писал он Сайме, – которую не способен постичь человеческий мозг». По приблизительной оценке Джорджа Стаута, в этом районе были уничтожены 75 процентов памятников. Но цифры не рассказывали всего: бомбы пощадили только пригороды. В центре хранителю памятников нечего было даже осматривать. И только Кёльнский собор стоял нетронутым посреди пустыни. Наверное, это зрелище должно было воодушевить Хэнкока, продемонстрировать, что союзники способны проявить милосердие, но нет. Ему больно было видеть такую степень разрушения и жестокость, с какой союзники пытались сломить немецкую волю. Как будто во всем этом безумии таилось какое-то послание. «Они могли бы пощадить каждое здание, – как будто говорил невредимый собор, – но выбрали только это».

«Увиденное заставило меня все чаще и чаще мысленно убегать в наш мир, к нашим планам и надеждам, – признавался Хэнкок в письме Сайме. – Они стали казаться мне реальнее и важнее, чем то, что стояло перед моими глазами».

Союзники были рассержены на Германию. Эта злость накапливалась месяцами, еще с Нормандии, но ее преумножила ужасная зима. До войны в Кёльне жили почти восемьсот тысяч человек, но теперь, по оценкам Хэнкока, в городе едва ли оставалось больше сорока тысяч. Люди были напуганы и ожесточены. «Я чувствовал их ненависть, как чувствуешь дующий тебе в лицо лютый северный ветер, – описывал Стаут жителей Кёльна. – Но из чистого любопытства я продолжал вглядываться в их лица, надеясь увидеть на них признаки чувств. Всегда было одно и то же: злость и отчаяние или вовсе пустота».

Глядя на эти непроницаемые лица, Уокер Хэнкок вспоминал Сайму, их планы построить собственный дом (он откладывал на него свои армейские чеки), осесть, завести семью. И он не мог не гадать: если бы ему выдалось поужинать с семьей из Кёльна, испытал бы он к ним те же теплые чувства, что к месье Жанину и его семье в Ла-Глезе? Или его симпатии были связаны с тем, что Жанин был бельгийцем, жертвой, а не агрессором?

И он снова подумал, как и много раз до этого, что спасать культурное наследие союзников – дело нехитрое. А вот ценить культуру противника, рисковать своей и чужой жизнями, чтобы сберечь вражеское искусство, вернуть его, как только закончится война… Неслыханно, но именно это Уокер Хэнкок и его коллеги-хранители и собирались сделать.

Где-то рядом были спрятаны сокровища Ахена. Его долгом было отыскать их. Но он понимал, что не стал бы так загонять себя только из чувства долга. Для успеха необходимо было верить, что спасать памятники – не только правильно, но и необходимо. Это должно быть страстью. И чем больше разрушений видел Хэнкок, тем с большим воодушевлением рвался в бой.

В Кёльне им не удалось обнаружить никаких зацепок. Все произведения искусства, которые можно было вывезти, эвакуировали перед самыми страшными бомбежками. Стаут и Хэнкок приехали со списком имен и пытались найти каких-то местных чиновников, но безуспешно. На следующий же день Стаут уехал осматривать городки вокруг Кёльна, а Хэнкок отправился в Бонн, последнее известное место службы графа Вольф-Меттерниха. Из Парижа дошел слух, что Вольф-Меттерних был хорошим человеком, что он не только симпатизировал французам, но и помогал им, – собственно, его и уволили за то, что он слишком часто вставал на сторону французов против нацистского начальства. Если кто и мог что-то знать, то это был Вольф-Меттерних. Ну а если он уехал, то должны остаться бумаги. Немцы скрупулезно все документировали. Хэнкок чувствовал: долгие месяцы блуждания в потемках подходят к концу.

В Бонне светило солнце. Здания на окраинах почти не пострадали. Но, как и во многих других городах, чем ближе он подъезжал к центру, тем больше видел разрушений. Центр был почти уничтожен союзническими бомбардировками, но даже здесь среди руин он видел вишневые деревья в цвету. Он остановился у дома XVIII века. Арочный дверной проем был немного приподнят над землей, сверху свисала витая металлическая решетка, но дверь она не закрывала. Хэнкок вошел в темный коридор, поднялся по узкой деревянной лестнице и мгновение спустя стоял, охваченный благоговением, в маленькой комнатке наверху, где родился Людвиг ван Бетховен. Подъезжая к городу, в деревнях он видел крестьян, погрузивших всю свою жизнь на шаткие тележки: там горели угольные шахты, и мир почернел от их дыма. Но эта святыня, этот храм музыки выстоял. Он снова вспомнил вишневые деревья, цветущие посреди руин. Даже в Германии уцелели какие-то осколки красоты и надежды – и счастья, и искусства.

Кабинет Вольф-Меттерниха находился поблизости, в районе, который союзная авиация пощадила. Хэнкок чувствовал уверенность и даже радость, его переполнял покой после посещения комнаты Бетховена. Затем он повернул за угол и увидел пустое место в ряду домов. Ему даже не понадобилось сверяться с адресом, он сразу все понял. Из всего квартала только одно здание было уничтожено, и это был номер 9 по Бахштрассе, в котором жил Вольф-Меттерних. И о чем он только думал? Конечно же нацисты скорее взорвали бы его, чем отдали в руки врагу. Хэнкок сидел в своем джипе в отчаянии и смятении. Затем снял каску и отправился стучать в соседние двери.

– Nein. Нет. – Никто не хотел с ним разговаривать. – Mir wissen nicht. Мы ничего не знаем.

Ему удалось найти человека, который согласился поговорить с ним, но тот мало что знал о здании, кроме того что там был чей-то кабинет и что его разрушило бомбой.

Ну а бумаги, спросил он? Папки? Реестры? Мужчина пожал плечами. Он не знает. Наверное, их увезли.

– Они уехали несколько недель назад, – сказал он. – В Вестфалию. Все забрали с собой.

Хэнкок помрачнел. Вестфалия все еще находилась на территории врага. А когда союзники доберутся и туда, то, конечно, Вольф-Меттерних и его бумаги уже уедут куда-нибудь еще.

– Я знаю только одного, кто остался, – продолжил мужчина. – Архитектор, помощник консерватора. Он в Бад-Годесберге. Его фамилия Вайрес.

– Спасибо! – с облегчением сказал Хэнкок. Хотя бы не тупик. Он уже повернулся, чтобы уходить, но мужчина окликнул его:

– Хотите, я дам вам адрес?

Из Бонна Уокер Хэнкок позвонил своему начальнику Джорджу Стауту. Стаут только что получил ужасное известие. Его старый сосед по комнате, британский хранитель памятников Рональд Бальфур, был убит шрапнелью при исполнении обязанностей в немецком Клеве.

Уокер Хэнкок не слишком хорошо знал Бальфура, но и его, конечно, поразила гибель коллеги. Он вспомнил Шрайвенхем, насмешливую улыбку Рональда, блеск его очков, неожиданную силу, скрывавшуюся в тщедушном теле. «Ученый-джентльмен» был настоящим джентльменом и хорошим парнем, с которым можно распить пинту-другую. Но Хэнкок не был по-настоящему близок с Бальфуром. Он гадал, осталась ли у погибшего жена, ребенок, родители, вереница невыполненных обещаний и несбывшихся надежд.

И снова Уокер вспомнил свою возлюбленную Сайму, вот уже год как его жену, хотя они провели вместе всего лишь несколько быстротечных недель. Смерть Бальфура напомнила ему об опасностях его миссии. Он снова осознал, что их разлука вполне может стать не просто временной отсрочкой долгой жизни в любви и счастье, на которую он надеялся.

И конечно, смерть Бальфура заставила его с еще большей силой почувствовать свое одиночество, оторванность от друзей и коллег даже в многомиллионной армии. Прошло десять дней со смерти Рональда Бальфура, и только сейчас о ней узнали остальные хранители на фронте. У Хэнкока не было помощника, никто не путешествовал с ним вместе. И они уже столько времени провели порознь на разных полях сражений, что он не был уверен, что узнает Роберта Поузи или Уолтера Хачтхаузена, даже если те прямо сейчас появятся на пороге. На войне время настолько сгустилось, что девять месяцев шли за девять лет, – и теперь коллеги стали для него не больше чем именами в отчетах. Но зато всегда, когда он в нем нуждался, рядом оказывался Джордж Стаут.

Хэнкок разделил скорбь своего командира, но сообщил и хорошие новости. Он нашел Вайреса, помощника графа Вольф-Меттерниха, в немецком Бад-Годесберге. Этот человек был настоящим кладезем информации, и Хэнкок хотел знать, как с ним поступить. Но Стаут, которого, очевидно, больше занимали мысли о смерти Рональда Бальфура, просто сказал:

– Мне не надо подсказывать тебе, что делать, Уокер.

Уже на следующее утро Хэнкок передавал авангарду 1-й армии подробную информацию о хранилищах искусства. За несколько дней он сообщил фронтовым войскам месторасположение ста девяти хранилищ к востоку от Рейна, удвоив количество известных хранилищ в Германии.

Еще через неделю, 29 марта 1945 года, в самый разгар битвы, в дверь бургомистра города Зигена постучался американский офицер. Когда изумленный глава города открыл дверь, офицер спросил просто: «Где картины?»

Глава 32

Карта сокровищ

Трир, Германия

20–29 марта 1945

В конце марта 1945 года капитан Роберт Поузи и рядовой Линкольн Керстайн, хранители памятников 3-й армии США генерала Паттона, проезжали Саарскую область на границе между Францией и Германией. Кругом тянулись невспаханные поля и стояли разрушенные, проржавевшие фабрики – последствия нацистской оккупации. Мяса не найти, основная местная еда – брюква. Все жители – на стороне союзников и рады помочь даже за простую сигарету: табак был редкостью, и многие годы курильщики довольствовались окурками, которые бросали военнопленные по пути в расположенные в Германии лагеря. Эту разоренную войной землю 3-я армия использовала как склад для поставок, но Керстайну открывалась ее красота: покатые холмы, уже начинающие зеленеть под тающим снегом, долины, в которых лениво текли реки, темные леса, как будто явившиеся из сказок братьев Гримм. Небольшие деревенские хозяйства, казалось, были ровесниками окружавшей их грязи, а ворота и башни старинных городов напоминали ему о волшебном царстве, открывавшемся на заднем плане гравюр Альбрехта Дюрера.

«Теперь мы можем видеть, как к нам относятся сами немцы», – писал Роберт Поузи жене Элис, после того как армия перешла реку Мозель и вошла в Германию:

«Мы продвигаемся стремительно, поэтому многие города почти не пострадали. В них, как, впрочем, и в разрушенных, жители выстраиваются на тротуарах, наблюдая за тем, как проходят наши войска. Конечно же они не приветствуют нас, как в Нормандии, но иногда кажется, что это лишь потому, что немцы сдержаннее французов. Но все они наблюдают за нами с живым любопытством. Старики замирают в восхищении, когда видят нашу превосходную технику, которой управляют здоровые солдаты. Дети кричат нам вслед, маленькие девочки улыбаются во весь рот и машут руками. Нам полагается не обращать на них внимания, но я слишком мягкотел, чтобы не махать им в ответ. Толпы собираются посмотреть на наших инженеров, строящих новые деревянные мосты вместо тех, что их собственные солдаты взорвали за несколько дней до этого, чтобы предотвратить неизбежное уничтожение их орудий. Во Франции нас приветствовал вновь развернутый триколор, здесь на каждом доме висит белый флаг безоговорочной капитуляции. <…> Одна старушка, глядя на нас, смахнула слезу с глаза кончиком фартука, но эта хрупкая, согбенная, поседевшая женщина, наверное, вспоминала своего сына, принесенного в жертву Гитлеру. <…> Когда наши бульдозеры сдвигали с дороги громоздкие заграждения, жители наблюдали до конца, а потом распилили поленья на растопку. Девчонки в белых гольфах немного заигрывают с нами, пока никто не смотрит. В целом картина не так уж и ужасна, но почему они все еще сражаются?»

20 марта 1945 года хранители памятников прибыли на базу 3-й армии в Трир, один из главных исторических городов Северной Европы. Знаменитая надпись на одном из домов на главной площади гласила: «Трир стоял тысячу триста лет до Рима, да пребудет он вечно в покое и мире». Дата основания была выдуманной, но Трир и правду был гарнизонным городом еще до прибытия туда римских легионеров Октавиана Августа. Только из новой войны ему, увы, не повезло выйти невредимым, как это случилось с другими городами «тихо завоеванной» Саарской области.

В своем отчете о продвижении 3-й армии Поузи назвал Трир «полностью уничтоженным». Керстайн считал, что город был в худшем состоянии, чем когда-либо со времен Средневековья.

«Общее разрушение кажется застывшим, – писал он, – как будто в разгар горения все вдруг замерло, и воздух потерял способность удерживать атомы, и разные центры гравитации схватились в борьбе за вещество, и оно распалось. Каким-то чудом уцелел один-единственный мост. Улицу завалило, и двигаться вперед можно было только по одному пути. Город практически опустошен. Из девяноста тысяч жителей осталось две тысячи, которые обитают в винных погребах. Они кажутся вполне бодрыми: женщины в широких брюках, мужчины в обычных рабочих костюмах. Считается правильным смотреть сквозь них, не замечая. На некоторых домах вывешены белые простыни или наволочки. Не найти ничего целого. Обломки водосточных труб XV века, барочной мостовой и готических башен перемешаны в совершенном беспорядке с новенькими мясорубками, бутылками из-под шампанского, рекламными плакатами, свежими пурпурными и желтыми крокусами, погожим деньком, газом, гнилью, эмалевыми табличками, посеребренными подсвечниками и ужасным, отталкивающим, разбитым вдребезги, в пыль, невыразительным мусором. В Сен-Ло, конечно, еще хуже, но там хотя бы не было ничего ценного. Тут все принадлежало раннему христианству, римлянам, романскому стилю или восхитительному барокко».

Нацисты не жалели денег на реставрацию Трира, в особенности рыночной площади, от которой теперь почти ничего не осталось, и Симеонштрассе, известной как «улица немецкой истории». Фасад собора, прилегающий к нему монастырь и весь район вокруг были сильно повреждены, Барочный замок кессельских князей разрушен. В доме Карла Маркса, родившегося в Трире в 1818 году, нацисты устроили газетное издательство. Воздушная бомбардировка союзников сровняла его с землей.

Но даже то, что уцелело, складывалось в великолепную подборку исторических зданий мирового уровня. «Внутри Трирский собор не пострадал, – описывал Керстайн, – если не считать провалившегося сквозь башню колокола. Либфрауэнкирхе почти сгорела, но стояла на своем месте, и задело только церковь Святого Паулина – дивное буйство голубого и розового эпохи рококо – потому что нацистские кретины выставили танки на ее углу. Порта Нигра (городские ворота римской эпохи) не пострадали, если не считать места, где эти остолопы выставили свои пулеметы, аббатство Святого Маттиаса и вовсе сохранилось, если не считать разграбленной ризницы». Сокровища собора, в их числе Риза Господня, по преданию, украденная римскими солдатами у умирающего Христа, были обнаружены целыми и невредимыми в подземных бункерах.

Поузи и Керстайн немедленно занялись просветительской работой, рассказывая солдатам о чудесах древнего города. Исторические записки, которые Поузи делал в Нанси и Метце, оказались популярны в армии, так что когда 3-я армия добралась до Трира, у Поузи с Керстайном была готова целая справка об истории и значении города и его зданий. Они боялись, что войска, оказавшись на территории врага, будут с меньшим уважением относиться к памятникам и начнутся обычные грабежи. Рассказывая солдатам о великой, донацистской германской культуре, хранители памятников надеялись вызвать у них интерес и уважение, которые вылились бы в правильное поведение.

Не то чтобы они сами были против заполучить пару сувениров. Поузи часто посылал домой Вуги всякую мелочь: открытки, немецкие монетки. Из Трира он отправил сыну алюминиевое украшение флагштока с рассказом, что нацистский флаг сожгли, а этот кусочек «вернее всего, прошел всю войну. В последние три-четыре года у немцев не хватало металла даже на постройку самолетов».

Благодаря расследованиям, проведенным в Метце и других городах, Керстайн и Поузи знали по именам всех представителей города, имеющих отношение к культуре и искусству. Это помогло им создать в рамках Союзной военной администрации комиссию из пяти человек, которая должна была «спасать поврежденные здания, укреплять сломанные стены, по возможности организовывать временные реставрационные работы, собирать рассеянные документы, находить тайные ходы <…> и консультировать армию о необходимости срочных мер». Прошло всего два дня с завоевания Трира 3-й армией, а комиссия уже вовсю работала. Ее сотрудники, один из которых оказался членом НСДАП и был за это исключен, рассказывали о немецких чиновниках, которых следовало искать дальше на востоке. Эту модель, впервые опробованную в Трире – просвещение солдат и подключение местных властей, – хранители памятников 3-й армии будут практиковать до конца войны.

Но 29 марта 1945 года Роберт Поузи был совершенно не в состоянии думать о городах, ждущих его на востоке. В тот день им полностью завладела зубная боль. Как и у многих других солдат, всю войну боль была его неизменным спутником. Сначала в Нормандии он повредил спину, карабкаясь вместе с остальными на борт корабля, – сержант наступил ему на руку, и Поузи упал с высоты на орудийную башню. Во время Арденнского наступления он сломал стопу. Его хотели наградить за это «Пурпурным сердцем», но Поузи отказался. Награда предназначалась для солдат, раненных врагом во время битвы, а не для тех, кто просто провалился в засыпанную снегом яму.

Но ни один недуг не причинял ему столько страданий, сколько зубная боль. К тому же армейский стоматолог находился в сотне километров отсюда, во Франции. Поузи пытался пересилить боль, но она не прекращалась ни на секунду, так что не замечать ее было невозможно. Ни он, ни Керстайн не говорили свободно по-немецки, так что в итоге Керстайн просто поймал на улице белобрысого мальчугана – как правило, дети были им лучшими помощниками – и показал на больной зуб. За три мятные жвачки мальчик взял Керстайна за руку и отвел за несколько кварталов, к готической двери, на которой висел знак в форме зуба.

Старик-дантист неплохо, хотя и с ужасным акцентом, говорил по-английски и «болтал хуже цирюльника». Казалось, он знал в Трире каждого, и работа хранителей памятников по спасению немецкой культуры интересовала его не меньше, чем непрорезавшийся зуб мудрости бедного Поузи.

– Вам бы с зятем моим поговорить, – он закончил работу, отложил инструменты и теперь вытирал кровь с рук. – Он историк искусства, хорошо знает Францию. Был там во время оккупации. – Он помолчал. – Только, боюсь, он очень далеко живет. Я могу показать вам путь, если у вас есть машина.

Трое мужчин выехали из города на восток. Дороги были забиты артиллерией и боеприпасами, отдельные деревенские дома все еще тлели после битвы. Деревья уже позеленели, и на них почти распустилась весенняя листва, но поля были черны и не засажены, виноградники – заброшены. Дантист находился в прекрасном расположении духа.

– Чудесно! – восклицал он всякий раз, когда они проезжали очередной городок. – Чудесно. Я уже сто лет не выбирался из Трира.

Он то и дело просил остановиться: у деревенского домика – навестить друзей, у небольшого магазина – сбегать за покупками.

– Чудесно, – говорил он, возвращаясь с пакетами еды. – Давно мы не пили свежего молока.

– Не странная ли все это затея? – спросил Керстайн у Поузи, пока хранители дожидались дантиста у постоялого двора в очередной разбомбленной деревушке. Они уже уехали из Трира за двадцать километров, и чем дальше, тем менее дружелюбными казались окружающие холмы. Деревни выглядели брошенными, белые наволочки капитуляции больше не свисали из окон.

– Возможно, – ответил Поузи. Но ничего к этому не добавил, а просто смотрел на горный хребет в конце долины. Во рту у него словно кто-то поработал кузнечным молотом, но тут делать было нечего. Так что он метался между выполнением своего долга и шкурным интересом вернуться домой к ужину. Что будет с Вуги, если отца не станет?

Дантист пришел, сияя улыбкой, с пакетом свежих овощей.

– Чудесно, – сказал он. – Просто замечательно.

– Больше никаких остановок, – грубо отрезал Поузи, проводя языком по воспаленным деснам. Дантист казался ему просто безвредным мошенником, но чем чаще они останавливались, чем ближе маячил край долины, тем больше все это путешествие походило на ловушку.

Они доехали до самого края долины. У подножия холма, рядом с лесом, стоял большой дом, покрытый белой штукатуркой.

– Сюда, – махнул им дантист рукой, заходя за дом. Наверху, на полпути к вершине, стояло маленькое здание, одинокий летний домик – отличное место для засады на двух беспечных специалистов по истории искусства. Поузи и Керстайн переглянулись. Разве все это не глупо? Даже если его зять и правда ученый, даже если в доме их не подстерегает ловушка, что важного мог он им рассказать? Нехотя Поузи стал карабкаться в гору.

Внутри домик оказался просторным и чистым. Все стены были увешаны фотографиями: Эйфелева башня, Нотр-Дам, Версаль и прочие достопримечательности Парижа. В вазах стояли свежие цветы, возможно собранные на окружающих холмах, а на полках – книги по искусству и истории, как популярные, так и редкие. Для Керстайна здесь царила «приятная атмосфера жизни и быта ученого: уютная, сосредоточенная и бесконечно далекая от войны». Это было первое частное владение, которое он посетил в Германии и почувствовал себя здесь как дома.

Ученый оказался симпатичным и довольно молодым человеком – ему было немногим за тридцать. Когда-то, наверное, он был бодр и полон сил, но теперь в нем чувствовалась усталость. Война отравила всех, подумал Керстайн, даже этого деревенского ученого. Но все равно, увидев офицеров союзников, мужчина улыбнулся:

– Entrez, – бодро приветствовал он их по-французски. – Входите. Я уже давно вас жду. Я ни с кем не говорил с тех пор как покинул Париж за двадцать четыре часа до того, как в него вошла ваша армия. Не было и дня, чтобы я не скучал по этому великому городу.

Он предложил им сесть, затем представил остальных обитателей домика:

– Это моя мать. Моя жена Хильдегард, – он нервно покосился на тестя-дантиста. – Вот моя дочь Ева. И сын Дитрих, – ученый гордо показал на младенца, сидящего на руках жены.

Поузи протянул малышу палец, но ребенок отпрянул. Он ничем не был похож на Вуги, но все равно напомнил ему о сыне.

– Тесть рассказал, что вы ученые-искусствоведы на службе американской армии, – сказал мужчина, садясь. – Трир наверняка кажется вам чудесным городом. Насколько я понимаю, церковь Святого Паулина, слава богу, не пострадала. Ее свод – это что-то фантастическое, единственный в своем роде, хотя ему всего двести лет. Сам-то я занимаюсь Средними веками: конец старого мира, начало нового. Хотя это, пожалуй, слишком громко сказано. Я всего лишь скромный ученый, немного разбирающийся в средневековой французской скульптуре. Сейчас заканчиваю книгу о скульптуре Иль-де-Франс XII века. Я начал писать ее вместе с Артуром Кингсли Портером, он англичанин, вы наверняка о нем слышали.

– Конечно, – ответил Керстайн, вспоминая старого профессора, преподававшего ему историю искусств на старших курсах. – Я помню его по Гарварду.

– Как и я, – продолжил немецкий ученый. – Писал у него диплом. До сих пор с теплотой вспоминаю его жену. Самая мудрая женщина из всех безумных, что я встречал. Он резко повернулся к жене и велел:

– Коньяку.

Когда жена вместе с остальными домочадцами вышла из комнаты, его тон тут же изменился. Склонившись к ним, он поспешно принялся излагать им свою историю.

– Не буду вас обманывать, – говорил он. – Я встречался с Герингом в Париже. И с Розенбергом. Работал с ними обоими. Как ученый – вы понимаете, ничего особенного, но я наблюдал за ними и за их операцией. Я был рядом, когда Геринг вывозил из Парижа первый поезд с произведениями искусства. Я сказал ему, что его обращение с конфискованными у евреев предметами искусства входит в противоречие с пунктом Гаагской конвенции о законах и обычаях сухопутной войны, а также с военными приказами Гитлера. Он потребовал объяснить, что я имею в виду. Когда я закончил, он просто сказал: «Начнем с того, что здесь ты должен следовать только моим приказам и будешь действовать, как я тебе скажу». Я ответил, что военное командование во Франции и юристы – в смысле юридические представители рейха – с ним не согласятся, а он возразил: «Не переживай, дорогой Буньес, я – главный юрист в государстве».

Именно так он мне и сказал, джентльмены. Слово в слово, 5 февраля 1941 года. Что оставалось делать простому ученому? И, кроме того, в руках Геринга искусство было сохраннее, чем рассеянное по рукам тысяч нацистов, каждый из которых стремился урвать свой кусок. Как видите, я действовал в защиту искусства. Это была охрана через приобретение.

Вошла Хильдегард с бутылкой коньяка. Поблагодарив ее, Буньес налил по бокалу себе и Керстайну. Поузи пить не стал, но закурил сигарету. Обоим хранителям требовалось отвлечься, чтобы не показать, как они потрясены. Этот человек, этот провинциальный ученый был в Париже. Он знал все, что там происходило. Он мог дать им ответы на вопросы, над которыми они бились все эти месяцы.

– Я могу открыть вам то, что знаю, – продолжил ученый после нескольких глотков, – но за определенную плату. Я хочу, чтобы мне и моей семье обеспечили безопасный выезд из Германии. Все, о чем я мечтаю, это закончить свою книгу и вести мирную жизнь. Взамен я расскажу вам не только, что именно было украдено, но и где это искать.

– Почему вам требуется для этого покидать Германию? – спросил Керстайн.

– Я был капитаном СС. Пять лет. Да, это правда. Только из профессиональных целей. Понимаете? Ради искусства. Но если жители этой долины узнают… Они не поймут. Возможно, они убьют меня. Они винят нас во всем… во всем этом.

Поузи и Керстайн переглянулись. Они говорили со многими служителями искусства, но ни один из них не состоял в СС. Что за ученый был перед ними?

– Я не уполномочен заключать сделки, – ответил Поузи, а Керстайн перевел.

Немец вздохнул. Он допил свой коньяк, а затем, как будто обдумав имеющиеся у него варианты, вдруг вскочил и вышел из комнаты. Через несколько минут он вернулся, в руках у него был блокнот в переплете. Это был каталог всех украденных во Франции произведений искусства: название, размер, на что его обменяли или сколько заплатили, прежний владелец. Он объяснил им все, переводя с немецкого. Затем велел развернуть на столе свои карты и показал, где и что искать. Как будто он все это помнил наизусть, держал в голове до малейшей детали.

– Собрание Геринга уже не в Каринхалле, – уверенно сказал ученый. – Оно в Вальденштайне. Здесь. Но не могу сказать, сколько оно еще там пробудет.

Он объяснил им внутреннее устройство мира немецкого искусства. Как сокровища России и Польши были распределены по немецким музеям. Какие торговцы искусством в Берлине продавали краденые работы. Какие украденные шедевры Франции попали в Швейцарию, а какие осели в Германии.

– А что насчет Гентского алтаря? – спросил Поузи.

– Алтаря Ван Эйка? – переспросил ученый. – Он у Гитлера, в его коллекции шедевров.

Он ткнул пальцем в австрийские Альпы неподалеку от родного города Гитлера Линца.

– Вот здесь, в соляной шахте в Альтаусзее.

Собрание Гитлера? Поузи и Керстайн не проронили ни слова. Они уже даже не смотрели друг на друга. После сотен километров пути, бесплодных разговоров, месяцев кропотливого складывания целого из обрывков информации им вдруг предоставили все, о чем они мечтали, и даже больше. Не просто информацию – карту клада с сокровищами фюрера. А ведь никто из союзников до этого даже не знал, что у фюрера был клад.

– Нацисты – невежды, – сказал ученый. – Совершенные мошенники. Они не понимают красоты искусства, только цену. Они украли у Ротшильдов их серебряную посуду, а потом использовали ее как обычные столовые приборы в своем берлинском аэроклубе. Мне дурно становилось, когда я видел, как они тычут в пищу этими бесценными вилками…

Ученый поднялся и налил себе еще бокал коньяка. Затем принялся рассказывать о своей работе, о Париже и его соборах, XII веке и его величественной траурной стати, о том, как много было утеряно и разрушено временем и бесчувственной войной. «Здесь, – писал Керстайн, – холодной мозельской весной, вдали от гибнущих городов, работал немецкий исследователь, влюбленный во Францию, влюбленный страстно, но с безнадежным, отчаянным фатализмом», который так типичен для немцев. Керстайн ничего не мог с собой поделать – этот человек ему нравился.

– Я к вашим услугам, господа, – наконец закончил ученый. – Спрашивайте, что хотите. Все, что я хочу взамен, – вернуться с семьей в Париж.

Как будто дожидаясь этих слов, в комнате появилась его жена с младенцем.

– Я узнаю, что можно сделать, – ответил Поузи, и они с Керстайном встали, собираясь уходить. Внешне они сохраняли спокойствие, но внутри у них все кипело. За последние двадцать минут они узнали больше, чем за прошедшие двадцать недель. И теперь перед ними стояла задача, да еще какая: найти и вернуть владельцам тайный склад сокровищ Гитлера.

Немецкий ученый улыбнулся, протянул руку для пожатия. Даже если он был разочарован, что его не пообещали вывезти из Германии, виду не подавал.

– Приятно было познакомиться, друзья, – сердечно сказал он. – Спасибо, что приехали.

– Спасибо вам, доктор Буньес. Вы нам невероятно помогли.

Они и представить себе не могли, что провели день вместе с продавшимся Герингу офицером Службы охраны культурных ценностей, одним из главных организаторов печально известной грабительской операции в Жё-де-Пом.

Глава 33

Ярость

Североевропейский театр военных действий

30–31 марта 1945

Рядовой первого класса Ричард Кортни был в ярости. Как и большинство таких же, как он, солдат 1-й армии США, он вынашивал эту ярость еще с Нормандии. Ричард прошел через кольцо немецкого огня на нормандских пляжах, он выжил при штурме «линии Зигфрида». В сентябре он сражался за Ахен, а затем сражался за него снова после Арденнского наступления. Теперь он обыскивал – в армии это называли зачисткой – поместье на другом берегу Рейна, рядом с городком под названием Брайденбах, и даже после девяти месяцев, проведенных в боях, не мог поверить своим глазам. В доме, который, как сообщили солдатам, раньше принадлежал одному из лидеров НСДАП, каждая комната открывала новые сокровища: картины, хрусталь, серебряную посуду, статуи. Коллекционирование предметов искусства было в моде среди нацистской элиты и, без сомнения, подпитывалось желанием выслужиться перед фюрером и рейхсмаршалом. Ну а этот нацист, очевидно, «собирал» искусство со всей Европы.

Но по-настоящему рядовой Кортни разозлился, только когда добрался до погреба и обнаружил, что тот с пола до потолка забит гуманитарной помощью Красного Креста, предназначавшейся для американских военнопленных. Как она здесь оказалась? Зачем высокопоставленному нацисту галеты и лейкопластыри? Чем дольше он смотрел на них, тем больше выходил из себя, пока не схватил лом и не принялся крушить все вокруг: коробки, зеркала, фарфор, произведения искусства, люстры. Он был так зол, что даже выбил переключатели света из стен. Никто даже не пытался его остановить.

– Что все это значило? – спросил его один из солдат, когда расправа закончилась.

Рядовой Кортни бросил свой лом и осмотрел разрушения вокруг.

– Это предназначалось нашим парням в лагерях, – ответил он.

* * *

Тем временем на пункте пополнения в бельгийском Льеже рядовой Гарри Эттлингер играл в кости. Месяц он держался, но ему просто нечем больше было заняться. В течение первой недели он превратил свое шестидесятидолларовое месячное жалованье в 1500 долларов. На следующий день все потерял. Он вышел на улицу и уставился в звездное небо. Оно казалось далеким, в миллионах километров отсюда. Уже два месяца ничего не происходило. Он не мечтал отправиться на фронт, но впадал в уныние от того, что столько времени торчит на пункте пополнения. Один из солдат накупил одеколонов, когда был в Париже, и теперь продавал по сумасшедшим ценам. Весь лагерь провонял одеколоном, а солдат думал только о том, как бы попасть в Париж и пополнить запас. Гарри Эттлингер не хотел превратиться в такого солдата. Где-то там, на востоке, без него продолжалась война. Он был уверен, что ему была отведена в ней своя роль, но понятия не имел, зачем его выдернули из того грузовика в его девятнадцатый день рождения. Никто ему и слова не сказал.

* * *

В Париже Джеймс Роример получил приказ об отправке на фронт хранителем памятников в 7-ю армию США, которая до сих пор обходилась без хранителя. Только в Германии территория 7-й армии раскинулась на четыреста пятьдесят километров в ширину. Роримеру предстояло стать единственным хранителем памятников почти на шестидесяти тысячах квадратных километров. Зато у него было то, чем не мог похвастать больше ни один хранитель, – информация, которую Роза Валлан дала ему две недели назад, и сведения, которыми она делилась с ним на протяжении последних месяцев. Благодаря Валлан он точно знал, куда направлялся: в замок Нойшванштайн. Это слово снова и снова всплывало в его снах. Что именно он там найдет, как ему добраться туда побыстрее – все это пока оставалось неизвестным.

«Прошлым вечером в Париже генерал Роджерс специально подошел ко мне за ужином, – рассказывал Роример жене, – чтобы похвалить меня за хорошую работу. Мой начальник, подполковник Гамильтон, угощал нас всех коктейлями и чуть ли не плакал, когда меня забрали от него в Германию. Да, здесь я чего-то добился, а теперь мне предстоит добиваться нового, и в совсем другом окружении».

Сомнений у него не было. Это особая миссия, и он очень хотел ее выполнить. Готовясь к отправлению, он с нежностью вспоминал дни в «городе огней», но его уже звали новые приключения: необъятные склады Оперативного штаба, нацистские злодеи, возможность спасти все культурное наследие Франции. Но, несмотря на свое воодушевление – а может, и благодаря ему, – он часто думал о Розе Валлан. Жак Жожар, конечно, был прав – она герой и даже, возможно, великий герой французской культуры. Но что с ней станется? Она передала своему протеже все, ради чего рисковала жизнью. Чем займется учитель, когда ученик его покинет?

И чем больше Роример об этом думал, тем яснее понимал, что уже знает ответ. Роза Валлан, которую легко было недооценить, но невозможно остановить, искала себе место во французской армии. Она не сомневалась, что доверилась правильному человеку, но спасение культурного наследия Франции было слишком важно, чтобы ограничиться кем-то одним. Роза Валлан не была скромной серой мышкой от искусства, за ее внешностью скрывался настоящий боец. И она намеревалась отправиться на фронт и самостоятельно найти бесценное искусство Франции.

* * *

В Берлине Альберт Шпеер снова стоял перед своим фюрером. Советская артиллерия и союзнические истребители непрестанно бомбили город, и Адольф Гитлер спустился в свой огромный неприступный бункер за канцелярией рейха. Он полностью отрезал себя от мира, даже от каталогов, предназначенных для музея произведений искусства в Линце, которые в лучшие времена скрашивали его мрачные дни. Он не мог уже, например, смотреть на фотографию вермеерского «Астронома», его самой любимой картины, изображающей великого мудреца в льющемся из окна свете, слегка отвернувшегося от зрителя и протянувшего руку к глобусу, словно собираясь охватить мир. Но чертежи перестройки Линца все еще были с ним, под землей (модель Линца хранилась тут же, поблизости, в подвале новой канцелярии). У него все еще была мечта. Бледный, истощенный, он оставался человеком железной воли, человеком, который, понимая свое затруднительное положение, не в силах был осознать, что его империя обречена.

И он не терпел неподчинения. Его личный секретарь Мартин Борман сообщил ему, что Шпеер ездил в Рур и пытался убедить гауляйтеров ослушаться приказа «Нерон» и сохранить инфраструктуру Германии.

Шпеер не отрицал этого. Гитлер, известный своими вспышками неудержимого гнева, но не страдавший от отупляющей паранойи, посоветовал своему другу и министру вооружений взять больничный.

– Шпеер, – сказал он, – если сумеешь убедить себя, что война не окончена, сохранишь министерство.

– Я не могу, – ответил Шпеер, – как бы я того ни хотел. Да к тому же я не желаю быть одной из свиней в твоей свите, которые говорят тебе, что верят в победу, не веря в нее.

– У тебя двадцать четыре часа на то, чтобы обдумать ответ, – Гитлер развернулся на каблуках. – Завтра сообщишь мне, осталась ли у тебя еще надежда на победу.

Как только Шпеер ушел, Гитлер велел руководителю своей транспортной службы разослать телеграмму, подтверждающую приказ «Нерон». «В список подлежащего уничтожению, – писал Шпеер, – снова попали все мосты, средства передвижения, паровозные депо, все промышленные установки на товарных станциях, оборудование мастерских, шлюзы каналов. Все локомотивы, пассажирские и товарные вагоны, грузовые суда и баржи должны были быть полностью уничтожены, а каналы и реки забиты тонущими в них кораблями». Иными словами, Гитлер отдал приказ о полном уничтожении рейха.

Тем вечером Шпеер отправил Гитлеру письмо. «Я вряд ли могу и дальше верить в успех нашего правого дела, – говорилось в нем, – если в течение этих решающих месяцев мы единовременно и систематично будем уничтожать основы существования нашей нации. Эта такая громадная несправедливость по отношению к нашему народу, что если мы это сделаем, Судьба не сможет оставаться на нашей стороне. Поэтому я умоляю тебя отказаться от этой меры, которая принесет столько вреда людям. Если бы ты только мог пересмотреть свое отношение к этому вопросу, я сумел бы с прежней верой и отвагой и величайшей энергией продолжить свою работу. Наша судьба больше не в наших руках. Только высшее провидение способно изменить наше будущее. Все, что нам остается, – стоять на своем и не терять веру в вечное будущее нашей нации. <…> И да хранит Германию Бог».

Гитлер отказался принять письмо и потребовал устного ответа. 30 марта 1945 года, стоя перед фюрером, которого он так любил и которому так исправно служил, Альберт Шпеер не мог больше сопротивляться.

– Мой фюрер, – сказал он, – я безоговорочно остаюсь с тобой рядом.

* * *

Три дня спустя в шестистах километрах к западу от Берлина Уокер Хэнкок и Джордж Стаут вошли в Зиген – немецкий город, загадка которого, сулившая художественные сокровища, мучила их долгие месяцы.

Письмо Уокера Хэнкока Сайме

4 апреля 1945

Дорогая моя Сайма!

Последние несколько дней были самыми невероятными во всей моей жизни. Например, я проделал долгий путь с Джорджем Стаутом и викарием из Ахена в место, где были спрятаны величайшие сокровища искусства Западной Германии. Мы вошли в город в день, когда его взяли наши. Передвигаться можно было только по одной дороге, потому что на окрестных холмах все еще оставались «очаги сопротивления». Время от времени до нас доносились отзвуки артиллерийского и пулеметного обстрела (опасности не было, но добавляло красок в общую картину). Город жестоко бомбили в течение трех месяцев, последние две недели здесь шли уличные бои, так что можешь (или, скорее, даже не можешь) представить, на что он был похож. Редкий местный житель показывался из укрытия – в основном здесь царило полное запустение (лужа крови и валяющаяся рядом с ней американская каска объясняют все), та же знакомая разруха, что и повсюду.

Наш проводник помог нам найти вход в туннели, где прятали произведения искусства. В отличие от опустевшего города они кишели несчастными, жалкими людьми. По узкому коридору мы отправились в темную, удушливую шахту. Люди населяли ее так тесно, что было непонятно, как можно выжить здесь хотя бы день. А ведь никто из них не выходил оттуда в течение двух недель. Мы спускались все глубже и глубже в сердце холма, и, когда глаза привыкли к темноте, а уши научились различать полушепот (вот только наши носы не могли привыкнуть к тошнотворной вони), мы поняли драматизм всей ситуации. Мы были первыми американцами, которых видели эти люди. Они перешептывались: «Amerikaner! Amerikaner! Sie kommen! Американцы! Они идут!» Матери в страхе подзывали к себе детей.

Но боялись не все. Один малыш взял Джорджа за руку и прошел с ним большую часть пути. Другие пытались говорить с нами по-английски. Там были старики, дети, больные, они лежали на койках или сбивались в кучи. А мы все шли и шли – полкилометра вглубь горы.

Уокер

Письмо Джорджа Стаута жене Марджи

4 апреля 1945

Дорогая Марджи!

Я уже четыре дня не писал – я сейчас на фронте и не могу найти лишней минутки <…>, [но] позавчера произошло событие настолько исключительное, что заслуживает гораздо большего, чем скудный набросок в общих чертах, которым я спешу с тобой поделиться. Не могу назвать тебе город – далеко к востоку от Рейна, – потому что и он, и то, что внутри, пока держится в секрете. Мы узнали о том, что здесь [в Ахене] находится склад, еще в прошлом ноябре, а с тех пор он не прекращал пополняться. Мы знали, что он где-то в шахте, на краю города. Мы нашли немецкого священника, поистине бесстрашного, которому приходилось там бывать и который предложил стать нашим проводником.

В город уже вошли танковые войска, за ними – пехота. Сражение шло весь день, но немцы в большинстве своем уже отступили. Мы въехали в город в 16.30: Уокер Хэнкок, два солдата, священник и я. Улицы были небезопасны для проезда из-за мусора и обрушившихся линий троллейбусных проводов. Доносились звуки редкой артиллерийской стрельбы. Немецкие солдаты сдавались, не оказывая сопротивления. Мы встретили местных жителей, медсестру и хромого юношу. Он сообщил, что ищет сестру с другого конца города, и хотел знать, не опасно ли туда идти. Все это было привычно и случалось с нами много раз до того.

Одного из наших солдат мы оставили сторожить машину, а сами продолжили путь пешком и, преодолев еще почти километр по разрушенному городу, пришли к шахте. Наш отважный проводник не сразу нашел вход. А затем произошло что-то необычное.

У входа в расположенный в отвесном холме туннель стояло около двадцати человек. Они расступились, и мы вошли. Проход – бывший ствол шахты – был примерно два метра в ширину и восемь в высоту, с неровными стенами и сводчатым потолком. Стоило нам уйти достаточно далеко от входа, как его наполнил густой туман, и наши фонарики только слабо мерцали во мраке. Внутри были люди. Сначала я был уверен, что здесь всего лишь укрылись несколько бродяг и мы скоро оставим их позади. Но сколько мы ни шли, кругом все так же были люди.

Здесь сложно было судить о расстояниях. Мы, наверное, почти километр прошагали в том туннеле. От него ответвлялись другие шахты. Кое-где он расширялся до шести метров.

Но мы все равно шли по проходу не более полметра шириной. Остальное было занято скучившимися людьми. Они стояли, сидели на скамейках и камнях, лежали на койках и носилках. Здесь был весь город, все, кто не смог сбежать. В одном месте священник остановился поговорить с больной женщиной. Многие были больны. Во влажном воздухе стояло зловоние, отчаянно рыдали младенцы.

Мы были первыми американцами, которых они видели. Их, конечно, убеждали, что мы злодеи. Наши фонарики выхватывали из темноты бледные, чумазые лица, искаженные страхом и злобой. Детей убирали с нашего пути. Испуганно предупреждали друг друга: «Amerikaner. Американец». Самым странным во всем этом было именно это сочетание ненависти и злости в сотнях людей вокруг нас, и только мы были их предметом.

Но были и те, кто не обращал на нас внимания. Маленький мальчик, дующий на чашку. Где-то в этой сырости и вони он раздобыл себе горячее питье и пытался поскорее остудить его. Он на нас даже не взглянул. А затем случилось что-то еще. Мы прошли примерно половину пути. Я почувствовал, как что-то прикоснулось к моей руке, и посветил фонариком. Это был мальчик лет, наверное, семи. Он улыбнулся, взял меня за руку и пошел дальше вместе со мной. Мне, наверное, не стоило позволять ему этого делать, но я шел дальше с ним вместе и был этому рад. Хотелось бы мне знать, что он чувствовал. Что помогло ему понять, что я на самом деле не монстр. Он и еще один ребенок вывели нас на свежий воздух.

Мы нашли хранилище, войдя через другой вход, но я не слишком жалею, что сначала мы промахнулись.

Это было длинное и довольно сумбурное письмо, но надеюсь, что тебе было интересно его читать.

Люблю тебя очень, моя дорогая.

Джордж

Глава 34

Внутри горы

Зиген, Германия

2 апреля 1945

Джордж Стаут занес кулак и постучал в дверь, спрятанную почти в километре под землей, в толще горы. Он шел сюда долго, сначала через разрушенный город, потом еще километр по не тому туннелю и наконец спустился в этот чуть более короткий проход. Дверь распахнулась, и Стаут приготовился к тому, что из-за нее на него хлынут художественные и культурные сокровища. Но вместо них он увидел сердитого человека.

Мало что могло удивить хранителя памятников, но этот человек совсем не походил на стража и в изумлении смотрел на американского военного, на викария Ахенского собора и на сопровождавших их двух американцев.

– Здравствуй, Этцкорн, – сказал священник.

Этим утром хранителям пришлось потратить драгоценные часы и вернуться обратно в штаб, чтобы по требованию начальства взять с собой «проводника», но викарий Штефаний того стоил. Он был тем самым человеком, который встретил Хэнкока в Ахенском соборе и попросил помочь освободить его пожарную бригаду. Он изумился, встретив старого знакомого, и со смущением признал, что да, все это время он знал про Зиген, хотя уверял Хэнкока, что понятия не имеет, куда отправились сокровища Ахенского собора.

– С возвращением, викарий, – угрюмо ответил человек по имени Этцкорн и нехотя отступил, освобождая дорогу. Когда он захлопнул дверь, группа немецких солдат в форме, очевидно, охраны вскочила по стойке «смирно», но и они дали хранителям пройти. Перед ними была дверь в хранилище. Не дожидаясь просьбы, Этцкорн уже спешил к ней с ключами.

Дверь распахнулась, и в свете фонарика Хэнкок смог разглядеть просторную галерею с кирпичным сводом. Затем он почувствовал теплый и влажный воздух. Бомбы союзников уничтожили систему вентиляции, и вода капала с потолка. Джордж Стаут вошел первым, луч его фонарика скользил по высоким деревянным стеллажам. Эти стеллажи, заметил Хэнкок, поднимались до самого потолка, и каждый уголок был забит предметами искусства: скульптурами, картинами, церковными реликвиями, алтарями. Хэнкок узнавал работы Рембрандта, Ван Дейка, Ван Гога, Гогена, Кранаха и Питера Пауля Рубенса, величайшего фламандского художника XVII века, родившегося в Зигене. На некоторых полотнах была плесень, краска на других пузырилась и отслаивалась хлопьями.

– Они все еще здесь! – раздался крик викария из темного угла.

Стаут и Хэнкок поспешили к последнему из четырнадцати гигантских углублений в стене. Внутри было шесть ящиков огромных размеров с пометками «Ахенский собор».

– Пломбы не сорваны, – заметил Стаут.

– Две недели назад обербургомистр Ахена… – начал маленький угрюмый страж по имени Этцкорн.

– Бывший мэр, – поправил его викарий Штефаний.

Этцкорн как будто не заметил враждебность викария по отношению к партийному функционеру.

– Экс-обербургомистр Ахена, – заговорил он снова, – хотел вывезти сокровища перед приходом американцев. Но ящики оказались слишком тяжелыми.

Хэнкок провел рукой по дереву. Внутри был покрытый золотом бюст Карла Великого с осколком его черепа, Риза Богородицы, процессиональный крест Лотаря, камея Октавиана Августа, позолоченные кованые раки. Он осторожно снял крышку с одного из неподписанных ящиков. Внутри была рака с мощами.

– Это золото? – благоговейно прошептал кто-то за его спиной.

Хэнкок совсем позабыл о солдате, сопровождавшем их в шахты. Хранители уже долгие месяцы знали, что здесь находится склад. Они примерно представляли, что их здесь ждет, но даже им трудно было осознать присутствие рядом с собой всех этих живых свидетельств истории человечества, особенно в таком странном и неподходящем месте.

– Золото и эмаль, – ответил Хэнкок, жестом призывая солдата помочь ему задвинуть на место большую тяжелую крышку.

– Сколько это стоит?

– Больше, чем мы оба способны себе представить.

Этцкорн провел для них краткую экскурсию. В большинстве ниш хранились работы из западных немецких музеев, прежде всего музеев Бонна, Кёльна, Эссена и Мюнстера. В остальных были сокровища церквей Рейнской области. К их великому разочарованию, не из Германии тут были только предметы искусства из французского Метца. Украденное культурное наследие остальной Западной Европы было спрятано где-то еще, возможно, в какой-то другой шахте.

Этцкорн указал на сорок ящиков:

– Из дома Бетховена в Бонне. Где-то здесь хранится оригинальная партитура Шестой симфонии.

– Я был в этом доме, – прошептал Хэнкок, вспоминая цветущие среди руин вишни.

Рядом с входом стояли две огромных размеров деревянные двери. Хэнкок узнал грубую шероховатую поверхность этих панелей, изображавших жизнь Христа. Ему захотелось приложить к ним руки. Резьба выглядела примитивной, но важнее была история, то неописуемое чудо, которое открывалось средневековым людям, видевшим эти двери.

– Двери церкви Санкт-Мария-им-Капитоль. – Этцкорн казался искренне тронутым. – Я хорошо знаю этот приход.

Хэнкок кивнул, но ничего не сказал. Санкт-Мария была уничтожена. Он подозревал, что эти двери – единственное, что от нее осталось.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказал Стаут Хэнкоку, когда они закончили свой беглый осмотр. – Оставлять все это здесь кажется преступлением. Влажность, спертый воздух, ненадежная охрана. Но у нас нет ни грузовиков, ни упаковщиков, ни грузчиков. И мы даже не знаем, куда их можно перевезти. Мы поставим здесь вооруженную охрану из пехотной дивизии, а завтра вернемся и все внимательно изучим. Но не переживай, Уокер, эти сокровища хотя бы в безопасности. Сейчас их уже никто не украдет.

Они вышли через проход еще короче, чем прошлые два, который оказался главным входом в хранилище. Как и первый, он был забит людьми, прятавшимися от атаки союзников. Только большая часть этих людей была в форме всевозможных покроев и расцветок. Когда американцы подходили ближе, они вскакивали по стойке «смирно» и отдавали им честь.

– Quand pourrons-nous rentrer en France? [1]– крикнул кто-то.

Хэнкок обернулся и увидел группу французских военнопленных, выжидающе смотревших на него. Когда союзники их спасут? Этого Хэнкок не знал, но сказал им, что в прошедшие несколько недель видел, как на запад уезжали грузовики с бывшими узниками. Уже у самого выхода какой-то старик схватил Хэнкока за рукав, бормоча жалобы на жестокость нацистов и рассказывая о судьбе своей семьи. От волнения с уголков рта у него стекала слюна. Он попытался пойти за американцами, но ему не хватило сил. Хэнкок оставил старика у подножья горы, вместе со всеми остальными. А когда оглянулся, тот стоял на месте и смотрел им вслед. На душе у Хэнкока было скверно, но он смертельно устал и все равно ничего не мог поделать. Он провел под землей несколько часов, которые показались ему вечностью.

Хэнкок в последний раз оглянулся назад. В косых лучах заходящего солнца холм ничем не отличался от любой другой горы Германии: разбомбленный, опустошенный, усыпанный мусором. Ничто не указывало на сокровища, в ужасных условиях хранившиеся внутри.

Глава 35

Потеря

К востоку от Ахена, Германия

4 апреля 1945

Капитан Уолтер Хачтхаузен и его помощник сержант Шелдон Кек, хранители памятников 9-й армии США, ехали в сторону передовой – в расположенный между Эссеном и Ахеном «Рурский котел», чтобы проверить донесение о найденном там алтаре. Хачтхаузен, общительный сорокалетний холостяк, все еще не оправился от полученных в Лондоне ран. Музейный консерватор Кек поступил на военную службу в 1942 году, когда его сыну Кеки было всего три недели. С тех пор Шелдон не видел семью, но его жена Кэролайн, тоже музейный служитель, стойко переносила разлуку и трудности. В 1930-е годы она училась в Берлине, где еда была дефицитом, работы не было вообще, повсюду царила коррупция. Каждый месяц около пятнадцати студентов университета, в который она ходила, кончали жизнь самоубийством. Ей дважды приходилось слышать речи Гитлера, и у нее до сих пор мурашки бежали по коже, когда она это вспоминала. Конечно, она ждала мужа домой, но понимала, насколько важным делом он занят. К тому же, рассуждала она, все равно первые несколько лет маленький Кеки не может даже осознать, что отца нет рядом.

– Не слишком здесь много машин, – заметил Кек.

Они уже минут тридцать были в пути и, кажется, заплутали. От карт, как всегда, не было особого толку, ведь по большинству дорог – либо совсем разбитых, либо с очень плотным движением – невозможно было проехать. Хранители памятников терялись не впервой, но обычно на своем пути они видели джипы, танки, грузовики и прочий фронтовой транспорт. Здесь же было совершенно пусто.

– Надо спросить у кого-нибудь дорогу.

Союзнических военных постов им не встретилось, но вскоре Хачтхаузен заметил американских солдат, выглядывавших из-за дорожного ограждения.

– Слава богу, – сказал он, тормозя.

Но стоило ему нажать на тормоз, грянул пулеметный огонь. Шелдона Кека на пассажирском сиденье оглушило взрывом. Одновременно какая-то тяжесть прижала его к полу. Он успел разглядеть, как из-за ограждения выбегают американские солдаты, а потом мир потемнел и исчез. Он помнил только, как чьи-то дружеские руки тащили его в окоп.

Когда Кек очнулся, он увидел, что их джип буквально изрешечен пулями. Солдаты мало что знали, сказали только, что Хачтхаузена увезли на «скорой помощи», что «из ушей у него шла кровь, а лицо было белым как снег».

Два дня Шелдон Кек провел, рыская по полевым госпиталям в поисках своего начальника. Никаких новостей: раненые с личным номером его друга в госпитали не поступали. В конце концов он нашел его – но не среди раненых, а в списке погибших. Уолтер Хачтхаузен был задет пулеметным огнем и скончался на дороге к востоку от Ахена. Это его тело упало на Кека, закрыв от пуль. Так Хачтхаузен спас своему помощнику жизнь – об этом Кек и его сын будут помнить до конца своих дней.

Известие о смерти Хачтхаузена, как до этого Рональда Бальфура, постепенно доходило до всех сотрудников ПИИА. На фронте было всего девять офицеров, и вот погиб уже второй. Реакцией стали молчание и задумчивость – тихая, как шаги офицера, приближавшегося к небольшому домику в Дорчестере, штат Массачусетс, чтобы сообщить престарелой матери Уолтера Хачтхаузена, что ее единственный сын никогда не вернется домой.

«Он был чудесным малым, – много месяцев спустя писал Уокер Хэнкок своей жене Сайме, опасаясь, что работу Хачтхаузена забудут, – и искренне верил, что каждый человек изначально стремится к добру. Билл [Лесли] был его старинным приятелем и знал его лучше меня, но я с теплом вспоминаю, как Хачтхаузен относился к своему долгу на этой войне. <…> Здания, которые он, молодой архитектор, надеялся построить, никогда не будут возведены <…> но те немногие – и друзья, и враги, – кто видел его за работой, благодаря ему останутся лучшего мнения о человечестве».

Глава 36

Незабываемая неделя

Меркерс, Германия

8–15 апреля 1945

Спустя два дня после смерти Уолтера Хачтхаузена, 6 апреля 1945 года, за спинами двух сгорбленных женщин, бредущих по пыльной немецкой дороге, возник американский джип.

– Здравствуйте, дамы, – сказал один из сидящих в нем военных полицейских, не снимая палец со спускового крючка. – Вам известно про комендантский час? Приказ генерала Паттона.

Тут он заметил, что одна из нарушительниц режима беременна.

Дамы оказались «перемещенными лицами из Франции» и шли в ближайший город Кизельбах, к акушерке. После допроса в Управлении начальника военной полиции 12-й армии США, убедившись, что они говорят правду, полицейские вызвались отвезти их в город. Подъезжая к Меркерсу, водитель заметил ходы в горном склоне и спросил, что за шахту они проезжают. Женщина указала на дверь в горе и сказала:

– Or.

По-французски – золото.

Полицейские притормозили:

– Or? Вы уверены?

Женщины кивнули:

– Lingots d’or. Золотые слитки.

Два дня спустя, 8 апреля 1945 года, в шахту прибыли Роберт Поузи и Линкольн Керстайн, хранители памятников 3-й армии США. Не найти вход было невозможно. Каждые несколько шагов они проходили мимо очередного солдатского караула, вдоль узкой дороги выстроились противовоздушные орудия. Поузи прикинул, что на страже стояли человек сто, но чем дальше он шел, тем больше было инспекционных постов и караулов. В итоге он оценил количество солдат в полбатальона (двести–триста человек). На самом же деле Меркерс охраняли два батальона пехоты и части еще двух танковых батальонов.

Лифт был забит офицерами, присланными из штаба во Франкфурте определить сумму золота и валюты. Он пах серой и скрипел, как деревянные ступеньки старой лестницы. Вскоре уши Керстайна заболели от давления.

– Какова глубина шахты? – спросил он у лифтера.

– Двадцать одна сотня футов, больше шестисот метров, – ответил один из офицеров. – Лифтер, между прочим, фриц. Ни слова не понимает по-английски.

– Надеюсь, он не из СС.

– Не волнуйтесь, рядовой. Тут кругом полно генералов. Вы ему совсем не нужны.

Лифт открыл двери, и перед ними развернулась сцена из дантовского «Ада»: тьма, тени, бегающие туда-сюда люди, туман, вода, проволока, металлическое оборудование, раскинувшее насекомоподобные щупальца, офицеры отдают лающие приказы, и каждый звук многократно отражается эхом от каменных сводов. Горело всего несколько ламп, отбрасывая на стены причудливые тени, и в их свете был виден белый налет на руках и шеях солдат. Людей и оборудование обливали из шлангов, и вода собиралась на полу грязными лужами. Влажность стояла такая, что Керстайн промок за несколько секунд. Он вытер лоб, затем помассировал заболевшее горло.

– Здесь минеральные соли, – сказал кто-то, протягивая им повязки, – наденьте платки и дышите через них. Когда выйдете на поверхность, протрете этим сапоги. Соленая вода будет разъедать кожу весь день.

Они прошли мимо еще нескольких караулов и группы солдат, разбиравших брошенную рядом с лифтом кучу бумажных купюр. За неделю до этого немецкие банковские чиновники попытались вывезти деньги, но было пасхальное воскресенье, и на железнодорожной станции никто не работал. За горой купюр находился артиллерийский окоп, обложенный мешками с песком, в нем сидели два молчаливых солдата в пуленепробиваемых касках. А за окопом виднелась тяжелая стальная дверь в хранилище. Ключа, видимо, не нашли, поэтому в метровой толщины стене была пробита дыра. Поузи и Керстайн пробрались к входу. Первым увиденным внутри был американский офицер, позирующий для фотографий с каской, набитой золотыми монетами, в руках. Они оказались в зале № 8, знаменитой нацистской кладовой.

Линкольн Керстайн взглянул вверх. Над его головой сиял отраженным светом сотен огней необъятный каменный потолок. Он прикинул: комната была не меньше сорока пяти метров в длину, без единой опорной колонны, и еще двадцать поперек. Высота? Метров, наверное, шесть, посредине с потолка свисал ряд ламп. За огнями виднелись рельсы. В дальнем конце комнаты было несколько вагонов, в которые грузили коробки. Поначалу штабеля коробок не произвели на Поузи большого впечатления, и только потом он понял, что дело в перспективе. Они были выше солдат, нагружавших вагоны. Пол перед коробками был заставлен одинаковыми мешками: коричневыми, размером с буханку хлеба, перевязанными сверху. Они были выстроены рядами четыре на пять, по двадцать мешков в отсеке, между отсеками – дорожка. Керстайн попытался сосчитать количество отсеков, но без успеха. Последние были так далеко, что мешки сливались в единую массу. И каждый из десятков или даже сотен тысяч мешков был набит золотом.

В соседней комнате хранились произведения искусства, по большей части картины. Некоторые были упакованы в ящики, другие – в подписанные коробки с замками и откидывающимися крышками, третьи – просто завернуты в коричневую бумагу. Немало картин просто запихали стоймя в деревянные стеллажи, словно дешевые постеры в магазинах. Керстайн осмотрел их. Чудесная марина с далекой шхуной работы Каспара Давида Фридриха была испорчена прорехой на небе, но остальные вроде не пострадали.

– Не так уж и много на фоне всего остального, – сказал Поузи.

– О, это далеко не все, – с усмешкой сказал проходивший мимо офицер. – Там внизу еще километры туннелей.

Но остальные проходы не впечатляли так, как зал № 8. В них было пустынно, да и клаустрофобия от пребывания в каменном коридоре глубоко под землей давала себя знать. Воображение Керстайна рисовало ему тайные немецкие мины, заложенные специально, чтобы подорвать в туннеле и запереть в подземной могиле незадачливых искусствоведов. Нацисты, думал он, завлекли нас сюда, как убийца с бочонком амонтильядо в рассказе Эдгара Аллана По заманил в подвал свою жертву.

– Интересно, сколько над нами сейчас тонн грязи? – спросил Керстайн, протискиваясь сквозь узкий проход. Он вспоминал маленькую шхуну Каспара Давида Фридриха, затерянную под необъятным небом.

– Хуже, чем солдатам в этих туннелях, – ответил Поузи, – пришлось только шахтерам, которые их прорыли.

Он не знал, что было и кое-что похуже: все эти тонны золота и произведения искусства нацисты перенесли под землю, используя принудительный труд восточноевропейских евреев и военнопленных.

Постепенно до сознания хранителей начало доходить, какие несметные богатства спрятаны в шахтах Меркерса. Скульптуры, наспех упакованные в ящики, вместо подписи – вырванные из музейных каталогов фотографии. Древние египетские папирусы в железных коробках, которые соли шахты разъели до состояния мокрого картона. Древнегреческие и римские антики, византийские мозаики, восточные ковры, папки с бесценными документами в кожаных и клеенчатых переплетах. В ничем не примечательной, чуть ли не подсобной комнате они нашли оригинальные резные доски к серии гравюр Альбрехта Дюрера «Апокалипсис» 1498 года. И новые и новые ящики с картинами: Рубенс, Гойя, Кранах… И полотна менее известных мастеров…

– Какой тут беспорядок! – удивился Керстайн. – Все периоды и стили вперемешку, шедевры вместе с современными работами, разные музеи… Что здесь происходило?

– Их упаковывали по размеру, – объяснил Поузи, указывая на ровный строй картин в одной из коробок.

Вечером они покинули шахту и вернулись во Франкфурт, чтобы доложить о своих находках. С ними был майор Перера, офицер 3-й армии, которому поручили оценить количество золота и валюты в шахте. По первоначальным подсчетам, сообщил Перера, в шахте найдено 8198 золотых слитков, 711 мешков с американскими золотыми двадцатидолларовыми монетами, 1300 мешков золотых изделий, сотни мешков иностранной валюты и 2,76 миллиарда долларов в рейхсмарках, прочих валютах, серебре и платине. А также станок, который немецкое правительство использовало для печатания купюр. В шахте также был обнаружен банковский чиновник, герр Вайк, который подтвердил, что все это составляло большую часть национальной сокровищницы Германии.

Согласно предварительной оценке, доложил Поузи, все произведения искусства прибыли из Берлина. Их паковали небрежно, впопыхах, очевидно, просто хватали все, что могли унести. И все же в шахте хранились тысячи произведений искусства, и, судя по всему, ни одно из них не было украдено из других стран.

На следующее утро Роберт Поузи позвонил Джорджу Стауту. Командир ПИИА британский ученый Джеффри Уэбб как раз оказался в Вердене на встрече со Стаутом, и Поузи предложил им обоим немедленно приехать. А сам отправился с Керстайном в соседний Хунген, в который недавно вошла 3-я армия. Спустя несколько часов в замке Браунфельс, воздвигнутом как крепость в 1246 году, они обнаружили собрание первопечатных книг, древних рукописей и священных еврейских текстов, которого хватило бы, чтобы составить коллекцию небольшого музея. Все эти материалы были украдены для исследовательского института главы Оперативного штаба рейхсляйтера Альфреда Розенберга, целью которого было доказать неполноценность еврейской расы.

«Думаю, лучше написать короткое скучное письмо, чем не писать ничего, – писал Поузи тем вечером жене Элис. – Дело в том, что я так занят весь день на работе, что вечером падаю с ног, и у меня нет сил, даже чтобы изложить пару мыслей на бумаге. Шестнадцать часов в день без выходных не оставляют мне свободного времени».

Конец войны близился; труд хранителей памятников становился все важнее, а времени и возможностей рассказать родным о том, что с ними происходило, было все меньше.

* * *

Джордж Стаут прибыл в Меркерс 11 апреля 1945 года. Он только что вернулся из хранилища в Зигене, где с трудом уговорил командира 8-й пехотной дивизии выставить соответствующую охрану. Стаут предполагал, что едет в полузаброшенную шахту. Но в Меркерсе кишмя кишели офицеры союзников, немецкие проводники и специалисты всех отделов Службы по связям с гражданской администрацией и населением. Теперь охрана насчитывала почти четыре батальона (больше 2000 человек), один батальон призвали с фронта. Но все равно казалось, что солдат меньше, чем военных корреспондентов. Как писал Керстайн: «Благодаря тому, что произведения искусства <…> стали придатком к золотому резерву рейха, история была невероятно раздута в прессе». Иными словами, репортерам и дела не было до величайших произведений искусства Германии, и они постоянно перевирали факты: например, называли знаменитую скульптурную голову царицы Нефертити мумией. Полная шахта нацистского золота! Против такого соблазна не мог устоять ни один сочинитель газетных заголовков. Паттон пришел в бешенство, узнав, что весть о находке просочилась в прессу. Но сделать ничего уже было нельзя. Армейская газета «Звезды и полосы» в течение недели каждый день писала о Меркерсе, и журналисты всего мира следовали ее примеру. Спустя три дня разразилась новая сенсация – обнаружена еще одна набитая ценностями шахта Мерседес! Только спустя время выяснилось, что новая шахта – всего лишь искаженное название старой.

Стауту приказали явиться в 15.00 без вышестоящего (британского) офицера Джеффри Уэбба. Уэбба не допустил в шахту финансовый отдел Службы по связям с гражданской администрацией. Стаут приехал в 14.55 в джипе, предоставленном 3-й армией. Его немедленно провели к подполковнику, который выписал ему пропуск, но велел не отлучаться без дальнейших указаний. Кругом было полно сотрудников финансового отдела. В 21.15 прибыл полковник Бернстайн, финансовый советник Эйзенхауэра в Службе по связям с гражданской администрацией в военном правительстве, и сообщил Стауту, что тот назначен офицером ПИИА, отвечающим за всю операцию. Когда Стаут попробовал возразить против исключения своего начальника Джеффри Уэбба, Бернстайн показал ему письмо от Паттона, назначавшее финансиста ответственным за всю шахту. Спорить не приходилось: это была американская операция, и британским офицерам сюда было нельзя. И не просто американская операция, а финансовая. А это важнее искусства.

Мрачный Стаут, отправив Линкольна Керстайна сообщить Джеффри Уэббу неприятное известие о том, что Паттон не желал видеть в шахте «проклятых англичашек», провел остаток вечера, допрашивая доктора Шаве, немецкого библиотекаря, который показался ему «грубым и мстительным».

На следующий день Стаут встретился с доктором Паулем Ортвином Раве, немецким историком искусства, который с 3 апреля жил на территории шахты вместе со своей семьей, личной библиотекой и великолепной коллекцией ковров. Пресса называла Раве заместителем директора Прусских государственных музеев, на самом деле он просто служил помощником директора. Но и мелкой сошкой его нельзя было назвать. Увлеченный профессиональный музейщик, он решительно отказался вступить в НСДАП, поэтому и не мог продвигаться по карьерной лестнице.

В начале войны, объяснил Раве, сокровища немецких государственных музеев были изъяты из залов и помещены в банковские хранилища и противовоздушные убежища в Берлине и окрестностях. В 1943 году, когда Берлин начали бомбить союзники, Раве впервые предложил вывезти коллекции. Его обвинили в пораженчестве и намекнули, что такие мысли могут стоить ему жизни. И все же на следующий год он попробовал снова – его опять не стали слушать, вновь пригрозив смертной казнью. И только когда до города дотянулась советская наземная артиллерия, разрешение на вывоз произведений искусства в Меркерс было получено. Четыреста слишком больших для перевозки картин – включая работы Караваджо и Рубенса – пришлось оставить в берлинских убежищах, а вместе с ними бесчисленное количество скульптур и древностей. Раве прикинул, что понадобится восемь недель на то, чтобы перевезти остальное, – ему дали две. Последняя партия груза прибыла 31 марта 1945 года. Пять дней спустя в район вошла 3-я армия.

– Две недели на то, чтобы перевезти всю эту гору шедевров, – заметил Стаут, когда Раве закончил свою историю. – Это роскошь. Нам дали шесть дней.

* * *

Верховный Главнокомандующий экспедиционных сил Дуайт Эйзенхауэр, командующий 12-й группой армий США Омар Брэдли, командующий 19-м корпусом Мэнтон Эдди и Джордж Паттон, неукротимый титан 3-й армии, вылетели в Меркерс поздним утром 12 апреля. Там их встречал генерал-майор Отто Вейланд, глава тактического авиационного командования. Вместе со своими помощниками и немецким лифтером генералы погрузились в лифт и отправились на 640 метров вниз в главную шахту Меркерса. Несколько минут они медленно спускались в кромешной темноте и тишине – только едва слышно поскрипывал лифтовый кабель.

– Если веревка сейчас оборвется, – пошутил Паттон, – армию США ожидает волна повышений.

– Ладно, Джордж, хватит, – раздался в темноте голос Эйзенхауэра. – Никаких шуточек, пока не вернемся на поверхность.

Спуск в калийный рудник – как и в соляной, и в медный, и в любой другой немецкий рудник – нельзя было назвать приятной прогулкой. Это были работающие рудники, а не туристические достопримечательности: с узкими неровными и тесными проходами и устаревшим, дышавшим на ладан оборудованием, на ремонт которого не хватало ни людей, ни материалов. Поскольку немцы предпочли прятать свои сокровища в безопасности самых глубоких шахт, солдатам приходилось сначала на полкилометра спускаться вниз, а потом еще столько же идти по боковым коридорам. Существование в постоянной темноте глубоко под землей без карт, с помощью которых можно было бы ориентироваться в проходах, – испытание не для слабонервных. Да к тому же большинство этих шахт находились в районах, подвергавшихся активным бомбардировкам и обстрелам, выводившим из строя электричество. В них было темно, холодно и сыро.

Поэтому, разумеется, генералы старались закончить инспекцию побыстрее. В зале № 8, где уже не осталось никого, кроме необходимого персонала, они осмотрели ряды золотых слитков и банкнот стоимостью в миллионы долларов. В следующей комнате быстро проглядели картины. Паттон решил, что они «стоят не больше трех баксов – разве что на стенку бара повесить»; в действительности перед ним была коллекция известного на весь мир Берлинского музея кайзера Фридриха. В прочих залах располагались склады СС: золотые и серебряные блюда и вазы, расплющенные молотом для удобства хранения, и даже коридоры были забиты украшениями, часами, серебряной посудой, одеждой, очками и золотыми портсигарами, – последние крупицы необъятных запасов, которые СС еще не успели отправить на переплавку. Там было восемь мешков золотых колец, в большинстве своем обручальных. Открыв один из мешков, солдат запустил туда руку и вынул целую пригоршню золотых коронок. Их сдирали с зубов у жертв холокоста.

– Ну и что нам делать со всеми этими трофеями? – спросил Эйзенхауэр за обедом, имея в виду немецкие золотые слитки и банкноты.

В своей обычной грубоватой манере Паттон ответил, что он потратил бы их на оружие или на золотую медаль «каждому сукину сыну в 3-й армии». Генералы посмеялись, но вопрос был совсем не риторическим. К большому беспокойству Стаута и других хранителей, Бернстайн действовал так, как будто все в шахте, включая произведения искусства, было захваченной у врага военной добычей. Пройдут месяцы, прежде чем он откажется от этой идеи.

Беззаботность окончилась навсегда в тот день, когда генералы отправились в Ордруф, первый нацистский рабочий лагерь, освобожденный американскими солдатами. Ордруф не был лагерем смерти, как Освенцим, туда не посылали «нежелательных лиц» на уничтожение, а просто изнуряли работой до смерти. Генералы в сопровождении свиты в молчании брели по лагерю.

«Еще до того, как мы вошли в лагерь, – писал генерал Брэдли, – нас захлестнул запах смерти. В неглубоких могилах было набросано больше трех тысяч голых истощенных тел. Другие просто лежали там, где их настигла смерть. По пожелтевшей коже, обтягивающей их выступающие кости, ползали вши. Проводник [союзников] показал нам следы свернувшейся крови там, где умирающие от голода пленники пытались прогрызть внутренности мертвых… От отвращения я потерял дар речи. Смерть здесь была так изгваздана разложением, что это одновременно ошеломляло и оглушало нас».

Несколько выживших узников, похожих на скелеты, вышли вперед на негнущихся ногах и отдали честь проходящим генералам. Генералы шли в ледяном молчании, крепко сжав губы. Некоторые их помощники, даже ожесточенные войной, не скрывали слез. Непробиваемый генерал Паттон по прозвищу Кровь-и-Кишки отбежал за барак, где его вывернуло наизнанку.

Каждый американский солдат, считал Эйзенхауэр, каждый из тех, кто не побывал на этой войне, должен был это видеть. «Утверждают, что американский солдат не знает, за что он сражается. Теперь по крайней мере он будет знать, против чего он борется».

Паттон выразился, по обыкновению, прямо: «Никогда не поверишь, что за ублюдки эти фашисты, пока не увидишь эту чумную дыру своими глазами».

Только в полночь утомленный двумя удивительными и страшными прогулками генерал Паттон наконец отправился спать. Перед тем как выключить свет, он посмотрел на часы и увидел, что они остановились. Включив радио, чтобы узнать точное время, он услышал последние новости: скончался президент США Франклин Делано Рузвельт.

* * *

Пока генералы осматривали главные залы Меркерса, Стаут обходил близлежащие шахты. Во всем руднике было больше пятидесяти километров туннелей и с десяток входов. Никакого перечня находившихся в шахтах произведений искусства не существовало, но у доктора Раве был список музеев и коллекций, откуда их привезли. Первым прибыло собрание Берлинского музея, и его сложили в шахте Рансбах. Раве счел состояние шахты неудовлетворительным, и следующий груз отправился в Меркерс. Стаут переживал, что Меркерс с его высокой влажностью и соляными испарениями – не лучшее место для хранения произведений искусства. Но в Рансбахе сломался лифт, и он даже не сумел осмотреть шахту.

Да и кроме этого дел было невпроворот. В шахте Филипсталь Стаут обнаружил собрание справочников и карт. Линкольн Керстайн спустился в шахту Менценграбен, где тут же отключилось электричество, и он остался один в полной тишине и темноте глубоко под землей. «Вместо того чтобы пешком подниматься обратно на высоту двух Эмпайр-Стейт-Билдингов, – писал он домой, – я изучил огромный склад формы для люфтваффе и забрал себе в качестве сувенира парашютный ножик».

Утром 13 апреля Джордж Стаут набросал список материалов, необходимых, чтобы подготовить произведения искусства в шахтах к эвакуации: коробки, ящики, папки, тысячи погонных метров упаковочной бумаги. «Нечего и рассчитывать на то, чтобы все это получить», – полагал он.

Когда наконец заработал лифт, Стаут спустился в шахту Рансбах вместе с малосимпатичным доктором Раве. Она была почти в два раза глубже главной шахты в Меркерсе, к тому же намного теснее. И большую ее часть заполняли книги. Стаут подсчитал, что здесь хранилось более миллиона томов, если не все два. Сорок пять ящиков из Берлинского музея стояли на том же месте, где их оставил Раве. Некоторые оказались вскрыты, кое-что украдено, но главные работы Дюрера и Гольбейна были все еще здесь. А вот собрание костюмов из Государственной оперы было разграблено основательно.

– Русские и поляки, – проворчал один из их немецких проводников.

Стаут понимал, что он имеет в виду русских и польских рабов-заключенных, и не мог осуждать их за кражу.

Вернувшись в Меркерс, Стаут узнал от Бернстайна, что планы изменились. Эвакуация была перенесена с 17 апреля на 15-е. «Поспешная процедура, – записал Стаут в своем дневнике, – которую пытаются оправдать военной необходимостью».

«Военная необходимость» – это было громко сказано. Пожалуй, больше подходило «военное удобство» – то самое, о котором Эйзенхауэр предупреждал еще в первых приказах об охране памятников культуры. Генерал Паттон рвался вперед и не собирался оставлять четыре батальона для охраны полной золота шахты. Да и у Бернстайна были причины торопиться. В конце февраля на ялтинской конференции Рузвельт, Черчилль и Сталин поделили между собой Германию. Меркерс вместе со всеми сокровищами попал в советскую зону. Если советские войска придут до того, как шахту эвакуируют, – а ходили слухи, что американские передовые патрули в Центральной Германии уже несколько раз натыкались на красноармейцев – то все ее содержимое заберет себе СССР, и понятно почему. Страна потеряла миллионы человек в жестокой и опустошающей войне: 1,5 миллиона погибших только при осаде Сталинграда. Среди советских войск, огнем и мечом прокладывающих себе путь внутри Германии, были так называемые трофейные бригады, которым было поручено найти и захватить ценное имущество врага. Потери своего народа Сталин собирался возместить золотом, серебром и произведениями искусства.

* * *

В 00.30 15 апреля Джордж Стаут закончил составлять план эвакуации в Меркерсе. Раздобыть материалы для упаковки ему так и не удалось, поэтому он реквизировал со склада люфтваффе, обнаруженного Керстайном в шахте Менценграбен, тысячу курток из овечьей кожи, которые немецкие офицеры носили на русском фронте. Большая часть сорокатонного груза произведений искусства будет завернута в эти куртки, после чего работы распределят по эпохам и стилям и организуют в соответствующие собрания. Он встретился с полковником Бернстайном, и они договорились, что, поскольку тяжелым золотом нельзя забивать грузовики доверху, ящики с картинами и золотые слитки будут грузиться вперемешку. Погрузка начнется через час, в 02.00, за тридцать шесть часов до назначенного срока. К 04.30 произведения искусства, которые уже были в ящиках, вынесли на поверхность и погрузили в машины. «Нет времени на сон», – записал Стаут. Теперь ему надо было подготовить дорожные накладные и подробные инструкции для разгрузки и хранения предметов искусства во Франции.

В 08.00, за час до отправления первой колонны, Стаут занялся неупакованными картинами. Он собирался вынести их на поверхность – в здание для временного хранения, но даже с командой из двадцати пяти человек это оказалось невозможно. К полудню его команда увеличилась до пятидесяти человек, и Стаут решил упаковывать картины под землей. К сожалению, управляться с большими ящиками оказалось непросто, особенно учитывая творившуюся в шахтах суматоху. Армейские джипы, которые спустили вниз, чтобы перевезти золото, заблокировали многие проходы. Их выхлопы отравляли воздух, а редкие хлопки двигателя отдавались в каменных коридорах многократным зловещим эхом. Золото обливали из шлангов, чтобы смыть налипшую на металл соль рудника, и в ведущей к лифту главной шахте воды было по колено. Повсюду носились солдаты с пригоршнями денег, мешками золота и предметами античного искусства в руках, и Стауту ничего не оставалось, как делать всю работу под землей, чтобы его люди могли трудиться, не теряясь в общей суматохе.

В 00.05 16 апреля Джордж Стаут доложил командованию: «Все картины доставлены на поверхность, рассортированы в три места назначения. Все коробки доставлены на поверхность, рассортированы в два места назначения. Работы, оставшиеся в ящиках под землей, перегруппированы, сложены и готовы к погрузке в лифт». Погрузка в Рансбахе началась в 08.30, погрузка в Меркерсе на полчаса позже, в ней было задействовано семьдесят пять солдат и пять офицеров. В 13.00 к ним на помощь привели военнопленных. В 21.00 все картины были погружены. Стаут отправился в шахту Дитлас, в которую вел подземный туннель из главной шахты в Меркерсе, и обнаружил там оборудование для фотографирования, современные картины и стеллажи архивов. На одном стеллаже из Веймара значилось: 933–1931 – здесь хранилось целое тысячелетие городской истории. «Осмотр окончен в 23.00, – писал Стаут, – вернулся в Меркерс, поужинал, доложил о результатах».

Художественная колонна – 32 десятитонных грузовика с караулом моторизированной пехоты и воздушным прикрытием – выдвинулась во Франкфурт в 08.30. Записи Стаута были лаконичны: «Сложная разгрузка. Очень помог Л. Керстайн. Все работы проводили 105 ВП [военнопленных] в плохом состоянии здоровья. Организовано временное хранение в 8 комнатах на первом этаже и одном большом зале под землей». Список Стаута насчитывал 393 картины (не в ящиках), 2091 коробку, 1214 ящиков и 140 работ по ткани – без малого все художественное собрание Германии. «Работа закончена, зона оцеплена в 23.30».

«В последний раз, когда я их видел, – писал в своих воспоминаниях об операции Линкольн Керстайн, – лейтенант Стаут с серьезным видом вертел аэрометром во всех углах их нового дома, определяя влажность воздуха». Он не спал почти четыре ночи подряд, но работа, как всегда, была выполнена в срок.

«Мне стыдно, что я не смог написать тебе в эти пять дней, – писал Стаут Марджи 19 апреля в своей обычной сдержанной манере. – Я был очень занят <…> работой необычной и даже чудной в соляных рудниках в километре под землей. Кое о чем ты прочитаешь в газетах. То, что газеты об этом прознали, – большая ошибка, которая могла дорого нам стоить. Теперь всякая огласка, конечно, под запретом, так что большего я тебе не сообщу.

Сегодня был неожиданно теплый день, и я отправился на прогулку часа на полтора. Светило солнце, и впервые после всей этой сумасшедшей беготни я вновь начал осознавать, что я человек, а не просто набор функций. Иногда бывает полезно оказаться всего лишь винтиком общего механизма, потому что в такие дни ты перестаешь мечтать о доме и радостях, тебе недоступных. Но я не предаюсь унынию. Работа у меня интересная, выполнять ее надо, и я чувствую себя отлично».

В конце письма он рассказал ей о своих трофеях из Меркерса: две куртки на меху с русского фронта, которые стали ему постелью. Эти куртки и парашютный нож были его единственными сувенирами.

Роберт Поузи, который иногда помогал Стауту в Меркерсе, описывал всю операцию еще прозаичнее. «В золотой шахте мою каску доверху наполнили двадцатидолларовыми американскими золотыми монетами и сказали, что я могу оставить их себе, – писал он Элис 20 апреля, через несколько дней после того, как побывал в руднике. – Я не смог поднять каску с земли – в ней было 35 тысяч долларов, – так что мы высыпали ее содержимое обратно в мешок и там и оставили. Наверное, я полностью лишен алчности, потому что вид всех этих богатств оставляет меня совершенно равнодушным. Твои стихи мне намного дороже».

Для хранителей памятников это были примечательные недели, но они не спешили праздновать победу. В руках нацистов оставалось два самых ценных сокровища европейского искусства: сливки французского художественного наследия, которые, если верить Розе Валлан, находились в замке Нойшванштайн, и сокровищница Гитлера в Альтаусзее, в австрийских Альпах, где хранилось множество величайших шедевров мира.

Ла-Глез, Бельгия, 1 февраля 1945 г.В ходе Арденнского наступления церковь в Ла-Глезе получила серьезные повреждения. Статуя, известная как Мадонна Ла-Глеза, в течение всей суровой зимы простояла под открытым небом – бомба пробила в крыше церкви дыру. (Фото из личного архива Уокера Хэнкока.)

Ла-Глез, Бельгия, 1 февраля 1945 г.Хранитель памятников Уокер Хэнкок (на фото впереди слева, в армейской каске) помогает местным жителям перенести Мадонну Ла-Глеза в безопасное место. (Фото из личного архива Уокера Хэнкока.)

Меркерс, Германия, апрель 1945 г.Запасы золота и бумажной валюты, хранимые нацистами в соляной шахте. Здесь же хранились картины, вывезенные из берлинского Музея кайзера Фридриха, кроме самых больших. В пересчете на современный курс стоимость одного только золота, укрытого в шахте, составляла почти 5 млрд долларов. (Фото Национального управления архивов и документации, Колледж-Парк, штат Мэриленд.)

Меркерс, Германия, 12 апреля 1945 г.Генерал Омар Брэдли, генерал-лейтенант Джордж Паттон-младший и генерал Дуайт Эйзенхауэр изучают сокровища, оставленные немцами в соляной шахте. В центре – майор Ирвинг Леонард Московитц. (Фото Национального управления архивов и документации, Колледж-Парк, штат Мэриленд.)

Нойшванштайн, Германия.Этот замок был одним из мест хранения награбленных нацистами во Франции произведений искусства. Возведенный в XIX веке по заказу Людвига II Баварского, известного как Безумный король Людвиг, замок вместил такое количество украденных картин и статуй, что на их вывоз у хранителей памятников ушло полтора месяца. В многоэтажной постройке не было лифтов, и каждое произведение искусства приходилось переносить по бесконечным лестницам на руках. (Фото Национального управления архивов и документации, Колледж-Парк, штат Мэриленд.)

Нойшванштайн, Германия, май 1945 г.Хранитель памятников Джеймс Роример (слева) и сержант Антонио Вэлим рассматривают ценные произведения искусства, конфискованные Оперативным штабом рейхсляйтера Розенберга из коллекции Ротшильда во Франции и обнаруженные в замке Нойшванштайн. (Фото Национального управления архивов и документации, Колледж-Парк, штат Мэриленд.)

Бернтероде, Германия, май 1945 г.Бронзовый саркофаг Фридриха Вильгельма I, один из четырех саркофагов, обнаруженных в Бернтероде хранителем памятников Уокером Хэнкоком. (Фото из личного архива Уокера Хэнкока.)

Бернтероде, Германия, май 1945 г.Хранители памятников Джордж Стаут (слева), Уокер Хэнкок (в центре справа) и Стивен Коваляк (справа) на раскопках в Бернтероде. Между Стаутом и Хэнкоком – сержант Травезе. (Фото из личного архива Уокера Хэнкока.)

Альтаусзее, Австрия, май 1945 г.Доктор Герман Михель, хранитель Роберт Поузи и офицер армии США у входа в здание дирекции шахты. (Фото из личного архива Роберта Поузи.)

Альтаусзее, Австрия, май 1945 г.Австрийские шахтеры. Карл Зибер (на снимке слева внизу) и доктор Герман Михель (на снимке между двумя американскими солдатами) сидят на двух полутонных бомбах, обнаруженных в ящике с маркировкой «Осторожно, мрамор! Не ронять». (Фото из личного архива Роберта Поузи.)

Альтаусзее, Австрия, 17 мая 1945 г.Прибывшие на место 13 мая хранители памятников Роберт Поузи и Линкольн Керстайн с ужасом обнаружили, что туннели в шахте обрушены. Однако уже через несколько дней они смогли проникнуть в шахту. Шахтер и солдат, завершившие расчистку туннеля и пробившие в завале брешь, позволяющую пробраться на другую сторону. (Фото из личного архива Роберта Поузи.)

Альтаусзее, Австрия, май 1945 г.Один из подземных залов, обустроенных нацистами для хранения награбленных произведений искусства. Для сравнения: высота лестницы – 2,7 метра. (Фото из личного архива Роберта Поузи.)

Альтаусзее, Австрия, 10 июля 1945 г.Извлечение из соляной шахты бесценных произведений искусства оказалось делом гораздо более сложным, чем предполагал хранитель памятников Джордж Стаут. Чтобы позволить Мадонне Брюгге сделать первый шаг на пути домой, в Бельгию, и загрузить статую на вагонетку, ему пришлось сконструировать подъемный механизм. Слева на снимке – хранитель Стивен Коваляк, специалист по упаковке произведений искусства, оказавший Стауту неоценимую помощь. (Фото из архива Национальной галереи, Вашингтон, округ Колумбия.)

Альтаусзее, Австрия, июль 1945 г.Центральную панель Гентского алтаря оказалось особенно трудно вынести наружу по узким штольням из-за габаритов и веса. На заднем плане – боковые панели алтаря. Ткань, покрывающая часть панели, призвана сохранить красочный слой от шелушения и отслаивания. Человек с буквой N на груди – Джордж Стаут. Ветеран ВМФ США, он с гордостью носил на куртке или каске букву N ( Navy– флот). (Фото Национального управления архивов и документации, Колледж-Парк, штат Мэриленд.)

Хайльбронн, Германия, 1945 г.Хранители памятников Дэйл Форд и Гарри Эттлингер (справа) осматривают «Автопортрет» Рембрандта, спрятанный в шахте сотрудниками музея в Карлсруэ, опасавшимися за сохранность ценного полотна. Штабеля ящиков показывают, что эта картина – одна из тысяч, найденных в Хайльбронне. (Фото Национального управления архивов и документации, Колледж-Парк, штат Мэриленд.)

Нью-Джерси.Почти 65 лет спустя Гарри Эттлингер с гордостью вспоминает свою работу в составе команды Хранителей памятников. На стене – репродукция картины, которую он не имел права видеть в годы детства и юности в немецком городе Карлсруэ. (Фото Билла Стала.)

Часть четвертая

Пустота

Глава 37

Соль

Альтаусзее, Австрия

1100 –1945

Альпы – это самая высокая горная цепь Европы, протянувшаяся вдоль австрийско-немецкой границы и вздымающаяся над уровнем моря почти на два километра. Это край заснеженных вершин и живописных замков. Главная дорога идет с севера, из Зальцбурга, круто поднимаясь вверх, а затем ныряя вниз, в зеленые лесистые долины. Деревья по обочинам дороги стоят плотной стеной, а когда лес вдруг обрывается, взору открывается альпийское озеро, а за ним – прилепившийся к горному склону пряничный городок, застроенный домами под остроконечными крышами и с резными наличниками окон. Примерно в 70 километрах от Зальцбурга начинается опасный перевал. Дорога здесь настолько круто взбирается вверх, что кажется непостижимым, как по ней могут ездить машины. В конце она приводит в долину, в которой расположилось селение Бадаусзее, а еще дальше, на берегу другого альпийского озера, приютилась крошечная деревушка Альтаусзее.

Отсюда дорога устремляется вверх так резко, что перевал в сравнении с ней выглядит просто склоном. Вдоль дороги течет прозрачный альпийский ручей, а кругом поднимаются великолепные горы, от одного вида которых захватывает дух, – даже в самый солнечный день они остаются пепельно-серыми под шапками белого снега. Дорога обрывается пропастью, над которой опасно нависает мрачное серое здание. Рядом – невзрачный одноэтажный домик, прилепившийся к крутому склону горы Зендлинг. В горе зияет круглая дыра – это вход в соляную шахту. Легенда гласит, что соль здесь начали добывать три тысячи лет назад, еще до основания Рима, во времена расцвета древней египетской империи, хотя местные архивы утверждают, что шахта существует с XII века.

Во времена античности и Средних веков соль была основой цивилизации: от нее зависело выживание целых сообществ, ведь без соли невозможно было хранить и перевозить продукты питания. Римским легионерам иногда платили жалованье солью (отсюда английское слово «salary» – зарплата); купцы, передвигаясь большими караванами, проложили соляные дороги, связав западный европейский мир с азиатским и арабским Востоком. В Тибете, по свидетельству Марко Поло, соль спрессовывали в пластины, оттискивали на них портрет верховного хана и использовали в качестве денег. В великой потерянной африканской цивилизации Тимбукту соль ценилась на вес золота. Вестготские предки германцев, разграбившие Рим, экономически зависели от соли, в особенности от пошлин, собираемых на соляных торговых путях. Город Мюнхен, в котором впервые пришла к власти нацистская партия, был основан правителем Баварии в 1158 году с целью облегчить сбор налога с соли, поступающей из Зальцбурга (в переводе с немецкого – «Соляного замка»). Рождались и умирали города и целые империи, но шахта Штайнберг, пробитая в австрийской горе Зендлинг, рядом с озером и деревней Альтаусзее, столетиями производила соль. Соль добывали не мотыгами и кирками: ее растворяли с помощью потока воды, управляемого системой каналов и шлюзов. Вода стекала вниз с расположенной над шахтой горы, особенно бурно во время весеннего паводка. Насыщенная солью вода спускалась почти на тридцать километров вниз, в городок Бад-Ишль, где жидкость выпаривали, получая чистую кристаллическую соль. На шахте работало всего сто двадцать пять человек: они управляли шлюзами, укрепляли подземные пещеры и следили за состоянием проходов огромного лабиринта залов и туннелей, чтобы шахта не обрушилась.

Начиная с XIV века на шахте трудились исключительно члены тех семей, что жили в горах поблизости. За несколько веков человечество выросло, но шахтеры оставались низкорослыми, словно работа под землей превратила их в гномов (на самом деле в этом следует винить плохое питание и близкородственные браки). Еще в начале XX века эта маленькая обособленная община говорила на средневековом диалекте. Мужчины бродили по горным туннелям с примитивными ацетиленовыми фонарями и носили костюмы из белого льна и остроконечные шапки, как у своих средневековых предков.

Но зимой 1943–1944 года соляную шахту в Альтаусзее атаковала современность. Сначала появились гусеничные машины – только они могли пройти по пятиметровым сугробам, поднимавшимся до верхушек деревьев. За ними приехали джипы, а затем потянулась бесконечная вереница грузовиков, сновавших туда-сюда по крутым горным перевалам. В шахту спустились нацистские офицеры. Прибыли рабочие, которые расширили подземные помещения и настелили в десятках соляных залов деревянные полы, обили досками стены и потолки. В самых глубоких помещениях соорудили стеллажи, приколотив их к стенам – кое-где эти конструкции были высотой с трехэтажный дом. Затем привезли экспертов и вспомогательный персонал, а в глубине горы оборудовали цех, где могли работать, а при необходимости и жить технические специалисты. И все это – ради искусства. Первыми самые ценные экземпляры своих коллекций отправили в Альтаусзее венские музеи, но очень скоро шахту забрал Гитлер для личного пользования. Фюрера беспокоили участившиеся воздушные налеты союзников, поэтому он приказал, чтобы все сокровища, предназначенные для его музея и до поры до времени разбросанные по разным местам, собрали и спрятали понадежнее. Шахта в Альтаусзее идеально подходила на роль хранилища, тем более что от Линца ее отделяло всего сто шестьдесят километров. Горизонтальной штольне, прорытой в огромной горе, были не страшны никакие бомбардировки – даже если бы летчикам вражеской авиации удалось заметить вход в подземное хранилище. Соль в стенах впитывала испарения, так что влажность поддерживалась на уровне шестидесяти пяти процентов. Температурные колебания были совсем небольшими: от четырех до восьми градусов по Цельсию. Это была идеальная среда для хранения картин и гравюр, а металлические предметы, такие как, например, оружие, легко было защитить от ржавчины, покрыв толстым слоем жира или желатина. Более приспособленного природного укрытия для тонн награбленных Гитлером сокровищ просто не существовало.

Все это время шахтеры продолжали работу: направляли воду в пустые проходы, вымывали из горы соль и перенаправляли соляной поток в Бад-Ишль. Произведения искусства прибывали на протяжении всего 1944 года и в начале 1945-го, а шахтеры трудились как ни в чем не бывало. Иногда их просили помочь с разгрузкой ящиков, на многих из которых стояла печать «А.Г., Линц». С мая 1944 года по апрель 1945-го из Фюрербау, резиденции Гитлера в Мюнхене, доставили около тысячи семисот картин. К концу 1944 года сюда перевезли из Нойшванштайна Гентский алтарь. В октябре 1944 года из Бельгии на корабле доставили «Мадонну Брюгге».

10-го и 13 апреля 1945 года в шахту спустили еще восемь ящиков. Они принадлежали не нацистским вождям в Берлине, а местному гауляйтеру Августу Айгруберу. «Vorsicht, Marmor – nicht stürzen!» – было написано на ящиках. «Осторожно, мрамор – не ронять!» Но внутри были не статуи, как думали шахтеры, прятавшие ящики в глубине рудника. Гауляйтер Айгрубер, фанатичный австрийский нацист, всей душой поддерживал гитлеровский приказ «Нерон». В ящиках хранились не произведения искусства, а огромные пятисоткилограммовые бомбы, в корпусе каждой из которых свободно поместились бы шесть человек. Айгрубер был решительно настроен уничтожить шахту вместе со всем ее бесценным содержимым.

* * *

Главнокомандующий экспедиционными силами генерал Дуайт Эйзенхауэр с тревогой смотрел на карту Германии. Войска западных союзников перешли Рейн, Красная Армия продвинулась до реки Одер, и судьба Германии была решена. Многие, и прежде всего Черчилль, призывали союзников задуматься о послевоенном устройстве мира, что подразумевало необходимость взять Берлин раньше СССР. Сначала Эйзенхауэр соглашался с этой идеей, но последние события заставили его усомниться в разумности марша на Берлин. На пресс-конференции 27 марта Эйзенхауэра спросили, верит ли он, что такой марш вообще возможен. Западные союзники все еще находились в трехстах километрах от немецкой столицы, советским войскам до нее оставалось пятьдесят. «Ну, – честно ответил Эйзенхауэр, – я думаю, что одно расстояние обязывает [Красную Армию] прийти туда первой».

В те дни его беспокоила совсем не Красная Армия. Немцы были, может, и обречены, но не побеждены. Вермахт продолжал отчаянно сражаться на всех фронтах, и за спиной у гитлеровцев оставалась неприступная крепость – Альпы.

На протяжении последних месяцев стратеги союзников предполагали, что последним оплотом Германии и Австрии станет территория внутри треугольника, образованного линиями, проведенными между Зальцбургом на севере, Линцем на востоке и перевалом Бреннер на западе, возле итальянской границы. Было известно, что именно здесь сосредоточены склады, битком набитые продовольствием и оружием, а вся местность изрыта укрепленными траншеями. Как указывалось в докладе Верховного штаба: «Благодаря преимуществам географического положения местность практически неприступна».

Эйзенхауэр, как и его ближайшие советники, например генерал Брэдли, боялся, что Гитлер ускользнет из Берлина и спрячется в горах. Разведчики доносили, что уже несколько месяцев идет переброска отборных эсэсовских дивизий из Берлина на юг, с русского фронта – на запад и с итальянского театра военных действий – на север. Судя по всему, сходились они в Берхтесгадене, небольшом горном городке, где у Гитлера и его главных приспешников были летние дачи, на которых нередко решались государственные дела. Не важно, останется ли Гитлер у власти, – Эйзенхауэр опасался, что даже небольшой группы засевших в горах фанатично преданных Третьему рейху вояк будет достаточно, чтобы годами отбивать атаки союзников.

Эйзенхауэр презирал немцев. Он винил их в разжигании войны и в чудовищных разрушениях. Он никак не мог остыть после осмотра трудового лагеря в Ордруфе, который посетил после Меркерса. «Увиденное там невозможно выразить словами, – писал он генералу Маршаллу. – Проходя по лагерю, я встретил трех человек – приятелей, которым какой-то неимоверной хитростью удалось бежать. Я пообщался с ними через переводчика. Их рассказы о голоде, жестокости и зверствах, чему они были живым доказательством, так подействовали на меня, что мне стало физически нехорошо. В одну из комнат, куда просто бросили умирать от голода двадцать–тридцать человек, Паттон отказался даже входить. Он сказал, что его вывернет наизнанку. Но я специально заставил себя зайти, чтобы потом иметь право говорить как непосредственный участник событий, если кто-то в будущем посмеет называть эти рассказы “пропагандой”». Своей жене Мейми он написал еще проще: «Я и представить себе не мог, что в мире есть место такой жестокости, таким зверствам, такой первобытной дикости. Это было ужасно». Эйзенхауэр не собирался оставлять нацистам лазейку, он не желал давать им ни крупицы надежды.

12 апреля 1945 года после посещений Меркерса и Ордруфа Главнокомандующий сообщил генералу Паттону, что 3-я армия направляется на юг, в направлении Нюрнберга и Мюнхена. Их главной задачей будет захватить Южную Германию и отрезать последних нацистов от Альп.

Паттон спорил неистово. «Нам лучше побыстрее взять Берлин, – возражал он, – а затем двигаться к Одеру, восточной границе Германии». Мечтая, чтобы первый приз в этой войне достался американцам, Паттон заверял Эйзенхауэра, что 3-я армия США может дойти до Берлина за сорок восемь часов.

Эйзенхауэр не отрицал, что союзники способны захватить Берлин, но понимал, что вряд ли им удастся войти в город первыми. И даже если они успеют, кому нужна такая победа? По расчетам генерала Брэдли, взятие Берлина обойдется не менее чем в сто тысяч жертв – слишком высокая цена за «престиж».

Так что в апреле 1945 года 3-я и 7-я армии США отправились не на восток, не на Берлин, а на юг, в сторону Австрии, к последнему убежищу нацистов, прозванному «альпийским редутом». Только хранители памятников, и прежде всего приписанные к этим армиям Роберт Поузи, Линкольн Керстайн и Джеймс Роример, знали, что благодаря решению Эйзенхауэра они получают возможность попасть прямиком в нужное место: к двум главным хранилищам нацистов – в Нойшванштайне и Альтаусзее. Но о намерениях гауляйтера Августа Айгрубера и отступающих войск СС они не имели никакого представления.

Глава 38

Ужас

Центральная и Южная Германия

Вторая неделя апреля 1945

В который уже раз Уокер Хэнкок оказался как будто в совсем другом мире. 1-я армия США прокладывала себе путь через Центральную Германию, по практически безлюдной местности, поросшей густым лесом. Немецких войск здесь почти не было, лишь изредка случались короткие перестрелки. Деревни в большинстве своем стояли нетронутыми. Да, кое-где встречались сгоревшие дома и валялся военный мусор, но это было ничто в сравнении с тем, что Хэнкок видел у немецкой границы. «Мы выехали из зоны полного разрушения, – писал он Сайме, – так что я был не прав, предполагая, что никогда не увижу в Германии ни одного уцелевшего города». Хэнкок чувствовал некую отстраненность от происходящего вокруг. «Армия продвигается так быстро, что наши остановки похожи на стоянки бродячего цирка, – писал он жене в другом письме. – Как странно находиться в подобном месте и не иметь ни малейшей возможности соприкоснуться с его жизнью. Словно наблюдаешь мир, сидя в стеклянной банке».

Он как будто не понимал, что причина его отстраненности не имела ничего общего с солдатской черствостью: просто он подсознательно дистанцировался от всего немецкого. 12 апреля 1945 года 3-я армия США освободила концлагерь в Бухенвальде. Уокер Хэнкок находился в Веймаре, когда до него дошли слухи об ужасах, творившихся всего в нескольких километрах от этого города. Он впервые узнал о лагерях смерти и газовых камерах; истории о выживших заключенных, которые прятались под телами своих мертвых друзей, потрясли его до глубины души. Смириться с подобным было невозможно. Хэнкок – а это был человек, который даже посреди полной разрухи умудрялся замечать цветущие деревья, – понимал, что, если воочию увидит Бухенвальд, уже не сможет остаться прежним. Поэтому он решил, что ноги его там не будет.

«Несколько наших офицеров отправились в лагерь, – писал он. – Я не пошел, поскольку моя работа слишком сильно зависит от дружеских связей с обычными жителями Германии, и я боялся, что ужасы, которые я там увижу, повлияют на мое отношение к ни в чем не повинным людям (Многие из тех, кто побывал в лагере, долго не могли есть, некоторые несколько дней держались на одном виски.)».

Неделю спустя он случайно встретился со своим другом, военным раввином. Раввин только что вернулся из Бухенвальда, где провел службу для выживших, первую с тех пор, как те оказались в лагере. Рассказ раввина «разрывал сердце – невозможно описать эти чувства», в особенности когда тот начал жаловаться на нехватку книг Торы.

– Понятия не имею, где их брать, – сетовал он, – все уничтожены.

– Не все, – ответил Хэнкок. Одна у него была, ее только что доставили из местного штаба СС.

– Чудо! – воскликнул раввин и умчался со свитком в руках в сторону Бухенвальда.

«Вскоре он снова был у меня в кабинете, – писал Хэнкок, – и делился своими впечатлениями. Люди плакали, тянули к свитку руки, целовали его. При виде символа веры их переполняло счастье».

К счастью, работа в Отделе памятников не оставляла ему досуга для размышлений о судьбе евреев из концлагеря. Армия стремительно продвигалась к Дрездену, месту встречи с советскими войсками, помощника у него так и не было, так что он еле успевал справляться со своими обязанностями. В течение своего шестнадцатичасового рабочего дня, рассказывал он Сайме, он то радовался приходу долгожданной весны, то жестоко страдал «от лицезрения бесцельных разрушений, совершенных теми, от кого можно было бы ожидать большей цивилизованности». По ночам он долго не мог заснуть, вспоминая жену, мечтая о доме, который они однажды приобретут, думая о памятниках, которые не успел посетить, и о бесчисленных чашках выпитого кофе – иногда только кофе и помогал ему оставаться на ногах.

«Как мне описать, что за странную, причудливую смесь впечатлений я получаю каждый день в этом поразительном месте, – писал он Сайме. – Здесь творится непрестанный праздник для глаз. Стоит поздняя весна, повсюду цветут деревья, и весенняя свежесть добавляет очарования романтичным городкам и волшебным замкам. Но посреди всей этой красоты бродят толпы несчастных в самом жалком состоянии. Немцы в военной форме, большинство – без руки или ноги. Дружелюбные дети, исполненные ненависти взрослые. Повсюду прямо у тебя на глазах совершаются преступления. Нищета и изобилие, взаимные упреки и симпатии. Все вместе складывается в какую-то жестокую карикатуру на божий мир, сотворенную человеческими руками. Если это не доказательство необходимости рая, тогда я не знаю, зачем все это. Про себя я верю, что красота, пробивающаяся сквозь разруху и руины, служит предвестием высшей радости, для которой мы созданы».

* * *

А на юге Линкольн Керстайн погрузился в очередную депрессию. Энергия и оптимизм, переполнявшие его до поездки в Меркерс, улетучились без следа. Как и Хэнкок, он отказался от посещения Бухенвальда, хотя Поузи отправился туда на следующий же день после освобождения. Но Керстайну не удалось укрыться от ужаса. Ужас висел в воздухе, которым он дышал, сочился из немецкой земли, по которой он ступал. Воображение подсказывало ему, что следы в грязи оставлены телами чудом выживших людей, которых тащили волоком. Поузи своими глазами видел, как умирали те, кому они пытались помочь. Узники лагеря достигли такой степени истощения, что их организм был не в состоянии переваривать нормальную пищу. Американские солдаты предлагали им мясо, они съедали его, а потом хватались за живот, падали и умирали. Но что еще хуже, Керстайн вошел в «пустоту», в мир, в котором царила анархия, где, казалось, перестали действовать причинно-следственные связи. Нацистское правительство разваливалось, немецкая армия была раздроблена, властные и общественные институты прекратили существование. Он понимал, что это не навсегда, что это только краткий промежуток между концом одной реальности и началом другой. Немцы называли его Götterdämmerung – «сумерки богов», время, когда гибель богов приводит к концу старого мира. Пылали в огне пожаров деревни, по улицам городов бродили потерянные жители, надеясь, что кто-то подскажет им, как быть. Нередко к ним присоединялись немецкие солдаты в форме, ожидая, что их захватят в плен или поведут в бой. Но, несмотря ни на что, война продолжалась. Поскольку фронта уже не было, друга не всегда можно было отличить от врага. Целые дни проходили без всяких происшествий, а затем вдруг на пути встречался мост, на котором залег взвод немецких автоматчиков, или прямо на дороге ты попадал под пулеметный обстрел. И повсюду царила разруха.

«В каждом мало-мальски интересном городе чередуется узор уцелевших и полностью разрушенных кварталов, – писал Керстайн. – Большинство памятников были под защитой Службы охраны культурных ценностей, и потому с ними все в порядке, но барочные дворцы и церкви, в которых и состояло главное очарование южного края [Германии], уничтожены до основания, даже не до романтических руин. Не могу себе представить, как станут перестраивать города, где мусор лежит шестиметровыми горами, где нет ни техники, ни рабочей силы, где нельзя даже переехать в пригород, потому что там дела обстоят так же, если не хуже».

Жалости он не испытывал. Он почти прекратил свои занятия немецким и убедился, что не желает иметь ничего общего с немецким народом. Он ни капли не сочувствовал немцам и тяготился каждой минутой, проведенной в этой стране. Разумом он понимал, что пустота не бесконечна, что это просто закономерный финал долгой и тяжелой войны, но легче от этого не становилось.

«Хуже всего, – писал он сестре, – что в ближайшие пять лет нечего ждать даже половинчатого мира: что касается Германии, мне кажется, немцы будут продолжать воевать. Вроде бы вермахт пал, и газеты захлебываются от восторга, описывая наши победы, но пока не было ни одного населенного пункта, который нам удалось бы захватить, не положив массу народу. <…> Очень надеюсь увидеть тебя до пенсии».

Но как бы ни были ему отвратительны немцы, не меньший ужас Линкольн Керстайн испытывал от разрушений, причиненных немецкой культуре. Ему становилось дурно от одного вида сгоревших памятников, в особенности от жалких останков бывших величественных зданий. «Чудовищное опустошение немецких городов должно, полагаю, наполнять нас неистовой гордостью», – писал он. И продолжал:

«Если где месть и была мозаичной, то именно здесь. Посреди этой разрухи все мигают чьи-то глаза и скалятся зубы. Но строители Дворца курфюрстов или Цвингера, великолепных домов Шинкеля, главных площадей старых немецких городов не были убийцами из Бухенвальда или Дахау. Ни одна эпоха не оставляла столь дорогих руин. Они, несомненно, изящнее античных, и даже если им не достает масштаба или романтики, они с лихвой компенсируют это охватом территории. <…>

Не стоит даже пытаться представить себе, что теперь с этим делать. Следует ли выстраивать города заново вокруг выживших соборов? И сможет ли церковь собраться с силами и восстать из праха? Где взять технику, бензин, людей и материалы, чтобы расчистить каменные руины, прежде чем начать строить что-либо заново? <…>

Все это можно суммировать так: очень может быть, что государственные и частные коллекции не пострадали непоправимо. Но то, что нацисты были настроены только на победу, не допуская возможности получить ответный удар или потерпеть поражение, повлекло за собой уничтожение всего культурного наследия городской Германии. Оно не так великолепно, как итальянское, не так благородно, как французское, но все же… Лично я сравнил бы эту потерю с утратой лондонских церквей работы Кристофера Рена – слишком изящных, чтобы просто так стереть их с лица земли».

Глава 39

Гауляйтер

Альтаусзее, Австрия

14–17 апреля 1945

В приемной Августа Айгрубера было не протолкнуться от просителей. Пробираясь сквозь толпу, доктор Эммерих Пёхмюллер, генеральный директор рудников в Альтаусзее, встречал не только предпринимателей, но и военных командиров, и даже офицеров СС. Все они оживленно жестикулировали и шумно требовали аудиенции гауляйтера. В толпе находился старинный друг Пёхмюллера, директор электростанции в Обердонау, что в верховьях Дуная. Бедняга весь вспотел и был смертельно бледен.

– Они собираются взорвать электростанцию, – сказал он директору рудников.

Пёхмюллеру стало дурно.

– И ты пришел отговорить Айгрубера?

– Точно. А ты зачем?

– Я пришел убедить его не взрывать соляную шахту.

14 апреля 1945 года Пёхмюллер обнаружил, что в ящиках Айгрубера были вовсе не мраморные скульптуры, а бомбы. Он звонил гауляйтеру, но на его звонки никто не отвечал. Два дня спустя ему перезвонил адъютант Айгрубера, сообщив, что решение гауляйтера окончательно. Шахты должны быть разрушены.

17 апреля Пёхмюллер решил самолично отправиться в Линц. В конце концов, новый приказ Альберта Шпеера позволял избежать разрушения, если просто вывести объект из строя, сделав непригодным для врага. Пёхмюллер связался с личным помощником Гитлера Мартином Борманом, который подтвердил в радиограмме, что фюрер «ни в коем случае не желает, чтобы произведения искусства попали в руки врага, но их нельзя уничтожать ни при каком стечении обстоятельств». Этого должно было хватить, чтобы умилостивить Айгрубера. Но теперь, оказавшись в приемной гауляйтера, Пёхмюллер понял, что каждый из толпившихся в приемной пришел сюда, чтобы доказать, что именно его объект, расположенный в районе Верхнего Дуная, следует сохранить. Что вероятнее всего означало: не пощадят ни одного.

В итоге ему дали пять минут. Айгрубер даже не предложил ему присесть. Гауляйтер, рабочий-металлист по профессии, горячо поддерживал политику национал-социалистической партии и был одним из основателей отделения «Гитлерюгенда» в Верхней Австрии. Уже в двадцать девять лет он руководил целой областью. Он был верен фюреру или, скорее, своим представлениям о фюрере как о сокрушительной силе, не знающей сострадания и жалости. Айгрубер с подозрением относился к «изменническим» приказам Шпеера и тех, кто пытался смягчить приказ «Нерон». Ему, человеку, который ковал железо в мастерских провинциальной Австрии, не верилось, что фюрер способен сделать исключение для искусства. Если из Берлина поступали непонятные или противоречивые приказы, то Август Айгрубер видел свое право – нет, обязанность – в том, чтобы трактовать их по собственному разумению. И он знал, что думает по этому поводу фюрер. Разве этот великий человек всю свою жизнь не проповедовал уничтожение: евреев, славян, цыган, больных и немощных? Разве не он повелел истребить их? Этот приказ Айгрубер охотно выполнял в концентрационном лагере Маутхаузен-Гузен. Разве не фюрер осудил вредоносное, дегенеративное современное искусство? Разве не он сжигал картины на гигантском костре в центре Берлина? Разве не он разрушил до основания Варшаву и Роттердам, чтобы они не достались врагу? Разве не он покрыл шрамами лицо Флоренции – столицы искусств? Если бы не слабость идиота генерала фон Хольтица, и от Парижа остались бы только руины. Но на территории, подвластной Айгруберу, нет места слабости. Ничто ценное, поклялся гауляйтер, не попадет в руки врага. Он не сомневался, что фюрер одобрил бы его решение.

– Делай, что считаешь необходимым, – сказал Айгрубер, когда Пёхмюллер лепетал про взрывную силу бомб. – Наша главная цель – полное уничтожение, и мы твердо стоим на этом.

Глава 40

Затопленная шахта

Хайльбронн, Германия

16 апреля 1945

16 апреля 1945 года Джеймс Роример приехал в южнонемецкий город Хайльбронн – это был его первый пункт назначения на посту офицера Службы охраны памятников 7-й армии США. Дорога сюда была, мягко выражаясь, ужасна. 7-я армия перешла Рейн и двигалась с такой стремительной скоростью, что никто не знал наверняка, где находится штаб. Отдел железнодорожных перевозок сначала направил Роримера в Люневиль, там ему порекомендовали ехать в Сарбур, который находился в конце ветки. Дальше над Джеймсом сжалился американский солдат и подбросил его на своем грузовичке в Вормс. Там хранитель памятников поймал попутку до штаба военного правительства, где узнал, что 7-я армия уже в Дармштадте, по ту сторону Рейна.

– Я вас уже несколько месяцев жду! – ругался подполковник Кэнби, когда Роример наконец доложил о своем прибытии. – Я подписал приказ о вашем назначении в наш штаб еще в январе!

А когда Роример устроился на новом месте, Кэнби заявил:

– Службе памятников тут делать нечего. ВВС полностью уничтожили все большие города в Южной Германии, а об остальном позаботились наши сухопутные войска. Так что, насколько я понимаю, ваша работа состоит в том, чтобы найти произведения искусства, украденные у западных союзников. 3-я армия с лихвой получила свою порцию славы, – он имел в виду Меркерс, о котором писали газеты по всему миру, – так что пришло время и 7-й найти себе шахту-другую.

Оказавшись в пригороде Хайльбронна, Роример понял, что имел в виду Кэнби под «полностью уничтожили». Отряды 6-го корпуса 7-й армии прибыли в город 2 апреля, за день до того, как Джордж Стаут и Уокер Хэнкок спустились в шахту в Зигене. На пути в Штутгарт войска стремительно пронеслись по индустриальному центру Южной Германии, не ожидая никакого сопротивления. Хайльбронн, полагали американцы, станет еще одним полуразрушенным городом, в котором после воздушных атак британцев не осталось ничего: один налет в декабре 1944 года, например, уничтожил шестьдесят два процента инфраструктуры и убил семь тысяч жителей, в том числе тысячу детей младше десяти лет.

Но как же они ошибались! Утром 3 апреля, когда 7-я армия попыталась перейти реку Неккар, разбомбленный город вдруг ожил. Ширина Неккара была около ста метров, и неторопливые десантные лодки были прекрасно видны засевшему в холмах к востоку от города отряду вермахта. Лодки либо тонули, либо поворачивали обратно. Когда военные инженеры попытались построить понтонный мост, нацисты уничтожили его минометным огнем, заодно потопив два танка. Тех, кто сумел добраться до противоположного берега, прижал к земле вражеский огонь. Немецкие мортиры давали залп каждые три минуты, и даже чаще, едва видели цель на другом берегу реки. Когда солдаты добрались до города, они обнаружили, что рассерженные горожане разобрали свои разрушенные дома и магазины, чтобы построить баррикады, и за каждой из них затаились немецкие солдаты. Девять дней на улицах шли ожесточенные бои, и 7-я армия отвоевывала квартал за кварталом, дом за домом и комнату за комнатой.

Джеймс Роример, который большую часть своей службы в Европе сидел в Париже, не видел подобных разрушений со времен посещения Сен-Ло в Нормандии. «То, что ты читаешь в газетах, – не преувеличение, – писал он жене. – Эти города-призраки представляют собой фантастическое зрелище. И страшнее всего картина сразу после сдачи».

Свободно передвигаться можно было всего по одной улице, остальные казались непроходимыми. Город опустел, если не считать бульдозеров союзнической армии, расчищавших мусор. Если в городе еще и были немцы, то только мертвые. Вонь стояла невыносимая.

Захваченные в плен немецкие разведчики сообщили, что все произведения искусства хранились за городом в соляной шахте, надземные строения которой, включая металлическую решетку подъемника, были видны издалека. Роример пробрался по Соляной улице, затем по площади Соляных работ и, наконец, пройдя улицу Соляной площадки, увидел квадратное бетонное здание, в котором располагался вход в шахту. Бои здесь шли жестокие, некоторые дома до сих пор тлели. Но на улицах были люди – сгорбленные, изувеченные, но живые. Роример остановил двух мужчин и спросил у них про шахту.

Они только покачали головами.

– Russo. Русские, – сказали они. Это были советские узники из трудового лагеря.

– Deutsch? Немецкий? – спросил он. Знают ли они кого-нибудь, кто говорит по-немецки?

Они пожали плечами. Сейчас никто ничего не знает.

Роримеру в итоге удалось найти двух до смерти напуганных немок. Они рассказали ему, что нацисты хотели уничтожить шахту, но шахтеры не позволили: «Без нацистов мы проживем, а без соли – нет». Под землей оставалось 50 квадратных километров доступного для добычи соляного рудника, этого хватило бы на многие поколения. Шахтеры отнюдь не горели желанием его уничтожить, а у нацистов, к счастью, хватало других забот. В конце концов именно ожесточенность сражения за город спасла шахту.

Но в ней стояла вода.

Шахта, прорытая на глубине двухсот метров под землей, представляла собой несколько десятков больших залов, расположенных один над другим. Бо́льшая часть обширной системы туннелей находилась прямо под рекой Неккар. Через трещины в скале постоянно протекала вода, и ее откачивали по восемь часов в день, чтобы избежать затопления. Но сейчас электричества в городе не было, и насосы не работали. Как и единственный лифт. В шахту никто не спускался, но женщины считали, что нижний уровень полностью затоплен.

Роример не планировал здесь задерживаться. На пути к Нойшванштайну ему встретилось бесчисленное количество складов с произведениями искусства, и он не мог позволить себе проверять каждый. Но ему стало ясно: в Хайльбронне разворачивается катастрофа. И он, прихватив с собой мэра города, незамедлительно отправился в штаб военного правительства и попросил выделить команду инженеров. Ему удалось добиться лишь того, что у входа в шахту выставили охрану. На следующий день Роример вернулся в штаб в Дармштадте, где полковник без обиняков сказал ему: «Лишних людей у меня нет. Ты отвечаешь за шахту, ты с ней и разбирайся». 7-я армия мечтала прославиться, открыв огромный склад шедевров искусства, но не готова была выделить для этого больше одного человека.

Джеймс Роример вернулся в Хайльбронн и сразу направился к мэру. Мэр послал гонцов на поиски главного инженера шахты и заместителя директора доктора Ганса Бауэра. Бауэр подтвердил, что шахта использовалась как склад произведений искусства, но точного их списка у него не было. Среди прочего Бауэр припомнил знаменитую картину Рембрандта «Святой Павел в темнице» и оконные витражи из Страсбургского собора. Но хотя затопление носило серьезный характер – из Неккара в шахту ежедневно просачивалось около ста тысяч галлонов воды, Бауэр заверил Роримера, что картины еще можно спасти. Склад находился на верхнем уровне, куда вода доберется не раньше, чем через несколько дней, а возможно, и недель.

– Вы уверены?

– Нет, но знаю, как в этом убедиться.

Бауэр подвел Роримера к люку в полу здания шахты.

– Это наш аварийный выход, – сказал он.

К краю люка была прислонена шаткая лесенка. Несколько метров – и она растворялась во тьме.

– Как глубоко она ведет?

– На шестьсот метров.

Роример уставился в темноту, пытаясь понять, так ли ему необходимо спускаться в шахту.

– Вы ничего не слышите? – спросил он.

Они уставились в темноту, затем отступили на шаг, чтобы дать дорогу двум грязным и насквозь промокшим мужчинам.

– Рядовой первого класса Роберт Стир, рота Б, инженерный отряд 2826, – отрапортовал один из них, вытянувшись по стойке «смирно».

Совсем еще мальчишка.

– Что ты делал внизу, сынок?

– Осматривал шахту, сэр. С одним из шахтеров.

– По чьему приказу?

– Приказа не было, сэр.

Роример смотрел в грязное, усталое лицо солдата и пытался понять, по какой причине этот парнишка по собственной инициативе полез на двести метров вниз в затопленную шахту. «Глупость и поиски приключений», – подумал он.

– И что вы увидели?

– Там, внизу, ничего не работает, сэр. Темно, хоть глаз выколи. Все на метр затоплено водой, даже насосы. В дальнем конце коридора расположены запертые двери. Мы не пытались их открыть.

– Есть какие-нибудь указания на то, что за дверями?

– На одной мелом написано «Страсбург». На других – «Мангейм», «Штутгарт» и «Хайльбронн». Больше я ничего не видел.

– Дошла ли до них вода?

– О да, сэр, вода там повсюду.

Бауэру потребовалось две недели, чтобы разработать план действий. Он работал до 30 апреля. Резервные паровые двигатели были повреждены не сильно, и запасов угля было достаточно. После ремонта и отладки можно запустить лифт и вагонетки, при помощи которых обычно поднимали соль со дна шахты на поверхность. Если слегка переделать вагонетки и прикрутить ко дну лифта огромную бадью, можно попытаться вычерпать воду из шахты. Это не остановит затопление, но не даст воде прибывать, и тогда появится возможность починить насосы и электростанцию. В сложившейся ситуации это было элегантное решение. В мертвом городе Хайльбронне оживет громыхающее чудовище и примется железными руками вычерпывать воду из соляной шахты. И все – ради спасения искусства.

Но к тому времени, когда план воплотили в жизнь, Джеймса Роримера уже не было в городе. 7-я армия подходила к Мюнхену, и он не мог терять ни дня.

Глава 41

Последний день рождения

Берлин, Германия

20 апреля 1945

20 апреля, в пятьдесят шестой – и последний – день рождения фюрера, нацистская элита ненадолго собралась в рейхсканцелярии на наспех организованное торжество, чтобы сказать диктатору последнее «прощай». Почти все мечтали о том, чтобы оказаться подальше от Берлина. Может, для фюрера это и был праздничный день, но поводов для веселья не было. В тот самый день западные союзники взяли Нюрнберг, город, где состоялся первый съезд НСДАП, и над стадионом, где нацисты еще недавно устраивали грандиозные партийные митинги, взвился американский флаг. Дом великого немецкого художника XV века Альбрехта Дюрера был разрушен почти до основания, его верхние этажи, где хранилось одно из любимых приобретений Гитлера, алтарь Вита Ствоша, украденный в Польше в начале войны, были снесены. К счастью, алтарь успели спрятать под землей.

Мир наверняка обрадовался бы чудесному спасению алтаря, но людям, собравшимся в тот день в бункере фюрера, было глубоко на него наплевать. Кольцо вокруг них неотвратимо сжималось. Над их невеселым праздником реяла тень обречености. Как они кутили в прошлые годы! Какими подарками задаривали своего вождя: чаще всего украденными произведениями искусства, которым он всегда был рад. А теперь по Берлину палила Красная Армия, и даже здесь, глубоко под землей, было слышно, как рвутся советские снаряды. Гости, приехавшие из других городов, мечтали поскорее выбраться из Берлина. Те, кто постоянно оставался с Гитлером в бункере, думали об одном: как бы оттянуть конец. Настроение менялось каждый день. Нацистов швыряло из безумной надежды в полное отчаяние. Слухи об успехах опровергались правдивыми сообщениями об участившемся дезертирстве и постоянных поражениях. Гитлер почти не показывался на глаза. Главной темой обсуждения было самоубийство: травиться или стреляться? Главным занятием – пьянство.

Явление Адольфа Гитлера, опоздавшего на собственный праздник, не сильно взбодрило его приспешников. Фюрер как-то вдруг превратился в бледного и поседевшего старика. Он подволакивал левую ногу, левая рука безвольно свисала. Он горбился, голова утопала в плечах. Он все еще третировал своих подчиненных, в особенности генералов, но прежний огонь сменился ледяным гневом. Гитлер был уверен, что его предали. Повсюду ему мерещилась чужая слабость. Но сейчас ему не хватало сил даже на то, чтобы продемонстрировать окружающим свое презрение. Врачам пришлось накачать его лекарствами, иначе он не смог бы выйти к самым преданным своим последователям, к тем, кто оставался с ним на сцене вплоть до финального акта. Его глаза, когда-то сверкавшие яростной мощью и сводившие нацию с ума, теперь были пусты.

Пожав Гитлеру руку и отговорившись тем, что спешит к подчиненным, Герман Геринг покинул бункер, зная, что никогда сюда не вернется. Альберт Шпеер писал: «Я понимал, что присутствую при историческом моменте: распаде рейха». На следующий день, 21 апреля, Геринг приехал в Берхтесгаден – курорт в самом сердце альпийского редута. Здесь его поджидал искусствовед Вальтер Андреас Хофер. В начале апреля геринговская коллекция искусства покинула замок Вальденштайн и 16 апреля после бесконечных задержек на ненадежных немецких железных дорогах оказалась в Берхтесгадене. Несколько дней спустя восемь вагонов, груженных произведениями искусства, отправились на северо-восток, в Унтерштайн. 21 апреля в Берхтесгадене оставалось только два-три вагона с мебелью, документами и библиотекой. Хофер жил в одном из них.

Геринг понимал, что дело плохо. Фюрер явно болен, и всякому здравомыслящему человеку ясно, что бункер скоро станет его могилой. Война была проиграна, все достигнутое за последние годы растеряно, нацистское движение раскололось. Рейхсмаршал, находясь в безопасности в немецких Альпах, верил, что только он, собрав воедино последние осколки рейха, способен добиться справедливого мира. В конце концов это ему суждено стать преемником Гитлера.

23 апреля Геринг отправил Гитлеру радиограмму. Берлин был окружен, надежды не оставалось, так что рейхсмаршал был готов взять дело в свои руки и возглавить НСДАП. Если до десяти часов вечера он не получит ответа, то сочтет, что фюрер снял с себя полномочия, и примет командование. Гитлер ответил только 25 апреля 1945 года. Он был вне себя от гнева и отдал приказ СС арестовать второе лицо в государстве. Третий рейх распадался.

* * *

Тем временем в Альтаусзее реставратор Карл Зибер провел рукой по своей лучшей работе. Вот тут соединяются панели, вспоминал он, ощупывая пальцами дерево, а здесь полопалась краска. До войны Зибер был скромным, но уважаемым берлинским реставратором, человеком тихим, терпеливым и до такой степени влюбленным в свою работу, что одни считали его последним в Германии честным ремесленником, а другие – полным простофилей. Он вступил в НСДАП по совету еврейского друга, и сразу же дело у него пошло в гору. С завоеванных территорий в Берлин стекались произведения искусства, и многие из них нуждались в реставрации. Нацисты, как он вскоре убедился, были не столько ценителями искусства, сколько жадными барахольщиками, и часто обращались со своими приобретениями не лучшим образом. За последние четыре года через руки Зибера прошло больше произведений искусства, чем в условиях мирного времени он мог бы увидеть за всю жизнь. Но он и помыслить не мог, что ему придется восстанавливать одно из чудес западного мира – Гентский алтарь. Да еще в таких условиях – в глубине горы, в далеком австрийском соляном руднике.

Зибер перевернул доску, чтобы взглянуть в лицо святого Иоанна. Какая человечность в этих старых глазах, какая грусть и благолепие! С каким мастерством художник выписал детали: каждый волосок прорисован мазком тончайшей кисточки. Казалось, можно потрогать складки одеяния, пергамент Евангелия. Трещина в дереве, которая появилась во время перевозки алтаря, теперь исчезла – Зибер долгие месяцы работал над тем, чтобы она стала незаметна даже самому тренированному глазу.

Как жаль, что реставратор должен оставить алтарь в этом опасном зале. Но деревянная панель была намного выше Зибера и весила слишком много – ему не поднять ее в одиночку. Нужна была помощь, чтобы перенести алтарь еще глубже, куда он вместе с другими со вчерашнего дня перетаскивал лучшие работы. Он повернулся к «Астроному», картине, которую Ян Вермеер закончил в 1668 году и которая, как и Гентский алтарь, являла собой пример удивительного мастерства художника и его внимания к мельчайшим деталям.

Но на этом сходство заканчивалось. Гентский алтарь с момента создания был почитаем и признан главным произведением голландского Ренессанса. Вермеер же был провинциальным художником из Делфта и умер в нищете и безвестности. Его заново открыли только в конце XIX столетия, через две сотни лет после смерти. С тех пор Вермеер считался одним из лучших представителей золотого века голландского искусства, великим мастером светотени, непревзойденным хроникером домашнего быта. Его «Девушка с жемчужной сережкой» была прозвана «Голландской Моной Лизой», но и «Астроном» производил сильное впечатление и хранил в себе множество загадок. На полотне изображен ученый в своем кабинете, перед ним лежит книга наблюдений, а он пристально изучает земной глобус. Какой мастер, будь то ученый или художник-реставратор, не испытывал подобного чувства: весь мир как будто пропадает – и ты остаешься один на один с предметом своей страсти. Кто не влюблялся в будущие открытия, не чувствовал жажды познаний?

Но в то же время откуда нам знать, о чем думает астроном, глядя на глобус и осторожно, даже робко дотрагиваясь до него? Измеряет ли нужное расстояние или замер в благоговении перед открывшейся ему истиной? Зритель видит человека, полностью погруженного в свои мысли, – картина одновременно универсальная и уникальная, удивительная и человечная.

Нет, не так. Не бывает погруженных в себя астрономов, одиноких мастеров, которых ничто не способно растревожить. Реставратор знал это лучше, чем кто-либо иной. Запри человека в сотне километров от цивилизации, дай ему любимую работу и необходимые материалы, но он по-прежнему будет подвержен всем веяниям этого мира.

В последний раз взглянув на ученого, который теперь казался ему почти напуганным своими открытиями, Карл Зибер взял в руки любимую картину Гитлера. Напоследок оглянулся по сторонам и исчез в темном туннеле. Он шел в самую глубь горы, в Шоркмайерверк, одну из немногих подземных шахт, которая, как он верил и надеялся, переживет даже самый разрушительный взрыв.

Глава 42

Планы

Центральная Германия, Южная Германия и Альтаусзее, Австрия

27–28 апреля 1945

27 апреля 1945 года в кабинет начальника штаба передовой линии 1-й армии США вошел молодой капитан. Улыбаясь, он положил на стол небольшой жезл и шар. Старший офицер в недоумении уставился на эти предметы, затем взял в руки жезл и внимательно оглядел его. Затейливо отделанный, украшенный драгоценными камнями, жезл казался скипетром, изготовленным для короля. На самом деле он им и был. Капитан принес коронационный скипетр и коронационную державу Фридриха Великого – знаменитого прусского короля, жившего в XVIII веке.

– Откуда вы это взяли, капитан?

– Со склада боеприпасов, сэр.

– Что?

– Нашли в яме посреди леса, сэр.

– Там еще что-нибудь есть?

– Вы даже представить себе не можете, сэр.

Через день, утром 29 апреля 1945 года, Джорджу Стауту позвонил хранитель памятников 1-й армии США Уокер Хэнкок. Стаут только что закончил писать в штаб-квартиру экспедиционных сил, умоляя о помощи: грузовиках, джипах, упаковочных материалах, хотя бы двухсот пятидесяти солдатах, чтобы охранять склады.

– Я сейчас под Бернтероде, это городок на севере Тюрингенского леса, – сказал ему Хэнкок, запинаясь на каждом слове, – тут шахта, Джордж, а в ней четыреста тысяч тонн взрывчатки. Я не могу сказать по телефону, что тут еще есть, но это очень важно, Джордж. Может, даже важнее, чем Зиген.

* * *

В то самое время, когда Хэнкок исследовал шахту в Бернтероде, Эммерих Пёхмюллер, директор соляного рудника в Альтаусзее, сидел у себя в кабинете. В руках он держал приказ, который только что напечатал, внизу стояла его подпись. Он смотрел на свою фамилию, и ему было не по себе.

Пёхмюллер не хотел отсылать приказ, но другого выхода не видел. После долгих недель борьбы ему наконец доверили решить судьбу рудника. Но поручил ему это не Айгрубер, а какой-то музейщик, – тот вроде бы действовал от имени Гельмута фон Гуммеля, помощника Мартина Бормана. Если приказ Пёхмюллера попадет в руки Айгрубера, гауляйтер сочтет действия директора неповиновением и немедленно арестует его, а может быть, и расстреляет на месте. Пока командует безумец Айгрубер, а из далекого Берлина никаких приказов не поступает, шахта Альтаусзее обречена. Надо действовать. Направляясь в кабинет Отто Хёглера, главного инженера рудника, Пёхмюллер никак не мог отделаться от чувства, что несет ему собственный смертный приговор.

– Новые приказы, – сказал Пёхмюллер, передавая Хёглеру листок бумаги. – Я уехал в Бад-Ишль. Ждать меня не стоит.

28 апреля 1945

Горному инженеру Хёглеру

Соляной рудник Альтаусзее

Тема: Хранилище

Настоящим вам поручено изъять из шахты рудника восемь ящиков мрамора, которые были помещены туда на днях после согласования с ответственным за охрану предметов искусства доктором Зайберлем, и перенести их для временного хранения в укрытие, которое вам покажется подходящим.

Вам также предписывается подготовить обезвреживание, о котором сообщалось ранее, как можно скорее. Точное время предполагаемого обезвреживания будет сообщено вам мною лично.

Директор

Эммерих Пёхмюллер

* * *

В тот же день – 28 апреля 1945 года – армейская газета «Звезды и полосы» сообщила, что 7-я армия вошла в Кемптен, ближайший к замку Нойшванштайн город. Эту новость Джеймс Роример ждал с тех самых пор, как покинул Париж. Он немедленно позвонил в штаб, чтобы подтвердить информацию, но ему сообщили, что сведения не соответствуют действительности.

– Но если во всем этом есть хоть крупица правды, – настаивал на своем Роример, – значит, наша армия достигнет Нойшванштайна со дня на день. В этом замке хранятся горы украденных из Франции произведений искусства. Я уже месяцы иду по их следу. Мне надо оказаться там как можно раньше. Поспешите!

– Мы делаем все, что в наших силах, сэр.

Может, в голосе Роримера и звучало отчаяние, но у него были на то свои причины: за неделю, прошедшую с его отъезда из Хайльбронна, он испытал на себе все сложности работы Отдела памятников. Ему удалось обнаружить знаменитый алтарь Рименшнайдера совершенно невредимым, брошенным в сыром подвале в Ротенбурге – самом известном средневековом городе Германии с сохранившейся старинной стеной. Ему даже удалось убедить офицера военного правительства перенести алтарь из погреба, в котором тот хранился, в более безопасное помещение. С превеликим удовольствием он сообщил прессе, что слухи о повреждениях города сильно преувеличены.

Пару дней спустя ему довелось попасть в опасный переплет. По пути к одному из складов Оперативного штаба он обнаружил, что мост через реку Кохер взорван. Местность еще не до конца была освобождена от немцев, но Роримера это не остановило, и он отправился искать другой путь. Вскоре шофер, который его вез, заблудился на запутанных лесных дорогах. Наступила ночь, и мужчины поняли, что не знают, как вернуться обратно. Плутая, они дважды проехали через одну и ту же догорающую деревню – единственный слабый источник света в темной ночи. Наконец под утро они встретили двух солдат союзников, бредущих по обочине дороги.

– Господи Иисусе! – сказали солдаты, показывая, как проехать к лагерю. – Вы тут всю ночь колесили? В этих лесах полно немцев.

Поздним утром, немного вздремнув, Роример и его водитель переехали реку по броду в сопровождении грузовика союзников. Чуть позже они наконец достигли своей цели: местного замка. Как и обещала Роза Валлан, он был забит ценнейшими произведениями искусства, вывезенными через Жё-де-Пом.

Но не эти неудачи пугали Роримера, и даже не успехи его вдохновляли. Все дело было в главном призе, который ускользнул из его рук. Еще в Дармштадте Роример узнал, что один из главных грабителей французского музея, барон Курт фон Бер, находится в своем замке в Лихтенфельсе, – эти места только-только захватили союзники. У Роримера не было времени, чтобы отправиться в Лихтенфельс самому, так что он направил в верховный штаб телеграмму, требуя немедленно арестовать нациста, который больше, чем кто-либо, знал о грабительских операциях Оперативного штаба во Франции. Несколько дней спустя он узнал, что телеграмма все еще в Хайдельберге, где от него ждут указаний, какой статус ей присвоить: срочной или обычной. Когда американские войска наконец вошли в Лихтенфельс, полковника фон Бера уже не стало. Он и его жена до самого конца изображали из себя аристократов и покончили с собой в библиотеке, выпив отравленного шампанского.

Глава 43

В петле

Берлин и Южная Германия

30 апреля 1945

30 апреля 1945 года Адольф Гитлер покончил с собой в бункере под зданием канцелярии рейха в Берлине. На последнем военном совещании 22 апреля с ним случился настоящий истерический припадок, и он накинулся на своих генералов с криками, что Германия обречена. Его партии больше не существовало. Перестроенный для него Берлин разрушали бомбы и артиллерийские снаряды. Друзья и генералы его предали – или он так думал в своей паранойе. Иногда Гитлер начинал буйствовать, злиться на тех, кто его бросил, настаивать на том, что не все еще потеряно, призывать к борьбе. А затем впадал в мрачное состояние духа, его переполняли ненависть и тяга к разрушению: убить как можно больше евреев, пустить на пушечное мясо свои армии, включая стариков и детей, взорвать каждый мост – распотрошить всю Германию, и пусть страна, которая предала его и своей трусостью доказала, что ее населяет слабая раса, катится в каменный век. Поражение в войне лишило его всего, и в эти последние дни, прячась в бункере от советских снарядов, Гитлер сохранил в своем злом сердце только одно человеческое чувство – любовь к искусству.

В прошедшие месяцы он часами обсуждал со своими верными последователями – гауляйтер Айгрубер был постоянным участником этих сборищ – макет перестройки Линца: величественные пассажи и дороги, вознесшийся над прочими зданиями храм искусств. Бывало, Гитлер принимался яростно жестикулировать, указывая на прекрасное архитектурное решение или точность замысла. В другие дни он медленно откидывался в своем кресле, все крепче и крепче сжимая в левой руке перчатки, глаза сверкали под козырьком фуражки, и он молча смотрел на символ того, что у него было или могло быть.

Но теперь все позади. За ужином 28 апреля, за несколько часов до того, как он женится на давней любовнице Еве Браун, Гитлер взглянул на свою секретаршу Траудль Юнге и сказал: «Фрейлейн, вы нужны мне незамедлительно, и возьмите ручку и блокнот для стенографирования. Я собираюсь надиктовать вам свою последнюю волю и завещание».

[Печат ь]

[АДОЛЬФ ГИТЛЕР]

Моя последняя воля и завещание

Так как в годы моей борьбы я считал, что не могу принять на себя ответственность, связанную с супружеством, то теперь, прежде чем закончится мое земное существование, я решил взять в жены женщину, которая после многих лет преданной дружбы добровольно приехала в этот город, уже практически окруженный, чтобы разделить со мной свою судьбу. По собственной воле она умрет вместе со мной, как моя жена. Это вознаградит нас за все, чего мы оба были лишены из-за моей работы на благо моего народа.

Все, чем я обладаю – если это имеет хоть какую-то ценность, – принадлежит партии. Если же она прекратит существование, – то государству. Если и государство будет уничтожено – ни в каком дальнейшем решении с моей стороны нет надобности.

Моя коллекция картин, которые я приобретал в течение многих лет, не может быть предназначена для частных собраний, а лишь для пополнения галереи моего родного города Линца-на-Дунае.

Мое самое искреннее желание, чтобы это наследство могло быть должным образом использовано.

Я назначаю моим душеприказчиком своего самого верного соратника по партии Мартина Бормана.

Он наделяется полностью законными полномочиями для исполнения всех решений. Ему дозволяется использовать все, что представляет хоть какую-то ценность или является необходимым для поддержания скромной простой жизни моих братьев и сестер и прежде всего матери моей жены и моих преданных сотрудников, которые хорошо известны ему, как, например, мой давний секретарь фрау Винтер и т. д., которые многие годы поддерживали меня своей работой.

Моя жена и я, чтобы избежать позора краха или капитуляции, выбираем смерть. Мы хотим, чтобы наши останки были тотчас же сожжены на том месте, где я выполнял большинство своих каждодневных дел на протяжении 12 лет моего служения народу.

Осуществлено в Берлине, 29 апреля 1945 г. 4 часа утра.

Адольф Гитлер

Оставалось позаботиться о семье и верных соратниках. Он понимал, что его партия обречена. Ева Браун, на которой он только что женился, была для него всего лишь «этой девушкой», даже если через несколько часов она умрет вместе с ним, приняв яд. Все, ради чего он работал, пропало, было разрушено, но даже в самом финале худший из безумцев XX столетия видел последний шанс оставить наследство: завершение музея Линца, его музея в Линце, забитого украденными сокровищами Европы.

На следующий день, не прошло и нескольких часов со смерти Гитлера, три курьера на мотоциклах выехали из бункера, и каждый вез с собой завещание фюрера. Они направлялись в разные стороны, но с одной целью: убедиться, что предсмертная воля вождя НСДАП будет выполнена, несмотря на разрушения, которые он причинил своему народу, своей стране и всему миру.

Но даже тогда верные последователи Гитлера продолжали идти наперекор его желаниям и стремились уничтожить столь дорогое ему собрание украденных произведений искусства: одними руководил страх, другие преследовали собственные интересы, а третьи свято верили, что человек, требовавший убить миллионы людей и стереть с лица земли целые города, одобрил бы расправу с такой дегенеративной вещью, как искусство. В австрийских Альпах гауляйтер Август Айгрубер вознамерился взорвать соляную шахту в Альтаусзее. Хуже того, он узнал о попытке Пёхмюллера помешать этому плану. Помощник Айгрубера, окружной инспектор Глинц, узнал, что инженер рудника Хёглер, исполняя приказ Пёхмюллера, подгоняет грузовики, чтобы вывезти из шахты бомбы.

– Ящики остаются, – заявил Глинц Хёглеру, доставая пистолет. – Я все понимаю и знаю, что здесь происходит. Посмеешь хоть что-нибудь сдвинуть с места, убью на месте.

Хёглер умолял Глинца поговорить с Пёхмюллером, который находился с другой стороны горы, на соляном руднике в Бад-Ишле. Разговор получился непростым. Пёхмюллер настаивал, что 22 апреля фюрер приказал не отдавать произведения искусства врагу, но ни в коем случае не уничтожать их. Искусству нельзя причинять вред.

– Гауляйтер считает, что приказ от 22 апреля устарел, – ответил Глинц, – и потому не имеет силы. Все приказы, поступившие после этого дня, гауляйтер считает сомнительными, поскольку неизвестно, идут ли они напрямую от фюрера.

Гитлер был мертв, и, казалось, ничто не могло заставить гауляйтера изменить свое решение. Тогда за искусство (и руководство шахты) в последний раз вступился помощник Бормана Гельмут фон Гуммель. 1 мая фон Гуммель послал Карлу Зиберу, реставратору из Альтаусзее, телеграмму, в которой утверждал, что в «последнюю неделю» фюрер еще раз подтвердил: «Произведения искусства в районе Верхнего Дуная не должны попасть в руки врагу, но ни при каких обстоятельствах их нельзя уничтожать».

Но телеграмма не помогла. Вернувшись к шахте, Пёхмюллер обнаружил, что у входа гауляйтер выставил еще шесть вооруженных охранников. Бомбы по-прежнему были внутри, оставалось только доставить к ним детонаторы – и их уже везли.

* * *

Для Роберта Поузи Южная Германия была худшим местом на земле – миром без правил. Вокруг царил хаос, повсюду были руины. Он ехал по вымершим деревням и городам, разрушенным либо союзниками, либо немецкими солдатами, либо местными гауляйтерами, слепо выполнявшими гитлеровский приказ «Нерон». Корабли тонули, фабрики горели, мосты взлетали на воздух. Повсюду бродили жители в поисках еды и крыши над головой. На дорогах встречались группы по сто человек и больше – растерянные оборванцы. Среди них были не только местные жители, но и беженцы с востока, спасавшиеся от советских войск.

Где была линия фронта? Сказать невозможно. Повсюду ходили колонны немецких солдат, мечтающие сдаться американцам. Поузи видел их лица вдоль дороги, за колючей проволокой: немцы улыбались, радовались, что война позади. А соседний город кишел немецкими войсками, окопавшимися, чтобы сражаться до последнего солдата. Темные окна дома в заброшенной деревне вдруг взрываются пулеметной очередью. Невидимые огневые установки ни с того ни с сего обстреливают дорогу. Некоторые американские отряды почти не встречали сопротивления, другие потеряли здесь больше людей, чем за всю войну. От карт толку не было. Иногда Поузи даже не был уверен, что его компас показывает на север. Казалось, здесь не работает магнитное поле, нет силы, которая удерживает все вместе. Как будто законы природы, как и законы человеческие, временно перестали действовать. Армия могла только посоветовать солдатам держаться поближе к своим частям и не ходить поодиночке. Но что, если у тебя нет части? Что, если сама суть твоей работы состоит в том, чтобы ходить одному по этой выжженной земле?

Даже в этом разрушающемся на его глазах мире Поузи часто вспоминал Бухенвальд. Там, в заброшенном кабинете, он нашел фотографию немецкого офицера. Человек стоял перед камерой навытяжку, улыбаясь во весь рот и держа в руках предмет своей гордости: удавку, которой душил пленников. Поузи хранил фотографию в вещевом мешке и часто смотрел на нее перед тем, как лечь спать. Улыбка этого офицера то вызывала у него приступ ярости, то доводила до слез. Поузи виделось лицо этого чудовища практически во всех немецких лицах, иногда даже в детских, – а ведь раньше любой ребенок напоминал ему сына. Он равнодушно глядел на разрушения, но его мучило беспокойство. Однажды, оказавшись вдали от лагеря без пайка, они с Керстайном повстречали группу пехотинцев, которые как раз собирались убить и съесть кролика, сидевшего в клетке за деревенским домом. Из дома вышла женщина.

– Пожалуйста, – сказала она на ломаном английском, – это кролик моего сына.

На солдат это не произвело никакого впечатления.

– Пожалуйста, – сказала она. – Мой муж был офицером СС. Я знаю, это ужасно, но теперь он, без сомнения, мертв. Он дал моему сыну этого кролика, прежде чем отправиться на войну. Моему сыну восемь, и этот кролик – все, что осталось ему от отца.

Роберт Поузи долго смотрел на женщину. Затем полез в ранец и достал какую-то бумажку, но не фотографию из Бухенвальда, а один из знаков «Вход воспрещен», которые он вешал на охраняемые памятники. Он подписал внизу: «По приказу капитана Роберта Поузи, 3-я армия США» и повесил табличку на клетку.

– Никто не тронет кролика твоего сына, – сказал он и ушел вместе с пехотинцами.

«[Рассказанная в твоем последнем письме] история двухлетнего цветного мальчишки, – писал он Элис несколькими днями спустя, – снова напомнила мне о самом ужасном, что приходилось видеть: нацистском концентрационном лагере под Веймаром, где я оказался на следующий день после того, как в него вошли союзники. Я до сих пор не верю тому, что видел. Это просто невероятно. Отныне все, что я читал о садистской жестокости нацистов, кажется мне похожим на правду. Стоит отдать должное Рузвельту: он практически в одиночку стоял против них, когда весь остальной мир сдался. Жители Веймара, расположенного всего лишь в шести километрах отсюда, утверждают, что ничего не знали о происходящем. А Рузвельт, находясь на тысячи километров дальше, знал! Но разве и наше общество не проявляет жестокость, когда крошечного черного мальчика бросает собственная семья? Можешь считать меня слабаком. Всякий раз, когда я останавливаюсь на постой в немецком доме, пусть даже на одну ночь, я выхожу, ищу кур и кроликов и стараюсь накормить и напоить их. Чаще всего семья покидала дом слишком стремительно, чтобы позаботиться о живности. Думаю, миром правят жестокие и суровые люди, но даже если так, мне достаточно будет проживать каждый день в мире со своей совестью, и пусть лавры достаются тем, кто готов за них платить».

Глава 44

Находки

Тюрингия и Буксхайм, Германия

1 мая 1945

1 мая 1945 года Джордж Стаут прибыл в Бернтероде. Как и говорил ему по телефону Хэнкок, шахту окружали леса. Жителей близлежащей деревушки нацисты эвакуировали, чтобы не было лишних свидетелей. Единственным признаком цивилизации, если это можно так назвать, был концентрационный лагерь для перемещенных лиц, по большей части французов, итальянцев и русских, которых заставляли обслуживать шахту. Ствол шахты спускался на полкилометра вниз, а в стороны от него ветвилось двадцать пять километров туннелей. Американская артиллерийская команда, осмотрев шахту, нашла в ней примерно четыреста тысяч тонн взрывчатки.

– Тех, кто даже случайно проносил в шахту спичку, – рассказывал Уокеру Хэнкоку один из французских заключенных, – ждало телесное наказание, если не хуже.

– Всех жителей выслали шесть недель назад, – объяснял Хэнкок Стауту, пока они долго и медленно спускались на дно шахты в темном лифте, – а на следующий день сюда хлынули немецкие солдаты. Они работали в обстановке строжайшей секретности. Две недели спустя шахту опечатали. Это было 2 апреля, Джордж, в день, когда мы вошли в Зиген.

Лифт остановился, и мужчины зажгли фонарики. В потолок были встроены электрические лампы, но светили они еле-еле, да и электричество работало с перебоями.

– Сюда, – сказал Хэнкок, указывая на главный коридор. Они спустились на пятьсот метров под землю, кругом царила полнейшая тишина, не считая звука их шагов. Стаут направлял луч фонарика в залы, отходившие от туннеля, и каждый раз высвечивал горы мин и штабеля взрывчатки. Пройдя метров четыреста, они оказались у недавно построенной стены. В ней не было даже двери – нацисты хотели замуровать все содержимое хранилища – но по центру стены кто-то уже пробил дыру. С другой стороны коридора высилась внушительная гора динамита.

– Только после вас, – сказал Хэнкок.

Джордж Стаут пробрался сквозь дыру в стене и оказался в комнате, которую даже он, побывавший в Зигене и Меркерсе, не смог бы себе представить. Широкий центральный проход ярко освещен, вдоль стен выстроились ряды деревянных стеллажей, разделенных на ячейки. Из ячеек свешивались двести двадцать пять флагов и знамен, все развернутые, с украшениями на краях. Это были немецкие полковые знамена, начиная с первых прусских войн и заканчивая Первой мировой. У входа в комнату громоздились картины и ящики со скульптурой, а в нишах – заботливо свернутые ковры и другие произведения декоративного искусства. В некоторых нишах Стаут заметил большие гробы. На трех из них не было никаких опознавательных знаков, четвертый был украшен венком, красными ленточками и табличкой с именем: Адольф Гитлер.

– Это не он, – сказал Хэнкок, стоявший за плечом Стаута. – Его там нет.

Стаут вошел в нишу, где хранился украшенный гроб. Над головой у него безвольно свисали флаги, на самых старых были сетки, не дававшие им рассыпаться. Рядом на полу стояли металлические коробки из-под боеприпасов. Ленточки были украшены свастиками. Хэнкок был прав: в гробу был не Гитлер. С помощью изоленты к гробу была приклеена самодельная табличка, на которой кто-то красными чернилами написал: «Friedrich Wilhelm Ier, der Soldaten König» – «Фридрих Вильгельм I, солдатский король». Умер в 1740 году. Убранство, как теперь осознал Стаут, было данью Гитлера основателю современного германского государства.

Он осмотрел другие гробы, к каждому той же клейкой лентой была прикреплена табличка с красными пометками. Во втором покоился фельдмаршал фон Гинденбург, великий немецкий герой Первой мировой войны, рядом – фрау фон Гинденбург, его жена. В четвертом гробу были останки Фридриха Великого, сына «солдатского короля» – Friedrich der Grosse.

– И где только Гитлер взял эти гробы? – недоумевал Стаут. – Ограбил могилы?

– Это декор коронационных палат, – объяснил Хэнкок. – Они собирались короновать Гитлера императором Европы.

– Если не всего мира, – заметил Стаут, изучая небольшую металлическую коробку с фотографиями и рисунками. В ней хранились снимки и портреты всех военных предводителей Пруссии, начиная от «солдатского короля» и заканчивая Гитлером. Следующие три коробки содержали реликвии прусской монархии: государственный меч принца Альбрехта, выкованный в 1540 году, скипетр, жезл и корону, которой короновали Фридриха Вильгельма I в 1713 году. Из короны были изъяты драгоценные камни – как гласила табличка, для продажи.

Стаут осмотрел оставшуюся часть комнаты. В железных коробках лежали книги и фотографии из библиотеки Фридриха Великого. В самой дальней нише хранилась двести семьдесят одна картина из его дворцов в Берлине и Сан-Суси в Потсдаме.

– Это не зал для коронации, – сказал Стаут. – Это реликварий. Они спрятали самые ценные артефакты германского военного государства. Комната была предназначена не для Гитлера, а для следующего рейха, чтобы построить его на величии предыдущего.

Хэнкок рассмеялся:

– Что ж, они конца и этого-то рейха тут не дождались.

* * *

В пятистах километрах к югу от Тюрингии Джеймс Роример получил долгожданное известие: 7-я армия США приближается к Нойшванштайну. Он помчался в отдел транспорта, но там ему сообщили, что машины нет и не будет, поскольку все командование вскоре отправляется в Аугсбург или Мюнхен.

Но Роример, как всегда, не собирался сдаваться: он позаимствовал джип у своего приятеля из Красного Креста и вскоре уже был в пути. Поскольку Нойшванштайн все еще был в руках немцев, он решил сделать крюк и заехать в Буксхайм, где, по рассказам Розы Валлан, нацисты с 1943 года хранили то, что не помещалось в Нойшванштайне. Немецкий полицейский показал ему дорогу к монастырю в нескольких километрах от города, где, как знал каждый житель, нацисты хранили произведения искусства. А вот американские солдаты, казалось, и не подозревали о тайнике. Внешние комнаты монастыря взломали воры, и теперь союзники охраняли украденную во Франции одежду от голодных беженцев. В задних комнатах, на которые американцы не обратили никакого внимания, Роример нашел ящики со скульптурами с пометкой «D-W» – личной печатью Пьера Давида-Вейля, одного из величайших коллекционеров мира. В монастыре даже коридоры были забиты украденной мебелью эпохи Ренессанса. Что до комнат, в которых жили священник, тринадцать монахинь и двадцать два ребенка-беженца, то они ломились от керамики, картин и образцов прикладного искусства. Пол часовни на тридцать сантиметров был застлан коврами и гобеленами, многие попали сюда прямо со стен владений Ротшильдов.

Роример расспросил Марту Кляйн, реставратора из Кёльна и суперинтенданта хранилища. Монастырь, как выяснилось, был главным центром реставрации предметов, украденных Оперативным штабом во Франции. В маленькой мастерской Кляйн повсюду лежали рабочие инструменты: фотокамеры, кисти, краски, ножи, лампы, измерительные приборы. Роример обратил внимание на небольшую картину, небрежно прислоненную к одному из столов. Кляйн сообщила, что это Рембрандт, которого нацисты нашли в банковской ячейке в Мюнхене. По просьбе Роримера она вручила ему список работ, которые она и ее помощники реставрировали в этой тесной комнатенке на протяжении последних двух лет.

«В мире совсем немного музеев, которые могут похвастать коллекциями, сравнимыми с теми, что мы нашли здесь [в Буксхайме], – позже писал Роример. – Предметы искусства уже нельзя было измерять привычными нам категориями. Забитая шедеврами комната, полный кузов грузовика, переполненный замок – вот объемы, с которыми теперь приходилось считаться».

А ведь это было только то, что не попало в сам замок. До Нойшванштайна оставалось еще много километров.

Глава 45

Петля затягивается

Германия и Австрия

2–3 мая 1945

Конечно, в этой войне с нацистами воевали не только западные союзники. Немецкие войска в Италии официально сдались 2 мая. Двухмиллионная советская Красная Армия на Восточном фронте освободила Польшу и продвигалась все глубже в Германию, заставляя в панике бежать как солдат, так и простых жителей. 4 мая войска США захватили в плен Ганса Франка, печально известного губернатора оккупированной Польши, в его доме в Нойхаусе на озере Шлирзее, в пятнадцати километрах от австрийской границы.

Франк правил Польшей жестоко. «Не стоит распускать нюни по поводу семнадцати тысяч убитых [в Польше], – говорил он в своей речи перед партийными соратниками в 1943-м. – Долг обязывает нас держаться вместе, особенно теперь, когда мы, собравшиеся здесь, составляем рузвельтовский список военных преступников. Я имею честь занимать в нем первую строчку». Однажды, находясь за пределами Польши, он увидел табличку, сообщающую о казни семи партизан. Ему пришлось бы извести на бумагу целый лес, бахвалился он перед своей свитой, если бы он писал объявление всякий раз, как казнит семь поляков.

Но скорый на расправу Франк моментально сломался, когда его призвали к ответу за содеянное. Лишившись вместе с властью и воли, он передал победителям сорок три тома своих личных дневников. В первую ночь в плену он попытался покончить с собой, перерезав себе вены и горло, но даже с этим не справился. Прочесав его дом, солдаты нашли девять картин, в том числе два из трех шедевров, украденных из коллекции Чарторыйских в Кракове: «Пейзаж с добрым самаритянином» Рембрандта и «Даму с горностаем» Леонардо да Винчи. Третья, «Портрет молодого человека» Рафаэля, была официально признана пропавшей без вести.

* * *

Сидя в тюрьме под Триром, Герман Буньес уныло размышлял о собственной жизни. Хранители памятников Роберт Поузи и Линкольн Керстайн не вернулись, чтобы принять его предложение о помощи. Вместо этого Поузи направил к искусствоведу военного следователя. Вскоре Буньеса арестовали. Он помогал Герингу грабить Францию, он угрожал Розе Валлан во Франции, он продал искусство, науку и совесть в погоне за химерой нацистской власти – и все же надеялся, что сможет избежать наказания. Возможно, он воображал, что сумеет ускользнуть в суматохе наступления союзников или купит себе свободу, рассказав Поузи и Керстайну про тайный склад сокровищ Гитлера в Альтаусзее. Герман Буньес рвался к богатству и престижу, но они оказались всего лишь жестокой иллюзией, ловушкой для дурака.

* * *

В Баварии Герман Геринг ехал в открытом автомобиле при всех регалиях, указывавших на его высокие звания и должности (которых Гитлер лишил его несколько дней назад), в сопровождении охраны СС. Охранникам было велено убить Геринга и его семью, но даже они понимали, что Германия оказалась в пустоте безвластия, и игнорировали приказ. Колонна направлялась в Маутерндорф, одну из многочисленных резиденций Геринга, где рейхсмаршал планировал дождаться встречи с Эйзенхауэром. Он был уверен, что они могут просто сесть и поговорить, как военный с военным.

В это время его коллекция искусства направлялась в город Унтерштайн, что в десяти километрах от Берхтесгадена. В последние две недели произведения искусства, украденные Герингом, проделали полный опасностей путь по разбомбленным железным дорогам Германии. Сначала поезд отправился в Берхтесгаден, где от него отцепили три вагона, чтобы перегрузить содержимое в бомбоубежище, хотя в нем было слишком сыро и тесно. Затем поезд прибыл в Унтерштайн, но тут рейхсмаршал передумал и решил разместить коллекцию в бомбоубежищах под Берхтесгаденом. Для сохранности картины обернули гобеленами, затем вход в убежище был залит толстым слоем бетона и закамуфлирован бревнами, похожими на потолочные балки. Значительная часть работ в укрытие не поместилась, так что пока на Германию падали бомбы, пока по руинам, бывшим когда-то ее великими городами, продвигались войска победителей, а нацистские фанатики пытались взорвать каждую железную дорогу, фабрику и мост, украденные картины, скульптуры, гобелены и прочие ценности, оставшиеся от колоссальной коллекции рейхсмаршала, отправились обратно в Унтерштайн. Для себя и жены Геринг оставил только десять небольших шедевров, которые они вывезли из Каринхалла, – их хватило бы, чтобы семья могла жить в роскоши до конца своих дней.

* * *

По ту сторону австрийской границы, в альпийском редуте, защитники Альтаусзее не знали, что им делать. Айгрубер послал команду взорвать бомбы. Знакомый одного из шахтеров уже видел в долине в нескольких километрах отсюда подрывников, поджидающих сопровождения из гестапо. Пёхмюллер и Хёглер даже обсудили, не отправить ли им в Зальцбург гонца, чтобы предупредить союзников о грозящей опасности, но решили, что это слишком рискованно. Бунтовать против вооруженной охраны было глупо, в особенности если с подрывниками приедет гестапо. Ни времени, ни возможностей вывезти из шахты тяжелые бомбы уже не оставалось.

И в этот решающий момент у одного из шахтеров, Алоиса Раудашля, возникла идея. Доктор Эрнст Кальтенбруннер, глава тайной полиции Гитлера и второй по рангу член СС, сбежал из бункера и направлялся в Альпы к любовнице. Раудашль, состоявший в НСДАП, знал, как с ним связаться. Может, Кальтенбруннер им поможет?

Это был не самый худший план. По рангу глава тайной полиции Кальтенбруннер стоял выше Айгрубера. Он лично находился в бункере и знал, какова была воля Гитлера. Да и личные качества этого человека, без сомнения, должны были вызывать симпатии гауляйтера. Кальтенбруннер был родом из Австрии и прославился безоговорочной поддержкой самых жестоких начинаний Гитлера: постройки концентрационных лагерей, казней узников войны, избавления от тысяч «нежелательных лиц» на оккупированных территориях. Проще говоря, он был безжалостным подонком – и только такой был способен одолеть Августа Айгрубера.

Но согласится ли подобный тип спасать искусство?

Глава 46

«Сказочный» замок

Берхтесгаден и Нойшванштайн, Германия

4 мая 1945

3-я пехотная дивизия 7-й армии США, прозванная «Скалой Марны», прошла через фронты Северной Африки, Сицилии, Анцио, Франции, Южной Германии и наконец оказалась в баварских Альпах. 2 мая 1945 года ее 2-й пехотный полк («прессовщики хлопка») подошел к Зальцбургу, воротам Австрии в «альпийский редут». Они ждали битвы, но за последние несколько дней им никто не оказывал сопротивления, и город был взят без единого выстрела. Отсюда им открывался прямой путь к последнему трофею войны: нацистской твердыне в Берхтесгадене, в самом сердце «альпийского редута».

Утром 3 мая командир 3-й пехотной дивизии генерал-майор Джон О’Дэниел по прозвищу Железный Майк навестил полковника Джона А. Хайнтджеса, командующего 7-м пехотным батальоном.

– Ну как, – спросил он его, – успеем в Берхтесгаден?

– Да, сэр, – ответил Хайнтджес, – и у меня уже готов план. Его инженеры работали всю ночь, укрепляя мост, чтобы по нему могла пройти пехота.

Не прошло и часа, как 1-й и 3-й батальоны уже направлялись к Берхтесгадену, готовясь взять его в клещи. 1-й батальон пробирался по опасным горным переходам, а 3-й спокойно прошел по шоссе. 1-й батальон достиг Берхтесгадена в 3.58 4 мая 1945 года, всего две минуты спустя к нему присоединился 3-й. На улицах их встречали выстроившиеся в ряд немецкие офицеры в длинных серых шинелях. Один из них выступил вперед и протянул полковнику Хайнтджесу свое оружие. Это был Фриц Геринг, племянник рейхсмаршала. Хайнтджес принял капитуляцию и пригласил молодого человека в местную гостиницу на разговор за бутылочкой вина. Рейхсмаршал покинул Берхтесгаден совсем недавно, а Фриц остался, чтобы передать союзникам архивы люфтваффе.

Пока Хайнтджес беседовал с Фрицем, остальные «прессовщики хлопка» карабкались на гору Кельштайн, где находилось поместье Гитлера Бергхоф. Дом бомбили Королевские воздушные силы Великобритании, затем его подожгли сами эсэсовцы, но кладовые и погреба, набитые едой и бутылками с вином, не пострадали. В гостиной Гитлера устроился полковой врач и бывший шахтер Изадоре Валенти, распивая с друзьями вино фюрера. Реющий над Бергхофом нацистский флаг сорвали, разрезали на кусочки и разобрали на сувениры офицеры 3-й пехотной дивизии. В соседнем доме солдат вынул немецкий парабеллум из рук покончившего с собой генерал-лейтенанта Густава Кастнера-Кирдорфа. Солдаты 7-го пехотного полка катили по улицам огромные головы сыра и угощались вином, которое нашли в личном погребе Геринга, насчитывающем шестнадцать тысяч бутылок. Эйзенхауэр и его помощники беспокоились зря – это был, конечно, никакой не «альпийский редут». Последний бастион нацистского сопротивления пал без единого выстрела.

* * *

Замок Нойшванштайн находился в конце длинной извилистой дороги на немецко-австрийской границе. Джеймс Роример думал о том, как верно эта дорога отражает траекторию, которую после встречи с Розой Валлан в Париже обрел его собственный путь. Он приехал во французскую столицу, чтобы спасать памятники и здания. Теперь же в немецкой глуши он гнал на грузовике Красного Креста, надеясь, что далекий замок окажется доверху набит картинами одной из величайших коллекций мирового искусства. А что, если произведения искусства вывезли оттуда или, хуже того, уничтожили? Сможет ли он найти там документы Оперативного штаба, без которых не разобраться, что было украдено и у кого? Может быть, он вообще едет не туда?

«Да, в Нойшванштайне хранятся произведения искусства, – сказала ему Марта Кляйн, реставратор, которую он повстречал в Буксхайме, – но самое богатое собрание на данный момент сосредоточено в соляной шахте в Альтаусзее».

Если эти слова и посеяли в душе Роримера сомнения, то ненадолго. Выбирать не приходилось: войска союзников еще не дошли до Альтаусзее. Шахта находилась в горной долине, и вокруг нее не было никаких военных целей. К тому же он так долго мечтал о Нойшванштайне! Как же он мог повернуть назад, когда был так близко, тем более после обещаний, которые дал Розе Валлан? Если ему немного повезет, он успеет добраться и до соляной шахты. И вот он увидел замок. «“Сказочный” замок в Нойшванштайне под Фюссеном, – писал Роример, – был построен на горе Людвигом Баварским Безумным в причудливом псевдоготическом стиле. Когда мы подъезжали к нему из долины с севера, он казался настоящим волшебным замком из сказок. Как будто из воздуха возник дворец для эгоистичных, жаждущих власти безумцев, живописное, романтичное и удаленное место, идеальный приют для банды разбойников, промышлявшей грабежами произведений искусства».

У величественных железных дверей все еще стояли на страже две водруженные на броневики мортиры. И это все – немцы покинули замок, оставив его без охраны. Захвативший его американский отряд не встретил сопротивления, а все оружие, которое конфисковали у жителей окрестных деревень, свелось к паре дробовиков. Благодаря информации, предоставленной Розой Валлан, и усилиям Роримера американцы были осведомлены о значении замка и, захватив его, тут же опечатали все двери. Никто, даже высшее командование, не заходил в его сокровищницу.

Джеймс Роример, его новый помощник Джон Скилтон и небольшой отряд охраны вошли в замок в сопровождении смотрителя, служившего во дворце уже много лет (нацисты оставили довоенную прислугу, поскольку доверяли ей больше, чем собственным людям). Изнутри замок представлял собой лабиринт лестниц, спроектированных не архитектором, а театральным сценографом, поклонником которого был Людвиг Безумный. Лестницы были круты и опасны, и каждая заканчивалась дверью, которую немецкий смотритель отпирал с помощью карикатурно большой связки ключей. Большая часть дверей вела в тесные комнаты с толстыми стенами и узкими проемами-окнами. За другими открывались просторные коридоры или балконы с видом на горы, откуда снова вели вверх витые лестницы, только уже прилепившиеся к внешним стенам здания. Замок вздымался все выше и выше под какими-то невероятными углами, одна причудливая комната сменяла другую, и в каждой Роример находил ящики и коробки, стеллажи и полки, забитые предметами искусства, прибывшими сюда прямо из Парижа. Одни комнаты были отданы под золото, в других полки ломились от картин или ящиков, на крышках которых аббревиатура Оперативного штаба была намалевана прямо поверх имен парижских коллекционеров. Роример понял, что большинство ящиков никто никогда не открывал.

В залах, тесно заставленных мебелью, хранились гобелены, столовые сервизы, чаши, канделябры и прочие предметы домашнего обихода. В нескольких комнатах лежали книги, рядом небрежно валялись редкие гравюры. За одной железной дверью, закрытой на два замка, обнаружилась знаменитая на весь мир ювелирная коллекция Ротшильда и более тысячи предметов из серебра, принадлежавших Пьеру Давиду-Вейлю. «Я проходил по этим комнатам как в тумане, – писал Роример, – надеясь только, что немцы не обошлись без своего хваленого педантизма и где-то есть фотографии, каталоги и описи всех этих ценностей. Поскольку без них на опознание всей этой горы награбленного ушло бы лет двадцать».

В комнате с камином, куда вела отдельная дверь, нацисты жгли формуляры и документы. Роример заметил подпись Гитлера, все еще видневшуюся на обугленном обрывке бумаги, и испугался, что архивы уничтожены. Но следующая комната представляла собой огромную картотеку с фотографиями, каталогами и записями. На каждый предмет, конфискованный Оперативным штабом во Франции, – всего двадцать одна тысяча конфискаций, включая те, что были отправлены в другие хранилища, – была заведена каталожная карточка. Роза Валлан была права, когда настаивала на важности Нойшванштайна, – эти документы были абсолютно необходимы, чтобы опознать украденное и вернуть владельцам.

– Сюда никто не должен входить, – сказал Роример сопровождавшему его сержанту охраны. – Даже часовые. Это здание должно быть закрыто.

В полу был люк, ведущий в потайной ход. Роример велел заколотить его, затем задвинул железным сундуком. Тяжелые двери каминной комнаты заперли. Потом Роример взял античную печать Ротшильдов, которую нашел среди украденных сокровищ, – на ней было написано SEMPER FIDELIS («Верен всегда») – и запечатал ею двери.

Глава 47

Последние дни

Берлин и Южная Германия

5–6 мая 1945

2 мая Красная Армия дошла до восточного центра Берлина, той его части, где располагалось сразу несколько знаменитых берлинских музеев. Этот район, известный как «музейный остров», немцы покинули всего несколько часов назад. Они ушли, когда смотрители музея уговорили их не разбирать на баррикады древнегреческий Пергамский алтарь.

Так что музеи города были в безопасности, а красноармейцы занялись огромными флактурмами (комплексами противовоздушной обороны), в которых хранились картины и прочие произведения искусства, – те, что не удалось вывезти в Меркерс и другие немецкие хранилища. Всего флактурм было три, в каждом по две башни, и самая большая из башен, находившаяся в зоопарке, поднималась на сорок метров ввысь и уходила на шесть этажей под землю. Ее бетонные стены были больше двух с половиной метров толщиной, окна закрывались стальными ставнями. Помимо госпиталя, военных бараков, государственного радио, складов боеприпасов и музейного хранилища в башне могли разместиться 30 тысяч человек.

1 мая флактурм зоопарка заполнили советские войска, надеясь найти там золото или тела Гитлера и прочих высокопоставленных нацистов. Но они обнаружили только раненых солдат и жителей города. Ни коек, ни носилок в башне не было, и врачи от безысходности укладывали больных на ящики, хранившие резные рельефы Пергамского алтаря, сокровища античной Трои (известные в мире как «золото Приама») и множество других шедевров. К 4 мая раненых эвакуировали, а флактурм перешел под контроль сталинских трофейных бригад, которым было велено пересылать все ценное (начиная с искусства и заканчивая продовольствием и оборудованием) в Советский Союз в качестве неофициальных реституций за разоренную нацистами страну. Трофейные бригады немедленно занялись организацией отправки сокровищ на восток – и вывезли все подчистую всего лишь за месяц.

В одной из башен другого флактурма, располагавшегося в районе Фридрихсхайн, хранились четыреста тридцать четыре знаменитые картины большого размера, сотни скульптур, фарфор и антиквариат. С 3 по 5 мая башню обследовали советские войска, обнаружив, что она была взломана. По городу бродило восемьсот тысяч освобожденных трудовых узников из Восточной Европы и в разы больше немцев, отчаянно сражавшихся за жизнь в наступившем безвластии. Многие из них занимались грабежами. В башню воров, очевидно, завлекли склады провианта на первом этаже, потому что хранившиеся тут же рядом бесценные картины лежали нетронутыми. Но это не значило, что сокровища были в безопасности. Ночью с 4 на 5 мая в башне вспыхнул пожар. Продовольствие и предметы искусства, хранившиеся на первом этаже, были уничтожены.

Был ли этот пожар делом рук простых воришек? Возник ли он случайно от одного из факелов, с которыми берлинцы ходили по улицам? Ведь электричества в городе не было. Или нацистские фанатики и офицеры СС так не хотели, чтобы сокровища Германии попали в руки советских солдат, что распространили действие приказа «Нерон» и на них?

Советские войска ответ не очень интересовал. Они все равно отказались выставить охрану, даже несмотря на то что на втором и третьем этаже оставались бесценные произведения искусства. Пока трофейные бригады трудились в флактурме зоопарка, флактурм во Фридрихсхайне бросили на растерзание мародерам. Вскоре в нем вспыхнул новый пожар, страшнее первого. Все содержимое – скульптуры, фарфор, книги и четыреста тридцать четыре картины, включая одного Боттичелли, одного ван Дейка, трех Караваджо, десять Рубенсов и пять работ Лукаса Кранаха Старшего, любимого художника Геринга, – погибло в огне, став последней жертвой безвластия.

* * *

В Унтерштайне на личный поезд Германа Геринга обрушилась голодная толпа местных жителей – до них дошли слухи, что в вагонах есть водка. Некоторым достались хлеб и вино – рейхсмаршал добавил к поезду дополнительные вагоны с припасами, чтобы пережить изгнание. Что до остальных, то, как позже обнаружил хранитель памятников Бернард Тейпер, проводивший расследование для союзных войск, «опоздавшим пришлось довольствоваться предметами вроде картины школы Рогира ван дер Вейдена, реликвий Лиможа XIII века, четырех позднеготических деревянных статуй и прочим – кто что сумел утащить. <…> Три женщины положили глаз на один обюссонский ковер, и противостояние вылилось в жаркий спор. Тогда к ним подошел уважаемый в городе человек и сказал: «Женщины, будьте вежливы друг с другом, разделите его между собой». Так они и поступили. Две женщины сделали себе покрывала на кровати, а третья сшила из своего отреза занавески».

* * *

Каждый вечер Роберт Поузи и Линкольн Керстайн, хранители памятников из 3-й армии, смотрели на большую карту, висевшую на стене передовой оперативной базы. Ежедневное продвижение войск отмечалось на карте красным карандашом. Каждый вечер, после того как слухи были отсеяны и оставались только факты, линию фронта рисовали заново. В Торгау в конце апреля произошла встреча с советскими войсками. Италия сдалась. Один прапорщик утверждал, что побывал в Богемии и вернулся обратно, не встретив сопротивления. И лишь одно, как видели Поузи и Керстайн, оставалось неизменным: подконтрольная немцам территория становилась все меньше, но до соляной шахты в Альтаусзее союзники никак не могли добраться.

Впрочем, хранителей расстраивало не это. Чем ближе союзники подходили к австрийским Альпам, тем очевиднее им становилось: 3-я армия США не попадет в Альтаусзее первой. Несмотря на все надежды Керстайна и Поузи, это будет 7-я армия. А значит, шахта достанется Джеймсу Роримеру, а Поузи и Керстайну придется довольствоваться разрушенными городами и второстепенными замками.

Эта несправедливость мучила Роберта Поузи. Но не столько из-за амбиций – как и все хранители, он всегда делился с коллегами информацией, как только она у него появлялась, – больше, чем за себя, он переживал за 3-ю армию. Ему казалось абсурдным, что другой армии достанется честь открытия Альтаусзее, в то время как в последние несколько месяцев именно 3-я разбила целое немецкое войско к востоку от реки Мозель, переправилась через Рейн и устремилась в самое сердце Германии. Разве не 3-я возглавила атаку во Франции? Разве не она взяла неприступную крепость Метца? И разве не они с Линкольном Керстайном не только установили факт существования сокровищницы Гитлера, но и узнали ее координаты?

«Мне жаль, что не нашей армии досталось встретиться с русскими <…> – писал он Элис. – Могу заверить тебя, что мы – самая блестящая армия из всех союзнических, и нас всегда зовут только на самые сложные, а значит, самые главные роли. Мы чувствуем себя настоящими главарями банды – так думает о себе всякая выигрывающая футбольная команда. Все остальные армии на нашем фоне смотрятся ничего, но не блестяще, ну а те, кто не на фронте, и вовсе не стоят упоминания. Если они где-то далеко в Англии, то они просто гражданские в форме. Если кто-то из 3-й считает по-другому, то ему открыта дорога на все четыре стороны. Потому что быть частью клуба, который громогласно объявляет о своей исключительности, – решение каждого из нас, и, чтобы его принять, необходимо быть абсолютно убежденным в своей исключительности».

Керстайн, который ничуть не разделял показного снобизма братства 3-й армии, впал в депрессию. «Если слишком долго работать в остовах прекрасных зданий, – писал он, – воображая любовь и заботу, с какими они были созданы, думая о ненужности их разрушения и оценивая затраты, необходимые для реставрации, гадая, возможна ли вообще реставрация, то растерянность сменяется унынием. После восхитительных останков Майнца и Франкфурта, Вюрцбурга, Нюрнберга и Мюнхена каким облегчением бывает приехать в маленький, но оставшийся невредимым рыночный городишко».

Еще несколько дней продвижения вглубь немецкой провинции – и даже неповрежденные городишки перестали служить ему утешением. Немцы, в особенности немецкая аристократия, раздражали не меньше разрухи. 6 мая Керстайн писал:

«Недавняя безумная деятельность уступила дорогу новой безумной деятельности. В погоне за награбленным мы повстречались с местными аристократами. Они сидят в раскиданных по всей этой живописной провинции огромных замках, набитых ящиками с украденным из всех возможных музеев добром, – добавь к ним ящики личного барахла и книги – и окруженные дельцами, которых пригласили, чтобы те спасли их от продвижения русско-еврейской-негритянско-американской армии. Одна очаровательная старая графиня принимала нас в постели. Она была больна, ох, так больна, и в ее доме устроили госпиталь для раненых немцев. Ей осталась только одна комната из этого чудесного особняка, и она, без сомнения, чуть не сломала себе шею, прыгая в постель, когда мы ворвались во двор. Эта древняя итальянская сука когда-то вышла замуж за немецкий титул и пестовала вокруг себя целое болото торговцев предметами искусства, юных «больных» баронов и графов. <…> Бог мой, какие они пережили ужасы. Еле-еле успели сбежать из Парижа, а ведь у них такие слабые легкие!.. Она от души надеялась, что ее милые мальчики (прилагаются фотографии) – и вправду дьявольски хорошенькие – ее два обожаемых офицерчика СС смогут сдаться американцам, которые все такие душки (и где я был всю свою жизнь?), а не антидемократичным, грязным, ужасным русским-евреям-полякам, с которыми мы ДОЛЖНЫ сразиться незамедлительно, ну и еще у нее есть маленькая просьба. Вроде как сюда забрели еще какие-то русско-еврейско-польско-американские негры и принялись стрелять оленей в охотничьих угодьях, а сейчас не сезон, и это просто УЖАС для главного лесничего! <…> Она клацала вставными зубами. Ее сестра, девственница 58 лет, хотя бы честно продемонстрировала нам свое презрение, сказав, что пожала бы нам руки, если бы это было дозволено. О, рассмеялся я, знаете ли, на войне я не выбираю, кому мне жать руки. Но в любом случае старая графиня оказалась нам полезна, мы узнали, что хотели узнать, и она написала для нас письма на собственной бумаге с коронами всем своим кузинам, каждая из которых приютила в своем замке собственный клубок шипящих гадюк. <…> Торговцы [искусством] были еще одним клубком зла. <…> Все они разбогатели на чужих лишениях, и они никогда не покупали искусство из конфискованных еврейских коллекций напрямую, всегда “очищали” его, пропуская через двух-трех перекупщиков, которые, конечно, получали свой кусок. И конечно, американцы не смогут заставить их расстаться с этими предметами, хоть торговцы и понимают, что это за вещи и кому они должны принадлежать на самом деле. Что до дальнейшей судьбы прекрасного фарфора, хороших, но скучных второстепенных мастеров, марок, табакерок, мебели и т. д., то меня нисколько не заботят их прежние владельцы, которые, несомненно, давно уже мертвы, или настоящие владельцы, которые, несомненно, все как один очаровательны и любят лошадок и собачек; вернутся ли они к первым, останутся ли у вторых, или сгниют, или поломаются в их погребах. Только один вопрос мировой истории искусства волнует меня прямо сейчас: как мне попасть домой».

Военная операция, казалось, никогда не кончится, да и разбою не видно было конца. От этого Керстайн хандрил все больше, несмотря на то что они с Поузи проезжали по альпийскому региону, где находилось большинство нацистских хранилищ украденного искусства. В письме домой Линкольн подытоживал: «Мое настроение улучшается, а волосы выпадают, стоит новому из бесконечных серых дней подойти к концу. Кругом становится все очаровательней и очаровательней, а я на самом дне состояния “мне плевать”. <…> Я знать не желаю, какое паршивое будущее ждет паршивую старую Германию».

Глава 48

Переводчик

Мюнхен, Германия

7 мая 1945

Хранители памятников стремились приблизиться к линии фронта, а рядовой Гарри Эттлингер все так же мрачно сидел в казарме в пригороде Мюнхена. Было 7 мая, прошло уже почти четыре месяца с тех пор, как его выдернули из грузовика в Бельгии, и все это время он только пил да ел. Гарри мысленно вернулся в тот день, когда несколько недель назад на своей последней стоянке в палаточном лагере под немецким Вормсом он взобрался на находившийся неподалеку холм. Наконец-то потеплело, и деревья стояли в цвету. На него упала тень, и Гарри задрал голову, ожидая увидеть самолеты, но это оказалась всего лишь птичья стая. Он заметил одинокую фигуру в конце дороги. Двадцать минут он наблюдал за карабкающимся на холм человеком. И только когда тот подошел совсем близко, Гарри заметил, что у него протез вместо ноги. Гарри протянул ему руку, но мужчина отмахнулся. Он оказался священником расположенной за горой часовни. Ногу он потерял два года назад на русском фронте. Они едва перекинулись парой слов, но у Гарри осталось чувство, что чуть ли не впервые за эти месяцы он по-настоящему поговорил с другим человеком. Пока что это была его единственная встреча с врагом.

– Говорят, ты знаешь немецкий. – Это было так неожиданно, что Гарри оглянулся, чтобы убедиться, что обращаются именно к нему.

– Да, сэр! – рядовой Гарри Эттлингер чуть не отдал честь, но заметил, что к нему обращается такой же рядовой.

– Я уже два дня занимаюсь переводами, – сказал тот. – Интересная работа, но не для меня. Хочу перейти в военную разведку. Четверо американских солдат изнасиловали немецкую девушку. Хочу заняться расследованием. Тебе интересно?

– Изнасилование?

– Нет, работа переводчиком?

– Да, сэр, – повторил Гарри, даже не спрашивая, в чем состоит работа.

Отдел, куда направил его солдат, располагался по ту сторону строевого плаца, в здании, которое оказалось штаб-квартирой 7-й армии США. Это была небольшая комнатка на втором этаже, где стояло несколько заваленных бумагами столов. За столами сидели двое мужчин, еще один раздавал посреди комнаты приказы. Увидев Гарри, он рявкнул:

– Вы наш новый переводчик?

– Да, сэр. Рядовой Гарри Эттлингер, сэр.

– Кажется, вы немец, Эттлингер.

– Американец, сэр. Но по рождению немецкий еврей. Из Карлсруэ.

– Вы приписаны к какому-нибудь отряду, Эттлингер?

– Насколько мне известно, нет, сэр.

Мужчина протянул ему стопку бумаг.

– Прочитайте эти документы и скажите нам, что в них. Только самую суть и важные подробности: имена, места, произведения искусства.

– Произведения искусства? – переспросил Гарри.

Но прежде чем он успел договорить, мужчина развернулся и вышел из комнаты. Да, этот знает свое дело, подумал Гарри. Он понимал, что если справится с переводами, его возьмут в это подразделение, и какую бы работу ему ни пришлось здесь выполнять, она казалась Гарри лучшей на свете – хотя бы потому, что он будет трудиться рядом с этим человеком. Только много позже Гарри Эттлингер узнал, что до своего перевода в новый отряд он был приписан к переводческой части, которой предстояло принимать участие в нюрнбергских процессах. Именно их он и дожидался все эти четыре месяца.

– Каков, а! – восхищенно произнес Гарри, обращаясь к оставшимся в кабинете людям.

– Вы еще не все знаете, – ответили ему. – Он сейчас выбивает два лучших здания в Мюнхене: канцелярию Гитлера и бывшую штаб-квартиру НСДАП. Паттон хотел устроить там областной штаб, но, зная нашего лейтенанта, можно не сомневаться, что скоро это будут пункты сбора ПИИА. В этих домах будем только мы – и еще тысячи вещей, о которых вы прочтете в этих документах. Вот так-то.

Гарри посмотрел на бумаги в его руках:

– О чем я там прочитаю?

Один из мужчин рассмеялся:

– Добро пожаловать в отдел памятников. Я лейтенант Чарльз Паркхерст из Принстона.

– Гарри Эттлингер, Ньюарк. – Гарри помолчал, ожидая продолжения. – А кто это был? – наконец спросил он.

– Лейтенант Джеймс Роример. Ваш новый начальник.

Новый начальник. Гарри нравилось, как это звучит.

– Куда он уехал?

– В Зальцбург. Он возглавит вооруженный поход в соляную шахту в Альтаусзее.

Глава 49

Звуки музыки

Бернтероде, Германия

7 мая 1945

Джордж Стаут в Бернтероде не спешил. К эвакуации сокровищ из шахты было привлечено более двадцати человек, в том числе обнаруживший ее артиллерийский отряд, небольшая группа инженеров и четырнадцать бывших трудовых узников из Франции, которые работали здесь последние несколько лет, – и все они мечтали закончить как можно быстрее. С потолков темной, заросшей плесенью шахты капала вода, а раздражающие перебои с электричеством длились часами. Даже Уокеру Хэнкоку, который теперь уже мог похвастать богатым опытом обращения с предметами искусства на фронте, не терпелось поскорее убраться отсюда. Ведь помимо прочего вся операция проходила над четырьмястами тысячами тонн взрывчатки.

Но Джорджа Стаута все это как будто не беспокоило. Неважно, чем занят внешний мир, где разносятся слухи о конце войны, – все это не имеет никакого отношения к тому, что происходит глубоко под землей в Тюрингенском лесу. Для эвакуации необходима была тщательная подготовка. По счастью, артиллерийский отряд уже исследовал почти все многокилометровые туннели. Они не нашли больше никаких сокровищ, зато обнаружили несколько складов с немецкой военной амуницией. Стаут разрезал сапоги из газостойкой резины на прокладки, чтобы картины не терлись друг о друга, а резиновые плащи идеально подходили, чтобы оборачивать картины – что было особенно важно в мокрой шахте. Разобравшись с упаковочными материалами, он принялся за инвентаризацию и подготовку к эвакуации. Однажды днем (или предполагаемым днем, потому что вот уже двое суток они существовали в полной темноте) Уокер Хэнкок поднял взгляд и заметил, что Стаут хмурится, глядя на него. Хэнкок понял, что, задумавшись о Сайме, о доме, который они себе купят, и о детях, которые у них, наверное, когда-нибудь будут, он стал сворачивать веревку щедрыми вращательными движениями, подобно массачусетским рыбакам, за которыми он так часто наблюдал дома. Стаут в свою очередь старательно накручивал веревку от ладони до локтя точными, ровно отмеренными отрезками.

Стоило Стауту отвернуться, как сидевший рядом с Хэнкоком мужчина прошептал ему на ухо:

– Ну и сколько еще, по его мнению, мы будем сворачивать эти веревки? Ровно двадцать три с половиной дюйма в длину, отклонение строго на один градус к северо-востоку?..

Это был Стив Коваляк, лейтенант пехоты, которого назначили им в помощники после того, как Уокер Хэнкок доставил сидящему во Франкфурте начальству королевские регалии. Полный джип усыпанных драгоценными камнями изделий мало что значил для Хэнкока, который столько всего уже повидал, но у парней в штабе глаза на лоб полезли. Хэнкок просто одолжил у Стаута машину, чтобы отвезти регалии в штаб в Ваймаре, но генерал Ходжес не был готов рисковать. Он назначил Хэнкоку и его сокровищам сопровождение из двух мотоциклов, трех джипов, транспортера, оружия и пятнадцати солдат. И это несмотря на то что дорога между Франкфуртом и Ваймаром была очищена от вражеских войск и безопаснее, как полагал Хэнкок, чем автострада Мерритт в штате Коннектикут. Интересно, а что бы сказал генерал о первом отрезке его путешествия, когда Хэнкок в одиночку вез сокровища через Тюрингский лес, где только за последнюю неделю напали на шесть конвоев?

– Не переживай, – сказал Хэнкок молодому лейтенанту. – Джордж Стаут знает, что делает.

Он рассказал Коваляку и сидящим рядом артиллеристам о Бюсбахе, где Стаут, не думая спешить, диктовал данные о картине, не обращая внимания на громыхающие за окном снаряды.

– Я с этим человеком работаю уже давно, – сказал он, – и вот что вам скажу: по сравнению с Джорджем Стаутом все мы тут дилетанты.

Спустя несколько часов вырубилось электричество, погрузив шахту во тьму. Опять. Хэнкок зажег фонарик. Его луч освещал книги, золото, картины, гробы и вдруг – так внезапно, что Хэнкок даже подпрыгнул, – наткнулся на лицо Джорджа Стаута.

– Отправлю Коваляка, – сказал Стаут.

Это был стандартный алгоритм действий Стаута во время отключений электричества – посылать Стива Коваляка к «бургомистру». Коваляку, несмотря на то что он был одним из немногих офицеров, которые двух слов не могли связать по-немецки, удавалось упрашивать начальство Бернтероде дать разрешение на поддержание работы генераторов. Скучное задание, требующее хитрости, а не силы, но годы в пехоте научили лейтенанта манипулировать местными властями, управляться с внештатными ситуациями и заходить за бюрократическую красную ленту. У Хэнкока создалось впечатление, что лейтенант много раз уже оказывался в двух шагах от трибунала, иногда для удовольствия, но гораздо чаще – для пользы дела.

Вскоре Хэнкок снова остался один в темноте и, как всегда в минуты уныния, подумал о доме. Казалось, он уже скоро должен вернуться: к занятиям скульптурой, в объятия Саймы, – но в то же время он никогда не чувствовал себя так далеко от всего родного. Он сидел в дыре, в темноте, посреди немецкого леса. К черту экономию батареек! Он включил фонарик, вытащил один из ящиков в центр комнаты и, приспособив в качестве стола четырехсотлетнюю картину Кранаха, стал писать Сайме письмо.

Драгоценная Сайма!

Ты никогда не сможешь представить себе, в каких странных условиях я пишу это письмо. Я не могу тебе сейчас рассказать об этом, но просто хочу, чтобы у тебя была пара строчек, написанных в одном из самых невероятных мест на земле <…> Джо Стаут работает рядом, помогая мне, – а темп нашей работы после внезапного развала Германии так велик, что не оставляет времени на письма. <…> Так что остальное – после, кроме того, что я люблю тебя больше, чем могу сказать, но какие же это новости. В какой-нибудь из ближайших дней мне, возможно, повезет оказаться в комнате с кроватью и столом и наверстать упущенное.

Преданный тебе,

Уокер

4 мая началась упаковка, но ее тут же прервало очередное масштабное отключение электричества. Коваляк вновь отправился из шахты на встречу с мэром города, 305-й боевой инженерный батальон настраивал аварийный генератор в пятистах метрах под землей, французские рабочие, бывшие узники трудовых лагерей, тихо исчезали в боковых проходах, что случалось все чаще и чаще, Хэнкок зажег свой фонарик и, используя вместо стола гроб фельдмаршала фон Гинденбурга, написал Сайме, что «эти дни наполнены тоской по дому», несмотря на воодушевление от работы. Он любил быть в компании родственных душ, будь то солдаты на фронте или друзья в гостиной его дома в Массачусетсе, и долгие месяцы в одиночестве, даже без помощника, его надломили. «Джо Стаут здесь и готов подставить мне плечо, когда это нужно, – писал он. – Он настоящий “друг в беде”».

К 5 мая было организовано две смены упаковочных бригад: одна работала с 08.00 до 16.00 и другая – с 16.00 до 22.00. Клаустрофобам тут делать было нечего, потому что люди и упаковочные материалы забили весь мавзолей и коридор. К концу следующего дня большинство объектов было переложено резиновыми прокладками, завернуто, защищено от влаги и после медленной поездки в лифте сложено в укрытии на поверхности – тут-то Стив Коваляк и оценил всю пользу заранее продуманного плана, включая предварительно нарезанные веревки.

«У Джорджа Стаута появился очередной ученик», – подумал Хэнкок.

На следующий день настал черед выносить гробы. Первой на поверхность, как самая легкая, отправилась фрау фон Гинденбург. Расстояние от подземного мавзолея до входа в шахту насчитывало около четырехсот метров. Несколько солдат перекрестились, глядя, как гроб медленно поплыл вверх в трясущемся лифте.

– Мало кого пытались похоронить глубже, – произнес Стаут.

Затем наверх отправился Солдатский король, а после него – фельдмаршал Гинденбург с Хэнкоком, сидящим на крышке гроба. Пришел черед бренных останков Фридриха Великого и его огромного стального саркофага. Инженеры утверждали, что гроб не пролезет в лифт. Раз его смогли спустить в шахту, не согласился с ними Стаут, значит, места в лифте хватило. Они еще раз провели все измерения: если втиснуть гроб в лифт вплотную, он с трудом, но поместится.

Проблема заключалась в том, что гроб, по приблизительной оценке, весил от пятисот до шестисот килограммов. Сначала его следовало приподнять и подсунуть под него канаты. Затем пятнадцать мужчин, взявшись за канаты, протиснули гроб через дверь мавзолея и вышли с ним в скудно освещенный туннель, с потолка которого каплями сочилась вода. Процессия двигалась медленно, носильщики стонали под тяжестью груза. Понадобился без малого час, чтобы втиснуть огромного стального монстра в лифт. Наконец незадолго до 23.00 команда была готова двинуться на поверхность. На эвакуацию гробов ушел почти целый день.

Лифт медленно полз вверх. Подъем в пятьсот метров продолжался четырнадцать минут, и пассажиры молились, чтобы старый лифт выдержал тонну веса. Подъезжая к поверхности, они услышали звуки музыки. Где-то наверху по радио звучал гимн США «Знамя, усыпанное звездами». Когда гроб вынесли в темную звездную ночь, заиграл другой гимн – «Боже, храни короля». В тот день, 7 мая 1945 года, немцы подписали в Реймсе безоговорочную капитуляцию. Союзники выиграли войну.

Глава 50

Конец пути

Альтаусзее, Австрия

12 мая 1945

Новости грянули неожиданно: 3-я армия США поворачивает на юг. Это они, а не 7-я армия, войдут в Альпы и окажутся в Альтаусзее. Джеймса Роримера, планировавшего вооруженный поход к соляной шахте, перебросили в Берхтесгаден. Внезапно Альтаусзее попало в зону ответственности Роберта Поузи и Линкольна Керстайна. Но они, увы, находились более чем в 300 километрах от шахты, на другом задании.

Впервые хранителям памятников не потребовалось долго ждать разрешений и транспорта, хотя информация из района поступала обрывочная, а сообщений из самой шахты не было вовсе. Вскоре они уже мчались по выжженной земле Южной Германии, где даже дороги были разбомблены в прах. У жителей не было флагов, так что в знак капитуляции они вывешивали в окнах белые наволочки. Но, несмотря на это, каждое окно казалось темным и зловещим. Ходили бесчисленные истории о солдатах, обстрелянных в, казалось бы, тихих деревнях, о подростках из «Гитлерюгенда», затаившихся за окнами верхних этажей и обстреливавших узкие участки улицы. В толпах беженцев было немало солдат, в основном с Восточного фронта, которые скинули мундиры, чтобы смешаться с гражданским населением. Многих в этих толпах переполняли отчаяние и страх. Однажды Керстайн нечаянно повернул не туда и оказался в самом центре колонны немецких солдат. Развернуться было негде, так что они с Поузи провели несколько напряженных минут, окруженные врагами, гадая, то ли они конвоируют пленных, то ли их самих взяли в плен. Но все обошлось: немцы прошли мимо.

После австрийской границы ужас вроде бы рассеялся, и они впервые смогли вздохнуть с облегчением. Дома были украшены уже не наволочками, а красно-белыми флагами австрийского Сопротивления. Дороги здесь вились, петляя в горах. Вдалеке виднелись покрытые снегом вершины, а раскиданные там и тут альпийские деревни казались скоплением пряничных домиков с леденцовыми резными украшениями.

Подъезжая к Бад-Ишлю, они встретили немецкую 6-ю армию, растянувшуюся больше чем на километр: угольные печки, влекомые лошадьми машины «скорой помощи» с неработающими моторами, грузовики… Тут были женщины и раненые, немецкие танковые войска, пешие, безоружные – тысячи побежденных, возвращавшихся домой и совершенно счастливых солдат.

Они ненадолго остановились в опрятной деревенской гостинице близ Альтаусзее, стоявшей прямо в лесу, на берегу кристально чистого альпийского озера. Встреченные по пути офицеры СС в безупречно подогнанной форме предлагали освободителям свои услуги, ведь те наверняка вскоре вступят в войну с СССР? Нет? Тогда эсэсовцы будут рады сдаться, если им позволят оставить себе личное оружие. Они боялись, что их пристрелят свои же солдаты.

Внутри праздновали победу американцы. С помощью австрийских альпинистов им удалось выследить Эрнста Кальтенбруннера, печально известного главу нацистской тайной полиции. Они гнались за ним всю ночь и на рассвете наконец арестовали.

Поузи и Керстайн спешили. До шахты оставался только один крутой извилистый подъем, но на пустой и мрачной дороге им то и дело вспоминалась безопасность деревенской гостиницы. К своему удивлению, они обнаружили, что возле соляной шахты, в неприметном домике охраны и в одноэтажном бункере дирекции творится какая-то суета. Солдаты и офицеры из 80-й пехотной дивизии, прибывшие на двух джипах и грузовике, захватили шахту, не встретив сопротивления, но, похоже, и сами не понимали, зачем она нужна. Их противники, представленные шахтерами, реставраторами, охранниками и нацистами, яростно спорили между собой, причем каждый изо всех сил старался доказать остальным, а главное американцам, что уж он-то точно ни при чем.

Поговорив со старшим офицером майором Ральфом Пирсоном, Поузи и Керстайн убедились, что главная шахта не заминирована, взяли ацетиленовые фонари и устремились внутрь. Вход в шахту был устроен прямо в горном склоне. Мужчины инстинктивно пригнулись, хотя открывшийся перед ними туннель в высоту был больше двух метров. Освещая себе путь фонарями, они побежали вперед. Темнота расступалась перед ними и снова смыкалась за их спинами. Керстайн прикоснулся к стене и почувствовал слабый электрический разряд – это были провода взрывчатки, но он не мог сказать, повреждены они или перерезаны. Метров через четыреста-пятьсот – хотя точно определить расстояние в темноте было трудно, – обнаружилось, что пол завален каменными обломками. Они перебрались через завал. В стене Керстайн заметил нишу, плотно забитую продолговатыми трубками, – вспомнив курс пехотной подготовки, он понял, что это динамит. Керстайн перелез через очередную груду камней, спрыгнул на земляной пол и последовал за своим командиром дальше в глубь туннеля. Их шаги отдавались от стен гулким эхом. Фонари раскачивались на ходу. Под землей было холодно, но этот холод был не сравним с тем ледяным ужасом, который охватил Керстайна, когда Поузи вдруг остановился и поднял фонарь. Перед ними в неровном свете фонаря предстала непроходимая стена из камня. Дальше пути не было. Туннель был взорван.

Часть пятая

Последствия

«Наша цель – не дать пропасть тому, что на протяжении веков ценой невероятных усилий создавалось человеческим гением <…> [потому что] эти шедевры искусства рассказывают нам о наших предках. <…> Лишившись их, повредив или уничтожив, мы утратим представление о тех, кто жил до нас. Ни одно столетие не существует само по себе, каждая цивилизация складывается не только из того, чего она сумела достичь самостоятельно, но и из того, что унаследовала от прошлого. Разрушив эти памятники, мы потеряем часть своего прошлого и необратимо обеднеем».

(Из конспекта военной лекции британского хранителя памятников Рональда Бальфура, 1944)

«Все произведения искусства, за судьбу которых мы беспокоимся, вернутся к нам и сиянием своей красоты будут, как и прежде, привлекать паломников из разных стран и заставлять нас дорожить миром».

(Из книги библиотекаря галереи Уффици доктора Чезаре Фазолы «Галереи Флоренции и война»)

Глава 51

Подлинная история Альтаусзее

Альтаусзее, Австрия

30 марта – 5 мая 1945

Историки до сих пор спорят о том, как именно Гитлер намеревался распорядиться сокровищами, спрятанными в Альтаусзее. Но из завещания, подписанного фюрером за несколько часов до самоубийства, с очевидностью следует, что уничтожать их он не планировал.

Его воля в этом последнем документе выражена столь однозначно, что разногласиям в среде специалистов остается лишь удивляться: картины, которые диктатор Германии собирал для величайшего в мире музея в Линце, должны быть переданы немецкому государству. Если читать завещание в контексте всей жизни Адольфа Гитлера, невозможно утверждать, что он намеревался подвергнуть произведения искусства уничтожению. С другой стороны, именно его политические решения сделали взрыв шахты в Альтаусзее практически неизбежным. Наотрез отказываясь признавать неминуемость поражения или капитуляции, он создал пустоту безвластия, в которой судьба многих зданий, огромного количества шедевров, не говоря уже о десятках тысяч человеческих жизней, зависела от банды мерзавцев. Он не сумел даже отдать четкий приказ сохранить творения искусства.

Но, что еще важнее, в результате его действий последних лет – сжигания книг и произведений «дегенеративного» искусства, разграбления частных собраний, арестов и систематического уничтожения миллионов людей в концлагерях, мстительного разрушения великих городов – художественные и иные ценности, до которых могли дотянуться нацисты, оказались в величайшей опасности. Хранитель памятников С. Лейн Фэзон-младший отмечал: «Гитлер написал книгу под названием “Моя борьба”. Достаточно просто внимательно прочитать ее, чтобы понять, что все последующие события в ней предсказаны, <…> все, что случилось затем с евреями, уже написано черным по белому». То же самое можно сказать и про многие другие его деяния. Указом «Нерон» от 19 марта 1945 года Гитлер официально закрепил все, что проповедовал и делал на протяжении предыдущих двадцати лет, спустив с поводка свою неистовую выдрессированную свору. Люди вроде Августа Айгрубера внимали этим приказам как посланию мессии.

Что же на самом деле произошло в далеких австрийских горах в те тревожные дни, когда Гитлер уже утратил реальную власть, а хранители еще не успели взять ситуацию под свой контроль? Кто несет ответственность за случившееся? Кого винить и кого благодарить за тот оборот, который приняли события? В общих чертах они нам давно известны, но понадобились десятилетия, чтобы установить их последовательность и понять роль каждого из участников: руководителей шахты, шахтеров, нацистов, борцов Сопротивления и войск союзников. Сегодня, изучая немецкие документы той поры, мы открываем новые подробности одного из поворотных событий в культурной истории человечества, до сих пор остававшегося неизвестным широкой публике. И, как это часто бывает в жизни и в истории, нам важно не только точно установить, что случилось, но и понять, что могло бы произойти.

Основные факты неоспоримы.

Если бы не героические действия отдельных людей, хранилище произведений искусства в Альтаусзее, заминированное по приказу Августа Айгрубера, было бы уничтожено. Но его удалось спасти, и ни одно произведение искусства серьезно не пострадало. В промежутке между 1-м и 7 мая (8 мая прибыли войска США под командованием майора Ральфа Пирсона) из хранилища были вынесены и спрятаны в хвойном лесу восемь тяжелых бомб. Вместо них в шахты заложили порох. Взрыв обрушил туннели и замуровал шахту, так что произведения искусства оказались вне досягаемости Айгрубера. Но кто заказал и взорвал пороховые шашки?

В конце 1945 года Линкольн Керстайн писал в журнале «Город и страна»: «Бесчисленное множество свидетелей рассказывали каждый свою историю, так что чем больше мы узнавали, тем меньше верили своим ушам». Керстайн считал, что героизм проявили австрийские шахтеры. По его мнению, они случайно обнаружили айгруберовские ящики с взрывчаткой и под покровом ночи вынесли их из хранилища. Затем с целью предотвратить более серьезную угрозу шахте они заблокировали вход в туннели. Когда Айгрубер обнаружил предательство, он «приказал расстрелять всех австрийцев, но было поздно: гору уже окружили американские войска. Это произошло 7 мая».

Рассказ Керстайна подтвердили и сами шахтеры, в 1948 году отправившие австрийскому правительству рапорт, подписанный: «Борцы за свободу из Альтаусзее». Они заверяли, что действовали по собственной инициативе, спасая шахту. Правда, эта версия не объясняла, каким образом простые шахтеры без технической помощи инженеров вроде Хёглера и Майерхоффера сумели подготовить взрывчатку с контролируемой силой взрыва. Были в ней и другие неувязки. Но австрийское правительство никогда не ставило признания шахтеров под сомнение.

Оно же стало главным источником дезинформации об Альтаусзее. На Керстайна, по всей видимости, повлияло широко распространенное заблуждение, согласно которому австрийцы были не добровольными пособниками нацистов, а их невинными жертвами. Но, как доказывают нам документы той эпохи, дело обстояло совсем не так. Тем не менее австрийское правительство поспешило укрепить миф о своей невиновности и в 1946 году в оправдание своих действий даже выпустило труд под названием «Красно-бело-красная книга» (многие насмешливо называли ее «Венским маскарадом»). В ней от лица самопровозглашенного Австрийского сопротивления утверждалось, что его участники знали о сокровищах в Альтаусзее и под дулом пистолета заставили Кальтенбруннера отменить приказ Гитлера об их уничтожении. Эти заявления абсурдны. Да, в районе Альтаусзее действовали отряды Сопротивления, но они понятия не имели о шахте и никак не повлияли на связанные с ней события. Единственное, что они сделали, – выставили в дополнение к американской свою охрану. Как бы там ни было, в 1948 году участники Сопротивления при активной поддержке австрийского правительства утверждали, что именно благодаря им Альтаусзее была спасена. Находились историки, которые причисляли шахтеров к участникам Сопротивления, хотя на самом деле большинство из них входило в НСДАП.

Миф о храбрецах-австрийцах породил целую толпу самозванцев, пытавшихся приписать срыв планов Айгрубера себе. Зепп Плисайс – в отличие от авторов «Красно-бело-красной книги» подлинный лидер Австрийского сопротивления – настаивал на том, что шахту спас его отряд. Австриец Альбрехт Гайзвинклер рассказывал, что британцы скинули его в район шахты на парашюте с заданием организовать спасение шедевров. Его истории звучали одна фантастичнее другой: он заставил Кальтенбруннера отозвать приказ Гитлера, он лично велел перенести произведения искусства в безопасное место и за одну ночь установил и взорвал снаряды – сложная работа, которая в действительности потребовала около недели. В 1946 году он уже заявлял, что Айгрубер собирался расстрелять произведения искусства из огнеметов. На волне этой лжи Гайзвинклер был даже избран в австрийскую Национальную ассамблею. Но чем красочнее становились его истории, тем меньше ему верили; наконец в 1950 году его исключили из ассамблеи.

Гораздо более заметных успехов добился доктор Герман Михель, глава отдела минералогии венского Музея естественной истории. Михель утверждал, что именно он послал майору Пирсону, возглавлявшему пехотный отряд в авангарде 3-й армии, сообщение о спрятанных в Альтаусзее сокровищах, включая драгоценности венгерской короны (венгерских драгоценностей в шахте не было – их нашли близ баварской деревни Матзее в болоте, в бочке из-под бензина). Поузи и Керстайн честно пытались предупредить американцев о сокровищах Гитлера, но первую информацию об Альтаусзее Пирсон получил не от них. Так что сообщение было правдой, неизвестно только, действительно ли его послал Михель или он просто приписал эту заслугу себе.

8 мая, когда Пирсон прибыл к шахте в сопровождении двух джипов и грузовика пехоты, его встречал Михель. Выдавая себя за эксперта, он провел американца по району, поведав ему о спрятанных в обрушившейся шахте сокровищах ценой в полмиллиарда долларов. Он всячески намекал (и впоследствии подтвердил свои намеки документами, которые угрозами забрал у остальных участников операции), что сыграл не последнюю роль в заговоре против Айгрубера с его планом минирования шахты. Пирсон поверил Михелю по самой банальной причине: тот был единственным из немцев, кто говорил по-английски. На самом же деле роль Михеля в том, что случилось в Альтаусзее, была в лучшем случае косвенной.

В 1938 году, несмотря на все свои попытки «подлизаться» к нацистам, доктор Михель был уволен с поста директора венского Музея естественной истории. Под руководством нового директора музей превратился в инструмент пропаганды расовой идеологии. Михель, которого назначили начальником отдела минералогии, во всеуслышание поддерживал организацию новых выставок, экспонаты которых демонстрировали расовые различия между людьми, а евреи противопоставлялись «идеальным» мужчинам и женщинам, разумеется принадлежащим к нордическому типу. Он произносил речи в поддержку Гитлера, вступил, «чтобы ослабить еврейское влияние», в Ротари-клуб и отвечал за связи с общественностью в местном отделении НСДАП.

И все же Михель был не фашистом, а скорее безнравственным оппортунистом. Долгие годы он лебезил перед убийцами и расистами и быстрее многих осознал, что в лице освободителей Альтаусзее явилась новая власть. В период безвластия, продлившийся с апреля по май 1945 года, следовало как можно быстрее забыть или исказить прошлое, и тогда сегодняшняя ложь станет завтрашней правдой. Тот, кто проявит активность, понимал Михель, не просто спасет свою шкуру, но и будет выглядеть незаменимым для союзников.

То же самое происходило по всей Германии и Австрии, где самые разные люди – как закоренелые нацисты, так и те, кто выдавал себя за отважных бойцов Сопротивления – пытались найти для себя место в условиях нового мирового порядка. Но Джорджа Стаута было не так легко обмануть. «Меня тошнит от лицемеров, – писал он, – от этих ничтожных ползучих тварей, которые сейчас стараются пролезть на хлебные места и на фоне всеобщего страдания ищут личной выгоды или личной славы». Разделяя его подозрения, Поузи арестовал всех нацистов в Альтаусзее, и только Михелю удалось обвести его вокруг пальца. Вскоре американские газеты уже восхваляли минералога как героя Альтаусзее.

А затем шумиха утихла. Историю Альтаусзее, несмотря на ее значение для мира искусства и культуры, вскоре затмили новые, еще более громкие сенсации – Освенцим, атомная бомба, стремительное ухудшение отношений с Советским Союзом, которым вскоре предстояло перерасти в холодную войну и определять будущий миропорядок. Именно это предвидел Керстайн, когда писал 13 мая 1945 года: «Когда ты получишь это письмо, ты, возможно, уже прочитаешь об этом [находке в Альтаусзее], но поскольку пресса в основном отмечает победу в Париже, эта история в силу своей необычности может и вовсе не попасть в газеты». И все же он добавлял: «Хотя я в этом сомневаюсь». В конце концов речь шла об одном из невероятнейших эпизодов в истории искусства – не говоря уже об истории мировых войн. Разве о таком забывают?

Но именно это и произошло. Об Альтаусзее было написано несколько статей и книг, но спустя короткое время даже художественное сообщество забыло об этих драматических событиях. И только в 1980-е годы австрийский историк Эрнст Кубин обнаружил документы – письма, приказы, стенограммы допросов и рассказы очевидцев, – которые помогли ему понять, что на самом деле случилось в Альтаусзее. Благодаря этим материалам, положенным в основу нашей книги, мы открыли для себя удивительную историю с еще более удивительными героями. Трудно представить себе лучшую иллюстрацию того, какие поразительные вещи могут происходить в смутные времена. Приходится признать, что история на самом деле складывается из хитросплетения намерений, отваги, сознательных трудов и слепой удачи.

Приказ Гитлера дал толчок уничтожению величайших произведений мирового искусства. Я уверен однако, что ключевую роль в их спасении сыграл его верный соратник Альберт Шпеер. 30 марта 1945 года Шпеер убедил Гитлера переписать приказ «Нерон»: вместо «полного уничтожения» непромышленных зон в нем теперь стояло «выведение из строя на длительный срок». Затем Шпеер издал собственные тайные указы, чтобы снизить масштаб планируемых разрушений или вовсе свести их на нет. Именно эти указы стали для руководства шахты прикрытием, благодаря которому удалось сорвать планы Айгрубера.

Они узнали об этих планах случайно, что бы ни утверждал Керстайн. 13 апреля 1945 года им сообщил о них доктор Гельмут фон Гуммель – секретарь Мартина Бормана в бункере Гитлера, посвященный во многие тайны Третьего рейха. Фон Гуммель хотел предотвратить взрыв, но не был готов делать это открыто – типичный нацистский трус, он предпочел столкнуть с Айгрубером директора шахты доктора Эммериха Пёхмюллера, не оказав последнему никакой поддержки. Айгрубер отказался говорить с Пёхмюллером по телефону, и директор шахты отправился в Линц, надеясь на личную встречу с гауляйтером, – дело было 17 апреля. Уже тогда он решил, что, если ему не удастся вразумить гауляйтера, он его обманет. С помощью технического директора шахты Эберхарда Майерхоффера Пёхмюллер разработал план: взорвать штольни и запечатать мины внутри шахты, чтобы до них было уже не добраться. А гауляйтеру они скажут, что усиливают мощность заряда – для надежности.

Гауляйтер был занят (мы помним, что его кабинет был набит просителями) и сказал Пёхмюллеру, что мнения своего не изменил, однако согласен на взрывы меньшей силы, чем задумывалось изначально. Он подтвердил, что «настаивает» на полном уничтожении, и добавил, что «лично придет и закидает шахту гранатами», если нацисты проиграют войну. Эти слова испугали Пёхмюллера и убедили его в серьезности ситуации. К 19 апреля он продумал все детали плана со своим советником техником Отто Хёглером. Перед ними стояла неимоверно сложная задача: переместить сотни предметов и точно рассчитать силу взрыва, чтобы избежать обвала в тех залах, где хранились произведения искусства. 20 апреля началась работа. Хёглер полагал, что она продлится не меньше 12 дней – до 2 мая.

28 апреля 1945 года Пёхмюллер отдал приказ Хёглеру вынести мины – приказ, который при определенных обстоятельствах мог стать его смертным приговором. Время взрыва для блокировки туннелей он обещал сообщить Хёглеру «лично». Пёхмюллер, должно быть, пришел в ужас, когда два дня спустя помощник Айгрубера – областной инспектор Глинц – подслушал, как Хёглер заказывает необходимые для транспортировки мин грузовики. Вечером того же дня возле входа в шахту было выставлено шесть человек верной Айгруберу охраны.

К 3 мая положение казалось безвыходным. Американцы застряли в Инсбруке, в 250 километрах от шахты, вход сторожила айгруберовская охрана, мины все так же находились внутри, а в долине уже видели команду взрывников. Но не все было потеряно. Взрывчатка была уже почти готова, и реставратор Карл Зибер, искренне преданный Пёхмюллеру, сумел объяснить двум охранникам, что задуманное гауляйтером – это чистое варварство. Тем временем среди шахтеров пронесся слух, что в ящиках хранятся мины, а не скульптуры. Шахтер Алоис Раудашль, активный член НСДАП, знал, что Эрнст Кальтенбруннер, уроженец здешних мест, а ныне – большая шишка в партии, едет в сторону шахты, и предложил с ним связаться.

В два часа дня 3 мая 1945 года Раудашль встретился с Кальтенбруннером в доме их общего друга. Вскоре после этого Кальтенбруннер имел разговор с Хёглером. Они пришли к единому мнению: ни украденные Гитлером сокровища искусства, ни источник заработка шахтеров не следует бесцельно разрушать. Когда Хёглер спросил Кальтенбруннера, дает ли он разрешение вынести мины, эсэсовец ответил: «Да, приступайте».

Тем же вечером шахтеры с молчаливого одобрения охраны вынесли мины из шахты. Работа продолжалась четыре часа. Они ничего не знали о трех неделях планирования этой операции, об отваге, которая создала эту возможность, они думали, что прячут мины по собственной инициативе. Их искреннее заблуждение, принятое за факт, стало причиной того, что и американцы, и – в дальнейшем – историки не смогли правильно оценить ситуацию.

Около полуночи прибыл еще один верный пес Айгрубера, сержант танковых войск Хайдер. Если мины вынесут, предупредил он, ответственность за это понесет Хёглер, которого ждет «суровая кара». Мины должны оставаться в шахтах при любых обстоятельствах. «Если приказ будет нарушен, гауляйтер лично явится в Альтаусзее и повесит каждого из вас» (отсюда пошли слухи, что шахтером угрожали, хотя реальная опасность грозила именно заговорщикам). Об угрозе предупредили Кальтенбруннера, и в полвторого ночи 4 мая тот позвонил Айгруберу по телефону. После яростного спора гауляйтер сдался. Он попросил только не кидать мины в озеро, как планировал Хёгле, а оставить на дороге, чтобы их забрали его люди.

День спустя, на рассвете 5 мая 1945 года, Эммерих Пёхмюллер и Отто Хёглер, два истинных героя Альтаусзее, стояли у входа в шахту. Шахтеры работали двадцать часов без перерыва, чтобы подготовить парализующий взрыв, для которого были необходимы не только шесть тонн взрывчатки, но еще и триста восемьдесят шесть детонаторов и пятьсот два взрывных механизма. По отмашке Пёхмюллера механизмы привели в действие, и склоны горы содрогнулись от взрыва семидесяти шести мин, запечатавшего сто тридцать семь туннелей древней соляной шахты Альтаусзее.

Глава 52

Эвакуация

Альтаусзее, Австрия

1 мая – 10 июля 1945

Когда 16 мая 1945 года в Альтаусзее прибыли хранители памятников Роберт Поузи и Линкольн Керстайн, в деревне оставалась только горстка солдат американской пехоты, с десяток шахтеров и кое-кто из австрийских и немецких чиновников – и у каждого была наготове своя версия событий. «Ходили самые невероятные слухи, – рассказывал Керстайн. – Якобы шахту взорвали, в ней ничего не оказалось, не стоило туда и спускаться». Но хранителям все-таки удалось попасть внутрь: правда, пробираясь по туннелю шахты, они уткнулись в глухую стену из земли и камней, – результат устроенного Пёхмюллером взрыва. По плану взрыв должен был создать преграду в 12 метров толщиной, но никто не знал наверняка, так ли это. И никто не мог сказать, что обнаружится на другой стороне.

Шахтеры прикинули, что на расчистку завала взорванной скальной породы уйдет две недели. Поузи с его опытом в архитектуре не сомневался, что военные инженеры справятся с этим меньше чем за неделю. Под командованием американцев шахтеры принялись за работу, орудуя старомодными кирками и лопатами. Уже на следующее утро им удалось расчистить на вершине завала узкую щель, в которую мог протиснуться один человек.

Первым внутрь отправился Поузи. Керстайн следовал за ним. По ту сторону стены их ожидал другой мир: темный, грязный, зловеще тихий. В свете старомодных ацетиленовых фонарей они увидели в нескольких метрах внизу главный проход, забитый мусором. Железные защитные двери выбило силой взрыва, и они болтались на петлях. Воздух был сырым – очевидно, шлюзы прорвало и некоторые проходы затопило. За первой же дверью оказался склад динамита. Оттуда внутрь горы уходил узкий боковой штрек. Следующая дверь, отлитая из прочного железного сплава, открывалась двумя ключами. За ней они увидели молчаливо погруженную в чтение «Мадонну» Ван Эйка, а рядом, на четырех пустых картонных ящиках, – семь панелей Гентского алтаря. «Чудные драгоценные камни коронованной Девы отражали свет наших мерцающих ламп, – позже описывал Керстайн. – Она просто была там, спокойная и прекрасная».

Хранители вернулись назад. Главную область взрыва можно было обойти по еле видневшимся черным проходам. С помощью проводника они спустились в холодное сердце горы, миновали несколько ответвляющихся коридоров и попали в большую залу с каменными сводами. Прорезая мрак подземелья, их лампы одна за другой высвечивали полки с простыми фанерными ящиками, набитыми величайшими шедеврами мирового искусства. Но вот наконец свет упал на молочно-белый камень «Мадонны» Микеланджело. Она лежала боком на грязном матрасе в коричнево-белую полоску, почти наверняка том же самом, на который ее столкнули с пьедестала восемь месяцев назад, всего за несколько дней до того, как в Брюгге появился британский хранитель памятников Рональд Бальфур. Хранитель Томас Карр Хауи-младший (он прибыл в июне) писал позже: «Свет наших фонарей играл на мягких складках одежды Мадонны, на ее искусно вылепленном лице. Ее печальный взгляд был устремлен вниз, и она, казалось, почти не обращала внимания на пухлого младенца Иисуса, льнущего к ней, крепко держа ее руку в своей». Несколько дней спустя в одной из самых глубоких комнат хранители обнаружили еще четыре панели Гентского алтаря, «Мастерскую художника» Вермеера, а в самом глухом углу – принадлежавшего семье Ротшильдов вермееровского «Астронома».

18 мая, когда о находке широко заговорили, Линкольн Керстайн отправился в штаб, где его ждал эксперт по влажности и химическому составу воздуха и краски, чтобы определить, через какие испытания прошли картины. «Экспертом, – писал он, – конечно же оказался Джордж Стаут, возможно самый приятный человек на свете».

Незаменимый Стаут прибыл в Альтаусзее 21 мая. Его главной задачей было составление подробной описи обнаруженных в шахте произведений искусства. В лаконичном перечне, переданном Стауту доктором Михелем от работников шахты Карла Зибера и Макса Эдере, фигурировали:

6577 картин;

230 рисунков и акварелей;

954 гравюры и оттиска;

137 скульптур;

129 предметов оружия и доспехов;

79 корзин с мелкими предметами;

484 ящика, предположительно содержащих архивы;

78 предметов мебели;

122 гобелена;

181 ящик книг;

1200–1700 ящиков, предположительно содержащих книги или другие бумаги;

283 ящика с неизвестным содержимым.

Затем он принялся за дело: разговаривал с работниками шахты и осматривал хранилища. «Какое это было увлекательное зрелище, – писал Керстайн, – следить за тем, как он сравнивает американские методы определения абсолютной, относительной или какой-то там еще влажности с австрийскими, которые использовал профессор минералогии Венского университета [тот самый печально известный доктор Михель], предоставивший нам рекомендации от движения австрийского Сопротивления». Стаут провел в шахте три дня, после чего объявил, что произведения искусства можно оставить там еще на год. Затем, доверив руководство шахтой Поузи, он отправился в тыл 3-й армии, чтобы инициировать расследование того, что произошло в соляной шахте в Австрийских Альпах. Но это расследование так никогда и не было проведено.

14 июня Джордж Стаут вернулся в Альтаусзее со своим новым учеником лейтенантом Стивом Коваляком. На следующий день проходы шахты были наконец расчищены, а обрушенные туннели восстановлены. На расчистку завалов потребовалось двести пятьдесят три рабочие смены, и рабочие вывезли из шахты 897 доверху нагруженных тележек.

Десять дней спустя, 25 июня, Стаут получил печальное известие. Президент Гарри Трумэн уступил Сталину. Западные союзники не останутся на завоеванной территории, а отойдут назад, к послевоенным границам, определенным «большой тройкой» (Рузвельтом, Черчиллем и Сталиным) на Ялтинской конференции в феврале. Американцы опасались, что бесчисленные хранилища искусства в итоге окажутся в советской зоне оккупации. Стаут понял, что все содержимое шахты Альтаусзее может достаться Сталину. У хранителей не было года на то, чтобы, как предполагал Стаут, вынести все сокровища из шахты. Им дали время до 1 июля. Четыре дня.

Стаут ринулся в бой. Карл Зибер и два новых помощника Стаута, хранители памятников Томас Карр Хауи-младший и Ламон Мур, отправились под землю с заданием выбрать предметы, которые следует эвакуировать первыми. Стаут привез с собой овечьи шкуры, в которые он заворачивал предметы искусства в Меркерсе, – они пригодились ему и в Альтаусзее. То, что было завернуто и сложено в ящики, грузили на вагонетки, которые называли «шахтовыми псами», от созвучия немецкого Hunt (вагонетка) и Hund (собака), и гнали по проложенным по шахте узким рельсам. За вагонетками, которые вытаскивал на поверхность земли небольшой локомотив, шли шахтеры. Затем ящики перетаскивали на грузовики и в сопровождении двух вездеходов перевозили вниз по опасным горным дорогам в сборный пункт произведений искусства ПИИА или в мюнхенский пункт сбора, организованный Джеймсом Роримером. Там грузовики разгружали, а овечьи шкуры, ящики и прочие упаковочные материалы отправляли обратно в Альтаусзее, чтобы использовать для следующей партии.

Стремительно портилась погода. Поскольку времени совсем не оставалось, Стаут объявил шестнадцатичасовой рабочий день, с 4 утра до 8 вечера. Снаружи лило как из ведра, что не просто затрудняло погрузку – даже дойти до подсобки было нелегко. Внутри не было электричества. Спальных мест на всех не хватало, еды не хватало, связь с внешним миром практически отсутствовала. Стаут оцарапал себе костяшки пальцев о соляные стены рудника и подцепил инфекцию. Ему приходилось каждый вечер часами держать руки в каске, наполненной горячей водой, чтобы они не опухали. «Очень беспокоят руки», – записал он в дневнике.

Они все равно не успели закончить к 1 июля. Но им повезло, что политики не смогли договориться по поводу крайнего срока: касался он только Германии или и Австрии тоже. Хранители работали. За завтраком 10 июля Джордж Стаут объявил: «Сегодня, кажется, подходящий день для настоящих шедевров». Несколько дней они со Стивом Коваляком упаковывали «Мадонну» из Брюгге в шкуры и бумагу и обвязывали веревками, пока она, по выражению Томаса Карра Хауи-младшего, не стала похожа «на кусок ветчины в оплетке». «Ветчина» весом в тонну! На ее поверхности нельзя было допустить ни малейшей царапины, потому что мир никогда бы им этого не простил. Но Стаут не сомневался в том, что делает. Используя специально разработанную канатно-блочную систему, он поднял статую на поджидавшую вагонетку и объявил: «Уверен, мы можем перевезти ее в Мюнхен через Альпы, не причинив никакого вреда». Он лично прошагал рядом со статуей весь путь до поверхности.

Потом из шахты вынимали Гентский алтарь, каждая панель которого была уже со всей тщательностью упакована в отдельный ящик. Грузовик подготовили так же, как и для остальных бесценных шедевров. Сначала его дно выложили водонепроницаемой бумагой, которая использовалась для защиты от газовых атак. На бумагу положили войлочную подстилку, а сверху – «сосиски», подушки в сорок сантиметров толщиной, которые Стаут изготовил из найденной в шахте бежевой ткани для занавесок. Затем алтарные ящики закрепили на подушках в вертикальном положении – для надежности и амортизации. Когда все двенадцать панелей алтаря были выстроены на грузовике параллельно друг другу, сверху положили еще один слой войлока и водонепроницаемой бумаги, а потом все вместе накрепко закрепили с бортов.

Тщательная упаковка «Мадонны из Брюгге» и Гентского алтаря заняла весь день. На следующее утро Джордж Стаут сел в первый грузовик, и два величайших шедевра Европы начали свой 250-километровый путь в Мюнхен по крутым альпийским склонам. Они направлялись домой.

Меньше чем через месяц, 6 августа 1945 года, Джордж Стаут покинул Европу. Он тоже возвращался домой, сорокасемилетний, уставший. Но уходить на покой он не собирался. За неполных тринадцать месяцев он обнаружил, осмотрел и упаковал десятки тысяч произведений искусства; из одного Альтаусзее было вывезено восемьдесят грузовиков. Он организовал полевую службу ПИИА в Нормандии, заставил штаб верховного командования расширить и поддержать службу памятников, обучил хранителей из Франции и Германии, допросил множество нацистских чиновников и посетил большинство нацистских хранилищ искусства к югу от Берлина и к востоку от Рейна. Не будет преувеличением сказать, что на своем стареньком «Фольксвагене» он проехал больше пятидесяти тысяч километров по Европе и побывал практически в каждой важной точке на территории 12-й группы армий США. За все время службы на континенте он позволил себе ровно полтора дня выходных.

Письмо Джеймса Роримера жене Кэтрин

17 мая 1945

Ты в полном праве жаловаться на то, что вот уже столько дней от меня ни слуху ни духу. Никогда в жизни мне еще не приходилось работать с такой головокружительной скоростью и с такими потрясающими результатами, как в прошедшие две-три недели: я успел дважды побывать в Зальцбурге и Фюссене [ближайший город к замку Нойшванштайн], заехать в Мюнхен, Вормс, Франкфурт, Дармштадт, Мангейм, Гейдельберг и еще с десяток местечек поменьше. Как ты уже догадалась, теперь нам разрешено называть места, где мы бываем, что еще год назад, да и до этого тоже, было под строжайшим запретом. Сейчас я живу в Аугсбурге, но так и не видел города по-настоящему, потому что все время на ногах, даже когда не занят в штабе. Мне удалось обнаружить совершенно фантастическую информацию и документы, подтверждающие массовые нацистские грабежи в Европе, я работал с бывшими нацистскими шишками, я проверял наводки и находил клады с произведениями искусства в самых неожиданных местах. [Хранители памятников] Кун и подполковник Макдоннелл вернулись сюда, чтобы осмотреть некоторые найденные мною предметы. Я разыскал кое-кого из главных жуликов, стоявших за всем предприятием, и добыл информацию, которая, если я не ошибаюсь, попадет в заголовки газет всего мира. Отправляйся в кинохронику, и сама все увидишь. Будешь моим связным с мировой прессой.

Я работал в хранилище произведений искусства Геринга, в его частном поезде, его доме в Берхтесгадене, я побывал в доме Гитлера, замке в Фюссене [Нойшванштайн] и монастырях, где прятали украденное. Я сильно запоздал с отчетом, но мой дневник сохранил все. Какие невероятные истории войдут в книгу, которую я планирую написать! Теперь я могу с чистой совестью сказать, что поработал на нужды фронта! На днях за мной послал генерал-майор Тейлор из 101-й воздушно-десантной дивизии, и мы чудесно побеседовали. Я снова увижу его в воскресенье. Гарри Андерсон из Амер. института занимается предметами из коллекции Геринга под моим, если так можно выразиться, присмотром. Он капитан. В ближайшие дни мне в помощь должны дать еще одного офицера. [Хранитель памятников] Кельвин Хатауэй все еще здесь, и его поддержка незаменима. Скилтон тоже здесь, ну и другие военные, конечно, подсобят – шикарная жизнь для первого лейтенанта! Похоже на то, что от службы в Париже меня-таки освободили, несмотря на отказы, полученные от двух генералов. И, конечно, я рад, что я здесь. Сюда постоянно прибывают целые поезда с произведениями искусства. Только с мыслями никак не могу собраться…

Я до сих пор не видел в новостях сообщений о своей деятельности, а ведь я вышел на нужных людей, нашел информацию и произведения искусства из штаба Розенберга. Вот ради чего я вступил в армию, отправился на гражданскую службу, преподавал в Американской школе в Шрайвенхеме, работал над другими делами, включая восемь месяцев в Париже. Я мог бы и не попасть в Германию. Словами не объяснить, как мне повезло, что именно наша армия – за двумя важными исключениями – первой пришла в эти ключевые места. <…> Но теперь я желаю одного: закончить военную карьеру и вернуться к обычной жизни.

Ничего мне не посылай. <…> Мне сейчас ничего особенно пригодиться не может, поскольку я живу на вещевом мешке. Не знаю, куда отправлюсь в следующий раз, но ни на секунду не останавливаюсь.

Работа зовет. Люблю, об остальном – когда все немного уляжется.

Джим

Глава 53

Дорога домой

Хайльбронн, Германия

Сентябрь – ноябрь 1945

С окончанием активных военных действий работа отдела ПИИА не завершилась. Как прекрасно показала история с Альтаусзее, разыскать украденные нацистами сокровища было еще полдела. После этого их предстояло осмотреть, каталогизировать, упаковать и перевезти из шахт, замков, монастырей или просто вырытых в земле ям, где они были спрятаны. Практически в каждом месте находились нацистские архивы, которые тоже требовалось перевезти, чтобы исследователи могли проследить путь произведений искусства и вернуть их законным владельцам. Эти архивы неизбежно вели к обнаружению других хранилищ, и нацисты, которых теперь отлавливали по всей рухнувшей германо-австрийской империи, рассказывали о все новых тайниках. Не проходило и дня, чтобы армия не натыкалась на бесчисленные сокровища, спрятанные в подвалах, вагонах поездов, складах продовольствия и бочках из-под горючего.

К 4 июня – с конца войны не прошло и месяца – на одной лишь территории 7-й армии США было обнаружено сто семьдесят пять хранилищ. ПИИА набирал людей с головокружительной скоростью – в его международный отдел после войны вступили почти 350 мужчин и женщин, но все равно дело шло страшно медленно. К счастью, проницательному и предприимчивому Джеймсу Роримеру удалось заполучить самое желанное здание в Мюнхене: комплекс бывшего штаба НСДАП. Теперь здесь располагался мюнхенский пункт сбора, в который вскоре потекли реки украденных предметов культурного наследия со всей Южной Германии и Австрии. К июлю в зданиях практически не осталось свободного места, и Роример выбил для ПИИА еще одно здание почти таких же размеров в Висбадене. Несколько недель спустя под архив реквизировали здание Марбургского университета. Уокер Хэнкок, неунывающий хранитель памятников 1-й армии США, был назначен его руководителем.

Тем временем сам Роример нигде надолго не задерживался. И повсюду брал с собой переводчика Гарри Эттлингера, немецко-еврейско-американского рядового из Карлсруэ, который появился у него в офисе за день до капитуляции Германии. Внезапно служба Гарри стала столь же головокружительно интересной, сколь утомительно скучными были предыдущие четыре месяца.

В середине мая Роример взял его с собой в мюнхенскую тюрьму на четырехчасовой допрос нациста. Роример возился с ним несколько дней: втирался в доверие, угощал сигаретами, набивался в друзья. И вот немец наконец поддался. Гарри понадобился Роримеру, чтобы записать точные сведения об одной из художественных коллекций. Этим немцем был Генрих Гофман, близкий друг и личный фотограф Гитлера. Немецкому еврею пришлось лично соприкоснуться с человеком, который регулярно обедал с фюрером и на протяжении двадцати с лишним лет был его верным соратником и доверенным лицом! Гофман конечно же пытался себя выгородить. Да, он делал пропагандистские снимки с Гитлером, но только потому, что ему за них платили. Да, он покупал у «уважаемых» торговцев предметы искусства сомнительного происхождения, но только ради того, чтобы делать с картин репродукции. Да, при нацистском режиме он разбогател, но он никогда не был его идейным последователем и гнался только за экономической выгодой. Разве это не по-американски?

Вскоре после этого Гарри отправился с Роримером в Берхтесгаден. Пока Роример разбирался с художественными сокровищами – рейхсмаршал был далеко не единственным высокопоставленным нацистом, который припрятал краденое вблизи от бывшей нацистской крепости, – Гарри поднялся в имение Гитлера Бергхоф. Он стоял один в гостиной фюрера и смотрел в огромное окно (стекло было давно выбито), из которого Адольф Гитлер так часто обозревал свои владения. Каково было немецкому еврею, чьи друзья и родственники погибли в холокосте, стоять победителем в хоромах свергнутого диктатора? Почти все вещи в доме давно растащили на сувениры проходящие войска, но Гарри все равно умудрился найти пару эполет и письмо с вензелем высокопоставленного генерала СС. Он смотрел сверху на освобожденную Германию и думал: «Вот это класс!»

В конце мая капитан Роример отвез рядового Эттлингера в Нойшванштайн. Нойшванштайн! Он возвышался перед Гарри Эттлингером, как и перед Джеймсом Роримером несколько недель назад, вздымая в небо величественные башни. Ничто не могло сравниться с этим замком – ни по живописности, ни по богатству коллекции украденных предметов искусства – разве Альтаусзее. Но у Альтаусзее не было такой истории! Как и многие другие немецкие дети, Эттлингер вырос на рассказах о Нойшванштайне и его бесчисленных сокровищах, и теперь, входя в эти ворота, он будто бы вступал в сказку из своего детства. Это была Германия из легенды, Германия золотых тронных залов! Но это была и реальная Германия, и ее залы были битком набиты ворованными шедеврами. Гарри видел, как Роример заступил путь британскому генералу. Американский лейтенант был непреклонен: внутрь нельзя никому. Но вот он, Гарри Эттлингер, простой рядовой, стоит здесь, восхищаясь видом произведений искусства, золота и сокровищ – сокровищ Ротшильдов! – которые во времена своего детства в Карлсруэ он и вообразить себе не мог. Он уже несколько недель занимался переводом документов и был в курсе происходящего, но там он имел дело только со словами и цифрами. А вот увидеть подлинники таких гениев, как Рембрандт, сваленными, словно обычные трофеи, в кучу – это было совершенно другое. «Я начал понимать, что такое холокост, – впоследствии рассказывал Гарри, – не тогда, когда узнал о безвинно убитых, – это понимание пришло ко мне намного позже, – а тогда, как увидел все это обилие украденных ценностей. Именно с Нойшванштайна началась для меня та глава истории, которую нельзя забыть».

В сентябре 1945 года Джеймс Роример отправил Гарри Эттлингера в Хайльбронн, в ту самую шахту, которую в апреле он спасал от затопления. Звуки войны уже смолкли, но эхо ее еще звучало. Отель «Кронпринц», в котором жил Гарри вместе с двумя десятками других военных, был единственным уцелевшим зданием из целого квартала каменной застройки. На безлюдных улицах громоздились кучи мусора, который никто не убирал. В опустевшем центре города не было заметно никаких признаков жизни. Направляясь к шахте, Гарри ориентировался на железнодорожную станцию Бокинген, тоже полностью разрушенную. Напротив станции высилась бесформенная бетонная груда – все, что осталось от бомбоубежища. Вход в него был завален после разрушительной атаки союзников 4 декабря 1944 года. Убежище загорелось, заживо похоронив две тысячи прятавшихся внутри немцев.

Но шахта Хайльбронн благодаря Джеймсу Роримеру снова работала. В этом царстве глубокого сна она казалась единственным бодрствующим чудовищем. Насосы отремонтировали, и они исправно качали из подземелий воду, проникающую из реки Неккар. Вагонетки выносили на поверхность огромные куски соляной породы. Затем камень загружали в огромный плавильный котел, растапливали при температуре шестьсот пятьдесят градусов по Цельсию и снимали с поверхности кристаллы соли. Котел работал на коксе, который получали из каменного угля. Поскольку угля в шахте имелось в избытке, то и близлежащая фабрика по производству стекла тоже не бездействовала. Посреди страданий и разрухи, при том, что большинство людей не имело куска хлеба и крыши над головой, фабрика тысячами выплевывала новенькие бутылочки для «кока-колы».

Именно в Хайльбронне Гарри впервые осознал, какая огромная работа легла на плечи ПИИА. В городе было лишь два хранителя, и им предстояло достать из-под земли – в буквальном смысле слова – тонны произведений искусства. Операцией руководил хранитель памятников лейтенант Дэйл Форд, художник по интерьеру. Он дни напролет просиживал в кабинете возле лифта, прочесывая архивы Оперативного штаба; ему помогали три немца: искусствовед, администратор и бывший мелкий служащий Оперативного штаба Розенберга, во время войны работавший в Париже (и очень может быть, что в Жё-де-Пом – это так никогда и не прояснилось). Главной задачей Форда и компании было выуживать из шлака шедевры мировой культуры.

Гарри в свою очередь должен был доставлять их на поверхность. Каждое утро, миновав бомбоубежище и стекольный завод, он приходил к Форду и получал список предметов с указанием их местонахождения. Затем вместе с двумя немецкими шахтерами погружался на двести метров во тьму. В здешних местах действовали две шахты (вторая, Кохендорф, была расположена неподалеку), которые тянулись на километры под землей. В отсеках шахт было спрятано сорок тысяч ящиков, из которых Гарри должен был отбирать не менее десятка в день. Задача казалась непосильной, но ее выполнение облегчали два обстоятельства. Во-первых, записи Оперативного штаба были безупречны, и путь к каждому предмету был указан точно, вплоть до стеллажа, полки и номера ящика. Во-вторых, как и заверял в апреле главный инженер шахты Роримера, все произведения искусства хранились в меньших залах верхнего уровня. В гораздо более обширных нижних уровнях, по большей части затопленных во время или сразу после битвы за город, было сложено фабричное оборудование.

В шахте было темно и холодно. От главного коридора ответвлялись запутанные туннели, и, раз свернув не туда, ничего не стоило заблудиться. Бесконечные подземные залы сбивали с толку, но еще больше пугало то, что в каждом лежали сотни одинаковых коричневых ящиков, а в каждом из ящиков – картины, золотые монеты, бомбы, мины-ловушки… или личные вещи вроде семейных фотографий. Невозможно было предсказать, что окажется внутри. Так, проработав в шахте уже несколько недель, Гарри наткнулся на таинственную комнату, вход в которую был заделан кирпичом, и приказал снести кладку. Внутри оказались длинные ряды столов, уставленных бутылками. В каждой бутылке было немного прозрачной жидкости над толстым слоем осадка. Шахтеры сразу поняли – это был нитроглицерин. Включили сирену, и все бегом покинули шахту. Вниз отправились специалисты, которые с предельной осторожностью вынесли бутылки на поверхность. Шахтеры объяснили Гарри: еще немного, и нитроглицерин взорвался бы. Тот, кто возвел стену, именно на это и рассчитывал.

Но, несмотря на все опасности, миссия спасения шла своим чередом. После окончания войны встал вопрос: что делать с найденными в Германии и Австрии сокровищами? В итоге было решено вернуть все объекты культурного наследия, даже те, что изначально принадлежали Германии, законным владельцам. Союзники намеревались осуществить операцию по возвращению сокровищ как можно быстрее. Это понятно: армия не могла себе позволить разбрасываться людьми. Кроме того, ценность имущества, о котором шла речь, была беспрецедентной, и мир с замиранием сердца ждал: неужели союзники и правда вернут владельцам трофеи?

В конце лета генерал Эйзенхауэр дал на этот вопрос однозначный ответ. Никогда не забывая про своих союзников в Западной Европе, он отдал приказ организовать процесс переправки в те или иные страны самых главных шедевров, постепенно налаживая систематическую работу по возврату вывезенных ценностей. Первым на очереди был Гентский алтарь. За ним последовали и другие, в том числе знаменитые витражи Страсбургского собора, которые французы считают своей реликвией. Приказ передавался от командира к командиру, пока не достиг сидевшего в двухстах метрах под землей Гарри Эттлингера. Найти огромные витражи даже в Хайльбронне не составляло труда, но вот извлечь их на поверхность из действующего соляного рудника – эта задачка была посложней. С ней справились и взялись за упаковку: вышло 73 ящика. К середине октября витражи были внесены в опись, упакованы и готовы к перевозке. Но ехали они не в пункт сбора ПИИА – в сопровождении охраны их торжественно доставили прямо в Страсбург. 4 ноября 1945 года в честь возвращения витражей на родину состоялась торжественная церемония, во время которой Джеймсу Роримеру вручили орден Почетного легиона – он стал первым хранителем памятников, удостоенным столь высокой награды.

Гарри тем временем получил новое задание. Ведь нацистские грабежи не сводились только к кражам из музеев. Нацистские воры обирали частных лиц, отнимая у людей не только фамильные ценности, но и семейные реликвии. Семья Гарри Эттлингера тоже понесла от них ущерб. В октябре 1945 года он получил письмо от дедушки Оппенгеймера. Перед тем как в 1939 году бежать из Германии, опа спрятал в камере хранения под Баден-Баденом столь дорогую ему коллекцию книжных экслибрисов и гравюр. У него сохранилось название места, номер склада, комбинация замка – и надежда, что его личное сокровище переживет войну и вернется к нему. Прошло шесть лет, и вот его внук служит в Центральной Германии хранителем памятников и спасителем искусства. Опа Оппенгеймер надеялся, что Гарри сможет вернуть ему коллекцию, если она еще не погибла.

Возможность представилась Гарри в ноябре, когда в отель «Кронпринц» прибыл личный камердинер губернатора французской зоны оккупации Жак. Жак был специалистом по ремонту автомобилей и приехал на стажировку в расположенный в соседнем Штутгарте завод «Мерседес-Бенц». Гарри спросил, не подкинет ли он его в Баден-Баден, находившийся во французской зоне. Тот с радостью согласился.

Итак, погожим ноябрьским деньком Жак, рядовой Гарри Эттлингер и некто Айк – жертва холокоста, «усыновленный» отрядом, – сели в джип и отправились на поиск коллекции гравюр и экслибрисов. Они ехали чуть больше часа и без труда нашли дорогу к хранилищу. Открывая двери, Гарри почувствовал, как сердце подпрыгнуло у него в груди – точь-в-точь как в Бельгии в казавшийся теперь таким далеким день, когда сержант вызвал его из колонны, отправлявшейся на фронт. Здесь, в этих темных запылившихся комнатах, хранились чудеса, знакомые Гарри по детству в Карлсруэ: тысячи оригинальных экслибрисов, сотни оттисков немецких экспрессионистов и прекрасная копия Рембрандта. Все было в том же состоянии, как оставил опа Оппенгеймер.

Жак похлопал Гарри по плечу и предложил отпраздновать радостное событие: они отобедали форелью, только что выловленной из ручья, запивая ее местным вишневым шнапсом. Расставаясь с Жаком в Баден-Бадене, они были уже навеселе. Может, даже слишком. Айк, который особенно налегал на выпивку, не вписался в поворот на горном серпантине и съехал в кювет. Понадобилось десять человек, чтобы вытащить джип обратно на дорогу. У машины полетела тормозная система. Айк развернулся и, не включая мотора, покатил машину вниз, обратно в Баден-Баден, – 5 километров по извилистой дороге.

Гарри не спрашивал разрешения на отлучку, следовательно, оказался в самоволке. Ему грозило наказание, но главное: им с Айком было негде спать. К счастью, выяснилось, что у Жака есть знакомая, которая работает в лучшем отеле города. Она встретила их у черного хода и тихонько провела в единственное место, где никому не пришло бы в голову их искать, – в «люкс» на верхнем этаже. Ту ночь переживший холокост узник Освенцима и рядовой армии США, он же – немецкий еврей, спали в покоях, предназначенных для кайзера Германии.

Несколько недель спустя в Страсбург устремилась толпа желающих полюбоваться на возвращенные витражи, а в шахту Хайльбронн прибыл на военном грузовике очередной ценный груз. При помощи двух немецких шахтеров Гарри Эттлингер старательно запаковал его так же, как до того упаковывал витражи знаменитого собора и картины старых мастеров. Однако эта посылка предназначалась не правительству европейской страны и не знаменитому коллекционеру. Она отправилась в квартиру на третьем этаже старого дома 410 по авеню Клинтон в Ньюарке, штат Нью-Джерси. Сокровище семьи Оппенгеймеров-Эттлингеров вернулось домой с войны.

Глава 54

Спасители цивилизации

Германия, Британия, Франция, Америка и остальной мир. Вчера, сегодня и навсегда

После завершения Второй мировой войны перед Европой встала сложнейшая задача восстановления, потребовавшая напряжения всех ее сил. Следовало не только отстроить разрушенные города, но и создать условия, позволившие бы народам вернуть себе национальную идентичность. Одним из важнейших способов достижения этой цели стало возвращение на родину украденных нацистами предметов искусства. В одной только Южной Германии союзники обнаружили более тысячи хранилищ, а в них – миллионы произведений искусства и других сокровищ: церковных колоколов, витражей, реликвий, городских архивов, манускриптов, книг и целых библиотек, винных бутылок, золота, бриллиантов и даже энтомологических коллекций. Их упаковка, перевозка, каталогизирование, фотографирование, создание архивов и реституция в страну, откуда они были вывезены (за возврат законным владельцам несли ответственность власти этой страны), целиком легли на плечи ПИИА. Его сотрудники посвятили всему этому шесть долгих лет.

Они проделали огромную работу, но до сих пор остаются сотни тысяч предметов искусства, документов и книг, которые только предстоит найти. Наверное, самая знаменитая картина – это «Портрет молодого человека» кисти Рафаэля, украденный из собрания Чарторыйских в Кракове. Его последний известный владелец – нацист Ганс Франк, печально известный губернатор Польши. Десятки тысяч произведений искусства были уничтожены. Прежде всего – личная коллекция главы СС Генриха Гиммлера, которую штурмовые отряды СС успели сжечь до прихода британских войск. Похоже на то, что и знаменитая Янтарная комната Петра Великого, украденная нацистами из Екатерининского дворца под Санкт-Петербургом (тогда еще Ленинградом), стала жертвой войны и сгорела в Кёнигсберге во время артиллерийского обстрела. Осталось только несколько небольших мозаик, одна из которых всплыла в Бремене в 1997 году. Тысячи картин и прочих произведений искусства так и не нашли владельцев – иногда в силу того, что установить, у кого они были украдены, оказалось невозможно, иногда по той простой причине, что лиц, которым они принадлежали, не осталось в живых. И, увы, далеко не все музеи, которым эти предметы искусства достались на временное хранение, проявляли похвальное рвение, стремясь вернуть их законным владельцам. Со дня смерти Адольфа Гитлера прошло больше шестидесяти лет, но мы продолжаем жить в мире, над которым по-прежнему веет его тень. Многие личные вещи фюрера хранятся в музеях и частных коллекциях. Большая часть принадлежавших ему книг попала в библиотеку Конгресса США, в отдел особого хранения, еще восемьдесят томов хранятся в в отделе редких книг библиотеки Джона Хэя при университете Брауна. Картины и акварели вошли в коллекцию военного искусства Национального музея армии США. Оригиналы последней воли и политического завещания можно найти в Национальных архивах в Колледж-Парке, штат Мэриленд, и Имперском военном музее в Лондоне. Столь дорогой диктатору Дом немецкого искусства до сих пор находится в Мюнхене, хотя сейчас называется Домом искусств и в нем проходят выставки современных художников. Но истинные последствия трагедии, связанной с гитлеризмом, измерить куда сложнее: это пятьдесят миллионов любимых кем-то людей, которые так и не вернулись домой, не воссоединились с родными и не создали новых семей; это удивительные открытия, которым не суждено было свершиться, потому что ученые и изобретатели умерли слишком рано или так и не родились; это культурные ценности, обращенные в пепел волей человека, считавшего себя вправе делить людское сообщество на высшие и низшие расы.

В октябре 1945 года начался Нюрнбергский процесс, на котором верхушку гитлеровского правительства судили за преступления против человечества. Рейхсмаршал Герман Геринг, предполагаемый преемник Гитлера и его соперник в борьбе за культурное наследие Европы, был арестован американскими солдатами за несколько месяцев до этого, 9 мая 1945 года. На нем был парадный мундир, в руках – маршальский жезл, и он до последнего пытался добиться аудиенции у Верховного Главнокомандующего союзных сил Эйзенхауэра. Вместо этого его отвели в тюрьму в Аугсбурге. Как и остальные лидеры НСДАП, на судебном процессе он поначалу отрицал свою роль в организации холокоста, утверждая: «Я уважаю женщин и считаю, что убивать детей не по-мужски».

В конце концов он оказался одним из немногих, кто признал свое участие в худших преступлениях Третьего рейха.

Однако в том, что касалось его собрания произведений искусства, он продолжал все отрицать. «Из всех предъявленных мне обвинений, – рассказывал он психиатру Леону Голдесону, – наибольшую душевную боль причиняют мне обвинения в так называемых кражах шедевров мирового искусства».

В другой беседе с доктором Геринг утверждал: «Меня пытаются выставить грабителем произведений искусства. Но, во-первых, на войне все понемножку что-то грабят. Мои же так называемые кражи никогда не были незаконными. Я либо платил за них, либо мне поставляла их дивизия “Герман Геринг” совместно с комиссией Розенберга. Моя единственная слабость заключается в том, что я люблю окружать себя красивыми вещами; моя артистическая натура такова, что созерцание шедевров греет меня и помогает чувствовать себя живым. Но я всегда собирался передать эти сокровища <…> государственному музею после моей смерти или до нее, чтобы еще более приумножить славу немецкой культуры. С этой точки зрения я не могу увидеть в своих действиях ничего морально предосудительного».

Но настоящим ударом для заключенного в тюрьму рейхсмаршала стало известие о том, что его главная ценность, шедевр Яна Вермеера «Христос и блудница», которую он выменял на 150 других картин, была подделкой. Фальсификатора, Хана ван Меегерена, арестовали в Голландии за коллаборационизм и расхищение датского культурного наследия. Но когда оказалось, что он обвел вокруг пальца ненавидимого всеми рейхсмаршала, многие стали превозносить его как национального героя. Эту новость сообщил Герингу хранитель памятников Стюарт Леонард, который позже говорил, что, услышав ее, рейхсмаршал «выглядел так, будто впервые узнал о существовании зла». Рейхсмаршал воображал себя человеком эпохи Ренессанса, но в итоге оказался всего лишь невежественным и жадным глупцом.

Герман Геринг не стал опротестовывать свой смертный приговор в Нюрнберге. Он попросил только, чтобы его казнили с честью, через расстрел, а не через повешение, как простого уголовника. В просьбе ему было отказано. 15 октября 1946 года, в ночь перед казнью, окончательно сломленный рейхсмаршал покончил с собой при помощи ампулы цианистого калия. Как к нему попал яд, до сих пор неизвестно.

Альфред Розенберг, глава Оперативного штаба и первый расовый теоретик нацизма, абсолютно ни в чем не раскаивался и полностью отрицал соучастие в любых преступлениях. Он был признан виновным и казнен через повешение 16 октября 1946 года.

Эрнст Кальтенбруннер, глава гестапо, по итогам Нюрнбергского процесса был признан виновным в массовых убийствах мирных жителей, отборе и уничтожении расово и политически нежелательных элементов, создании концентрационных лагерей, использовании рабского труда и казнях военнопленных и во многих других чудовищных преступлениях. Он был казнен через повешение 16 октября 1946 года. Участие в спасении художественных сокровищ шахты Альтаусзее было, кажется, единственным хорошим делом, совершенным за всю его бесчестную и гнусную жизнь.

Ганс Франк, генерал-губернатор Польши, которого в конце войны схватили, обнаружив у него украденные шедевры, заново обратился в католицизм и даже испытывал какие-то угрызения совести за свое чудовищное правление вместе с остальными нацистскими главарями, но он так и не раскрыл тайну, где спрятан последний Рафаэль.

Альберт Шпеер, личный архитектор и друг Гитлера, практически в одиночку противостоявший приказу фюрера «Нерон», был единственным высокопоставленным нацистом, который выразил искреннее раскаяние в содеянном. Он был признан виновным в военных преступлениях и преступлениях против человечества и после ожесточенных судейских споров приговорен к двадцати годам тюрьмы. Когда в 1966 году его выпустили, он взялся за сочинительство. Три книги его воспоминаний о гитлеровском правлении, в особенности первая – «Третий рейх изнутри», стали бесценным источником информации для историков, занимающихся этим периодом. Шпеер умер от инсульта в 1981 году.

Август Айгрубер был арестован в мае 1945 года. Его судили на 1-м процессе Маутхаузена в марте 1946 года. Он был признан виновным в военных преступлениях, совершенных в концентрационном лагере Маутхаузен, в том числе в казнях военнопленных. Большая часть используемых против него доказательств была найдена в архивах в соляной шахте в Альтаусзее – возможно, это и была настоящая причина, по которой он так стремился ее уничтожить. 28 мая 1947 года он отправился на виселицу, ни в чем не раскаявшись. Его последними словами было: «Хайль Гитлер!»

Герман Буньес, историк искусства, который в Париже продал душу и пытался выкупить ее обратно, рассказав хранителям памятников Поузи и Керстайну про Альтаусзее, повесился на оконной решетке своей тюремной камеры 25 июля 1945 года. Керстайн впоследствии рассказывал, и бесчисленные историки повторяли вслед за ним, что, прежде чем покончить с собой, Буньес застрелил жену и детей. Но это неправда. Он оставил своих родных без гроша, напуганными и несчастными в голодающей разрушенной войной Германии, но живыми и невредимыми. На самом деле его жена Хильдегард умерла лишь в августе 2005 года. Перед тем как сойти в могилу, она объявила: «Мой муж не был нацистом, он был идеалистом».

Бруно Лозе, представитель Геринга в Оперативном штабе Розенберга в Париже, был арестован Джеймсом Роримером 4 мая 1945 года. Роример нашел его имя в книге учета в Нойшванштайне и узнал, что Лозе проживает в санатории в расположенной неподалеку деревне. Поначалу Лозе пытался выдать себя за простого капрала люфтваффе (его официальное звание), но ему не удалось одурачить Роримера, предупрежденного Розой Валлан, что ему предстоит иметь дело с «двуличным лживым подонком». «Капрал» отправился в тюрьму.

Лозе признал, что принимал участие в действиях Оперативного штаба в Жё-де-Пом, но настаивал на том, что не делал ничего плохого. Он служил Герингу, следовательно, действовал целиком в рамках закона. Как же он был разочарован, когда следователи начали в подробностях описывать ему все злодеяния Геринга, включая тот факт, что рейхсмаршал не заплатил за картины. Лозе преклонялся перед Герингом, и ему было больно узнать, что его шеф оказался настолько жаден, что не заплатил за вывезенные произведения искусства даже те абсурдно низкие цены, что назначили перепуганные парижские аукционисты.

В обмен на снисхождение Бруно Лозе свидетельствовал против своих «коллег по грабежу» и помог французам обнаружить несколько важных тайников (оба его главных соратника, Курт фон Бер и Герман Буньес, покончили с собой). В 1950-м его выпустили из тюрьмы, вскоре после чего он стал «законным» торговцем произведениями искусства в Мюнхене. В середине 1950-х годов он публично отрицал участие в любого рода преступлениях и усердно работал над восстановлением своей репутации. Немало сил он тратил также на шантаж и преследование своего главного обвинителя Розы Валлан. В 1957 году Валлан писала Роримеру, с которым всю жизнь поддерживала дружеские связи: «Лозе, который строит перед тобой жертву, совсем иначе ведет себя в Мюнхене, если верить сообщениям, которые до меня доходят, и снова превращается в нациста, жаждущего мести и отрицающего реституции. К примеру, он публично жалеет, что не последовал приказам фон Бера и не устранил (путем депортации и казни) меня, как тот планировал. В Германии это ничтожество, якобы вынужденно повиновавшийся нацистским приказам, делал вид, что оскорблен в лучших чувствах лишь потому, что его заставили отвечать за свои поступки».

Лозе умер в марте 2007 года в возрасте 95 лет, прожив последние десятилетия своей жизни в относительной тишине и безвестности. В мае 2007 года была обнаружена принадлежащая ему ячейка в швейцарском банке в Цюрихе. Внутри хранилась картина Камиля Писарро, украденная гестапо в 1938 году, и несколько картин Моне и Ренуара. Согласно записям банка, с 1983 года из ячейки забрали еще не менее четырнадцати полотен. Международное расследование продолжается.

Остаются еще второстепенные «герои» Альтаусзее. Это обычные люди, чьи имена для многих остались неизвестными и которые выбрали свой собственный путь в послевоенном хаосе. Все они состояли в НСДАП. Впрочем, активным членом партии никто их них не был. В 1930-х годах в Австрии и Германии заниматься профессиональной деятельностью можно было, только вступив в НСДАП. Так что «денацификация» послевоенной Германии коснулась не одних злодеев и подонков, но и уничтожила многих невинных, а иногда даже героических людей.

Одним из них был Отто Хёглер, главный инженер соляной шахты Альтаусзее, благодаря которому Пёхмюллер смог привести в действие взрывчатку. Хёглер был арестован 9 мая 1945 года, на следующий день после прибытия американцев. Интересно, что копия рапорта о его аресте была отправлена доктору Михелю с припиской, что рапорт был подписан «искренне преданными делу» людьми. Не Михель ли позаботился убрать Хёглера, чтобы вся слава спасения шахты досталась ему одному? Этого мы никогда не узнаем. Как бы то ни было, Хёглер попал за решетку. В декабре 1945 года его освободили, но через три месяца снова арестовали.

В 1947 году Хёглера выпустили из тюрьмы. Несколько лет он работал дератизатором, затем, обив множество порогов, в 1951 году снова был принят на шахту, но с одним условием: никогда и никому ничего не рассказывать об истории спасения произведений искусства. Только в 1963 году, уйдя на пенсию, он начал бороться за то, чтобы люди узнали правду. Но борьба его не увенчалась успехом. В 1971 году он написал письмо в журнал, напечатавший большую статью о спасении шахты, не имевшую ничего общего с реальностью. «Только одно в вашей статье является правдой – что спасителю шедевров мирового искусства так и не было воздано должных почестей (разве что паре-другой мошенников, занявших его место), и, возможно, именно по этой причине заслуживающий нашей благодарности поступок превращается в сюжет для бульварного чтива». В 1972-м он предпринял последнюю попытку и вместе с несколькими шахтерами составил подробный рассказ о том, что именно произошло в апреле–мае 1945 года. Австрийское правительство вежливо приняло документ и… положило его под сукно. В 1973 году Отто Хёглер умер.

Доктору Герберту Зайберлю, австрийскому чиновнику, который с самого начала состоял в заговоре с Пёхмюллером, было запрещено работать в своей области, поскольку он состоял в НСДАП. Он пытался рисовать рождественские открытки и писать, осваивал – без особого успеха – ремесло реставратора. Доктор Герберт Зайберль умер в 1952 году в возрасте сорока восьми лет, оставив вдову и четырех детей. Его семью спасли от нищеты миссис Бонди и мистер Оппенгеймер, благодарные обладатели спасенных из шахты Альтаусзее произведений искусства.

Реставратор Карл Зибер продолжал работать на шахте и стал одним из важнейших источников информации для американцев. Сам он публично никогда не рассказывал о своей роли в спасении шахты, но его версия событий была изложена хранителем памятников Томасом Карром Хауи-младшим, который написал книгу «Соляные шахты и замки». Именно из-за этой книги многие стали считать, что скромный реставратор – главный спаситель произведений искусства. Американцы помогли Зиберу вернуться на родину, в Германию, способствовали его освобождению из-под домашнего ареста, но он больше никогда не занимался реставрацией. Умер он в 1953 году.

Увы, наихудшая из судеб выпала директору шахты доктору Эммериху Пёхмюллеру, подлинному герою Альтаусзее. Его арестовали 17 июня 1945 года, обвинив в попытке взорвать сокровища Альтаусзее. Во время допроса американский офицер избил его так, что Пёхмюллер потерял шесть зубов и не мог стоять на ногах. В ноябре 1945 года его сестра пробилась в австрийское министерство образования. Она показала чиновникам дневник брата, в котором были подробно описаны все его действия в шахте.

– Все, что пишет ваш брат, – правда, – ответил ей адвокат. – Мы все проверили. Но мы не в силах способствовать его освобождению.

В июле 1947 года Пёхмюллер наконец вышел на свободу, намереваясь вернуть себе доброе имя. Осенью он обвинил доктора Михеля во лжи, которую тот распространял в газетах в течение двух лет. 15 декабря 1947 года Михель отправил в австрийское правительство письмо, в котором признал истинную роль Пёхмюллера в спасении шахты (позже он отрекся от этих слов, единственной правды, которую когда-либо говорил об Альтаусзее). Майерхоффер, еще один инженер, помогавший заложить взрывчатку, подтвердил, что Пёхмюллер был патриотом и героем. Полицейское расследование событий в шахте не нашло в действиях директора признаков злоупотребления властью или симпатии к нацистам. Архиепископ Венский просил о снисхождении к нему, а его официальное досье в австрийском правительстве гласило, что он «сыграл выдающуюся роль в спасении сокровищ мирового искусства». Но, несмотря ни на что, в 1949 году прошение Пёхмюллера об «акте милосердия» (снятии с него всех обвинений в незаконной деятельности в пользу нацистов) было отклонено. Оно прошло все инстанции вплоть до президента, но он отказался его подписать. Видимо, на решение президента повлияли силы, которым была выгодна ложь об Альтаусзее.

Без амнистии Пёхмюллер не мог устроиться на работу. Он вступил в НСДАП в 1932 году, а в 1934-м его сделали почетным членом Национал-социалистического механизированного корпуса – организации, куда входили по большей части аполитичные предприниматели. Теперь же это обернулось для него запретом на работу в Германии и Австрии. В 1950 году немецкий суд постановил вычеркнуть почетных, но не активных членов нацистских организаций из списков бывших нацистов. Теперь Пёхмюллер мог предпринять новые попытки, но на нем оставалось клеймо, которое не позволяло рассчитывать на постоянную работу. Безработный, оклеветанный, обнищавший, он вдобавок ко всему столкнулся с серьезными личными проблемами – у него пошатнулось здоровье.

Наконец небольшое издательство согласилось выпустить его книгу «Мировые сокровища искусства в опасности», которую он без всякого успеха издал на собственные средства в 1948 году. Карл Зибер поддержал его, написав, что «все изложенные здесь факты, которым я сам являюсь свидетелем, – правда. Что до фактов, свидетелем которых я не был, то они подтверждаются рассказами известных мне людей, так что, вне всякого сомнения, доктор-инженер Э. Пёхмюллер приложил все усилия, чтобы изложить события объективно и достоверно». Но никто не обратил особого внимания на эту книгу. Тираж был крошечным – например, сегодня найти ее необычайно трудно (но не невозможно, как мы убедились на собственном опыте).

Доведенный до полного отчаяния Пёхмюллер обратился в суд, поскольку, согласно австрийскому закону, каждый, кто спас предметы искусства не для личной выгоды, мог требовать десять процентов от их стоимости в качестве награды. Хотя Пёхмюллер неоднократно заявлял, что деньги ему не нужны, и добивается он только амнистии и справедливости, пресса и заинтересованные лица вроде доктора Михеля немедленно обрушились на него, обвиняя в алчности.

В 1950-е годы Пёхмюллер продолжал выдвигать иск за иском, стремясь вернуть свое доброе имя. В 1954 году он был признан «менее виноватым», что означало разрешение на работу в прежней должности. В 1955 году он наконец нашел себе занятие, но в Германии, а не в любимой Австрии. Последнюю попытку обелить себя он предпринял в 1959 году в письме австрийскому правительству: «Я хотел бы, чтобы мои усилия по спасению сокровищ мирового искусства были официально признаны, чтобы мое величайшее желание работать в Австрии на соответствующей моим знаниям должности <…> было удовлетворено. За одно это я готов отдать все остальное». Ответа не последовало.

Доктор Эммерих Пёхмюллер умер в 1963 году от сердечного приступа. Его заслуги так и не были признаны. Годы борьбы за справедливость сломили его физически и психологически.

Но и доктору Герману Михелю не удалось уйти от наказания. Хотя его и восстановили в прежней должности директора венского Музея естественной истории, отношение к нему было настороженное. В 1945 году ему удалось убедить Министерство образования, что он вступил в НСДАП лишь для того, «чтобы успешнее поддерживать движение Сопротивления в музее». Но Министерство внутренних дел ему одурачить не удалось, и в 1947 году он попал в список бывших нацистов.

В 1948 году, когда стала известна версия Пёхмюллера, от Михеля потребовали представить письменное объяснение всех его действий в Альтаусзее. Он тянул до 1950 года и даже тогда сдал только краткий черновик. На все вопросы он отвечал, что ему угрожал Пёхмюллер, который хотел получить свой куш.

Правительство так и не приняло его доклад, но необходимость тащить на себе груз огромной лжи в итоге подкосила Михеля. Он начал срываться на знакомых и даже подал в суд на одного из кураторов, обвинив того в воровстве. Признавая подсудимого куратора невиновным, судья добавил: «Что касается свидетеля, доктора Михеля, суд считает необходимым заявить следующее. Показания свидетеля были осознанной ложью. Он также пытался склонить ко лжи других свидетелей и потому признается виновным в подстрекательстве к лжесвидетельству».

В декабре 1951 года, пока шло расследование, Михеля отправили в административный отпуск. В мае 1952-го он был вынужден до времени отправиться на пенсию. В октябре 1965 года он умер. Он ушел с позором, что не помешало музею, отчаянно пытавшемуся отмыться от расистских выставок времен нацизма, заявить в 1987 году: «Доктор Михель вместе с прочими борцами за свободу предотвратил уничтожение сокровищ мирового искусства [в Альтаусзее] ».

Что до Жака Жожара, то спасение государственных художественных коллекций Франции от фашистов сделало его национальным героем. Он был произведен в командоры ордена Почетного легиона, получил медаль Сопротивления и был назначен генеральным секретарем по вопросам культуры во французском правительстве Андре Мальро, сформированном после освобождения от оккупации. В 1955 году, провожая его на почетную пенсию, представители Академии художеств воспевали его как защитника искусства: «Перед ним лежит будущее, освещенное великолепием спасенных им шедевров».

Но в отличие от многих других важных фигур музейного мира Франции Жожар не оставил нам письменного рассказа о своих днях на посту директора Национальных музеев Франции или своей роли в спасении культурного наследия страны. Он благоразумно считал, что те, кто молчит, достигают гораздо большего, чем те, кто слишком много говорит. Единственное оставшееся от него письменное свидетельство о войне – семь страниц, посвященных деятельности Розы Валлан во время немецкой оккупации Парижа. Составил ли он этот документ по ее просьбе или самостоятельно решил предпринять некоторые шаги, чтобы снять возникшие на ее счет подозрения, неизвестно. Но он, конечно, продолжал ее защищать.

В 1967 году Жак Жожар скончался от сердечного приступа. Ему было семьдесят два года. Его друг, знаменитый историк Андре Шамсон, сказал в надгробной речи: «Кульминацией [его жизни] стали годы оккупации, долгий момент истины, когда на кону стояло все, и судьба зависела только от смелости и здравого рассудка. <…> [Он] сражался как истинный боец, сохраняя ясный ум и умение убеждать, честно служа обязательствам, которые взял на себя сам в дополнение к долгу перед родиной…» В 1974 году ограниченным тиражом была напечатана книга сентенций Жожара. Одна из них гласила: «Не важно, испытываешь ли ты страх, если тебе удается это скрывать. Тогда ты – храбрец». И еще одна: «Есть битвы, которые можно проиграть с честью; но, уклоняясь от боя, точно потеряешь честь». Его друг Альбер Анро, один из лидеров французского Сопротивления, вспоминал лаконичный и элегантный девиз Жожара для всех сотрудников Лувра: «Беречь!»

Граф Франц фон Вольф-Меттерних, который помогал Жожару противостоять нацистам, тоже почитался французами как герой. После войны он помогал союзникам возвращать произведения искусства в Германию. Затем поступил на службу в Министерство иностранных дел Западной Германии, где занимался розыском украденного. В 1952 году возглавил знаменитую библиотеку Герциана в Риме – немецкую библиотеку, которая была конфискована Гитлером. Умер Меттерних в 1978 году.

Роза Валлан, главный информатор Жака Жожара, продолжала сражаться за культурное наследие Франции еще долгое время после того, как Джеймс Роример покинул Париж. 4 мая 1945 года, спустя месяц после того, как он получил назначение в 7-ю армию США, Валлан была зачислена в 1-ю армию Франции. «Вдоль [немецких] дорог, – писала она, – я наблюдала душераздирающие картины: процессии беженцев, похожих на призраки, как пять лет назад [при эвакуации Парижа в 1940 году]. <…> Снова те же страдания <…> Увидев их, я утратила то четкое представление о враге, которое прежде подпитывало меня. Я поняла, что мы только тогда сможем по-настоящему насладиться свободой, когда оставим позади ужасы войны».

Между 14 и 16 мая 1945 года, всего неделю спустя после Джеймса Роримера, она прибыла в Нойшванштайн. Наконец-то она здесь, в этом почти легендарном месте, ради которого столько раз рисковала жизнью! Но дальше ворот Розу не пустила американская охрана. Солдаты понятия не имели, кто перед ними, зато хорошо помнили строгий приказ Роримера: никаких посторонних на территории замка. Сам хранитель памятников находился далеко, на другом задании, смысла спорить с солдатами не было. Роза Валлан развернулась и ушла.

Но только в тот день. Она задержалась в Германии еще на несколько лет, на должности офицера службы изящных искусств при 1-й армии Франции. В мужской компании она чувствовала себя как рыба в воде. Сохранились ее бесчисленные фотографии в капитанской форме среди других офицеров на пунктах сбора ПИИА: на лице – неизменная улыбка, в руке – сигарета.

Роза Валлан никогда не была «скромным, застенчивым» куратором, в которые ее записала история. Она была неутомимым борцом за возвращение культурных ценностей. Она могла слиться с окружением, когда это было необходимо, но не боялась подвергать критике чьи угодно действия, как не побоялась бросить вызов Бруно Лозе, заявившему, что ее «расстреляют за малейшую оплошность». После 1951 года, вернувшись из Германии домой, Валлан продолжала разыскивать украденные у французов произведения искусства. Успехи, достигнутые ею в этом и других начинаниях, доказали, что она была не хрупким цветком, а умной, отважной, решительной и смелой женщиной, страстно любившей свое дело и верной своему долгу.

За свои заслуги Валлан получила орден Почетного легиона Франции и медаль Сопротивления. Она также была принята в командоры ордена Искусств и литературы, став одной из самых титулованных женщин Франции. От США ей досталась президентская медаль Свободы, от ФРГ – орден «За заслуги». В 1953 году, после двадцати лет служения французской культуре, она наконец была назначена куратором. В 1961 году вышла ее книга «Фронт искусства», на основе которой в 1965 году был поставлен фильм «Поезд» с Бертом Ланкастером в главной роли. Фильм, в основу сюжета которого были положены события, связанные со спасением художественного поезда, обращался с фактами довольно вольно: и музей Жё-де-Пом, и мадемуазель Виллар (ее прототипом послужила Роза Валлан), удостоились в нем только краткого упоминания.

Несмотря на все титулы и медали, Роза Валлан так никогда и не добилась во Франции ни славы, ни широкого признания. Отчасти это объяснялось ее социальным статусом: скромная женщина, выросшая в маленьком городе, она работала в области, в которой преобладали мужчины-аристократы. Но еще важнее было другое. Как сказал Жак Жожар, «мадемуазель Валлан осознано рисковала жизнью, чтобы спасти от уничтожения и вернуть людям десятки тысяч произведений искусства, для чего она активно сотрудничала с американцами». Для многих французов это звучало почти непатриотично. Современников начала раздражать ее неутомимость в преследовании нацистов и розыске украденных произведений искусства. В то время многие были бы рады забыть ужасы войны; но Роза ничего не забывала и никого не оставляла в покое. Несмотря на поддержку Жожара, Роза Валлан была обречена на роль вечного изгоя.

Последние два десятилетия жизни Валлан прошли относительно спокойно. Она скончалась 18 сентября 1980 года. После публичного прощания в соборе Дома инвалидов ее похоронили на простом деревенском кладбище в родном Сент-Этьенн-де-Сен-Жуаре. Ее коллега по Лувру Магдалена Ауэрс вспоминает:

«Коллеги ее не понимали и часто ей завидовали. Нас, то есть тех, в ком она вызывала восхищение, было совсем немного. В день ее похорон в Доме инвалидов список пришедших отдать ей почести ограничился главой администрации Национальных музеев, главным куратором отдела рисунка, парочкой музейных работников и мной. К этой женщине, которая рисковала своей жизнью ради убеждений, которая прославила корпус кураторов и спасла имущество стольких коллекционеров, многие питали безразличие, если не враждебность».

27 апреля 2005 года, спустя 50 лет после окончания войны, на южную стену Жё-де-Пом наконец была прибита мемориальная доска в память об исключительном вкладе Розы Валлан в дело «сохранения малой части красоты этого мира».

Но если французы так и не смогли воздать должное Розе Валлан, это сделали за них ее коллеги по Службе памятников. В последующие годы они неоднократно отзывались о Розе как о героической фигуре военного времени и одном из немногих незаменимых специалистов в деле охраны памятников. Они были убеждены, что без нее, возможно, не удалось бы разыскать не только тысячи украденных из Франции произведений искусства, но и обнаружить имеющие огромное значение архивы Оперативного штаба.

Как и Валлан, хранители продолжили работу по охране памятников искусства и после окончания военных действий, впрочем, их служба продлилась недолго.

21 августа 1945 года Гентский алтарь покинул мюнхенский пункт сбора и отправился в Бельгию. Это было самое важное произведение искусства из всех, украденных немцами, и потому его первым вернули законным владельцам. Был назначен особый рейс, все двенадцать панелей закрепили в пассажирском отделении самолета. Оставалось место только для одного пассажира: хранителя памятников Роберта Поузи.

В два часа ночи 22 августа самолет приземлился на британской военной базе в Бельгии. Ожидалось, что он сядет в аэропорту Брюсселя несколькими часами ранее, но планы смешались из-за непогоды. Так что вместо торжественного приема, подготовленного бельгийским правительством, Поузи увидел совершенно пустое летное поле. Ему удалось дозвониться до американского офицера, который собрал в бельгийских барах дюжину-другую солдат. Под проливным дождем панели были выгружены и отвезены в Королевский дворец в Брюсселе. Их доставили в половине четвертого утра, и через несколько часов после этого из дворца вышел Поузи с квитанцией о доставке в руках. Затем он ненадолго отправился в Париж, а когда вернулся в штаб 3-й армии США, командир передал ему награду: орден Леопольда, высшую государственную награду Бельгии, которую ему должны были вручить на церемонии в честь прибытия алтаря. Позже его удостоили также французского ордена Почетного легиона.

На этом, впрочем, военные подвиги Поузи закончились. После завершения военных действий он скучал и постоянно ссорился с новыми хранителями. В начале мая, незадолго до конца войны, он презрительно отзывался о тех, кто не на фронте: о них, мол, «не стоит и думать. Если они где-то далеко в Англии, то это просто гражданские в форме». В Германии, которая теперь тоже стала миром «гражданских», он не находил себе места. Ему милее была железная дисциплина генерала Паттона, который требовал, чтобы завтрак всем бойцам 3-й армии, включая хранителей, подавали рано утром, как во время войны. А новоприбывшие хранители предпочитали подольше поспать. Хуже того, они наняли грудастую немецкую секретаршу, несмотря на строгий запрет принимать на работу немцев (даже пышногрудых блондинок). Поузи ее уволил.

Поузи покинул Европу в сентябре 1945 года, всего через месяц после возвращения Гентского алтаря и за три месяца до того, как в декабре его учитель и кумир генерал Джордж С. Паттон-младший умер от ран, полученных в автокатастрофе под немецким Мангеймом. В 1946 году Поузи вернулся к работе архитектора, став старшим консультантом в известной фирме «Скидмор, Оуингс и Меррилл». Он построил такие знаменитые небоскребы, как здание корпорации «Карбайд» и Левер-хаус в Нью-Йорке, а также Уиллис-Тауэр в Чикаго. Вышел на пенсию в 1974 году и умер в 1977-м.

Его напарник Линкольн Керстайн, который не верил, что из Германии удастся выбраться «до пенсии», в сентябре 1945 года был освобожден от военной службы в связи с особыми обстоятельствами – у его матери диагностировали рак – и вернулся в Америку. В 1946 году он вместе со своим партнером по бизнесу хореографом Джорджем Баланчиным основал Балетное общество (в 1948-м оно было переименовано в «Нью-Йорк Сити балет») – одну из лучших и самых известных балетных трупп ХХ века. До 1989 года Керстайн оставался ее генеральным директором. В 1964-м он опубликовал сборник своей военной поэзии «Стихи рядового первого класса». Но в целом он редко вспоминал годы службы в Европе, даже несмотря на то что еще несколько лет переписывался с Поузи и думал написать вместе с ним книгу. Ему удалось даже уговорить Стаута стать соавтором книги о хранителях памятников: «Это будет не книжка с картинками, а история». Но Керстайн не обольщался по поводу собственной роли в этих событиях и чувствовал вину за то, что не столкнулся с большими опасностями. Он был из тех людей, которые склонны преуменьшать собственные достижения.

К концу жизни Линкольн Керстайн считался одним из культурных героев своего поколения и, возможно, самым заметным покровителем искусств. «Он принадлежал к тем редким талантам, – писала критик Клементина Крисп, – которым близки все художественные сферы своего времени. Балет, кино, литература, театр, живопись, скульптура, фотография – он всему уделял внимание». В 1984 году Рональд Рейган вручил ему президентскую медаль Свободы. Керстайн также получил Национальную медаль искусств (1985) и разделил с Баланчиным Золотую медаль за заслуги от Национального общества литературы и искусств. Линкольн Керстайн умер в 1966 году в возрасте 88 лет.

Уокер Хэнкок покинул Европу в конце 1945 года, вскоре после того, как основал пункт сбора в Марбурге. Он вернулся домой и построил дом, о котором столько мечтал на войне. Они с Саймой жили и работали в Глостере, штат Массачусетс, до конца жизни. Уокер вернулся к преподаванию в Пенсильванской академии изящных искусств и прослужил там до 1967 года. Он также оставался крайне востребованным скульптором. Главным его трудом может считаться Пенсильванский мемориал войны, расположенный на железнодорожной станции «30-я улица» в Филадельфии. Законченный в 1952 году мемориал, посвященный тысяче тремстам работникам железной дороги, погибшим во Вторую мировую войну, представляет собой фигуру солдата, поднимающегося ввысь в объятиях архангела воскрешения Михаила. Одной из последних его работ был официальный бюст Джорджа Буша-старшего.

Хэнкок был награжден Национальной медалью искусств (ему вручил ее Буш-старший) в 1989 году и президентской медалью Свободы в 1990-м. Его жена Сайма умерла в 1984 году, Уокер Хэнкок пережил ее на 14 лет и умер в 1998-м в возрасте девяноста семи лет, обожаемый всеми, кто его знал. Ему до конца дней удалось сохранить свой вечный оптимизм – в 1997 году он писал: «Хотя я прожил на редкость счастливую жизнь и мне всегда способствовала удача, я тоже несу на себе тяжкий груз воспоминаний, иногда трагических. Но я твердо избрал для себя путь, который на старости лет может считаться обязательным, – стараться как можно меньше думать о таких вещах».

Джеймс Роример оставался в Европе до начала 1946 года как глава Западного военного округа ПИИА 7-й армии США. Затем он вернулся в музей Метрополитен в Нью-Йорке и в 1949 году стал главой «Клуатров» – здания, хранившего музейную коллекцию средневекового искусства, которое он сам еще молодым куратором помогал открывать. Как следовало из его писем домой, он собирался писать книгу. После нескольких неудачных попыток в 1950 году воспоминания о его службе в ПИИА были наконец опубликованы по названием «Выживание». К тому времени страна была переполнена военными мемуарами, и книга не нашла читателя. Это был редкий случай разочарования в жизни, состоявшей из непрерывных успехов. В 1955 году Джеймс Роример, не потерявший ни проницательности, ни работоспособности, стал преемником Френсиса Генри Тейлора в должности директора художественного музея Метрополитен – одной из самых высоких в мире американских музеев.

Во многих смыслах Джеймс Роример был нужным человеком в нужном месте, но вряд ли эти совпадения можно считать случайными, поскольку энергия, ум и целеустремленность таких людей обыкновенно помогают им найти себя в этом мире. В конце 1940-х – начале 1950-х США из культурной провинции превратились в один из центров мировой культуры и искусства. Благодаря Второй мировой войне миллионы американцев познакомились с искусством и архитектурой Европы и Азии, и из этого знакомства мгновенно выросли интерес и преклонение перед искусством, которые в обычной ситуации взращивались бы поколениями. «Обновленная» нация впервые и вдруг столкнулась с массой людей, которые жаждали учиться, удивляться и просто наслаждаться живописью, музыкой и скульптурой. Хранители памятников, которых и самих просветил их заморский опыт, были в числе первых, кто мог утолить эту жажду. С тем же умением смотреть в будущее и дипломатией, какие он демонстрировал в ходе войны, Джеймс Роример направил энтузиазм толпы на то, чтобы сделать из Метрополитена музей мирового уровня, превратив входящую в его комплекс библиотеку Уотсона в одну из крупнейших художественных библиотек страны и приобретя для коллекции музея такие ключевые шедевры, как «Аристотель с бюстом Гомера» Рембрандта и «Благовещение» одного из старых голландцев – Робера Кампена. Во времена правления Роримера музей Метрополитен пережил невероятный приток посетителей: от двух до шести миллионов человек в год.

Джеймс Роример гордился своей службой в ПИИА и практически никогда не снимал армейских сапог – он носил их и на работе, и с костюмом, и со смокингом. Его смерть во сне от сердечного приступа в 1966 году стала огромной потерей для всего художественного мира. Ему было всего шестьдесят лет.

Прощание проходило в его любимых «Клуатрах». Церемонию посетили более тысячи многочисленных друзей и поклонников Джеймса Роримера, ведь его знали во всем мире. «Он был погружен в историю, – говорил в своей речи его друг и коллега по ПИИА Шерман Ли, – и черпал из нее добродетели терпения и неуклонного следования цели. Он обладал тончайшим вкусом, он знал и мог измерить цену культурного наследия, и как бы стремительны ни были перемены кругом, он всегда пытался сохранить это наследие, чтобы каждый имеющий глаза мог его увидеть».

Впрочем, еще лучше кредо Роримера можно выразить его же словами. Когда его спросили о секретах успеха, он ответил: «Удачный старт, желание – даже страстное стремление – работать за пределами обязанностей, игра только по-честному и умение распознавать возможности еще до их появления. Иными словами, важно найти курс и твердо его держаться». Он точно так же мог бы отнести эти слова к службе ПИИА и своей роли в ней.

К лету 1946 года только двое хранителей памятников первого призыва оставались в Европе: те, кто там погиб.

Уолтер Хачтхаузен, убитый в Западной Германии, был похоронен на Американском военном кладбище в голландском городе Маргратене. В октябре 1945 года его родной университет в Гарварде получил письмо от Фриды ван Шаик, которая подружилась с Хачтхаузеном во время его пребывания в Маастрихте вместе с 9-й армией США и теперь ухаживала за его могилой. «После нашей первой встречи он несколько раз бывал в нашем доме и стал близким другом семьи. <…> Нас невероятно опечалило известие о его внезапной смерти. <…> Я бы очень хотела связаться с его семьей. Он похоронен на большом Американском военном кладбище в голландском Маргратене (в шести милях от моего дома), и я присматриваю за его могилой. <…> Знаете ли вы адрес его матери? Я буду крайне признательна, если вы поделитесь им со мной». Один из начальников штаба писал его матери: «В последний раз, когда я видел его в Маастрихте в прошлом феврале, он казался таким довольным своей работой и так гордился ею. Вы – как и все мы – можете гордиться им. Это невосполнимая утрата». Так что Уокер Хэнкок был прав, когда говорил, что «те немногие – и друзья, и враги, – кто видел его за работой, благодаря ему останутся лучшего мнения о человечестве».

Рональд Бальфур был похоронен на британском кладбище под немецким Клеве. В 1954 году на восстановленное здание городских архивов повесили мемориальную доску с его портретом и словами: «Майор Рональд Э. Бальфур, преподаватель Кинг-колледжа в Университете Кембриджа, погиб в бою в марте 1945 года в районе Клостер-Шпик. Британский офицер Службы охраны памятников, он спас бесценные средневековые архивы и предметы искусства из городов Нижнего Рейна. Мы чтим его память». Через десять лет после смерти Бальфура в Клеве приехала его мать. Городские власти заверили ее, что «высоко чтят память этого прекрасного человека», и пообещали «приложить все усилия, чтобы за его могилой всегда был особый уход». Но вряд ли эти слова могли примирить ее с утратой сына.

Последним хранителем памятников на действительной службе оставался конечно же Джордж Стаут. В конце июля 1945 года он покинул Европу, отправившись в Америку, но всего на два месяца. Потом он попросил перевода на Тихоокеанский фронт – и получил его. В октябре 1945 года он прибыл в Токио, где служил главой Службы изящных искусств и памятников в главном штабе Верховного командования союзных сил. В середине 1946 года он уехал из Японии. За все свои заслуги он получил Бронзовую звезду и Похвальную медаль армии США.

После службы в Японии Стаут ненадолго вернулся в гарвардский Музей Фогга. Затем он был назначен директором Вустерского музея искусств в Массачусетсе, а оттуда перешел в Музей Изабеллы Стюарт Гарднер в Бостоне, который обладал постоянной коллекцией и поэтому идеально ему подходил.

Когда Джордж Стаут вышел на пенсию в 1970 году, он был известен во всем мире как один из главных специалистов по консервации. В 1977 году он опубликовал статью о своих первых опытах в Музее Фогга, который к тому времени уже называли «первым по художественной консервации в Америке». В 1978 году профильные журналы воспевали Стаута и его коллегу-химика Джона Геттенса как «отцов-основателей Фогга», положивших начало новой эпохе консервации. Другой журнал провозгласил, что главным достижением Стаута было примирение новых технологий с «эстетической чуткостью традиционного искусства консервации и исторической науки». Иными словами, при всей своей способности идти в ногу со временем Джордж никогда не забывал, что живые люди гораздо важнее машин.

Однако о годах его службы на Второй мировой войне никто почти ничего не знал. Главным образом потому, что сам Стаут почти никогда о них не распространялся. Когда в начале 1978 года к нему пришли из Смитсоновского института брать интервью для Архива американского искусства, Стаут, как всегда скромничая, сказал, что был призван для работы в Службе памятников и выполнял свой долг, как обычный солдат. Он ни словом не упомянул, что больше, чем кто-либо другой, сделал для создания этой службы. Когда в 1978 году Стаут умер, в его некрологе говорилось только, что он был «известен во всем мире как один из создателей и главных экспертов в области художественной реставрации» и что во время Второй мировой войны он участвовал в разработке техники камуфляжа, а после этого «был приписан к командованию генерала Дуайта Д. Эйзенхауэра и служил в Отделе памятников, изящных искусств и архивов».

Но те, кто был знаком с ним лично, не сомневались в той огромной роли, какую он сыграл в ПИИА и в деле сохранения европейской культуры. В официальной армейской характеристике отмечалось, что он был «воодушевлен своей задачей и почти все время проводил на линии фронта, не заботясь о личном удобстве и безопасности. <…> В своих отношениях с другими боевыми подразделениями демонстрировал неизменный такт и отличную штабную работу». Стоит также вспомнить слова хранителя памятников Крейга Хью Смита, соратника Стаута по его последним дням в Европе: «Стаут был лидером – тихим, бескорыстным, скромным и в то же время очень сильным, невероятно заботливым и замечательно современным. Говорил ли он, или писал – он не разбрасывался словами, выражался точно и образно. Ты верил его словам и был готов им следовать».

Но все это не раскрывает, как много Стаут сумел сделать, как невероятно ценили и любили его другие хранители. В своих письмах и мемуарах они с постоянной теплотой вспоминают этого симпатичного офицера, работающего без устали и добивающегося невероятных результатов. Но лучше всех, пожалуй, выразился Линкольн Керстайн, сказавший просто, что Джордж Стаут «был величайшим героем войны из всех – именно он спас искусство, о котором все говорили».

И все же нет ничего удивительного в том, что вклад Стаута в дело ПИИА так никогда и не был оценен по заслугам, потому что за прошедшие после войны десятилетия и сам отдел, и его труды затерялись в тумане истории. Частично можно винить в этом обстоятельства. Хранители памятников были типичными представителями «величайшего поколения», им всем было свойственно принижать свою роль в войне. Поскольку у них не было части, не осталось и официальной истории. Кому-то удалось подружиться и поддерживать связь, но большинство не особенно хорошо знали друг друга. У них не появилось и единого лидера, который представил бы всему миру этих скромных экспертов, не говоря уж об их достижениях.

Возможно, по этой причине армия просто забыла о попытках спасения искусства. В 1957 году Роберт Поузи хотел вернуться в армию, чтобы охранять памятники во время Корейской войны. Ему отказали – ведь ему было пятьдесят три и он был списан даже из запаса. Но правда заключалась в том, что, даже если бы его снова приняли в армию, ему не нашлось бы места. Отряда, подобного Отделу памятников, изящных искусств и архивов, на корейском фронте не существовало, как их не существовало ни на одной вспыхнувшей с тех пор войне.

Наследие хранителей обессмертили слова офицера ПИИА Эдит Стенден, которая сказала: «Быть благородным недостаточно, надо еще и действовать благородно». Стенден – как до нее президент Рузвельт и генерал Эйзенхауэр – понимала, что важнее всего – первые впечатления. Страны, которые забывают наследие хранителей, делают это на собственный страх и риск. Так, несколько лет назад мне пришлось общаться с одним офицером, ответственным за розыск пятнадцати тысяч произведений искусства, украденных из Национального музея Ирака в Багдаде после вторжения США. Он признался, что никогда ни о каких хранителях не слышал.

Затем группа офицеров и солдат Службы по связям с гражданской администрацией и населением совместно с гражданскими экспертами, среди которых были полковник Мэттью Богданос (в отставке), майор Корин Вигенер (в отставке) и профессор Джон Рассел, в результате отважной и неустанной работы все-таки сумела хотя бы частично возместить ущерб, нанесенный музею. Им удалось найти и вернуть около половины украденных предметов искусства. Они также проводили обучающие семинары для солдат. Но, несмотря на все их усилия, мир все равно запомнил только первые действия США после разграбления Национального музея Ирака.

Но что еще интереснее, даже художественное сообщество десятилетиями умудрялось не замечать подвигов этих выдающихся мужчин и женщин. После войны большинство хранителей вернулись на родину и возглавили самые значительные культурные институты своих стран. В одной Америке они работали, например, в художественном музее Метрополитен, Нью-Йоркском музее современного искусства, Национальной галерее искусства, Музее искусств Толидо, Музее искусств Кливленда, Коллекции Фрика, Музее искусств Фогга, Бруклинском музее, Музее искусств Нельсона-Аткинса, Музее Изабеллы Стюарт Гарднер, Музее Почетного легиона в Сан-Франциско, Художественной галерее Йельского университета, Музее искусств Вустера, Музее искусств Балтимора, Музее искусств Филадельфии, Музее искусств Далласа, Музее Амона Картера и библиотеке Конгресса. Деятельность хранителей и их советников во время войны повлекла за собой создание двух самых влиятельных культурных институтов страны: Национального фонда гуманитарных наук и Национального фонда искусств. Возьмите любой список ключевых сотрудников культурных институтов страны 1950 –1960 годов, и вы обязательно найдете там хотя бы одного человека, служившего в Отделе памятников, изящных искусств и архивов при армии США. И несмотря на все это, когда я разговариваю с представителями этих организаций, почти всегда оказывается, что они понятия не имеют, что их бывшие директора и кураторы участвовали во Второй мировой войне, помогая спасению мирового культурного наследия.

Даже в 1990-х, когда поднялась новая волна розысков украденного нацистами искусства и возвращения его законным владельцам, про хранителей и их достижения так и не вспомнили. Иногда кого-то из них приглашали выступить на конференции, но только когда нужны были подробности их опыта. Как сказал один из главных экспертов по реституциям, побывавший на этих конференциях, даже самые образованные, самые преданные делу коллеги не замечали сокровища, хотя оно находилось у них прямо перед глазами: не произведения искусства на миллиарды долларов, все еще числящиеся утраченными, не сотни тысяч пропавших шедевров, а 350 или около того постаревших ветеранов отдела ПИИА. Даже сегодня, говоря об обнаружении или возврате важнейших предметов искусства, пресса прежде всего подчеркивает их стоимость и только потом добавляет: «Возвращено после войны союзными войсками». А ведь именно труд хранителей позволил всем этим реституциям состояться.

И только в 2007 году хранители памятников понемногу начали получать признание, которого давно заслуживали. 6 июня 2007 года, в 63-ю годовщину высадки в Нормандии, обе палаты Конгресса США приняли резолюцию, которая впервые признала вклад мужчин и женщин из тринадцати стран, служивших в ПИИА. Резолюция была поддержана как демократами, так и республиканцами и прошла единогласно.

Вскоре после этого хранители памятников и главная организация, защищающая их интересы, Фонд хранителей памятников, получили Национальную гуманитарную медаль США, которую многие называют американским аналогом посвящения в рыцари. Всего четверо из двенадцати оставшихся хранителей смогли поехать на церемонию вручения в Вашингтоне. Один из них – бодрый Гарри Эттлингер, которому стукнул восемьдесят один год. Попав на фронт прямо со школьной скамьи, он был лет на двадцать моложе большинства остальных хранителей, служивших на фронте.

Гарри стал исключением и в другом отношении: вернувшись с войны, он не сделал карьеры в области искусства. Мобилизовавшись в 1946-м, он вернулся в Нью-Джерси и, воспользовавшись льготами, полагавшимися ему по закону, поступил в колледж. Получил степень бакалавра машиностроения и устроился на работу на фабрику по производству моторов для швейных машинок Зингера. В середине 1950-х годов он перешел в оборонную промышленность, разрабатывал индикаторы полета, портативные радиолокационные системы, эхолокаторы и, наконец, стал заместителем руководителя программы по разработке и производству систем управления для ракет «Трайдент», которые запускались с подводных лодок.

Он также состоял во многих ветеранских организациях и активно интересовался историей холокоста. От своих друзей по Ассоциации американских евреев – ветеранов войны он впервые услышал о шведском дипломате Рауле Валленберге, богатом человеке, придерживавшемся протестантских убеждений. В 1944 году Валленберг помог спасти жизнь ста тысячам венгерских евреев. В январе 1945-го его арестовали советские войска, и больше его никто не видел. Выйдя на пенсию в 1992 году, Гарри стал одним из основателей фонда по сбору средств на памятник Валленбергу, а затем организовал в Нью-Джерси фонд Валленберга для поддержки студентов, разделяющих идею о создании мира, открытого для сострадания. Занимаясь делами фонда, Гарри узнал историю о шахтах в Хайльбронне и Кохендорфе.

Нижние уровни шахты, как выяснил Гарри, использовались как заводы: это были огромные забетонированные залы двадцати метров в высоту и двенадцати в ширину, вдоль стен которых тянулись электрические кабели, подводившие ток к машинам. Как минимум один, а может быть, и несколько подземных заводов Кохендорфа занимались подготовкой к массовому производству воздушно-реактивных двигателей. Если бы нацисты успели запустить завод до прибытия американцев – им вроде бы оставалась всего пара недель, – это могло переломить ход войны. Возможно, именно поэтому вермахт защищал Хайльбронн до последнего.

Только в 2001 году от двух из немногих выживших свидетелей Гарри узнал о том, что случилось в Кохендорфе. Всю тяжелую физическую работу, в том числе расширение подземных помещений шахты, выполняли полторы тысячи венгерских евреев, которых привезли сюда из Освенцима. В сентябре 1944 года Хайльбронн был практически уничтожен британскими бомбардировками, отказала и электростанция. Вся область погрузилась в тишину и мрак. Когда смолк рев самолетов, из черного нутра шахты раздалось пение. Сначала оно было совсем тихим, затем зазвучало громче, так что каждый находившийся на поверхности возле шахты мог его слышать. Это был Йом-Киппур, день искупления, и евреи распевали молитву «Кол Нидрей». Почти все – в последний раз. В марте 1945 года, меньше чем за месяц до прибытия американцев, всех работников шахты выслали в Дахау. Большинство замерзли насмерть во время пятидневного путешествия. Остальные были отправлены прямиком в газовую камеру.

И по сей день хранитель памятников Гарри Эттлингер живет в своей квартире в северо-западном Нью-Джерси. Он продолжает работать в Фонде Валленберга, состоит в нескольких ветеранских организациях, занимается изучением истории евреев и холокоста. Его дед распределил свою любимую коллекцию произведений искусства между наследниками, но Гарри принадлежит бо́льшая часть. Он хранит ее в чулане. Даже знаменитая копия Рембрандта висит где-то в углу, хотя, наверное, если попросить, он может перевесить ее на почетное место над диваном.

Единственным зримым напоминанием о проведенных на войне годах стала небольшая фотография, которая стоит на угловом столике. Снимок был сделан в шахте Хайльбронн в начале 1946 года. На нем офицер службы памятников лейтенант Дейл Форд и недавно получивший повышение сержант Гарри Эттлингер смотрят на «Автопортрет» Рембрандта. Картина водружена на вагонетку, на снимке хорошо видны каменные своды шахты и железные рельсы. В 1946 году армия использовала фотографию для пропаганды. Она перепечатывалась во всем мире с подписью: «Американские солдаты с Рембрандтом». Но мало кто догадывался, что это был тот самый Рембрандт из музея Карлсруэ, а стоящий рядом с ней девятнадцатилетний солдат – немецкий еврей, выросший в трех кварталах от музея и волею судьбы оказавшийся в шахте, в двухстах метрах под землей, где впервые воочию увидел картину, о существовании которой знал всю жизнь, но на которую прежде не имел права смотреть.

Благодарности

Тринадцать с лишним лет я интересовался этой темой, девять из которых потратил на написание книги и почти пять – на детальные исследования. Если вы никогда не занимались осуществлением проекта подобного масштаба, то вам, возможно, будет непросто понять, насколько велика моя благодарность тем, кто все эти годы оказывал мне поддержку. Не важно, каков конкретный вклад каждого из этих людей, главное – помнить, что подобные результаты редко достигаются в одиночку. Их много – тех, кто помог мне рассказать эту историю, – кто добрым словом, кто конкретным делом.

Самую значительную лепту внесла Кристи Фокс: ее верой в нужность дела и интересом к хранителям памятников дышит каждая страница книги. Спокойствие и рассудительность моего адвоката и советника Майкла Фридмана еще раз доказали мне, почему в качестве адвоката он полезен, а в качестве советника – просто незаменим. Питер Макгиган и его коллеги из литературного агентства Foundry Literary & Media,в том числе Стефани Абу и Ханна Гордон Браун, стали моими единомышленниками и разделили мой взгляд на значение этой истории. Питер был моим литературным агентом в издательском мире, и именно он познакомил меня с Бретом Уиттером, чей профессионализм и надежность могут сравниться только с его самоотверженной готовностью с головой погрузиться в сюжет, – работать с ним было удовольствием. Мишель Рапкин, мой редактор, влюбилась в историю хранителей памятников, как только узнала о ней. Ее поддержка была неоценимой, особенно в свете постигшей ее личной трагедии – утраты любимого мужа Боба. Она и ее коллеги из издательства Center Streetпомогли этой книге увидеть свет. В особенности хотелось бы поблагодарить Памелу Клементс, Престона Кэннона и Джану Берсон из отдела связей с общественностью, а также Криса Барбу, Криса Мерфи, Джину Уинн, Карен Торрес и всех сотрудников отдела продаж издательства Hachette.Отдельное спасибо Джоди Уолдрап. Рольф Зеттерстен и Гарри Хелм с самого начала с энтузиазмом отнеслись к идее издания книги о хранителях памятников, и я благодарен им обоим.

Работая над книгой о Второй мировой, сталкиваешься с пугающим количеством документов, фотографий и кинолент. А если добавить проблемы, возникающие при необходимости перевода с французского, немецкого и итальянского, то неудивительно, что порой мне казалось: я ни за что не справлюсь. К счастью, ко мне присоединились двое блестящих ученых. Элизабет Айви Хадсон ассистировала мне при написании первой книги «Спасение да Винчи» и была ведущим исследователем при написании этой. Дороти Шнайдер присоединилась к нам на заключительном этапе работы над рукописью и внесла неоценимый вклад в общее дело – не в последнюю очередь благодаря свободному владению немецким языком и готовностью отправиться в любую даль, если это нужно для дела. Я горд, что судьба свела меня с этими замечательными женщинами. Также хочу поблагодарить за помощь Джеймса Эрли, Карен Эванс, Джейми Льюиса, Тома Рупрета и Энн Эдсел Джонс. Бронировать билеты и договариваться об интервью – бремя, павшее на мою ассистентку Мишель Браун, которая все возникавшие препятствия преодолевала со спокойствием и улыбкой. Помощь в переводе нам оказали Арлетт Кервель и ее муж Ив, а также Кэрол Брик-Сток.

В какой бы из архивов мы ни обратились, нас везде с неизменной доброжелательностью встречали чрезвычайно компетентные специалисты, готовые прийти на помощь. Я навсегда сохраню самые лучшие воспоминания о Национальном управлении архивов и документации в Колледж-Парке, штат Мэриленд, понимая, что я в неоплатном долгу у его сотрудников, в первую очередь – у доктора Грега Бредшера и доктора Майкла Куртца. Также хочу поблагодарить Мэйджин Дэниелс и ее ассистента Джин Хенри из Национальной галереи в Вашингтоне, округ Колумбия. В Лувре нам посчастливилось заручиться помощью Алена Превэ – потрясающего человека, который помнит практически каждый из хранящихся в его архиве документов. Отдельная благодарность Кэтрин Гренджер, Николасу Дженкинсу, Лоре Мур, Джину Филдену, Коринн Бушо и Дезери Уолер.

Доктор Брюс Коул, доктор Эдмунд Пиллсбери, Джим Маллен, Клэр Барри и Эммануэль Полак также оказали нам существенную помощь. Все эти люди – потомки хранителей памятников. У некоторых из них письма и документы хранились под рукой, другим пришлось приложить значительные усилия, чтобы разыскать их и предоставить в наше распоряжение. Сам факт того, что нам позволили прочитать личные письма, – символ глубокого доверия ко всем, кто работал над книгой, и мы это осознаем. Моя особенная благодарность – Дини Хэнкок Френч, Энн Роример, Тому Стауту, Роберту и Деннисе Поузи, а также Дороти и Элизабет Форд.

За эти годы я познакомился и подружился с пятнадцатью хранителями и их родственниками. Сейчас, когда я пишу эти строки, в живых из них осталось только девять. И тем, кто нас покинул, – Лэйну, Крэгу, Сальваторе, Чарльзу, Шерману и Кену, и тем, кто по-прежнему с нами, – Сеймуру, Берни, Энн, Джеймсу, Хорэсу, Ричарду, Марку, Роберту и Гарри, я говорю: спасибо. Спасибо, что поверили в меня и позволили мне сохранить ваше уникальное наследие.

Отдельного упоминания заслуживает Линн Николас, чьи исследования в области нацистских грабежей во время Второй мировой войны до сих пор остаются основополагающими для всех, кто изучает эту тему.

Девять человек рискнули рассказать миру о существовании хранителей памятников. Они помогли правде выйти на свет, и без них этой книги просто не было бы. Выражаю свою искреннюю благодарность Кей Гренджер, Стиву Глоберу, Чарли Роузу, Рэнди Кеннеди, Мелику Кайлану, Эрику Гибсону, Сьюзан Эйзенхауэр, Дику Бассу и ныне покойному Уильяму Бакли-младшему.

Все это время мои друзья не давали мне пасть духом, и я хочу поблагодарить Джорджа и Ферн Уоктер, Лесли Чейян, Джун Терри, Майка Мэдигана, Аллена Каллема и Рода Лейера. Отдельное спасибо Киту Джарретту за музыку, которая утешала мою порой тосковавшую душу.

И, наконец, я хочу поблагодарить Кэтлин Кеннеди-Маршалл, чьи настойчивые и бьющие в цель вопросы со временем помогли мне понять, как следовало рассказать эту историю.

Действующие лица

Джон Эдвард Диксон-Спейн– ветеран Первой мировой войны, британский хранитель памятников, вместе с Джорджем Стаутом приписанный к 1-й армии США.

Лэйн Фейзон-младший– сотрудник Управления стратегических служб, предшественника ЦРУ, лично вел допросы нацистов, занимавшихся грабежом культурных ценностей.

Дейл Форд– дизайнер интерьеров, хранитель памятников, приписанный к 7-й армии США после завершения боевых действий. Помогал Гарри Эттлингеру в работе по извлечению произведений искусства из Хейлброннской шахты.

Ральф Хэмметт– архитектор, хранитель памятников, работавший в зоне коммуникаций.

Мейсон Хэммонд– специалист по античности, советник союзнических войск на Сицилии по сохранению произведений искусства и памятников, неофициальный первый хранитель памятников.

Альберт Энро– президент Французской комиссии по реституции предметов искусства.

Томас Карр Хауи-младший– директор калифорнийского Музея Почетного легиона, хранитель памятников, работавший в Альтаусзее.

Шелдон Кек– консерватор, помощник Уолтера Хачтхаузена, вместе с ним приписанный к 9-й армии США.

Стивен Коваляк– тренер, хранитель памятников, занимавшийся эвакуацией произведений искусства из хранилищ.

Бэнсель Лафарж– архитектор, первый из хранителей памятников, высадившийся в Нормандии в составе британской 2-й армии. В начале 1945 г. получил повышение и был назначен в штаб-квартиру Главного командования союзных сил.

Эверетт Лесли по прозвищу Билл –профессор, вместе с Уокером Хэнкоком входил в группу хранителей памятников, приписанных к 1-й армии США, впоследствии был переведен в состав 15-й армии США.

Лорд Метуэн– британский хранитель памятников, работавший в зоне коммуникаций.

Ламонт Мур– куратор образовательных программ Национальной галереи искусств в Вашингтоне, округ Колумбия; исполнял вспомогательные функции в составе 1-й и 9-й армий США и 12-й группы армий США.

Пол Сакс– основатель программы музееведения в Гарварде; глава Гарвардской группы, создававшей полевые карты и путеводители для работы «на земле», ключевой член комиссии Робертса, набиравшей персонал хранителей памятников для операций в Северной Европе.

Фрэнсис Генри Тейлор– директор музея Метрополитен, президент Американской ассоциации директоров музеев, влиятельный член комиссии Робертса.

Джон Брайан Уорд-Перкинс– археолог, офицер британских артиллерийских войск, помогавший в охране и восстановлении памятников, впоследствии – заместитель директора итальянского отделения ПИИА.

Джеффри Уэбб– историк архитектуры, советник ПИИА в Главном командовании союзных сил и главный офицер ПИИА в Северной Европе.

Эрик Мортимер Уилер– офицер британских артиллерийских войск, археолог Лондонского музея, руководил первой операцией союзных войск по консервации древнеримских и древнегреческих руин, в 1942 г. проводившейся в Северной Африке.

Чарльз Леонард Вулли– британский археолог и советник военного министерства, гражданский руководитель ПИИА, действовал под девизом «Защищать произведения искусства наименьшей ценой», часто во вред себе.

Немцы и нацисты

Курт фон Бер– глава западного отдела штаба рейхсляйтера Розенберга, командовал разграблением Франции из штаб-квартиры в музее Жё-де-Пом.

Мартин Борман– рейхсминистр, личный секретарь Гитлера.

Герман Буньес– бывший сотрудник Службы охраны культурных ценностей, одна из центральных фигур в операциях штаба рейхсляйтера Розенберга в Париже, преданный соратник фон Бера и рейхсмаршала Геринга.

Август Айгрубер– гауляйтер области Обердонау (Верхнего Дуная), в которую входили родной город Гитлера Линц и соляные шахты в Альтаусзее, фанатичный нацист.

Ганс Франк– рейхсляйтер Польши.

Герман Гислер– архитектор из Линца.

Герман Геринг– рейхсмаршал нацистской Германии, глава люфтваффе, «человек номер два» нацистского командования и главный конкурент Гитлера в разграблении Европы.

Генрих Гиммлер– рейхсфюрер СС, глава войск СС и гестапо.

Адольф Гитлер– фюрер Третьего рейха, «очищал» Германию, уничтожая произведения современного искусства, считал, что Германии должны принадлежать все культурные сокровища Европы, и многие из них планировал выставлять в «музее фюрера» в Линце.

Вальтер Андреас Хофер– торговец произведениями искусства, директор художественной коллекции Геринга и ключевая фигура организации грабительских операций в Жё-де-Пом в Париже.

Гельмут фон Гуммель– личный помощник Мартина Бормана, личный секретарь Гитлера, главный источник связи с Берлином в последние дни рейха.

Эрнст Кальтенбруннер– австриец, высокопоставленный нацистский офицер, возглавлял Главное управление имперской безопасности, обергруппенфюрер СС, глава гестапо и СД.

Отто Кюммель– директор Берлинских государственных музеев, составитель списка «германских» произведений искусства, хранящихся в Европе и нуждающихся в «возвращении на родину».

Бруно Лозе– представитель Германа Геринга в штабе рейхсляйтера Розенберга при музее Жё-де-Пом.

Ганс Поссе– директор «музея фюрера» в Линце, умер от рака в 1943 году.

Альфред Розенберг– глава штаба рейхсляйтера Розенберга – расистской организации, служившей центром «легального» мародерства нацистов в Западной Европе.

Альберт Шпеер– личный архитектор Гитлера и его близкий друг, рейхсминистр вооружений и боеприпасов.

Франц фон Вольф-Меттерних– глава немецкой Службы охраны культурных ценностей.

Ключевые персонажи в Альтаусзее

Макс Эдер– инженер.

Глинц– окружной инспектор, работавший на Айгрубера.

Отто Хёглер– главный инженер рудника.

Эберхард Майерхофер– инженер, технический директор соляной шахты.

Герман Михель– бывший директор венского Музея естественной истории и глава минералогического отдела этого музея.

Ральф Пирсон– полковник армии США 318-го пехотного полка, возглавлял операцию по извлечению произведений искусства из соляной шахты в Альтаусзее.

Эммерих Пёхмюллер– генеральный директор соляных шахт в Альтаусзее.

Алоис Раудашль– шахтер, член нацистской партии.

Доктор Герберт Зиберль– австрийский чиновник в венском Институте сохранения памятников.

Карл Зибер– берлинский реставратор, работавший в соляной шахте.

Библиография

• Akinsha, Konstantin, and Grigorii Kozlov. Beautiful Loot: The Soviet Plunder of Europe’s Art Treasures. New York: Random House, 1995.

• Aksenov, Vitali. Favorite Museum of the Führer, Stolen Discoveries. St. Petersburg: Publishing House Neva, 2003.

• Ambrose, Stephen. Citizen Soldiers: The U. S. Army from the Normandy Beaches to the Bulge to the Surrender of Germany, June 7, 1944, to May 7, 1945. New York: Simon and Schuster, 1997.

• Ambrose, Stephen. D– Day: June 6, 1944; The Battle for the Normandy Beaches. London: Pocket Books, 2002.

• Ambrose, Stephen. Eisenhower: Soldier, General of the Army, President– Elect 1890–1952. Norwalk, CT: Easton Press.

• Bouchoux, Corinne. Rose Valland: La Résistance au Musée.France: Geste Editions, 2006.

• Bradley, Omar N., and Clay Blair. A General’s Life: An Autobiography by General of the Army Omar N. Bradley. New York: Simon and Schuster, 1983.

• Bull, George. Michelangelo: A Biography. New York: St. Martin’s Press, 1995.

• Busterud, John A. Below the Salt: How the Fighting 90th Division Struck Gold and Art Treasure in a Salt Mine. United States: Xlibris Corporation, 2001.

• Butcher, Capt. Harry C. My Three Years with Eisenhower: The Personal Diary of Captain Harry C. Butcher, USNR, Naval Aide to General Eisenhower, 1942–1945. New York: Simon and Schuster, 1946.

• Che cosa hanno fatto gli Inglesi in Cirenaica. Rome: Ministero Della Cultura Popolare, 1941.

• Davidson, Eugene. The Trial of the Germans: An Account of the Twenty– two Defendants Before the International Military Tribunal at Nuremberg. New York: Macmillan, 1996.

• D’Este, Carlo. Patton: A Genius for War. New York: HarperCollins, 1995.

• D’Este, Carlo. Eisenhower: A Soldier’s Life. New York: Henry Holt, 2002.

• Duberman, Martin. The Worlds of Lincoln Kirstein. New York: Alfed A. Knopf, 2007.

• Dulles, Allen W. Secret Surrender: The Classic Insider’s Account of the Secret Plot to Surrender Northern Italy During WWII. Guilford, CT: Lyons Press, 2006.

• Edsel, Robert M. Rescuing Da Vinci: Hitler and the Nazis Stole Europe’s Great Art, America and Her Allies Recovered It. Dallas: Laurel Publishing, 2006.

• Eisenhower, David. Eisenhower at War, 1943–1945. New York: Random House, 1986.

• Eisenhower, Dwight D. At Ease: Stories I Tell to Friends. New York: McGraw-Hill, 1988.

• Esterow, Milton. The Art Stealers. New York: Macmillan, 1966.

• Fasola, Cesare. The Florence Galleries and the War. Florence: Casa Editrice Monsalvato, 1945.

• Feliciano, Hector. The Lost Museum: The Nazi Conspiracy to Steal the World’s Greatest Works of Art. New York: Basic Books, 1995.

• Fest, Joachim. Inside Hitler’s Bunker: The Last Days of the Third Reich. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2002.

• Flanner, Janet. Men and Monuments. New York: Harper & Brothers, 19 5 7.

• Friemuth, Cay. Die Geraubte Kunst. Berlin: Westermann, 1989.

• Goldensohn, Leon. Nuremberg Interviews. New York: Knopf, 2004.

• Gray, Martin, and A. Norman Jeffares, eds. A Dictionary of Quotations. New York: Barnes and Noble Books, 1995.

• Hammer, Katharina. Glanz im Dunkel: Die Bergung von Kunstschätzen im Salzkammergut am Ende des 2. Weltkrieges. Wien: Österreichischer Bundesverlag, 1986.

• Hancock, Walker, with Edward Connery Lathem. A Sculptor’s Fortunes.

• Gloucester, MA: Cape Ann Historical Association, 1997.

• Hapgood, David, and David Richardson. Monte Cassino: The Story of the Most Controversial Battle of World War II. Cambridge, MA: Da Capo, 2002.

• Hastings, Max. Victory in Europe: D– Day to VE Day in Full Color. Boston: Little, Brown, 1985.

• Hirshon, Stanley P. General Patton: A Soldier’s Life. New York: Perennial, 2003.

• Hitler, Adolf. Mein Kampf. Translated by Ralph Manheim. New York: Houghton Miff in, 1943.

• Hobbs, Joseph. Dear General: Eisenhower’s Wartime Letters to Marshall. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1999.

• Howe, Thomas Carr, Jr. Salt Mines and Castles. New York: Bobbs-Merrill, 1946.

• Hughes, Anthony. Michelangelo. London: Phaidon, 1997.

• Joachimsthaler, Anton. The Last Days of Hitler: The Legends – The Evidence – The Truth. Translated by Helmut Bögler. London: Arms and Armour Press, 1996.

• Kirstein, Lincoln. The Poems of Lincoln Kirstein. New York: Atheneum, 1987.

• Kubin, Dr. Ernst. Sonderauftrag Linz: Die Kunstsammlung Adolf Hitler, Aufbau, Vernichtungsplan, Rettung. Ein Thriller der Kulturgeschichte. Wien, Austria: ORAC Buch– und Zeitschriftenverlag, 19 89.

• Kurtz, Michael J. America and the Return of Nazi Contraband: The Recovery of Europe’s Cultural Treasures. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2006.

• Linklater Eric. The Art of Adventure. London: Macmillan & Co, Ltd., 19 47.

• Löhr, Hanns Christian. Das Braune Haus der Kunst: Hitler und der “Sonderauftrag Linz”.Berlin: Akademie Verlag, 2005.

• Majdalany, Fred. Cassino: Portrait of a Battle. London: Cassell & Co., 1999.

• Methuen, Lord. Normandy Diary: Being a Record of Survivals and Losses of Historical Monuments in North– Western France, Together with Those in the Island of Walcheren and in That part of BelgiumTraversed by 21st Army Group in 1944–45. London: Robert Hale Limited, 1952.

• Nazi Conspiracy and Aggression, Vol. III. Washington, DC: U. S. Government Printing Off ce, 1946.

• Nicholas, Lynn. The Rape of Europa. New York: Vintage, 1995.

• Petropoulos, Jonathan. Art as Politics in the Third Reich. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1996.

• Petropoulos, Jonathan. The Faustian Bargain: The Art World in Nazi Germany. Oxford University Press, 2000.

• Piña, Leslie A. Louis Rorimer: A Man of Style. Kent, OH: Kent State University Press, 1990.

• Pöchmüller, Dr. Ing. Emmerich. Welt– Kunstschätze in Gefahr. Salzburg: Pallas-Verlag, 1948.

• Puyvelde, Leo van. Van Eyck: The Holy Lamb. London: Collins, 1947.

• Rayssac, Michel. L’Exode des Musées: Histoire des Oeuvres d’Art Sous l’Occupation. Paris: Editions Payot & Rivages, 2007.

• Report of the American Commission for the Protection and Salvage of Artistic and Historic Monuments in War Areas. Washington, DC: U. S. Government Printing Off ce, 1946.

• Riedl-Dorn, Christa. Das Haus der Wunder: Zur Geschichte des Naturhistorischen Museums in Wien. Wien, Austria: Holzhausen, 1998.

• Rorimer, James J. Survival: The Salvage and Protection of Art in War. New York: Abelard Press, 1950.

• Roxan, David, and Ken Wanstall. The Rape of Art. New York: Coward-McCann, 1964.

• Sasser, Charles W. Patton’s Panthers: The African– American 761st Tank Battalion in World War II.New York: Pocket Books, 2005.

• Schrenk, Christhard. Schatzkammer Salzbergwerk: Kulturgüter überdauern in Heilbronn und Kockendorf den Zweiten Weltkrieg. Heilbronn, Germany: Stadtarchiv, 1997.

• Schwarz, Birgit. Hitlers museum: Die Fotoalben Gemä ldegalerie Linz. Vienna: Böhlau Verlag, 2004.

• Sereny, Gitta. Albert Speer: His Battle with Truth. New York: Alfred A. Knopf, 1995.

• Shirer, William L. Berlin Diary: The Journal of a Foreign Correspond e n t : 19 3 4 – 19 41. Norwalk, CT: The Easton Press, 1991.

• Shirer, William L. The Rise and Fall of the Third Reich: A History of Nazi Germany, Volumes I and II. Norwalk, CT: The Easton Press, 1991.

• Sigmund, Anna Maria. Die Frauen der Nazis. Munich: Wilhelm Heyne Verlag, 2000.

• Simon, Matila. The Battle of the Louvre: The Struggle to Save French Art in World War II. New York: Hawthorne Books, 1971.

• Simpson, Elizabeth, ed. Spoils of War. New York: Harry N. Abrams, 19 9 7.

• Skilton, John D., Jr. Defense de l’art Européen: Souvenirs d’un off cier américan “Spécialiste des Monuments”.Paris: Les Editions Internationales, 1948.

• Smyth, Craig Hugh. Repatriation of Art from the Collecting Point in Munich after World War II. New Jersey: Abner Schram Ltd., 1988.

• Speer, Albert. Inside the Third Reich. New York: Macmillan, 1970.

• Spotts, Frederic. Hitler and the Power of Aesthetics. Woodstock and New York: Overlook Press, 2002.

• Trial of the Major War Criminals before the International Military Tribunal: Nuremberg 14 November 1945–1 October 1946. Nuremberg: International Military Tribunal, 1947.

• Tutaev, David. The Consul of Florence. London: Secker and Warburg, 1966.

• Valland, Rose. Le Front de l’Art: 1939–1945. Paris: Librarie Plon, 19 61.

• Vasari, Giorgio. Lives of the Artists: Volume I. Translated by George Bull. London: Penguin 1987.

• Wheelock, Arthur K., ed. Johannes Vermeer. The Hague: Royal Cabinet of Paintings, Mauritshuis and the Board of Trustees, National Gallery of Art, Washington, 1995. Published in conjunction with the exhibit “Johannes Vermeer” shown at the National Gallery of Art, Washington, and the Royal Cabinet of Paintings Mauritshuis, The Hague.

• Whiting, Charles. Bloody Aachen. New York: Stein and Day, 1976.

• Woolley, Lt. Col. Sir Leonard. The Protection of the Treasures of Art and History in War Areas. London: His Majesty’s Stationery Offce, 19 47.

• Yeide, Nancy. Beyond the Dreams of Avarice: The Hermann Goering Collection. Dallas: Laurel Publishing, 2009.

Статьи

• “A l’Institut: Gaston Palewski fait l’éloge d’un grand défenseur des Beaux– Arts Jacques Jaujard”. Le Figaro, November 21, 1968.

• Bradsher, Greg. “Nazi Gold: The Merkers Mine Treasure”. Prologue Magazine31, no. 1 (Spring 1999).

• Canady, John. “James Rorimer Left Cloisters to Excel in a Bigger J o b ”. New York Times, May 12, 1966.

• Chamson, André. “In Memoriam, Jascques Jaujard”. Musees et Collections Publiques(1967): 151–153.

• Cohn, Marjorie B. “George Stout’s Legacy”. Journal of the American Institute for Conservation18, no. 1 (1978).

• Esterow, Milton. “Europe is Still Hunting its Plundered Art”. New York T i me s, November 16, 1964.

• Gibson, Michael. “How a Timid Curator with a Deadpan Expression Outwitted the Nazis”. A R Tn e w s8 0 (Su m m e r 19 81): 10 5 –111.

• Hammett, Ralph. “Comzone and the Protection of Monuments in North– West Europe”. College Art Journal5, no. 2 (Jan. 1946): 123–126.

• Hammond, Mason. “The War and Art Treasures in Germany”. College Art Journal5, no. 3 (March 1946): 205–218.

• Hancock, Walker. “Experiences of a Monuments Off cer in German y ”. College Art Journal5, no. 4 (May 1946): 271–311.

• Houghton, Arthur A., Jr. “James J. Rorimer”. The Metropolitan Museum of Art Bulletin(Summer 1966, Part Two).

• Kirstein, Lincoln. “Quest for the Golden Lamb”. Town and Country100, no. 428 (Sept. 1945): 115.

• McGregor, Neil. “How Titian Helped the War Effort”. The Times(London), June 5, 2004.

• McManus, John C. “The Last Great Prize”. World War II Magazine(May 2005): 51–56.

• Norris, Christopher. “The Disaster at Flakturm Friedrichshain; A Chronicle and List of Paintings”. The Burlington Magazine94, no. 597 (Dec. 1952): 337–347.

• Norris, Christopher. “1,000 Pay Tribute at Rorimer Rites”. New York Times, May 17, 1966.

• Plaut, James S. “Loot for the Master Race”. Atlantic Monthly178, no. 3 (Sept. 1946): 57–63.

• Plaut, James S. “Hitler’s Capital”. Atlantic Monthly178, no. 4 (Oct. 1946): 73–78.

• Posey, Robert. “Protection of Cultural Monuments During Combat”. College Art Journal5, no. 2 (Jan. 1946): 127–131.

• Rayssac, Michel. “Extrait de Historail: Janvier 2008”. http://www. rosevalland.eu/hist-train.htm.

• Standen, Edith. “Report on Germany”. College Art Journal 7, no. 3 (Spring 1948): 209–215.

• Stoner, Joyce Hill. “Changing Approaches in Art Conservation: 1925 to the Present,” in Scientif c Examination of Art: Modern Techniques in Conservation and Analysis(Washington, DC: National Academies Press, 2003).

• Stout, George. “Our Early Years at the Fogg”. Art Dealer & Framer(June 1977): 10–13, 16, 92–93, 96–97.

• Taylor, Francis Henry. “The Rape of Europa”. Atlantic Monthly175 (Jan. 1945): 52.

• Von Choltitz, Dietrich. “Pourquoi en 1944 je n’ai pas détruit Paris – IX: Hitler: Vous réduirez paris en un tas de décombres”. Le Figaro,October 12, 1949.

Неопубликованные материалы

• Duncan, Sally Anne. “Paul J. Sachs and the Institutionalization of Museum Culture Between the World Wars”. PhD diss., Tufts University, 2001.

• Harry Ettlinger. “Ein Amerikaner: A Collection of Anecdotes in the Life of Harry Ettlinger” (New Jersey, 2002).

• Jerry R. Hobbs. “A Michelangelo in Belgium? The Bruges Madonna” (Menlo Park, CA, 2004).

Фильмы

• Berge, Richard, and Bonni Cohen. The Rape of Europa Collector’s Edition. Dallas: Agon Arts & Entertainment, 2008.

• Bricken, Jules, and John Frankenheimer. The Train. Santa Monica, CA: MGM Home Entertainment, 1964.

• Eichinger, Bernd, and Oliver Hirschbiegel. Downfall. Culver City, CA: Sony Pictures with Newmarket Films and Constantin Film, 2005.

• Heller, André, and Othmar Schmiderer. Blindspot: Hitler’s Secretary. Culver City, CA: Sony Pictures Classics Release DOR Film, 2002.

Архивы, находящиеся в открытом доступе

Archives des Musées Nationaux, France:

• Rose Valland Papers

Archiv der Stadt Linz, Austria:

• Nachlass Dr. Ernst Kubin

• Högler, Otto. Papers, Sch 0018

• Michel, Prof. Dr. Hermann. Papers, Sch 0008, Sch 0011, Sch 0042– 0046

• Plieseis, Sepp. Papers, Sch 0042–0046

• Pöchmüller, Dr. Ing. Emmerich. Papers, Sch 0016, Sch 0032

Archiv und Wissenschaftsgeschichte des Naturhistorischen Museums Wien, Austria:

• Annalen, 56. Band, 1948

Dokumentationsarchiv des Österreichischen Widerstandes, Wien, Austria:

• Eder, Max. Papers, DÖW 10610

• Michel, Prof. Dr. Hermann. Papers, DÖW 8378

• Seiberl, Dr. Herbert. Papers, DÖW 3296a 1–2, DÖW 3296b

• Sieber, Karl. Papers, DÖW 3296a 1–2, DÖW 3296b

King’s College Archive Centre, Cambridge:

• The Papers of Ronald Edmond Balfour, Misc. 5

Metropolitan Museum of Art, New York City, The Cloisters Archives:

• James J. Rorimer Papers

National Gallery of Art, Washington, DC:

• Gallery Central Files

• Walter Farmer Papers

• James J. Rorimer Papers

• Edith Standen Papers

National Archives and Records Administration, Washington, DC:

• RG 165, 238, 239, and 331

• OSS Art Looting Investigation Unit Reports, 1945–46 M1782

New York Public Library for the Performing Arts, Jerome Robbins Dance Division, Archives:

• Lincoln Kirstein Papers, ca 1913–1994 MGZMD 123

• Lincoln Kirstein Papers, ca 1914–1991 MGZMD 97

[Writing by Lincoln Kirstein is © 2009 by the New York Public Library (Astor, Lenox and Tilden Foundations) and may not be reproduced without written permission.]

Smithsonian Archives of American Art, Washington, DC:

• W. G. Constable Papers

• James J. Rorimer Papers

• George Stout Papers

Smithsonian Archives of American Art, Oral History Interviews:

• George Stout

Частные архивы

• Dale V. Ford Papers, East Grand Rapids, MI

• Walker Hancock Papers, Gloucester, MA

• Robert Posey Papers, Scarsdale, NY

• James J. Rorimer Papers, New York City, NY

Интервью

• Horace Apgar

• Daniel Altshuler

• Richard Barancik

• Anne Olivier Bell

• Corinne Bouchoux

• Dr. Bruce Cole

• Jill Croft-Murray

• Harry Ettlinger

• S. Lane Faison Jr.

• Betsy Ford

• Dorothy Ford

• Deanie Hancock French

• Thomas Hoving

• William Keller

• Kenneth Lindsay

• Jim Mullen

• Lynn Nicholas

• Alessandro Olschki

• Charles Parkhurst

• Dr. Edmund Pillsbury

• Emmanuelle Polack

• Col. Seymour Pomrenze

• Dennis Posey

• Robert Posey

• Alain Prévet

• Hedy Reeds

• James Reeds

• Agnes Risom

• Anne Rorimer

• Louis Rorimer

• Salvatore Scarpitta

• Craig Hugh Smyth

• Richard Sonnenfeld

• Mark Sponenberg

• Thomas Stout

• Bernard Taper

• Nancy Yeide

Интервью, предоставленные Actual Films

• Harry Ettlinger

• S. Lane Faison Jr.

• Kenneth Lindsay

• Charles Parkhurst

• Seymour Pomrenze

• Craig Hugh Smyth

• Bernard Taper

Интервью из Смитсоновских архивов американского искусства

• William Constable

• S. Lane Faison Jr.

• Walker Hancock

• Thomas Carr Howe Jr.

• Charles Parkhurst

• James Plaut

• George Stout

Примечания

1

Когда мы сможем вернуться во Францию? ( фр.)

Content

Роберт М. Эдсел и Брет Уиттер
Охотники за сокровищами. Нацистские воры, хранители памятников и крупнейшая в истории операция по спасению мирового наследия

Предисловие

Главные герои

Часть первая Миссия 1938 –1944

Хранители памятников

Глава 1 Бегство из Германии Карлсруэ, Германия 1715–1938

Глава 2 Мечты Гитлера Флоренция, Италия Май 1938

Глава 3 Призыв к оружию Нью-Йорк, США Декабрь 1941

Глава 4 Пустой и серый мир Гарвард и Мэриленд Зима 1942–1943

Глава 5 Лептис-Магна Северная Африка Январь 1943

Глава 6 Операция первая Сицилия, Италия Лето 1943

Глава 7 Монтекассино Южная Италия Зима 1943 –1944

Глава 8 Памятники, изящные искусства и архивы Шрайвенхем, Англия Весна 1944

Глава 9 Задание Южная Англия Конец мая 1944

Часть вторая Северная Европа

Глава 10 Завоевывая уважение Нормандия, Франция Июнь – август 1944

Глава 11 Встреча на поле боя Нормандия, Франция Август 1944

Глава 12 Мадонна Микеланджело Брюгге, Бельгия Сентябрь 1944

Глава 13 Собор и шедевр Северная Франция Конец сентября 1944 * Южная Бельгия Начало октября 1944

Глава 14 «Поклонение агнцу» Ван Эйка Восточная Франция Конец сентября 1944

Глава 15 Джеймс Роример в Лувре Париж, Франция Начало октября 1944

ГЛАВА 16 Вступая в Германию Ахен, Германия Октябрь – ноябрь 1944

Глава 17 Поездка на фронт Восточнее Ахена, Германия Конец ноября 1944

Глава 18 Гобелен Париж, Франция 26 ноября 1944

Глава 19 Рождественские пожелания Метц, Франция Декабрь 1944

Глава 20 Мадонна из Ла-Глеза Ла-Глез, Бельгия Декабрь 1944

Глава 21 Поезд Париж, Франция Август и конец декабря 1944

Глава 22 Арденнская операция Западный фронт 16–17 декабря 1944

Глава 23 Шампанское Париж, Франция Канун рождества 1944

Часть третья Германия

Глава 24 Немецкий еврей в армии США Живе, Бельгия Январь 1945

Глава 25 После битвы Ла-Глез, Бельгия 1 февраля 1945

Глава 26 Еще один хранитель Люксембург и Восточная Германия 5 декабря 1944–24 февраля 1945

Глава 27 Джордж Стаут и его карты Верден, Франция 6 марта 1945

Глава 28 Искусство переезжает Имение Геринга в Каринхалле 13 марта 1945

Глава 29 Двойной поворот Клеве, Германия 10 марта 1944 * Париж, Франция 14 марта 1945

Глава 30 Приказ Гитлера «Нерон» Берлин, Германия 18 –19 марта 1945

Глава 31 Первая армия переходит Рейн Кёльн и Бонн, Германия 10–20 марта 1945

Глава 32 Карта сокровищ Трир, Германия 20–29 марта 1945

Глава 33 Ярость Североевропейский театр военных действий 30–31 марта 1945

Глава 34 Внутри горы Зиген, Германия 2 апреля 1945

Глава 35 Потеря К востоку от Ахена, Германия 4 апреля 1945

Глава 36 Незабываемая неделя Меркерс, Германия 8–15 апреля 1945

Часть четвертая Пустота

Глава 37 Соль Альтаусзее, Австрия 1100 –1945

Глава 38 Ужас Центральная и Южная Германия Вторая неделя апреля 1945

Глава 39 Гауляйтер Альтаусзее, Австрия 14–17 апреля 1945

Глава 40 Затопленная шахта Хайльбронн, Германия 16 апреля 1945

Глава 41 Последний день рождения Берлин, Германия 20 апреля 1945

Глава 42 Планы Центральная Германия, Южная Германия и Альтаусзее, Австрия 27–28 апреля 1945

Глава 43 В петле Берлин и Южная Германия 30 апреля 1945

Глава 44 Находки Тюрингия и Буксхайм, Германия 1 мая 1945

Глава 45 Петля затягивается Германия и Австрия 2–3 мая 1945

Глава 46 «Сказочный» замок Берхтесгаден и Нойшванштайн, Германия 4 мая 1945

Глава 47 Последние дни Берлин и Южная Германия 5–6 мая 1945

Глава 48 Переводчик Мюнхен, Германия 7 мая 1945

Глава 49 Звуки музыки Бернтероде, Германия 7 мая 1945

Глава 50 Конец пути Альтаусзее, Австрия 12 мая 1945

Часть пятая Последствия

Глава 51 Подлинная история Альтаусзее Альтаусзее, Австрия 30 марта – 5 мая 1945

Глава 52 Эвакуация Альтаусзее, Австрия 1 мая – 10 июля 1945

Глава 53 Дорога домой Хайльбронн, Германия Сентябрь – ноябрь 1945

Глава 54 Спасители цивилизации Германия, Британия, Франция, Америка и остальной мир. Вчера, сегодня и навсегда

Благодарности

Действующие лица

Немцы и нацисты

Ключевые персонажи в Альтаусзее

Библиография

Статьи

Неопубликованные материалы

Фильмы

Архивы, находящиеся в открытом доступе

Частные архивы

Интервью

Интервью, предоставленные Actual Films

Интервью из Смитсоновских архивов американского искусства

Примечания