Ирина Грекова

Аня и Маня

1. Кто такие Аня и Маня?

Жили-были на свете две девочки, Аня и Маня. Чёрненькая и беленькая. Аня Зайцева и Маня Уткина.

Они ходили в один и тот же детский сад, их кроватки стояли рядом и шкафчики тоже рядом, только у Ани — с вишенками, а у Мани — с лягушонком. Аня и Маня очень дружили и часто ходили друг к другу в гости. И все-таки очень разные были эти девочки!

У Ани — коричневые прямые волосы и чёрные глаза. Про эти глаза Маня говорит, что они тёмно-чёрные. А у самой Мани глаза серые, большие и круглые — не глаза, а колёса! И волосы у Мани светлые и кудрявые, как у барашка.

Аня — тоненькая и высокая. Маня — тоненькая и маленькая, ростом Ане чуть повыше плеча. Аня до дверного звонка достаёт, а Маня — нет, и очень ей это обидно, потому что она любит звонить сама. Иногда Аня возьмёт её на руки и подержит, пока та кнопку нажмёт.

Жмёт Маня долго, усердно, а из квартиры уже бегут отворять:

— Что за трезвон? Ах, да это опять Маня! Вот озорница!

Аня говорит:

— Это я её держала.

Маня бойкая, а Аня, наоборот, застенчивая. Очень боится ошибку сделать или что-нибудь не так сказать. Иногда ошибётся, от смущения залезет под стол и сидит там на перекладине.

— Вовсе она не застенчивая, а подстольчивая, — говорит Маня. — Она же не за стенкой прячется, а под столом.

В детском саду Ане под столом сидеть не разрешают. Да там и перекладины нет.

У них в пятой группе две воспитательницы: Зинаида Петровна и Наталья Ивановна. Зинаида Петровна — толстая и строгая, а Наталья Ивановна — тонкая и весёлая, бегает, прыгает вместе с ребятами, даже через скакалку скачет. Она позволяет ребятам называть себя Наташей, если, конечно, заведующая не слышит.

Аня больше любит Зинаиду Петровну, а Маня — Наталью Ивановну.

Аня потому любит Зинаиду Петровну, что ей можно без конца вопросы задавать, и она на это не сердится.

— Зинаида Петровна, — спрашивает Аня, — а бывает человек в сто метров высотой?

— Нет, не бывает.

— А в девяносто девять?

— Тоже не бывает. Если ты будешь сбавлять по метру, очень долго придется спрашивать, учти.

— А в два метра?

— Ну, в два метра бывает.

— А в два с половиной?

— Бывает, но очень редко.

— Ну, а в три? — не унимается Аня.

— Не знаю. Никогда не слышала.

— А может быть, все-таки бывает?

Зинаида Петровна говорит спокойно и твёрдо:

— Хватит, Аня. Больше вопросов не задавай.

— Ни одного? Даже самого маленького?

— Ни одного. Пойди почитай книжку.

Строгая, а не сердитая.

С Натальей Ивановной так не поговоришь. Пристанет к ней Аня с вопросом: сколько уток на земном шаре? Она отвечает:

— Не знаю.

— Больше ста?

— Больше.

— А больше тысячи?

— Ну-ну-ну, — говорит Наталья Ивановна, — заладила сорока Якова. На такие вопросы, так и знай, отвечать не буду.

— Какого Якова? Никакого Якова я не заладила.

— Это так говорится.

— Почему?

— Потому. Иди поиграй.

Вообще она Анины вопросы терпеть не может. Однажды назвала Аню «чемпионкой по нудности». Что такое «чемпионка», ребята знали, а «нудность» — нет.

— Наталья Ивановна, а что такое «нудность»?

— Нудность, ну это такая скука. Когда человек очень скучный и любит приставать, про него говорят «нудный». «Ну-уд-ный», понимаете?

— Понимаем! — закричали ребята, а Аня обиделась.

И вовсе она не нудная! Разве она виновата, что больше всего на свете любит считать? Однажды досчитала до четырнадцати тысяч. Считала целых две недели, в свободное время. Сидит и шёпотом приговаривает:

— Десять тысяч сто пятьдесят один. Десять тысяч сто пятьдесят два. Десять тысяч сто пятьдесят три…

Спросит кто-нибудь:

— Аня, что ты делаешь?

— Не мешай. Считаю.

— Зачем считаешь?

— Не мешай. Хочу узнать, кончаются числа или не кончаются.

А Маня — та совсем плохо считает. Скажет ей Зинаида Петровна: «Сосчитай до десяти», а она тараторит:

— Раз, два, три, четыре и так далее.

Это ей лень дальше считать. Маня очень жалеет, что не родилась мальчишкой. Тогда бы она строчила из автомата и звали бы её Николкой. Правда, в детском саду автоматов нет, заведующая не позволяет, а если кто из дому принесет — выбрасывает. Но мальчишки научились и без автоматов, из обыкновенных палок строчить и так языком прищёлкивать, что получается точь-в-точь. И Маня к ним, тоже языком прищёлкивает. Скажет кто-нибудь из мальчиков Мане:

— Ты же девчонка. Тебе строчить не полагается. Иди, в куклы играй.

Обидно Мане. В куклы она играть не любит. Аня, впрочем, тоже не любит. Иногда они по целым часам обсуждают, как они не любят в куклы играть.

Аня — всегда чистенькая, а Маня — грязнуля. К вечеру у неё платье такое, как будто им только что мыли пол. Колготки рваные, на каждом колене по дыре, и Маня нарочно эти дыры пальцем расковыривает.

Зато Аня — страшная плакса. Что-нибудь ей не понравится — захлопает глазами, выдавит из каждого глаза большую слезу, ростом с горошину, и начинает тоненьким голоском попискивать:

— И-и-и-и-и!

Спросит кто-нибудь:

— Аня, что с тобой?

А она отвечает, нахмурившись:

— Не мешай, это я рыдаю. И-и-и-и-и!

Слово «рыдать» Аня вычитала в одной книжке, и очень оно ей понравилось. Одно дело плакать, другое — рыдать, гораздо интереснее!

А Маня — человек весёлый, все смеётся. Иногда Аня ей предлагает:

— Давай порыдаем. И-и-и-и-и!

— Некогда мне, — отвечает Маня. — Завтра порыдаем, ладно?

А назавтра опять ей некогда. Смеяться-то небось находит время. Черепаха перевернулась — Маня хохочет. Чай пролила — хохочет. Буквы «А» и «Л» перепутала — и тут хохочет. Аня иной раз тоже не выдержит — улыбнется. Глаза черные опустит, ресницами прикроет и улыбается. Уж очень смешно смеется Маня.

2. Детский сад на даче

Каждое лето детский сад уезжал на дачу. Летние домики, голубые с белым, стояли среди леса, за высоким зелёным забором. И на каждом домике, на фасаде, красовались по два белых деревянных голубя — клювик к клювику, как будто целуются.

То, что было внутри забора, называлось «территория», а за забором — лес. Аня с Маней жили в пятом домике, где пятая группа, а всего домиков было шесть. И такие они были все одинаковые, прямо не различить. Можно было их перепутать. Аня с Маней очень боялись выйти из своего домика и потом его не найти. Попасть куда-то в чужую группу. Мало ли что может случиться с человеком в чужой группе?

А вокруг территории, за забором, стоял дремучий лес. Это только так говорится, дремучий, а на самом деле совсем не дремучий. Дремучий должен быть еловый, чтобы до земли ветки висели, а этот — веселый, березовый. А под березами, в густой зеленой траве, росла земляника. Правда, еще незрелая, никто ее не ел, кроме Мани. Маня хвастала, что мама ей всё позволяет, даже незрелое.

В лесу было много комаров, целые тучи, особенно в тени под деревьями. Против комаров воспитательницы мазали ребят одеколоном «Гвоздика» из красивой бутылочки с красным цветком.

Комары этого одеколона почти не боялись, всё равно многие ребята ходили искусанные и расчёсанные. Особенно Маня Уткина и Серёжа Давыдов: они из всей группы были для комаров самые вкусные. А вот Аню Зайцеву комары почти не трогали. Сядет какой-нибудь один на руку или на ногу — Аня его не сгоняет, смотрит с любопытством, как постепенно раздувается от крови комариное брюшко. Напьётся комар, улетит, а Аня даже не чешется.

И ещё были в лесу шалаши, по одному на каждую группу. Ребята сами их построили из веток, из сучьев, из сухой травы. Жить, правда, в этих шалашах было нельзя, потому что больше одного человека там не помещалось, а одному скучно. Иногда, правда, кто-нибудь из ребят залезал в шалаш своей группы и жил там минут пять или даже десять.

И еще была недалеко от детского сада золотая поляна. Так её звали за то, что на ней росли одуванчики. В солнечный день и в самом деле поляна сверкала, как золото. По этому золоту бегали дети с сачками и ловили бабочек (потом выпускали). Полян было две — одна золотая, а другая — обыкновенная. А на опушке леса, в густой тени, росли лютики. Один из них был такой большой, что ребята прозвали его «Лютик-великан». Аня с Маней очень беспокоились, как бы кто не сорвал великана, им было любопытно знать, до какого же роста он дорастёт?

Там, где прыгают лягушки,

Между двух больших полян,

На берёзовой опушке

Вырос лютик-великан.

Ты его, смотри, не трогай,

Пусть растёт среди травы.

Скоро лютик длинноногий

Ане с Маней

Мане с Аней

Станет выше головы!

А самое главное — в лесу жил ёж. Он ходил серый, игольчатый, на своих коротких лапах. Наверно, искал грибы.

Наталья Ивановна рассказывала, как ёж собирает грибы: ложится на спину, накалывает грибы на свои иголки и несёт их к себе в нору. Аня в это не очень-то верила, сомневалась: как же это он потом грибы с иголок снимает? Целую ночь думала, назавтра спросила Наталью Ивановну:

— А как он с себя их снимает?

— Кто? Кого?

— Ясно, ёж. Ясно, грибы.

Наталья Ивановна ничего не ответила, видно, забыла уже, что про ежа рассказывала. А Аня все помнит.

— Вы же сами нам про ежа рассказывали. Как он по грибам катается.

— Не помню, — сказала Наталья Ивановна, — давайте в салочки играть.

…Какие тут салочки, когда про ежа неясно? Аня стоит столбом и спрашивает:

— Как же это он с них себя снимает? Себя с них снимает? Них с себя снимает?

Совсем запуталась. К счастью, Маня оказалась рядом, распутала:

— Их с себя снимает? Очень просто. Ему, наверно, жена грибы со спины снимает. Ежиха.

— Чем?

— Да чем придётся, — сказала Маня. — Что под рукой есть, тем и снимает.

Задумалась Аня. Что-то здесь всё-таки непонятно. Вечером спросила Зинаиду Петровну:

— Чем он их с себя снимает?

— Кто «он»? И кого «их»?

— Ёж — грибы.

— Чего не знаю, того не знаю, — сказала Зинаида Петровна.

Тут уж Ане пришлось замолчать. Когда скажет Зинаида Петровна «чего не знаю, того не знаю» — это значит, что вопросы кончены. А жаль! Так и осталось неясно про ежа с грибами. А Аня любила, чтобы на все вопросы были ответы — простые и ясные.

А ещё в детсаду жила черепаха. Она была не детсадовская, а собственная одного мальчика — Женечки Яхонтова.

Женечка был толстый и добрый, сильно картавил и очень любил животных: ящериц, змей, лягушек и даже всех насекомых.

А черепаху он любил больше всех, кормил ее салатом, а остальное время носил на руках, прижимая её к животу. И от этого живот у него всегда был грязный. Нянечка пятой группы сердилась: наденешь на него утром чистую майку, а к обеду она уже чёрная. Измазался об черепаху.

А ещё Женечка любил напихать себе полную майку лягушек. Сидит за столом, а у него под майкой лягушки барахтаются. Девчонки пугаются, визжат, а Аня с Маней сидят спокойно. Аня никого из животных не боится. Маня некоторых боится (например, мышей), но лягушек как раз нет — у нее у самой на шкафчике лягушонок.

А Женечка любит ещё муравьев. Однажды в свое ведёрко положил лопатой добрый ломоть муравьиной кучи и в спальню принес. Муравьи расползлись кто куда — по полу, по кроваткам, по ночным столикам. Целых два дня они по спальне путешествовали. Девчонки, конечно, визжали, а мальчики — нет. Через два дня муравьи куда-то пропали, рассосались, как объяснил Женечка Яхонтов.

Зинаида Петровна, когда узнала про муравьёв, была недовольна. Она долго рассказывала ребятам, как устроена муравьиная куча, какие там ходы и переходы, как муравьи ухаживают за своими личинками, кормят их и чистят, как носят тяжести (а для них и сосновая иголка — бревно), как приручают и доят тлей.

— Там у них своя жизнь, — сказала Зинаида Петровна, — и вдруг приходит такой великан с лопатой и все разоряет.

Дети с упреком посмотрели на Женечку Яхонтова, а он сразу же обещал больше муравьиных куч не трогать и в спальню не приносить.

3. Ночь первая

Однажды вечером Маня говорит Ане:

— Знаешь, что я придумала? Давай не будем с тобой спать целую ночь.

Ане эта мысль понравилась. Она отвечает:

— Давай! Будем целую ночь по дому бродить. И по территории.

— В пижамах? — спрашивает Маня.

— Зачем в пижамах? В платьях.

— Платья наши в стирку взяли, — говорит Маня.

И всегда-то она всё замечает! У Ани хоть голову в стирку унеси — не заметит.

— Ладно, похожим и в пижамах, — говорит Аня.

Сговорились. А другим никому ничего не сказали.

Поужинали ребята творожной запеканкой с изюмом, пожаловались друг другу, что творога не любят. Вымыли ноги, почистили зубы и улеглись.

Тихо в спальне. Все заснули, только Аня с Маней не спят.

— Ещё не пора? — шёпотом спрашивает Аня.

— Нет ещё, ночная нянечка бродит, — тоже шёпотом отвечает Маня.

— И когда только они успокоятся? — ворчит Аня. — Нам-то не позволяют, а сами шумят.

Лежат девочки, не спят, еле удерживаются, чтобы глаза не закрыть. Закроешь — сразу заснёшь. Ресницы так и слипаются, словно клеем их намазали.

А в окно светит месяц. И от месяца голубой свет по всей спальне. В голубом свете тени от деревьев похаживают, взад и вперед покачиваются, будто живые.

И совсем другой стала знакомая комната, и окна другие, и стены, и потолок. Все это колышется, серебрится, и кажется, будто по комнате кто-то ходит, занавеску качает, тихонечко полом поскрипывает. Не то человек, не то зверь. Походка у него мягкая, как будто он в бархатных тапочках.

Лежат девочки под одеялами, чуточку страшно им и все-таки весело.

А стенные часы щелкают маятником, да громко так, не по-дневному, а по-ночному. Днем они говорят просто, как все часы, тик-так, тик-так. Никто на них и внимания не обращает.

А ночью целый стих сочинили.

Ну-ка, ну-ка,

Вот так штука,

Я пойду-ка,

Дай мне руку!

— Ладно, — сказала Маня. — Идти так идти. Дай мне руку.

Аня подала Мане руку, они вылезли из-под одеял и потихоньку встали на пол. Женечка зашевелился — они так и замерли! Но он не проснулся. И никто не проснулся. Осторожно, чтобы не скрипнуть, не топнуть, девочки вышли из спальни в соседнюю комнату — игровую.

Домик был весь в голубом лунном свете, и всё вокруг шевелилось, переливалось, как перламутровое.

И вдруг девочки увидели, что в углу игровой стоит какой-то человек. Не очень большого роста, чуть повыше Ани, весь тёмный и какой-то негладкий, мохнатый, что ли?

— Ой, боюсь! — пискнула Маня.

— Не имеешь права! — ответила Аня. — Ты мышей боишься, а это не мышь.

— А ты разве не боишься? — спросила Маня.

— Ничуточки! — ответила Аня и соврала: душа у неё тоже ушла в пятки. Когда кто-нибудь пугается, говорят, у него душа уходит в пятки.

— А что, если с ним заговорить? — тихо спросила Маня. — Все-таки человек, не лошадь.

— Заговори.

— На «ты» или на «вы»?

— Конечно, на «вы»! С незнакомыми всегда на «вы»!

— Скажите… Нет, я боюсь.

Человек хрюкнул.

— Ой-ой-ой! — закричала Маня тоненьким Аниным голосом. — Я его боюсь. Он хрюкает!

Аня молчала, но ей тоже было страшно. Если это человек, то зачем он хрюкает?

— Знаете что, — сказала ему Маня дрожащим голосом, — если вы человек, то не хрюкайте, а если свинья, встаньте, пожалуйста, на все четыре ноги.

Человек застонал и сказал человеческим голосом:

— Зубы болят.

Девочки подошли и разглядели его поближе. Он был какой-то особый, не совсем человеческий человек, сгорбленный, с круглой спиной, и вся эта спина была покрыта большими колючками. Лицо у человека было острое, как лисья морда, длинный нос морщился, и на самом его кончике шевелился крохотный пятачок, как у свиньи, только меньше.

— Вы свинья или человек? — спросила Аня, и душа у нее нырнула глубоко в пятки.

— Я Ёж, — ответил свиночеловек. — А хрюкаю я потому, что у меня ужасно болят зубы.

— У меня тоже болели зубы, — сказала Аня, — но я при этом не хрюкала.

— Каждый ведёт себя по-своему. Кто хрюкает, кто плачет.

— Я не плакала, — обиделась Аня. — Я никогда от боли не плачу. Я…

Она хотела рассказать, как у неё брали кровь на анализ, и разные другие случаи, когда она от боли не плакала. Но тут Маня спросила:

— А разве у ежей есть зубы?

— Что за глупый вопрос? — сказал Еж. — Конечно, есть! Если бы у нас, Ежей, не было зубов, разве мы могли бы истреблять змей и других насекомых?

— Змея — не насекомое, — тихо поправила Аня.

— Это неважно, — сказал Ёж. — Насекомое, не насекомое — разве в этом дело? Все мы — живые существа.

И опять хрюкнул.

Девочки уже попривыкли к Ежу и почти его не боялись. Он стоял по-человечески на двух задних ногах, а передние прижимал к груди, и пальцы на них были когтистые и темные. Ничего страшного, если не пугаться.

— Не надо ли вам какого-нибудь лекарства от зубной боли? — спросила Ежа осмелевшая Маня. — У нас в аптечке есть валерьянка.

— Валерьянка — это для кошек, а не для нас.

— А может быть, вы хотите чего-нибудь съесть? Поесть — всегда помогает от всякой болезни. У нас здесь где-то в ведёрке, кажется, были муравьи. Только они рассосались.

— Пускай рассосались! — сказал Ёж и махнул передней лапой. — По правде сказать, я муравьёв терпеть не могу! Такая кислятина!

И весь сморщился. И опять хрюкнул.

— В книжке написано, что вы любите мышей, — сказала настойчивая Маня.

— А что, у вас есть мыши? — обрадовался Ёж.

— Нет. Но я их боюсь. Ни за что не стала бы их есть!

— О вкусах не спорят, — важно заявил Ёж, почесал себе спину, сам об себя укололся и опять хрюкнул. — Нервы расходились, — сказал он. — Сам об себя стал колоться! Этого ещё не хватало!

— А отчего у вас нервы? — спросила Аня.

— Я сам не понимаю, как я их с них снимаю.

— Кого «их»? И с кого «с них»? — спросили обе девочки в один голос.

— «Их» — конечно, грибы, а «с них» — конечно, с колючек! Вчера я слушал ваш разговор. Их с них. Или них с их.

— И как же вы их с них? — спросила Аня. Она так заинтересовалась, что даже перестала робеть.

— Забыл, — сказал Ёж. — Забыл, как их с них. Помню, прихожу на поляну. На ней грибы. Ложусь на спину и начинаю по грибам кататься. Это я твёрдо помню. Грибы накалываются на мои иглы. Это тоже твердо помню. Прихожу в нору… А дальше? Как я их с них? Или них с их? Ничего не помню!

— Может быть, с вас их снимает ваша жена, Ежиха? — спросила Маня.

— Вот ещё! Станет моя жена такими пустяками заниматься! Она женщина учёная, в школе преподаёт, а хозяйство совсем забросила, все я да я один! И по грибы — я, и по червей — я… Кстати, совсем забыл: сегодня ночью мне приказано принести червей. Растворяюсь.

Он хрюкнул и в самом деле стал растворяться. Он растворился в воздухе, как кусок сахара в чае. Через пять минут его уже не было. Пустой угол.

— Может быть, он еще тут? — спросила Аня. — Растворился, но не ушел.

— Давай пощупаем. Если он еще тут, мы уколемся.

Пощупали. Не укололись. Значит, Ежа и в самом деле не было.

Ноги у девочек были прямо ледяные (они вылезли из кроваток в пижамах, но босиком).

— Может быть, ляжем? — спросила Маня.

— Ляжем. Только ни за что не будем спать. Ладно?

— Ладно.

Девочки тихонько-тихонько, на ледяных ногах, вернулись в спальню и легли. Но ужасно старались не спать. Так и не спали, пока не заснули.

4. Скверное поведение

На другой день всей группой ходили к речке. Зинаида Петровна позволила пошлёпать по воде босиком. Вот это было удовольствие!

Вода была тёплая-претёплая! Женечка Яхонтов купал свою черепаху. А Вова Марисов упал в воду, как был, в трусах. Зинаида Петровна сделала ему выговор, сняла с него мокрые трусы и надела на него свою вязаную кофту. В этой кофте поместилось бы три Вовы Марисовых. Она была ему от шеи до самых пят, а рукава даже по земле волочились. Зинаида Петровна зашпилила на нем кофту булавкой у самого горла, и Вова шёл домой весь в кофте, как парусный корабль под парусами. Мальчишки над ним смеялись, но Зинаида Петровна это запретила, сказала, что Вова уже наказан и теперь будет осторожнее. Он утешился и даже стал взмахивать пустыми рукавами, изображал летучую мышь, так что другие ребята ему завидовали.

Дальше нашли осиное гнездо. Интересное: сделано как будто из серой бумаги. Осы летали вокруг гнезда и деловито, одна за другой, в него забирались. Ребята столпились вокруг гнезда и смотрели, как осы хозяйничают.

— Они туда мёд таскают, — сказал Серёжа Давыдов. — Я бы этого мёду поел.

А Аня стала расспрашивать Зинаиду Петровну:

— Почему оно бумажное? Откуда осы бумагу берут?

— Сами делают.

— Из чего?

— Из того же, из чего мы: из древесины.

— А что такое древесина?

— То же, что дерево.

— Почему же тогда не сказать просто «дерево»? Зачем какая-то глупая «древесина»?

— Аня, не торопись называть «глупым» всё, чего ты не понимаешь.

— А кого надо торопиться называть глупым?

— Никого. Торопиться вообще не надо.

— А почему же вы сами сказали: «Дети, надо торопиться домой»?

— Да, пожалуй, ты права. Иногда торопиться надо. А пока не задавай больше вопросов, а то мы до завтра не уйдем.

Зинаида Петровна стала собирать ребят, уводить от гнезда, а Аня бормотала себе под нос:

— «Не торопиться», а сама торопится…

А за обедом Серёжу Давыдова укусила оса. Прилетела и укусила. Наверно, из того самого гнезда, а Серёжу укусила за то, что он хотел поесть осиного мёду. Осы — они этого не любят. Пчёлы — ручные, а осы — дикие. И то иногда пчела человека кусает.

Серёжа, молодец, не плакал, а только говорил:

— Ничего, это со мной уже было.

После дневного сна пошли с Натальей Ивановной на малую прогулку, по территории. Ребята больше любили гулять в лесу, а Аня — на территории. Потому, что вокруг территории — забор и можно было всю прогулку не отходить от забора и считать в нём доски. Только никогда не давали ей до конца досчитать: всегда оторвут от дела и прочь уведут. А до следующего раза она забывала, где остановилась, и опять начинала заново. Вот и на этот раз Аня шла вдоль забора, трогала доски пальцем и приговаривала:

— Пятьдесят шесть… Пятьдесят семь… Пятьдесят восемь…

Подошла Маня.

— Давай в салочки поиграем.

— Нет.

— А в кучу малу́?

— Нет. Не мешай. Я считаю.

И вдруг — пятьдесят девятая доска оказалась сломанной. Не совсем, а наполовину.

Аня с Маней сели на корточки и стали смотреть в дыру. За забором был обыкновенный берёзовый лес, в котором они тысячу раз гуляли. Но отсюда, сквозь дыру, он казался очень красивым.

— Давай вылезем! — сказала Маня.

— Давай!

Маня, маленькая, быстро пролезла сквозь дыру и оказалась за забором. За ней полезла Аня и зацепилась платьем за гвоздь. Голова и верхняя часть тела у неё оказались в лесу, а всё остальное — на территории. Аня болтала ногами в воздухе, но это не помогало — гвоздь держал её крепко.

— Иди скорей сюда! — шёпотом кричала Маня.

— Не могу! — отвечала тем же голосом Аня. — Кто-то меня держит!

И ещё сильнее болтала ногами.

Тут раздался голос Натальи Ивановны:

— Пятая группа, домой!

Маня заметалась, как кролик. Влезть обратно на территорию через дыру она не могла, её заткнула собой Аня, которая всё продолжала болтать ногами.

— Попадёт нам от Наташи! — кричала шёпотом Маня.

— Меня кто-то держит. Может быть, это собака? — отвечала тем же голосом Аня.

— Аня, Маня! — кричали на территории ребята. — Зайцева, Уткина!

Они с Натальей Ивановной уже обнаружили, что Аня с Маней пропали, и теперь их разыскивали.

— А вот из забора какие-то ноги торчат! — закричал Вова Марисов.

Тут Аня почувствовала, что её кто-то тянет за ноги из дыры. Платье треснуло и разорвалось. Наталья Ивановна вытащила Аню, поставила её на землю и строго сказала:

— Вечно твои фокусы, Зайцева! Как тебя угораздило залезть в эту дыру?

— Я считала, — ответила Аня.

— Что ты считала? С ума сойдешь от этой девчонки!

— Доски в заборе.

— Чем же ты их, животом, что ли, считала?

— Нет, головой, — сказала Аня.

— Еще того лучше! А где Уткина?

Когда Наталья Ивановна сердилась, она всех ребят звала по фамилиям.

— Я здесь, — раздался Манин голос, и в дыру просунулась кудрявая голова с круглыми серыми глазами. За головой вывалилась на территорию и вся Маня.

— Ну, вот что, — сказала Наталья Ивановна, — обе вы, Зайцева и Уткина, будете наказаны. Экие скверные девчонки! Мы их по территории ищем-ищем, а они, видите ли, доски считают, да еще головой.

— Я не считала, — сказала Маня, — я только пролезала. Я вообще считать не умею.

— Нашла чем хвастаться! — сказала Наталья Ивановна, взяла Аню с Маней за грязные руки и повела домой.

— Я вас обеих наказала за скверное поведение. Вымойтесь и идите в спальню. Я буду читать ребятам интересную сказку, а вам слушать не разрешаю.

Аня сказала:

— Я эти несчастные… я эти противные… я эти гадкие сказки терпеть не могу.

И сделала пальцы, как когти.

— Больно я тебя испугалась, — сказала Наталья Ивановна.

И пошла и читала ребятам. И ребята смеялись. А Аня с Маней сидели наказанные. И договорились этой ночью снова не спать.

Когда гуляешь во дворе,

Смотри не застревай в дыре!

5. Ночь вторая

Опять месяц пришёл в спальню, зашевелились голубые тени, всё стало необыкновенным и сказочным. Аня, хоть и говорила, что сказок терпеть не может, сказочное освещение все же любила. А Маня и подавно.

Чтобы ноги не озябли, девочки надели носки и тапочки, взялись за руки и выскользнули из спальни.

На застекленной террасе было светло как днем. Они выглянули в садик и увидели, что там, посреди огромной цветочной клумбы, лежит какой-то сияющий шар.

— Что это такое? — спросила Маня.

— Чего не знаю, того не знаю, — ответила Аня голосом Зинаиды Петровны.

Аня по ночам была смелее, чем днём. Почти не застенчивая.

Шар был толстый и голубоватый, чуть-чуть покачивался из стороны в сторону. На передней части шара была что-то вроде лица, а по бокам — небольшие уши, как самоварные ручки.

Шар улыбнулся и сказал.

— Здравствуйте, девочки. Как поживаете?

— Здравствуйте. Поживаем хорошо, — вежливо ответили Аня и Маня.

В детском саду их учили незнакомых называть на «вы», лучше по имени-отчеству, а если не знаешь — просто на «вы».

— А кто вы такой? — спросила Маня. — И почему светитесь?

— Я Месяц, — ответил Шар.

— Какой месяц? Который на небе? Или который июнь-июль? — спросила Аня.

— Я — который на небе. Мелочами не занимаюсь, — гордо сказал Шар.

Девочки подняли головы и взглянули на небо. И что же? Месяца там не было. А весь свет, наполнявший мир, шел от того голубого Шара, который разлегся у них посреди клумбы. Он сиял так ярко, что даже было больно глазам. Девочки протерли глаза. Ну, что же — Месяц так Месяц. Чего не бывает, особенно ночью.

— Я давно собирался к вам заглянуть, — говорил Месяц, чуть-чуть перекатываясь с боку на бок, — да все времени не было. Очень занят, приходится каждую ночь пересчитывать звезды. Чушь недосмотришь — глядь, какая-нибудь и скатится с неба.

— Всё время считаете? — недоверчиво спросила Аня.

— Всё время. Не завтракаю, не обедаю, не ужинаю — только считаю.

«Вот счастливый» — подумала Аня и спросила:

— А сколько у вас звезд?

— Много, — хвастливо сказал Месяц.

— Больше ста?

— Гораздо больше.

— А больше тысячи?

— Больше.

— А больше тысячи одной?

Месяц с досадой фыркнул и перевернулся вверх ногами. Впрочем, где у него были ноги — неясно, потому что он был весь круглый.

— А больше тысячи одной? — повторила Аня.

— Замолчи и не задавай глупых вопросов, — сказал Месяц откуда-то из клумбы полузадушенным голосом. — Ты мне мешаешь наслаждаться жизнью.

Он снова перевернулся и показал свое лицо.

— Ещё раз повторяю: без глупых вопросов. Ясно?

— Ясно, — ответила Аня.

— И вообще разговоры о числах я считаю неприличными. Сколько того, сколько другого. Да не всё ли равно: больше, меньше? Лучше или хуже — вот что важно!

— А сами-то звезды считаете, — напомнила Аня.

— Это я для того, чтобы не скатывались. А то бы я их не считал.

— Ага, — сказала Маня, — я тоже считать не умею.

Месяц немного обиделся и заявил:

— Я умею, но не нахожу нужным.

И ещё раз перекатился по клумбе туда-сюда.

Он был очень светлый, но совсем не горячий. Маня нарочно потрогала его пальцем — прохладный, даже холоднее остывшего утюга.

Она спросила:

— Отчего вы светите, а холодный?

— Я свечу отражённым светом, — заявил Месяц и ещё раз покачнулся с боку на бок. — У меня нет собственного света, я отражаю солнечные лучи. Поняла?

— Поняла. Это как зеркало, когда пускают зайчики.

— Ну, не совсем, — опять обиделся Месяц. — Зайчики — это детская игра. От них и свету-то кот наплакал, а я, видите, весь мир освещаю. Особенно теперь, в полнолуние.

— Полно… что? — спросила Аня.

— Полнолуние. Когда я весь круглый, полный, меня называют «полная луна». И вообще, Луна — мое второе имя. Женское. Месяц — мужчина, а Луна — женщина.

— А сейчас вы Месяц или Луна?

— Сейчас Месяц. А вот покатаюсь-поваляюсь на клумбе и стану Луной.

И в самом деле — Месяц покатался-повалялся туда-сюда и сделался Луной. Сразу видно, что Луна, не надо и спрашивать. Женское выражение лица. Ещё покатался-повалялся и снова стал Месяцем.

— А что такое «полумесяц»? — спросила Аня. — Это, наверно, ваша половина?

— Нет, это я сам, но в другом виде, — ответил Месяц. — Сейчас я полный, круглый. Но скоро я начну убывать, стану не такой полный, немного кривой. А потом я превращусь в полумесяц, а потом в тоненький серп, а там и вообще перестану появляться на небе. Когда меня нет на небе, это называется «новолуние». А потом я опять появлюсь — совершенно новый и очень тонкий. Опять начну прибывать, сделаюсь полным и так далее…

Аня большая придира. Вот и в словах Месяца она нашла к чему придраться:

— А почему «новолунием» называется, когда вас нет на небе? Правильно было бы «новолунием» называть, когда вы совсем новый и очень тонкий…

Она не успела до конца придраться, как вдруг Месяц взвизгнул не своим голосом:

— Упала, упала!

— Кто упал? — растерялись девочки.

— Да звезда упала с неба! Не доглядел! Пока я тут с вами разговаривал, она взяла и упала! Скорей-скорей бегу туда наводить порядок.

Месяц подскочил с клумбы, немножко повисел-покачался в воздухе и полетел в небо. Пока летел, он всё время уменьшался и уменьшался, пока не стал обыкновенным серебряным кружком, который мы всегда видим на небе в лунные ночи.

— Он величиной как тарелка, — сказала Маня.

— Нет, как монета в двадцать копеек, — сказала Аня.

— Нет, как тарелка.

— Нет, как монета, — сказала Аня и сделала пальцы когтями.

— Ладно-ладно, — согласилась Маня (когтей она немного боялась). — Следующий раз мы у него самого спросим.

Девочки легли в кроватки.

— Он хороший, добрый, — сказала Маня. — Видишь, как о своих звездах заботится.

— Считает… — вздохнула Аня. — Счастливый!

6. День без происшествий

На другой день Аня спросила Зинаиду Петровну.

— А вы знаете, что такое толстолуние?

Зинаида Петровна сперва не поняла, а потом поняла и расхохоталась:

— Полнолуние, Аня, а не толстолуние.

— Я и сама это знала, — сказала Аня, от смущения встала на четвереньки и начала брыкаться ногами.

— Что за глупая у тебя манера, — заметила Зинаида Петровна, — чуть тебе что не понравится, сразу на четвереньки и брыкаться! Представь себе, что́ было бы, если бы все так поступали? Мне, например, не нравится, как ты себя ведёшь. И вдруг я встану на четвереньки и начну брыкаться. Хорошо?

Аня пришла в восторг.

— Встаньте, ну, встаньте, пожалуйста! Побрыкайтесь! Ну, пожалуйста, побрыкайтесь!

— Глупости, Аня, я пошутила.

— Ну хоть чуточку, одной ногой! А я всегда себя хорошо буду вести! Ничего не буду спрашивать! Обещаю и клянусь!

Так и не встала на четвереньки Зинаида Петровна. Аня была огорчена, надулась. Уходила, бормоча себе под нос:

— Буду задавать вопросы! Буду! Тысячу вопросов задам! Десять тысяч! Миллион вопросов!

Пошла искать Маню — рассказать про свое огорчение. А Маня в это время изображала танк в паре с Серёжей Давыдовым. Серёжа был самим танком, а Маня — его гусеницей.

— Я такая зелёная, — говорила Маня, — я такая гибкая!

— Дура, — отвечал Серёжа, — сразу видно девчонку! У танка гусеница не зеленая, а обыкновенного металлического цвета.

Аня Зайцева подошла к ним и сказала:

— Миллион вопросов буду задавать.

— Задай хоть один, — предложил Серёжа. — Я на все вопросы ответы знаю.

— Ладно, задам. Но ты на него не ответишь.

— Врёшь, отвечу. Задавай.

— Вопрос: что такое «всё»?

Серёжа Давыдов даже рот разинул. Не нашел, что сказать.

А Аня ушла в угол и села там на корточки. Ребята говорили, когда она так сидела, что она цыплят высиживает. А она не высиживала, а думала: какое самое большое число на свете? Ну, самое-самое большое? И придумала для него название «пло». Больше тысячи это «пло». Больше миллиона. Больше всего.

В этот день никаких происшествий не было, никто нигде не застревал, никого оса не кусала, никого не наказывали, и вообще день был скучный. Аня с Маней решили, что ночью будет интереснее.

И было.

7. Ночь третья

Часы только что прозвонили двенадцать раз, когда Аня села на своей кроватке, разбудила спящую Маню и сказала:

— Пора.

Маня просыпалась неохотно, тёрла глаза.

— Ты знаешь, что уже завтра? — спросила Аня.

— Почему?

— Уже двенадцать часов. Даже двенадцать часов с секундами. Значит, уже наступило завтра.

— Значит, можно спать? — спросила Маня.

— Конечно, нет! Еще что выдумала! Сегодня или завтра, спать всё равно нельзя.

Месяц всё ещё светил ярко, но чуть-чуть уже убавился, с одной стороны похудел немного и глядел как-то косо. Аня с Маней смотрели на него, как на старого знакомого, но он им не улыбнулся. Как будто это и не он был вчера на клумбе. Жалко, что он не пришёл и сегодня на клумбу, а то бы они у него спросили: он как тарелка или как монета? Впрочем, они и сами-то забыли, кто из них видел Месяц тарелкой, а кто — монетой. Вот сейчас Маня взглянула на небо, и он показался ей монеткой. Даже не в двадцать, а в десять копеек. Этакой хитрой монеткой Месяц смотрел в стёкла террасы. Пищал комар.

— Это он меня пришел кусать, — сказала Маня. — Сейчас сядет.

Комар пищал, но не садился. От этого писка Мане сделалось скучно. К тому же ей всё ещё хотелось спать. Она попросилась обратно в кроватку. Но Аня сказала:

— Если ты такая соня, можешь идти одна, а я ни за что. Ночь только начинается. Я спать теперь никогда не буду.

Маня послушалась, спать не пошла. Стояли они на террасе, смотрели на косой Месяц и слушали комара, который все пищал, но не садился, нудный такой.

И вдруг у них за спиной раздался скрип. Девочки обернулись и увидели очень большого, широкоплечего человека с коричневым лицом. Этот человек открыл рот и выдвинул вперед нижнюю челюсть, похожую на ящик. Во рту что-то белело.

— Что это у него во рту, белое? — спросила шёпотом Маня.

— Может быть, зубы?

— Значит, он людоед.

Человек заскрипел и сказал.

— Я Шкаф.

Маня и Аня уже привыкли, что к ним по ночам приходят странные гости. Еж, Месяц, вот теперь Шкаф. Ничего удивительного.

— Здравствуйте, Шкаф, — сказала Маня. — Скажите, пожалуйста, как ваше отчество, а то мы хотим быть вежливыми.

— Отчества у меня нет, — проскрипел Шкаф. — У меня и отца-то не было. Меня сделали.

— А кто вас сделал? Как его зовут?

— Меня делал коллектив первой мебельной фабрики города Краснококшайска! — гордо сказал Шкаф. — И отлично сделал! Столько лет живу — не развалился! Другой бы в моём возрасте…

— Тогда мы будем вас называть Шкаф Коллективович. Можно? — спросила Маня.

— Пожалуйста, — согласился Шкаф. — Хорошее отчество!

— А что это такое белое у вас во рту? — спросила Аня.

— Это не рот, а ящик. И лежит в нём бельё: простыни, полотенца, наволочки, пододеяльники.

— Сколько? — спросила Аня.

— Много! — ответил Шкаф.

— Может быть, «пло»?

— Больше! — скрипнул Шкаф.

— Больше «пла» не бывает.

— У вас, людей, не бывает, а у нас бывает.

Аня задумалась: откуда Шкаф знает про «пло», когда она сама из себя это число выдумала?

Шкаф закрыл рот и начал, скрипя, прогуливаться по террасе. Голос теперь шёл у него не изо рта, а гораздо глубже, из середины тела.

— Ох, ревматизм, — кряхтел он. — Полки болят! Старость не радость. Я, когда был молодой, не скрипел, а теперь состарился, скриплю. Давно не чинили… А вы не видели, куда подевался мой сын?

— А как он выглядит? — спросила Маня.

— Шкафишко! Такой небольшой коричневый шкафчик. Ничего туда положить нельзя, всё внутри забито катушками, проволочками, всякой ерундой. Совершенно бесполезный человек (то есть я хотел сказать, шкаф). А какого высокого о себе мнения! Иногда у него на передней стенке появляются какие-то голубоватые пятна, и тогда все люди садятся перед моим сыном и пялят на него глаза.

— Да это телевизор! — догадалась Маня.

— Верно, так его зовут. Не в меня пошел, не в меня! А самое плохое, что он издает звуки! Не благородные деревянные звуки — треск, скрип, на худой конец, щёлканье, как всякий порядочный шкаф, — а те нестерпимые звуки, которые у вас, людей, называются «музыкой»! Кха-кха-кха!

Шкаф расхохотался так, что у него даже дверцы заходили.

— А я как раз люблю музыку, — сказала Маня. — Под нее удобно прыгать. Только я не думала, что Телевизор — сын Шкафа!

— Мой собственный, — подтвердил Шкаф, — по непокорный, непослушный, неблагодарный сын! Говорит мне дерзости. Что я, мол, устарел, что таких шкафов больше не делают. Что будто бы теперь везде шкафы встроенные. Слово-то какое выдумал: «встроенные»! Кстати, вы не знаете, что это такое?

— Я знаю, я знаю, — заторопилась Аня, слова начали застревать у нее во рту. — Э… Встроенный шкаф — это такой шкаф… Э… у нас в квартире все шкафы такие.

— А какого он цвета? Коричневый?

— Нет, не коричневый, а э… такого обыкновенного, стенного цвета.

— Помню! — закричала Маня. — Я у тебя такой шкаф видела. Я даже в него пряталась, когда в прятки играли. Стена и дверца, больше ничего.

— Воображаю, как это красиво. Одна ноздря, а спины нет, — сказал Шкаф и опять расхохотался. Вся терраса наполнилась скрипами.

— Туда одежду вешают, — объяснила Маня, — и еще туда удобно прятаться.

— Глупости! — крякнул Шкаф. — Как это можно повесить одежду туда, где одна стена и дверца? И тем более прятаться? Нет, это все выдумки моего сына! Кстати, где он? Вы его не видели?

— Он испортился, — ответила Маня, — и его увезли в мастерскую, чинить.

— Он всегда был испорченный, — сказал Шкаф. — С самого детства. Исправить его невозможно. Уж как я старался его воспитывать — всё такой же!

Аня тем временем думала над тем, что рассказывал Шкаф, и чувствовала, что там что то неладно, одно с другим не сходится. Опустила черные глаза и спросила негромко:

— Как же это выходит? У вас отца не было?

— Не было. Это точно. Меня делал коллектив первой мебельной фабрики, и отлично сделал! Это я сейчас скриплю, а в молодости…

— Ну, а как же… как же с Телевизором? Вы говорите, он ваш сын?

— Мой. Это точно. Мой сын, Телевизор Шкафович, родился у меня три года назад.

— А разве его не делал коллектив телевизорной фабрики?

Тут Шкаф Коллективович понял, что заврался, скрипнул и умолк. Ни на какие вопросы он больше не отвечал, только издавал грустные деревянные звуки. Вероятно, у него болели полки.

А тут и на Месяц набежало кудрявое облачко, и он принахмурился.

— Пойдем спать, — предложила Маня.

— Я сказала тебе, что больше никогда спать не буду, — ответила Аня.

И всё-таки пошла в спальню, легла и сразу заснула. Нельзя даже сказать, кто из них раньше заснул.

8. Ветер

А на следующий день был ужасный ветер. Дул, дул, дул, чуть не лопнул. Оторвал кусок крыши с домика, где жила пятая группа. Сорвал с места собачью будку, и сторожевой пёс Полкан побежал за нею на цепи. Унёс с верёвки развешанное бельё, даже с прищепками. Разбил несколько окон. И вообще наделал много всяких безобразий.

А Аня с Маней радовались, что такой сильный ветер. Обе они были девочки тоненькие, лёгонькие и легко летали по ветру, как пушинки от одуванчика. Растопырят руки, растянут курточку и на ней, как на парусе, летят по ветру. Только волосы развеваются в воздухе.

А Серёжа Давыдов занят был делом: строил ветряной двигатель. Колесо с лопастями крутится, вращает привод и дает электрический ток. Сережа обещал от своего двигателя весь детсад освещать, только не успел, потому что ветер внезапно утих. Как будто его и не было.

Сильный ветер, безобразник озорной!

Ты летаешь, ты бушуешь над землей.

Гнёшь деревья, треплешь ветки и шумишь,

Как мальчишка пятой группы ты шалишь!

На верёвках поразвешано бельё,

Ты, наверное, подумал, что твоё,

Ты подумал, что штаны тебе нужны,

И унёс с верёвки синие штаны!

Гонишь яхты по воде на парусах,

Щеголяешь в парусиновых штанах!

Дуешь, дуешь!

А потом сошел с ума

И задумал опрокидывать дома!

Но не вышло: стены прочные у них.

Ты попробовал,

надулся

и утих…

Ребята пятой группы все были огорчены, что ветер кончился. Им хотелось, чтобы он ещё поразбойничал, а он утих в самую интересную минуту.

Аня Зайцева подошла к Зинаиде Петровне и спросила:

— Правда, сегодня был очень сильный ветер?

— Да, очень сильный.

— Очень или ужасно?

— Если хочешь, ужасно.

— А какая разница между «очень» и «ужасно»?

— Ты, видно, знаешь, если спрашиваешь.

Аня подумала и сказала:

— Очень — это очень, а ужасно — это ужасно.

— Очень умно. Даже ужасно умно, — сказала Зинаида Петровна, и Аня рассмеялась.

Она, хоть и придира, шутки понимала и любила сама над собой посмеяться. Отсмеялась и задумала новый вопрос.

— А если…

— Аня, перестань.

И откуда она знает, что Аня задумала глупый вопрос? Впрочем, Зинаида Петровна всё знает. И все ребята знают, что она всё знает. Поэтому они ее и слушаются.

Аня тоже знает, что с Зинаидой Петровной шутки плохи. А почему? Неизвестно. Ведь Зинаида Петровна Аню даже ни разу не наказала. Наталья Ивановна — та наказывала, и много раз, а Зинаида Петровна — нет.

Ветер взбудоражил всех ребят, и они всё шумели, метались, выдумывали, что бы такое особенное сделать? Так, чтобы всех удивить? И надумали. Стали играть в «ветер». Во время тихого часа сорвали бельё со всех кроватей и расшвыряли по стульям, креслам, шкафам. Одну простыню даже на лампу закинули. Сами легли в кроватки, закрыли глаза и притворились, что спят. Вошла нянечка.

— Что за безобразие? Кто тут все набросал, нашвырял?

Дети отвечают:

— Это ветер.

— Я вам задам ветер! — закричала нянечка. — Я вам такого ветру задам по задам!

Сама не заметила, что у неё стихи получились. А дети заметили и пришли в восторг.

— Задам по задам! Задам по задам! Задам по задам! — закричали, загорланили, запели ребята и пустились в пляс среди раскиданного белья. Для пущего безобразия побросали на пол ещё подушки и одеяла. Скачут бесенятами и орут на разные голоса.

А нянечка старается их перекричать и не может.

Тут открылась дверь и вошла Зинаида Петровна. Она не стала кричать, наоборот. Она остановилась посреди спальни и начала что-то говорить шепотом, почти не открывая рта.

— Не слышно! — закричали дети.

А она всё шепчет. А им не слышно.

Мало-помалу утихли ребята — уж очень интересно им было узнать, что там Зинаида Петровна шепчет. И когда в спальне стало совсем тихо, Зинаида Петровна сказала обычным, спокойным голосом:

— Одеяла и подушки поднимите с полу. Застелите каждый свою кровать. Сядьте и подумайте о своем поведении. Вы наказаны. Кино у вас сегодня не будет.

А ребята очень любят кино. Конечно, у них не настоящее кино, а проекционный фонарь, пленку прокручивать. Но тоже интересно. А сегодня вечером им обещали показать «Путешествие Нильса с дикими гусями». Хорошая плёнка. Но что поделаешь, когда наказаны.

Ребята смирно сидели, каждый на своей кровати, и думали о своём поведении. Больше всех была огорчена Аня. Она так гордилась, что Зинаида Петровна ни разу её не наказывала! А вот и наказала! Правда, не одну, а вместе со всей группой. А это, пожалуй, не считается.

Аня повеселела. А насчёт Нильса с гусями она даже не огорчилась. У них с Маней сегодня ночью ещё интереснее будет. Подумаешь, Нильс!

Наклонилась к Мане и говорит шепотом:

— А я всё-таки не буду сегодня спать, хоть мы и наказаны. По-моему, человеку спать совсем не надо. Глупая привычка. Как ты думаешь?

— Я тоже так думаю, — сказала Маня и сладко зевнула.

9. Ночь четвёртая

Месяц уже сильно уменьшился, перекосился на один бок, но всё ещё светил ярко, когда Аня с Маней, взявшись за руки, вышли из пятого домика. В саду были сплошные чудеса, под каждым кустом — по чуду.

Маня спросила:

— Отчего это днём всё такое обыкновенное, а ночью — необыкновенное?

— Я уже об этом думала, — ответила Аня. — Наверно, потому, что ночь — совсем другое время года.

Маня засмеялась:

— Почему ты говоришь «время года»? Разве ночь — это время года?

— А ты как бы сказала?

— Время дня.

— А разве ночь — это время дня?

— Наверно, нет, — ответила Маня. — Не будем об этом разговаривать, мне скучно думать.

И в самом деле, думать не хотелось, уж очень волшебное было все кругом.

— Знаешь, мне хочется полетать, — сказала Маня.

— Давай полетим.

Девочки подпрыгнули, и словно что-то подхватило их и понесло по воздуху. Они поднялись выше кустов, перелетели через забор, поднялись ещё выше и полетели, всё так же взявшись за руки, над верхушками леса. Летать было удивительно приятно, а главное, очень легко. Гораздо легче, чем плавать. Обе девочки плавать не умели, но Аня просто не умела, а Маня говорила, что умеет, только не хочет.

— Правда, как легко летать? — спросила Аня. — Наверно, это нас лунный свет поддерживает.

— М-м-м, — отвечала Маня.

— А ты чего дёргаешься?

— Нога чешется.

— Почеши.

Но чесаться на лету Маня не умела. Надо было где-то остановиться. Девочки встали на первое попавшееся облачко. Оно под ними не провалилось, а спружинило, как мягкий диван. Маня почесала ногу.

Полетели дальше. Очень хорошо было лететь, только Маня снова начала дёргаться.

— Опять чешется? — спросила Аня.

— Угу. Комары накусали.

— Где тут комары? Один лунный свет.

— Они меня ещё днём накусали.

Ну, что тут поделаешь? Остановились. Опять полетели.

Внизу, под ногами, неслышно промелькнула какая-то ночная птица.

— Что это? — спросила Маня.

— Наверно, сова.

— Ой, сов я боюсь!

— Не имеешь права. Ты ведь мышей боишься, да?

— Боюсь.

— А совы едят мышей. Они едят того, кого ты боишься. Значит, ты не должна бояться сов. Ясно?

— Ясно, — сказала Маня. — Только я ничего не поняла.

Аня в воздухе почему-то совсем не боялась и чувствовала себя лучше, чем на земле. А Маня побаивалась и то и дело останавливалась что-нибудь почесать. Аня всё это терпела, пока Маня не заявила, что у нее чешется хвост.

— Врёшь, у тебя хвоста нет, — сказала Аня. — Ведь не может чесаться то, чего нет?

— Есть у меня хвост, ведь я произошла от обезьяны, — ответила Маня и показала Ане хвост. Очень маленький, он едва торчал из-под платья.

Пришлось опять встать на облако.

— Ну знаешь, с такими остановками прямо неинтересно летать — сказала Аня. — Никакой волшебности, даже скучно.

И как только сказала, лунный свет погас. Наверно, это ветер завесил Месяц синими штанами.

— Ой, боюсь! — пискнула Маня.

— А я ничего не боюсь, — похвасталась Аня. — Ни мышей, ни лягушек, ни змей, ни темноты.

И соврала, потому что душа у нее была в правой пятке. Она потерла пятку, и душа оттуда ушла.

— Как же мы вернемся домой? — спросила Маня. — Ничего не видно!

Но тут Месяц опять засветил, и девочки увидели перед собой блестящую покатую дорогу, вроде большущей ледяной горки, которая с неба вела прямо на территорию.

— Поедем? — спросила Маня.

— А на чём? Санок у нас нет.

— На животах.

Они легли на животы и съехали по блестящей дороге к пятому домику. И каким-то непонятным образом оказались сразу в своих кроватках. Кругом спали дети, и часы тикали по-обычному: тик-так.

— Ты спишь? — спросила Маня.

— Нет, я же сказала тебе, что никогда не буду спать.

— Я тоже никогда не буду.

Обе уже спали.

10. Кто по ночам бродит?

— Знаете, дети, — сказала Зинаида Петровна, — кто-то у нас в пятой группе бродит по ночам. Кто из вас бродит, признавайтесь!

Маня покраснела и сказала быстро:

— Только не я.

Аня побледнела и сказала:

— Это я.

— Это мы, — поправила Маня. — Не я, а мы.

— Очень плохо, — сказала Зинаида Петровна. Ночью надо спать, а не бродить.

— А мы и не бродим, мы летаем, — заявила Маня. — Летать гораздо легче, чем бродить.

— На чем же вы летаете? На самолёте?

— На руках, на ногах, на голове, — затараторила Маня.

— На лунном свете, — прибавила Аня.

— А кто из вас на террасе скрипит и охает? Кряхтит и потрескивает?

— Это Шкаф, — ответила Аня.

— Шкаф Коллективович, — поправила Маня. — И ещё у него сын, Телевизор Шкафович, только он сейчас в починке.

— Ну вот что, девочки, — сказала Зинаида Петровна. — Эти ночные походы надо прекратить. Летайте сколько хотите, но только во сне. Детям часто снится, что они летают. Это значит, что они растут.

— Я, значит, очень быстро расту, — сказал Серёжа Давыдов, — потому что я во сне очень высоко летаю. Прямо в космосе, честное слово!

— Врёшь, — сказал Саша Савин, — нигде ты в космосе не летаешь.

— А ты откуда знаешь, что не летаю? Это мои сны, а не твои.

— А я твои сны изнутри тебя вижу. Никаким космосом там и не пахнет. Самое высокое — в стратосфере.

— А ты совсем нигде не летаешь. Я твои сны тоже изнутри тебя смотрел.

— Нет, я летаю, но не выше воздуха.

Заспорили о том, кто летает, а кто нет. Женечка Яхонтов сказал:

— Я во сне не летаю. Я во сне ползаю, как черепаха.

Оказывается, каждый во сне что-то делал: летал, бегал, плавал, прыгал, ползал или чесался.

Одна Зинаида Петровна ничего во сне не делала, потому что она была уже большая и росла не в длину, а в ширину.

— Ну, довольно хвастаться, — сказала она. — Давайте лучше договоримся. Первое: спать всю ночь по-хорошему, не бродить, не кряхтеть, не скрипеть, со шкафами не разговаривать. Договорились?

— Договорились! — закричали ребята, и Аня с Маней тоже.

— Второе: если кто-нибудь увидит во сне, что он ползает, бегает, прыгает, плавает или летает, запомнить этот сон и на другое утро рассказать всем, договорились?

— Договорились!

— Смотрите, уговор дороже денег, — сказала Зинаида Петровна.

— Каких денег? — спросила Аня.

— Любых, — ответила Зинаида Петровна и так на Аню поглядела, что у той вопрос, чесавшийся на языке, перестал чесаться и пропал.

И все пошли в лес.

А там, на пригорке, где солнышко пригревает, оказывается, уже поспела земляника. Дети на нее набросились, хватали и ели сладкие, душистые ягоды. Одна Аня Зайцева не ела землянику, а только нюхала.

— Аня, почему ты не ешь ягод? — спросила Зинаида Петровна.

— Они немытые, — ответила Аня, — мне мама не разрешает.

— Молодец, Аня, — сказала Зинаида Петровна, — маму всегда надо слушаться.

— А мне мама немытые разрешает! — закричала Маня. — Мне она всё разрешает, воду сырую прямо из крана и молоко с помидорами. Один раз я даже из лужи пила, честное слово!

— Ну, это уж ты напрасно, — сказала Зинаида Петровна. — И фрукты и овощи лучше мыть перед едой. И руки — тоже. А земляничку, здесь, в лесу, прямо с кустика, можно и немытую съесть — она чистая.

— А я один раз даже свечку ела! — не унималась Маня.

— А я… — закричали ребята. — А я…

Оказалось, что всякий что-нибудь такое да ел. Больше всех отличился Серёжа Давыдов. Он ел зубную пасту.

— И как, вкусно?

— Не особенно, — признался Серёжа.

А потом Зинаида Петровна рассказывала ребятам про своё детство. Когда она была маленькая — во время войны, — был голод. И совсем нечего было есть. Хлеб выдавали по карточкам. А карточки — это такие бумажные листки, от них ножницами отрезают талоны, квадратики. И за такой талон человеку дают хлеба.

— Сколько? — спросила Аня.

— Двести граммов, триста, четыреста. Как где и как кому. Тяжело человек работает — и хлеба ему больше.

— Ну, четыреста — это слишком много, — сказал Саша Савин. — Я лично хлеб терпеть не могу и никогда не съел бы четыреста граммов.

— Это когда есть другая еда. А если, кроме хлеба, ничего нет, то четыреста граммов в день — это не много, а мало. А в Ленинграде одно время сто двадцать пять выдавали. Это очень маленький кусочек.

— Вот такой? — спрашивали ребята.

— Нет, ещё меньше. И всякий человек, который знает, что такое голод, не будет капризничать с едой. Говорить: «терпеть не могу хлеба». И не будет есть зубную пасту, как некоторые.

Серёжа Давыдов покраснел и пообещал, что больше зубной пасты есть не будет.

— Я вместо неё творог буду есть. Почти такой же противный.

— Ну, а теперь поиграйте в салочки, а то засиделись, заговорились, — сказала Зинаида Петровна.

Ребята стали играть в салочки, а Аня подошла к Зинаиде Петровне и спросила:

— Что такое ночь? Такое время дня? Или такое время года?

— Такое время суток. Иди, Аня, побегай.

Но Аня не стала бегать. Она пошла под большую берёзу, села там на корточки и внимательно глядела куда-то в траву.

— Опять цыплят высиживаешь? — кричали ей ребята.

А она вовсе не цыплят высиживала, а думала. Про ночь ей было уже ясно. Она думала о большом и маленьком. Почему большое издали кажется маленьким?

Вот идет зелёный слон. Оборачивается,

Весь раскачивается,

Укорачивается.

Вот идет зелёный слон. Он качается,

Удаляется

И уменьшается.

Уменьшается везде, со всех сторон,

Стал как будто бы слоненок, а не слон.

Но ещё, ещё, ещё

Уменьшается.

Уменьшение его

Не кончается!

Вот трава ему дошла до головы,

И пропал зелёный слон среди травы…

Не могу понять: какого роста он?

Может, это был кузнечик,

А не слон?

11. Ночь пятая (и последняя)

Наступила новая ночь. Аня с Маней лежали в своих кроватках и изо всех сил старались заснуть. Они ведь обещали Зинаиде Петровне всю ночь спать, видеть сны и всё, что увидят, рассказать ей и ребятам.

Но вот беда: чтобы увидеть сон, надо заснуть! А вот заснуть-то им никак не удавалось. Они зажимали глаза ладошками: не закрываются, и все! Другие ребята давно уже спали, а Аня и Маня — нет.

— Говорят, чтобы заснуть, надо считать до тысячи, — сказала шёпотом Маня. — Жаль, что я считать не умею.

— Я много раз считала и ни разу не заснула, — ответила Аня.

В комнате было не так светло, как в предыдущие ночи, потому что месяц уже порядочно убыл и светил теперь не голубым светом, а, пожалуй, зеленым.

Девочки лежали и вздыхали.

— Аня, ты спишь? — окликнула Маня.

— Сплю. А ты?

— Тоже.

Ещё полежали. Опять спрашивает Маня:

— Спишь?

— Сплю. А ты мне не мешай.

— Сны видишь?

— Пока нет. Видела корову, только не во сне, а в бессоннице.

— Большая корова?

— Средняя.

Опять полежали. На этот раз заговорила Аня:

— Слушай, если бы ты была коровой, какого бы цвета ты хотела быть?

— Белой, с чёрными пятнами, — ответила Маня. — А ты?

— Песочной.

— Песочных коров не бывает.

— Нет, бывает. Я своими глазами такую корову видела.

— Нет, не видела.

— Нет, видела! Ты что, мне не веришь?

Аня захлопала глазами, выдавила две большие слезы и начала попискивать:

— И-и-и-и-и!

— По ночам рыдать нельзя, — сказала Маня. — Ты забыла?

Аня вспомнила, что Зинаида Петровна запретила рыдать по ночам, сразу же перестала. Говорит:

— А я и не рыдаю. Я уже эту привычку бросила.

Притихли девочки, лежат смирно, а сон всё не идет. Трудно, оказывается, заснуть, когда стараешься.

— Давай походим, — предложила Маня. — Тихонько-тихонько, тише мышей.

— А Зинаида Петровна бродить по ночам запретила. Мы же с ней договорились.

— То «бродить», а то «ходить». Совсем другое дело.

Ане не верилось, что «ходить» и «бродить» — разные вещи. Но очень уж скучно было лежать. Она согласилась.

— Ладно, походим.

Девочки вылезли из-под одеял, надели тапочки и осторожно, чтобы не скрипнуть, вышли из спальни. Ночь была как ночь, только не голубая, а зеленоватая.

Аня спросила:

— Маня, а ты знаешь, что такое ночь?

— Ночь — это такое время ночи, — быстро ответила Маня.

— Вот и врёшь.

— Не вру, а ошибаюсь.

— Вот и ошибаешься. Мне Зинаида Петровна объяснила: ночь — это такое время суток.

— Не всё ли равно: время ночи или время суток? Было бы весело!

Вышли на территорию. Всё кругом было незнакомое, зеленоватое, как вода в аквариуме, только без рыбок.

— Давай полетаем! — предложила Маня. — Как тогда!

— Ладно, — сказала Аня. — Только, чур, не чесаться на облаках, а то скучно ждать.

— Чур! — согласилась Маня.

Девочки взялись за руки и подпрыгнули. Но не полетели, как тогда, а опять опустились на землю. Даже подошвами пристукнули, как всегда, когда прыгнешь.

— Надо постараться, — сказала Маня. — Если выше подпрыгнем — полетим.

Постарались. Подпрыгнули выше. Не помогло: только подошвами громче пристукнули.

— Надо надуться, — сказала Маня. — Если надуемся — полетим.

Надулись девочки изо всех сил. Прыгнули. Опять не полетели. Тут Аня догадалась, почему.

— Лунного света мало.

И в самом деле, лунного света было маловато. Кстати, куда девался Месяц? На небе его не было. Может быть, опять на клумбе лежит?

И правда, выглянули из-за кустов и увидели, что на большой клумбе, в самой середине лежит что-то светлое. Только не круглое, а продолговатое, изогнутое. Видно, это не Месяц, а Полумесяц. Очень узенький, тонкий, худой, похожий на ломтик голландского сыра. Лежит и сияет зеленоватым светом, как у светляка, только поярче. А может быть, это всё-таки, Месяц?

Девочки решили с ним заговорить.

— Только повежливее, — сказала Аня. — Помнишь, какой он обидчивый? Лучше называть его Месяцем, а не Полумесяцем: «полу» — это как-то обидно.

— Хорошо бы его по отчеству назвать. Может быть, Месяц Коллективович?

— Нет, — ответила Аня. — Отчество у него другое. В книжке «Конёк-горбунок» написано, что он «Месяц Месяцович». Только я этого не понимаю. Что же он, сам себе отец?

— Не может быть! Давай будем его называть просто «товарищ Месяц». Это очень вежливо.

Девочки подошли к клумбе и сказали в один голос:

— Здравствуйте, товарищ Месяц!

— Я уже не Месяц, а Полумесяц, — сказал ломтик слабым голосом. — Даже не Полу-, а Четвертьмесяц, но вы можете называть меня Полумесяцем.

«Значит, «полу» — это не обидно», — подумала Аня и решила учесть.

— Что с вами, вы больны? — спросила Маня. — К нам все тут больные приходят: у одного зубы, у другого полки…

— Я не болен, просто кончаюсь. Видите, как меня мало осталось? Один огрызочек. Скоро будет новолуние, совсем уйду. По правде говоря, устал я светить. Каждую ночь, без выходных.

— Конечно, трудно, — сказала Маня. — У нас в садике ночная нянечка после дежурства два дня отдыхает.

«И откуда только она это знает?» — подумала Аня, а вслух сказала:

— Товарищ Месяц, то есть Полумесяц. Мы с моей подругой хотели вас спросить, какой вы на самом деле: как тарелка или как монета?

— Я вообще не круглый, — обиделся Полумесяц. — Как же я могу быть тарелкой? Или, еще хуже, монетой?

Аня подумала хорошенько и спросила:

— Но когда вы были круглый, какой вы были тогда — как тарелка или как монета?

— Этого я уже не помню, — сказал Полумесяц и закрыл глаза. — И вообще, разве можно так приставать к человеку? Я кончаю работу, того и гляди, закачусь. А вы с глупыми вопросами: тарелка, монета.

— Простите, пожалуйста, — сказала Аня.

— Мы больше не будем, — пообещала Маня.

Полумесяц молчал. Девочки присели на край клумбы и поджали к самому подбородку колени в пижамных штанах.

Аня думала: какой бы задать вопрос, чтобы он не был глупый. Наконец придумала:

— Знаете ли вы, что ночь — это такое время суток?

— Мне ли этого не знать? — оживился Полумесяц и даже открыл глаза. — Ночь — это моё рабочее время. Люди работают днём, а я — ночью.

— А ночная нянечка? — напомнила Аня.

— Это исключение. Большинство людей работает днём.

Полумесяц светился слабо, голос у него был едва слышен.

— Знаете что, девочки, пока я ещё свечу, договоримся с вами по-хорошему. Больше вы по ночам бродить не будете.

— А ходить можно? — спросила Аня.

— «Ходить» и «бродить» — это одно и то же.

«Так я и знала», — подумала Аня и толкнула Маню коленкой.

— Так вот, — продолжал Полумесяц, — ни ходить, ни бродить по ночам. Обещаете?

Девочки молчали.

— Значит, мы вас больше не увидим? — грустно спросила Аня.

— Отчего же? Когда я снова выйду на небо и стану круглым, я как-нибудь вечером загляну к вам в окно. Ты в какой кроватке спишь?

— Налево от двери, под часами, — сказала Аня.

— А я рядом, — сказала Маня.

— Загляну и расскажу вам про нашу небесную жизнь. Только, чур, по ночам не бродить! Договорились?

— А вы на самом деле заглянете? Не забудете? — спросила Маня.

— Честное лунное слово, — сказал Полумесяц. — Значит, по рукам?

— По рукам.

Девочки подали Полумесяцу свои озябшие руки, и он пожал каждую по очереди своей тонкой, паучьей лапкой.

— А летать во сне можно? — спросила Аня.

— Во сне — сколько угодно! Если человек летает во сне, — это значит, что он растёт.

— Я быстро расту, — заявила Маня.

— А я ещё быстрее, — сказала Аня.

— Я высоко летаю!

— А я ещё выше!

— А я…

— Ну, хватит, девочки, не ссорьтесь. У меня от этого в ушах звенит. «А я», «а я». Из всех слов человеческого говора я больше всего не люблю слово «я». И советую вам пореже его употреблять. А сейчас я буду закатываться. Раз, два, три…

На счёте «три» Полумесяц подпрыгнул, потрепыхался немного в воздухе, взмыл в небо и закатился за лес.

— Вот и всё, — сказала Маня.

— Вот и всё, — повторила Аня.

— Как ты думаешь, куда он ушёл?

— В новолуние, — подумав, сказала Аня.

— А ему там хорошо будет? — спросила Маня. Ей очень жалко было тонкого Полумесяца.

— Конечно, хорошо! У них там в новолунии дом отдыха. Отдохнёт, поправится и опять на небо — светить. Будет расти, расти, станет опять круглый. Вечером заглянет к нам в окно.

— А не забудет?

— Что ты! Он же честное лунное дал!

Тут Маня сообразила и обрадовалась:

— Вот когда мы его спросим: как тарелка или как монета!

— Спросить-то можно, — сказала Аня, — только вряд ли он ответит. Бывают такие вопросы, на которые ответа нет.

Стало темно, делать было нечего, только ложиться спать. Девочки ощупью вернулись в спальню, легли и заснули. Аня видела во сне корову, белую с чёрными пятнами, а Маня — песочную.

А когда они проснулись, было уже Утро. Такое прекрасное, такое светлое Утро, что его нельзя написать иначе, чем с большой буквы «У».

Content

Ирина Грекова
Аня и Маня

1. Кто такие Аня и Маня?

2. Детский сад на даче

3. Ночь первая

4. Скверное поведение

5. Ночь вторая

6. День без происшествий

7. Ночь третья

8. Ветер

9. Ночь четвёртая

10. Кто по ночам бродит?

11. Ночь пятая (и последняя)