Тим Вейнер

ФБР. Правдивая история

Предостережение от ФБР

Война со шпионами и вредителями требует помощи от каждого американца.

Если вы видите признаки вредительства, немедленно уведомите об этом Федеральное бюро расследований.

Если вы предполагаете присутствие вражеских агентов, сообщите об этом в ФБР.

Остерегайтесь тех, кто распространяет враждебную пропаганду! Не распространяйте дурные слухи или толки.

Расскажите о них ФБР!

Дж. Эдгар Гувер, директор Федерального бюро расследований

Посвящается Роберту Д. Лумису, который научил меня писать; профессору Доре Б. Вейнер, которая научила меня читать; Кейт, Руби и Эмме Дойл, которые учат меня жить.

Безопасность от внешней угрозы — самая мощная направляющая сила поведения нации. Даже пылкая любовь к свободе через некоторое время уступит место ее требованиям. Бесчеловечное уничтожение жизни и материальных ценностей, присущее войне, непрекращающиеся усилия и тревога, сопутствующие состоянию постоянной опасности, вынудят народы, в наибольшей степени приверженные свободе, ради спокойствия и безопасности прибегнуть к общественным институтам, которые склонны к уничтожению их гражданских и политических прав. Можно с уверенностью сказать, что они в конечном итоге становятся согласны подвергнуться риску стать менее свободными.

Александр Гамильтон, 1787 г.

От автора

Предлагаем вашему вниманию историю Федерального бюро расследований как тайной разведывательной службы. Мы считаем ФБР полицейской организацией, которая арестовывает преступников и поддерживает власть закона. Но ведение тайной разведки против террористов и шпионов есть первая и наиглавнейшая задача на протяжении уже почти века.

Эта задача порождает конфликт, который авторы Конституции предвидели десять поколений назад. Свободный народ должен иметь и безопасность, и свободу. Это противоборствующие силы, и все же мы не можем иметь одно без другого. Тайным агентам позволено пренебрежительно относиться к законам; в их арсенал входят прослушивание телефонных разговоров, тайное наблюдение с помощью электронных устройств и незаконное проникновение в помещение. На протяжении десятилетий ФБР наилучшим образом служило делу национальной безопасности, обходя и нарушая закон. Тайная полиция — проклятие в демократической стране. Но ФБР делает ее самым строго охраняемым дополнением Америки.

В этой книге приведена вековая история постоянного конфликта по поводу поведения тайной разведки в открытом демократическом обществе, «перетягивания каната» между национальной безопасностью и гражданскими свободами, сага о нашей борьбе за то, чтобы быть и защищенными, и свободными. Книга написана без анонимных источников или случайных цитат. В ее основе лежит более 70 тысяч страниц недавно рассекреченных документов, включая замечательное собрание разведывательных досье Дж. Эдгара Гувера, и более 200 устных рассказов, записанных агентами, которые служили во время и после его сорокавосьмилетнего пребывания на должности главы ФБР.

Гувер стоит в центре этого века в истории Америки, подобно статуе, покрытой въевшейся грязью. Сторонники видят в нем дальновидную гениальную личность; противники — «дьявольскую канализационную трубу», по выражению советника президента Кеннеди по национальной безопасности. В настоящее время миллионы американцев знают его лишь как карикатурного персонажа: тирана в балетной пачке и трансвестита. Ничто из этого не соответствует действительности. Досье, рассекреченные за последние годы, рассеивают мифы и легенды и показывают Гувера в новом свете. Он выполнял секретные задания, которые были почти немыслимы в то время, осуществлял слежку за руководителями Советского Союза и Китая в самый мрачный период холодной войны, отправлял подробные разведывательные сообщения о воздушных атаках смертников на Нью-Йорк и Вашингтон, контролировал государственные перевороты, затеваемые против какого-нибудь демократически избранного лидера иностранного государства, и искусно дестабилизировал положение президентов Соединенных Штатов.

Гувер не был чудовищем. Он был американским Макиавелли. Он был проницателен, хитер и неутомимо следил за своими врагами. Он был отцом-основателем американской разведывательной службы и архитектором современного государства, в котором царит контроль за деятельностью граждан. Происхождением каждого отпечатка пальца в досье, каждого байта биографических и биометрических данных в компьютерных базах данных правительства обязаны ему.

Он умел мастерски манипулировать общественным мнением. Он вел политическую войну и тайно управлял государственными делами в целях национальной безопасности — часто в ущерб морали. Он со всепоглощающей страстью боролся с коммунизмом и терроризмом на протяжении 55 лет. Начиная с 1940-х годов и до своего смертного дня предвидел апокалиптические угрозы, которые встали перед нами в настоящее время. Тем не менее он оставил после себя организацию, которая чуть не погибла вместе с ним и вернулась к выполнению своей миссии по обеспечению национальной безопасности в рамках закона только за последние три года.

У ФБР никогда не было законной привилегии вне рамок президентской клятвы следить за точным исполнением законов, и президентов стесняли ограничения этой клятвы с времен Первой мировой войны. Они отдавали Гуверу распоряжения преследовать как пацифистов, так и террористов; они делали своей мишенью и лидеров движения за гражданские права, и деятелей ку-клукс-клана. По их приказу ФБР нарушало свободы Билля о правах, чтобы усилить власть президента как главнокомандующего. «Конституция особенно не заботила ни одного президента в годы войны» — так однажды написал министр юстиции во времена Франклина Д. Рузвельта, и с той поры каждый президент считал себя воюющим.

История ФБР — это список незаконных арестов и задержаний, вторжений, взломов, прослушивания телефонных разговоров и тайного наблюдения с помощью электронных средств от имени президента. По замыслу эта книга лишь коротко затрагивает знаменитые криминальные дела, вроде войны с гангстерами во времена Великой депрессии и кровавой конфронтации с сектой «Ветвь Давидова», и сосредоточена на тайной разведывательной деятельности ФБР. Но в этом состоит суть рассказа о столетней войне Америки с террористами, шпионами, анархистами и наемными убийцами. Командующие в этой битве — президенты, министры юстиции и в равной степени директора ФБР использовали свои полномочия и злоупотребляли ими во имя национальной безопасности. И все же даже их власть имеет границы в нашем демократическом обществе. В более поздние годы своей жизни Гувер отказался исполнять противоречившие закону распоряжения президента Никсона. А Роберт Мюллер — директор Бюро с 4 сентября 2001 года противился приказам президента Буша осуществлять незаконное тайное наблюдение; в знак протеста он подал в отставку. Он сказал, что мы не выиграем войну с терроризмом, если в ходе борьбы утратим свои свободы.

Руководители ФБР каждый день живут в состоянии такого непрекращающегося противостояния. Американцы должны знать историю этой борьбы. В противном случае, когда разразится следующий кризис, они откажутся от гарантий свободы ради обещаний безопасности. Возможно, они будут более защищены, но менее свободны.

Часть первая. Шпионы и вредители

Взрывы в сентябре 1920 г. на Уолл-стрит — теракт, который остался нераскрытым

Глава 1. Анархия

Дж. Эдгар Гувер пошел на войну в возрасте 22 лет. Это случилось утром в четверг 26 июля 1917 года. Он вышел из родного дома в Вашингтоне (округ Колумбия) и начал новую жизнь в министерстве юстиции, став рядовым сотрудником в армии людей, занимающихся в правоохранительных органах США борьбой со шпионами, вредителями, коммунистами и анархистами.

Америка вступила в Первую мировую войну в апреле. Первые контингенты ее солдат высаживались во Франции, будучи не готовыми к ужасам, с которыми столкнулись. На внутреннем фронте американцы были охвачены страхом перед диверсиями со стороны тайных агентов Германии. Страна находилась в состоянии боевой готовности в течение года со времени вражеского нападения на огромный склад американских боеприпасов, предназначенных для фронта. Темной летней ночью взрыв на острове Блэк-Том, расположенном на западе Нью-Йоркской гавани, унес 2 тысячи тонн взрывчатых веществ. Семь человек погибли на месте. На Манхэттене тысячи окон были вдребезги разбиты ударными волнами. Статуя Свободы была поранена осколками.

Гувер работал в отделе военных чрезвычайных ситуаций в министерстве юстиции США; ему было поручено предотвратить следующее неожиданное нападение. Он проявил воинственный дух и умение формулировать мысли своих вышестоящих начальников. И заслужил похвалу от начальника отдела Джона Лорда О’Брайена. «Он работал по воскресеньям и ночами, как и я, — рассказывал О’Брайен. — Я несколько раз повышал его по службе просто за заслуги»[1].

Гувер быстро поднялся до руководства Бюро по делам «враждебных иностранцев», которое занималось установлением личностей и заключением под стражу политически подозрительных иностранцев, проживавших в США. В возрасте 23 лет Гувер надзирал за 6200 немцами, интернированными в лагеря, и еще 450 тысячами немцев, находившихся под наблюдением правительства. В 24 года его поставили во главе только что созданного отдела по борьбе с радикалами министерства юстиции США, и он проводил самые крупные антитеррористические операции в истории Соединенных Штатов — облавы на тысячи радикально настроенных граждан по всей стране. У него не было ни огнестрельного оружия, ни боеприпасов. Тайная разведка была его оружием.

Гувер всю свою жизнь провел в Вашингтоне, округ Колумбия, где родился 1 января 1895 года самым младшим из четверых детей. Он был сыном и внуком правительственных служащих. Его отец Дикерсон страдал от депрессии; глубокое уныние стоило ему должности правительственного картографа и, вполне вероятно, ускорило его смерть. Его мать Энни была очень любящей, но строгой. Гувер прожил вместе с ней в одном доме 43 года до дня ее смерти. Нескольким своим ближайшим помощникам он говорил, что остается холостяком из боязни жениться не на той женщине, и это станет крахом его жизни; неудачный брак погубит его. Племянница Гувера Маргарет Феннел выросла у него на глазах и поддерживала с ним связь на протяжении шести десятилетий. Она знала его как никто другой. «Иногда я думала, что он на самом деле — не знаю, как выразиться — боялся слишком близко сходиться с людьми»,[2] — вспоминала она. Если он когда-либо выражал любовь, выходившую за рамки любви к Богу и своей стране, то этому не было свидетелей. Он любил собак, но был лишен эмоций по отношению к людям. Его внутренняя жизнь была тайной даже для ближайших родственников и немногих близких друзей.

Гувер научился идти в военном строю и вести официальную полемику. Строевая подготовка и занятия по ведению дебатов в Центральной высшей школе были яркими моментами его молодости. Отделение по ведению дебатов в Центральной высшей школе было самым лучшим в городе, и Гувер стал одной из его звезд; в школьной газете хвалили его за дух соперничества и «холодную безжалостную логику»[3]. После волнующей победы над командой колледжа он сказал корреспонденту газеты, что полемика дала ему «практический и полезный пример жизни, которая есть не что иное, как состязание людских умов».

Гувер стал работать на правительство Соединенных Штатов, как только получил диплом о высшем образовании. Правительственные здания располагались вокруг него. Его двухэтажный дом находился в шести кварталах к юго-востоку от Капитолийского холма. На вершине холма стояли здания сената и Белого дома с их залами и люстрами, огромный храм Верховного суда и Библиотека Конгресса со сводчатыми потолками и витражами. Послушный долгу, по воскресеньям Гувер читал молитвы в пресвитерианской церкви, но Библиотека Конгресса была мирским храмом его молодости. В этой библиотеке имелись все книги, опубликованные в Соединенных Штатах. Благоговейная тишина ее главного читального зала внушала чувство, что все знания под рукой, если вы знаете, где искать. В библиотеке имелась собственная система систематизации, и Гувер узнал все ее сложности, когда был там составителем каталога и зарабатывал деньги на оплату учения тем, что архивировал и находил информацию. Днем он работал в библиотеке, а по вечерам и по утрам летом учился в Университете Джорджа Вашингтона, где в июне 1917 года получил степень магистра юриспруденции. Он зарегистрировался для военной службы, но поступил на работу в министерство юстиции, чтобы бороться с войной на родине.

«Самая серьезная угроза»

6 апреля 1917 года Америка вступила в Первую мировую войну, президент Вудро Вильсон подписал приказы, дававшие министерству юстиции полномочия проводить аресты и лишать свободы без суда любого иностранца, которого оно сочтет нелояльным. Он сказал американскому народу, что Германия «наводнила наше ничего не подозревающее общество и даже наши правительственные кабинеты шпионами и начала везде плести свои преступные интриги»[4]. Слова президента подбросили дров в топку страха по всей стране, и страх лег огромным грузом на министерство юстиции. «Когда мы объявили войну, — сказал О’Брайен, — были люди, которые ожидали увидеть настоящее царство террора в Америке»[5].

О’Брайен наблюдал за Гувером и его коллегами, когда они днем и ночью трудились в тесных, прокуренных комнатах отдела военных чрезвычайных ситуаций и Бюро по делам «враждебных иностранцев», сосредоточенно изучая отрывочные сообщения о заговорах против Америки. Они были подобны пожарным, слушающим нескончаемый звон ложной тревоги. Они подвергались «колоссальному давлению»[6], вспоминал О’Брайен, сталкиваясь с требованиями политиков и общественности «преследовать в судебном порядке» и «проводить массовые репрессии» подозрительных американцев и в равной степени иностранцев, часто «основываясь ни на чем ином, как на безответственных слухах». До взрыва на острове Блэк-Том «народ этой страны не знал, что такое подрывная деятельность, — сказал он. — Правительство тоже было к этому не готово». После взрыва на острове в правительство посыпались сообщения о тысячах потенциальных угроз. Руководство США боялось, что враг может нанести удар в любом месте и в любое время.

Выдающиеся умы Германии, разработавшие операцию на острове Блэк-Том, трудились с того самого момента, как летом 1914 года в Европе началась Первая мировая война. Они планировали проникнуть в Вашингтон и «подорвать» Уолл-стрит; они завербовали ирландских и индусских националистов, чтобы те наносили удары по целям в США; они использовали Мексику и Канаду в качестве безопасных гаваней для тайных операций против Соединенных Штатов. Пока Гувер изучал юриспруденцию на вечернем отделении университета, в начале 1915 года военный атташе Германии в США капитан Франц фон Папен получил секретное предписание из Берлина — подорвать волю США к борьбе. Фон Папен начал создавать в США пропагандистскую машину[7]. Немцы тайно получили контроль над главной нью-йоркской газетой «Ивнинг мейл»; их подставные лица вели переговоры о покупке «Вашингтон пост» и нью-йоркской «Сан». Делу Германии служили политические посредники, продажные журналисты и сыщики.

Но после того как 7 мая 1915 года немецкая подводная лодка торпедировала британский пассажирский корабль «Лузитания», убив 1119 человек, включая 274 американца, посол Германии мрачно телеграфировал в Берлин: «Мы вполне могли бы открыто признать, что наша пропаганда здесь потерпела полный крах»[8]. Нападение на гражданских лиц вызвало у американцев ярость; политический и дипломатический статус Германии в Соединенных Штатах был серьезно дискредитирован. Президент Вильсон распорядился, чтобы за всеми служащими посольства Германии в Соединенных Штатах велось наблюдение. Госсекретарь Роберт Лансинг разослал секретных агентов для прослушивания разговоров немецких дипломатов. К концу года фон Папен и его коллеги-атташе были выдворены из Соединенных Штатов.

Когда Гувер пришел в министерство юстиции, О’Брайен только что судил и признал виновным одного немецкого шпиона — капитана Франца фон Ринтелена. Это дело попало на первые полосы газет. Фон Ринтелен прибыл в Нью-Йорк за несколько недель до затопления «Лузитании» с поддельным швейцарским паспортом. По приказу высшего командования Германии он завербовал неработающих моряков в нью-йоркских доках, радикально настроенных ирландских националистов, художника-мошенника с Уолл-стрит и пьяного конгрессмена из Чикаго, планируя использовать их для организации диверсий в военной промышленности Америки с помощью комбинации коммерческого жульничества и зажигательных бомб. Но капитан фон Ринтелен бежал из Соединенных Штатов, справедливо опасаясь разоблачения своих тайных планов. Офицеры британской разведки, которые читали телеграммы немца, арестовали его, когда тот приземлился в Англии, жестко допросили его в лондонском Тауэре и передали его в руки министерства юстиции для предъявления официального обвинения и суда.

«В Америке раньше не случалось ничего подобного, — сказал президент Вильсон в конгрессе после ареста капитана. — Еще недавно такое показалось бы невероятным. Из-за того что это было невероятным, мы оказались к этому не готовыми».

Террористы и анархисты представляли собой «самые серьезные угрозы нашему национальному миру и безопасности, — сказал президент. — Такие проявления нелояльности и анархии должны быть пресечены… Рука нашей власти должна немедленно хватать таких людей»[9].

Дж. Эдгар Гувер и ФБР станут инструментами этой власти.

Глава 2. Революция

«Я верю во власть», — написал в июне 1908 года президент Теодор Рузвельт, когда решил создать формирование, которое превратилось в ФБР. В годы своего пребывания у власти он имел «больше власти, чем в любом другом ведомстве в любой великой республике или конституционной монархии наших времен, — записал он с гордостью. — Я использовал всю власть, которая была, до капли»[10]. Катапультированный на пост президента наемным убийцей-анархистом на пороге XX века, Рузвельт боролся за укрепление демократии, стремился ввести политический порядок, построить государство, в котором главенствовал бы закон.

Рожденная в революции и посвященная свободе, Америка была раздираема Гражданской войной, потом объединилась и обрела новую форму благодаря массовому переселению иностранцев, ищущих свободу. На пороге XX века последние неконтролируемые и неуправляемые западные территории были уже на грани того, чтобы стать штатами. Границы в горах и пустынях закрывались. В Соединенных Штатах жили приблизительно 76 миллионов человек, более половины из них — в маленьких городах и деревнях. Пока Америка боролась за то, чтобы цивилизовать свои границы, на огромных ее просторах отсутствовал закон. Федеральные маршалы выступали в роли шерифов и формировали вооруженные отряды; они смотрели в лицо смерти от рук головорезов.

В американских городах — генераторах денег и власти, изобретений и информации бедные кварталы кишели иммигрантами, ищущими свободы и богатства в Новом Свете. К 1900 году американская промышленность и рабочие стали самыми крупными создателями капитала на Земле, производя почти одну четвертую часть промышленной продукции, выпускавшейся в мире. По мере того как Америка превращалась в гиганта, влияние корпоративных материальных ценностей колоссально выросло; промышленные магнаты стремились руководить и управлять миллионами рабочих, труд которых сделал их богатыми. По мере того как Америка превращалась в мировую силу, каждая новая волна иммигрантов из Старого Света подпитывала страх перед подрывной деятельностью иностранцев. Революционеры ввозили опасные идеи из Германии, Италии и России. Их памфлеты и протесты были направлены против политического и экономического порядка в Америке. Рудники, заводы и потогонные предприятия Америки были полны людей, которые когда-то жили при царях и королях. Они мечтали о лучшем мире. Самые радикальные из них представляли себе гибель старого режима и возникновение политической утопии, в которой правили бы обездоленные.

«Настало время великих социальных революций, — написал Рузвельт в 1895 году — в год, когда он стал комиссаром полиции города Нью-Йорка и родился Дж. Эдгар Гувер. — Мы все всматриваемся в будущее, пытаясь предсказать действия огромных безмолвных сил, приведенных в действие громадой промышленной революции, которая произошла в нынешнем веке. Мы не знаем, что делать с огромным перемещением населения, ростом городов, беспорядками и недовольством масс»[11].

Анархия царила в огромных безмолвных силах, выпущенных на волю. Анархисты ставили своей целью уничтожение власти как таковой, хотели снести столпы западной цивилизации. В 1894 году они убили президента Франции, в 1897 — премьер-министра Испании, в 1898 — императрицу Австрии, в 1900 — короля Италии и в 1901 году — президента Соединенных Штатов Уильяма Маккинли. Убийство Маккинли сделало Теодора Рузвельта президентом в возрасте 42 лет; это был самый молодой президент в истории Америки.

В своем первом обращении к конгрессу в декабре 1901 года Рузвельт заявил, что «анархия — преступление против всего человечества»[12]. Он потребовал, чтобы новые законы запретили революционерам и подрывным элементам жить в Соединенных Штатах.

«Все эти люди должны быть взяты на карандаш»

Президент Рузвельт вкусил имперской власти, и она ему понравилась. Он действовал в одиночку, когда прокладывал огромный канал из панамских джунглей; в одиночку решил послать американский флот, чтобы продемонстрировать миру силу. Он знал, что иностранцы могут нанести ответный удар, когда Америка продемонстрирует свою силу всему миру. Но в первые годы своей президентской деятельности Рузвельт не обладал реальной властью для того, чтобы бороться с преступлениями против Соединенных Штатов. Его министерство юстиции только начинало учиться поддерживать правопорядок.

Созданному в 1870 году — через пять лет после окончания Гражданской войны — министерству юстиции и его руководителю было поручено навести порядок в стране, лишенной единства. Министр юстиции и его юристы расположились в квартале от Белого дома на трех верхних этажах Сберегательного банка Фридмана — в отвратительном месте, смердящем канализацией, воды которой текли внизу; там они и оставались до конца XIX века. Конгресс дал им полномочия раскрывать преступления против Соединенных Штатов и преследовать за них в судебном порядке, ассигновав огромную сумму 50 тысяч долларов в год на эти высокие цели; но ему не удалось создать федеральный свод законов, регламентирующий то, как должно быть обеспечено правосудие.

Четыре президента в XIX веке обращались к самой могущественной частной полицейской организации страны — Национальному детективному агентству Пинкертона как инструменту принудительного применения закона, источнику сведений секретного характера и орудию политической борьбы. «Я всегда испытывал отвращение к назначению детективов и оплате их услуг»[13], — написал в 1884 году министр юстиции Бенджамин Брюстер. Но тем не менее он делал это. Основатель агентства Алан Пинкертон выполнял шпионские задания во время Гражданской войны и помогал создавать секретную службу для президента Авраама Линкольна. Его сыщики служили железнодорожным и сталелитейным магнатам, ведя слежку, расстраивая забастовки и пробивая черепа лидерам профсоюзов. Они платили осведомителям, личности которых были защищены кличками. Им не претило нарушать закон для поддержания законности или применять насилие во имя порядка. В 1892 году конгресс запретил правительству пользоваться услугами этой фирмы после того, как в результате столкновения на сталелитейном заводе Карнеги в Хомстеде, Пенсильвания, погибли трое служащих агентства Пинкертона и пятеро рабочих. Белый дом теперь лишился умения, хитрости и силы частных детективов.

После убийства Маккинли один из служащих агентства Пинкертона предложил создать новую правительственную организацию с целью искоренения радикалов в Америке. «Все эти люди должны быть взяты на карандаш и находиться под постоянным наблюдением»[14], — писал Роберт А. Пинкертон. В 1903 году с новыми законами, запрещающими анархистам жить в Соединенных Штатах, министерства юстиции и труда начали вести секретные досье на радикалов-иностранцев.

Республиканец Рузвельт хотел бороться и с плутократами, и с анархистами. То, как они незаконно присваивают себе нефть, уголь, полезные ископаемые и древесину на федеральных землях, приводило его, основателя национальных парков Америки, в ужас. Объединившиеся преступники, присваивающие себе общественную собственность для личной выгоды, давали взятки политикам, чтобы защитить свои махинации с землей. Используя тысячедолларовые купюры как оружие, они грабили миллионы акров американских приграничных территорий.

В 1905 году федеральное расследование, проведенное с участием грубоватого агента Секретной службы Уильяма Дж. Бернса, привело к предъявлению обвинения и признанию виновным сенатора Джона Х. Митчелла и конгрессмена Джона Х. Уильямсона из Орегона (оба они были республиканцами) в разграблении обширных лесов Каскадных гор. В передовице одной орегонской газеты справедливо утверждалось, что Бернс и правительственные следователи использовали «методы русских шпионов и сыщиков»[15]. Сенатор умер в то время, когда его дело было на апелляции. Признание конгрессмена виновным было отменено Верховным судом США на основании «возмутительного поведения»[16] Бернса, включающего бесстыдные попытки повлиять на присяжных и свидетелей. Бернс ушел с правительственной службы и стал известным частным детективом; его мастерство в прослушивании телефонных разговоров и гостиничных номеров в конечном счете вознесло его на пост начальника Эдгара Гувера в ФБР.

Грабеж целинных земель мошенниками и спекулянтами продолжался, не ослабевая. Президент был в гневе.

«Рузвельт в своей характерной энергичной манере утверждал, что расхитители общественной собственности будут преследоваться по закону и привлекаться к судебной ответственности»[17], — как написано в служебной записке Гуверу от спецагента ФБР Луиса Финдли, который поступил на службу в Бюро в 1911 году. Эта служебная записка — уникальный документ, свидетельствующий о рождении ФБР, происхождение которого по вполне понятным причинам скрывалось его основателями.

«Рузвельт вызвал министра юстиции Чарльза Дж. Бонапарта в Белый дом и сказал ему, что он желает, чтобы мошеннические сделки с землей жестко преследовались по закону, и распорядился, чтобы тот набрал необходимый персонал для ведения расследований». Бонапарт был человеком редкого в Америке аристократического происхождения — внучатым племянником императора Франции Наполеона I и внуком короля Вестфалии. Он был близким другом и советником Рузвельта на протяжении многих лет. Оба этих человека были аристократами, равно как и прогрессивными людьми, реформаторами и моралистами; оба они поддерживали разумное применение силы во имя закона. Рузвельт стоял за то, чтобы дать забастовщикам почувствовать вкус полицейских дубинок; Бонапарт полагал, что насилие со стороны виджилантес (члены неофициально созданной организации по борьбе с преступностью несанкционированными методами. — Пер.) может послужить восстановлению общественного порядка.

«Бонапарт обратился к Секретной службе Соединенных Штатов за обученным персоналом для ведения надлежащего и необходимого расследования и получил немалую группу сотрудников для пресечения заключения безудержно растущих мошеннических сделок с землей», — рассказывал Финдли. Президент Рузвельт остался неудовлетворенным. «Он сказал г-ну Бонапарту в самых сочных выражениях, ему характерных, что этот доклад — очковтирательство. Ему нужны факты, все факты и настоящие факты, а если понадобится кому-то втереть очки, то он сам будет это делать», — утверждает он далее.

«Президент Рузвельт велел Бонапарту создать следственную службу в рамках министерства юстиции, не подчиняющуюся никакому другому департаменту или бюро, которая не была бы подотчетна никому, кроме министра юстиции». Приказ президента «привел к образованию Бюро расследований».

По закону Бонапарт должен был просить палату представителей и сенат создать это новое бюро. «Министерство юстиции не располагает исполнительными силами, а точнее, никакими постоянными сыскными силами под своим непосредственным руководством»,[18] — написал Бонапарт в конгресс; таким образом, оно было, «несомненно, не полностью оснащено для своей работы». Он официально стремился получить деньги и полномочия для создания «небольшого, тщательно отобранного и опытного коллектива».

27 мая 1908 года палата представителей весьма выразительно сказала свое «нет». Конгрессмены боялись, что президент намеревается создать в Америке тайную полицию. Этот страх был вполне обоснован. До него президенты использовали частных сыщиков в качестве политических шпионов.

«Представления американцев об управлении» запрещали «слежку за людьми и вмешательство в то, что обычно считалось их частными делами»[19], — сказал конгрессмен Джозеф Свагар Шерли, демократ из Кентукки. Конгрессмен Уолтер И. Смит, республиканец из Айовы и позднее судья Федерального апелляционного суда, решительно возражал против создания «системы шпионажа» в Америке. Конгрессмен Джон Дж. Фитцджеральд, демократ из Нью-Йорка, предостерегал против «централизованной полицейской или шпионской системы в федеральном правительстве». Конгрессмен Джордж И. Уолдо, республиканец из Нью-Йорка, сказал, что это будет «сильный удар по свободе и свободным общественным институтам, если в этой стране появится какое-нибудь крупное централизованное бюро секретной службы, вроде того, какое существует в России».

Конгресс запретил министерству юстиции потратить хотя бы цент на предложение Бонапарта. Министр юстиции уклонился от исполнения этого распоряжения. Этот маневр мог нарушить букву закона. Но он соответствовал настрою президента.

Теодор Рузвельт был «готов задвинуть Конституцию в дальний угол всякий раз, когда она становилась помехой»[20], как заметил Марк Твен. Происхождение ФБР кроется в том смело брошенном вызове конгрессу.

«Министр юстиции знает или должен знать»

Бонапарт подождал, пока конгресс не прервет свою работу на каникулы в конце июня. Тогда он залез в резервный фонд министерства юстиции для покрытия текущих расходов и нанял восемь опытных агентов Секретной службы в качестве постоянных следователей на полный рабочий день. 26 июля 1908 года[21] Бонапарт подписал официальный приказ, учреждающий новое следственное подразделение в составе 34 сотрудников — «специальных агентов». Он пошел бы просить подаяние, занял или украл бы деньги, чтобы заполучить людей, которых хотел президент. Он назначил некоего Стэнли У. Финча — клерка, дисквалифицированного из юридической практики в Вашингтоне, первым начальником Бюро расследований.

«Трудности, с которыми мы сталкиваемся при вербовке надежных и квалифицированных сыщиков, очень велики»[22], — в частной беседе предупредил Бонапарт президента. Это подразделение должно было иметь «некоторое знакомство с притонами и привычками преступников, а его сотрудники обязаны часто общаться и использовать в своей работе людей с чрезвычайно низкими нравственными устоями». Детективы часто «подвергаются соблазну сфабриковать желаемые доказательства», сказал Бонапарт. Министр юстиции должен был быть человеком, «который готов нести ответственность» за их работу.

Конгресс был уведомлен о создании Бюро расследований после свершившегося факта в декабре 1908 года в нескольких строках ежегодного отчета Бонапарта о работе министерства юстиции. «У министерства возникла необходимость сформировать небольшой коллектив своих собственных особых агентов, — написал он. — Такой шаг был непреднамеренным со стороны министерства». Это скрывало правду, так как президент отдал приказ о создании Бюро.

Бонапарт лично дал клятву в конгрессе, что Бюро не станет тайной полицией. Оно будет над политикой. Министр юстиции, как главное лицо, ответственное за соблюдение правопорядка, будет руководить его агентами и контролировать их. «Министр юстиции знает или должен знать, что они делают в любой момент»[23], — пообещал он.

Пропасть между «знает» и «должен знать» превратится в опасную бездну, когда Дж. Эдгар Гувер придет к власти.

Глава 3. Предатели

1 августа 1919 года Гувер стал начальником только что созданного отдела по борьбе с радикалами министерства юстиции. Он обладал набором полномочий, уникальным в правительстве Соединенных Штатов.

В его ведении были сотни агентов и осведомителей, работающих на Бюро расследований. Он мог потребовать ареста почти любого человека по своему выбору. Он начал организовывать в масштабах страны кампанию против врагов государства. Ему было всего лишь 24 года.

За два года, прошедшие с тех пор, как Гувер начал работать на правительство, Соединенные Штаты провели и выиграли свои военные сражения за границей. Теперь правительство вступило в политическую войну с врагами на внутреннем фронте.

Министерство юстиции и Бюро расследований пользовались своей властью как против американцев, так и иностранцев с самого начала Первой мировой войны. Президент Вильсон предостерегал, что «злонамеренные шпионы и заговорщики» распространяют «среди нас подстрекательства к бунту». Он утверждал, что «многие наши граждане подкуплены» иностранными агентами. Гражданам, которые были против войны, он сказал, что они на самом деле воюют на стороне противника. «Горе человеку или группе людей, которая встанет у нас на пути»[24], — сказал Вильсон.

Гувер изучил механику массовых арестов и задержаний в течение своего первого года работы в министерстве юстиции. В департаменте имелся список из 1400 политически подозрительных немцев, проживавших в Соединенных Штатах на день объявления войны. 98 из них были посажены в тюрьму незамедлительно, 1172 человека сочли потенциальной угрозой национальной безопасности страны и могли арестовать в любой момент. Они были первыми политически подозрительными людьми, за которыми Гувер установил наблюдение.

Бюро развернуло свои первые общегосударственные программы слежки по Закону о шпионаже от 1917 года, занимаясь облавами на радикалов, прослушиванием телефонных разговоров и вскрытием корреспонденции. Закон о шпионаже делал обладание информацией, которая могла причинить вред Америке, наказуемым смертью; заключение в тюрьму ожидало всякого, кто «произносил, печатал, писал или публиковал» нелояльные идеи. 1055 человек были признанными виновными по Закону о шпионаже. Ни один из них не был шпионом. Большинство были политическими диссидентами, которые выступали против войны. Их преступлениями были слова, а не поступки.

Роуз Пастор Стоукс — русская иммигрантка, вышедшая замуж за американского миллионера-социалиста, — была приговорена к десяти годам тюремного заключения по Закону о шпионаже за то, что сказала: «Ни одно правительство, поддерживающее спекулянтов, не может отстаивать интересы народа». Юджин В. Дебс — лидер Американской социалистической партии — был осужден за то, что выступил против ее осуждения. Он собрал почти миллион голосов против президента Вильсона, но свою следующую кампанию вел уже из тюрьмы. «Я верю в право на свободу слова и во время войны, и в мирное время, — сказал Дебс на суде. — Если Закон о шпионаже устоит, то тогда Конституция Соединенных Штатов умрет»[25]. Его обвинитель Эдвин Вертц из министерства юстиции ответил, что Дебс представляет собой угрозу обществу, потому что его слова возбуждают умы американцев: если он останется свободным, «тогда любой человек может пойти в переполненный театр… и закричать «пожар!», когда никакого пожара нет». Верховный суд единогласно поддержал приговор — 10 лет тюрьмы. Судья Оливер Венделл Холмс, самый известный юрист в Америке, написал, что социалисты говорили «слова, которые могли возыметь действие силы». Они создавали «явную и существующую угрозу» государству.

Пока шла война, сенатор Ли Овермэн, республиканец из Северной Каролины, выдающийся член Судебной комиссии, курировавшей министерство юстиции, потребовал от Бюро более решительных действий против «предателей, негодяев и шпионов»[26]. Сенатор предупредил, что 100 тысяч иностранных агентов-шпионов ходят по территории Соединенных Штатов. Ссылаясь на Бюро, он удваивал и еще раз удваивал эту цифру по своему желанию — 200 тысяч сегодня, 400 тысяч завтра.

Министр юстиции Томас Грегори написал обвинителю министерства юстиции: «В стране поднялась волна истерии в отношении немецких шпионов. Не могли бы вы упаковать и прислать мне дюжину, а я щедро заплачу вам за беспокойство. Мы постоянно ищем их, но несколько трудно охотиться на них, пока они не найдены»[27].

Охота на иностранных шпионов стала сумасбродной затеей. Армия и флот, госдепартамент, Секретная служба, федеральные маршалы, полиция больших городов соревновались друг с другом и Бюро расследований в бесплодной погоне. Бюро столкнулось с «огромным объемом дублирующих друг друга следственных действий, проводившихся различными ведомствами, которым было поручено выиграть эту войну»[28], — вспоминал агент по имени Френсис К. Доннелл. «Не было ничего необычного в том, что агент Бюро звонил какому-нибудь человеку в ходе своего расследования и узнавал, что шесть или семь других правительственных ведомств уже пытаются допросить его по тому же делу».

Эти поиски превратились во всеобщую потасовку. Министр юстиции Грегори и директор Бюро расследований в военное время А. Брюс Беласки поддерживали по всей стране представителей бизнеса, которые финансировали ультрапатриотическую Американскую лигу защиты, представлявшую собой банды граждан, которые шпионили за людьми, подозреваемыми в ведении подрывной деятельности. Они работали группами; каждый член группы носил значок, объявляющий его сотрудником Секретной службы. В период пика ее активности в лиге [29], по некоторым утверждениям, насчитывалось более 300 тысяч сторонников. Ее самые рьяные члены получали удовольствие от незаконных проникновений в жилища своих соотечественников-американцев и их избиений от имени правосудия и государства. Слухи, сплетни и инсинуации, собранные членами лиги, наполняли досье Бюро расследований.

Зять президента Вильсона, министр финансов Уильям Г. Макэду, сказал президенту, что союз Бюро с Лигой представляет собой «серьезнейшую опасность непонимания, неразберихи и даже обмана»[30]. Это привело президента в замешательство. Вильсон спросил министра юстиции Грегори, действительно ли эти виджилантес — самая лучшая организация, которую может сформировать Америка. Он сказал: «Очень опасно позволять такой организации действовать в Соединенных Штатах, и хотел бы я знать, есть ли способ остановить ее». Президент признал, что он «был нерадив и не пытался найти способов»[31] прекратить беспорядок в правительственных рядах, но он все еще пребывал «в сомнениях относительно того, какое средство будет самым лучшим».

У министра юстиции Грегори был ответ. Когда прожекторы шарили по ночному небу Америки, а оповещающий вой сирен звучал все громче, он сделал Бюро расследований политической ударной силой.

Во время войны Бюро провело два главных политических рейда. Первый был осуществленной в масштабе всей страны атакой на организацию «Индустриальные рабочие мира» (ИРМ) — левое рабочее движение, насчитывавшее в Соединенных Штатах 100 тысяч человек. ИРМ приняла резолюцию против войны; само разглагольствование на тему войны было политическим преступлением по Закону о шпионаже. Министр юстиции решил убрать ИРМ с дороги[32]. Президент Вильсон одобрил эту акцию от всей души. «Нью-Йорк таймс» высказала мнение, что руководители этого союза были «фактически и, наверное, на самом деле агентами Германии»[33], руководствуясь предположением, что немцы платили ИРМ, чтобы ее члены подрывали промышленность Америки. Газета предположила, что «федеральные власти должны разделаться с этими предателями и заговорщиками». Агенты Бюро и члены Американской лиги защиты так и сделали. Они выбивали двери офисов ИРМ, домов ее активистов и приемных этой организации в двадцати четырех городах Америки; захватывали тонны документов и арестовывали сотни подозреваемых. Три массовых суда привели к тому, что по Закону о шпионаже были осуждены 165 руководителей этого союза. Сроки тюремного заключения для них доходили до 20 лет.

Политики и общественность приветствовали эти аресты. Призывы к заключению в тюрьму предателей, негодяев и шпионов звучали с церковных кафедр и из кабинетов государственных законодательных учреждений. Министр юстиции нашел легкую мишень. Он поручил Бюро расследований устроить облаву на уклонистов — людей, которые уклонялись от призыва на воинскую службу, — весной и летом 1918 года.

Общепризнанно, что самым крупным рейдом на уклонистов была трехдневная облава, назначенная на 3 сентября, — самая целенаправленная операция за десятилетнюю историю существования Бюро расследований. Тридцать пять агентов собрались под руководством Чарльза де Вуди, начальника Нью-Йоркского отделения Бюро. Сотрудникам Бюро оказывали поддержку около 2 тысяч членов Американской лиги защиты, 2350 военнослужащих и служащих флота и по крайней мере 200 офицеров полиции. Они прошли по улицам Манхэттена и Бруклина на заре, переправились через реку Гудзон на паромах и развернулись в цепь, охватившую Ньюарк и Джерси-Сити. Они арестовали приблизительно 50–65 тысяч подозреваемых, хватая их на тротуарах, вытаскивая из ресторанов, баров и отелей, и отправили их в местные тюрьмы и государственные оружейные заводы. Среди обвиняемых было около полутора тысяч уклоняющихся от призыва и дезертиров. Но десятки тысяч невинных людей были арестованы и заключены в тюрьму без всякой причины.

Министр юстиции попытался снять с себя ответственность за облавы, но Бюро не позволило ему этого сделать. «Никто не может сделать из меня козла отпущения, — с вызовом сказал де Вуди. — Все, что я предпринял в связи с этой облавой, было сделано под руководством министра юстиции и директора Бюро расследований»[34].

Политическая буря по поводу ложных арестов и тюремного заключения множества людей была недолгой. Но и министр юстиции Грегори, и директор Бюро Беласки вскоре ушли в отставку. Их имена и репутация были забыты. Их наследие сохранилось только потому, что оно досталось Гуверу.

«Серьезнейшая угроза Соединенным Штатам»

«Красная» угроза начала овладевать воображением правительства Соединенных Штатов в последние недели Первой мировой войны.

Президент Вильсон отправил около 14 тысяч солдат на борьбу с большевиками на заснеженные границы России. Они все еще вели боевые действия, когда 11 ноября 1918 года в Европе замолчали пушки. Первое сражение войны с коммунизмом Америка вела боевыми патронами.

Президент также повел политическую атаку на русских радикалов. Удивив своих ближайших помощников, Вильсон лично дал разрешение на публикацию секретных досье с целью показать, что вожди русской революции были платными агентами правительства Германии. Эти документы были доставлены в Белый дом одним из экспертов Вильсона по пропаганде, который считал, что произвел… «величайшую сенсацию в истории»[35]. Президент ни с кем не проконсультировался в отношении их подлинности. Это были фальшивки — грубые подделки, проданные доверчивому американцу царским мошенником, но они изменили политический диалог в Америке.

Теперь конгресс присоединился к войне с коммунизмом. В январе 1919 года сенат Соединенных Штатов начал слушания об угрозе коммунизма, которые возглавил сенатор Ли Овермэн из Судебной комиссии. Министерство юстиции дало сенатору Овермэну открытый доступ к документам Бюро расследований. В свою очередь, его комиссия передала Бюро копии всех своих отчетов, полученных из других ведомств правительства. Эти документы образовали краеугольный камень, ставший основой карьеры Дж. Эдгара Гувера.

Тон слушаний был задан свидетельскими показаниями нью-йоркского юриста по имени Арчибальд Стивенсон — специалиста-самоучки по Советам.

— В таком случае цель состоит в том, чтобы сформировать правительство внутри существующего правительства? — спросил сенатор Овермэн. — И свергнуть это правительство?

— Именно, — подтвердил Стивенсон.

— Вы полагаете, что это движение в США постоянно растет?

Стивенсон ответил положительно, и, по его словам, оно представляет «серьезнейшую угрозу Соединенным Штатам в настоящее время».

— Вы можете предложить нам какое-то средство борьбы с ним? — спросил сенатор.

— Иностранные агитаторы должны быть депортированы, — сказал Стивенсон. — Американские граждане, которые выступают в поддержку революции, должны подвергнуться наказанию.

Сенатор закончил слушания, сказав, что уже давно пора начать «выносить такие свидетельские показания на суд американского народа и информировать его о том, что происходит в этой стране».

По мере того как тревога сената в связи с «красной угрозой» росла, воинственный дух в отношении мировой войны угасал. 9 миллионов американских рабочих, занятых в военной промышленности, были демобилизованы. Новых рабочих мест оказалось недостаточно. Стоимость жизни выросла почти вдвое со времени начала войны, когда 4 миллиона американских солдат стали возвращаться домой, 4 миллиона американских рабочих начали бастовать. Соединенные Штаты никогда еще не видели такой конфронтации между рабочими и хозяевами предприятий. Силы закона и правопорядка были убеждены, что за всем этим стоят «красные».

21 января 1919 года, в день, когда сенат заслушал первые свидетельские показания в отношении «красной» угрозы, 35 тысяч рабочих судостроительных заводов в Сиэтле не вышли на работу. Федеральные войска подавили бунт, но забастовочный дух распространился на угольные шахты и сталелитейные заводы, рабочих текстильных предприятий и телефонистов и на полицию Бостона. Сотни и сотни забастовок швыряли песок в ходовую часть американской машины. По стране распространился политический и экономический страх.

Белый дом был пуст. Президент Вильсон отплыл за океан на борту военного корабля «Джордж Вашингтон» с целью положить конец всем войнам. Он с самыми доверенными помощниками отправился во Францию с целью осуществления своей мечты — создания Лиги Наций, всемирного союза для поддержания мира. Вильсон назвал свое предложение заветом; в нем звучала мессианская нотка. Его союзники в военное время, руководители Англии и Франции, сочли Вильсона невыносимым ханжой. Они были гораздо сильнее заинтересованы в том, чтобы наказать Германию, нежели в том, чтобы строить новый мир, основываясь на представлениях Вильсона.

Не заключив мирный договор, Соединенные Штаты по-прежнему находились в состоянии войны за границей. При отсутствии президента в Белом доме нация осталась без руководителя, который вел бы войну внутри страны.

Вильсон находился за пределами Соединенных Штатов с 4 декабря 1918 по 24 февраля 1919 года. Девять дней спустя он снова выехал во Францию, и на родине его не было четыре месяца. В тот день, когда он уезжал во второй раз, Вильсон назначил своего старого политического союзника новым министром юстиции.

А. Митчелл Палмер был внешне приятным мужчиной 47 лет, три раза избиравшимся конгрессменом от Пенсильвании, пацифистом-квакером и краснобаем с гибкими принципами и грандиозными амбициями. Будучи влиятельной персоной Демократического национального комитета, он стал политическим администратором Вильсона на съезде Демократической партии в 1912 году. В течение 1918 года он руководил отделом по надзору за собственностью врагов США в рамках министерства юстиции как своей вотчиной, раздавая своим приятелям и закадычным друзьям опекунство над захваченной собственностью граждан Германии и патенты стоимостью миллионы долларов. Теперь он ухватился за возможность руководить министерством юстиции.

У Палмера была одна большая цель. Он представлял себя следующим президентом Соединенных Штатов.

«Мы взорвем вас динамитом!»

Тридцать шесть коричневых бумажных пакетов с динамитом проникли в США по почте в конце апреля 1919 года. Они составили величайший в истории Соединенных Штатов заговор с целью совершения политического убийства.

29 апреля первая бомба прибыла в дом в Атланте Томаса У. Хардвика, который только что оставил пост сенатора Соединенных Штатов от Джорджии. Хардвик содействовал принятию нового Закона о высылке из США анархистов и запрещении им въезда в страну, цель которого состояла в депортации радикально настроенных иностранцев. Бомба оторвала руки его экономке.

Это была не единственная бомба, посланная по почте, которая дошла до намеченной жертвы. Почтовый служащий в Нью-Йорке обнаружил таких шестнадцать штук на полке отправлений, посланных с предоплатой, — террористы наклеили недостаточное количество марок. Потенциальные убийцы были, очевидно, полуграмотны: они написали с ошибками имена некоторых адресатов. Но список их целей был непростой.

Во главе его стоял министр юстиции Палмер. В нем значился судья Верховного суда Оливер Венделл Холмс, равно как и судья Кинсо Маунтин Лэндис, который вынес уже более ста обвинительных приговоров по Закону о шпионаже. К смерти были приговорены пять членов конгресса, включая сенатора Овермэна. В этом списке были имена министра труда и члена Комиссии по федеральной иммиграции — оба были ответственны за судебные дела о депортации согласно Закону о высылке анархистов. Там же были имена мэра и полицейского комиссара Нью-Йорка. Самыми известными мишенями были самые главные банкиры страны — Джон Д. Рокфеллер и Дж. П. Морган. Наименее известным из всех был пухленький, лысеющий двадцатидевятилетний агент Бюро расследований по имени Рейми Финч.

Финч провел не один месяц, гоняясь за членами банды итальянских анархистов, возглавляемых Луиджи Галлеани — основателем подпольного журнала Cronaca Sovversiva («Подрывная хроника» — ит.). У Галлеани было, наверное, пятьдесят последователей, которые приняли близко к сердцу его призывы к насильственному перевороту, политическим убийствам и использованию динамита, чтобы вселить ужас в правящий класс. Грамотные революционеры проводили отчетливую границу между словесной пропагандой и пропагандой действий. Галлеани верил в действия. Финч с горсткой своих коллег-агентов из Бюро расследований шел по прерывающемуся следу из долины реки Огайо к Атлантическому океану, который закончился в феврале 1918 года налетом на конторы Cronaca Sovversiva в Линне, штат Массачусетс. Этот налет привел к аресту Галлеани и годом позднее — судебному распоряжению о его депортации согласно новому Закону о высылке анархистов, равно как и еще восьми его ближайших сподвижников. Позднее, в январе 1919 года, Галлеани подал свою последнюю апелляцию, когда в промышленных городах Массачусетса и Коннектикута появилась листовка, подписанная «Американскими анархистами», в которой содержалась угроза грядущей «кровавой огненной» бури.

«Депортация не помешает этой буре достичь этих берегов, — гласила листовка. — Депортируйте нас! Мы взорвем вас динамитом!»

В ночь на 2 июня 1919 года еще девять бомб взорвались в семи городах. И снова каждая мишень осталась жива. В Нью-Йорке это был муниципальный судья, хотя был убит ночной сторож на улице. В Кливленде это был мэр города; в Питсбурге — федеральный судья и иммиграционный инспектор; в Бостоне — местный судья и государственный представитель. В Филадельфии террористы сделали своей целью церковь, а в Патерсоне (штат Нью-Джерси) — дом бизнесмена.

В Вашингтоне (округ Колумбия) какой-то молодой человек взорвал себя на пороге дома министра юстиции Палмера. Этот взрыв покачнул ряд изящных городских домов. Франклин Делано Рузвельт, тридцатисемилетний помощник министра флота США, возвращался домой после позднего ужина со своей женой Элеонор, когда взрыв расколол весеннюю ночь. Фасадные окна их дома на 2131 Р-стрит в Вашингтоне были выбиты. Через улицу Палмер стоял среди руин своей гостиной. Фасад его дома был разрушен. Тротуары были покрыты осколками стекла, сломанными ветками, кусочками плоти и костей. Ушло много времени на то, чтобы определить, что фрагменты расчлененного тела были, по всей вероятности, бренными останками двадцатитрехлетнего иммигранта по имени Карло Вальдиночи — издателя Cronaca Sovversiva.

Копии свежей обвинительной речи в адрес правительства, напечатанные на розовой бумаге, трепетали над обломками. «Это война, классовая война. Вы первые начали ее под прикрытием могущественных общественных институтов, которые называете порядком, во тьме ваших законов, — гласила она. — Грядет кровопролитие; мы не станем прятаться. Будут еще убийства: мы станем убивать, потому что это необходимо. Будут еще разрушения: мы будем уничтожать, чтобы избавить мир от ваших тиранических институтов власти». Листовка была подписана: «Боевики-анархисты».

«Пламя революции»

Местные отделения Бюро расследований в Бостоне и Питсбурге первыми сообщили о том, что за взрывами стоит Москва.

Палмер предполагал, что ответственность за них несут «красные». Он стал министром юстиции в ту же неделю, когда Советы провозгласили создание Коминтерна — международного коммунистического движения. Объявляя о том, что это движение ставит своей целью ниспровержение существующего мирового порядка, Ленин открыто пригласил американцев присоединиться к ним.

Утром 3 июня, сидя в развалинах своей библиотеки, Палмер принял небольшую делегацию сенаторов и конгрессменов. «Они настоятельно призвали меня применить всю власть, какую только возможно применить, — рассказал он. — «Палмер, просите, что хотите, и вы получите это».

На первых полосах всех газет Америки он поклялся поймать террористов. Теперь ему были нужны охотники.

Сначала он выбрал нового руководителя Бюро расследований — Уильяма Дж. Флинна, бывшего начальника Секретной службы США. Палмер гордо представил его прессе как самого лучшего детектива Америки. Нью-йоркский полицейский с большим стажем и высшим образованием, Флинн работал водопроводчиком, прежде чем нашел свое призвание. На ротогравюре он был представлен как внушительная фигура в котелке, с сигарой во рту и большим животом, круглым от пива и бифштексов. В Нью-Йорке и Вашингтоне он обвел вокруг пальца нескольких газетных репортеров и завоевал себе репутацию классной ищейки, которая никогда не теряет след.

Флинн предостерег страну, что сотни тысяч иностранных агентов находятся в Соединенных Штатах. Правительство, по его мнению, имело полное право сажать в тюрьму любое количество подозреваемых, чтобы поймать шпиона или вредителя. Его первым шагом была облава на «красных».

12 июня 1919 года агенты Бюро расследований и нью-йоркская государственная полиция разграбили недавно открывшиеся советские дипломатические представительства по адресу: Восточная Сороковая улица, 110, на Манхэттене. Они захватили груды папок — но не обнаружили ничего такого, что связало бы «красных» с терактами[36].

На следующий день министр юстиции Палмер отправился в конгресс и попросил денег и новых законов, чтобы остановить «красных» и радикалов. Он предупредил, что следующие атаки могут произойти в течение дней или недель, возможно, 4 июля. Он уже начал видеть растущий всемирный заговор коммунистов и обычных мошенников, «салонных социалистов» и сексуальных извращенцев — «массовое объединение преступников всего мира с целью свергнуть приличия частной жизни»[37]. Он рассматривал взрыв своего дома как более чем ясный знак того, что «пламя революции охватывает каждое учреждение закона и порядка» в Америке, «лижет алтари церквей, проникает в школьные колокольни, заползает в священные углы американских домов».

17 июня Палмер и Флинн встретились в министерстве юстиции с группой помощников. Они вышли, чтобы объявить, что Бюро расследований незамедлительно устроит облаву на террористов. Флинн был убежден, что нападения — дело рук русских большевиков.

Шесть дней спустя сотрудники Бюро допросили Луиджи Галлеани, который сидел в камере предварительного содержания на Оленьем острове в Бостонской гавани в ожидании депортации. Они ничего от него не узнали. На следующее утро он уже плыл на корабле в Италию, чтобы никогда больше не ступить на землю Америки. Галлеани и его банде анархистов так и не было предъявлено обвинение; расследование тянулось двадцать пять лет и ни к чему не привело. Его последователи вскоре снова нанесут удар, совершив крупнейшее террористическое нападение, которое когда-либо видела Америка.

«Тайные агентства, внедренные повсюду»

Два корабля шли через Атлантический океан. Один увозил из Америки Галлеани, другой вез президента на родину.

8 июля Вудро Вильсон возвратился в Соединенные Штаты после пяти месяцев тщетных усилий создать Лигу Наций. Его видение мира во всем мире ускользало и исчезало, как океанские волны. Он получил слабую поддержку от союзников Америки в войне. В сенате Соединенных Штатов рос презрительный (пренебрежительный, насмешливый) настрой. Вскоре Вильсон отправился по стране, ведя избирательную кампанию и доводя свои аргументы (основные идеи) до населения. В 1919 году не было государственных радиостанций; президент должен был лично выступать со своими обращениями. Он проехал свыше 8 тысяч миль по железной дороге, выступив с сорока речами в пятнадцати штатах.

Президент появлялся, как предсказатель Страшного суда. Хрипящий, кашляющий, с двоящимся зрением, измученный головными болями, Вильсон рисовал американскому народу картину апокалипсиса. Он пророчил стране и миру постоянную угрозу войны. Он говорил о русской революции так, словно она была огромным облаком смертельного газа, плывущим через Атлантику и несущим Америке «яд массовых беспорядков, бунта и хаоса»[38].

«Мои уважаемые сограждане, неужели вы в самом деле думаете, что этот яд не проник в вены нашего свободного народа? — вопрошал президент. — В Америке люди спокойно смотрят вам в лицо и говорят, что они за такую революцию, тогда как такая революция означает власть террора». Без мира «этот яд будет постоянно распространяться все быстрее и быстрее до тех пор, пока наша любимая страна не придет в смятение и не изменится от него в худшую сторону».

Он предостерегал, что Соединенным Штатам нужно быть готовыми воевать «в любой части мира, где опасность войны представляет собой угрозу». Враги Соединенных Штатов дремать не будут: «Вы должны следить за ними с помощью тайных агентств, внедренных повсюду». Государству придется держать огромную регулярную армию и флот в состоянии постоянной высокой боевой готовности.

«И это нельзя делать в ходе свободной дискуссии, — говорил президент. — Это нельзя делать путем общественного обсуждения. Планы должны храниться в секрете. Знания должны накапливаться системой, которую мы осудили, потому что мы назвали ее шпионской. Более вежливые люди называют ее разведывательной».

Пока президент проводил агитационную поездку по Великим Равнинам, в Вашингтоне обретала форму новая разведывательная система Соединенных Штатов.

«Когда настанет время революции»

1 августа 1919 года министр юстиции поручил Дж. Эдгару Гуверу разрушить коммунистический заговор против Соединенных Штатов. Он сразу же почувствовал симпатию к Гуверу, чья неутомимая работа получила высокую оценку его начальства в министерстве юстиции.

Как новый начальник отдела по борьбе с радикалами, Гувер имел под своим началом шестьдесят одного агента Бюро расследований и тридцать пять осведомителей под прикрытием[39]. Он начал заполнять папки Бюро информацией от военной разведки, Госдепа, Секретной службы. Он заручился поддержкой иммиграционной и паспортной служб, почтмейстеров, комиссаров полиции, частных детективов и членов «комитета бдительности». Команды домушников[40] и взломщиков сейфов из Бюро и департамента морской разведки проникали в иностранные посольства и консульства, чтобы украсть коды и шифры.

Он пользовался данной ему властью как магнитом, собирая воедино фрагменты секретной информации, рассеянной в правительственных учреждениях, создавая засекреченные дела против десятков тысяч людей, подозреваемых в политической неблагонадежности. Американцы в равной степени с иностранцами могли оказаться в списке врагов, составленном Гувером, посетив политический митинг вместе с осведомителем или подписавшись на одну из 222 радикальных иностранных газет, издававшихся в Соединенных Штатах.

Хранилище секретов, созданное Гувером, составило основу первичной системы центральной разведки. За три месяца после принятия должности он проверил досье на более чем 60 тысяч человек. Бюро сформировало по крайней мере столько же досье на места, где эти люди собирались, издания, которые они читали, и политические группировки, в которые они вступали. Каждый из этих людей должен был быть оценен как потенциальная угроза национальной безопасности. Каждый мог играть какую-то роль в тайном подполье, быть закамуфлированным бойцом «безумного марша красного фашизма»[41], как его стал называть Гувер, с целью создания Советской Америки.

Из политического хаоса, царившего в России, поднимались к власти Ленин и Сталин. Страх того, что их революция начнет распространяться, был огромен.

12 августа, на второй неделе пребывания в должности, Гувер начал «энергичное и всестороннее изучение»[42] американских граждан и иностранцев, «защищающих смену существующей формы правления с помощью силы или насилия». Министерство юстиции хотело получить показания «любого рода, будь то с чужих слов или каких-то иных», против американских коммунистов. Показания с чужих слов можно было использовать в судебных преследованиях по новым законам, принять которые Палмер убеждал конгресс. Палмер тщательно изучил законы[43] в поисках новых путей осуществлять аресты и заключать в тюрьму американцев за подстрекательство к бунту в мирное время. В 1919 году семьдесят таких законопроектов были представлены конгрессу. Ни один не был принят.

23 августа Гувер провел серию встреч с комиссаром иммиграционной службы Энтони Каминетти — шестидесятипятилетним политиком из Калифорнии с пышными седыми усами с закрученными вверх концами. Гувер тесно сотрудничал с Каминетти во время войны. Каминетти контролировал регистрационные данные приблизительно на 13 миллионов иммигрантов — на каждого восьмого жителя Америки, включая 1,7 миллиона уроженцев Германии, 1,6 миллиона — Италии и 1,4 миллиона — России. Гувер подозревал, что ударные силы «красного» фашизма находятся среди них. Вместе они начали разрабатывать план избавления нации от врагов. Закон о высылке анархистов давал им полномочия выдворять иностранцев, пропагандирующих революцию, в ходе упрощенного судебного разбирательства без предъявления обвинений или признания виновным. Гувер предложил завоевать одобрение общественности, сделав первыми ссыльными двух самых известных в Америке подстрекателей — Эмму Гольдман и Александра Беркмана. К счастью для Гувера, оба они уже были в тюрьме за агитацию против войны, оба должны были быть отпущены на свободу через месяц и обоим можно было быстренько предъявить обвинение и отправить на родину в Россию.

Гольдман проповедовала атеизм, свободную любовь, контроль над рождаемостью и другие противозаконные вещи. Гувер назвал ее «красной царицей анархии». Ее бывший любовник Беркман половину своей жизни провел в тюрьме за попытку убийства сталелитейного магната Генри Фрика. Он никогда не претендовал на то, что он американский гражданин. Дело против него было простым. Но Гольдман утверждала, что она американка по браку, что препятствовало ее депортации. Гувер взял в свои руки решение этой проблемы.

В ту же неделю в конце августа 1919 года Гувер внедрил своих агентов в две ведущие «левые» организации, существовавшие в США. Обе они собирались в Чикаго в субботу-воскресенье Дня труда.

Одной из них была социалистическая партия. Социалисты пытались открыто работать в рамках американской политической системы на протяжении многих лет; их кандидаты баллотировались на государственных и местных выборах по всей стране и иногда побеждали. Но когда руководитель партии Юджин Дебс оказался в тюрьме, их иерархия нарушилась. Самые радикальные члены партии взбунтовались, возглавляемые яркой личностью — Джоном Ридом, который был тайным советским агентом и автором вымышленного рассказа о восстании большевиков под названием «Десять дней, которые потрясли мир». В шумной группировке, которая называла себя Коммунистической трудовой партией, к Риду присоединился его друг Бенджамин Джитлоу, член Законодательного собрания Нью-Йорка.

Второй организацией, находившейся под наблюдением, был малоизвестный Союз русских рабочих. Взгляд Гувера упал на рапорт об этом союзе, поданный инициативным агентом Бюро расследований по имени Эдгар Б. Шпеер. Будучи когда-то газетным репортером в Питсбурге, Шпеер имел хорошие источники информации среди угольных и сталелитейных магнатов Среднего Запада; его сын дорос до председателя Сталелитейной корпорации Соединенных Штатов. Предприниматели предупредили Шпеера о существовании Союза русских рабочих среди шахтеров Пенсильвании, Огайо и Западной Вирджинии. Он изучил архив документов, захваченных в штаб-квартире союза на Манхэттене, и пришел к заключению, что Русские рабочие составляют заговор тысяч иммигрантов — атеистов, коммунистов, анархистов, готовясь восстать против Америки. Это «террористы», докладывал он, «готовые на любую работу, когда настанет время революции»[44].

Гувер начал готовиться к контрреволюции в Америке.

Глава 4. Коммунисты

Коммунистическая партия Соединенных Штатов Америки родилась в Доме Российской Федерации в Чикаго 7 сентября 1919 года. По крайней мере пять правительственных агентов присутствовали при ее рождении. Их рапорты пришли прямо к Дж. Эдгару Гуверу. Это одни из первых депеш холодной войны в Америке.

Здание, по сообщению спецагента Бюро Августа Х. Лоула, было украшено красными лентами, вымпелами и флагами. Полицейские Чикаго сорвали украшения, прежде чем делегатов призвали к порядку, хотя и оставили висеть красный миткалевый транспарант длиной 75 футов, на котором было написано: «Да здравствует диктатура пролетариата!»

137 официальных делегатов съезда были фанатиками, обладавшими склонностью к политиканству «партийной машины». За лето они противозаконно перекачали средства тысяч состоявших в организации и плативших налоги социалистов, многие из которых были членами Союза русских рабочих.

Среди делегатов находился тайный осведомитель Бюро расследований № 121 — русский по рождению из города сталелитейщиков Гэри (штат Индиана), который зарегистрировался в списке как Н. Нагоров. Ему было поручено следить за «тайными совещаниями руководителей коммунистического движения или любыми другими тайными мероприятиями, которые могли придумать радикалы»[45] за пределами зала, где проходил съезд, как сообщил агент Лоула.

Заседание было открыто для публики; выступления с указанием продолжительности были распечатаны на ротаторе. Но тайный осведомитель № 121 докладывал, что «вся игра была сыграна за закрытыми дверьми» под руководством «русского парового катка, как позже назвали его американские делегаты»[46].

Пока полиция срывала красные ленты на первом этаже, русские и их союзники-славяне устроили тайное заседание на втором этаже. Они поклялись, что «эта партия станет точной копией русского оригинала». Они будут провоцировать бунт среди американских рабочих и «обучать их тактике большевиков для свержения правительства и захвата государства коммунистической партией».

7 сентября тайный осведомитель № 121 послал русскоговорящему специальному агенту Бюро Якобу Сполански черновик конституции новой партии.

Она гласила: «Название этой организации будет Коммунистическая партия Америки. Ее цель — просвещение и сплочение рабочего класса с целью установления диктатуры пролетариата, ликвидация капиталистической системы и создание коммунистического общества»[47].

«Свержение правительства»

К 8 сентября 1919 года Гувер изучил десятки рапортов из Чикаго — речей и брошюр, в которых сотрудники правоохранительных органов назывались «головорезами и доносчиками»[48], содержались призывы к общенациональным забастовкам, рабочей революции и созданию Советской Америки.

Гувер считал, что государство стоит на пороге восстания, несравнимого ни с каким восстанием со времен Гражданской войны. Он пришел к выводу, что «красными» в Чикаго руководил Коммунистический интернационал в Москве. Он написал в отчете конгрессу, что у них одна цель — «свержение правительства Соединенных Штатов с применением силы и насилия»[49].

Гувер правильно интуитивно почувствовал связь с Москвой. Советские архивы, извлеченные на свет божий после окончания холодной войны, показывают, что Коминтерн пытался поддержать своих американских союзников контрабандным золотом и бриллиантами и что Джон Рид был одним из контрабандистов[50]. Сколько денег реально было доставлено в кофрах американских коммунистов из революционной России — другой вопрос. Их могло быть десятки, сотни тысяч долларов или больше; в это были вовлечены много посредников, и не все из них были честными комиссионерами. Тем летом Коминтерн также прислал своим американским союзникам тайное коммюнике, призывающее их провоцировать забастовки и раздоры по всей стране. И хотя его воздействие нельзя измерить, все было ясно. Американские рабочие восстали против своих хозяев, подняв новую волну протеста после Дня труда 1919 года.

9 сентября три четверти личного состава бостонской полиции вышли на улицы, когда их комиссар отверг их призыв образовать профсоюз. Полицейские были коммунистами не больше, чем Вудро Вильсон, но президент назвал их преступниками, а губернатор Массачусетса Кэлвин Кулидж вызвал Национальную гвардию, которая открыла огонь по 1117 протестующим полицейским.

10 сентября прозвучал призыв к общенациональной забастовке от рабочих железо- и сталеплавильных заводов. Русские иммигранты и славяне отработали много тяжелейших смен на сталелитейных заводах, трудясь по семьдесят часов в неделю в убийственных условиях за жалованье, не покрывавшее прожиточный минимум. На улицы вышли по крайней мере 275 тысяч рабочих-литейщиков, которые требовали восьмичасовой рабочий день, шестидневную рабочую неделю и право заключать коллективные договоры. Министерство юстиции во главе с министром Палмером делали все, чтобы свалить забастовку литейщиков на коммунистов, в частности Уильяма З. Фостера, позднее ставшего тайным лидером американского коммунистического движения. Гувер будет преследовать Фостера в течение последующих сорока лет. Руководители сталелитейной промышленности вызвали солдат, полицию, частных детективов и местные добровольные дружины, чтобы разделаться с рабочими. Министерство обороны удовлетворило просьбы штатов и городов пресечь забастовки литейщиков. Армия ввела военное положение там, где это было оправданно.

Никто не спрашивал одобрения у президента Вильсона. Президент хранил молчание.

25 сентября, ведя кампанию в поддержку создания Лиги Наций и находясь в поезде за пределами Пуэбло (штат Колорадо), президент повернулся к своему лечащему врачу и сказал, что не может дышать. Он прилег на койку, но не смог встать на следующей остановке в Вичите (штат Канзас). «Похоже, я никуда не гожусь», — пробормотал он. Поезд помчался назад в Вашингтон. Вильсон свалился в Белом доме неделю спустя. 2 октября инсульт привел его на грань жизни и смерти.

Президент лежал на постели Линкольна; левая сторона его тела была парализована, говорить он не мог. Прессе и общественности было сказано, что у него нервное истощение, не более того. Его инсульт держали в тайне ото всех, кроме узкого круга приближенных. В этот критический час в стране не было руководителя. Президент оставался невидимым, запертый в Белом доме, когда власть ускользала от него.

«Осужден на Сибирь»

Министр юстиции Палмер видел себя следующим президентом. Ему был нужен быстрый политический успех, чтобы завладеть вниманием всего народа.

Давление на Палмера росло. Конгресс требовал действий. 17 октября сенат принял резолюцию, в которой Палмеру был открыто задан вопрос, сделал ли он что-либо для борьбы с силами, пытающимися свергнуть правительство, «а если нет, то почему»[51]. Его министерство юстиции не признало виновным ни одного революционера, террористические заговоры в масштабах государства оставались нераскрытыми, а руководители коммунистической партии в Чикаго[52] открыто насмехались над агентами Бюро, которые противостояли им, и говорили, что могут говорить и писать все, что захотят, согласно Конституции.

За результатами Палмер обратился к Дж. Эдгару Гуверу.

27 октября Гувер был в Нью-Йорке[53] лицом к лицу с Эммой Гольдман в небольшой комнате вдали от большого главного зала иммигрантского центра на острове Эллис; статуя Свободы стояла в полумиле от этого места в гавани, подняв факел. Гувер проводил дни в городе, подготавливая дело о депортации; в свободную минуту он наблюдал за тем, как конная полиция разгоняет дубинками русских демонстрантов во время просоветского марша по Пятой авеню.

Перед Гувером, сидевшим за правительственным столом, лежали стопки речей и произведений Гольдман, обличительных речей в адрес анархистов десятилетней давности. Он использовал ее собственные слова против нее же. Инспектор иммиграционной службы ни минуты не сомневался: он спросил Гольдман, анархистка ли она; она отказалась отвечать. Инспектор решил, что она анархистка; таким образом, ее можно было депортировать в Россию. Оставался единственный вопрос: как это сделать. Гувер решил эту проблему. Работая вместе с министерством обороны и Госдепом, он реквизировал военный транспортный корабль «Буфорд», списанный всего несколько дней назад. Этот корабль был тридцатилетней развалиной, он протекал и громыхал, но обладал еще достаточно хорошими мореходными качествами, чтобы переправить в тот год на родину 4700 американских солдат из Франции.

«Буфорд» и повезет сотни презираемых Америкой радикалов туда, откуда они прибыли.

30 октября Гувер приказал своим агентам приготовиться к первой ожесточенной схватке — массовым арестам членов Союза русских рабочих. «Бюро расследований желает, чтобы руководители каждого местного отделения Союза русских рабочих в скором времени оказались под стражей»[54], — написал Гувер начальнику иммиграционной службы Каминетти 3 ноября. Он попросил «инспекторов иммиграционной службы о взаимодействии в то время, когда будут проводиться облавы на этих людей». Каминетти дал свое добро. Облавы были назначены на пятничный вечер 7 ноября 1919 года — день второй годовщины русской революции. Не было секретом, что сторонники Советов планировали отметить этот день речами и митингами в городах по всей Америке.

Люди Гувера нанесли первый удар около 8 часов вечера. Агенты Бюро в сопровождении нью-йоркских полицейских окружили штаб-квартиру Союза русских рабочих на Восточной Пятнадцатой улице. Они вывели из здания всех, кто в нем был, — всего более двухсот человек; некоторых избивали дубинками, сломанными стойками перил и стальными ломами, пробивая людям черепа и круша кости. Они обыскивали здание настолько тщательно, что комнаты выглядели так, будто в них взорвался динамит. Нью-Йоркская полиция оформила 71 ордер на обыск по всему городу и арестовала каждого коммуниста, имеющего членский билет, которого смогла найти. Сотрудники Бюро долго и упорно работали по всей стране. Они вершили суровое правосудие в Чикаго, Детройте, Кливленде, Питсбурге и дюжине других больших и малых городов. Гувер неистово старался накачать газеты подстрекательской коммунистической пропагандой, которую его агенты захватили в ту ночь.

Отклик был колоссальный. Палмера приветствовали как героя-победителя. Признание политиков и прессы росло. Разукрашенный фургон Палмера, мечтавшего стать президентом, тронулся с места. Полный гордости и пьянящего духа саморекламы, Палмер провозгласил, что в результате арестов разгромлен коммунистический заговор против Америки.

Но последствия были скрыты от общественности. Сотрудники Бюро схватили гораздо больше людей, чем они планировали арестовать; Гувер получил гораздо меньше ордеров на арест, чем было нужно. Досье Бюро показывают, что были арестованы 1182 подозреваемых[55] в восемнадцати городах восьми штатов — почти на тысячу людей больше, чем Палмер публично признал. В последующие дни оказалось, что 199 из них заслуживают депортации согласно закону. В заключении оставалась почти тысяча задержанных. Некоторые из них на месяцы исчезли в городских и окружных тюрьмах; самым неудачливым приходилось страдать от побоев и пыток со стороны агентов Бюро и местных полицейских.

Налеты на Союз русских рабочих были лишь началом. Гувер планировал гораздо более масштабные репрессивные акции через несколько недель.

Он готовил легальные инструкции, согласно которым каждый член коммунистической партии являлся преступником, участвующим в заговоре против Соединенных Штатов. «Они хотели бы уничтожить мир в этой стране и ввергнуть ее в состояние анархии, беззакония и безнравственности, выходящее за рамки воображения»[56], — писал он. Он верил в это всю свою жизнь.

18 ноября Гувер отправил дополнительные распоряжения всем агентам на местах с пометкой «Лично и конфиденциально» и своими инициалами Дж. Э. Г. Он хотел получить письменные показания под присягой с перечислением всех тех людей в Америке, которые были «выдающимися фигурами в коммунистической деятельности». Эти показания послужили бы доказательством того, что тот или иной человек — коммунист, имеющий членский билет; одно только членство в партии оправдывало депортацию согласно Закону о высылке анархистов. Масштаб задачи был потрясающий: в одном только городе Нью-Йорке было 79 местных отделений коммунистической партии и Коммунистической трудовой партии, и у каждого были свои руководители. «Чтобы составить точный, соответствующий действительности список этих людей, потребуется провести некоторое расследование с помощью как тайных, так и явных следователей»[57], — предупредил 4 декабря свое руководство в Бюро перепуганный специальный агент М. Дж. Дэвис. Но Гувер хотел получить результаты немедленно. Он сообщил Каминетти 16 декабря о том, что готов прислать «значительное количество письменных показаний, данных под присягой»[58]. Он не уточнил, сколько именно.

В ночь на 20 декабря Гувер в сопровождении пяти конгрессменов и группы репортеров сел в катер, чтобы проплыть по Нью-Йоркской гавани. По Гудзону плыл лед, а холодный ветер наметал сугробы у казарм на острове Эллис. Внутри казарм ожидали своей участи 249 иностранных анархистов — сброд из Союза русских рабочих и прославленные бунтари Эмма Гольдман и Александр Беркман. Миновала полночь. Депортируемые по одному выходили к пришвартованной барже.

«Этот сброд был очень дерзок, — рассказывал Гувер, — полон сарказма»[59]. Гувер вступил с ними в разговор. Он подошел вплотную к Эмме Гольдман — символу радикальной Америки. «Разве я не честно поступил с вами, мисс Гольдман?» — спросил Гувер. Она ответила: «Полагаю, что вы поступили честно, насколько могли. Нельзя ожидать ни от кого того, что находится за пределами его возможностей».

Баржа отвезла «красных» к краю гавани в форт Вадсворт на побережье Стейтен-Айленда — старейшую военную крепость в Соединенных Штатах, где в доке стоял «Буфорд». Эмма Гольдман была одной из последних, кто вступил на его борт.

«Было 4:20 утра Божьего дня 21 декабря 1919 года, — написала она через много лет. — Я была потрясена, увидев транспорт политссыльных, осужденных на Сибирь… передо мной встала Россия прошлого… Но нет, это был Нью-Йорк, Америка — страна свободы! Через иллюминатор я видела, как огромный город остается вдали, его контуры на фоне неба оставались различимы благодаря возвышающимся зданиям. Это был мой любимый город, столица Нового Света. Это была Америка — да, Америка повторяла ужасные сцены из истории царской России! Я подняла глаза — на статую Свободы!»[60]

«Буфорд» выскользнул из Нью-Йоркской гавани; его пленники направлялись в Советскую Россию. Гувер сел на первый же поезд в Вашингтон. В последующие десять дней он совершенствовал свои планы войны с коммунизмом.

Гувер отметил свой двадцать пятый день рождения дома — в доме своей матери, где по-прежнему жил, — в первый день Нового года. Затем пошел на работу. Он все сделал для того, чтобы война началась вовремя.

Глава 5. «Кто такой господин Гувер?»

Днем 30 декабря 1919 года генеральный секретарь Коммунистической партии Америки Чарльз Э. Рутенберг пошел пообедать в Нью-Йорке с семью своими ближайшими товарищами. Один из них был тайным шпионом, сообщения которого шли в министерство юстиции с пометкой «Вниманию господина Гувера».

Рутенберг был худ как жердь и лысоват; выглядел гораздо старше своих 37 лет. Он баллотировался на высокую должность по списку социалистов в Огайо и выиграл приличное количество голосов. В 1918 году он сел в тюрьму, будучи признанным виновным по Закону о шпионаже за противодействие войне, и вышел оттуда ярым коммунистом. Он недавно был привлечен к суду по обвинению в преступной анархии за публикацию политической платформы партии в Нью-Йорке. Теперь он боялся, что грядет новая волна арестов. «Коммунистическая партия практически разбита, — сказал он, если верить рапорту тайного агента Гуверу. — Большинство ее руководителей либо в тюрьме, либо скрываются, либо боятся»[61]. Если федеральное правительство нанесет новый удар, опасался он, партии придется уйти в подполье или погибнуть.

В тот момент Гувер отсчитывал часы до начала репрессий.

У Гувера были под рукой имена 2280 коммунистов, и утром 31 декабря он добавил к этому списку еще сотни имен. Его люди работали без отдыха на протяжении шести недель, собирая эти имена. Бюро установило личности по крайней мере 700 коммунистов в одном только Нью-Йорке. Гувер прибегнул к помощи тайных осведомителей внутри коммунистических рядов, офицеров военной разведки, государственной и местной полиции, предпринимателей, частных детективов, виджилантес из Американской лиги защиты и ветеранов недавно созданного Американского легиона. К ночи в канун Нового года Гувер получил санкцию приблизительно на 3 тысячи арестов от действующего министра труда, который курировал департамент иммиграции, и убедил иммиграционные власти изменить их правила ведения дел, чтобы отказать арестованным в праве встретиться с адвокатом.

«С помощью своих тайных осведомителей устройте так, чтобы в намеченный вечер члены коммунистической и Коммунистической трудовой партий собрались на заседания»[62], — гласил приказ, отданный агентам Бюро, ответственным за проведение репрессий в двадцати трех штатах. Агентам было велено не заниматься поисками ордеров на арест, если только в них не возникнет безусловная нужда. Им были отданы указания врываться в частные дома и учреждения, исследовать стены и потолки с целью нахождения тайников, изучать документы и забирать «литературу, книги, документы и все, что висит на стенах».

«Сообщайте по междугородней связи господину Гуверу о любых вопросах и делах чрезвычайной важности или представляющих особый интерес, которые могут возникнуть в ходе арестов, — гласил приказ, подписанный Фрэнком Берком, непосредственным начальником Гувера. — Отправьте в наш офис срочной доставкой с пометкой «Вниманию господина Гувера» полный список имен арестованных людей». Агентам напоминали о чрезвычайной секретности: «Чтобы не было никакой утечки», они не должны были говорить представителям ни государственной, ни местной полиции о запланированном ударе, пока до начала акции не останется несколько часов.

Последние приказы вышли за подписью Гувера. «Все инструкции, ранее выданные вам для осуществления арестов коммунистов, должны быть выполнены во всех деталях, — говорилось в них. — Бюро и министерство ожидают от вас отличных результатов на вашей территории»[63]. Отданные приказы уполномочивали тридцати трех специальных агентов говорить репортерам, что «аресты носят общенациональный характер и проходят под руководством министра юстиции».

Крупнейшие массовые аресты в истории Соединенных Штатов начались в 9 часов вечера в пятницу 2 января 1920 года. Они остались в истории как «палмеровские облавы». Но Палмер ни организовывал их, ни руководил ими. Этим занимался Гувер.

«Ни один преступник не может ускользнуть из человеческой сети»

Агенты Бюро врывались на политические митинги, в частные дома, общественные клубы, танцзалы, рестораны и питейные заведения по всей Америке. Они вытаскивали людей из книжных магазинов и спален. Гувер работал целыми сутками, отвечая на трезвонящие телефоны и читая срочные телеграммы, когда группы его людей сообщали о своем прибытии на места действия по всей стране.

Не все облавы прошли гладко. «Около 25 иностранцев были задержаны ночью по подозрению, и, если в ряде случаев мы были убеждены в том, что они являлись членами коммунистической партии, у нас не было доказательств этого, — докладывал Гуверу специальный агент, ответственный за аресты в Буффало. — Когда они отрицали это, их отпускали»[64].

В пятничный вечер и субботнее утро сотрудники Бюро задержали 2585 человек, но работа была сделана только наполовину. Облавы продолжались всю следующую неделю. Агенты нашли по крайней мере еще 2705 новых ордеров на арест. К тому же сотни людей, а возможно, и тысячи были арестованы без ордеров. Говорили, что в облавах были схвачены от 6 до 10 тысяч человек. Никто никогда не узнает точно, сколько людей было арестовано и посажено в тюрьму, сколько допрошено и освобождено. Никакие официальные подсчеты не велись.

После этих облав положение коммунистической партии стало очень шатким. Чарльз Рутенберг и его ближайшие сподвижники уцелели благодаря тому, что ушли в подполье, взяли себе другие имена, поддерживали связь с помощью кодов, перешли на нелегальный образ жизни. Несколько написанных Рутенбергом от руки сообщений обнаружились в архивах Коминтерна в конце века. «Нападение на нашу организацию, — писал он, — сделало невозможным функционирование нашей партии в масштабах всей страны»[65]. Он провел следующие и последние семь лет своей жизни в бегах, неся обвинение, находясь под судом, в тюрьме или ненадолго на свободе, будучи на поруках.

К среде, 7 января, около 5 тысяч арестантов заполнили окружные тюрьмы и федеральные исправительные центры по всей стране. Остров Эллис был переполнен. Тюрьмы Чикаго были забиты. В Детройте восемьсот подозреваемых заполнили коридор на верхнем этаже почтамта. Мэр выразил протест против их задержания в таком месте, а один известный горожанин сравнил его с «черной дырой» Калькутты. В Бостонской гавани более шестисот человек жались друг к другу в неотапливаемой тюрьме на Оленьем острове.

«Министерство юстиции Соединенных Штатов в настоящее время представляет собой человеческую сеть, ускользнуть из которой не может ни один преступник»[66], — написал министр юстиции Палмер. Его помощники посылали в каждую крупную американскую газету и журнал кипы сообщений, политических карикатур и фотографий всклокоченных людей, содержащихся под стражей. Палмер заявил, что он «выметает из государства такую иностранную грязь», вдохновляемый «надеждой на то, что граждане Америки сами станут добровольными агентами для нас в огромной организации».

«Что станет с правительством Соединенных Штатов, если этим иностранным радикалам позволить воплощать в жизнь принципы коммунистической партии? — вопрошал Палмер. — Ничего тогда не останется. Вместо правительства Соединенных Штатов у нас будут царить ужас и терроризм большевицкой тирании… Министерство юстиции будет бдительно расследовать нападение этих «красных» на правительство Соединенных Штатов, и ни один иностранец, пропагандирующий свержение существующих закона и порядка в этой стране, не ускользнет».

Конгресс теперь проводил серьезное обсуждение законов о подстрекательстве к мятежу, которые предложил Палмер, — новых законов, по которым американцы попадали в тюрьму за политически окрашенные речи в мирное время. Палата представителей проголосовала за то, чтобы запретить своему единственному члену социалистической партии занимать свое место в палате. Законодательные органы Нью-Йорка изгнали из своих рядов пятерых избранных в них членов — социалистов. Шло публичное одобрение действий Палмера. Политики называли его явной кандидатурой на пост следующего президента Соединенных Штатов.

Гувер купался в лучах отраженной славы. Теперь он стал общественной фигурой, его цитировали по всей стране в качестве главного специалиста по коммунизму министерства юстиции.

Первые портреты Гувера у власти показывают, как он горд. Он в хорошей форме, элегантен, щеголевато одет. На нем костюм по последней моде и галстук, туго завязанный под слегка выступающим подбородком. На его лице виден намек на улыбку, но глаза абсолютно серьезны. Он подписывает ордер чернильной ручкой. Он выглядит поразительно молодо.

Гувер начал обрабатывать репортеров, как это делали его начальники. Он хранил пухлый альбом газетных вырезок. (Иногда его отождествляли с Дж. А. Гувером или Дж. Д. Гувером. Но недолго.)

Он работал, чтобы продвигать свою репутацию внутри и вне правительства с помощью регулярных бюллетеней о «красных» и радикалах в Америке. Первый бюллетень вышел через несколько дней после январских облав 1920 года. Он утверждал, что все прошлогодние угрозы — террористические взрывы, общенациональные забастовки стали следствием главного заговора, разработанного в Кремле.

«Революционный заговор носит международный характер, его энергично продвигают и весьма умело возглавляют, — было написано в одном из его докладов конгрессу, который был предупреждением об угрозе существованию Америки. — Цивилизация стоит перед самой ужасной угрозой с тех времен, когда орды варваров наводнили Западную Европу, и началась эпоха Темных веков»[67]. Он теоретически предполагал, что коммунисты могут организовать тайные ячейки в Мексике, накопить оружие, полученное из Германии и Японии, пересечь границу и посеять семена революции среди чернокожего населения на юге Америки. Он полагал, что сражается с миром для сохранения равновесия.

Гувер отправился на свою первую контртеррористическую облаву 14 февраля 1920 года. Сотрудники Бюро и местной полиции ворвались в арендуемые помещения и промышленные склады города Патерсона (штат Нью-Джерси) и нашли семнадцать членов итальянской анархистской банды под названием «Новая эра». За четыре недели до этих событий Бюро внедрило в нее своего тайного осведомителя. «Схвачены террористы в ходе облав в Патерсоне», — гласил заголовок в «Нью-Йорк таймс». Бюро заявило, что стопки чистой розовой бумаги, захваченной во время налета, напоминали листовки, которые были найдены у взорванного дома министра юстиции Палмера в июне 1919 года — «первый ключ, ведущий к источнику взрывов, потрясших нацию», — писала газета.

Но у Гувера не было времени расследовать этот «ключ». Он был вызван в федеральный суд Бостона защищать поведение сотрудников Бюро в войне с коммунизмом.

«Демократия сейчас не в безопасности»

Нарастало политическое неприятие облав — общественная реакция, которую Гувер не мог и предположить.

Главный федеральный обвинитель в Филадельфии — прокурор Френсис Фишер Кейн вышел в отставку, написав открытое письмо президенту. «Я решительно против массовых облав на иностранцев, которые проводятся по всей стране, — писал он. — Политика облав против большого количества людей, как правило, неразумна и приводит к несправедливости»[68]. Руководитель федеральной службы иммиграции в Сиэтле доложил вышестоящему начальству в Вашингтоне, что сотрудники Бюро арестовывают бесчисленное множество невинных людей с целью найти горстку подозреваемых. А в Бостоне федеральный судья по имени Джордж У. Андерсон, обращаясь к двумстам гостям, собравшимся на банкет, устроенный Гарвардским либеральным клубом, выступил с открытым вызовом этим облавам.

Судья Андерсон утверждал, что правительство само фабрикует заговоры. «Как последствие нашей «войны за то, чтобы сделать мир безопасным для демократии», настоящая демократия в Америке сейчас не в безопасности, — сказал он. — Те же самые люди и газеты, которые на протяжении двух лет фабриковали прогерманские заговоры, сейчас продвигают идею «красного террора»[69]…

Я не могу сказать, что больше не появится какой-нибудь бомбометатель. «Красные» существуют — вероятно, существуют и опасные «красные». Но они и наполовину не настолько опасны, как мелющие языком псевдопатриоты…

Настоящие американцы — люди, верящие в закон, порядок, свободу, терпимость к взглядам других людей по политическим и религиозным вопросам, не предаются саморекламе и не пропагандируют свой патриотизм. Они слишком уважают свою принадлежность к американской цивилизации и свой патриотизм, чтобы позорить эти прекрасные слова, как их ежедневно позорят те, кто использует их для личной или политической известности».

На следующий день в федеральный суд в Бостоне пришло прошение о представлении арестованных в суд для рассмотрения законности ареста, поданное от имени заключенных, содержащихся на Оленьем острове. Судья Андерсон инициировал это прошение, тайно устроив так, что сам должен был слушать это дело, после консультации с молодым гарвардским преподавателем юриспруденции и приверженцем Либерального клуба по имени Феликс Франкфуртер. Комиссар федеральной иммиграционной службы в Бостоне Генри Дж. Скеффингтон, названный главным ответчиком, пришел в ярость. «Я с огромным удовольствием лично доберусь до некоторых из этих членов Гарвардского либерального клуба! — воскликнул он. — Если у меня будет ордер в кармане, я с удовольствием доберусь до них»[70].

Министр юстиции Палмер, готовившийся объявить себя кандидатом в президенты, не хотел обременять себя подробностями этого дела. Он велел Гуверу заняться им.

Министерству юстиции нужно было защищать аресты, проведенные сотрудниками Бюро, и депортации на Олений остров перед враждебно настроенным судьей на открытом судебном процессе. Гувер знал, что это непросто. Бюро превысило свои полномочия, поведение его сотрудников не могло выдержать тщательного изучения.

Ранним утром в среду, 7 апреля 1920 года, Гувер прибыл в Бостон ночным поездом из Вашингтона, чтобы ответить на первый вызов в суд. В суде под председательством судьи Андерсона Феликс Франкфуртер, представлявший интересы заключенных, быстро предъявил в виде доказательства телеграмму, которая поступила агентам Бюро: избегать ордеров на обыск, хватать все, что попадется им в руки, и докладывать непосредственно Гуверу. Сидя за столом правительственных служащих и перешептываясь с прокурором Соединенных Штатов, Гувер имел все причины размышлять над тем, как его тайные приказы из штаб-квартиры с пометкой «Строго конфиденциально» и его подписью оказались в руках подозреваемых радикалов. Он слушал, как Франкфуртер допрашивал Джорджа Келлехера — старшего агента Гувера в Новой Англии:

Вопрос. Господин Келлехер, мужчин и женщин забирали в ту ночь безо всякого ордера на арест, не так ли? (Возражение. Отклонено.)

Ответ. Да, так.

Вопрос. Ваши люди обыскивали людей, их дома и помещения, в которых были арестованы разные мужчины и женщины? (Возражение. Отклонено.)

Ответ. Да.

Вопрос. И они забирали — не так ли? — бумаги, документы, книги и всякое такое? (Возражение. Отклонено.)

Ответ. В соответствии с инструкцией…

Вопрос. Обыски проводились офицерами независимо от предъявления ордера на обыск? (Возражение. Отклонено.)

Ответ. …Это было предоставлено офицерам на выбор.

Вопрос. Что вы делали с теми людьми, к которым ордер не имел отношения или кто не подходил для ордера? (Возражение. Отклонено.)

Ответ. Они были задержаны на вокзале или привезены в Бостон и доставлены на Олений остров.

Свидетельские показания обратились к теме использования государством тайных осведомителей. «Кого-то нанимают ходить под кличкой, или псевдонимом, или какой-то личиной, притворяться коммунистом, или социалистом, или анархистом… Это ведь чрезвычайно опасная вещь, не так ли? — сказал судья. — Удивляюсь, что за последние шесть месяцев не повесили ни одну ведьму».

Затем сам судья допросил Генри Дж. Скеффингтона — комиссара иммиграционной службы Бостона:

Вопрос. Проводились ли эти аресты в ходе облав вашими силами или министерством юстиции?

Ответ. Министерством юстиции, ваша честь…

Вопрос. Вы можете назвать какое-нибудь судебное постановление или закон, согласно которому сотрудники министерства юстиции имеют полномочия на арест?

Ответ. Нет, я об этом ничего не знаю, господин судья…

Вопрос. Вам были даны инструкции так действовать?

Ответ. Мы так поняли.

Вопрос. Письменные инструкции?

Ответ. Нет. В Вашингтоне у нас было совещание… с господином Гувером…

Вопрос. Кто такой господин Гувер?[71]

Ответ. Господин Гувер — должностное лицо в министерстве юстиции.

Гувер не горел желанием давать свидетельские показания под присягой об облавах. Просидев полтора дня на слушании убийственных свидетельских показаний, он покинул здание суда и упаковал вещи.

«По-видимому, это дело было проведено согласно современной теории об искусстве управлять государством: сначала вешай, потом суди»[72], — написал судья в судебном решении об освобождении тринадцати заключенных на Оленьем острове под залог 500 долларов. В окончательном заключении суда он назвал поведение сотрудников Бюро незаконным и неконституционным. Правительство создало «шпионскую сеть», которая «уничтожает надежду и доверие и распространяет ненависть», — заключил он. «Толпа — это толпа, состоит ли она из правительственных чиновников, действующих по инструкции из министерства юстиции, или преступников, бездельников и порочных людей».

Министерство юстиции так и не оспорило постановление судьи Андерсона.

«Везде видеть «красных»

Гувер возвратился в Вашингтон, чтобы встретиться со своим новым непримиримым противником — Луисом Ф. Постом, семидесятиоднолетним помощником министра труда. 10 апреля, через три дня после провальной поездки Гувера в Бостон, Пост выбросил более тысячи из остававшихся дел о депортации.

Пост всю свою жизнь был либералом, который знал Эмму Гольдман и восхищался ею. В качестве чиновника министерства труда, курировавшего федеральную систему иммиграции, он тоже подписал приказ на ее депортацию. Теперь он использовал все свои административные полномочия, чтобы пересмотреть дела около 1400 людей, которые были арестованы во время облав на «красных». Он обнаружил, что приблизительно в трех из четырех дел Бюро нарушало закон. Многие сотни задержанных не были членами коммунистической партии: их имена были переписаны со списков членов социалистической партии, они зашли в зал заседаний коммунистов из любопытства или их «замели» по ошибке. Пост также отбросил дела, в которых заключенным было отказано в адвокате или их судили на основании незаконно полученных улик. Он действовал, руководствуясь буквой закона, а не духом времени. Такими темпами 4 или 5 тысяч дел, связанных с облавами на «красных», оказались бы потерянными.

Гувер повел яростную контратаку, которая ознаменовала появление новой американской практики — политического надзора за его выдающимися противниками.

Он собрал досье на политические связи Поста с людьми, придерживавшимися левых взглядов, и послал его ключевым фигурам в конгрессе. Его целью было убрать Поста с должности и отменить его постановления. Его первое вторжение в сферу политической войны на высших уровнях правительства изначально имело успех. Комитет по процедурным вопросам палаты представителей принял ходатайство об официальном расследовании поведения Луиса Поста и назначил слушания через четыре недели.

Министр юстиции Палмер пошел с делом Гувера в Белый дом. Палмер потребовал немедленной аудиенции у президента. Это привело к тому, что первое заседание кабинета было созвано Вудро Вильсоном через семь месяцев. Белый дом стал медицинским изолятором для Вильсона с того момента, когда его постиг катастрофический удар.

В 10 часов утра 14 апреля 1920 года Палмер прошел через охраняемый вход у запертых ворот Белого дома, поднялся в кабинет президента и увидел умирающего человека. Вильсон не мог пошевелиться без посторонней помощи. Его мысли перескакивали с одного на другое, речь была заторможена. Президент лишь смутно осознавал, что в Соединенных Штатах ведется война с коммунизмом.

Через несколько минут после начала заседания кабинета Палмер попытался взять руководство в свои руки. Сохранился отчет одного надежного свидетеля из записок министра военно-морского флота Джозефа Дэниелса, в котором описаны «горячие дебаты», которые начал Палмер. Палмер доказывал, что перед страной встала угроза революции и восстания. Он направил внимание президента на кризис, который инициирует Луис Пост. Он потребовал увольнения Поста.

Президент «велел Палмеру не позволить стране везде видеть «красных» — «весьма нужное указание», как услышал Дэниелс, «так как Палмер видел «красных» под каждым кустом». Палмер предпочел истолковать слова президента совершенно иначе. Он услышал то, что хотел услышать: разрешение для его кампании по очистке страны от коммунистов.

29 апреля Палмер объявил, что 1 мая в Соединенных Штатах произойдет террористический акт. Это предупреждение шло непосредственно от Гувера и Бюро расследований — предупреждение о международном заговоре «красных» с целью убийства американских лидеров и уничтожения американских архитектурных памятников.

«Заговор носит общенациональный характер»[73], — сказал министр юстиции газетчикам. Он сказал, что цели убийц — правительственные чиновники и лица, занимающие руководящие посты в структурах исполнительной власти. Всем тем заметным персонам, которые оказались в этом списке, было передано предупреждение. Сотрудники Бюро, государственные добровольные вооруженные отряды и полицейские были начеку по всей стране, сосредоточившись в Нью-Йорке, Чикаго, Филадельфии и Новом Орлеане. Они вели наблюдение на железнодорожных вокзалах, в гаванях, за офисами на Уолл-стрит и домами самых влиятельных людей в Америке.

Тревога была ложной. Наступило 1 мая, и день прошел без особенных происшествий. «Хотя вечер еще не закончился, похоже, что неожиданные беспорядки предотвращены», — сказал Гувер репортерам поздно вечером того дня. Посыпались понятные насмешки — зародилось подозрение, как отмечал сам Гувер, что первомайские заговоры были «плодами воображения министра юстиции»[74]. И тут же пресса, общественность и политический истеблишмент начали подвергать сомнению суждение главного блюстителя закона страны. Конгресс быстренько урезал бюджет, запрошенный Палмером для Бюро расследований, на одну треть.

7 мая Гувер сидел на заднем ряду в зале, где проходили слушания конгресса, и вел записи, когда перед враждебно настроенным Комитетом по процедурным вопросам предстал Луис Пост. В ходе двухдневной дачи показаний Пост не оставил камня на камне от обвинений в политически неправомерном поведении, которые предъявили ему Палмер и Гувер. Рассматривая одно дело за другим, Пост доказал, что ни одного из ста людей, арестованных в январских облавах, нельзя было законно обвинить в планировании насильственного свержения правительства. Он утверждал, что даже презираемый иностранец имеет право на должную судебную процедуру; аресты, проводимые без предъявления ордеров, признания, полученные под силовым давлением, и «вина по ассоциации» — не американские методы. После десяти часов слушания показаний конгрессмены решили, что не будут ни предъявлять ему обвинение, ни осуждать его. Вместо этого они решили призвать самого Палмера к ответу за обвинения в адрес Поста.

Гувер немедленно начал готовить показания для министра юстиции. Он исправил свои тщательно аргументированные законные инструкции, доказывая, что членство в коммунистической партии составляет преступление против Соединенных Штатов, караемое депортацией. Он сказал Палмеру, что у него есть превосходная возможность рассказать миру «реальную историю о «красной» угрозе»[75].

Но Луис Пост первым нанес ответный удар. Его адвокат мобилизовал коалицию, которая называла себя Национальная народная правительственная лига и собиралась опубликовать листовку «Доклад американскому народу о незаконной практике министерства юстиции», подписанный двенадцатью известными деканами юридических факультетов и юристами, среди которых был новый главный враг Гувера — Феликс Франкфуртер, гарвардский либерал. Гувер приказал начальнику Бостонского отделения Бюро Джорджу Келлехеру завести дело на будущего судью Верховного суда.

«Доклад американскому народу», напечатанный 28 мая 1920 года, обвинил Палмера и Гувера в применении пыток и незаконном заключении людей в тюрьму. В нем говорилось, что эти люди организовали «наступление на самые священные принципы наших конституционных свобод»[76].

«Массовые аресты иностранцев и граждан США проводились без ордеров или какой-либо законной процедуры; мужчин и женщин бросали в тюрьму и держали отрезанными от внешнего мира, не допуская к ним ни друзей, ни адвокатов; в дома входили, не имея на руках ордеров на обыск, — говорилось в нем. — Мы не ставим под сомнение право министерства юстиции использовать своих агентов в Бюро расследований для выяснения фактов, когда нарушается закон. Но американский народ никогда не был терпимым к использованию тайных агентов-провокаторов, как в старой России или Испании. Такие агенты были внедрены министерством юстиции в радикальные движения… они подстрекали к действиям, которые можно объявить преступными».

В течение следующих трех дней Гувер лихорадочно работал, подготавливая ответ Палмера конгрессу. Он вложил в него все, что имел, — краткие официальные сообщения о «красной» угрозе, изъятые документы американских «левых», показания под присягой своих агентов против депортированных лиц, абзацы из радикальных памфлетов, хроники русской революции, декреты Коминтерна, «Коммунистический манифест» Карла Маркса от 1847 года. Документ охватывал страны и десятилетия — более 30 тысяч слов, написанных за семьдесят два часа.

На кону стоял пост президента: через четыре недели должен был состояться съезд национальной Демократической партии, и Палмер оставался среди основных претендентов на должность президента. Будущее войны Америки с коммунизмом могло сказаться на его результатах, равно как и на будущем его главного стратега. Если Палмер выигрывал, Гувер мог стать его преемником на посту министра юстиции.

Утром 1 июня Палмер и Гувер вместе поднялись на верхний этаж Капитолия. Небольшой зал для слушаний Комитета по процедурным вопросам палаты представителей был переполнен репортерами и зрителями. Одно окно зала выходило на южную сторону Капитолийского холма, где находился дом Гувера. Конгрессмен Филипп Кэмпбелл, республиканец из Канзаса, начал слушания в 10 часов утра.

Гувер молча сидел рядом с Палмером. Министр юстиции посмотрел вниз и начал читать; и он не останавливался до второй половины следующего дня. Он описывал мир, охваченный огнем коммунизма, который атакует политические институты страны, ее церкви, школы, заводы, газеты, привлекая на свою сторону людей благодаря коварной лжи. Эта «революционная зараза» распространилась от трущоб Нью-Йорка до афганских хижин вследствие «ядовитого вируса» своей идеологии. Палмер предложил любому, кто сомневается в природе этой угрозы, посмотреть на фотографии заключенных, сделанных сотрудниками Бюро расследований, чтобы увидеть «жестокость, безумие и преступление» в их «хитрых и коварных глазах».

«Моя собственная жизнь каждый день находится под угрозой», — сказал он; его репутация убита «друзьями этих преступников», которые представляли их в суде и перед конгрессом. Палмер приберег свои самые язвительные слова для Луиса Поста и юристов, которые подписали «Доклад американскому народу». Такие люди, по его словам, ничем не лучше коммунистов. «Они не колеблясь придали широкую огласку своей защите всех этих коммунистов и преступников-анархистов и своим обвинениям в том, что с этими людьми жестоко обращались…

Я полагаю, что общественность имеет право знать, что происходит в этой стране, — сказал Палмер. — Я пытался рассказать об этом людям. Я рассказал им правду».

Но это была не вся правда. В конце второго дня дачи показаний Палмер поместил в официальный бюллетень конгресса США документ, который подготовил Гувер, о работе отдела по борьбе с радикалами Бюро расследований. В нем содержался «полный рассказ… о террористическом заговоре, который разразился в дюжине городов Америки год назад», — сказал Палмер. Где-то в глубине этого доклада имелись несколько горестных абзацев, в которых говорилось, что, оглядываясь назад, правительство могло ошибиться, обвинив в этом заговоре коммунистов. Но министр юстиции не прочел об этом ни слова. «Это заняло бы слишком много времени, — сказал он. — Эта история может занять около часа».

Репутация Палмера в глазах общественности была подпорчена его предупреждениями об угрозах, которые так и не осуществились. К моменту его появления на съезде национальной Демократической партии, который открылся в Сан-Франциско в конце июня 1920 года, его политическое реноме стремительно падало вниз, а его мечты о выдвижении кандидатом на вожделенный пост таяли. Гувер, совершивший свою первую поездку на Западное побережье, был одним из многих помощников министра юстиции, которые собирались в номере люкс Палмера в отеле «Святой Франциск», все еще надеясь, что он выиграет. Но после сорока четырех тайных голосований Палмер отозвал свою кандидатуру. Его жизнь в политике была кончена.

Палмера и Гувера еще раз вызвали на Капитолийский холм в последние дни пребывания Вильсона на посту президента, чтобы те дали показания о январских облавах на «красных». Палмер утверждал, что подробности ему неизвестны. «Неизвестно даже, сколько ордеров на обыск было подписано?» — спросил сенатор Томас Дж. Уолш, демократ из Монтаны. «Не могу сказать, сенатор, — ответил Палмер. — Если хотите, спросите господина Гувера, в ведении которого все это находилось; он вам сможет ответить». Сенатор обратился к молодому крестоносцу.

Гувер ответил, что не имеет ни малейшего понятия. «Вам вообще об этом ничего не известно?» — спросил сенатор Уолш. И Гувер ответил: «Нет, сэр»[77]. Всю оставшуюся жизнь он не признавал своей роли в этих облавах. Он учился тому, что секретность и обман — необъемлемые элементы политической войны.

«Мы их достанем»

Гувер подготовил для конгресса доклад, в котором утверждал, что облавы привели к «гибели коммунистических партий в этой стране»[78], что было преждевременным хвастовством. В общей сложности 591 иностранец должен был быть депортирован. 178 американских граждан в стране были признаны виновными по законам о шпионаже и подстрекательстве к бунту. Собственные записи Гувера показывали, то по крайней мере девять из десяти людей, брошенных в тюрьмы в январе 1920 года, уже на свободе. Он вознамерился убрать с американского ландшафта тысячи радикалов и потерпел неудачу.

Гувер решил, что пора перестроить отдел по борьбе с радикалами.

Он переименовал его в отдел общей разведки. И это было не косметическое изменение. Теперь Гувер собирался охватить «деятельность не только радикалов в Соединенных Штатах», но и деятельность «международного характера»; не только политику радикалов, но и «экономические и промышленные беспорядки» в том числе. Его амбиции ширились, равно как и его понимание того, чего будет стоить защита Америки.

Короче, это была разведка. Он писал, что с людьми, ведущими подрывную политическую деятельность, лучше бороться тайно; правительство не может справиться с «ситуацией с радикалами с точки зрения судебного преследования за преступления»[79]. Закон был слишком слабой силой, чтобы защитить Америку. Только тайная разведка могла обнаружить и разрушить угрозу, исходившую от «левых», и защитить Америку от их нападения.

Вскоре после полудня в четверг, 16 сентября 1920 года, когда Гувер вносил последние штрихи в свои планы относительно отдела общей разведки, на углу Уолл-стрит и Брод-стрит на Манхэттене взорвался фургон на конной тяге. Был погожий день, и сотни людей вышли в свой обеденный перерыв прогуляться, получить краткую передышку от огромной машины, делающей деньги. Бомба превратила центр капитализма Америки в место бойни. Кровь текла по улицам, где был созван первый конгресс Соединенных Штатов, а Билль о правах стал законом. Осколки повредили стены и выбили стекла в здании «Дж. П. Морган и Ко» — самого крупного банка Америки. Эти отметины остались, высеченные на угловых камнях домов со стороны тротуара.

Бомба убила тридцать восемь человек и ранила около четырех сотен. Это была террористическая атака в истории Соединенных Штатов с самым большим числом жертв, и такой она оставалась в течение следующих семидесяти пяти лет.

За несколько минут до взрыва в трех кварталах от него почтальон вынул письма из почтового ящика. Он нашел в нем пять грубо и неграмотно написанных красными чернилами от руки памфлетов со штемпелем. «Свободу политическим заключенным, иначе всем вам верная смерть!» — было написано в них. Они были подписаны «Американские анархисты-боевики».

Взрыв на Уолл-стрит почти наверняка был актом возмездия за предъявление обвинительного акта двум итальянским анархистам — Николе Сакко и Бартоломео Ванцетти, осужденным за пять дней до взрыва по обвинению в убийстве и вооруженном ограблении кассира обувной фабрики и его охраны за пределами Бостона. Гувер тщетно «педалировал» расследование. Ни один подозреваемый не предстал перед судом.

«Мы их достанем»[80], — поклялся начальник Гувера Билл Флинн. Но Бюро так и не сделало этого.

Глава 6. Преступники

«Я не гожусь для этой должности, и мне не следовало бы быть здесь»[81], — сокрушался президент Уоррен Дж. Хардинг в Белом доме. Его суждение в кои-то веки было здравым.

Хардинг был издателем провинциальной газеты, который взлетел по карьерной лестнице как сенатор Соединенных Штатов от Республиканской партии из Огайо. Когда 4 марта 1921 года Хардинг стал президентом, он привел с собой в Вашингтон старых друзей. Самым близким из них был организатор его избирательной кампании Гарри М. Догерти, который стал министром юстиции Соединенных Штатов.

Два известных сенатора-республиканца настоятельно предостерегали Хардинга от выдвижения его кандидатуры. «Догерти был моим лучшим другом с самого начала, — ответил президент. — Он говорит мне, что хочет быть министром юстиции, и — клянусь Богом — он будет министром юстиции!»[82]. Умелый политический махинатор, Догерти до этого не один год выкручивал руки, будучи лоббистом в законодательном органе штата Огайо. Он специализировался на отмене законопроектов, которым противостояли большие компании. Он пресекал сделки между бизнесменами и политиками, имевшими общие интересы — деньги и власть. Весть о его репутации дошла до Вашингтона раньше его самого. Как только Догерти появился там, его власть возросла. Он стал одним из главных чиновников-преступников страны.

И хотя министерство юстиции и Бюро расследований покроют себя позором за годы правления Хардинга, Дж. Эдгар Гувер будет процветать.

Гувер добился повышения на должность номер два в Бюро расследований в возрасте 26 лет. Его репутация была незапятнанна, его сосредоточенность на «красной» угрозе не ослабевала, его компетенция не ставилась под сомнение. Он не видел большой разницы между американскими радикалами — коммунистами, социалистами, анархистами, пацифистами. Они были врагами государства.

Пока Гувер занимался войной с коммунизмом, Гарри Догерти заботился о своих друзьях. Новый министр юстиции поставил своего давнего дружка Уильяма Дж. Бернса во главе Бюро в августе 1921 года. Гувер, который к этому времени стал законченным культиватором своих начальников, уверил Бернса, что Бюро не первый год занимается проникновением в ряды американских радикалов. «Мы постарались иметь осведомителя в каждом крупном политическом движении в стране», — сказал он, а отдел общей разведки был начеку в отношении новых угроз со стороны «левых»[83].

Шестидесятилетний Бернс был самым известным в Америке частным детективом. Его талант к саморекламе был впечатляющим. Приобретя дурную славу федерального следователя, оказывающего давление на присяжных в суде, в ходе расследования в 1905 году дел о махинациях с землей, которые поддерживал президент Теодор Рузвельт, он добился шумного одобрения, подслушивая телефонные разговоры и ведя тайное наблюдение за гостиничными номерами с целью признать виновными двух рядовых членов криминальной группировки, участвовавших в 1910 году в осуществлении взрыва в штаб-квартире «Лос-Анджелес таймс», в результате которого погиб 21 человек. Он был близок к тому, чтобы самому сесть в тюрьму в 1915 году за кражу документов из нью-йоркской юридической фирмы. Через несколько часов после взрыва на Уолл-стрит в 1920 году Бернс публично заявил, что за этим нападением стоят коммунисты, и поклялся отдать их в руки правосудия. Он предложил награду 50 тысяч долларов от имени Международного детективного агентства У. Дж. Бернса за информацию, ведущую к аресту и признанию виновными устроителей взрыва. Теперь, став директором Бюро расследований, Бернс пообещал общественности, что Бюро найдет террористов, устроивших взрыв на Уолл-стрит.

Агенты Бюро в Чикаго в поисках улик по делу о взрыве перехватили письмо из подполья коммунистической партии в Нью-Йорк. Правительство «считает нас ответственными за кошмар на Уолл-стрит»[84], — гласило письмо, предупреждая о новых репрессивных акциях. «Январские облавы в прошлом, — говорилось в нем в начале. — Так что некоторые члены нашей партии начинают думать, что все улеглось. Мы хотим обратить ваше внимание на тот факт, что министерство юстиции по-прежнему работает. Оно будет продолжать делать свое дело, пока мы существуем как революционная организация. Шпионы, стукачи, провокаторы и всякие подонки полны решимости так или иначе проникнуть в нашу организацию или разузнать о ее деятельности… будьте очень осторожны… если вас арестовали… не отвечайте ничего».

«Организация, объявленная вне закона»

Гувер мобилизовал свою растущую сеть осведомителей. Он изучал донесения и конфиденциальную информацию, полученные от агентов Бюро, офицеров армейской и военно-морской разведок, руководителей Американской лиги защиты, командиров Американского легиона, начальников полиции, руководителей муниципальных учреждений, банкиров, страховых агентов, телефонных и телеграфных компаний. Он предупреждал, что «красные» роют ходы в профсоюзы, на заводы, в церкви, школы, колледжи, газеты, журналы, женские клубы и негритянские организации. Его еженедельные сводки для министра юстиции вбивали в голову идею об угрозе. Догерти не нужно было убеждать. «Советская Россия — враг человечества, — утверждал он. — Русские собираются завоевать не только Америку, но и весь мир»[85].

Весной и летом 1921 года[86] десятки агентов Бюро под руководством Гувера шпионили за людьми, подозреваемыми в принадлежности к коммунистической партии, по всей стране, проникали на их собрания и вламывались в их штаб-квартиры. Когда агенты Бюро и антитеррористическое подразделение Нью-Йорка ворвались в квартиру на Бликер-стрит и захватили списки членов партии, внутрипартийные донесения и зашифрованные официальные сообщения, они нашли инструкцию, озаглавленную «Правила работы партии в подполье»[87].

Правила были подробные:

1. НЕ предавайте партийную работу и партийных работников ни при каких обстоятельствах.

2. НЕ носите с собой и не храните у себя имена и адреса, если они хорошо не зашифрованы.

3. НЕ храните открыто в своем жилище какие-либо обличающие документы или литературу.

4. НЕ идите на излишний риск в партийной работе.

5. НЕ уклоняйтесь от партийной работы из-за связанного с ней риска.

6. НЕ хвастайтесь тем, что вы должны сделать или сделали для партии.

7. НЕ разглашайте свое членство в партии без необходимости.

8. НЕ допускайте, чтобы шпионы следовали за вами на встречи или заседания.

9. НЕ теряйте самообладание в момент опасности.

10. Не отвечайте ни на какие вопросы, если вас арестовали.

Эта инструкция заканчивалась словами: «Избегайте ареста всеми возможными способами». Это была трудная задача для верхушки американского коммунистического движения. Почти все люди, возглавлявшие коммунистическую партию на протяжении последующих четырех десятилетий, провели какое-то время в тюрьмах за политическую работу между 1918 и 1923 годами. Немногие провели больше чем несколько месяцев, не встречаясь с полицейским, судьей или тюремной камерой — в тюремном заключении или по обвинению в заговоре или подстрекательстве к бунту.

«Шпионы занимаются своим делом каждый день в каждом городе, прикладывая усилия к тому, чтобы разыскать членов нашей партии, разнюхать про наши заседания и места работы», — предупреждала инструкция с Бликер-стрит. Коммунисты считали, что находятся под наблюдением правительства каждую минуту своей жизни, работают ли они открыто или нелегально.

Один из шпионов Бюро присутствовал на Объединительном съезде коммунистических партий, проводимом в гостинице «Оверлук маунтин» в Вудстоке (штат Нью-Йорк) в мае 1921 года — тайном четырехдневном заседании[88] руководителей коммунистических организаций по всей Америке. Документы ФБР, рассекреченные в августе 2011 года, наводят на мысль, что лазутчиком был Кларенс Хэтэуэй[89] — один из основателей Коммунистической партии Соединенных Штатов и, согласно документам, осведомитель Бюро с самого начала.

В отчете Бюро о сборище в Вудстоке отмечалось, что Москва послала американским коммунистам 50 тысяч долларов и приказ прекратить распри и объединиться. Советы побуждали американских коммунистов выйти из подполья и начать открытую борьбу за власть. Трудно было понять, как это могло произойти. «Коммунистическая партия — явно противозаконная организация в Соединенных Штатах»[90], — написал тем летом отец-основатель партии Чарльз Рутенберг из тюрьмы Синг-Синг, отбывая срок наказания по государственным обвинениям в преступной анархии. Если бы партия осталась в подполье, она захирела бы и погибла. Если бы она попыталась работать в открытую, то подверглась бы нападению и была бы разгромлена. Он доказывал, что у партии должны быть два крыла: «одно — легальное, работающее публично, а другое — невидимое, тайное, нелегальное».

Шпион Бюро расследований в Вудстоке также сообщал, что основатель Американской партии труда Уильям З. Фостер, который пытался возглавить общенациональную забастовку сталелитейщиков два года назад, едет в Москву. Донесение было точным. Фостер отправился на заседания Коминтерна и Всемирный конгресс революционных профсоюзов в Москве, которые проходили в июне и июле 1921 года. Он встречался с Лениным и остался от него в восторге. Он вернулся в Чикаго как преданный советский агент и руководитель профсоюзов Соединенных Штатов от Коминтерна. Он стал ездить по стране, сплачивая в организации угольщиков, горнорабочих и рабочих автомобильных заводов; его работу финансировала Москва. Когда он поднялся на вершину руководства Коммунистической партией Америки, Бюро расследований старалось отслеживать каждый его шаг.

«Из преступного мира пришла весть»

Президент Хардинг внешне добивался мира и примирения. Он отправил американскую делегацию на помощь Советам, чтобы справиться со страшным голодом осенью 1921 года. Она доставила миллиард фунтов продовольствия, хотя 5 миллионов русских все же умерли от голода. Он подписал воззвание, положившее конец состоянию войны Америки с Германией. Он принял сенсационное решение даровать рождественскую амнистию лидеру американских социалистов Юджину Дебсу, лишив юридической силы его приговор к десятилетнему заключению и пригласив его в Белый дом.

Но героем самых крупных газетных заголовков в то Рождество стал Уильям Дж. Бернс из Бюро расследований. Казалось, что главный сыщик Америки «расколол» свое самое громкое дело: взрыв на Уолл-стрит был делом рук Ленина и Коминтерна. История была поразительной: четыре нью-йоркских коммуниста получили за эту работу 30 тысяч долларов, которые были доставлены советским дипломатическим представителем в Нью-Йорке. Но источник оказался мошенником, который работал профессиональным стукачом на Детективное бюро Бернса в Нью-Йорке. Он утверждал, что разговаривал с Лениным на съезде Коминтерна в Москве, на котором советский лидер высказал свое удовлетворение взрывом на Уолл-стрит и приказал совершить новый теракт в США. Это была чистейшая выдумка.

«Бернс ввел всех в заблуждение», — гласили заголовки.

Бернс был слишком продажен, чтобы смутиться. Но стали сказываться его старые неприглядные дела. Он имел дурную привычку вносить своих сыщиков в список государственных служащих. Самые вредные из них яростно нападали на Бюро расследований. В ходе своей долгой карьеры Гастон Буллок Минз выдержал обвинение в убийстве, краже, лжесвидетельстве, подделке документов и шпионаже против Соединенных Штатов, и все же Бернс нанял его в качестве агента Бюро и держал как платного осведомителя после того, как его неприглядное прошлое стало общеизвестным фактом в феврале 1922 года. Минз начал работать в министерстве юстиции в компании с сомнительным политиком из Огайо по имени Джесс Смит, который был самым давним другом министра юстиции Догерти и его соседом по комнате в гостинице «Уордман-Парк» в Вашингтоне. Джесс Смит был человеком, который должен был уладить это дело в министерстве юстиции.

Сухой закон, введенный в стране с 1920 года, создал в Америке коррумпированную политическую среду. Люди по всей стране жаждали контрабандного алкоголя. Средства от контрабанды шли на развитие организованной преступности. Контрабандисты платили федеральной, государственной и местной полиции за защиту. Преступные связи между нарушителями закона и работниками органов правопорядка тянулись на самую вершину власти в Вашингтон. Джесс Смит и Гастон Минз имели прибыльную работу в министерстве юстиции, продавая конфискованное правительством виски контрабандистам алкоголя.

«Из преступного мира пришла весть, что в министерстве юстиции есть человек, который умеет «улаживать дела»[91], — писал кто-то в сочиненных от имени Гувера и опубликованных в 1938 году воспоминаниях, в которых рассказывалось о том, как делались дела в годы правления Хардинга. Уровень политических махинаторов, как его представлял себе Гувер, был заманчивым: «Я большой друг президента. Как высокопоставленное должностное лицо министерства юстиции, я знаю в Кабинете всех… Так что, если вы просто заплатите мне столько-то за баррель, я прослежу, чтобы вы получили столько виски, сколько захотите. Если быть с вами совершенно откровенным, у меня в Вашингтоне столько власти, что я могу позаботиться обо всем… кроме убийства».

Сам Белый дом был лавкой, незаконно торгующей спиртными напитками. Дочь покойного президента Элис Рузвельт Лонгворт, муж которой был влиятельным конгрессменом-республиканцем из Огайо, поднялась в Белом доме наверх во время одной из проводившихся Хардингом дважды в неделю вечеринок. Кабинет президента был полон закадычных друзей президента, вроде Гарри Догерти и Джесса Смита. Она писала: «Везде стояли подносы с бутылками всевозможных сортов виски, под рукой были карты и фишки для покера. Все были в расстегнутых жилетах и сидели положив ноги на стол; рядом стояли плевательницы»[92]. Она попыталась предостеречь Хардинга, но успеха не достигла. «Хардинг не был плохим человеком, — писала она. — Он был просто вялым добродушным бесхарактерным человеком, окружившим себя близкими друзьями с сомнительной репутацией».

Главными среди них были министр юстиции и директор Бюро расследований.

«Вожди радикалов»

Гувер был начеку и следил за тем, как «красная» угроза распространяется от Нью-Йорка и Чикаго к угольным шахтам, сталелитейным заводам, железнодорожным депо Среднего Запада. Организованные профсоюзы противостояли промышленным магнатам на протяжении 1920-х годов. Огромное большинство рабочих не были ни «красными», ни радикалами. У них не было никакой далекоидущей политической программы. Они хотели зарабатывать прожиточный минимум и иметь приличную жизнь, а не свергать правящий класс путем вооруженной революции.

Бюро поддерживало магнатов. Гувер представлял битву между капиталом и трудом как пожизненную борьбу в войне с коммунизмом. «Коммунисты и подрывная деятельность всегда были связаны с положением рабочего класса, — писал он годы спустя. — Практически невозможно отделить коммунизм от положения рабочего класса»[93].

Когда летом 1922 года столкновения начали выходить из-под контроля, сотни тысяч шахтеров и железнодорожных рабочих стали выходить на забастовки по всей стране. Бюро нанесло ответный удар.

На протяжении трех лет Гувер и Бюро получали донесения от рабочего судостроительного завода по имени Фрэнсис Морроу — осведомителя под кодовым номером К-97, который поднялся до положения доверенного лица внутри коммунистической организации. Морроу предупредил Бюро, что на побережье озера Мичиган лидеры американского коммунистического движения тайно собираются на совещание. Он знал об этом совещании за долгое время до его созыва — он был официальным делегатом от Филадельфии. Четыре агента от Чикагского отделения Бюро два часа ездили по сельской местности, собрали группу помощников шерифов и стали вести наблюдение у летнего курорта Бриджмена, штат Мичиган. «Красные» заметили за собой слежку «охотников». Боясь облавы, они поспешно провели референдум по главному вопросу, стоявшему перед ними: продолжать ли нелегальную подпольную работу. Вопрос решил один голос. Решающим стал бюллетень агента К-97[94].

Утром 22 августа 1922 года сотрудники Бюро и помощники шерифов арестовали в Бриджмене пятнадцать коммунистов, среди которых был руководитель партии Чарльз Рутенберг, освобожденный из тюрьмы всего за четыре месяца до этих событий. Они захватили партийный архив и выследили шестнадцать других делегатов в Чикаго, включая Уильяма З. Фостера — коммуниста, возглавлявшего профсоюзное движение, и Эрла Браудера — приобретающего вес партийного идеолога; оба они были преданными агентами Коминтерна.

Вожди американских коммунистов с трудом шли под жарким солнцем, скованные наручниками попарно, из окружной тюрьмы к месту предъявления им формального обвинения — в суд города Сен-Джозеф, штат Мичиган. Им было предъявлено государственное обвинение в заговоре с целью свержения правительства Соединенных Штатов путем вредительства и насилия. «Вожди радикалов — финансируемые, как утверждается, русскими из Советской России с целью установления советского режима в этой стране, — были согнаны в окружную тюрьму, как группа каторжников, скованных одной цепью, в то время как помощники шерифов и федеральные агенты стояли на страже, — сообщалось в местной газете. — Федеральные власти надеялись связать коммунистов с взрывом бомбы на Уолл-стрит, который разрушил офисное здание «Дж. П. Морган и Ко» более года назад»[95].

Из двадцати семи обвиненных в подстрекательстве к бунту был осужден только Рутенберг. Следующие пять лет он провел в борьбе за пересмотр дела в суде, пока не умер в возрасте 44 лет. Его прах был захоронен в Кремлевской стене.

В деле Фостера коллегия присяжных не пришла к единому мнению. Он вышел на свободу, к огромному недовольству (разочарованию) Гувера. Судья проинформировал присяжных о том, что, для того чтобы признать его виновным, они должны выявить, что он «пропагандировал преступления, вредительство, насилие и терроризм»[96]. Присяжные разделились: шесть к шести. «Обвинение не доказало, что коммунистическая партия пропагандировала насилие, — сказал один из присяжных, проголосовавший за оправдание. — Это был единственный момент, по которому наши мнения разошлись».

Ни один из обвиняемых так и не предстал перед судом. Но этот налет загнал партию еще глубже в подполье. Верных, платящих взносы членов партии осталось после отсева 6 тысяч человек или меньше — лишь один из десяти англоговорящих урожденных американцев, — и влияние их руководителей стало приближаться к нулю. Некоторые продолжали мечтать о восстании рядовых работников железнодорожного транспорта и шахтеров; их памфлеты по-прежнему читались как советская пропаганда, сфабрикованная в Москве. Но, как сам Фостер доложил Коминтерну, обратившись с просьбой о 25 тысячах долларов на расходы, он пытался организовать американское коммунистическое движение вместе с двоими рабочими, которым выплачивал вознаграждение[97].

Сам Гувер напишет позже, что влияние коммунистической партии на жизнь в Америке «практически отсутствовало»[98] в начале 1920-х годов. Но в то время он говорил совсем другое.

Гувер и его отдел общей разведки постоянно предостерегали о жестокой (насильственной) коммунистической революции; Догерти говорил президенту, что стране угрожает гражданская война[99]. Десять дней спустя после арестов в Бриджмене министр юстиции потребовал в федеральном суде и получил судебную санкцию, запрещающую бастующим железнодорожникам, протестующим против урезания заработной платы правительством, предпринимать какие-либо действия в поддержку своих требований. Этот запрет был более широкомасштабный, чем какой-либо другой в истории американского рабочего класса. По сути он предписывал 400 тысячам рабочим, имеющим законные жалобы, сидеть и помалкивать. Члены кабинета Хардинга осудили это решение как незаконное и неразумное.

Но Догерти и Гувер повышали накал борьбы[100]: они разослали десятки специальных агентов по всей стране собирать доказательства того, что лидеры рабочего движения строят заговор с целью нарушить этот запрет. Агенты полагались на осведомителей, которые проникали в ряды бастующих. Ежедневные донесения рекой текли в отдел общей разведки от агентов Бюро изо всех уголков страны, подогревая страх того, что забастовка — организованная война против правительства. Федеральные маршалы и местные полицейские при поддержке частных детективов, работавших на железных дорогах, предъявили рабочим и организаторам 17 тысяч обвинений в преступлениях, подходивших под этот судебный запрет.

Через несколько недель министр юстиции прекратил забастовку железнодорожников. Но бремя власти вскоре начало ломать его.

Догерти свалился физически и психологически в декабре 1922 го да. Он перенес нервный срыв с галлюцинациями. Ему показалось, что он чувствует запах отравляющего газа, исходящий из цветочного горшка, украшавшего сцену в тот момент, когда он выступал с речью. Прикованный к постели, он начал везде видеть советских шпионов — даже в конгрессе.

«Самый грандиозный заговор»

Бюро расследований было создано как орудие закона. Оно начало превращаться в незаконное оружие политической войны.

Ко времени созыва конгресса в марте 1923 года Догерти и Бернс вели политическую слежку за сенаторами, в которых министр юстиции видел угрозу Америке. Агенты Бюро врывались в их кабинеты и дома, перехватывали их почту и прослушивали телефоны точно так же, как они проделывали это в отношении членов коммунистической партии. Единственным логическим обоснованием этого было политическое движение в сенате за дипломатическое признание Америкой Советской России.

Если такое признание состоится, тогда в Соединенных Штатах появятся советские посольства и дипломаты. Если будут дипломаты, будут и шпионы. Бюро шпионило за сенатором Уильямом Э. Борахом из Айдахо — председателем Комитета по международным отношениям. Догерти считал, что сенатор «играл на руку радикалам»[101], поддерживая признание Советской России Америкой. Бюро шпионило за обоими сенаторами от Монтаны — Томасом Дж. Уолшем, членом Судебного комитета, который пытался задавать Гуверу вопросы об облавах на «красных», и недавно избранным Бертоном К. Уилером, который через две недели после приведения к присяге при вступлении в должность отправился в ознакомительную поездку в Москву. На Уилера — бывшего прокурора США в Монтане в Бюро уже было заведено досье; он защищал издателя радикальной газеты по имени Билл Данн, который был избран в законодательный орган штата Монтана после того, как суды штата не признали его виновным по обвинениям в подстрекательстве к мятежу. В Вашингтоне по крайней мере еще два сенатора и два других члена палаты представителей, которые критиковали президента и министра юстиции, стали объектами политического расследования со стороны Бюро.

Поездка сенатора Уилера в апреле 1923 года в Россию наполовину убедила его в том, что из хаоса и террора революции могут возникнуть капитализм и свобода вероисповедания. По возвращении в Соединенные Штаты сенатор сказал, что он будет поддерживать дипломатическое признание Советской России. Министр юстиции пришел в ярость.

«В его голове росло представление обо мне как о большевике»[102], — рассказывал Уилер. Догерти осудил Уилера сначала в частном порядке, а затем публично как «коммунистического лидера в сенате»[103] и назвал его «не более демократом, чем Сталин — его товарищ в Москве», а также «частью плана захвата — обманом и злым умыслом — стольких членов сената, сколько будет возможно, и распространения в Вашингтоне и «курилках» конгресса ядовитого газа, такого же смертельного, что и газ, который подрывал силы и уничтожал храбрых солдат в последней войне».

Собственная роль Гувера в политической борьбе против признания России была более незаметна. Он осторожно снабжал документами из досье Бюро надежных политиков и неофициально финансировал борцов с коммунистами. Он помог бывшему репортеру Ассошиэйтед Пресс Ричарду Уитни в написании ряда подстрекающих статей, которые позднее были собраны в книгу «Красные в Америке», где Уитни публично выражал свою признательность Гуверу за его личную помощь. Уитни доказывал, что советские агенты обладают всепроникающим влиянием в институтах американского общества; они проникли во все уголки жизни Америки. Он назвал собрание в Бриджмене ключевым моментом в «самом грандиозном заговоре против Соединенных Штатов в их истории»[104]. Он посмотрел немые голливудские фильмы и назвал Чарли Чаплина тайным коммунистом. Он обвинил свою альма-матер — Гарвард в укрывательстве сочувствующих коммунистам, вроде Феликса Франкфуртера. Он предостерегал, что политические агенты Коминтерна в Америке возглавляют движение сената за признание Советской России.

Движение за политическое признание Советской России застопорилось. Оно не оживится еще десять лет. Аргумент против него казался простым: зачем признавать режим, который хочет гибели США?

Но американское правительство теперь с большей степенью вероятности было готово рухнуть под весом своей собственной коррупции. Министерство юстиции и Бюро расследований были в его прогнившей сердцевине.

«Тайная полиция»

Ружейный выстрел в гостиничном люксе, в котором жил министр юстиции, ознаменовал начало конца. На заре 30 мая 1923 года Джесс Смит — правая рука и сосед по комнате Догерти — прострелил ему голову в «Уордман-Парт-отеле». Их сосед снизу — Уильям Дж. Бернс, директор Бюро расследований, — помчался наверх и увидел картину преступления, но не мог удержать этот случай в тайне.

Через три недели президент Хардинг уехал из Вашингтона в длительный летний отпуск, отправившись через всю страну к тихоокеанскому побережью, а далее — в круиз к Аляске. Министр торговли Герберт Гувер был на борту корабля, когда он отплыл из Паджет-Саунда 4 июля. Президент Хардинг позвал его в свою каюту. Гувер записал эту беседу в своих мемуарах.

«Если бы вы узнали о громком скандале в нашей администрации, — спросил Хардинг, — стали бы вы ради блага страны и партии разоблачать его публично или скрыли бы его?»[105] Он дал ясно понять, что этот скандал произошел в министерстве юстиции. «Сделайте его достоянием гласности», — ответил Гувер. Президент сказал, что это будет «политически опасно», и «резко прекратил разговор», когда Гувер спросил, не Догерти ли его виновник.

Сердце Хардинга остановилось четыре недели спустя, 2 августа 1923 года, в «Палас-отеле» в Сан-Франциско. Он умер в 57 лет. Его преемником стал честный Кэлвин Кулидж, бывший губернатор штата Массачусетс, репутация которого зиждилась на том, что он остановил забастовку бостонской полиции. Кулидж был холодным и непреклонным человеком, но у него имелись нравственные нормы. Они были ему нужны: имидж президента упал до самой низкой отметки со времен окончания Гражданской войны.

Разложение, которое охватило правительство Соединенных Штатов, медленно начало проявляться, как обломки после наводнения. Сенаторы Уолш и Уилер расследовали самые громкие скандалы, хотя Догерти и Бернс изо всех сил старались помешать им. Они послали по крайней мере трех агентов Бюро в Монтату, чтобы сфабриковать дело против сенаторов. Агенты состряпали ложное обвинение Уилера во взяточничестве; предъявление обвинения в суде было явной липой, основанной на лжесвидетельстве. Присяжные быстро его оправдали.

Правда в конечном счете вышла наружу. Администрацией Хардинга сверху донизу руководили люди, которые поклонялись деньгам и бизнесу, презирали правительство и закон и вводили американский народ в заблуждение. Министр внутренних дел Альберт Фолл взял около 300 тысяч долларов в виде взяток от нефтяных компаний; в обмен он позволил им подключиться к стратегическим запасам нефти военно-морского флота в Элк-Хиллз (Калифорния) и Типот-Доуме (Вайоминг). Министерству юстиции стало известно о скандале, но оно отменило расследование. Были и еще случаи: руководитель недавно созданного Бюро ветеранов Чарльз Форбс — приятель Хардинга по игре в покер — положил себе в карман миллионы «откатов» от подрядных организаций. Чиновник министерства юстиции Томас Миллер клал в банк деньги, полученные в виде взяток от корпораций, пытаясь освободить конфискованные активы, а годы спустя улики показали, что министр юстиции Догерти получил в виде взяток по крайней мере 40 тысяч долларов.

Когда сенатор Уилер объявил, что он и его коллеги стали объектами слежки со стороны агентов Бюро, политическое негодование было очень резким, и общественность разделяла его. 1 марта 1924 года сенат принял решение провести расследование в министерстве юстиции. Джон Х. У. Крим — начальник криминального отдела — был добровольным свидетелем. Он собирался уйти в отставку после восемнадцати лет работы в министерстве, включая работу в Бюро. Его совет сенату был прямым: «Избавьтесь от этого Бюро расследований в том виде, в котором оно существует»[106].

Сенаторы вызвали Догерти повесткой в суд и потребовали внутреннюю документацию Бюро. Догерти проигнорировал это требование, и это стало для него гибельным. Потребовались несколько недель давления, но 28 марта президент Кулидж объявил, что министр юстиции уходит в отставку. Догерти в конечном счете был обвинен в обмане, но он избежал тюрьмы после того, как два суда присяжных зашли в тупик. Он спасся от признания себя виновным благодаря положениям Пятой поправки к конституции об отказе от дачи невыгодных для себя показаний.

Президент Кулидж назвал нового министра юстиции: им стал Харлан Фиске Стоун, долгое время проработавший деканом юридического факультета Колумбийского университета, оплот юридической науки и друг Кулиджа со времен учебы в колледже. Стоун не был либералом по своим убеждениям, но безоговорочно поддерживал гражданские свободы. Он целенаправленно критиковал облавы на «красных» в 1920 году. Он убедил сенат провести расследование арестов и депортаций радикалов как нарушения закона и Конституции.

Стоун был приведен к присяге 8 апреля 1924 года и следующий месяц провел в коридорах министерства юстиции, разговаривая с людьми и делая заметки. Эти заметки показывают, что, как он обнаружил, в Бюро расследований «весьма дурно пахнет… много людей с дурным послужным списком… многие признаны виновными в преступлениях… эта организация попирает законы… многие виды деятельности не имеют опоры в федеральных законах… действия агентов часто жестоки и крайне деспотичны»[107].

9 мая Стоун уволил Уильяма Дж. Бернса с поста директора Бюро расследований. Затем он выпустил публичное заявление, которое сильно звучит и по сей день:

«Тайная полицейская организация может стать угрозой свободной форме правления и свободным общественным институтам, потому что она несет с собой возможность злоупотреблений властью, которые не всегда быстро осознаются или понимаются. Огромное расширение федерального законодательства, как гражданского, так и уголовного, сделало Бюро расследований необходимым инструментом принудительного применения закона. Но важно, чтобы его деятельность была строго ограничена исполнением тех функций, ради которых оно было создано, и чтобы его агенты сами не оказывались над законом или вне его досягаемости.

В сферу интересов Бюро расследований попадают не политические или иные мнения отдельных людей, а их поведение — только такое, которое запрещено законами Соединенных Штатов. Когда полицейская организация выходит за эти рамки, она становится опасной для надлежащего отправления правосудия и для свободы людей, что должно быть нашей главной заботой. В этих рамках она точно должна наводить ужас на нарушителя закона».

10 мая Харлан Фиске Стоун вызвал к себе Дж. Эдгара Гувера — второго по рангу руководителя, попирающего законы Бюро. Гуверу на тот момент оставалось семь месяцев до исполнения 30 лет. Его волосы были гладко зачесаны назад, толстая шея упиралась в тесный воротничок рубашки. Гувер смотрел вверх на Стоуна, который возвышался над ним, имея рост 6 футов 4 дюйма. Стоун смотрел на него вниз — стальной взгляд под густыми седыми бровями. Он сказал Гуверу, что тот находится под судом.

По словам Стоуна, до поры до времени Гувер будет работать на временной основе в качестве исполняющего обязанности директора Бюро расследований. Гувер должен был отчитываться непосредственно перед Стоуном. И правила игры должны были измениться.

Бюро будет расследовать только нарушения федерального закона. Продажных политических деятелей и шантажистов следовало немедленно уволить. Больше никаких полночных вторжений на Капитолий. Больше никаких шпионских игр. Никаких массовых арестов. Бюро больше не будет инструментом политической войны. Оно выходит из шпионского бизнеса.

Гувер ответил: «Да, сэр».

Стоун дал ясно понять свои условия и сделал их достоянием гласности. Он не торопится, сказал Стоун прессе. Он испытывает Гувера. Он хочет, чтобы этой работой занимался правильный человек. И пока он не найдет такого человека, сам будет руководить Бюро.

Харлан Фиске Стоун оставался в должности девять месяцев, пока не получил повышение в Верховный суд. Гувер продержался сорок восемь лет.

Глава 7. «Они никогда не переставали следить за нами»

Сохранение Бюро и его возрождение в качестве тайной разведывательной службы зависели от политической хитрости Гувера, его выдержки, железной воли. Со временем он стал этим институтом власти. Бюро выдержало все политические бури до конца его жизни. Гувер никогда не терял веры в то, что судьба страны зависит от него и его работы. И он никогда не отводил взгляда от своих врагов.

Пока Гувер находился на испытательном сроке как исполняющий обязанности директора Бюро, министр юстиции Стоун получил предупреждение от дружески расположенного знакомого Роджера Болдуина — руководителя Американского союза гражданских свобод (ACLU). Болдуин был американским аристократом, который проследил свои корни на триста лет назад до «Мейфлауэра». Бюро собирало сведения о нем на предмет политических диверсий и заключило в тюрьму за сопротивление призыву на воинскую службу в Первую мировую войну. Сам ACLU был создан в 1920 году, главным образом для защиты конституционных прав людей, преследуемых по законам о шпионаже и подстрекательстве к мятежу.

Болдуин убедил Стоуна изучить новый доклад ACLU «Общенациональная шпионская сеть с центром в министерстве юстиции», в котором Бюро обвинялось в подслушивании телефонных разговоров, вскрытии почтовой корреспонденции, тайном наблюдении, незаконных проникновениях в помещения, занесении в черный список политиков и шпионаже за законопослушными организациями и отдельными гражданами. Согласно докладу ACLU, Бюро превратилось в «тайную организацию, носящую политический характер». В нем отмечалось, что собранные Гувером досье являются топливом для машины шпионажа — отдела общей разведки и его предшественника — отдела по борьбе с радикалами и движущей силой шпионской деятельности Бюро с 1919 года.

Стоун прочел этот доклад с огромным интересом. В нем было описано точно такое поведение, которое Гувер отрицал. Стоун вручил доклад Гуверу и спросил его, что тот о нем думает.

Будущее Гувера зависело от того, насколько горячо он будет опровергать написанное на семи страницах. Он утверждал, что Бюро расследовало только дела «ультрарадикальных»[108] людей и групп, которые нарушали федеральные законы. Многие, если не большинство, были «обвинены в деятельности, враждебной нашим общественным институтам и правительству». Работа Бюро начиная с 1919 года была «абсолютно правильной и законной». Бюро никогда не подслушивало ничьих телефонных разговоров и не проникало незаконным образом ни в какие помещения. «У Бюро существуют очень жесткие правила по вопросам такого рода», — написал он. ACLU со своей стороны «последовательно и постоянно выступает… на стороне коммунистических элементов», считая гражданскую свободу разрешением на преступление. Неделю спустя, 7 августа 1924 года, Гувер, Болдуин и Стоун имели беседу в министерстве юстиции. В основном говорил Гувер, как он это обычно делал, когда разбирательство могло повлечь за собой неприятности. Он утверждал, как это делал всю свою жизнь, что не был добровольным участником облав на «красных». Он уверял Болдуина, что времена политического шпионажа закончились. Сказал, что отдел общей разведки будет закрыт — хотя он сохранит все его досье, если только конгресс не распорядится сжечь их, — и Бюро будет заниматься исключительно расследованием нарушений федерального закона. Гувер отрекся от своего собственного прошлого. Он был очень убедителен. «Я думаю, мы ошибались»[109], — написал Болдуин Стоуну несколько дней спустя. Он сказал журналистам, что Гувер — подходящий человек для этой работы. Гувер ответил изящным благодарственным письмом. Его цель, написал он, «покидать свой кабинет каждый день со знанием того, что я никаким образом не нарушил права граждан этой страны»[110].

ФБР сохранило за собой право проникать в ACLU посредством этих обменов любезностями в последующие месяцы и годы. Осенью 1924 года Бюро содержало шпиона в исполнительном комитете ACLU, похищало протоколы его заседаний в Лос-Анджелесе и вело учет источников его финансирования. Через семь недель после своей сердечной встречи с Болдуином Гувер уже принимал новые и подробные отчеты о юридической стратегии руководства ACLU. Количество его досье росло и уже включало досье на руководителей союза и его видных сторонников, среди которых была одна из самых известных в мире женщин — глухая и слепая Хелен Келлер. Ее досье стало одним из тысяч ему подобных, связанных с уникальной историей американского движения за гражданские права, отслеженной ФБР.

«Мы не знали о том, как ФБР Гувера следило за нами, — сказал Болдуин полвека спустя. — Они никогда не переставали следить за нами»[111].

И Гувер не упразднил отдел общей разведки. На бумаге этот отдел исчез. Но источник его жизненной силы — досье — остались. Чтобы сохранить их в тайне, Гувер создал совершенно новую регистрационную систему под названием «официальный — конфиденциальный». Эти документы находились под его контролем. Теоретически централизованная документация Бюро принадлежала министерству юстиции. Она была уязвима к обнаружению в судах или для повесток о явке в суд, посланных конгрессом. Папки «официальные — конфиденциальные», введенные Гувером, были его, и лишь его одного. На протяжении пятидесяти лет они оставались его неприкосновенным тайным запасом. Его способность шпионить за людьми, ведущими подрывную деятельность, зависела от секретности, а не гласности. Конфиденциальные досье были гораздо лучше, чем кричащие заголовки. Несмотря на опасность обнаружения, Гувер и Бюро вели наблюдение за американскими коммунистами.

«Следить за тем, чтобы секретность была соблюдена»

Министр юстиции Стоун велел Гуверу придерживаться закона. Он не раз спрашивал Гувера, по каким федеральным законам коммунизм является нелегальным. Таких законов не было. «Деятельность коммунистов и других ультрарадикалов до нынешнего времени не представляла собой нарушение федеральных законов, — написал Гувер 18 октября 1924 года. — Следовательно, министерство юстиции теоретически не имеет права расследовать такую деятельность»[112].

Бюро расследований не имело полномочий вести политическую войну. Закон о шпионаже времен Первой мировой войны потерял силу теперь, когда война закончилась. Оставшийся федеральный закон о подстрекательстве к мятежу времен Гражданской войны требовал доказательства плана использовать насилие с целью свержения правительства. Ни разу Бюро не смогло представить удовлетворительные доказательства суду, что американские коммунисты строили заговор с такой целью. Даже еще более старый закон — закон Логана от 1790 года — запрещал американским гражданам вступать в отношения с представителями иностранного государства с целью враждебного заговора. Коммунисты в Соединенных Штатах явно имели связи с Москвой. Но конгресс так и не проголосовал за то, чтобы удостоить Советский Союз дипломатического признания — он не был страной с точки зрения американского закона, — так что закон Логана не работал. У Гувера не было закона, который надо было приводить в исполнение. Он ограничил свои полномочия рамками антикоммунизма.

Тем не менее он удовлетворил требования министра юстиции. 10 декабря 1924 года Стоун сказал, что тот прошел испытательный срок. Гувер стал директором Бюро расследований.

Замечательно, что в ту же неделю Гувер нашел юридическую базу для ведения тайной разведки против американских «левых». Она была скрыта в законопроекте восьмилетней давности, санкционировавшем бюджет министерства юстиции. В 1916 году администрация Вильсона, бдительно следившая за иностранными дипломатами, ведущими шпионскую деятельность, начала использовать агентов Бюро с целью прослушивания разговоров в посольстве Германии. Администрация потихоньку внесла строку в бюджет министерства юстиции, предоставляя Бюро полномочия расследовать «официальные вопросы под руководством министерства юстиции и Госдепартамента»[113]. Этот законопроект стал законом, и его положения остались. Когда сенат проводил слушания по вопросу о признании Советской России в 1924 году, госсекретарь Чарльз Эванс Хьюз попросил Гувера подготовить доклад о влиянии Москвы на американских коммунистов. Гувер ответил почти пятьюстами страницами, подробно изложив свою веру в то, что советский коммунизм стремится проникнуть во все стороны американской жизни.

Он утверждал, что продолжающиеся дипломатические и политические разногласия дали ему разрешение на сбор информации о коммунистах в Соединенных Штатах. Гувер сделал эту часть предложения основой работы своей тайной разведывательной службы.

Харлан Фиске Стоун теперь поднялся по служебной лестнице в Верховный суд, где служил до конца жизни, закончив карьеру председателем Верховного суда. Он наблюдал за Гувером, и новый директор знал это. С этой целью Гувер следовал указам Стоуна. Ему приходилось избегать малейшего намека на нарушение закона, если он хотел поднять Бюро заново из руин, доставшихся ему в наследство. «Это Бюро не может позволить себе оказаться замешанным в публичный скандал, — написал Гувер в «личном и конфиденциальном» сообщении, посланном всем особым агентам в мае 1925 года. — Я лишь стараюсь защитить Бюро расследований от внешней критики и дурной славы»[114].

Он уволил махинаторов и некомпетентных людей, сократив число своих подчиненных настолько, что у него осталось меньше трехсот достойных доверия особых агентов. Он запретил распивать спиртные напитки на работе и в нерабочее время. Со временем он ввел единообразные формы отчетов о преступлениях, построил современную криминальную лабораторию, учебную академию и собрал архив отпечатков пальцев. А в течение следующих десяти лет его шпионские операции были невелики по масштабу и узконаправленны.

Риск быть пойманным на шпионаже за американцами был велик. Гувер подвергал себя ему. Риск не заниматься слежкой казался еще больше. На протяжении второй половины 1920-х годов Гувер и Бюро следили за работой американских коммунистов с помощью платных осведомителей — перебежчиков (отступников), полицейских детективов и чиновников Госдепа.

Гувер собирал сведения о национальном движении, чтобы в 1927 году остановить казнь итальянских анархистов Сакко и Ванцетти. Их осуждение на смерть рассматривалось либералами по всей стране как тайный сговор, и главный среди них был старый заклятый враг Гувера Феликс Франкфуртер, который бился с Гувером лицом к лицу во время депортаций на Олений остров. Он проинструктировал своих агентов «быть полностью в курсе» того, что происходит в местных комитетах по защите Сакко и Ванцетти, и «уведомлять меня», но «следить, чтобы вся секретность была соблюдена»[115]. Гувер всегда подозревал, что именно итальянские анархисты осуществили теракты в 1920 году, которые были нацелены на руководителей США и залили кровью Уолл-стрит. Но он никогда не мог доказать этого; эти дела навсегда остались незаконченными.

Гувер вел слежку за Уильямом З. Фостером — многолетним кандидатом в президенты от коммунистической партии, любимым организатором американского рабочего класса у Коминтерна и главой партийной Лиги профсоюзов образования. В досье ФБР от 1927 года, подробно описывающих тайные заседания лидеров коммунистической партии в Чикаго и Нью-Йорке, сообщалось о решимости «красных» удвоить численность и внедриться в ряды Американской федерации труда. Гувер сказал своим самым доверенным лицам в Госдепартаменте США, что коммунисты полностью контролируют «членство во всех нью-йоркских профсоюзах»[116] и строят заговор «с целью захвата исполнительной власти профсоюзов в этой стране». Он был в полной готовности, когда Фостер и его сподвижники отправились в Москву в мае 1929 года. Он отметил, когда Сталин прямо обратился к американской делегации, и продолжал вести это досье, которое было у него под рукой, до конца своих дней.

«Недалеко тот миг, когда революционный перелом произойдет и в Америке, — сказал Сталин. — Все усилия и все средства должны быть использованы для подготовки этого, товарищи».

Перелом наступил быстро. Он начался с обвала Уолл-стрит в ноябре 1929 года, мощно развивался вместе с Великой депрессией и длился до Второй мировой войны.

Глава 8. Красные флаги

«Американские рабочие считают Советский Союз своей страной, это так? — спросил конгрессмен Гамильтон Фиш из Нью-Йорка лидера американских коммунистов Уильяма З. Фостера. — Они считают советский флаг своим флагом?»[117]

«У американских рабочих, — ответил Фостер, — есть только один флаг, и он красный».

Разорение, вызванное Великой депрессией, дало коммунистическому движению опору. Около 8 миллионов человек потеряли работу в 1930 году. Обанкротились тысячи банков. Остановилась четверть производственных линий страны. Президент Герберт Гувер, казалось, не хотел или был не способен действовать. Конгресс почти ничего не сделал для оказания помощи. Коммунистическая партия Соединенных Штатов, несмотря на ужасные внутренние распри, начала оказывать значительную поддержку профсоюзам и потерявшим работу рабочим.

Конгресс ответил первым официальным расследованием деятельности американских коммунистов в 1930 году. Комитет по расследованию деятельности коммунистов палаты представителей разыграл длинный спектакль, но безуспешно. Люди, занимавшиеся расследованием от конгресса, с самого начала получали поддельные документы, ложные улики и подставных свидетелей.

Дж. Эдгар Гувер пытался держаться на расстоянии от публичного крестового похода, возглавляемого конгрессменом Фишем — вздорным республиканцем, который представлял родной округ Франклина Д. Рузвельта в штате Нью-Йорк. Но он все же согласился дать показания комитету по расследованию и поделился некоторыми из своих объемных папок, заведенных на американских радикалов. Гувер выступил с целенаправленным предостережением относительно силы коммунистической пропаганды, которую он назвал новым инструментом в вооруженном конфликте между рабочими и хозяевами, в классовой борьбе, которая могла угрожать шатким основам американского капитализма.

Но он сказал, что Бюро не может вести наступление на американских коммунистов до тех пор, пока конгресс снова не запретит революционные речи. Он хотел, чтобы согласно федеральным законам коммунизм сам по себе стал преступлением.

В 1931 году по мере распространения Великой депрессии и роста антиправительственных выступлений конгрессмен Фиш в гневе закончил слушания. Он пришел к заключению, что «ни один департамент нашего правительства не обладает какими-либо полномочиями или финансовыми средствами от конгресса для расследования коммунистической деятельности, и ни один департамент правительства, особенно министерство юстиции, не знает ничего о революционной деятельности коммунистов в Соединенных Штатах. У нас в Нью-Йорке около 100 тысяч коммунистов, и, если бы они захотели, они могли напасть на Белый дом и похитить президента, и ни один департамент правительства ничего не узнал бы об этом, пока об этом не напечатали бы в газетах на следующий день»[118].

Но конгресс не дал Гуверу свежих боеприпасов для войны с коммунизмом; не сделал этого и Верховный суд. Новый министр юстиции Чарльз Эванс Хьюз, бывший госсекретарь, был из прогрессивного крыла Республиканской партии. Он считал, что даже у коммунистов есть гражданские свободы. Председатель Верховного суда письменно изложил мнение большинства в пользу отмены признания виновной в Калифорнии Йетты Стромберг, девятнадцатилетнего консультанта в летнем лагере коммунистической партии, которая была приговорена к пяти годам тюремного заключения за то, что каждое утро поднимала красный флаг. Суд решил, что признание ее виновной нарушает Конституцию и Билль о правах. Красный флаг может свободно развеваться в Америке.

Конгрессмен Фиш хотел нанести удар по этому флагу. Он хотел объявить вне закона слова и действия коммунистов. Он хотел, чтобы Бюро вернулось к расследованию этого дела. Так что он нанес визит Гуверу.

Директор объяснил конгрессмену свое шаткое положение. Полномочия Бюро шпионить за американцами «никогда не были закреплены законодательно»[119], сказал Гувер Фишу 19 января 1931 года. Он действует «исключительно на основе законопроекта об ассигнованиях» от 1916 года, гласившего, что Бюро может работать по заданию госсекретаря. Это не была формальность: юридический язык, облаченный в форму законопроекта об ассигнованиях, был всего лишь языком, а не законом. Если конгресс и Верховный суд хотят объявить коммунизм вне закона, они должны так и сделать. Но пока этого не произошло, Бюро не обладает полномочиями открыто расследовать политическое поведение. Гувер очень тонко вел свою линию.

Гувер также сказал министру юстиции Уильяму Д. Митчеллу, что тайная работа под прикрытием имеет решающее значение «для обеспечения плацдарма во внутренних коммунистических кругах»[120] и для того, чтобы быть в курсе их «меняющейся политики и тайной пропаганды». Но «всегда Бюро расследований можно подвергнуть самому внимательному наблюдению», и оно, «несомненно, станет объектом обвинений в применении так называемых тайных и нежелательных методов», — предупредил Гувер. По закону он не мог вести расследования политических действий, «которые, с точки зрения федеральных властей, не были объявлены незаконными и в отношении которых нельзя начать никакое судебное преследование».

Тем не менее Гувер продолжал шпионить за коммунистами, следуя своему пониманию закона, и тайно докладывал Госдепу.

20 января 1931 года — через день после беседы с конгрессменом Фишем — Гувер отправил письмо самому уважаемому в Госдепартаменте специалисту по России Роберту Ф. Келли — начальнику восточноевропейского направления. Он резюмировал ряд отчетов из Нью-Йоркского отделения Бюро расследований, основанных на донесениях доверенных осведомителей, работающих в коммунистической партии.

Гувер доложил о появлении организации под названием Лига рабочих — ветеранов войны, которую он назвал «действующим коммунистическим подразделением»[121] американских ветеранов Первой мировой войны. Ветераны хотели, чтобы правительство заплатило обещанную награду за их военную службу, которая не была выдана до 1945 года. Эта Лига «пыталась объединить внушительное число бывших военнослужащих, чтобы осуществить «марш голодных» на Вашингтон», — писал Гувер. «Эту кампанию возглавляет Лига под руководством Центрального комитета коммунистической партии». Ветераны и коммунисты объединили свои силы, по словам Гувера, и планировали организовать марш протеста, подобного которому еще никто не видел.

Разведдонесение Гувера о развитии планов осуществления марша за наградами было пророческим. Летом 1932 года тысячи оборванных и безработных ветеранов Первой мировой войны со всей страны собрались на демонстрацию против правительства. На одном транспаранте этого марша было написано: «В последнюю войну мы сражались за хозяев. В следующей будем сражаться за рабочих». В марше на Вашингтон многих сопровождали их семьи; они разбивали лагеря, полные оборванных людей. На Капитолийском холме выросли джунгли: безработные разбили палатки у реки Анакостия и незаконно вселились в заброшенные федеральные здания.

28 июля президент вызвал войска под командованием генерала Дугласа Макартура и его адъютанта майора Дуайта Д. Эйзенхауэра. Они встретили демонстрантов танками, кавалерией, пулеметами и пехотой, вооруженной винтовками с примкнутыми штыками и слезоточивым газом. Солдаты генерала Макартура сожгли лагеря, разбитые у реки; один из участников марша был убит в рукопашной. Вид армии Соединенных Штатов Америки, преследующей невооруженных ветеранов, их жен и детей, бегущих из-под сени Капитолия, был беспримерной сценой сражения в американских городских условиях со времен Гражданской войны. Фотографии в газетах и кинохроники этого беспорядочного бегства стали политической катастрофой для президента Гувера, который только что был выдвинут на пост президента США от Республиканской партии на второй срок.

Министр юстиции Митчелл объявил, что виноваты коммунисты. Он обратился к Дж. Эдгару Гуверу, чтобы тот поддержал обвинение. Агенты Бюро в Нью-Йорке, Чикаго и Сен-Луисе работали месяцами, пытаясь доказать, что коммунистическая партия спланировала и профинансировала этот марш. Они проникали на заседания и митинги, изучали банковские документы и ходили тенью за руководителями марша, но все было тщетно. Расширенная коллегия присяжных, созванная, чтобы собрать доказательства того, что участники марша были частью коммунистического заговора, не нашла ни одного.

У Бюро расследований было лишь несколько сотен квалифицированных агентов, преданных принципам главенства закона, среди которых несколько десятков опытных в технике ведения разведки и контрразведки. Ни Бюро, ни Гувер не претендовали на славу. Если американцы и знали имя директора Бюро, то это было, вероятно, потому, что президент назвал Гувера «координатором федеральной помощи», когда в 1932 году был похищен младенец-сын Чарльза и Анны Линдберг. Это дело было «преступлением века», и поиски преступника длились два года.

«Действующая армия преступников»

Несмотря на политические и социальные тяготы Великой депрессии — национальной катастрофы, в которой американский народ мог пойти по любому подающему надежды политическому пути к выходу из кризиса, коммунистическая партия по-прежнему была слабой силой, когда американцы вышли на выборы нового президента в ноябре 1932 года. В партии состояли несколько тысяч человек, которые посвятили свою жизнь Сталину и Советам. Они совершали небольшие набеги с американскими рабочими и профсоюзами, и их идеи становились все более привлекательными для интеллектуалов и радикалов, которые разочаровались в американской политической системе.

Война с преступностью и война с коммунизмом не были сражениями, которые вели американцы. Они боролись за выживание. Они изголодались по сильному лидеру. Они были готовы к приходу президента, который установил бы «американскую диктатуру, основанную на согласии тех, кем правят», если говорить словами конгрессмена Фиша. Избрание Франклина Д. Рузвельта было предопределено с того момента, когда он был выдвинут кандидатом в президенты. Рузвельт был готов применить любую власть, дарованную конституцией — и даже больше, — чтобы спасти республику от политического и экономического хаоса.

ФБР завоевало себе место на небосклоне американского правительства при президенте Рузвельте. Но оно чуть не потеряло Гувера в качестве своего руководителя. Он едва пережил смену власти.

Президент Рузвельт, приведенный к присяге 4 марта 1933 года, выбрал сенатора Томаса Уолша из Монтаны министром юстиции. Десять лет назад, в период расцвета власти Хардинга, Уолш был целью номер один политической шпионской деятельности Бюро расследований. Он воевал с Гувером и его руководителями, а они наносили ответные удары. Шансы на то, что Гувер удержится на своем рабочем месте, были ничтожны. Но накануне вступления Рузвельта в должность во время поездки в Вашингтон в спальном вагоне со своей молодой невестой Уолш умер от сердечного приступа в возрасте 72 лет.

Рузвельту трудно дались поиски замены. Госсекретарь Корделл Халл порекомендовал Гомера С. Каммингза, который когда-то был председателем Национального комитета демократов. Каммингз был администратором Рузвельта на съезде Демократической партии в 1932 году. Он развозил делегатов и выступил с яркой речью в его поддержку. Что еще более важно, Каммингз десять лет служил прокурором штата Коннектикут и многое знал о применении закона из личного опыта, в отличие от многих своих предшественников в министерстве юстиции.

«Мы сейчас вовлечены в войну, — провозгласил министр юстиции Каммингз в речи, адресованной «Дочерям американской революции» (женская общественная организация, основанная в 1890 г. — Пер.) в августе 1933 года, — войну с организованными силами преступного мира»[122].

Каммингз создал «врагов общества» — список гангстеров вроде Джона Диллинджера, Притти Боя Флойда, Бейли Фейса Нельсона, Бонни и Клайда. Каммингз дал сотрудникам бюро разрешение носить оружие, осуществлять операции по ордерам и аресты. Каммингз задумал, а конгресс принял новый федеральный уголовный кодекс, дающий Бюро полномочия приводить в исполнение законы вроде закона о рэкете — функционировании межрегионального криминального предприятия. Если вы уехали из какого-то штата на краденой машине, напали на офицера федеральной службы, ограбили банк и украли деньги Соединенных Штатов, то вы совершили федеральное преступление. Каммингз надеялся на то, что люди Гувера приведут в исполнение закон там, где коррумпированные городские полицейские и хвастливые шерифы округов потерпели неудачу.

Каммингз призвал Голливуд присоединиться к этой борьбе. В Голливуде делали фильмы, и фильмы помогли сделать Гувера звездой. Каммингз не мог быть человеком, который ведет за собой. Он был похож на библиотекаря. Гувер подходил для этой роли гораздо лучше. Он был счастлив позировать для фотоснимков для публики, держа в руках пулемет или улыбаясь какой-нибудь восходящей звезде экрана. У него было много кинематографических образцов для его новой гламурной роли. В фильме «Люди G», в котором главную роль удалого агента ФБР исполнял Джимми Кэгни, были показаны слушания в конгрессе, на которых вымышленный Гувер по поручению Каммингза давал показания о программе борьбы с преступностью. «Эти банды будут уничтожены! — клянется он. — Это война!»

В течение года Гувер стал официальным лицом войны с преступностью, звездой шоу, которое захватывало воображение американцев, именем, стоящим в газетных заголовках, иконой американского политического театра. Его публичные выступления, речи и статистика, которую он представлял в конгресс, стали драматичны, как в кино. Он утверждал, что 4,3 миллиона американцев вступили в «действующую армию преступников»[123], угрожающую стране, — это «убийцы, воры, поджигатели, террористы, грабители и налетчики». По такой статистике, каждый тридцатый человек, включая женщин и детей, в Соединенных Штатах был вооружен, опасен и на свободе. Эти мрачные высказывания о войне с преступностью в то время не подвергались сомнению. После официального расследования многие оказались выдумками. Но они завоевали для Гувера известность и власть.

Вместе с его новыми широкими полномочиями и растущей всенародной известностью возникло новое название его организации — Федеральное бюро расследований.

Надвигалась другая война — война с внутренним врагом. Ее нельзя было вести публично. Рузвельт привлек Гувера к борьбе с ним в обстановке величайшей секретности и со всей возможной властью, которой мог наделить президент.

По другую сторону Атлантики свою диктатуру устанавливал Адольф Гитлер, и Рузвельт вскоре предсказал, что однажды ему, возможно, придется встретиться лицом к лицу с нацистской угрозой. В Кремле Иосиф Сталин требовал от Америки признания Советской России, и Рузвельт понял, что Россия в один прекрасный день может стать защитой от Гитлера и его штурмовиков. Дж. Эдгар Гувер был готов сделать все, что попросит его новый главнокомандующий для борьбы со всеми врагами — внешними и внутренними.

Часть вторая. Мировая война

Дж. Эдгар Гувер и президент Рузвельт в начале войны с внутренними врагами. 1934 г.

Глава 9. Задача — шпионить

Президент Рузвельт отдал свои первые боевые приказы Гуверу 8 мая 1934 года. Рузвельт сказал, что хочет «очень тщательного и подробного расследования»[124] фашизма в Америке.

Президент хотел, чтобы агенты и поклонники Адольфа Гитлера были изучены со всех сторон. Кто они? Какова их численность? Насколько велика угроза, которую они представляют? Работают ли нацисты в немецких дипломатических учреждениях? Покупает ли Германия влияние на Уолл-стрит? Контролирует ли Гитлер тайных агентов и секретные фонды в самих Соединенных Штатах?

Гитлер уже представлял угрозу союзникам Америки в Европе. Рузвельт и Гувер оба хорошо знали, что тайные агенты Германии делали, пытаясь подорвать мощь Соединенных Штатов во время Первой мировой войны. Теперь у Гувера был приказ стать информационным центром для всех фактов, имевшихся в распоряжении правительства Соединенных Штатов. Судебное преследование не было целью. Президенту была нужна разведка.

Гувер действовал медленно и осторожно в отношении фашизма. Он не демонстрировал безграничный энтузиазм, как в борьбе с коммунизмом. Он дал тщательные инструкции всем своим оперативным сотрудникам, приказав проводить «так называемые разведывательные расследования» фашистского движения в Америке. Выбор слов у директора был удачным. В течение следующих двух лет работа Бюро была в основном ограничена сравнительным анализом досье государственной и местной полиции, наблюдением за общественными митингами и сбором газетных вырезок. Бюро присматривало за размахивающими свастикой организациями, вроде Германо-американского Бунда (основан при поддержке американского автомобилестроителя Генри Форда) и доморощенных фашистских групп, вроде «Серебряных рубашек»; обращало внимание на широко публикуемые выступления «правых» групп, вроде «Лобби свободы» и набиравшего популярность отца Чарльза Кофлина — радиопроповедника-антисемита. Бюро даже поинтересовалось организацией под названием Национальный комитет борьбы с коммунизмом. Но досье ФБР, собранное на Адольфа Гитлера, было заполнено главным образом безумными угрозами смерти диктатору.

Гувер старался изо всех сил вернуть внимание Рузвельта к войне с коммунизмом. В начале президентского срока Рузвельта после десятилетия дебатов Соединенные Штаты официально признали Советский Союз. Это позволило Сталину открыть посольство и консульства в Соединенных Штатах, в которых были и дипломаты, и шпионы. Конгресс принял Национальный закон о трудовых отношениях, который позволил рабочим объединяться в организации; а где профсоюзы, там и коммунисты. Между 1930 и 1936 годами количество членов партии выросло вчетверо и достигло около 30 тысяч человек. Теперь американские «левые» начали поступать добровольцами на военную службу, чтобы воевать с фашистами в Испании.

Гувер видел в этих событиях зловещий смысл. Он попросил у президента аудиенции наедине, с глазу на глаз.

24 августа 1936 года Рузвельт пригласил Гувера в Белый дом. На протяжении своего президентского срока Рузвельт, как заведено, отказывался вести письменные отчеты о решающих встречах, особенно по вопросам тайной разведки. Существует лишь одна запись этого разговора, сделанная Гувером.

Рузвельт хотел поговорить об «антиправительственной деятельности в Соединенных Штатах, особенно фашизме и коммунизме»[125], ему нужна была «полная картина» их влияния на политику и экономику страны, если верить записям Гувера. Но Гувер сосредоточился на продолжающихся расследованиях ФБР в отношении коммунизма в Америке. Он предупредил президента, что коммунисты прибирают к рукам профсоюз портовых грузчиков на Западном побережье, что они имеют планы на профсоюз шахтеров и запасы угля страны и обладают огромным влиянием на прессу посредством Американской гильдии газетных работников.

«Я сказал ему, — записал Гувер, — что коммунисты планируют заполучить контроль над этими тремя объединениями и, сделав это, смогут парализовать страну… остановить морские перевозки, работу промышленности и публикацию любых газет». Гувер далее сказал, что коммунисты внедряются в само правительство через Национальное управление по трудовым отношениям.

Затем Гувер сказал президенту, что ФБР нужны новые полномочия для проведения тайных разведывательных операций. Он процитировал закон от 1916 года, согласно которому Госдепартамент наделил ФБР полномочиями вести тайную разведку.

Рузвельт вызвал госсекретаря Корделла Халла, и все трое встретились в Белом доме на следующий день 25 августа 1936 года. Президент сказал, что, раз угроза носит международный характер и «коммунизмом руководят из Москвы», госсекретарь должен дать Гуверу санкцию на выявление советских шпионов в Америке.

В письменном виде Гувер не получил ни строчки ни от президента, ни из Госдепа. Гувер не записал точные слова прошедшей беседы. В ФБР ходит легенда, будто Халл повернулся к Гуверу и сказал: «Действуйте, выследите этих ублюдков».

Теперь у Гувера был неограниченный приказ от президента вести тайные разведывательные действия против врагов Америки. Он ссылался на полномочия, данные ему в тот день, всю оставшуюся жизнь.

Немедленно во все отделения ФБР был отправлен его приказ: «Изо всех возможных источников получать информацию, касающуюся подрывной деятельности, проводимой в Соединенных Штатах коммунистами, фашистами и представителями или сторонниками других организаций или групп, пропагандирующих свержение или смену правительства Соединенных Штатов незаконными методами». Гувер старался координировать свою разведывательную работу с армией, военно-морским флотом и Государственным департаментом, как он это делал в горячие дни больших облав на «красных».

ФБР приступило к изучению каждого члена коммунистической партии и ее отделений, равно как и руководителей американских фашистских и антифашистских движений. Оно выслеживало «левых» руководителей профсоюзов в угледобывающей промышленности, на торговом флоте, в сталелитейной, газетной и легкой промышленности. Оно пыталось найти коммунистов и диверсантов в школах и университетах, в федеральном правительстве и вооруженных силах. Гувер приказал своим агентам вербовать новых осведомителей и писать новые донесения об известных лицах, занимающихся подрывной деятельностью. Он начал видеть «подрывную деятельность» под самыми широкими заголовками политической и экономической жизни Америки.

«Энтузиасты»

Имея новые полномочия, вверенные ему президентом, Гувер возродил один из самых ценных методов разведки ФБР — подслушивание телефонных разговоров.

Правительства прослушивали телефонные разговоры, как только появились телефонные провода. Армия шпионов с обеих сторон занималась прослушиванием телеграфных линий во время Гражданской войны. Полицейские управления и частные детективы тайно записывали разговоры на протяжении десятилетий. По распоряжению президента Вильсона правительство взяло в свои руки контроль за государственными телефонными линиями во время Первой мировой войны. Бюро прослушивало бесконечное число людей во время лет беззакония, последовавших после войны, — не только коммунистов, но и сенаторов, конгрессменов и судей.

А теперь прослушивание телефонных разговоров стало законным до тех пор, пока оно было тайным.

Верховный суд подвел эту тонкую черту в 1928 году в деле «Олмстед против США», приняв судебное решение, за которое верховный судья Уильям Говард Тафт — бывший президент Соединенных Штатов отдал свой решающий голос. Рой Олмстед был торговцем спиртными напитками в Сиэтле во время сухого закона; агенты из министерства финансов США, отслеживавшие его исполнение, прослушивали его телефон. Его адвокаты доказали, что тайная установка подслушивающих устройств с целью сбора криминальных улик нарушает Четвертую поправку к Конституции, защищающую от незаконных посягательств, обысков и изъятий.

Большинство людей в «деле Олмстеда» сочли, что правительство действует в рамках своих прав: «Закон, который запретил бы принятие доказательств, полученных в обход этического поведения правительственных служащих, принес бы обществу страдания и дал бы преступникам большую неприкосновенность, чем раньше».

Меньшинство, возглавляемое судьей Луисом Брандейсом и давним начальником Гувера судьей Харланом Фиске Стоуном, выразило мощное несогласие. Брандейс предупредил: «Величайшие опасности для свободы кроются в коварных посягательствах энтузиастов, действующих из лучших побуждений, но без понимания»[126].

«Преступность заразительна, — писал Брандейс. — Если правительство становится нарушителем закона, оно порождает презрение к закону; оно искушает каждого человека стать законом для самого себя; оно способствует анархии. Заявлять, что при отправлении правосудия цель оправдывает средства, — значит провозглашать, что правительство может совершать преступления с целью признания виновным отдельного преступника, и это привело бы к ужасной расплате».

Брандейс сравнил прослушивание телефонных разговоров и ведение тайного наблюдения с «предписаниями оказывать содействие» и «ордерами общего характера», которые использовали англичане, чтобы обыскивать дома американских колонистов перед Войной за независимость, в результате которой образовались Соединенные Штаты: «В качестве средства шпионажа предписания оказывать содействие и ордера общего характера являются лишь незначительными орудиями тирании и угнетения по сравнению с прослушиванием телефонных разговоров». И он дальновидно указал, что прослушивание на самом деле бесконечно: «Прослушивание телефонных переговоров человека влечет прослушивание телефона каждого человека, которому он может позвонить или который может позвонить ему». Люди Гувера хорошо это знали.

Шесть лет спустя после «дела Олмстеда», в 1934 году, конгресс принял закон о связи, запрещающий перехват телефонных переговоров и раскрытие их содержания. Законодатели думали, что сделали прослушивание телефонных разговоров преступлением. Но они оставили Гуверу лазейку. Он истолковал слово «раскрытие» как юрист: прослушивание телефонных разговоров не было незаконным, если информацию не использовали как улику в суде. Поэтому, если прослушивание было тайным, оно было законным. С этого времени ФБР использовало прослушивающие устройства всякий раз, когда Гувер давал на это санкцию. Прослушивание телефонных разговоров, ведение тайного наблюдения и незаконные проникновения в помещения стали святой троицей для разведывательных операций ФБР начиная с 1930-х годов. Гувер полагал, что они неотъемлемые инструменты защиты Соединенных Штатов от шпионов и саботажников. Президент Рузвельт знал, что такие методы — обычная практика в государственной игре.

В высших кругах власти в Вашингтоне появилось осознание того, что Гувер может прослушивать частные разговоры. Ощущение, что ФБР вездесуще, было само по себе властью. В ходе расследования подозрения в утечке информации о решениях Верховного суда в 1936 году ФБР прослушивало домашний телефон судебного клерка. Председатель Верховного суда Чарльз Эванс Хьюз заподозрил, что Гувер поставил на прослушивание совещательную комнату, где судьи собирались, чтобы вынести вердикт. Если уже нужно было следить за тем, что говоришь в помещениях Верховного суда, то времена изменились.

«Как мы не подготовлены»

В 1937 году Гувер начал понимать, что его ФБР — неравный по силам противник опытной иностранной разведывательной службе. Он увидел — слишком поздно, к его огорчению, — что Советы, немцы и японцы уже годами следят за американскими судоверфями, заводами по производству самолетов, военными базами и маневрами в Атлантическом и Тихом океанах.

Понимание пришло к нему через работу военных дешифровальщиков. Служба военной радиотехнической разведки перехватывала радиосообщения из-за границы. Военно-морской флот пытался раскрыть японские военные шифры и коды, держа ухо востро в отношении потенциального нападения в Тихом океане; у них была тайная договоренность с Ар-си-эй — Радиокорпорацией Америки насчет получения копий японского радиотрафика.

Усилия военно-морского флота, периодически увенчивавшиеся успехом, привели к аресту сотрудниками ФБР первого американца, который был осужден за шпионаж со времен Первой мировой войны. Расследование началось, когда дешифровальщица военно-морского флота Эгги Дрисколл вглядывалась в странное слово в радиосообщении японцев — ТО-МИ-МУ-РА. Слово «мура» означает «город», но также может означать и «сын». Размышляя вслух, она услышала фамилию Томпсон. Ее догадка привела к аресту сотрудниками ФБР Гарри Томпсона, бывшего старшины флота и шпиона коммандера Тошио Миясаки — офицера императорского флота Японии, изучавшего английский язык в Калифорнии. Томпсон продавал Японии засекреченную информацию об оружии и тактико-технических характеристиках кораблей.

Взломанные коды также привели к признанию виновным Джона Фарнсворта — выпускника Военно-морской академии, бывшего лейтенанта-коммандера и законченного алкоголика, освобожденного от должности за недостойное поведение. Фарнсворт околачивался вокруг военно-морских баз на тихоокеанском побережье, хвастаясь пачками денег, примечая в барах петлицы на форме посетителей и расспрашивая старых сослуживцев о кодах, оружии и военных планах. Военно-морской флот передал это дело ФБР. В 1937 году Фарнсворт был арестован, предстал перед судом и признан виновным в продаже секретов Японии за 20 тысяч долларов.

Эти дела поблекли в сравнении с первым крупным расследованием о международном шпионаже, проведенном ФБР, — «делом Румриха».

«Нацистские шпионы в Америке»

В День святого Валентина 14 февраля 1938 года Гувер находился на отдыхе на Майами. Он оплакивал смерть матери, с которой прожил всю жизнь. Ему было 43 года, и он подыскивал себе новый дом. А также собирался опубликовать свою первую книгу «Люди в подполье» — переложение некоторых историй ФБР о гангстерах, написанное неизвестным автором. Когда из телефонного разговора со штаб-квартирой ФБР Гувер впервые узнал об аресте Гюнтера Румриха, он очень сомневался в фактах дела. История была гораздо более странная, чем его байки о борьбе с преступностью.

Старший офицер британской разведки Гай Лидделл предупредил американское посольство в Лондоне о звонке нацистского шпиона в Соединенные Штаты. Через несколько дней служащий паспортного бюро Государственного департамента в Нью-Йорке ответил на телефонный звонок. Звонивший сказал, что он госсекретарь Корделл Халл. Он приказал клерку доставить тридцать пять бланков паспортов в гостиницу «Макальпин» на Манхэттене.

Нью-йоркская полиция арестовала Гюнтера Румриха, когда он забирал сверток с паспортами. Полицейские обыскали его комнату и нашли записи, раскрывающие заговор с целью похищения американских военных планов обороны атлантического побережья.

Румрих — двадцатишестилетний болтливый сын австрийского дипломата — был гражданином США, он уклонялся от службы в американской армии и, как сам часто признавался, шпионил на немецкую военную разведку — абвер.

Гувер поручил расследование этого дела лучшему агенту ФБР Леону Турроу. У него была одна из самых лучших характеристик среди всех людей Гувера. Он дружил со всеми газетными репортерами в Нью-Йорке. В деле Румриха он видел путь к славе и богатству. В апреле 1938 года, в то время как Турроу должен был готовиться к представлению дела большой коллегии присяжных в Нью-Йорке, он ночью встречался с газетным репортером, занимавшимся подготовкой историй от первого лица для издания в «Нью-Йорк пост» и публикации в книге настоящих героических (наполовину выдуманных) приключений под названием «Нацистские шпионы в Америке».

Турроу узнал, что германская разведка свободно вела свои разведывательные операции в Соединенных Штатах на протяжении не одного года; некоторые ее агенты воровали американские военные технологии с 1927 года. Их руководителем был доктор Игнац Грибл — врач на Манхэттене и общественная фигура. Под его руководством работала явно пронацистская политическая группа под названием «Друзья новой Германии». За два месяца с помощью Румриха ФБР выявило восемнадцать членов этого кружка — как немцев, так и американцев, — которые похищали чертежи и спецификации американских боевых самолетов и эсминцев нового поколения. Эта группа также занималась распределением финансовой помощи, поступавшей из Берлина, растущему Бунду и членам американских нацистских группировок, которые теперь насчитывали десятки тысяч членов.

Из этого могло бы получиться отличное кино. Но Турроу совершил ошибку. Он сказал всем восемнадцати агентам шпионской сети абвера, что они будут вызваны в суд и предстанут перед большой коллегией присяжных 5 мая 1938 года. Четырнадцать из них немедленно покинули Соединенные Штаты. Некоторые из них уплыли на немецких пассажирских кораблях, капитаны и стюарды которых были агентами немецкой разведки. Румрих, который признал себя виновным в сделке с правительством, остался в Нью-Йорке вместе с тремя сравнительно мелкими заговорщиками. Доктор Грибл из абвера появился в Берлине, где, как с сожалением заметил начальник отделения ФБР в Нью-Йорке в письме к Гуверу, он и его сотоварищи по шпионажу, «вероятно, посмеялись над нашими усилиями в связи с этим делом»[127]. Дело почти развалилось. Когда Турроу давал свидетельские показания на суде оставшихся подозреваемых, он выглядел как патологический лжец.

Это дело выставило ФБР на посмешище, чего Гувер боялся больше всего.

«Высшая степень секретности»

Японцы и немцы были не единственными иностранными службами, занимавшимися разведывательной деятельностью в Америке. К тому времени, когда Румрих отправился в тюрьму, чтобы отбывать двухлетнее заключение, в Лос-Анджелесе был арестован советский разведчик по имени Михаил Горин. Это было первое дело подобного рода, когда Советы обвинялись в вербовке шпиона в среде американских военных. «Крот» работал в Управлении военно-морской разведки — самом лучшем источнике секретов для иностранных шпионов.

Президент Рузвельт был в гневе. Он раздумывал над тем, «насколько мы оказались не готовы справляться с этим делом — борьбой со шпионами, которые действуют в нашей стране». Президент сказал: «Только укрепив наши разведывательные службы, мы сможем успешно бороться с деятельностью иностранных агентов».

14 октября 1938 года Гувер обратился к президенту и министру юстиции со смелым предложением создать обширную разведывательную службу под своим руководством[128]. Его планы представляли собой потрясающе честолюбивый захват власти в стране, в которой мало кто был готов к следующей войне.

У Гувера в ФБР было 587 агентов. Он предложил нанять еще 5 тысяч. Он возьмет в свои руки иммиграционную и таможенную службы, руководство Федеральной комиссией по связи, которая контролировала национальные и международные радио-, телеграфные и кабельные сети. Он примет на себя ответственность за безопасность каждого предприятия, выполняющего правительственный контракт, и каждого военного полигона, контроль за выдачей паспортов и виз Госдепартаментом. У него будут полномочия собирать информацию о любом человеке в Соединенных Штатах, заподозренном в том, что он иностранный агент.

Гувер предложил, чтобы все это было сделано тайно по указу президента.

Требовалась «высшая степень секретности для расширения существующей системы разведывательной работы», — написал Гувер в докладной записке президенту 20 октября 1938 года. Цель была «избежать критики или возражений, которые могли возникнуть как реакция на такое расширение».

«Шпионаж» было «словом, которое отвратительно американскому народу», — продолжал Гувер. — «Следовательно, было бы нежелательно добиваться каких-то специальных законов, которые привлекли внимание к тому факту, что их предлагают с целью развить особое контрразведывательное наступление большого масштаба».

2 ноября 1938 года президент вызвал Гувера в Белый дом. Снова единственной записью их разговора является секретная служебная записка Гувера. Она гласила: «Он заявил, что одобрил план, который я подготовил»[129].

Но Гувер обнаружил, что при применении власти секретность может быть палкой о двух концах.

Глава 10. Жонглер

Как часто бывало, когда Франклин Д. Рузвельт отдавал тайное распоряжение в Белом доме, возникла загвоздка.

«Знаете, я жонглер, и моя правая рука никогда не знает, что делает левая, — однажды сказал Рузвельт о своей стратегии управления государством. — У меня может быть одна политика для Европы и другая, диаметрально противоположная, для Северной и Южной Америки. Я могу быть совершенно непоследовательным и, более того, я абсолютно готов вводить в заблуждение и говорить неправду, если это поможет выиграть войну»[130].

Президент никому не сказал, что он «одобрил план» Гувера, который колоссальным образом увеличил власть ФБР. Он также не дал Гуверу денег или людей, которых тот просил. Рузвельт, правда, залез в тайные «закрома» Белого дома, чтобы закулисно дать Гуверу 600 тысяч долларов — 10 %-ное увеличение бюджета ФБР, санкционированного конгрессом. На эти неожиданно свалившиеся на него деньги Гувер нанял 140 новых специальных агентов — что было приблизительно на 4860 человек меньше, чем он добивался.

Но после месяцев борьбы Гувер добился нового распоряжения президента, согласно которому он получал ту меру власти, которую хотел. Ему пришлось применить весь свой дар убеждения к президенту и новому министру юстиции Фрэнку Мерфи, вступившему в эту должность в январе 1939 года. Мерфи был восьмым министром юстиции, которому служил Гувер. Директор ФБР к этому времени уже научился говорить новому начальнику то, что, по его мнению, тот хотел услышать. У Мерфи был «пунктик» — гражданские свободы. Гуверу пришлось убеждать его, что контроль со стороны ФБР за работой разведки был решительно необходим, чтобы избежать хаоса и противоречащего конституции поведения, характерного для проведения былых облав на «красных».

26 июня 1939 года Рузвельт издал секретную директиву, возложив на ФБР, армейскую разведку и разведку военно-морского флота общую ответственность за ведение всех расследований шпионской, контрразведывательной и диверсионной деятельности[131]. Гувер и его военные коллеги должны были еженедельно встречаться в штаб-квартире ФБР, чтобы координировать свою работу в присутствии старшего чиновника Госдепартамента в качестве консультанта. Их встречи получили название Межведомственного комитета по разведке. Гувер был его постоянным председателем, так как военачальники приходили и уходили каждые два года. Эта директива сделала Гувера царем американской разведки, когда Европу охватила Вторая мировая война.

Война разразилась еще до конца лета. 1 сентября 1939 года армии Гитлера вторглись в Польшу и начали захватническую войну. Через два дня Франция и Великобритания объявили войну Германии. Гитлер и Сталин до этого подписали свой Пакт о ненападении; коммунисты в Москве заключили мир с нацистами в Берлине, что явилось потрясением для большинства «левых» и либералов в Америке. Их договор дал Германии возможность наступать в восточном направлении, не боясь Красной армии.

Вскоре нацисты направились на запад, к Атлантике. Япония побушевала в Китае и устремилась к более широким военным действиям на Тихом океане. Никто не знал, докатится ли война до Соединенных Штатов и когда это случится.

Рузвельт официально объявил о нейтралитете Америки. Но с сентября 1939 года он начал помогать англичанам, отправляя военные корабли и делясь разведданными, противодействовать шпионской и подрывной деятельности стран оси в Соединенных Штатах, пытаться разгадать, каким будет следующий шаг Советов, и пристально следить за своими врагами внутри страны — с помощью Дж. Эдгара Гувера.

Отношения между президентом и директором ФБР к этому моменту стали превращаться в доверительные. Они были основаны на взаимном понимании своих соответствующих возможностей. Гувер испытывал благоговейное уважение к президентской власти. И хотя президент дал ему не всю власть, которой он добивался, Гувер получил от Рузвельта много власти и был благодарен ему за это. Рузвельт испытывал большое уважение к тайной разведке. И хотя не каждый секрет, которого он добивался, можно было раскрыть путем шпионажа, был очень доволен, когда Гуверу удавалось предоставить их.

К огромному удовлетворению Гувера, 6 сентября 1939 года, через пять дней после начала войны в Европе, Рузвельт выступил с публичным обращением к американскому народу. Говоря о своем предыдущем тайном приказе, президент сказал, что ФБР «возглавит следственную работу по вопросам, имеющим отношение к шпионажу»[132]. Он приказал, чтобы каждый сотрудник правоохранительных органов в Соединенных Штатах передавал ФБР «любую информацию, полученную им, о шпионаже, контрразведке, вредительстве, подрывной деятельности и нарушениях закона о нейтралитете». Рузвельт сказал, что он хочет «защитить эту страну от… некоторых вещей, которые произошли в ней в 1914, 1915 и 1916 годах и в начале 1917 года, до нашего вступления в войну».

Все, кто был у власти, — президент, судьи Верховного суда, министр юстиции и его ближний круг и сам Гувер, — помнили взрыв на острове Блэк-Том в 1916 году. Они не забыли облавы на «красных» в 1920 году. Но на этот раз, как уверил нацию министр юстиции Мерфи, гражданские свободы Америки находятся в надежных руках.

«Двадцать лет назад именем правосудия творились негуманные, жестокие вещи, — сказал он представителям прессы. — Мы не хотим, чтобы такие вещи происходили в наши дни, поэтому эта работа сейчас сосредоточена в руках ФБР»[133]. Мерфи сказал: «Я не верю, что демократия должна обязательно стать чем-то другим и перестать защищать свои национальные интересы. Я убежден в том, что, если работа сделана правильно — если защита от внутренней агрессии подготовлена тщательно, — наш народ не должен пережить те трагические события, которые происходили в других уголках мира и которые мы наблюдали — даже в меньшей степени — в нашей свободной стране. Мы можем предотвратить и предать огласке случаи нарушения свободы путем вредительства, беспорядков и насилия, не уничтожая саму свободу».

«Гибельные катастрофы»

У Гувера не было времени на сентиментальные разговоры о гражданских свободах. Он уже вступил в войну, и ему требовалось новое оружие в арсенале.

Во-первых, Гуверу были нужны более строгие законы против подрывной деятельности. Они были ему нужны уже двадцать лет. Он их получил. Уже начались слушания в конгрессе по поводу закона, который станет известен как закон Смита. Изначально он был направлен на снятие отпечатков пальцев и регистрацию иностранцев. К тому времени, когда был принят, он стал в Америке первым законом мирного времени, направленным против подстрекательства к бунту, с XVIII века. Закон Смита включал строжайшие федеральные ограничения свободы слова в истории Америки: он запрещал слова и мысли, нацеленные на свержение правительства, и делал членство в любой организации с такими намерениями государственным преступлением.

Во-вторых, Гувер возродил и укрепил практику ведения списка потенциальных врагов, которые должны были бы быть арестованы и задержаны, когда начнется война. Механизм составления такого списка во многом напоминал работу, которую выполнял Гувер в Бюро по делам «враждебных иностранцев» во время Первой мировой войны.

6 декабря 1939 года Гувер подписал «личный и конфиденциальный» приказ каждому агенту ФБР, находящемуся в его подчинении, под заголовком «Для внутренней безопасности». Агенты получили распоряжение подготовить список людей — американцев и иностранцев в равной степени, — которых следует изолировать ради национальной безопасности. Гувер имел в виду коммунистов и социалистов, фашистов — последователей Гитлера, «прояпонски» настроенных людей и тех, кого его люди сочтут способными к ведению политической войны. Ему были нужны имена врагов государства. Составление этого списка получило название «Программа задержания и содержания под стражей».

В-третьих, Гувер хотел прослушивать телефонные разговоры по своему усмотрению. Но на его пути стояло новое и кажущееся непреодолимым препятствие. 11 декабря 1939 года Верховный суд, изменив свое решение, постановил, что прослушивание телефонных разговоров правительством незаконно.

Дело «Соединенные Штаты против Нардоне» стравило правительство и гангстеров. Уликами были в основном записи подслушанных пятисот телефонных разговоров. Адвокаты ссылались на Закон о связи от 1934 года, который запрещал разглашение содержания подслушанных разговоров. Верховный суд постановил, что закон ясен: его «простые слова… запрещают любому человеку… перехватывать телефонные сообщения и предписывают таким же четким языком, что «никакому лицу» не позволено разглашать или передавать эти сообщения или их суть «любым лицам».

Суд ясно дал понять, что этот закон относится к федеральным агентам.

На поверхности это решение выглядело как запрет прослушивания телефонных переговоров. Но не для Гувера. Два дня спустя он сообщил своим людям, что ничего не изменилось: «Прежнее правило сохраняется: никаких прослушиваний без моей санкции»[134]. До тех пор пока он — и только он один — дает тайную санкцию на прослушивание телефонов, а работа ведется во имя разведки, все будет хорошо.

Обвинители вернули дело назад в суд и признали подсудимых виновными в удалении секретной информации из текстов подслушанных телефонных разговоров, их аннотировании и перефразировании. Эта тактика сработала на пересмотре судебного дела, но не прошла в Верховном суде. «Дело Нардоне — 2» было решено язвительным мнением старейшего врага Гувера — судьи Феликса Франкфуртера, юриста Либерального клуба из Гарварда, который разгромил Гувера в суде Бостона во время рассмотрения дел о депортациях с Оленьего острова два десятилетия назад.

Прослушивание телефонных разговоров было «несовместимо с этическими нормами и нарушало личную свободу»[135], — написал Франкфуртер суду. Не прошла и уловка с аннотированием записанных текстов телефонных разговоров: «Знания, полученные правительством нечестным путем, использовать нельзя». Дело было закрыто: правительство не может использовать прослушивание телефонных разговоров или разведданные, из них вытекающие.

8 января 1940 года министр юстиции Мерфи стал новоиспеченным судьей Верховного суда. Преемником стал его заместитель Роберт Джексон, позднее — главный обвинитель на Нюрнбергском процессе над нацистскими военными преступниками и уважаемый судья Верховного суда. Министр юстиции Джексон поспешно объявил, что министерство юстиции прекратило прослушивание телефонных разговоров. 15 марта он ввел на него официальный запрет, который продлился девять недель.

Гувер копал под нового министра юстиции и пытался найти способ обойти закон. Он был проницательным человеком и непреклонным, когда вышестоящие начальники ставили на его пути препятствия. Он огорошил Джексона появлением историй, намекающих на то, что ФБР чинят препятствия в его войне со шпионами и вредителями. Он добился поддержки от своих политических союзников в министерстве обороны и Госдепе. Он лично и вполне определенно предостерег, что судьба страны зависит от прослушивания телефонных переговоров и подслушивающих устройств.

Гувер был «сильно озабочен существующим предписанием, которое запрещало использование прослушивающих устройств на телефонных линиях»[136], о чем он и написал Джексону 13 апреля 1940 года. Прослушивание телефонных разговоров «необходимо» ФБР в его разведывательной деятельности и делах о шпионаже. Без них «следует ожидать повторения гибельных катастроф, вроде взрыва на острове Блэк-Том». ФБР «не может справиться с этой проблемой без прослушивания телефонных разговоров, — утверждал Гувер. — Я чувствую себя обязанным довести эту ситуацию до вашего сведения сейчас, нежели ждать, пока какая-нибудь национальная катастрофа не поставит министерство юстиции в центр внимания общественности из-за его неспособности предотвратить какой-нибудь серьезный инцидент».

Гувер доводил до сведения министра юстиции, что на его руках будет кровь американских граждан, если тот не отменит свой запрет во имя национальной безопасности.

«Угроза обществу»

Их конфронтация углублялась. Министр юстиции Джексон пришел в ужас, когда узнал о гуверовской Программе задержания и содержания под стражей. Ведение слежки за враждебными иностранцами — это одно. Составление досье на американцев, которые будут арестованы в случае чрезвычайной ситуации в стране, — другое.

Гувер предупредил Джексона об отставке. Борьба за Программу задержания и содержания под стражей рисковала «вполне определенной возможностью раскрытия некоторых контрразведывательных действий»[137]. Любой вызов его власти мог заставить ФБР «покинуть свои помещения для получения информации в области антиправительственной деятельности». Список остался.

Гувер приказал всем агентам ФБР на территории Соединенных Штатов докладывать о «лицах, симпатизирующих немцам, итальянцам и коммунистам» как кандидатах на задержание, будь они американцы или иностранцы. Ему были нужны имена редакторов, издателей и подписчиков на все коммунистические, немецкие и итальянские газеты, выходящие в Соединенных Штатах. Ему были нужны членские списки каждой политически подозрительной организации в США, вплоть до клубов немецкой песни. Он велел своим агентам внедрить осведомителей и лазутчиков в «различные так называемые радикальные и фашистские организации в Соединенных Штатах»[138], установить личности их «членов, цели и задачи и роль, которую они могут сыграть во время переломной ситуации в стране».

ФБР начало составлять список, в который вошли тысячи людей, чья «свобода в этой стране во время войны или критического положения в США представляла бы угрозу общественному спокойствию и безопасности правительства Соединенных Штатов»[139]. Досье содержали разведданные, собранные агентами ФБР по всей стране не только от «конфиденциальных источников» — осведомителей, но и информацию, полученную путем незаконных проникновений в помещения, с помощью подслушивающих устройств, установленных по распоряжению Гувера. Разведданные получали из общественных и личных документов, документов о найме на работу, школьных характеристик и бесед.

Люди, попавшие в этот список, делились на две категории. Лица, подпадавшие под первую категорию, должны были быть арестованы и интернированы сразу же после начала военных действий между Соединенными Штатами и страной, к которой эти люди были лояльны. За людьми из второй категории следовало «внимательно следить»[140], когда начнется война, так как существует «возможность, но не вероятность того, что они станут действовать враждебно по отношению к интересам правительства Соединенных Штатов». Гувер проинструктировал своих агентов вести свои беседы и расследования «совершенно конфиденциально»[141]. Если их спросят, он велел им отвечать, что они ведут законные расследования в связи с Законом о регистрации иностранных агентов, который требовал, чтобы люди, представляющие иностранные державы, регистрировались в Госдепартаменте. Это была неправда.

«И что, если это незаконно?»

Теперь Гувер участвовал в политике на президентском уровне. В войне с министром юстиции по поводу прослушивания телефонных разговоров и ведения наблюдения ему были нужны союзники во властных кабинетах.

Одного он нашел в лице министра финансов Генри Моргентау. Гувер знал его как старинного друга Рузвельта, внука еврейского иммигранта из Германии и опытного экономиста, весьма заинтересованного в движении финансовых средств между странами оси и американскими банками.

10 мая 1940 года Гувер рассказал Моргентау о нацистском плане свержения президента. Он сказал, что ФБР необходимо прослушивать телефонные разговоры, чтобы расследовать это дело.

Годами Германия осуществляла разведывательную программу в Соединенных Штатах. Программа, финансируемая за счет захваченных и украденных еврейских капиталов, была чрезвычайно выгодна и нацистам, и американским банкирам. Это было самое лучшее орудие Гитлера для установления личностей и вербовки немцев в Америке.

Третий рейх продавал особые немецкие марки — Rueckwanderer или «вернувшиеся» марки в обмен на американские доллары. Чтобы открыть счет в Rueckwanderer-марках, житель Германии в Соединенных Штатах шел в немецкое консульство, присягал на верность Третьему рейху и заявлял о своем намерении вернуться на родину. Он переводил американские доллары в рейх и тем самым делал вклад в победу Германии.

Четыре банковские компании в Соединенных Штатах занимались прибыльным обменом Rueckwanderer-марок. Больше всего был известен «Чейз нэшнл банк», наименее — «Роберт С. Мейер и Ко», возглавляемый Августом Т. Гозбеком[142] — жителем иностранного государства и членом нацистской партии.

Гувер сказал, что Гозбек отмывает деньги, посылая десятки тысяч долларов пяти- и десятидолларовыми купюрами, которые невозможно отследить, отцу Чарльзу Кофлину — пользующемуся дурной славой радиопроповеднику правого толка, который бранил Рузвельта и «сделку с евреями», организовал движение по вступлению в вооруженное ополчение под названием Христианский фронт и молился за победу фашизма над коммунизмом. Кофлин был одним из самых сильных политических врагов Рузвельта наряду с всемирно известным летчиком Чарльзом Линдбергом — потенциальным кандидатом от Республиканской партии на президентских выборах 1940 года. И еще: Гувер доложил, что Гозбек планирует отправить по почте 500 тысяч долларов мелкими купюрами в комитет республиканцев по организации президентской кампании.

Короче, по словам Гувера, офицеры германской разведки имели денежную и информационную сеть, которая затрагивала банковскую систему Америки. Нацистское золото текло в США к политическим врагам Рузвельта.

И у ФБР не было возможности прослушивать их телефонные разговоры.

«Я разговаривал с Дж. Эдгаром Гувером и спросил его, может ли он прослушивать шпионские разговоры, и он ответил «нет»; что приказ, отданный ему Бобом Джексоном и мешающий ему делать это, не был отменен», — написал Моргентау 20 мая 1940 года в своем подробном дневнике, который он вел ежедневно и который сохранился в президентской библиотеке Рузвельта. «Я сказал, что немедленно пойду на работу. Он сказал, что ему это очень нужно».

Моргентау немедленно позвонил Эдвину Уотсону — личному секретарю президента. «Я позвонил генералу Уотсону и сказал, что это должно быть сделано, а он сказал: «Я не думаю, что это законно».

«И что, если это незаконно?» — ответил Моргентау, имея в виду «не все ли равно, даже если это незаконно?».

Уотсон перезвонил через пять минут: «Он сообщил президенту, и президент сказал: «Пусть Боб Джексон пошлет за Дж. Эдгаром Гувером и прикажет ему сделать это, а за этим последует письменная служебная записка».

Президент написал секретную записку министру юстиции Джексону на следующей день. Смысл в ней сказанного: к черту Верховный суд.

Решение по «делу Нардоне» было, «несомненно, законным»[143], — начал Рузвельт. — При обычных обстоятельствах прослушивание телефонных разговоров правительственными агентами не должно проводиться по той простой причине, что это почти наверняка приведет к нарушению гражданских прав». Но сейчас ситуация исключительная. «Я убежден, — писал Рузвельт, — что Верховный суд никогда не имел намерения применять [свое решение] к серьезным вопросам, включая оборону страны».

«Конечно, хорошо известно, что определенные государства занимаются… подготовкой диверсий и реально их осуществляют, — отметил президент. — Слишком поздно что-то делать после того, как диверсия, убийства и деятельность пятой колонны состоятся».

Президент сказал, что он разрешил ФБР использовать «прослушивающие устройства» против «лиц, подозреваемых в подрывной деятельности против правительства Соединенных Штатов, включая подозреваемых в шпионаже». Приказ был подписан инициалами Ф. Д. Р. Он действовал еще четверть века.

В те годы ФБР установило по крайней мере 6769 незаконных прослушивающих устройств[144] и 1806 жучков во имя национальной безопасности. Эти цифры почти наверняка преуменьшены, так как о некоторых прослушивающих устройствах, жучках и незаконных проникновениях в помещения не докладывали, чтобы защитить секретность операций, согласно документам министерства юстиции, которые сохранились до наших дней и пережили меняющуюся политику эпохи.

С благословения Рузвельта Гувер теперь прослушивал телефонные разговоры по своему усмотрению. Прослушивание оставалось нелегальным. Ничто в приказе президента не делало его законным. Рузвельт сделал ФБР разведывательной службой президента. Гувер силой вырвал у министерства юстиции огромную власть.

И он научился удерживать ее в руках так же хорошо, как и президент.

Министр юстиции нанес ответный удар. «Федеральное бюро расследований является объектом частых нападок, как гестапо, — написал Джексон в секретной служебной записке, которая ходила по министерству. — Эти нападки, если им верит большое количество людей, губительны для его работы и положения в суде, когда мы добиваемся осуждения»[145]. Он хотел, чтобы ФБР следовало закону — прямой и узкий путь расследования преступлений против Соединенных Штатов.

Но Гувер выиграл и это сражение. Он ответил министру юстиции, объяснив ему «разницу между «следственными» действиями и «разведывательной» деятельностью»[146]. Разведывательная работа ФБР не была нацелена на предъявление официального обвинения преступникам после того, как они совершили правонарушения. Она имела своей задачей остановить шпионов и вредителей до того, как они нанесут свой удар. «Необходимо — для поддержания безопасности внутри страны, — чтобы ФБР было в состоянии иметь в своих досье информацию, касающуюся деятельности отдельных людей и организаций антиправительственного характера», — настаивал Гувер. Когда ФБР проводило свои разведывательные операции, оно работало не на министра и министерство юстиции; оно работало на президента Соединенных Штатов.

Конфронтация достигла кульминации.

На протяжении двух следующих десятилетий Гувер рассказывал министрам юстиции о своих действиях, если хотел и когда хотел. Он сделал невозможным для Джексона и многих его преемников осуществлять свою законную власть в отношении ФБР.

Гувер действовал вне закона, и знал это. Улики, полученные с помощью прослушивания телефонных разговоров, были бесполезны в суде; любой судья прекратил бы дело, основанное на незаконном поведении государства.

Но прослушивание работало. Оно было одним из самых мощных инструментов в арсенале ФБР для сбора разведданных. Его власть стала бесконтрольна, как только ей была дана воля. Одно прослушивающее устройство могло открыть окно в мир секретов. И Гувер теперь правил этим царством.

«Президент полагал, что вы можете захотеть тщательно изучить их»

Отношения между Рузвельтом и Гувером были сердечными, но корректными. Теперь они стали глубже благодаря общим секретам.

21 мая 1940 года — в тот же день, когда Рузвельт издал приказ о прослушивании телефонных разговоров, — он же передал Гуверу копии телеграмм, посланных в Белый дом в поддержку политики невмешательства Чарльза Линдберга. («Я абсолютно убежден, что Линдберг — нацист», — сказал Рузвельт министру финансов Генри Моргентау накануне.) Записка от секретаря Рузвельта, лежавшая сверху пачки телеграмм, гласила: «Президент полагал, что вы можете захотеть тщательно изучить их, записать имена и адреса отправителей»[147].

На протяжении последующих пяти лет Гувер посылал Рузвельту стабильный поток политических разведданных и инсинуаций о людях, которые были не согласны с политикой президента. Объектами наблюдения ФБР были: Линдберг; Первая американская коалиция консерваторов, антикоммунисты и реакционеры, сочувствующие Гитлеру; три сенатора Соединенных Штатов, которых Гувер подозревал в симпатиях к Германии, включая своего давнего врага с 1920-х годов Бертона Уилера из Монтаны; конгрессмен из родного города Рузвельта — охотник за «красными» Гамильтон Фиш; и еще сотни людей, которые просто ненавидели Рузвельта и все, что он поддерживал.

Когда президента рассердил памфлет партии «Америка прежде всего» (политическая партия изоляционистского, фашистского и расистского толка, среди лидеров которой был Чарльз Линдберг, Джозеф Кеннеди, Генри Форд и ряд других видных представителей истеблишмента. — Пер.), осудивший его политику отправки кораблей в Великобританию, он приказал своему помощнику «выяснить у кого-нибудь — возможно, в ФБР, — кто за это платит». Гувер приступил к расследованию не просто источника этого памфлета, но всей финансовой структуры партии. В итоге он получил возможность сообщить президенту, что «Америка прежде всего» получает достаточную тайную поддержку от двух самых могущественных газетных издателей — Джозефа Медилла Паттерсона (нью-йоркская «Дейли ньюс») и Роберта Р. Маккормика («Чикаго трибюн»). Гувер также дал понять, что «Америка прежде всего», возможно, получает тайную финансовую помощь от фашистов за рубежом. Все это спровоцировало президента отдать приказ министерству юстиции открыть расследование с участием большой коллегии присяжных деятельности партии «Америка прежде всего». Прослушивание телефонных разговоров одного из ведущих руководителей партии — коллеги Линдберга пилота Лауры Ингаллс — привело к предъявлению ей обвинения и признанию ее виновной как платного агента влияния в пользу правительства Германии.

14 июня 1940 года Рузвельт послал Гуверу благодарственную записку «за многочисленные интересные и ценные сообщения, которые вы сделали мне за последние несколько месяцев». Гувер хранил ее всю свою жизнь. Три месяца спустя он дал знать в Белый дом, что он прослушивает «все телефонные разговоры, входящие и исходящие из посольств Германии, Италии, Франции, России и Японии»[148] и ведет широкий спектр разведывательных действий в отношении шпионов стран оси.

Теперь Гувер был начальником разведки президента.

Глава 11. Тайная разведка

Война Америки против Германии шла по всему миру в течение полутора лет перед событиями в Пёрл-Харборе. ФБР стало первой реальной разведывательной службой Америки, работающей против иностранцев. Многие из ее сражений оставались тайной до конца века.

Наступление ФБР на нацистских шпионов началось в мае 1940 года с сообщения, переданного азбукой Морзе с коротковолнового приемника из деревянного бунгало, стоявшего на пляже в Сентерпорте (штат Нью-Йорк) — небольшом городке на Лонг-Айленде. Оно перелетело через Атлантический океан и приземлилось в Гамбургском отделении абвера — военной разведки Германии.

Абвер ответил непрекращающимся потоком приказов немецким разведчикам в Америке. Абвер хотел получать донесения о военной готовности Америки, подготовке войск, производстве самолетов, поставках боевых самолетов Великобритании, строительстве авианосцев, приемах ведения химической войны, станкостроительных заводах, производстве прицелов для бомбометания и передвижениях кораблей в море. По радио были переданы инструкции группе из тридцати трех агентов. Некоторые из них работали на такие компании, как «Вестингхаус электрик», «Форд» и «Крайслер», другие служили на кораблях, курсирующих через Атлантику.

В абвере полагали, что радистом, принимавшим от них приказы в бунгало на Лонг-Айленде и передававшим массу разведывательной информации в Гамбург, был сорокалетний Уильям Себолд, получивший американское гражданство.

Но ключ радиопередатчика был в руках ФБР, а не Себолда.

Себолд был немецким ветераном Первой мировой войны, работал моряком торгового флота, кочующим с места на место, и авиамехаником и жил и работал в Нью-Йорке и Сан-Диего, а затем в начале 1939 года возвратился в Германию. С новым американским паспортом, приказами из абвера и 500 долларами наличными он был отправлен назад в Нью-Йорк. Он пришел в ФБР 8 февраля 1940 года, сойдя на берег в конце путешествия из Италии на пароходе «Вашингтон». Он сказал, что после возвращения в Германию он попал в немецкую разведку и его против воли отправили в разведшколу в Гамбурге, где его обучили шифровальному делу и тайной связи.

Агенты ФБР наблюдали за тем, как Себолд снял наручные часы, открыл их заднюю крышку и вытащил пять крошечных фотографий. Прочитанные с помощью микроскопа документы содержали требования абвера поставлять информацию о военных секретах США, включая противовоздушную артиллерию, приемы ведения химической войны и передвижения войск.

Абвер приказал Себолду связаться с человеком по имени Герман Ланг и собрать нелегальный коротковолновый радиоприемник для связи с немецкой разведкой в Гамбурге. Установление личности Ланга убедило ФБР и рассеяло все сомнения: Ланг был инспектором на заводе, который производил прицелы для бомбометания «норден», которые представляли собой один из самых тщательно оберегаемых секретов американской военной технологии.

Гувер отправил эту потрясающую информацию президенту Рузвельту 12 февраля 1940 года — через четыре дня после прибытия Себолда в Нью-Йорк.

Теперь перед ФБР стоял вопрос[149]: как использовать Себолда, чтобы перехитрить немцев и свернуть их шпионскую сеть в Соединенных Штатах. Гувер и его люди не имели опыта в использовании двойных агентов. Успешная операция с двойным агентом — это игра, основанная на обмане. Себолд должен был делать вид, что он работает на абвер, в то время как он работал на ФБР.

Ключом был радиоприемник. Когда нелегальная радиостанция в Сентерпорте взлетела на воздух 19 мая 1940 года, всем заправлял агент по имени Моррис Прайс, а не Себолд.

За тринадцать месяцев Прайс передал 302 донесения в абвер и получил от него 167 ответных сообщений. Согласуя данные с армейской разведкой и разведкой военно-морского флота, ФБР посылало информацию и дезинформацию в Германию. Абвер отвечал новыми распоряжениями для своих агентов и требованиями информации. Гувер регулярно докладывал в Белый дом о том, чего немцы хотят от своих шпионов в Соединенных Штатах, — главным образом информацию об их военном потенциале и поставках боевой техники в Англию.

Офицеры абвера играли на руку Америке. Они передавали по радио приказы Себолду открыть в Нью-Йорке банковский счет и стать для шпионской группы казначеем. Это дало ему возможность контролировать операции группы и доступ ко всем тридцати трем агентам.

ФБР разработало операцию по поимке шпионской группы с помощью подставной компании, прослушивающих устройств и скрытых камер, которая была частично оплачена ни о чем не подозревающим абвером и подписана близким другом президента Рузвельта Винсентом Астором.

Астор уже работал шпионом на Рузвельта. Будучи наследником одного из крупнейших состояний Америки, Астор получил от президента полномочия координировать разведывательные операции в Нью-Йорке. Находясь в должности директора «Вестерн юнион», он организовал перехват международных телеграфных сообщений в нарушение федерального закона. На Бермудских островах, где у него было обширное поместье, Астор вел такие же незаконные операции с британской разведкой, вскрывая дипломатическую почту и международную корреспонденцию, перевозимую на кораблях и самолетах, которые останавливались и совершали посадку на острове по пути в Соединенные Штаты и из них. В Нью-Йорке на Западной Сорок второй улице, где находилась штаб-квартира «Ньюсуик» — журнала, который находился в собственности Астора и которым он руководил, он предоставил ФБР три номера люкс под офис на шестом этаже.

Здание «Ньюсуик» стало штаб-квартирой «Дизель рисерч корпорейшн» под руководством Уильяма Себолда при финансовой поддержке в размере 5 тысяч долларов, посланных в виде чеков в Нью-Йорк агентами абвера в Мексике; она была напичкана скрытыми микрофонами и камерами ФБР. Себолд использовал эти офисы для выплаты членам шпионской сети денег и получения от них донесений. Курьеры доставляли Себолду сообщения, которые показывали перемещения и местонахождение каждого ценного члена группы.

ФБР зарегистрировало восемьдесят одну встречу между Себолдом и агентами абвера в «Дизель рисерч» с приложением кинопленок и фотографий, сделанных через толстое зеркало, и сотен бобин магнитофонных записей, полученных с помощью скрытых микрофонов. В течение года ФБР арестовало их всех.

Успехи в контрразведке редко были такими потрясающими, как в деле Себолда. Это расследование открыло Гуверу глаза на силу обмана в ведении войны.

«Шпионы, вредители и предатели»

Общение ФБР посредством коротковолнового радиоприемника с абвером также начало давать информацию о том, что Германия имеет шпионов в Мексике, Бразилии и Перу. Гувер использовал эту информацию для разработки новой глобальной разведывательной операции.

Значимым союзником Гувера был Адольф А. Берле — энергичный и решительный помощник госсекретаря. Берле руководил разведывательной стороной американской дипломатии; он служил связующим звеном Госдепа с ФБР, армией и военно-морским флотом; до этого он контролировал вопросы, связанные с Латинской Америкой. Он был один из самых умных членов команды советников при президенте Рузвельте. И хотя он был высокообразованным гарвардским либералом, каких ненавидел Гувер, Берле завоевал его доверие. У них был одинаковый скрытный склад ума.

В мае 1940 года, когда Франция пала перед нацистами, Великобритания подверглась нападению, а недавно занявший свой пост премьер-министр Уинстон Черчилль обратился к Америке за помощью, между Гувером и Берле состоялся разговор о создании американской разведывательной организации, действующей по всему миру. У атлантического побережья обеих Америк плавало множество подводных лодок; пятью месяцами ранее немецкие и британские корабли сразились в устье Рио-де-ла-Плата в Уругвае.

Берле предложил, чтобы ФБР занялось сбором информации о нацистских шпионах на территории от Гаваны до Рио-де-Жанейро. ФБР уже послало одного спецагента в Мехико, где он начал работать с начальником полиции и министерством внутренних дел с целью найти немецких шпионов и диверсантов, а другого — в Рио, где он обучал сотрудников бразильской тайной полиции.

Гувер и Берле привлекли к себе на помощь бригадного генерала Шермана Майлза — начальника армейской разведки и контр-адмирала Уолтера Андерсона — начальника разведки военно-морского флота. Гувер и военачальники заспорили из-за ответственности и полномочий. Координация их действий была бессистемна, общее владение тайной информацией — недостаточно. Генерал Майлз и Гувер особенно недолюбливали друг друга. Армия и флот воевали друг с другом из принципа. Но, побуждаемые Гувером, они поставили вопрос о всемирной разведывательной сети перед президентом. Он уже думал об этом.

26 мая 1940 года в одном из своих радиообращений, которое слышали десятки миллионов американцев, Рузвельт дал понять, о чем он думает.

«Нынешняя угроза нашей национальной безопасности — это не вопрос одного лишь вооружения, — сказал президент американскому народу. — Мы знаем другие методы, новые методы нападения.

Троянский конь. Пятая колонна, которая предает страну, не готовую к измене.

Шпионы, вредители и предатели — действующие лица в этой новой стратегии. Со всеми ними мы должны и будем поступать решительно».

3 июня 1940 года Берле пришел в кабинет Гувера в штаб-квартире ФБР. У них была «долгая встреча по вопросам координации разведки»[150], и они договорились, как написал Берле в своем дневнике, «что настало время, когда нам придется рассматривать вопрос о создании тайной разведывательной службы, которую, я полагаю, имеет каждое министерство иностранных дел крупного государства, но мы его еще не касались». Через восемь дней они одобрили план, поспешно разработанный их помощниками, по созданию нечто такого, что не имело прецедента в истории Соединенных Штатов Америки.

ФБР должно было функционировать как разведывательная организация под глубочайшим прикрытием. Ее существование не будет признаваться. Для непрофессионала она будет выглядеть как корпорация со штаб-квартирой в Нью-Йорке с филиалами по всему миру. Ее международные представители будут тайно накапливать информацию, получая тайные задания из штаб-квартиры и не зная, кто ее будет читать в Соединенных Штатах. Организация будет называться Специальная разведывательная служба.

И снова президент не дал никакого письменного распоряжения. 24 июня 1940 года он сказал Берле, что ФБР теперь отвечает за разведку в Западном полушарии от техасской границы до Огненной Земли. Армия и военно-морской флот охватят остальную часть мира.

«Президент сказал, что хочет, чтобы поле деятельности было поделено», — доложил Берле. Это была роковая фраза. Жонглер уронил мячик.

Глава 12. «Задушить Соединенные Штаты»

Гувер создал Специальную разведывательную службу (СРС) 1 июля 1940 года на средства с секретного счета, открытого президентом. Конгресс ничего об этом не знал. Никакой закон не санкционировал ее появление. Об этом было очень мало написано вне рамок истории создания ФБР, составленной после Второй мировой войны и хранившейся под грифом «Секретно» более шестидесяти лет[151].

План был внушителен на бумаге, но он уперся в реальность. Это не была война, которую привыкло вести ФБР.

Гувер отдал руководство СРС одному из своих любимых помощников Перси Фоксворту — сладкоречивому и утонченному тридцатитрехлетнему особому агенту, руководившему Нью-Йоркским отделением Бюро. Все называли его Сэмом. Рожденный и выросший на Миссисипи, Фоксворт был похож на чистокровного бультерьера; он обладал более чем мимолетным сходством с молодым Дж. Эдгаром Гувером.

Фоксворт был существом общественным и мог свободно болтать и с графиней, и с начальником кубинской тайной полиции. Он дружил с представителями аристократии Манхэттена; в его ближайший круг входили Винсент Астор и Нельсон Рокфеллер — наследник «Чейз-банка», недавно назначенный помощником госсекретаря по делам Латинской Америки и отвечавший за культурные и коммерческие связи. Рокфеллер был превосходным подставным лицом для СРС, являясь неимоверно богатым человеком с коммерческими связями и дипломатическими полномочиями во всем Западном полушарии. Рузвельт хотел, чтобы Рокфеллер использовал свое имя и богатство, которое включало пакеты акций в нефтяной и других отраслях промышленности, для противостояния экономическому и политическому влиянию Германии и Японии.

Гувер хотел, чтобы Фоксворт научился вести шпионскую деятельность против стран оси. Около миллиона немцев и японцев проживали в Бразилии, Аргентине, Чили и Перу. Они управляли рудниками и добывали золото и серебро, а также такое редкое и необходимое для войны сырье, вроде платины и промышленных алмазов. У японцев были морские пути, которые шли от Мексики до Антарктиды, а немцы имели значительное влияние на южноафриканских лидеров, которые были сторонниками грубой силы и «шагистики».

В августе 1940 года, когда Рокфеллер выступал в роли брокера по операциям с недвижимостью, СРС открыла предприятие — Компанию по обслуживанию импортеров и экспортеров, которая вела дела в офисе 4332 в Рокфеллеровском центре в Нью-Йорке. На первый взгляд «Импортеры и экспортеры» предлагали клиентам содействие в развитии международных торговых связей. В реальности же эта компания была информационным центром, в котором агенты ФБР со всей страны получали тайные задания для своих зарубежных миссий. Они отправлялись в качестве репортеров «Ньюсуик» с благословения владельца этого журнала Винсента Астора. Они выдавали себя за биржевых маклеров от банка «Мерилл Линч», администраторов Объединенной фруктовой компании, «Армор мит корпорейшн», Американской телефонной и телеграфной компании или «Ю. С. сталь». Под этими прикрытиями они искали нацистские и советские шпионские группы, действовавшие на пространстве от Мексики и Кубы до Бразилии и Аргентины. В свое свободное время они добывали и шлифовали секретную информацию политического, экономического и дипломатического характера.

ФБР нанимало сотни новых сотрудников, увеличивая свои ряды на 80 процентов. Его численность выросла с 898 человек в 1940 году до 1596 в 1941 году. К 1943 году численность сотрудников Бюро утроилось, в нем работал 4591 агент при поддержке 7422 штатных сотрудников. Но количество людей, чьи подготовка и опыт позволяли им служить в Специальной разведывательной службе, было ничтожно мало. Несоответствие сотрудников Бюро поставленной задаче было колоссальным. Гувер сам так говорил.

«Мы, безусловно, выбрали несколько отличных фруктов для работы в СРС»[152] — так он выразился.

Фоксворту нужны были 250 агентов для работы под своим началом как можно скорее. В конечном счете численность СРС разрослась до 600 человек. Но в течение первого года существования СРС он нашел только 25 человек, которые подходили для этой работы. Не многие агенты ФБР говорили на иностранных языках, бывали в других странах, умели вести себя как биржевой маклер или служащий сталелитейной компании. Изображать из себя репортера было проще: держишь ручку и блокнот, задаешь вопросы и записываешь ответы; каждый агент ФБР мог это делать. Но «Ньюсуик» не мог укомплектовать все свои иностранные представительства в Западном полушарии агентами Гувера. И не было времени учиться жить под прикрытием, как это должен уметь каждый хороший разведчик.

Двое старших помощников Гувера Стенли Трейси и У. Ричард Глэвин встретились с Фоксвортом в конференц-зале в штаб-квартире ФБР. Невероятно, но их объединил поэт Арчибальд Маклейш, который, работая во время войны в Библиотеке Конгресса при Рузвельте, создал отдел особой информации, предоставлявший основные данные по иностранным государствам офицерам американской разведки. Трое мужчин рассматривали большую карту, стоявшую на подставке; на ней были изображены двадцать государств Центральной и Южной Америки.

Служащий Фоксворта Даллас Джонсон вел записи, когда Трейси выбирал «имена известных ему агентов, которые могли подойти для работы в каждой из них»[153], — вспоминал Джонсон. «Мы вытаскивали папки с личными делами людей, которые, скажем, знали испанский, — сказал он. — Если они выглядели перспективными кандидатурами, мы посылали их к Фоксворту, чтобы он их тщательно изучил. Вот так тогда выбирались первые агенты». Джонсон записывал имена потенциальных агентов на голубой бумаге, которую Гувер использовал для своих папок с грифом «Не регистрировать». (Гувер создал эту оригинальную систему ради секретности. Документы с грифом «Не регистрировать» никогда не индексировались, так что оригиналы можно было уничтожить без следа, а документы о самых засекреченных операциях, включая шпионаж, прослушивание телефонных разговоров с помощью специальных устройств и жучков, незаконные проникновения в помещения и политические расследования, были бы защищены в случае внешнего расследования со стороны судов или конгресса. Эта система функционировала до самой смерти Гувера.)

«Вначале, — гласит история СРС как подразделения ФБР, — агентов, отобранных для выполнения заданий в странах Латинской Америки, привозили в Вашингтон из разных уголков страны и проводили с ними краткий курс обучения». Действительно, очень краткий: они узнавали о стране, где им предстояло выполнять задание, из тонких папок, в которых могли находиться давние доклады от военных или военно-морских атташе, пачка газетных вырезок и туристический путеводитель. Что касается получения информации об объектах своей разведывательной работы, то ее они почти не получали: «Как правило, было невозможно проинструктировать агентов в отношении подрывной деятельности и ее условий по той причине, что такой информации не было в Соединенных Штатах».

«В Соединенных Штатах у людей появилось понимание степени проникновения в страну нацистов и их деятельности в Латинской Америке», — говорится далее в истории СРС. Но «Бюро обнаружило, что полностью отсутствует какая-либо точная информация или подробности в отношении истинного масштаба или характера подрывной деятельности — ведущейся или потенциальной — в Латинской Америке».

29 декабря 1940 года в одном из своих радиообращений Рузвельт подчеркнул крайнюю необходимость защитить обе Америки. «Есть такие, которые говорят, что страны оси никогда не станут нападать на Западное полушарие, — сказал президент американскому народу. — Это все та же опасная форма мышления, когда желаемое выдается за действительное, которая подорвала способность к сопротивлению у многих побежденных народов. Простая истина состоит в том, что нацисты снова и снова провозглашают, что остальные народы ниже их по развитию и поэтому должны подчиняться их приказам. И что самое важное, огромные ресурсы и богатства Американского полушария представляют собой самую заманчивую добычу во всем мире».

Если — и когда — Соединенные Штаты вступили бы в битву, то согласно плану сначала они обрушились бы на Германию с блокадой со стороны моря, воздушными бомбардировками и подпольными действиями в оккупированной Франции. Этот план требовал тесной связи между американской и британской разведывательными службами.

Лондон применял тактику обмана в шпионаже, дипломатии и военной разведке со времен королевы Елизаветы I в XVI веке. Офицеры британской разведки обучали гуверовского эмиссара Хью Клегга выслеживать и выявлять шпионов, защищать заводы и порты, составлять и вести списки подозрительных граждан и иностранцев, устанавливать скрытые камеры для наблюдения, внедрять агентов под прикрытием в посольства и консульства и незаметно вскрывать корреспонденцию. Пока Клегг ходил в разведшколу в Лондоне, Гувер послал два отчета в Белый дом, изложив в общих чертах планы Великобритании организовывать диверсии в странах оси и предсказав, что она стремится «получить в конце войны возможность сплотить мир, особенно Европу, на экономической основе с целью восстановления, извлечения прибыли и предотвращения распространения коммунизма»[154]. Шеф гуверовской Специальной разведывательной службы Перси Фоксворт полетел на юг с делегацией, возглавляемой Нельсоном Рокфеллером, в двухмесячную поездку по обеим Америкам. Используя фальшивый паспорт, он посетил четырнадцать стран, в которых СРС пыталась шпионить за врагами. Он отчитался Гуверу в феврале 1941 года. Его оценка была мрачной. Агенты на грани провала. Они не имеют представления, где они находятся и что они должны делать.

ФБР знало, что нужно вести охоту на нацистов. Но оно не знало, где охотиться и как.

«Объем разведывательной информации от каждого агента в начале и в течение некоторого времени был совсем небольшим и не представлял большой ценности, — гласит секретная история СРС. — Агенты были, конечно, в большей или меньшей степени незнакомы со странами, в которых они пытались действовать, и обычно им недоставало знания языка. На то, чтобы добиться стоящего успеха в смысле ориентации на месте и получения ценных осведомителей и источников информации, требовалось значительное количество времени. Тем временем, разумеется, агент, который обычно находился один в той стране, куда он был отправлен, уже был слабо мотивирован для ведения нелегальных операций… Тяжелый опыт научил Бюро, что фактически любая информация, направленная дипломату Госдепа, офицеру армии или военно-морского флота… неизменно приведет к разоблачению как информации, так и ее источника».

Гувер почувствовал, что в этом деле он потерпел неудачу. 15 марта 1941 года он попытался избавиться от Специальной разведывательной службы.

Гувер сказал министру юстиции Джексону, что СРС должна быть передана армейской или военно-морской разведке. Но Гувер не нашел желающих контролировать обе Америки. Армия и военно-морской флот были заняты тем, что пытались разгадать намерения и оценить возможности немцев в Европе и Атлантическом океане, а японцев — в Азии и Тихом океане. Он повторил свою рекомендацию три недели спустя, сказав, что «Бюро топчется на месте в смысле расширения сферы своих действий в Латинской Америке»[155].

Распространение советского коммунизма в Соединенных Штатах оставалось самой большой заботой Гувера. В постоянно растущем списке его обязанностей стояло прослушивание телефонных переговоров русских дипломатических представительств в США, включая Амторг — советское экономико-торговое учреждение в Нью-Йорке, которое тратило миллионы долларов на покупку американских технологий.

В апреле 1941 года ФБР, движимое предупреждением со стороны британской разведки, начало сбор шпионской информации об Амторге. Двадцатидевятилетний американец по имени Тайлер Кент, выбывший из Принстона, отработал шесть лет сотрудником американских посольств в Москве и Лондоне. Англичане, следившие за подозреваемым нацистским агентом, довели свой объект до лондонской квартиры Кента. Когда они проникли в квартиру и обыскали ее, нашли копии 1500 американских дипломатических телеграмм, коды и шифры. За время своей карьеры Кент уносил с работы зашифрованные сообщения и передавал их агентам советской разведки или разведки стран оси. Благодаря его работе Москва и Берлин смогли расшифровать американский дипломатический код, используемый для связи между Лондоном и Вашингтоном.

Среди документов, украденных Кентом, было разведывательное донесение англичан о советских разведчиках, работающих на главу офиса Амторга в Нью-Йорке Гайка Бадаловича Овакимяна, сорокалетнего инженера-химика. 5 мая 1941 года ФБР арестовало Овакимяна по обвинению в нарушении Закона о регистрации иностранных агентов, который требовал, чтобы люди, представляющие интересы иностранных государств в Соединенных Штатах, регистрировались в министерстве юстиции. Но прежде чем у ФБР появилась возможность допросить его, он был освобожден под залог в размере 25 тысяч долларов и передан советскому генеральному консулу в Нью-Йорке. Десять недель спустя, после вторжения Гитлера в Советский Союз, Госдепартамент распорядился снять обвинение как дипломатический жест в отношении Москвы. Овакимян покинул Нью-Йорк и больше не вернулся.

В Москве он стал руководителем советских разведывательных операций против Соединенных Штатов.

Успешный допрос и предъявление обвинения Овакимяну изменили бы ход истории. Лишь в конце этого десятилетия ФБР поняло, что он был главным советским разведчиком в Нью-Йорке и руководителем советской разведки в Северной Америке с 1933 года, создал в Америке шпионские сети конспиративных квартир, вербовщиков и курьеров, что его разведгруппы действовали на всей территории Соединенных Штатов, Мексики и Канады. И хотя сталинские чистки подорвали советскую разведку в 1930-х годах, Овакимян их пережил.

Но это был не единственный утраченный шанс выследить и поймать в ловушку руководителей советской шпионской сети в Америке. Незадолго до ареста Овакимяна ФБР «довело» его на встречу с Якобом Голосом — агентом бюро путешествий средних лет, который в 1930-х годах рекламировал путешествия в Россию. Всего лишь за четырнадцать месяцев до этой встречи Голос был осужден за подделку паспорта и нарушение закона о регистрации иностранцев. Он был приговорен к штрафу в размере 500 долларов с отсрочкой в исполнении приговора. В ФБР не знали и долго еще не узнают, что Голос был одним из высокопоставленных членов коммунистической партии в Америке и незаменимым звеном, связывавшим советскую разведку с американским коммунистическим подпольем.

Перед возвращением в Москву Овакимян передал управление своей сетью американских агентов и курьеров другим людям. Их имена в один прекрасный день прогремят на весь мир.

5 мая 1941 года, в день ареста Овакимяна, посол Японии в Вашингтоне Кичисабуро Номура — давний друг президента Рузвельта — получил из министерства иностранных дел в Токио короткое информационное сообщение: «Почти нет сомнений в том, что правительство Соединенных Штатов читает ваши шифрованные сообщения»[156].

Эти поразительные сведения были получены от немцев. На протяжении шести месяцев армия и военно-морской флот занимались дешифровкой и декодированием японских дипломатических телеграмм, зашифрованных в системе, которая называлась «Пурпур». Разведданные, полученные благодаря дешифровке, получили кодовое название «Магия».

20 мая посол Японии подтвердил, что Соединенные Штаты действительно читают «некоторые наши коды». Но он не знал, какие именно. Неосторожно и необъяснимо японцы продолжали пользоваться системой «Пурпур». Дешифровки продолжались. Читать их могли лишь несколько американцев. Среди тех, кто имел доступ к чтению «Магии», были президент, министр обороны, госсекретарь и начальники армейской и военно-морской разведки. Среди не допущенных к чтению этих секретных материалов были контр-адмирал Хазбенд Дж. Киммель, командующий Тихоокеанским флотом, генерал-лейтенант Уолтер Дж. Шорт, командующий армией на Гавайях, и Дж. Эдгар Гувер.

Неспособность проанализировать сообщения «Магии» и превратить их секретную информацию в план действий окажется роковой. Сбор разведывательных данных был одним делом. Их согласование — соединение точек воедино — совсем другим. Армейская разведка не сообщала разведке военно-морского флота то, что ей было известно, и наоборот. Ни те ни другие ничего не сообщали Гуверу.

Рузвельт говорил, что хочет, чтобы разведывательное поле было поделено. Оно было поделено и таким оставалось на протяжении многих лет.

К маю 1941 года расшифрованные сообщения «Магии» открыли, что японцы начали создавать тщательно разработанную разведывательную сеть в Западном полушарии в ожидании мировой войны. Приказы, посланные из Токио в Вашингтон, требовали приложения всех усилий к тому, чтобы собирать политические, экономические и военные разведсведения, используя «американских граждан иностранного происхождения (не японцев), иностранцев (не японцев), коммунистов, негров, членов профсоюзов и антисемитов», имеющих доступ к американским правительственным, научным, производственным и транспортным центрам.

«В случае участия Соединенных Штатов в войне наша разведывательная сеть будет перемещена в Мексику, и эта страна станет руководящим центром нашей разведывательной сети. В ожидании такой возможности подготавливайте здания для международной разведывательной сети США — Мексика… которая будет охватывать Бразилию, Аргентину, Чили и Перу». Донесения, отправленные в Токио от японских шпионов и тайных агентов в Америке в течение мая 1941 года, охватывали перемещения американских кораблей и самолетов через Тихий океан, планы внедрения на военные заводы и попытки сделать шпионов из представителей второго поколения американцев японского происхождения, которые служили в армии США. К концу лета Токио попытался достать разведданные о соотношении американских вооруженных сил на Тихом океане, включая местонахождение американских боевых кораблей и авианосцев, базирующихся в Пёрл-Харборе.

ФБР, армия и флот владели кусочками этой разведывательной мозаики. Никто из них не сложил их вместе. Никто из них не предвидел нападение на американские военные базы в Тихом океане. Их глаза были устремлены в противоположном направлении.

27 мая 1941 года президент Рузвельт объявил «бессрочное чрезвычайное положение в стране», основываясь во многом на угрозе нанесения ударов нацистами по обеим Америкам. Он говорил из Белого дома, окруженный послами и министрами со всего Западного полушария.

«Мы стоим лицом к лицу перед объективным тяжелым фактом», — сказал президент.

«Первый и главный факт состоит в том, что война, которая началась как европейская, превратилась, как и планировали нацисты, в мировую войну за мировое господство, — продолжил Рузвельт. — Всем нам, безусловно, очевидно, что до тех пор, пока продвижение гитлеризма не будет остановлено силой, Западное полушарие будет находиться в сфере досягаемости оружия уничтожения нацистов». Нацистские торпеды топили торговые корабли на просторах Атлантического океана. «Контроль или оккупация нацистскими вооруженными силами любого острова в Атлантике, — сказал Рузвельт, — угрожает безопасности континентальной территории Соединенных Штатов».

Президент предостерег, что Гитлер может вскоре начать контролировать «островные аванпосты Нового Света — Азорские острова и острова Зеленого Мыса». Острова Зеленого Мыса находятся «на расстоянии семичасового перелета бомбардировщиков или транспортно-десантных самолетов из Бразилии» и лежат на ключевых судоходных путях в Южной Атлантике. «Война приближается к границе самого Западного полушария, — сказал он. — Она подходит очень близко к дому… Безопасность американских домов даже в центре нашей с вами страны имеет очень определенную связь с безопасностью домов в Новой Шотландии, Тринидаде или Бразилии».

Рузвельт не мог быть более прямолинейным: «Я просто повторяю то, что уже записано в плане нацистов на завоевание мира. Они планируют обращаться с народами Латинской Америки так же, как они сейчас обращаются с Балканами. А затем они планируют задушить Соединенные Штаты Америки».

Гувер знал, что нацистская сеть цела и здравствует где-то в Латинской Америке и ее разведчики могут проникнуть в Соединенные Штаты, если СРС не преуспеет в выполнении своей задачи. Необходимость ведения разведки против стран оси в Западном полушарии никогда не была более насущной. Но, казалось, успех вряд ли будет сопутствовать сотрудникам СРС.

Агенты Гувера за границей сообщали мало, за исключением «слухов и т. д.», как гласит засекреченная история. Эти слухи поступали от «профессиональных осведомителей», которые «могли заработать деньги, поставляя информацию разведывательного характера. Их информация никогда не изучалась и не проверялась на точность». Мошенники считали сотрудников СРС легкой добычей: «Обычно они были достаточно проницательны, чтобы понять в начале игры, что они могут повысить свои доходы и цену своей информации тем больше, чем она будет более удивительна».

Они настолько «воодушевлялись тем, что деньги можно делать таким способом, что в массовом порядке занимались поисками американцев и англичан, стремясь привлечь как можно больше клиентов для своей процветающей торговли». Уходили месяцы, иногда годы, чтобы отделить факты от вымысла, так как «информация, предоставленная источниками, была, конечно, не всегда придуманной», как объясняет история СРС, мудро оценивая прошедшие события. «Фактически, информация часто была основана на заслуживающей внимания правде. Также время от времени ее фабриковали из чего-то достоверного и всевозможных фальшивок, ложных вражеских кодов и т. д. Ее всучивали не только представителям Бюро, но и военным и военно-морским атташе Соединенных Штатов и представителям других разведслужб в Латинской Америке, включая британскую, в обмен на значительные денежные выплаты».

«Сегодня же вечером я пришлю свое заявление об отставке»

Похожая афера возвестила появление Уильяма Дж. Дикого Билла Донована в качестве нового руководителя американской разведки.

Его не случайно назвали Диким Биллом. У Донована возникало по сто идей в день, десять из которых могли быть выдающимися. Президенту нравилась его отчаянная храбрость. Подобно Рузвельту, он был страстным поклонником иностранной разведки, влюбленным в шпионаж. Он попал в разведку после провала карьеры в политике и многому научился самостоятельно. Но он считал себя специалистом, и по американским стандартам он таковым был.

Он настойчиво торопил президента создать свою собственную разведывательную службу. 10 июня 1941 года Донован предложил взять на себя руководство «центральной разведывательной организацией»[157], которая будет стоять над ФБР, армейской и военно-морской разведками. Он соединит воедино разведывательные службы Америки, заставит их активно действовать вместе, объединит их секреты и будет докладывать о результатах непосредственно президенту.

Рузвельт дважды посылал его в Лондон в качестве эмиссара. Тот встречался с премьер-министром Черчиллем, шефом британской разведки Стюартом Мензисом и начальником разведки военно-морского флота Великобритании контр-адмиралом Джоном Годфри. Англичане очаровали его (и они оплатили его вторую поездку). Он отправил отчет на четырех страницах своему близкому другу и бывалому соратнику по Республиканской партии, новому министру военно-морских сил Фрэнку Кноксу, описав структуру британской разведки почти так, как это сделал Гувер месяцем раньше, но гораздо более ярким языком. У Гувера были свои отношения с британской разведывательной службой, но он держал их на почтительном расстоянии. Донован, наоборот, был принят экспертами.

Донован переработал свои разведывательные планы в своем доме в Нью-Йорке при постоянной и энергичной поддержке со стороны Уильяма Стивенсона — офицера британской разведки, который руководил американскими операциями из своего кабинета в Рокфеллеровском центре. Двое знакомых англичан смотрели через плечо Донована и давали полезные предложения — адмирал Годфри и его помощник, коммандер Ян Флеминг, создатель самого известного вымышленного шпиона своего поколения — Джеймса Бонда.

Честолюбие Донована возымело необычное действие, объединив ФБР, армейскую и военно-морскую разведку: Гувер и его военные коллеги были решительно настроены против него. Они подписали официальное заявление в министерство обороны, в котором назвали идею Донована серьезным ущербом национальной безопасности. Они написали, что «образованное в результате сверхразведывательное управление было бы слишком огромным и сложным»[158].

5 июля 1941 года гнев Гувера по поводу возвышения Донована был отмечен в телефонном разговоре с Винсентом Астором. Астор по-прежнему играл роль «координатора разведки» в Нью-Йорке и обеспечивал подпольную работу СРС. Он раскритиковал работу Гувера в Латинской Америке, узнав слухи из Южной Америки.

Гувер думал, что Астор и Донован хотят его сместить. Он записал разговор на магнитофон[159]:

«Гувер. Насчет этой идеи, чтобы в Бюро пришел новый директор… Как вам, вероятно, известно, я полагаю, что для меня, во всяком случае, эта работа не так уж много значит.

Астор. Да нет же, Эдгар. У тебя хорошая работа, какая только может быть.

Гувер. Это одна головная боль, и если кто-то хочет на мое место… он может получить его, стоит лишь только сказать об этом, потому что я не так уж и держусь за него.

Астор. Ну же, Эдгар, я думаю, ты не должен говорить о том, чтобы оставить его в такой момент… в том положении, в котором находится сейчас наша страна.

Гувер. Да, это единственное, что меня удерживает… Если они хотят, чтобы на это место пришел полковник Донован или вы… Черт, я сегодня же вечером пришлю свое заявление об отставке, если этого хочет президент… Для меня, черт побери, никакой разницы… Эта работа не так уж много значит для меня».

На протяжении нескольких месяцев Гувер по-настоящему боялся, что потеряет работу. Он уже обзавелся врагами в высших кругах.

Первая леди Элеонор Рузвельт пришла в ярость, когда ФБР начало проверять политическую благонадежность ее общественного секретаря Эдит Хельм. Она написала личное письмо Гуверу: «Мне кажется, такое расследование слишком напоминает методы гестапо».

Члены кабинета Рузвельта лишились присутствия духа после того, как ФБР погубило карьеру заместителя госсекретаря Самнера Уэллеса — дипломата, любимца Рузвельта и главного архитектора его латиноамериканской стратегии. Бюро провело очень длинное расследование его гомосексуальной жизни, которая полностью раскрылась, когда Уэллес в состоянии алкогольного опьянения попытался вступить в гомосексуальный контакт с носильщиком, обслуживавшим пульмановский вагон пассажирского поезда.

Репутация Гувера во многом базировалась на власти его тайного наблюдения. Люди уважали его, но некоторые просто его боялись, а значительное число — презирали. Гувер знал это.

Гувер сказал Клайду Толсону, который был его правой рукой в ФБР, что было «движение с целью убрать меня с поста директора»[160]. Он был прав: Донован был той силой, которая за этим стояла. Донован и Гувер от всей души ненавидели друг друга с 1924 года, когда Донован недолгое время был начальником Гувера, служа в министерстве юстиции. Гувер боролся с ним в министерстве, успешно противодействовал его последующей попытке стать министром юстиции и открыто осуждал саму идею какой-либо разведывательной службы под руководством Донована.

Гувер полагал, что Донован — бесчестный и опасный человек, и распространял слухи, что Донован сочувствует коммунистам. Донован считал, что Гувер не может наладить разведку в иностранных государствах, и распространял слухи, что Гувер — тайный гомосексуалист.

Гувер был объектом этих слухов по крайней мере с 1937 года, когда Бюро принялось искоренять гомосексуалистов в правительстве. Эта инсинуация, вероятно, самый известный аспект жизни Гувера в настоящее время.

Похоже, единственное, что все знают о Гувере, — это то, что у него была сексуальная связь с его постоянным партнером Клайдом Толсоном. Эта мысль уже давно отпечаталась в сознании людей благодаря книге, написанной британским журналистом, в которой были незабываемые описания Гувера, одетого в женскую одежду. Было бы занятно, если бы это было правдой. Но это почти наверняка ложь. Это заявление основывается на слухах, полученных от третьих лиц — весьма ненадежных источников. Ни одной крупицы доказательств нет в пользу того, что у Гувера когда-либо были сексуальные отношения с Толсоном или любым другим человеческим существом. Они были неразлучны в личном и профессиональном планах; по завещанию Гувер оставил Толсону свое имущество, и есть фотографии их двоих вместе, которые можно истолковать так, что эти двое испытывают друг к другу чувства более глубокие, чем привязанность. Один из биографов Гувера назвал их отношения браком без секса, и, возможно, это близко к правде. Но ни один человек, который знал Гувера лично или профессионально, не верил во что-то большее с его стороны.

«Он питал отвращение к гомосексуализму, — сказал Карфа Финт Делоуч — верный помощник Гувера на протяжении многих лет. — Вот почему так много гомосексуалистов были уволены из Бюро»[161]. Если сам Гувер подавлял в себе гомосексуальные желания и его тайная неудовлетворенность превращалась в ярость, направленную на его врагов, то его внутренние страсти не были известны никому.

«В моем распоряжении имеется секретная карта»

Гувер не потерял работу и не утратил мужества для борьбы с Донованом. Но 11 июля 1941 года президент назвал Дикого Билла национальным «координатором информации», дав ему «полномочия собирать и анализировать»[162] любую и всю разведывательную информацию по национальной безопасности. Разделив сферу американской разведки, Рузвельт теперь фрагментировал ее.

Офицер британской разведки Уильям Стивенсон телеграфировал в Лондон: «Можете себе представить, какое облегчение я испытываю после месяцев борьбы в Вашингтоне теперь, когда наш человек получил возможности»[163]. Его выбор слов заслуживает внимания. Британская разведка считала Донована своим человеком и использовала его в интересах достижения своей высшей цели в эти отчаянные месяцы 1941 года — вовлечь Соединенные Штаты в войну.

«В моем распоряжении имеется секретная карта, составленная в Германии правительством Гитлера — планировщиками нового мирового порядка, — объявил президент в радиообращении к нации 27 октября 1941 года. — Это карта Южной и части Центральной Америки в том виде, в каком Гитлер предлагает их реорганизовать. В настоящее время в этом регионе четырнадцать отдельных государств. Однако берлинские специалисты по географии безжалостно стерли все существующие границы и поделили Южную Америку на пять вассальных государств, поставив весь континент под свое господство. А еще они устроили так, что территория одного из этих новых марионеточных государств включает Республику Панаму и нашу дорогу жизни — Панамский канал».

«Таков его план, — сказал Рузвельт. — Эта карта делает ясным нацистский замысел не только в отношении Южной Америки, но и в отношении самих Соединенных Штатов».

Президент получил секретную карту от Дикого Билла Донована. Донован же получил ее от своего доброго друга Билла Стивенсона — резидента британской разведки в Нью-Йорке. А откуда взялась эта секретная карта? Один из ближайших помощников Стивенсона Х. Монтгомери Хайд утверждал, что она была похищена британской разведкой у курьера посольства Германии в Рио-де-Жанейро. «На президента она произвела сильное впечатление, — написал Хайд. — Обнаружение этой карты было убедительным доказательством намерений Германии в Латинской Америке и стало большим шоком для всех добропорядочных граждан Соединенных Штатов»[164]. Но карта была поддельной, сработанной британской разведкой. Эта хитрость, рассчитанная на то, чтобы вовлечь Соединенные Штаты в войну в Европе, оставалась тайной на протяжении десятилетий.

Президент раздробил сферу разведки. Одним результатом этого была поддельная карта мира, другим — неожиданное нападение.

Глава 13. Закон войны

Когда в воскресенье 7 декабря 1941 года Япония напала на Соединенные Штаты в Пёрл-Харборе, у Гувера уже были готовы военные планы. Его агенты уже много месяцев собирали разведывательные данные по лицам, подозреваемым в незаконной политической деятельности.

Новый министр юстиции Фрэнсис Биддл начал подписывать ордера на задержание 3846 немцев, итальянцев и японцев, проживавших в стране. Гувер и его люди уже начали охоту на сотни людей, считавшихся самыми опасными, — к черту ордера. Они устанавливали личность подозреваемых любыми необходимыми методами, включая несанкционированные действия. Агент ФБР Мортон Чайлз незаконно проник в квартиру человека, подозревавшегося в сочувствии немцам, украл его записную книжку с адресами и в спешке покинул квартиру, когда подозреваемый вернулся домой. Чайлз опустил записную книжку в почтовый ящик; почта доставила ее в штаб-квартиру ФБР на следующий день.

«Это было незаконно. Это был взлом», — сказал Чайлз. Но «я отправил 114 человек в концлагерь»[165] — это основывалось на именах, значившихся в этой записной книжке.

Гувер не поддержал приказ президента о заключении в тюрьму 112 тысяч японцев и американцев японского происхождения, которые были увезены в лагеря после Пёрл-Харбора. Он не хотел, чтобы людей сажали в тюрьму из-за их национальности. Он хотел, чтобы в отношении их было проведено расследование и, если необходимо, они были бы отправлены в тюрьму за их убеждения.

Президент расширил полномочия Гувера в военное время. Гувер брал на себя ответственность за ведение расследований в отношении прошлого и репутации каждого претендента на работу в правительстве. Он начал работать с паспортами и иммиграционными властями, чтобы контролировать американские границы, аэропорты и железнодорожные вокзалы. Он должен был обеспечивать безопасность сотен заводов, выпускающих военную продукцию. На него была возложена ответственность за цензуру американской прессы. Гувер и его люди начали вскрывать заказную корреспонденцию в Нью-Йорке и Вашингтоне, а также телеграммы и каблограммы, посланные через «Вестерн юнион», Международную телефонную и телеграфную компанию и Радиокорпорацию Америки.

В первые месяцы войны, когда американские солдаты, моряки и летчики начали воевать и умирать в Северной Африке, Западной Европе и южной части Тихого океана, ФБР сражалось внутри страны и за границей с угрозой, исходившей от шпионов и диверсантов.

Две немецкие подводные лодки покинули свою базу в Лориенте (Франция) в последние дни мая 1942 года. Первая подлодка, которая везла четырех нацистских диверсантов на борту, одетых в форму немецких моряков, высадила их на побережье Лонг-Айленда в Амагансете в ночь на 13 июня. Вторая — с четырьмя другими нацистскими агентами — взяла курс на Джэксонвилл, штат Флорида.

Восемь лазутчиков — все немцы — много лет прожили в Соединенных Штатах. Они были завербованы за умение без акцента говорить по-английски, знание американских городов и готовность взрывать мосты, тоннели, железнодорожные вокзалы, универмаги и военные заводы. У них были водонепроницаемые контейнеры со взрывчаткой, бомбами в виде кусков угля, капсюлями, запалами, детонаторами, поддельными карточками социального страхования и около 180 тысяч долларов наличными. Они находились под контролем лейтенанта абвера по имени Вальтер Каппе, который прожил и проработал в Соединенных Штатах с 1925 по 1937 год. Он был заведующим отделом пропаганды германо-американского Бунда — первой организации американских фашистов и людей, сочувствовавших нацистам. По возвращении в Германию он служил Гитлеру — организовывал в разных странах шпионские группы.

Джордж Даш был командиром группы на субмарине, которая высадила их на Лонг-Айленде. Четырнадцатилетним солдатом Даш сражался в немецкой армии в Первую мировую войну. В первый раз он приехал в Соединенные Штаты безбилетным пассажиром на корабле в возрасте 19 лет. Год он прослужил рядовым в армии Соединенных Штатов, женился на американке и работал официантом в Нью-Йорке и его окрестностях. Его лояльность была двоякой. Он подал заявление о получении американского гражданства, но не довел это дело до конца и не поклялся в верности Соединенным Штатам.

Даш и его диверсанты высадились на берег около полуночи и были немедленно замечены патрулем береговой охраны США. Патрульный Джон Каллен увидел четверых мужчин, боровшихся с волнами на плоту, и услышал, что они говорят по-немецки. У одного из мужчин был пистолет. Кален отступил и вернулся на заре с командой береговой охраны. Они быстро раскопали тайник с бомбами, сигаретами и бренди и вызвали полицию, а те — ФБР. Тем временем высадившиеся немцы сели на утренний шестичасовой поезд в Нью-Йорк, где Даш и его напарник Эрнест Бургер поселились в гостинице в центральной части города. Бургер был натурализованный гражданин США. Раньше он жил в Детройте и Милуоки, где с 1927 по 1933 год работал механиком. Вернувшись в 1933 году в Германию, он верой и правдой служил нацистам пропагандистом, пока в 1940 году не был арестован гестапо во время политической чистки. Семнадцать месяцев он отбыл в концлагере, прежде чем был завербован абвером в диверсанты.

У Даша и Бургера был долгий разговор в гостинице. У них были серьезные сомнения относительно их задания. Их преданность Третьему рейху поколебалась. Чемодан, полный денег, вводил в соблазн. Бургер хотел взять деньги и сбежать. Даш сказал, что у него есть идея получше. Он позвонил в Нью-Йоркское отделение ФБР.

Агент, который ответил на телефонный звонок, подумал, что Даш сумасшедший. В Нью-Йоркском отделении был картотечный шкаф с тремя выдвижными ящиками под названием «для психов», который был полон многолетних записей разговоров с алкоголиками и шизофрениками. Агент ФБР сделал запись о звонке и сбросил ее в этот ящик.

18 июня Даш отчаялся. Он сел на поезд до Вашингтона, пришел в штаб-квартиру ФБР и потребовал встречи с Дж. Эдгаром Гувером. Когда Даш рассказал свою историю, ему пришлось открыть свой чемодан и бросить на стол 82 350 долларов наличными, чтобы хоть кто-то отнесся к нему серьезно. Даш говорил еще восемь дней. Он дал ФБР всю информацию, которая была необходима Бюро, чтобы немедленно арестовать троих оставшихся в Нью-Йорке немцев. И он знал достаточно, чтобы помочь схватить вторую группу, которая высадилась во Флориде. К 27 июня 1942 года все восемь немецких диверсантов были под арестом.

«Государственная измена»

Гувер придал форму истории нацистских диверсантов. В его варианте, изложенном президенту и в конечном счете прессе, Даш никогда не был перебежчиком, не приходил в штаб-квартиру ФБР, не рассказывал всего. В письме к Рузвельту Гувер утверждал, что Даш был задержан ФБР 22 июня, то есть через четыре дня после того, как он сам явился.

«Ничего не было сказано о долгом, подробном, путаном признании Даша, — написал министр юстиции Биддл двадцать лет спустя, — и был сделан вывод, что какой-то необыкновенно ловкий агент ФБР, вероятно учившийся в школе диверсантов, в которой были обучены те восемь немцев, сумел изнутри слать регулярные донесения в Америку»[166].

Президент, министр юстиции и Гувер созвали один из самых необычных военных трибуналов в истории Соединенных Штатов. Его отголоски слышны и по сей день. 30 июня 1942 года, через два дня после того, как история Даша попала в газеты, министр юстиции Биддл получил записку от Рузвельта, воспроизведенную здесь с комментариями Биддла в скобках:

«У меня не было возможности поговорить с вами о судебном преследовании восьми диверсантов, высадившихся с двух немецких подводных лодок, и прочитать все законы, которые здесь применимы. (Обратите внимание на манеру Рузвельта, словно говорящую: «Я знаю все о законах, и мне не нужно читать их: это война».)

Однако вот что я думаю:

1. Двое американских граждан виновны в государственной измене. Так как идет война, я склонен судить их военным трибуналом. Не вижу, как они могут предложить какую-либо адекватную защиту. Безусловно, они виноваты настолько, насколько это возможно, и мне кажется, что смертный приговор почти обязателен.

2. В случае других шести, которые, как я понимаю, являются немцами… не вижу разницы (то есть не вдавайтесь в чрезмерные подробности, господин министр юстиции).

Франклин Д. Рузвельт».

Но на пути стояли законы Соединенных Штатов и постановления Верховного суда. Во время Гражданской войны суд постановил, что гражданское лицо не может быть судимо военным судом, если не объявлено военное положение и гражданские суды не оказываются закрытыми. Биддлу нужно было как-то обойти это постановление. Он попросил президента назначить специальную военную комиссию, которая проведет тайный судебный процесс по делу этих диверсантов по закону военного времени. Когда это решение дошло до Верховного суда для просмотра, как это неизбежно должно было быть, Биддл стал доказывать, что вражеских агентов, ведущих тайную войну против Америки, можно судить и наказывать в военном трибунале по закону военного времени. Этот же довод будет поднят в XXI веке при ведении Америкой войны с террором.

Рузвельт подписал президентский указ о немедленном создании военной комиссии. Тайный судебный процесс начался на следующей неделе в присутствии семи армейских генералов. Бронированные фургоны под охраной солдат с пулеметами привезли пленников из тюрьмы округа Колумбия в закрытое помещение на пятом этаже министерства юстиции — небольшой лекционный зал, который служил в обычное время учебным классом для агентов ФБР.

Обвинение вел Биддл. Гувер сидел от него справа и передавал ему досье на каждого подсудимого, краткое изложение улик, записи их заявлений и признаний под арестом. Даш и Бургер последними давали показания на процессе, который длился две недели. Каждый сделал полное признание; каждый сказал, что не имел намерения выполнять свое задание по уничтожению объектов.

3 августа семь генералов вынесли единогласный вердикт. От президента зависело, каков будет приговор. Он уже решил, что смертный приговор «почти обязателен». И он его озвучил. Но Биддл уговорил его заменить наказание Бургера на пожизненное заключение, а Даша — на тридцать лет тюрьмы. Министр юстиции полагал, что их признания имеют ценность, и он знал, что ФБР никогда не справилось бы с этим делом без Даша.

Начав в 7 часов утра 8 августа, генерал Кокс сообщил диверсантам об их судьбе. Одного за другим шестерых осужденных провели в камеры смертников в окружной тюрьме, подали им на завтрак яичницу с беконом и отправили к парикмахеру обрить головы. Исполнение приговора началось в одну минуту после полудня: их сажали на электрический стул, надевали им резиновую маску и стальной шлем и убивали электрическим током. Тела были похоронены на кладбище для бедняков и бродяг на окраине столицы; шесть деревянных дощечек без имен послужили им могильными плитами.

Даш и Бургер отправились в федеральную тюрьму в Атланте; Даш — в одиночное заключение, где никто не мог услышать его историю. Прошли едва семь недель со дня его провала до даты приведения приговора в исполнение.

Верховный суд собрался перед оглашением вердикта, чтобы взвесить, имеет ли президент полномочия создавать тайный военный трибунал в случае диверсии и террора. Но рассмотрение дела в суде было настолько тайным, что в суд не были представлены никакие документы. Это дело глубоко обеспокоило председателя Верховного суда Харлана Фиске Стоуна — секретность суда и вердикта, нормы, которыми руководствовалась комиссия, то, что у президента есть власть предавать подсудимых смерти. Но это было его мнение, которое он мог изложить в письменном виде. И он его тщательно изложил. Дело Ex Parte Quirin, названное так по имени одного из казненных немецких диверсантов, оставалось последним словом по вопросу военных трибуналов на протяжении следующих шестидесяти лет.

Суд не смог «точно определить крайние границы юрисдикции военных трибуналов судить людей согласно закону военного времени», — гласило мнение Стоуна, датированное 29 октября. Суд также не смог написать нормы, которые могли составить конституционную основу для создания военной комиссии. Это зависело от конгресса. Но в этом случае у правительства была власть судить обвиняемых как вражеских агентов, занимавшихся незаконной деятельностью.

Президент и ФБР загнали Верховный суд в угол. Шестеро осужденных были уже мертвы. Что, если бы суд счел судебное разбирательство не соответствующим Конституции? Или если бы он обнаружил, что Гувер обещал Дашу свободу в обмен на признание? Как написал председатель Верховного суда Стоун в личной служебной записке для занесения в протокол, тогда Верховный суд оказался бы «в незавидном положении: он оставался в стороне и позволил отправить на смерть шесть человек, не дав ясно понять всем лицам, имеющим отношение к делу, включая президента, что он оставил нерешенным вопрос, на который адвокат сильно рассчитывал, чтобы добиться свободы истцов».

Этот вопрос состоял в том, была ли комиссия создана президентом законно. Он оставался без ответа до тех пор, пока Соединенные Штаты не встали перед новым видом агрессивного врага в 2001 году.

Дело нацистских диверсантов принесло две неожиданные удачи ФБР — одну публичную, другую тайную. Известность была огромной: американцы повсеместно считали, что Бюро самостоятельно раскрыло это дело. Они ничего не знали об измене и признании Джорджа Даша. Отдел ФБР по связям с общественностью подготовил объявление о награждении Гувера Почетной медалью конгресса. И хотя медаль так и не появилась, это дело не могло стать более подходящим подарком для имиджа Бюро.

Второй удачей после дела о немецких диверсантах было углубление понимания ФБР того, как работает система Rueckwanderer. Расследовав прошлую жизнь диверсантов в Соединенных Штатах, Бюро обнаружило, что трое из них выражали свою лояльность Третьему рейху тем, что покупали нацистские марки в банках Нью-Йорка и Чикаго. Их заявления об обмене долларов на марки дали возможность германской разведке узнать, кто они такие, где живут и как с ними связаться. Абвер оплатил их проезд в Германию и обучил диверсионному делу.

Тысячи американцев немецкого происхождения покупали марки и уезжали в Германию. Сколько из них возвратились в Соединенные Штаты в качестве нацистских шпионов?

Осенью 1942 года ФБР усилило общенациональное расследование — одно из самых крупных и сложных дел, которыми оно когда-либо занималось. Бюро допросило 997 немцев-иностранцев в Соединенных Штатах; 441 человек было задержано или посажено в тюрьму по приказу министра юстиции за лояльность Германии[167]. В это дело было вовлечены сотни агентов, десятки тысяч документов и крупнейший банк Америки — «Чейз нэшнл».

В Нью-Йорке Перси Фоксворт, ставший теперь заместителем Гувера по вопросам национальной безопасности, взял на себя это дело. Он получил документы, наводящие на мысль о выгодных финансовых связях между американскими банкирами, мультинациональными компаниями, занимающимися подпольным бизнесом с Германией, германо-американским Бундом и нацистским правительством. Как именно к Фоксворту попали эти документы, было щекотливым вопросом.

ФБР завербовало помощника кассира и управляющего среднего звена в иностранном отделе главного офиса «Чейз» в Нью-Йорке. Ночью агенты ФБР проникли внутрь и провели не один час, «прочесывая» папки иностранного отдела. Эти обыски проводились без ордеров; они подпадали под категорию операций, промежуточную между нелегальным проникновением в помещение и изучением разведданных. В любом случае они были незаконными.

В ФБР предполагали, что «Чейз» действует по поручению правительства Германии в нарушение закона о регистрации иностранных агентов — того самого закона, который использовало правосудие для обвинения подозреваемых в ведении шпионской деятельности. Это был более чем тернистый политический вопрос. Это было равносильно обвинению в сотрудничестве с Гитлером.

Это обвинение было невозможно доказать. Банк переиграл Бюро. «Чейз» нанял Джона Кахилла — очень знающего адвоката, который когда-то был государственным прокурором, отвечавшим за большую коллегию присяжных, расследовавшую дело. Он был прекрасно осведомлен о том, что ФБР собрало улики против «Чейз» незаконно. Кахилл знал достаточно, чтобы одержать верх. Он пригрозил, что отдаст ФБР под суд и его незаконные делишки станут всем известны, если этому делу будет дан ход. Это была цена, которую Гувер не хотел платить. Политически сенсационное расследование рухнуло.

«Не было никого, кто дал бы нам совет»

ФБР пережило в ту зиму еще одно несчастье. 15 января 1943 года Перси Фоксворт погиб при крушении самолета, в котором он летел, в джунглях Голландской Гвианы (сейчас Суринам. — Пер.) на северо-восточном побережье Южной Америки. Фоксворт и еще один агент ФБР летели в Марокко, где Рузвельт и Черчилль собрались на военный совет. Министерство обороны и Госдепартамент поручили Фоксворту допросить американского гражданина и предполагаемого коллаборациониста с нацистами, который был арестован в Касабланке как представляющий потенциальную угрозу президенту.

Его смерть была тяжелым ударом для Специальной разведывательной службы, численность которой к 1943 году выросла до 583 агентов, но которая по-прежнему с трудом выполняла свои задачи.

Гувер неоднократно пытался избавиться от СРС. «Я настоятельно рекомендую, чтобы с ФБР была снята всякая ответственность за ведение любой специальной разведывательной работы в Западном полушарии и полностью переложена на организацию полковника Донована, — написал он новому начальнику армейской разведки генерал-майору Джорджу Визи Стронгу. — Я очень хочу и готов окончательно и бесповоротно уйти из Латинской Америки»[168].

Есть немного примеров, когда Гувер предлагал сдать полномочия и, безусловно, не политическому врагу вроде Донована. Он сделал это только тогда, когда почувствовал риск попасть в затруднительное положение. А СРС была неиссякаемым источником разочарований.

«Не забудьте, что мы начинали на абсолютно пустом месте в разведывательном деле, — сказал Джон Уолш — агент ФБР, работавший на участке обеспечения национальной безопасности, который в 1943 году уехал в Меделин (Колумбия), чтобы работать в СРС. — Не было никого, кто дал бы нам совет в этом деле»[169].

Задачей СРС в Колумбии было разыскивать нацистских шпионов и нарушать работу подпольных радиосетей, посредством которых агенты-шпионы связывались со своими хозяевами в Германии. Но по приезде в Колумбию Уолш быстро обнаружил, что не может выполнять свою работу. «К тому времени все немцы-иностранцы были уже арестованы, — вспоминал он. — Колумбия объявила войну Германии, и они устроили облаву на всех немцев».

«Я проводил много времени в сельском клубе, — сказал он. — Мне действительно нечего было делать в плане выполнения задания».

Позднее ФБР будет утверждать, что работа СРС, проведенная в основном в 1942–1943 годах, привела к аресту 389 агентов стран оси и уничтожению 24 нацистских шпионских радиостанций. Гувер украл заслуги, которые по праву принадлежали отделу радиоразведки (ОРР) в составе Федеральной комиссии по связи (ФКС), созданной в рамках Нового курса президента Рузвельта, которая контролировала радиовещание в Соединенных Штатах. У Гувера был зуб на председателя ФКС Джеймса Лоуренса Флая; они оба не один год боролись за право ФБР устанавливать прослушивающие устройства.

Служащие управления радиоразведки перехватывали подпольные сеансы связи немцев с их шпионами в Латинской Америке[170]. Они работали с чиновниками американского посольства и местной полицией, чтобы прикрыть работу этих сетей. В 1942 году ОРР перехватил план потопления корабля «Королева Мария», транспортировавшего 10 тысяч американских и канадских солдат на войну, и убедил бразильскую полицию арестовать более 2 тысяч немецких шпионов. Только одно это дело стало причиной половины арестов шпионов стран оси, о которых объявляли ФБР и СРС в Латинской Америке в течение всей Второй мировой войны.

Секретная история ФБР повествует: «Нельзя было ожидать от агента передачи стоящей информации до тех пор, пока он не отслужит по заданию самое меньшее несколько месяцев, чтобы узнать местные обычаи, выучить язык и т. д.»[171].

Но пребывание за границей более нескольких месяцев оказывалось непосильным для многих агентов ФБР. Десятки, если не сотни, из них оставили свою работу под прикрытием в СРС или запросили перевода на родину, «испытывая сильное недовольство» и «утратив веру при встрече с чем-то, совершенно отличающимся от прекрасной картины, которую они нарисовали себе перед отъездом на задание». В Латинской Америке они «подвергались всевозможным насмешкам» со стороны американских солдат и моряков, которые их спрашивали, «почему они не носят военную форму и занимаются торговлей мылом, журналами или выполняют какую-то другую, явно незначительную и не связанную с войной работу». Дипломаты из Госдепа и военные атташе получали удовольствие от «выявления, разоблачения и приведения в замешательство тайных агентов Бюро, — гласит далее история ФБР, — называя их бездельниками и уклонистами от военной службы. К сожалению, тайные представители Бюро были в основном молодыми, здоровыми, умными, представительными американцами призывного возраста, которые явно могли служить в армии, но работали под слабыми и часто нелогичными прикрытиями».

Сотрудников СРС называли еще хуже — предателями и изменниками. Отчаянно пытаясь «завоевать доверие пронацистски настроенных людей и получить информацию из их рядов, они занимались деятельностью и вступали в связи, чрезвычайно сомнительные и подозрительные с точки зрения местных чиновников Госдепа, представителей армии и военно-морского флота, — сообщает тайная летопись ФБР. — Многие агенты оказались на подозрении у англичан — некоторые обоснованно, а некоторые, очевидно, благодаря исключительно тому факту, что англичане подозревали их в том, что они представители Бюро, и хотели разоблачить их, поставив в неловкое положение».

На протяжении всей жизни у Гувера было правило: не ставить Бюро в неловкое положение. Ему приходилось исправлять дурную репутацию и низкий статус ФБР за границей. Его доверенное лицо в Госдепартаменте помощник госсекретаря Адольф А. Берли предложил оригинальное решение.

В американских посольствах стран Западного полушария стала появляться новая должность — «атташе по юридическим вопросам». Как у военного и военно-морского атташе, у человека, занимавшего эту должность, имелся дипломатический статус с соответствующим рангом, привилегии и защита, предоставляемая посольством. От атташе по юридическим вопросам требовалось, чтобы он информировал посла Соединенных Штатов о том, что ФБР делает в стране, где находится посольство. Ему было приказано, по возможности, работать согласованно со своими армейским и военно-морским коллегами. Теоретически он был «ответственным официальным лицом США по вопросам тайной разведки, особенно в области подрывной деятельности», как гласит история ФБР.

Введение должности атташе по юридическим вопросам спасло разведывательную службу ФБР за рубежом.

По приказу Гувера такие атташе должны были завязывать дружеские отношения с руководителями полиции и министрами внутренних дел стран Латинской Америки. Угощать вином, обедом и иногда давать взятку начальнику полиции — предпочтительно тайной — было гораздо более эффективным способом сбора информации разведывательного характера, чем выдавать себя за вне штатных корреспондентов какого-нибудь журнала и продавцов мыла.

Программы взаимодействия, созданные атташе по юридическим вопросам, стали передним краем политики добрососедских отношений Франклина Делано Рузвельта во время войны. Они росли с огромной скоростью, движимые притоком денег из Америки, властью и авторитетом американских посольств в странах Латинской Америки. Атташе по юридическим вопросам и послы убеждали политически нестабильных президентов латиноамериканских стран, что будет разумно иметь для защиты человека из ФБР в качестве платного советника по безопасности. Советник, разумеется, служил на два фронта как шпион.

С лета 1943 года посредники ФБР сделали «возможным получать почти любую помощь в расследовании и информацию от полиции практически в любой стране Латинской Америки», — гласит тайная история ФБР. Начальники полиции и министры внутренних дел — некоторые из них были теперь на жалованье в ФБР — обеспечивали людям Гувера доступ к разведывательной информации из почтовых отделений, телефонных и телеграфных сетей, воздушных и мореходных компаний, таможни и разнообразных правительственных учреждений, «включая во многих случаях президентский дворец».

У каждого начальника полиции и президента латиноамериканской страны было с Гувером нечто общее — пусть даже одна общая черта — антикоммунизм. Союзы, заключенные атташе по юридическим вопросам во время Второй мировой войны, существовали до тех пор, пока в Латинской Америке оставались «левые», с которыми нужно было бороться.

К лету 1943 года шпионская деятельность Германии в Западном полушарии уже затухала. Опасность вторжения со стороны стран оси исчезала. По мере того как в войне с Гитлером стал намечаться перелом, руководители Америки начали рисовать себе картину мира после войны.

Гувер и горсточка мысливших как он людей в Вашингтоне заглянули за горизонт и увидели Сталина и Красную армию, марширующую на Запад. Они поняли, что их борьба не закончится, когда фашизм будет повержен, что война с коммунизмом будет продолжаться.

Но в этот момент авторитету Гувера был брошен самый серьезный вызов: сможет ли он вести эту войну.

Глава 14. Машина обнаружения

Еще с Первой мировой войны Гувер выискивал подпольные коммунистические заговоры против Соединенных Штатов. Через четверть века расследований он наконец увидел первую важнейшую улику. Весной и осенью 1943 года ФБР тайно записало разговоры, которые должны были изменить ход истории.

С 1940 года Бюро следило за Стивом Нельсоном — руководителем местного отделения коммунистической партии в Окленде (Калифорния). В мае 1941 года особый агент в Сан-Франциско занес имя Нельсона в список для задержания — секретный указатель американцев и иностранцев, которых ФБР сочло подлежащими аресту в период чрезвычайного положения в стране.

Гувер убедил министра юстиции Фрэнсиса Биддла в том, что прослушивание телефонных разговоров Нельсона будет «очень перспективным источником информации, касающейся политики коммунистической партии»[172]. ФБР установило подслушивающие устройства в доме Нельсона и прослушивало его телефон с февраля 1942 года. Из досье Нельсона явствовало, что он был крепким парнем с восемью классами образования. Его настоящая фамилия была Месарош. Он был славянином, въехавшим в Соединенные Штаты по фальшивому паспорту в 1920 году. Здесь он в 1925 году вступил в коммунистическую партию, получил девятнадцать голосов как кандидат в конгресс от Пенсильвании в 1936 году и проливал кровь во время гражданской войны в Испании в 1937-м. Он служил в Национальном комитете партии и общался с выпускниками Калифорнийского университета в Беркли.

В ночь на 29 марта 1943 года ФБР записало разговор между Нельсоном и человеком по имени Джо по кличке Ученый Икс. Джо был преданным коммунистом и студентом физического факультета. Он описал проект лаборатории радиационных исследований в Беркли, посвященный обогащению урана. Он сказал, что тысячи людей работают над этим проектом в Лос-Аламосе (Нью-Мексико) и Оук-Ридже (Теннесси).

Нельсон делал записи. Несколько дней спустя ФБР проследило за ним, шедшим на встречу на территории близлежащей больницы, на которой он передал какие-то бумаги мужчине, работавшему в советском консульстве в Сан-Франциско.

10 апреля 1943 года ФБР засекло Нельсона беседующим с советским дипломатом Василием Зарубиным по кличке Зубилин. ФБР не знало этого в тот момент, но он был руководителем советской шпионской сети в Соединенных Штатах.

Однако с самого начала ФБР не сомневалось, что это важная персона. «Было ясно, что Зубилин руководил разведывательной организацией»[173], — было написано в рапорте ФБР после воспроизведения текста разговора. Советский дипломат отсчитывал деньги, очевидно, платил Нельсону за то, что тот «устраивает членов коммунистической партии и агентов Коминтерна на работу в отрасли промышленности, занятые секретным военным производством».

7 мая Гувер послал доклад в Белый дом, сообщая о том, что правительство Советского Союза использует Коммунистическую партию США в целях создания в стране шпионской сети.

ФБР впервые увидело в реальности связь между советской разведкой и американскими коммунистами. Это было то, чего всегда боялся Гувер, и даже хуже. Советские разведчики нацелились украсть секрет такой важности, что Гувер сам почти ничего о нем не знал — еще не знал. Несколько недель спустя Гувера впервые проинформировали о проекте «Манхэттен» — тайной программе США по созданию атомной бомбы. Затем он узнал о предпринятых усилиях армии США, чтобы прочесть зашифрованные сообщения советских шпионов и дипломатов в Москву.

Могут уйти годы на разработку секретной операции — изобретение нового оружия, создание или уничтожение шпионской сети, расшифровку кода. Теперь Гувер начал два расследования, на которые у ФБР уйдут десять лет. Одно из них называлось CINRAD — сокращение от «проникновение коммунистов в лабораторию радиационных исследований»; другое — COMRAP — «аппарат Ком интерна». Оба они имели своей целью захват советских шпионских сетей в США. Начав работу в мае 1943 года, около пятидесяти агентов ФБР в Нью-Йорке и еще пятьдесят в Вашингтоне попытались выйти на след и перехватить разговоры советских шпионов, которые выдавали себя за дипломатов и правительственных торговых агентов в Амторге — советской торговой миссии. Вскоре Гувер разослал 125 агентов по всей стране от Нью-Йорка до Чикаго и Сан-Франциско с целью найти советских шпионов, работавших под глубоким прикрытием, без защиты дипломатического иммунитета. Эта охота внутри страны будет продолжаться гораздо дольше, чем война за рубежом.

«Как дети, заблудившиеся в лесу»

Агенты ФБР, противостоявшие советским шпионам во время Второй мировой войны, были «как дети, заблудившиеся в лесу»[174], как сказал офицеру советской разведки, проводившему его опрос в Вашингтоне после выполнения задания, представитель Госдепартамента Лоуренс Дуган, который сам был коммунистическим агентом. ФБР знало очень мало о работе разведывательных служб Москвы. Его сотрудники вошли в контакт с Гайком Овакимяном — резидентом советской разведки в Нью-Йорке, не понимая, кто он такой. Они слушали советского шпиона Вальтера Кривицкого — советского шпиона-перебежчика, не понимая, что он говорит.

ФБР не было ни некомпетентным, ни незаинтересованным. Оно не знало того, чего не знало. Разведка — это война, оружие в которой — знания и дальновидность. Информация — самая мощная сила. Если у вас есть шпион во вражеском лагере, вы можете выиграть сражение. Если вы знаете, что на уме у вашего врага, вы можете выиграть войну.

У ФБР не было надежных источников в советском лагере, и правительство Соединенных Штатов не горело желанием воевать с Советами. Сталин убивал больше нацистов, чем Рузвельт и Черчилль, вместе взятые. Но если американцев, которые сотрудничали с советской разведкой, можно было поймать на шпионаже, Гувер мог использовать список людей, подлежавших задержанию и содержанию под стражей, чтобы тайно арестовать их и без суда засадить в тюрьму на военной базе, пока длится война.

Потом министр юстиции Биддл узнал об этом списке.

Утонченный и аристократичный Биддл считал себя кем-то вроде эксперта во всем, что касалось Дж. Эдгара Гувера. Он изучал этого человека с самого начала тех четырех лет, которые они проработали бок о бок. Он видел «человеческую сторону личности Эдгара Гувера, которую ему не всегда приписывают…»[175].

«Характер Гувера интересовал меня, — написал он много лет спустя. — Я стремился завоевать его доверие, и вскоре, когда мы обедали вместе с ним в комнате, примыкающей к моему кабинету, он стал отвечать мне взаимностью, делясь со мной необыкновенно широкими познаниями сокровенных подробностей того, что мои коллеги по Кабинету делали и говорили, их симпатий и антипатий, слабостей и связей… Признаюсь, что в определенных пределах мне понравилось слушать это».

В определенных пределах Биддл восхищался тем, как Гувер использовал свою власть в ФБР. Министр юстиции подписал свою долю ордеров на прослушивание телефонных разговоров и встретил угрозы военного времени, исходившие от врагов Америки, со всеми законами, имевшимися в его распоряжении. Но в течение всей жизни его беспокоили секретные операции ФБР — «этой огромной машины расследования с ее 10 миллионами личных досье» и «явными возможностями злоупотребления доверием, которое она завоевала».

Биддл не хотел повторения облав на «красных» 1920 года. Он приказал ФБР работать с новым подразделением министерства юстиции, которое он создал, отделом специальной военной политики. Комиссия из гражданских лиц следила в военное время за арестами враждебных иностранцев — только иностранцев, не американских граждан. На протяжении всей войны Биддл держал эту работу под контролем закона.

За 19 месяцев, прошедших со времени нападения на Пёрл-Харбор, ФБР арестовало 16 062 иностранца, подозреваемых в проведении подрывной работы. Но около двух третей этих людей (приблизительно 10 тысяч человек) были отпущены на свободу после того, как комиссия из гражданских лиц сочла, что они не представляют опасности для Соединенных Штатов. Как это было при жизни более молодого поколения, ФБР «заметало» тысячи невинных людей. Постоянные отказы в возбуждении дела в отношении таких арестантов заставили министра юстиции копнуть поглубже и заинтересоваться тщательностью составления разведывательных досье в ФБР.

6 июля 1943 года Биддл обнаружил, что Гувер ведет список американцев, которых считает заслуживающими военного интернирования. Он был ошеломлен. Никакой закон не разрешал Гуверу вести «список граждан, подлежащих задержанию и содержанию под стражей»[176], как сказал министр юстиции директору ФБР. Он считал, что секретные досье сами по себе представляют опасность для Соединенных Штатов.

Работа ФБР состояла в том, чтобы «вести расследование деятельности людей, которые, возможно, нарушили закон, — написал министр юстиции в своем приказе, запрещающем эту программу. — В этой работе ему не может помогать классификация людей по степени опасности…».

«Сейчас мне ясно, что эта система классификации в своей основе ненадежна, — написал Биддл Гуверу. — Улики, использовавшиеся с целью составления этих классификаций, были недостаточными; критерии, применявшиеся к этим уликам с целью составления этих классификаций, имели недостатки; и, наконец, знание того, что можно оценить степень опасности человека абстрактно и без привязки ко времени, обстановке и другим соответствующим обстоятельствам, ненужно, неразумно и опасно».

Директор Бюро проигнорировал этот приказ. Втайне он не подчинился ему. Он не говорил ни министру юстиции, ни кому бы то ни было за пределами ФБР, что он делает. Он просто начал называть этот список «каталогом безопасности». Больше ничего не изменилось, за исключением секретности, окружающей этот каталог. Его решение оставалось в тайне и после его смерти.

Гувер, разумеется, сохранил свои неоспоримые полномочия по помещению людей под наблюдение. Это давало ему большие возможности выявлять политические убеждения американцев. Среди тысяч людей, добавленных в каталог безопасности Гувера во время войны, больше всего было американских коммунистов — не просто членов партии, а людей, которые писали книги или статьи, где звучали коммунистические идеи; они выступали с речами на съездах коммунистов, ходили на митинги, «на которых звучат революционные проповеди»[177]. Руководители Бунда и итальянских фашистских организаций тоже были в этом списке, равно как и доморощенные американские расисты, входившие в группы вроде ку-клукс-клана.

У Гувера были критерии: те лица, которые заслуживали внесения в этот список, были людьми, «выступающими против американского образа жизни»[178].

Министр юстиции хотел, чтобы ФБР сосредоточилось на агентах стран оси. Он не считал, что пришло время для войны с коммунизмом в Америке. «Гувер, вероятно, подозревал, что я буду слишком мягок, особенно теперь, когда идет война; слишком мягок с коммунистами — так много либералов еще не поняли, чего хотят коммунисты, — писал Биддл. — Гувер… явно не был склонен к размышлениям или философствованию. Эдгар Гувер был, в первую очередь, человеком немедленного действия».

Расстроенный, Гувер наблюдал за тем, как количество членов коммунистической партии, подпитываемое союзом Америки со Сталиным, выросло во время Второй мировой войны до 80 тысяч человек. Его приказ к местным отделениям ФБР требовал, чтобы о каждом из них была собрана информация.

14 августа 1943 года Гувер приказал своим агентам активизировать поиски кандидатов для занесения в «каталог безопасности» и обеспечить его секретность в стенах Бюро, чтобы о нем не стало известно министру юстиции. Список людей, «которые могут представлять угрозу или потенциальную угрозу для безопасности общества или внутренней безопасности Соединенных Штатов»[179], можно было разглашать только проверенным военным офицерам разведки «на строго конфиденциальной основе».

Людьми, представлявшими «потенциальную угрозу», были те, которые, возможно, еще не совершили преступления, выйдя за рамки политической нелояльности.

Генералов часто обвиняют в том, что они вели последнюю войну. Гувер готовился к участию в следующей.

Сталин по-прежнему был самым сильным военным союзником Америки. И Дикий Билл Донован и его офицеры разведки в Управлении стратегических служб хотели быть с Советами на короткой ноге. Но Гувер теперь сосредоточил «каталог безопасности» ФБР на «ключевых фигурах»[180] и «потенциальных ключевых фигурах» коммунистической подрывной деятельности в Америке, а не просто на членах партии с партбилетами. Вскоре в этот список были занесены 10 тысяч человек — почти все коммунисты и — для Гувера — потенциальные советские шпионы.

ФБР придется действовать в одиночку или почти в одиночку на протяжении последующих двух лет. Но сражения разведок периода холодной войны уже начались.

Глава 15. Вопрос об устройстве мира

Слежка за советскими шпионами требовала наблюдения за американцами. Энергичнее всего Гувер шпионил за своими врагами в правительстве Соединенных Штатов.

10 февраля 1944 года Гувер написал ближайшему помощнику Рузвельта в Белом доме Гарри Хопкинсу письмо, в котором предупреждал о замысле Дикого Билла Донована пригласить советских шпионов в Америку:

«Я только что узнал из конфиденциального, но надежного источника о договоренности между Управлением стратегических служб и советской тайной полицией (НКВД) развивать контакты, в рамках которых эти две организации будут обмениваться офицерами. Управление стратегических служб собирается командировать своих людей в Москву, а НКВД, в свою очередь, откроет офис в Вашингтоне, округ Колумбия…

Я думаю, что это чрезвычайно опасная и весьма нежелательная программа — создание в Соединенных Штатах подразделения русской секретной службы, которая предположительно имеет цель проникнуть в различные государственные учреждения для выведывания секретов…

Ввиду потенциальной опасности в такой ситуации я хотел привлечь к ней ваше внимание и в дальнейшем буду сообщать вам любую информацию, которую буду получать по этому вопросу.

Искренне,

Дж. Эдгар Гувер».

Проблема была в том, что сам президент отправил Донована с заданием в Москву — его и посла США У. Аверелла Гарримана — встретиться с министром иностранных дел Советского Союза Вячеславом Молотовым. Они ходили в штаб-квартиру советской разведки на улице Дзержинского, названной так в честь руководителя службы шпионажа и террора при Ленине. Они встретились с начальником советской внешней разведки генералом Павлом Фитиным и его заместителем. Этим заместителем был Гайк Овакимян — тот самый шпион, который руководил операциями советской разведки на протяжении восьми лет до ареста в Нью-Йорке сотрудниками ФБР, а затем был отпущен на свободу по указанию Госдепа летом 1941 года. Четверо участников встречи подняли тост за открытие американской базы в Москве и советской базы в Вашингтоне. Сталин быстро дал на это свое официальное разрешение.

11 января 1944 года Донован пошел к Рузвельту получать разрешение. Они сидели в зале с картой — центре разведки в Белом доме. Донован указал на преимущества контактов с советской разведывательной службой в войне против Гитлера, которые были весьма значительны. Что же касается вопроса о ведении советскими шпионами работы в Америке, он сказал президенту: «Они уже здесь».

Президент провел сделку Донована в обход начальника штаба вооруженных сил адмирала Уильяма Д. Лихи. «Плохая идея», — сказал Лихи и переадресовал ее военачальникам сухопутных войск. Они рассказали о ней Гуверу, и тот ринулся в бой. Он отказался позволить Советам открыть новую разведывательную базу в нескольких кварталах от Белого дома. Он подозревал — и справедливо, — что русские проникли в Управление стратегических служб Донована, и один из его ближайших помощников шпионит в пользу Сталина.

Гувер подчеркнул эту угрозу в служебной записке министру юстиции, доверив Биддлу чрезвычайно секретную информацию о том, что советские шпионы находятся на территории Донована. Биддл указал президенту на последствия. Во-первых, закон о регистрации иностранцев потребует, чтобы советские шпионы указали в специальной форме свои личности. Во-вторых, эти бумаги — это документы, которые можно разгласить; если общественности станет известно об этой договоренности, это может иметь политические последствия. И в-третьих, как предупредил Гувер, Советы пытаются украсть самые большие секреты правительства Соединенных Штатов. Адмирал Лихи официально сообщил Доновану, что эта договоренность расторгнута. Дикий Билл проиграл главное сражение.

Теперь Гувер начал обдумывать, как взять в свои руки контроль за разведкой Соединенных Штатов, когда война закончится. Он видел себя главнокомандующим силами антикоммунизма в Америке. ФБР в сотрудничестве с военными защитит свое государство, планируя распространить свою власть на весь мир.

В то время под началом Гувера было 4886 спецагентов при поддержке 8305 человек вспомогательного персонала — это было пятикратное увеличение с 1940 года, а бюджет вырос в три раза по сравнению с предвоенным временем. ФБР отдавало более 80 процентов своих денег и людей национальной безопасности. Это была самая большая группа людей, призванная бороться с коммунистической угрозой.

К декабрю 1944 года Гувер определил эту угрозу как международный заговор, в котором советская разведывательная служба работала вместе с Коммунистической партией США с целью проникновения в правительство и кражи секретов его военной промышленности. ФБР уже тесно сотрудничало с британской разведкой и офицерами службы безопасности в Лондоне. По мере отступления нацистов агенты ФБР обосновывались в Москве, Стокгольме, Мадриде, Лиссабоне, Риме и Париже. Атташе по юридическим вопросам от ФБР открыли постоянные офисы в посольствах США в Англии, Франции, Испании и Канаде. Люди Гувера расследовали угрозу шпионажа внутри шифровальных комнат посольств США в Англии, Швеции, Испании и Португалии. В России они изучали щекотливый вопрос: не использует ли советское правительство какую-то часть помощи по ленд-лизу в размере 11 миллиардов долларов, полученных от Соединенных Штатов, с целью кражи американских военных секретов. В Оттаве атташе ФБР и их новые друзья из латиноамериканской полиции и политиков создавали международные сети для войны с коммунизмом.

Как выразился Гувер, «система, которая работала так успешно в Западном полушарии, должна охватить весь мир»[181]. Ему нужно было «похоронить» историю трудов СРС, когда он выступал со своими первыми предложениями распространить влияние ФБР на весь мир. Только его успехи будут известны Вашингтону.

ФБР продолжало находить фрагменты огромной мозаики советской шпионской сети. 29 сентября 1944 года агенты ФБР осуществили несанкционированное проникновение в нью-йоркскую квартиру мужчины средних лет, который работал в звукозаписывающей компании и продавал пластинки с коммунистическими песнями. Он проходил под именем Артур Александрович Адам и был умелым инженером-механиком. Вероятно, он приехал в США в 1920-х годах и был одним из первых глубоко законспирированных советских шпионов в Америке. Безусловно, он был первым, кого нашло ФБР.

Незаконные действия принесли удачу.

У Адамса были блокноты, записи в которых показались совершенно бессмысленными агентам ФБР, которые их увидели. «У него был документ, в котором говорилось о какой-то воде, — сказал шесть десятилетий спустя в устном интервью агент ФБР Дональд Шэннон, член отделения Бюро, занимавшегося советскими шпионами. — Мы не были уверены в этой информации и поэтому передали ее на экспертизу в Комиссию по атомной энергии»[182]. Анализ, проведенный экспертами, выявил глубокие знания высокотехничных и чрезвычайно засекреченных фаз Манхэттенского проекта, включая исследования по тяжелой воде — краеугольному камню тайных работ по созданию атомной бомбы.

«Нам сообщили, что человек, у которого найдены такие вещи, безусловно, обладает информацией об атомных исследованиях, проводившихся в США», — сказал Шэннон. Вскоре Адамс был осужден большой коллегией присяжных в Нью-Йорке по Закону о регистрации иностранных граждан, и Госдепартамент распорядился его депортировать.

Прошло восемнадцать месяцев с того момента, когда ФБР получило первую информацию о том, что сталинские шпионы пытаются украсть секрет атомной бомбы. Теперь у него в руках была вторая улика.

Гувер в общих чертах понимал, что такое Манхэттенский проект. В министерстве обороны ему сообщили о своих собственных поисках шпионов в Лос-Аламосе. Он начал понимать, что обладание бомбой — не просто вопрос победы в войне. Это вопрос национального выживания после того, как война будет выиграна.

Незадолго до событий в Пёрл-Харборе Гувер и его помощники писали о целях британской разведки в военное время: «иметь возможность в конце войны обустроить мир»[183]. Гувер полагал, что эта роль по праву принадлежит Соединенным Штатам. Атомная бомба станет ключом к их главенству в мире. И Гувер верил, что только ФБР может защитить секреты и мощь национальной безопасности Америки.

Завершающие сражения войны были еще впереди. Но Гувер уже начал свою борьбу за власть над американской разведкой. Он намеревался управлять ходом холодной войны для правительства Соединенных Штатов.

Часть третья. Холодная война

Президент Кеннеди и его брат — министр юстиции — прилагали максимум усилий к тому, чтобы контролировать власть, которой обладал Гувер

Глава 16. Никакое не гестапо

В первые дни февраля 1945 года президент Рузвельт жил во дворце в Ливадии — летней резиденции последнего царя России Николая II. Разрушенные деревни лежали вокруг на склонах гор Ялты, покрытые снегом, разоренные войной.

Рузвельт встретился с Черчиллем и Сталиным в Ялте, чтобы составить план устройства мира после войны. Все они полагали, как сказал Черчилль, что «иметь право руководить ходом истории — самая замечательная награда победы»[184].

На родине 9 февраля заголовки крупных городских газет, принадлежавших злейшим политическим врагам ФБР, гласили: «План создания американских супершпионов раскрыт… Ведомство — супергестапо… станет преемником ФБР». Черным по белому слово в слово была во всех деталях изложена программа Дикого Билла по созданию всемирной разведывательной организации. Следующая далее статья начиналась так: «Объединенный комитет начальников штабов объявил войну бригадному генералу Уильяму Дж. Доновану»[185].

Пятнадцать экземпляров плана Донована циркулировали в высших кругах правительства, один из них был отправлен в ФБР. Самым вероятным источником утечки информации был офицер, который отвечал за Комнату карт в Белом доме — разведцентр Рузвельта; им был полковник Ричард Парк-младший. Полковник составил потрясающий рапорт президенту на Донована и Управление стратегических служб (УСС). Он покинул Рузвельта в Ялте и совершил поездку по Европе и Северной Африке, проводя опросы генералов армий и офицеров разведки в полевых условиях. Полковник Парк был обязан своей карьерой начальнику армейской разведки, властному и уклончивому генералу Джорджу Визи Стронгу, который уважал Гувера и презирал Донована. Вполне вероятно, что утечка произошла со стороны генерала. Лишь еще один человек мог ее санкционировать, и им был президент Соединенных Штатов.

4 апреля 1945 года Рузвельт прислал свое последнее слово в отношении будущего американской разведки. Он писал из Уорм-Спрингз в Джорджии, куда уехал, чтобы дать покой своим уставшим телу и душе. Он приказал Доновану созвать своих союзников и врагов и достичь соглашения. Восемь дней спустя кровоизлияние в мозг убило его в возрасте 66 лет. До победы в Европе оставались четыре недели.

Весть о смерти президента дошла до Вашингтона около пяти часов пополудни прекрасного весеннего дня. По телефону она быстро распространилась на самых высоких уровнях власти.

Когда начали звонить телефоны, министр юстиции Биддл был углублен в разговор с госсекретарем Эдвардом Р. Стеттиниусом-младшим и министром военно-морских сил США Джеймсом В. Форрестолом. Они собирались взвесить преимущества того, что Дж. Эдгар Гувер будет руководить новой разведывательной службой страны.

Когда Гувер узнал о смерти президента, он немедленно велел принести к нему досье ФБР на Гарри С. Трумэна.

Вице-президент поспешил в Белый дом, оторвавшись от традиционного пятичасового распития виски с друзьями в своем неприметном убежище в Капитолии. После долгих поисков Библии председатель Верховного суда Харлан Фиске Стоун привел его к присяге в качестве нового главнокомандующего самой мощной державой на Земле. Это был момент непомерной печали и страха. Трумэн сказал, что он чувствовал себя так, как будто на него свалились и луна, и звезды, и планеты. Он пробыл на посту вице-президента лишь восемьдесят два дня. Трумэн был мелкой сошкой в политической машине Канзас-Сити, прежде чем приехал в Вашингтон как сенатор от Миссури. Трумэн пришел в Белый дом со значительной долей здравого смысла, изрядной долей смелости и способностью принимать жизненно важные решения, включая умение говорить «нет». Но он ничего не знал о тайнах американского правительства.

Пятница, 13 апреля 1945 года, была его первым полноценным рабочим днем в новом качестве. Утро он провел в Овальном кабинете с министром обороны Генри Л. Стимсоном и госсекретарем Стеттиниусом, высшими военачальниками и военным помощником Рузвельта адмиралом Лихи, получая свои первые уроки президентской власти. Затем Трумэн перешел в Комнату карт, где полковник Парк вручил ему свой рапорт о деятельности Дикого Билла Донована во время войны. Это был кинжал, наточенный Гувером и армией. В рапорте говорилось, что офицеры УСС нанесли серьезный ущерб национальной безопасности Соединенных Штатов; их некомпетентность сделала «использование их в качестве органа тайной разведки в послевоенном мире немыслимым»[186]. В сопроводительном письме Трумэну с пометкой «Совершенно секретно» — один экземпляр каким-то образом попал в папки Гувера — полковник Парк советовал новому президенту предпринять «решительные действия»[187] в отношении Управления стратегических служб — «совершенно упразднить его и передать лучшие его кадры туда, где они принесут немного пользы». Письмо заканчивалось так: «В первую очередь должен быть смещен генерал Донован».

В тот день началось введение Гарри Трумэна в мир секретного оружия, тайной разведки и скрытых операций в Соединенных Штатах — путь от неведения к опыту.

«Это должно прекратиться»

Прошло десять дней, прежде чем Гувер впервые ненадолго встретился с Трумэном в Белом доме 23 апреля. Он произвел на президента плохое впечатление.

Гувер попытался рассказать Трумэну о тайном мире ФБР. Президент все еще не знал об атомной бомбе и о советском шпионском заговоре с целью украсть ее. Не было ему известно еще и о политической войне, которую санкционировал Рузвельт, дав разрешение Гуверу прослушивать без ордера телефонные разговоры, или о зарубежных операциях ФБР, или о планах Гувера охватить ими весь мир.

Трумэн поспешно позвал на эту встречу Гарри Вогана. Воган был одним из его ближайших друзей, работавших с ним вместе во время Первой мировой войны. Президент выбрал Вогана своим личным военным советником и сделал его бригадным генералом.

Трумэн сказал, что в будущем, когда у Гувера будет что рассказать Белому дому, он должен сообщать это Гарри Вогану, и оставил мужчин вдвоем.

Гувер хорошо поладил с этим политическим посредником Воганом: они хлопали друг друга по спине, потягивали виски, рассказывали друг другу неприличные анекдоты. Директор поделился своим глубоким знанием личной жизни людей, входивших в ближайший круг общения Рузвельта. Он предложил вести «наблюдение в целях безопасности Белого дома», чтобы посмотреть, кто лоялен Трумэну, а кто нет. Он дал Вогану записи разговоров лидеров общественного мнения в Вашингтоне.

«Я сказал: «Что, черт возьми, это такое?» — и они сказали: «Это перехват телефонных разговоров такого-то и такого-то»[188], — рассказывал Воган.

Гарри сказал мне:

— Что за чушь?

Я сказал:

— Это прослушивание телефонных разговоров.

Он сказал:

— Прекращай все это. Скажи ФБР, что у нас нет времени на это дерьмо».

Но президент Трумэн нашел время. Сообщения Гувера заставили его задуматься: уж не является ли Белый дом змеиным гнездом? Будут ли помощники Рузвельта верны ему? Может ли Трумэн доверять им?

У Гувера появилось новое досье на помощника из Белого дома, подозреваемого в «сливании» информации в газеты, — Эдварда Причарда, бывшего клерка у старого заклятого врага Гувера — судьи Верховного суда Феликса Франкфуртера, отца-основателя Американского союза защиты гражданских свобод. Воган поспешно сказал Гуверу, что президент с большим интересом прочитал донесение о Причарде и захотел получать «дальнейшие сообщения на эту тему… всякий раз, когда они, на ваш взгляд, необходимы»[189].

Гувер поставил телефон Причарда на прослушивание и вскоре получил записи его разговоров с судьей Франкфуртером — первым из двенадцати судей Верховного суда, который был подслушан или упомянут при прослушивании телефонных переговоров ФБР. Расследование лояльности Причарда привело к тому, что на прослушивание были поставлены обозреватель влиятельной вашингтонской газеты Дрю Пирсон и политически сверхэнергичный вашингтонский юрист Томми Коркоран. Все четверо были источниками язвительных сплетен о новом президенте. Второй помощник Трумэна — еще один закадычный друг из Канзас-Сити Эд Макким — сообщил ФБР, что на президента это произвело должное впечатление. Все это случилось в течение семи недель после вступления Трумэна в должность. Все это было сделано от имени президента с целью блокировки утечек информации и перехвата политических сплетен.

Воган дал понять Гуверу, что если ФБР застукают за нарушением закона, то это под его ответственность. Белый дом будет отрицать, что ему известно о незаконном прослушивании телефонных разговоров.

Трумэну, возможно, понравился вкус первых политических разведданных, но он не верил Гуверу. 4 мая 1945 года он сказал директору по бюджету Белого дома Гарольду Д. Смиту о своей обеспокоенности, что Гувер «создает гестапо»[190]. Время от времени президент возвращался к этой теме. Эти слова имели определенный резонанс в ту неделю, когда Адольф Гитлер совершил самоубийство в своем бункере и Третий рейх рухнул. «Нам не нужны ни гестапо, ни тайная полиция, — написал президент Трумэн в своем дневнике 12 мая. — ФБР имеет склонность к этому направлению. Они барахтаются в сплетнях о сексуальной жизни и занимаются простым шантажом… Это должно прекратиться».

Это не прекратилось. Две недели спустя президент, мучимый подозрениями, решил, что не может доверять министру юстиции Фрэнсису Биддлу. Он без долгих рассуждений уволил его. Это было одно из неудачных решений в период его пребывания на посту президента США. Биддл прекрасно продолжил свою карьеру, начав работать в Международном военном трибунале над нацистскими военными преступниками в Нюрнберге. Трумэн заменил его продажным политиканом Томом Кларком — профессиональным лоббистом нефтяных интересов из Техаса, который пришел работать в министерство юстиции в качестве юриста по антимонопольным делам и поднялся до начальника отдела по расследованию уголовных дел. Много лет спустя Трумэн пришел к выводу, что Кларк был неплохим человеком, просто «бессловесным сукиным сыном»[191].

Гувер понял это с самого начала. После того как Том Кларк вступил в должность 1 июля, Гувер немедленно подготовил письмо для министра юстиции, которое тот должен был отправить президенту. В письме говорилось, что Франклин Делано Рузвельт дал Гуверу полномочия прослушивать телефонные разговоры без ордеров. Но Гувер опустил ключевой факт: Рузвельт также приказал ему свести прослушивания к минимуму и ограничить их, насколько возможно, иностранцами. Кларк механически утвердил это письмо и послал его президенту Трумэну под своим собственным именем после праздника 4 июля. Трумэн дал согласие. Через два месяца работы при новой администрации Гувер вновь получил полномочия подслушивать телефонные переговоры по своему усмотрению[192]. С того момента министр юстиции предпочел придерживаться курса сознательного неведения, когда речь заходила о прослушивании телефонных разговоров, прослушивающих электронных устройствах и несанкционированных проникновениях в помещения сотрудниками ФБР. Он не хотел знать, что делает Гувер за рамками закона.

В ту неделю президент снова обратился к теме полномочий ФБР. Он одобрил еще на шесть месяцев секретное финансирование Белым домом Специальной разведывательной службы в составе ФБР, но с явным отвращением. Он сказал своему директору по бюджету Гарольду Смиту, что хочет «ограничить ФБР территорией Соединенных Штатов»[193] и что «ФБР следует как можно скорее сократить расходы». Трумэн доверял Смиту. Президент надеялся, что тот выяснит, что на самом деле происходит в правительстве. Директор по бюджету знал все о секретных финансовых средствах Белого дома, которые Рузвельт выделял для тайных операций Соединенных Штатов во время Второй мировой войны. Конгресс, в котором работал Трумэн, ничего не знал об этих деньгах, хотя по Конституции президент не может потратить и пенни без разрешения конгресса. Смит точно знал, сколько Рузвельт выкачал из казначейства — 10 миллионов долларов в год на шпионаж, 2 миллиарда долларов на Манхэттенский проект и создание атомной бомбы.

«Новое оружие небывалой разрушительной силы»

7 июля 1945 года Трумэн отправился на крейсере «Августа» в свою первую со времен Первой мировой войны поездку в Европу. Восемь дней спустя в Антверпене его встретил генерал Дуайт Д. Эйзенхауэр — Верховный главнокомандующий экспедиционными союзными войсками в Европе. По суше они добрались до Брюсселя и вылетели в Берлин — когда-то четвертый по величине город мира. Американские и английские боевые самолеты бомбардировками превратили большую часть Берлина в камни, а русские уничтожили то, что осталось. 16 июля с кортежем автомобилей Трумэн проехал по городу. Руины источали запах смерти. Трупы разлагались в развалинах домов, и одичавшие собаки грызли их кости. Цивилизация находилась в состоянии коллапса. «Я подумал о Карфагене, Баалбеке, Иерусалиме… — написал Трумэн в своем дневнике. — Надеюсь на какой-то мир — но я боюсь, что машины опередили мораль на несколько веков и, когда мораль догонит их, в ней не будет смысла». В Берлине была вторая половина дня, а в Америке утро. Над пустыней у Аламогордо, штат Нью-Мексико, возникла ослепительная вспышка, которая была ярче восходящего солнца.

Трумэн встретился с Черчиллем и Сталиным в Потсдаме восточнее Берлина на территории, удерживаемой побеждающей Красной армией. Они собрались во дворце Цецилиенхоф, который когда-то был летней резиденцией кронпринца Вильгельма Прусского. Трумэн был не уверен, как использовать огромную власть, сосредоточенную в его руках. Черчилль выглядел старым и уставшим: на той неделе его не выбрали премьер-министром. У Сталина было непроницаемое лицо, по которому ничего невозможно было прочитать. Трумэн написал в своем дневнике, что «дядя Джо выглядел уставшим и съежившимся, а П. М. казался потерянным». На следующий день президент получил сообщение из Нью-Мексико. В тот вечер он прибыл на банкет, устроенный Сталиным, чрезвычайно довольным.

Семнадцатидневная Потсдамская конференция решила один серьезный вопрос: бомба должна упасть на Японию. Трумэн и Черчилль встретились со своими военачальниками 24 июля в 11:30. В конце того дня Трумэн отвел Сталина в сторону. «Я мимоходом сказал Сталину, что у нас есть новое оружие небывалой разрушительной силы, — написал Трумэн в своих мемуарах. — Русский премьер не проявил особого интереса. Он лишь сказал, что рад слышать это, и выразил надежду, что мы «правильно используем его против японцев».

Благодаря усилиям советской разведки Сталин уже знал о бомбе.

Через две недели секретное оружие уже не представляло собой секрета. Две атомные бомбы убили в Хиросиме и Нагасаки, наверное, 200 тысяч японцев, почти все из которых были гражданскими лицами. Когда вторая бомба была в пути, «Августа» пришвартовалась в Вирджинии. Гарри Трумэн возвратился в Белый дом, миллионная советская армия вторглась в Маньчжурию, а император Хирохито собрал свой военный совет в Императорской библиотеке в Токио, чтобы решить, как вынести невыносимое. Весть о капитуляции Японии достигла Вашингтона 14 августа 1945 года.

«Тайная разведка, охватывающая весь мир»

Теперь президент Трумэн понимал, как мало он знает о том, что происходит в мире. Он не знал, как получить эти знания. Гувер пообещал доставить то, чего желал президент. В обмен он хотел власти.

«Будущее благополучие Соединенных Штатов делает необходимым и требует работы эффективной разведывательной службы, охватывающей весь мир», — написал Гувер министру юстиции 29 августа. ФБР «вполне подходит для такой работы, — утверждал Гувер. — Фактически, как вы знаете, программа Специальной разведывательной службы, осуществляемая Федеральным бюро расследований в Западном полушарии, была полностью успешной»[194].

6 сентября Гувер сильнее забарабанил в дверь президента, отправив ему краткое письмо, в котором были две описки, которые, по Фрейду, выдавали его гнев. Разругав «планы Донована на создание своей династии»[195] и «его убийственные секреты», Гувер потребовал принять решение.

Он его получил. Трумэн уволил Донована 20 сентября и закрыл Управление стратегических служб. В конце лета 1945 года Соединенные Штаты оказались без разведки.

На следующий день Гувер лично вложил свой план в руки министра юстиции и убедил его немедленно послать его президенту. Он был озаглавлен «План ФБР по созданию секретной разведывательной службы Соединенных Штатов, охватывающей весь мир»[196] и делал Гувера непререкаемым надзирателем за национальной безопасностью Соединенных Штатов.

Под руководством Гувера агенты ФБР должны были шпионить за Советами за границей и внутри страны; их работа должны была подвергаться анализу разведчиками-аналитиками из Государственного департамента. Гувер должен будет согласовывать свои секретные операции с министром обороны и госсекретарем. Он хотел, чтобы президент знал, что деление американской разведки на зарубежную и внутреннюю приведет к беде. Он уже начал посылать Трумэну разведывательные сводки, включая стостраничные доклады о подрывной деятельности дюжины иностранных посольств в Соединенных Штатах.

2 октября 1945 года Гувер послал в Белый дом особого агента, чтобы убедиться в том, что президент Трумэн прочитал его предложение. Он осмотрительно выбрал Мортона Чайлза — сына давнего друга президента; Трумэн знал Чайлза с младенчества. «Я был у президента Трумэна около 35 минут, — написал Чайлз в тот день в рапорте Гуверу. — Мы подробно обсудили участие Бюро в ведении разведывательной деятельности в Западном полушарии и целесообразность распространения юрисдикции Бюро на весь мир»[197].

Чайлз сразу же понял, что президент не знает о предложении Гувера. Если он и видел его, то не прочитал. «У меня была возможность полностью объяснить ему план и методы действий Бюро, а также причины, по которым Бюро следует расширить сферу своих операций в мире, — доложил Чайлз. — Он выразил озабоченность в отношении того, что разведывательная организация, охватывающая весь мир, может заработать репутацию гестапо».

Уже не первый раз на слуху Гувера его людей сравнивали с нацистами. Впервые он услышал об этом от президента.

Трумэн обратился к самым опытным специалистам в Госдепе и министерстве обороны, чтобы найти новое направление для разведки и национальной безопасности США. 20 ноября дюжина таких специалистов собралась в позолоченных покоях госсекретаря. Под председательством заместителя госсекретаря Дина Ачесона переговоры мало что решили, за исключением того, что «президент прямо заявил, что действия ФБР не должны выходить за границы Соединенных Штатов»[198].

На этом заседании молча сидел человек, который был весьма заинтересован в будущем американской разведки, — Алджер Хисс из Управления по особым политическим делам Госдепа. Восходящая звезда американской дипломатии, Хисс находился в Ялте, когда Рузвельт, Черчилль и Сталин пытались набросать план послевоенного устройства мира. Он был коммунистическим агентом в правительстве Соединенных Штатов на протяжении десяти лет.

В тот же день руководители внешней разведки в Москве получили будоражащее экстренное сообщение от их резидента в Лондоне. «Американцы в настоящее время ведут расследование в отношении другой советской разведывательной организации в США»[199], — докладывал Ким Филби, старший офицер разведки Великобритании и советский «крот». Филби нашел эту секретную информацию в телеграмме от Уильяма Стивенсона — главы британской разведки в Вашингтоне. Безупречным источником информации Стивенсона был директор Федерального бюро расследований.

Гувер изложил это дело неделей позже, представив президенту, министру юстиции и госсекретарю поразительный семидесятистраничный совершенно секретный доклад. Его досье под заголовком «Советский шпионаж в Соединенных Штатах» было датировано 27 ноября 1945 года. В нем называлось много имен. Одним из названных был Гарри Декстер Уайт, который трудился не покладая рук, копируя планы для Международного валютного фонда и Всемирного банка по поручению министерства финансов Соединенных Штатов. Другим был Алджер Хисс, который помогал создавать структуру Организации Объединенных Наций. Гувер сообщал президенту, что двое главных интеллектуалов-создателей американских планов послевоенного устройства мира — шпионы коммунистов.

Президент не придал значения сообщению Гувера. Он редко читал досье ФБР и служебные записки по национальной безопасности. «Президент Трумэн не был человеком, который ценил или понимал разведку, — сказал Карфа Делоуч, доверенный помощник Гувера. — Он считал Гувера своим врагом и обращался с ним соответственно»[200].

Теперь директор и президент стали непримиримыми врагами. Их политическая борьба превратилась в войну за национальную безопасность Соединенных Штатов. Гувер проработал при семи начальниках со времен Первой мировой войны и никогда не стоял перед президентом как враг. Он втайне получил исключительные полномочия от Франклина Рузвельта на ведение политической войны в Америке и намеревался использовать их независимо от того, знал об этом Трумэн или нет.

Гувер был убежден, что президент — слабое звено в цепочке власти. Он полагал, что ему самому придется возглавить генералов, политиков и американский народ в войне с коммунизмом. Он видел в ФБР самую мощную силу в Америке в борьбе не на жизнь, а на смерть на внутреннем фронте.

Перед мысленным взором Гувера была большая карта. Его разведка не ограничивалась границами США. Угрозы, с которыми он сталкивался, шли из Берлина в Нью-Йорк, из Москвы в Нью-Мексико, из Токио на Гавайи. Он полагал, что Советы планируют нанести внезапный удар по Соединенным Штатам, а американские коммунисты станут их ударными частями. Он должен был распространить разведывательную сеть и власть Вашингтона по всему земному шару, чтобы защитить Соединенные Штаты. Его полем боя был весь мир.

Глава 17. Проба сил

В конце 1945 года Гувер начал заполнять папку с секретными разведданными. Он делал единственные в своем роде экземпляры донесений своих помощников, посланных ему, и писал свои мысли на полях, нажимая на авторучку и выписывая каракули синими чернилами. Оттиск начальной буквы его имени — Г превращал его слова в приказы.

Читать его написанные от руки замечания — все равно что слушать, как он думает вслух. Его гнев носил личный и политический характер, он был едким и безжалостным, лающим и кусающим. Его мысли парили высоко, и у него были приступы, когда он издавал шипящие звуки. Его чувство юмора было саркастическим, иногда обидным. Его знания были огромны, хотя мышление — узко.

Эти папки заполнялись на протяжении двадцати семи лет. Фактически они являются дневником Гувера и составляют его тайную историю холодной войны. Прежде всего, они выявляют его постоянный страх, что Америка может проиграть войну с коммунизмом.

В 1946 и 1947 годах Гувер вел сражения на трех фронтах. Он боролся за власть американской разведки. Он воевал за то, чтобы убедить руководителей Америки в том, что холодная война может длиться всю их оставшуюся жизнь. И он начал вести политическую войну с президентом.

Гувер пришел в ярость, когда узнал о планах Трумэна назначить нового директора Центральной разведывательной службы, который будет заявлять о своих правах на руководство операциями ФБР по выявлению шпионов и предателей. «Совершенно невыполнимо», — написал он министру юстиции Тому Кларку 15 января 1946 года. Это «погубило бы любое существующее ведомство, включая Федеральное бюро расследований»[201]. Министр юстиции возразил на такую прямоту. Гувер открыл ответный огонь: «Я совершенно не разделяю взгляды А. Г. <…> Уступка может в конечном счете привести даже к еще большим трудностям. Г.».

К огромному ужасу Гувера, 24 января 1946 года президент выбрал контр-адмирала резерва военно-морских сил Сиднея Сауэрса — стойкого приверженца Демократической партии из Миссури — на пост первого директора Центральной разведывательной службы[202]. На импровизированной церемонии в Овальном кабинете Трумэн дал Сауэрсу черный плащ, черную шляпу и небольшой деревянный кинжал и посвятил его в начальники рыцарей плаща и кинжала. На следующий день Гувер вызвал Сауэрса к себе в кабинет в штаб-квартире ФБР, и вскоре адмирал уже «ел у него с рук». «Он хотел, чтобы стало понятно: он намерен в большой степени рассчитывать на ФБР в плане советов и консультаций»[203], — написал Гувер своим ближайшим помощникам. Он внес адмирала в свой список полезных мелких сошек.

Сам Гувер не мог провалить план действий, который воплотился в Центральном разведывательном управлении. Но он делал все возможное, чтобы защитить свою власть. Он пошел в Пентагон, чтобы проконсультироваться с генералом Дуайтом Эйзенхауэром — самым могущественным человеком среди американских военных. Гувер доказывал, что Трумэн собирается погубить американскую разведывательную сеть с помощью новой Центральной разведывательной структуры. «Генерал Эйзенхауэр поинтересовался, как это повлияет на Федеральное бюро расследований»[204], — записал Гувер. Директор Бюро ответил, что, «похоже, ФБР придется отойти от операций за рубежом». Эйзенхауэр «выразил удивление и настоящую озабоченность». Гувер добавил генерала в свой список могущественных союзников.

«Непосредственное проникновение»

Не сумев помешать формальному введению в должность директора Центральной разведывательной службы, Гувер проник в только что созданное разведывательное управление и занялся в нем вредительством.

Гуверу позвонил полковник Билл Куинн с просьбой помочь ему в создании нового центрального разведывательного корпуса для тайных операций и ведения шпионской работы. Полковник столкнулся с жестким противодействием со стороны действующих военных, которые сказали ему, что его организация кишит коммунистами. В ФБР имелись досье, полные слухов о том, что Центральная разведывательная служба нанимает на работу «красных».

Держа в руке фуражку, Куинн пошел к Гуверу. Вот как полковник вспоминал об этом:

— Что вы хотите, чтобы я сделал? — спросил Гувер[205].

— Господин Гувер, — сказал Куинн, — вот простой ответ на ваш вопрос: выяснить, есть ли в моей организации коммунисты.

— Что ж, мы можем это сделать, — согласился Гувер.

— Пока вы делаете это негласно, не могли бы вы проверить их на причастность к криминалу?

— Хорошо.

— Прежде чем мы решим, как это сделать, для потомков и для максимального сотрудничества я хотел бы попросить вас прислать мне представителя, который стал бы вашим посредником в контактах с моей организацией.

При этом Гувер чуть не выпал из кресла, как вспоминал полковник. «Я знаю, что творилось в его голове, — рассказывал Куинн. — Он, вероятно, думал: «Боже мой, этот парень напрямую просит, чтобы проникли в его организацию».

Куинн только что пригласил Гувера шпионить за его шпионами. Такая связь была проникновением. Ты пожимаешь руку собеседника правой рукой, а левой обчищаешь его карман.

Бюро изучило политическую лояльность десятков офицеров Центральной разведывательной службы, многие из которых были взяты туда именно из-за своих российских или восточноевропейских корней, что делало их подозрительными в глазах Гувера. Первые три директора Центрального разведывательного управления просили Гувера дать им опытных офицеров ФБР, обеспечить практическое обучение сотрудников, предоставить официальные донесения, имена и описать характер надежных осведомителей и завербованных иностранных агентов. Гувер испытывал удовольствие, отклоняя их просьбы.

В нем теплилась обида на то, что его не допустили к разведывательной системе, охватывающей весь мир. Он стремился вновь обрести свое исключительное положение.

«Время какой-то истерии»

По просьбе Гувера адмирал Сауэрс написал президенту Трумэну 17 апреля 1946 года: «Крайне необходимо, чтобы Федеральному бюро расследований было разрешено продолжать осуществлять свои функции по обеспечению безопасности… в странах Западного полушария — Лондоне, Париже, Риме, Маниле, Токио и американской зоне Германии. Миссия обеспечения безопасности, которую оно выполняет, может быть проиллюстрирована канадским расследованием в Оттаве, которое затрагивает также и Соединенные Штаты, и Англию»[206].

«Канадское расследование» должно было начать разоблачать масштабы советского шпионажа в атомном арсенале Америки.

Дело началось с недобросовестности тридцатишестилетнего лейтенанта Красной армии Игоря Сергеевича Гузенко, который был одним из сталинских шпионов в канцелярии советского военного атташе в Оттаве (Канада). Он был шифровальщиком, который занимался секретными телеграммами и шифрами. Однажды вечером он выбросил два черновых варианта зашифрованных сообщений в Москву. Уборщица, которая отвечала за режим безопасности, нашла скомканные сообщения и доложила об этом послу. Наказанием за нарушение правил безопасности в сталинской секретной службе были ссылка в Сибирь или смерть. Гузенко собрал все секретные телеграммы, которые смог унести, и бежал, спасая свою жизнь. Он провел три дня в бегах, прежде чем убедил офицеров канадской Королевской конной полиции защитить его.

Атташе по юридическим вопросам от ФБР в Оттаве участвовал в допросе Гузенко. Вскоре Гувер послал семьдесят пять агентов заниматься этим делом.

Дело Гузенко вскрыло четыре факта: Оттава была командным центром советской шпионской сети во всей Северной Америке. Советы внедрили шпиона в Госдепартамент. Британский физик-ядерщик по имени Алан Нанн Мей проник в Манхэттенский проект по заданию Москвы. Кража секрета атомной бомбы была первоочередной задачей советской разведки.

Еще один перебежчик из мира советской шпионской сети теперь был в руках ФБР. Его имя было Элизабет Бентли; она была преданной американской коммунисткой. Впервые она попыталась наладить контакты с ФБР в 1942 году, но Бюро не поверило ей на слово. Она путано объясняла, почему перешла на сторону врага.

«Она была настоящей сумасшедшей, — сказал специальный агент ФБР Джек Данахай, который не один год работал с этим делом. — У нее были фанатики-любовники — фашисты в Италии и коммунисты в Соединенных Штатах»[207]. Когда она обратилась в ФБР, «она старалась очаровать каждого агента в конторе, с которым разговаривала… Нас это беспокоило. Но, послушайте, осведомителей мы находили не в монастырях, знаете ли».

В Бюро всегда были сомнения в отношении Бентли. Она была алкоголичкой, но обладала хорошей памятью, когда была трезвой. Ее история была странной, но вот что было правдой: Бентли была тайным агентом, служившим в сети советских шпионов. Она назвала имена — всего восемьдесят, хотя ни один из этих людей не попал в тюрьму за шпионаж и лишь двое были осуждены за какое-то преступление.

Гувер решил принять признания этой эксцентричной отступницы.

Ее откровения позволили ФБР начать выявлять очертания советской разведывательной сети, которая на протяжении двенадцати лет старалась проникнуть в правительство Соединенных Штатов. После того как ФБР поверило в честные намерения Бентли, Гувер откомандировал 227 агентов на это расследование. Но он уже поделился сутью этого дела со своим британским коллегой-разведчиком в Вашингтоне. Это сообщение было передано в Лондон, а затем отправлено в Москву благодаря Киму Филби.

Советы быстро предупредили Филби об опасности. Они приказали большей части своих разведчиков с военных времен покинуть Соединенные Штаты и оборвали связь со многими из своих сетевых агентов. Когда сотрудники ФБР начали искать советских шпионов, они обнаружили, что пытаются поймать арканом тени.

Президент Трумэн прочел следующий доклад Гувера Белому дому 29 мая 1946 года с недоверием.

«В Вашингтоне существует разветвленная советская шпионская сеть»[208], — написал Гувер в «личном и конфиденциальном» сообщении президенту и министру юстиции. «В нее вовлечен ряд высокопоставленных правительственных чиновников, имена которых будут приведены ниже». Некоторые имена в списке поражали. Среди подозреваемых были заместитель госсекретаря Дин Ачесон и бывший помощник министра обороны Джон Дж. Макклой — два столпа американского истеблишмента, антикоммунистические взгляды которых никогда не ставились под сомнение.

Министр юстиции и этому не поверил. «Это было время какой-то истерии»[209], — сказал Кларк. Но он учился принимать власть тайной разведки Гувера всерьез. Он обнаружил, что Гувер и за ним ведет наблюдение. «Когда бы ни приходила обо мне в министерство какая-нибудь уничижительная информация, они помещали ее в ту папку, — сказал Кларк. — Это было возмутительно».

«Нам следует помериться силами»

Гувер продолжал пытаться убедить Белый дом в том, что сталинские шпионы стремятся украсть у Америки секрет атомной бомбы. Его побуждал к этому начальник разведки ФБР Мики Лэдд — сын американского сенатора из Северной Дакоты. Лэдд призывал к тотальной, открытой войне с коммунизмом, включая массовые аресты и задержания людей, подозреваемых в подрывной деятельности, в рамках контрразведывательной деятельности. Лэдд хотел внести каждого из приблизительно 80 тысяч членов Коммунистической партии Соединенных Штатов в тайный «алфавитный указатель безопасности» ФБР. Оказавшись однажды занесенными в него, они могли быть арестованы по ордеру на массовые аресты «в случае крайней необходимости»[210].

Гувер согласился. Не сообщая о существовании «алфавитного указателя безопасности», он сказал министру юстиции генералу Кларку, что ФБР собирается «более интенсивно проводить расследование деятельности коммунистической партии» и «составить список всех членов коммунистической партии и тех лиц, которые были бы опасны в случае разрыва дипломатических отношений с Советским Союзом»[211]. В самых простых выражениях Гувер написал, что политический кризис может привести к необходимости «немедленно задержать большое количество американских граждан».

Война Гувера с Белым домом углубилась. Он просил денег, чтобы нанять еще сотни людей для ведения сбора информации о советской шпионской сети и подрывной деятельности коммунистов. Вместо этого Трумэн убрал шестьсот агентов Гувера — почти каждого седьмого с переднего края борьбы ФБР с коммунизмом — как было отражено в первом проекте бюджета, который он послал в конгресс. ФБР не сталкивалось с таким сокращением с тех пор, как Гувер стал его директором. Гувер отреагировал на это урезание приказом своим зарубежным агентам возвращаться на родину.

8 июля 1946 года Гувер велел своим агентам в Латинской Америке и Карибском бассейне немедленно сворачивать свою деятельность. Он пообещал новому директору Центральной разведки генералу Хойту Ванденбергу год на гладкий переходный период. Но к концу лета ФБР оставило после себя лишь пустые кабинеты и рассерженных послов.

«Действуйте быстро и убирайтесь как можно скорее»[212], — скомандовал он. Через семь недель почти все сотрудники ФБР уехали из Центральной Америки и Карибского бассейна; вскоре их не стало и в Южной Америке. «Все следственные досье, незаконченные и закрытые, были сожжены»[213], — доложил в штаб-квартиру помощник Гувера С. Х. Котенок Карсон, когда свернул все операции в Мексике, Гватемале, Коста-Рике, Никарагуа, Сальвадоре, Гондурасе, Венесуэле, на Гаити и Кубе.

Гувер отправился в Белый дом и предложил закон. Если президент хочет, чтобы ФБР перестало заниматься разведывательной деятельностью за рубежом, если он хочет поставить во главе ее директора Центральной разведки, пусть он это и получит.

Но никому из сотрудников, когда-либо работавших в Бюро — действующих, ушедших в отставку, первоклассных, третьесортных, — не будет позволено работать во вновь созданном Центральном разведывательном управлении, как сказал Гувер начальнику штаба адмиралу Лихи. Адмирал посоветовал генералу Ванденбергу «избегать задевать господина Гувера»[214]. Но когда Ванденберг предложил создать всемирный реестр иностранных контактов, Гувер предупредил своих ближайших помощников: «Тщательно отслеживайте любые и все директивы этой организации, так как я думаю, что она опьянена властью и будет втихомолку хвататься за все»[215]. Когда Гувер увидел проект нового закона, который давал директору Центральной разведки больше власти, он написал: «Строители империи… увековечивают свое нынешнее уродство и еще больше вторгаются в гражданскую и внутреннюю сферы»[216].

Отказ Гувера работать с только что созданным ЦРУ был на грани неповиновения. Его открытое сопротивление Государственному департаменту было близко к бунту. Злостное решение Гувера грозило стать «главным ударом эффективности нашей безопасности и разведывательной деятельности»[217], — написал заместитель госсекретаря Ачесон. Гувера это не удержало. Он почти объявил войну Белому дому.

«Думаю, нам следует помериться силами»[218], — написал он Мики Лэдду.

Его гнев на нежелание президента начать решительную войну с коммунизмом стал беспощаден. Он начал обращаться к членам сената и палаты представителей с ходатайствами дать ему власть защитить Америку от «угрозы проникновения иностранных агентов, идеологий и военного завоевания»[219]. Его взгляды на эту угрозу были столь незыблемы, что они начали влиять на либералов в Вашингтоне, а через них и на самого президента.

Гувер создавал политическую культуру холодной войны в Соединенных Штатах.

Глава 18. «Красный фашизм»

26 сентября 1946 года советник Белого дома Кларк Клиффорд и его помощник Джордж Элси представили Трумэну секретный доклад, в котором говорилось о необходимости готовиться к войне с Советами. Они исходили из работы Гувера и ФБР, когда делали наброски плана Армагеддона[220].

Они сказали Трумэну, что ему нужно готовиться к третьей мировой войне, в которой будет задействовано атомное и биологическое оружие. Врагом был советский диктаторский режим, стремящийся к завоеванию мира, которому помогали тайно действующая разведывательная служба и американское подполье. Каждый американский коммунист, писали они, был потенциальным шпионом и бойцом на стороне Москвы. В ту неделю Трумэн записал в своем дневнике: «Красные, жулики и «розовые из гостиной»[221] (лица, проповедующие взгляды радикального толка в пустых беседах во время приемов и коктейлей. — Пер.), похоже, спелись и начинают становиться опасными для государства. Боюсь, что они составляют диверсионный фронт дядюшки Сталина».

В ноябре 1946 года впервые после депрессии республиканцы одержали полную победу на выборах и получили большинство в сенате и палате представителей. Их избирательные кампании задали новый антикоммунистический тон, смысл которого состоял в том, что американцы должны выбирать между «коммунизмом и республиканизмом».

Политическая риторика республиканцев напрямую исходила из сорокастраничной брошюры, опубликованной Торговой палатой Соединенных Штатов, 400 тысяч экземпляров которой были отпечатаны и розданы по всей стране. Она была озаглавлена «Коммунистическое проникновение в Соединенные Штаты». Ее основную идею проповедовали с политических трибун и церковных кафедр по всей стране. Ее автором был отец Джон Ф. Кронин — балтиморский священник, имевший много приверженцев в католических рядах ФБР. Свой материал для нее он черпал напрямую из секретных и конфиденциальных досье Бюро, включая отрывки из докладов Гувера Белому дому. Отец Кронин дружески относился к одному новому члену VIII Конгресса по вопросам коммунистической угрозы, который приехал в столицу из Калифорнии в январе 1947 года.

Ричарду Милхаусу Никсону было 34 года, и это был политик, обладавший высоким интеллектом, огромным честолюбием и едва проклюнувшимся, но бездонным талантом к интригам. Выходец из скромной семьи, он поднялся благодаря огромному труду, питавшемуся бесплодными мечтами. За десять лет до того, как Никсон приехал в Вашингтон, чтобы дать присягу в палате представителей, он еще учился на юридическом факультете и подал заявление о приеме на работу в ФБР. Ответа на него он так и не получил. Но он высоко ценил свои связи с Бюро в течение следующей четверти века. В феврале 1947 года отец Кронин помог ему завязать первое знакомство с сотрудниками ФБР. Он лично информировал Никсона о расследованиях, которые вело ФБР в отношении американских коммунистов и советских шпионов, знакомил его с агентами, которые специализировались на охоте за «красными», и стал секретным каналом связи Никсона с Бюро.

В начале своей деятельности в конгрессе Никсон принял участие в работе Комитета палаты представителей по антиамериканской деятельности. Его председателем был Дж. Парнелл Томас — республиканец из Нью-Джерси, вульгарный выскочка, который вскоре оказался в тюрьме по обвинению в коррупции. Такие эксцессы в Комитете были печально известны. Еще в 1939 году проводимое им захватывающее расследование в киноиндустрии шло очень вяло, когда к нему подключилась кудрявая малютка Ширли Темпл, член коммунистической партии. Но теперь профессиональными кадрами комитета были бывшие сотрудники ФБР и бывшие члены партии, досье которых являлись секретом и чрезвычайно избирательной историей американского коммунизма. Взаимодействие его сотрудников с Бюро стало одной из самых мощных сил в политике холодной войны.

«Зловредный и пагубный образ жизни»

26 марта 1947 года комитет собрался, чтобы выслушать публичные показания Дж. Эдгара Гувера. Это был грандиозный момент в жизни Гувера. Ему было 52 года, он руководил ФБР почти четверть века. Он был лицом антикоммунизма в Америке.

В этот день Гувер поссорился с высшей властью. На протяжении следующей четверти века до самого дня своей смерти он будет подчиняться указам президента, когда сочтет нужным. Его показания были актом неповиновения администрации Трумэна, заявлением о том, что Гувер встал в ряды самых сильных врагов президента в конгрессе.

Он оказывал влияние на власть президента. За пять дней до этого, после нескольких месяцев давления со стороны Гувера Трумэн подписал указ о начале самого крупного правительственного расследования в истории Америки — Федеральной программы проверки лояльности и безопасности. ФБР должно было проверить биографии более 2 миллионов правительственных служащих и начать глубокое изучение личной жизни и политических взглядов более чем 14 тысяч из них. Эта программа не выявит ни одного советского шпиона в правительстве. Но охота на нелояльных лиц распространилась на всю политическую систему Америки.

Гувер теперь сказал конгрессу и американскому народу, что коммунистическая партия, побуждаемая мечтами Советской России о мировом господстве, роет ходы к социальным и политическим структурам Соединенных Штатов с целью добиться краха Америки и что администрация Трумэна не принимает эту угрозу всерьез. «Коммунизм на самом деле не политическая партия, — заявлял он. — Это образ жизни — зловредный и пагубный образ жизни. Это состояние сродни болезни, которая распространяется, подобно эпидемии; и, как во время эпидемии, нужен карантин, чтобы помешать ей заразить нацию»[222].

Коммунистическая партия — в теории — могла выглядеть как несущественная сила в американской политике; по словам Гувера, в ней было 74 тысячи членов. Но, сказал он, ее влияние бесконечно больше: «На каждого члена партии есть десять других, которые готовы, хотят и способны вести партийную работу. Здесь кроется величайшая угроза коммунизма, ведь это люди, которые проникают и подвергают коррупции различные сферы американской жизни».

Гувер сказал, что слишком мало американцев «обладает энтузиазмом, рвением, упорством и трудолюбием, чтобы узнать об этой угрозе «красного» фашизма. Я действительно боюсь за человека либеральных и прогрессивных взглядов, которого одурачили и ввели в заблуждение настолько, что он стал действовать сообща с коммунистами. Признаюсь, что испытываю опасения, пока коммунисты способны привлекать на свою сторону исполнителей для осуществления своей пагубной деятельности… Я испытываю страх, пока школьные советы и родители терпят ситуацию, когда коммунисты и сочувствующие им люди под прикрытием учебной свободы могут обучать нашу молодежь своему образу жизни… Я действительно боюсь, пока в трудовые коллективы проникает вирус коммунизма, оказывает на них влияние или пропитывает их… Я боюсь за наш народ, который по неведению может принять отравляющие пилюли коммунистической пропаганды».

Гувер объявил о своей политической поддержке Комитета по антиамериканской деятельности и его членов в войне с коммунизмом. Теперь они стали одной командой. ФБР тайно собирало улики с целью «безжалостного судебного преследования» подрывных элементов. Комитет делал свой самый большой вклад благодаря гласности — то, что Гувер называл «публичным разоблачением сил, которые угрожают Америке».

Гувер и Никсон встретились с глазу на глаз в тот день на слушаниях и отлично поладили. Никсон спросил, где американские коммунисты представляют наибольшую опасность. Гувер указал ему на подрывную деятельность в студенческих городках, радиоэфире, киноиндустрии и, прежде всего, внутри самого правительства.

Поведение Никсона произвело на Гувера большое впечатление.

«Кто этот молодой человек? — спросил Гувер давнего друга после слушаний. — Похоже, он будет для нас полезен»[223].

Глава 19. Неожиданное нападение

Президент все больше и больше убеждался в опасности коммунистической угрозы. Но он также с огромной настороженностью относился к Дж. Эдгару Гуверу. «Очень сильно настроен против ФБР, — сделал в своем дневнике запись советник Белого дома Кларк Клиффорд 2 мая 1947 года о беседе с Трумэном. — Хочет быть уверенным, что держит ФБР в подчинении»[224].

Трумэн чувствовал, что Гувер ведет «какие-то диктаторские действия», по словам министра финансов Джона Снайдера — давнего друга и политического наперсника президента. «Полагаю, что таково было общее ощущение г-на Трумэна — что г-н Гувер создал в ФБР Франкенштейна»[225].

Гувер знал, что думает президент. Он умело использовал свое знание, когда продолжал свою борьбу за контроль над американской разведкой. Он искусно выкручивал руки высокопоставленным членам конгресса, когда они рассматривали новый Закон о национальной безопасности весной и летом 1947 года[226].

Законопроект предлагал объединить американские военные службы под эгидой Пентагона; поручить министру обороны руководство армией, военно-морскими силами и военно-воздушными силами с ядерным оружием; учредить новый Совет национальной безопасности для координации военных, разведывательных и дипломатических полномочий в Белом доме и создать первую постоянную разведывательную службу Соединенных Штатов мирного времени. «Разведка стара как мир, — начал Гувер. — Она всегда у нас была, и она будет у нас до тех пор, пока братство людей не станет реальностью». До той поры Соединенным Штатам придется иметь постоянную и профессиональную разведывательную службу, установленную законом. Он сказал, что никто не подготовлен лучше для управления ею, чем он сам.

Гувер признал «беспокойство и опасения ответственных руководителей», которые нуждаются в информации о намерениях и возможностях Советского Союза и его союзников. Он сказал, что удовлетворит их нужды. Он будет контролировать разведданные, собранные за рубежом агентами ФБР, дипломатами и военными. Эксперты Государственного департамента в Вашингтоне будут анализировать эту работу. Бюро будет продолжать охоту за иностранными шпионами и прослушивать телефонные разговоры коммунистов об их планах в Соединенных Штатах.

Хорошая разведка могла предотвратить еще один Пёрл-Харбор. «Будущее нападение может быть нацелено на американскую территорию, — сказал Гувер. — Его катастрофические последствия можно свести к минимуму с помощью разведки, которая будет предупреждать нас и тем самым давать нам возможность подготовиться. Современные успехи науки и ее приложения к военной области являются предупреждением о том, чего мы можем ожидать, но этого недостаточно: мы должны подготовиться, вооружившись знанием о том, когда, где и как на нас будет совершено нападение. Мы можем сделать это, только охватив разведкой весь мир».

Гувер сказал: «ФБР могло бы обеспечить охват разведкой всего мира силами приблизительно 1200 служащих, что будет предположительно стоить 15 миллионов долларов в год». Он подчеркнул, что по контрасту с этим планом план для ЦРУ предполагал до 3 тысяч служащих с годовыми затратами 60 миллионов долларов. Гувер осудил предложение для ЦРУ как всего лишь «грезы мечтательных, но непрактичных строителей империи».

Контр-адмирал Роскоу Хилленкоттер только что стал третьим директором Центрального разведывательного управления за четырнадцать месяцев. (Гувер и его помощники встречались с адмиралом и нашли его «очень откровенным в своих высказываниях о том, что он ничего не знает»[227] о своей новой работе.) Гувер доказывал, что разведка должна быть «профессией, а не просто пребыванием на другой должности»; приглашение для руководства разведывательной деятельностью военных на год-другой было «несправедливым для нации». Больше всего, по утверждению Гувера, Америка не хочет, чтобы Центральное разведывательное управление возглавил призрачный царь, который стал бы руководить разведывательными операциями Соединенных Штатов, оценивать собранные секреты и выносить решение о работе агентов ФБР, работающих за границей.

Гувер завершил свой тайный брифинг, сыграв на страхах президента перед тайной полицией. «К счастью для нас, — сказал он, — больше нет ужасного примера того, что может случиться из-за создания одной огромной централизованной суперорганизации, которая и ведет расследования, и судит, как немецкое гестапо».

«Это трагедия»

Гувера обошел соперник, красноречие которого вознеслось еще выше. Аллен Даллес был главным протеже Дикого Билла Донована, звездой юридической фирмы Донована на Уолл-стрит и братом Джона Фостера Даллеса — «теневого» госсекретаря от Республиканской партии. Попыхивая своей трубкой, он давал вежливые, изысканные и фактически скользкие показания на закрытых слушаниях конгресса по Закону о национальной безопасности 27 июня 1947 года.

Даллес заявил, что проект нового ЦРУ хорош. В США имелся «исходный материал для создания величайшей разведки в мире»[228], — сказал он. Несколько дюжин опытных людей за границей должны были с этим справиться. «Я не верю в крупную организацию, — сказал он. — Она должна быть небольшой. Если она станет большим спрутом, она не будет хорошо функционировать… Деятельность этой службы не должна ни бросаться в глаза, ни быть слишком засекреченной и малопонятной, как любят предполагать детективы-любители. Для успеха требуется лишь упорный труд, проницательность и здравый смысл».

Месяц спустя, 26 июля, президент Трумэн подписал Закон о национальной безопасности, по которому ФБР не получило новых полномочий вести холодную войну, директору же ЦРУ их было дано много.

С того дня Гувер начал следить за ЦРУ, прослушивать телефонные разговоры его сотрудников, заподозренных в сочувствии коммунистам или склонности к гомосексуализму. Читая донесения о «полнейшей неразберихе» в Управлении, Гувер прокомментировал: «Трагедия в том, что истинное — фальшивое (притворное) — лицо ЦРУ не разоблачено».[229] Управление просило у ФБР людей, опытных в ведении шпионажа. Гувер согласился, надеясь и ожидая, что его люди будут его «засланными казачками» в ЦРУ. Немногие стали ими — слишком немногие, чтобы удовлетворить Гувера, — хотя один из них вскоре донес: «Если народ этого государства рассчитывает на ЦРУ в его нынешнем виде в том, что оно предотвратит еще одну катастрофу, подобную Пёрл-Харбору, то ему нужно прямо сейчас начинать копать себе укрытия».

Политическая война Гувера усиливалась с каждым месяцем. «Мне кажется пустой тратой времени вложение средств в эту организацию»[230], — написал он после того, как провел сотрудников ЦРУ по учебному центру ФБР. Он яростно отверг черновик текста учтивого письма, составленного его помощником, директору ЦРУ: «Будьте добры, выбросьте всю эту праздную болтовню. Мы знаем, что они в нас не нуждаются»[231]. Когда из ЦРУ спросили, что в ФБР известно о Коминтерне, Гувер закрыл тему: «Не тратьте на это время. У нас есть более насущные вопросы»[232].

Гувер быстро образовал альянс с новым министром обороны Джеймсом Форрестолом — воротилой с Уолл-стрит, который до этого руководил морским ведомством. 24 октября 1947 года Гувер главенствовал на заседании в Пентагоне, на котором присутствовали руководители ЦРУ, армейской и военно-морской разведки и президентского штаба национальной безопасности. Он сослался на «широко распространенную в настоящее время веру в то, что наша разведывательная группа совершенно некомпетентна»[233]. Он яростно напал на Госдепартамент из-за утечки из него информации о расследовании в Нью-Йорке большой коллегией присяжных дела коммунистической партии. Он объяснил подозрения ФБР в отношении влияния ученых «левого» толка, работающих в недавно созданной Комиссии по атомной энергии — гражданских лиц, осуществляющих контроль за самым смертельно опасным оружием Америки. Члены комиссии сказали ему, что в Америке ничего не знают о советской угрозе.

«Контрабандный провоз в Соединенные Штаты атомной бомбы»

На следующей неделе Гувер отправил устрашающее письмо Форрестолу. Он предупреждал о «контрабандном провозе в Соединенные Штаты атомной бомбы или ее частей, которые впоследствии можно будет собрать воедино»[234]. Он рисовал воображаемых шпионов из Москвы, провозящих компоненты бомбы в дипломатической почте, диверсантов, тайно собирающих их воедино, и террористов-смертников, взрывающих правительственные здания в Соединенных Штатах. Страх перед неожиданным нападением правил бал.

Предупреждение Гувера, сделанное в ноябре 1947 года, было первым предупреждением такого рода. На протяжении последующих десяти лет от него исходил постоянный поток сигналов тревоги относительно угрозы того, что террористы и шпионы готовят атомное, биологическое и химическое оружие для нападения на американские города — кошмар, который все еще преследует руководителей страны. Форрестол созвал секретную группу, которую он назвал Военным советом и которая объединяла военных и гражданских руководителей американских вооруженных сил, чтобы отреагировать на поднятую Гувером тревогу. Совет обратился к Ванневару Бушу — главному советнику правительства по науке — и Карлу Комптону — президенту Массачусетского технологического института, которые посоветовали президенту Трумэну сбросить атомную бомбу на Японию без предупреждения. Военный совет руководил чрезвычайно секретным проектом для оценки угрозы применения оружия массового уничтожения в качестве инструмента политического террора. Он исследовал «применение биологических реагентов» и «расщепляемых веществ» — грязную бомбу — и приступил к поиску «щита» от гибельного нападения, который продолжается и по сей день.

«Ваше письмо первым подсказало нам предпринять это исследование», — написал министр обороны Гуверу. «Ввиду главной ответственности Федерального бюро расследований за подготовку информации, которая имеет отношение к этой теме, — продолжал Форрестол, — готовность именно в этой области потребует самого тесного сотрудничества между двумя нашими организациями».

Определив угрозу как вопрос национального выживания, Гувер предпринял решительные действия и предъявил серию официальных обвинений руководителям Коммунистической партии Соединенных Штатов в заговоре с целью «уничтожения правительства с применением силы». Эти обвинения потребовали политического и юридического решения о том, что между Соединенными Штатами и Советами существует чрезвычайное положение и что американские коммунисты являются незаконными участниками холодной войны.

На первом судебном процессе были признаны виновными 11 лидеров коммунистической партии, которые получили тюремные приговоры сроком на пять лет. Шестеро из них отправились в тюрьму, пятеро сбежали от правосудия. За последующие месяцы еще 115 американским коммунистам по всей стране были предъявлены такие же обвинения. Девяносто три из них были осуждены. Все обвинения были предъявлены согласно Закону Смита от 1940 года, который запрещал членство в партии. Каждое дело основывалось на 1350-страничном документе, который Гувер представил в суд; это была новая версия дела, которое он вел со времен Первой мировой войны. Но теперь у него были свидетели. На протяжении пяти лет у Бюро был в партии двойной агент. Это был заурядный и тихий партийный функционер, который дал большой коллегии присяжных потрясающие показания на суде одиннадцати руководителей Коммунистической партии США. Со временем его история стала классическим черно-белым телешоу под названием «Я жил три жизни», которое начиналось с введения, знакомого целому поколению американцев: «Это история — фантастически правдивая история — Герберта А. Филбрика… обычного гражданина, высокопоставленного члена коммунистической партии, агента Федерального бюро расследований».

«В доме врага»

Дело Гувера против коммунистического заговора подкреплялось секретными доказательствами — несколькими досье из архивов советской разведки. Они прибыли из Арлингтон-Холла — старинной женской школы, расположенной на другом берегу реки Потомак неподалеку от Пентагона, которая теперь стала американским центром, где прилагались все усилия к тому, чтобы прочитать советские телеграммы, посланные во время и непосредственно после Второй мировой войны.

Армейская радио- и радиотехническая разведка Соединенных Штатов получила копии тысяч телеграмм военного времени, посланных Москвой своим аванпостам в Америке, включая Амторг — советскую торговую миссию, которая служила передним краем разведки с 1920 года[235]. Во время операции со взломом в 1944 году агенты ФБР незаконно проникли в контору Амторга в Нью-Йорке и украли большое количество сообщений на русском языке и их зашифрованных эквивалентов. Советские коды представляли собой пятизначные цифры, объединенные в пять различных криптографических систем. Предполагалось, что их используют лишь один раз, делая каждое сообщение уникальным; так что эти коды было невозможно взломать. Но советская разведка, подвергаясь огромному давлению, совершила грубый просчет во время войны. После того как Германия вторглась в Советский Союз и двинулась к Москве, советским шпионам по всему миру были разосланы дубликаты наборов шифров. Армейские дешифровальщики обнаружили несколько этих дубликатов шифров в октябре 1943 года. Повторение делало теоретически возможным расшифровать закодированные сообщения советских разведчиков и резидентов разведки — если будет найден принцип кодирования.

Мередит Гарднер был мастером этого тайного искусства. Гарднер работал с карандашом, блокнотом и перфокартами. Но знание было на подушечках его пальцев. Будучи на гражданке лингвистом, он быстро выучил русский и японский языки после того, как стал армейским дешифровальщиком в первые месяцы Второй мировой войны, когда ему еще не было 30 лет. В 1946 году Гарднер начал взламывать фрагменты советских разведсообщений, начав с сообщения двухлетней давности в Москву из Нью-Йорка; в одном отрывке на английском языке он с трудом разобрал имя между двумя русскими кодовыми группами. В один миг Гарднера озарило, что эти две кодовые группы должны означать «начало слова» и «конец слова». Он начал взламывать шифр. Он расшифровал другое сообщение военных времен в Москву, в котором фигурировали имена основных ученых, разрабатывавших атомную бомбу в Манхэттенском проекте. Советское кодовое слово для бомбы было Enormoz.

К маю 1947 года — через несколько недель после этого Гувер давал показания в Комитете конгресса по антиамериканской деятельности — Гарднер прочитал два сообщения, показавшие, что во последние месяцы Второй мировой войны у русских был шпион в министерстве обороны. Москва проникла в сердце военного ведомства. В тот момент генерал Картер У. Кларк — заместитель начальника армейской разведки поделился секретом взлома шифра с Гувером[236].

ФБР начало сотрудничать с армией в Арлингтон-Холле в июле 1947 года. Мередит Гарднер ежедневно работал вместе с талантливым тридцатилетним агентом ФБР Бобом Ламфером, который принес телеграммы, изъятые в Амторге мастерами негласного проникновения в помещения из Бюро. Их работа получила свое кодовое название — «Венона».

«Венона» было названием одного из самых засекреченных видов оружия США в холодной войне — такого засекреченного, что о нем не знали ни президент Трумэн, ни ЦРУ. В тех случаях, когда Гувер посылал разведывательные данные, полученные от «Веноны», своему начальству, они были «причесаны», из них была вымарана секретная информация, и приписывались они «чрезвычайно засекреченному источнику». Гувер распорядился: «Ввиду беспринципных методов работы ЦРУ и некоторых его сомнительных служащих мы должны быть в высшей степени осторожны. Г.»[237].

На протяжении почти пяти лет ФБР пыталось раскрыть глубину советского шпионажа. Бюро не выявило ни одного советского шпиона. Советские разведчики после Второй мировой войны легли на дно, предупрежденные об опасности своими агентами в англо-американском альянсе. Но теперь советские разведчики вновь активизировали свою деятельность в Соединенных Штатах, и ФБР начало улавливать слабые шевеления, подобные затухающим звукам шагов по темной улице. Гувер набрался такого же стоического терпения, какое было у советских разведчиков.

К лету 1948 года «Венона» накопила критическую массу расшифрованных советских кодов и сообщений — это были ключи к двадцатилетней истории советской шпионской сети в Соединенных Штатах. Расследование было на грани получения доказательств международного заговора с целью кражи у США секретов атомного оружия.

«Теперь у нас были десятки полностью расшифрованных сообщений, — вспоминал Ламфер. — Мы были в доме врага»[238].

«Испытание огнем»

На тот момент политическая власть Гарри Трумэна была на своей самой нижней отметке. «Я сейчас прохожу ужасное политическое испытание огнем, — написал Трумэн Уинстону Черчиллю 10 июля 1948 года. — У нас сейчас настали самые тяжелые времена. Вы можете с удовлетворением взирать на свой огромный вклад в ниспровержение нацизма и фашизма в мире. Так называемый «коммунизм» — наша следующая большая проблема. Надеюсь, мы сможем решить ее без «крови и слез», которых нам стоили те две»[239].

Трумэн поставил слово «коммунизм» в кавычки. Гувер писал его жирным шрифтом.

Гувер умел работать под покровом секретности. Теперь он выбрал известность. Точно так же, как однажды он использовал кинофильмы, чтобы завоевать власть и поднять репутацию ФБР во время войны с гангстерами в 1930-х годах, теперь он использовал политиков, газеты и телевидение в войне с коммунизмом. Его стратегия не имела ничего общего с обеспечением правопорядка. Его свидетели были ненадежными; информация, собранная при помощи несанкционированного прослушивания телефонных разговоров и противозаконных электронных устройств, — неприемлемой; прочитанные сообщения советских разведчиков были слишком секретными, чтобы ими делиться.

Но Гувер знал, как использовать разведку в качестве инструмента в политической войне. Он предоставил мощное оружие республиканцам и охотникам за «красными» в конгрессе, которые, в свою очередь, нанесли сокрушительный удар по президенту и демократам.

Он отправил Лу Николса, который руководил отделом ФБР по связям с общественностью и служил связующим звеном между Гувером и конгрессом, на встречу с сотрудниками Комитета по антиамериканской деятельности палаты представителей (HUAC) и Подкомитета по расследованиям сената. Николс принес кипу секретных папок ФБР для служебного пользования. Он назвал конгрессменам и членам комитетов имена двух осведомителей ФБР. Его работа не была тайной в Вашингтоне: специализирующийся на сенсационных разоблачениях журналист по имени Дрю Пирсон вскоре сообщил, что Николс влетал в штаб-квартиру Комитета по антиамериканской деятельности и вылетал из нее, «как оживший воланчик»[240].

31 июля 1948 года Элизабет Бентли предстала перед HUAC. Она не была идеальной свидетельницей. ФБР много лет считал ее ненадежной; с 1942 по 1944 год ее заявления относительно советской разведки ложились в ящик, где находились досье сумасшедших. Ее показания нельзя было использовать в суде ввиду ее неуравновешенности и алкоголизма. Любой суд, основанный на ее показаниях, привел бы к «оправданию при весьма затруднительных обстоятельствах»[241], — предупреждал один из помощников Гувера.

Тем не менее Гувер отправил ее в конгресс. Она подробно рассказывала о своей работе тайного агента советской разведки во время Второй мировой войны. Она назвала имена (всего 32), в том числе заместителя министра финансов Гарри Декстера Уайта, семи сотрудников штаб-квартиры Управления стратегических служб Дикого Билла Донована, включая личного помощника Донована Данкана Чаплина Ли, и сотрудников администрации Рузвельта из числа военных в Белом доме. И хотя многие ее показания основывались на слухах, это было первым публичным разоблачением того факта, что американское правительство знало о том, что в него проникли советские шпионы. И это знание шло от Гувера.

На следующий день Комитет вызвал старшего редактора «Тайм» по имени Уиттакер Чамберс.

Чамберс часто говорил под присягой правду, но не всю. Он рассказывал свою историю ФБР и заместителю госсекретаря А. А. Берли более шести лет назад. Тогда ФБР выслушало Чамберса с недоверием. Гувер и его люди просто не могли поверить словам человека, который когда-то был преданным коммунистом. Теперь поверили.

Чамберс был взъерошен, глаза — красны. Его рассказ был захватывающим. Он вступил в коммунистическую партию в 1925 году и был агентом советской разведки в течение шести лет в 1930-х годах. Он сказал, что Советы внедрили своих шпионов в высшие круги администрации Рузвельта. Одним из них был Лоуренс Дагган[242] — начальник отдела Латинской Америки Госдепартамента США, принимавший участие в создании Специальной разведывательной службы ФБР. Другим был Алджер Хисс — еще один выдающийся деятель Госдепартамента, который теперь руководил фондом Карнеги за мир во всем мире. Председателем фонда был Джон Фостер Даллес, который стал бы следующим госсекретарем, если бы республиканцы выиграли президентские выборы в ноябре.

Утром 3 августа 1948 года главный следователь Комитета палаты представителей по расследованию государственной измены и подрывной деятельности против США Роберт Стриплинг отвел Чамберса на закрытое слушание, чтобы начать допрос. Первый вопрос: был ли Чамберс, «являясь членом коммунистической партии, осведомлен о так называемой шпионской группе, которая была организована или функционировала в Вашингтоне?».

«Нет, не был»[243], — ответил Чамберс.

Это была наглая ложь. Но когда Комитет собрался в то утро на публичное заседание, перед толпой репортеров и фотографов в помещении для заседаний Бюджетного комитета палаты представителей — крупнейшей публичной арене на Капитолийском холме, Чамберс изменил свои показания. Он сказал, что входил «в подпольную организацию Коммунистической партии Соединенных Штатов Америки» с 1932 по 1938 год. Он назвал восемь членов этого кружка. Самым узнаваемым именем было, несомненно, имя Алджера Хисса.

«Целью этой группы в то время был не шпионаж, — сказал Чамберс. — Его изначальной целью было проникновение коммунистов в американское правительство. Но шпионаж был, безусловно, одной из его конечных целей». Это был решающий момент. Проникновение и незримое политическое влияние были безнравственны, но, вероятно, не противозаконны. Шпионаж был предательством, традиционно наказывавшимся смертью».

Это различие уловили самые умные члены HUAC. В тот день конгрессмен Ричард Никсон задавал Чамберсу самые острые вопросы. Он знал, какие вопросы нужно задавать, потому что знал на них ответы. Он изучал папки ФБР на протяжении пяти месяцев благодаря Дж. Эдгару Гуверу. Никсон начал свою политическую карьеру в погоне по следам Хисса и скрытых коммунистов Нового курса.

Трумэн высмеивал охотников за «красными» вроде Никсона и осуждал преследование Хисса. Но он ни разу публично не критиковал Гувера. Он не посмел бы.

«Он не выполнял приказы Трумэна»

Это был опасный момент в американской демократии. Гувер больше не слушал президента.

«Гувер сделал свое дело, — сказал Стивен Спингарн — руководитель армейской контрразведки, недавно назначенный советником по безопасности Белого дома. — Он не выполнял приказы ни Трумэна, ни кого-то другого, и меньше всего — министра юстиции Соединенных Штатов»[244].

Министр обороны Форрестол настаивал на том, чтобы президент дал Гуверу полномочия по обеспечению в стране правопорядка и ведению разведки — сделал его царем тайной полиции. Белый дом упирался. «Это противоречило всей нашей традиции, — сказал Спингарн. — Это можно было делать в странах, где господствовали коммунисты и фашисты, но нельзя — в Соединенных Штатах»[245].

Гувер противостоял министру юстиции Кларку по вопросу полномочий ФБР задерживать тысячи американских граждан, подозреваемых в политической нелояльности, в случае серьезного кризиса в отношениях с Советским Союзом. Теперь, когда была выявлена общая картина советской разведывательной деятельности в Соединенных Штатах, доказывал Гувер, час кризиса близок.

«Мы начали ссориться, — сказал министр юстиции, — по вопросу о «коммунистической инфильтрации»[246].

С самых первых дней создания ФБР существовало понимание, что министр юстиции должен знать, что делает Бюро. Таким образом, знал бы и президент. Но когда Гувер потерял доверие к Белому дому, он стал чрезвычайно замкнутым. Он скрывал разные вещи. В сфере национальной безопасности он предпринимал действия, выходившие за рамки закона и Конституции.

Теперь Гувер составлял планы на крупнейшие репрессивные акции в отношении американских коммунистов, включавшие массовые аресты и помещение подозреваемых в политической нелояльности в военные тюрьмы на военных базах, тайную тюремную структуру для американских граждан и приостановление действия закона о неприкосновенности личности. Помощник Гувера по национальной безопасности Мики Лэдд начал разрабатывать детальную «программу арестов коммунистов»[247] в октябре 1948 года, включая «проект соглашения с министром сухопутных войск» о содержании арестованных на военных базах в Нью-Йорке, Сан-Франциско, Лос-Анджелесе и их окрестностях, откуда те должны были отправиться в федеральные тюрьмы. По этому соглашению офицеры ФБР, ЦРУ и армейской разведки должны были делить между собой обязанности по проведению тысяч и тысяч допросов.

Прошло почти два года, прежде чем Гувер официально не проинформировал Белый дом и Национальный совет безопасности: «На протяжении нескольких месяцев представители ФБР и министерства юстиции составляли план действий на случай чрезвычайной ситуации, когда возникла бы необходимость арестовывать и задерживать людей, потенциально угрожающих внутренней безопасности страны»[248]. Аресты должны были начаться в военное время, в случае критической ситуации, национального кризиса, «угрозы вторжения» или «мятежа». По этому плану президент должен был подписать указ, приостанавливающий действие закона о неприкосновенности личности, и дать указания ФБР начать массовые облавы по всей стране. Министр юстиции должен был послать президенту «основной ордер», приложенный к «Алфавитному указателю безопасности», о существовании которого Гувер в конце концов проинформировал президента. «На протяжении долгого времени ФБР накапливало имена, устанавливало личности и род деятельности отдельных людей, — писал Гувер. — Этот алфавитный указатель сейчас содержит приблизительно 12 тысяч имен людей, из которых приблизительно 97 процентов являются гражданами Соединенных Штатов». Это число в конечном счете удвоится. «План требует, чтобы каждому арестованному было предъявлено обвинение и предоставлена возможность индивидуального слушания дела, — рекомендовал Гувер Белому дому. — Процедура слушания не будет связана правилами дачи свидетельских показаний».

Гувер составил планы заполнения исправительных центров во время чрезвычайной ситуации в стране, и конгресс в 1950-х годах тайно профинансировал создание шести таких лагерей[249]. Но ни один президент в годы холодной войны серьезно не рассматривал вопрос о массовом лишении свободы людей, подозреваемых в ведении подрывной деятельности. Это сделал первый президент, пришедший к власти в XXI веке.

Гувер, подобно своим соотечественникам-американцам, предполагал, что губернатор штата Нью-Йорк республиканец Томас Э. Дьюи будет избран президентом в ноябре 1948 года. Дьюи, создавший себе репутацию борца с преступностью, был бы первым консерватором в Белом доме на памяти целого поколения. Гувер действовал закулисно в поддержку Дьюи, который разделял взгляды Гувера на чрезвычайную ситуацию, которая стояла перед Соединенными Штатами. Гувер надеялся, что новый президент даст ему новые полномочия, возможно сделав его министром юстиции и позволив сохранить руководящий пост в ФБР.

Трумэн выглядел беспомощным и политически исчерпавшим свои возможности по мере приближения выборов. Отправившись через штат Индиану на поезде в длительную предвыборную агитационную поездку за четыре недели до выборов, Трумэн мельком увидел в журнале «Ньюсуик» результаты опроса пятидесяти самых известных в Америке политических обозревателей. Они в один голос предсказывали: Дьюи одержит победу над Трумэном[250]. Каждый опрос общественного мнения и каждый эксперт говорили о том же. Гувер лег спать в ночь перед выборами, будучи уверенным в таком исходе.

В 11:14 в среду 3 ноября 1948 года весь мир облетело краткое сообщение: Трумэн неожиданно одержал крупнейшую победу в истории президентских выборов в Америке. Всего лишь 33 тысячи голосов избирателей в Калифорнии, Иллинойсе и Огайо дали бы Дьюи победу.

Когда Гувер услышал эту весть, он покинул свой кабинет в штаб-квартире ФБР и не возвращался в него две недели. Отдел ФБР по связям с общественностью говорил прессе, что у Гувера воспаление легких. Он просто исчез.

Глава 20. Паранойя

Соединенные Штаты были самой мощной державой на Земле весной 1949 года. «Она охватывает мир, как Колосс, — написал в тот год один британский историк. — Ни одна другая держава ни в какой период истории человечества не обладала таким разнообразным или огромным влиянием на другие государства»[251]. Британская империя рухнула. Советы потеряли в войне 27 миллионов человек. Китай находился в хаосе, когда армия коммунистов шла к его столице. Германия и Япония были разгромлены и оккупированы. У Соединенных Штатов была половина всемирных материальных ценностей, половина промышленного производства, две трети машинного парка и единственный в мире ядерный арсенал. Тем не менее еще до окончания войны США потеряли свою монополию на атомную бомбу, и с этой потерей в высшие круги правительственной власти пришло чувство огромной опасности.

Гувер узнал, что советские разведчики проникли в ЦРУ, Пентагон, министерство юстиции и само ФБР.

Год начался с будоражащего прорыва «Веноны». В пятнадцати расшифрованных сообщениях советских разведчиков военного времени говорилось о некой женщине, работавшей в 1944 году в отделе борьбы с экономическими преступлениями министерства юстиции в Нью-Йорке. В 1945 году она переехала в Вашингтон и заняла другую должность в министерстве юстиции — гораздо лучшую, с советской точки зрения. Она работала в отделе регистрации иностранных агентов и в сотрудничестве с ФБР отслеживала политических агентов иностранных государств.

У нее был псевдоним Сима. «Она производит впечатление очень серьезной, скромной, вдумчивой молодой женщины, идеологически близкой к нам»[252], — доложил ее вербовщик из КГБ.

ФБР быстро определило, что только одна женщина в министерстве юстиции подходила под краткую характеристику Симы. Ее звали Джудит Коплон, и у нее был допуск к секретным документам ФБР в папках иностранных агентов, предоставлявших массу информации о преследовании советских разведчиков и американских коммунистов.

Гуверу нужно было выбрать стратегию, чтобы использовать ее против этой женщины. Бюро действовало быстро. Оно находилось внутри действующей советской шпионской сети и наблюдало за происходящим.

Первыми появились записи прослушивания разговоров Коплон из дома, с работы, из дома ее родителей и нью-йоркской квартиры русского, которому она звонила, — Валентина Губичева, сотрудника ООН, но явно советского шпиона. Пятьдесят агентов работали круглосуточно, прослушивая и записывая разговоры. Затем Боб Ламфер из ФБР «поставил капкан». Он состряпал фальшивый документ, из которого следовало, что доверенное лицо Амторга — советского торгового представительства в Нью-Йорке — осведомитель ФБР, и запустил его, как крючок с наживкой, в поток документов, которые Коплон просматривала на работе в министерстве юстиции. Она украла его.

ФБР подслушало разговор Коплон, в котором она планировала поездку в Нью-Йорк с целью повидаться с Губичевым. Агенты пошли к заместителю министра юстиции Пейтону Форду за ордером на арест. Он сказал им, что у них нет достаточных доказательств, что Коплон можно арестовать, только если поймать ее в момент передачи секретных документов агенту иностранного государства. 3 марта 1949 года Коплон села на поезд, идущий в Нью-Йорк. За ней последовала группа агентов ФБР. Коплон и советский шпион увидели, что за ними хвост. Она не передала ему документы. ФБР тем не менее их арестовало без ордера.

Коплон предстояло пережить два суда: один в апреле по обвинению в краже секретов в Вашингтоне; второй в ноябре по обвинению в шпионаже в Нью-Йорке. Оба они оказались катастрофой для Гувера и ФБР.

Коплон была шпионкой, вне всякого сомнения. Но ФБР нарушило закон, стараясь осудить ее. Оно незаконно прослушивало ее телефонные разговоры с адвокатом. На первом суде специальный агент ФБР, стоя на трибуне для свидетелей, отрицал, что телефон Коплон прослушивался, — ложь, которая позже была разоблачена.

Затем, к смятению Гувера, судья принял в качестве доказательств рапорты ФБР, в которых были упоминания о поиске информации о группе советских шпионов, охотившихся за секретом атомной бомбы, что было угрозой секретности проекта «Венона».

Чтобы защитить секреты ФБР от разоблачения в суде, 29 июля 1949 года Гувер учредил новые внутренние меры безопасности. Они стали известны как «июньская почта» — новый тайник для хранения документов о прослушивании телефонных разговоров, электронных прослушивающих устройствах, незаконных проникновениях в помещения, несанкционированных действиях секретных спецслужб и потенциально взрывоопасных донесениях из самых засекреченных источников. «Июньская почта» не хранилась и не регистрировалась в центральном хранилище документов ФБР, а находилась в потайной архивной комнате, далеко от любопытных посторонних глаз.

В штаб-квартире ФБР был издан приказ уничтожить «все административные записи в Нью-Йоркском филиале» — ссылка на записи прослушанных телефонных разговоров Коплон — «ввиду близости ее суда». На письменном приказе стоит примечание синими чернилами: «О.К. — Г.»[253].

Несмотря на усилия Гувера, о прослушивании телефонных разговоров стало известно на втором суде — было осуществлено проникновение еще в один уровень секретности ФБР. Тогда тот же агент ФБР, который солгал на первом суде, признался, что сжег записи прослушанных телефонных разговоров.

Коплон признали виновной, но этот вердикт не устоял. Судья Ленид Хэнд, который принял апелляцию Коплон, отверг приговор, требовавший двадцати пяти лет тюрьмы. Он публично осудил Гувера — редкое событие в американской юриспруденции. По словам сотрудника ФБР Боба Ламфера, который вел расследование, Гувер пришел в ярость из-за «всего этого дела Коплон, особенно в связи с отменой признания ее виновной»[254]. Судья напомнил ФБР, что запрет Верховного суда на прослушивание телефонных разговоров по-прежнему действует на территории страны. Этот запрет был основан на «соображениях морали и общественного благополучия». Арест без предъявления ордера был незаконным. Доказательство, полученное в ходе незаконного ареста, недопустимо, это «плод ядовитого дерева». Судья Хэнд также написал, что защита должна была получить право установить личность «конфиденциального осведомителя» ФБР в этом деле. Этим источником, разумеется, была «Венона», а это был самый большой секрет американской разведки.

ФБР снова поймали на нарушении закона. Впервые со времен облав 1920 года юристы, ученые и журналисты открыто поставили под вопрос полномочия, которыми пользовался Гувер. Почти все согласились с тем, что ФБР следует иметь возможность прослушивать телефонные разговоры при расследовании предательства, шпионажа и саботажа. Разумеется, прослушивание телефонных разговоров поможет ловить шпионов. Но этому же способствовало и вскрытие корреспонденции, обыски в домах и служебных кабинетах, кражи документов и установление прослушивающих устройств без юридической санкции — все эти обычные для ФБР операции были незаконными. Даже на пике холодной войны свободное общество по-прежнему неодобрительно смотрело на тайную полицию.

«Поэтому и Россия знает»

Гувер усилил давление на своих агентов, занимавшихся проникновением в секреты советской разведывательной сети. КГБ заметил надвигающуюся охоту на людей благодаря своим хорошо подготовленным шпионам в американской и британской разведслужбах.

Американские охотники на шпионов регулярно консультировались с Питером Дуайером — главным представителем британской разведывательной службы МИ-6 в Вашингтоне. В августе 1949 года Дуайер переслал несколько недавних расшифровок «Веноны» руководителям британской разведки в Лондоне.

Среди них было советское сообщение пятилетней давности, в котором содержалась дословная цитата натурализованного британского подданного — ведущего ученого-ядерщика по имени Клаус Фукс, работавшего в Манхэттенском проекте. Из нее явствовало, что Фукс был советским агентом в Лос-Аламосе в то время, когда Америка совершенствовала бомбу. Будучи первоклассным физиком-теоретиком и несгибаемым коммунистом, бежавшим из гитлеровской Германии, он оказался самым лучшим источником секретных разведывательных данных по атомной бомбе и ее более мощному преемнику — водородной бомбе — для советских шпионов. Будучи проинформированными к 7 сентября 1949 года об уликах против Фукса, англичане попытались решить, как арестовать и признать его виновным, не раскрывая «Венону» как источник своих знаний[255].

20 сентября ЦРУ выпустило отчет, в котором говорилось, что Советы, вероятно, не создадут атомное оружие еще в течение четырех лет. Три дня спустя президент Трумэн объявил миру, что у Сталина бомба есть. Американские самолеты зарегистрировали радиоактивные осадки после секретного испытания Советов. Маятник ужаса качнулся.

Гувер послал своих агентов по всей стране, чтобы они допросили ученых, которые работали с Фуксом. Американцы торопили англичан преследовать его в судебном порядке. Он наконец раскололся 31 января 1950 года после нескольких недель интенсивных допросов в Лондоне. Гарри Трумэн публично решил — чуть ли не в тот же самый час — создавать водородную бомбу. Решение президента совпадало с предупреждением Гувера о том, что Фукс пользовался почти безграничным доступом к секретам Лос-Аламоса, включая долгосрочные исследования по водородной бомбе.

«Фукс знал о водородной бомбе столько же, сколько и любой американский ученый; поэтому и Россия знает»[256], — сообщило ФБР после его признания.

ФБР отчаянно пыталось найти остальных членов шпионской группы, которая украла секреты бомбы. Но британские дипломаты препятствовали Бюро в допросе Фукса до тех пор, пока ему не вынесли официальный приговор. Гувер назвал эту отсрочку произволом, особенно потому что именно англичане рекомендовали Фукса для Манхэттенского проекта. Прошли драгоценные недели, прежде чем сотрудники ФБР допросили шпиона. Фукс многое утаил в своих ответах относительно технологического скачка от атомной к ядерной бомбе. Но Бюро получило то, что хотело: неопровержимое установление личности тайного агента, который связывал Фукса с советским разведывательным подпольем в США.

Его звали Гарри Голд, и агентом советской разведки в Соединенных Штатах он был пятнадцать лет. Его имя значилось в досье ФБР с 1947 года. Агенты из нью-йоркского отделения Бюро провели беседу с Голдом, и он охотно признал, что является частью сети русских агентов еще с военного времени. «Но после того контакта с Голдом прошло три года»[257], — сказал спецагент ФБР Дональд Шэннон. Запись беседы была отправлена в штаб-квартиру ФБР, подшита в дело и забыта.

К своей большой досаде, Гувер обнаружил, что ФБР не обращало внимания на свои собственные документы в отношении Клауса Фукса четыре года. Это были переводы на английский язык захваченных документов немецкой армии, которые находились в распоряжении ФБР со времени окончания Второй мировой войны, когда Фукс все еще шпионил для Советов в Соединенных Штатах. Из них явствовало, что Фукс был хорошо известен как «коммунист относительно высокого уровня».

Вина лежала на выдающемся, но чудаковатом руководителе контр разведывательных операций ФБР Уильяме К. Харви. В 1947 году Гувер уволил его за пьянство, и тогда он пошел работать в ЦРУ. Очевидность этого оставалась незамеченной до тех пор, пока Фукс не признался.

«Обратите внимание, — написал Гувер начальнику отдела национальной безопасности 16 февраля. — Мы не можем терпеть такую небрежность»[258].

«Что есть у противника»

В КГБ точно — что необъяснимо — знали, как будет разворачиваться дело после признания Фукса. Там предсказывали, что Фукс выдаст Голда, а Голд — цепочку советских шпионов и связных, которые пытались заполучить секреты американской атомной бомбы. В КГБ сокрушались: «Что есть на них у противника — это не только их неопровержимое участие в нашей работе, но и доказательства того, что они передавали нам секретные материалы по атомной бомбе»[259]. «Противником» было ФБР.

Это знание КГБ получил от советского шпиона по имени Уильям Вайсбанд. Он находился в штаб-квартире «Веноны» в Арлингтон-Холл пять лет.

Многое в биографии Вайсбанда и сегодня остается загадкой, включая место его рождения — Александрия в Египте? Одесса в России? — и год, когда он впервые приехал в Соединенные Штаты Америки. Он, вероятно, учился в школе Коминтерна имени Ленина в Москве в начале 1930-х годов. Он бегло говорил по-русски, без акцента — по-английски и свободно — по-арабски. К 1936 году он работал связным для советской разведки в Нью-Йорке. В 1938 году он стал американским гражданином. Он вступил в армию Соединенных Штатов и служил в радиотехнической разведке в Англии, Италии и Северной Африке.

Вайсбанд пришел работать в Арлингтон-Холл в качестве русского переводчика в 1944 году. Он был общительным и чрезвычайно приветливым. «В Холле у него была репутация любителя прогулок. Он прогуливался по окрестностям, болтал с людьми и собирал слухи, — гласит секретная история этого дела, подготовленная Агентством национальной безопасности. — Он также умел попадать в круг лиц, которым предназначались документы, не касавшиеся непосредственно работы его отдела. Будучи чрезвычайно коммуникабельным человеком, Вайсбанд имел широкий круг друзей…»[260] О его свадьбе после войны говорили как о «Кто есть кто в армейской шифровальной службе». Его жена тоже работала в Арлингтон-Холле.

С февраля 1948 года он присылал в Москву массу разведывательных данных о «Веноне». Москва немедленно сменила шифры. Советы «осуществили ряд оборонительных мер, которые привели к значительному снижению эффективности американской дешифровальной службы», — говорится в кагэбэшном досье Вайсбанда. За шесть недель до испытаний первой советской атомной бомбы он сообщил, что американская разведка «внезапно больше не смогла читать наши зашифрованные телеграммы»[261].

Тайная история Агентства национальной безопасности подхватывает эту историю. «ФБР начало систематизировать факты» о том, почему «Венона» стала буксовать. Бюро «с ошеломлением узнало в 1950 году о том, что Вайсбанд был принят на работу в Арлингтон-Холл» в качестве начальника отдела, работающего с советскими телеграммами. Он был арестован, но ничего не сказал. Он отбыл год в тюрьме за презрение к суду после того, как отказался давать показания перед большой коллегией присяжных. Потом он работал в Вашингтоне и его окрестностях — продавал автомобили и присматривал за квартирами еще шестнадцать лет до своей смерти.

Это внедрение советского агента парализовало продвижение проекта «Венона». На протяжении последующих трех десятилетий Соединенные Штаты не могли читать самые засекреченные советские сообщения. Можно было только оглядываться назад и пытаться расшифровать старые телеграммы 1940-х годов.

ФБР так и не узнало, что Вайсбанд рассказал русским. История Агентства национальной безопасности заключает: «Его дело вселило некую паранойю в профессионалов».

Эта паранойя затронула ФБР. Гувер настаивал, чтобы ФБР создало и контролировало свою собственную систему тайной коммуникации. «Господин Гувер не был человеком, который доверял кому бы то ни было, — сказал Рональд М. Фургерсон — ведущий дешифровальщик Бюро. — Он боялся, что в Агентство национальной безопасности, которое производило криптографическое оборудование, мог проникнуть враг»[262].

Вайсбанд прорыл ход в американскую разведку снизу вверх. Теперь другой советский шпион проник в нее сверху вниз.

Гувер был с самого начала убежден, что ЦРУ будет легкой добычей для советских шпионов. В октябре 1949 года в Вашингтон приехал учтивый и красноречивый новый сотрудник МИ-6, который со временем станет олицетворением страхов Гувера.

Ким Филби представился знаменитостям в ЦРУ и Пентагоне. Они посвятили его в свои самые секретные операции. Филби узнал о планах ЦРУ сбрасывать на парашютах русских и восточноевропейских эмигрантов и беженцев за железный занавес в качестве шпионов, диверсантов и ударных групп против Советского Союза и его союзников. Его предусмотрительность обрекла эти операции на провал и привела к гибели или пленению завербованных ЦРУ иностранных агентов. Он узнал все о контрразведывательной деятельности ФБР и англичан в «Веноне». Его донесения держали КГБ в курсе американских попыток проникнуть в советскую систему шифров, судьбы Клауса Фукса и угрозы членам разведгруппы, подбиравшейся к секретам атомной бомбы.

Филби свободно перемещался по коридорам Пентагона — учреждения, все еще находившегося в состоянии беспорядка через шесть месяцев после самоубийства министра обороны Джеймса Форрестола, который в состоянии психоза выпрыгнул из окна с большой высоты Военно-морского медицинского центра в Бетесде. Форрестол был самым сильным союзником Гувера в правительстве Соединенных Штатов. Его смерть углубила отчаяние Гувера по поводу американской разведки и ее способности встретить растущую советскую угрозу.

Когда Филби начинал поиски американских секретов, Гувер вел арьергардные бои с будущим директором Центрального разведывательного управления Алленом Даллесом. Будучи еще частно практикующим адвокатом, Даллес получил поручение от Пентагона провести совершенно секретное изучение плачевного состояния американской разведки. Он намеревался использовать свой доклад президенту в качестве средства подняться до руководителя ЦРУ. Даллес не консультировался ни с Гувером, ни в ФБР во время своей исследовательской работы, которая длилась в течение года, что было намеренным оскорблением. Когда Гувер с боем заполучил из Пентагона черновой экземпляр этого доклада, он увидел, что Даллес не признает данные Гуверу президентом полномочия в вопросах национальной безопасности.

«Это возмутительно, что ФБР оставлено за скобками»[263], — написал Гувер.

Даллес не ответил. После долгих усилий специальный агент ФБР получил новый бюджет ЦРУ от члена Комитета по ассигнованиям в палате представителей: он был спрятан в семи или восьми различных законопроектах Пентагона. О нем знали не более четырех членов конгресса. «Это самая шокирующая картина незаконных финансовых расчетов, которую я когда-либо видел»[264], — написал Гувер на служебной записке. А вот что было еще более шокирующим: ЦРУ тратило в пять с половиной раз больше, чем ФБР.

Гувер понимал, что ему нужно возобновлять свою битву за власть, чтобы бороться с коммунизмом.

Глава 21. «Похоже, что третья мировая война уже началась»

Летом 1950 года американцы поняли, что холодная война была настоящей и на кону стояло выживание человечества. ФБР Гувера вело упорную борьбу на внутреннем фронте: его сила чувствовалась в каждой ветви власти, каждом суде и каждом колледже в Америке.

24 июля 1950 года, через месяц после начала корейской войны, Гувер добился от президента Трумэна официального заявления, расширяющего полномочия ФБР в расследовании «дел о шпионаже, диверсиях, подрывных действиях и связанных с ними вопросов»[265], затрагивающих национальную безопасность Америки, — это были даже более широкие полномочия, чем директивы Рузвельта ФБР в военное время. Гувер стремился оправдать свои расширенные полномочия по-настоящему устрашающим докладом президенту 24 августа. Он предупреждал, что невидимая армия — десятки тысяч верных членов американского коммунистического подполья — готова вести сражение против Соединенных Штатов.

Он нарисовал подробную картину гибели американских городов от рук подрывников-смертников. Гувер приписывал свои предупреждения о террористическом холокосте «десяти солидным и весьма надежным осведомителям ФБР»[266]. Некоторые из его тайных свидетелей были бывшими членами коммунистической партии, которые давали свидетельские показания перед большой коллегией присяжных или в суде; другие были советскими разведчиками на протяжении двадцати лет и более. Так писал Гувер в своем докладе для Белого дома.

«Советские руководители будут использовать любые методы для достижения своей цели — полного господства в мире, — гласил доклад Гувера. — В случае конфликта между Соединенными Штатами и Советским Союзом каждый коммунист будет делать все возможное, чтобы нанести ущерб этой стране». Они будут проникать в военное ведомство, подстрекать к бунтам, начнут расовые беспорядки, примутся вставлять палки в колеса военной промышленности, подрывать экономику забастовками и диверсиями, захватывать радио- и телевизионные станции, чтобы закачивать пропаганду в глаза и уши людей. Американские коммунисты внимательно изучили «главные промышленные центры Соединенных Штатов, — заявил один осведомитель, — включая стратегические пункты, которые должны быть захвачены или уничтожены в случае войны».

Самое худшее Гувер приберег напоследок: «Советский Союз без колебаний сбросит атомные бомбы на любую цель, даже если такая атака будет самоубийственной». Гувер мысленно видел «самолеты-самоубийцы с атомными бомбами» и «крупномасштабное нападение десантников-смертников, вооруженных небольшими бомбами или другими разрушительными устройствами». Когда десантники приземлятся, им будут оказывать помощь американские коммунисты; а размах этого нападения, как его представлял себе Гувер, был связан с его утверждением о том, что миллионы русских детей обучаются парашютному делу.

Атомные бомбы и компоненты водородной бомбы можно было провезти в Соединенные Штаты контрабандой, подготовить к работе и «взорвать с помощью дистанционного управления или отдельных людей, готовых пожертвовать собой» — членов американского коммунистического подполья. В докладе говорилось, что «20 тысяч преданных членов коммунистической партии, включая ее ядро» — те самые люди, которых Гувер внес в свой «Алфавитный указатель безопасности», подозреваемые, которых он хотел запереть в тюрьме во имя национального выживания, — «готовы без колебаний выполнять инструкции советского правительства» в час войны или кризиса.

Представления Гувера о «ядерных» камикадзе и подростках — самоубийцах-подрывниках, падающих с неба, должны были стать ударом дубины по мозгам членов правительства США. Его апокалиптические сценарии звучали как научная фантастика, но они действительно отображали его самые большие страхи.

Они также описывали угрозу, которая могла встать перед ФБР: политическую мобилизацию американских коммунистов в военное время.

Гувер точно выбрал время для представления своего доклада в Белый дом. Неделей раньше большая коллегия присяжных в Нью-Йорке осудила шпионов, охотившихся за секретами атомной бомбы, которые помогали передавать секреты Манхэттенского проекта в Москву. 17 августа 1950 года официальное обвинение против Юлиуса Розенберга было жестким. Суд присяжных счел доказательства неопровержимыми. Судья тоже. Американский народ тоже.

23 сентября 1950 года конгресс принял Закон о внутренней безопасности. В нем содержались положения, которых Гувер требовал на протяжении десяти лет. Законы, дававшие характеристику шпионажу и диверсии, были расширены и укреплены. Граждане, занимавшиеся подрывной деятельностью, теперь подлежали заключению в тюрьму по политическим мотивам. Коммунистические и родственные им организации должны были получить регистрацию во вновь созданном Совете по контролю над подрывной деятельностью. Новый министр юстиции Дж. Говард Макграт решил, что Закон о внутренней безопасности дает «Алфавитному указателю безопасности» Гувера официальную поддержку с его положениями о превентивном задержании, предложениями отсрочки действия конституционной защиты и растущим списком, насчитывающим более 20 тысяч американцев. Теперь «Указатель» Гувера был узаконен и стал обычной частью американского истеблишмента национальной безопасности. Он оставался действующим на протяжении еще двадцати одного года.

1950 год принес много безрадостных дней президенту Трумэну. Самым мрачным из них было 1 ноября.

Утром новый директор ЦРУ генерал Уолтер Беделл Смит прибыл с кратким сообщением: солдаты коммунистического Китая вступили в корейскую войну. Отчеты ЦРУ сильно недооценивали размах нападения. 300 тысяч китайских солдат пошли живой лавиной, в которой погибли тысячи и тысячи американских солдат. Они чуть не сбросили американцев с гор в море. За ними стоял новый диктатор Китая — председатель Мао Цзэдун. Американские генералы предполагали, что Сталин поддерживает Мао, агрессивно выставляя напоказ свою недавно созданную атомную бомбу.

Во второй половине дня необычная волна зноя охватила Вашингтон; столбик ртути поднялся до отметки 85 градусов. Трумэн прилег вздремнуть в Блэр-Хаус (особняк в центре Вашингтона, используемый в качестве временной резиденции для особо почетных гостей президента США. — Пер.), расположенном через дорогу от Белого дома. Особняк президента разрушался и был на реконструкции. На тротуаре у двери Блэр-Хаус стояли два пуэрториканца; один из них был вооружен немецким пистолетом «люгер», а другой — немецким пистолетом «вальтер», и на двоих у них было шестьдесят девять боевых патронов. Они попытались огнем из пистолетов проложить себе дорогу в Блэр-Хаус и убить президента во имя независимости Пуэрто-Рико. Один из них погиб так же, как и один агент секретной службы. Второй убийца был арестован, осужден и приговорен к смерти. Трумэн заменил этот приговор пожизненным тюремным заключением. Поиски ФБР руководителей и последователей этого дела борьбы за независимость Пуэрто-Рико длились более пятидесяти лет.

28 ноября 1950 года, когда масштаб нападения Китая на Корею стал ясен, Трумэн созвал расширенное заседание Совета национальной безопасности. Теперь над миром нависла угроза третьей мировой войны с оружием массового уничтожения. Трумэн объявил в стране чрезвычайную ситуацию, утроил бюджет Пентагона, назначил генерала Эйзенхауэра Верховным главнокомандующим НАТО и отверг совершенно секретные призывы генерала Дугласа Макартура и Объединенного комитета начальников штабов обрушить весь американский арсенал атомных бомб на Китай и Маньчжурию. Но Трумэн сказал, что готов применить бомбу, если придется.

«Похоже, что третья мировая война уже началась, — написал Трумэн в своем дневнике 9 декабря. — Надеюсь, что нет, но мы должны противостоять всему, что бы ни случилось, и мы сделаем это».

«Двадцать лет предательства»

Следуя старым зацепкам, полученным от «Веноны», ФБР заподозрило, что в посольстве Великобритании в Вашингтоне имеется агент КГБ. В Бюро было известно лишь то, что это дипломат высокого ранга, а также его кличка — Гомер.

Англичане и американцы уже десять лет работали в разведке вместе, но Гувер никогда не был удовлетворен этим партнерством. Он презирал американских англофилов. Он смотрел с подозрением на английских спецов разведки. Его потрясала их скрытность в отношении расследования дела Гомера.

Высшие чины британской и американской разведок собрались одним теплым субботним вечером в апреле 1951 года в доме Кима Филби. Среди гостей были Джеймс Энглтон и Билл Харви из ЦРУ, Боб Ламфер и Мики Лэдд из ФБР, Роберт Маккензи и Джефф Паттерсон из британской разведки и взъерошенный гость дома Филби — английский дипломат по имени Гай Берджесс. Ужин был невкусным, напитков в избытке. Ветераны Второй мировой войны вплыли в 1950-е годы по морю алкоголя. Главный интеллектуал ЦРУ Энглтон любил в обед выпить с Филби, делясь подробностями американских и английских планов относительно диверсионных операций за железным занавесом. Он предсказывал, что Филби станет следующим главой британской разведки за рубежом.

Вечеринка закончилась плохо. Берджесс напился и вел себя буйно, провоцируя свары между американцами и их женами. Мики Лэдд из ФБР вслух удивлялся, почему под крышей дома Филби — выдающегося офицера британской разведки в Вашингтоне живет такой тип, как Берджесс.

Через несколько недель, 25 мая 1951 года, газеты по обе стороны Атлантики сообщили, что Берджесс и Дональд Маклин — начальник американского отдела в министерстве иностранных дел в Лондоне — исчезли вместе за железным занавесом. Маклин был первым секретарем посольства Великобритании в Вашингтоне в 1944 и 1945 годах.

Это и был Гомер.

Весть о его бегстве в Москву привез в Вашингтон начальник британской разведки за рубежом сэр Перси Силлитоу. Сэр Перси привез портфель, распухший от досье на Филби, Маклина и Берджесса, и поделился его содержимым с Гувером и ФБР. Эти трое британцев дружили двадцать лет, начиная со времен учебы в Тринити-колледже (Кембридж). В 1930-х годах все трое были коммунистами или социалистами. Досье содержали более открытые секреты: Берджесс был известен своими неразборчивыми гомосексуальными связями, Маклин — нетрадиционной сексуальной ориентацией, а Филби женился на австрийской коммунистке и советской агентессе. Все трое были алкоголиками. Все это было известно их начальству, и тем не менее их прикрывали и продвигали по службе. Маклин и Берджесс теперь находились в Москве, а Филби был отозван в Лондон. Гувер доказывал, что Филби — явно советский агент, который дал возможность Москве проникнуть в ЦРУ и Пентагон на самых высших уровнях. Сэр Перси вежливо не соглашался, не желая признавать, что человек такого ранга и воспитания, как Филби, может быть предателем.

Размышляя о жизни английских разведчиков в Кембридже в 1930-х годах, Гувер соединил их коммунистические убеждения с гомосексуальностью.

Эта связь казалась ему самоочевидной. Гомосексуальность и коммунизм были причинами немедленного увольнения с американской правительственной службы и устранения из большинства других сфер деятельности. И коммунисты, и гомосексуалисты вели тайную жизнь. Они обитали подпольными коммунами, использовали условный язык. Гувер, как и его ровесники, полагал, что и те и другие однозначно уязвимы к ловушкам на сексуальной почве и шантажу со стороны иностранных разведывательных служб[267].

Агенты ФБР стали бдительны к этой угрозе. «Советы знали тогда, что правительственный служащий, если он гомосексуалист, потеряет свою работу» [268], — сказал Джон Т. Конвей, который работал в отделе по борьбе с советской разведкой в вашингтонском филиале ФБР. Конвей расследовал дело одного чиновника Госдепартамента, заподозренного во встречах с молодым, белокурым, привлекательным офицером КГБ в баре. «Это было чертовски трудное задание, — сказал он. — Однажды вечером мы взяли его под наблюдение, и он подцепил молодого паренька, отвел его в свою квартиру и продержал у себя всю ночь. На следующий день мы смогли взять паренька и получить от него показания, и этот мужик из Госдепартамента потерял работу».

20 июня 1951 года, менее чем через четыре недели после раскрытия дела Гомера, Гувер расширил Программу выявления лиц с сексуальными отклонениями[269]. ФБР предупредило университеты, государственную и местную полицию об этой угрозе, стремясь изгнать гомосексуалистов из каждого правительственного учреждения, сферы высшего образования и правоохранительных органов. Досье ФБР на американских гомосексуалистов выросли до 300 тысяч страниц за последующие двадцать пять лет, прежде чем они были уничтожены. Потребовалось шесть десятилетий, пока в 2011 году гомосексуалисты не получили возможность служить в вооруженных силах Соединенных Штатов.

Затем Гувер постепенно расширил Программу ответственности — новую общенациональную кампанию, начатую тайно вес ной — летом 1951 года. По закону ФБР должно было делиться своими следственными досье только с исполнительной ветвью власти. Гувер уже пробил брешь в этой стене, передавая досье своим любимцам из числа членов конгресса. Программа ответственности начала поставлять губернаторам, мэрам и другим государственным и местным руководителям оружие для нападения на подрывные элементы в своих владениях. Местный специальный агент, ответственный за региональные отделы ФБР, служил посредником между Гувером и политиками страны. В течение последующих четырех лет Программа ответственности служила оружием чистки факультетов государственных университетов, колледжей и частных средних школ от сотен подозреваемых в «левых» взглядах до тех пор, пока ее секретность не была нарушена членом городской комиссии в области государственного образования, стремящимся к гласности. Обе программы — Программа выявления лиц с сексуальными отклонениями и Программа ответственности — привели к увольнениям несметного числа преподавателей по всей стране.

Гувер поднял вопрос о гомосексуализме во время своей первой встречи с директором Центрального разведывательного управления Уолтером Беделлом Смитом — армейским генералом с четырьмя звездочками на погонах, который был при Эйзенхауэре начальником штаба на протяжении Второй мировой войны. Генерал Смит заработал репутацию «топора» Айка (прозвище Эйзенхауэра. — Пер.) — острых зубов за мягкой улыбкой Айка. При Трумэне он служил послом США в Советском Союзе, встречался с глазу на глаз со Сталиным. Это был очень сильный и вспыльчивый человек, нетерпимый к недостаткам. Он и Гувер хорошо ладили друг с другом. У них было много общего.

Они собрались пообедать в неофициальной обстановке в номере гостиницы «Мейфлауэр». После дежурных любезностей Гувер поднял вопрос о гомосексуализме в рядах ЦРУ. «Генерал Смит казался сильно удивленным тем, что это так широко распространено, — написал Гувер. — Он поинтересовался, какой процент населения склонен к этому»[270]. Гувер пообещал прислать ему краткий обзор, составленный ФБР по публикации Альфреда Ч. Кинси «Сексуальное поведение самца человека», в котором говорилось, что один мужчина из десяти — гомосексуалист, что гораздо больше, чем полагали большинство американцев.

Гувер и генерал Смит были озабочены. Они полагали, что Советы проникли в ЦРУ. Все десантно-диверсионные операции, которые оно проводило за последние два года, шли не так, как надо. Сотни завербованных иностранных агентов ЦРУ были сброшены на парашютах на вражескую территорию, за железный занавес, и почти все они были схвачены или убиты. ЦРУ не продвинулось вперед в своей войне с коммунизмом за границей. ФБР тоже не объявило ни об одном новом деле, связанном с коммунистическими агентами.

Некоторые из этих неудач можно было списать на счет предательства Филби, но не все. Если у Советов все еще был свой человек в высших кругах американской разведки, то тогда секретные операции Соединенных Штатов можно было по-прежнему саботировать и внутри страны, и за рубежом.

Гувер решил, что ему нужно изменить то, как ФБР и ЦРУ работают вместе против Советов. Гувер назначил Сэма Папича из ФБР служить в штаб-квартире ЦРУ, а генерал Смит — Джима Энглтона работать вместе с ФБР. Папич, рожденный в Монтане и имеющий югославские корни, служил под прикрытием в Рио-де-Жанейро во время и после Второй мировой войны, выдавая себя за представителя компании «Дан энд Брэдстрит». Англтон, родом из Айдахо и получивший образование в Йельском университете, был во время войны американским шпионом в Италии. Эти два человека поддерживали связь между ФБР и ЦРУ на протяжении следующих двух десятилетий.

Энглтон вскоре стал начальником штаба контрразведки ЦРУ и отвечал за выявление советских шпионов. Он взял себе за правило изучать шпионские дела за прошедшие годы, пытаясь разгадать хитрости Советов за десятилетия. Он нашел узоры на ковре прошлого, которые немногие смогли увидеть; некоторые из них были невидимы невооруженному глазу и рациональному разуму.

Его вступление в должность начальника контрразведки было неожиданной удачей для Дж. Эдгара Гувера. Глубина дискуссий Энглтона с ФБР была поразительной; для Гувера он был самым лучшим источником информации о том, что происходит внутри ЦРУ. «Он всегда был готов помочь и, как вам известно, по своей инициативе давал значительную информацию, которая оказалась очень полезна для нас, — докладывал Папич. — Тот факт, что он общался с Бюро очень откровенно, без излишней таинственности, характерной для ЦРУ, сделало его человеком, который может работать с Бюро»[271].

Только 2 июля 1952 года Энглтон сказал ФБР, что передовые политические группы ЦРУ и пропагандистские организации по всей Европе «повсеместно открыты проникновению советских агентов»[272]. Он сказал, что КГБ, вероятно, насадил шпионов среди тысяч беженцев из Восточной Европы и выходцев из Белого движения, которых ЦРУ завербовало в Германии и Англии, пытаясь остановить Советы. Операции ЦРУ в Европе проводились с помощью политических ссыльных и «эмигрантов, которые использовали эту организацию, чтобы поживиться за ее счет», — сказал Энглтон. Он обронил, что командующий тайными операциями ЦРУ Фрэнк Уиснер, который уже тайком потратил сотни миллионов долларов, недавно запросил еще 28 миллионов, чтобы расширить свою зарубежную империю. Гувер написал синими чернилами: «Поразительно, что могут существовать такие расточительство и распущенность, и ничего с этим нельзя поделать».

Нужно было что-то делать. Национальная безопасность Соединенных Штатов висела на волоске и зависела от президентских выборов 1952 года. Гувер старался обеспечить генералу Эйзенхауэру пост президента Соединенных Штатов, а Ричарду Никсону — пост вице-президента. Республиканцы определились с выбором 11 июля. Демократы выбрали губернатора Адлая Стивенсона из Иллинойса 24 июля. У Гувера уже был под рукой рапорт на Стивенсона. Заместитель директора ФБР Мики Лэдд выудил из папок по лицам, имеющим сексуальные отклонения: «В соответствии с вашей просьбой прилагается служебная записка в отношении губернатора Стивенсона, который, по утверждениям, является гомосексуалистом»[273].

В час выдвижения Адлая Стивенсона в кандидаты на пост президента Лу Николсу из ФБР была отправлена докладная записка о кандидате от Демократической партии, который отвечал за связи с конгрессом и прессой. В ней содержалось краткое изложение сплетен, включая донесение детектива нью-йоркской полиции, который сообщал, что губернатор не только один из самых известных гомосексуалистов в штате Иллинойс, но и пользуется именем Аделина. Гувер убедился, что эти слухи дошли до Ричарда Никсона, Комитета по ведению предвыборной президентской кампании республиканцев и большого числа журналистов.

Выборы Эйзенхауэра и Никсона в ноябре 1952 года вместе с безоговорочной победой республиканцев в палате представителей и сенате положили конец двум десятилетиям власти демократов в Вашингтоне — периоду, который сенатор Джозеф Маккарти назвал «двадцать лет предательства». В начале тех двадцати лет Гувер возглавлял небольшую, слабую организацию, состоявшую из 353 специальных агентов, с бюджетом менее 3 миллионов долларов. Теперь он стоял во главе антикоммунистической армии, насчитывающей 6451 агента и 8206 человек вспомогательного персонала, с бюджетом 90 миллионов долларов.

Через несколько дней после своей победы Айк уверил Гувера, что хочет, чтобы тот руководил ФБР, пока он является президентом, и что в ближайшие годы у него будет полная поддержка Белого дома. Некоторых людей уважали в Вашингтоне больше; некоторых, возможно, боялись больше, но очень немногих.

Глава 22. Никакого чувства приличия

Теперь прямая телефонная линия соединяла Белый дом с домом Гувера. Эйзенхауэр звонил лишь иногда, но Никсон — дважды в день[274]: рано утром и поздно вечером.

Гувер расширил свое влияние на все закоулки растущего истеблишмента национальной безопасности. Как доложил Гувер введенному в должность 26 января 1953 года президенту, агенты ФБР теперь работают «ежедневно и индивидуально»[275] в Белом доме, Пентагоне, канцелярии министра обороны, Объединенном комитете начальников штабов, Агентстве национальной безопасности, ЦРУ, Государственном департаменте, конгрессе, шести посольствах США, на базах разведки сухопутных сил в Германии и Австрии и в дюжине других опорных пунктах всемирной власти Америки.

Гувер занимал место в Совете национальной безопасности рядом с министром обороны и госсекретарем. Новый министр юстиции Герберт Браунелл-младший считал слово Гувера законом. Заместитель и преемник Браунелла Уильям Роджерс стал близким личным другом Гувера и два раза в неделю обедал с директором. Гувер помогал разрабатывать политику и стратегию правительства по всем вопросам, начиная от национальной безопасности и кончая гражданскими правами.

Антикоммунизм в Америке набрал силу при Эйзенхауэре. Люди Гувера изучали кандидатов на разные посты от посла до эксперта конгресса США. Они следили за внутренними чистками в правительстве, разрушая жизни и карьеры по подозрению в нелояльности и гомосексуальных наклонностях.

Влияние Гувера в Госдепартаменте было огромным. Имея полную поддержку госсекретаря Джона Фостера Даллеса, агент ФБР Р. У. Маклеод по прозвищу Шотландец занял должность начальника отдела внутренней безопасности в Госдепе. В своих политических чистках в Вашингтоне, посольствах и консульствах за границей он использовал методы ФБР, включая прослушивание телефонных разговоров, чтобы вытеснить из дипломатической службы либералов и людей, подозреваемых в «левых» взглядах. Несметное число дипломатов в отчаянии подавали в отставку.

Сотрудники ФБР всегда присутствовали в новых организациях, которые создавал Эйзенхауэр, чтобы увеличить влияние и силу Америки, вроде Информационного агентства Соединенных Штатов (USIA), которое транслировало американские идеи по всему миру. Специальные агенты ФБР Чарльз Нун и Джо Уолш руководили внутренними операциями USIA в Вашингтоне и Нью-Йорке. ФБР проводило глубокое изучение каждого служащего USIA, проверяя каждую деталь их биографии с самого рождения.

«Нашей Библией был административный указ № 10450, изданный президентом Эйзенхауэром, — рассказывал Уолш. — Этот указ касался федеральных служащих, связанных с национальной безопасностью страны. Он разъяснял, что отказ в приеме на такую работу получал каждый, кто имел отношение к коммунистическим организациям, гомосексуалистам, алкоголикам и другим субъектам с отклонениями от социальной нормы, которых можно было счесть угрозой для безопасности США. Это было грязное занятие — выискивать и устанавливать личность людей, подозреваемых в гомосексуализме. В Агентстве работали несколько очень порядочных и интеллигентных людей, которых я хорошо знал, — мне нравилось работать с ними по программам Агентства — и которые внезапно и окончательно выпадали из картины — исчезали! При расследовании они признали свои гомосексуальные наклонности и ушли в отставку»[276].

В правительстве не было никого, кто не подлежал бы такому контролю, даже те, кто уже имел допуск к государственным секретам. Стенли Гранд был служащим Госдепартамента и работал с ЦРУ по организации государственного переворота, который сверг правительство Гватемалы в 1954 году. «Это были тяжелые времена для Государственного департамента, — вспоминал он. — Нам всем пришлось пройти проверку в ФБР и получить новые допуски. И большинство из нас их получило. Некоторые ужасно пострадали… Один служащий, которого я знаю, был отличным работником и был сыт по горло всем этим, и, зная, какие ложные обвинения могут быть ему предъявлены, совершил самоубийство. Это была трагедия![277]»

Но новый режим внутренней безопасности, введенный Айком, был победой для Гувера. Он утверждал веру президента в ФБР как фронт борьбы за национальную безопасность Америки.

В Белом доме читали доклады Гувера о Советах как самые авторитетные. Министр юстиции генерал Броунелл говорил: «ФБР сообщило мне об одном результате своей контрразведывательной работы против заговора коммунистов. Они узнали, что Сталин болен и вместо него действует Маленков, который станет его преемником, если Сталин умрет. Сталин умер 3 марта 1953 года, и то, что Маленков стал его преемником, — теперь история»[278].

У Соединенных Штатов не было в Москве посла, когда Сталин умер, и у ЦРУ не было шпионов в Советском Союзе. Первый офицер ЦРУ, посланный в Москву, был соблазнен русской домработницей (она была полковником КГБ); сфотографирован в процессе полового акта, подвергся шантажу и был уволен из Агентства в 1953 году за опрометчивые поступки. Тот, кто прибыл ему на смену, вскоре после приезда был застигнут за совершением шпионских действий, арестован и депортирован.

У ФБР теперь были осведомители среди коммунистов по всей Америке. С помощью свидетелей, посредством прослушивания телефонных разговоров, незаконных проникновений в помещения и непрекращающейся слежки ФБР проникло в Коммунистическую партию Соединенных Штатов. Многие коммунисты, признанные виновными и осужденные по Закону Смита, тихо отправились в тюрьму, некоторые ушли в подполье, но другие стали сотрудничающими с ФБР свидетелями. Гувер получал некоторое удовлетворение, когда коммунисты-руководители отправлялись в тюрьму, но считал свои разведывательные операции более важными, чем любая работа по обеспечению правопорядка. Эти две миссии требовали разных методов.

Полицейский, противостоящий злодею, хочет его повесить; шпион же хочет его перехитрить. Ожидание и наблюдение требовало огромного терпения. У Гувера оно было. После двадцати лет атак и десяти лет контратак ФБР стало понимать размах операций КГБ в Америке.

У Бюро была горстка двойных агентов, работавших против КГБ. Первым продуктивным прорывом было дело Бориса Морроса. Рожденный в 1895 году, в один год с Гувером, Моррос приехал в Соединенные Штаты после революции большевиков и обосновался в Лос-Анджелесе — в мире фантазий. Он работал в «Парамаунт пикчерз», занимаясь монтажом фонограмм для второсортных фильмов, и управлял на стороне музыкальной компанией Бориса Морроса.

Он пошел в советское консульство в Нью-Йорке за визой для своего отца, который захотел вернуться в матушку-Россию в 1934 году. Консульский служащий, который служил в советской разведке, спросил: «Не окажете ли вы в ответ своей стране услугу?» Моррос согласился создать фальшивую биографию — призрачную работу с ложными рекомендательными письмами — в берлинском филиале «Парамаунт». Эта легенда послужила хорошим прикрытием для Василия Зарубина, который позднее стал руководителем советской разведки в Соединенных Штатах во время Второй мировой войны. Зарубин в долгу не остался. Он платил Морросу за пользование его голливудской музыкальной компанией, служившей прикрытием для советских шпионов.

Весной 1943 года ФБР записало разговор Зарубина с американским коммунистом Стивом Нельсоном об устройстве советских агентов в лабораторию радиационных исследований в Беркли. Тем летом Гувер получил анонимное письмо от недовольного советского разведчика в Вашингтоне. В нем он указывал на Зарубина как на советского разведчика, руководящего шпионской деятельностью Советов в Америке, и сообщал, что советские шпионы руководят широкой сетью и вербуют подпольных агентов, которые «крадут всю военную промышленность Америки»[279]. В письме были названы имена пяти советских разведчиков, работающих под дипломатическим и коммерческим прикрытием в Соединенных Штатах, включая Бориса Морроса.

Но ФБР ждало четыре года, прежде чем выслать агента для разговора с Морросом в Лос-Анджелесе в июне 1947 года. Необъяснимое промедление заставило Гувера написать горькую фразу: «Сколько других, подобных этой, ситуаций есть в наших собственных досье — вот что меня беспокоит. Г.»[280].

К счастью для Гувера, Моррос согласился работать на ФБР. Его решение обмануть Москву было действительно редким. И еще более необычным было то, что один кадр из его старого советского «дела», который подтверждал, что у Морроса имелись глубинные связи с КГБ, стал понятен армии дешифровальщиков и ФБР. Советские создатели шифров были время от времени беспечны. Для Москвы кодовое имя Бориса Морроса, урожденного Бориса Мороза, было Фрост (мороз — англ.). Любая крошечная трещинка в броне советской разведки была подарком от богов войны.

Моррос стал сотрудничать с ФБР после десяти лет работы на Москву. В Бюро называли его работу «Мокейс». Его музыкальная компания по-прежнему служила прикрытием для операций КГБ в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе. В 1948 году он совершил для ФБР прорыв, получив приглашение поехать в Женеву на встречу с Александром Коротковым, который руководил всемирной сетью нелегалов КГБ. Он снова встретился с Коротковым в Москве в 1950 году. Для Кремля Моррос плел небылицы о своих приглашениях в Белый дом и Ватикан. КГБ глотало наживку, несмотря на сомнения.

В начале 1950-х годов это было единственное в своем роде дело: ни ЦРУ, ни Пентагон не имели агента внутри КГБ. О том, что Гувер добился этого прорыва, в Белом доме и конгрессе знали лишь несколько избранных непрофессионалов — очень немногие.

«ФБР — это Дж. Эдгар Гувер»

Теперь против коммунистической угрозы вместе с ФБР в конгрессе работали три следственных комитета. Комитет по антиамериканской деятельности палаты представителей преследовал голливудских «левых» и осуждал «попутчиков» в духовенстве. Сенатский Подкомитет по внутренней безопасности расследовал советские интриги в ООН и преследовал сочувствующих коммунистам в колледжах. Сенатский Подкомитет постоянных расследований теперь находился под руководством нового председателя — сенатора Джо Макккарти, республиканца из Висконсина.

Маккарти три года находился в бешеной гонке. Фальсифицированная версия устаревшего и неточного доклада ФБР стала главным источником первого ложного обвинения, которое принесло ему славу в 1950 году — в том, что Госдепартамент наводнили сотни коммунистов. У него не было списка имен, как он утверждал, лишь цифра, которая со временем менялась. Но тем не менее сенатор был обязан долей своей славы и власти использованию и злоупотреблению докладами ФБР, предоставленными посредниками между Гувером и конгрессом. Маккарти и его главный следователь — бывший сотрудник ФБР по имени Дон Сьюрайн прочли кипы докладов Бюро о коммунистической угрозе. В свою очередь, Сьюрайн держал Гувера в курсе работы Маккарти.

Подобно своим коллегам в конгрессе, сенатор регулярно присягал на верность Гуверу публично и с глазу на глаз. «Вам не нужно сооружать памятник, — написал Маккарти директору в одном типичном для него письме. — Вы построили памятник самому себе в виде ФБР, так как ФБР — это Дж. Эдгар Гувер, и я полагаю, мы можем быть уверены в том, что так будет всегда»[281].

Весной 1953 года американские политики, казалось, были готовы безжалостно заклеймить сенатора Маккарти как антикоммуниста, когда стал вырисовываться день казни Юлиуса и Этель Розенберг. Судья, который вынес смертный приговор шпионам, передававшим секреты атомной бомбы, сказал, что их преступления «хуже, чем убийство». Его слова совпали с веянием времени. Судья сказал, что Юлиус Розенберг вложил атомную бомбу в руки Сталина, которая «вызвала, по моему мнению, коммунистическую агрессию в Корее, приведшую к людским потерям свыше 50 тысяч человек, и, кто знает, но, возможно, еще миллионы невинных людей заплатят за ваше предательство». 19 июня 1953 года настал день казни. Даже у Гувера были сомнения относительно того, будет ли политически мудро предавать смерти Этель Розенберг. Но ФБР выдвинуло убедительные доводы.

«Жертва самой злобной критики»

Нападки сенатора Маккарти были бессистемны, но иногда, когда донесения Бюро придавали твердости его руке, то его цель была верна. Иногда он попадал в яблочко, как в том случае, когда угрожал разоблачить тот факт, что в ЦРУ работал хорошо оплаченный служащий, который был арестован за гомосексуальные действия, или когда он пытался выжать показания из чиновника Международного валютного фонда, который был заподозрен ФБР в том, что он советский агент.

Гувер понимал Маккарти. Он сказал одному газетному репортеру: «Маккарти бывший морской пехотинец. Он был боксером-любителем. Он ирландец. Соедините все это вместе, и вы получите сильную личность, которой трудно помыкать… Я не знал сенатора Маккарти до того, как он пришел в сенат. Я хорошо узнал его и официально, и лично. Я вижу в нем друга, и я верю, что он так же относится ко мне. Безусловно, он противоречивый человек. Он искренний и честный. У него есть враги. Когда вы энергично беретесь за людей, занимающихся антиправительственной деятельностью любого рода, будь то коммунисты, фашисты, даже куклуксклановцы, вы становитесь жертвой самой злобной критики, какая только возможна. Я это знаю»[282].

Но когда Маккарти начал подрывать столпы национальной безопасности, Гуверу пришлось бороться, чтобы контролировать ущерб, который сенатор наносил борьбе с коммунизмом и американскому правительству.

Летом 1953 года сенатор начал планировать расследование деятельности ЦРУ. Маккарти адресовал обвинения в членстве в коммунистической партии или коммунистической деятельности служащим ЦРУ на закрытых заседаниях своего следственного комитета. Директор ЦРУ Аллен Даллес был потрясен; Маккарти предупредил его, что ЦРУ не является «ни неприкосновенным, ни неуязвимым»[283], как Даллес сказал своему брату — госсекретарю.

Агенты Гувера сказали ему, что «сенатор Маккарти обнаружил, что ЦРУ — очень лакомая мишень»[284]. Посредник между ФБР и конгрессом Лу Николс сообщил, что сенатор и его служащие подобрали «тридцать одного потенциально дружески настроенного свидетеля»[285] и все они готовы дать показания против пятидесяти девяти служащих и чиновников ЦРУ.

Мишенями Маккарти были Джеймс Кронтал — начальник базы ЦРУ, гомосексуалист, подозреваемый в том, что поддался на шантаж Советов, который совершил самоубийство, находясь под следствием; другой служащий ЦРУ, который имел «интимную связь» с Оуэном Латтимором — служащим Государственного департамента, ложно обвиненным Маккарти в том, что является главным шпионом Советского Союза в Соединенных Штатах; и разные служащие ЦРУ, подозреваемые в «алкоголизме, извращениях, внебрачных сексуальных отношениях, употреблении наркотиков и растрате средств ЦРУ».

Многие обвинения Маккарти были взяты непосредственно из непроверенных и неподтвержденных сообщений ФБР, включая слухи из третьих уст. Испытывая тревогу в отношении массового раскрытия досье ФБР, Гувер письменно известил сенатора о том, что необходимо сбавить обороты. Вместо этого Маккарти перезарядил свои стволы и выбрал новую цель.

12 октября 1953 года сенатор начал неделю слушаний при закрытых дверях о подозрении в существовании советской агентуры в центре войск связи США в Форт-Монмауте, штат Нью-Джерси, где работал Юлиус Розенберг. Розенберг был инженером-электриком в войсках связи, когда в ФБР стало известно, что он тайный коммунист. Семеро инженеров, которые работали с радарами и радиоприемниками войск связи, были заподозрены в том, что они входят в группу шпионов, охотившихся за секретами атомной бомбы; четверо из них были еще на свободе в тот день, когда умер Розенберг.

Сенатор получил краткое содержание (на три страницы) письма, написанного в 1951 году Гувером генералу Александру Р. Боллингу — начальнику разведки сухопутных войск, в котором были названы имена тридцати пяти рабочих Форт-Монмута, заподозренных в подрывной деятельности. Специалист по радарам и инженер-электронщик вскоре были уволены, потому что они были знакомы с Юлиусом Розенбергом. Тридцать три других были временно отстранены от работы, ожидая расследования службы безопасности. Но армейские следователи не нашли среди них шпионов.

Ярость Маккарти выплескивалась через край. Теперь по сценарию планировались слушания «Маккарти — сухопутные войска», это была первая прямая телевизионная трансляция в истории. Шоу достигло апогея 4 мая 1954 года.

Маккарти вытащил копию письма Гувера о тридцати пяти подозреваемых в антиправительственной деятельности в Форт-Монмуте и сунул ее элегантному министру сухопутных войск. Гувер был оскорблен тем, что Маккарти публично размахивал этим письмом. Не многие люди знали, что сенатор пользовался доступом к секретным досье Гувера.

Гувер и президент Эйзенхауэр пришли к выводу, что нападки Маккарти на армию и ЦРУ подрывают дело антикоммунизма. По их распоряжению министр юстиции Браунелл издал постановление о том, что обладание Маккарти письмом Гувера является несанкционированным использованием секретной информации — федеральным преступлением. Маккарти ответил призывом к каждому из 2 миллионов правительственных чиновников Америки присылать ему все секреты, которые у них имеются о коррупции, коммунизме и предательстве. Разъяренный Айк издал указ о том, что никто в исполнительной власти не должен отвечать на призывы давать показания конгрессу о чем-либо в какое бы то ни было время — самое быстрое утверждение привилегии исполнительной власти в истории президентской власти в Америке.

Напряжение Маккарти росло. Он пил бурбон по утрам и водку по вечерам и спал два-три часа перед тем, как появиться на экранах телевизоров, чтобы обрушиться с бранью на тайных коммунистов в американском правительстве. Драматизм на телевидении крепчал. Равно как и закулисная игра, за ним стоящая.

2 июня 1954 года сенатор Маккарти публично повторил свою клятву добраться до ЦРУ, сделав заявление по телевидению на слушаниях «Маккарти — сухопутные войска».

Президент нанес ответный удар. 8 июня в Белом доме Айк сказал своим помощникам, включая пресс-секретаря Джима Хагерти: «Ребята, я убежден в одном: чем больше Маккарти будет угрожать расследованием нашей разведке, тем больше общественной поддержки мы получим. Если есть какой-то способ заставить его возобновить свою угрозу, я был бы счастлив и позволил бы ему сделать это»[286].

Гувер велел своим людям прекратить сотрудничество с сенатором. Без папок ФБР Маккарти оказался в весьма затруднительном положении. ЦРУ провело операцию по опровержению его нападок. Один из людей Маккарти пытался шантажировать офицера ЦРУ: либо офицер должен был тайком передавать Маккарти секретные документы ЦРУ, либо Маккарти публично испортит его карьеру. Аллен Даллес и его специалист по контрразведке Джим Энглтон посоветовали этому офицеру «слить» Маккарти дезинформацию о коммунистах в рядах американских военных, надеясь озадачить и ввести его в заблуждение в тот момент, когда его конфронтация с армией приближалась к наивысшей точке.

9 июня 1954 года Маккарти сдался. Темой дня были его тщетные поиски шпионов в Форт-Монмуте. Советник Маккарти Рой Кон встретился на слушаниях лицом к лицу с адвокатом сухопутных войск Джо Уэлчем. Уэлч сделал из него фарш для котлет. Кон выглядел как жаба в когтях орла. Маккарти, перегоревший и обессиленный, пришел к нему на помощь. Он заключил с Уэлчем сделку: если армейский адвокат не будет спрашивать, как Кон избежал военной службы во время Второй мировой и корейской войн — а на этот вопрос не было хорошего ответа, — Маккарти не станет поднимать вопрос о Фреде Фишере. Уэлч сдержал слово. Тогда слово нарушил Маккарти. Мало кто из огромной телевизионной аудитории мог слышать о Фишере — юристе-республиканце в фирме Уэлча. Голос Маккарти источал яд, когда он назвал Фишера членом Национальной гильдии юристов — «юридического оплота коммунистической партии». Фишер вступил в гильдию, учась в Гарвардской школе права, и вышел из нее вскоре после окончания школы.

Затем Маккарти обрушился на Уэлча.

«Не думаю, что вы сами когда-либо стали бы сознательно помогать делу коммунизма, — сказал сенатор. — Полагаю, вы неосознанно помогаете ему, когда пытаетесь пародировать эти слушания». Уэлч был ошеломлен, но не лишился дара речи. Прогремел его упрек: «Давайте не будем дальше губить этого парня, сенатор. Неужели у вас нет чувства приличия, в конце концов? Неужели у вас его не осталось?»

С падением Джо Маккарти Гувер вернул себе роль главного крестоносца страны в войне с коммунизмом. Президент Эйзенхауэр полагался на него больше, чем когда-либо, в том, чтобы усилить ответы Америки на угрозы шпионажа и подрывной деятельности.

Маккарти, подвергшийся осуждению сената, дошел до саморазрушения. Через три года он допился до смерти. Гувер пошел на его похороны. Так же поступил и молодой демократ, который работал юрисконсультом комитетского меньшинства — Роберт Ф. Кеннеди. Это был подходящий момент для встречи этих двоих людей.

Глава 23. Игра без правил

После тридцати лет работы на посту директора ФБР политическая антенна Гувера была настолько хорошо настроена, что новости о самых важных решениях президента приходили к нему в кабинет почти незамедлительно.

16 июля 1954 года президент Эйзенхауэр вызвал к себе генерал-лейтенанта по имени Джимми Дулитл. Десять лет назад Дулитл руководил первой американской бомбардировкой Токио. Теперь президент хотел, чтобы Дулитл помог ему проверить ЦРУ. Айк предполагал получить доклад к октябрю.

Гувер узнал об этом совершенно секретном расследовании в течение нескольких дней. «Президент заявил, что хочет, чтобы генерал Дулитл провел тщательное и объективное изучение тайных операций ЦРУ, — узнал Гувер от Пэта Койна, ветерана ФБР, который был самым надежным штатным сотрудником Совета национальной безопасности. Айк хотел «раскопать любые доказательства того, что ЦРУ действует неэффективно, и дать какие-либо рекомендации по улучшению этой организации. Он подвел итог своим рассуждениям, заявив, что хочет, чтобы Дулитл составил такой тщательный и исчерпывающий обзор, как если бы сам президент выполнял это задание»[287].

Гувер также узнал, что Дулитл сказал президенту: «В правительстве был один человек, который мог бы оказать чрезвычайно ценную помощь в отношении правильного и надлежащего осуществления разведывательных операций. Дулитл сказал, что этот человек — Дж. Эдгар Гувер».

Гувер сомневался в том, что проблемы ЦРУ можно решить. Он написал своим помощникам по вопросам национальной безопасности: «У меня совершенно пораженческое настроение в отношении любых эффективных корректирующих мер, которые могли бы улучшить работу ЦРУ. Г.»[288].

Гувер не скрывал свое личное и профессиональное презрение к шефу ЦРУ Аллену Даллесу. Он снизошел до встреч с Даллесом не более полудюжины раз за восемь лет пребывания Эйзенхауэра на посту президента. Он делал так, чтобы его помощники отражали его образ мыслей.

«Да как же я могу иметь дело с Бюро? — орал Даллес на своего сотрудника по связи с ФБР, забывшись. — Я стараюсь, а вы все время отвечаете ударами»[289].

Расследование Дулитла дало Гуверу еще одну возможность закрепить свое право на первенство в американской разведке.

«Совершенно упразднить ЦРУ»

25 августа 1954 года начальник отдела разведки ФБР Эл Бельмонт на протяжении трех часов проводил обучение генерала Дулитла и его следователей.

«Дулитл видел в Бюро образец, которым следовало руководствоваться, — с удовлетворением доложил Бельмонт. — Я особенно сильно подчеркнул тот факт, что Бюро, помимо того что является правоохранительным органом, очень много занимается разведывательной деятельностью. Я ясно дал понять, что мы направляем все усилия на то, чтобы быть в курсе всех действий коммунистической партии. Советские дипломаты и дипломаты союзных им стран нами поставлены под постоянное наблюдение. Так что, что касается Бюро, мы не можем расслабляться»[290].

А о ЦРУ Бельмонт сказал группе Дулитла, что в нем царят «расточительство, непрофессионализм и переливание из пустого в порожнее».

Гувер принял Дулитла 6 октября 1954 года. Он сказал генералу, что в ЦРУ правая рука не знает, что делает левая. Его шпионы имеют маленькое представление — если вообще имеют — о том, что делается за железным занавесом, а его аналитики знают и того меньше. Без сомнения, признал Гувер, «некоторые его слабости и недостатки являются следствием новизны его операций»[291]. Но в Управлении не хватало обученных офицеров. В нем не было службы собственной безопасности; эти наблюдатели играли решающую роль в том, как Гувер наказывал и продвигал по службе агентов ФБР. Управлению нужна была сильная инъекция той дисциплины, которая царила в ФБР.

19 октября 1954 года Дулитл представил свою суровую оценку американской разведки президенту. «Перед нами неумолимый враг, общепризнанная цель которого — власть над миром»[292] — так начинался его отчет.

«В такой игре нет правил, — говорилось в нем далее. — Общепризнанные нормы человеческого поведения поэтому здесь неприменимы. Если Соединенные Штаты хотят выжить, следует пересмотреть давно существующее американское понятие «честной игры». Мы должны развивать эффективные службы разведки и контрразведки и научиться осуществлять диверсии и уничтожать своих врагов с помощью более умных, изощренных и эффективных методов, чем те, которые используются против нас».

Критика Гувера оформила доверительное заключение Дулитла: «Идеальное решение — совершенно упразднить ЦРУ и начать все сначала»[293].

Президент Эйзенхауэр не мог заставить себя сделать это. Вместо этого он стал еще сильнее полагаться на доклады Гувера о советской угрозе.

Гувер усугублял страхи президента перед опустошительным нападением на Соединенные Штаты. Он сильно влиял на Совет национальной безопасности, который вселял в президента тревогу в отношении потенциальных действий Советского Союза, которые могли инициировать третью мировую войну. Его доклад от 28 февраля 1955 года[294] предупреждал о шпионах и диверсантах, убивающих из-за угла американских гражданских и военных руководителей; о контрабандном ввозе в Соединенные Штаты компонентов ядерного оружия, «веществ для ведения биологической, химической и радиологической войны»; о взрывах «оружия массового уничтожения» на американских военных базах; об использовании американских коммунистов-подпольщиков для направления террористических атак на правительственные цели; об организации «вооруженного восстания в Соединенных Штатах членами коммунистической партии или людьми, находящимися под влиянием Советов», которые будут вооружены «спрятанным в тайниках оружием, боеприпасами, взрывчаткой и армейскими приборами связи».

Закончил Гувер сообщением о том, что ФБР усиливает свою разведывательную деятельность по всем фронтам холодной войны, расширяя наблюдение за советскими дипломатами и персоналом советского посольства, ведя поиск шпионов и тайных агентов. «Подготовлены планы задержания дипломатических кадров врага»[295], — уверил Гувер президента. В «Алфавитном указателе безопасности», составленном ФБР, теперь значились уже 26 500 «потенциально или реально опасных» людей, которые могли быть арестованы и задержаны по распоряжению президента. Среди них были американские военнопленные, вернувшиеся из Северной Кореи. ФБР подозревало, что некоторые из них подверглись идеологической обработке со стороны китайских коммунистов, проводивших их допросы, и завербованы в качестве подпольных агентов, которые станут внедряться в ряды американской армии и предадут страну, если снова начнется война.

Гувер сказал в Белом доме и Пентагоне, что «самая важная цель»[296] ФБР — «воспитание хороших двойных агентов» для проникновения в советское руководство на самых высоких уровнях и получения информации о намерениях и возможностях Кремля. Он уже работал над планом осуществления этой доселе недостижимой цели.

Глава 24. Длинная тень

Утром 8 марта 1956 года Гувер обратился к президенту и Совету национальной безопасности в Белом доме. Он сказал, что «использует все имеющиеся средства» — прослушивание телефонов, вскрытие корреспонденции, установление подслушивающих электронных устройств и несанкционированное проникновение в кабинеты и сейфы людей, подозреваемых в том, что они коммунистические шпионы и вредители, на всей территории Соединенных Штатов — чтобы предотвратить неожиданное нападение Советов на США.

Его информационное совещание «Существующая угроза коммунистического шпионажа и подрывной деятельности» вызвало к жизни новый призрак грязной бомбы, «гуляющей на свободе» благодаря советским шпионам. Он предупредил, что кобальт-60[297] — радиоактивный изотоп, разработанный для борьбы с раком, Советы могут провезти в портфеле-дипломате. Если его «отпустить на волю» на Манхэттене, он может убить сотни тысяч человек и сделать город Нью-Йорк непригодным для жилья в течение многих лет. Это будет оружие Судного дня.

Угроза ядерного нападения преследовала Эйзенхауэра каждый день. Он спросил Гувера, что делает ФБР, чтобы оградить страну от этой опасности.

«Иногда необходимо скрытно попасть туда, где мы случайно сфотографировали секретные документы коммунистов»[298], — сказал Гувер президенту. Все в комнате поняли, что «скрытно попасть» — это незаконно.

Гувер объяснил, что сообщения ФБР, основанные на незаконно собранных разведданных, будут «подчищены» для сохранения секретности и защиты президента и министра юстиции. Из этих сообщений будут вымараны любые ссылки на нелегальные проникновения и электронные подслушивающие устройства; разведывательные данные будут отнесены на счет «конфиденциальных источников».

Президент похвалил Гувера. Протокол этого заседания не содержит больше никаких вопросов относительно методов ФБР.

Гувер возвратился в свою штаб-квартиру, убежденный в том, что он подкрепил разрешение на охоту, выданное ему президентом Рузвельтом. Он был уверен, что оно будет действовать еще по крайней мере четыре года; переизбрание Айка было гарантировано, если он будет жив — за шесть месяцев до этого он пережил тяжелый сердечный приступ. А если Никсон станет президентом, он будет полностью поддерживать Гувера. Министр юстиции Браунелл тоже будет ему предан до тех пор, пока Гувер не рассказывает ему о том, что именно делает во имя национальной безопасности.

Эти люди поняли кодекс молчания, который требовался Гуверу. Эйзенхауэр руководил высадкой союзных войск в Нормандии — крупнейшей секретной операцией Второй мировой войны. Никсон с головой погружался в «сырые» донесения ФБР с первых дней своего пребывания в Вашингтоне. Браунелл знал больше о тайной разведке, чем любой из его предшественников: он председательствовал в комитете, который в 1952 году создавал эту громадину — Агентство национальной безопасности, занимающееся электронным прослушиванием, созданием шифров и их взломом.

По просьбе Гувера Браунелл попросил председателей комитетов конгресса принять новые законы, разрешающие прослушивать телефонные разговоры без ордера. Они сказали «нет». Время от времени Гувер просил законного разрешения на ведение контроля с помощью микрофонов — подслушивания с использованием электронных средств, но законодатели отклоняли эту просьбу[299]. Директору пришлось рассчитывать на ходатайство, недвусмысленно удовлетворенное президентом Рузвельтом и негласно — президентом Эйзенхауэром. Этого было достаточно министру юстиции. Он не хотел знать подробностей.

Разведывательные операции Гувера уже были на грани законности и выходили за нее. Каждая из них была потенциальной катастрофой, если бы что-то пошло не так. Гувер считал, что риски стоят наград. Холодную войну нельзя было выиграть, просто следуя по пятам за врагом.

«Мы все делали это, потому что это было Бюро».

Со времен Второй мировой войны бюджет ФБР удвоился. Разведывательный отдел теперь стал самым мощным подразделением в Бюро, которое имело в своем распоряжении большую часть денег, людских ресурсов и внимания директора. Этот отдел проводил несметное число проникновений в помещения и прослушиваний разговоров в годы пребывания у власти Эйзенхауэра. Регулярное уничтожение папок ФБР гарантировало, что никакой точный подсчет не ведется.

«Слежка не была ответом, — сказал сотрудник ФБР Джек Данахай, который занимался ею во времена шпионских групп, охотившихся за секретами атомной бомбы. — Нам пришлось изменить свою тактику… Нам приходилось прилагать все усилия к тому, чтобы заполучить действующих осведомителей, использовать микрофоны и технические прослушивающие средства и становиться более изощренными в своих приемах»[300].

Сотрудник ФБР Джеймс Р. Хили, который работал в Сан-Франциско и Северной Калифорнии, вспоминал: «У нас была группа вроде Грязной Дюжины — группа очень талантливых агентов, которые проникали в коммунистическое подполье»[301]. Его группа «шла по следу «комфагов» — коммунистов-эмигрантов», которые скрывались от обвинений в антиправительственной деятельности. Хили и его люди нарушали дресс-код ФБР наряду со многими другими правилами, когда действовали втайне.

«Одежда, которую мы носили, соответствовала обстановке, — сказал он. — Мы одевались в старые вещи. Некоторые из наших отращивали волосы, не брились все время. Мы приноравливались к окружающей обстановке, когда выслеживали этих людей… Мы знали, что они делают, прежде чем кто-то из них знал это. Внедрение осведомителей и соответствующие методы дали нам возможность увидеть изнутри весь подпольный аппарат коммунистической партии».

«Соответствующие методы» включали незаконные проникновения в помещения с целью как кражи документов, так и установления скрытых микрофонов. В нью-йоркском офисе ФБР «мы использовали все средства, необходимые в то время, то есть широкое применение незаконных обысков, тайных проникновений, кражи корреспонденции»[302], — вспоминал Грэм Дж. Десвернайн, который в 1956 году начал работать в специальном подразделении под названием «подпольная команда». «Мы регулярно проникали в штаб-квартиру коммунистической партии и в их главное хранилище, — сказал Десвернайн. — Входили и обыскивали. У нас были ключи от всего. Я открывал замки. Знаете, все это было даже забавно».

Только одна операция ФБР была более секретна, чем «подпольная команда» — особая шпионская группа, созданная в 1954 году, которая развернула «программу сбора разведданных, позднее ставшую известной как Программа С»[303], — сказал Эдвард С. Миллер, который собаку съел на этой программе, работая в составе группы в Сан-Франциско, и в конечном итоге стал третьим человеком в ФБР. Эта международная деятельность включала попытки нелегально проникнуть в посольства и консульства Советского Союза и стран Советского блока в Нью-Йорке, Вашингтоне, Сан-Франциско и других городах. Одна цель состояла в том, чтобы поддержать Агентство национальной безопасности в его усилиях украсть секретные шифры и коды врагов Америки.

Люди Гувера проводили негласные обыски по всей стране, а не только в рассадниках коммунизма на Западном и Восточном побережьях. В 1955 году молодой агент Кливлендского отделения ФБР Джон Ф. Маккормак принял участие в своей первой нелегальной операции. Целью был дом рабочего сталелитейного завода со степенью доктора философии Нью-Йоркского университета, подозреваемого в принадлежности к коммунистической партии. «Мы незаметно проникли в дом, вскрыли замок… и сфотографировали все в доме, — подробно рассказал Маккормак. — Потом мы решили, что у него есть связи с иностранным государством. Мы предположили, что он находится в стране, чтобы сделать что-то в случае чрезвычайного положения на сталелитейном заводе». Маккормак прекрасно понимал, что «можно вылететь с работы или оказаться арестованным, по крайней мере», если во время такого проникновения в жилище что-то пойдет не так. «Нельзя было брать с собой удостоверение личности или какой-то другой документ» на выполнение негласного задания, сказал он. «Мы знали, что нам, наверное, придется самим выкручиваться, если что-то случится. Думаю, что все агенты, которых это касалось, делали это ради того, чтобы выполнить дело. Они шли на этот риск. Это было не менее рискованно, чем пойти арестовывать беглеца и быть убитым. И мы все делали это, потому что работали в Бюро»[304].

В Кливленде — восьмом по величине городе в Америке в середине 1950-х годов — ФБР нашло шесть руководителей коммунистического движения, арестовало их и предъявило им обвинение согласно Закону Смита, по которому членство в коммунистической партии было объявлено незаконным. Все были признаны виновными.

Но все эти вердикты были отменены. Суды начали ставить под сомнение легальную основу расследований ФБР во имя национальной безопасности.

Верховный суд в ряде своих решений 1955–1956 годов аннулировал десятки таких вердиктов по Закону Смита, не разрешил ФБР использовать платных информаторов в качестве свидетелей против коммунистической партии и подтвердил право адвокатов на ознакомление с уликами, собранными ФБР с помощью слежки. Каждое такое решение было ударом для Гувера.

Суд отклонил дела, построенные на слухах и лжесвидетельстве профессиональных свидетелей ФБР, отобранных из числа бывших коммунистов. Самым худшим из них был Харви Матусов, бросивший учебу в университете; он был ветераном сухопутных войск, который вступил в коммунистическую партию в 1947 году, в 1950 году предложил ФБР свои услуги в качестве осведомителя и дал показания в суде и перед конгрессом о том, что коммунисты проникли во все уголки американского общества — от Госдепартамента до бойскаутских организаций. В книге «Лжесвидетель», вышедшей в 1955 году, Матусов отрекся от своих показаний, а в 1956 году начал отбывать срок тюремного заключения длительностью 44 месяца в федеральной тюрьме за лжесвидетельство.

Суд вскоре встревожило продолжающееся использование прослушивания телефонных разговоров и электронных подслушивающих устройств. Решением пятерых против четверых суд поддержал признание виновным судом штата, основанное на доказательстве, полученном с помощью скрытых микрофонов, установленных полицией во время незаконных проникновений в помещения. Но пятеро судей также выразили негодование по поводу того, что прослушивающее устройство было установлено в спальне. Это решение обеспокоило министра юстиции Браунелла, который в частном порядке предупредил Гувера о том, куда нужно ставить микрофоны.

Одно постановление Верховного суда особенно разъярило Гувера. Оно позволяло членам коммунистической партии взывать к Пятой поправке при отказе опознавать своих товарищей. Мнение большинства было записано старейшим заклятым врагом Гувера — судьей Феликсом Франкфуртером.

Судьи в конце концов постановили, что правительство приводило в исполнение Закон Смита слишком широко, делая своей мишенью слова, а не поступки — свободу слова вместо убедительных ударов по политической системе. Это сделало закон почти бесполезным для преследования в судебном порядке американских коммунистов. Десятилетие узаконенных нападок на коммунистическую партию подходило к концу. Закон больше не был эффективным оружием в войне с коммунизмом.

Такие радикальные перемены приводили Гувера в ярость, и эта ярость дала толчок самым энергичным ударам, которые он когда-либо наносил своим врагам, самым амбициозным и разрушительным операциям в истории ФБР.

«Даст ли нам это то, что мы хотим?»

18 мая 1956 года стал обретать форму новый план нападения — плод умственных усилий начальника разведывательного отдела ФБР Эла Бельмонта и его доверенного помощника Уильяма Салливана.

Они назвали свой план COINTELPRO — сокращение от «контрразведывательная программа». Официальное определение контрразведки — это работа по недопущению кражи ваших секретов вражескими шпионами. COINTELPRO была больше, чем это. Гувер и его люди поставили себе цель помешать подрывной деятельности антиправительственных элементов в Америке. Их военные хитрости были углублены агентами на местах, закалены Салливаном и, наконец, одобрены Гувером.

Первые операции начались в августе 1956 года. Вооруженная разведывательными данными, собранными благодаря незаконным проникновениям в помещения, жучкам и прослушиванию телефонных разговоров, COINTELPRO пошла в атаку на сотни, а затем тысячи подозреваемых коммунистов и социалистов с помощью анонимных писем с угрозами, проверок Налогового управления США и поддельных документов, призванных посеять и взрастить семена недоверия среди «левых» группировок.

Смысл этого состоял в том, чтобы вселить ненависть, страх, сомнения и саморазрушение в ряды американских «левых». ФБР использовала коммунистические приемы пропаганды и подрывной деятельности. Целью было уничтожить общественный имидж и репутации членов коммунистической партии и всех, кто был с ними связан.

В свое время состоятся 12 главных кампаний COINTELPRO, нацеленных на политические фигуры, — всего 2340 отдельных операций. Большинство операций — в тех случаях, когда записи о них не были сожжены или уничтожены в шредере, — были письменно одобрены Гувером, его неразборчивым почерком синими чернилами.

«О.К. Г.».

«Согласен. Г.».

«Да, и быстро. Г.».

Самый мощный разум, стоявший за рождением и развитием COINTELPRO, принадлежал Биллу Салливану — недавно назначенному начальнику исследовательского и аналитического подразделения в отделе разведки. Родившийся в 1912 году на ферме в 35 милях к западу от Бостона (Массачусетс), Салливан помнил, как горели кресты в полях неподалеку от его родного города, подожженные куклуксклановцами — членами тайного расистского общества, возникшего после Гражданской войны и мощно вспыхнувшего после Первой мировой войны. Он преподавал в школе, работал в Налоговом управлении США, а затем поступил на службу в ФБР за четыре месяца до событий в Пёрл-Харборе.

Салливан вспоминал свое обучение и идеологическую обработку в ФБР очень живо, особенно «мощную пропаганду, которой пичкали нас инструкторы: «Это величайшая организация, когда-либо придуманная человеческим разумом»[305]. Они все время цитировали Эмерсона: «Учреждение — удлиненная тень одного человека». Они долбили нас этим почти каждый день. Они вбили в нас это».

Он быстро пошел вверх по карьерной лестнице в отделе разведки благодаря напористости и честолюбию. Несмотря на непрезентабельную внешность — он был похож на помятого и хитроглазого детектива из второсортных кинофильмов, — Салливан станет фельдмаршалом Гувера в вопросах национальной безопасности, начальником разведки ФБР и руководителем COINTELPRO. В этом засекреченном и непроницаемом для посторонних мире — ФБР внутри ФБР — Салливан был исполнителем самых секретных и сложных требований Гувера.

«Он был великолепным хамелеоном, — сказал Салливан о Гувере. — Он был одним из величайших мошенников, когда-либо рождавшихся в этой стране, а для этого нужны интеллект определенного рода, хитрость и дальновидность»[306].

Талантливый исполнитель «грязной» работы и пользовавшийся доверием заместитель Гувера Карфа Финт Делоуч нарисовал достойный портрет Салливана: «Дерзкий, выдающийся, с бьющим через край чувством собственного достоинства, в чем-то похожий на задиристого петушка, Салливан обладал большим честолюбием, чем у обычного человека, которое соединялось с некоторой нехваткой моральных норм. На протяжении многих лет COINTELPRO была его особой сферой деятельности. Он руководил ею с мастерством и бесстрашием почти все время, но иногда с безудержной импульсивностью». Кое-кто из руководства ФБР полагал, что коммунистическая партия настолько деморализована, что «о ней больше не стоит беспокоиться, — свидетельствовал Делоуч. — Но все больше и больше стоило беспокоиться об архитекторе COINTELPRO — Салливане»[307].

Неуемный талант дворцового интригана и политическая хитрость Салливана были главными силами, которые придали форму Бюро, национальной безопасности Соединенных Штатов и президентской власти в США на два десятилетия. Он чуть не стал преемником Гувера после его смерти — очень рискованное положение, созданное президентом Никсоном, падению которого Салливан впоследствии тайно способствовал. На закате своей карьеры Салливан выступал в закрытой палате Сената о мышлении, которое заставляло ФБР и контрразведывательную программу развиваться дальше.

Салливан был способен и к лжесвидетельству, но эти его показания звучали как правда.

«Это грубая, тяжелая, грязная работа — и опасная. Порой она была опасной. Никакие приемы не были запрещены», — сказал Салливан. И закон не стоял на повестке дня: «Ни разу я не слышал, чтобы кто-нибудь, включая меня, поднял вопрос: а законны ли те действия, о которых мы договорились? Юридически правомерны ли они? Этичны ли они и согласуются ли с моралью? Мы никогда так не рассуждали, потому что мы были просто прагматиками. Нас волновало только одно: дадут ли наши действия результат? Получим ли мы от них то, чего хотим?»[308]

Салливан сказал, что он и его коллеги в ФБР «не могут освободиться от той психологии, которая им была внушена в бытность молодыми людьми». Они были солдатами холодной войны. «Видите ли, мы так и не освободились от той психологии, которая была нам внушена сразу после Пёрл-Харбора… Это как солдат на поле боя. Убивая врага, он не спрашивает себя, законно ли это, этично ли. Это то, чего от него ждут как от солдата. Мы делали то, чего от нас ожидали».

«То, что он ненавидел, он ненавидел всю жизнь»

Сотрудники ФБР шпионили за каждым видным чернокожим политическим деятелем в Америке со времен Первой мировой войны. Размах ведения наблюдений за чернокожими лидерами был впечатляющим, учитывая ограниченные людские ресурсы ФБР, бремя ответственности и количество часов в сутках. В своей жизни Гувер был всегда убежден, что с самого начала в Соединенных Штатах за движением за гражданские права стоит коммунизм.

Особое внимание Гувер уделил Уильяму Бургхардту Дюбуа. Рожденный в 1868 году, почтенный Дюбуа стал в 1910 году во главе Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (NAACP) — самой благородной организации, борющейся за гражданские права в Америке, которая стала центром пристального интереса ФБР со времен Второй мировой войны.

ФБР начало расследование коммунистического влияния в NAACP весной 1941 года; оно длилось двадцать пять лет. Филиал ФБР в Вашингтоне начал это дело после того, как военно-морской флот попросил Бюро заняться «пятнадцатью цветными служителями месс», протестующими против буйных проявлений расизма (американские вооруженные силы оставались раздельными по расовому признаку на протяжении Второй мировой войны). ФБР наняло осведомителя и стало искать «связи NAACP с коммунистической партией»[309]. За четыре месяца до Пёрл-Харбора из штаб-квартиры ФБР вышел приказ агентам в Оклахома-Сити изучить «власть коммунистической партии» в NAACP. Они доложили о «сильном стремлении со стороны коммунистов руководить этой группой… Следовательно, деятельность NAACP будет подвергнута тщательному наблюдению и исследованию в будущем».

Так и случилось. Гувер предпринял расследование в национальном масштабе. Осведомители ФБР проникали на конференции по гражданским правам по крайней мере в десяти штатах и направили рапорты о сотнях членов NAACP, включая советника этой организации — будущего судью Верховного суда Тургуда Маршалла.

2 октября 1956 года Гувер расширил давно существующее наблюдение за активистами Движения за гражданские права чернокожего населения. Он послал служебную записку COINTELPRO в филиалы с предупреждением о том, что коммунистическая партия стремится проникнуть в это движение.

«Ситуация с неграми — вопрос первостепенной важности»[310] для коммунистов, как написал директор.

Гувер сказал президенту Эйзенхауэру, что коммунисты концентрируют свои усилия в Алабаме, Джорджии и Миссисипи и намереваются вставлять вопрос о гражданских правах в каждый политический вопрос в Америке; они будут требовать вмешательства федеральных властей с целью обеспечения силы закона в стране; они будут стремиться к импичменту сенатора Джеймса Истленда от штата Миссисипи — председателя Судебного комитета от Демократической партии, хозяина плантации и ярого сторонника сегрегации.

Гувер начал пристально наблюдать за новыми лидерами движения за гражданские права. К 1957 году COINTELPRO была заряжена как оружие в долгой борьбе между чернокожими американцами и правительством страны.

За три года до этого в деле Брауна против Совета по вопросам образования Верховный суд нанес удар по фасаду американского образа жизни, издав постановление об интеграции средних школ. Гувер проинформировал Эйзенхауэра о том, что коммунисты на родине и за границей считают решение суда по делу Брауна победой и планируют «всячески использовать проведение в жизнь десегрегации»[311].

Это постановление подлило масла на тлеющие угли ку-клукс-клана. После принятия этого решения Клан сновал начал жечь.

«Клан исчерпал себя, пока не возникло дело Брауна, — сказал сотрудник ФБР Джон Ф. Маккормак, который после преследования коммунистов в Кливленде занимал в 1957 году на Юге ряд должностей. — Они жили своим маленьким мирком. И не было проблем. У чернокожих были своя собственная территория, свои школы»[312]. Теперь Верховный суд сказал белым южанам, что им нужно объединяться с чернокожими. Как это видел Маккормак, белые рабочие боялись, что «теперь черные придут на их территорию. Черные будут ходить в школу вместе с их детьми, черные будут жениться на их дочерях, отнимут у них работу. Так что это была побуждающая сила… И Клан разросся».

Клан начал взрывать церкви чернокожих, жечь синагоги, стрелять людям в спины из охотничьих ружей и проникать в местные и государственные органы правопорядка. Он стал самой жестокой террористической группой XX века. Когда Клан возродился, высокие шерифы старого Юга поклялись оказывать сопротивление новому закону страны. Сенатор Джеймс Истленд из Миссисипи выражал их мнение, когда провозгласил, что американцы англосаксонского происхождения видят в сопротивлении интеграции подчинение воли Божьей.

Несмотря на насилие, Гувер занял позицию невмешательства по отношению к ККК. Он не отдавал приказов расследовать или проникать в Клан, пока сделать это не приказал президент. «Штаб-квартира выпустила указание, чтобы мы не искали высокопоставленных осведомителей в Клане, потому что может оказаться, что мы направляем и руководим операциями Клана»[313], — сказал сотрудник ФБР Флетчер Д. Томпсон, работавший в Джорджии. Это была рационализация расизма.

Гувер родился в XIX веке в Вашингтоне, округ Колумбия — южном городе, который оставался сегрегированным на протяжении большей части XX века. В его мире чернокожие знали свое место: они были слугами, камердинерами и чистильщиками обуви. Он боялся появления черного «мессии»[314], если цитировать формулировку задания COINTELPRO. Он осуществлял контроль над англосаксонской Америкой, и он ставил себе задачу сохранять и защищать ее.

«Он был очень последовательным на протяжении многих лет. То, что он ненавидел, он ненавидел всю свою жизнь, — сказал Билл Салливан. — Он ненавидел либерализм, черных, евреев — у него был длинный список того, что он ненавидел»[315].

Если быть более точным, Гувер ненавидел идеологии больше, чем отдельных людей; группы давления — больше, чем народ; и больше всего Гувер ненавидел угрозы стабильности американской политической системе, и всякий, кто мог олицетворять эту опасность, был его врагом на всю жизнь.

Неприятие Гувера идеи расового равенства может объяснить отчасти его враждебность к движению за гражданские права, но не совсем.

Его тревога по отношению к связи между коммунизмом и гражданскими правами усилилась в начале 1957 года. Для ФБР такую угрозу представляла недавно организованная Конференция христианских лидеров Юга и ее дотоле неизвестный руководитель — двадцатисемилетний Мартин Лютер Кинг-младший.

Сначала Гувер стал концентрировать свое внимание на Байярде Рустине — главном стратеге гражданского неповиновения — бойкотов, сидячих забастовок и маршей протеста на Конференции. У Бюро уже было значительное досье на Рустина — человека, по внешнему виду сотворенного создателем так, чтобы раздражать Гувера, — социалист, пацифист, откровенный гей со списком судимостей за сопротивление призыву на военную службу и половые извращения. Он оставался объектом изучения ФБР на протяжении последующих двадцати лет.

Таким же объектом был и белый житель Нью-Йорка в толстых очках — бизнесмен и юрисконсульт, которого Рустин представил Кингу в конце 1956 года. Его звали Стенли Дэвид Левисон, и он помогал составлять учредительные документы Конференции христианских лидеров Юга. Он стал ближайшим доверенным лицом Кинга — писал его речи, шлифовал рукопись первой книги Кинга, подготавливал его налоговую декларацию и был резонатором, когда Кинг составлял свое первое главное обращение к белым жителям Америки, произнесенное со ступеней мемориала Линкольна 17 мая 1957 года.

К тому времени Левисон уже пять лет значился в документах ФБР. Бюро подозревало, что он главный финансист коммунистического подполья с 1952 года. И хотя доказательства были косвенными, Гувер поверил им.

Но лишь за семь недель до речи у мемориала Линкольна ФБР вычеркнуло Левисона из своего списка руководителей американских коммунистов. Это решение было основано на информации, полученной от его лучших осведомителей внутри партии. Через шесть недель после речи, 25 июня 1957 года, ФБР отметило, что Левисон был «членом компартии без официального титула, осуществлявшим свою партийную работу через деятельность массовой организации»[316]. Оказалось, что он оставил свою роль руководителя коммунистическим подпольем, чтобы посвятить себя гражданским правам.

Но вера Гувера в то, что за Мартином Лютером Кингом и Движением за гражданские права стоит коммунистическая партия, так и не пошатнулась.

Агенты Гувера в Чикаго и Нью-Йорке годами трудились над тем, чтобы завербовать и руководить человеком, который пользовался доверием и уважением в высших кругах Коммунистической партии Соединенных Штатов. Такая операция под кодовым названием «Соло» не имела прецедентов в анналах холодной войны.

У операции «Соло» было одно ужасное последствие. Она убедила Гувера в том, что Движение за гражданские права в Америке финансируется Москвой и в его руководство проникли скрытые коммунисты. Это приведет его к открытой политической войне с Кингом.

Глава 25. «Никому не доверяй»

На официальном торжественном обеде[317] в честь короля Марокко 26 ноября 1957 года Дж. Эдгар Гувер и Ричард Никсон с глазу на глаз говорили о том, что президент Эйзенхауэр может умереть в любой момент. Накануне днем Айк перенес удар. Никсон ринулся в Белый дом, где начальник штаба Шерман Адамс сказал ему: «Вы можете стать президентом через двадцать четыре часа»[318].

Эйзенхауэр выздоровел к весне 1958 года, хотя иногда его речь и мысли казались немного странными. Оказалось, что и сам Гувер перенес легкий сердечный приступ незадолго до того, как Айка хватил удар — не подтвержденный документально сердечно-сосудистый случай, который он держал в тайне ото всех, от кого только можно. Его поведение стало меняться, как и поведение президента. Оба они стали делались более раздражительными, нетерпеливыми и требовательными. Но если Айк занялся переоценкой ценностей, стремясь к потеплению отношений в холодной войне, то Гувер очерствел. Те немногие люди, которые были близки к нему в ФБР, видели, как он становится деспотичным, тщеславным и напыщенным.

В то лето «Мастера обмана» — замысловатый трактат о коммунизме — принес Гуверу богатство. Написанная его помощниками под началом Билла Салливана и опубликованная под именем Гувера с его портретом на обложке, эта книга хорошо разошлась — были проданы сотни тысяч экземпляров, причем многие из них закупили оптом различные патриотические объединения, вроде Американского легиона. Бессистемное расследование конгресса, начатое после его смерти, показало, что Гувер легализовал 20 процентов чистой прибыли от продажи книги через освобожденный от уплаты налогов фонд для ушедших на пенсию офицеров ФБР. Он положил в банк по меньшей мере 71 тысячу долларов, что в наше время равно более чем полумиллиону долларов.

Книга «Мастера обмана» была опубликована сказочно богатым техасским нефтяным магнатом по имени Клинт Мерчисон, который рассматривал эту книгу как деловую операцию. Гуверу нравилось особое молчаливое партнерство с Мерчисоном: он мог хорошо вложиться в нефть, и если она хлынет, то он получит прибыль; если скважина окажется пустой, не потеряет ни цента. Гувер (и второй после него человек в ФБР Клайд Толсон) провел летний отпуск на изысканном курорте Мерчисона в Ла-Йолле (Калифорния). Он остановился в самом лучшем номере люксе — бунгало А, вкусно ел и пил — все за счет заведения. «Они жили в полнейшем изобилии»[319], — вспоминал многие годы спустя помощник Гувера Финт Делоуч. Пирушки в Ла-Йолле были «близки к настоящему скандалу в жизни Гувера».

Он любил предметы роскоши. Группа слуг — все были сотрудниками ФБР — обслуживала его дома на Тридцатой улице — зеленой улице, на которой стояли посреди организованных ландшафтов просторные дома, на северо-западе Вашингтона, где он жил на протяжении двух десятилетий после смерти его матери. Бюро давало ему шоферов, мастеров на все руки, садовников, камердинеров и налоговых бухгалтеров, которые занимались полученными им гонорарами, насчитывавшими десятки тысяч долларов, от важных людей. Подарки, преподнесенные за сочиненные для него другими людьми речи и написанные статьи, так же как частные награды за службу обществу, дополняли свободно расходуемые налоговые поступления, финансово обеспечивали образ жизни Гувера, соответствовавший по уровню второму наивысшему воинскому рангу в США.

У него было пять пуленепробиваемых «кадиллаков», которые, сияя чистотой. стояли в гараже в Вашингтоне, Нью-Йорке, Чикаго, Майами и Лос-Анджелесе. Его шоферы возили его всюду, куда он хотел поехать. Находясь в Вашингтоне, где проводил одиннадцать месяцев в году, он обедал в отеле «Мейфлауэр», выйдя из Бюро в 11:45; там он обычно заказывал кусок жареной говядины или — по рекомендации врача — тарелку куриного супа и прессованный творог. К 18:15 почти каждый вечер он уже потягивал «Джек Дэниелс» и заказывал кусок мяса или рыбы в «Ресторане Харви» — одном из немногих старых ресторанов неподалеку от Капитолия. Его обвисшие щеки и мешки под глазами отражали его пристрастия в еде и напитках.

Гувер теперь сознавал, что не будет жить вечно. По закону он мог служить директором ФБР еще только шесть с половиной лет до исполнения 70 лет. У лидера сенатского большинства Линдона Б. Джонсона из Техаса он добивался для себя тепленького местечка. Джонсон был соседом, жившим с 1945 года на Тридцатой улице через дорогу от Гувера. Он время от времени приглашал Гувера на стакан виски или воскресный завтрак. У них была дружба или то, что называлось дружбой в Вашингтоне. Точнее, они были политическими союзниками. Вместе они задумывали специальный законопроект. Джонсон добился от конгресса быстрого и неоспоримого решения, гарантирующего Гуверу его зарплату пожизненно, начиная с июля 1958 года Джонсон проследил за тем, чтобы Гуверу не пришлось уходить из ФБР на пенсию.

Конгрессмены лебезили перед ним во время его ежегодных появлений перед лидерами судебного комитета и комитета по ассигнованиям. В его публичных заявлениях обманщик, живший внутри его, брал верх; его ритуальные выступления были сценическими постановками. Он получал похвалы от председателей комитетов. Обычно он отвечал, цитируя статистику, состряпанную отделом учета преступлений ФБР, занимавшимся связями с общественностью. Он пускался в цветистую болтовню о «красной» угрозе. «Коммунизм, по словам директора, — представляет собой массовые усилия переделать не только мир, но и саму человеческую природу»[320].

Но коммунистическая партия уже не была значительной силой в американской политической жизни. Она была оглушена официальными обвинениями министерства юстиции в начале 1950-х годов, расшатана проникавшими в нее в течение последующих пяти лет подпольными группами ФБР, расколота руководителем Советского Союза Никитой Хрущевым, который в 1956 году осудил диктатуру Сталина, сбита с ног первыми ударами контрразведывательной программой COINTELPRO. С конца Второй мировой войны партия потеряла по крайней мере три четверти членов. В списках значились, наверное, 22 тысячи коммунистов, имеющих партийные билеты. Значительное число из них было агентами под прикрытием и осведомителями ФБР; еще большее их количество — уже состарившиеся коммунисты, пережившие «красные» облавы 1920-х годов.

Гуверу нужно было продолжать представлять коммунистическую партию как смертельную угрозу. Власть ФБР зависела от наличия сильного врага. От него же зависела и решительная поддержка, которую он получал от американского народа и президента США.

Единственное, чего Гувер боялся, — это утечки информации. Он постоянно об этом беспокоился. Он опасался, что его разведывательные операции будут раскрыты и это создаст для него затруднения. Он не доверял службе собственной безопасности ФБР. Внимательно следил за делами, которые могли запятнать его репутацию. Хотел, чтобы тайная разведка увенчивалась публичным успехом — делами, связанными с национальной безопасностью, которые появились бы на первых страницах газет. Такие дела требовали огромного терпения, которым он обладал уже так давно.

«Американская разведка ходит в пинетках»

В апреле 1957 года в американское посольство в Париже вошел пьяный советский шпион Рейно Хейханен. Он сказал, что он офицер КГБ и работает в США уже пять лет. Хейханен получил приказ возвратиться из Нью-Йорка в Москву и справедливо опасался за свою жизнь, потому что все испортил. Ему были выданы 5 тысяч долларов, которые он должен был передать коммунистическому подполью в Нью-Йорке. Вместо этого он запил и купил билет до Парижа в один конец. Резидент ЦРУ в Париже решил отправить его самолетом в Нью-Йорк и передать ФБР. Бюро поместило его в больницу министерства здравоохранения, образования и социального обеспечения на Стейтен-Айленде.

«Пришло сообщение, что этот парень псих»[321], — вспоминал агент ФБР Филипп Моген.

Хейханен родился под Ленинградом и был завербован в советскую разведку в первые месяцы Второй мировой войны в возрасте 20 лет. После войны КГБ начал строить для него «легенду» — придуманную биографию, которая стала его жизнью. После пяти лет обучения его легенда была готова, равно как и поддельный американский паспорт[322]. Хейханен прибыл в Нью-Йорк на корабле «Королева Мария» в 1952 году. Он работал связным, перевозя зашифрованные сообщения на микропленке в пустотелых монетах, батарейках, авторучках, карандашах и шурупах. Он забирал и доставлял секретные разведданные в тайники, размещенные в парках и на тротуарах Нью-Йорка.

Оказавшись в руках ФБР, он назвал своего вышестоящего начальника Михаила Свирина, который работал первым секретарем советской делегации в Организации Объединенных Наций. В Бюро было многое известно о советских дипломатах, которые были шпионами КГБ, — в конце 1950-х годов ФБР установило личности шестнадцати таких дипломатов[323]; все они пользовались неприкосновенностью и не могли быть арестованы благодаря своим дипломатическим паспортам, и все были выдворены из страны Государственным департаментом США согласно протоколам о шпионаже. Свирин периодически приезжал в Соединенные Штаты перед Второй мировой войной, но к 1957 году он покинул Нью-Йорк, чтобы уже никогда не вернуться.

«ФБР пристально наблюдало и внимательно прислушивалось к тому, что происходит в советском посольстве, и тогда, когда сотрудники посольства отправлялись в поездки, — сказал консул Госдепартамента Уильям Д. Морган. — Они не могли сказать, что информация получена путем прослушивания, потому что никогда не признались бы в этом… Если бы человека поймали за манипуляциями у подозрительного почтового ящика или фонарного столба — иными словами, за деятельностью, которая действительно недвусмысленно указывала бы на то, что человек «выполняет обязанности, не согласующиеся с дипломатическим статусом» — это, разумеется, служило основой для объявления его персоной нон грата»[324].

Хейханен знал второго человека из КГБ, с которым он поддерживал связь, как полковника Рудольфа Абеля. Он ездил по заданиям полковника по северо-западу Соединенных Штатов, перевозя сообщения и деньги. «Одна характерная черта Рейно: он любил жизнь, но был достаточно разумен, чтобы гарантировать нам возможность заняться этим делом»[325], — сказал сотрудник ФБР Эдмунд Дж. Берч, который руководил шпионской группой, преследовавшей полковника Абеля по наводкам, которые давал ему Хейханен, когда делать это ему позволяла его пропитая память.

Полковник пользовался вымышленным именем Эмиль Гольдфус и вел жизнь художника в своей мастерской в Бруклине. Берч со скрытой камерой, которую он нес в портфеле, проследил, как тот вышел из ресторана, и сфотографировал, как подозреваемый шел по улице. Берч сделал одно последнее фото, запрыгнул в такси и помчался в нью-йоркскую штаб-квартиру ФБР на Третьей авеню и Шестьдесят девятой улице. Лаборант окунул пленку в ванночку с проявителем. «Прекрасные изображения деревьев, пожарной части — и внезапно одно замечательное фото его лица», — вспоминал Берч. Хейханен немедленно опознал в человеке на фотографии полковника Абеля.

ФБР так никогда и не поняло полностью, чем руководствовались шпионы, отказавшись от своей жизни и личности ради служения Советскому государству за пределами комфортабельных условий посольств и консульств. Берч и его коллеги-агенты вели за Абелем постоянное наблюдение: четыре группы по три человека работали круглосуточно, сменяя друг друга. Он ни разу не сделал ничего, что было бы хоть отдаленно незаконным. ФБР «пыталось выяснить, какой аппарат работает на него в Нью-Йорке, — сказал Берч. — Полагаю, мы так ничего и не нашли… и через некоторое время Бюро наконец сказало — как оно всегда говорило — «Хватит».

Арест полковника Абеля 21 июня 1957 года стал детективной историей десятилетия. Но он был и источником бесконечного разочарования для Гувера. Полковника нельзя было обвинить в шпионаже; доказательства ФБР были голословны. Арест был произведен сотрудниками иммиграционной службы по Закону о регистрации иностранных агентов — законодательному акту, который использовало министерство юстиции, когда дело о шпионаже нельзя было слушать в открытом суде.

ФБР нужно было сломать Абеля. Агенты «допрашивали его, как ненормальные, каждый день» непрерывно на протяжении месяцев, по словам Берча. «Он ничего им не говорил». Первая серия допросов происходила во временной тюрьме для нелегальных иммигрантов в окрестностях города Макалена (Техас) на границе с Мексикой. Абеля держали «в лагере для нелегальных иммигрантов в клетке, в которой было жарко и неудобно»[326], — сказал сотрудник ФБР Эд Гамбер, который допрашивал Абеля по восемь часов в день на протяжении шести недель. «Он был настоящей находкой для Советов. Он был джентльменом; он был вежливым, приятным человеком — за исключением тех моментов, когда вы задавали ему вопросы о КГБ».

Группы агентов ФБР одна за другой провели более двух лет, допрашивая Абеля в камере федеральной тюрьмы в Атланте — одной из самых строгих тюрем в Соединенных Штатах. «Я буду говорить с вами об искусстве, математике, фотографии, о чем вы пожелаете, но не задавайте мне вопросов о моей шпионской биографии, — сказал Абель сотруднику ФБР Олдену Ф. Миллеру. — Когда меня арестовали в Нью-Йорке, я принял решение и не сказал ничего и теперь не скажу». Самое лучшее, что могло сделать ФБР, — сфотографировать художественные произведения Абеля и поискать в них знаки тайнописи — сообщения, скрытого в изображении. Однако они ничего не нашли.

У ФБР ушли годы на то, чтобы глубоко погрузиться в понимание этого дела. В конечном счете оно узнало, что Абель не был Абелем и советским он тоже не был. Его настоящее имя Вилли Фишер, и он родился в 1903 году в Ньюкасле-на-Тайне, в Англии. Он был живым доказательством того, что у Советов имелась шпионская сеть в Америке, в которой работали люди, которые могли приехать откуда угодно, под любым именем по приказу руководителей из Москвы, измерить терпение которых было трудно для американцев. Фишер прожил под глубоким прикрытием в Соединенных Штатах девять лет; его подготовка и легенда уходили в 1930-е годы.

Одна фраза, которую он сказал сотрудникам ФБР, застряла в памяти Берча почти на пятьдесят лет. «Американская разведка ходит в пинетках», — сказал этот разведчик.

Дело Абеля привело Эйзенхауэра в ярость. На заседании Совета национальной безопасности, на котором за одним столом присутствовали вице-президент и министр юстиции, он гневно выступил, выразив свое разочарование «Если бы мы обнаружили советского шпиона, мы должны были бы использовать все наши разведывательные источники и методы, чтобы добиться признания его виновным, — сказал президент. — ФБР может лишь держать шпионов под наблюдением»[327]. Эйзенхауэр пробормотал, что он не забудет о деле Абеля. И не забыл. А полковник так и не заговорил. Пять лет спустя Соединенные Штаты обменяли его на Френсиса Гэри Пауэрса — попавшего в советскую тюрьму американского пилота сбитого самолета-шпиона У-2.

Это дело имело одно важное и долгосрочное последствие для ФБР. Оно убедило Гувера продолжать операцию под кодовым названием «Соло» — самый смелый план Бюро по проникновению в Советский Союз.

Соло

Самыми ценными секретными агентами ФБР во времена холодной войны были два брата — Моррис и Джек Чайлдсы. Операция Бюро, построенная на их работе, представляла огромные риски и обещала еще большие награды.

Моррис Чайлдс был евреем из России, урожденным Мойшей Чиловским из пригорода Киева, родившимся в 1902 году. Он приехал в Америку в 1911 году и стал важной фигурой в Коммунистической партии в 1930—1940-х годах, работая редактором ее газеты «Дейли уоркер». Он выбыл из партии в 1948 году. Три года спустя к нему и его младшему брату Джеку обратилось ФБР в рамках новой программы под названием TOPLEV, в ходе которой агенты ФБР пытались уговорить членов коммунистической партии высшего уровня и чиновников стать его осведомителями. Джек Чайлдс, прирожденный жулик и посредник в подпольных финансовых операциях партии, охотно принял предложение. В конечном счете он уговорил Морриса присоединиться к нему в качестве коммуниста под крылом ФБР.

Моррис поднимался все выше и выше в тайной иерархии. Он завоевал доверие руководителей партии. Летом 1957 года они предложили, чтобы он стал их международным эмиссаром в попытке восстановления прямых личных, политических и финансовых связей с Кремлем. Если бы Москва одобрила этот план, то у ФБР появился бы шанс внедрить шпиона в высшие круги власти Советского Союза. Моррис Чайлдс должен был отчитываться перед Гувером как секретарь Коммунистической партии Соединенных Штатов Америки, работающий за рубежом.

Начальник разведки Гувера Эл Бельмонт едва мог сдерживать волнение. «Мы пытаемся на протяжении какого-то времени представить прямые доказательства того факта, что компартия США следует приказам и получает указания от Коммунистической партии Советского Союза, — написал Бельмонт 30 августа 1957 года. — Если мы сможем постепенно приобрести такие доказательства, это не только укрепит наше дело против КП США, но и колоссально повысит престиж Бюро как разведывательного агентства»[328].

Первые инструктажи[329] Морриса Чайлдса, проведенные ФБР, изложенные на 166 страницах текста, напечатанного через один интервал, были рассекречены в августе 2011 года. Они показывают, как сильно его работа влияла на президента Эйзенхауэра и вице-президента Никсона. Они способствуют объяснению нескольких загадок холодной войны, включая жесткое противодействие Гувера Мартину Лютеру Кингу-младшему и движению за гражданские права, неспособность Эйзенхауэра продвинуть планы ЦРУ по вторжению на Кубу Фиделя Кастро и первые мысли Никсона о разрядке в отношении с Советами.

24 апреля 1958 года Моррис Чайлдс вылетел рейсом 824 компании TWA в Париж, что было первым этапом его долгого путешествия в Москву по приглашению Кремля, где он встречался с руководителями партии в течение восьми недель. Он узнал, что его следующая остановка будет в Пекине. 6 июля он получил аудиенцию у председателя Мао Цзэдуна. Собираются ли Соединенные Штаты воевать в Юго-Восточной Азии, спросил Мао. Если да, то Китай намерен сражаться, как он это делал во время корейской войны. «В Азии может быть много Корей», — предсказал Мао.

Вернувшись в Москву тем летом и ведя переговоры с руководителями партии и КГБ, Моррис получил официальное приглашение присутствовать на XXI съезде Коммунистической партии Советского Союза и обещание выплат наличных для КП США, которые за несколько последующих месяцев составили 348 385 долларов; деньги были переданы лично Моррису представителем Советского Союза в ООН в ресторане нью-йоркского района Куинс.

В январе и феврале 1959 года на партийном съезде в Москве Моррис Чайлдс встретился с лидерами коммунистических партий со всех уголков мира и офицерами разведки, которые руководили разведывательными операциями против Соединенных Штатов. И хотя переезды изматывали его, превращая его в физически опустошенного человека, он ездил за границу два или три раза в году в течение последующих двадцати лет. Он выполнил пятьдесят две международные миссии, оказывая поддержку самым влиятельным коммунистам в мире. Он контролировал доходы КП США и предлагал свое понимание ее внешней политики. Его работа не была раскрыта КГБ и держалась в тайне от всех, кроме самых могущественных лиц Америки.

Отчеты Соло дали Гуверу непререкаемую власть в Белом доме. У Соединенных Штатов никогда не было шпиона в высших кругах Советского Союза или Китайской Народной Республики. Моррис Чайлдс проник в них и предоставлял ФБР информацию, которой не имел раньше ни один президент страны.

Гувер сообщил Кабинету о миссии Соло 6 ноября 1958 года. На протяжении последующих двух лет он посылал краткое изложение содержания получаемых донесений непосредственно президенту, вице-президенту, госсекретарю и директору Центрального разведывательного управления. Он получал удовольствие, скрывая источник своих разведданных от Аллена Даллеса и ЦРУ: «Я наотрез отказываюсь раскрывать своего осведомителя независимо от каких-либо «истерик», которые закатывают Аллен Даллес или кто-то другой. Г.».

Гувер сообщил, что самые могущественные коммунисты в мире Мао Цзэдун и Никита Хрущев постоянно конфликтуют друг с другом. Разрыв между Москвой и Пекином был откровением для президента Эйзенхауэра. У американской разведки сложилось мнение, что коммунистические лидеры придерживаются одних взглядов. На протяжении многих лет Эйзенхауэр полагался на некорректные разведданные, получаемые от ЦРУ и Пентагона относительно военной и политической мощи его врагов. Отчеты Соло дали Айку понимание, которое никогда не сможет дать никакой спутник или самолет-шпион, — ведь им не под силу показать руководителей коммунистических партий сбитыми с толку и ссорящимися.

Гувер сказал, что Москва решила, что «главной задачей Коммунистической партии США является борьба за равенство и интеграцию негров». ФБР отметило, что Кремль попросил Соло прислать экземпляр первой недавно опубликованной книги Мартина Лютера Кинга-младшего «Шаг к свободе», написанной с помощью Стенли Левисона — близкого советчика Кинга и бывшего члена коммунистического подполья. Это доказательство уз между международным коммунизмом и американским движением за гражданские права держало Гувера в напряжении. Идея о том, что они связаны посредством тайных операций, была изначальной частью его мышления и поведения до конца его дней.

Гувер сказал в Белом доме, что Соло встречался с Анибалом Эскаланте — политическим лидером недавно одержавшей победу революции на Кубе, другом Фиделя Кастро и самым уважаемым кубинским коммунистом в Москве. Эскаланте сказал, что кубинцы знают, что Соединенные Штаты планируют вооруженное нападение с целью свергнуть Кастро. Это сообщение дало Эйзенхауэру паузу, в течение которой он взвешивал предложение ЦРУ о вторжении на остров армии кубинцев, настроенных против Кастро, которые проходят подготовку в Гватемале. Он так и не одобрил этот план.

Гувер докладывал непосредственно вице-президенту Никсону, так как тот готовился к поездке в Москву в июле 1959 года, чтобы вовлечь Хрущева в публичное обсуждение политических и культурных преимуществ коммунизма и капитализма. Соло встретился с высшими официальными лицами коммунистической партии, ответственными за связи с США. Гувер выяснил суть их представлений о руководителях США и их оценку ведущих кандидатов на президентских выборах 1960 года. Москве нравился Айк: он понимал, что значит война, и был готов ухватиться за шанс жить в мире. Демократы были менее привлекательны: сенатора Джона Ф. Кеннеди в Москве считали «неопытным», а сенатора Линдона Б. Джонсона — «реакционером». Что касается самого Никсона, то коммунисты полагали, что он будет неплохим президентом, хоть он и «хитрый» и «амбициозный».

Из подробных докладов Соло Никсон узнал, что Москва может вести разумный политический диалог; десятилетием позже этот урок сослужил ему хорошую службу, когда он стал президентом и начал стремиться к хорошим взаимоотношениям с Советами.

Никсон лично представил Хрущева Гуверу на торжественном обеде, который давал Эйзенхауэр в Белом доме 15 сентября 1959 года. У руководителя Советского государства, который испытывал нарушение суточного ритма организма после перелета, на лацкане пиджака висела медаль. Никсон, который уже готовился баллотироваться на пост президента, был официален и вкрадчив; Гувер весь превратился в слух, когда переводчик наклонился, чтобы помочь в их беседе с Хрущевым.

«Когда я представил его Гуверу, он немедленно оживился и сказал: «Полагаю, что у нас есть кое-какие общие знакомые», — вспоминал Никсон. — Я думаю, что это было прозорливое замечание со стороны Хрущева: «У нас есть кое-какие общие знакомые, так что никому не доверяйте»[330].

У них действительно был один общий знакомый. Моррис Чайлдс вернулся в Москву вместе с Хрущевым через неделю после торжественного обеда в Белом доме.

Совет самого главного коммуниста в мире «Никому не доверяйте» звучал для Гувера как мудрое изречение, когда он готовился к концу пребывания Эйзенхауэра у власти и выборам следующего президента Соединенных Штатов.

Глава 26. Аморальное поведение

Гувер потребовал тотальной проверки досье ФБР на Джона Ф. Кеннеди, как только стало ясно, что сенатор станет кандидатом в президенты от Демократической партии — победа, завоеванная в результате свободной, не стесненной в расходах предварительной избирательной кампании, проведенной под руководством его брата Роберта и профинансированной его отцом Джозефом.

Гувер хорошо знал Джо Кеннеди — бизнесмена-авантюриста, владеющего сотнями миллионов долларов, известного донжуана и яростного антикоммуниста. Их дружба выдержала отказ Гувера принять предложение 100 тысяч долларов в год за соблюдение интересов безопасности семьи Кеннеди.

Гувер узнавал, что собой представляет Роберт Кеннеди; они встречались по крайней мере три раза в связи с работой Кеннеди в качестве следователя постоянной Комиссии сената по вымогательству с 1957 по 1959 год. Слушания комиссии об организованной преступности напоминали драматическую конфронтацию между Кеннеди и главой чикагской мафии Момо Сальваторе Сэмом Джанканой. Гангстер сослался на Пятую поправку, подсмеиваясь над Кеннеди. Бобби отреагировал: «Я полагал, что хихикать пристало только маленьким девочкам, господин Джанкана».

Гувер испытывал чувство соперничества со слушаниями о вымогательстве; он получал удовольствие, когда Роберт Кеннеди спотыкался из-за своей неопытности и рвения. В марте 1959 года этот молодой «крестоносец» выдвинул обвинение, которое не смог доказать: что главный свидетель предложил деньги на президентскую кампанию сенатора Кеннеди, если комиссия перестанет на него давить. «Вот что случается, когда блудный сын уходит слишком далеко от дома и папочки»[331], — написал Гувер в насмешку в рапорте ФБР для внутреннего использования, посвященном Роберту Кеннеди и Комиссии по вымогательству.

Гувер не хотел иметь ничего общего с мафией, чье существование как силы в американской экономической и политической жизни теперь перестало быть секретом. В 1959 году более четырехсот агентов ФБР, работавших в Нью-Йорке, занимались коммунистической угрозой, и только четверо — мафией. Гувер утверждал, что преступления вроде шантажа и вымогательства — забота государственных и местных правоохранительных органов. Он полагал, что расследование преступлений мафии создаст риск подкупа агентов. Как вспоминал сотрудник ФБР Грэм Десвернайн: «Последующие проблемы и известность перекроют любые выгоды»[332]. Гувер воздержался от проникновения в ку-клукс-клан из страха, что его агенты будут выглядеть помощниками и соучастниками жгущих кресты расистов. Он отказался от тайной работы против мафии из-за возможности подкупа своих агентов. Различные причины, то же разумное объяснение: не ставить Бюро в неудобное положение.

Но работа Комиссии по вымогательству и чувство соперничества, которое он испытывал в связи с этим, вынудили Гувера изменить свой настрой. Он прибегнул к тактике, которую раньше использовал в отношении коммунистов, и теперь начал применять ее к гангстерам. «Было принято решение применять к организованной преступности те же самые методы и приемы расследования, которые мы использовали в отношении подполья», — сказал Десвернайн. Незаконные обыски, скрытые микрофоны, электронные устройства и прослушивающая аппаратура были «очень эффективны при выявлении того, что они делают и что затевают». Все это нельзя было использовать в суде, разумеется, «это был исключительно сбор разведывательных данных… сначала же нужно получить информацию, а затем найти свидетелей». ФБР прослушивало разговоры Джанканы и его соотечественников в Чикаго и Лас-Вегасе начиная с лета 1959 года.

Гувер знал и сенатора Джона Ф. Кеннеди, но не очень хорошо. Ему не нравилось то, что он читал в досье ФБР. Прошлое Джона Кеннеди в кратком изложении на девяти страницах, датированном 7 июля 1960 года, заставило Гувера встревожиться о политическом будущем Америки. Этот документ содержал обвинения в «аморальном поведении» — истории любовных отношений, некоторые из них были точными, включая утверждения, что сенатор спит с секретаршей своей жены. Гувер смутно припомнил самое старое дело такого рода: в 1942 году, когда Джон Кеннеди был двадцатичетырехлетним моряком, он имел печально известный роман с замужней женщиной по имени Инга Арвад — обозревателем вашингтонской газеты, одно время сочувствующей нацистам. В ФБР сложилось впечатление, что она также является и немецкой шпионкой, и оно поместило ее под наблюдение, прослушивало ее разговоры с Кеннеди по телефону и все происходившее в гостиничных номерах, где эти двое занимались любовью.

Досье ФБР на Кеннеди также содержало неуточненные и неподтвержденные обвинения в «связях с бандитами»[333].

13 июля 1960 года, в день, когда Джон Ф. Кеннеди стал кандидатом в президенты на национальном съезде Демократической партии, ФБР представило Гуверу биографический очерк кандидата.

В нем говорилось, что во время избирательной кампании сенатор и Фрэнк Синатра общались в Нью-Йорке, Лас-Вегасе и Палм- Спрингс. У ФБР имелось многолетнее досье на Синатру. Бюро подозревало, что певец пытается использовать свое влияние на клан Кеннеди в интересах гангстеров. Досье на Синатру включало запись его телефонного разговора с Сэмом Джанканой, который хвастался, что имеет влияние на семейство Кеннеди. Вскоре ФБР узнало, что Синатра представил Джона Кеннеди и Джанкану женщине легкого поведения по имени Джудит Кэмпбелл, которая сексуально обслуживала сенатора во время съезда Демократической партии и поддерживала близкие отношения с обоими мужчинами.

«Президент выразил свое удивление»

Президент Эйзенхауэр вызвал Гувера на экстренное заседание Совета национальной безопасности 13 октября 1960 года. В ту осень перед Белым домом встали серьезные проблемы национальной безопасности. Главной из них был подъем коммунизма советского образца на Кубе Фиделя Кастро. Но президент посвятил большую часть заседания Совета национальной безопасности вопросам секса.

В Вашингтоне политическое напряжение было велико. До выборов оставалось 25 дней, гонка шла ноздря в ноздрю, и до третьих президентских дебатов между Никсоном и Кеннеди оставалось несколько часов. (В тот вечер они спорили на телевидении об американской разведке и советских шпионах. «Разведка коммунистов работает все время, — нервно сказал Никсон, что стоило ему бесчисленного множества голосов избирателей. — Соединенные Штаты не могут позволить себе недостаточность раз… раз… разведки или мы должны… э-э… плестись позади, или, я бы сказал… э-э… отставать в разведке больше, чем мы можем себе позволить отставать по ракетам».)

Однако на заседании 13 октября президент потратил большую часть часа на то, чтобы отдать распоряжение Гуверу избавить Америку от гомосексуалистов в высших кругах власти.

Двое молодых математических гениев, работавших в Агентстве национальной безопасности (АНБ) дешифровщиками, переметнулись в Советский Союз. Тридцатиоднолетний Бернон Митчелл и двадцатидевятилетний Уильям Мартин отсутствовали на работе восемь дней, прежде чем кто-либо это заметил. Всеобщим предположением — не подтвержденным документами Агентства, рассекреченными пятьдесят лет спустя, — было то, что Мартин и Митчелл — любовники. Они бежали из Вашингтона в Гавану через Мехико, а затем в Москву. Они появились на пресс-конференции в Москве 6 сентября и сообщили миру о том, что АНБ занимается взломом дипломатических и разведывательных шифров союзников США, включая Францию, Италию, Индонезию, Египет и Сирию.

Президент обратился к Гуверу за полным отчетом по этому делу. «Оказалось, что Митчелл имеет гомосексуальные наклонности, — сказал Гувер президенту, — а Мартин явно неуравновешенный человек»[334]. Однако Пентагон тем не менее дал им допуск к государственным секретам. Президент счел это возмутительным. В его представлении, как и в представлении Гувера, коммунизм и гомосексуализм были связаны; оба они полагали, вне всякого сомнения, что гомосексуалисты особенно уязвимы для иностранных разведывательных служб.

«Президент выразил свое удивление по поводу того, что эти два человека были оставлены на работе после того, как была раскрыта эта информация, — вспоминал Гувер в своих надиктованных записях об этом разговоре. — Он приказал председателю Объединенного комитета начальников штабов генералу Лайману Л. Лемницеру вызвать к себе чиновников, ответственных за допуск этих двоих людей к государственным секретам и, говоря словами президента, «вздрючить их»[335].

Президент спросил у Гувера, как избавить правительство от этой напасти раз и навсегда. Гувер рассказывал:

«Затем мы некоторое время обсуждали ту роль, которую президент, министр юстиции и я должны были сыграть в составлении списка гомосексуалистов, чтобы был какой-то центр, куда можно было бы направлять запросы, касающиеся людей, которые могли обратиться с заявлением о приеме на работу в правительственное учреждение или уже находиться на такой работе…

Президент придерживался того мнения, что эта информация должна храниться в ФБР. Он предложил, чтобы были предприняты меры к тому, чтобы мы собирали в ФБР любую информацию, касающуюся таких наклонностей среди тех людей, которые либо работают в правительстве, либо могут подать заявления о приеме на правительственные должности, чтобы такая информация могла бы быстро оказаться в распоряжении всех правительственных учреждений.

Президент казался сильно озабоченным всей этой проблемой и не оставил никаких сомнений в том… что он серьезно настроен против принятия на работу или сохранения на работе людей с такими наклонностями».

Программа ФБР по борьбе с половыми отклонениями действовала с 1951 года; досье насчитывали сотни тысяч страниц. Указ президента Эйзенхауэра от 1953 года запрещал гомосексуалистам работать на государственной службе, приравнивая «сексуальные извращения» к шпионажу, антиправительственной деятельности, душевному заболеванию, наркозависимости и членству в коммунистической партии, как к поведению, представляющему угрозу национальной безопасности. Но в ФБР никогда не было какой-то главной картотеки, включающей список гомосексуалистов в Америке. Теперь такая картотека должна была появиться.

Возможно, у самого Гувера не было никакой половой жизни. Но он испытывал глубочайший интерес к тайнам жизни других людей — особенно следующего президента Соединенных Штатов.

Глава 27. «Убийство было его стилем»

В конце 1960 года Гувер и ФБР оказались вовлеченными в планы президента Эйзенхауэра убить Фиделя Кастро и Рафаэля Трухильо — диктаторов Кубы и Доминиканской Республики соответственно.

У Гувера начали вырисовываться очертания этих темных заговоров как раз накануне победы с небольшим перевесом голосов Джона Кеннеди над Ричардом Никсоном на президентских выборах в ноябре 1960 года. Перед его пронзительным взглядом открывалась преисподняя власти. Он уловил связи между правительством США и организованной преступностью.

18 октября 1960 года Гувер написал краткую служебную записку Ричарду Бисселлу — начальнику секретных операций ЦРУ и отправил копии высшим руководителям министерства юстиции, Госдепартамента, Пентагона и подчиненных ФБР организаций. Она касалась Сэма Джанканы и Фиделя Кастро.

Гувер читал рапорт сотрудников ФБР о том, что Джанкана во время обеда в «Ла Скала» — лучшем итальянском ресторане в Нью-Йорке — хвастался, что «с Кастро разделаются в скором времени»[336] — к ноябрю. Гангстер сказал, что он уже три раза встречался с наемным убийцей в Майами. Орудием убийства должна была стать отравленная пилюля. И, как вскоре обнаружил Гувер, за этим заговором стояло ЦРУ. Гувер распорядился взять Джанкану под всестороннее электронное наблюдение с помощью не только прослушивающих устройств на телефонных линиях и в помещениях, но и параболических микрофонов, которые могли улавливать разговор на расстоянии сотен футов — новая технология, используемая только в самых секретных случаях. «Рекомендую вам ограничить ее использование самыми секретными делами, связанными с национальной безопасностью и разведкой»[337], — написал Гувер специальному агенту ФБР в Чикаго. Теперь дело Джанканы стало делом разведки.

ФБР узнало, что Джанкана был одним из десяти членов «комитета», который «смотрел» за работой мафиозных семей в Соединенных Штатах и Карибского бассейна. Главари мафии намеревались восстановить находившиеся в ее собственности казино в Гаване, из которых они были изгнаны Фиделем Кастро, пришедшим к власти на Кубе 1 января 1959 года после свержения диктатора Фульженсио Батисты. Когда им это не удалось, они переместили свой игорный бизнес и операции по подкупу в Доминиканскую Республику.

Мафии нравился генералиссимус Рафаэль Трухильо — союзник Соединенных Штатов, который удерживал в своих руках власть в Доминиканской Республике с 1930 года. Он правил с помощью страха и обмана. Его богатства, выжатые из почвы острова и отнятые у своих подданных, измерялись сотнями миллионов долларов. В число его преступлений входили убийства и похищения людей на американской земле, подкуп и развращение членов сената и палаты представителей США и свержение соперников — лидеров латиноамериканских стран.

«Президент имел право знать»

Гувер собрал массу политических разведданных о кровавых политиках Карибского бассейна за 1950-е годы. Среди его лучших источников были: ветеран службы в ФБР, ставший послом США в Доминиканской Республике; его агенты и атташе по юридическим вопросам в Майами и Гаване и начальник контрразведки ЦРУ Джеймс Энглтон.

Общим знаменателем их сообщений была политическая коррупция в Вашингтоне. Десять членов конгресса были осуждены за преступления за то время, что Гувер работал в ФБР; почти все эти дела включали сравнительно нетяжелые обвинения во взяточничестве. Но благодаря тайной разведке Гувер узнал, что некоторые из его самых сильных союзников в сенате клали в свой карман взятки от Батисты и Трухильо. Гувер получил донесение от Энглтона, основанное на конфиденциальной информации от генерального консула Кубы в Нью-Йорке, о том, что «сенатор Гомер Э. Кейпхарт получил сумму в размере 20 тысяч долларов в качестве «платы» за разрешение Батисте въезда и получение им политического убежища в Соединенных Штатах»[338]. Кейпхарт, республиканец из Индианы, был одним из самых шумных сторонников Гувера в войне с коммунизмом в сенате начиная с 1945 года. Гувер также получил разведданные от американского посла в Доминиканской Республике о том, что его самый могущественный сторонник в конгрессе — сенатор Джеймс Истленд из Миссисипи получает деньги и другие блага от Трухильо: один плантатор щедро жалует другого.

Гувер избегал уголовных расследований деятельности конгрессменов. Он очень редко занимался вопросами, включающими деньги, секс и политику как делами по обеспечению правопорядка. Он относил их к разряду разведывательных дел, пригодных для его картотеки и глаз одного лишь президента. Он приходил в Белый дом с непристойными политическими секретами из жизни депутатов конгресса, и все президенты, начиная с Франклина Рузвельта, обычно смаковали их.

«Если дело обладало большой политически взрывной силой… президент имел право знать, — сказал Николас де Бельвиль Катценбах, впоследствии министр юстиции Соединенных Штатов. — Бюро не давало другой информации. Оно сообщало, если вставал вопрос о гомосексуализме или чем-то вроде этого… Знаете, маленькие девочки и все такое»[339].

Гувер никогда не предъявлял Истленду обвинения в коррупции; было бы чрезвычайно неловко расследовать деятельность своего любимого сенатора, председателя Судебного комитета от демократов и его подкомитета по внутренней безопасности. Но Гувер сказал президенту Эйзенхауэру, что другие депутаты конгресса были у Трухильо в кармане. Эйзенхауэр сам назвал двоих из них на заседании в Белом доме — сенатора Аллена Эллендера — демократа из Луизианы, председателя сенатского Комитета по сельскому хозяйству, и депутата палаты представителей Гарольда Кули, демократа из Северной Каролины, председателя Комитета по сельскому хозяйству палаты представителей[340]. Эти комитеты устанавливали квоты на импорт сахара, выделенные Доминиканской Республике; их решения принесли диктатору миллионы; их председатели получали взамен значительные вознаграждения. Трухильо лично контролировал около двух третей урожая и забирал львиную долю прибыли.

Трухильо был для своих американских союзников оплотом против коммунизма. В своих интервью американским газетам он утверждал, что давал Соединенным Штатам бесценные разведывательные данные по «Карибскому Коминтерну» со штаб-квартирой в советском посольстве в Мехико и базами в Нью-Йорке, Майами и Пуэрто-Рико. Вице-президент Никсон совершил поездку по Доминиканской Республике и превозносил Трухильо публично и конфиденциально. Франклин Д. Рузвельт-младший был одним из многих хорошо оплачиваемых вашингтонских лоббистов. Трухильо покупал благосклонное общественное мнение, качая деньги в руки владельцев газет, радио- и телевизионных магнатов, рекламных агентств и продажных обозревателей через своих политических агентов и шпионов, которые работали в пятидесяти четырех консульствах в Соединенных Штатах. Его действующая цена за поддержку могущественных и известных гринго составляла 25 тысяч долларов наличными.

Проблемы, которые представлял Трухильо, не имели прецедента в истории политической жизни Америки. Соединенные Штаты насаждали проамериканских правителей путем государственных переговоров и заговоров. Но ни разу еще не сместили ни одного.

«Внедритесь в подполье»

Президент, братья Даллес и Дж. Эдгар Гувер пришли к необычному решению проблемы Трухильо. Они послали опытного агента ФБР в Доминиканскую Республику в качестве нового посла США.

Джозеф С. Фарланд не был типичным дипломатом. Он был мастером тайных операций. Фарланд стал агентом ФБР в 1943 году. В его задания входили прослушивание телефонных разговоров, проведение незаконных обысков, наблюдение под прикрытием. Как он объяснял, Гувер выбрал его «из группы избранных людей» — части «тайной организации внутри тайной организации», работающей против советских шпионов, охотившихся за секретами атомной бомбы. «Нашей задачей было получать информацию о том, кто есть кто, кто что делает и для кого, а также как они делают это». Его новое задание в Доминиканской Республике не сильно отличалось от предыдущих. Он вспоминал приказ Гувера: «Внедритесь в подполье и выясните, что происходит и что произойдет в такое-то время и в будущем. Это деликатное задание, но ваш опыт и подготовка делают вас самым лучшим кандидатом для его выполнения, который у нас есть в Департаменте. Мы не хотим физически устранять Трухильо, иными словами, убивать его. Но мы хотим, чтобы он забрал награбленное и ушел»[341].

Военные, экономические и дипломатические отношения США висели на волоске, если бы власти Трухильо был брошен вызов. Но Фарланд продолжал докладывать, и он доложил обо всем — пыточных камерах, политических убийствах и раболепной дани, которую Трухильо получал от депутатов американского сената и палаты представителей в обмен на деньги и секс.

«Трухильо обладал абсолютной властью, — сказал он. — Он устранял своих противников. Убийство было его стилем. Это было совершенно аморально».

Фарланд встречался со своими соотечественниками-американцами по необычному протоколу. Список политиков, которые пользовались деньгами, ромом и девочками Трухильо, был длинным. Будущий посол Доминиканской Республики в Соединенных Штатах Мануэль де Мойя — один из главных разведчиков Трухильо — владел особняком на окраине Санто-Доминго, где развлекались американские конгрессмены; это было «любовное гнездышко за городом, в которое можно было попасть по лабиринту из живой изгороди, чтобы нельзя было заметить ни одной машины, — как описал это место Фарланд. — Оно полностью прослушивалось. В нем были полупрозрачные зеркала. В нем было все, что только можно было пожелать. Ряд наших конгрессменов пользовались этим и были сфотографированы, а их разговоры — записаны на пленку. Ко мне пришел один сенатор, и я сказал: «Сенатор, я и мои коллеги готовы провести с вами инструктаж». Он сказал: «Я знаю все, что хочу знать об этой чертовой стране. Я хочу лишь, чтобы вы, черт побери, позаботились о том, чтобы в моем гостиничном номере был хороший запас выпивки на неделю».

Фарланд начал проводить чистку в американском посольстве. Его коллегой в Доминиканской Республике был совершенно бесполезный резидент ЦРУ. «Однажды он пришел ко мне и сказал: «Господин посол, не хотел бы вас беспокоить, но я не могу попасть в свой кабинет». Фарланд «взломал замок и открыл дверь». Он вспоминал: «Это была моя старая выучка в ФБР». Вскоре резидент был сменен.

Фарланд также обнаружил, что его заместитель в посольстве США был «определенно в кармане Трухильо… Глупец, он даже рассказал мне, что провел некоторое время в доме свиданий Мануэля де Мойя». Посол заменил его на доверенного человека — Генри Дирборна. Тот тоже был потрясен, увидев представителей американской демократии, которые были почетными гостями Трухильо. «Сенатор Истленд был одним из них, — сказал Дирборн. — И он был не единственным»[342].

Фарланд до некоторой степени подружился с Трухильо и через него собрал много разведывательной информации о возвышении на Кубе Фиделя Кастро. «Среди главных помощников Кастро есть известные коммунисты, и он получает финансовую поддержку из Советского Союза»[343], — написал Фарланд в совершенно секретной телеграмме в Вашингтон 15 декабря 1958 года, за 17 дней до взятия революционерами Гаваны. ЦРУ не видело этой угрозы на протяжении многих месяцев.

29 января 1959 года Гувер выступал на официальном заседании в Госдепартаменте по вопросу кризиса в Карибском бассейне. Обращаясь к директору ЦРУ Аллену Даллесу, восьми руководителям Госдепартамента и начальнику иммиграционной службы, Гувер похвастался, что у него есть «значительный объем информации»[344] о кубинских эмигрантах, которые работают на и против Кастро в Майами, Нью-Йорке, Новом Орлеане и по всей стране. Гувер приказал всем агентам ФБР работать по кубинцам. Является ли сам Кастро несгибаемым коммунистом? Кто работает на него и против него в Соединенных Штатах?

31 марта 1959 года по приказу Гувера агенты ФБР допросили бывшего моряка и офицера армейской разведки, занимавшегося контрабандой оружия, по имени Фрэнк Стерджис, он же Френк Фьорини. Он им подробно изложил свой взгляд на революцию Кастро. Он воевал вместе с Фиделем в горах и снабжал его оружием и самолетами. После революции Кастро поручил ему изгнать американских гангстеров из гаванских казино. Стерджис прикинул шансы и поставил на Америку. Он сказал агентам ФБР, что решил переметнуться на другую сторону; он «предложил свои услуги в качестве «агента» правительству Соединенных Штатов»[345], который будет отчитываться непосредственно перед Гувером. (Стерджис начал работать на ЦРУ и спустя годы — на Белый дом; он был одним из взломщиков, арестованных во время проникновения в гостиницу «Уотергейт».)

Сообщения ФБР о Кубе были в основном точными. Они открывали мир секретов, включая связи владельцев казино в Гаване, мафии, настроенных враждебно Кастро кубинцев и ЦРУ. ФБР назвало имена несгибаемых коммунистов в лагере Кастро и точно определило место «левого» движения в политической расстановке сил. Бюро подтвердило сообщения Фарланда о том, что Кастро и Трухильо строят заговоры друг против друга.

Президент Эйзенхауэр решил разделаться с обоими диктаторами.

Сначала он отменил военную помощь Доминиканской Республике. Фарланду выпало сообщить об этом генералиссимусу. «Я пошел совершенно один, — гласит запись устного рассказа Фарланда. — С ним были посол Доминиканской Республики в Соединенных Штатах, главнокомандующие армией, флотом и военно-воздушными силами, которые стояли по стойке «смирно». Он взорвался. Он побагровел. Затем начал делать неприличные вещи. Разразился тирадой против президента моей страны Эйзенхауэра. Назвал его глупым, сказал, что тот ничего не понимает в политике, не понимает, что происходит в Карибском бассейне. Назвал его — мне неприятно произносить это для записи — сукиным сыном. Когда он сделал это, вся моя дипломатия испарилась… Я решил, что настал тот час, когда мне придется сказать пару слов в защиту своей страны; что я и сделал, закончив словами: «Что касается вас, то, на мой взгляд, вы всего лишь никудышный диктатор, и ваша страна по сравнению с моей всего-навсего мушиная точка на карте»[346].

Трухильо носил при себе револьвер. Фарланд подумал про себя: «Если моргну, то я труп…» Но я не моргнул. Моргнул он. Он обошел письменный стол и сказал: «Мой друг господин посол, в моменты крайнего напряжения, мы часто говорим то, чего не имеем в виду. Давайте простим и все забудем». Я ничего не мог с собой поделать. И сказал: «Трухильо, я христианин. Я прощу, но не забуду». Я повернулся на каблуках и пошел через весь кабинет. И расстояние показалось мне 24 милями: все это время я думал, а не получу ли в спину пулю 38-го калибра».

Втайне от Трухильо Фарланд вступил в заговор с его противниками в Доминиканской Республике. В их планы входила смерть диктатора. «Я был очень близок к подполью», — сказал Фарланд; настолько близок, что послал в Госдепартамент список диссидентов, которые были готовы «взять на себя управление страной, как только Трухильо будет убит». Для Соединенных Штатов было решающим то, что эти люди были признанными антикоммунистами. Фарланд уверил Вашингтон, что так оно и есть: «Это юристы, врачи, инженеры, крупные торговцы, люди, которые получили образование в Соединенных Штатах».

Фарланд доложил, что они хотят, чтобы Соединенные Штаты тайно снабдили их оружием для убийства Трухильо. В список пожеланий заговорщиков, переданный Фарландом в ЦРУ, также входила ударная группа «бывших агентов ФБР, которые спланируют и осуществят убийство Трухильо»[347], по словам Ричарда Биссела — руководителя тайных операций ЦРУ.

К апрелю 1960 года Эйзенхауэр принял решение, что Соединенные Штаты должны быть готовыми к тому, чтобы «убрать Трухильо из Доминиканской Республики»[348]. Это должно было быть сделано, «как только станет возможным насадить новый режим при политической, экономической и — если потребуется — военной помощи США».

13 мая 1960 года президент вызвал к себе в Белый дом Фарланда и двух его начальников из Государственного департамента. Согласно записям, сделанным его военным помощником, президент сказал Фарланду, что «его донимают люди, выступающие против Кастро и Трухильо», и что «он хотел бы увидеть, как их распилят на части»[349].

Президент Эйзенхауэр не успел выполнить этого. Администрация Кеннеди унаследовала заговоры с целью совершения убийства в Карибском бассейне.

Глава 28. Опасный человек

Война между Дж. Эдгаром Гувером и министром юстиции Робертом Ф. Кеннеди была войной выжженной земли, которая длилась все 1960-е годы. Она угрожала охватить ФБР, министерство юстиции и Белый дом.

Роберт Кеннеди назвал Гувера «довольно страшным»[350] — «опасным» человеком, который руководит «очень опасной организацией». Но он считал, что «это та опасность, которую мы можем контролировать». Роберт Фрэнсис Кеннеди (РФК) полагал, что может распространить свою власть на Гувера: «Впервые за все время его пребывания на посту директора ФБР ему пришлось получать инструкции или приказы от министра юстиции Соединенных Штатов Америки, и он не мог действовать в обход его».

Но Гувер и не собирался получать инструкции от дерзкого молодого человека, который никогда не руководил ничем, за исключением президентской кампании своего брата.

Гувер считал, что «Бобби пытается захватить власть над ФБР, руководить ФБР, «слить» ФБР», по словам близкого помощника директора Делоуча. «Он пытался переделать всю систему по своему желанию, а у него не было ни опыта, ни признания, чтобы руководить такой организацией»[351].

Роберту Ф. Кеннеди было 35 лет, он родился в 1925 году, через несколько недель после того, как Гувер взял в свои руки руководство ФБР. Он не просил, чтобы его сделали министром юстиции, и он также не был первым кандидатом на эту должность у своего брата. Но в этом была логика. РФК был третьим президентом подряд, который назначал министром юстиции руководителя своей предвыборной кампании. Эта должность стала политической, требующей прежде всего лояльности. Роберт Кеннеди был в первую очередь верен своему брату. И их отец, миллионы которого помогли выиграть выборы, требовал этого. Гувер сказал своему давнему другу Джо Кеннеди, что одобряет это назначение[352]. И пожалел об этом.

Президент и министр юстиции сначала старались выказывать уважение Гуверу. Но это уважение не было у них естественным. Президент думал, что неофициальный обед в Белом доме время от времени удовлетворит Гувера. «Мы делали это для того, чтобы он был доволен, — сказал РФК. — Что касается нас, то было важно, чтобы он был доволен и оставался на своем месте, потому что он был символом, а президент победил с таким незначительным перевесом голосов»[353].

Но «преломления хлеба» в Белом доме несколько раз в год было недостаточно. Его ничто не могло удовлетворить. Почти все в Роберте Кеннеди вызывало раздражение у директора. Преступление министра юстиции было тяжелым. «Он оскорбил ФБР»[354], — сказал заместитель РФК в министерстве юстиции Николас де Бельвиль Катценбах.

«Мы не знаем, что делать»

Давняя проблема, связанная с Рафаэлем Трухильо, дала толчок борьбе между Гувером и Робертом Кеннеди.

16 февраля 1961 года, на четвертой неделе работы новой администрации, министр юстиции Кеннеди подписал приказы, направленные на вскрытие политической коррупции, которую использовал режим для поддержания своей власти. Были установлены первые из 582 прослушивающих устройств на телефонных линиях и почти 800 электронных жучков, которые были санкционированы при администрации Кеннеди.

ФБР прослушивало телефоны кабинета председателя Комитета по сельскому хозяйству палаты представителей Гарольда Кули, дома одного из служащих этого комитета, посольство и консульства Доминиканской Республики и конторы адвокатов лоббистов Трухильо. Насколько можно определить по существующим записям, это был первый случай со времен администрации Хардинга, когда министр юстиции распорядился прослушивать телефонные разговоры члена конгресса.

Но РФК вскоре отказался от этого. Расследование подошло слишком близко к дому. Если бы оно продолжилось, оно могло бы поймать в ловушку конгрессменов, сенаторов и политически связанных лоббистов, большинство из которых были консервативными демократами — влиятельными фигурами, которые были нужны Кеннеди, чтобы контролировать конгресс. Единственным человеком, которому было предъявлено обвинение, стал журналист отдела светской хроники Игорь Кассини — друг семьи Кеннеди, брат любимого модельера Джеки Кеннеди, светский лев и платный агент Трухильо. А факты и в том деле появились от репортера, проводившего свое расследование, а не ФБР. Роберт Кеннеди позже назвал расследование дела Трухильо «самым неприятным»[355] делом, с которым ему когда-либо приходилось сталкиваться, и «единственным расследованием, которое я прекратил, с тех пор как стал министром юстиции».

Кеннеди прекратил это дело после того, как в ночь на 30 мая 1961 года на окраине столицы на генералиссимуса напали из засады его противники и убили его. Моральная поддержка Соединенных Штатов не спасла двенадцать из четырнадцати заговорщиков от жестоких убийств из мести от рук сына, братьев и политических наследников Трухильо, которые быстро взяли власть в свои руки.

«Сейчас огромная проблема, — написал РФК вскоре после убийства Трухильо, — состоит в том, что мы не знаем, что делать»[356].

У Белого дома ушли годы на то, чтобы найти ответ. Окончательное решение нашлось у Дж. Эдгара Гувера. В конечном счете сам Гувер выбрал нового главу Доминиканской Республики.

«Уволить Дж. Эдгара Гувера? Господи Иисусе!»

По собственному признанию Роберта Кеннеди, он не лежал без сна по ночам, тревожась о коммунизме или гражданских правах, когда стал министром юстиции. Он думал об организованной преступности. Он хотел, чтобы ФБР занялось мафией, как это делал он, когда работал в сенатском Комитете по вымогательствам.

Он попытался контролировать ФБР — по своему законному праву, — и эта борьба поглотила его до конца срока пребывания на посту министра юстиции.

Гувер был возмущен тем, что министр юстиции хотел охотиться на крупных мафиози вместо агентов Москвы. Он был в бешенстве от того, что Кеннеди пренебрежительно говорит о преследовании советских шпионов. Он с презрением относился к его идеям о создании федеральной комиссии по преступности и ударных силах противодействия организованной преступности. Его потрясали склонность Кеннеди к стандартным операциям, его тайные сделки, встречи один на один с сотрудником советского посольства, про которого было известно, что он шпион КГБ, и его роль универсального посредника при президенте в решении внутренних и иностранных проблем.

Гувер был в неподдельной ярости от того, что его вышестоящий начальник вызывал его к себе, а не наоборот. Путь от многокомнатного номера Гувера до высокого кабинета Кеннеди по коридорам министерства юстиции был недолог. Но Гувер отказывался проделывать его. «Бобби почти никогда не бывал в кабинете Гувера, а Гувер — в его кабинете», — сказал Катценбах. Не выносящие ни вида, ни звуков голоса друг друга, Гувер и РФК выбрали посредника. Один агент ФБР, которого оба они знали и любили, Кортни Эванс работал их официальным связным на протяжении трех лет. «Кортни, бывало, объяснял что-то Бобби одним образом, а Гуверу — другим, — сказал Катценбах. — Когда он пытался убедить Бобби в том, в чем хотел Гувер, это объяснялось таким образом, чтобы сделать это приемлемым для Бобби, и наоборот». Попытка служить двум хозяевам была задачей, с которой могли справиться немногие.

Позднее Эванс утверждал: «Я удерживал семью Кеннеди от того, чтобы они не уволили Гувера. Время от времени они распалялись на него. Они считали, что он впустую расходует людские ресурсы, занимаясь расследованиями дел, связанных с национальной безопасностью». Но идея об увольнении директора была близка к нереальной. «Уволить Дж. Эдгара Гувера? Господи Иисусе! — воскликнул Катценбах. — Я сомневаюсь в том, что президент Кеннеди мог бы пойти на это»[357].

Но президент поклялся уволить Аллена Даллеса после катастрофы в заливе Свиней в апреле 1961 года (имеется в виду провал операции США по свержению правительства Фиделя Кастро на Кубе. — Пер.). Даллес наверняка продал свои планы вторжения на Кубу и свержения Кастро. После неудавшегося вторжения в заливе Свиней остались убитыми 114 кубинцев, работавших на ЦРУ, 1189 были захвачены в плен. Кастро торжествовал, а президент поклялся, говоря его словами, разнести ЦРУ в клочки и пустить их по ветру.

Джон Ф. Кеннеди приказал своему брату провести анализ причин провала вторжения и укрепить аппарат американской разведки. Среди многих открытых вопросов был и такой: назначит ли президент Роберта Ф. Кеннеди директором Центрального разведывательного управления. 20 апреля, на следующий день после провала вторжения, Бобби Кеннеди попросил Гувера поделиться с ним своими мыслями в отношении того, как использовать ЦРУ.

Безграничное презрение Гувера к ЦРУ было зафиксировано в служебных записках, написанных им собственноручно в тот день: «Годами ЦРУ вело с нами нечистую игру… ЦРУ изменилось не больше, чем изменились полосы на зебре. Г.»[358]. Но слух о том, что президент может поставить своего брата во главе Управления, он счел интригующим и интересным. Одним ударом это лишило бы Гувера вышестоящего начальства в лице РФК и обрекло бы самоуверенного Кеннеди на выполнение невозможной задачи — смыть позор провала в заливе Свиней с семейного герба.

Гувер составил сложный отчет, состоявший из трех частей, о состоянии американской разведки и лично передал его министру юстиции. Он охватывал историю ЦРУ и ключевых лиц в Управлении. Гувер в общих чертах изложил историю американской разведки с 1941 года, подчеркнув, что Кеннеди не может сейчас «анализировать слабости разведки США, не обратившись к ее прошлому»[359]. Проникновение коммунистов во время Второй мировой войны «создавало ситуации и проблемы, которые даже и по сей день оказывают влияние на разведывательные операции США». Он также предостерег от составления длинного списка высших офицеров ЦРУ, выделив бывшего агента ФБР Уильяма К. Харви, который был ответственным за тайный сбор разведданных по связи с ЦРУ, но при этом был отъявленным алкоголиком, который испортил работу по шпиону Клаусу Фуксу, охотившемуся за секретами атомной бомбы.

Маловероятно, чтобы Роберт Кеннеди прочел хоть слово из этого отчета. Харви стал главным участником новых заговоров ЦРУ против Фиделя Кастро, за которыми осуществлял плотный контроль министр юстиции.

«Агенты не водят автобусы»

Гувер бросал вызовы министру юстиции, когда ему этого хотелось. В те же самые дни мая 1961 года возникло первое дело, вызвавшее его презрение.

Участники «рейсов свободы» — группы чернокожих и белых защитников гражданских прав — боролись с сегрегацией в южных штатах тем, что ездили все вместе на автобусах компании «Грейхаунд» по Алабаме. Из открытых и тайных источников, включая информаторов, ФБР знало об их планах за несколько дней. Бюро передавало эту информацию государственным и местным служителям правопорядка в Алабаме. Полиция и ку-клукс-клан, работая сообща, планировали устроить засаду на демонстрантов и избить их до полусмерти. ФБР тоже об этом знало.

Гувер принял сознательное решение не сообщать в министерство юстиции то, что он знал об участниках «рейсов свободы» и Клане. Его письменные доклады Кеннеди об участниках «рейсов свободы» касались главным образом возможностей коммунистической партии в Алабаме.

Гувер игнорировал прямые приказы министра юстиции защищать «интеграционистов», как он их называл. Тридцатисемилетний агент ФБР Джозеф Дж. Келли из небольшого подразделения ФБР по защите гражданских свобод в штаб-квартире наблюдал, как разворачивались события.

«Водитель автобуса отказался возить участников «рейсов свободы, — рассказывал он. — Нам позвонил Ник Катценбах из канцелярии министра юстиции. Он сказал, что министр юстиции господин Кеннеди хочет, чтобы какой-нибудь агент вел автобус участников этого движения. Конечно, в те дни мы не всегда делали то, о чем нас просило министерство, если мы считали, что это не отвечает интересам дела или Бюро.

Так что мы сказали Катценбаху, что агенты не водят автобусы, это не включено в их обязанности; и что у него есть номера телефонов доверенных лиц отделения по защите гражданских прав, которые, возможно, смогут выполнить функции водителя. И Катценбах сказал: «Но это просьба министра юстиции». А я сказал: «Я знаю, но таков наш ответ». Я повесил трубку и позвонил в канцелярию директора и предупредил о том, что им будет звонить Кеннеди. Он и позвонил. Директор сказал ему то же самое»[360].

«Никто не был защищен от инквизиции»

Роберт Кеннеди начал понимать вездесущность власти Гувера. Он видел, что Гувер прослушивает учреждения, занимающиеся национальной безопасностью Соединенных Штатов. У директора было больше информации и власти, чем у министра юстиции.

Гувер собирал секреты всего спектра американской внутренней и иностранной политики. Его агенты-связные и верные люди рассказывали ему, что происходит в ЦРУ, на Капитолийском холме и в Государственном департаменте. Министр юстиции пытался выявить и нейтрализовать шпионов Гувера в администрации Кеннеди. Борьба началась Госдепартаменте — классический вооруженный тупик: Кеннеди и Гувер держали ружья наготове, ожидая, когда противник выстрелит.

«У нас была утечка информации, — сказал Уильям Дж. Крокетт — высший руководитель в Госдепартаменте под началом Джона Кеннеди. — День за днем меня вызывали в сенатский Комитет по внутренней безопасности, чтобы допросить с пристрастием, почему определенным людям был дан допуск к государственным секретам»[361] и как Государственный департамент устанавливает внешнюю политику.

Комитет внутренней безопасности возглавлял надежный сторонник Гувера — сенатор Джеймс Истленд из Миссисипи. Когда Истленд начал «охоту на ведьм», по словам Крокетта, «никто не был защищен от инквизиции». Крокетт подозревал, что «крот» в Госдепе служит шпионом Истленда, а если у сенатора был в Госдепе шпион, то он был и у Гувера. По официальному соглашению о поддержании связи, составленному в 1951 году, сотрудники службы внутренней безопасности посылали ФБР каждую крупицу конфиденциальной информации, которая находилась в их досье. С 1955 года Гувер и Истленд заключили неофициальную и чрезвычайно секретную договоренность о том, чтобы делиться друг с другом разведывательной информацией.

Крокетт обратился за помощью к госсекретарю Дину Раску, который пошел к президенту, а тот обратился к своему брату. Роберт Кеннеди послал за своим помощником по особым делам Уолтером Шериданом — своим любимым следователем из сенатского Комитета по вымогательствам, бывшим агентом ФБР и ветераном Агентства национальной безопасности, занимавшимся прослушиванием разговоров. «Шеридан был главным, так сказать, чернокожим в обойме»[362] министерства юстиции Кеннеди, как Гувер позднее сказал Линдону Бейнсу Джонсону. Шеридан предложил, чтобы безопасность Государственного департамента возглавил один его друг и коллега из АНБ. Человек Шеридана был пойман с поличным за установлением жучков и проведением тайных обысков, чтобы предотвратить утечки. Крокетту пришлось немедленно уволить его.

Но он установил личность «крота». «Человеком, раскрывавшим секретную информацию, был некий Отто Отепка — высокопоставленный чиновник в отделе безопасности, работавший со времен Маккарти, — сказал Крокетт. — Он оправдывал свои действия так: «Я считаю своим высшим долгом перед своей страной раскрывать неблагонадежных людей, которых эта новая администрация вводит в правительство. Я готов нарушить закон и пожертвовать своей карьерой ради того, чтобы прекратить эту практику»[363]. Расследование утечек информации оказалось слишком щекотливым, чтобы его продолжать. Установление электронных подслушивающих устройств нельзя было разглашать. Семь лет спустя Отепка получил пост в отделе национальной безопасности администрации Никсона.

Тот факт, что Роберт Кеннеди использовал Уолтера Шеридана в качестве тайного следователя, «серьезно оскорбил ФБР», как сказал Катценбах. Гувер считал, что они узурпируют власть ФБР. Директор не хотел позволить Роберту Кеннеди подорвать его власть в системе внутренней безопасности правительства. В его руках была власть, заключавшаяся в секретной информации.

Глава 29. Управлять при помощи страха

Гувер убедил семью Кеннеди в том, что Мартин Лютер Кинг-младший был частью грандиозного плана Москвы разрушить Соединенные Штаты Америки.

Он установил, что консультант и автор речей Кинга Стенли Левисон — тайный член коммунистической партии. Его самый крупный и засекреченный источник — Соло докладывал, что Левисон был незаменимым человеком в партийном подполье с 1952 по 1957 год. Левисон, очевидно, оборвал свои связи с партией в тот год, когда он начал работать на Кинга. Но Гувер пришел к убеждению, что Левисон по-прежнему получает распоряжения из Москвы, нашептывает их Кингу на ухо, внушает ему идеи марксизма и антиправительственные стратегии.

8 января 1962 года Гувер письменно известил министра юстиции о том, что Левисон — тайный агент международного коммунизма. РФК вспомнил тот момент, когда он узнал о Левисоне: «Когда я услышал, что он, возможно, связан с коммунистами, я попросил ФБР провести в отношении его детальное расследование»[364].

У Кеннеди и Гувера на следующий день состоялся телефонный разговор о методах прослушивания разговоров и установки жучков. Содержание их разговора останется засекреченным на пятьдесят лет[365].

РФК вскоре после этого предпринял кругосветное путешествие, оставив своего заместителя — Байрона Центрифугу Уайта, который вскоре был назначен судьей Верховного суда, исполняющим обязанности министра юстиции. Уайт запросил досье ФБР на Левисона. Гувер отказался передать их. Он полагал, что охрана тайны, окружающей Соло — источника ФБР, поставляющего информацию о влиянии коммунистов на движение за гражданские права, более важна, чем информирование семьи Кеннеди о положении дел.

Гувер был убежден, что КГБ пытается возобновить финансовые, политические и разведывательные связи в Америке со старыми «левыми», с набирающим силу движением, которое называло себя «Новые левые», и особенно с кампанией за гражданские права. Его подбадривали успехи Бюро в области борьбы с советской разведкой в ООН, что дало ФБР свежий взгляд на Стенли Левисона.

У ФБР были двести агентов, которые вели наблюдение за ООН. Прослушивать телефонные разговоры, которые велись из кабинетов этой организации, было легко; устанавливать жучки в кабинетах советских сотрудников и сотрудников из стран советского блока было трудно; незаконные обыски внутри здания ООН были рискованными и проводились редко. Но Бюро все это делало, наметанным глазом выискивая недовольных дипломатов, которые могли бы переметнуться на сторону Соединенных Штатов. ФБР опутало ООН прослушкой: когда заместитель председателя Совета министров СССР Анастас Микоян встречался с советской делегацией в ООН вслед за кубинским «ракетным» кризисом в конце того года, Гувер в режиме реального времени отправлял президенту Кеннеди отчеты о разговорах, которые велись за закрытыми дверями.

Агент ФБР Эдмунд Дж. Бирч, который арестовал шпиона КГБ, известного как полковник Абель, работал по ООН. Внимание Бирча привлек советский служащий по имени Виктор Лесиовский, который только-только занял один из высших постов в Секретариате ООН, став одним из трех главных помощников вновь избранного Генерального секретаря ООН — бирманского дипломата У Тана. Лесиовский, который жил в прекрасных апартаментах на Саттон-Плейс — самом шикарном месте в Ист-Сайде на Манхэттене и раньше был резидентом КГБ в Индии. Бирч подозревал, что тот занимается чем-то большим, нежели просто проникновением в ООН. Он полагал, что тот руководит политическими операциями с целью укрепления связей Москвы с американскими «левыми».

Эта мысль обрела силу, когда группа агентов ФБР, занимавшаяся наблюдением за ООН, донесла, что Лесиовский встречался со Стенли Левисоном[366].

Спустя несколько дней Роберт Кеннеди, возвратившийся в министерство юстиции из своей «кругосветки», лично санкционировал прослушивание телефонных разговоров, которые велись с рабочего телефона Левисона в Нью-Йорке на Тридцать девятой улице недалеко от Пятой авеню. На всякий случай люди Гувера также установили в конторе Левисона электронное прослушивающее устройство.

16 марта 1962 года бобины с пленкой, на которую записывались разговоры Левисона, начали крутиться и продолжали делать это шесть лет. Для Гувера это было практически то же самое, что прослушивание Кинга, так как Левисон был путеводной звездой движения за гражданские права и Кинг постоянно консультировался с ним по телефону.

Вооруженный сведениями, полученными в результате круглосуточного наблюдения, Гувер начал засыпать президента, вице-президента Линдона Б. Джонсона, министра юстиции Кеннеди и сенатора Истленда среди всех прочих необработанными разведывательными донесениями о Кинге, Левисоне, движении за гражданские права и подрывной деятельности коммунистов. Комитет по внутренней безопасности сенатора Истленда вызвал повесткой Левисона на свое заседание, проходившее за закрытыми дверями. Приняв присягу, Левисон отрицал, что был членом коммунистической партии. После этого он обращался к Пятой поправке по всем ключевым вопросам.

Гувер так и не объяснил до конца семье Кеннеди, почему он настаивал на том, что Левисон — коммунистический агент. Защитить Соло было важнее, и директор написал своим помощникам: «Ни при каких обстоятельствах нельзя подвергать опасности нашего осведомителя»[367].

«Грязные слухи»

Власть, которую давала секретная информация, была пистолетом, который Гувер всегда держал заряженным. Он вынимал его из кобуры, когда чувствовал, что его власти что-то угрожает, или когда это приносило ему удовольствие.

22 марта 1962 года директор присутствовал на одном из нечастых обедов в Белом доме. Беседа заставила президента испугаться, что Гувер знает его самые потаенные секреты. Не осталось никаких записей об этой встрече, но косвенные доказательства происходившего очень весомы.

Эти доказательства наводят на мысль о том, что Гувер сообщил президенту о том, что он знает о внутренней игре в ЦРУ, министре юстиции, продолжающихся заговорах с целью убийства Кастро, участии в этом мафиози Сэма Джанканы и флирте президента с любовницей Джанканы Джудит Кэмпбелл.

Сразу же после обеда с Гувером у президента состоялась срочная встреча с министром юстиции. Немедленно после нее ДжФК в последний раз поговорил по телефону с Кэмпбелл. По некоторым слухам, после ланча президент сказал помощнику, что он должен уволить «этого ублюдка»[368] Дж. Эдгара Гувера.

9 мая Гувер сделал запись — с явным удовлетворением — о своей встрече с Робертом Кеннеди с глазу на глаз по поводу заговоров с целью убийства Кастро. Они обсудили «грязные сплетни» о ЦРУ и Джанкане. «Я выразил удивление перед тем… ужасным решением использовать человека с таким прошлым, как у Джанканы»[369], — написал Гувер. РФК нацарапал записку своему человеку по связи с ФБР: «Кортни, надеюсь, что это будет доведено до конца самым решительным образом»[370].

Гувер довел это до конца. Для него было очевидно, что подружка мафиози имела половую связь с президентом (как это делали, по отчетам ФБР, еще пять женщин, помимо его жены). Гуверу также было известно, что Роберт Кеннеди вынашивает новые планы по уничтожению Кастро.

Знание Гувера о частной жизни ДжФК и политических замыслах РФК было потенциально смертельным политическим оружием. Теперь он начал размахивать им. Он дал понять президенту и министру юстиции, что он знает о том, что они совершили смертный грех.

11 июня 1962 года электронные жучки, установленные ФБР, уловили баритон Мартина Лютера Кинга-младшего. Он пришел в офис Стенли Левисона на Тридцать девятой улице на Манхэттене. Их разговор привлек внимание министра юстиции. РФК знал гораздо больше об этом наблюдении, чем он когда-либо признавался. Он лично возобновил свою санкцию на прослушивание офиса Левисона и одобрил просьбу Гувера прослушивать и его домашний телефон, куда поздно ночью звонил Кинг несколько раз в неделю. ФБР начало строить догадки, открыто разделяемые с Белым домом и министерством юстиции, относительно надежд, страхов и мечты доктора Кинга. Бюро заподозрило, что помощник Левисона по имени Джек О’Делл — источник коммунистического влияния внутри Конференции христианских лидеров Юга. Гувер цитировал Левисона и О’Делла в оправдание не ограниченного временем расследования в отношении штаб-квартиры Кинга и его помощников в Атланте.

Роберт Кеннеди теперь согласился с предположением Гувера о том, что Левисон — Ред Свенгали, направляющий преподобного доктора Кинга. «Левисон оказывал на него влияние. Я думаю, что у них действительно были одни цели»[371], — сказал он.

Гувер отдал распоряжение отделениям ФБР в Атланте и Нью-Йорке открыть новое дело[372]. Оно было озаглавлено: «Проникновение коммунистов в Конференцию христианских лидеров Юга» — сокращенно COMINFIL/SCLC. Это было полномасштабное, всеохватывающее расследование в отношении коммунизма в центре движения за гражданские права.

«Мы должны обратить на него внимание»

Конфронтация с движением за гражданские права становилась все напряженнее. В отношениях с министром юстиции Гувер занял позицию сродни гражданскому неповиновению.

В сентябре 1962 года, когда чернокожий по имени Джеймс Мередит попытался поступить в сегрегированный Университет Миссисипи, белые подняли бунт. Администрация Кеннеди закончила отправкой в Миссисипи тысяч солдат и арестом ушедшего в отставку армейского генерала «правых» убеждений по обвинению в мятеже. Дежурным офицером в штаб-квартире ФБР в ту субботу, когда в Миссисипи закипели страсти, был агент по имени Фред Вудкок. «Вмешался Клан, и они угрожали насилием, — вспоминал он. — Сюда подключились некоторые из этих твердолобых пронацистских организаций, и они устроили мне веселую жизнь»[373].

Телефоны разрывались от звонков, когда юрист министерства юстиции связался с Вудкоком и потребовал информацию от агентов ФБР в Миссисипи и их осведомителей в Клане. «Я сказал: «Вы же знаете, что мы не можем раскрывать эту информацию; у нас конфиденциальные отношения со всеми нашими осведомителями и, если мы раскроем их, мы можем сворачивать программу работы с ними, — подробно рассказывал Вудкок. — Через несколько минут он перезванивает мне и говорит: «Бобби Кеннеди хочет видеть вас в своем кабинете прямо сейчас».

Я был ошеломлен, — сказал Вудкок. — Я собрал свои папки и документы по Университету Миссисипи и пошел в кабинет Кеннеди… Бобби был без пиджака, и они забавлялись с футбольным мячом. Знаете, ходили слухи, что такое бывает, но я никогда не верил, что они могут сидеть в кабинете и делать это.

— Я хочу, чтобы вы поехали и арестовали этих куклуксклановцев, — заявил Кеннеди.

— Ну а на каком основании я их арестую? — возразил Вудкок. — За что мы их арестуем?

— Это не имеет значения, — отрезал Кеннеди. — Мы потом об этом будем беспокоиться. Просто поезжайте туда и арестуйте их, уберите их с улиц.

Вудкок подумал про себя: «Ну и влип же я! Довольно дрянная история».

Агент ФБР проигнорировал министра юстиции: «Полагаю, я могу говорить за директора Гувера и сказать, что мы не будем делать это без оснований для ареста. Мы не будем проводить эти аресты». Вудкок вернулся в свой кабинет и написал Гуверу длинную служебную записку, не забыв упомянуть и футбольный мяч, и неформальный внешний вид президента. Она вернулась от директора «без длинных чернильных пометок»; было написано просто «Г.». Так что я решил, что сделал все правильно».

Тем летом под напором министра юстиции Гувер решил, что будет разумным нанять несколько чернокожих агентов ФБР. Одним из первых был Уэйн Дж. Дэвис, назначенный в Детройт. Вскоре у него раздался телефонный звонок: Гувер хотел встретиться с ним. «Я пошел к Гуверу, — вспоминал Дэвис. — Он говорил — целых полчаса я был с ним — о Мартине Лютере Кинге»[374]. Гувер бранил Кинга, говоря, какой Кинг ужасный, какой он лицемер и как он озабочен тем, что в движение, возглавляемое Кингом, — Конференцию христианских лидеров Юга — проникли коммунисты, — сообщил Дэвис. — А потом он сказал: «Что ж, приятно было поговорить с вами, Уэйн, вы хорошо работаете, продолжайте в том же духе».

«Послушайте, Гувер был скотиной, — сказал Дэвис. — Он управлял с помощью страха».

ФБР не переставало записывать, как Мартин Лютер Кинг планирует августовский 1963 года марш на Вашингтон, который привел в столицу 250 тысяч демонстрантов, и это был самый массовый общественный протест в истории США. А за месяцы до марша Роберт Кеннеди и его помощники лично предостерегли Кинга от связей с коммунистами. То же самое сделал и президент Соединенных Штатов. Кинг стал более осторожным в отношениях с Левисоном, но держал его рядом с собой.

Гувер продолжал бомбардировать обоих Кеннеди служебными записками, обвиняя Кинга в том, что ему принадлежит главная роль в коммунистическом заговоре против Америки. Он «поднял» донесения агентов ФБР о давнишних связях коммунистической партии с движением за гражданские права. Он хотел иметь такой убедительный документ, который уничтожил бы Мартина Лютера Кинга.

«В настоящее время 19 миллионов негров[375] в Соединенных Штатах Америки представляют собой самую большую и важную расовую цель Коммунистической партии США, — гласил доклад начальника разведки ФБР Билла Салливана директору, написанный 23 августа 1963 года. — Начиная с 1919 года руководители коммунистов разрабатывают бесчисленные методы и программы с целью проникнуть в негритянскую среду и контролировать ее».

Но этот доклад не давал прямых доказательств того, что коммунисты осуществляют этот контроль. Гувер потянулся за авторучкой: «Я, например, не могу игнорировать служебные записки, касающиеся Кинга…» На следующий день после речи «У меня есть мечта» Салливан подобострастно написал: «В свете впечатляющей демагогической речи Кинга… Мы должны, если мы до сих пор еще этого не сделали, отметить его как самого опасного негра для будущего этой страны с точки зрения коммунизма, безопасности негритянского населения и национальной безопасности».

Результатом был «поистине политически взрывоопасный документ»[376], — сказал Ник Катценбах. Подписанный Гувером, он обошел весь Вашингтон — «попал в Белый дом — облетел его весь! — и в нем говорилось обо всех контактах Кинга с коммунистами». Это был политический динамит. Роберт Кеннеди распорядился изъять его, но слишком поздно. Он шокировал сенаторов и генералов. Эта служебная записка давала Гуверу необходимую ему мотивацию для ведения всеохватного наблюдения за Кингом и движением за гражданские права.

«Бобби считал, что это абсолютный шантаж, — сказал Катценбах. — Но он понимал, что не может — при том потоке служебных записок о связях Кинга с коммунистами — отказать Бюро в санкции на прослушивание его телефонных разговоров».

10 октября 1963 года и еще раз 21 октября Роберт Ф. Кеннеди одобрил просьбы Гувера о неограниченном электронном наблюдении за Кингом и штабом SCLC в Атланте. Дело было озаглавлено «Мартин Лютер Кинг-младший / вопрос безопасности — коммунист». Электронные жучки быстро принесли результаты. Когда Кинг ездил в последующие недели, в Вашингтон, Милуоки, Лос-Анджелес и Гонолулу, Бюро устанавливало скрытые микрофоны в его гостиничных номерах. Всего Бюро установило у Кинга восемь прослушивающих устройств на телефонные линии и шестнадцать жучков[377]. Расшифровки разговоров опечатаны по судебному распоряжению до 2027 года. Но их содержание — раскрытый секрет. Прослушивающая телефонная аппаратура записывала в основном мысли вслух Кинга, планы движения за гражданские права, оценки тактики и стратегии. Гостиничные жучки иногда улавливали звуки поздних ночных вечеринок, которые заканчивались явными звуками постельных утех. Агент ФБР Томас Ф. Макгоррей, находившийся на своем первом дежурстве в 1963 году, вел наблюдение за частной квартирой Кинга в Атланте. Никто не подвергал сомнению разумность прослушивания спален Кинга.

«Это вопрос нравственности»[378], — размышлял Макгоррей. Несомненно, так оно и было для Гувера.

«Гувер говорил мне, что «это ужасно»[379], — сказал агент ФБР Джек Данахай, который на протяжении десятков лет вел расследование деятельности коммунистов, вспоминая разговор в кабинете директора. — «Этот Мартин Лютер Кинг, священник, священнослужитель… меня это чертовски бесит». И он стукнул кулаком по письменному столу, покрытому стеклом. «О, черт», — говорит он. На самом деле он разбил стекло вдребезги». Директор проявлял свою враждебность и на бумаге. «Кинг — это «кот», помешанный на дегенеративных сексуальных желаниях»[380], — написал Гувер в гневе 27 января 1964 года.

Но наедине с собой у него были причины быть довольным по мере приближения конца четвертого десятилетия его пребывания в должности директора Бюро, и не только потому, что у него был компромат на своего заклятого врага.

Техническое наблюдение ФБР за иностранными посольствами и консульствами было почти всеохватным. Слежка ФБР за советскими шпионами и дипломатами в Соединенных Штатах была тщательная. Программа COINTELPRO после семи лет пробуксовки принесла результаты: собственные цифры Бюро показывали, что Коммунистическая партия Соединенных Штатов Америки сократилась до 4453 членов[381], что составляло около 5 процентов от ее численности в годы после Второй мировой войны. Бюро контролировало коммунистическую угрозу.

А когда пуля наемного убийцы привела Линдона Джонсона к власти в Белом доме, Гувер снова получил Верховного главнокомандующего, который испытывал удовольствие, разделяя с ним его секреты.

22 ноября 1963 года у Гувера состоялся последний значительный разговор с Робертом Кеннеди. Он был коротким и жестким. Гувер позвонил Кеннеди, чтобы сообщить ему, что его брат застрелен. «У меня для вас известие»[382], — сказал Гувер — не плохие вести, просто известие. Через сорок пять минут Гувер сказал Роберту Кеннеди, что его брат мертв.

Расследование ФБР убийства Кеннеди было в равной степени грубым: его совершил Ли Харви Освальд. Дело закрыто. Гувер не дал санкцию говорить о заговоре.

Официальное расследование комиссии Уоррена было скучным второстепенным событием для Гувера. Он не доверял ее руководителю — главному судье Эрлу Уоррену и внимательно следил за работой комиссии через тайного осведомителя, который был членом комиссии — конгрессмена Джеральда Р. Форда, будущего президента Соединенных Штатов.

Гуверу по-прежнему приходилось гасить рои слухов об этом убийстве. Председатель Судебного комитета сенатор Джеймс Истленд прислал предупреждение о том, что офицеры ЦРУ и служащие Госдепартамента утверждают, что «Освальд был тайным осведомителем ФБР»[383] и что «представители секретной службы пытаются возложить ответственность на ФБР». Это было плохо. Но и Линдон Б. Джонсон, и Роберт Ф. Кеннеди боялись, что мог существовать коммунистический заговор с целью убийства президента. Развивать эту тему публично было немыслимо. Это потребовало бы от них бросить вызов авторитету Дж. Эдгара Гувера, а ни тот ни другой не был готов сделать это. И Гувер, и Аллен Даллес — директор ЦРУ с 1953 по 1961 год и член комиссии Уоррена — позаботились о том, чтобы никто не прошептал ни единого слова о планах США убить Фиделя Кастро. Если бы существовал коммунистический заговор с целью убийства в отместку президента, если бы Советы или кубинцы приказали убить президента Кеннеди и если бы у Соединенных Штатов была хоть крупица доказательств этого, это был бы первый выстрел в новой мировой войне.

Гувер прекрасно знал, что Бюро виновато — по его собственным словам — в «явной некомпетентности»[384], неспособности взять Освальда под тщательное наблюдение за несколько недель до убийства. Рассерженный и неуравновешенный морской пехотинец побывал в Советском Союзе и вернулся марксистом-злоумышленником. О нем было известно в отделении ФБР в Далласе, что он коммунист-демагог, возможно, душевнобольной, который раздавал листовки в поддержку Фиделя Кастро и работал в Техасском книгохранилище, выходившем окнами на улицу, по которой должен был проехать кортеж автомобилей Джона Ф. Кеннеди. Через четыре дня после убийства президента Гувер узнал, что фамилия Освальда никогда не значилась в «Списке безопасности» ФБР — списке людей, которые представляли собой опасность ввиду «своей подготовки, склонности к насилию и подрывной деятельности»[385], если цитировать критерии самого Бюро.

«Нам не удалось довести до конца некоторые бросающиеся в глаза аспекты расследования личности Освальда, — заключил Гувер. — Это должно стать нам всем уроком»[386]. Он наказал агентов за нарушение долга, отвергнув предупреждения Делоуча о том, что официальные взыскания или письменные порицания могут быть истолкованы как «прямое признание того, что мы ответственны за небрежность, которая могла привести к убийству президента»[387]. Но Гувер был бы проклят, если бы позволил американской общественности так думать.

Глава 30. «Вы поставили этот телефон на прослушивание?»

«Эдгар, я вас плохо слышу. В чем дело? Вы поставили этот телефон на прослушивание?»[388] — спросил президент Соединенных Штатов.

«Нет, я бы так не сказал, — заявил со смешком Гувер. — Я прекрасно вас слышу, сэр», — сказал он Линдону Б. Джонсону, который сам записывал этот звонок на пленку.

В тот вечер, 27 февраля 1964 года, Джонсон был президентом уже девяносто семь дней. Каждый восход солнца приносил новые кризисы подобно тому, как утренняя газета ложилась на переднее крыльцо. Сегодня «горячей точкой» был туристический городок Святого Августина во Флориде, потрясенный убийствами на расовой почве и взрывом на Восточной железной дороге Флориды. Линдон Джонсон приказал Гуверу заняться этим делом. «Я не потерплю, чтобы людей взрывали бомбами», — сказал он.

Джонсон зависел от Гувера больше, чем какой-либо президент когда-либо. Он полагался на него в вопросах национальной безопасности, зарубежной политики и политических интриг. Он превозносил Гувера до небес в его присутствии. Какая-то часть его слов была сладкоречивой лестью, но какая-то — чистой правдой. Он хотел верить в Гувера.

Новый президент заверил Гувера в своей преданности. «Вы мне брат, — сказал Джонсон Гуверу неделю спустя после убийства Джона Кеннеди. — Вы им были двадцать пять, тридцать лет… Я вам доверяю больше, чем любому другому человеку в этом городе»[389].

Их политические отношения культивировались так же тщательно, как и розовый сад возле Белого дома, в котором они оба стояли бок о бок в пятницу, 8 мая 1964 года, на церемонии в честь директора ФБР. В следующее воскресенье Гувер должен был отметить сорок лет своего пребывания на этом посту. В новом году ему должно было исполниться 70 лет, и по федеральному закону он должен был сложить свои полномочия. В тот день Джонсон подписал президентский указ, в котором это требование закона откладывалось на неопределенный срок. Гувер должен был оставаться директором до самой своей смерти.

«Дж. Эдгар Гувер — это повседневное выражение, — сказал президент в тот солнечный день. — Он герой для миллионов порядочных граждан и проклятие для зла… которое могло бы разрушить наш образ жизни, и людей, которые могли бы причинить вред и уничтожить нас. Эдгар Гувер — мой близкий личный друг уже тридцать лет и мой близкий сосед на протяжении девятнадцати лет. Я знаю, что он любил мою собаку, и я думаю, что он немного думал обо мне как о соседе; и я горд и счастлив присоединиться к остальным гражданам нашей страны в этот день, чтобы проявить уважение к этому тихому, скромному и замечательному государственному служащему»[390].

«Этот чертов сточный колодец — Дж. Эдгар Гувер»

Гувер подогревал страх президента, что Роберт Ф. Кеннеди и его сторонники хотят снова занять Белый дом. Джонсону такая мысль была невыносима. Он сотрудничал с Гувером, чтобы отлучить министра юстиции от власти, окружая его молчанием и ложью.

«Одна из проблем общения с президентом состояла в том, что у него был этот чертов сточный колодец — Дж. Эдгар Гувер, — сказал советник по национальной безопасности Макджордж Банди — человек Кеннеди, который работал и пострадал при Линдоне Джонсоне. — Подобно многим чрезвычайно искусным политикам, он имел слабость к «подковерной» информации»[391].

Линдон Джонсон записал несколько мучительных разговоров с Робертом Кеннеди незадолго до того, как тот отказался баллотироваться в сенат от Нью-Йорка.

«Господин Гувер отправляется в Джексон, штат Миссисипи. Я понимаю, что у них там назначена пресс-конференция, — сказал Роберт Кеннеди Линдону Джонсону. — Если ему будут задавать какие-то вопросы о ситуации с коммунистами в связи с движением за гражданские права и если он будет отвечать на них так, как, судя по некоторым его служебным запискам, может ответить, это вызовет немало проблем по всей стране»[392].

Джонсон ответил:

— Хорошо. Вы хотите, чтобы я поговорил с ним?

Роберт Кеннеди поколебался. Была слышна досада в его голосе.

— Как я уже сказал, мне это трудно…

Через несколько дней: «Мартин Лютер Кинг сегодня вечером едет в Гринвуд, штат Миссисипи, и будет выступать там с обращением к собравшимся на митинг, — сказал Роберт Кеннеди президенту. — Если его убьют, это создаст проблемы — просто своим фактом смерти — и множество других проблем».

Линдон Джонсон предложил, чтобы Кеннеди приказал Гуверу стать его тенью.

Министр юстиции сказал, что не обладает властью приказывать Гуверу делать что-либо. «Я больше не имею дела с ФБР, — сказал Кеннеди. — Это очень непростая ситуация»[393].

«Он посылает вам всевозможные доклады… о том, что я строю планы и заговоры, — сказал Кеннеди Джонсону, — заговоры с целью насильственного свержения правительства… что я стою во главе государственного переворота».

Джонсон изобразил удивление и незнание, что такие доклады имели место. Это была не последняя ложь, которую он скажет Кеннеди о своих взаимоотношениях с Гувером.

«Господин Джонсон всегда признавал силу и знал, как ее использовать, — сказал Делоуч, недавно назначенный Гувером посредником в делах с Белым домом Линдона Джонсона. — Гувер тогда был на гребне волны, и господин Джонсон знал, как его использовать. При любом полете фантазии, они не были закадычными друзьями. Между ними было политическое недоверие друг к другу, но оба они нуждались друг в друге»[394].

«Мы собираемся объявлять войну»

Линдон Джонсон концентрировал информацию и власть в Овальном кабинете лучше, чем любой другой президент со времен Франклина Рузвельта. Он восхищался тем, как Гувер использовал тайные разведданные. Он использовал ФБР как политическое оружие так, как ни один президент еще не делал.

Ему была нужна помощь Гувера, чтобы использовать каждую крупицу своей президентской власти с целью оказывать политическое влияние беспрепятственно и тайно, сдерживать коммунистическую угрозу внутри страны и за рубежом, шпионить за своими друзьями и врагами в конгрессе и Верховном суде, держать в узде либеральных «левых» лизоблюдов и уничтожать драконов крайне «правых».

Линдон Джонсон использовал свою власть более эффективно, чем тогда, когда он приказал Гуверу уничтожить в Миссисипи ку-клукс-клан — объявить войну террористам-куклуксклановцам, сжигавшим церкви.

Начальник отдела гражданских прав в министерстве юстиции Берк Маршалл вспомнил, как Линдон Джонсон сказал, что в эту войну вовлечены «три суверенные единицы»[395] — «Соединенные Штаты, штат Миссисипи и Дж. Эдгар Гувер». Чтобы справиться со всеми тремя, требовалось соединить грубую силу и тонкую стратегию. У Джонсона это сработало.

В воскресенье, 21 июня 1964 года, исчезли три члена движения за гражданские права, сбежав из тюрьмы в Филадельфии (штат Миссисипи) и скрывшись на автомобиле, а куклуксклановцы преследовали их по пятам. Как только эти люди исчезли, они стали считаться мертвыми. В 1964 году в штате Миссисипи происходило в среднем двадцать пять убийств, связанных с движением за гражданские права, избиений, взрывов и поджогов. Но тройное убийство, да такое, когда убиты в том числе двое белых людей с Севера, выходило за рамки обычного.

Гувер позвонил Джонсону в Белый дом два дня спустя.

— Мы нашли машину, — сказал Гувер президенту[396]. Она была подожжена в 8 милях от Филадельфии. — Очевидно, эти люди были убиты, — продолжил Гувер.

— Или, может быть, похищены, а не убиты, — сказал Джонсон со слабой надеждой.

— Ну, что-то я сомневаюсь, чтобы им была дана такая отсрочка, — сказал Гувер. — Машина так обгорела и обуглена…

— Машина все еще горит? — спросил Джонсон.

— Машина все еще горит, — ответил Гувер.

— На Юге у нас будут еще дела, подобные этому, — сказал Гувер президенту. — Все будут усложнять агитаторы из негритянского движения.

Начались поиски в жарком и враждебном округе Нешоба, штат Миссисипи. В Клане состояли верные члены, работавшие в дорожной полиции Миссисипи, и окружной шериф. Силы ФБР в этом штате были ничтожны; несколько старых агентов, которым приходилось работать и жить рядом с государственными и местными офицерами правоохранительных органов, не испытывали восторга в отношении возбуждении дела федерального масштаба по поводу убийства трех агитаторов.

24 июня Линдон Джонсон потряс Гувера, отправив вышедшего в отставку директора ЦРУ Аллена Даллеса для беседы с губернатором и начальником дорожной полиции штата Миссисипи. Президент успокаивал и уверял Гувера: «У меня нет лучшего друга в правительстве, чем вы… Никто не отнимет у вас ничего, пока я жив… Никто не испортит нашу тридцатилетнюю дружбу».

26 июня Даллес отчитался Джонсону в Белом доме. Президент передал телефонную трубку Гуверу. «Вам следует пересмотреть число агентов, которые у вас есть в этом штате»[397], — сказал Даллес директору. Дорожная полиция штата и окружные шерифы «на самом деле не собираются расследовать это дело, боюсь, до тех пор, пока кто-нибудь не будет заглядывать им через плечо… Здесь еще до полудюжины таких трудных случаев, и возможны террористические действия любого рода».

Гувер был настроен весьма скептически. «Это будет почти сверхчеловеческая задача. Вы так не думаете, Аллен?»

Пока Джонсон слушал разговор по громкой связи, Гувер сосредоточился на том, чтобы держать под контролем сторонников объединения белых и черных. «Эти люди были обучены… и они будут жить в домах вместе с цветным населением, — сказал Гувер. — Они будут устраивать митинги в каждой общине, чтобы цветные получали образование, которое должны получать», чтобы зарегистрироваться и получить право голоса по закону штата Миссисипи. «Вы должны держать какого-то человека, агента рядом с этими людьми, когда они приезжают в штат, — сказал Гувер. — Потому что эта толпа куклуксклановцев объединяет в себе сотрудников дорожной полиции, многих начальников полиции, шерифов». Гувер хотел, чтобы группа судебных маршалов Соединенных Штатов, а не агенты ФБР занималась дорожной полицией штата Миссисипи, Национальным советом церквей и чернокожими активистами в равной степени.

Линдон Джонсон взял трубку и дал распоряжение Гуверу усилить контингент ФБР в Миссисипи: «Возможно, мы можем предотвратить некоторые террористические акты благодаря самому присутствию ваших людей».

Президент снова позвонил Гуверу вечером 29 июня. Джонсон пригласил мать одного из пропавших людей — Энди Швернера в Белый дом. Гувер был недоволен.

— Знаете, она ведь коммунистка, — сказал он президенту. — И она, и ее муж являются активными членами коммунистической партии в Нью-Йорке уже несколько лет.

Линдон Джонсон тяжело закашлялся и сказал через силу:

— Она действующий член партии?

Гувер (устало):

— Ну да, действующий.

Тем не менее Гувер начал исполнять распоряжение президента. «Я открываю главный офис, — сказал он, — который будет функционировать всю рабочую неделю, в Джэксоне, штат Миссисипи; в нем будет дежурный агент и полный штат служащих, как в Нью-Йорке или Сан-Франциско».

2 июля 1964 года Джонсон попросил Гувера поехать в штат Миссисипи и заявить о присутствии там ФБР. Директор был полон сомнений. «Что бы вы ни сделали, вас проклянут, — предупредил Гувер. — Нельзя удовлетворить обе стороны».

Тогда он получил прямой приказ от президента Соединенных Штатов.

— Никто не проклянет вас, — сказал Джонсон. — В этой стране никто не настроен против вас, кроме нескольких коммунистов, чокнутых и дикарей. Они единогласны. В этой стране никто не пользуется таким уважением, как вы.

— Посмотрите, сколько людей вы можете привлечь сюда, — предложил президент. — Вы должны поставить пятьдесят — сто человек отслеживать этот Клан из одного округа в другой. Думаю, само присутствие ваших людей может сэкономить нам дивизию солдат… Полагаю, что у вас должна быть самая лучшая разведывательная сеть, лучше, чем та, что работает по коммунистам. Вчера до часу ночи я читал десяток ваших докладов о коммунистах. Ведь они не могут раскрыть рта, чтобы вы не знали, о чем они говорят.

— Совершенно верно, — согласился Гувер.

Линдон Джонсон знал, как выкручивать Гуверу руки.

— Я хочу, чтобы теперь эти куклуксклановцы не могли рас крыть рта без того, чтобы вы не знали, о чем они говорят. Воз можно, никому не обязательно знать об этом, кроме вас, но у нас должна быть информация секретного характера по этому штату…

Если мне придется посылать войска… это может быть ужасно опасно, — сказал Джонсон. — У меня требуют 5 тысяч солдат… Отправлять армейские подразделения, дивизии будет просто ошибкой. Но у меня есть компетентные сотрудники ФБР… Подумайте, где вы можете взять их на время… сколько их мы можем оставить там на следующей неделе.

Я хочу, чтобы у вас была точно такая же разведывательная информация, какая у вас есть на коммунистов, — сказал президент.

Джонсон приказывал Гуверу следить за Кланом на том языке, который тот понимал. Гувер подчинился. ФБР будет преследовать куклуксклановцев, проникать в их ряды, вести подрывную и диверсионную работу до тех пор, пока Линдон Джонсон будет требовать от него это.

«Господин Гувер никогда не изменился бы сам, только благодаря настоятельному приказу Линдона Джонсона, — сказал Берк Маршалл. — ФБР выражало недовольство»[398] тем, что нужно что-то делать против Клана. «Г-н Гувер считал активистов движения за гражданские права нарушителями закона. ФБР было более чем бесполезно, с его точки зрения», до тех пор, пока президент не приказал ему изменить образ мыслей.

Гувер поручил одному своему упрямому, но чрезвычайно умному любимцу Джо Салливану заняться штатом Миссисипи. Салливан взял себе в помощники специального агента Роя К. Мура. Мур был старым морским пехотинцем. Он послал в Миссисипи не обычное количество лучших молодых сотрудников ФБР, которые являлись ветеранами боевых действий, отобранными из форпостов ФБР по всей Америке.

«Я хочу, чтобы вы собирали разведывательную информацию путем проникновения в Клан, — сказал Мур своим людям. — Мы собираемся объявлять войну»[399].

Мур обучил многих агентов, для которых такое задание было первым, «методам сбора информации… которые использовались со времен египтян», — сказал новичок в ФБР по имени Билли Боб Уильямс — бывший морской пехотинец, который отыскивал пыточные камеры и места массовых расстрелов куклуксклановцев в заброшенных деревнях в дельте Миссисипи.

«Мартин Лютер Кинг вопил и кричал, что в штате Миссисипи недостаточно агентов-янки, — и вот я оказываюсь в штате Миссисипи»[400], — сказал агент ФБР Дональд Дж. Сезаре. В Филадельфии — рассаднике Белых Рыцарей ку-клукс-клана с населением около 40 тысяч человек — «было, наверное, сорок — пятьдесят агентов, рыскавших по всему городу» и выискивавших трупы.

Сезаре был необыкновенно опытным человеком для новичка в ФБР. Он приехал в Миссисипи со своего первого задания в Далласе, где расследовал убийство Кеннеди. За десять лет до этого он был жующим табак капитаном корпуса морских пехотинцев США, которого ЦРУ завербовало в полувоенное формирование во время корейской войны. Среди его других заданий было обучение тибетских партизан, верных далай-ламе. В 1963 году он хотел поехать в Восточную Африку, но ЦРУ он нужен был в Азии. Сезаре уволился и оказался в округе Нешоба, штат Миссисипи, вместо Найроби в Кении. Почему? Потому что его отец — начальник полиции в Олд-Фордже, штат Пенсильвания, — всегда хотел, чтобы его сын работал в Бюро.

Начальник Сезаре — инспектор Джо Салливан узнал, где были похоронены тела трех активистов движения за гражданские права. Салливан «был в очень дружеских отношениях с Мейнардом Кингом — капитаном дорожной полиции штата Миссисипи», — сказал Сезаре. Салливан никогда не рассказывал своим подчиненным, как он получил эту информацию. Но Гувер знал.

Вечером 4 августа 1964 года Делоуч позвонил в Белый дом, прервав военный совет. Президент получил пугающее сообщение о нападении в тот день коммунистов на американские корабли в Тонкинском заливе — ложное сообщение, которое было принято за правду. Провал разведки был первым выстрелом в американской войне во Вьетнаме. В тот вечер по прямой телевизионной связи президент сказал американскому народу, что Соединенные Штаты начали бомбить Вьетнам.

С Делоучем он говорил с большим удовольствием.

— Господин Гувер хотел, чтобы я позвонил вам, сэр, немедленно и сообщил, что ФБР нашло три тела в 6 милях к юго-западу от Филадельфии, — сказал Делоуч. — Поисковая группа обнаружила тела около пятнадцати минут назад.

— У вас есть какие-нибудь соображения относительно того, кто сделал это? — спросил президент.

— Господин президент, у нас есть отличные подозреваемые, — ответил Делоуч. — И у нас есть отличные косвенные доказательства.

— Как вы нашли это место? Кто-то подсказал вам?

— Да, сэр, человек, которого мы должны защищать с огромной осторожностью, конечно.

— У вас нет больших сомнений, что это за тела, а?

— Господин президент, мы считаем, что это точно те тела, — сказал Делоуч. — Нам пришлось немало поработать лопатами, чтобы добраться до них.

Через Мейнарда Кинга, который привел ФБР к телам, Бюро завербовало другого куклуксклановца Делмара Денниса — симпатичного двадцатисемилетнего проповедника с фотографической памятью. Салливан поручил дону Сезаре заняться Деннисом. Под капюшоном проповедника была хорошая голова. Он помнил номера машин, телефонные номера, имена, даты и названия мест. Сезаре было разрешено платить Деннису столько, сколько нужно, чтобы он работал тайным агентом ФБР внутри Клана.

«Я заплатил ему около четверти миллиона долларов»[401], — сказал Сезаре. Это была сумма равная около 1,75 миллиона долларов в наши дни, гораздо большая, чем когда-либо получал любой информатор ФБР.

Делмар Деннис заработал ее. «Он сказал, что сотрудники правоохранительных органов в округе Нешоба в полном составе являются куклуксклановцами», — сказал Сезаре. Он назвал офицеров, которые загоняли в угол, расстреливали, убивали и закапывали в землю сторонних агитаторов. «В частности, он зачитал приказ, исходивший от Сэма Бауэрса — Имперского мага ку-клукс-клана в штате Миссисипи членам первичной ячейки ку-клукс-клана в округе Нешоба, в то время возглавляемой Эдгаром Реем Килленом, по которому было совершено убийство трех членов движения за гражданские права, — сказал Сезаре. — Делмару настолько доверяли в Клане, что он служил не только ФБР, но и Клану и не только поставщиком информации о Клане, но и казначеем Клана».

Ушло очень много времени, прежде чем люди, подобные Киллену и Бауэрсу, были отданы в руки правосудия; в случае с Килленом на это потребовалось сорок лет. Делмар Деннис в конце концов сломался и утратил веру, мучаясь своей ролью информатора. Но благодаря ему ФБР проникло в ку-клукс-клан штата Миссисипи.

Белая ненависть

На следующий день после того, как нашлись трупы активистов движения за гражданские права, Линдон Джонсон позвонил Гуверу.

— Я знал, что вы сделаете это, — сказал президент. — Если вы думаете, что можете быть уволенными, потому что становитесь немного старше, вы безумец. Я не отправляю в отставку ФБР.

— Это очень мило с вашей стороны, господин президент, — произнес Гувер с явной гордостью. — Я только что прошел медосмотр — на сто процентов!

Затем он занялся делами об убийствах в Миссисипи.

— Каждый из этих людей был застрелен, — сказал он. — И у нас есть имена людей, которые сделали это. Но вот доказать теперь это будет немного сложнее. В это замешаны шериф, его заместитель, мировой судья и еще семь человек. У нас есть все имена, и, как я говорю, мы сосредоточиваем наши усилия на том, чтобы найти доказательства.

Глубокое проникновение в ККК в Миссисипи привело к тому, что Гувер дал санкцию на полномасштабную контрразведывательную программу в отношении Клана.

Контрразведывательная программа «Белая ненависть» была начата 2 сентября 1964 года, через два месяца после того, как президент велел Гуверу преследовать Клан точно так же, как он преследовал коммунистов. Программа «Белая ненависть» длилась семь лет, нанося Клану серьезный и постоянный вред. Агенты в белых рубашках боролись с куклуксклановцами в белых балахонах, подобно воинам, охотящимся в джунглях на змей, но их работа нуждалась в более тонких приемах, чем выбивание ногами дверей. Она требовала вербовки и налаженной связи с информаторами. Сотрудникам ФБР приходилось действовать больше как шпионам, чем солдатам. Две сотни агентов ФБР занимались убийствами в Миссисипи; они допросили 480 куклуксклановцев. После убийства Кланом Лемюэля Пенна — чернокожего армейского лейтенанта запаса — за пределами Атланты ФБР расширило свою сферу деятельности, охватив все крупные организации Клана в Миссисипи, Алабаме и Джорджии.

Это были дела, связанные с внутренней безопасностью, не уголовные расследования. Они зависели от проникновения в ряды Клана, наблюдения и проведения диверсий против членов Клана и их жестоких лидеров.

Работа по программе «Белая ненависть» стала быстро нарастать осенью 1964 года и включала все методы, развитые в ФБР в ходе давней борьбы с «левыми». Раз в неделю осенью 1964 года агенты ФБР допрашивали всех известных Белых Рыцарей» ККК, обвиняя других куклуксклановцев в доносительстве и раскрытии имен и тем самым сея в рядах организации глубокие подозрения. Не многие знали, кто был информатором, а кто им не был. ФБР соблазняло потенциальных осведомителей небольшими суммами, открыто предлагало взятки членам Клана, которые могли служить двойными агентами в государственных и местных полицейских подразделениях, устанавливало жучки и прослушивающую аппаратуру на телефоны первичных ячеек ККК, проводили незаконные обыски, чтобы выкрасть списки членов организации и (по крайней мере в одном случае) спрятанный динамит. Проникновение ФБР в ряды Клана оказалось успешнее, чем проникновение Клана в государственные и местные правоохранительные органы.

«Если проходила встреча десяти членов Клана, то на следующий день шестеро из них писали о ней донос, — сказал сотрудник ФБР Джозеф Дж. Руччи-младший. — У нас действовал вполне эффективный контр-клан. Мы также связывались с ними по почте. Помню, что мы посылали им почтовые открытки; по почте шли большие почтовые открытки. Помню, на одной из них были изображены куклуксклановец и человек, заглядывающий под балахон, и слова: «Интересно, кто прячется под вашим балахоном сегодня вечером»[402].

Боевой настрой агентов ФБР, которые были заняты в программе «Белая ненависть», был замечательным, учитывая тот факт, что их коллеги боролись с проникновением коммунистов в движение за гражданские права с равной энергией.

Контрразведывательная программа в отношении коммунистов была сфокусирована на движении и его белых сторонниках среди либералов и молодых «левых». «Бюро делало то, что должно было делать, следя за зарубежными влияниями»[403] внутри движения за гражданские права, по словам Билли Боба Уильямса. ФБР выяснило, что значительное число активистов за гражданские права «было обучено в Советском Союзе или на Кубе, и все, в чем они были заинтересованы, — это гражданские беспорядки».

«Это заставляет меня бояться Божьего гнева даже тогда, когда мне хочется поспорить со своей женой!»

Недавно рассекреченные дневники и журналы записей телефонных звонков Линдона Джонсона показывают, что он находился на постоянной связи с Гувером в течение 1964 и 1965 годов, а иногда звонил ему два или три раза в день, обращаясь за политической информацией по многим вопросам, большая часть которых была далека от сферы охраны правопорядка.

Гувер жил ради таких моментов.

Когда сдерживаемая расовая напряженность вспыхнула на улицах Нью-Йорка в сентябре 1964 года, расследовать их Джонсон послал Гувера. Гувер быстро доехал до города и доложил президенту, что «расовые беспорядки… не были инициированы коммунистами»[404], но «коммунисты немедленно появились», чтобы получить с этого политические дивиденды. Как стороннее замечание Гувер сообщил президенту о положении его соперника от Республиканской партии на грядущих выборах — сенатора Барри Голдуотера из Аризоны, — среди нью-йоркских евреев. «Многие эти евреи, которые собирались голосовать за Голдуотера, полагая, что он еврей, теперь решили голосовать за вас», — сказал Гувер Джонсону. Оба собеседника тихо засмеялись.

Когда до президентских выборов 1964 года оставалось три недели, начальник штаба Линдона Джонсона Уолтер Дженкинс попался в Вашингтоне, округ Колумбия, на оральном сексе с мужчиной в ванной общежития Молодежной христианской организации в квартале от Белого дома. Сексуальная провокация с целью политического шантажа считалась проверенным временем методом коммунистических разведслужб. За считаные дни Гувер сумел уверить Джонсона, что это дело никак не связано с национальной безопасностью.

— Я очень благодарен вам за ваши скрупулезность, патриотизм и то, как вы занимались этим делом, как и за все, что вы сделали, — сказал ему Джонсон[405].

— Разумеется, я понимаю затруднительное положение, в котором вы оказались, и ужасное бремя, которое вы несете. Просто ужасно, что случилось такое. Но я думаю, что мы занимались этим делом с сожалением, — ответил Гувер.

— Просто помните, друг мой, что вы выполнили свой долг, как вы это делали всю свою жизнь, и я горжусь этим. И я сейчас еще более горд за вас, чем раньше. А пока ваш главнокомандующий так вас воспринимает…

— Это все, что меня волнует.

Однако гомосексуальность своего высокопоставленного помощника озадачила президента.

— Полагаю, вам придется научить меня кое-чему в этих вопросах, — сказал Гуверу Джонсон. — Клянусь, я не умею распознавать их. Я ничего о них не знаю.

— Это то, о чем иногда нельзя рассказать, — вроде дела этого бедняги Дженкинса, — произнес в ответ Гувер. — Есть люди, у которых несколько странная походка и так далее, и вам может прийти в голову, что это, возможно, немного подозрительно.

Неделю спустя испытывавший огромную неловкость Роберт Кеннеди сидел рядом с президентом Джонсоном в лимузине, кружившем по улицам Нью-Йорка.

Джонсон присоединился к Роберту Кеннеди за пять дней до выборов, когда Кеннеди проводил кампанию по выборам в сенат США. Президент начал осторожный разговор о сенсационных политических сообщениях, которые хранились в сейфе в кабинете Дженкинса. Он сказал Кеннеди, что в этом сейфе лежали донесения ФБР, в которых подробно описывалась сексуальная распущенность членов сената и палаты представителей, которые связывались с проститутками. Президент вслух поинтересовался, следует ли устроить избирательную утечку этой информации против республиканцев перед выборами.

«Он сказал мне, что провел всю ночь без сна за чтением досье ФБР на этих людей, — рассказывал Кеннеди. — И Линдон свободно говорил обо всей этой информации и материалах. Конечно же это опасно»[406]. Кеннеди раньше видел некоторые из этих досье, будучи министром юстиции. Он полагал, что их обнародование может «разрушить доверие, которое народ Соединенных Штатов питает к своему правительству, и сделать нас посмешищем для всего мира».

ФБР делилось с президентом не только папками с делами, связанными с сексуальными похождениями.

18 ноября 1964 года Гувер, возмущенный тем, что Мартин Лютер Кинг был выдвинут на получение Нобелевской премии мира, вдвойне взбешенный критикой Кинга по поводу действий ФБР в сфере гражданских прав, провел весьма необычную пресс-конференцию, созвав группу женщин-журналисток, и заявил, что Кинг — «самый отъявленный лгун в этой стране». Посовещавшись с Делоучем два дня спустя, Линдон Джонсон выразил некоторое понимание позиции Гувера.

«Он знает Мартина Лютера Кинга, — сказал Джонсон с тихим смешком. — Я хочу сказать, он знает его лучше, чем кто-либо другой в этой стране»[407].

Начальник разведки ФБР Билл Салливан вел свою собственную контрразведывательную программу против Мартина Лютера Кинга. У него был набор пленок с записями сексуальных встреч Кинга, подготовленных техниками ФБР; он написал злобное сопроводительное письмо и отправил все Кингу на домашний адрес. Пакет вскрыла его жена.

«Кинг, загляни в свое сердце, — гласило письмо. — Американский народ вскоре узнает, какой ты есть на самом деле — порочное, ненормальное животное… У тебя только один выход. Лучше воспользуйся им, прежде чем перед народом предстанет твоя грязная, мошенническая сущность».

Президент знал, что Гувер вел запись сексуальных свиданий Кинга. Гувер использовал эту информацию, пытаясь опозорить Кинга в Белом доме, конгрессе и его собственном доме. Делоуч лично предложил газетным репортерам и редакторам шанс послушать пленки с записями. Когда Николас Катценбах, ставший теперь исполняющим обязанности министра юстиции Соединенных Штатов, узнал о таких предложениях прессе, он вызвал к себе в кабинет Делоуча.

«Он категорически отрицал любые действия подобного рода и хотел знать, кто распространяет подобную ложь, — вспоминал Катценбах. — Я был полностью убежден в том, кто на самом деле лжет, но у меня не было возможности доказать это»[408]. Убежденный в том, что движению за гражданские права грозит опасность, Катценбах полетел на встречу с президентом на его ранчо в Техасе, где Джонсон наслаждался отдыхом после своей «разгромной» победы на президентских выборах в ноябре 1964 года. Президент послушал, задал несколько вопросов и перешел к другому вопросу.

Линдон Джонсон не мог не восхищаться макиавеллиевской силой удара Гувера. «Я скажу вам, — сказал он Катценбаху 4 марта 1965 года, — когда Мартин Лютер Кинг усомнился в его честности, тот чертовски уверенно отбрил его!»[409]

Высокая оценка Джонсоном Гувера взлетела на небывалую высоту 25 марта 1965 года после убийства Виолы Льюццо — белой активистки движения за гражданские права из Сельмы, штат Алабама, и чернокожего пассажира. Рядом с ней на темном шоссе остановилась машина, вооруженный бандит выстрелил в нее и убил. ФБР немедленно разобралось в этом деле. В этой машине ехал тайный осведомитель ФБР по имени Гэри Томас Роу вместе с тремя куклуксклановцами.

26 марта в 8:10 утра Линдон Джонсон и Гувер разговаривали об арестах.

— В машине ехал один из наших людей, — сказал Гувер скептически настроенному президенту. — К счастью, у него не было оружия, и он не стрелял. Но он назвал двоих людей, у которых были винтовки и которые из них стреляли… Мы знаем, кто они; мы их арестуем и заставим их говорить на допросе… У нас есть информатор, и мы разговариваем с ним. Он, естественно, напуган до смерти, потому что боится за свою жизнь.

— Что значит лазутчик и осведомитель? — спросил Джонсон. — Вы нанимаете кого-то и эти люди вступают в Клан?

Гордость Гувера практически пульсировала в телефонной мембране.

— Наши люди идут к кому-то, кто уже находится в Клане, и уговаривают его работать на правительство, — объяснил он. — Мы платим им за это. Иногда они запрашивают довольно высокую цену, в других случаях — нет. Например, за то, чтобы найти те три тела в штате Миссисипи, нам пришлось заплатить 30 тысяч дол ларов… а после того как мы нашли тела, мы установили личность одного человека, а от него… мы его раскололи, и он назвал нам имена еще девятнадцати человек, двое из которых признались.

Джонсон сгорал от любопытства.

— Это замечательно, Эдгар, — сказал он.

Это дело было благом для Нейла Шанахана — агента ФБР, который занимался тайным лазутчиком в ку-клукс-клане, сидевшим в машине, Гэри Роу. «Мы закончили это дело через два часа после того, как все случилось»[410], — вспоминал Шанахан. Но как должно было поступить Бюро с тем фактом, что Роу был участником убийства? «В то время у нас не было программ защиты свидетелей, — сказал Шанахан. — Я был его программой защиты свидетелей… Это была проблема, у которой не было решения».

Линдон Джонсон и Дж. Эдгар Гувер стояли бок о бок в Восточном зале Белого дома в полдень 26 марта для прямого обращения к нации. Президент объявил об арестах четырех членов ку-клукс-клана, включая тайного осведомителя ФБР. Восхваляя Гувера и ФБР за быстрое проведение арестов и не упоминая о человеке ФБР, сидевшем в машине, Джонсон осудил Клан как «врагов правосудия, которые десятилетиями использовали веревку, ружье, смолу и перья, чтобы терроризировать своих со седей».

«Нас не запугают террористы ку-клукс-клана больше, чем террористы в Северном Вьетнаме»[411], — сказал Джонсон. Несомненно, это был первый раз, когда президент осудил поджигателей крестов и вьетконговцев в одном контексте. Гувер стоял справа от Джонсона, молчаливый и неподвижный.

Они еще раз поговорили по телефону 13 апреля 1965 года, и это был краткий миг взаимного удовольствия. «Я действительно горжусь тем, что вы сделали по этому движению за гражданские права, и я думаю, история покажет это, — сказал президент. — Кто угодно мог иметь своего человека в той машине, и это самая невероятная вещь, о которой я когда-либо слышал! И это заставляет меня бояться Божьего гнева даже тогда, когда мне хочется поспорить со своей женой! Я боюсь, что у вас найдется кто-то и арестует меня!»

Гувер и Джонсон от души посмеялись вместе, что редко случалось в анналах американской истории. Этим мигом веселья закончился один из последних непринужденных разговоров, которые когда-либо вели эти два человека. Через одиннадцать дней в жизни Линдона Джонсона случится кризис, с которым тот не справится. Ему придется обратиться к Гуверу, чтобы тот спас его.

Глава 31. «Человек, на которого я могу положиться»

Обстановка в Доминиканской Республике взорвалась в воскресенье, 24 апреля 1965 года. Президент Кеннеди мечтал сделать эту страну витриной демократии. Теперь это был котел страха и ненависти.

Хунта «правых» свергла президента Хуана Боша — первого свободно избранного руководителя страны. Затем сторонники Боша нанесли ответный удар. Мечтательный либерал Бош бежал в Сан-Хуан. Его предшественник Хоакин Балагер — последний марионеточный президент былой диктатуры — бежал в Нью-Йорк. По улицам столицы страны Санто-Доминго текла кровь.

В 9:35 утра 24 апреля Линдон Джонсон позвонил американскому дипломату, которому он доверял больше всего, Томасу Манну — несгибаемому консерватору из Техаса, который служил заместителем госсекретаря.

«Нам на самом деле придется учредить там это правительство, управлять им и так или иначе стабилизировать ситуацию, — сказал Джонсон Манну. — Этот Бош никуда не годится»[412].

Президент поставил себя в положение человека, выбирающего следующего руководителя Доминиканской Республики. Проблема состояла в том, что почти никто в правительстве Соединенных Штатов не знал, что происходит в Санто-Доминго. Резидент ЦРУ вышел из строя из-за проблем со спиной. Посол США поехал навестить свою мать в Джорджии. Вышестоящие американские чиновники в столице увертывались от пуль.

Но Дж. Эдгар Гувер и его человек в Сан-Хуане контролировали это дело.

Должность специального ответственного агента была самой высокой, которую мог занимать человек в ФБР, не работавший в штаб-квартире — «месте пребывания правительства», как говорил Гувер. Специальный ответственный агент был королем в своем городе, будь то Нью-Йорк (штат Нью-Йорк) или Батт (штат Монтана). Принадлежа к этой категории людей, Уоллес Ф. Эстилл был единственным в своем роде человеком. Он был специальным агентом, ответственным за Пуэрто-Рико.

Не многие люди в гуверовском ФБР были такими опытными. Эстилл родился в 1917 году и стал работать в Бюро в 1941 году. Он расследовал дело нацистских контрабандистов платины в Уругвае, собирал разведывательную информацию о России у эскимосов на Аляске, служил официальным посредником Гувера с Королевской конной полицией Канады и каким-то образом сумел, несмотря на все это, сохранить хладнокровие — редкое качество после двадцати четырех лет работы под руководством Гувера.

Уолли Эстилл очень пристально наблюдал за Хуаном Бошем. Эстилл и Бюро прослушивали его телефонные звонки из Сан-Хуана, когда он строил планы своего возвращения к власти в Доминиканской Республике. Правовая основа для такой технической слежки была в лучшем случае сомнительной. «У нас нет никаких доказательств того, что Бош нарушил или тайно задумал нарушить какие-либо американские законы, — написал Том Манн два месяца спустя. — Он просто осуществлял свое право на свободу слова»[413].

Но Гувер и Бюро признали в Боше коммуниста еще в 1961 году, а обвинение, выдвинутое однажды, не отменялось.

Сам Гувер дал санкцию на «техно» — неограниченное техническое наблюдение за Бошем в Сан-Хуане. Распоряжение Гувера распространялось на остров, потому что Пуэрто-Рико был американским штатом и находился в юрисдикции США. «С одобрения Бюро был поставлен на прослушивание телефон Боша, — вспоминал Эстилл. — Прослушивание имело успех, который превзошел все наши самые смелые ожидания»[414].

Сотрудники ФБР слушали, как Бош и его помощники в Сан-Хуане говорили со своими союзниками в Санто-Доминго. Прослушка показала, что «Бош был не только номинальным руководителем восстания, но и его фактическим лидером, — сказал Эстилл. — Мы сообщили об этом в Бюро, которое, в свою очередь, довело это до сведения Белого дома».

Бош заподозрил, что его телефон может находиться на прослушивании. «Он стал пользоваться платными телефонами по всему городу и даже телефонами друзей и сторонников в Пуэрто-Рико, — сказал Эстилл. — С устного разрешения Гувера мы расширили охват прослушкой по мере возможностей, будучи ограниченными людскими ресурсами, и отслеживали практически все звонки между Пуэрто-Рико и другими пунктами».

Во вторник утром, 27 апреля, заместитель госсекретаря Манн посоветовал президенту Джонсону «попытаться установить хунту» в Доминиканской Республике. Во второй половине дня, когда противостояние между сторонниками Боша и солдатами режима обострилось, президент Джонсон послал военно-морской флот США с целью эвакуации с острова приблизительно одной тысячи американских граждан. В ту ночь не смыкавший глаз президент, поговорив в 3:30 с дежурным офицером оперативного штаба в Белом доме, отслеживал бомбовые налеты военно-воздушных сил США на Вьетнам.

На следующий день, 28 апреля, президент привел к присяге нового директора ЦРУ адмирала Уильяма Ф. Раборна Рыжего — еще одного техасца в кабинете министров Белого дома. Присутствовали все высокопоставленные чины ЦРУ. Но когда шестиминутная церемония закончилась, первое, что сделал Линдон Джонсон, — удалился в Овальный кабинет на восьмиминутный разговор один на один с Гувером. «Господин Гувер выразил свою глубокую озабоченность деятельностью коммунистов в этом полушарии в плане воздействия на войну во Вьетнаме», — было написано в дневнике президента.

Когда наступила ночь, Джонсон приказал четыремстам американским морским пехотинцам высадиться в Доминиканской Республике, что явилось первой высадкой американских солдат в Западном полушарии с 1928 года.

На рассвете 29 апреля морские пехотинцы у посольства США в Санто-Доминго попали под огонь снайперов. Линдон Джонсон приказал, чтобы еще тысяча десантников высадилась на этих берегах. Во второй половине этого дня Гувер приехал в Белый дом на двадцатиминутный брифинг наедине с президентом. Гувер видел глобальную угрозу: коммунисты появляются в Карибском бассейне, Кремль управляет вьетконговцами, а американские марксисты и их хозяева в Москве мобилизуют антивоенное движение в Соединенных Штатах. То, что происходило в Доминиканской Республике, было частью всемирной модели, по его словам.

«Враг захватил дороги»

Линдон Джонсон получал много недостоверной информации о Доминиканской Республике от ЦРУ и Рыжего Раборна. «На мой взгляд, это настоящая борьба, подстегиваемая господином Кастро»[415], — сказал адмирал президенту, имея на это мало доказательств.

Джонсон хотел верить в него. 30 апреля президент сказал своему адвокату Эйбу Фортасу, что у ЦРУ есть «люди, непосредственно занятые в этих операциях, подобно тому как у Гувера был человек в той машине в Алабаме; и эти люди знают, что происходит».

«И нет никаких сомнений в том, что это все дело рук Кастро, — сказал президент Фортасу. — Они приводят в движение другие точки в этом полушарии. Это может быть часть целого плана коммунистов, связанного со Вьетнамом… Мы должны выбрать — Кастро или интервенция… Полагаю, что самой худшей политической катастрофой, которая нас могла постигнуть, был бы приход к власти Кастро».

В тот же день президент принял решение вмешаться силами американской военной машины. Он послал генерала армии Брюса Палмера-младшего и 18-й воздушно-десантный корпус, включая 82-ю воздушно-десантную дивизию, в Доминиканскую Республику. К морским пехотинцам присоединились более 20 тысяч американских солдат, силы особого реагирования и военные психологи. Неделей раньше Джонсон послал еще 49 тысяч американских солдат во Вьетнам.

1 мая генерал Эрл Уилер — председатель Объединенного комитета начальников штабов — отдал генералу Палмеру приказ: «Ваша объявленная задача — спасать жизнь американцев. Ваша необъявленная задача — не допустить, чтобы Доминиканская Республика стала коммунистической. Президент заявил, что не позволит, чтобы появилась еще одна Куба. Вы должны принять все возможные меры к тому, чтобы выполнить эту миссию».

Американские вооруженные силы встали между солдатами хунты и солдатами, верными президенту Бошу («мятежниками» для американцев). Создалось напряженное положение, при котором противоборствующие стороны находятся на расстоянии друг от друга, происходят мелкие стычки между ними, ведутся снайперский огонь, артиллерийские обстрелы и жестокие ночные налеты на гражданское население.

Разведывательная информация была самым ценным товаром, но она была только у Уолли Эстилла из ФБР благодаря проводимому им электронному наблюдению за Бошем в Сан-Хуане и его союзниками в Доминиканской Республике.

«Артиллерийская батарея мятежников несколько раз обстреливала расположение американских войск» в Санто-Доминго, по рассказу Эстилла. «Зазвонил мой телефон, и наш телефонист объявил, что на проводе Бюро». Это был Эл Бельмонт — помощник Гувера. «Господин Бельмонт хотел знать, были ли эти выстрелы сделаны с одобрения руководства мятежников. Я ответил, что мне нужно подняться наверх и опросить техников, занятых прослушиванием телефонных разговоров, что они перехватили, и пообещал перезвонить. Он выразительно сказал «НЕТ»! — и добавил, что президент Джонсон говорит по другой линии и готов приказать, чтобы наши войска ответили сокрушительным огнем, который уничтожит мятежников, если только его не уверят в том, что огонь мятежников не был санкционирован.

Я побежал наверх и громко запросил информацию у тех, кто был на дежурстве. Мы только что перехватили звонок из штаба мятежников Бошу, объясняющий, что эти выстрелы приказал сделать молодой артиллерийский офицер — по непонятной причине. Это было сделано безо всяких санкций и вопреки приказам. Офицер был освобожден от должности и получит взыскание. Когда я передал эту информацию Бельмонту, а тот — Джонсону, я почувствовал даже по телефону, как ослабло напряжение. Наш ответный удар не состоялся».

5 мая Линдон Джонсон разговаривал с Джорджем Махоном — тридцатилетним конгрессменом-демократом из Техаса. «С учетом того, что в мире развиваются террористические методы, боюсь, что наступает время — вроде ситуации в Санто-Доминго, — когда они совершенствуют инструменты террора, — сказал конгрессмен. — Они даже могут когда-нибудь взорвать Капитолий».

«Об этом нет и речи, — ответил Джонсон. — А мы должны подготовиться к этому заранее».

Президент ответил на угрозу, приказав Гуверу создать разведывательную сеть ФБР в американском посольстве в Санто-Доминго. Этот приказ был, вероятно, противоправным; у ФБР не было такой юрисдикции. Гувер назвал эту операцию DOMSIT — «доминиканская ситуация». Он начал подбирать две дюжины агентов, говоривших по-испански, назвал каждого «легатом» или «атташе по юридическим вопросам», добился для них дипломатических паспортов и начал засылать их в ту ночь в Карибский бассейн.

Сотрудник ФБР Пол Брана был в числе первой десятки агентов.

— Они перевозили нас на С-130 — военном транспортном само лете с отличными спальнями в главном отсеке, — сказал Брана[416]. — Наш С-130 приземлился в Доминиканской Республике, и там были вертолеты, чтобы доставить нас на место. Я сказал: «Почему это они везут нас на вертолетах? Почему не на машине?»

Офицер ответил:

— Враг захватил дороги.

Я сказал: «Враг захватил дороги?» Никто не сообщил нам, что идут бои. Так что мы взлетаем в этом чертовом вертолете, и я вижу, что идет стрельба. Я говорю: «Боже, никто не сказал нам, что мы едем в район боевых действий».

Начальники Браны сказали ему, что президент «очень подавлен, потому что он ничего не знал» о политической ситуации в Доминиканской Республике. Джонсон приказал ФБР провести закулисную проверку всех соперничающих за власть.

«Он был человеком будущего»

Президент и Гувер позвонили друг другу три раза 14 мая, когда ФБР готовило операции в Санто-Доминго. Последний звонок исходил от Джонсона; он состоялся в 7:05 посреди встречи кабинета министров, продлившейся два с половиной часа, с министром обороны Робертом Макнамарой, советником по национальной безопасности Макджорджем Банди, заместителями госсекретаря Томом Манном и Джорджем Боллом, директором ЦРУ Раборном и его заместителем Ричардом Хелмсом.

Президент велел Гуверу представить подробное досье ФБР по Хоакину Балагеру — президенту в изгнании, который служил номинальным главой при Трухильо. «Поезжайте за ним в Нью-Йорк, — потребовал Джонсон. — Я хочу, чтобы ваша операция продлилась еще на 48–72 часа, если вы не хотите, чтобы появился еще один Кастро».

Гувер обещал доставить досье. Результаты удивили даже Джонсона. В течение 72 часов ФБР завербовало доминиканского изгнанника и превратило его в доверенный конфиденциальный источник.

После полудня 17 мая высокопоставленный чиновник Государственного департамента, ответственный за Доминиканскую Республику, Кеннеди Крокетт вылетел в Нью-Йорк на поспешно назначенную встречу с Балагером. В Белом доме хотели, чтобы Балагер в 5 часов дня вылетел в Пуэрто-Рико на встречу со своим соперником Бошем. План был придуман адвокатом Линдона Джонсона Эйбом Фортасом. Джонсон и Гувер беседовали об ожидаемой встрече с Балагером в 15:02.

«Я прибыл в гостиницу «Ридженси» в 15:40, — написал Крокетт в секретной служебной записке для Белого дома. — Балагера там не было. В 15:50 он все еще не появился на месте встречи»[417].

Фортас и Крокетт сидели в вестибюле гостиницы. «Балагер появился в 15:55, — написал Крокетт. — Я сказал ему, что времени мало — меня ожидало такси — и что я сообщу ему о событиях, которые произошли со времени нашей последней встречи, по пути в аэропорт Кеннеди. Балагер сказал, что нам придется подождать до 16:00, так как его чемодан находится в машине, которая завезла его в гостиницу и вернется сюда не раньше 16:00. Он предложил, чтобы мы поехали в аэропорт Кеннеди в «его машине». Я возразил, подчеркнув, что не хочу, чтобы кто-то еще слушал наш с ним разговор. Он сказал, что такой проблемы не будет, потому что «его машина» предоставлена ему ФБР».

«Машина Балагера появилась ровно в 16:00, — написал Крокетт. — Сопровождающим был старший специальный агент Хайнрих фон Экардт». Теперь Балагер был завербованным источником ФБР, фон Экардт был его куратором.

«Изучив удостоверения личности друг друга, мы сели в машину и отправились в аэропорт Кеннеди», — сообщил Крокетт. Сидя на заднем сиденье, Фортас и Крокетт уверили Балагера, что Соединенные Штаты будут полностью поддерживать его — «что он будущий глава Доминиканской Республики и мы не будем делать ничего, что не принимало бы в расчет его кратко- и долгосрочное значение как для правительства Соединенных Штатов, так и народа Доминиканской Республики». Затем Фортас купил Балагеру билет до Сан-Хуана; фон Экардт летел тем же рейсом.

В Сан-Хуане сотрудник ФБР Уолли Эстилл отправил шофера встретить бывшего президента и привезти его на встречу с Бошем. «Мы устроили так, чтобы определенное такси встретило его в аэропорте и отвезло в определенный отель, — вспоминал Эстилл. — А в номере гостиницы мы установили микрофоны и услышали весь их разговор, так что у нас было что сообщить в округ Колумбия. Это было нечто вроде проверки Балагера на откровенность. А после этого фон Экардт посадил Балагера в самолет до Санто-Доминго».

Президент едва ли мог бы просить большего, но он попросил.

«Человек Дж. Эдгара Гувера»

В ту же ночь, в одну минуту после полуночи, Джонсон собрал в Белом доме заседание по Доминиканской Республике. Макджордж Банди, Том Манн, Эйб Фортас и другие высокопоставленные помощники Джонсона встречались с лидерами Доминиканской Республики в Сан-Хуане и Санто-Доминго. Американцы предложили, чтобы Балагер и Бош баллотировались в президенты после того, как схлынет накал страстей и солдаты покинут улицы. Тем временем богатый, проамерикански настроенный бизнесмен по имени Антонио Гусман мог возглавить временное правительство.

Среди ночи Линдон Джонсон пытался определить состав кабинета министров для временного правительства.

«Они разрешат вам привезти человека Дж. Эдгара Гувера, чтобы тот стал советником посольства по юридическим вопросам и сообщал господину Г. о подозрительных людях, чтобы тот устанавливал за ними наблюдение?» — спросил президент Манна. Ответ был утвердительный: «красная» бригада США в Санто-Доминго, возглавляемая ФБР, станет служить временному правительству. Но Джонсон быстро сорвал эту сделку из страха, что она не сможет гарантировать правительство без коммунистов. В его дневнике отмечено, что он не ложился спать до 4:30, поспал, наверное, три часа и в 8:06 позвонил в оперативный штаб.

19 мая незадолго до полудня Джонсону позвонил Эйб Фортас. Президент сердито спросил его, поддерживают ли американские военные огневые средства «правых» в Доминиканской Республике.

Джонсон. Мы сделали это, по-вашему?[418]

Фортас. Да, сэр.

Джонсон. Мы признаем, что сделали это?

Фортас. Нет, сэр.

Фортас с волнением уверял президента, что он почти закончил составлять список потенциальных военных и политических лидеров Доминиканской Республики, убедившись предварительно в том, что на них нет ни малейшего налета «левизны». Затем президент оборвал Фортаса:

— Меня ждет Гувер на другой линии. Не зная, кому доверять, он хотел помощи от Гувера.

— Ну, Эдгар, расклад такой, — сказал он. — Наш Государственный департамент, насколько я могу судить, — а я никому больше не сказал бы этого, кроме вас, — гроша ломаного не стоит. Это кучка трусов, и они никогда не примут решения…

— Теперь, Фортас, я позвонил ему, — заговорил Джонсон с еще большим напором. — Он так же близок ко мне, как и вы. Он хочет сделать то, что и я хочу, чтобы было сделано, если это можно сделать достойно…

— Вот! — гаркнул президент. — Нам нужна демократия. Нам нужно волеизъявление народа. Мы хотим помочь повлиять на это волеизъявление и направить его… Но пусть правительство будет антикоммунистическим… У большинства людей антиамериканские настроения, потому что мы действовали как болваны, давя своим авторитетом.

— Да, все так, все так… — согласился Гувер.

— Так вот! Я должен принять решение сегодня. Я должен решить. Но я не собираюсь принимать решение по кому бы то ни было, про кого либо вы, либо Рейборн, либо кто-то другой компетентный не скажет, что он не коммунист.

— Да, я понимаю.

— Я не знаю, я не непогрешим. Черт, я совершал в своей жизни ошибки.

— Мы все совершаем ошибки.

— Так что задействуйте самых лучших людей, чтобы проверить эти имена.

— Мы как раз сейчас этим занимаемся. Надеюсь, эта информация у нас будет для вас к вечеру.

— Проверьте всех, кого сможете… Я не хочу работать месяц, заключить сделку и послать 30 тысяч солдат, а потом слить это коммунистам!

— Правильно.

— А вы тот человек, на которого я могу положиться и который не даст мне проколоться! Грубое выражение, но выразительное, а вы знаете, чего я хочу.

— Мы вас не подведем.

«Идя на мокрое дело»

Хоакин Балагер теперь стал избранным президентом Доминиканской Республики. Молитвы Дж. Эдгара Гувера проложили ему дорогу к власти.

Балагер подтвердил Бюро заново свои честные намерения 27 мая 1965 года. Он полностью отчитался ФБР о своих разговорах в Нью-Йорке с Кеннеди Крокеттом — директором отдела Госдепартамента по делам стран Карибского бассейна. Американский дипломат попросил ссыльного лидера назвать еще имена людей, которые могли бы войти в правительство Доминиканской Республики, и обсудил с Балагером его стратегию. Доминиканец пересказал этот разговор для кураторов из ФБР еще до того, как отчет Крокетта достиг Вашингтона. Это завоевало ему доверие Гувера.

Его власть в Доминиканской Республике была победой для Гувера. Это отражалось в приказах нового главы ЦРУ Ричарда Хелмса, которые тот отдавал новому резиденту в Санто-Доминго Дэвиду Этли Филлипсу. Хелмс был известен тем, что посылал агентов на задания за рубежом, давая им инструкции одной строчкой. Филлипс в своих мемуарах ухватил этот момент:

«Каковы будут указания Хелмса мне? Безусловно, на этот раз будет подробно изложен походный порядок, будут четко перечислены требования. Люди все еще убивали друг друга в Санто-Доминго, а президент с острым интересом наблюдал за развитием событий… Но моя инструкция тоже уложилась в одну строчку.

Хелмс сказал: «Уживайся с ФБР»[419].

Шутил ли Хелмс? Нет. «Уживайся с ФБР. Это очень важно!»

Это распоряжение отражало степень, в которой Линдон Джонсон зависел от Гувера».

1 сентября Гувер занимал главенствующее положение на заседании в Белом доме с руководителями ЦРУ. Гувер настойчиво предлагал, что для Доминиканской Республики лучше будет гонка двух претендентов на президентское кресло; открытое соревнование четырех или пяти кандидатов могло «дать отличную пищу для коммунистов»[420]. Гувер предупредил, что, возможно, на всем острове остались двести или триста «закаленных, опытных, обученных коммунистов» и временное правительство «должно выявить этих коммунистов и немедленно «изъять их из обращения»; они сразу теряют мужество, если их арестовать и посадить в тюрьму». Гувер отметил, что военные «слишком неповоротливы и плохо обучены» для такого вида работы; сильная национальная полиция лучше справится с этим делом. Так что ФБР обеспечит обучение и предоставит средства для создания новой национальной разведки Доминиканской Республики, Департамента спецопераций, тайной полиции для борьбы с людьми, ведущими подрывную деятельность.

Президент попросил Гувера помочь выбрать нового посла Соединенных Штатов — человека достаточно крепкого, чтобы справиться со сменой режима в Доминиканской Республике, осуществленной американцами. У Гувера был на примете «надежный человек, который сможет контролировать правительство». Он дал свое благословение Джону Хью Кримминсу — опытному специалисту в вопросах Карибского региона и Кубы, который проводил дни и ночи, наблюдая за развитием кризиса в Доминиканской Республике в центре чрезвычайных ситуаций Госдепартамента. Когда новый посол прибыл в Доминиканскую Республику, он обнаружил, что в американском посольстве удобно устроились двадцать шесть атташе по юридическим вопросам от ФБР.

«Вся эта операция была странной, — сказал Кримминс. — Аппарат по разработке и осуществлению политики американского правительства был растянут до абсолютного максимума. Это было просто безумие. Это был хаос… да, это было ненормально»[421].

Когда посол Кримминс вступил в должность, Джонсон снова позвонил. Пленка сильно отредактирована в интересах национальной безопасности.

— Ужасная неразбериха, — сказал Гувер[422]. — Думаю, что ситуация здесь критическая…

— Мне бы не хотелось, чтобы ваши люди уехали оттуда раньше, чем мы сформируем правительство, — прокомментировал Джонсон.

— Ну, мы не уйдем оттуда, пока вы не скажете, — уверил его Гувер.

— Это значит идти на мокрое дело. Мы просто не можем допустить, чтобы там было коммунистическое правительство, — сказал президент. — Мы не можем проиграть там, Эдгар. Если это случится, я спишу это на вас. Я скажу, что это сделал Дж. Эдгар Гувер, а я подаю в отставку.

Гувер от души рассмеялся.

«Он хочет выиграть»

25 сентября Хуан Бош вернулся на родину из Сан-Хуана, где он находился под недреманным оком ФБР на протяжении пяти месяцев. Американские солдаты по-прежнему патрулировали улицы Санто-Доминго, а атташе по юридическим вопросам от ФБР вели пристальное наблюдение за Бошем и его союзниками. Президент Джонсон получил предупреждение, что «источники ФБР в Санто-Доминго получают все больше сообщений о том, что Бош хотел бы, чтобы выборы были отложены на несколько месяцев, из-за существующей политической небезопасности, как он выразился».

Соединенные Штаты заявили, что между Балагером и Бошем состоятся свободные выборы. Но Ричард Хелмс так объяснил факты Десмонду Фитцджеральду — своему шефу в ЦРУ: «Президент ожидал, что Центральное разведывательное управление выделит необходимый персонал и материальные ресурсы в Доминиканской Республике для победы на президентских выборах того кандидата, которого поддерживает правительство Соединенных Штатов. Утверждения президента были недвусмысленны. Он хочет выиграть выборы и ожидает, что ЦРУ организует это»[423].

Соединенные Штаты предоставили столько наличных, сколько можно было безопасно провезти контрабандой и доставить в руки Балагеру. Президент Джонсон распорядился, чтобы кандидат получил на избирательную кампанию столько денег, сколько ему надо, а также информацию и пропаганду благодаря ЦРУ и Госдепартаменту.

Балагер выиграл выборы 57 процентами голосов против 39 процентов, проголосовавших за Боша, и это была полная победа на выборах, полученная благодаря американским деньгам, разведывательной информации и власти. Американская пресса везде сообщила, что голосование было свободным и честным.

Через десять дней после выборов президент Джонсон получил удовлетворительные новости от своего советника по национальной безопасности. «Гувер предоставил отчеты по 35 первым назначениям Балагера на должности, — гласил доклад от 11 июня 1966 года. — Они охватывают кабинет министров, подкабинет, Верховный суд и некоторые ключевые независимые ведомства, занимающиеся государственной собственностью, развитием промышленности, иммиграцией, средствами связи и управлением аэропорта… С точки зрения безопасности кабинет министров выглядит неплохо… Балагер одержал безоговорочную победу в Верховном суде… Министр юстиции также получил чистый законопроект. Мы можем ожидать, что новый Верховный суд будет и дальше проводить чистку рядов судебной власти»[424].

Гувер помогал формировать в стране правительство, возглавляемое осведомителем ФБР и управляемое тремя дюжинами министров, военачальников и судей, одобренных ФБР. Хоакин Балагер — человек ФБР в Санто-Доминго — был одним из последних латиноамериканских властных лидеров старых времен. Он правил тяжелой рукой на протяжении двадцати двух лет.

Глава 32. Явно незаконный

К весне 1966 года Линдон Джонсон отправил во Вьетнам уже почти четверть миллиона американских солдат. Тысячи американских граждан выражали свой протест. Гувер следил за маршами протеста с растущей тревогой. Он видел длинные тени, встающие за антивоенным движением и достигающие из Ханоя до Гарварда, из Пекина до Беркли.

«Китайцы и северовьетнамцы считают, что если в этой стране усилить агитацию, особенно на уровне колледжей, то это настолько запутает и разделит американцев, что придется вывести наши войска из Вьетнама, чтобы сохранить порядок здесь»[425], — сказал Гувер Джонсону после того, как он начал вводить солдат в боевые действия. Президенту было мучительно слышать его пророчество о том, что Вьетнам превратится в политическую войну на внутреннем фронте.

Движение за мир повлияло почти на все отдаленные представительства ФБР. «Почти каждые выходные мы занимались разными антивоенными демонстрациями в Аламо и на ранчо президента Джонсона в Джонсон-Сити»[426], — сказал агент ФБР Сирил П. Гамблер во время своего первого задания в техасском филиале Бюро в Сан-Антонио. — Большинство праздничных и выходных дней были заняты демонстрациями «новых левых», которые проходили на одной стороне дороги, и куклуксклановцев и нацистов — на другой». Подобно дороге, которая вела на ранчо Линдона Джонсона, Америка была расколота надвое. ФБР прикрывало ее правый фланг, но оно знало все меньше и меньше о том, что происходит на ее левом фланге.

Гувер и приближенные к нему люди видели эти протесты сквозь старую призму международного коммунистического заговора. «Демонстрации были отмечены растущей воинственностью, — написал Гувер в письме ко всем специальным агентам ФБР. — С приближением лета потенциальные возможности для вспышек насилия будут неизмеримо увеличиваться независимо от того, направлены ли демонстрации на оппозицию внешней политике Соединенных Штатов во Вьетнаме или это протесты, связанные с расовыми вопросами. Мы должны не только усилить или расширить охват… но и обеспечить обнаружение признаков таких вспышек»[427].

Гувер сказал своим людям: «Мы разведывательная организация, и как от таковой от нас ожидают, что мы знаем о том, что происходит или произойдет по всей вероятности».

У агентов ФБР настали тяжелые времена в получении таких знаний по мере усиления этих баталий 60-х годов. Они не годились для проникновения в среду «новых левых». И Гувер становился осторожным в отношении проверенных временем методов Бюро — незаконных обысков и проникновений в помещения, прослушивания помещений и телефонных линий и вскрытия корреспонденции. Он не утратил воли к политической войне. Президент тоже не утратил аппетита к политической разведке. Но Верховный суд и члены конгресса стали все с большим подозрением относиться к власти и вездесущности тайной правительственной разведки. Ни Джонсон, ни Гувер не хотели быть пойманными на слежке за американцами.

«У меня не было иллюзий»

Будучи аристократом, но при этом политически хитрым человеком, Николас де Катценбах — протеже Бобби Кеннеди и его преемник на посту министра юстиции — воевал с Гувером из-за жучков и прослушивания телефонных разговоров. Он понял, что за ними нет контроля. Министерство юстиции не вело записей об их установке. Когда Гувер получал добро на установку прослушивающей аппаратуры, он считал, что это навсегда. Гувер утверждал, что ФБР может устанавливать жучки по своему усмотрению, не информируя об этом высшую власть. Он сказал Катценбаху, что эту власть ему на неограниченный срок дал Франклин Делано Рузвельт четверть века назад.

«Честно говоря, я был поражен, услышав это, — рассказывал Катценбах. — У меня не было иллюзий относительно того, что я подчиню себе ФБР. Но я все же полагал, что возможно ввести более упорядоченную процедуру»[428].

Он начал требовать от ФБР факты и цифры; Бюро раскрывало их медленно. С 1950 года Гувер своей властью установил 738 жучков[429]. Министры министерства юстиции были проинформированы лишь о 158 из них — грубо говоря, об одном из пяти. Установка жучков в домах, кабинетах, квартирах и гостиничных номерах обычно требовала тайного проникновения в них, что было незаконно. Бюро осуществило неисчислимое количество незаконных вторжений и обысков по распоряжению Гувера.

Министр юстиции предложил, чтобы начиная с этого момента прослушивающие устройства на телефонах и в помещениях устанавливались с его письменного разрешения. Он был даже еще больше удивлен, когда Гувер как будто с этим согласился. Джонсон ясно дал понять обоим, что он хочет, чтобы прослушивание телефонных разговоров было сведено к минимуму, за исключением тех случаев, когда дело касалось его противников из числа «левых». Катценбах с готовностью одобрил слежку за активистами антивоенного движения «Студенты за демократическое общество» (СДО).

СДО возглавило первые массовые антивоенные марши на Вашингтон. ФБР следило за этой организацией на протяжении трех лет с момента ее возникновения. Первый манифест СДО гласил: «Коммунизм как общественное устройство основывается на подавлении организованной оппозиции. Коммунистическое движение потерпело поражение во всех смыслах». Но Гувер по-прежнему видел студенческое движение сквозь советскую призму. Для него чисто американский протест против власти был немыслим. После того первого марша Гувер доложил в Белый дом о том, что «движение «Студенты за демократическое общество»[430], которое в значительной степени наводнено коммунистами, разработало план антивоенных протестов еще в 85 городах. Он пообещал Джонсону полный отчет о влиянии коммунистов на демонстрации против войны во Вьетнаме».

Гувер приказал начальникам отделов разведки и внутренней безопасности «проникнуть в движение «Студенты за демократическое общество», чтобы у нас была соответствующая сеть осведомителей, схожая в той, которая у нас есть в ку-клукс-клане и самой коммунистической партии… Срочно уделите этому вопросу внимание как первоочередной задаче, так как президент очень озабочен этой ситуацией и хочет немедленных и быстрых действий». Но у Бюро было очень мало источников информации в среде «новых левых». Ни одна подпольная группа еще не проникла в кофейни и колледжи — еще нет. В высшей степени важно было электронное наблюдение, если Гувер хотел получать разведданные.

«Прослушивающие устройства и микрофоны, — напомнил Гувер министру юстиции, — дали возможность ФБР получить чрезвычайно важную разведывательную информацию для оказания помощи тем людям, которые делают нашу внешнюю политику, равно как и держать под контролем антиправительственные элементы внутри страны»[431]. И все же Катценбах отказался дать санкцию на установление новых скрытых микрофонов для прослушивания «левых» студентов. Он мучительно сознавал, что за Мартином Лютером Кингом установлено всестороннее наблюдение, и боялся политических последствий разоблачения этого факта.

Гувер сказал, что он «чрезвычайно озабочен» этим решением. Но он сообщил, что «полностью прекратил использовать микрофоны» и «жестко ограничил» установление новых прослушивающих устройств на телефоны участников антивоенного движения и движения за гражданские права.

Озадаченные агенты ФБР задавались вопросом: уж не теряет ли старик самообладание? Что делает Гувер? Почему он делает это? Очень немногие знали ответ. У Гувера была причина бояться, что нарушение закона Федеральным бюро расследований будет разоблачено.

Демократ из Арканзаса сенатор Уильям Фулбрайт и председатель Комитета международных отношений угрожал создать новый комитет для контроля за разведывательной деятельностью ФБР. Президент Джонсон предупредил Гувера, чтобы тот внимательно присматривал за Фулбрайтом, которого он подозревал в проведении тайных встреч с советскими дипломатами. Гораздо менее известный сенатор от демократов — Эдвард Лонг из Миссури начал незапланированную серию слушаний о прослушивании телефонных разговоров правительством США. «Ему нельзя доверять»[432], — звучало предупреждение от куратора ФБР.

Гувер подозревал, что сенатор Роберт Ф. Кеннеди «сливает» информацию о том, что ФБР практикует установку жучков. Он вступил в конфронтацию с Катценбахом. Министр юстиции это отрицал. «Каким же легковерным он может быть!»[433] — написал Гувер.

«Гувер вывел нас из дела»

Гувер знал, что политически взрывоопасное дело о незаконном прослушивании ФБР разговоров некоего сомнительного вашингтонского лоббиста находится на пути в Верховный суд США.

Подсудимым был Фред Блэк — могущественный «торговец влиянием», подавший апелляцию по приговору «уклонение от уплаты налогов». ФБР прослушивало номер люкс Блэка в гостинице «Шератон-Карлтон» в Вашингтоне в 1963 году и записало его разговоры с адвокатом. Сделанные тайно записи были незаконными на первый взгляд, как и несанкционированное проникновение в номер с целью установления жучков. Гувер отчаянно боролся с министерством юстиции за легальную необходимость раскрытия этих фактов в Верховном суде, так как это решало дело Блэка против Соединенных Штатов.

Гувер использовал судью Эйба Фортаса, который недавно был назначен на этот пост Джонсоном, в качестве доверенного информатора по этому делу. Дик Делоуч — связной между ФБР и Белым домом — выступал в роли посредника. За завтраком в его доме судья Фортас изложил политическую стратегию, как спихнуть вину за жучки на Бобби Кеннеди. «Он всегда был готов помогать ФБР»[434], — написал Делоуч, отмечая, что поведение судьи при обсуждении этого дела в суде было «откровенно неэтичным».

Несмотря на все усилия Гувера, заместитель министра юстиции США Тургуд Маршалл рассказал суду о действиях Бюро. (Маршалл был объектом наблюдения ФБР на протяжении многих лет как главный юрист Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения.) Суд отклонил обвинение. В последовавшие месяцы судьи вынесли постановление, что электронный контроль ФБР за общественным телефоном противоречит конституции, и сравнили подслушивание со стороны правительства с «ордерами на задержание», которые использовали британские колонизаторы для подавления американской революции.

Разоблачения деятельности ФБР стали сенсационными новостями, как того и боялся Гувер. Он всегда контролировал силу секретной информации. Теперь эта секретность начала постепенно размываться, а вместе с этим ушла и часть его власти.

19 июля 1966 года — через шесть дней после того, как суду стало известно о жучке, установленном у Блэка, — Гувер запретил ФБР использовать незаконные проникновения в жилища и обыски. «Такие методы больше не применять»[435], — инструктировал Гувер своих помощников.

Практика незаконного проникновения в помещения была, «безусловно, незаконной, — напомнил начальник разведки ФБР Уильям Салливан директору в официальной служебной записке. — Несмотря на это, незаконные проникновения и обыски использовались, потому что они представляют собой бесценный метод в борьбе с антиправительственной деятельностью тайного характера, нацеленной на подрыв и уничтожение нашего государства»[436].

Старая гвардия Гувера полагала, что Федеральному бюро расследований будут чинить препятствия. Рыцари разведывательной деятельности и подразделений внутренней безопасности ФБР онемели от приказа директора.

Эдвард С. Миллер, поднявшийся по карьерной лестнице разведки до третьей по величине должности в штаб-квартире ФБР, сказал: «В наше время в Бюро — а это времена Гувера и более поздний период — единственное, что у нас было, — это наша надежда на следственные методы, которые приносили нам успех в работе против коммунистической партии и советского коммунизма»[437]. Бюро поднимется или падет благодаря «ведению дел единственным способом, который, по нашему разумению, нам было разрешено применять», — сказал Миллер, которому десять лет спустя было предъявлено обвинение в применении несанкционированных действий.

Наряду с незаконными проникновениями в помещения Гувер также временно прекратил давнюю практику ФБР вскрытия заказной корреспонденции.

Программа по вскрытию корреспонденции была принята в ФБР еще в годы Первой мировой войны. Она нарушала запрет, введенный Четвертой поправкой, на несанкционированные обыски и конфискации. Она действовала без перерыва с 1940 года, когда англичане научили сотрудников Бюро древнему искусству делать выемки путем незаметного разрезания конвертов скальпелями.

Поиск тайных способов связи среди шпионов и людей, занимающихся подрывной деятельностью, в сумках американских почтальонов сильно расширился за семь лет с 1959 года. ФБР проводило тайные операции по вскрытию корреспонденции в почтовых отделениях восьми американских городов — Нью-Йорке, Вашингтоне, Бостоне, Лос-Анджелесе, Сан-Франциско, Детройте, Сиэтле и Майами, изучая сотни тысяч писем и посылок и ища доказательства шпионажа. С начала Второй мировой войны программа по вскрытию корреспонденции привела к выявлению четырех коммунистических шпионов и двух американцев, которые предложили продать военные секреты Советам. Вскрытие корреспонденции было настолько явно незаконным, что Гувер никогда и не думал просить министра юстиции или президента облечь его такой властью. Стоило ли ФБР рисковать? Гувер считал, что нет.

Указы Гувера создали фурор в среде американской разведки. Агентство национальной безопасности и ЦРУ работали с ФБР с 1952 года, в масштабе всего мира прилагая усилия к тому, чтобы украсть шифры связи иностранных государств — в равной степени как друзей, так и врагов. Решающим элементом этой программы была группа взломщиков сейфов и грабителей из ФБР и ЦРУ, которые могли украсть шифровальные книги из иностранных посольств и консульств. Запрет на несанкционированные действия угрожал завести прорывы в расшифровке кодов в тупик.

Военные и гражданские руководители Агентства национальной безопасности — генерал Маршалл Картер и Луис Торделла — пошли на прием к Гуверу. Им было дано 15 минут, чтобы изложить свой вопрос о восстановлении старых методов ФБР. Односторонний разговор продолжался два с половиной часа, пока Гувер много и сбивчиво говорил о своих самых крупных делах 1930-х и 1940-х годов. Картер и Торделла наконец вставили свое слово где-то уже на втором часе беседы и попросили разрешения собирать информацию скрытными методами. Гувер отказал им.

«Кто-то вынудил старика»[438], — сказал Билл Салливан Торделле. Но нет никаких доказательств того, что кто-то выкручивал Гуверу руки. Он знал, что, если его методы выплывут на свет божий, Бюро окажется опороченным навсегда. Опасность разоблачения росла с каждым днем. Политическая волна гражданских свобод была на подъеме. Гувер оказывался во все большей изоляции против консервативных либералов в конгрессе и адвокатов «новых левых» в судах. Согласованная атака на не подпадающие под действие закона методы добывания разведывательной информации ФБР могла разрушить имидж Гувера как воплощения закона и порядка в Америке.

Цена его осторожности была высока для руководителей ФБР, преследовавших шпионов и вредителей.

«Гувер вывел нас из дела в 1966 и 1967 годах, когда установил жесткие ограничения на сбор информации»[439]с использованием жучков и несанкционированных действий, — сказал Билл Крегар — бывший футболист-профессионал, который стал одним из ведущих специалистов Бюро в области советской разведки. «Нам нужны технические средства для того, чтобы охватить всех советских, находящихся в стране. Я сам чихать хотел на «Черных пантер» (члены агрессивной политической организации, возникшей в США в 1966 году для борьбы за права чернокожих. — Пер.), но не на русских».

Ограничения Гувера на применение негласных методов сбора разведывательной информации мешали охотникам на шпионов в ФБР. Все возрастающая сосредоточенность Бюро на политических протестах в Америке забирала время и энергию у внешней контрразведки. Результаты были очевидны.

На протяжении следующего десятилетия — с 1966 по 1976 год — ФБР не раскрыло ни одного крупного дела о шпионаже с участием советских разведчиков[440].

«Одно большое дело, прежде чем вы выйдете из игры»

Сильное желание президента получать разведданные на американских «левых» становилось все более ненасытным. Гувер пытался утолить его, внедряя лазутчиков и осведомителей в растущие антивоенное движение и движение за права чернокожих.

Бюро приступило к общенациональной программе под названием VIDEM, нацеленной на борьбу с демонстрантами против войны во Вьетнаме. От нее в Белый дом постоянно поступала информация о лидерах этого движения, устанавливались личности людей, которые слали телеграммы президенту, протестуя против войны, и организаторов митингов протеста против войны в церквях и на территориях университетов и колледжей. Одна мирная конференция в Филадельфии породила доклад ФБР на сорока одной странице, основанный на сообщениях тринадцати осведомителей и источников, включая стенограммы каждой речи и проверку биографий присутствовавших на ней капелланов, священников и преподавателей университетов и колледжей.

Некоторые агенты ФБР прилагали необыкновенные усилия для того, чтобы подтвердить подозрения президента и директора ФБР в том, что за антивоенным движением стоят Советы. Сотрудник ФБР Эд Бирч — человек, который в 1957 году поймал работавшего на КГБ полковника Абеля, — повсюду следовал за советским шпионом Виктором Лесиовским в его поездках, связанных с его дипломатической деятельностью в Секретариате Организации Объединенных Наций в начале 1960-х годов. Он подозревал, что Лесиовский, который в 1962 году встречался со Стенли Левисоном — советником Мартина Лютера Кинга, тайно финансирует американских «левых» из советских источников. «Этот парень много ездил, — сказал Бирч. — Но что меня насторожило, так это места, куда он ездил»[441], включая Мичиганский университет — штаб-квартиру СДО. «У меня всегда складывалось впечатление — но никого в Бюро я не смог убедить в том, что этот человек помогает финансировать СДО». Доказательства советской финансовой помощи американским антивоенному движению и движению за гражданские права всегда оказывалось непросто получить.

Длинным жарким летом 1967 года города страны превратились в зоны военных действий. По всей стране чернокожие американцы боролись с армией и Национальной гвардией, равно как и полицией; силы закона и порядка подавили семьдесят пять мятежей — иногда применяя боеприпасы и имея приказ стрелять на поражение. В Детройте погибли сорок три человека, где на протяжении восьми дней армию использовали для ведения боевых действий и патрулирования; двадцать шесть — в Ньюарке, где армейские подразделения были подняты по тревоге для подавления беспорядков. В общей сложности страна потеряла восемьдесят восемь человек погибшими, а 1397 человек были ранены; полиция арестовала 16 389 человек; экономический ущерб составил 664,5 миллиона долларов.

Когда утром 25 июля 1967 года медленно догорал Детройт, Гувер позвонил президенту со свежей информацией: это была запись перехваченного телефонного разговора между Мартином Лютером Кингом и Стенли Левисоном, который оставался под наблюдением ФБР.

«Левисон, являющийся главным советником Кинга и тайным коммунистом, сказал Кингу, что тот больше выиграет в масштабе страны, согласившись на насилие»[442], — доложил Гувер, сообщив по секрету, что эти свежие разведданные — результат установки ФБР прослушивающего устройства. Гувер сказал, что Кинг полагает, что «президент на этот раз боится и готов пойти на уступки». Президент не боялся Мартина Лютера Кинга. Но он опасался, что этими беспорядками дирижирует невидимая рука. Он полагал, что к бунтам в городах, возможно, подстрекают иностранные агенты — быть может, кубинцы или Советы. Он велел Гуверу «нацелить своих людей на то, чтобы найти главную связь» между коммунистами и движением чернокожих. «Мы найдем какую-нибудь главную тему», — сказал президент.

Гувер сказал, что он займется этим немедленно. Месяц спустя, 25 августа, ФБР запустило программу «Черная ненависть».

В двадцать три местных отделения ФБР полетели приказы «подрывать, давать ложное направление и дискредитировать или как-то иначе обезвреживать деятельность организаций чернокожих националистов, проповедующих ненависть к белым»[443]. Бюро выделило Конференцию христианских лидеров Юга под руководством Мартина Лютера Кинга и Студенческий координационный комитет ненасильственных действий под руководством Стоукли Кармайкла и Х. Рэпа Брауна. Гувер публично навесил на Кинга и его наиболее радикальных коллег ярлык «главных подстрекателей и зачинщиков» бунтов чернокожих. Программа «Черная ненависть» шла рука об руку с недавно созданной программой «Осведомители гетто». В течение года в качестве источников информации ФБР были завербованы 3 тысячи человек, многие из которых были респектабельными бизнесменами, военными ветеранами и пожилыми гражданами; они должны были следить за общинами чернокожих в городах Америки. Ряды участников обеих программ вскоре удвоили свою численность и сферу деятельности.

Осенью 1967 г. беспорядки в городах пошли на убыль, но разрослись марши мира. Протестующие в Вашингтоне скандировали: «Эй, эй, Эл-Би-Джей (инициалы президента Линдона Бейнса Джонсона. — Пер.), сколько детей ты убил сегодня?» Президент приказал ФБР, ЦРУ и армии искоренить заговор с целью свержения его правительства.

«Я не собираюсь позволить коммунистам захватить это правительство, а они именно это сейчас и делают», — кричал президент министру обороны Роберту Макнамаре, госсекретарю Дину Раску и директору ЦРУ Ричарду Хелмсу во время 95-минутной утренней субботней встречи 4 ноября 1967 года.

По его приказу либерально настроенные люди[444] — вроде нового министра юстиции Рэмси Кларка и его заместителя Уоррена Кристофера, а позднее госсекретаря президента Билла Клинтона — отдали приказ ФБР шпионить за американцами во взаимодействии с армией Соединенных Штатов и Агентством национальной безопасности. Около 1500 офицеров армейской разведки в гражданской одежде занимались слежкой приблизительно за 100 тысячами американских граждан. В течение последующих трех лет армейская разведка составляла все свои донесения совместно с ФБР. ЦРУ выслеживало лидеров антивоенного движения и чернокожих активистов, которые путешествовали за границей, и сообщало о них ФБР.

ФБР, в свою очередь, делилось тысячами отобранных досье на американцев с армейской разведкой и ЦРУ. Все три разведывательные службы отправляли имена американцев в Агентство национальной безопасности для включения во всемирный список людей, подлежащих наблюдению. АНБ отправляло назад ФБР сотни записей перехваченных входящих и исходящих телефонных звонков американцев, находившихся под подозрением.

Президент предпринял согласованные усилия с целью организовать тайную полицию. Он пытался скоординировать действия ФБР, ЦРУ и армии, чтобы создать всеохватывающую разведывательную машину, которая следила бы за гражданами как за иностранными шпионами.

Но действующие политические силы в мире в 1968 году были слишком мощными, чтобы их можно было контролировать. Ни одно разведывательное донесение, полученное президентом, не могло успокоить его встревоженный разум. Ко времени новогоднего наступления в конце января 1968 года (речь идет о первом широкомасштабном наступлении коммунистических сил во время войны во Вьетнаме. — Пер.), когда 400 тысяч солдат коммунистического Вьетнама нанесли удар почти по каждому крупному городу и военному гарнизону Южного Вьетнама, Джонсон поверил, что в Вашингтоне его окружают враги.

Он был сильно напуган, когда разговаривал с Гувером 14 февраля 1968 года.

— Я не хочу, чтобы кто-нибудь знал, что я звонил вам, — сказал Линдон Джонсон хриплым шепотом, тяжело дыша; его голос звучал совершенно измученно. — Я хочу, чтобы вы лично сделали одно большое дело, прежде чем выйдете из игры. — Президент подозревал, что американские политики и их помощники служат коммунистам[445].

Теперь электронное наблюдение за иностранными посольствами и консульствами включало видеонаблюдение наряду с прослушиванием телефонных разговоров всех советских граждан в Вашингтоне и Нью-Йорке. Джонсон велел Гуверу расширить и усилить наблюдение с целью поиска американцев, которые организуют утечку информации врагам нации. Он хотел получать донесения о сенаторах, конгрессменах, их служащих на Капитолийском холме и любых других видных американских гражданах, которые могли находиться в тайной связи с коммунистами в иностранных посольствах. Он боялся, что служащие конгресса тайно работают на Советы, быть может, передают правительственные документы КГБ от имени своих боссов.

«Если вы не будете делать что-то еще, пока мы с вами находимся на своих постах, я хочу, чтобы вы со всеми тщанием, осторожностью и рассудительностью, наработанными за сорок или пятьдесят лет, следили за этими посольствами и теми, кто собирается нас уничтожить, — сказал президент Джонсон Гуверу. — Я следил бы за ними как никогда и сделал бы это своей первоочередной задачей. Посмотрите, с кем они разговаривают, что говорят… Я просто хочу, чтобы вы лично взяли на себя ответственность за это и сами контролировали процесс».

Он хотел, чтобы Гувер с особым вниманием изучил политически подозрительных членов конгресса.

— Я буду настаивать, чтобы все, кто имеет доступ к секретным документам, были тщательно проверены, — сказал он. — Скажи те этим председателям комитетов, что президент приказал нам всех подвергнуть проверке.

Потому что, когда Макнамара пойдет наверх и заявит перед Фулбрайтом, что мы взламываем шифр Северного Вьетнама, а какой-нибудь чертов сочувствующий коммунистам пойдет и скажет об этом, они просто сменят свои коды… Отследите все зацепки и посмотрите, с кем они встречались и с кем разговаривали, когда и как… Вы единственный человек в правительстве, который может это отследить. Я просто хочу приказать вам сейчас быть более усердным, чем когда-либо в своей жизни.

— Я лично займусь этим, господин президент, — сказал Гувер.

ФБР отправило отряды агентов следить за территориями дипломатических представительств как союзников, так и врагов. Они уделяли особое внимание посольству Южного Вьетнама — нерешительного партнера Америки в войне с коммунизмом, пытаясь понять, работают ли американцы с иностранными дипломатами и шпионами с целью смещения президента.

«Оплот силы в городе слабых людей»

Линдон Джонсон отказался от президентских полномочий 31 марта 1968 года. Он сказал, что переизбираться не будет. Он обращался к нации по телевидению. Его лицо было морщинистой маской изможденного человека, голос звучал с оттенком горечи и отчаяния.

Вызвав у Джонсона страдание, а у Гувера — злость, сенатор Роберт Ф. Кеннеди немедленно стал лидером среди кандидатов на пост президента от Демократической партии. Оба мужчины имели веские причины полагать, что их самым злейшим политическим врагом станет следующий президент. Гувер боялся сопутствующего всплеска со стороны «левого» крыла Америки, а больше всего — активизации радикалов в движении чернокожих. Избирательная кампания Роберта Кеннеди послужила катализатором среди чернокожих избирателей по всей Америке; у этого кандидата открылась страсть к политике освобождения.

Через четыре дня после отказа Джонсона участвовать в президентских выборах Гувер написал своим агентам на местах быть начеку в отношении сил, которые он заклеймил как «Черная ненависть»: «Негритянскую молодежь и людей умеренных взглядов следует заставить понять, что если они поддадутся революционному учению, то станут мертвыми революционерами»[446].

Следующим вечером Мартин Лютер Кинг был убит в Мемфисе.

Это убийство дало волю прорвавшемуся гневу по всей стране; пламя горело близко от Белого дома. Возвращаясь с похорон Кинга в Мемфисе, министр юстиции Рэмси Кларк взглянул из своего самолета вниз на Вашингтон, округ Колумбия. Горящий город, пламенеющий в ночи, был в тисках самого опасного бунта со времен войны 1812 года. Убийца Кинга Джеймс Эрл Рей избежал крупнейшей в истории ФБР охоты на человека, сев на автобус в Торонто, а затем на самолет в Лондон. Детективы Скотленд-Ярда арестовали его шестьдесят шесть дней спустя, когда он пытался сесть на рейс в Брюссель.

23 апреля «Студенты за демократическое общество» захватили Колумбийский университет. Через шесть дней полиция провела штурм территории университета и арестовала семьсот студентов. У ФБР ушло десять дней на то, чтобы отреагировать. Ответом стала контрразведывательная программа «Новые левые».

Первая волна общенационального наступления ФБР на антивоенное движение включала подробные инструкции от Гувера и Салливана всем отделениям ФБР на местах: разжигать конфликты среди лидеров «новых левых», использовать расхождения между движением «Студенты за демократическое общество» и соперничающими с ним группировками, создавать ложное впечатление, что у каждого почтового ящика стоит агент ФБР, а их ряды наводнены осведомителями, использовать дезинформацию с целью подрыва движения, доводить их до бешенства. Но за этой хитростью стояла контрразведывательная программа. Более ста университетских городков по всей стране уже были охвачены студенческими беспорядками. Участники маршей возводили баррикады, а на их краю находились активисты, готовые бросать «коктейли Молотова» и даже больше. Гувер послал горячий призыв «К оружию!» своим специальным агентам по всей Америке. «Меня ужаснула реакция некоторых наших отделений на местах на некоторые акты насилия и терроризма, которые имели место… на территории студенческих городков, — написал он. — Я ожидаю немедленной и агрессивной реакции»[447].

Гувер прекрасно видел сгущающиеся тучи, как ничто другое со времен крупных забастовок полицейских, рабочих угольной и сталелитейной промышленности, которые пронеслись по стране, когда после Первой мировой войны подняли головы американские «левые». Но у ФБР не было ответа на насилие и гнев, которые сотрясали Америку той весной.

Роберт Кеннеди был убит в Лос-Анджелесе 6 июня. Миллионы американцев возлагали на него свои надежды. У Гувера был более трезвый взгляд. «Он стал кем-то вроде мессии для конфликта поколений и отдельных людей, которые были и остаются сторонниками Кинга»[448], — написал Гувер в служебной записке своим ближайшим помощникам после смерти Роберта Кеннеди. Избрание Кеннеди положило бы конец власти Гувера.

Это убийство оставило открытой дорогу в Белый дом человеку, который поклялся восстановить власть закона и порядка. Теперь у Гувера была причина надеяться на реставрацию, возвращение к республиканским истинам и возрождение для ФБР. В ноябре его старый друг Ричард Никсон мог оказаться избранным президентом.

Положение было очень рискованное. Соперничество между Никсоном и вице-президентом Линдона Джонсона Хьюбертом Хамфри раскачало общественное мнение о войне во Вьетнаме. Теперь там сражались полмиллиона американских солдат; каждую неделю они там умирали сотнями. За десять дней до выборов после встречи со своими ближайшими военными помощниками и помощниками по разведке, продлившейся всю ночь, Джонсон был полон решимости объявить о прекращении американских бомбардировок Вьетнама и плане переговоров о мире. Но в последнюю минуту президент Южного Вьетнама Тхе уперся.

«Мы потеряли Тхе, — сказал Линдон Джонсон своему помощнику накануне выборов. — Он думает, что мы его ликвидируем»[449].

ФБР обнаружило доказательства заговора с целью саботажа планов Джонсона по прекращению огня во Вьетнаме. Заговор показался президенту делом рук организаторов избирательной кампании Никсона.

За три дня до выборов Джонсон сказал, что он «лично следит за информационным потоком» — телефонными звонками и телеграммами, перехваченными в посольстве Южного Вьетнама сотрудниками ФБР и АНБ, — и что он выявил план Никсона торпедировать мирные переговоры. Он отдал приказ ФБР поместить под наблюдение Анну Шенно — самую известную представительницу китайских антикоммунистов.

Линдон Джонсон заподозрил, что она посредник у Никсона. Из штаб-квартиры ФБР было послано совершенно секретное сообщение президенту в понедельник 4 ноября — в день накануне выборов: «Анна Шенно отправилась в своем «линкольне-континентале» из дома во вьетнамское посольство, где оставалась приблизительно тридцать минут». После этого, по сообщению ФБР, она доехала до дома номер 1701 по Пенсильвания-авеню и вошла в комнату 205 — необозначенный офис избирательной кампании Никсона.

Джонсон суммировал то, что он узнал о деле Шенно, накануне выборов. «В посольстве Южного Вьетнама она говорит, что она курьер, — и так оно и есть… Она сказала: «Я только что узнала от своего босса… А вы скажите своему начальству, что нужно продержаться еще немного». В этом все дело».

Никсон выиграл президентское кресло с очень небольшим перевесом, который составил меньше полумиллиона голосов, ориентировочно — 1/7 процента избирателей. Мирное соглашение, безусловно, сработало бы в пользу Хамфри.

Линдон Джонсон был убежден, что Никсон вступил с правительством Южного Вьетнама в тайную сделку, чтобы добиться победы на выборах. Суть была вот в чем: не заключайте мирного соглашения с Джонсоном и Хамфри, подождите, пока меня не изберут в президенты, я предоставлю вам лучшие условия.

«Ну, такая вот история, Дик, — сказал Джонсон в напряженном телефонном разговоре с Никсоном после выборов, почти обвиняя его в действиях, равносильных предательству. — Грязная история».

Никсон отрицал это до последнего дня своей жизни. Но этот разговор оставил у него неизгладимое впечатление о том, что президент Соединенных Штатов использовал ФБР для слежки за ним.

Президент и не думал публично выдвигать обвинение. Сам факт того, что он приказал ФБР поставить избирательную кампанию Никсона под наблюдение, был бы достаточно взрывоопасным. Но публичное обвинение в том, что Никсон торпедировал мирные переговоры, стал бы в политическом смысле эквивалентен ядерной войне.

Джонсону пришлось заключить с ним мир. 12 декабря он пригласил Никсона в Белый дом на двухчасовую встречу. Они нашли взаимопонимание в обоюдном восхищении работой Дж. Эдгара Гувера.

В Овальном кабинете Джонсон поднял телефонную трубку, и состоялся трехсторонний разговор между ним, Гувером и Никсоном. Этот звонок не был записан на пленку. Но Никсон запомнил, что президент сказал: «Если бы не Эдгар Гувер, я не смог бы выполнять свои обязанности главнокомандующего. Дик, вы придете к тому, что будете полагаться на Эдгара. Он оплот силы в городе слабых людей»[450].

Глава 33. Последнее оружие

Ричард Никсон пришел к власти с высокими представлениями о мире на Земле. Если ему будет сопутствовать успех, он думал, что сможет заново объединить нацию, находящуюся в состоянии войны с собой. Если нет — он боялся, что Соединенные Штаты могут рухнуть.

Он хотел найти выход из войны во Вьетнаме. Он полагал, что может положить конец холодной войне с Россией и Китаем. Его политический расчет цены компромисса с лидерами мирового коммунизма был жестким: «Риск войны уменьшается, но риск завоевания без ведения войны, путем подрывной деятельности и с помощью тайных средств возрастает в геометрической прогрессии»[451].

Его надежды были тесно связаны с тайным правительством в Америке. Его политика и планы — от ковровых бомбардировок до дипломатии разрядки — были тайными, скрытыми ото всех, кроме немногих доверенных помощников. Но он знал, что шансы добиться абсолютной секретности, к которой он стремился, были шатки.

«Я предупрежу вас сейчас, — сказал ему Линдон Джонсон в Белом доме в декабре 1968 года, — утечки информации могут погубить вас». Он посоветовал Никсону полагаться на Гувера, и только лишь Гувера, хранить его тайны и защищать его власть: «Вы будете полагаться на него снова и снова, чтобы поддерживать безопасность. Он единственный человек, которому вы можете полностью доверять»[452].

Но Никсон никому не стал полностью доверять, даже Гуверу, человеку, которого он называл «своим ближайшим личным другом в общественной жизни»[453].

Они были закадычными друзьями, по выражению Никсона, более двадцати лет. Гувер натаскивал неопытного новичка в конгрессе в 1947 году. Его обучение политической тактике в войне с коммунизмом стало главным опытом власти для Никсона. На протяжении 1950-х годов они сотню раз доверительно делились друг с другом своими мыслями. Гувер никогда не терял с ним связь; он был источником, из которого Никсон, оказавшийся в длительной ссылке из Вашингтона, черпал политические советы. Гувер был более чем источником секретной информации; он был доверенным политическим советником. Он никогда не прекращал подпитывать страхи Никсона относительно политического свержения.

Эти двое беседовали по крайней мере тридцать восемь раз с глазу на глаз или по телефону за первые два года работы новой администрации, прежде чем Никсон не установил скрытые микрофоны в Белом доме. Каждые несколько недель, по воспоминаниям Никсона, «он приходил один»[454] и обстоятельно говорил об угрозах, которые встают перед Америкой. «Многое из сказанного им было чрезвычайно ценным, — сказал Никсон. — И никогда не было утечки информации».

Они беседовали часами за обедами в Белом доме, в доме Гувера, на президентской яхте Никсона. На ужине на четверых в «Секвойе» присутствовал начальник штаба Никсона Х. Р. Холдеман. «Почти невероятный разговор, — написал Холдеман в своем личном дневнике. — Дж. Эдгар все говорил и говорил», подробно излагая «крупные операции ФБР». Гувер был «настоящим героем былых времен», и Никсон был «очарован им»[455].

В конце 1968 года Гувер приходил к Никсону в штаб-квартиру президентской сменной команды в изысканный отель «Пьер» в Нью-Йорке. Его «лицо было багровым и одутловатым»[456], и «он выглядел нездоровым», вспоминал Джон Эрлихман, который служил советником Никсона в Белом доме и посредником Гувера в связях с Белым домом. Но власть его слов не уменьшилась.

Гувер сказал Никсону, что ему следует быть осторожным в телефонных разговорах с Линдоном Джонсоном в период передачи власти от одной президентской команды другой и тогда, когда он приступит к исполнению своих обязанностей. Его телефонные разговоры могут прослушиваться. Гувер объяснил, что войска связи США контролируют систему связи президента и отслеживают звонки, поступающие через коммутатор Белого дома; насколько понял Никсон, какой-нибудь капрал мог подслушивать разговоры президента.

Затем директор открыто напомнил Никсону о возможностях слежки, которые имелись в распоряжении президента. Спустя годы Никсон по распоряжению конгресса был вынужден сделать официальное заявление о том, что сказал ему в тот день Гувер.

Гувер подчеркнул, что ФБР «осуществляло без ордеров на обыск»[457] проникновения в помещения и вело тайное наблюдение за всеми президентами, начиная с Франклина Делано Рузвельта, как сказал Никсон. Действия Бюро включали «несанкционированные проникновения в помещения и перехваты голосовых и неголосовых сообщений». Особенно умело Бюро отслеживало источники утечки информации, доверительно сообщил Гувер. Прослушивание телефонных разговоров было «самым эффективным средством», которое оно имело в своем распоряжении.

Никсон также узнал от Гувера, как лгать конгрессу о прослушивании телефонных разговоров и не быть пойманным на лжи.

«Это была обычная практика господина Гувера, — сказал Никсон во время тайной дачи показаний под присягой обвинителям во время Уотергейтского процесса, с документов которого был снят гриф секретности в ноябре 2011 года. — Он рассказал мне об этом. Он сказал: «Знаете, приблизительно за месяц до того, как я иду давать показания в Комитет по ассигнованиям, я приостанавливаю прослушивание телефонных разговоров… чтобы когда они зададут мне вопрос, прослушиваем ли мы кого-либо, я мог сказать «нет». Как только Гувер заканчивал свои ежегодные появления в конгрессе, ФБР снова возвращалось к прерванному занятию.

На протяжении пятидесяти лет Гувер всегда стоял на своем в этом вопросе, и он всегда формально говорил правду»[458].

Никсон возродил традиции ФБР относительно прослушивания телефонных разговоров, установления жучков и незаконных проникновений в помещения и обысков. Они быстро стали частью политической культуры Белого дома при Никсоне. Он вернул Гувера на поле политической битвы.

«Справиться с этим можно было только одним способом»

Никсону представлялись апокалиптические видения революции в Америке; его мрачные мысли глубоко засели в нем благодаря политическим убийствам, восстаниям в гетто и антивоенным маршам 60-х. Его торжественная процессия при вступлении в должность 20 января 1969 года натолкнулась на недолгий, но яростный град летящих камней, бутылок и пивных банок, брошенных сотнями протестующих против войны. В ходе предвыборной гонки мантра Никсона была: «Соедини нас». Люди, которые, как он считал, разрушали Америку, посылали проклятия его черному лимузину, когда тот катился к Белому дому.

Первые дни его президентства были отмечены тревожными взрывами и перестрелками: радикалы напали на армейские вербовочные пункты и центры службы подготовки офицеров резерва; пуэрто-риканские националисты взорвали призывную комиссию в Сан-Хуане; чернокожие активисты-снайперы атаковали полицейских. Гувер провозгласил партию «Черная пантера» и ее фотогеничных лидеров величайшей угрозой для внутренней безопасности Соединенных Штатов. Начальник разведки ФБР Билл Салливан сумел внедрить осведомителей в руководство этой партии, которая к 1969 году уже начала распадаться на части. Но у ФБР не было информации о студенческом движении, а студенты беспокоили Никсона больше всего.

Никсон боялся, что они представляют собой антиправительственную угрозу, такую же мощную, как и Советы, китайцы и вьетконговцы. В одном из своих первых главных обращений к народу он говорил о беспорядках в студгородках американских университетов.

«Так начинают гибнуть цивилизации»[459], — сказал он. Он процитировал Йейтса: «Все распадается. Центр не может удержать. Никто из нас не имеет права полагать, что этого не может произойти здесь».

В Америке происходило изменение соотношения сил. Никсон переделал Верховный суд, назначив судей с «правыми» убеждениями. Он неоднократно клялся вновь восстановить уважение к закону и президентской власти. Он назначил глубоко консервативного Джона Н. Митчелла министром юстиции для восстановления порядка в Соединенных Штатах и продолжил политическую традицию ставить руководителя президентской избирательной кампании во главе министерства юстиции. У Митчелла были манеры человека, спокойно попыхивающего трубкой, и горячая преданность президенту. Он делал все, чего хотел от него Никсон, и относился к Гуверу с уважением, которого требовал директор ФБР. «Министры юстиции редко руководили господином Гувером, — сказал Никсон. — Это было трудно сделать даже президентам»[460].

С самой своей первой недели пребывания в должности Никсон потребовал разведданных на радикалов. «Он хотел знать, кто это делает и что делается, чтобы поймать вредителей», — писал Эрлихман. Президент велел своему советнику в Белом доме пойти к Гуверу, представиться «его другом и доверенным лицом Белого дома»[461] и наладить прямой канал секретной связи между ФБР и Белым домом.

Эрлихман начал разговор с Гувером с осторожностью. Его сотрудники предупредили его, «что во время каждой встречи в кабинете Гувера тайно ведется кино- или видеосъемка. Но они не подготовили меня к тому пути к Волшебнику из страны Оз, который требовалось пройти посетителям». Из коридоров министерства юстиции Эрлихмана провели по двойным коридорам, охраняемым личными телохранителями Гувера. Он вошел в комнату, битком набитую дарами Гуверу — декоративными тарелками, украшенными изображениями американского орла и вечно горящих факелов. Приемная вела во вторую, более официальную комнату, в которой хранились еще сотни наград. Та комната вела в третье хранилище памятных подарков с великолепно отполированным письменным столом. Стол был пуст.

«Дж. Эдгара Гувера нигде не было видно, — написал он. — Мой сопровождающий открыл дверь позади письменного стола в дальнем конце комнаты и провел меня в кабинет площадью 12 или 13 квадратных футов, главное место в котором занимал Гувер. Он сидел в большом кожаном рабочем кресле за деревянным письменным столом в центре комнаты. Когда он встал, стало очевидно, что он и его письменный стол находятся на возвышении высотой около 6 футов. Мне было предложено сесть на низкую кожаную кушетку багрового цвета справа от него. Дж. Эдгар Гувер посмотрел на меня сверху вниз и начал говорить». Он говорил без остановок около часа о «Черных пантерах», Коммунистической партии США, советской разведке, конгрессе, семье Кеннеди и многом другом. Но ему было нечего сказать о том, чего хотел президент, — разведывательных данных о радикальных фракция «новых левых».

Эрлихман узнал, как узнал и Никсон, что «Бюро занимается слухами, сплетнями и предположениями», когда дело касается секретной политической информации. Даже когда доклад был основан на прослушивании телефонных разговоров или использовании жучков, «эта информация часто была основана на слухах, пересказанных два-три раза».

Так обстояло дело с самой первой свежей информацией, которую передал Гувер в конце января 1969 года. Никсон пригласил Гувера на обед на двенадцать персон в Белом доме. Это приглашение пересеклось с пугающей служебной запиской президенту. Гувер утверждал, что давний сотрудник журналистского корпуса Белого дома Генри Брэндон, который освещал происходящее в Вашингтоне для лондонской «Санди таймс», представляет угрозу национальной безопасности.

«Я позвонил господину Гуверу и сказал: «Что все это значит?»[462] — вспоминал Никсон. Он знал Брэндона как самого выдающегося зарубежного корреспондента в Вашингтоне, законченного карьериста и приятеля советника по национальной безопасности Генри Киссинджера, который любил проводить воскресенья в бассейне Брэндона.

Гувер сказал, что этот репортер подозревается в шпионаже в пользу британской и чешской разведывательных служб и что ФБР прослушивает телефонные разговоры Брэндона уже несколько лет в поисках доказательств. Это заронило в голову Никсона мысль: прослушивание телефонных разговоров журналистов является способом обнаружения утечек информации и ее источников в Белом доме.

Несколько дней спустя, 1 февраля 1969 года, Генри Киссинджер созвал сотрудников Совета национальной безопасности на совершенно секретную встречу с Никсоном по Среднему Востоку. «В течение нескольких дней, — вспоминал Никсон, — подробности обсуждения, которое имело место на этой встречи, просочились в прессу. Эйзенхауэр, которого я лично инструктировал по поводу этой встречи, счел любую утечку секретной информации о внешней политике — будь то мирное время или военное — предательством»[463].

Так же считали Никсон и Киссинджер. На первых полосах газет почти каждую неделю появлялись статьи об их стратегии в отношении Советского Союза и Юго-Восточной Азии, которые, казалось, были списаны непосредственно с протоколов заседаний Совета национальной безопасности. По отчету Киссинджера, в течение первых ста дней работы администрации было опубликовано двадцать одна статья, основанная на утечках информации в отношении секретной внешней политики президента. Никсон разражался гневом, видя заголовки: «Что за дебильная статья?! Найдите того, кто «слил» эту информацию, и увольте!» Киссинджер научился подражать своему боссу. Иногда он мог даже превзойти его: «Мы должны уничтожить этих людей! Мы должны их ликвидировать!»

23 апреля Никсон провел двадцать минут, беседуя по телефону с Гувером и составляя вслух план перекрытия утечек информации. Два дня спустя президент сидел с Гувером и министром юстиции Джоном Митчеллом в Белом доме.

Сообщение Никсона о заседании в Овальном кабинете по поводу утечек информации было кратким. «Гувер проинформировал меня… что существует только один способ прекратить их… У него были полномочия прослушивать телефонные разговоры… Прослушивание телефонных разговоров — последнее оружие»[464].

«Я сказал господину Гуверу, что мы будем продолжать эту программу, — вспоминал Никсон. — Я позвонил доктору Киссинджеру и указал ему, что он должен взять ответственность за проверку своих собственных служащих». Киссинджер, разумеется, подчинился. «Он был здесь, в этой комнате, вместе с Дж. Эдгаром Гувером, Джоном Митчеллом, Ричардом Никсоном, — сказал помощник Киссинджера Питер Родман. — Они говорили: «Давайте будем прослушивать телефонные разговоры». И Дж. Эдгар Гувер, и Джон Митчелл сказали: «Да, мы можем делать это. Бобби Кеннеди делал это все время»[465].

Объекты для наблюдения выбирал Киссинджер. Если Гувер соглашался, то разговоры выбранного объекта начинали прослушиваться. Ответственность за выявление людей, организующих утечки информации, и прекращение этих утечек лежала полностью на ФБР.

Утром 9 мая Гувер снял телефонную трубку и услышал возмущенный голос Киссинджера, который нельзя было перепутать ни с чьим другим. Тот негодовал по поводу статьи на первой полосе «Нью-Йорк таймс». Ранее Никсон отдал приказ бомбить Камбоджу — нейтральное государство, стремясь нанести удар по базам снабжения Северного Вьетнама. Бомбардировка нарушила международный закон. Но статья нарушила принципы секретности. Президент увидел в этом предательство — «утечку информации, которая напрямую несла ответственность за смерть тысяч американцев»[466]. Он полагал, что тайная бомбардировка может спасти американских солдат, воюющих в Южном Вьетнаме. Киссинджер донес его гнев до Гувера. Это отражают записи директора ФБР об этом разговоре: «Национальная безопасность… чрезвычайный ущерб… опасно».

Прослушивание телефонных разговоров, инициированное Киссинджером, продолжалось. «Доктор Киссинджер сказал, что он весьма оценил это, — записал Гувер, — и надеется, что я буду следовать этой тактике, насколько это будет возможно, и они уничтожат того, что сделал это, если мы сможем найти его, где бы он ни находился»[467].

Гувер дал задание начальнику разведки Биллу Салливану установить прослушивающие устройства. Салливан был более чем готов выполнять приказы из Белого дома. Он много лет наблюдал за работой Гувера. Теперь на нем сосредоточилось все внимание людей президента, и не было почти ничего, чего бы он ни сделал, чтобы услужить им. Вскоре к нему было приковано и внимание президента.

Салливан хранил объемные записи и расшифровки прослушанных телефонных разговоров в папках «Не для регистрации» запертыми в кабинете за пределами штаб-квартиры ФБР и предоставлял Киссинджеру и его военному помощнику полковнику Элу Хейгу ежедневные обзоры. Никсон отправил Киссинджера в ФБР с указанием «выразить свою признательность господину Гуверу и господину Салливану за их выдающуюся поддержку»[468]. Его распоряжением было «уведомить господина Гувера о том, что вы подробно обсудили эти проблемы с президентом», и «спросить у господина Гувера, нет ли у него какой-либо дополнительной информации или руководства, которые, по его мнению, будут полезны в такой очень трудной ситуации».

Некоторые из ближайших помощников Никсона знали, что эти прослушивания телефонных разговоров попадали в пограничную зону действия закона. Никсон считал, что он обладает властью шпионить за любым человеком по своему желанию в интересах национальной безопасности. В 1968 году конгресс принял закон, гласивший, что президент может санкционировать прослушивание телефонных разговоров с целью защиты Соединенных Штатов от иностранных шпионов и людей, ведущих подрывную деятельность. Но объектами этих прослушиваний были не агенты КГБ. Ими были тринадцать американских правительственных чиновников и четыре газетных репортера. На протяжении последующих двух лет — хотя утечки информации и продолжались — прослушивание телефонных разговоров ни разу не выявило ни крупицы обвинительного доказательства против кого бы то ни было. Но оно стало первым шагом на пути к Уотергейту.

8 мая 1969 года в три часа дня Никсон занял место рядом с Гувером для церемонии в Восточном зале Белого дома. Они вдвоем председательствовали на церемонии вручения дипломов 83-му выпуску Национальной академии ФБР, прошедшему курс обучения для руководителей правоохранительных органов. Несколькими минутами раньше в Овальном кабинете Гувер лично доставил президенту подборку обзоров прослушанных телефонных разговоров.

В Восточном зале Гувер вручил Никсону золотой нагрудный знак, сделав его почетным сотрудником ФБР, и Никсон заговорил о господстве закона. «Наша задача, — сказал президент, — в том, чтобы позаботиться о том, чтобы по всей Америке наши законы — записанные законы — заслуживали уважение всех американцев и чтобы те, кто исполняет закон — перед кем стоит эта тяжелая, трудная, изматывающая, иногда опасная задача проводить в жизнь законы, — выполняли свои обязанности так, чтобы заслужить уважение».

«Никто не знал, что правильно, а что нет»

В тот же день в Чикаго молодой агент ФБР по имени Билл Дайсон должен был быть посвящен в правила мира беззакония. Он помнил этот день очень отчетливо. Это было начало новой жизни.

Дайсону было 28 лет, и это было его первое задание после того, как едва прошли два года после поступления на работу в ФБР. Его начальник сказал ему, что он будет заниматься прослушиванием телефонных разговоров. Он не был точно уверен, что такое устройство для прослушивания телефонных разговоров, или как оно работает, или какие законы регламентируют его работу. Но он последовал за своим руководителем в комнату без окон в недрах здания Бюро. Его начальники усадили его и сказали: «Вот твой аппарат»[469].

Они поставили его в смену с четырех часов до полуночи, в течение которой он должен был слушать членов движения «Студенты за демократическое общество», которое официально должно было собраться на конференцию в Чикаго через три недели. Одна его фракция заявила, что начнет вооруженную борьбу с правительством Соединенных Штатов. Все лето и осень Дайсон слушал, как члены этой группировки спорили, обсуждали и строили заговор. Он был свидетелем бурного рождения террористической банды.

«Я наблюдал, как они становились «уэзерменами» («метеорологами» — членами подпольной организации, сформированной в 1969 году членами экстремистской фракции организации «Студенты за демократическое общество». — Пер.)! Я был с ними, когда он стали «уэзерменами»! — сказал он. — Это было захватывающе. Я наблюдал за свершением истории». Почти ровно пятьдесят лет до этого в Чикаго в сентябре 1919 года агенты Дж. Эдгара Гувера следили за рождением Коммунистической партии Соединенных Штатов. Дайсон следовал их традиции.

«Уэзермены» считали себя революционерами, которые могли низвергнуть Америку, — картина, возникшая отчасти под действием ЛСД. Они называли себя коммунистами, но их тактика была ближе к тактике итальянских анархистов, которые устраивали взрывы в Вашингтоне и на Уолл-стрит после Первой мировой войны. «Анархист — очень хорошее название для них, — сказал Джон Кирни, который руководил Нью-Йоркским секретным отделением ФБР — Группой 47 во многих операциях против «уэзерменов», а позднее ему было предъявлено обвинение в несанкционированных проникновениях в помещения. — Они были террористами».

Их руководители были белыми людьми приятной внешности, с хорошим образованием; некоторые были выходцами из состоятельных семей. Они пытались образовать вооруженный союз с «Черными пантерами». Они ездили на Кубу и встречались с представителями правительства Северного Вьетнама. Они вколачивали дисциплину друг в друга, добиваясь сокрушающего группового мышления, которое вызвало бы восхищение у председателя Мао. Они боролись друг с другом и спали друг с другом. А Дайсон слушал. «Я знал об этих людях больше, чем они знали о себе. Если вы занимаетесь прослушиванием телефонных разговоров и у вас хороший аппарат, то так оно и случается, — сказал он. — Я жил с этими людьми иногда по двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю».

Но затем «уэзермены» ушли в подполье. Осенью 1969 года они начали переходить от открытых подстрекательств к нелегальному изготовлению взрывчатки. Казалось, они исчезли. Прослушивающий аппарат Дайсона замолчал. ФБР оказалось застигнутым врасплох. Его сотрудники, работавшие на таких аппаратах, прослеживали звонки до телефонов-автоматов; они устанавливали радиопередатчики в общественных телефонных будках. Но след остыл. Это вызвало появление гнетущего страха у начальника разведки ФБР Билла Салливана, который 8 сентября 1969 года доложил, что эта группа «потенциально более разрушительна для безопасности страны, чем когда-либо была коммунистическая партия даже в расцвете своей силы в 1930-х годах»[470].

Начиная с Чикаго нелегальные ячейки по четыре или более «уэзерменов» распространились по всей стране от Нью-Йорка до Сан-Франциско. Той зимой три основных члена нью-йоркской фракции взорвали себя в изящном городском доме на Западной Одиннадцатой улице, когда пытались скрепить проволокой шестьдесят палочек динамита в одну бомбу, предназначенную для уничтожения солдат в Форт-Диксе, Нью-Джерси. После такого рокового фиаско движение ушло еще глубже в подполье, но каждые несколько месяцев за годы президентства Никсона приписывало себе заслуги за новые акты насилия, дразня ФБР и Белый дом бессмысленными сообщениями и оставляя бомбы по своему усмотрению в, казалось бы, неприступных местах. Группа численностью едва сто человек — ядром в ней была дюжина людей, принимавших решения и изготавливавших бомбы, — начала сводить с ума от страха правительство Соединенных Штатов на рубеже 60—70-х годов.

Дайсон, который стал главным агентом ФБР — специалистом по этой группе, понял их правильно. Он считал исходившую от них угрозу чрезвычайно серьезной, и это мнение разделяло его начальство. Послание, исходившее из подполья, содержало смертоносные намерения: «Если вы не закончите войну, мы будем убивать ваших конгрессменов. Мы будем убивать ваших сенаторов. Мы убьем президента».

«Они были способны проникнуть в Капитолий, замуровать бомбу в стену и взорвать ее по своему усмотрению, — сказал Дайсон. — Они проникали в Пентагон… Они могли позвонить и сказать, что что-то взорвется ровно через пять минут, и оно взрывалось через пять минут. Они ничем не отличались от любой террористической группы в мире в смысле изощренности».

Они осуществили тридцать восемь взрывов. ФБР не раскрыло ни один.

«Мы не знали, как расследовать террористические акты, — констатировал Дайсон. — У нас не было достаточной информации об этих людях».

Это представляло для ФБР ужасную проблему. Его ответом стали самые радикальные меры. «В ФБР были люди, которые принимали решения: мы должны сделать шаг — любой, чтобы избавиться от этих людей. Любой! — настаивал Дайсон. — Не убивать их непосредственно, но сошло бы все что угодно. Если мы подозревали, что кто-то замешан в этом, мы ставили его телефон на прослушивание, вживляли микрофон, крали его почту. Делали все что угодно!»

У Дайсона были вопросы относительно господства закона: «Могу я поместить осведомителя в класс колледжа? Или на его территорию? Могу я внедриться в какую-нибудь организацию колледжа? Что я могу делать? И ни у кого не было никаких правил или инструкций. Не было ничего…»

«Это должно было уничтожить нас, — сказал он. — Мы должны были закончить тем, что агентов ФБР арестовали бы. Не потому, что они делали что-то неправильное, а потому, что никто не знал, что правильно, а что нет». Незнание этой разницы есть юридическое определение безумия. Предчувствия несчастья у Дайсона оказались пророческими. Со временем перед высшими руководителями ФБР в Вашингтоне и Нью-Йорке встала перспектива тюремного срока за работу по противодействию угрозе, исходившей от «левых». Перед ближайшими доверенными лицами президента тоже.

«Никсон приказал ФБР заняться этим»

1 октября 1969 года Никсон, Митчелл и Эрлихман обедали в доме Гувера; советник Белого дома записал это редкое событие. Они пили коктейли в «неопрятной, почти бедной гостиной»; ее стены были покрыты старыми фотографиями Гувера с уже умершими кинозвездами. Они ели стейк с соусом чили в столовой, освещенной лампами, переливающимися пурпурными, зелеными, желтыми и красными огнями. Послеобеденные напитки были поданы в полуподвальном этаже, где находился сырой бар, украшенный приколотыми рисунками полуобнаженных женщин.

Беседа была более привлекательной. «Гувер потчевал нас историями о ночных вторжениях и незаконных обысках, — рассказывал Эрлихман. — Он рассказал нам об операциях ФБР против внутренних радикалов и иностранцев, и наша реакция была восторженная и одобрительная». Никсону и Митчеллу «нравилось все такое». Начиная с того вечера Гувер имел все основания полагать, что президент Соединенных Штатов хочет, чтобы он использовал все возможные полномочия, которые он имеет, в борьбе с этой угрозой.

Той осенью по всей стране около 2 миллионов человек участвовали в маршах протеста против войны во Вьетнаме. ФБР было трудно провести различие между молодым человеком с «коктейлем Молотова» и пикетчиком с транспарантом в руках.

На протяжении октября, ноября, декабря, Нового года и нового десятилетия почти каждый день приносил сообщения об угрозах и нападениях «левых» группировок в крупнейших городах Америки, студенческих городках, а также множестве маленьких городков. Бомбы взрывались в Рокфеллеровском центре в Нью-Йорке, окружном суде во Франклине (штат Миссури), кабинете шерифа в Сиу-Сити (штат Небраска). «Черные пантеры» вступили в перестрелку с чикагской полицией, а полиция контратаковала их с поддержкой ФБР, убив двух руководителей организации, когда те спали. Вооруженные чернокожие, включая небольшую банду, ставшую известной как Черная освободительная армия, объединились с «уэзерменами»-подпольщиками. «Они пытались отстреливать и убивать полицейских, — сказал сотрудник ФБР Уильям М. Бейкер. — Когда они видели работающих вместе белого и чернокожего полицейских, Черная освободительная армия, полагая, что совершает революцию, убивала их обоих, а затем брала на себя за это ответственность. Ну, президент Никсон приказал ФБР заняться этим».

Билл Салливан той зимой сообщил по команде: запрет на операции, которые Гувер когда-то счел «явно незаконными», снят. Он поклялся сделать что угодно, чтобы остановить «уэзерменов». Заместитель Салливана Чарльз Д. Бреннан, недавно назначенный начальником отдела внутренней безопасности, сказал то же самое. Он ощущал огромное давление со стороны Белого дома, который требовал, чтобы он защитил страну от «нападений на полицию вообще и ФБР в частности»[471] со стороны «левых». Он полагал, что, для того чтобы справиться с угрозой, исходившей от радикалов, ФБР нужно «сформировать подразделения по типу разведывательно-диверсионных»[472], которые осуществляли бы террористические акты, «включая убийства».

Агенты ФБР по всей стране начали новые операции, направленные как против мирных демонстрантов, так и агрессивных активистов. Глубоко законспирированная группа попыталась проникнуть в ряды «крайне левых», выдавая себя за радикально настроенных ветеранов вьетнамской войны, имевших хорошие запасы оружия и наркотиков. Четырем или пяти членам группы так понравилась их новая жизнь, что они больше не вернулись. «Это была горстка изменников»[473], — сказал сотрудник ФБР Бернардо Перес, который выполнял трудную задачу, держа их под контролем в более поздние годы.

Гувер не знал о некоторых самых политически заряженных операциях. Директору ФБР исполнилось 75 лет 1 января 1970 года. Салливан и многие из его лучших агентов видели, что способность директора мыслить слабеет, его власть ускользает, осведомленность о том, что происходит каждый день в ФБР, начинает его подводить.

«Гувер понятия не имел о том, что у нас были агенты, которые выглядели так, как эти парни в джинсах и подобном прикиде среди демонстрантов, — сказал Кортленд Джонс — агент ФБР, на котором лежала ежедневная ответственность за прослушивание телефонных разговоров лиц, указанных Киссинджером. — Реакция Гувера была такая: «Кто это санкционировал?»[474]

Он действительно уже был далек от всего этого. Ему следовало бы откланяться за годы до его смерти. Одно он никогда не терпел и не потерпел бы — готовить кого-то, чтобы тот занял его место».

Только один человек был готов рискнуть побороться за место Гувера. Только один человек был близок к тому, чтобы стать его преемником. Это был Билл Салливан — человек, который знал самые глубокие тайны ФБР.

Глава 34. «Человек, который разрушит храм»

После полувека пребывания главным контрреволюционером Америки Гувер больше не обладал бесспорной властью.

Он обзавелся врагами в Белом доме и в ФБР, которые начали набираться смелости осуждать его. Президент и министр юстиции заговорили о его замене. Контроль за секретной информацией всегда был главным источником власти Гувера. Он потерял ее.

В понедельник, 1 июня 1970 года, он сделал решающий выбор. Позднее он назовет его «величайшей ошибкой, которую я когда-либо совершил»[475]. Он решил, что Билл Салливан станет начальником, возглавив все криминальные расследования Бюро и его разведывательные программы. Салливан руководил ежедневной работой Бюро — пьянящая доза власти для человека, известного многим его коллегам как Сумасшедший Билли.

Гувер думал, что он ему верен. Когда-то так и было. Но Салливан — создатель контрразведывательной программы и ее босс, мастер политической войны — стонал под тяжелой и становящейся все более нетвердой рукой Гувера, доверительно сообщая своим коллегам в ЦРУ и контактам в Белом доме, что его босс потерял самообладание. Он сказал, что ФБР проигрывает сражение с «левыми» радикалами. Это было время, когда Салливан посоветовал Ричарду Хелмсу из ЦРУ начать «опережать ветер перемен, чтобы не оказаться им сдутым»[476].

Теперь у него был шанс довести свое дело до сведения президента Соединенных Штатов.

Никсон знал, что Салливан занимается прослушиванием телефонных разговоров людей, указанных Киссинджером, — самых выдающихся репортеров и обозревателей в Вашингтоне, равно как и их подозрительных источников в высших кругах. Годом раньше, после установления первых «прослушек», Никсон отправил горячего и амбициозного двадцатидевятилетнего юриста из Белого дома Тома Чарльза Хьюстона в ФБР на встречу с Салливаном. Хьюстон раньше был офицером армейской разведки и лидером консервативного движения «Молодые американцы за свободу». Никсон с любовью называл его самонадеянным сукиным сыном. Он сделал Хьюстона ответственным за поддержание разведывательных связей Белого дома.

Салливан понимал, что помощник президента может открывать дверь Овального кабинета. Как тайно поговаривали на протяжении 1969–1970 годов, он тщательно выращивал Хьюстона, нахваливая его интеллект и проницательность. Хьюстон тоже его высоко ценил. «Я не думаю, что в правительстве был человек, которого я уважал больше»[477], — сказал Хьюстон.

От имени Никсона Хьюстон убеждал Салливана отслеживать иностранных финансистов американской политической закваски, чтобы найти доказательства того, что международный коммунистический заговор поддерживает «левых» радикалов и чернокожих активистов. Это требование осталось невыполненным, к неудовольствию Никсона. «Президент Никсон был ненасытен в своем желании получать секретную информацию, — сказал Дик Делоуч. — Он постоянно просил у ФБР все больше и больше информации, доказывающей, что беспорядки в стране вызваны группами мятежников в зарубежных странах. А это было не так». Салливан, в свою очередь, сильно давил на своих подчиненных — «устраивал нам «веселую» жизнь[478], потому что мы не могли доказать, что за расовыми и студенческими беспорядками стоят Советы, — сказал Джин Нолан — тогда молодой агент ФБР, поднимавшийся по карьерной лестнице разведки. — Мы знали, что это не так. Ничто не напугало бы Советы больше, чем эти студенты»[479].

Вину за неспособность найти доказательства Салливан возложил на Гувера. Он сказал Хьюстону, что Гувер оборвал все официальные связи с ЦРУ и военными в приступе раздражения, что ФБР не хватает контрразведывательных умений, чтобы получить секреты, которые нужны Белому дому, что Бюро нужно больше свободы действий, чтобы следить за американцами, особенно студентами моложе 21 года, что ограничения на осуществление несанкционированных действий, установление жучков, прослушивание и наблюдение слишком велики. Хьюстон сообщил обо всем этом Никсону. Президент охотно поверил этому. Он жаловался своим советникам, что совершенно секретные донесения, которые он получал в отношении своих врагов — зарубежных и внутренних, — это бессмысленный бред.

К весне 1970 года Салливан приступил к осуществлению плана с целью удовлетворить жажду президента секретной информации и выдвинуть себя в качестве преемника Гувера. Когда звезда Салливана поднялась над Белым домом, звезда Гувера начала закатываться.

«Увеличиваем и делаем безграничным»

В пятницу, 5 июня 1970 года, Никсон позвонил Гуверу и Хелмсу в Белый дом. Они сидели рядом с адмиралом Ноэлем Гейлером — директором Агентства национальной безопасности и генерал-лейтенантом Дональдом Беннетом — начальником Разведывательного управления министерства обороны.

«Президент устроил нам выволочку»[480], — вспоминал генерал Беннет.

Никсон был на тропе войны как за рубежом, так и внутри страны. Студенческие городки взорвались после того, как Никсон осуществил вторжение в Камбоджу и стал наращивать войну во Вьетнаме. Бойцы Национальной гвардии убили четырех студентов в Кентском государственном университете в Огайо. В мае последовали более ста взрывов, поджогов и перестрелок. «Уэзермены» и «Пантеры», вожди которых побывали на Кубе и в Алжире, где прошли обучение и идеологическую обработку, показали, что они могут наносить удары по призывным комиссиям, полицейским участкам и банкам по своему желанию.

Президент сказал, что «революционный терроризм»[481] теперь представляет самую серьезную угрозу для Соединенных Штатов. Тысячи американцев в возрасте до 30 лет «полны решимости уничтожить наше общество»; их доморощенная идеология «так же опасна, как и все, что они могут импортировать» с Кубы, из Китая или России. «Хорошая разведка, — сказал он, — это лучший способ остановить терроризм».

Никсон потребовал «план, который даст нам возможность уменьшить противоправную деятельность тех, кто принял решение разрушить наше общество». Салливан уже составил его. Он работал над ним два года. Этот план почти отменял ограничения на сбор разведывательных данных. Белый дом дал ему добро на достижение этой цели.

Салливан созвал пять заседаний с участием начальников американской разведки и их заместителей. «По отдельности те из нас, которые занимаются разведкой, относительно малы и ограничены возможностями, — сказал он на первом заседании в штаб-квартире ФБР 8 июня. — Объединившись, мы увеличиваем наш совместный потенциал и делаем его безграничным. Именно благодаря единству действий мы можем колоссально повысить наш потенциал по сбору разведывательной информации и, я уверен, получить ответы, которые нужны президенту»[482]. Среди старой гвардии крепли надежды. «Я увидел в этих заседаниях прекрасную возможность возвратить те методы, которые нам были нужны, — сказал сотрудник ФБР Билл Крегар, который руководил контрразведывательными программами в отношении Советов. — И Салливан тоже»[483]. Оба они знали, что препятствием станет сам Гувер. Он не хотел согласовывать работу ФБР с ЦРУ или любой другой разведслужбой. Наоборот: он оборвал контакты со своими коллегами настолько, что связь между Хьюстоном и Салливаном стала единственной официальной связью между Бюро и остальным американским правительством.

Программа, которая появилась на свет, стала известна как «План Хьюстона». Но это была работа Салливана от начала и до конца. И на нее было тайное официальное разрешение президента Соединенных Штатов.

Этот план призывал разведслужбы Америки работать как одно целое. Стены между ними должны были исчезнуть. Ограничения на сбор разведывательной информации в Соединенных Штатах должны были быть сняты. Агенты ФБР и их коллеги должны были получить возможность отслеживать международные связи американских граждан, усилить электронное наблюдение за американскими диссидентами, читать их почту, осуществлять несанкционированное проникновение в их дома и офисы, расширить слежку за перво-и второкурсниками университетов в студгородках — короче, продолжать делать то, что Бюро делало на протяжении десятилетий, но делать это в больших масштабах, делать лучше и во взаимодействии с ЦРУ и Пентагоном.

План соответствовал подходам президента к национальной безопасности: делать для этого все, что можно. Он знал, что вскрытие корреспонденции — государственное преступление и что несанкционированные проникновения в помещения — это взлом. Но это были самые лучшие способы сбора информации. И Никсон полагал, что если это делает президент, то это не является противозаконным.

14 июля, после того как Хьюстон принес этот план в Белый дом, президент сказал, что одобряет его. Но Гувер выразил свое несогласие. Он «взвился до потолка»[484], как вспоминал Салливан, как только понял, что этот план должен будет осуществляться его властью — не Никсона. Президент не подписал его; его одобрение было устным, не письменным. «Это оставляет меня одного как человека, который принял решение, — сказал он. — Я не собираюсь больше принимать на себя ответственность, хоть я и делал это много лет… Это становится все более и более опасным, и мы можем попасться».

Гувер потребовал встречи с Никсоном. И он смутил президента взглядом.

Никсон полагал, что «ввиду критической ситуации с терроризмом»[485] план и «оправдан, и ответствен». Но он понимал, что «небольшое значение будет иметь то, что я решил или одобрил», если Гувер заартачится. «Даже если бы я отдал ему прямой приказ, который он, без сомнения, выполнил бы, он вскоре позаботился бы о том, чтобы у меня появилась причина пойти на попятный. Была даже отдаленная возможность, что он в знак протеста уйдет в отставку».

Никсон отозвал этот план по воле Гувера. Его ближний круг начал осуждать директора ФБР как ненадежного союзника в войне с революционерами-террористами. «Гуверу нужно сказать, кто тут президент, — сказал Хьюстон Холдеману 5 августа. — Он стал совершенно неблагоразумен, и его поведение вредно для наших внутренних разведывательных операций… Если он настоит на своем, это будет выглядеть так, будто он обладает большей властью, чем президент»[486].

Новый советник Белого дома — тридцатиоднолетний юрист по имени Джон У. Дин — взял на себя спасение этого плана. Он работал в контакте с Салливаном. Несмотря на несогласие Гувера, наблюдение с помощью электронных средств и несанкционированные проникновения в помещения участились. ФБР начало вербовать осведомителей даже восемнадцатилетнего возраста. Секретные операции против «левых» расширялись. (Маленький, но растущий контингент агентов ФБР, которые выглядели, одевались и вели себя как их объекты, представлял собой братство, которое обладало командным духом; агенты называли себя «Бороды, Черные и Игральные карты».)

Эти операции иногда проходили по устному распоряжению Салливана, иногда — по распоряжению министра юстиции Митчелла, а иногда — по приказу самого президента.

Контроль за самым мощным оружием ФБР начал ускользать из рук Гувера и перемещаться в руки политических сторонников Никсона. Они полагали, что интересы национальной безопасности отменяют власть закона. Их задачей, кроме того, было переизбрание президента.

«Вызвать конфронтацию»

Президент начал думать о том, чтобы оттеснить Гувера от власти. «Мы с Митчеллом провели двухчасовую встречу с П., — написал Холдеман в своем дневнике 4 февраля 1971 года. — Мы обсудили вопрос о Дж. Эдгаре Гувере: нужно ли его оставлять на его должности»[487].

Никсон выбрал уклончивую стратегию. Он велел Митчеллу возродить отдел внутренней безопасности в министерстве юстиции под руководством помощника министра юстиции Роберта Мардиана — человека, которого Гувер презирал, хотя тот был ярый антикоммунист. Никсон приказал Мардиану и Салливану расширить разведывательные операции против «левых», работать «как Дж. Эдгар». Он начал говорить о Гувере в прошедшем времени. Он знал, что его приказы могли «вызвать конфронтацию», — как писал Холдеман. «П. дал ясно понять, что Гувера следует заменить, прежде чем истечет первый срок пребывания Никсона на посту президента. Мы должны довести это до сведения Гувера таким образом, чтобы он ушел в отставку».

Министр юстиции начал прощупывать кандидатов в преемники Гувера. Самым очевидным кандидатом был Салливан, но Митчелл счел его откровенно честолюбивым пронырой, который любит вскользь упоминать громкие имена. По крайней мере трое других помощников Гувера не стеснялись в средствах, чтобы заполучить его место. По коридорам министерства юстиции ползли злые разговоры. «Мне пять раз говорили, что Гувер будет уволен»[488], — сказал Мардиан.

Пока растущая когорта его врагов внутри администрации Никсона строила заговор его выживания с поста директора ФБР, недруги Гувера в стане «левых» повели разрушительную и деморализующую атаку на секретность и власть самого Бюро. Они использовали несанкционированное проникновение в помещение против ФБР. В ночь на 8 марта 1971 года шайка воров вломилась в контору Бюро, где работали два сотрудника, в Медии, штат Пенсильвания, — тихом пригороде Филадельфии, вскрыв отмычкой стеклянную дверь офиса, который был расположен через дорогу от окружного суда. Это было нетрудно; в ФБР не было системы безопасности, которая охраняла бы секреты, хранившиеся в комнате номер 204. Они украли из досье по крайней мере восемьсот документов. Группа, которая называла себя Гражданской комиссией по расследованию деятельности ФБР, так и не объяснила, почему объектом налета был выбран офис ФБР в Медии. Барри Грин, семья которого управляла офисным зданием, явился на заре и обнаружил агентов ФБР и полицейских, «бегающих по всему дому и пытающихся понять, как это могло случиться и кто это сделал»[489], как он вспоминал. «Кто мог вторгнуться в контору ФБР? Это было все равно что залезть в логово льва».

Гувер отреагировал на кражу так, будто наемный убийца попытался вырезать ему сердце. Он подозревал, что воры связаны с радикальными католическими священниками Дэниэлем и Филиппом Берриганами, которые раньше отбывали срок за уничтожение досье призывников. Гувер сам их публично обвинил, имея самые шаткие доказательства заговора с целью похищения Генри Киссинджера. Он уверял Белый дом, что аресты неизбежны. Но, несмотря на общенациональное расследование, которое длилось по меньшей мере шесть лет, никому никогда не было предъявлено обвинение в этой краже. Дело осталось нераскрытым.

Гражданская комиссия по расследованию деятельности ФБР сняла копии с украденных досье и передала их членам конгресса и прессе. Ушли недели, а в некоторых случаях — месяцы, прежде чем журналисты начали понимать смысл этих документов. Это были отрывочные записи тайных операций ФБР с целью насаждения в двадцать два студенческих городка осведомителей, и они описывали прослушивание телефонных переговоров филадельфийского отделения организации «Черные пантеры». Потребовался год, прежде чем один журналист предпринял согласованные усилия с целью расшифровать слово, которое появлялось на досье: COINTELPRO (контрразведывательная программа). Это слово не было известно вне стен ФБР.

Прилагая отчаянные усилия к тому, чтобы помешать разоблачению глубочайших секретов ФБР, Гувер распорядился завершить COINTELPRO через шесть недель после кражи документов из офиса в Медии. Сотни операций, почти все из которых были нацелены против «левых», были остановлены. Их создатель Салливан был разгневан. Он сказал своим союзникам, что Гувер вложил в ножны самое мощное оружие, которое когда-либо применяло Бюро, чтобы подорвать, разоружить и уничтожить своих врагов.

Никсон восстановил их несколько недель спустя.

«Давайте доберемся до этих ублюдков»

Недавно установленные в Белом доме бобины с пленкой теперь крутились и записывали все — и старую дружбу, и новые трения между Никсоном и Гувером.

Предаваясь воспоминаниям 26 мая в Овальном кабинете, Гувер рассказал о ненависти между президентом Джонсоном и министром юстиции Робертом Ф. Кеннеди. Он сказал, что предупреждал, что Кеннеди попытается «сделать так, чтобы Линдон не был выставлен кандидатом на выборах»[490] на национальном съезде Демократической партии в 1964 году.

— От этого я был в немилости у Бобби, — сказал Гувер.

— В постели с ним? — спросил Никсон (игра слов: in bad — в немилости, in bed — в постели. — Пер.).

— Нет, в плохих отношениях, — фыркнул Гувер.

Затем Никсон попытался голосом спародировать Линдона Джонсона:

— Я не смог бы стать президентом без Дж. Эдгара Гувера. Теперь не дайте этим сукиным сынам добраться до вас.

Последовал смех.

Позже в тот день по телефону Никсон сказал Гуверу, что нужно сделать все возможное, чтобы найти пару снайперов из Черной освободительной армии, которые убили двоих полицейских в Нью-Йорке.

— Информация о национальной безопасности, которую мы ищем, безгранична, — сказал Никсон. — Верно? И вы скажете министру юстиции, что то, что я предложил — ну, приказал, — вы сделаете это. Хорошо? Вы не согласны с этим?[491]

— Я полностью с этим согласен, — подтвердил Гувер.

— Боже мой, давайте доберемся до этих ублюдков, — потребовал президент.

— Я приложу все силы, чтобы раздобыть информацию об этом, — откликнулся Гувер.

— Используйте все методы, которые у вас есть, — распорядился Никсон. — Наблюдение, электронные средства и все такое. — Президент произнес мантру о национальной безопасности; Гувер ритуально ответил.

Две недели спустя «Нью-Йорк таймс» начала публиковать документы Пентагона — совершенно секретную историю вьетнамской войны. Эти документы были похищены Дэниэлем Эллсбергом, который в качестве гражданского аналитика работал в министерстве обороны. Он стал преданным антивоенным активистом и много месяцев пытался сливать информацию об этом исследовании. Гувер и Салливан быстро установили личность Эллсберга как главного подозреваемого.

17 июня Холдеман сказал президенту, что, по его мнению, в Институте Брукинга — «мозговом центре» в Вашингтоне — возможно, есть досье, которые могли стать уликами против Эллсберга. Никсон подпрыгнул при мысли, что их можно украсть. «Вы помните план Хьюстона? Осуществите его, — сказал президент. — Черт побери, заберитесь туда и достаньте эти досье. Взорвите сейф и достаньте их»[492].

Никсон так сильно хотел заполучить политическую информацию секретного характера, что создал свою собственную группу взломщиков и прослушивателей телефонных разговоров. Он санкционировал создание секретного подразделения Белого дома, которое было способно выполнять задания такого рода. Группа получила прозвище «Водопроводчики», потому что вначале они старались затыкать утечки информации, которые досаждали президенту. Они выполняли несанкционированные действия, прослушивали телефонные разговоры и проводили по его поручению дезинформационные кампании.

Их лидером был странный гений по имени Дж. Гордон Лидди. Он провел пять лет в ФБР Гувера, с 1957 по 1962 год, поднявшись до инспектора в штаб-квартире, где он освоил темные приемы контрразведки. Лидди получил работу-прикрытие — должность главного советника Комитета по переизбранию президента, председателем которого был Джон Митчелл. Он составлял планы, которые лично представлял в кабинете министра юстиции, по расходованию миллиона долларов на секретных агентов, которые должны были похищать лидеров антивоенного движения и отправлять их в Мексику, заманивать в ловушки с проститутками либеральных политиков в плавучих домах, оборудованных прослушивающими устройствами, внедрять осведомителей в ряды оппонентов Никсона и прослушивать разговоры сотрудников аппарата Демократической партии, созданного для ведения президентской избирательной кампании 1972 года. Митчелл не одобрял похищение и шантаж — оглядываясь назад, он сказал, что должен был бы выбросить Лидди из окна, — но элементы шпионажа в плане сохранились.

Лидди работал неумело с самого начала и до конца. Его первым заданием было проникнуть в кабинет психиатра Эллсберга, где он не сумел найти дискредитирующие материалы. Его последнее задание девять месяцев спустя состояло в прослушивании и тайном наблюдении с помощью электронных жучков за штаб-квартирой Демократической партии в Уотергейте, где он и его коллеги — все бывшие агенты ФБР и ЦРУ и были схвачены.

«Почему Уотергейт? — сказал сотрудник ФБР Эд Миллер — ветеран многих несанкционированных операций, который вскоре продвинется по служебной лестнице и станет преемником Салливана и третьим по важности руководителем в Бюро. — Из-за влияния Салливана на Белый дом… Они пришли в восторг от тайных проникновений в помещения как метода борьбы с преступностью. И тогда-то в Белом доме и решили создать свое собственное подразделение»[493].

Если Гувер не делал грязную работу, которую требовал президент, Никсону приходилось делать ее самому.

«Это поднимет неимоверный шум»

Президент создал подразделение «Водопроводчики», потому что он полагал, что Гувер утратил желание вести политическую войну. Многие элементы законопроекта об импичменте, составленного против Никсона три года спустя, выросли из его разочарования ФБР, его жажды секретов, которые Гувер больше не поставлял ему, и последовавших прослушивания телефонных разговоров и незаконных проникновений в помещения.

Дело о документах из Пентагона стало переломной точкой. Эллсберг, ушедший сначала в подполье, сдался 28 июня 1971 года. ФБР пришлось открывать дело по Закону о шпионаже от 1917 года, который мог отправить его в тюрьму до конца жизни. Но «Гувер отказался вести расследование, — сказал Никсон. — Вот почему мы провели расследование здесь. Все так просто»[494].

Заговор с целью сместить Дж. Эдгара Гувера начался на следующий день.

Развязка началась со «странной истории», как ее рассказал Никсон: «Эдгар Гувер отказался вести расследование, потому что Маркс — дочь Маркса была замужем за этим сукиным сыном Эллсбергом». Тестем этого сукина сына был не Карл Маркс, не Граучо Маркс (американский актер-комик. — Пер.), как указал Никсон, а Луи Маркс — состоятельный производитель игрушек, который каждый год делал взнос в благотворительный рождественский сбор, проводившийся Гувером. Официально он значился в штаб-квартире ФБР как друг ФБР. Салливан и начальник его разведки Чарльз Бреннан решили, что Маркса следует допросить по делу Эллсберга. Он был готов дать показания против своего зятя. Гувер сказал «нет». Но допрос состоялся. Гувер без промедления убрал Бреннана с поста начальника отдела разведки.

Разгневанный, Салливан попытался организовать бунт среди руководства ФБР. За несколько часов Белый дом и министр юстиции узнали о том, в какой он ярости. 19 июня Митчелл сказал президенту, что в Бюро назревает революция.

— В смысле дисциплины Гувер прав; в смысле своего решения — не прав, — сказал Никсон Митчеллу. — Он просто не может — и я действительно ощущаю, что вы должны сказать ему это — он не может, — учитывая то, что завтра я собираюсь выступать на церемонии вручения дипломов выпускникам Академии ФБР, а также дело Эллсберга — он не может вносить в ряды ФБР разногласия. Это просто поднимет неимоверный шум. Они скажут: «Этот капризный старик опять это сделал». Вот что я об этом думаю[495].

Митчелл ответил:

— Полагаю, что в этом нет никаких сомнений, господин президент. Что касается его, то мне кажется, это может стать последней каплей.

Никсон сказал:

— Вы скажете ему: «Я поговорил с президентом, и, Эдгар, он не хочет ставить вас в неловкое положение в дисциплинарном вопросе, где он взял верх над директором, но он очень сильно переживает. Он придет в ФБР, и в конце концов мы… а он знает, что дисциплина важна, но он очень переживает, что мы должны сделать так, чтобы дело Эллсберга не стало причиной раздоров в Бюро. Это может поднять неимоверный шум». Так будет правильно?

— Да, сэр, — подтвердил Митчелл. — Мы попробуем сделать так и посмотрим, как пойдет. Надеюсь, что он не станет рвать и метать и не оставит своих единомышленников.

Никсон сказал:

— Ну, если он это сделает сейчас, я буду готов.

Верховный суд вынес 30 июня постановление, что газеты имеют право публиковать документы из Пентагона. Это судебное решение появилось, когда Никсон восхвалял Гувера перед сотнями выпускников Академии ФБР.

«Будучи молодым конгрессменом, я работал с ним и другими сотрудниками Федерального бюро расследований, ведя основные расследования по делам различных лиц, занимавшихся антиправительственной деятельностью, — сказал он. — Позвольте мне кое-что сказать. Всякий, кто силен, кто борется за то, во что верит, кто поднимается навстречу трудностям, непременно полон противоречий. И я скажу, что насколько это касается его, то здесь могут быть разногласия, но огромное большинство американского народа поддерживает господина Гувера»[496].

Вопрос состоял в том, по-прежнему ли Никсон и Гувер поддерживают друг друга. На следующий день они разговаривали по телефону. Никсон спросил Гувера, что означает решение Верховного суда для ведения дела Эллсберга.

Президент Никсон. Каково ваше мнение по этому вопросу, Эдгар? Мне просто хочется знать.

Гувер. Мое мнение, господин президент, таково, что вы должны хранить об этом полное молчание.

Президент Никсон. А вы стали бы?

Гувер. Я стал бы… И я думаю, что нам следует быть крайне осторожными в том, что мы делаем по делу этого человека, Эллсберга. Потому что они собираются сделать из него мученика. Вся пресса страны собирается, разумеется, выдвинуть на первый план то, что он мученик. А ввиду того что сейчас сказал Верховный суд, я сомневаюсь, что мы сможем признать его виновным.

Президент был в гневе.

— Вчера вечером я разговаривал с Гувером, и Гувер не собирается занимать такую жесткую позицию в отношении этого дела, как мне хотелось бы, — пожаловался Никсон Холдеману. — Что-то заставляет его тянуть время.

— У вас нет ощущения, что ФБР на самом деле добивается этого? — спросил Холдеман.

— Да, особенно в отношении заговора, — сказал Никсон. — Я хочу прижать всех. Мне не так интересен Эллсберг, но мы должны преследовать каждого, что является членом заговора.

До глубины души Никсон верил, что он выступает против огромного заговора «левых» — различных сил: от разведок коммунистических диктаторских режимов до либерального крыла Демократической партии, — и что западная цивилизации висит на волоске в зависимости от исхода этой борьбы.

6 июля он выступил с речью для руководителей газет и телевидения в огромном здании с колоннами, в котором размещался Государственный архив и находился оригинал Конституции Соединенных Штатов. «Когда я вижу эти колонны, — сказал он, — я думаю о том, что случилось с Грецией и Римом. Они утратили волю к жизни. Они подверглись упадку, который уничтожает цивилизацию. Соединенные Штаты подходят к такому периоду».

«Ад конфронтации»

Билл Салливан поставил ультиматум: Гувер должен уйти. Он пошел повидаться с Робертом Мардианом в отделе внутренней безопасности министерства юстиции, захватив с собой опасное оружие — два чемодана с расшифровками и сводками незаконно прослушанных Киссинджером разговоров, которые вели помощники Никсона и журналисты. Прослушивания телефонных разговоров были, вероятно, незаконными; без сомнения, они были политически взрывоопасны.

Салливан сказал, что Гувер может использовать эти документы, чтобы шантажировать президента Соединенных Штатов, — поразительная, если не невероятная мысль. Глубоко встревоженный Мардиан позвонил в Белый дом. Президент пришел в состояние повышенной боевой готовности.

«П. согласился встретиться с Дж. Эдгаром Гувером завтра, чтобы просить его уйти в отставку», — написал Холдеман в своем дневнике в пятницу 17 сентября. Но позднее в этот же день Никсон спасовал. Он отложил эту встречу и попытался уговорить министра юстиции сказать директору ФБР, чтобы тот ушел со своего поста в день своего семидесятидевятилетия — 1 января 1972 года. Митчелл сказал, что Гувер не подчинится такому приказу ни от кого, кроме президента.

Боясь разговора, Никсон пригласил Гувера на завтрак в Белый дом в 8:30 в понедельник, 20 сентября. Директор держался превосходно. «Он старался показать, что, несмотря на возраст, он все еще физически, интеллектуально и эмоционально способен продолжать работать, — рассказывал Никсон в своих мемуарах. — Я попытался подчеркнуть так мягко и деликатно, как только мог, что, как дальновидный политик, он должен признать, что такие нападки будут нарастать»[497]. Он был чересчур проницателен. Гувер ответил: «Больше всего я хочу увидеть, как вас переизберут в 1972 году. Если вы считаете, что мое пребывание во главе Бюро сокращает ваши шансы на ваше переизбрание, просто скажите мне».

Президент был сражен. «В конце того дня, — записал Холдеман, — он рассказал мне о своем весьма неофициальном завтраке с Дж. Эдгаром Гувером. Он сказал, что на этот раз «ничего не выйдет». Гувер не проглотил наживку и, очевидно, собирается остаться. Он считает, что для президента будет гораздо лучше, если он так поступит. А затем он уйдет в какой-то момент в будущем, когда президент сочтет, что это политически необходимо».

Десять дней спустя Гувер уволил Билла Салливана и удалил его из его кабинета в ФБР — решение, основанное на его мнении, что Салливан потерял рассудок. Даже подчиненные, верные Салливану, были склонны согласиться с этой оценкой. «Возможно, у него был нервный срыв, — написал Рей Уоннал — высокопоставленный сотрудник ФБР, который знал Салливана с 1947 году, — который, вероятно, был вызван навязчивой идеей стать директором ФБР»[498].

В тот день, когда его выгнали, Салливан тщетно пытался сберечь свои бумаги, включая копию злопыхательского письма, которое он когда-то послал Мартину Лютеру Кингу, среди других потенциально обличающих документов. В коридоре он наткнулся на человека, которого Гувер выбрал ему на замену. Им был высокий, обходительный тридцатилетний ветеран службы в ФБР по имени Марк Фельт, который безуспешно искал копии сводок прослушанных телефонных разговоров, которые украл Салливан. Он был убежден, что Салливан стал предателем, пытавшимся пробиться к власти, «играя на паранойе и политических навязчивых идеях администрации Никсона»[499].

Фельт назвал Салливана иудой. Дело чуть не дошло до драки. В гневе Салливан покинул Бюро в последний раз.

Фельт отправился в святая святых ФБР, чтобы сообщить директору о произошедшей перебранке. Гувер выслушал, покачал печально головой и уставился в окно. Он давно боялся предательства изнутри. «Было несколько человек, которые могли разрушить все, что я построил за эти годы»[500], — написал он. Теперь впервые Фельт видел Гувера таким, каким он был, — изолированным стариком, одиноким на своей вершине, уже не купающимся в лести и страшащимся за свое будущее.

Битва за ФБР усилилась. Судьба Гувера стала предметом яростных дебатов в Овальном кабинете на протяжении октября.

Митчелл. Эти пленки с записями разговоров[501], эти сводки и так далее по тому расследованию у нас, они в сейфе Мардиана; мы прослушивали телефонные разговоры сотрудников Киссинджера, журналистов и так далее…

Эрлихман. Все копии, сделанные ФБР, у нас.

Митчелл. Гувер перерыл все, пытаясь добраться до них… Не следует ли вынуть их из сейфа Мардиана, пока Гувер не взорвал сейф?..

Эрлихман. Гувер чувствует себя очень неуверенно, не имея у себя копий тех бумаг, потому что это дает ему, разумеется, рычаг для достижения цели с Митчеллом и вами — и потому что они незаконны… Его агенты расспрашивают людей в городе, пытаясь выяснить, где они…

Президент Никсон. У него даже нет своих копий этих бумаг?

Эрлихман. Нет, они у нас. Салливан украл их и передал Мардиану.

Митчелл. …Гувер не придет и не станет говорить со мной об этом. Просто он разослал повсюду своих гестаповцев… Я хочу сказать вам, что должен выложить ему все начистоту, а это может привести к конфронтации… Я не знаю, как к этому приступить: то ли пересмотреть вопрос ухода господина Гувера, то ли решить вопрос быстро и радикально…

Президент Никсон. Мое мнение — он должен уйти в отставку, пока занимает руководящий пост, до того как вопрос о нем станет предметом разногласий… Самое худшее во всем этом то, что он слишком стар.

Митчелл. Он на самом деле дряхлеет.

Президент Никсон. Ему следовало бы уйти по-быстрому. Сейчас, возможно, я немного сомневаюсь, не знаю. Быть может, я мог бы его просто вызвать к себе и уговорить подать в отставку.

Митчелл. Так мне вступать в конфронтацию?

Президент Никсон. Если он уйдет, то это должно произойти по его собственному желанию. Этим мы и занимаемся. И поэтому тут такая проблема… Полагаю, он останется, пока ему не исполнится сто лет. Я думаю, ему это нравится… Ему это нравится.

Митчелл. Он будет оставаться, пока его там не похоронят.

Холдеман, Эрлихман, Митчелл и Дин — все они подталкивали президента к тому, чтобы тот выгнал старика.

Никсон подошел к самому опасному моменту своего пребывания на посту президента. Он не мог позволить себе потерять верность Гувера. Что мог сделать директор ФБР, чтобы удержаться у власти? Маячил намек на шантаж.

«Мы должны избежать ситуации, при которой он может уйти со скандалом, — сказал Никсон. — Мы можем оказаться в ситуации, когда с нами будет человек, который разрушит храм вместе с собой и со мной»[502].

Мысль о том, что Гувер может свалить правительство Соединенных Штатов, была экстраординарной. Она изводила президента. «Я хочу сказать, что он считает себя патриотом, но сейчас он видит себя глазами Маккарти», — сказал Никсон. Попытается ли он свалить столпы национальной безопасности, как это сделал сенатор Маккарти?

Потом его осенило. Почему бы не вернуть Салливана?

Эрлихману понравилась эта идея.

— Салливан был тем человеком, который исполнял все ваши указания по поводу секретного прослушивания телефонных разговоров[503], — напомнил он президенту.

Президент Никсон. А он не пошлет нас?

Эрлихман. Это зависит от того, как с ним обращаться…

Президент Никсон. Мы можем что-нибудь для него сделать? Думаю, надо бы.

Эрлихман. Он, разумеется, хочет реабилитации. Его фактически выгнали, а он хочет получить право уйти в отставку с почетом и так далее. Думаю, если вы сделаете что-нибудь для Салливана, Гувер оскорбится. Сейчас это должно быть частью договоренности…

Президент Никсон. С ним будет чертовски непросто… Эрлихман. Мы могли бы использовать его… Он кладезь информации и мог бы заниматься разведкой любого рода и другой работой.

Время от времени Никсон возвращался к мысли о том, чтобы сделать Салливана директором ФБР. «Мы должны иметь профессионала на этом чертовом месте, — однажды пробормотал он. — Салливан наш человек»[504].

«Это убило бы его»

От Салливана в дом Гувера пришла пылкая обличительная речь в тот день, когда в Белом доме начались дебаты по поводу будущего директора ФБР. Она читалась как гибрид письма о разрыве отношений с предсмертной запиской. «Этот полный разрыв с Вами стал для меня поистине мучительным», — писал он. Но он считал своим долгом сказать, что «вред, который Вы приносите Бюро и его работе, все это и вызвал».

Он изложил свои обвинения в двадцати семи пронумерованных параграфах, словно перечислял пункты уголовного обвинительного акта. Некоторые из них касались расовых предрассудков Гувера; ряды агентов ФБР оставались на 99,4 процента «белыми» (и на 100 процентов это были мужчины). Другие касались использования Гувером финансовых средств Бюро для украшения его дома и жизни, третьи — вреда, который он нанес американской разведке, оборвав связи с ЦРУ; четвертые обвинения были близки к обвинению в предательстве.

«Вы отменили наши главные программы, предназначенные для идентификации и нейтрализации врага, — писал он, ссылаясь на COINTELPRO и несанкционированные действия ФБР в отношении посольств иностранных государств. — Вы знаете, что огромное число нелегальных агентов действует только на Восточном побережье. На данный момент, когда я покидаю ФБР навсегда, мы не установили личности ни одного из них. Эти нелегальные агенты, как Вам известно, занимаются помимо всего прочего добыванием секретов нашей обороны на случай военного нападения, так что наша оборона не будет стоить ровным счетом ничего. Господин Гувер, о чем Вы думаете? Вы способны обдумать все это? Неужели Вы не понимаете, что мы предаем наше правительство и народ?»

Сильнее всего Салливан ударил по культу личности Гувера: «Как Вам известно, Вы стали легендой еще при Вашей жизни и Вас окружают мифы о невероятной власти, — писал он. — Мы делали все возможное, чтобы создать Вашу легенду. Мы избегали всего, что могло побеспокоить Вас, и позволяли поступать в Ваш кабинет только той информации, которую Вы хотели слышать… Все это было частью игры, но это была беспощадная игра, которая не закончилась добром. Мы делали все, чтобы Вы потеряли связь с реальным миром, и это не могло не повлиять на Ваши решения по мере того, как шли годы». Он закончил призывом: «Я предлагаю Вам тихо уйти в отставку для Вашего же собственного блага, блага Бюро, разведки и обеспечения правопорядка». Салливан сообщил суть своего письма друзьям в Белом доме и горстке репортеров и обозревателей. По приемным и отделам новостей в Вашингтоне полетели слухи: в ФБР зреет дворцовый переворот. Скипетр ускользает из рук Гувера.

«По мере того как политические нападки на него множились и становились все более резкими и несправедливыми, — писал Марк Фельт, — Гувер испытывал одиночество и страх того, что дело всей его жизни рушится»[505].

Президент медленно вытеснял Гувера из Белого дома. Последнее «ура» прозвучало в конце 1971 года: приглашение в поместье Никсона в Кей-Бискейне, штат Флорида, на рождественскую неделю и пирог в честь 77-го дня рождения Гувера на «Борту номер 1» (обозначение специально оснащенного самолета президента США. — Пер.) во время возвращения в Вашингтон в канун Нового года. Но после этого в течение последующих четырех месяцев протоколы Белого дома регистрируют между Никсоном и Гувером только три телефонных звонка, длившиеся в общей сложности восемь минут. Наступила тишина.

Последний разговор с Гувером, который кто-то из ФБР записал для потомков, произошел 6 апреля 1972 года. Рей Уоннал, который провел тридцать лет, охотясь для Гувера за коммунистами, пошел в кабинет директора, чтобы получить повышение. Гувер начал жалобную тираду, вопль боли. «Этот сукин сын Салливан обманул меня, — сказал он. — Он совершенно одурачил меня. Я относился к нему как к сыну, а он предал меня»[506]. Его горестные стенания длились полчаса, а потом он попрощался.

Часть четвертая. Война с террором

«Устройте облаву на преступников». Президент Буш в штаб-квартире ФБР после терактов 11 сентября 2001 года

Глава 35. Заговорщики

2 мая 1972 года в предрассветной тьме Дж. Эдгар Гувер умер во сне. Целый день шел дождь, когда его закрытый гроб лежал на черном катафалке в круглом зале с куполообразным потолком в Капитолии Соединенных Штатов. Он был похоронен на расстоянии полумили от того места, где родился, рядом со своими родителями. Сорок лет спустя мифы и легенды все еще живы.

«О, он умер вовремя, не так ли? — сказал Никсон. — Черт побери, его убила бы потеря его должности. Это убило бы его»[507].

Через несколько минут после того, как гроб с телом Гувера покинул Капитолий, исполняющий обязанности министра юстиции Ричард Кляйндинст позвонил своему самому верному помощнику в министерстве юстиции Л. Патрику Грею.

— Пэт, я собираюсь назначить вас исполняющим обязанности директора ФБР, — сказал он[508].

— Да вы, должно быть, шутите, — ответил Грей.

Грею было 55 лет, и он никогда не обладал властью большей, чем командир подводной лодки. И он по-прежнему выглядел как моряк. Это был мужчина с крупной головой и выступающей челюстью, прямолинейный сторонник Никсона. Он знал президента на протяжении четверти века и относился к нему с благоговением. У него было одно достоинство: он сделал бы все, что попросил бы Никсон. Теперь президент вручал ему наследство Гувера.

Испытывая благоговейный страх, Грей приехал в Белый дом после похорон Гувера 4 мая. Никсон дал ему разумный совет. «Никогда, никогда не считайте кого-либо своим другом, — сказал президент. — Никогда, никогда, никогда… Вы должны быть заговорщиком. Вы должны быть абсолютно безжалостным. Вы должны казаться милым человеком. Но внутри вы должны быть крепки как сталь. Так, поверьте мне, следует руководить Федеральным бюро расследований»[509].

Грею не хватало «стальных» качеств. Он был покладистым человеком. Он испытывал огромную неуверенность в том, как взять в свои руки руководство ФБР. Он боялся, что в нем будут видеть «человека, севшего не в свои сани, который прикладывает все усилия к тому, чтобы выпихнуть Гувера на страницы истории и изменить ФБР по своему образу и подобию»[510], — написал он в посмертно опубликованных мемуарах. Он мало знал о Бюро. Он ничего не понимал в его традициях и обычаях. Он не понимал поведения высших руководителей Бюро. Он написал, что ему пришлось узнать, что «они лгали друг другу и надували друг друга, как только могли»[511].

Так начался мрачный период в истории ФБР. В течение месяцев совместное поведение Пэта Грея, его нового заместителя Марка Фельта и начальника его разведки Эда Миллера довело здание, построенное Гувером, почти до обрушения.

«Когда Гувер умер, — грустно вспоминал Миллер, — мы были совершенно потерянными»[512].

«Щекотливый вопрос о президентской власти»

Никсон позвонил в Бюро 15 мая 1972 года после того, как губернатор Алабамы, расист Джордж Уоллес, получивший почти 10 миллионов голосов избирателей на президентских выборах 1968 года, был серьезно ранен в предвыборной поездке по стране обманутым вооруженным человеком.

На звонок президента ответил Марк Фельт.

— Нападавший Бремер находится в хорошей физической форме, — доложил Фельт. — Он получил несколько порезов и синяков и…

— Отлично! — одобрил Никсон. — Надеюсь, они отделали его чуть больше, чем только это.

Фельт рассмеялся.

— Во всяком случае, его осмотрел психиатр, — сказал он и добавил: — У этого парня проблемы с головой.

Никсон хотел, чтобы была понятна одна вещь.

— Мы должны иметь гарантию, что нам больше не придется пройти через то, через что мы уже прошли, — убийство Кеннеди, а там мы на самом деле не довели дело до конца. Вы в курсе? — втолковывал он свою мысль. — Помните, что этим сейчас занимается ФБР, они за это отвечают, и я не хочу никаких просчетов. Ясно?

— Об этом не может быть и речи, — твердо ответил Фельт. — Здесь всем командуете вы.

Никсону понравился ответ.

— Правильно, — сказал он. — Отлично. Мы признательны вам за помощь. Благодарю вас.

Разговор закончился.

— Да, господин президент, — сказал Фельт, — до свидания.

Больше они не разговаривали друг с другом.

Фельт занимал в штаб-квартире руководящую должность гораздо дольше, чем ожидал. Грей отправился в поездку по Америке с целью посетить все пятьдесят девять местных отделений ФБР и познакомиться со всеми их руководителями — специальными агентами. Исполняющий обязанности директора находился в дороге так часто, что агенты в штаб-квартире начали называть его «трехдневный Грей». В пятницу, 17 июня, он заселился в фешенебельную гостиницу «Ньюпортер» на юге Лос-Анджелеса, как это сделали Джон Митчелл, теперь начальник CREEP — Комитета по переизбранию президента, и доверенный помощник Митчелла Роберт Мардиан — бывший начальник отдела внутренней безопасности министерства юстиции.

Те выходные в Вашингтоне оказались богатыми на бурные события. Полиция округа Колумбия арестовала пять человек в штабе Демократического национального комитета в Уотергейтском офисном комплексе. Среди них был Джеймс Маккорд — бывший агент ФБР и офицер ЦРУ, теперь возглавляющий службу безопасности CREEP. У этих людей имелись орудия для взлома, электронные устройства и приспособление, которое полицейские сочли бомбой, замаскированной под датчик дыма. Это было замысловатое устройство для электронного подслушивания. У подозреваемых имелись при себе новенькие хрустящие стодолларовые купюры и ключи от номеров отеля «Уотергейт» в карманах. Их руководителями были Гордон Лидди — бывший агент ФБР, консультирующий CREEP, и Э. Говард Хант — бывший офицер ЦРУ, который, как быстро установили в ФБР, работал на президента Соединенных Штатов.

Наблюдатель — специальный агент Дэниэль Бледсоу в воскресное утро, 17 июня, дежурил в отделе тяжких преступлений ФБР, когда получил ночной рапорт о незаконном вторжении. Он узнал имя Лидди, с которым встречался в ФБР десять лет назад. Когда он услышал, что взломщики пойманы с аппаратурой для подслушивания, он немедленно завел дело согласно федеральным законам о прослушивании телефонных разговоров. Около 4 часов дня его секретарь сняла телефонную трубку и сказала ему, что на проводе Белый дом.

— Это агент-инспектор Дэн Бледсоу, — сказал он. — С кем я говорю?

— Вы говорите с Джоном Эрлихманом. Вы знаете, кто я?

— Да. Вы начальник отдела кадров в Белом доме.

— Верно. У меня есть поручение от президента Соединенных Штатов, — сказал Эрлихман. — ФБР должно прекратить расследование незаконного вторжения.

Бледсоу молчал.

— Вы слышали, что я сказал? — прогремел Эрлихман. — Вы намерены прекратить расследование?

— Нет, — ответил Бледсоу. — Согласно Конституции, ФБР обязано начать расследование и выяснить, имело ли место нарушение закона о противоправном перехвате передаваемой информации.

— Вы понимаете, что говорите «нет» президенту Соединенных Штатов?

— Да, — ответил агент ФБР.

— Бледсоу, ваша карьера кончена, — сказал Эрлихман и повесил трубку.

Бледсоу позвонил Марку Фельту домой и передал ему этот разговор. «Он засмеялся, потому что знал этих людей. Находясь на высокой должности, он знал, что происходит в Белом доме. Он просто рассмеялся»[513].

Из телефонного звонка от Фельта утром в понедельник, 19 июня, Грей узнал, что расследование ФБР уотергейтского вторжения может впутать Белый дом в историю. Исполняющий обязанности директора полетел назад в Вашингтон и созвал в штаб-квартире свое первое официальное совещание по поводу незаконного вторжения, имевшего места в 16:00 в среду, 21 июня.

Марк Фельт сидел за столом вместе с Робертом Г. Кункелем — специальным агентом, руководившим вашингтонским отделением ФБР, и Чарльзом У. Бейтсом — начальником отдела уголовных расследований ФБР. Бейтс описал это и многие другие совещания по уотергейтскому вопросу в текущей служебной записке. Он писал: «Было решено, что это вопрос чрезвычайной важности, что на кон поставлена репутация ФБР, что расследование должно быть совершенно беспристрастным, тщательным и полным»[514]. Грей проинструктировал своих людей, что на всех допросах, проводимых Федеральным бюро расследований, будет сидеть советник президента Джон Дин. Грей тайно планировал держать Дина в курсе каждого шага ФБР, ежедневно передавая ему сводки хода расследования ФБР и допросов.

На следующий день агенты ФБР допрашивали Чарльза У. Колсона — советника президента по особым делам, рядом с которым сидел Дин. Колсон заметил, что у уотергейтского взломщика Говарда Ханта в кабинете в Белом доме есть сейф. Дин инстинктивно солгал ФБР. «Сейф? Какой сейф? Не знаю ни о каком сейфе». Когда они ушли, он открыл его и увидел внутри две бобины с записями. Это было доказательство грязных штучек, которые «Водопроводчики» проделывали для президента. Он начал думать, как спрятать их от ФБР.

Вскоре после 10 часов утра 23 июня президент Никсон принял план, как избежать расследования. «ФБР не находится под контролем, потому что Грей не знает, как их контролировать»[515], — сказал Холдеман президенту. Они договорились, что недавно назначенные заместитель директора Центрального разведывательного управления генерал-лейтенант Вернон Уолтерс, как давний закадычный друг Никсона, скажет Грею, что нужно «сдать назад». Он поднимет флаг национальной безопасности и секретности. Грей и Фельт сделают так, как им будет велено, уверенно предсказывал Холдеман. «Фельт хочет сотрудничать, потому что он честолюбив, — сказал он. — А это отлично подойдет, потому что агенты ФБР, которые занимаются этим делом, на данный момент понимают, что это такое. Это ЦРУ».

Никсону понравилась эта идея. «Хорошо! — сказал он. — Играй жестко. Они так играют, и мы так будем».

Уолтерс был в кабинете у Грея в 14:30. Расследование, как он сказал Грею, может вторгнуться во владения ЦРУ. Грей вызвал Чарльза Бейтса, как только Уолтерс покинул его кабинет, и сказал, что дело следует прекратить. Бейтс возражал. «Я снова сказал ему, что, по моему мнению, у ФБР нет другого выбора, кроме как продолжать наше всестороннее расследование и выявить все подробности»[516].

Грей мучился, пока 28 июня в 18:30 не получил срочный вызов в Белый дом. В кабинете Джона Эрлихмана Джон Дин вручил Грею два белых конверта — документы, которые он взял из сейфа Ханта.

— Они никогда не должны выплыть на свет божий, — сказал он Грею[517].

— Тогда зачем отдавать их мне?

— Потому что они настолько взрывоопасны с политической точки зрения, что их существование нельзя даже признавать, — сказал Дин. — Я должен иметь возможность сказать, что передал все документы Ханта в ФБР. Это я и делаю.

У Грея в кабинете стояла красная корзина для мусора со встроенным мешком для уничтожения секретных документов. Но он не знал, что такое мешок для уничтожения секретных документов. Шесть месяцев спустя он сжег эти документы в мусорном ведре на заднем дворе.

«Без сомнения, — говорилось позже во внутреннем рапорте ФБР, — господин Грей принимал плачевные решения исторического масштаба»[518].

«Нет запрещенных приемов»

Белый дом и ФБР пережили еще один кризис в то лето. Никсон издал приказ усилить войну с террористами в США. Но Бюро утратило лицензию на использование своего самого мощного оружия в этой борьбе.

Верховый суд запретил несанкционированное прослушивание телефонных разговоров американских граждан единогласным решением 19 июня 1972 года — в понедельник после уотергейтского вторжения.

Главным в деле был анархист с безумным взглядом, чье имя значилось в списке ФБР самых разыскиваемых преступников. Пан Пламондон — министр обороны «Белых пантер», партийная платформа которых имела формулировку «секс, наркотики и рок-н-ролл», — был обвинен в установлении бомбы на вербовочном пункте ЦРУ рядом с Мичиганским университетом в Энн-Арборе. Его адвокаты справедливо заподозрили, что телефонные разговоры Пламондона прослушивались. Федеральный судья представил стандартное ходатайство о раскрытии правительственных улик. Министерство юстиции Никсона отказалось выполнить требование. Юристы президента утверждали, что главнокомандующий имел неотъемлемое и неоспоримое право прослушивать телефонные разговоры по своему желанию.

Правительство проиграло. Федеральный апелляционный суд вынес постановление, что даже президент должен соблюдать Четвертую поправку — параграф Билля о правах, защищающий американцев от несанкционированных обысков и арестов.

Верховный суд никогда не одобрял несанкционированного прослушивания телефонных разговоров в Соединенных Штатах. Большинство операций ФБР по скрытому наблюдению выполнялось с 1939 года в нарушение постановления суда — по распоряжению президентов и министров юстиции, но иногда и по приказу Гувера и его подчиненных. С той поры технологии электронного прослушивания выросли в геометрической прогрессии. При Никсоне тысячи американцев были объектами правительственной шпионской службы.

Роберт Мардиан — начальник службы внутренней безопасности Никсона — представлял правительство на прениях в Верховном суде. Судья Байрон Уайт напрямик спросил его: если «президент решит, что нужно прослушивать телефон Джона Доу (имя, используемое для обозначения анонимного персонажа. — Пер.)», то «может ли Джон Доу что-то с этим поделать?»[519]. Мардиан сказал: «Президент Соединенных Штатов может санкционировать электронное наблюдение, и в таких случаях оно законно».

Судья Льюис Пауэлл, недавно назначенный президентом Никсоном, записал единогласное решение, отвергающее этот довод. «Рассматриваемый нами случай очень важен для народа нашей страны и его правительства, — написал он. — Он касается щекотливого вопроса о президентской власти, осуществляемой через министра юстиции, в отношении санкций на электронное наблюдение в делах, касающихся внутренней безопасности, без предварительного одобрения суда. Следовавшие один за другим президенты на протяжении более четверти века давали разрешение на такое наблюдение в различной степени без руководства со стороны конгресса или авторитетного решения суда».

Теперь эта власть была лишена содержания.

«И хотя какое-то дополнительное бремя будет возложено на министра юстиции, это неудобство оправдано в свободном обществе для защиты конституционных ценностей, — постановил суд. — Далеко не малое значение будет иметь общее заверение общественности в том, что беспорядочное прослушивание телефонных разговоров и тайное наблюдение с помощью электронных средств законопослушных граждан не может иметь место».

Суд постановил, что правительство может прослушивать телефонные разговоры «иностранных держав и их агентов» — например, советских шпионов, но не американских граждан. И не без ордера.

В то утро, когда Верховный суд выпустил свое постановление, в ФБР по крайней мере по шести каналам шло прослушивание телефонных разговоров «уэзерменов» и «Черных пантер». Оно должно было немедленно прекратиться.

Бюро ответило тем, что возобновило несанкционированные действия.

В середине сентября 1972 года Грей созвал со всех уголков страны агентов руководящего уровня. Президент Никсон распорядился, чтобы ФБР вместе с Пентагоном, Госдепартаментом, ЦРУ и Агентством национальной безопасности составило национальный контртеррористический план.

Десятью днями ранее мир был потрясен убийствами на Олимпийских играх 1972 года в Мюнхене, совершенными боевиками организации «Черный сентябрь». Погибли одиннадцать израильских спортсменов (и восемь палестинских террористов) — большинство из них после неумелой спасательной операции западногерманской полиции. Проблему контртерроризма президент Никсон обсуждал со своим советником по национальной безопасности Генри Киссинджером и послом в ООН Джорджем Х. У. Бушем. Его личный секретарь Розмари Вудс сказала президенту о пророчествах известного медиума по имени Жанна Диксон: ясновидящая предсказала нападение палестинцев на еврейские цели — Ицхака Рабина, тогдашнего посла Израиля в США.

«Они похитят кого-нибудь. Они могут застрелить кого-нибудь, — сказал Никсон Киссинджеру 21 сентября, цитируя «эту прорицательницу Жанну Диксон» как источник своих страхов. — У нас должен быть план. Что, если они похитят Рабина, Генри и потребуют, чтобы мы освободили из тюрем всех там сидящих чернокожих в США; мы не сделаем этого, и они убьют его… Что, ради всего святого, нам делать? — вопрошал Никсон. — У нас должны быть планы на непредвиденный случай угона самолета, похищения людей — да на все случаи жизни!»[520]

25 сентября Никсон издал секретную директиву, запустившую тотальную контртеррористическую кампанию. В результате появился Комитет по терроризму кабинета министров — первая полномасштабная попытка американского правительства ответить на угрозу. В полном составе комитет собрался на заседание один раз, и только один.

«Все на том заседании умыли руки, как Понтий Пилат, и сказали: «Пусть это делает ФБР»[521], — рассказывал Грей. Больше никто не хотел брать на себя ответственность.

Грей сказал Марку Фельту и Эду Миллеру — начальнику разведки, что «он решил вновь санкционировать тайные проникновения в помещения, — сказал Миллер. — Ну, я думал, что это действительно хорошо»[522].

Первые объекты подверглись незаконным вторжениям в октябре 1972 года. Бюро проводило облавы на группы американских палестинцев по всей территории США. В Далласе агенты ФБР совершили кражу досье членов организации под названием Арабская лига образования, похитили список ее членов из сейфа, установили личности руководителей организации, постучались в их двери и выдворили их из страны. Годы спустя Грей написал, что незаконные вторжения и кражи со взломом были «явно незаконными». Но он полагал, что выполняет приказы президента.

Несанкционированные действия ФБР против друзей и семей двадцати шести «уэзерменов»-подпольщиков начались в тот же месяц чуть позже. Грей ужаснулся, узнав, что ни один из беглецов не был пойман, несмотря на общенациональные поиски, которые продолжались почти три года.

Он приказал «преследовать их до изнеможения»[523], и это была команда подводника. «Нет запрещенных приемов»[524], — написал он Фельту. По крайней мере семь краж со взломом были осуществлены Группой 47 — секретным подразделением, базировавшимся в нью-йоркском офисе ФБР. Под командованием Джона Кирни эта группа провела по меньшей мере восемьсот несанкционированных операций начиная с 1950-х годов.

Ни одно незаконное вторжение ни разу не принесло ни одной улики, приведшей к аресту хотя бы одного «уэзермена»-подпольщика. Но со временем они привели к федеральному расследованию большой коллегии присяжных в отношении руководства ФБР.

«Я знал, что кто-то сломается»

15 сентября 1972 года ветеранам ФБР Лидди и Маккорду были предъявлены обвинения, равно как и пяти другим уотергейтским взломщикам, в прослушивании разговоров штаб-квартиры Демократической партии. Но на том обвинения и закончились. Уотергейтское дело наткнулось на каменную стену.

Фельт и близкие к нему люди в ФБР приняли решение бороться с обструкцией юстиции. У них были как личные, так и профессиональные мотивы. Они действовали интуитивно с целью убрать препятствия на пути расследований ФБР. Они знали, что заговор и прикрытие были срежиссированы в Белом доме. Их глубоко возмущал тот факт, что президент поставил Пэта Грея — человека, которого они считали политической «шестеркой», во главе ФБР.

«Это всех нас сильно задело»[525], — сказал Чарльз Больц — начальник отдела финансовой отчетности и противодействия мошенничеству. Фельт был законным наследником Гувера. «Фельт был тем человеком, на котором директор остановил бы свой выбор. Но директор умер. И Марк Фельт должен был бы занять его место. Это-то и заставило его действовать. Он собирался выяснить, что там происходит. И — надо же — он сделал это».

Фельт и его союзники начали организовывать утечку секретов Уотергейтского дела за несколько недель до президентских выборов в ноябре 1972 года. Фельт стал знаменит тридцать три года спустя, когда признался, что это он — Глубокая Глотка — источник ФБР, который помог «Вашингтон пост» подтвердить факты для ее сенсационных репортажей по ходу расследования Уотергейтского дела. Но он был не единственным.

Записи первого документального интервью Фельта с Бобом Вудвардом из «Пост» теперь стали достоянием общественности. «Есть способ развязать уотергейтский узел, — сказал он Вудварду 9 октября 1972 года. — Процесс вышел из-под контроля»[526]. Политическая война против врагов президента вышла из-под контроля. Грей знал. И министр юстиции / руководитель CREEP Джон Митчелл знал. Если знал Митчелл, то и президент знал. И если бы факты вышли на свет божий, они «погубили бы… я хочу сказать, погубили бы» Ричарда Никсона.

Фельт удостоверился в том, что эти факты вскрылись в ходе обмена информацией с четырьмя доверенными сотрудниками ФБР. Боб Кункель и Чарльз Бейтс стояли вместе с Фельтом во главе Уотергейтского расследования. Кункель руководил Вашингтонским отделением ФБР и ежедневно информировал Фельта. Бейтс вел текущую хронологию, которая отражала ход расследования дела. Дик Лонг и Чарльз Нузум — соответственно начальник и главный агент отдела «беловоротничковой преступности» — были мастерами идти по следу уотергейтских документов. Бейтс и Лонг рассказали нескольким доверенным агентам-коллегам о том, что они сделали и почему. Начали распространяться слухи.

«Они обычно встречались в конце дня и обсуждали то, что случилось, как им было известно, по ходу расследования, — сказал Пол Дейли, сотрудник ФБР, работавший в отделе разведки. — Они принимали решение — сознательное решение — сообщить информацию в газеты. Они делали это, потому что Белый дом препятствовал расследованию. И они организовывали утечку информации, потому что это давало импульс продолжению расследования»[527].

Так рядовые агенты ФБР превращали секреты в информацию, а руководители ФБР доносили ее до репортеров, прокуроров, федерального Большого жюри и общественности. Это было начало конца президентских полномочий Ричарда Никсона. Без ФБР репортеры проиграли бы. «Вашингтон пост» и журнал «Тайм» первыми предположили, что в Уотергейтском деле существует сложное переплетение интересов. Вскоре к ним присоединились «Нью-Йорк таймс» и «Лос-Анджелес таймс». Не все их статьи были точны. Но факты, изложенные в них, взятые вместе, в общих чертах описывали ряд заговоров Белого дома с целью низвергнуть политических врагов президента, обвинив их в шпионаже и вредительстве.

Ричард Никсон, переизбрание которого было неизбежным, обратил на это внимание. «Я знал, что кто-нибудь сломается», — с горечью сказал Никсон после того, как в прессе появились первые разоблачительные истории. Десять дней спустя после первой большой утечки информации он уже наверняка знал, каков ее главный источник.

«Мы знаем, какая информация просочилась и кто организовал ее утечку»[528], — сказал Холдеман президенту 19 октября.

Президент Никсон. Это кто-то в ФБР?

Холдеман. Да, сэр… Из его руководства.

Президент Никсон. Кто-то из окружения Грея?

Холдеман. Марк Фельт.

Президент Никсон. А какого черта ему это нужно?

Холдеман. Трудно сказать. И опять же — об этом ничего нельзя говорить, потому что мы навредим нашему источнику…[529] Митчелл единственный, кто знает это. А он считает, что нам следует — нам лучше ничего не предпринимать, потому что…

Президент Никсон. Ничего не предпринимать? Никогда!

Холдеман. Если мы предпримем что-то против него, он выложит все. Он знает все, что может быть известно ФБР.

Президент Никсон. Конечно.

Холдеман. У него есть доступ абсолютно ко всему… Грей напуган до смерти. Мы должны предупредить его…

Президент Никсон. Что бы вы сделали с Фельтом?.. Господи! Вы знаете, что я бы сделал с ним? Ублюдок!

Президент и ФБР теперь оказались вовлеченными в необъявленную войну. Министр юстиции Кляйндинст, следуя приказам из Белого дома, пять раз говорил Грею, чтобы тот уволил Фельта. Исполняющий обязанности директора не смог набраться смелости и сделать это, так как Фельт был более влиятельным человеком. Возможно, он не знал «все, что может быть известно ФБР», но он и его главные следователи знали больше, чем кто-либо другой за пределами Белого дома. Их знание давало им власть выступить против самого президента.

«Изменники»

Грей серьезно заболел вскоре после переизбрания Никсона при резком изменении в распределении голосов между партиями 7 ноября 1972 года. Он попал в больницу, расположенную рядом с его домом в Стоунингтоне (штат Коннектикут), и перенес операцию на брюшной полости. Врач выписал его 3 декабря, но велел ему оставаться дома до Нового года. Марк Фельт руководил ФБР во время двухмесячного отсутствия Грея в штаб-квартире.

Будучи все еще исполняющим обязанности директора, Грей не знал, планирует ли Никсон просить сенат утвердить его в этой должности, как того требовал закон. Он не знал, доверяет ли ему Никсон. Вскоре у него появилась причина удивляться, почему он вообще доверял Никсону.

Ведомый Джоном Эрлихманом, он вошел в Овальный кабинет во второй раз в своей жизни в 9:09 16 февраля 1973 года. Никсон сразу же приступил к делу: слушания в сенате по вопросу о его номинации представляли собой потенциальную конфронтацию по вопросу полномочий президента вести секретные разведывательные операции.

— Вероятно, они спросят вас о таких вещах, как: известно ли вам о каких-либо других делах ФБР? Вы занимались прослушиванием этих внутренних телефонных разговоров? — начал Никсон[530].

— Я бы сказал: «Да, нам приходится делать это… Что вы хотите, чтобы мы делали в этом отношении? Вы хотите позволить, чтобы в людей стреляли?

У Грея потемнело в глазах.

— Терроризм, — сказал президент, — похищение — другой вопрос. И этим надо заниматься. И иногда это требует прослушивания телефонных разговоров… Нам нельзя отказывать в использовании этого оружия. То, что мы прослушиваем телефонные разговоры многих политических группировок, — чепуха.

Грей оставался безмолвным.

Президент тут же обратился к Уотергейту.

— Будет во вред или на пользу, если вы пойдете туда и вас там размажут по стенке, задавая вопросы об этом? — спросил Ник сон.

К Грею вернулась способность рассуждать спокойно.

— Господин президент, я тот, кто может лучше всех урегулировать этот вопрос, — уверенно сказал он. — Я последовательно занимался им с самого начала… Полагаю, администрация провела превосходную работу в этом направлении.

Это было пустое хвастовство, и Никсон знал это.

— Вы не имели возможности сделать что-либо до настоящего момента в отношении утечек информации — или имели? — сказал Никсон. — Мы выяснили, что ноги у этой истории растут из Бюро.

— Что ж, я полностью готов поверить этому, господин президент, — согласился Грей.

— Как насчет Фельта? — многозначительно спросил Никсон.

— Будет очень-очень трудно поставить Фельта в такое положение, пока обвинение неясно, — сказал Никсон. — Такие вещи не просачивались в прессу, когда в ФБР был Гувер. Мне неизвестно ни одного случая утечки информации, когда там был Гувер. В этом кабинете я мог говорить с ним обо всем на свете. Причина этого не в том, что они любили его, — они его боялись. Они должны бояться человека, стоящего во главе… Вы должны вести себя именно так. Вы должны быть жестоким, не идущим на компромиссы и уважаемым… Я могу понять утечки информации из ЦРУ — там эти чертовы разгильдяи. Но если утечки идут из Бюро, то тогда всю эту лавочку нужно прикрыть!

Теперь Никсон брызгал слюной и кипел от злости.

— Вы должны делать это так, как они делали во время войны. Во время Второй мировой войны немцы — если они проходили по городу и какой-нибудь снайпер убивал их солдата, они выстраивали всех жителей города и говорили: если вы не скажете, кто сделал это, все будут расстреляны. Я думаю, что так и надо поступить. Я хочу сказать, что не думаю, что вы сможете остаться там господином Добряком.

— Я и не был им, — запротестовал Грей. — Эти ребята знают, что не могут лгать мне, как они лгали Гуверу.

Никсон стал властным.

— Если честно, я говорю о высочайшей дисциплине, когда речь идет о том, что может оказаться серьезным политическим вопросом, — сказал он. — Давайте предположим, что существует утечка информации определенному представителю прессы. Нужно иметь связи там, где ты выходишь и делаешь что-то и отрицаешь все на кипе Библий.

— Верно, — согласился Грей. — Я понимаю.

— У меня больше никого нет, — сказал Никсон. — Я не могу нанять какого-нибудь придурка со стороны. Были времена, — его гнев переливался через край, — и… и… и… Линдон Джонсон сказал мне то же самое — когда я ощущал, что единственный человек в этом чертовом правительстве, который стоит рядом со мной, — это Эдгар Гувер… Он бы из кожи вылез вон, если бы увидел, что что-то идет не так, кто-то демонстрирует нам свое презрение… Все, что вам нужно делать, — это делать как Гувер.

По рассказу Грея, президент повернулся к Эрлихману, который слегка кивнул, словно хотел сказать: «Продолжайте». Казалось, Никсон сбросил напряжение и вернулся к своему сценарию.

— Я полагаю, что это будет убойное утверждение, — сказал он. — Вы должны быть готовы принять огонь на себя. Но если вы все же пройдете через это, помните, что вы, вероятно, проведете на своем посту четыре года, а потом они выбросят вас вон. Так что пойдите и сделайте что-то полезное для страны. — Как вам известно, я никогда не попросил бы директора Бюро делать что-либо неподобающее, — уточнил президент. — Но я, безусловно, собираюсь просить директора Бюро время от времени делать вещи, которые будут защищать безопасность этой страны.

— Нет проблем, — заметил Грей.

— Эта страна, — сказал Никсон, — эта бюрократия — Пэт, вы знаете это — в ней кишмя кишат в лучшем случае — в лучшем случае, Пэт, — нелояльные люди, а в худшем — изменники.

— Изменники, — послушно повторил Грей.

— Мы должны добраться до них, сокрушить их, — потребовал Никсон.

— Да, — согласился Грей, — я это знаю.

— Сделать это можно с вашей помощью. Понимаете?

— Я согласен. С этим нет проблем.

Никсон был удовлетворен. Он выбрал преемника. Теперь все улыбались.

— Как только вы будете утверждены в должности, — сказал президент, — у нас с вами должны установиться такие же отношения, какие были с Гувером.

Глава 36. «Бюро не может продолжать существовать»

3 марта 1973 года обходительный иракец в возрасте до 30 лет, с модными короткими бачками, одетый в расклешенные джинсы, припарковал свой взятый напрокат «плимут-фьюри» и поселился в гостинице «Скайвей», расположенной рядом с международным аэропортом имени Джона Кеннеди в Куинсе, Нью-Йорк.

Этот иракец прибыл в Нью-Йорк восемью неделями раньше. Вскоре после его приезда ФБР получило важную информацию от израильской разведки о том, что он может быть членом жестокой банды под названием «Черный сентябрь», находившейся под началом Ясира Арафата — руководителя Организации освобождения Палестины (ООП). Члены организации «Черный сентябрь» недавно убили американского посла и его заместителя в Судане.

Агент ФБР побеседовал с этим иракцем, который объяснил, что приехал в Соединенные Штаты Америки, чтобы учиться и стать пилотом самолета[531].

Текст беседы был подшит в папку и забыт на какое-то время. Агента нельзя было обвинить в недосмотре. Как учреждение ФБР не умело распознавать террористов. Соединенные Штаты не знали, что такое транснациональный заговор с целью совершения массового убийства людей, со времен террористических нападений после Первой мировой войны.

Утром 4 марта иракец оставил свою машину припаркованной у терминала Эль Аль аэропорта Кеннеди, куда через несколько часов должна была прибыть премьер-министр Израиля Голда Меир. Двое его сообщников припарковали свои машины в центре Манхэттена на Пятой авеню, напротив двух израильских банков.

5 марта лингвисты Агентства национальной безопасности, в котором только что был создан отдел для решения вопросов, связанных с международным терроризмом, начали переводить недавно перехваченное сообщение из иракской миссии в ООН. Это сообщение было послано в Багдад и направлено в ООП. В нем содержался план жестокого убийства.

Когда в АНБ начали читать это сообщение, водитель эвакуатора увез «додж-дарт» 1973 года с угла Сорок третьей улицы и Пятой авеню. На следующее утро с угла Сорок седьмой улицы и Пятой авеню был вывезен «плимут-дастер» 1972 года. На обе машины был прикреплен талон за нарушение правил уличного движения — стоянку в не предназначенном для этого месте. Инспектор компании по сдаче в аренду машин «Олин» приехал на штрафную стоянку, расположенную на пирсе у реки Гудзон, чтобы заявить права на «дарт». Он открыл багажник и застыл в изумлении.

В отделе по расследованию взрывов Нью-Йоркского полицейского департамента раздался звонок. Его лучшие сотрудники помчались на штрафную стоянку. В багажном отделении «дарта», а затем и «дастера» они нашли пластиковые контейнеры, заполненные бензином, емкости с пропаном, бруски пластиковой взрывчатки «Семтекс», капсюли-детонаторы, батарейки и взрыватели. На приборных панелях машин лежали образчики печатной пропаганды организаций «Черный сентябрь» и ООП, завернутые в израильские газеты.

Бомбы должны были взорваться в полдень 4 марта. Если бы они взорвались, они могли бы убить или покалечить много сотен и вселить ужас еще во многие тысячи людей. Но у них оказались одинаковые ошибки в схеме взрывателя.

Полиция наткнулась на первый террористический заговор в войне между арабскими террористами и Соединенными Штатами.

В 18:15 6 марта расследованием этого дела занялось ФБР. В Вашингтоне представители АНБ сообщили Бюро о зашифрованном сообщении в Багдад и предупредили, что третья бомба находится в машине, припаркованной у терминала Эль Аль в аэропорту имени Кеннеди. В тот же вечер ФБР и антитеррористическая группа Нью-Йоркского департамента полиции обнаружили «фьюри» и вскрыли багажник.

Бомба в аэропорту Кеннеди была такая же, что и бомбы, обнаруженные на Манхэттене, вплоть до дефекта в схеме взрывателя, но она была вдвое больше. Если бы она взорвалась, как и планировалось, он произвела бы столб огня высотой и шириной около 50 ярдов и втрое более разрушительную ударную волну, которая разнесла бы терминал Эль Аль и окружающее бетонированное покрытие. Самолеты, находившиеся на высоте сотни ярдов или выше, могли бы оказаться разбросанными в разные стороны.

В ФБР сняли отпечаток пальца с емкости с пропаном, находившейся в «фьюри». Пройдет восемнадцать лет, прежде чем Бюро соотнесет этот отпечаток с изготовителем бомбы.

ФБР потребовался всего лишь день, чтобы выяснить, что все три машины были взяты в аренду иракцем, с которым несколько недель назад беседовал представитель Бюро. ФБР быстро проследило поездки подозреваемого в мотель «Скайвей» рядом с аэропортом имени Кеннеди, где и нашли составные части для изготовления бомб. Сотрудники ФБР обнаружили полученный им из Бейрута банковский перевод на полторы тысячи долларов и проанализировали почерк в договорах, заключенных им в агентстве по сдаче автомобилей напрокат, и в его заявлении о приеме на обучение в авиационной школе в Тетерборо.

Но агенты не заметили липовый паспорт, который тот засунул за кондиционер в «Скайвей»; техник обнаружил его несколько месяцев спустя. И они так и не нашли его сообщников. И по сей день два человека остаются самыми вероятными подозреваемыми в убийстве Иосифа Алона — военно-воздушного атташе Израиля в Вашингтоне. Главный посредник в контактах израильской разведки с Вашингтоном Алон был застрелен у своего дома в Мэриленде четыре месяца спустя. Расследование ФБР этого убийства было безрезультатным, дело остается официально нераскрытым.

15 марта 1973 года в ФБР поняли, что иракец с «фьюри» несет ответственность за все три бомбы. Дело против него носило кодовое название «Три бомбы».

Шесть лет спустя тот же самый человек был остановлен и допрошен пограничной полицией Баварии при его выезде из Германии. У него был фальшивый французский паспорт. В багажнике машины полицейские нашли еще девять паспортов, равно как и 88 фунтов взрывчатки, восемь наборов электронных таймеров и детонаторов и 12 500 американских долларов. Оберточная бумага на взрывчатке была из бейрутской кондитерской, которая была известна как прикрытие для террористов. Подозреваемый был посажен в тюрьму на восемь месяцев и допрошен немецкими и израильскими офицерами разведки. Он так и не раскололся. Немцы депортировали его в Сирию. ФБР об этом не узнало.

Расследование дела «Три бомбы» замерло. Этому делу было уже пятнадцать лет, когда сотрудник ФБР Майк Финнеган возобновил его. В октябре 1990 года он занимался им уже два года, когда получил ключевую информацию. Соединенные Штаты и их союзники находились в состоянии наивысшей боевой готовности в отношении Ирака. Саддам Хусейн вторгся в Кувейт, часы отсчитывали время до американского ответного удара. Информация пришла в виде свежих разведданных от израильтян: подозреваемый иракец был Халид Мохаммед эль-Джессем — высокопоставленный функционер ООП, имевший тесные связи с Багдадом. ФБР разослало предупреждения по всему миру. Это сработало. Подозреваемый по делу «Три бомбы» был задержан в день начала первой войны в Персидском заливе. Он находился в международном аэропорту в Риме по дороге в Тунис, чтобы присутствовать на похоронах близкого коллеги Салаха Халафа — основателя организации «Черный сентябрь», который был убит после того, как выступил против Саддама Хусейна.

В ФБР по-прежнему имелись отпечатки пальцев с бомбы, найденной в «фьюри». Финнеган отправил их итальянской полиции. Они совпали с отпечатками пальцев эль-Джессема. Итальянцы арестовали подозреваемого и после длительных юридических споров передали его ФБР.

5 марта 1993 года, через двадцать лет после того, как был обнаружен заговор «Три бомбы», и спустя неделю после первой террористической атаки на Всемирный торговый центр, этот иракец предстал перед федеральным судом в Бруклине. Суд длился три с половиной дня. Единственным предметом спора для присяжных были отпечатки пальцев. Через три часа они признали его виновным. Судья Джек Б. Вайнштейн дал ему тридцать лет. «Работа ФБР была методичной и тщательной, — сказал судья, когда оглашал приговор. — Его хранилище информации безупречно, а упорство впечатляет». Бюро показало международным террористам, что оно способно «выследить их в любом уголке мира».

В ФБР сменилось поколение сотрудников, прежде чем оно достигло такого уровня работы. Но его возможности как секретной разведывательной службы сначала нужно было уничтожить, а затем возродить.

Уничтожение началось в ту неделю, когда было открыто дело «Три бомбы».

«Опасная игра»

Когда Бюро столкнулось с международным терроризмом, началась борьба за власть, которая сотрясала правительство Соединенных Штатов до основания. С одной стороны правопорядка стоял президент, с другой — ФБР.

«Бюро не может продолжать существовать, Джон, — сказал президент Никсон своему советнику в Белом доме Джону Дину 1 марта 1973 года. — Оно не может продолжать существовать»[532].

К ужасу Никсона, Л. Патрик Грей предложил разрешить членам сената читать досье ФБР по расследованию Уотергейтского дела во время слушаний по вопросу о его утверждении в должности директора ФБР. Никсон полагал, что Грей настолько сильно хочет остаться на этой должности, что сделает все, что велит Белый дом, включая сокрытие преступлений Уотергейта.

«Ради бога, — с досадой воскликнул президент, — он, наверное, сошел с ума»[533].

Нарушение секретности означало уступку власти — это было все равно что отдать врагу свой меч. Никсон прекрасно представлял себе, что находится в досье ФБР, так как Грей передавал копии Джону Дину на протяжении девяти месяцев. В них хранились доказательства детально разработанного заговора с целью препятствовать правосудию.

Никсон решил, что совершил ужасную ошибку. Он начал строить план противодействия выдвижению Грея на эту должность и возвращения себе контроля над ФБР. Это был хладнокровный план. Он хотел организовать утечку страшных рассказов о политических злоупотреблениях Бюро при президентах Кеннеди и Джонсоне, включая прослушивание разговоров Мартина Лютера Кинга. Детали он узнал из подробного доклада Дина Биллу Салливану — недавно назначенному директору Управления национальной информации по наркотикам в министерстве юстиции. Белый дом должен был передать эту информацию в судебный комитет сената, а сенаторы используют ее при допросе Грея. Он не сможет честно ответить на их вопросы. Если привести бессмертную фразу Джона Эрлихмана, он будет медленно, очень медленно извиваться на ветру. Его выдвижение на должность директора ФБР не состоится, и для руководства Бюро будет выбран более лояльный человек.

13 марта 1973 года. Дин предложил Билла Салливана. Никсону понравилась эта идея.

— Компенсация Салливану состоит в том, что он очень хочет однажды вернуться в Бюро, — сказал он[534].

— Это нетрудно, — ответил Никсон.

Но пока президент строил планы, два агента ФБР сидели в зале заседаний сената с оружием, которое открыто предложил Грей.

Единственным членом судебного комитета, который потратил время на то, чтобы прочитать необработанные досье по Уотергейтскому делу, был сенатор Роман Хруска, суровый республиканец из Небраски. Агенты ФБР доставили ему двадцать шесть толстых томов сводок и аналитических справок, и он провел шесть часов, листая их, с четырех до десяти часов вечера. Сенатор составил свое заключение, как доложил своему начальству агент ФБР Анджело Лано. «Дин лгал нам»[535], скрывая содержание сейфа взломщика, проникшего в Уотергейтский офис, Говарда Ханта. Ложь в отношениях с ФБР была преступлением, наказуемым пятью годами тюремного заключения.

Один из следователей ФБР, работавших по Уотергейтскому делу, передал эту информацию сенатору Роберту Бирду — демократу из Западной Вирджинии, который открыто выступал против кандидатуры Грея. Бирд уцепился за эту возможность. 22 марта 1973 года он напрямик спросил Грея:

— Дин обманывал ФБР?

Грей ответил:

— Приходится признать, что это, вероятно, так; да, сэр[536].

Он не стал говорить, что уничтожил документы, которые Дин взял из сейфа.

Люди президента собрались в Овальном кабинете, полные напускной бравады, после уничтожающего заявления Грея против Дина. Эрлихман сообщил, что председатель судебного комитета — лучший друг ФБР в конгрессе сенатор Джеймс Истленд из Миссисипи — отложил слушания по поводу выдвижения кандидатуры Грея на пост директора ФБР.

— С Греем в сенате покончено, — сказал Эрлихман президенту[537].

— Он обвинил вашего советника во лжи, — вступил в разговор Холдеман.

— С ним покончено, — сказал Дин, — потому что я могу пристрелить его.

Все вокруг засмеялись — это был последний смех, записанный на пленку в Белом доме.

Поздно вечером в воскресенье, 15 апреля, Эрлихман позвонил Грею домой с плохими новостями. Перед лицом официального обвинения Джон Дин принял решение спасать себя, раскрыв свои самые темные секреты большой коллегии присяжных.

— Очевидно, Дин решил выложить все начистоту, — сказал Эрлихман Грею[538]. — Очевидно, в числе прочих ему задали вопрос о конвертах, которые он передал вам.

Грей пришел в ужас.

— И что мне, черт возьми, с этим делать? Единственное, что я могу сделать, — это отрицать это.

Два дня спустя следователи ФБР по Уотергейтскому делу по приказу Марка Фельта постучали в ворота Белого дома. «Я беспокоюсь, — сказал Эрлихман президенту. — ФБР только что вручило повестку в суд охране Белого дома»[539]. Бюро пыталось выяснить имена людей, которые имели допуск и могли войти в Белый дом 18 июня 1972 года.

Президент Никсон. Господи Иисусе!

Эрлихман. Какого черта?

Президент Никсон. Где мы были тогда?

Холдеман. Какого числа?

Президент Никсон. Ну, 18 июня.

Холдеман. 18 июня.

Эрлихман. День прослушивания… Ну, может быть, тогда это и случилось с сейфом Ханта. Держу пари, что это тот самый день…

Президент Никсон. Мне нужно, чтобы кто-то был здесь в качестве адвоката.

Холдеман. Министр юстиции.

Президент Никсон. Мне нужен директор ФБР.

26 апреля Грей признал свою роль в уничтожении улик по Уотергейтскому делу у министра юстиции Кляйндинста. Министр юстиции немедленно позвонил президенту. «Это невероятная глупость, — сказал Никсон. — Ему придется подать в отставку»[540].

Исполняющим обязанности директора ФБР Грей прослужил 361 день. Его будущее было безрадостным. Перед ним была перспектива нескольких лет уголовного расследования. Он подумывал о самоубийстве. Всю свою оставшуюся жизнь он страдал от глубочайшего позора.

Марк Фельт был уверен, что его изберут руководителем ФБР. Он обманывал себя. Он пробыл исполняющим обязанности директора три часа. Вместо него Никсон выбрал республиканца по имени Уильям Д. Рукельсхаус — главу Агентства по охране окружающей среды — недавно созданной организации, ведавшей природными ресурсами Америки. Его решение казалось необъяснимым всем заинтересованным лицам, включая самого кандидата на должность директора Бюро. Но Никсон навязывал ему эту должность со все возрастающей яростью на протяжении часа.

«Я никогда не видел президента в таком возбуждении, — вспоминал Рукельсхаус. — Меня встревожило его состояние»[541].

В конце концов они заключили сделку: он отработает недолгое время исполняющим обязанности директора, пока Никсон не найдет подходящего человека на место Гувера. Если ему было трудно пройти интервью при назначении на должность директора, то первый день работы на новом месте был еще хуже. На его рабочем столе — рабочем столе Гувера — лежало письмо к президенту, подписанное Марком Фельтом и каждым из его помощников, в котором они выражали свой протест против его назначения. В этом не было ничего личного, как сказал Рукельсхаус. «Они просто считали неуместным иметь в качестве преемника Гувера орнитолога». Затем Рукельсхаус пошел на спешно созванное совещание в кабинете министра юстиции. «Дик Кляйндинст эмоционально объявил, что уходит в отставку, — сказал Рукельсхаус. — Он был чрезвычайно озлоблен».

Судьба Фельта была окончательно решена несколько дней спустя.

Без сомнения, Никсон решил, что Фельт был источником разгромной статьи, опубликованной на восемнадцатой полосе «Нью-Йорк таймс» утром в пятницу, 11 мая, с подробным изложением содержания разговоров помощников президента и выдающихся журналистов, прослушивать которые приказал Никсон с 1969 года.

«Фельт — чтобы все это знали — проклятый изменник, и смотрите за ним очень хорошо, — сказал на следующий день Никсон своему новому начальнику штаба генералу Элу Хейгу. — Он должен, разумеется, уйти… сукин сын»[542]. По приказу президента Рукельсхаус приказал Фельту покинуть ФБР. Так как его отставка была неизбежной, Фельт облачился в плащ Глубокой Глотки, идя на тайную встречу с Бобом Вудвордом из «Вашингтон пост». Он сказал, что сам президент — главный заговорщик в Уотергейтском деле.

ФБР начало бешеную охоту за сводками и записями прослушанных разговоров Киссинджера, которые Билл Салливан тайно вынес из штаб-квартиры. К вечеру 11 мая агенты ФБР допросили Салливана, Холдемана, Эрлихмана и Джона Митчелла. Митчелл солгал, сказав, что он никогда не одобрял прослушивание телефонных разговоров. Но он сообщил по секрету, что знал о нем.

Это было частью «опасной игры, которую мы вели»[543], — признался он. Он сообщил ФБР, где надо искать записи. Следователи ФБР на следующий день уже были в Белом доме.

«Записи были найдены через две недели, в субботу, в сейфе Джона Эрлихмана, — вспоминал Рукельсхаус. — Агент ФБР, посланный мной в Белый дом охранять эти записи и другие документы в кабинете Эрлихмана, перенес сильную встряску, когда президент Соединенных Штатов схватил его за лацканы пиджака и спросил, что он там делает».

Ожесточенная борьба за контроль над правительством была беспощадной. Уотергейтские слушания, проводимые в сенате, выудили убийственные показания у рядовых сотрудников администрации Никсона. В передовых статьях в прессе были изложены все факты. Но информация — почти вся — имела свой источник в работе ФБР. И эта информация набирала силу. Каждый ее ручеек впадал в могучую реку, которая была силой, позволяющей воде прорезать твердую скалу. При поддержке большой коллегии присяжных и прокуроров, которые ими руководили, следователи ФБР оберегали власть закона от препятствий правосудию. И по закону агенты совершали акт созидательного разрушения, добиться которого «левые» радикалы могли только мечтать.

Они ослабляли позиции президента Соединенных Штатов.

«Рискованное положение»

В третий и последний раз Никсон выбрал кандидата в преемники Дж. Эдгара Гувера.

9 июля 1973 года Кларенс М. Келли был приведен к присяге в качестве второго директора ФБР. Треть своей жизни он провел работая на Бюро Гувера с 1940 по 1961 год. После этого он служил начальником полиции в Канзас-Сити. Келли был приветливым и искренним коренастым средним американцем. Сенат утвердил его быстро и единогласно.

«Не думаю, что Бюро должен руководить полицейский, — однажды сказал президент. — Полицейские слишком недалекие»[544]. Он был вынужден пойти против своей интуиции. Федеральному бюро расследований были нужны закон и порядок.

Никсон вылетел в Канзас-Сити, чтобы привести Келли к присяге и ввести в должность. Это было его первое появление на публике за месяц. «Я был потрясен ранами, оставленными Уотергейтским скандалом, которые были видны на лице президента»[545], — позднее написал Келли. Никсон был обеспокоен. Недавно он провозгласил, что не будет сотрудничать с сенатским расследованием. Его импичмент был предметом серьезного обсуждения в конгрессе. Он находился под следствием, начатым недавно назначенным прокурором Арчибальдом Коксом, который требовал, чтобы Никсон передал свои документы и досье. Обнаружение существования сделанных тайно в Белом доме записей разговоров произошло через неделю. Кокс тут же потребовал принести эти записи в суд. Никсон проигнорировал требование и в октябре уволил его. Министр юстиции Эллиот Ричардсон и его заместитель Билл Рукельсхаус не устояли под резкими критическими выпадами Никсона во время переворота, который тотчас стал известен как «массовая резня в субботний вечер».

«Я вспоминаю те дни, когда я едва справлялся с ситуацией», — написал Келли. Среди самых трудных проблем, вставших перед ним, был краткий двухстраничный доклад, который Рукельсхаус вручил ему в день вступления в должность и в котором были перечислены самые насущные проблемы, стоявшие перед ФБР. Во главе этого списка были юридические и нравственные проблемы, поднятые тайными разведывательными операциями ФБР, включая прослушивание телефонных разговоров, слежку и травлю американских «левых».

Келли был несведущ в вопросах тайной разведки. Он никогда не занимался несанкционированной деятельностью, не прослушивал телефонных разговоров людей, подозреваемых в шпионаже. Он даже никогда не слышал о COINTELPRO. «Методология этих программ была неизвестна мне, — писал он. — Это было для меня откровением». Как только он начал узнавать о самых секретных операциях ФБР, он понял, что должен держать их под контролем. «Это был тонкий и деликатный вопрос — отступление», — рассказывал он. Но он совершил это отступление.

5 декабря 1973 года он послал письменное предупреждение всем 8767 агентам Бюро. Он приказал им воздержаться от «следственных действий, которые могли ограничивать каким-либо образом права, гарантированные гражданам Конституцией». Он начал разбирать здание национальной безопасности, которое возвел Гувер. К тому моменту, когда это было сделано, ФБР на 94 процента прекратило свою внутреннюю разведывательную деятельность, стерло более 9 тысяч незаконченных дел из своих учетных книг, передало дела, связанные с национальной безопасностью, отделу криминальных расследований и переключило по крайней мере 645 агентов с охоты на радикалов на выслеживание обычных преступников.

Келли отменил полномочия вездесущего отдела разведки Федерального бюро расследований. Они будут возобновлены полностью не раньше начала XXI века. В последующие годы агенты ФБР, охотившиеся на террористов в Америке, бродили в юридической пустыне в поисках знаков, которые могли бы провести их через неведомую территорию.

Глава 37. Карточный домик

Крах Белого дома Никсона вызвал негативные последствия, от которых треснули стены ФБР. Никсон боялся, что ФБР может не пережить разоблачение своих секретов. Его опасения были пророческими.

ФБР боролось в федеральном суде за то, чтобы сохранить папки с грифом «COINTELPRO» закрытыми от публики. Но когда одна стопка попала в руки старого врага и секреты начали просачиваться наружу, «карточный домик начал рушиться», — сказал Гомер Бойнтон, который служил посредником между Белым домом, конгрессом и ЦРУ.

Врагом была социалистическая рабочая партия — объединение «левых», едва насчитывавшее 2 тысячи членов. Эта партия работала в американской политической системе, хоть и на ее периферии. Выдвигаемые ею кандидаты на пост президента никогда не набирали больше 0,1 процента голосов. Расследование ФБР в отношении социалистов привело в 1941 году к осуждению их партийных лидеров за подстрекательство к бунту. В течение 1950-х и 1960-х годов ФБР проникло в партию до самого ее сердца. Сотни членов партии, включая местных и национальных лидеров, были осведомителями ФБР. Но никто никогда не давал доказательств того, что партия замешана в шпионаже, подрывной деятельности, насилии, заговорах или каком-либо другом нарушении федерального закона. Ни один ее член никогда не преследовался в судебном порядке или был заподозрен в осуществлении террористического акта.

Первое законное разоблачение документов Бюро по Закону о свободе информации произошло 7 декабря 1973 года. В этих документах содержались доказательства того, что ФБР делало больше, чем проникало в ряды партии. Вскоре социалисты обнаружили, что они были объектом главной операции COINTELPRO.

Они предъявили иск правительству Соединенных Штатов за нарушение их конституционных гарантий свободы слова и политических собраний. Судья, который вел это дело, Томас П. Гриеса — молодой республиканец, недавно назначенный президентом Никсоном, отнесся к иску серьезно, равно как и главный ответчик — новый министр юстиции Уильям Б. Саксби. Он вступил в должность 4 января 1974 года после того, как Никсон уволил людей из высшего руководства министерства юстиции в отчаянной попытке сохранить пленки с записями разговоров Белого дома за семью печатями.

ФБР официально ответило на иск месяц спустя. Оно сообщило судье Гриесе, что контрразведывательные операции были призваны просто «предупредить общественность о характере деятельности Социалистической рабочей партии». Бюро заявило, что его действия были абсолютно законны, и отрицало какое-либо участие в несанкционированных действиях и незаконных вторжениях в помещения. Досье в нью-йоркском офисе Бюро были полны доказательств обратного. Сотрудники ФБР лгали федеральному судье и своему вышестоящему начальству в министерстве юстиции. Это не было преступлением, как сказал Никсон, это было прикрытием.

«Правдивый ответ, — позже написал судья Гриеса, — потребовал бы разоблачения этих фактов. ФБР стремился избежать такого разоблачения».

Факты надежно хранились в рабочем сейфе особого агента, руководившего Нью-Йоркским отделением ФБР, Джона Малоуна, который осуществлял незаконные вторжения в помещения, занимаемые коммунистической партией, со времен администрации Трумэна. Малоун руководил Нью-Йоркским отделением тринадцать лет, с 1962 года до своей отставки в 1975 году. Он был лицом старомодного ФБР, решительно настроенного против перемен. Его подчиненные дали ему прозвище Цементная Голова.

В сейфе Малоуна хранились записи о 193 незаконных обысках в штаб-квартире социалистической партии и ее офисах на Манхэттене в 1950—1960-х годах, а также информация, тщательно собранная благодаря несанкционированным прослушиваниям телефонных разговоров, и копии злопыхательских писем, написанных с целью разжечь среди членов партии политические и расовые разногласия, разрушить их репутацию, карьеру и жизнь.

«ФБР долго применяло тактику сокрытия фактов проведения несанкционированных обысков, — выявил судья Гриеса. — В конце 1973 или начале 1974 года агент ФБР в Вашингтоне, занимавшийся этим вопросом, велел агенту ФБР в Нью-Йорке не информировать канцелярию министра юстиции США о несанкционированных обысках. На одной встрече между ФБР и помощником министра юстиции представители использовали термин «конфиденциальные следственные методы», зная, что он включает незаконные обыски. Помощник попросил объяснить, что скрывается за этим термином. В ответе выражение «незаконные обыски» не прозвучало»[546].

Судья сделал вывод: «Эти ответы были весьма обманчивы».

Подобно Белому дому, Бюро не могло позволить сделать свои секреты достоянием общественности. Когда президент Никсон потерял власть летом 1974 года, в конгрессе и федеральных судах начали нарастать требования предать досье ФБР гласности. Министр юстиции Саксби приказал осаждаемому этими требованиями директору ФБР Кларенсу Келли просмотреть документы Бюро на предмет доказательств того, что агенты Гувера нарушали букву и дух американского закона.

С грязными приемами покончено, по словам министра юстиции. Его заявление было преждевременным.

Старшие агенты ФБР скрывали ключевые главы истории ФБР от министерства юстиции, конгресса и самого директора Кларенса Келли. Один особый агент сжег тысячи страниц различных досье, чтобы не допустить утечки секретов, по словам помощника Келли Гомера Бойнтона. По его мнению, жаль, что в штаб-квартире ФБР не разожгли свой костер.

Агенты в Нью-Йорке и Вашингтоне прилагали исключительные усилия к тому, чтобы утаить существование пяти основных нераскрытых программ COINTELPRO от директора и министра юстиции. Одна была нацелена на небольшую, но очень опасную банду террористов, боровшихся за независимость Пуэрто-Рико.

«Нескончаемые потоки сирен»

Эта группа только-только вышла из подполья под новым названием. Поиски ее руководителей, которые проводило ФБР, длились до XXI века.

История FALN — Fuerzas Armadas de Liberacion Nacional, или Вооруженных сил национального освобождения (ВСНО), — уходила корнями в тот период, когда Пуэрто-Рико было американской колонией. В 1950 году, через два дня после того, как остров вошел в Американское содружество, два террориста попытались убить президента Трумэна во имя независимости Пуэрто-Рико. Четверо других националистов — их товарищи по оружию — в 1954 году убили и ранили в Капитолии пять членов конгресса. Двадцать лет спустя ВСНО начали устанавливать бомбы в Нью-Йорке.

Первые нападения произошли вскоре после 15:00 26 октября 1974 года, когда пять мощных взрывов вспороли Уолл-стрит и Рокфеллеровский центр на Манхэттене, причинив ущерб в размере свыше миллиона долларов банкам и бизнесу. Второй теракт случился 11 декабря в 11:03; это была мина-ловушка в Восточном Гарлеме, которая серьезно ранила новичка-офицера, который случайно оказался пуэрториканцем. Третий — 24 января 1975 год в 13:22 в центре финансового квартала.

Сотрудник ФБР Ричард Хан находился на окраине города в наряде по ведению наблюдения за людьми, подозреваемыми в ведении шпионажа, из числа членов китайской делегации в ООН, когда услышал «сирены, нескончаемые потоки сирен»[547] полицейских машин, мчавшихся на юг.

«Мы поехали туда, чтобы посмотреть, что случилось, — вспоминал он. — Ну конечно, была взорвана таверна Фраунсиса».

Эта таверна была одним из старейших зданий в Нью-Йорке. В 1783 году президент Джордж Вашингтон с ее ступеней обратился с прощальным словом к офицерам континентальной армии. Банкетный зал на первом этаже был излюбленным местом бизнесменов и брокеров Уолл-стрит. Лестница на второй этаж вела в Клуб рыбаков — частное объединение богатых рыболовов, удящих нахлестом. Взрыв прозвучал из вещмешка, нагруженного динамитом и спрятанного под лестницей. Четыре человека погибли; шестьдесят три получили ранения, некоторые из них — серьезные. Официальное сообщение ВСНО, приписывающее себе заслугу взрыва, было подписано именем Гриселио Торресолы, который был застрелен при попытке убить Гарри Трумэна. Никто никогда не был арестован за эти убийства в Нью-Йорке.

«Это был непрекращающийся ураганный огонь взрывов и неспособность решить эту проблему», — сказал Хан. У ФБР не было никаких улик против ВСНО. Ни один из сорока агентов, откомандированных в «Таверну Фраунсиса», понятия не имел о том, кто является членами этой организации или где они могут нанести следующий удар. «Мы ходили от одного подозреваемого к другому и сформировали свои собственные группы наружного наблюдения за этими подозреваемыми, — сказал Хан. — Представьте: у вас есть члены организации, которые произносят те же слова, что и ВСНО в своем официальном сообщении» — устраивают марши и демонстрации, политические митинги в публичных местах, — «а у вас нет возможности выяснить, может ли среди этих активистов быть ваш подозреваемый».

Две дюжины взрывов быстро последовали один за другим, и возник страх перед взрывами, цель которого была терроризировать Нью-Йорк. После одной угрозы из Всемирного торгового центра и Эмпайр-стейт-билдинг были эвакуированы 100 тысяч офисных работников. После того как ВСНО нанесли удар по банкам и офисным зданиям в центре Чикаго, в дело включился агент ФБР Билл Дайсон. Он был одним из немногих агентов Бюро, который понимал ход мышления и тактику террористов, что стало результатом его пятилетней работы по расследованию деятельности подполья «уэзерменов» — это были пять напрасно потраченных лет. Он шел по следу ВСНО, когда эта организация осуществила еще сотню нападений по всей стране, и добился успеха в расследовании самого крупного вооруженного ограбления в истории Соединенных Штатов.

Работа Дайсона привела к созданию в ФБР первой антитеррористической оперативной группы. Она была так засекречена, что никто в штаб-квартире о ней не знал.

«Это было сделано тайно, — сказал он. — Обычно мы встречались в таверне Майка. У Майка был полицейский бар, настоящий полицейский бар. Туда вы не могли войти, пока не позвоните и Майк не признает в вас сотрудника правоохранительных органов. И он пускал нас, следователей, работавших по террористам, в свою заднюю комнату, где мы могли встречаться, координировать наблюдение и работать вместе. Но у нас не было благословения от всех!»[548] Дайсон был тайно приведен к присяге в качестве инспектора государственной полиции Иллинойса, сотрудники которой вместе с офицерами полицейского департамента Чикаго тайно вступили в оперативную группу в таверне Майка. Спустя годы один коллега спросил Дайсона, что думали в штаб-квартире ФБР об этой инициативе.

«А мы не сообщали об этом в штаб-квартиру», — ответил он.

«Добраться до самой сути»

ФБР находилось в осаде в Вашингтоне. Новый конгресс, избранный через три месяца после ухода в отставку Никсона, был самым либеральным на памяти всех. Вслед за Уотергейтом сенат и палата представителей приняли решение провести официальные расследования разведывательных операций на территории страны. Президент Джеральд Р. Форд понимал, что обнародование тех секретов запятнало бы репутации американских руководителей до Франклина Делано Рузвельта. Ближайшие помощники президента пытались ограничить ущерб и отдать расследование в руки ЦРУ.

«Почему бы не привлечь и ФБР? — прямо спросил президента Форда бывший директор Центрального разведывательного управления Ричард Хелмс в приватной беседе в Овальном кабинете. — Вы можете добраться до самой сути». Заместитель министра юстиции Лоренс Зильберман согласился. «ФБР может быть самой привлекательной частью этого проекта, — сказал он команде президента, занимавшейся национальной безопасностью, 20 февраля 1975 года. — Гувер делал вещи, которые не выдержат внимательной проверки, особенно при Джонсоне»[549].

Директор Кларенс Келли начал понимать, что разведывательные операции Бюро нарушали закон. Он боялся, что конгресс наложит на его агентов строгие ограничения. Он умолял президента противостоять этой угрозе путем издания административного указа, расширяющего полномочия ФБР в сфере национальной безопасности.

ФБР полагалось на законы, «составленные для времен Гражданской войны, а не ХХ века»[550], — доказывал он. Верховный суд «сократил до хрупкой оболочки законы против тех, кто выступает в поддержку революции, сказал он; его запрет на несанкционированное прослушивание американцев заставило министерство юстиции не предъявлять обвинения руководителям подполья «уэзерменов» — обвинения, построенные на незаконной слежке. При существующем законе, сказал Келли, он сомневался в способности Бюро получать разведывательную информацию о «террористах и революционерах, которые стремятся свергнуть или уничтожить правительство».

Если суды и конгресс ставили под сомнение легальность несанкционированных действий и вторжений, то, по мнению Келли и его союзников в министерстве юстиции, нужно их легализовать. 9 мая 1975 года они заявили, что ФБР может вести «несанкционированные обыски, включая физическое вторжение на частную территорию»[551], если президент отдаст такой приказ.

Но Уотергейтское дело стерло старые представления о том, что президент обладает властью короля. Политический климат был едва ли благоприятным для утверждения, что ФБР может совершать преступления по приказу из Белого дома даже во имя национальной безопасности. После почти семидесяти лет свободы от испытующих взглядов посторонних Бюро уже не было таким неприкосновенным.

«У них есть мое имя!»

Надвигалась конфронтация. Несмотря на сильное сопротивление в штаб-квартире ФБР, члены комитетов конгресса, занимавшиеся расследованием разведывательной деятельности, уже читали досье ФБР и выслушивали заявления под присягой от его руководителей.

Стычка в коридорах ФБР была первым сражением в долгой войне.

Бюро начало переезжать из министерства юстиции на другую сторону Пенсильвания-авеню. Новое здание, официально открытое 30 сентября 1975 года, стоило 126 миллионов долларов. Это было самое уродливое здание в Вашингтоне: оно выглядело как многоэтажная автостоянка, построенная советским Политбюро.

Члены конгресса хотели, чтобы их провели по старой и новой штаб-квартирам ФБР. Сотрудник ФБР Джеймс Р. Хили — преданный приверженец Бюро[552] и большой поклонник Гувера — должен был сопровождать конгрессмена Роберта Дринана — демократа из Массачусетса, пацифиста и священника-иезуита, горячего противника войны во Вьетнаме и объявленного врага ФБР.

Они проходили мимо внутреннего тренировочного полигона для стрельбы из табельного оружия. Хили объяснил, что агент стреляет в подозреваемых только в случае самообороны. Кто-то спросил: «Что, если те выстрелят в ответ?» — «Тогда мы стреляем на поражение», — сказал Хили.

«Преподобный Дринан начал кричать: «Они стреляют на поражение! Они стреляют на поражение!» — рассказывал Хили. — Я решил, что он совершенно чокнулся». Хили попытался переместить делегацию конгресса в комнату, где хранились учетные карточки с именами людей, фигурирующими в досье ФБР; карточки составляли фундамент здания, которое построил Гувер. «Преподобный Дринан сказал: «Ну, я хотел бы увидеть свое имя». Я оказал ему любезность и подвел его к молодой женщине, которая занималась регистрацией карточек. Я попросил ее показать несколько штук». Служащая дрожащей рукой протянула учетные карточки. Конгрессмен выхватил их у нее.

«У них есть мое имя! — вскричал Дринан. — У них есть мое имя!»

Конгрессмен потребовал, чтобы ему показали, что еще есть о нем в ФБР. Он стал одним из первых американцев, просьба которых посмотреть их досье, имеющееся в ФБР, была удовлетворена. Досье включало письмо, посланное Гуверу одной недоверчивой монахиней четыре года назад, в котором она называла отца Дринана коммунистическим агентом внутри католической церкви.

Таковы были преобладающие настроения, когда сенат начал свои первые публичные слушания о ФБР 18 ноября 1975 года.

«Покатятся головы»

Как и опасался директор Келли, следователи конгресса стали копать прошлое ФБР и нарыли несколько убийственных историй — прослушивание разговоров Мартина Лютера Кинга, полмиллиона страниц досье на американцев по вопросам внутренней безопасности, нарушение гражданских свобод в ходе контрразведывательных программ и злоупотребления следовательской властью как оружием в политической войне.

Сенатский комитет пришел к заключению, что ФБР шпионило за американцами просто без причины. Он возложил вину за нарушения ФБР закона и Конституции на «длинную череду министров юстиции, президентов и конгрессы, которые дали ФБР власть и ответственность, но не дали ему соответствующего руководства, курса и контроля»[553].

Но Бюро понесло наказание за чужие промахи. Общественное одобрение деятельности ФБР быстро упало. Образ, сложившийся у людей благодаря прессе, был простым. Уважения поубавилось. Страх остался.

Новый министр юстиции Эдвард Леви — пятый человек на этой должности за три года — видел, что надвигается судный день. Леви предложил первые руководящие принципы, которыми руководствовались сотрудники ФБР при проведении разведывательных операций. Он сказал в конгрессе, что они появились из убежденности в том, что «правительство, которое контролирует отдельных людей или группы людей из-за того, что они придерживаются непопулярных или сомнительных политических взглядов, недопустимо в нашем обществе»[554]. Они определяли внутренний терроризм как проблему для правоохранительных органов, ограничивали полномочия ФБР: Бюро должно было считать, что объект расследования готов применить насилие, прежде чем могло начаться расследование. Это был высокий стандарт.

8 мая 1976 года Келли попытался сделать поправки для публики в речи, произнесенной в Вестминстерском колледже в штате Миссури, где в свое время Уинстон Черчилль в начале холодной войны предупреждал о том, что над Европой опускается железный занавес. Он признал, что ФБР вело операции, которые не имели оправданий, и сказал, что такое больше никогда не повторится.

Его выступление никого не взволновало. Внутри ФБР на него мгновенно был навешен ярлык «извинительной речи».

Для извинений было слишком поздно. Семью неделями раньше по распоряжению министра юстиции и его отдела по гражданским правам Келли передал секретный приказ по ФБР. Каждому агенту предписывалось докладывать обо всем, что ему известно о несанкционированных действиях, которые имели место в прошедшее десятилетие. Пришли ответы, и почти все они были одинаковы: никто ничего не знал о каких-либо незаконных вторжениях или тайных проникновениях в помещения. Но отдел по гражданским правам министерства юстиции начал разбираться в этой чаще лжи и отговорок. Следователь по делу ВСНО Ричард Хан сказал, что среди уличных агентов в Нью-Йорке распространился слух: «Покатятся головы».

По всей территории Соединенных Штатов агенты начали уклоняться от разведывательных заданий. «Я не возьмусь за это дело, — говорили они. — Я не возьму эту группу». «Никто не хочет работать по террористам, — вспоминал Билл Дайсон, который стал руководителем общенационального расследования, которое вело ФБР в отношении ВСНО. — Все пытаются сбежать»[555]. Сотни агентов полагали, что «никто не будет меня поддерживать, — сказал Дайсон. — Бюро не будет меня поддерживать. Министерство юстиции не будет меня поддерживать. Граждане страны не будут меня поддерживать».

Пятьдесят три агента были извещены о том, что они являются объектами уголовного расследования, так как были вовлечены в совершение преступлений во имя национальной безопасности. Любой агент, который использовал жучки или осуществлял несанкционированные действия в борьбе с терроризмом или контрразведывательных операциях, мог быть осужден и заключен в тюрьму.

Глава 38. «Состояние постоянной опасности»

Теперь перед ФБР стояла задача беспрецедентной сложности. Оно должно было вести расследование против самого себя.

Кларенс Келли снова и снова уверял прессу, общественность и президента в том, что ФБР прекратило совершать несанкционированные действия десять лет назад. Так ему сказали его ближайшие помощники; то же самое они сказали в конгрессе и судах, когда давали показания под присягой. 8 августа 1976 года, через четыре месяца после того, как он получил на руки факты, он был вынужден признать, что эксперты его дурачили — «будучи хорошо осведомленными, его сознательно и намеренно обманывали»[556] люди, стоявшие на вершине руководства ФБР.

Келли должен был бы знать, что такой день настанет. Из своего собственного опыта он знал — двадцать лет работы в качестве агента ФБР, — что «Дж. Эдгару Гуверу передавали очень мало плохих вестей»[557]. Как вспоминал Келли, почти все в Бюро «боялись сказать Гуверу правду»; босс был «таким властным, а его власть над сотрудниками такой устрашающей», что агенты скрывали от него неприятные факты. Обман в отношении себя он приписывал «самонадеянной вере в высших кругах в непогрешимость и правомерность всех действий и приемов ФБР» — абсолютная вера в публичный имидж Бюро.

Через три дня после своего публичного признания в том, что его обманывали некоторые из самых опытных сотрудников ФБР, Келли заявил, что он предпринял два решительных шага в направлении реформирования Бюро.

Во-первых, он создал новое подразделение, которое должно было заниматься внутренними инспекциями. Под бдительным оком прокуроров министерства юстиции агенты ФБР начали десятки уголовных расследований своих собственных рядов.

Во-вторых, он убрал главное в работе отдела разведки. Помимо выслеживания шпионов иностранных спецслужб, ФБР впредь должно было расследовать дела, связанные с национальной безопасностью, точно так же, как и обычные преступления. Тайные разведывательные действия против американцев, занимающихся антиправительственной деятельностью, должны были прекратиться. Это был его самый сильный удар по призракам гуверовского прошлого.

«Унизительный и оскорбительный опыт»

Министр юстиции Эдвард Леви с первого дня своего пребывания на этой должности усомнился в непогрешимости ФБР.

Леви был одним из самых уважаемых юристов в Америке. Сын и внук раввинов, лысеющий, в очках и галстуке-бабочке, Леви был президентом Чикагского университета, прежде чем возвратился в министерство юстиции, где до этого работал во время Второй мировой войны. Подобно своему предшественнику Харлану Фриске Стоуну, который сделал Гувера директором ФБР полвека назад, он чтил власть закона больше, чем власть политиков. Он полагал, что тайная полиция — угроза свободному обществу.

Леви как раз усаживался в свое кожаное кресло, восхищаясь богатой деревянной отделкой новой обстановки, когда «без объявления в дверях появился агент ФБР»[558], — вспоминал он. Агент представился как Пол Дейли. «Он положил передо мной листок бумаги с просьбой разрешить установление прослушивающей аппаратуры на телефон без ордера суда и ожидал моей санкции».

— Вы должны дать мне время подумать об этом, — сказал Леви. — Агенты могут попасться за этим делом[559].

— Все уже установлено, — ответил Дейли. — Микрофон уже на месте.

Это была освященная веками традиция — сначала совершить незаконное проникновение в помещение, чтобы установить прослушивающее устройство, а затем идти за разрешением на его включение. Традиции ФБР отличались от правил уголовной процедуры.

Леви был поражен. «Его галстук-бабочка съехал набок», — вспоминал Дейли.

Министр юстиции не одобрял несанкционированные обыски, выемки документов и наблюдение. После Уотергейта, полагал он, нация не поддержит их. Он был оскорблен, когда узнал, что руководители ФБР лгали конгрессу и судам в отношении продолжающейся практики несанкционированных действий.

Он начал составлять проект руководящих положений для проведения расследований ФБР — первый в истории Бюро, подчиняющийся принципу, согласно которому государство не должно нарушать закон, чтобы его выполнять. Он установил четкий порядок соподчиненности в министерстве юстиции, чтобы изучать должностные преступления агентов. Он отдал Келли приказ докладывать о неподобающих действиях сотрудников ФБР.

«Мы не просим наших агентов доносить друг на друга»[560], — сказал Келли. Но эта традиция тоже ослабевала.

Напряженность в штаб-квартире продолжала нарастать с тех пор, когда ФБР открыло уголовное дело на Марка Фельта — уволенного заместителя директора ФБР на исходе Уотергейтского расследования. В последние дни администрации Никсона Фельт был обвинен в незаконном выносе документов из Бюро и передаче их «Нью-Йорк таймс». Обвинение в краже документов ФБР означало до десяти лет тюрьмы. Фельт предстал перед агентами ФБР и был извещен о своих конституционных правах. Он очень умело лгал о своей роли в организации утечек информации сначала агентам, а затем в личном письме директору ФБР.

«Дорогой Кларенс, — написал он, — когда с тобой обращаются как с главным подозреваемым в нелояльности ФБР, это унизительный и оскорбительный опыт»[561]. И добавил: «Кстати, я не Глубокая Глотка».

Келли правильно предположил, что имела место совместная попытка группы высокопоставленных сотрудников ФБР организовать утечку информации об Уотергейте, и у него были веские причины подозревать, что Фельт вел тайную политику. Но Фельт также был его другом на протяжении двух десятков лет. Лояльность Келли — ФБР и Фельту — вынуждала его защищать Фельта от судебного преследования. Он не будет ставить Бюро в неловкое положение. Келли позаботился о том, чтобы расследование утечки информации было закрыто, и он в конце концов уволил человека, который начал это расследование, за невыясненные злоупотребления властью. Но к этому времени проблемы Фельта умножились десятикратно. Его жена заболела физически и душевно, а позже совершила самоубийство. Его дочь исчезла в коммуне хиппи в Калифорнии. Он стал объектом второго уголовного расследования ФБР, которое уже нельзя было отменить.

19 августа 1976 года ФБР совершило облаву в своей собственной штаб-квартире. Две команды агентов ФБР, возглавляемые следователями по уголовным делам из отдела защиты гражданских прав министерства юстиции, провели обыски в Вашингтоне. Отдельная группа ФБР прочесала нью-йоркский офис Бюро. Они обнаружили тайник с документами, которые еще не видел ни один посторонний. Регистрационная система Гувера «Не для архивирования», созданная перед Второй мировой войной, была предназначена для сохранения информации о взломах и прослушиваниях, которые проводило ФБР, в абсолютной тайне. От агентов требовалось уничтожать оригиналы документов, отражающих их тайные разведывательные действия. Но даже Гувер время от времени ошибался в вопросах национальной безопасности. В своем кабинете он хранил папку под названием «Несанкционированные действия», в которой содержалось детальное описание инструкций «Не для архивирования». Она каким-то образом уцелела, когда сжигали его личные документы после его смерти. Благодаря ей следователи в Нью-Йорке обнаружили двадцать пять томов оригиналов документов, которые сохранились необъяснимым образом. Расследование начало фокусироваться на ряде незаконных проникновений в нью-йоркские квартиры родственников и друзей членов подполья «уэзерменов». Эти вторжения осуществлялись в 1972 и 1973 годах Группой 47, возглавляемой Джоном Кирни.

Кирни, недавно ушедший в отставку после двадцати лет службы в ФБР, открыл свою ежедневную газету и прочел о «специальном подразделении, которое создается в министерстве юстиции для расследования Группы 47, — вспоминал он. — Их заинтересовали необычные следственные приемы, которые использовались с целью ареста подпольщиков. Я лично слышал, что ряд агентов уже давали показания большой коллегии присяжных, а потом позвонили мне — это был аноним, который сказал: «Мне пришлось сдать тебя, Джон».

Кирни собирались предъявить обвинение в заговоре. Он был первым высокопоставленным сотрудником ФБР, которого обвиняли в совершении преступлений против Соединенных Штатов.

В штаб-квартире Кларенс Келли велел нескольким доверенным агентам провести встречное расследование — выяснить, что собирается делать министерство юстиции. Они быстро узнали, что Кирни — главный объект для предъявления уголовного обвинения, но не единственный. 26 августа, через неделю после первых облав, Марк Фельт и Эд Миллер — вышедший на пенсию начальник разведки ФБР — были вызваны для дачи тайных показаний большой коллегии присяжных. Эти двое решили применить опасную юридическую стратегию. Они поклялись, что санкционировали незаконные действия Группы 47. Они сказали, что имели на это согласие исполняющего обязанности директора ФБР Пэта Грея.

Их показания заставили обвинителей остановиться, подумать и устроить между собой дискуссию, дебаты, которые дошли до самых высших кругов министерства юстиции. Если они предъявят обвинение Фельту и Миллеру, то им придется предъявить его и Грею тоже. Им придется начать уголовное дело по обвинению в тяжком преступлении человека, который стал преемником Гувера.

Это обвинение сделает противозаконными традиционные методы ФБР в области разведки. В сущности, это будет предъявление обвинения Федеральному бюро расследований как учреждению.

Фельт и Миллер полагали, что, если они пойдут на суд, они смогут убедить присяжных, что ФБР обладало властью «прогибать» закон, когда речь шла о национальной безопасности страны, — властью, которая исходила непосредственно от президента Соединенных Штатов. Они считали, что смогут доказать, что клятва президента защищать и отстаивать Конституцию давала ему власть вторгаться в дом любого гражданина страны. Они стали бы утверждать, что президент может нарушать права человека, чтобы соблюсти интересы нации.

Перед ними встало еще одно препятствие: бремя доказательства. По закону они должны были бы показать, что они совершали незаконные вторжения в помещения с целью защитить Соединенные Штаты от агентов иностранной державы. И Фельт, и Миллер подозревали, что «уэзермены»-подпольщики получали прямую помощь с Кубы и из Вьетнама. ФБР в Чикаго составило письменные показания под присягой из более чем ста страниц, исписанных через один интервал, пытаясь доказать это. Но к ним не прилагались улики. Президенты Джонсон и Никсон требовали снова и снова, чтобы ФБР достало доказательства того, что «уэзермены» — тайные иностранные агенты, получающие финансовую поддержку от врагов Соединенных Штатов. Но у ФБР не было явных улик.

Фельт пошел на утреннее воскресное ток-шоу «Лицом к нации», чтобы рассказать всему миру о том, что он сказал большой коллегии присяжных: он давал санкции на незаконные вторжения. Это были разведывательные операции, жизненно необходимые для обеспечения национальной безопасности. «У вас либо будет ФБР, которое пытается остановить насилие до того, как оно произойдет, либо не будет, — сказал он. — Я думаю, что это оправданно, и я бы сделал это снова завтра же».

Эд Миллер выразился более изящно спустя несколько лет. Он взял свой аргумент из общего права ушедших веков. «Дом человека — это его крепость»[562], — признал он. Но ни один человек не может защитить крепость от короля.

Спор вернулся к истокам Соединенных Штатов. «Защита от внешней опасности — самый мощный руководитель поведения нации, — написал в 1787 году Александр Гамильтон. — Даже горячая любовь к свободе через некоторое время уступит ее требованиям. Большие людские потери и разрушение собственности, присущие войне, постоянные усилия и тревога, сопутствующие пребыванию в постоянной опасности, вынудят государства, которые в наибольшей степени являются приверженцами свободы, прибегнуть ради спокойствия и безопасности к учреждениям, склонным уничтожать их гражданские и политические права. Ради большей безопасности они в итоге готовы подвергнуться риску быть менее свободными»[563].

«Сверхчеловеческий образ ФБР»

До 21 сентября 1976 года никто еще не видел убийства, осуществленного террористом иностранной державы в Соединенных Штатах.

Тем дождливым утром взрыв потряс Шеридан-Серкл, расположенный в полумиле от Белого дома. Орландо Летельер, бывший посол Чили в Соединенных Штатах, был убит на улице столицы в результате взрыва мощной бомбы, спрятанной в ходовой части его автомобиля. Вместе с ним погиб его двадцатишестилетний помощник, американец Ронни Моффит. В момент взрыва Летельер и Моффит проезжали по Посольскому ряду.

Летельер работал в правительстве президента Сальвадора Альенде сначала в качестве посла, затем — министра иностранных дел и, наконец, министра обороны. «Левое» правительство Чили было свободно избрано в 1970 году, несмотря на все усилия ЦРУ, получившего приказ от президента Никсона не допустить Альенде к власти любыми способами. Альенде продержался три года, прежде чем погиб во время государственного переворота, который возглавил генерал из числа «крайне правых» Аугусто Пиночет. Военная хунта на год заточила Летельера в тюрьму, находившуюся на острове с холодным климатом, а затем выслала его из страны.

Вскоре после того, как он приехал в Вашингтон, чтобы вести кампанию против режима Пиночета, разведывательная служба Чили DINA разработала план его убийства.

Пиночет и его союзники — «правые» лидеры пяти южноамериканских государств — предприняли колоссальные усилия для ликвидации своих «левых» врагов. Эта операция получила кодовое название «Кондор». DINA наняла жестоких кубинцев, настроенных против Кастро, и американского наемника по имени Майкл Таунли в качестве членов международной группы убийц. Перед убийством Орландо Летельера Государственный департамент Генри Киссинджера и ЦРУ Джорджа Х.У. Буша были прекрасно осведомлены о том, что операция «Кондор» предполагает политические убийства, но выразили глубокие сомнения в том, что генерал Пиночет рискнет последствиями совершения теракта в Вашингтоне. Большинство офицеров американской разведки, казалось, были с этим согласны. За исключением одного.

«Операция «Кондор» включает формирование специальных групп из стран-участниц для выполнения директив вплоть до политических убийств», — написал Робер Шеррер, атташе ФБР по юридическим вопросам в Буэнос-Айресе, в секретном четырехстраничном докладе в штаб-квартиру через семь дней после убийств. Он доказывал, что, вполне возможно, Пиночет и его агенты и осуществили убийство.

Благодаря в основном усилиям ФБР убийство Орландо Летельера стало единичным делом — доказанным актом спонсируемого государством терроризма в Америке ХХ века.

Терпеливые и кропотливые поиски по этому делу были обязаны кое-чем избранию президентом страны в ноябре 1976 года Джимми Картера — первого политического лидера, который сделал права человека главным принципом своего пребывания у власти. У Картера была необычная точка зрения на врагов Соединенных Штатов. «Мир — это не просто отсутствие войны, — сказал Картер при вступлении в должность. — Мир — это акция по искоренению международного терроризма».

Но новому президенту пришлось нелегко при взятии под контроль инструментов американской разведки и обеспечении правопорядка. Расследования, проводимые конгрессом в отношении ЦРУ и ФБР, и уголовное расследование внутри Бюро привели к беспорядкам и обидам в обеих организациях. Ни та ни другая не были готовы сотрудничать в сфере борьбы с терроризмом. Администрации Форда и Никсона пытались дать согласованный ответ на угрозу терроризма из-за границы. Картер в этом не преуспел. Терроризм за границей являлся актом войны, на который должны отвечать солдаты и дипломаты; терроризм внутри страны был преступлением, которым должно было заниматься ФБР. Соединенным Штатам по-прежнему оставались годы и годы до стратегии, которая объединила бы обеспечение правопорядка и возможности разведки, чтобы остановить террористов до того, как они предпримут свои действия.

В штаб-квартире ФБР воцарилось состояние неопределенности после того, как Картер вступил в должность в январе 1977 года, и оно продлилось более года. Президент дал ясно понять, что хочет для ФБР нового руководителя, но он, по-видимому, не мог его выбрать. Кларенс Келли, как и Пэт Грей до него, пребывал в состоянии неизвестности.

«Из всего, что меня беспокоит в отношении ФБР, — сказал Келли на слушаниях по его утверждению, — это ощущение, что его сотрудники страдают от недостатка руководства на постоянной основе и понимают, что их исключительное положение, заслуженно заработанное, стало ниже»[564].

Он сказал, что надеется «вернуть им чувство уверенности в себе». Но ему это не удалось, и он знал это. «Сверхчеловеческий образ ФБР, власть и слава, ему сопутствующие, сильно поблекли, — заключил он к концу своей карьеры. — ФБР спустился с Олимпа. И, как оказалось, мы простые смертные… Но так велик и чист был образ ФБР Дж. Эдгара Гувера, что каждое крошечное правонарушение, будь оно реальным, воображаемым или сильно преувеличенным, сейчас получает чрезмерно большое внимание»[565].

Это должно измениться, настаивал он. Американский народ не может долго терпеть «ущербное, испытывающее затруднения ФБР»[566].

«Чего не хватало — так это хорошей разведки»

Президент Картер больше года искал человека, который мог бы возглавить Бюро. Его министр юстиции Гриффин Белл — старый друг, который был судьей федерального апелляционного суда в Джорджии, рассмотрел более пятидесяти кандидатов. В конце концов они остановились на коллеге-юристе, судье Уильяме Г. Уэбстере — умеренном республиканце, который был назначен на должность федерального судьи Ричардом Никсоном. Судья Уэбстер был членом секты «Христианская наука», который воплощал образ ханжества, неподкупности и честности. Президенту Картеру нравились эти качества, которые отражали его собственный образ.

Уэбстер был также заносчивым и грубым. «У него был этот стальной взгляд голубых глаз, — сказал Гомер Бойнтон — ветеран ФБР, который был главным администратором Уэбстера на протяжении двух лет. — Он обычно понижал голос. Большинство людей, на которых я сейчас работаю, повышают голос, когда выходят из себя. Его подбородок обычно выдвигался вперед, эти стальные голубые глаза — и у вас возникало чувство, будто вы ростом 3 дюйма. Он мог быть жестоким»[567].

В свой первый день в Бюро Уэбстер дал ясно понять, что хочет, чтобы его называли Судья. С него началась президентская практика назначать на руководящий пост ФБР судей — традиция, которая сохранялась до конца ХХ века.

Во время приведения его к присяге при вступлении в должность директора ФБР 23 февраля 1978 года Уэбстер сказал, что Бюро будет «делать работу, которую ждет от него американский народ, так, как того требует Конституция»[568]. Некоторые сотрудники сочли эту установку тревожной. Уэбстеру потребовались почти два года, чтобы образовать ближний круг доверенных лиц в ФБР. Ему потребовалось по крайней мере столько же времени, чтобы сработаться с «касками Гувера», как он их называл, «старыми гвардейцами», которые из верности Гуверу продолжали его традиции без всяких вопросов и постоянно говорили Уэбстеру, что они делают то, чего хотел бы Гувер. «У меня были проблемы с тем, чтобы привести в порядок такое мышление», — сказал он позднее.

Уэбстер с удивлением обнаружил, что у ФБР нет законных рамок для его деятельности. У Бюро не было устава — юридического свидетельства о рождении от конгресса, разъясняющего его роль. У него никогда его не было. И по-прежнему нет. С самого начала Уэбстер сказал, что хочет, чтобы был закон, который определял бы, «чего народ ожидает от нас — не то, чего мы не могли бы сделать, а то, каких действий люди от нас ждут». Он два года составлял его проект, консультируясь с конгрессом. Ни президент Картер, ни президент Рейган не действовали по нему; этот труд был мертворожденным.

Уэбстер был вынужден, как он выразился, «делать вид, что устав у нас есть»[569].

Вместо него ФБР получило Закон об иностранной разведке. Будучи результатом многолетней борьбы между конгрессом, ФБР и ЦРУ, он вызвал появление особой коллегии судей, выбранных председателем Верховного суда США, которые собирались в специальной звуконепроницаемой комнате на последнем этаже министерства юстиции. Цель коллегии состояла в том, чтобы давать санкции на прослушивание телефонных разговоров и ведение электронной слежки, с просьбами на разрешение которых к ним обращались офицеры американской разведки, — и делать это по закону. На протяжении шестидесяти лет с начала эры Гувера ФБР составляло свои собственные законы в отношении прослушивания телефонных разговоров и подслушивающих устройств. Суд не был препятствием для Бюро — в последующие два десятилетия он дал разрешение более чем на 17 тысяч требований, ни разу не отказав. Но объектом должен был быть агент иностранной державы. Способность ФБР выполнять тайные разведывательные операции теперь регулировалась законом.

Судья Уэбстер прошел два испытания способности ФБР соответствовать этим стандартам вскоре после его приведения к присяге — одно было тайным, другое — болезненно публичным.

8 апреля 1978 года в столице Чили Сантьяго после необычно мощного использования дипломатических мускулов два агента ФБР взяли под стражу Майкла Таунли — американского наемного убийцу, работавшего на разведслужбу генерала Пиночета. Они отправили его самолетом в Майами для длительного допроса. Таунли собрал бомбу, которая убила Орландо Летельера. ФБР медленно и тщательно формировало дело, которое должно было привести к предъявлению обвинения в совершении уголовного преступления и тюремному заключению наемных убийц, работавших на генерала Пиночета, включая начальника его разведки.

10 апреля Соединенные Штаты предъявили обвинительное заключение из тридцати двух пунктов Эду Миллеру, который когда-то был начальником разведки ФБР; Марку Фельту — бывшему заместителю директора ФБР и Пэту Грею, который когда-то был руководителем Федерального бюро расследований. Основанное на законе шестидесятилетней давности, который использовали главным образом для судебного преследования куклуксклановцев, было предъявлено обвинение в «заговоре с целью нанесения ущерба и притеснения граждан» путем несанкционированных обысков.

Предъявление обвинений привело в ярость сотни агентов ФБР, которые работали по делам, связанным с разведкой и терроризмом, в 1970-х годах. Среди них были семьдесят девять сотрудников, которые служили под началом Грея, Фельта и Миллера в годы правления Никсона и которым теперь пришлось отвечать на вопросы следователей в министерстве юстиции и службы внутренней безопасности ФБР. Эти расследования могли стоить им работы, пенсии и, возможно, свободы. Никто не знал, скольким людям могут предъявить обвинения.

Некоторые из этих сотрудников занимались самыми деликатными делами против врагов Соединенных Штатов. Они искали у судьи Уэбстера руководства и совета — и освобождения от ответственности. Уэбстер решил, что все, за исключением шести человек, не виновны в проведении несанкционированных вторжений, и применил к ним внутренние дисциплинарные меры воздействия, не предавая этого огласке. Министерство юстиции в конечном итоге решило настаивать на предъявлении обвинения только Фельту и Миллеру. Дело Грея было закрыто, к негодованию обвинителей, равно как и были сняты обвинения против Джона Кирни, который в свою защиту выдвигал тот аргумент, что выполнял приказания вышестоящего начальства.

Отдел разведки, когда-то самый сильный отдел в ФБР Гувера, находился в осаде со стороны министерства юстиции, и к концу 1970-х годов численность его сотрудников сократилась, а их квалификация снизилась. Те, кто по-прежнему служили делу, хотели возродить контрразведывательные операции против советских и китайских шпионов в Соединенных Штатах, нанимать и обучать агентов ФБР, которые могли говорить на этих языках, сделать разведку делом жизни, а не двухлетним сроком службы.

Они хотели выслеживать оставшихся в подполье «уэзерменов» и тайных руководителей ВСНО. И хотя ку-клукс-клан был повержен, в Соединенных Штатах поднималась новая волна неонацистских групп. Ими были вооруженные партизаны, стремившиеся свести счеты за масштабные битвы в Старом Свете — сербы и хорваты, турки и армяне, Ирландская республиканская армия. Взятые все вместе, они добавляли Америке до сотни новых террористических дел в год.

Уэбстера беспокоила способность ФБР отражать эти угрозы. «Чего не хватало — так это хорошей разведки, — сказал он. — Нам пришлось улучшать свои разведывательные возможности»[570].

«Пятисотлетний потоп»

Роберт Хансен был чикагским полицейским в третьем поколении, который поступил на работу в ФБР в 1976 году и отслужил там двадцать пять лет. Он стал шпионить на Москву, украв поразительное количество американских секретов, и не был раскрыт Федеральным бюро расследований до начала нового века.

В очень молодом возрасте Хансен узнал, что жетон может быть щитом для секретности. Его отец работал в «красной команде» чикагской полиции: выслеживал и преследовал «левых», злоупотребляя своими авторитетом и властью, как это делал до него его отец. Хансен знал кое-что об этой грязной истории.

«Его отец и дед были старыми копами, и он это знал, — сказал сотрудник ФБР Ричард Л. Олт — один из основателей подразделения бихевиоризма Академии ФБР, который допрашивал Хансена после его ареста. — Он сам сказал: «Планка для меня была не слишком высока». Он легко принял решение начать шпионскую деятельность». Он делал это за деньги, получив в общей сложности более 600 тысяч долларов, но также и потому, что, по его мнению, он мог выйти с ними сухим из воды.

В марте 1979 года Хансен начал двухлетнюю стажировку в отделе ФБР, занимающемся контрразведывательными операциями против СССР, в Нью-Йорке. Он только отметил свой двадцать пятый день рождения, придерживался консервативных убеждений, был твердым антикоммунистом и истым католиком, каждое утро ходившим на церковную службу, — все это были обычные характеристики агента ФБР. И, подобно многим своим коллегам по отделу, Хансен не имел подготовки в разведывательной работе. «Золотые дни» отдела остались далеко позади. В штаб-квартире ФБР к нему относились как к «незаконнорожденному крестнику»[571], по выражению Олта, как к тихой заводи, где большие успехи были немногочисленны и редки. Руководители Бюро не видели смысла тратить время на обучение сложностям контрразведки. Учение приходило с работой, если вообще случалось. Майк Мейсон — позднее главный помощник директора ФБР Роберта С. Мюллера III — прошел обычное обучение в виде трехчасового курса по контрразведке в Академии ФБР. Он вспоминал, как его учитель говорил, что работа — напасть, которой надо избегать любой ценой. Мейсон отнесся к этому уроку серьезно.

«Я понятия не имел, что входит в контрразведывательную работу, — сказал он. — Все, что я знал, — так это то, что я не хотел ею заниматься»[572].

Начальники Хансена открыли в нем один выдающийся талант через несколько дней после его прибытия на место службы: он был одним из очень немногих людей в ФБР[573], которые понимали, как работает компьютер. Ему поручили создать автоматическую базу данных советских дипломатов и людей, подозреваемых в шпионской деятельности, в Нью-Йорке. Он разбирался в технологиях, которые в последующие годы перевернули мир, особенно в том, как соединяются сети и передается информация.

Бюро создавало новую защиту для безопасности своих компьютеров. Хансен быстро выявил ее недостатки и узкие места.

Вскоре в его обязанности стало входить составление ежемесячного отчета о результатах наблюдений сотрудников ФБР за советскими гражданами. Он проводил много часов в картотеке ФБР, изучая историю работы ФБР против КГБ и советской военной разведки — ГРУ. Он узнал имена немногочисленных давних источников ФБР в составе советских делегаций в Нью-Йорке.

В ноябре 1979 года Хансен незамеченным вошел в офис Амторга на Манхэттене — советской торговой миссии, которая была передним краем советской разведки на протяжении шести десятилетий. Миссией руководили старшие офицеру ГРУ. Хансен знал, куда идти и с кем встретиться в Амторге. В тот день он добровольно предложил свои услуги в качестве шпиона. Он передал кипу документов по электронному наблюдению за советским жилым городком в Нью-Йорке, которое вело ФБР, и наладил систему доставки новых секретов каждые шесть месяцев по зашифрованной радиосвязи. В следующем пакете от Хансена лежал новейший список советских людей, проживающих в Нью-Йорке, которых ФБР подозревало в ведении шпионской деятельности. Он предоставил и другие разоблачения, которые потрясли советские спецслужбы до основания: генерал-майор ГРУ Дмитрий Поляков работал на Америку с 1961 года. Большую часть этого времени он занимал должность в ООН. Советские отозвали Полякова в Москву в мае 1980 года. Вероятно — хотя этот вопрос до сих пор обсуждается в ФБР, — Поляков после этого служил каналом дезинформации, предназначенным ввести в заблуждение и сбить с толку американскую разведку.

Обязанности Хансена росли. Ему было дано задание подготовить финансовые сметы для разведывательных операций ФБР в Нью-Йорке. Поток денег показывал цели ФБР на следующие пять лет и его планы на осуществление проектов совместно с ЦРУ и Агентством национальной безопасности. В его третьем послании Советам описывались эти планы. А потом он решил залечь на дно.

Если бы Хансен перестал шпионить в тот момент, ущерб, им нанесенный, все равно не имел бы себе равных в истории ФБР. Сам Уильям Уэбстер провел анализ причин произошедшего после того, как это дело всплыло на свет божий в 2001 году. Он назвал его «невероятным нападением»[574], эпохальной катастрофой, «пятисотлетним потопом», который уничтожил все на своем пути.

Хансен временно прекратил свои контакты с советскими в Нью-Йорке, когда главное дело против американского шпиона уже должно было стать достоянием гласности. Расследование дошло до Франции, Мексики и Канады, прежде чем летом 1980 года ФБР сосредоточило свое внимание на ушедшем в отставку армейском шифровальщике по имени Джо Хельмих. Он был арестован год спустя и приговорен к пожизненному заключению после того, как ему было предъявлено обвинение в продаже Советам шифров и руководства по эксплуатации системы KL-7 — основного инструмента шифровки сообщений, разработанного в Агентстве национальной безопасности. Он был скромным уоррент-офицером (категория военнослужащих между сержантским и офицерским составом. — Пер.), имевшим доступ к совершенно секретным документам. Его предательство происходило на тайных встречах с офицерами советской разведки в Париже и Мехико с 1963 по 1966 год. Ему было заплачено 131 тысяча долларов. Он продал Советам отмычку, которая позволила им расшифровывать самые засекреченные сообщения американских военных и офицеров разведки во время вьетнамской войны.

Хансен понял один из самых важных аспектов расследования: оно продлилось семнадцать лет. ФБР могло не закрывать контрразведывательное дело на протяжении жизни одного поколения. Для шпионажа не было закона об ограничениях.

«Пусть террористы знают»

Война Америки с коммунизмом достигла своей кульминации с избранием Рональда Рейгана. Он был рядовым бойцом в этой борьбе еще с 1947 года, когда служил тайным осведомителем ФБР в кампании против голливудских «левых». Он полагал, что война с коммунизмом и война с террором — это одна и та же битва.

«Дорогие сограждане, я рад сказать вам сегодня, что я подписал закон, который объявит Россию вне закона навсегда, — однажды сказал Рейган с улыбкой во время проверки звуковой аппаратуры для его еженедельного президентского радиообращения. — Через пять минут мы начинаем бомбить». Эта шутка дала представление о настроениях президента. Рейган хотел сконцентрировать всю имевшуюся у него власть против русских. Он удвоил сумму, которая тратилась на ФБР, ЦРУ и Пентагон, и увеличил вчетверо расходы на секретные виды оружия и тайные операции. Он намеревался нарастить мускулатуру и силу американской разведки для сражения с Москвой и ее приспешниками.

Президент способствовал борьбе с терроризмом, когда закрыл дело против Марка Фельта и Эда Миллера. Ветераны ФБР были объявлены виновными через два дня после того, как Рейган завоевал Белый дом, одержав полную победу на выборах. Им было предъявлено обвинение федеральной коллегией присяжных в заговоре с целью нарушения конституционных прав американцев. На суде они легко признали, что отдавали приказы на проведение несанкционированных проникновений в помещения и иных действий, но утверждали, что должны были выполнять их по распоряжению президента. Сам президент Никсон давал показания на суде, равно как и пять бывших министров юстиции. Стоя на месте для свидетелей, Никсон придерживался своей доктрины: президент имеет власть нарушать закон, а ФБР — право совершать преступления по его приказу во имя национальной безопасности. Президент Рейган согласился с этим. Его давний начальник штаба, советник и будущий министр юстиции Эдвин П. Миз составил декларацию, дающую Фельту и Миллеру полное и безусловное помилование.

Президент подписал этот указ незадолго до того, как он был серьезно ранен душевнобольным стрелком 30 марта 1981 года. «Марк Фельт и Эдвард Миллер служили Федеральному бюро расследований и нашему государству весьма успешно, — говорилось в нем. — Им была дана власть, доходившая до высших правительственных кругов», и они «действовали ради высокой цели — положить конец терроризму, который угрожал нашему государству».

Президент подчеркнул эту цель в своем помиловании. «В 1972 году Америка находилась в состоянии войны, — говорилось в нем. — Фельт и Миллер действовали так, как, по их мнению, было жизненно необходимо, чтобы информировать директора ФБР, министра юстиции и президента Соединенных Штатов о деятельности враждебных иностранных государств и их пособников в нашей стране». Эта фраза не подкреплялась фактами: целями ФБР были не агенты иностранных держав. Но помилование было политическим решением. Рейган и его самые влиятельные советники хотели восстановить право правительства шпионить по своему желанию на территории Соединенных Штатов, отменять нормы, введенные при президентах Форде и Картере, и позволить ФБР составлять свои собственные руководящие документы для прослушивания телефонных разговоров и использования жучков. Рейган неоднократно клялся в том, что даст волю американской разведке, возродит ее тайные силы и уберет законодательные преграды, установленные на ее тропе войны с террором.

Госсекретарь Александр Хейг объявил, как только был приведен к присяге, что Советский Союз занимается обучением, финансирует и вооружает самые опасные террористические группы в мире. Новый начальник ЦРУ — хитрый руководитель избирательной кампании Рейгана Уильям Кейси — объявил, что КГБ — штаб-квартира всемирного терроризма. В этом обвинении было несколько элементов правды: советские архивы, открытые после холодной войны, показали, что в 1970-х годах КГБ поддерживал горстку жестоких палестинских активистов и разведывательную службу Восточной Германии — Штази, укрывал радикалов, которые в 1979 году пытались убить самого Хейга. Но эти факты не были известны президенту и его команде национальной безопасности. Также они не были основными в их риторике в стиле крестовых походов.

«Пусть террористы знают», — сказал президент Рейган через неделю после своей инаугурации. Если они нападут, Америка нанесет «быстрый и эффективный ответный удар».

Глава 39. Цена молчания

Объектами первого контртеррористического дела, с которым ФБР столкнулось при президенте Рейгане, были союзники Америки в войне с коммунизмом. Сотрудник ФБР Стенли Пайментл назвал его «одним из самых болезненных расследований»[575] в своей долгой карьере.

Реакционный военный режим в Сальвадоре, поддерживаемый Соединенными Штатами, вел борьбу с небольшой армией партизан «левого» толка. Военные и их «эскадроны смерти» убили около 65 тысяч гражданских лиц, включая священников, монахинь, церковнослужителей, руководителей профсоюзов, студентов и крестьян. Среди погибших оказались три американские монахини и одна мирянка. Это были «четыре невинные церковнослужительницы, которые пытались делать свою работу, помогая бедным», — сказал Пайментл. В декабре 1980 года их вытащили из микроавтобуса, увезли, изнасиловали, расстреляли в упор и сбросили на обочину грязной дороги. Это было явно преднамеренное убийство, зверство в грязной войне.

Пайментл — атташе ФБР по юридическим вопросам в Центральной Америке — столкнулся с чудовищными политическими препятствиями. Госсекретарь Хейг тонко предположил, что монахини помогали в Сальвадоре партизанам из Национально-освободительного фронта Фрабундо Марти (FMLN — совершал политические убийства, но в гораздо меньших количествах, чем правительство. — Пер.). Администрация Рейгана начала удваивать и снова удваивать американскую военную помощь Сальвадору. Военные и представители разведки Сальвадора работали в тандеме с представителями ЦРУ.

Но Пайментл нашел союзника в посольстве США в Сальвадоре — молодого секретаря политического отдела, имеющего источник внутри военного режима. Пайментл довел свое расследование до верхушки цепи инстанций. Он сильно подозревал, что приказ на убийство исходил от командира Национальной гвардии генерала Карлоса Эухенио Видеса Касановы.

«Я пошел поговорить с Видесом Касановой», — сказал Пайментл. Он велел генералу передать оружие пятерых людей, подозреваемых в совершении убийства, — все они были военнослужащими рядового состава. Он планировал отправить винтовки в лабораторию ФБР вместе с пулями, извлеченными из тел церковнослужительниц, и отпечатками пальцев, снятых на месте преступления. Он вскоре выяснил, что Видес Касанова приказал спрятать орудия убийства; генерал планировал передать ФБР чистое огнестрельное оружие.

«Видес Касанова был сильно раздосадован тем, что мы поймали его на этой лжи, — сказал Пайментл. — Конечно, он был взбешен». Тем не менее Пайментл получил орудия убийства, поместил их в дипломатическую почту и повез в аэропорт, чтобы доставить улики в Соединенные Штаты. Стоя на бетонированной площадке, Пайментл встретил вооруженное сопротивление. «Нас окружили человек пятьдесят национальных гвардейцев — все с автоматами и винтовками», — сказал он. У Пайментла был револьвер «Магнум-357», заряженный шестью патронами. Он проявил твердость и наблюдал за тем, как дипломатическую почту грузят в багажный отсек самолета.

В лаборатории ФБР было установлено, что винтовки, пули и отпечатки пальцев принадлежат солдатам с места убийства. Благодаря этим уликам четырем солдатам Национальной гвардии было предъявлено обвинение в убийствах. Но Видес Касанова остался в стороне. В 1984 году он стал министром обороны Сальвадора.

На протяжении тех лет агенты ФБР в Соединенных Штатах работали в направлении противоположном тому, в котором работал Пайментл. Вскоре после инаугурации Рейгана Бюро начало общенациональное расследование деятельности Комитета в поддержку народа Сальвадора (CISPES). Коалиция «левых» активистов в Америке значительно разрослась после убийства четырех американских служительниц церкви. Расследование Бюро основывалось почти полностью на данных, предоставленных Видесом Касановой и представителями его разведки осведомителю ФБР по имени Френк Варелли.

Сын бывшего начальника полиции в Сальвадоре, Варелли предложил свои услуги агенту ФБР в Далласе, у которого не было опыта в международных интригах. Варелли сказал, что у него есть источники разведывательных данных в самых высоких правительственных кругах Сальвадора. Он доверительно сообщил, что CISPES заключил террористический альянс с партизанами «левого» движения FMLN во взаимодействии с Советским Союзом, Кубой, Никарагуа и Ливией. Ему поверили на слово.

ФБР изучило около 2375 американцев, связанных с 180 филиалами CISPES по всей территории Соединенных Штатов. Бюро поместило этих подозреваемых под фото- и визуальное наблюдение, его тайные агенты и осведомители проникали на их собрания и митинги, изучали прихожан и организации на территориях студгородков, их финансовую отчетность и содержание телефонных разговоров, обыскивали их мусорные баки и устраивали им агрессивные интервью.

Расследование длилось четыре года и не дало никаких улик.

Наконец ФБР обратило более пристальное внимание на Френка Варелли и пришло к выводу, что многое из того, о чем он сообщал, было «явной ложью»[576], говоря словами помощника Уэбстера по уголовным и контртеррористическим делам Оливера Б. Бакса Ревелла. «Какая-то часть его информации была взята им из своей собственной головы, — сказал Ревелл сенатской Комиссии по разведке. — А какая-то часть была сфабрикована благодаря контактам, которые он приобрел в Сальвадоре».

Этими контактами были офицеры разведки, которые работали на генерала Видеса Касанову. Генерал манипулировал Федеральным бюро расследований и вводил его в заблуждение.

Видес Касанова получил от президента Рейгана орден «Легион почета» вместе с «зеленой карточкой», позволяющей ему переехать во Флориду. Начиная с 1988 года он «жил в районе Форт-Лодердейла — жирный, неразговорчивый и счастливый»[577], — сказал Пайментл.

«Правосудие не было совершено», — заключил он.

«Третий лишний»

Пока президент Рейган вел войну с коммунизмом за пределами страны, американские отступники воровали секреты для Советов из самых глубин правящих кругов национальной безопасности Соединенных Штатов. Все вместе они предприняли самую мощную атаку на американские военные секреты со времен шпионов, охотившихся за секретом атомной бомбы в годы Второй мировой войны.

В июле 1981 года президент Франции Франсуа Миттеран лично дал президенту Рейгану папку с разоблачительной разведывательной информацией, известную как «Прощальное досье», взятую из 4 тысяч документов КГБ, доставленных перебежчиком в 1970-х годах. Соединенным Штатам потребовались месяцы, чтобы расшифровать их смысл. В них описывались работа Линии Х — отдела советского разведывательного управления по науке и технологиям, а также то, как Советы использовали услуги шпионов в Восточной Европе — особенно поляков и чехов — с целью кражи военных технологий Соединенных Штатов.

«Они были умелыми сборщиками разведывательных данных от имени Советского Союза, — сказал Уэбстер. — Благодаря очень интересной и полезной деятельности французской разведывательной службы, имевшей контакты с высокопоставленными лицами в КГБ, нам стало известно об их программе кражи технологий в Соединенных Штатах. Перечень или список требований, который был им передан, а они предоставили его нам, дал нам возможность отслеживать их действия»[578].

ФБР начало заводить дела о тяжких уголовных преступлениях в отношении сотрудников польской разведывательной службы и американцев, которые работали на них, — это были главным образом поставщики старых видов оружия и военнослужащие рядового и сержантского составов с денежными проблемами. Один моряк в отставке продал более ста документов на американские системы ядерных вооружений за 250 тысяч долларов. Служащий концерна «Хьюз эркрафт» получил 110 тысяч долларов за информацию о новейших американских радарах, боевых системах для самолетов и ракетах системы «земля — воздух».

Чешская разведка добилась даже большего: она проникла в ЦРУ. На протяжении десяти лет, с февраля 1973 по август 1983 года, натурализованный американец по имени Карл Ф. Кохер работал в ЦРУ, сумев убедить Агентство в своей лояльности Соединенным Штатам. За эти десять лет он тайно вывозил совершенно засекреченную информацию своим кураторам из коммунистического лагеря, включая имена офицеров ЦРУ, работавших в стране и за границей против Советов.

Венгерская разведслужба завербовала в Западной Германии армейского сержанта Клайда Конрада, который отвечал за хранилище, в котором находились оперативные планы НАТО на третью мировую войну для Восьмой пехотной дивизии. Конрад продал совершенно секретные документы, раскрывающие места расположения ядерного оружия НАТО, войск, танков и самолетов. Ему было заплачено более миллиона долларов; он руководил группой, состоявшей по крайней мере из дюжины американских солдат и бывших военнослужащих, которые на протяжении четырнадцати лет обеспечивали постоянный поток секретов, текущий на Восток за железный занавес.

Длительность и размах шпионской деятельности Конрада превзошла работа ветерана военно-морского флота и частного детектива Джона Уокера, который завербовал своих брата, сына и лучшего друга в группу, продававшую Советам совершенно секретные коды связи военно-морского флота. ФБР раскрыло Уокера только после того, как его бывшая жена Барбара несколько раз позвонила в Бюро, обвиняя своего мужа в шпионской деятельности. На протяжении пяти месяцев ее не принимали всерьез, потому что всякий раз, когда она звонила, она была пьяной и пила каждый раз, когда к ней приходил агент, чтобы побеседовать с ней. Но когда ФБР начало изучать Уокера, ему понадобилось всего три месяца, чтобы поймать его при попытке передать КГБ 129 совершенно секретных документов военно-морского флота. Он давал Советам ключи для дешифровки закодированных сообщений американских военно-морских сил с 1967 года. «Практически нет никаких сомнений в том, что он стал причиной смерти огромного количества наших войск во Вьетнаме»[579], — сказал сотрудник ФБР Роберт У. Хантер, который арестовал Уокера.

ФБР раскрыло по крайней мере шестьдесят восемь американцев, занимавшихся воровством секретов для Советов в 1980-х годах. Но оно так и не нашло неопровержимых доказательств того, что за какой-либо террористической организацией, выбравшей своим объектом Соединенные Штаты, стоит Москва.

И хотя руководители Америки продолжали нагнетать угрозу спонсируемого государством терроризма, количество посягательств на внутреннем фронте уже уменьшилось. В то время как количество дел ФБР о шпионаже с 1981 по 1985 год увеличилось втрое, дела о внутреннем терроризме сократились в пять раз, уменьшившись до одного в месяц. ВСНО наносили удары чаще всего — убивали служащих военно-морского флота США, устраивали взрывы в офисах ФБР в Нью-Йорке и похитили 7 миллионов долларов из бронированного автомобиля в Коннектикуте. Подполье «уэзерменов» добилось успеха, нанеся один последний удар: они положили бомбу под лавку, стоящую у здания сената Соединенных Штатов. Взрыв, прозвучавший в 22:58 7 ноября 1983 года, не причинил никому вреда, хотя от него разрушились стены и разбились зеркала и люстры курительной комнаты Республиканской партии. Но это был удар на последнем издыхании. Впервые по крайней мере за двадцать лет со времен подъема антивоенного сопротивления и возрождения ку-клукс-клана не взорвалась ни одна бомба.

Никто в Бюро не знал, ослабевает или нарастает угроза терроризма. Уильям Уэбстер сомневался в том, что она ослабевает. Его помощник Бакс Ревелл полагал, что она непременно снова возникнет.

Будучи агентом ФБР с 1964 года, Ревелл был самым политически сведущим помощником директора в этот период. Подобно многим лучшим агентам в истории ФБР, он был ветераном военно-морского флота и укреплял лояльность сверху вниз по иерархической лестнице. Он щеголял в ковбойских сапогах и говорил с гнусавым акцентом жителя западной глубинки. Его мышление было более изящным, чем манера одеваться.

Ревелл стал главным специалистом по борьбе с терроризмом и разведке в ФБР. В себе он видел вероятного преемника судьи Уэбстера. Он не скрывал своих амбиций. Он прекрасно видел возможности ФБР и хотел создать контртеррористическое подразделение, которое могло бы работать по всему миру.

У Уэбстера были сомнения. «Сначала он совсем не пришел в восторг»[580], — сказал Ревелл. У директора были на то свои причины: около четырехсот агентов ФБР — лишь 5 процентов всего личного состава — имели какой-либо опыт ведения дел о терроризме, и большинство из них осторожно относились к политическому и юридическому рискам этой работы. Ревелл тем не менее убедил Уэбстера публично объявить, что терроризм — один из четырех главных приоритетов работы Бюро наряду с контрразведкой, преступлениями, совершаемыми государственными служащими, и организованной преступностью.

Он начал регулярно встречаться с директором Центрального разведывательного управления Уильямом Дж. Кейси и представителями высшего руководства нелегальной работой ЦРУ. Вскоре он стал связующим звеном между Бюро и группой Белого дома, занимавшейся контртеррористическими операциями, во главе со штабным офицером Совета национальной безопасности подполковником Оливером Нортом — моряком, который руководил таким количеством тайных операций на Ближнем Востоке и в Центральной Америке, что дух захватывало. Ревелл оказался более подготовленным к тому, что происходило в Белом доме, чем Уэбстер. Директор был рад передать часть власти, авторитета и ответственности своему заместителю. На протяжении многих месяцев он переживал потерю своей супруги, которая страдала от давней и мучительной болезни и умерла в возрасте 57 лет.

Ревелл создал небольшую армию внутри ФБР в ожидании Олимпийских игр 1984 года в Лос-Анджелесе. Нападения группы «Черный сентябрь» на Олимпийских играх в Мюнхене за двенадцать лет до этого были еще свежи в памяти их организаторов. Никто не хотел их повторения. В ФБР сформировали команду по спасению заложников из пятидесяти агентов — многие из них были ветеранами войны во Вьетнаме, обученными тактике действий коммандос (отрядов специального назначения для проведения десантных и разведывательно-диверсионных операций. — Пер.). Отряд рос, чему способствовала его известность. Его арсенал вскоре уже включал вертолеты, бронетранспортеры и танки. Олимпийские игры прошли почти без сучка без задоринки. Самый большой страх вызвало обнаружение двух дельтапланов, которые, как заподозрило ФБР, могли быть использованы в операции палестинских террористов-камикадзе. Только один сбой произошел в Лос-Анджелесе той осенью.

3 октября 1984 года, после двухмесячного расследования, которое началось, когда был погашен олимпийский огонь, некий недисциплинированный и бесталанный агент контрразведки по имени Ричард Миллер стал первым сотрудником ФБР, когда-либо обвиненным в шпионаже.

Дело Миллера было с душком. Это был сотрудник контрразведки ФБР — ветеран, отдавший службе двадцать лет, жизнь которого пошла под откос за месяцы до его превращения в шпиона. Будучи отцом восьмерых детей, он был отлучен от мормонской церкви за нарушение супружеской верности. Он был временно отстранен от службы в ФБР на две недели без денежного содержания из-за своей тучности. Вскоре после этого дисциплинарного воздействия он был легко завербован некоей женщиной, которая, как он знал, была агентом КГБ. Светлана Огородникова соблазнила Миллера продать экземпляр инструкции по ведению контрразведывательных действий за рубежом объемом двадцать пять страниц в обмен на 15 тысяч долларов наличными и ее сексуальные услуги. Миллеру было предъявлено обвинение, и он получил двадцатилетний срок тюремного заключения.

«Миллер был клоуном, — сказал сотрудник ФБР Патрик Дж. Маллани, который занимался расследованием. — Для начала он вообще не должен был работать в ФБР. Жалкое дело». И хотя компромисс разведывательных досье был суров, самое большее, что потеряло ФБР в этом деле, — его репутация в обществе как силы, непроницаемой для иностранных шпионов. Образ отчаявшегося человека, продающего секреты за секс с советской шпионкой, был неизгладим для молодых агентов ФБР, полных идеалов. «Это было мое первое столкновение со шпионажем, — сказала Бетси Йорк, которая тогда начинала карьеру в разведке ФБР. — Я никогда и представить себе не могла, что кто-нибудь в ФБР сделает что-то нечестное. Потому что всегда считала нас самыми совершенными людьми. А теперь, когда Ричард Миллер арестован… Я убита горем»[581].

Вскоре после того ареста к Ревеллу обратились, чтобы он ввел в действие свое подразделение по спасению заложников. Это была не спасательная, а контртеррористическая операция.

ФБР шло по следу Роберта Джея Мэтьюза — руководителя военизированной секты под названием «Орден», выросшей из Движения арийских народов — объединения белых расистов, которое поставило себе цель устроить в Америке Армагеддон. Члены ордена называли себя Bruders Schweigen, или «Бесшумное братство», в память гитлеровских штурмовиков. Оно проявилось волной преступности, которая распространилась от Колорадо до Калифорнии, в том числе двумя убийствами, взрывом синагоги и грабежами бронированных автомобилей, которые принесли группировке более 3 миллионов долларов. Мэтьюз хотел спровоцировать революцию «правых» сил и довести Соединенные Штаты до гибели. Он называл Америку сионистским оккупационным режимом.

«Мэтьюз считал себя Робин Гудом «правых» радикалов, — писал сотрудник ФБР Уильям Г. Мейтенс. — Он грабил богатых евреев и передавал награбленное арийцам, связывая вместе все радикальные группировки — куклуксклановцев, скинхедов, неонацистов, участников движения за выживание, протестующих против налогов, воинствующих фермеров»[582]. В ФБР были удивлены, когда узнали, что «Орден» заявил о том, что в его рядах есть сотни несгибаемых приверженцев, которые «планируют совершать диверсии на плотинах и других объектах инфраструктуры, вроде коммуникаций и коммунальных сооружений, чтобы парализовать американские города».

Мэтьюз посеял свою собственную гибель, когда оставил пистолет на месте последнего преступления «Ордена». ФБР проследило за ним до загородного дома, расположенного на острове Уидби к северо-западу от Вашингтона, в 13 милях к северу от Сиэтла в заливе Пьюджет-Саунд.

Ревелл послал на остров команду по спасению заложников.

4 декабря 1984 года начался ад. Оперативная группа столкнулась лбами со специальным агентом ФБР из Сиэтла. Пока они спорили, Мэтьюз открыл огонь. Агенты ФБР ответили яростным огнем. Их баллоны со слезоточивым газом вызвали сильный пожар, и дом сгорел дотла. Никакая спасательная операция, а тем более проведение арестов не были возможны. Мэтьюз превратился в пепел. Его смерть питала злобные фантазии целого поколения фанатиков с аналогичным мышлением. Одним из них был Тимоти Маквей — человек, который привел в действие бомбу, уничтожившую 168 американцев в Оклахома-Сити десятилетие спустя. Эта операция была катастрофой.

Но Ревелл и его ковбои-контртеррористы взяли реванш четыре месяца спустя, расстроив заговор с целью убийства премьер-министра Индии Раджива Ганди во время его визита в Соединенные Штаты. В ФБР поступило сообщение о заговоре сикхов с целью убийства в Нью-Йорке. (Мать Раджива Ганди — Индира — его предшественница на посту премьер-министра — была убита сикхскими экстремистами; шесть лет спустя его постигла та же участь.) Ревелл отправил Тома Норриса — члена группы по спасению заложников, работавшего под прикрытием, чтобы тот заманил заговорщиков в ловушку. Норрис выдавал себя за наемного убийцу. Ветеран спецназа ВМС США устрашающего вида — он потерял глаз в бою во Вьетнаме, — он был похож на убийцу. После того как Норрис выполнил задание, он был приглашен в посольство Индии, чтобы принять благодарность Ганди.

Уэбстер обычно с настороженностью относился к операциям под прикрытием: когда они не имели успеха, Бюро выглядело как тайная полиция. «Я не хотел превращать ФБР в гестапо, — сказал он. — Но были случаи, когда такая тайная операция была единственно возможным выходом из положения»[583].

Бакс Ревелл официально стал вторым человеком в ФБР в июне 1985 года. Теперь в его руках был повседневный контроль и руководство всеми главными направлениями деятельности — разведкой, исследовательской работой, уголовными расследованиями, контртеррористическими операциями. Он был официальным посредником между ФБР, Белым домом и ЦРУ.

Никто в ФБР не обладал такими широкими полномочиями со дня смерти Дж. Эдгара Гувера. И никому больше не приходилось сталкиваться с таким количеством критических ситуаций.

Способность Соединенных Штатов противостоять терроризму подверглась суровому испытанию при похищениях людей в Ливане. Американцев брали в заложники в трущобах Бейрута. Исчезновения начались пятнадцать месяцев назад. Среди первых исчезнувших был резидент ЦРУ. Похитители называли себя «Исламский джихад», но это было название, прикрывавшее коалицию сил, которая не была понятна в Соединенных Штатах.

Конгресс принял новые законы, дававшие ФБР власть преследовать похитителей. Впервые у Федерального бюро расследований появились законные полномочия расследовать акты терроризма против американцев, находящихся за пределами США. Бюро также получило распоряжение из Белого дома: делать что-то, делать что угодно, чтобы освободить заложников. Ревеллу пришлось работать вместе с ЦРУ, чтобы составить план действий. Но его взаимоотношениям с ЦРУ была нанесена серьезная рана осенью 1985 года.

22 сентября в США исчез офицер-изменник из ЦРУ по имени Эдвард Ли Ховард. Управление выбрало его для осуществления задания в Москве под глубоким прикрытием. Он прошел двухгодичную подготовку, в которую входило чтение некоторых самых щекотливых документов ЦРУ, имевших отношение к операциям американцев против Советов. Ховард готовился отбыть на свое задание, когда в ЦРУ решили, что он не годится для этой работы: он был пьяницей и патологическим лгуном. Уволенный за свои проступки, Ховард затаил обиду. В ЦРУ прекрасно осознавали риск, который повлекло за собой его бегство, и попросили ФБР держать его под наблюдением. Но сотрудники Бюро потеряли его след. Ховард сел в самолет на Хельсинки и переметнулся в КГБ. ЦРУ и ФБР возобновили свои интриганские традиции и обвинили друг друга в этом фиаско.

Дело Ховарда было лишь одним из дюжины крупных шпионских дел того года. Две недели спустя, 9 октября 1985 года, Роберт Хансен тайно возобновил свою деятельность в качестве шпиона, работающего на коммунистов внутри ФБР. Его сделали руководителем отдела, занимавшегося контрразведкой против Советов в Нью-Йорке. Он сразу написал самому старшему офицеру КГБ в Вашингтоне, что он скоро доставит документы, содержащие «некоторые из самых засекреченных проектов американской разведки».

Хансен сдержал свое слово. Он отправил Советам полное собрание документов по операциям двойных агентов, которые вело ФБР; предупреждение о том, что ФБР роет подкоп под фундамент нового посольства Советского Союза; краткое описание недавних усилий ФБР по вербовке советских разведчиков; описание того, как в Агентстве национальной безопасности идет дешифровка советских сообщений, переданных по спутниковой связи; подробности запросов ЦРУ на бюджет на следующие пять лет и многое другое. Это было крупнейшее посягательство на американские государственные секреты в истории холодной войны — с одним исключением.

Олдрич Эймс — начальник контрразведывательного отдела ЦРУ — той весной начал шпионить на Москву. Подобно Хансену, Эймс был неутомимым сборщиком разведывательной информации по поручению Советского Союза. Наряду с именами сотен своих коллег и подробностей их операций Эймс продавал КГБ имена советских граждан, которые шпионили на Соединенные Штаты.

В течение нескольких недель Ревелл и руководящие офицеры контрразведки ФБР узнали, что случилось нечто ужасное: двое из самых ценных двойных агентов ФБР были отозваны из советской делегации в Вашингтоне и возвращены в Москву. Вскоре почти все советские разведчики, которые тайно шпионили на США, были либо за решеткой, либо в могиле.

КГБ явно получал информацию изнутри Бюро о самых ценных разведывательных операциях. Как Москве это удавалось — другой вопрос. В ФБР хотели верить, что смерти и исчезновения, а также сорванные операции можно свалить на предательство Эдварда Ли Ховарда. Но Ховард ничего не знал о двойных агентах ФБР. Также ему ничего не было известно о попытках Бюро завербовать офицеров из числа советских делегаций в Вашингтоне и Нью-Йорке — и почти все эти операции провалились в конце 1985 г.

Охота за источником утечек информации началась очень энергично и интенсивно. Через два года она затормозилась, заглохла и остановилась. ФБР оказалось в тупике. ЦРУ казалось незаинтересованным. Начальники их контрразведок были злы друг на друга. Они не хотели работать вместе. Они не могли представить себе, где был прокол. Их следствие пришло к выводу, что дело было в жучке, или прослушивающей аппаратуре на телефоне, или в компьютере. Невозможно было предположить, что дело в американском шпионе.

Изменники, подобные Хансену и Эймсу, могли годами работать и не быть раскрытыми, потому что в американской контрразведке воцарился хаос. ФБР и ЦРУ не были в хороших отношениях друг с другом почти сорок последних лет. Язвительные замечания в адрес друг друга и отсутствие контактов между ними причинили больше вреда национальной безопасности Америки, чем Советы.

Перед Ревеллом стояла даже еще большая проблема. 4 октября 1985 года на него была возложена ответственность за совместную операцию с ЦРУ по освобождению американских заложников в Ливане.

Для Рональда Рейгана не было ничего более важного. Президент был ошеломлен, когда узнал, что ФБР и другие учреждения, занимавшиеся разведкой, не имели ни малейшего представления, где держат заложников или кто удерживает их. «Рейган был озабочен судьбой заложников, — вспоминал Боб Гейтс, который тогда был председателем Совета национальной разведки. — Никаких громких слов или суровых обвинений — ничего из того, что было в стиле Джонсона или Никсона. Только недоуменный взгляд, намек на огорчение, а затем просьба — «Мы просто должны вытащить этих людей», — которая повторялась почти ежедневно неделя за неделей, месяц за месяцем. Подразумевалось обвинение: какого черта вы руководите разведывательной службой, если не можете найти и спасти этих американцев?»[584]

Библиотекаря Американского университета в Бейруте Питера Килберна держали в плену в Ливане на протяжении десяти месяцев. Полковник Норт сказал Ревеллу, что Соединенные Штаты собираются заплатить 2 миллиона долларов за его освобождение, которые предоставляет политически гиперактивный техасский миллиардер Х. Росс Перот. Осведомители на Ближнем Востоке должны были выступить в роли посредников, а ФБР передаст наличные. Ревелл отказался от выкупа. Он сказал, что не будет участвовать в выплате. Полковник Норт вскоре пришел с другой идеей. ФБР возьмет 2 миллиона долларов наличными из Федеральной резервной системы, обработает их химическим раствором и доставит их похитителям в Ливан. Выкуп самоуничтожится через два часа.

Ревелл восхитился этой невозможной идеей. Но не купился на нее. И Питер Килберн был убит по приказу ливийского полковника Муаммара Каддафи, прежде чем этот план мог быть осуществлен.

5 апреля 1986 года разведчики Каддафи установили бомбу на дискотеке в Западном Берлине, постоянными посетителями которой были американские солдаты. Взрывом были убиты два американских сержанта и турчанка и ранены по крайней мере еще 230 человек, включая 79 американцев. Президент Рейган отомстил бомбардировкой Триполи и Бенгази: по меньшей мере 15 человек погибли и около 2 тысяч, как сообщалось, были ранены. Тогда Каддафи послал своих шпионов в Бейрут, выкупил Питера Килберн у его похитителей и приказал казнить его 17 апреля.

ФБР организовал свой собственный контрудар после того, как стало известно, что Каддафи хочет поквитаться за бомбардировки Ливии и нанести удар по Соединенным Штатам. Ливийские разведчики попытались объединить силы с группой чикагских гангстеров под названием «Эль Рукн», что в переводе с арабского означает «Основа». «Эль Рукн» возникла в 1960-х годах как «Блэкстоунские рейнджеры» — политически смышленая уличная банда. Ее руководители теперь выдавали себя за правоверных исламистов, при этом занимаясь продажей наркотиков и оружия; религиозный мотив был прикрытием для их криминальных делишек. Благодаря прослушиванию телефонных разговоров членов группировки «Эль Рукн» в ФБР узнали, что ливийский руководитель предложил заплатить чикагской банде за то, чтобы она нанесла удары по политическим мишеням в Соединенных Штатах. Он выбрал не тех исполнителей. Эта группировка умела продавать кокаин, но не имела ни малейшего представления о том, как осуществлять террористический заговор. ФБР быстро провело превентивную операцию, послав к лидерам «Эль Рукн» агента под прикрытием. Выдавая себя за торговца оружием, агент продал им пусковую ракетную установку. Агенты быстро провели облаву на лидеров группировки и предъявили им обвинения в терроризме.

Несколько недель спустя ФБР осуществило схожую операцию в отношении группы праворадикальных наемников, которые предлагали свергнуть режим в обособленном южноамериканском государстве Суринам. Три тайных агента ФБР проникли в группу, состоявшую из тринадцати солдат удачи: один выдавал себя за повредившегося в уме ветерана вьетнамской войны, другой — за религиозного фанатика, третий — за торговца оружием. 28 июля 1986 года группа собралась на частном аэродроме под Новым Орлеаном с оружием, боеприпасами и планами осуществления революции. Агенты ФБР арестовали их всех.

Когда эти случаи выплыли на свет божий в виде кричащих заголовков газет, Ревелл еще глубже погрузился в тайные интриги внутри администрации Рейгана. Белый дом самостоятельно вел свои международные тайные операции.

30 июля 1986 года Норт сказал Ревеллу, что министр юстиции Эд Миз подписал одобренный президентом план продажи американских ракет правительству Ирана в обмен на освобождение заложников. Администрация Рейгана собиралась продать смертельное оружие ради жизней американцев.

Ревелл сохранял непроницаемое лицо, но думал: законно ли это? Он задавал себе вопрос: почему Норт поделился этой взрывоопасной информацией? Он предположил, что тот это сделал для того, чтобы не дать ФБР наткнуться на что-то еще более тайное. У него была здравая интуиция. Он донес свои сомнения до Уэбстера; судья Уэбстер проконсультировал Миза. «У министра юстиции, видимо, с этим не было проблем, что удивительно»[585], — рассказывал Ревелл. Миз сказал им — и обманул, — что отправка оружия была письменно утверждена президентом.

Если президент сделал это, заключил директор ФБР, значит, ничего противозаконного нет.

Ревел знал, что Норт делил свои рабочие недели длительностью сто часов между заложниками в Ливане и контрреволюционерами в Центральной Америке. Оппозиционеры вели бессистемную войну с коммунизмом, пытаясь свергнуть надлежащим образом избранное промарксистское правительство в Никарагуа. Преданность Норта их делу не была секретом. Конгресс Соединенных Штатов урезал американскую военную и финансовую помощь оппозиционерам, в рядах которых были солдаты, пытавшие и казнившие гражданских лиц, в том числе детей, захваченных в боях. ФБР начало расследование против солдат удачи, подозреваемых в контрабанде оружия в Центральную Америку. Бюро снова было предупреждено об операции по продаже оружия, в которую была замешана компания из Майами под названием SAT — Southern Air Transport, «Южный воздушный транспорт».

«8 октября мне позвонил Оливер Норт, — рассказал Ревелл. — Он был озабочен тем, что ФБР могло обнаружить… что SAT на самом деле была замешана в деле о заложниках в Иране». Норт нанял SAT, чтобы отправлять оружие в Иран и никарагуанским контрас. И Уэбстер, и Ревелл получали от министра юстиции ясные сигналы, что нужно притормозить с расследованием. Они подчинились на несколько недель, пока не стали просачиваться факты.

Секреты вылезли наружу, потому что тайные операции Соединенных Штатов были настолько плохо продуманы и так плохо выполнялись, что они начали терпеть публичные неудачи. Сначала крушение транспортного самолета, принадлежавшего компании «Южный воздушный транспорт», разоблачило роль Белого дома в вооружении контрас в нарушение закона. Затем одна газета в Бейруте раскрыла, что Белый дом тайно ввозит оружие в Иран.

Президент публично отрицал это, но Ревелл знал, что это правда.

Днем 13 ноября 1986 года в Белом доме попросили Ревелла просмотреть речь, с которой президент Рейган будет выступать перед американским народом в тот вечер. Когда он сосредоточенно изучал черновик речи в кабинете Норта, он указал на пять очевидных ложных утверждений.

«Мы не торговали — повторяю: не торговали — оружием или чем-то еще ради заложников, и мы не будем этого делать», — говорилось в черновике речи президента. Соединенные Штаты никогда не будут «способствовать усилению тех, кто поддерживает терроризм», они продавали Ирану всего лишь «оборонительное вооружение и запасные части к нему». Соединенные Штаты не нарушали свою позицию нейтралитета в войне выжженной земли между Ираном и Ираком и никогда не отправляли оружия из Майами.

Ревелл знал, что в этом нет ни слова правды. Он предупредил судью Уэбстера, а тот — министра юстиции Миза. Его предупреждение пропустили мимо ушей.

«Я был вроде третьего лишнего»[586], — сказал Ревелл.

«Президент попросил нас помалкивать»

Президент произнес речь почти точно по написанному в черновике, слово в слово, и каждое из них вводило в заблуждение.

Полковник Норт и его вышестоящее начальство — советник президента по национальной безопасности адмирал Джон Пойндекстер — начали максимально быстро уничтожать свои записи и стирать компьютерные файлы. Но в Белом доме всплыл один ключевой факт: они получили миллионы долларов прибыли с продаж оружия Ирану и незаконно перекачали деньги для поддержки контрас.

«Настоящий взрыв бомбы, — записал в своем новом дневнике вице-президент Джордж Буш 22 ноября после разговора с министром юстиции Мизом. — Это вызовет большой шум… Президент попросил нас помалкивать, и сейчас именно это и происходит»[587].

Молчание длилось еще три дня. Миз выступил с коротким публичным заявлением 25 ноября, сказав, что ракеты были проданы, а деньги получены.

Через несколько часов агенты ФБР уже обыскивали кабинет Оливера Норта. Из мешка с особо секретными документами, подлежащего сожжению при угрозе захвата, они вытащили документ — тщательно сфальсифицированный отчет о финансовой поддержке контрас, который в качестве тайных показаний был передан конгрессу. Они обработали его и нашли отпечатки пальцев начальника секретной службы ЦРУ Клера Джорджа. Так началось шестилетнее расследование, добравшееся до высших кругов американского военного и разведывательного истеблишмента — самое политически рискованное дело, с которым столкнулось Бюро со времен Уотергейта.

Агенты ФБР быстро опросили вице-президента Буша, министра юстиции Миза, ближайших помощников президента в Белом доме и руководителей ЦРУ. Горстка агентов, работая в обстановке чрезвычайной секретности, быстро обнаружила самую важную улику в этом деле: 5 тысяч компьютерных сообщений, переданных между адмиралом Пойндекстером, полковником Нортом и штабом Совета национальной безопасности. Проявляя чудеса самоотверженности, агенты ФБР возвратили и восстановили вспомогательные записи внутренней электронной почты Белого дома, в которых были зафиксированы продажи оружия и переключение финансовых средств.

Улики, добытые ФБР, также вынудили президента Соединенных Штатов сделать удивительное признание.

«На протяжении последних трех месяцев я молчал по поводу откровений в отношении Ирана, — сказал Рейган в телеобращении к нации 4 марта 1987 года. — И вы, наверное, думали: «Так почему же он не рассказывает нам, что происходит? Почему он просто не поговорит с нами, как он делал раньше, когда перед нами вставали беды или трагедии?» Другие из вас, полагаю, думали так: «Что это он делает, прячась в Белом доме?»

Что ж, причина того, что я не обратился к вам раньше, такова: вы заслуживаете правды, — сказал президент. — Я заплатил за свое молчание. Несколько месяцев назад я сказал американскому народу, что не торгую оружием ради заложников. Мое сердце и мои самые лучшие намерения по-прежнему говорят мне, что это так. Но факты и улики говорят мне, что все иначе».

Факты и улики показывали, что самые высокопоставленные офицеры ЦРУ и Совета национальной безопасности сотрудничали с замечательной бандой мошенников при выполнении распоряжений Рейгана. Они совершили или попустительствовали впечатляющим актам безрассудства в сделках «оружие ради заложников». Президент нарушил свой конституциональный долг честно исполнять законы Соединенных Штатов.

Рейган завершил свою речь заявлением о том, что он надеется вернуть себе необходимое доверие своей администрации. Он предложил кандидатуру директора ФБР Уильяма Уэбстера на пост следующего директора Центрального разведывательного управления. Уэбстер был «человеком с безукоризненной репутацией, — сказал президент. — Он понимает значение выражения «власть закона». Казалось, этот выбор был разумным: конгресс и независимый совет изучали высших офицеров ЦРУ, а три десятка агентов ФБР, вооруженные повестками в суд, пролистывали тысячи совершенно секретных досье в поисках улик лжесвидетельства и препятствия правосудию. Независимый совет пришел к выводу, что президент Рейган, министр обороны, директор Центрального разведывательного управления и их помощники обходили или нарушали закон. Но президент Джордж Буш в конечном итоге помиловал всех, кому были предъявлены уголовные обвинения, включая руководителя секретных операций ЦРУ Клера Джорджа и руководителя отдела контртеррористических операций Дуэйна Кларриджа.

Он поступил так, как Рональд Рейган, оправдавший Марка Фельта и Эда Миллера. Он позволил национальной безопасности превзойти власть закона.

Появление судьи Уэбстера тем не менее было концом эры в ЦРУ. «Мы, вероятно, могли бы побороть самомнение Уэбстера, преодолеть отсутствие у него опыта работы в иностранных делах, его взгляд на будущее мира, присущий жителю небольшого американского города, — размышлял Кларридж. — Что мы не могли побороть, так это то, что он был юристом. Все его обучение как юриста и судьи состояло в том, что нельзя делать незаконные вещи. Он так и не смог примириться с тем, что именно это и делает ЦРУ, когда действует за границей. Мы нарушаем законы других стран. Так мы собираем информацию. И поэтому мы в деле»[588].

Кларридж и его коллеги по ЦРУ восстали против Уэбстера. Они понимали, что он не ухватывает сути секретных операций. Преемник Уэбстера в ФБР столкнулся почти с такими же проблемами.

Избрание Уильяма Сешнза — федерального судьи из Техаса — было необычным и удивительным для Ревелла и остальных членов руководства ФБР. Судья Сешнз, казалось, умышленно игнорирует роль ФБР в национальной безопасности Соединенных Штатов.

ФБР начало терять фокус после того, как судья Сешнз официально вступил в должность 2 ноября 1987 года. У Сешнза не было опыта руководства организацией или наблюдения за ведением расследований. На слушаниях по его утверждению он заявил, что мало знает о роли ФБР в обеспечении национальной безопасности или ведении разведки. Как только его утвердили, он, по-видимому, стал относиться к своей роли как в основном церемониальной и потерял контроль над ФБР задолго до того, как потерял должность. Он пробыл на посту директора почти шесть лет и никогда не имел власти в этой организации и так и не завоевал лояльности своих подчиненных. Ревелл полагал, что возможности ФБР в области контртеррористических операций были «фактически сведены к нулю»[589] при Сешнзе. К концу 1980-х годов, по его мнению, ФБР «опустилось до нуля в выполнении наших контртеррористических обязательств»[590]. Сешнз подошел еще ближе к нулю по окончании этого десятилетия. Он бросил более трети агентов, работавших в антитеррористической области, на уличные преступления.

В ФБР явно считали, что «терроризм — это не страшно»[591], — сказал Ричард Макиз, который возглавлял Аналитический центр террористических исследований ФБР — это была крошечная будка у подножия штабной иерархии. Макиз был сыном агента ФБР и поступил на работу в Бюро в 1971 года, за три года до ухода на пенсию своего отца, который работал при всех директорах ФБР, включая Гувера. Он оставался работать на участке борьбы с терроризмом еще долго после того, как оттуда ушли многие его коллеги, вопреки общепринятой точке зрения, что угроза Соединенным Штатам убывает вместе с окончанием холодной войны.

«Террористы занимались своими делами за океаном, — говорили ему его начальники. — Они не нападали на нас здесь».

Макиз думал иначе: «Мы все ждали, когда это случится».

Глава 40. Мозаика

Расследование взрыва бомбы на борту рейса 103 компании «Пан-Америкэн» над Локерби, Шотландия, зависело от способности ФБР работать совместно с аналитиками ЦРУ, шотландскими констеблями, немецкими офицерами разведки и ливийскими двойными агентами. Эти связи зависели от веры — доверия, которое трудно найти между полицейскими и шпионами как внутри страны, так и за рубежом. Бюро само не могло распутать дело, которое перешагнуло через океаны и границы.

Рейс 103 компании «Пан-Америкэн» вылетел из лондонского аэропорта Хитроу в Нью-Йорк в 18:25 в среду, 21 декабря 1988 года. Половина его пассажиров сделала на него пересадку из Франкфурта. Через двадцать восемь минут после взлета взрыв разорвал «Боинг-747». На Локерби посыпался огненный дождь.

Среди 259 пассажиров и членов экипажа самолета было 189 американцев. Еще 11 человек погибли на земле. Шотландская полиция начала собирать улики, разбросанные на площади 845 квадратных миль сельской местности. За неделю с помощью английской разведки они определили, что кто-то спрятал высокоэффективную взрывчатку «Семтекс» в сданном в багаж чемодане.

По международному закону это была юрисдикция Бюро: самолет был американским. Но руководители ФБР не знали, как приступить к делу.

«ФБР не было создано для ведения таких крупных расследований, как это, — сказал Ричард Макиз. — Я возлагаю вину на ведомство»[592].

3 января 1989 года Макизу было передано руководство оперативной группой ФБР по Локерби, в которую входили четыре агента и три аналитика. Он неделями изучал список пассажиров, ища какие-нибудь зацепки. Этот список представлял собой клубок теорий заговоров. В него входил офицер ЦРУ Мэтт Гэннон и майор общевойсковой разведки Чак Макки, которые работали вместе по девяносто часов в неделю в Бейруте, пытаясь освободить девять американских заложников, которых по-прежнему удерживали в Ливане. Тесть Гэннона был заместителем начальника секретной службы ЦРУ и много лет работал на Ближнем Востоке. Над Локерби погибли шесть чиновников Госдепартамента и главный охотник за нацистами в министерстве юстиции. Другой пассажир — американский бизнесмен носил то же имя, что и террорист, который угнал несколько лет назад кувейтский авиалайнер.

Список подозреваемых касался почти каждой жестокой схватки между американцами и арабами на Ближнем Востоке. Новый президент Соединенных Штатов Джордж Буш считал, что за трагедией над Локерби стоят сирийцы. Ревелл предполагал, что это сделали иранцы: почти за шесть месяцев до взрыва, в июле 1988 года, военный корабль США «Винсен» сбил рейс 655 «Иранских авиалиний» над Персидским заливом — это была ничем не спровоцированная атака, совершенная по приказу американского адмирала, в результате которой погибли 290 пассажиров. В ЦРУ подозревали главного палестинского террориста Ахмеда Джибрила и строили предположения, что иранцы наняли его, чтобы взорвать самолет. А еще был полковник Каддафи из Ливии, поклявшийся отомстить за бомбардировку американцами Триполи в 1986 году, которая была возмездием за взрыв на берлинской дискотеке, в результате которого погибли два американских солдата.

Единственным человеком, имевшим неоспоримые улики, был главный констебль Локерби Джон Бойд, офицеры которого облазали горы и долины. Через шесть недель после начала расследования один из людей Бойда нашел фрагмент радиосхемы размером с ноготь, и в ФБР узнали, что взрывчатка «Семтекс» была вложена в черный портативный радиоприемник со встроенным магнитофоном «Тошиба». Это был единственный прорыв в деле за много месяцев.

«Дело шло мучительно медленно, — сказал Макиз. — В Вашингтоне все хотят знать ответ. Прямо сейчас. Кто это сделал? Как это произошло?»

В мае 1989 года ФБР собрало более ста американских, английских, шотландских и немецких следователей в конференц-зале гостиницы в окрестностях Вашингтона. Каждое государство и каждое ведомство стремилось добиться преимущества. Не было ни сотрудничества, ни настоящей связи.

Через шесть месяцев после взрыва оперативная группа ФБР в Локерби была расформирована. Макиз и небольшая группа аналитиков по вопросам терроризма остались работать по этому делу.

Шотландцы все лето и осень занимались тем, что систематизировали сотни тысяч осколков улик. Их без отрыва от работы обучали такие ветераны ФБР, как Ричард Хан — человек, который пятнадцать лет просеивал обломки, оставшиеся после смертоносных взрывов, еще со времен нераскрытого нападения Вооруженных сил национального освобождения на «Таверну Фраунсиса» в Нью-Йорке. Они узнали, чем отличается ущерб от взрыва «Семтекс» от обгорания в пламени.

Вскоре шотландцы определили, что кусочки одежды с ярлыками «Сделано на Мальте» находились в медно-красном чемодане «Самсонайт» вместе с портативным радиоприемником, в котором была скрыта бомба. Но они не сказали об этом ФБР. Затем немцы обнаружили компьютерную распечатку регистрации багажа из Франкфуртского аэропорта, из которой было видно, что один-единственный чемодан с рейса «Воздушных линий Мальты» был транспортирован на рейс 103 «Пан-Америкэн» во Франкфурте. Но они не сказали об этом шотландцам. Международные группы следователей снова собрались в Шотландии в январе 1990 года. И снова это был диалог глухих. У Макиза было ужасное чувство, что это дело никогда не будет раскрыто.

«У нас масса проблем с ЦРУ. Очень большое соперничество, — сказал Макиз. — Шотландцы закончили свою часть дела. И еще эти немцы, которые отдают документы шотландцам, когда считают нужным. ФБР по-прежнему делает свое дело… Все по-прежнему делают каждый свое дело».

Затем в июне 1990 года небольшие одолжения принесли большую прибыль. Стюарт Хендерсон — новый старший следователь в Шотландии — поделился с Макизом одной уликой — это была фотография крошечного кусочка монтажной платы, занесенного взрывом в рваную полоску одежды с Мальты. Шотландцы побывали в пятидесяти пяти компаниях в семнадцати странах и не смогли идентифицировать этот фрагмент. «Они не имели понятия. Никаких зацепок, — сказал Макиз. — Так они сказали, возможно, с насмешкой: «Попробуйте вы, ребята. Давайте теперь вы».

Криминалистическая лаборатория ФБР передала это фото в ЦРУ. Их аналитик имел на руках изображение почти идентичной монтажной платы, захваченной за четыре года до описываемых событий у двух ливийцев — транзитных пассажиров в аэропорте Дакара, Сенегал. На обратной стороне стояли четыре буквы: МЕВО. Никто не знал, что означает МЕВО.

Прошло полтора года со дня взрыва рейса 103 компании «Пан-Америкэн».

«Мы исключили порядок соподчиненности»

Это расследование представляло собой мозаику предположений и подозрений. Немногие люди в высших кругах власти были убеждены, что его можно успешно завершить. Кто-то должен был взять на себя ответственность.

Роберт Суон Мюллер-третий стал начальником отдела по расследованию уголовных преступлений в министерстве юстиции в конце июля 1990 года. Агентам он интуитивно нравился, несмотря на аристократические манеры. Они называли его Бобби Три Трости.

У Мюллера был острый ум, первоклассный характер и большое уважение к хорошо сработанным делам. Будущий директор ФБР был прирожденным руководителем. И он был моряком.

Мюллер уехал из Мейн-Лайна в Филадельфии (престижный жилой пригород на западе. — Пер.) и Принстона, чтобы возглавить стрелковый взвод на войне во Вьетнаме. В официальном отчете от 11 декабря 1968 года о сражении в провинции Кванг-Три ему была адресована похвала за храбрость во время операции по выявлению и уничтожению противника. Столкнувшись с отрядом из двухсот северовьетнамских бойцов, второй лейтенант Мюллер «бесстрашно переместился с одной позиции на другую, направляя точный ответный огонь своих людей и ободряя их. Совершенно не думая о своей безопасности, он… лично повел людей через обстреливаемый район, чтобы забрать смертельно раненного моряка, который упал перед своим оборонительным рубежом»[593]. Он был награжден — среди прочего — Бронзовой звездой за храбрость.

Его назначение в министерство юстиции пришло в критический для ФБР момент. Саддам Хусейн вторгся в Кувейт. Соединенные Штаты готовились к войне в Персидском заливе. ФБР зафиксировало нервные конвульсии в виде предупреждений о готовящихся терактах, воспринятых как угрозы со стороны Ирака атаковать цели в Соединенных Штатах. Но деньги и людские ресурсы, выделенные для борьбы с терроризмом, были невелики и все убывали. То же самое происходило и с боевым духом, в немалой степени связанным с руководством директора Уильяма Сешнза. «Получить неусыпное внимание директора Сешнза было заманчиво»[594], — сказал Билл Бейкер — недавно назначенный начальник отдела криминальных расследований ФБР, который вступил в тесный и критический союз с Мюллером.

Мюллер возложил на Макиза всю полноту ответственности за дело Локерби. Ни один аналитик разведданных в ФБР еще не руководил ни одним крупным расследованием. Макиз подчинялся непосредственно Бейкеру, а Бейкер — Мюллеру. Его приказы должны были превращать разведданные в улики.

«Мы в буквальном смысле исключили порядок соподчиненности в штаб-квартире, — сказал Макиз. — Мы привлекли ЦРУ, шотландцев; мы доставили в Вашингтон МИ-5. Мы сели и сказали: «Нам нужно изменить то, как мы делаем дело. Мы должны начать делать его правильно… мы должны начать делиться информацией».

У Макиза никогда не было полномочий поднимать телефонную трубку и звонить своим коллегам в Шотландии. Первый такой звонок он сделал в ноябре 1990 года. Все начало быстро меняться.

Макиз узнал, что шотландский магистратский суд раскрыл тайну МЕВО — Mebo было названием швейцарской электронной компании, которая вела дела с Ливией на протяжении почти двадцати лет. Вооруженный этим фактом, он выяснил, что после взрыва над Локерби владелец фирмы Эдвин Болье лично доставил подробное письмо в посольство США в Вене.

ФБР никогда не стало бы его искать без подсказки шотландцев. По существу, в нем говорилось, что взрыв рейса 103 «Пан-Америкэн» было делом рук ливийцев. Болье знал, о чем говорит: компания Mebo сконструировала для ливийцев двадцать сложных таймеров.

Письмо Болье — важная улика в расследовании акта международного терроризма — лежало непрочитанным на протяжении почти двух лет.

Макиз по горькому опыту знал, как часто ФБР не имело представления о том, что находится в его собственных досье. Бюро было бумажной пирамидой и оставалось таковой до XXI века. Пока Макиз руководил Аналитическим центром ФБР по расследованию террористических актов с 1986 по 1988 год, в Бюро появилась база данных под названием «Террористическая информационная система». Эта система была «совершенно бесполезной, — сказал он. — Вы могли тратить время, внося в нее данные, и не могли извлечь из нее информацию… Она давала ответ: «Нет записей», возможно, по 95 процентов крупных дел ФБР. Мы пытались годами расхваливать ее людям, но она была такой недружелюбной к пользователям. Это была великая идея, которая не работала».

«Мы собирались идти вперед»

К началу 1991 года Макиз наметил в общих чертах дело против Каддафи и Ливии. Он чувствовал, что пошло движение.

«Наши агенты работают в команде с шотландскими полицейскими, а те — с мальтийскими, прорабатывая «ниточки» на Мальте и работая в унисон, — сказал он. — Мы начинаем выявлять имена ливийских разведчиков. И один из них — Абдель Басет Али аль Меграхи».

Владелец магазина на Мальте выбрал фотографию Меграхи как человека, который купил кое-что из одежды, найденной на месте преступления в Локерби. Записи иммиграционной службы продемонстрировали, что Меграхи находился на Мальте в тот день, когда была куплена эта одежда. В феврале 1991 года, когда бушевала война в Персидском заливе, ФБР пригласил Эдвина Болье на допрос, который продлился неделю. Он неуверенно опознал Меграхи на фотографии как ливийца, который руководил компанией, служившей прикрытием в делах с Mebo в Цюрихе.

«Я очень взволнован, — сказал Макиз. — Все очень взволнованы». Он проинформировал обо всем Роберта Мюллера, который холодно напомнил, что ему предстоит пройти еще долгий путь.

Макизу нужно было превратить разведданные в улики. Ему нужен был свидетель, который мог связать Меграхи с чемоданом «Самсонайт» со взрывчаткой. Ему нужно было найти кого-то, кто знал, что этот чемодан был средством транспортировки бомбы с рейса 180 «Эр Мальта» на рейс 103 «Пан-Америкэн». Он пошел в ЦРУ. В Управлении ему с запозданием сказали, что у них был когда-то ливиец-осведомитель по имени Абдул Маджид Джьяка в международном аэропорту на Мальте. Он стал числиться в платежной ведомости ЦРУ за четыре месяца до трагедии над Локерби. Он работал в тот вечер, когда был взорван борт 103 компании «Пан-Америкэн». Но сотрудники ЦРУ отказались от его услуг несколько месяцев спустя, сочтя его выдумщиком, тянущим из них деньги.

Макиз умирал от желания побеседовать с Маджидом независимо от того, насколько сомнительным источником он казался для ЦРУ. В июне 1991 года ЦРУ отправило его самолетом с корабля военно-морского флота США, базировавшегося у побережья Мальты, чтобы дать ФБР шанс допросить его в Вирджинии. Заслуженно настороженно относясь к своему осведомителю, ЦРУ поставило одно условие: никому не рассказывать.

Макиз взвесил шансы и нарушил правила. Он снял телефонную трубку и позвонил своему шотландскому коллеге. «Если вы кому-нибудь расскажете об этом, меня уволят, — сказал он Стюарду Хендерсону. — Этот парень находится в Соединенных Штатах. Мы считаем, что можем получить какую-то информацию, но не знаем. Мы собираемся начать допрашивать его завтра».

Маджида допрашивали по крайней мере две недели в сентябре 1991 года. Он утверждал, что знает три вещи. Он опознал Меграхи как разведчика, служащего начальником службы безопасности «Ливийских авиалиний». Он сказал, что у подчиненного Меграхи был тайник со взрывчаткой «Семтекс». И он сказал, что видел Меграхи с большим коричневым чемоданом в аэропорту Мальты перед взрывом над Локерби. Безусловно, Маджид был ненадежным свидетелем. Но в ФБР верили, что он говорит правду по этим трем пунктам. Макиз решил, что у него есть основание для дела, которое найдет поддержку в суде.

Встал вопрос: закон или война. Решение было за президентом.

Соединенные Штаты могли попытаться выкрасть Меграхи, они и раньше арестовывали террористов в других странах. Но арестовать его в Ливии не было во власти ЦРУ или военных. Они могли попытаться убить его. В то время это было невозможно: незадолго до взрыва над Локерби, когда Израиль послал свою ударную группу в Тунис, чтобы убить Абу Джихада — второго по величине руководителя Организации освобождения Палестины, Соединенные Штаты открыто осудили эти действия как политическое убийство.

Президент мог атаковать Ливию бомбами и ракетами. Рейган сделал своей мишенью Каддафи после того, как пять лет назад ливийские шпионы организовали взрыв на дискотеке «Ла Бель» в Берлине, ссылаясь на право применять силу для самообороны согласно статье 51 Хартии ООН. Но улики тогда были неопровержимыми, и дело Локерби теперь требовало таких же доказательств.

Президент Джордж Буш считал, что террористы — это преступники, а не бойцы вражеской армии. Он предпочел обратиться в суд. Мюллер был с ним согласен. Они будут следовать закону и пойдут туда, куда он приведет. Макиз сказал: «Мы собирались выступить с обвинением и объявить результаты миру».

15 ноября 1991 года Меграхи было предъявлено официальное обвинение в Соединенных Штатах и Шотландии[595]. Потребовалось почти десять лет, чтобы признать его виновным. Прошли еще десять лет, прежде чем стало ясно вне всяких сомнений, что сам полковник Каддафи приказал совершить теракт на борту 103 «Пан-Америкэн» и это было безжалостной местью Соединенным Штатам и Объединенному Королевству. Круг возмездия замкнулся, когда американский самолет-шпион Predator помог врагам полковника выследить его, прежде чем они убили его в Ливии через двадцать три года после катастрофы над Локерби.

Глава 41. Слепой шейх

В ту неделю, когда был оглашен обвинительный акт по делу рейса 103 компании «Пан-Америкэн», в Манхэттенском уголовном суде открылся судебный процесс по делу об убийстве. Обвиняемым был Эль-Саид Носаир — иммигрант из Египта в белой ермолке и таких же одеждах, последователь Омара Абделя Рахмана — святого воина, известного как Слепой Шейх. Носаир обвинялся в убийстве Меира Кахане — лидера Лиги защиты евреев, которую позже Государство Израиль заклеймило как террористическую организацию.

Среди зрителей был осведомитель ФБР, получавший 500 долларов в неделю, по имени Имад Салем — лысеющий, бородатый ветеран египетской армии. Салем сидел среди сторонников обвиняемого, болтал с ними в коридоре во время перерывов, проникая в их жизнь.

Салем, мужчина со вкрадчивыми манерами, работал детективом в гостинице «Вудвард» в центре Манхэттена, когда в апреле 1991 года к нему обратилась Нэнси Флойд — агент иностранной контрразведки ФБР. Флойд сказала Салему, что в гостиницу часто захаживают люди, которых подозревают в том, что они русские шпионы. Не поможет ли он ей наблюдать за ними?

Салем витиевато и многословно ответил. Суть сводилась к следующему: кого волнует холодная война и русские? Я могу рассказать вам о священной войне и Слепом Шейхе.

Агент Флойд никогда не слышала о Слепом Шейхе. Да и мало кто слышал. Но ей понравился Салем, чего было нетрудно добиться, и она стала ему доверять, что было решительным и смелым шагом. Она завербовала Салема как осведомителя и представила его своему коллеге — агенту Джону Антисеву, который при шел работать в Бюро четырьмя годами раньше и служил в объединенной оперативной группе, работавшей по терроризму, в Нью-Йорке.

Антисева очень интересовал Эль-Саид Носаир. Сотрудники ФБР сфотографировали некоторых из его сторонников во время тренировочных стрельб из полуавтоматического оружия и их участия в полувоенных учениях. Но ФБР не видело связи терроризма с делом по убийству Кахане или ролью, которую в нем сыграл Слепой Шейх. Оперативная группа забрала сорок семь коробок с уликами из квартиры Носаира после его ареста. ФБР отправило их в хранилище. Среди них был дневник Носаира, написанный на арабском языке. В нем были записаны призывы шейха к священной войне. Он недвусмысленно излагал планы нападения на Нью-Йорк с целью «уничтожения столпов их цивилизации… и их небоскребов, которыми они так гордятся»[596].

Дневник лежал непрочтенным три года. В то время в ФБР был только один переводчик, умевший читать и понимать арабский язык. «Если бы он был должным образом переведен, обработан, проанализирован, а его подлинность — установлена»[597], — позднее свидетельствовал Ревелл, в ФБР увидели бы «прямую связь между убийством Меира Кахане и группой, которая составила заговор и в конечном счете взорвала Всемирный торговый центр».

Кому могло прийти в голову, что дух анархистов, которые устроили взрывы на Уолл-стрит и в Вашингтоне в конце Первой мировой войны, возродился? Кто мог подумать, что исламисты, которые изгнали Советскую армию из Афганистана, обратят свой гнев на Америку? Кто мог поверить, что ФБР вскоре станет участником еще одного сражения между христианами и мусульманами? Все это было почти немыслимо весной 1991 года. Почти все расследования, которые отдел контртеррористических операций ФБР начал в течение тех месяцев, были сфокусированы на небольших группах «правого» толка — «Скинхедах Лос-Анджелеса», Лиге арийских женщин, Резервном народном ополчении Техаса, члены которых вероятнее всего могли причинить вред себе, нежели угрожать миру и безопасности Соединенных Штатов.

«Мы себя чувствовали весьма неплохо»[598] в те дни, сказал Ревелл. «Холодная война закончилась. Мы считали, что наша взяла; коммунисты в США и связанные с ними организации в основном прекратили свое существование. Коммунизм как всемирное движение был основательно дискредитирован. Терроризм в США был под контролем и ослабил свою деятельность в международном масштабе… В общем и целом мы хорошо поработали, борясь с угрозой терроризма, несмотря на множество проблем на своем пути».

Имад Салем предлагал ФБР взгляд в будущее. Бюро не видело его приближения.

«Сотрясать землю у них под ногами»

Салем начал приходить на суд по делу об убийстве Носаира 4 ноября 1991 года и быстро подружился со сторонниками обвиняемого. Они были воодушевлены, когда присяжные вынесли раздельное решение. Вопрос о том, что Носаир убил Кахане, не стоял. И все же он был признан виновным только во владении оружием и нападении. При зачтении приговора судья сказал, что коллегия присяжных, вероятно, коллективно сошла с ума. Затем он дал Носаиру максимальный срок — двадцать два года со словами: «Я считаю, что обвиняемый совершил насилие над этой страной, нашей Конституцией, нашими законами и людьми, которые хотят мирно жить вместе»[599].

Салем посетил Носаира в печально известной государственной тюрьме «Аттика», совершив долгую поездку в северную часть штата и обратно с членами окружения шейха. Вскоре он уже слушал, как они строят планы взорвать символы американской власти. Салем встретился с шейхом — мозговым центром этого заговора и из первых уст услышал о планах принести джихад в Америку. «Внедрение Салема было настолько успешным, что у него был близкий доступ к самому Абделю Рахману почти с самого начала»[600], — изумлялся Эндрю Маккарти — простодушный федеральный прокурор Манхэттена.

Салем сообщил ФБР имена и данные почти каждого человека из числа тех, кто входил в заговор с целью взорвать Всемирный торговый центр. Он не знал точки удара. Но его новые друзья сказали ему, что это будет что-то грандиозное, чего мир еще до этого не видел. Это было новое в истории ФБР: разведданные из первых рук о террористическом заговоре в процессе его оформления.

Эту ячейку можно было — и должно! — разоблачить задолго до нанесения ею удара. Но расследование ФБР резко застопорилось в конце июня 1992 года, когда Бюро отказалось от услуг Имада Салема в качестве информатора.

Это решение было принято Карсоном Данбаром — тридцатидевятилетним начальником отдела иностранной контрразведки в Нью-Йорке. Он заподозрил, что Салем — двойной агент, работающий на разведку Египта. Важный момент: страх того, что Салем может оказаться иностранным шпионом, перевесил его предупреждение о террористическом нападении. Но у Данбара и его агентов был более глубокий страх.

«Мы не можем позволить вам сделать бомбу, — сказал Салему агент ФБР Антисев. — Если эта бомба, скажем так, взорвется в синагоге и убьет двух-трех человек и выплывет наружу, что в изготовлении бомбы участвовал агент ФБР, — забудьте об этом; они придут в бешенство, пресса скажет, что мы обо всем знали, на нас подадут в суд, и люди вылетят с работы»[601]. Тогда Бюро пришлось бы нести несказанный позор.

Агент ФБР Флойд была потрясена решением Данбара. «Все было неправильно с самого начала», — сказала она Салему. Она полагала, что «у сотрудников отдела не было «путеводной нити», как действовать… Руководители не знали, что происходит. Они не потрудились изучить историю».

Салем знал историю лучше большинства. Слепой Шейх много лет был одним из руководителей египетской организации «Исламский джихад». Он проповедовал, что политическое насилие разрешено Богом. Его тюремное заключение в Каире стало результатом его идеологической поддержки убийства президента Анвара Садата в 1981 году.

Шейх с полным основанием был в списке террористов, составленном Госдепом, за которыми следовало вести наблюдение, и тем не менее он получил визу на въезд в Соединенные Штаты в 1990 году. Ее выдал сотрудник ЦРУ, работавший консульским чиновником Госдепа, — необъяснимая чудовищная ошибка, так как собственные досье ЦРУ характеризовали его как «самого воинственного суннита-священнослужителя в Египте и ярого сторонника египетского движения «Джихад»[602].

Шейх не делал большого секрета из своих стремлений. «Мы должны быть террористами, — сказал он 16 января 1993 года на службе в бруклинской мечети. — Мы должны терроризировать врагов ислама, вселять в них страх, беспокоить их и сотрясать землю у них под ногами».

«Это сведет весь мир с ума»

Дворцовый переворот обрушился на ФБР 19 февраля 1993 года, в последние часы пребывания у власти президента Джорджа Буша. Уильям Сешнз был обвинен в плохом исполнении своих служебных обязанностей как директор Федерального бюро расследований.

Изолированный в штаб-квартире, отстраненный от своих ежедневных обязанностей, находящийся в состоянии транса от привилегий, которые дала ему его власть, Сешнз растратил ее по мелочам. Бунт внутри Бюро зрел в течение восемнадцати месяцев с того дня, когда Сешнз отправил своего самого сильного соперника, имеющего большие связи, Ревелла — всеобщего любимца в администрациях Рейгана и Буша — служить до конца своей карьеры в Даллас.

Теперь министерство юстиции завершило 194-страничный доклад, в котором судья Сешнз обвинялся в мелкой коррупции — попытках снизить свой подоходный налог; использовании государственных средств для постройки ограды за 9890 долларов, оборудованной средствами безопасности, вокруг своего дома; создании препятствий для расследования сделки его предполагаемой возлюбленной с закладной на дом; присвоении служебных полномочий для собственного удовольствия и комфорта. Ни одно из этих обвинений не носило уголовного характера. Тем не менее доклад читался как политическое и личное обвинение директора в нечестности и недостойном поведении. «Я должен попросить вас сделать для вашего Бюро и вашей страны то, что необходимо, — написал Ревелл Сешнзу. — Уйдите в отставку, пока в вас еще есть подобие достоинства, до того как вы причините дальнейший вред организации, которую, как вы утверждали, чтите и уважаете».

Кандидатуру каждого директора ФБР со времен Гувера утверждал сенат на срок десять лет по усмотрению президента. Буш мог действовать по рекомендации своего министра юстиции и убрать Сешнза с должности до того, как следующий президент будет введен в должность 20 января. Или он мог ничего не делать и предоставить Биллу Клинтону решать эту проблему. Он решил оставить эту проблему новому президенту — недобрый подарок на прощание.

Заняв заносчиво вызывающую позицию, Сешнз отказался признать обвинения. Он сделал вид, что не слышит призывов уйти с поста, хотя они шли из самого Бюро. Прошли шесть месяцев — шесть решающих месяцев, в течение которых пребывающий в состоянии шока и не обладающий никакой властью человек был изолирован в своем кабинете в ФБР.

Способность командовать и руководить ФБР не оказалась среди талантов президента Клинтона. Сешнз сидел, молча выражая свое неповиновение. Первые два кандидата Клинтона на пост министра юстиции быстро провалились. Оба они в нарушение закона нанимали нелегальных иммигранток в качестве нянек детям. Без министра юстиции он едва ли мог уволить главу ФБР. После трех недель пребывания у власти 11 февраля 1993 года Клинтон сделал свой окончательный выбор: Жанет Рено — главный государственный обвинитель в Майами. Она стала первой женщиной — министром юстиции и дольше всех продержалась на этом посту в ХХ веке. Как и для президента, ФБР станет для нее источником постоянных огорчений.

«Когда я приступила к исполнению служебных обязанностей, я быстро узнала, что ФБР не знает, что в нем происходит, — позднее свидетельствовала Рено. — Правая рука не знает, что делает левая»[603]. На заре Интернета агенты жили в 64-килобайтном мире. К тому времени, когда в ФБР была принята на вооружение новая информационная технология, она уже была устаревшей. Рено с потрясением обнаружила, что в ФБР не умеют вести поиски по базам данных, вводить досье в компьютеризованную систему для хранения и извлечения информации. Периферийные отделения работали изолированно друг от друга и от штаб-квартиры. У агентов не было способа связаться друг с другом. Даже в элитной оперативной группе по борьбе с терроризмом картонные папки лежали штабелями на полу, потенциально потрясающие записи прослушанных разговоров оставались непрочитанными из-за нехватки переводчиков, образцы оставались нерассмотренными.

«Иногда я думала, что мы добились успеха, но затем мы находили что-то еще, не зная о том, что этого у нас нет, — сказала Рено. — Для ФБР было очень трудно решить эту проблему».

Через несколько дней после вступления в должность она начала узнавать все самое лучшее и худшее о ФБР.

В пятницу, 26 февраля 1993 года, 1500-фунтовая бомба, загруженная во взятый напрокат грузовик, взорвалась в подвале шестиэтажного гаража под первой башней Всемирного торгового центра. Это был самый мощный взрыв, устроенный террористами в Соединенных Штатах с тех времен, когда в 1916 года взрыв на острове Блэк-Том потряс Манхэттен и оставил шрамы на статуе Свободы от осколков, прилетевших через Нью-Йоркскую гавань.

От взрыва во Всемирном торговом центре погибли шесть человек, и более тысячи получили ранения от ударной волны, дыма и осколков. Бетонные этажи подземного гаража обрушились на подстилающую породу. Воронка от взрыва была глубиной приблизительно 110 футов. Ключевой фрагмент появился из-под обломков через три дня после взрыва: разбитый вдребезги остов грузовика, на котором был идентификационный номер. Он принадлежал грузовику, взятому неделю назад напрокат в фирме «Райдер систем» в Нью-Джерси. Это была огромная удача ФБР, потому что один из заговорщиков оказался настолько глуп, что вернулся в компанию «Райдер», сказал, что грузовик был украден, и потребовал возврата депозита в размере 400 долларов.

«Скорость, с которой это произошло, и связанное с этим везение — просто феноменальны!»[604] — изумлялся Ричард Хан на месте взрыва во Всемирном торговом центре, проработав уже два десятка лет в ФБР следователем по террористическим делам. Четыре заговорщика были арестованы, но облава была проведена недостаточно быстро.

Изготовитель бомбы бежал из страны. Абдул Базит Махмуд Абдул Карим, более известный как Рамзи Юсеф, двадцатипятилетний пакистанец, в декабре приехал в Соединенные Штаты из Афганистана. Уравновешенный и четко выражающий свои мысли Юсеф говорил на семи языках; изучал химию и инженерное дело в английских университетах. Он был частью всемирной сети, которая протянулась от каньонов Уолл-стрит до гор Гиндукуш.

Заговор был еще в силе. Его общие черты были едва видны ФБР. Многие из заговорщиков находились в подполье в Нью-Йорке.

Со шляпой в руке, агент ФБР Джон Антисев пошел к Имаду Салему и попросил его снова выступить в роли тайного агента. Их разговор был жестким. Салем пребывал в ярости от того, что его отстранили от расследования.

«Я говорил вам, что они будут взрывать бомбы в Нью-Йорке, а вы ничего не сделали по этому поводу, — ругался он. — Вы отстранили меня от дела»[605].

Антисев сказал, что ему «мешали на каждом углу» «бюрократические замашки» его осторожных начальников.

«Я хочу поговорить с руководителем ФБР, — сказал Салем. — Информация, которую я предоставлял, была дорогой и достаточно ценной, чтобы спасти эту страну от этой бомбы… Сколько несчастий произойдет, если Всемирный торговый центр рухнет по вине каких-нибудь долбанных дураков, играющих в мусульман?»

Салем не поговорил с директором ФБР, который в любом случае был почти лишен общения с людьми. Но после мучительного спора вернулся в ФБР в качестве платного осведомителя. За свою работу Салем получил более миллиона долларов. Он был храбр настолько, что это грозило ему опасностью. В решающие моменты он был близок к тому, чтобы играть роль агента-провокатора. Но он создал уголовное дело, по которому Слепого Шейха посадили в тюрьму.

7 мая 1993 года Салем долго разговаривал с одним из наиболее доверенных помощников Слепого Шейха — суданцем по рождению по имени Сиддиг Али. Он узнал, что шейх хочет, чтобы его люди взорвали здание ООН — «большой дом», как он называл его. Затем Салем обсудил это с самим священнослужителем. 23 мая осведомитель приехал в апартаменты шейха в Джерси-Сити с портфелем, в котором была прослушивающая аппаратура.

— Я хочу узнать в отношении ООН. Мы считаем его домом дьявола? — сказал Салем. — Потому что мой взрыв будет опустошающим, а не халтура, как тот, который был в Торговом центре…

Шейх ответил:

— Придумайте план, придумайте план… чтобы нанести ущерб, нанести ущерб самой американской армии. Но ООН… будет помехой для мусульман. Она нанесет им большой вред.

— Так что, забыть об ООН?

— Нет.

— Мы будем иметь в виду армию.

— Да.

27 мая Сиддиг сказал Салему, что заговор в отношении ООН снова в силе. И в нем две новые цели — тоннели Линкольна (платный автомобильный тоннель под рекой Гудзон длиной 2506 м соединяет Центральный Манхэттен со штатом Нью-Джерси, построен в 1937–1957 годах. — Пер.) и Холланда (построенный в 1919–1927 годах инженером Холландом автомобильный тоннель под рекой Гудзон соединяет г. Нью-Йорк с Джерси-Сити; длина 2,6 км. — Пер.) — жизненно важные коммуникации, соединяющие Манхэттен с американским материком. План состоял в том, чтобы нанести удары по всем трем точкам сразу.

«Большой дом — я позабочусь о нем, — сказал Сиддиг. — Между взрывами будут интервалы в пять минут. Бабах! Боже, весь мир! Бабах! Это сведет весь мир с ума»[606].

Главные заговорщики встретились на конспиративной квартире в Куинсе вечером 23 июня 1993 года. ФБР установило в здании аппаратуру, записывающую видеоизображение и звук. Они начали заполнять 55-галлоновые бочки для нефтепродуктов мазутом и удобрением — нитратом аммония — основной рецепт для самодельных бомб, которые изготавливали террористы с 1970-х годов. По крайней мере, так они думали: Салем ввел в заблуждение вредителей, снабдив их удобрением для газонов за 150 долларов, не имевшим взрывной силы.

Аресты были быстрыми — за одним исключением.

Слепой Шейх нашел прибежище в бруклинской мечети. Спор о том, как с ним быть, вызвал ужас в ФБР. Никто из руководства не хотел возбуждать против него дело. Начиная с Сешнза и кончая рядовым агентом, все колебались. Они полагали, что лучше всего попросить президента Египта Хосни Мубарака, чтобы тот потребовал его экстрадиции. Было бы гораздо проще депортировать шейха, заставить его исчезнуть в египетской тюрьме, в которой он когда-то сидел. Помощник директора, руководивший филиалом ФБР в Нью-Йорке, Джеймс Фокс был категорически против доведения дела до суда.

Руководители ФБР знали, что предъявление обвинения в суде поднимет некоторые неприятные вопросы. Уличные агенты и их начальники в Нью-Йорке знали о взрыве Всемирного торгового центра за много месяцев. У оперативной группы по борьбе с терроризмом имелся на руках дневник Носаира, а они так и не прочли его. ФБР заслало Салема осведомителем в гущу приверженцев джихада за четырнадцать месяцев до взрыва — и уволило его.

Министру юстиции Рено пришлось укрепить их коллективный хребет. После часа дебатов с руководителями ФБР и главными прокурорами она постучала костяшками пальцев по столу в конференц-зале — по дереву и решила предъявить шейху обвинение в мятежном заговоре — такой закон очень редко применялся со времен облав на «красных» в 1920-х годах.

Министр юстиции также посоветовала президенту уволить Уильяма Сешнза с поста директора ФБР за его «серьезные недостатки в решениях». Годы руководства Сешнза закончились катастрофическим столкновением между сотнями агентов ФБР, включая отряд по спасению заложников, и членами секты «Тысячелетие царства Христа» — «Ветви Давидовой» в Уэйко, штат Техас. Сотрудники ФБР применили против хорошо вооруженной группы, забаррикадировавшейся на своей базе, слезоточивый газ, устроив ее лидеру апокалипсис, которого тот так хотел. Восемьдесят членов секты, включая двадцать пять детей, погибли в начавшемся за этим пожаре. Судья Сешнз позволил Жанет Рено взять вину на себя.

К огромному сожалению, Билл Клинтон выбрал еще одного набожного судью для руководства Федеральным бюро расследований. Луис Дж. Фрих был хорошим агентом ФБР на протяжении шести лет и первоклассным обвинителем в течение десяти, прежде чем он надел черную мантию и взошел на место судьи в 1991 году в весьма молодом возрасте 41 года. Вероятно, он был самым компетентным директором ФБР со времен Дж. Эдгара Гувера. Он полагал, что Клинтон — самый талантливый политик со времен Ричарда Никсона.

Это сделало их взаимное неуважение тем более трагичным. Оно подорвало ФБР и в конечном итоге навредило Соединенным Штатам.

Глава 42. Изъяны в броне

Вскоре после того, как 1 сентября 1993 года Луис Фрих был приведен к присяге как пятый директор ФБР, он сдал свой пропуск в Белый дом. Он отказался входить в Овальный кабинет. Его доводы были просты. Фрих считал президента Клинтона не главнокомандующим, а объектом уголовного дела.

ФБР открыло первое из нескончаемой серии расследований личного и политического поведения Клинтона. Как следствие, Фрих счел чрезвычайно трудным разговаривать с Клинтоном по любому вопросу. За восемь лет пребывания Клинтона в его должности эти двое говорили друг с другом не более пяти-шести раз — лично или по телефону.

«Он решил, что я пытаюсь подорвать его власть президента»[607], — написал Фрих в своих воспоминаниях. Директор вскоре пожалел, что принял свое назначение в ФБР. Но он не хотел уходить из страха, что президент заменит его на политически продажного человека.

Фрих знал, что разобщенность подрывает ФБР. «Одни только растраченные впустую ресурсы и время были весьма внушительны, — писал он. — То, что должно было бы быть простым, становилось чрезвычайно проблематичным». Но он чувствовал себя вынужденным держаться от президента на расстоянии. С годами оно увеличилось и стало представлять опасность для Соединенных Штатов.

«Одно из величайших слабых мест, которое имеется сейчас в нашем правительстве», — предупреждал Джеймс Стейберг — помощник советника по национальной безопасности, — это то, что ФБР находится в забвении и изоляции, «совершенно обособленное от президента или Белого дома»[608].

Главные эксперты по контртеррористическим операциям в Совете национальной безопасности Стивен Саймон и Дэниэл Бенджамин считали Фриха «чрезвычайно невосприимчивым» к их растущим страхам перед нападением террористов. «Его недоверие к Белому дому стало таким сильным, что, похоже, ослепило его»[609], — писали они. Но они знали, что Клинтон ничего не может с этим поделать: «Единственное средство, имевшееся у президента по закону, — увольнение Фриха было политически невозможно. Глава исполнительной власти, находящийся в разработке ФБР, не мог уволить директора ФБР: это стало бы еще одной «резней в субботний вечер», вторым пришествием Ричарда Никсона». (Ссылка на эпизод в расследовании Уотергейтского дела: Никсон принял решение в субботу, 20 октября 1973 года, об увольнении следователя по Уотергейтскому делу Кокса, настаивавшего на передаче следствию магнитофонных записей, сделанных президентом у себя в кабинете. Министр юстиции Ричардсон, отказавшись выполнить распоряжение президента, вышел в отставку, а его заместитель Рукельсхаус, поддержавший министра, был уволен. Кокс был все же уволен приказом следующего по должности генерального солиситора Борка, но весь эпизод, подхваченный прессой, резко усилил подозрения относительно личного участия президента в незаконной операции. — Пер.)

Фрих, который окончил юридический факультет университета в последние месяцы Уотергейтского скандала, пришел к выводу, что Клинтон хуже, чем Никсон. Чувство собственного достоинства директора ФБР сильно выросло с тех времен, когда он был алтарным служкой, необходимым для проведения чистки после царствования судьи Сешнза, и его уважение к Бюро, укоренившееся за шесть лет его работы уличным агентом, стало глубже. Но он не оправдывал ФБР. Благодаря ему развитие отношений с конгрессом принесло Бюро повышение бюджета на миллиард долларов и тысячи новых сотрудников. Но это не сделало Бюро более могущественным ведомством в правительстве. Фрих сам был неподкупен. Но не ФБР.

Фрих почти каждый день приводил в бешенство Белый дом в течение более семи лет. Одним из многих дел было масштабное расследование ФБР утверждений о том, что китайская разведывательная служба купила политическое влияние в Белом доме благодаря незаконным взносам в избирательную кампанию. Когда президент Клинтон выразил недоверие этим утверждениям, Фрих ответил, что Белый дом лжет[610].

Бюро потратило гораздо больше времени и энергии на это дело, чем на любое другое расследование террористической деятельности в годы правления Клинтона. Оно предъявило несколько уголовных обвинений китайским спонсорам, отдельные представители которых были «торговцами влиянием» без каких-либо особых политических убеждений. Но при Фрихе ФБР сумело скрыть тот факт, что его самый ценный источник информации по китайской шпионской сети в Соединенных Штатах — политически подкованная женщина из Калифорнии по имени Катрина Леунг — работала на разведку Китая на протяжении 1980-х и 1990-х годов. Все это время она имела интимные отношения с особым агентом, ответственным за ее дело, главным инспектором китайского отдела ФБР Джеймсом Дж. Смитом и время от времени — с ведущим контрразведчиком по Китаю Уильямом Кливлендом. Бюро заплатило Леунг более 1,7 миллиона долларов за ее работу в качестве разведывательного ресурса.

Добрую половину десятилетия в ФБР подозревали, что Леунг двойная агентка. Но никто не хотел ставить Бюро в неудобное положение. Это дело приобретало душок в течение не одного года, и только после ухода Фриха стало ясно, что и китайская, и русская, и кубинская разведки — все они проникли в ФБР в 1990-х годах.

Равно как и член самой опасной и менее всего известной террористической организации. Его звали Али Мохаммед. «Аль-Каида» имела двойного агента, выдававшего себя за осведомителя ФБР.

«Заставить страдать американский народ»

В 1994 году Соединенные Штаты не пострадали ни от одной террористической атаки — ни от своих, ни от чужих. Но угроза катастрофического удара по стране стала частью повседневной жизни ФБР в начале 1995 года.

«Просто раскрыть такое преступление недостаточно, — написал тогда Фрих в конгрессе в письменном заявлении. — В равной степени важно, чтобы ФБР пресекло терроризм прежде, чем такие акты могут быть осуществлены»[611]. Но без разведки Бюро пришлось бы положиться на слепое везение и собственные башмаки.

В ночь на 6 января 1995 года создатель бомбы для Всемирного торгового центра Рамзи Юзеф находился в квартире на седьмом этаже в Маниле — столице Филиппин, где он «химичил» вместе со своим напарником Абдулом Хакимом Мурадом. Около 10:45 охранник увидел, как двое мужчин бегут вниз, держа в руках свои ботинки. Из окна их квартиры валил дым. Мурад был арестован, но Юсеф скрылся и сел на самолет, вылетавший из Манилы.

Полиция обыскала квартиру и обнаружила чадящую фабрику по изготовлению бомб — химикаты, таймеры, батарейки, запалы, а также документы и портативный компьютер. Ушло много дней на расшифровку закодированных файлов, но они подтвердили признание Мурада в участии в самом амбициозном заговоре в истории международного терроризма.

Манильский план имел кодовое название «Божинка». Юсеф и пятеро его сподвижников намеревались установить сложные бомбы с таймерами на борту дюжины «Боингов-747» разных компаний — «Юнайтед», «Дельта» и «Нортвест», вылетающих в Соединенные Штаты из Манилы, Токио, Сеула, Сингапура, Бангкока и Тайбея. Каждый из участников заговора должен был сесть в самолет, покинуть его на первой же остановке в пути и пересесть на другой рейс. Спустя несколько часов бомбы должны были взорвать «Боинги-747» над Тихим океаном. Если самолеты будут полностью заполнены пассажирами и все пойдет по плану, то около трех с половиной тысяч человек погибнут в течение дня, когда бомбы начнут взрываться одна за другой.

Соединенные Штаты объявили награду — 2 миллиона долларов — за информацию, которая может привести к аресту Юсефа. Три недели спустя один из его пособников обменял информацию на деньги.

7 февраля пакистанская военная разведка вместе с горсткой вооруженных офицеров безопасности Госдепа арестовала Юсефа в гостинице неподалеку от посольства США в Исламабаде. На следующий день вместе с тремя агентами ФБР он совершил перелет назад в Соединенные Штаты. В самолете Юсеф гордо приписал себе заслугу в осуществлении взрыва во Всемирном торговом центре. Главный агент ФБР в Нью-Йорке Лью Шилиро встретил рейс и сопроводил Юсефа с завязанными глазами в вертолет. Они направлялись в столичный исправительный центр в Южном Манхэттене.

Вечер был ясным и холодным. Вертолет летел над Нью-Йоркской гаванью. «Мы позволили ему снять с глаз повязку, — вспоминал Шилиро. — Он сосредоточил взгляд на Всемирном торговом центре, когда вертолет оказался от него поблизости. Один из агентов, которые были на борту вертолета, сказал Юсефу, что Всемирный торговый центр все еще стоит. И ответ Юсефа был однозначным: «Он не стоял бы, если бы у нас было больше денег»[612].

20 марта члены японской секты под названием «Аум синрикё», возглавляемой слепым гуру, выдававшим себя за воплощение Иисуса Христа, пустили самодельный нервно-паралитический газ в пяти вагонах подземки в Токио. Пятнадцать человек погибли, десятки ослепли, здоровью тысяч был нанесен вред. В «Аум синрикё» были тысячи членов, она имела десятки миллионов долларов и уже делала попытки совершать массовые убийства с помощью возбудителей сибирской язвы и ботулизма. Но ни один офицер американской разведки ничего не знал об этой секте.

12 апреля полиция в Маниле передала Абдула Хакима Мурада особым агентам ФБР Франку Пеллегрино и Тому Донлону. Пленник свободно общался с агентами, пока они летели на Аляску, заправлялись топливом и вылетали в Нью-Йорк. Он был кувейтцем, который учился в двух летных школах в Соединенных Штатах. Он мечтал угнать самолет в Вашингтоне и обрушить его на штаб-квартиру ЦРУ. Мурад сказал агентам ФБР, что он работал над планом «Божинка» вместе с Рамзи Юсефом в течение шести месяцев, что их цель состояла в том, чтобы «заставить страдать американский народ и американское правительство»[613] за политику США на Ближнем Востоке.

19 апреля в Оклахома-Сити, штат Оклахома, взятый напрокат грузовик с 4800 фунтами мазута и нитратом аммония взорвал девятиэтажное здание штаб-квартиры федерального правительства. Специалисты по терроризму немедленно обвинили по телевидению в этом нападении исламских фундаменталистов. Но исполнителем был американец-патриот. Активист «правого» толка Тимоти Маквей избрал вторую годовщину печальных событий, связанных с разгромом секты «Ветвь Давидова» в Техасе, чтобы нанести удар по правительственному учреждению Соединенных Штатов. Автоинспектор арестовал Маквея через полтора часа после взрыва. Он на высокой скорости ехал по федеральной автостраде в машине с огнестрельным оружием в бардачке и без номерных знаков. ФБР нашло мост от его взятого напрокат грузовика вместе с номерами в двух кварталах от взрыва. Через два дня эта улика была надежно спрятана, хотя сотрудники ФБР провели еще 25 тысяч опросов за последующие два года. Взрыв в Оклахома-Сити был, по общему признанию, самым беспощадным терактом в истории Соединенных Штатов. В результате взрыва погибли 168 человек и были ранены 850.

24 апреля президент Калифорнийской лесной ассоциации, лоббировавшей интересы лесной промышленности, погиб в результате взрыва бомбы, вложенной в сверток, отправленный по почте в его офис. Это было самое последнее из шестнадцати смертоносных акций, которые ФБР приписывало неизвестному лицу. Расследование — оно получило название UNABOM, потому что первыми объектами взрывов были университеты и авиалинии, — длилось семнадцать лет.

Этот огневой вал взрывов и заговоров, длившийся одиннадцать недель, казалось, прервался — безумец на Среднем Западе, секта в Японии, ячейка поборников джихада в Маниле. Но в этом была своя система. Когда-то те люди, которые бросали бомбы, хотели создать политический театр. Теперь они хотели сжечь театр дотла. Когда-то терроризм был игрой народов. Теперь он начал выглядеть как всемирная гангстерская война.

Терроризм претерпевал изменения. Борьба с терроризмом — нет.

После раскрытия Манильского заговора президент Клинтон стал добиваться существенного расширения полномочий ФБР по прослушиванию телефонных разговоров и ведению негласного наблюдения. Самый консервативный за двадцать лет конгресс остановил его. Конгресс лишил законопроект его главных положений — и возрождал их все последующие шесть лет в Законе о патриотизме.

Месяцы пререканий привели к тому, что остались только три серьезные меры. Новое законодательство контролировало продажу взрывчатых веществ и создавало тайные судебные процедуры для людей, подозреваемых в терроризме. Оно давало президенту добро на то, чтобы «подрывать, ликвидировать и уничтожать международные инфраструктуры, используемые международными террористами»[614]. Международные инфраструктуры — это был политический язык. Цель закона была ясна: уничтожать террористов. Но сначала Соединенным Штатам нужно было их найти.

21 июня 1995 года Клинтон подписал тайный приказ с целью создания новой системы антитеррористической деятельности в США. Он поместил ФБР на ее вершину. Как это могло работать в условиях, когда президент и директор ФБР не разговаривали друг с другом, равно как и многое другое, не уточнялось.

«Мы не позволим терроризму достичь его целей, — так начиналась Директива президента 39 (PDD 39). — Своими усилиями по обеспечению правопорядка мы ясно дадим понять, что у нас нет более важной задачи, чем поиски, арест и судебное преследование террористов»[615].

PDD 39 возложила на ФБР ответственность за обнаружение скрытых арсеналов ядерного, биологического и химического оружия силами «надежных и быстро развертываемых антитеррористических групп». Гувера эта угроза начала беспокоить еще почти пятьдесят лет назад. В 1995 году в ФБР было меньше пяти агентов, занимавшихся оружием массового уничтожения. Министр юстиции Рено немедленно отправила в конгресс запрос еще на 175 человек. Она этих сотрудников получила.

Эта директива сделала переправку в США людей, подозреваемых в терроризме — похищение их за границей и предание суду — «вопросом первостепенной важности». За последнее десятилетие при президентах Рейгане и Буше такая переправка применялась редко и под фанфары. Она станет обычным делом при Клинтоне, но осуществлялась она тайно.

Президент велел Бюро «собирать, анализировать и передавать разведданные о террористических группах и деятельности международных террористов в Соединенных Штатах». У этого распоряжения не было реального прецедента. ФБР умело собирать разведывательную информацию вполне компетентно. Но у него не было возможности ее анализировать. У него недоставало трех существенных элементов: людей, компьютеров и времени.

В директиве содержалось и еще более высокое препятствие: «Директора Центрального разведывательного управления и ФБР должны лично обеспечить, чтобы их ведомства достигли максимального сотрудничества в противодействии терроризму, — говорилось в ней. — ЦРУ и ФБР должны обеспечивать своевременный обмен информацией о террористах». Они должны были делиться разведывательной информацией. Они должны были общаться и работать вместе.

Задача осуществления этого вынужденного брачного союза выпала одному из авторов президентской директивы — директору по разведке Совета национальной безопасности, любителю сигар, подтянутому сорокадвухлетнему мужчине по имени Джордж Дж. Тенет. 3 июля 1995 года, через 12 дней после подписания президентом распоряжения, Тенет вступил в должность заместителя директора Центрального разведывательного управления. Он руководил ЦРУ каждый день и продолжал руководить им в последующие девять лет. Вскоре он стал исполняющим обязанности директора, потом директором, и Луис Фрих приводил его к присяге по мере его восхождения.

Установление связей с ФБР было одной из многих на первый взгляд невозможных задач, которые встали перед Тенетом. Он полагал, что может это осуществить. Он начал с установления дружеских отношений с Фичем. Родители Тенета имели греческий ресторан в Куинсе. Отец Фича был диспетчером грузоперевозочной компании в Бруклине. Мужчины поладили, они доверяли друг другу. Возможно, ФБР и ЦРУ тоже могли поладить.

Они решили обменяться руководителями контртеррористического направления. Четыре высокопоставленных сотрудника ФБР были откомандированы в Управление; четыре офицера ЦРУ — в Бюро. Обмен стал известен как программа обмена заложниками. Не было почти ни одного добровольца.

Помощник начальника филиала ФБР в Канзас-Сити Дейл Уотсон был выбран первым заложником. Ему сообщили, что он станет вторым человеком в руководстве нового центра ЦРУ по антитеррористическим операциям. Его квалификация была как у всех: он вел расследование взрыва в Оклахома-Сити и контрразведывательные операции против иранских шпионов. Уотсон взвесил свои шансы на успех и решил остаться в Канзас-Сити. Такой ответ он давал дважды. На третий раз он уже получил приказ. Через два года он станет в ФБР «главным по борьбе с терроризмом».

На своей новой должности Уотсон быстро узнал, что Бюро и Управление могут вместе совершать настоящие подвиги в расследованиях. Что делать с разведданными, которые они собрали, — это был другой вопрос.

От филиппинских полицейских ФБР получило записную книжку Рамзи Юсефа. Проверяя имена и телефонные номера в ней, Бюро обнаружило, что некий человек из Катара под именем Халид Шейх отправил телеграфный перевод на сумму 660 долларов одному из членов группы по подготовке взрыва во Всемирном торговом центре за несколько дней до теракта. ЦРУ узнало о человеке из Катара пять фактов. Он был государственным инженером. Он был дядей Рамзи Юсефа. Он участвовал в заговоре с целью взрыва «Боингов-747». Он поддерживал связь с «Аль-Каидой» и ее филиалами в течение семи лет. Его полное имя было Халид Шейх Мохаммед.

Запечатанный и тайный обвинительный приговор в отношении его был передан в вышестоящие инстанции большой коллегией присяжных в Нью-Йорке в начале 1996 года. ЦРУ и ФБР обнаружили его в столице Катара Дохе — государстве, недавно заключившем военный союз с Америкой. Они тайно связались с послом США Патриком Теросом, который был в Госдепе заместителем руководителя по контртеррористическим операциям. Вместе они решили попросить эмира Катара о помощи в поимке Халида Шейха Мохаммеда. Эмир стал тянуть время. Один из его министров сообщил подозреваемому о том, что за ним охотятся американцы. Сбежав в отдаленную провинцию Пакистана вне пределов досягаемости американской разведки и органов правопорядка, а затем переправившись через границу в Афганистан, Халид Шейх Мохаммед начал разрабатывать с «Аль-Каидой» план завершения того, что начали террористы во Всемирном торговом центре.

Уотсон стал понимать, что террористы большинства далеко расположенных государств могут по своему желанию наносить удары по Соединенным Штатам, нападая на посольства, военные базы и другие символы американской власти. ФБР в том виде, в котором оно было создано, не могло ни разоружить, ни ликвидировать их. Ради достижения этой цели оно должно было быть реорганизовано.

Бюро получило дополнительно от конгресса сотни миллионов долларов, чтобы взять на работу сотни новых агентов и аналитиков для ведения войны с террором. Фрих удвоил число своих атташе по юридическим вопросам за рубежом, обеспечив присутствие ФБР во всех государствах, вроде Саудовской Аравии и Пакистана. Он встречался с десятками королей, принцев, эмиров и других глав государств, пытаясь создать всемирную разведывательную службу. У ФБР теперь были неоспоримые полномочия брать на себя руководство операциями, когда террористы убивали американцев за пределами Америки. Сам Фич встал во главе расследования взрыва 25 июня 1996 года башен Кобар в Дхахране, расположенном на побережье Персидского залива в Саудовской Аравии.

Были убиты девятнадцать американских военных, и 372 человека получили ранения, когда автоцистерна, начиненная взрывчаткой, уничтожила восьмиэтажные жилые башни Кобар. Бомба была чуть мощнее, чем та, что взорвалась в Оклахома-Сити. Погибли пилоты 4404-го авиакрыла истребителей, которые патрулировали небо над Ираком, следя за соблюдением бесполетной зоны с авиабазы короля Абдула Азиза.

Фрих послал сотни агентов и судебных экспертов в Дхахран и сам лично отправился с ними. Он вспоминал, как они просеивали тонны обломков на слепящей жаре, «измученные, многие были больны и страдали от обезвоживания, они работали до тех пор, пока буквально не падали в отдельных случаях на колени, чтобы пальцами»[616] сортировать кусочки человеческой плоти и костей.

Фрих зациклился на этом деле. В него были вовлечены тринадцать саудовцев, но Фич предположил, исходя из косвенных улик, что за этим взрывом стоит правительство Ирана. Он думал, что в суде можно возбудить дело против Ирана. Он также считал, что лестью и уговорами может уговорить принцев Саудовской Аравии поделиться криминальными фактами и в конечном счете выдать им подозреваемых. Когда его наступательная тактика при помощи обаяния потерпела провал, он набросился сначала на королевскую семью, а затем президента. Фрих пришел к убеждению, что Клинтону недостает политической воли и нравственной силы, чтобы отомстить за американцев, погибших в Кобаре. Он считал, что Соединенные Штаты должны отплатить Ирану за акт агрессии. Он продвигал это дело с жаром и личным рвением в течение пяти лет. Но он был почти одинок в своих убеждениях. Он не уговорил ни Белый дом, ни Государственный департамент, ни Пентагон, ни министерство юстиции наказать иранских мулл или военных. Фрих был вынужден прийти к заключению, что «Кобар представлял угрозу национальной безопасности, которая выходила далеко за рамки возможностей или полномочий ФБР»[617].

Пока Фрих торговался с саудовскими принцами, в сентябре 1996 года ФБР завело уголовное дело против саудовского изгнанника Усамы бен Ладена. До того момента в документах ЦРУ он значился как состоятельный финансист, который субсидировал терроризм. Днями раньше бен Ладен в первый раз объявил войну Соединенным Штатам. В сообщении из Афганистана, опубликованном арабоязычной газетой в Лондоне, он превозносил взрыв Кобара и предупреждал Америку, что она должна убрать свои войска из Саудовской Аравии.

«Между нами нет ничего, что нужно объяснять, — писал бен Ладен. — Есть только уничтожение».

«Какая война?»

Расследование ФБР в отношении бен Ладена не было бумажным делом. У Бюро был свидетель.

Перебежчик из «Аль-Каиды» Джамал аль-Фадль — суданец, укравший у бен Ладена из сейфа в Хартуме (столица Судана. — Пер.) 110 тысяч долларов, пришел в посольство США в соседней Эритрее на полуострове Сомали в начале лета. «У меня есть информация о людях, которые замышляют что-то против вашего правительства»[618], — сказал он представительнице Госдепа.

— Я сказал ей, что был в Афганистане, работал с группой и на самом деле знаю этих людей, которые пытаются вести войну с вашей страной; они проходят серьезную подготовку и прилагают максимум усилий, чтобы вести войну.

— Какую войну? — спросила она аль-Фадля.

— Возможно, они пытаются сделать что-то в Соединенных Штатах, воевать с армией Соединенных Штатов за их пределами, а еще они пытаются сделать бомбу и подложить ее в какое-нибудь посольство США, — ответил он. — Я работаю с ними больше девяти лет.

Три офицера ЦРУ допрашивали аль-Фадля на протяжении трех недель. Затем в новом порыве сотрудничества в сфере борьбы с терроризмом ЦРУ передало его ФБР.

Дэниэл Коулман, седеющий ветеран ФБР, отработавший в нем 23 года и прикомандированный к Объединенной оперативной группе по борьбе с терроризмом и Антитеррористическому центру ЦРУ, вылетел в Германию с Патриком Фитцджеральдом — молодым прокурором, ответственным за дела, связанные с национальной безопасностью, в федеральном суде Манхэттена. На протяжении двух недель они беседовали с аль-Фадлем каждый день. Его привезли в Нью-Йорк, и он оставался под круглосуточным наблюдением ФБР в последующие два года. Коулман и его коллеги полюбили его и дали ему прозвище Юниор.

К январю 1997 года Юниор нарисовал ФБР подробную картину «Аль-Каиды» — ее истоков, структуры, целей и лидеров. Он рассказал ФБР, что бен Ладен поклялся наносить удары по Соединенным Штатам еще по крайней мере три года. Своим последователям бен Ладен сказал, что Америка — это змея и «Аль-Каида» должна отрезать ей голову.

В тот же месяц Дейл Уотсон возвратился в штаб-квартиру ФБР как начальник отделения борьбы с международным терроризмом в составе отдела национальной безопасности. По приказу директора Уотсон провел неимоверное количество времени, гоняясь за призраками в деле о башнях Кобара. Но теперь его больше интересовало будущее, чем прошлое. В ЦРУ он многому научился. В Управлении были тысячи людей, которые сидели и думали. Одной из его основных задач было найти для ФБР способ думать.

PDD 39 Клинтона предписывала Бюро анализировать секретные разведданные о террористических угрозах и разрабатывать стратегии их подрыва и уничтожения до нанесения нового удара. Фрих обещал использовать отдел стратегических аналитиков для решения этой задачи. Стратегический анализ был большой картиной, возможностью знать, о чем думает твой враг. Он имел отношение не к тому, что случилось пять минут назад, а к тому, что может случиться через пять месяцев от настоящего момента; и это будет не догадка, а проанализированная и очищенная от всего лишнего разведывательная информация. Действовать без стратегического анализа было сродни стрельбе в темноте.

Уотсон стал искать в штаб-квартире ФБР, интересуясь: где же все аналитики? Они были наняты на работу в 1995 и 1996 годах — пятьдесят человек или даже больше; многие были с учеными степенями. Но они были потрясены состоянием разведки в ФБР. Где компьютеры? Где информация? Большинство принятых на работу людей ушли в течение года. Они ощущали, что с ними обращаются как с мебелью, а не федеральными следователями. К началу века в ФБР по «Аль-Каиде» работал один аналитик.

Уотсон осуществлял руководство подразделениями ФБР, работавшими по радикальным фундаменталистам и Усаме бен Ладену. У него было семь агентов, включая Дэна Коулмана, занимавшегося делом бен Ладена, которые работали под началом специального агента, ответственного за борьбу с терроризмом в Нью-Йорке, — Джона О’Нейла. Но в штаб-квартире ФБР «никто не думал о программе борьбы с терроризмом — в чем состоит угроза и что мы пытаемся сделать в связи с ней, — сказал Уотсон. — А когда это стало ясно, я понял, что мы тут все такие реактивные, а это никогда не позволит нам предотвращать теракты»[619]. Никто не думал о том, где может быть следующая цель «Аль-Каиды», и «никто на самом деле ее не искал».

Но один агент ФБР говорил об этом во всеуслышание, и этим человеком был О’Нейл. Он был большой саморекламщик, но он изучал «Аль-Каиду» с пристальным вниманием. О’Нейл полагал и говорил об этом любому, кто его слушал, что эта группа способна нанести удар по Соединенным Штатам в любое время на свое усмотрение и в любом месте по своему выбору. «Баланс сил нарушился, — предупреждал он той весной, выступая с речью в Чикаго. — Никакое разумное государство не станет нападать на Соединенные Штаты в обозримом будущем из-за нашего военного превосходства. Так что эти люди могут напасть на нас и добиться какого-то эффекта только посредством террористических актов»[620].

Фрих обещал представить план отражения этой угрозы. Он уверил конгресс, что он «удвоит количество кожи на башмаки для расследований террористической деятельности»[621]. Но это обещание поступило после того, как конгресс уже утроил ассигнования на антитеррористические операции до 301 миллиона долларов в год и увеличил расходы ФБР с 2,4 до 3,4 миллиарда долларов при Клинтоне. На бумаге у Фриха было 1300 агентов и такое же количество аналитиков и вспомогательного персонала, занимающегося вопросами контртерроризма. На самом деле это подразделение и близко не насчитывало такого количества людей, как заставляли думать цифры.

Пятьдесят шесть местных отделений ФБР должны были разработать стратегии борьбы с терроризмом и доложить в штаб-квартиру. Начальники отделов в штаб-квартире ФБР должны были включить доклады местных отделений в пятилетнюю стратегию работы. Начальники направлений должны были учитывать эту работу и докладывать директору. Директор должен был составить Стратегический План — с заглавных букв «С» и «П». ФБР работал над Стратегическим Планом со дня нападения на Всемирный торговый центр. Он так и не был закончен.

Уотсон стал доверять Ричарду Кларку — начальнику отдела по борьбе с терроризмом в Белом доме. Кларк работал круглосуточно. На пятом десятке его волосы поседели, а его кожа была бледной, как снятое молоко. Он выглядел так, как будто десять лет жил в бомбоубежище в ожидании, когда начнут падать бомбы. В каком-то смысле так оно и было. У Кларка был старый кабинет Оливера Норта в многокомнатном номере Совета национальной безопасности рядом с Белым домом. Табличка на полке камина XIX века гласила: «Думай глобально — действуй в определенном месте». Клинтон дал ему титул вместе с его обязанностями — координатор национальных антитеррористических операций.

Кларк пытался координировать все, начиная от Пентагона и кончая полицией. Он хотел поднять страх перед терроризмом в Соединенных Штатах на нужный уровень. Он хотел защитить американцев от нападения — цель, которую он считал «почти первостепенной обязанностью правительства»[622], — но он почти не верил в способность Фриха оказать помощь в выполнении этой миссии. Он считал, что в ФБР нет общего представления о террористической угрозе Америке. «Они ни разу не предоставили нам анализ, даже когда мы о нем просили, — сказал он. — Не думаю, что на протяжении того десятилетнего периода мы действительно имели возможность анализировать, что происходит в этой стране».

Кларк считал, что «Фрих должен был тратить время на то, чтобы устранить ту неразбериху, которая царила в ФБР; Бюро превратилось в пятьдесят шесть княжеств без какой-либо современной информационной технологии для оказания им поддержки. Он мог бы тратить больше времени на охоту за террористами в Соединенных Штатах, где пустили корни «Аль-Каида» и ее филиалы». Вместо этого он играл роль главного следователя в деле о башнях Кобар и деле китайских шпионов. Но Кларк полагал, что «его личное участие привело к тому, что эти дела зашли в темные аллеи и пустые колодцы»[623].

Уотсон пришел к еще более важному выводу. Он сказал Кларку: «Мы должны разломать ФБР на кусочки и выстроить его заново»[624].

«Я хотел нанести вред Бюро»

Директор пытался помешать этому.

На Фриха низвергся ряд бедственных проблем, когда президент Клинтон был приведен к присяге на второй срок 20 января 1997 года. Его разлад с Белым домом был теперь полным. Фрих совсем не разговаривал с президентом почти четыре года.

Министр юстиции Рено ясно дала понять во всеуслышание и в приватном порядке, что ее вера в Фриха рухнула. Это произошло за неделю до перевыборов Клинтона, когда начальник отдела ФБР по насильственным преступлениям признал себя виновным в создании препятствий правосудию — это был самый высокопоставленный человек в штаб-квартире ФБР, который когда-либо был посажен в тюрьму за тяжкое уголовное преступление. Он уничтожил документы об убийстве командой по спасению заложников жены «правого» активиста во время столкновения в далеком городе Руби-Бридж, штат Айдахо. Снайпер ФБР отнял у женщины жизнь, когда она баюкала на руках свою одиннадцатимесячную дочь. На ее арест не было ордера. Она не разыскивалась за преступление. Фрих был вынужден признать, что ФБР нарушило Конституцию, позволив своим агентам стрелять без предупреждения. В порыве Фрих разрушил карьеру своего заместителя, когда-то своего хорошего друга, за то, что тот поставил эту команду в безвыходное положение.

Фрих сам был на грани кризиса. Он обвинил президента во лжи, и президент сделал ответный выстрел во время длившегося четыре года расследования дела спонсоров избирательной кампании и нечестных политических деятелей, которые пытались оказать влияние на Клинтона. Независимый прокурор, который занимался этими делами вместе с ФБР, был на конце его веревки, потратив 30 миллионов долларов, пока не узнал, что двадцатичетырехлетняя Моника Левински, бывшая практикантка в Белом доме, оказывала Клинтону сексуальные услуги. Агенты ФБР наблюдали за врачом Белого дома, когда тот исполнял приказ — взять образец ДНК Клинтона путем анализа крови из вены. С этой уликой появилось доказательство того, что президент лгал под присягой о своей любовной интрижке. Последовал не один месяц мучений, которые закончились официальным импичментом в Белом доме, судебным процессом в сенате и зависшим вердиктом присяжных.

Фрих рассматривал это расследование как вопрос принципа: Клинтон поплатился политической карьерой и своей бессмертной душой за несколько минут личного удовольствия. Президент видел в нем «сталинский показной процесс»[625], политическую операцию по розыску и уничтожению, «бессовестную трату средств ФБР» — сотни агентов, «которые могли бы раскрывать преступления, заниматься наркотиками, террористами, вещами, которые действительно имеют значение», — и угрозу безопасности Соединенных Штатов. Директор секретной службы Лью Мерлетти, работа которого состояла в том, чтобы защищать жизнь президента, понятное дело, с этим согласился. Пока ФБР «расследовало слабости президента и Моники, — сказал он, — по Соединенным Штатам разъезжали главные шпионы «Аль-Каиды».

У Фриха были свои собственные скандалы, которые требовали расследования. Десятилетием раньше шпионские операции ФБР в Нью-Йорке начали проваливаться. Теперь Бюро решило, что знает, почему это происходило. Летом 1987 года один сотрудник отдела внешней контрразведки начал красть секретные документы и продавать их русским. Он продолжал шпионить на Москву и после окончания холодной войны.

Эрл Питтс выглядел образцовым агентом: у него была приятная внешность, квадратная челюсть, он был консервативен — когда-то он был армейским капитаном и клерком у консервативного федерального судьи. Но через три месяца после того, как он прибыл на свою новую должность, он уже шпионил на Москву. ФБР потребовалось десять лет, чтобы раскрыть его.

«Я хотел нанести вред Бюро»[626], — признался он в тюрьме после того, как 27 июня 1997 года получил срок — двадцать семь лет тюрьмы. Он утверждал, что он патриот, любящий свою родину, но он страстно ненавидел ФБР, в котором прослужил четырнадцать лет. «Бюро гордится тем, что хранит секреты, — сказал он. — А я собирался помешать этому». Озадаченные следователи могли только заключить, что он благовоспитанный сумасшедший. «Для Питтса не было ничего святого», — сказал федеральный прокурор по этому делу.

Истинная цена предательства, совершенного изменниками в американской контрразведке за 1980—1990-е годы, может быть измерена кровью и деньгами. Были казнены дюжина или больше иностранных агентов, которые работали на Бюро и ЦРУ. Восприятие американцами главных политических и военных событий за рубежом подвергалось манипуляциям благодаря дезинформации, поставляемой Соединенным Штатам Москвой. Многие сотни миллионов долларов, потраченные на тайные разработки американского оружия, оказались потраченными впустую. Русские, китайцы и кубинцы вводили в заблуждение и сбивали с толку ФБР, которое посылало в тупик сотни агентов на протяжении многих лет.

Контрразведка была очень важной составной частью антитеррористической деятельности. Это была единственная область, в которой ЦРУ и ФБР приходилось сотрудничать любой ценой. Если им это не удавалось, Соединенные Штаты оказывались в опасности. Террористы и шпионы наносили удары по слабым местам в броне Америки в поисках ее сердца.

Глава 43. Легкая мишень

21 августа 1997 года агент ФБР Дэн Коулман вышел из посольства США в Найроби, Кения, начав охоту на «Аль-Каиду».

Часовые — морские пехотинцы охраняли двери неприглядного коричневого здания в трех шагах от тротуара, кишащего уличными проповедниками и бездомными детьми. Следуя за кенийскими полицейскими по серым улицам, Коулман и двое агентов ЦРУ ехали через центр крупнейшего города Восточной Африки.

Они подъехали к убогому дому Вахида эль-Хаджа, принятого в гражданство США и урожденного католика из Ливана, который много лет прожил в Техасе. В тот день его не было дома. Он находился в Афганистане с Усамой бен Ладеном.

Коулман следовал надежной наводке: аль-Фадль опознал в эль-Хадже начальника хозяйственного снабжения «Аль-Каиды». Оказавшись в доме, пока кенийские полицейские вели с женой-американкой эль-Хаджа уклончивый разговор, Коул схватил дневники, рабочие записи и ноутбук. Техник из ЦРУ скопировал содержимое жесткого диска, на котором хранились сообщения руководителям «Аль-Каиды» в Найроби и от них. «Члены ячейки в Восточной Африке находятся в большой опасности, — гласило одно сообщение. — Они должны знать, что сейчас они стали главной мишенью Америки»[627].

Кенийские полицейские сказали эль-Хаджу по его возвращении в Найроби, что его жене грозит опасность. Он и члены его семьи вылетели назад в Соединенные Штаты. Через несколько дней его уже допрашивали представители ФБР и большая коллегия присяжных в Нью-Йорке. 23 сентября 1997 г. его спросили, когда в последний раз он видел бен Ладена и что он знает о планах «Аль-Каиды» нанести удары по американским военным и дипломатическим представительствам. Ему задавали вопросы о состоянии готовности «Аль-Каиды» в Соединенных Штатах и семнадцати других государствах, включая Кению, Саудовскую Аравию, Египет и Афганистан. Его с пристрастием допрашивали о людях, имена которых значились в его записных книжках.

Одним из них был человек, известный Федеральному бюро расследований уже почти пять лет, — Али Мохаммед.

«Меня приняли в «Аль-Каиду»

Али Мохаммед добровольно предложил свои услуги ФБР вскоре после первого взрыва во Всемирном торговом центре в 1993 году. На первый взгляд он, должно быть, показался просто находкой.

Мохаммед был здоровым, светлокожим, аккуратным мужчиной в возрасте 40 лет, семнадцать лет прослужившим в армии Египта; себя он предложил и ЦРУ и армии США. В армии сказали «да». Он прошел четырехмесячный курс обучения для иностранных офицеров в Форт-Брэгге, Калифорния, и вступил в армию в 1986 году. Он был всего лишь сержантом-снабженцем, но читал лекции по исламскому терроризму «зеленым беретам» Командования особых операций в Форт-Брэгге, и начальство рекомендовало его для этой работы.

Он подал заявление на работу в ФБР в 1990 году и еще раз в 1991 году, ища работу специалиста, знающего арабский язык, который мог проводить беседы, слушать записи телефонных разговоров и переводить документы. В то время Бюро не принимало на работу людей, говорящих на арабском языке, но в отделении ФБР в Сан-Франциско ухватились за его кандидатуру, когда Мохаммед представил хорошо состряпанные рассказы, предполагающие криминальную связь между мексиканскими контрабандистами и палестинскими террористами. И хотя его заявление о приеме на работу переводчиком на полный рабочий день еще ожидало решения, к 1992 году он значился осведомителем ФБР.

В апреле 1993 года Мохаммед поехал в Ванкувер, чтобы встретить в аэропорту друга. Но его коллега — египтянин, бывший военнослужащий египетской армии, присоединившийся к джихаду, был задержан после того, как обнаружилось, что у него имеются два поддельных паспорта Саудовской Аравии. Канадские полицейские допросили и Мохаммеда. Он объяснил, что работает на ФБР, и дал телефонный номер человека из Бюро, с которым он поддерживал связь в Сан-Франциско. Канадцы освободили Мохаммеда после того, как за него поручился агент ФБР.

Когда Мохаммед вернулся в Калифорнию, он рассказал в ФБР удивительную историю. Сотрудники Бюро не поняли его.

Мохаммед рассказал, что он тайно вступил в египетскую организацию «Исламский джихад» после того, как прошел первый курс обучения в Форт-Брэгге. «Меня приняли в «Аль-Каиду» — «Аль-Каида» — это организация, которую возглавляет Усама бен Ладен — благодаря тому, что я был членом египетского «Исламского джихада», — сказал позже Мохаммед федеральному судье, рассказывая о том, что он сообщил ФБР. Он проводил «в Афганистане для «Аль-Каиды» военную подготовку и учил обращению со взрывчатыми веществами», а также «обучал ведению разведки… как создавать ячейки, которые можно использовать для проведения операций»[628].

Это был первый раз, когда в ФБР услышали об «Аль-Каиде» и бен Ладене.

Агенты ФБР в Сан-Франциско не доложили о его откровениях ни в Вашингтон, ни в Нью-Йорк. Тем временем он вернулся к работе на «Аль-Каиду» — помогал создавать ячейку в Найроби. По приказу бен Ладена он ездил в Найроби для ведения наблюдения за потенциальными объектами для взрывов. Он взял фотографии посольства США и отвез их бен Ладену в Хартум, столицу Судана. Бен Ладен посмотрел на снимки и указал на лестницу, ведущую в подземный гараж. Он сказал, что это самое лучшее место для того, чтобы загнать грузовик, груженный взрывчаткой.

В следующий раз, когда ФБР связалось с Мохаммедом, между ними произошел зловещий разговор. Адвокат, готовившийся к суду по обвинению Слепого Шейха в подстрекательстве к бунту, уведомил государственного прокурора Эндрю Маккарти о том, что хочет, чтобы Мохаммед дал показания на суде. По распоряжению Маккарти один из немногих особых агентов Бюро, говоривший по-арабски, Харлан Белл нашел Мохаммеда по телефону в Найроби и сказал ему, что им нужно поговорить. Мохаммед полетел назад в Калифорнию, чтобы вступить в напряженную конфронтацию с Беллом и Маккарти в конференц-зале в Санте-Барбаре 9 декабря 1994 года.

«Мне его расхваливали как дружески настроенного к нам человека его кураторы — агенты ФБР в Северной Калифорнии, с которыми он предположительно сотрудничал, — вспоминал Маккарти. — Быстро стало ясно, кто к кому залез в карман»[629]. Маккарти вышел после разговора с внутренним ощущением, что террорист водит Бюро за нос. Он подумал: «ФБР следовало бы изучить его, а не позволять ему внедряться». Но у Маккарти не было нужной информации, чтобы подтвердить свою интуицию, потому что Бюро утаило то, что было известно об этом осведомителе: «Только гораздо позже я узнал, что Мохаммед сказал агентам ФБР в Калифорнии, что бен Ладен руководит организацией под названием «Аль-Каида».

Сотрудники нового отдела ФБР по борьбе с радикальными фундаменталистами в то время ничего не знали об Али Мохаммеде и «Аль-Каиде». Обычно они понятия не имели о том, какие расследования ведут их коллеги. Их руководители также не знали, что происходит в этой области. В ФБР были отдельные эксперты, но не было знаний в масштабе всего ведомства. Пятьдесят шесть местных отделений ФБР работали в изоляции. Агенты редко разговаривали с аналитиками. Оперативные подразделения по борьбе с терроризмом редко общались со штаб-квартирой. А директор ФБР по-прежнему не разговаривал с Белым домом.

«Убивать американцев»

В сентябре 1997 года, через две недели после отъезда из Найроби, Дэн Коулман столкнулся с Али Мохаммедом за обедом в ресторане Сакраменто. Египтянин работал охранником у военного подрядчика в Калифорнии. Пока двое мужчин разговаривали, агенты ФБР обыскали дом Мохаммеда и осуществили зеркальную обработку его компьютера.

Их беседа была односторонней. Записи Коулмана об этой беседе — это шквал язвительных замечаний: «Мохаммед утверждал… что он любит бен Ладена и верит в него. Мохаммед признался, что обучал людей в «районах военных действий», и добавил, что районы военных действий могут быть в любом месте. Мохаммед упомянул, что знает много людей, пользуется большим доверием и может сводить людей с теми, кто им нужен»[630]

Более серьезное предупреждение пришло 23 февраля 1998 года. Бен Ладен и его новый союзник Айман аль-Завахири — руководитель египетской группы «Исламский джихад» — прислали из Афганистана воззвание. Эти два человека объединили свои силы, создав первую всемирную террористическую группу, и их слова были растиражированы по всему миру.

«Мы адресуем следующую фетву (решение муфтия. — Пер.) всем мусульманам, — говорилось в воззвании. — Убивать американцев и их союзников — гражданских и военных — долг каждого мусульманина, который может исполнить его в любой стране, в которой это возможно».

Пользуясь плодами расследования Дэна Коулмана в Найроби, государственный обвинитель Патрик Фитцджеральд, ответственный за большую коллегию присяжных в Нью-Йорке, готовил официальное обвинение бен Ладену. Министр юстиции Жанет Рено дала санкцию на прослушивание сотовых и спутниковых телефонов членов «Аль-Каиды» на территории Соединенных Штатов и за ее пределами. Но когда наблюдение начало улавливать знаки и сигналы намечающегося нападения, расследование стало пробуксовывать и стопориться.

ФБР продолжало охотиться на «Аль-Каиду» в Африке. ЦРУ готовилось захватить или убить бен Ладена в Афганистане. И у тех и у других имелись доказательства его следующей атаки: благодаря файлам эль-Хаджа и прослушиванию четырех телефонов в Найроби выявились личности по крайней мере четырех человек, связанных с готовящимся «Аль-Каидой» взрывом. Но главные по контртерроризму в Америке были слишком заняты ведением войны друг с другом, чтобы выполнять свои планы.

Начальник отдела ФБР по национальной безопасности Джон О’Нейл отказался поделиться файлами эль-Хаджа с ЦРУ. После того как ЦРУ захватило во время облавы в Азербайджане документы «Аль-Каиды», начальник подразделения ЦРУ, занимавшегося бен Ладеном, Майкл Шоер отказался поделиться ими с ФБР. Эти два человека возвели стены, скрепленные взаимной ненавистью. Когда О’Нейл погиб во время второго нападения на Всемирный торговый центр, Шоер сказал, что его смерть была «единственным хорошим событием»[631], которое произошло в тот день. «О’Нейл отравил отношения между ФБР и ЦРУ, — сказал Шоер. — Он утаивал информацию от партнеров ФБР по ведению разведки, вводил в заблуждение комитеты конгресса по разведке и срывал операции против «Аль-Каиды» за границей»[632].

«Превратилась в сталь в ожидании падения»

Посол США в Кении Пруденс Бушнелл помнила все, что случилось, когда 7 августа 1998 года в Найроби взорвалась бомба.

«Я подумала, что здание обрушится и я упаду вниз со всех этих этажей, и каждая клеточка моего тела превратилась в сталь в ожидании падения»[633], — сказала она.

Она была вся в крови, но была ли это ее кровь или кровь других людей, она не могла сказать. «Я увидела обугленные останки того, что когда-то было человеческим существом, — вспоминала она. — Я увидела, что задняя часть здания полностью уничтожена, и поняла, что никто обо мне не позаботится».

Двое мужчин в небольшом грузовом автомобиле, нагруженном тонной взрывчатки, подъехали ко входу в посольскую подземную парковку, как учил бен Ладен Али Мохаммеда четыре года назад. Взрыв разрушил здание посольства от фасада до задней стены и снес коммерческое офисное здание по соседству. Погибли 12 американцев и 212 кенийцев. Почти 5 тысяч человек получили ранения, многие ослепли и были покалечены разлетевшимся стеклом.

Посол знала, что в Найроби существует ячейка «Аль-Каиды», и она сильно подозревала, что бен Ладен хочет напасть на ее посольство. «В Вашингтоне мне сказали, что мы хотим прекратить его деятельность, что мне показалось вполне разумным»[634], — сказала она. Затем в посольство вошел египтянин и сообщил офицеру ЦРУ, что здание будет взорвано. «Меня уверили, что этот человек делал так уже несколько раз в других посольствах стран Африки, — сказала посол. — Его считали придурком». Но это было не так. Этот человек был одним из тех, кто устроил взрыв в посольстве США в Дар-эс-Саламе — столице Танзании, произошедший через несколько минут после взрыва в Найроби; в этом случае погибли одиннадцать человек и были ранены восемьдесят пять.

Первая волна агентов ФБР — боле 250 человек — начала прибывать в Найроби ночью. В конечном счете Бюро ввело в действие около 900 человек, которые работали по взрывам в посольствах США в Восточной Африке. Это было самое крупное зарубежное расследование в его истории.

Посол Бушнелл не хотела, чтобы они появились как оккупационная армия. Она провела «жесткие переговоры относительно того, прибудут они с оружием или без», и убедила особого агента, ответственного за прибывающих людей, Шейлу У. Хоран — одну из первых женщин, получивших власть в ФБР, — заставить агентов носить повседневную одежду, не носить личное оружие напоказ и работать вместе с кенийской полицией. «Именно кенийцы стучали в двери, но никого это не одурачило, — сказала посол. — Меньше всего я хотела разбираться с ложью о том, как с людьми обращаются полиция и ФБР».

Первым, кто признался, был Мохаммед Одех — палестинец, рожденный в Саудовской Аравии, выросший в Иордании и получивший образование на Филиппинах. Он был арестован иммиграционной полицией в международном аэропорту Карачи, Пакистан; при нем был грубо подделанный паспорт, а на теле — следы взрывчатых веществ. Потребовалась неделя, чтобы он был возвращен в Кению и допрошен сотрудниками ФБР. К тому времени полиция уже обыскала его жилье в Найроби, где были найдены наброски местности вокруг посольства США, а также бухгалтерские книги на оружие и военное обучение.

15 августа Одех сидел в полицейском управлении в Найроби вместе с агентом ФБР Джоном Антисевом — тем же самым агентом, который занимался тайным расследованием первого взрыва во Всемирном торговом центре. Подозреваемый рассказал историю своей жизни. Он дал клятву верности бен Ладену и «Аль-Каиде» пять лет назад в Пешаваре, Пакистан. Несколько месяцев он занимался организацией взрыва в Найроби.

«Он утверждал, что причина, по которой он разговаривает с нами сейчас, состоит в том, что люди, с которыми он был заодно, все время оказывали на него давление, и теперь их нет, а он здесь, и перед ним стоят серьезные проблемы», — рассказывал Антисев. Одех думал, что этот взрыв был «большой ошибкой. Ему не понравилось, что было убито так много гражданских лиц и кенийцев. Он сказал, что взрыв башен Кобар был в сто раз лучше и что человек, который сидел за рулем грузовика со взрывчаткой, должен был бы врезаться на нем в здание или погибнуть при такой попытке»[635].

Вскоре стало ясно, что Одех осуждает своего сообщника — второго человека, который признался.

Мохаммед аль-Аухали ехал в грузовике, который уничтожил посольство. Он запаниковал в последний момент. Когда кенийский охранник отказался поднять деревянный шлагбаум у въезда на автостоянку, аль-Аухали выпрыгнул из грузовика, бросил свето-шумовую гранату и убежал. Получив серьезное ранение при взрыве, он остановился в отеле, а затем отправился в больницу. Служащий отеля сообщил об этом кенийской полиции. Полицейские нашли его в больнице, обыскали, нашли в его брюках подробную копию плана взрыва и арестовали его.

«Он хотел все рассказать о себе с начала до конца»[636], — сказал агент ФБР Стив Годен, который начал слушать признание подозреваемого в заполненном людьми полицейском участке Найроби, и это продолжалось в течение следующей недели. Годен был в отпуске на побережье Нью-Джерси, когда его вызвали в Найроби. До этого он никогда еще не работал по делу о международном терроризме. На протяжении следующих пяти лет он не будет работать ни по каким другим делам.

Аль-Аухали был богатым саудовцем в возрасте 21 года; он родился в Ливерпуле, Англия, изучил не только Коран и религиозные законы шариата, но и историю, и политическую науку. Два года назад он ушел из семьи и присоединился к джихаду в Афганистане. «Он несколько раз встречался с господином бен Ладеном и проявлял свой интерес к заданиям, которые он хотел бы выполнить, — сказал агент ФБР. — Бен Ладен сказал ему: «Не спеши. Со временем будет тебе задание».

Допрашивающий углубился в планы и цели «Аль-Каиды». «Аль-Аухали объяснил мне, что Усама бен Ладен стоит на самой верхушке «Аль-Каиды», но непосредственно в его подчинении есть несколько старших военных чинов, что бен Ладен ставит политические цели перед этими военными, — сказал Годен. — А эти люди дают указания своим подчиненным». Тем летом аль-Аухали узнал, что его задача — стать подрывником-смертником.

«Было несколько причин, почему было выбрано посольство в Найроби, — рассказал аль-Аухали Годену. — Во-первых, в посольстве США в Найроби было много американцев; посол была женщиной, и если бы в результате взрыва она погибла, это способствовало бы распространению информации о взрыве. В посольстве также находились несколько христианских миссионеров. И наконец, это была легкая мишень».

Аль-Аухали закончил свое признание, раскрыв самые грандиозные честолюбивые замыслы бен Ладена: «В Соединенных Штатах есть цели, которые мы могли бы поразить, но для этого еще не все готово, — сказал он Годену. — Мы должны совершать много терактов за пределами Соединенных Штатов, и это ослабит их и даст нам возможность наносить удары в самих Соединенных Штатах».

ФБР передало его признания из Найроби в Вашингтон. Впервые Соединенные Штаты получили твердые доказательства того, что они находятся под прицелом «Аль-Каиды».

20 августа 1998 года президент Клинтон ответил шквалом крылатых ракет. Мишенями были тренировочные лагеря у города Хост в Афганистане и фармацевтическая фабрика под Хартумом в Судане. В ЦРУ полагали, что бен Ладен находится в этом тренировочном лагере — эти разведданные были уже устаревшими. ЦРУ также сообщило, что фармацевтическая фабрика является производством химического оружия; эти данные оказались очень сомнительными. Эта контратака была воспринята в мире как фиаско в сочетании с публичным признанием президента, что ФБР поймало его на лжи относительно его сексуальной жизни. Его унижение было почти полным, а его импичмент — почти гарантированным.

Луис Фрих прибыл в Найроби за несколько часов до того, как крылатые ракеты начали вращаться в своих пусковых шахтах. «Мы с ним должны были встретиться на следующее утро, — вспоминала посол Бушнелл. — Но в ту ночь я приняла срочный телефонный звонок с сообщением, что прилетает директор ФБР, чтобы немедленно увидеться со мной»[637]. Она вылезла из постели и накинула какую-то одежду. «Когда приехал Фрих, он был вне себя, — сказала посол. — Он только что узнал, что США собираются запустить крылатые ракеты и никто его не предупредил об этом заранее. Он хотел знать, что мне известно — а это было даже меньше того, что знал он, — и какой у меня план».

Фрих, очевидно, боялся, что удары крылатых ракет вызовут восстание исламистов в Кении, где менее чем один человек из десяти был мусульманином. Он сказал послу: «Я полагаю, что вы будете эвакуироваться. Я отзываю личный состав ФБР. У меня в самолете есть пять свободных мест, и я отдам их вам. Вы можете решить, кого вы хотите отправить из страны». После этого он стремительно ушел.

Бушнелл была поражена. Она вызвала к себе домой офицеров службы безопасности. «Мы посмотрели друг на друга, потрясенные и смущенные, — рассказывала она. — Склонные поддаваться гневу кенийцы сочувствовали «Аль-Каиде», а также небольшому числу мусульман в Найроби; почти самое худшее, что мы могли бы пережить, — это ярость людей, возвращавшихся после пятничной молитвы в мечети, находившейся на некотором расстоянии. Мы решили закрыть посольство в полдень, посоветовать людям оставаться дома и посмотреть, что будет, — сказала она. — Ничего. Тем временем сотрудники ФБР в костюмах со всеми своими длинными и короткими «стволами» стали «делать ноги».

Из Африки Фрих увез не всех своих агентов. 27 и 28 августа, через неделю после пуска крылатых ракет, агенты ФБР Джон Антисев и Стив Годен порознь привезли Одеха и аль-Аухали в Нью-Йорк согласно официальной процедуре выдачи уголовных преступников. Без намека на принуждение или угрозу ФБР получило их полные признания наряду с важной информацией о всемирном размахе деятельности «Аль-Каиды». Среди всего прочего аль-Аухали дал телефонный номер в Йемене, который служил для бен Ладена международным коммутатором.

4 ноября 1998 года обвинительный акт, распечатанный в суде Южного округа Нью-Йорка, объявил бен Ладена и двадцать других членов «Аль-Каиды» виновными в осуществлении взрывов посольств США. Десять обвиняемых получили пожизненное заключение. Эль-Хадж, Одех и аль-Аухали были осуждены на основании улик, представленных ФБР.

Государственный обвинитель Патрик Фитцджеральд пытался усилить обвинения, вынудив говорить лживого Али Мохаммеда — главного тайного агента «Аль-Каиды» в Америке. Как позже признавался Мохаммед: «После взрыва в 1998 году я планировал отправиться в Египет, а потом в Афганистан, чтобы встретиться с бен Ладеном. Прежде чем я смог уехать, я был вызван в суд для дачи показаний перед большой коллегией присяжных в Южном округе Нью-Йорка. Я дал показания, немного соврал»[638]. Под присягой он отрицал, что обучал бен Ладена и его людей приемам террористической деятельности, ведению разведки и контрразведки.

Фитцджеральд и агенты ФБР, которые с ним работали в Нью-Йорке, знали, что Али Мохаммед работает на «Аль-Каиду». Они решили арестовать его там и тогда. Два года спустя на открытом суде он признал себя виновным в том, что был первым агентом бен Ладена, глубоко внедрившимся в Америке, и главным в осуществлении взрывов посольств. Потом он исчез; нет никаких записей о его тюремном заключении. Он был помехой для ФБР.

«Арестуйте императора»

После всех судебных процессов «США против бен Ладена» одиннадцать из нападавших были по-прежнему на свободе, включая главного обвиняемого[639].

Опытный государственный обвинитель Элеонор Хилл, которая работала руководителем персонала двух комитетов конгресса по разведке, спросила агента ФБР в Нью-Йорке о стратегии в отношении «Аль-Каиды». «Это все равно что сказать ФБР после Пёрл-Харбора: «Отправляйтесь в Токио и арестуйте императора, — сказал он. — В Южном округе нет крылатых ракет»[640].

Фитцджеральд не хотел ракет. Он хотел бульдозер, чтобы снести Стену.

Министерство юстиции возвело Стену, чтобы исполнить Закон о надзоре за иностранной разведкой (FISA) от 1978 года. На протяжении шестидесяти лет до этого закона ФБР прослушивало телефонные разговоры по приказам министра юстиции или распоряжению Дж. Эдгара Гувера. Двадцать лет после принятия этого закона тайно собиравшиеся федеральные судьи — суд FISA — следили за тем, как ФБР ведет наблюдение за людьми, подозреваемыми в шпионаже и терроризме. Они узаконили применение жучков и прослушивание телефонных разговоров без ордера, которые когда-то применял Гувер по своему усмотрению.

ФБР было предоставлено решать, когда делиться разведывательной информацией с государственными обвинителями. Но оно не раз плохо с этим справлялось. В 1995 году новые инструкции обязывали агентов получить предварительно санкцию из министерства юстиции. Эти правила были плохо написаны и повсеместно толковались неправильно. Руководители ФБР регулировали и усиливали их неправильную интерпретацию. На периферии и в штаб-квартире агенты ФБР, занимавшиеся делами, связанными с разведкой, полагали, что не могут общаться с посторонними, включая других агентов, работавших по уголовным делам.

«Таковы были основные правила, — сказал Фитцджеральд. — Мы могли общаться с агентами ФБР, работавшими по уголовным делам; с полицейским управлением города Нью-Йорка; с другими федеральными правительственными ведомствами, включая разведывательные; с гражданами, иностранными полицейскими и иностранными разведчиками, включая шпионов. Мы делали это. Мы отправлялись за границу, чтобы пообщаться с людьми. Мы могли общаться даже с членами «Аль-Каиды»[641]… Но была группа людей, с которыми нам не было разрешено общаться. Ими были агенты ФБР, сидящие от нас через улицу на Манхэттене и занимающиеся параллельным расследованием. С ними мы общаться не могли».

Стена была лабиринтом непонимания, созданная во многом благодаря сбою связи в ФБР при Фрихе. Агенты ощущали стены там, где их не было. Их неправильные представления имели катастрофические последствия для борьбы с подозреваемыми террористами.

В начале 1999 года Луис Фрих доложил конгрессу о том, что он реорганизовал ФБР. Борьба с терроризмом и контрразведка были новыми главными приоритетами. Но его слова были не более чем пустышка и выдача желаемого за действительное.

«Был ли у нас план войны? — риторически вопрошал начальник антитеррористического управления Дейл Уотсон. — Абсолютно никакого»[642]. Он пытался выпихнуть Бюро вперед. Это было все равно что упираться в огромный монолит, построенный Гувером, и пытаться сдвинуть его с фундамента. Он назвал это «самым трудным из всего, что мы когда-либо пытались сделать»[643].

Уотсон полагал, что работа Бюро в Найроби была настоящим прорывом. Разведывательные данные, которые собрали агенты, выявили две сотни улик против «Аль-Каиды». Он хотел сосредоточить усилия ФБР на этой задаче.

4 декабря 1998 года заголовок ежедневной президентской сводки — самого секретного документа в правительстве Соединенных Штатов — гласил: «Бен Ладен готовится угнать американский самолет и совершить другие теракты». Это был доклад, полученный ЦРУ из вторых рук от разведывательной службы Египта, но никто никогда не видел ничего подобного. «Бен Ладен может осуществить план угона американского самолета до начала Рамадана 20 сентября, — гласило предупреждение. — Два члена оперативной группы, избежавшие проверок на безопасность во время недавнего судебного процесса, сделали своей целью один из нью-йоркских аэропортов». Мотив — освобождение заключенных в тюрьму исполнителей взрыва Всемирного торгового центра и американских посольств в Африке.

Главный специалист по терроризму при Клинтоне Ричард Кларк видел в Уотсоне своего самого лучшего союзника в ФБР. Будучи начальником антитеррористической группы в Совете национальной безопасности, он попросил Уотсона предупредить полицию города Нью-Йорка и Федеральное управление гражданской авиации об этом докладе, содержащем угрозу. Аэропорты Нью-Йорка приняли максимальные меры безопасности.

Начиная с того дня Уотсон пытался подчеркнуть крайнюю необходимость антитеррористической кампании Кларка в ФБР. Он приказал каждому из пятидесяти шести региональных отделений Бюро осознать эту угрозу. Но многие, если не большинство, оставались не в курсе. Он вызвал агентов изо всех уголков страны, чтобы они встретились с Кларком. Они получили по полной: папка Кларка была набита предвестниками нападений. Его обычное информационное совещание охватило вопросы ведения бактериальной, вирусной и компьютерной войны помимо более традиционных терактов.

Это совещание вошло в анналы ФБР как семинар «Терроризм для болванов».

«Существует проблема убедить людей в том, что угроза есть, — сказал Кларк. — Имеет место недоверие и сопротивление. Большинство людей не понимают. Исполнительные директора крупных корпораций даже не знают, о чем я говорю. Они полагают, что я говорю о длящемся четырнадцать лет хакерстве на их вебсайтах. А я говорю о людях, которые отключают в городе электричество, системы 911, телефонные и транспортные сети. Вы лишаете город света — люди умирают. Лишаете света много городов — умирает много людей»[644]. Теперь он рисовал в своем воображении смерти сотен или тысяч американцев от рук исламских террористов.

Кларк потерял надежду на способность ФБР защитить страну. Тем не менее он доверял Дейлу Уотсону — единственной постоянной связи между ФБР и ближайшими помощниками президента. Они делились сообщениями о каждой возможной правдоподобной террористической угрозе.

Предупреждения превратились в сигнал тревоги, который в 1999 году звучал днем и ночью. В одном случае говорилось, что «Аль-Каида» имеет тайные ячейки на территории Соединенных Штатов, в другом, что террористы собираются убить государственного секретаря, министра обороны и директора Центрального разведывательного управления, в третьем, что бен Ладен пытается заполучить ядерное оружие. Предупреждения шли обжигающим и нескончаемым потоком. Никто не знал, какое из них может оказаться правдой.

В апреле 1999 года Фрих решил, что правильнее всего будет внести Усаму бен Ладена в список ФБР «Десять самых разыскиваемых лиц». Бюро предложило награду 5 миллионов долларов за информацию, ведущую к его аресту.

На протяжении этого года руководители антитеррористических организаций работали вместе со своими союзниками из числа разведслужб стран всего мира по выдаче людей, подозреваемых в членстве в «Аль-Каиде» и египетской организации «Исламский джихад». Тщательно разработанным планам похищения бен Ладена в Афганистане помешал военный переворот в Пакистане. Восемьдесят семь обвиняемых террористов были тайно задержаны в Албании, Болгарии, Азербайджане и Объединенных Арабских Эмиратах. Все они были отправлены в тюрьму в Каире. В конце ноября разведывательная служба Иордании арестовала шестнадцать человек и предъявила им обвинение в том, что они, являясь членами «Аль-Каиды», входят в заговор с целью нанесения ударов по американцам. Среди подозреваемых они нашли двух граждан США — факт, который привлек к себе внимание ФБР и ЦРУ. Оба мужчины были родом из Калифорнии. Один был компьютерным инженером в Лос-Анджелесе и работал в благотворительной организации, которая уже начала походить на передовой край «Аль-Каиды».

Затем 14 декабря 1999 года бдительный служащий американской таможни в Порт-Анджелесе, Вашингтон, остановил нервничающего двадцатитрехлетнего алжирца по имени Ахмед Рессам, который в тот вечер приехал из Канады на последнем пароме. В его чемодане находилась взрывчатка и планы по осуществлению взрывов в международном аэропорту Лос-Анджелеса. Этот случай побудил правительство объявить состояние полной боевой готовности. Уотсон и антитеррористическая группа Белого дома заседали круглосуточно. Они добивались прослушивания телефонных разговоров необычно большого числа телефонов согласно FISA; Жанет Рено своей властью дала санкцию по крайней мере на один обыск без ордера.

Кларк созвал два чрезвычайных заседания кабинета министров. На втором из них, 22 декабря, появился Луис Фрих, который был редким гостем в Белом доме. Среди собравшихся в подземном оперативном штабе были министр обороны, госсекретарь и председатель Объединенного комитета начальников штабов. Протокол зафиксировал, что Фрих говорил о прослушивании телефонных разговоров и расследованиях.

ФБР искало в Бруклине людей, которые могли бы знать Ахмеда Рессама. Бюро работало в сотрудничестве с канадской полицией по выявлению подозреваемых в Монреале. Оно проверяло неподтвержденное сообщение от одной разведывательной службы об угрозе терактов в семи американских городах. Его бессвязная презентация была высшей точкой его сотрудничества с Белым домом в 1990-х годах.

В канун Нового года руководители контртеррористических организаций США заполнили Оперативный центр стратегической информации ФБР ценой 20 миллионов долларов и площадью 40 тысяч квадратных футов, состоявший из тридцати пяти помещений. Это был командный пункт в штаб-квартире ФБР, который служил ему собственным оперативным штабом. Фрих и Уотсон не смыкали глаз всю ночь. На Восточном побережье было три часа ночи, когда в Калифорнии пробило полночь и начался Новый год. Руководители антитеррористических организаций выдохнули и выпили.

Но в оставшиеся Фриху дни на посту директора ФБР Бюро получило ряд ран, многие из которых были нанесены им самому себе; эти раны останутся шрамами на Соединенных Штатах и американской разведке на годы. «У нас не было ни желания, ни ресурсов поддерживать состояние боевой готовности, — написал Фрих. — Это действительно волновало меня: не 31 декабря 1999 года, а 1 января 2000 года и потом»[645].

«Необходимые действия: никаких действий»

15 января двадцатичетырехлетний саудовец Халид аль-Михдхар сел на рейс «Юнайтед эрлайнз» из Бангкока в Лос-Анджелес. ЦРУ выслеживало аль-Михдхара десять дней до его вылета; оно опознало в нем члена «Аль-Каиды», отследив телефонный номер в Йемене, который ФБР получило из Найроби, — телефон, который служил всемирным коммутатором для воинов джихада.

Он уехал из Йемена и заселился в гостиницу в Дубае, где офицер разведки сделал копию его саудовского паспорта и многократной въездной визы в Соединенные Штаты. Он летал в Малайзию и встречался с химиком, известным Центральному разведывательному управлению[646]. Удивительно, что у ЦРУ были фотографии этой встречи — тайного совещания террористов, действовавших на территории от Средиземноморья до Тихого океана.

Но ЦРУ не поставило ФБР в известность о том, что у аль-Михдхара есть билет до Лос-Анджелеса, и не доложило, что его спутник в поездке — известный террорист по имени Наваф аль-Хазми. На телеграмме для внутреннего пользования в ЦРУ в отношении этих двоих стоял штемпель: «Необходимые действия: никаких действий».

Их след был потерян прежде, чем они прошли иммиграционный контроль в аэропорту. Эти двое поселились в Сан-Диего. Их истинные имена стояли в договоре аренды, их водительских правах и рядом с их телефонными номерами в общественных телефонных справочниках. Они проводили много часов в компании общительного соотечественника, который был давним осведомителем ФБР. Вскоре они начали брать уроки пилотирования. Осведомитель не сообщил об этом ФБР.

На протяжении января и февраля Ричард Кларк работал с Дейлом Уотсоном и его коллегами над двадцатью девятью предложениями расширить возможности Соединенных Штатов по борьбе с терроризмом. Белый дом одобрил их все и запросил у конгресса 9 миллиардов долларов для их обеспечения. Важными для ФБР были формирование объединенной оперативной группы по борьбе с терроризмом в каждом из пятидесяти шести региональных отделений ФБР, увеличение числа сотрудников, говорящих на арабском языке, и сообщение о прослушанных телефонных разговорах в реальном времени, вместо того чтобы оставлять тысячи часов непрослушанных разговоров.

Уотсон подхватил эти честолюбивые замыслы и расширил их до крупной инициативы, которую он назвал MAXCAP 2005. ФБР собиралось стать разведывательной службой. Каждое его местное отделение должно было быть укомплектовано, обучено и экипировано, «чтобы предотвращать и эффективно реагировать на террористические акты»[647]. Бюро должно было собирать, анализировать и докладывать стратегическую, оперативную и тактическую разведывательную информацию. В конечном счете оно выйдет в Интернет и создаст компьютерную систему с целью соединить своих агентов друг с другом и миром. Вооруженное таким образом, ФБР установило стабильные отношения с американскими разведывательными ведомствами, иностранными шпионскими службами, государственными и местными сотрудниками правоохранительных органов, военными подрядчиками, министерством юстиции и Белым домом для ведения войны с терроризмом.

Уотсон запросил у конгресса 381 миллион долларов для найма и обучения около 1900 новых агентов для борьбы с терроризмом, аналитиков и лингвистов. Он получил средства, достаточные для найма 76 человек. Он представил свою стратегию всем специальным агентам ФБР — руководителям местных отделений. Почти все из них считали, что это «воздушные замки». Он отправился в Учебное управление, где три дня из шестнадцатинедельного курса для новобранцев были посвящены национальной безопасности, противодействию терроризму и контрразведке. Потребуется время, чтобы изменить традиционный учебный план, как сказали ему инструкторы.

В марте и апреле, когда начал истекать последний год администрации Клинтона, министр юстиции Рено приказала Фриху выполнить свои обещания в отношении борьбы с терроризмом и контрразведки в ближайшие месяцы. «Реализуйте механизм обеспечения взаимосвязи и совместного использования разведывательной информации, — распорядилась она. — Используйте ее внутри своего ведомства, а затем поделитесь ею с другими ведомствами»[648]. Она просила его «использовать разведывательную информацию, собираемую в настоящее время и хранящуюся в файлах ФБР», и пользоваться этими знаниями «с целью выявления и защиты от возникающих угроз нашей национальной безопасности». Рено сказала, что настаивает на этом, потому что «я продолжала находить доказательства, о существовании которых у нас мы не знали. Я разговаривала с кем-то, и эти люди говорили: «Ну, подождите, пока нам тут все не автоматизируют». Как минимум она хотела каких-то гарантий того, что ФБР будет знать, что содержится в его собственных файлах.

Директор наступил на свою гордость и нанял сетевого администратора Ай-би-эм Боба Дайса установить компьютеры в ФБР. Специалист долго изучал состояние технического вооружения Бюро. У среднего американского подростка мощность компьютера была больше, чем у большинства агентов ФБР. Региональные отделения Бюро работали с цифровыми инфраструктурами 1970-х годов. Они не могли осуществлять поиск в Google или отсылать письма по электронной почте за пределы своих кабинетов. «У вас, ребята, нет жизнеобеспечения, — сказал Дайс Луису Фриху. — Вы мертвы»[649].

Системы информационной технологии Бюро нужно было перестраивать. Фрих и Дайс убедили конгресс разрешить ФБР истратить 380 миллионов долларов за последующие три года с целью создания «Триады» — новых компьютеров, серверов и программного обеспечения, чтобы агенты могли читать документы, анализировать улики и связываться друг с другом и внешним миром. За пять лет сменились десять директоров проекта и пятнадцать IT-администраторов; программу «Триада» нужно было переделывать, модернизировать и перестраивать, а программное обеспечение можно было отправлять на свалку. Приблизительно половина денег была потрачена.

Когда весной и летом 2000 года задумывалась «Триада», целый сектор Бюро начал разваливаться. Фрих создал новый отдел Службы расследований, когда-то известный как Управление разведки, который должен был работать наряду с отделом по борьбе с терроризмом ФБР. Считалось, что он должен заниматься стратегическим анализом. Внутренняя проверка вскоре показала, что две трети его служащих не имеют необходимой квалификации. Нового отдела чуждались, его избегали; он работал в изоляции и тишине. Он просуществовал два года, прежде чем его расформировали по почти единогласному требованию заместителей директора ФБР.

Власть и авторитет директора ФБР меркли в глазах Вашингтона и всего мира. Он гордился тем, что побывал в шестидесяти восьми странах и встретился от имени ФБР, по его подсчетам, более чем с 2 тысячами зарубежных руководителей. Но он видел, что теряет лицо среди руководителей служб безопасности и тайной полиции во всем мире, что, по его разумению, было следствием осмеяния международным сообществом сексуальных похождений президента.

Вечером 6 апреля 2000 года Фрих вылетел в Пакистан, чтобы встретиться с его военным диктатором генералом Первезом Мушаррафом. В то утро в ньюаркскую контору ФБР вошел человек, который предупредил о плане «Аль-Каиды» угнать «Боинг-747». Он сказал, что должен встретиться с полудюжиной людей, участвующих в этом заговоре, разработанном в Пакистане, и что в этой группе угонщиков есть обученный пилот. И хотя он прошел тест на детекторе лжи, ФБР так и не было уверено в то, что он говорит правду. На следующий день в военном городке в Лахоре, построенном для британских офицеров в период английского господства, Фрих выдвинул генералу Мушаррафу ультиматум. У него был ордер на арест Усамы бен Ладена, и он хотел, чтобы генерал немедленно осуществил его.

«Мушарраф засмеялся»[650], — доложил Фрих. Он отказался помогать.

На той же неделе приблизительно в 500 милях к западу, в Афганистане, лидеры «Аль-Каиды» снимали на видео заявление с угрозами нападения на Соединенные Штаты. Бен Ладен снова поклялся отомстить за тюремное заключение Слепого Шейха и людей, осуществивших подрывы посольств США. На его поясе был йеменский кинжал. Эта деталь оставалась незаметной, пока эта пленка не была показана по телевидению пять месяцев спустя, когда его планы созрели.

В те месяцы молчания самого разыскиваемого террориста в мире некоторые руководители Бюро полагали, что опасность уменьшается. «Расследование и анализ, проведенные ФБР, указывают на то, что террористическая угроза в Соединенных Штатах низкая»[651], — засвидетельствовал заместитель помощника директора ФБР по борьбе с терроризмом Терри Терчи в Комиссии палаты представителей по национальной безопасности 26 июля. Он говорил об арестах членов групп на периферии, которые занимались вредительством на мясоперерабатывающих заводах во имя защиты прав животных, боевиков «правого» толка, которые создавали запасы оружия, и членов банды, занимавшейся контрабандой сигарет и посылавшей деньги шиитской организации хесболлах в Ливане. Бен Ладен упомянут не был.

ФБР открыло около двух сотен дел по терроризму с того момента, когда два года назад произошли нападения на посольства США в Восточной Африке. Большинство из них были связаны с людьми, подозреваемыми в членстве в «Аль-Каиде», и их союзниками. Десятки из них сошли на нет после того, как министерство юстиции увидело в них ошибки и искажения. По меньшей мере сто просьб о прослушивании телефонных разговоров во имя национальной безопасности, поданных ФБР в суд, были юридически несостоятельными. Причиной этого, как позже определил главный проверяющий ФБР, была продолжавшаяся неспособность Бюро усвоить юридические правила, которые управляли американской разведкой. Судьи выпустили новые законы для того, чтобы уголовные дела против террористов не прекращались из-за халатности правительства.

Мэри Джо Уайт делала все, что было в ее власти, чтобы по таким делам шла работа. Она была прокурором на Манхэттене и уже двадцать лет работала с ФБР в области тайных расследований. Уайт надзирала за всеми главными судебными делами о террористической деятельности в стране на протяжении семи лет, начиная от дела Слепого Шейха и заканчивая судебным процессом по делу о взрывах американских посольств. Во взрыве в Найроби она видела предвестника других взрывов.

Она высказала свои соображения в публичной речи 27 сентября 2000 года, отметив торжественное празднование накануне вечером двадцатой годовщины Объединенной антитеррористической оперативной группы ФБР в ресторане Всемирного торгового центра: «Празднование проходило, что очень уместно, во Всемирном торговом центре»[652].

Она сказала, что ФБР и министерство юстиции должны обязательно соблюдать закон при ведении расследований, предъявлении обвинений в суде террористам. «Даже самый ничтожный из этих обвиняемых — в смысле его роли в деле и доказательств вины — может выйти из зала суда и совершить новые теракты, — сказала она. — И они, вероятно, сделают так с усиленным рвением и безжалостностью и повысят свой статус в мире терроризма за то, что одержали победу над американской системой правосудия».

Соединенным Штатам придется положиться на работу ФБР, сказала она. Но она опасалась, что ничто не сможет остановить следующий удар по Америке. Она предупредила, что «мы должны ожидать и ожидаем подобные нападения в будущем».

Глава 44. Все наши средства борьбы

После потрясения от взрывов, случившихся 11 сентября 2001 года, не смолкает гул гневных голосов в адрес ФБР. Этот гнев достиг своего пика в дебатах в высших правительственных кругах в отношении роспуска Бюро и формирования вместо него новой разведывательной службы.

«Мы не можем оставить в нашей стране разведывательное ведомство с таким прошлым, как у Бюро, — сказал республиканец Томас Кин, председатель Национальной комиссии по расследованию терактов в Соединенных Штатах, известной как Комиссия 9/11. — У этого ведомства в послужном списке столько неудач, и они повторяются снова и снова»[653].

Провал антитеррористического и контрразведывательного направлений работы ФБР назревал уже давно. Боль и разочарование лучших агентов ФБР стали невыносимыми в последние месяцы пребывания Луиса Фриха на посту его директора. Компьютеры и информационные системы подвели. Руководство в Вашингтоне оказалось несостоятельным. Связи между Луисом Фрихом, двумя министрами юстиции и двумя президентами почти полностью не оправдали ожиданий. Агенты ФБР, служившие делу национальной безопасности, воевали со своим начальством и системой, которой они служили. Они почти выиграли.

«Некоторые соединили точки в рисунок, — сказал сотрудник ФБР Габриэль Бергер, который десять лет работал в области борьбы с терроризмом и контрразведке. — Их голоса были лишь шепотом»[654].

Один из этих голосов принадлежал Кэтрин Кайзер, преданной делу разведки, которая посвятила четверть века своей жизни ФБР. Она была одним из его крупных успехов и свидетельницей двух его величайших катастроф. Она родилась в 1950 году, выросла в Бронксе и была дочерью офицера нью-йоркской полиции. Она пошла работать преподавателем в среднюю школу и была уволена в 1975 году, когда город почти прекратил платежи. Размышляя над тем, что ей делать со своей жизнью, на похоронах родственника она встретилась со своим троюродным братом. Он работал в Федеральном агентстве по борьбе с наркотиками и сказал ей, что в ФБР берут на работу женщин. На это ушли два года, но в 1978 году она стала 78-й женщиной — особым агентом в истории Бюро.

Через шесть лет службы, в 1984 году, выдержав борьбу со скептически настроенным и поддерживающим гендерную дискриминацию начальством, она начала расследовать шпионские дела. ФБР было миром мужчин — обычно ирландского или итальянского происхождения, обученных иезуитами и воспитанных в закрытом сообществе полицейских и священников. У Кайзер было подходящее происхождение, но дальновидности было больше; ее разум был открыт. Она станет одной из наиболее влиятельных женщин в ФБР.

Она была одним из первых агентов ФБР, оказавшихся в новом Национальном контрразведывательном центре ЦРУ в 1996 году. За последующие четыре года она провела десятки семинаров о шпионаже; она была очень востребована в Учебной академии ФБР, где она обучала новых агентов законам ведения контрразведки и борьбы с терроризмом.

Кайзер была единственным агентом ФБР, который выполнял роль связного в Агентстве национальной безопасности с 1999 по 2002 год. Штаб-квартира АНБ в Форт-Миде, штат Мэриленд, была центром электронного подслушивания Америки и интеллектуального анализа данных, прослушивания телефонов и съема информации с компьютеров по всему миру с помощью спутников-шпионов, вращающихся вокруг Земли. Здесь контролировали секретные порталы в телекоммуникационных компаниях. Кайзер знала правила, когда в целях национальной безопасности агентам были нужны ордера из суда FISA для слежки за врагами-иностранцами. Она выполняла роль коммутатора, будучи единственным человеком в Америке, который мог связать агентов ФБР с Форт-Мидом. На ее рабочем столе стоял набор компьютеров, включая ее клудж (устройство, которое теоретически не должно работать, но почему-то работает. — Пер.) — небольшой портативный компьютер, обеспечивавший непрочную связь со штаб-квартирой, и телефонов, которые, казалось, никогда не переставали звонить.

Проработав в контрразведке шестнадцать лет, она приобрела тонко отточенное шестое чувство — подозрение. Оно сослужило ей хорошую службу однажды январским утром 2001 года, когда ответила на телефонный звонок из штаб-квартиры ФБР. Голос человека в телефонной трубке был ей незнаком.

Он сказал:

— Привет, Кэти. Это Боб Хансен. Как поживаешь?[655]

Она ответила:

— Прекрасно. А кто вы?

Хансен коротко представился как недавно назначенный старший ответственный работник ФБР. Он был бесцеремонным, почти грубым; Хансен не любил женщин во власти. Он велел Кайзер организовать для него несколько встреч с «выдающимися сотрудниками АНБ, которые могут рассказать мне о компьютерной сети АНБ». Кайзер интуитивно отказалась сначала по телефону, а затем при личной встрече в штаб-квартире ФБР несколькими днями позже.

После двадцати двух лет шпионской работы на Москву Хансен в конечном счете стал объектом расследования, которое уходило своими корнями в годы холодной войны. ФБР подозревало не того человека — одного сотрудника ЦРУ, который упорно настаивал на своей невиновности. Эта конфронтация стала непрекращающейся битвой между Бюро и Управлением. В отчаянной попытке завершить расследование ФБР заплатило одному ушедшему в отставку русскому шпиону многомиллионный гонорар в долларах за кражу из архивов КГБ папки по этому делу. Эта папка прибыла завернутой в тот же самый мешок для мусора, который использовал Хансен для передачи документов ФБР русским. На нем были не только отпечатки его пальцев, но и магнитофонная запись четырнадцатилетней давности его разговора с сотрудником КГБ.

Голос с чикагским акцентом был, несомненно, голосом Хансена[656].

За два дня до того, как прибыла инкриминирующая пленка, он передал русским почти тысячу страниц документов. В них были имена контрразведывательных источников ФБР на территории Соединенных Штатов, Канады и Англии; информацию, которую Бюро представляло в Белый дом, Пентагон, Госдеп и Агентство национальной безопасности. Он скачал все это из автоматической вспомогательной информационной системы ФБР; для него это была детская забава. «Любой служащий в Бюро мог получить эту информацию из системы, — сказал Хансен во время допросов после своего ареста 18 февраля 2001 года. — То, что я сделал, преступно, но это преступная халатность… то, что они сделали на той системе»[657].

Кайзер пришлось помогать оценивать ущерб, нанесенный Хансеном Агентству национальной безопасности. Это была мучительная задача. «Люди выстраивались в очередь за дверями моего кабинета с испуганными, потрясенными лицами, — сказала она. — Работники АНБ встречались с этим человеком по ходу своей работы. Они знали его много лет. ФБР и разведывательное сообщество были в состоянии шока и неверия… Это не поддавалось контролю».

Дело Хансена в течение четырех недель слушалось в то время, когда у власти был президент Джордж Буш. Тогда это было самое большое затруднение в недавней истории ФБР. Это дело подорвало тот моральный дух, который еще оставался у Луиса Фриха. Он решил уйти в отставку, вступившую в силу 1 июня 2001 года, — за два года до окончания его десятилетнего срока полномочий. Он не уведомил об этом заранее нового министра юстиции Джона Эшкрофта, который был «убит» сообщением о деле Хансена в первый день своего пребывания в должности.

Луис Фрих ушел, пока ФБР пыталось разложить по полочкам факты, связанные с последним ударом «Аль-Каиды». Два взрывника-смертника управляли небольшим судном с 500 фунтами взрывчатки на борту, которое оказалось рядом с американским военным кораблем «Коул», ставшим на дозаправку топливом в Йемене по пути в Персидский залив. Взрыв пробил дыру диаметром 45 футов в эскадренном миноносце стоимостью 800 миллионов долларов, убив 17 человек личного состава и ранив более 40 человек. Самые лучшие агенты ФБР, работавшие по этому делу, получили подготовку и закалку в Найроби. Но расследование в Йемене было гораздо более сложным: симпатии правительства, армии и полиции склонялись больше в сторону «Аль-Каиды», нежели Америки. Шестеро подозреваемых были взяты под стражу в Йемене, но ФБР не могло подтвердить их связь с «Аль-Каидой». ФБР нужно было, чтобы к делу подключилось ЦРУ. Но их противостояние по поводу Хансена максимально обострило напряженность между ними со времен холодной войны.

Кайзер все еще пыталась провести целенаправленный отбор в своем докладе по делу Хансена, когда 17 августа 2001 года у нее раздался еще один срочный телефонный звонок. Звонил особый агент ФБР Гарри Самит из Миннеаполиса. Кайзер узнала имя; она преподавала ему курс борьбы с терроризмом. Самит — бывший летчик военно-морской авиации — работал в отделении ФБР в Миннеаполисе. Он был очень напряжен. Накануне он столкнулся с алжирцем с французским паспортом и просроченной визой по имени Закариас Муссауи. Самит действовал по наводке своего приятеля — военно-морского летчика, который руководил летной школой: Муссауи учился управлять «Боингом-747», но был беспечен в отношении взлетов и посадок. У алжирца было 3 тысячи долларов зашито в поясе, в кармане лежал трехдюймовый складной кинжал; он проявил агрессию, когда Самит и иммиграционный служащий арестовали его из-за просроченной визы. Он гневно настаивал на том, что должен вернуться в летную школу.

«Это плохой парень, — сказал Самит Кайзер. — У меня в отношении его нехорошие подозрения».

Он хотел получить ордер на то, чтобы провести досмотр портативного компьютера Муссауи, но не смог провести свой запрос мимо юристов в штаб-квартире, не имея твердых доказательств того, что подозреваемый — террорист.

«Нам нужно связующее звено с «Аль-Каидой», — признал он.

Кайзер побежала искать помощь в этом деле и не находила; это было в 16:30 в пятницу в августе. На протяжении последующих трех недель она связывалась со всеми, кого знала в ФБР, ЦРУ и АНБ, рассказывая о предупреждениях Самита. «Я все старалась получить хоть что-то, — сказала она. — Они не видели связи. Связь отсутствовала». Это был один случай из многих. Пятью неделями раньше особый агент ФБР в Фениксе Кен Уильямс отправил рапорт в подразделения ФБР по борьбе с терроризмом, занимавшиеся радикальными фундаменталистами и Усамой бен Ладеном. Уильямс и его коллега — недавно взятый на работу говорящий на арабском языке бывший полицейский по имени Джордж Пиро — собрали доказательства того, что у «Аль-Каиды» есть сеть приверженцев, учащихся в американских летных школах. Уильямс настаивал на общегосударственном расследовании. Он не удивился, когда в штаб-квартире не предприняли никаких действий. Тринадцать лет опыта работы в ФБР научили его, что контрразведка и антитеррористическая деятельность были «внебрачными детьми»[658] в ФБР. Он сказал: «Я знал, что это окажется в самом низу кипы бумаг».

Самит никогда не слышал о служебной записке из Феникса. Почти никто о ней не слышал. Она была одним из около шестидесяти восьми тысяч указаний на терроризм[659], ожидавших, чтобы в штаб-квартире были предприняты какие-то действия в отношении их. Одно только подразделение, занимавшееся разработкой Усамы бен Ладена, приняло более 3 тысяч таких сигналов за последние несколько месяцев. Директор управления по антитеррористической деятельности Дейл Уотсон посадил двух аналитиков их разбирать. Тот факт, что террористы берут уроки пилотирования, прошел незамеченным.

Самит обратился к инспекторам отдела по расследованию международных террористических операций (ITOS), которые осуществляли надзор за отделами по разработке радикальных фундаменталистов и бен Ладена. На следующей неделе он доложил, что Муссауи «готовит террористическое нападение». Он ничего не добился. Непосредственный начальник Самита в Миннеаполисе — особый агент ФБР Грег Джонс — умолял штаб-квартиру выслушать его. Он сказал, что хочет помешать подозреваемому «протаранить на самолете Всемирный торговый центр»[660].

Позже Самит назвал поведение штаб-квартиры ФБР летом 2001 года «преступной халатностью»[661]. Кайзер сказала, что всю жизнь ее будет преследовать мысль о том, что «эти идиоты в ITOS никому ничего не сообщили».

Она получила по электронной почте отчаянное письмо[662]от Самита во второй половине дня в понедельник 10 сентября 2001 года. Он сообщал, что ITOS отклонил его просьбу получить ордер на досмотр. Ему было сказано, что «это ФБР не касается» и пусть этим делом занимается иммиграционная служба. «Сейчас я настолько отчаялся залезть в его компьютер, что приму что угодно, — написал он Кайзер. — Я не испытываю оптимизма. Спасибо за помощь и содействие. Берегите себя. Гарри».

Кайзер ответила почти незамедлительно в 15:45. «Вы отчаянно сражались. Помоги нам всем Боже, если в следующем теракте будет задействован тот же тип самолета. Берегите себя. Кэти».

«Поймайте злодеев»

Летом 2001 года Бюро работало без руководителя. Прошли пять недель после официальной отставки Луиса Фриха, прежде чем 5 июля в розовом саду Белого дома президент Буш выдвинул на этот пост Роберта Мюллера. «Следующие десять лет принесут новые виды преступлений, новые угрозы террора за пределами наших границ и внутри их, — сказал президент. — Бюро должно занять свое заслуженное место как главная антишпионская и антитеррористическая организация Соединенных Штатов».

Сенату потребовалось два месяца, чтобы утвердить Мюллера. 2 августа, в тот день, когда он был выбран единогласно, он перенес хирургическую операцию по поводу рака простаты. Прошел еще один месяц, прежде чем 4 сентября во вторник он вступил в должность. В тот же день Ричард Кларк из Совета национальной безопасности предостерег свою начальницу Кондолизу Райс, что нападение «Аль-Каиды» может произойти без предупреждения в недалеком будущем. Его слова не были приняты во внимание. Он не предупредил Мюллера. Он сказал: «Я не думал, что в ФБР знают, что «Аль-Каида» чем-то занимается в Соединенных Штатах»[663].

Первая неделя нового директора ФБР была чередой брифингов по всем вопросам, начиная от ущерба, нанесенного Робертом Хансеном, до порядка эвакуации Вашингтона в случае ядерного удара. Утром 11 сентября Мюллера вводили в курс дела по расследованию дела «Коул». Подобно почти всем в Америке, он видел эти катастрофы по телевизору. «Аль-Каида» превратила самолеты в управляемые ракеты.

Через три часа директор антитеррористического управления ФБР позвонил Кларку в оперативный штаб в Белом доме. «Мы получили пассажирские манифесты от авиакомпаний, — сказал Дейл Уотсон. — Мы узнали некоторые имена, Дик. Они боевики «Аль-Каиды». Кларк ответил: «Как, черт побери, они оказались на борту?[664]»

Чтобы ответить на этот вопрос, потребовалось два года.

На протяжении последующих трех лет Мюллер вставал до зари, читал ночные сообщения об угрозах и предвестниках терактов, приезжал в штаб-квартиру на семичасовой утренний брифинг по борьбе с терроризмом, совещался с министром юстиции в 7:30, ехал в бронированном лимузине в Белый дом и в 8:30 беседовал с президентом. Тема беседы была почти всегда одной и той же. Как писал Буш в своих воспоминаниях: «Я сказал Бобу, что хочу, чтобы Бюро стало мыслить как в военное время… Боб подтвердил: «Наша новая задача — предотвращать нападения»[665].

Теперь Мюллер отвечал за крупнейшее расследование в истории цивилизации. В течение сорока восьми часов он отправил 4 тысячи спецагентов вести поиски в Соединенных Штатах, двадцать атташе по юридическим вопросам работали с иностранными правоохранительными ведомствами за границей, трижды в день ежедневно проводились селекторные совещания со всеми пятьюдесятью шестью региональными филиалами ФБР, были разосланы сотни повесток о явке в суд. А суд по надзору за иностранной разведывательной деятельностью выдал по крайней мере тридцать срочных ордеров на обыск. Все, что могло сделать Бюро, — воссоздать место преступления и перегруппировать силы для отражения следующей атаки.

Мюллер явно еще не владел и не контролировал то, что было известно ФБР об угрозе. 14 сентября он публично сказал: «Совершенно очевидно, что тот факт, что был ряд людей, которые, как оказалось, обучались в летных школах, — это новость. Если бы мы понимали, как обстоят дела, наверное, могли бы предотвратить это».

В тот день конгресс разрешил президенту использовать «все необходимые и соответствующие силы» против террористов. ФБР должно было стать одной из таких сил.

Волны страха захлестнули Соединенные Штаты. Каждый телефонный звонок в Вашингтоне звучал как сигнал воздушной тревоги. Угроза террористических атак с ядерным, биологическим и химическим оружием возникала каждый день, спадала и поднималась снова каждую ночь. В ЦРУ были убеждены, что эти угрозы возникают по распоряжению лидеров «Аль-Каиды», находящихся в безопасности в своих афганских редутах. Президенту нужны был щит, чтобы удержать эту волну, и меч, чтобы отбить захватчиков. Он отправил в Афганистан полувоенную группу; удары американских ракет и бомбардировки были неизбежны.

Буш отправился в штаб-квартиру ФБР, чтобы обнародовать список из 22 имен самых разыскиваемых террористов. «Поймайте злодеев, — сказал он агентам, собравшимся в Доме Гувера. — Наша война — война со злом»[666].

Его вице-президент Дик Клини знал, где хранится оружие. Он четыре года был министром обороны при отце Буша и начальником штаба Белого дома при Форде. Эти теракты превратили его в Верховного главнокомандующего национальной безопасностью Америки.

Под руководством Клини Соединенные Штаты стали восстанавливать полномочия тайной разведки, которая процветала на протяжении пятидесяти пяти лет при Дж. Эдгаре Гувере. В публичных речах президент, вице-президент и министр юстиции возрождали дух облав на «красных». В совершенно секретных приказах они воскрешали методы слежки, которые использовало ФБР в войне с коммунизмом.

За восемь недель терактов ФБР арестовало более 1200 человек. Большинство из них были иностранцами и мусульманами. Никто из них, насколько можно было определить, не был членом «Аль-Каиды». Некоторые подвергались побоям и жестокому обращению во время «их пребывания в суровых условиях тюремного заключения», как позднее докладывал главный инспектор министерства юстиции. Сотни человек месяцами содержались в тюрьме согласно политике «задержания до снятия подозрений»[667], навязанной ФБР министром юстиции Эшкрофтом. Эта политика не была писаным законом, и она не обсуждалась. Никто не сообщил о ней Мюллеру. Один из юристов Эшкрофта, расследовавших теракты, знал, что в тюрьму попадают невинные люди, и написал, что директор ФБР, возможно, «захочет знать, что филиалы Бюро не выполняют работу… мы все портим, потому что специальным агентам ФБР не было ясно сказано, что они должны снять с людей подозрение или представить доказательства их вины; и не были обозначены сроки завершения этой работы». Мюллер узнал об этой стратегии и проблемах, которые она создала, шесть месяцев спустя.

Эшкрофт также распорядился задержать по крайней мере семьдесят человек, включая двадцать американских граждан, по закону о важном свидетеле, который обычно использовался в иммиграционном судопроизводстве. Тридцать человек так и не предстали перед судом. Четверо в конечном счете были признаны виновными в оказании содействия терроризму. Двое были объявлены вражескими пособниками.

Эшкрофт защищал общенациональную облаву в речи, адресованной американским мэрам. ФБР, сказал он, была призвана сражаться с «многонациональной сетью зла». Он ясно выразился насчет задержания подозреваемых террористов. «Министерство юстиции Роберта Кеннеди, говорят, арестовывало гангстеров за то, что они плевали на тротуар, — сказал он. — ФБР будет применять такие же решительные аресты и тактику задержания в борьбе с террором. Пусть террористы, находящиеся среди нас, получат предупреждение: если вы просрочите свою визу даже на день, мы арестуем вас. Если вы нарушите наши законы, вы будете посажены в тюрьму и будете содержаться под стражей как можно дольше. Мы будем применять все имеющиеся законы. Мы будем искать любую возможность привлечения вас к ответственности. Мы используем все наши средства борьбы»[668].

Министр юстиции также озвучил некоторые из санкций, которые будет применять ФБР согласно Закону о патриотизме, который сенат принял в тот день: перехват адресов электронной почты, прослушивание разговоров по сотовым телефонам, вскрытие голосовой почты, выборка номеров кредитных карт и банковских счетов из Интернета. Все это будет делаться согласно закону, сказал он, с вызовами в суд и ордерами на обыск.

Но Закона о патриотизме для Белого дома было недостаточно. 4 октября Буш распорядился, чтобы Агентство национальной безопасности начало работать вместе с ФБР в рамках секретной программы под кодовым названием «Звездный ветер».

Программа была оригинальной. Со временем Мюллер решит, что она еще и незаконная.

Директор Агентства национальной безопасности генерал Майкл В. Хейден сказал десяткам тысяч своих служащих в видеообращении: «Мы сохраним Америку свободной, снова дав американцам ощущение безопасности»[669]. Сразу же после терактов 11 сентября Хейден сказал, что он «открыл кран передачи информации АНБ Федеральному бюро расследований беспрецедентным образом»[670]. Он и начальник его радиоразведки Морин Багински отправляли ФБР потоки необработанной информации — имена, номера телефонов и адреса электронной почты, выуженные из миллионов сообщений, входящих и исходящих из Америки. Цель — преследование каждого в Соединенных Штатах, кто может быть связан с «Аль-Каидой», под покровительством суда по надзору за иностранной разведывательной деятельностью. Эти действия были законны, но нелогичны, сказал Хейден. «Мы обнаружили, что давали им слишком много информации в слишком «сыром» виде». В результате сотни агентов ФБР провели большую часть времени осенью 2001 года, проверяя тысячи ложных сигналов. «Для разведки характерно, что многие важные сведения ни к чему не приводят, — сказал он, — но нужно попасть в какой-нибудь тупик, чтобы найти подсказки, которые все окупят».

Президент и вице-президент хотели, чтобы ФБР проводило обыски тайно, избегая узких мест правовых и конституционных норм, установленных судом по надзору за иностранной разведывательной деятельностью. Ответом была программа «Звездный ветер». АНБ могло свободно подслушивать разговоры американцев и иностранцев в Соединенных Штатах без какой-либо причины или ордера на осуществление прослушивания. Оно добывало и анализировало записи миллионов телефонных разговоров — входящих и исходящих, а также предметные строки сообщений электронной почты, включая имена и интернет-адреса. Затем оно отправляло обработанную информацию ФБР для принятия мер.

Программа «Звездный ветер» возродила тактику холодной войны на уровне технологий XXI века. Она позволила ФБР работать вместе с АНБ, выходя за рамки закона. Как помнил Чини из своего опыта работы в Белом доме после Уотергейтского скандала, АНБ и ФБР уже работали таким образом до 1972 года, когда Верховный суд единогласно признал незаконным прослушивание телефонных разговоров без ордера.

«Звездный ветер» пронесся мимо Верховного суда под влиянием неоднозначного мнения, дошедшего до Белого дома в ту неделю, когда Закон о патриотизме вступил в силу. Оно исходило от Джона Ю — тридцатичетырехлетнего юриста адвокатского бюро министерства юстиции, который служил у судьи Кларенса Томаса. Ю написал, что конституционная защита от обысков и конфискаций, осуществляемых без ордера, не распространяется на военные операции внутри Соединенных Штатов. АНБ было военным ведомством. Конгресс дал полномочия Бушу применять военную силу, поэтому он обладал властью использовать АНБ против кого угодно и где угодно на территории Америки.

Президент «не связан ограничениями Четвертой поправки»[671], — писал Ю. Так что и ФБР тоже было свободно от них.

Мюллер оказался между приказом президента и законом страны. Он знал, что безрассудно не подчиняться главному судье суда по надзору за иностранной разведывательной деятельностью — вспыльчивому техасцу по имени Ройс Ламберт, который выдавал ордера на тайное наблюдение на протяжении семи лет. Этот судья однажды уже разрушил карьеру высокопоставленного контрразведчика ФБР, который, как тот решил, намеренно вводил его в заблуждение. («Мы отправили в ФБР сообщение: вы должны сказать правду, — сказал впоследствии судья. — Вот что мы извлекли из истории нашей страны: этим людям нельзя доверять»[672].)

Мюллер уже завоевал доверие Ламберта; судья дал разрешение на наблюдение за сотнями людей в целях национальной безопасности без официальных слушаний по личной просьбе директора. Теперь президент приказал ФБР злоупотреблять этим доверием, игнорировать суд и отрицать его полномочия. Очень осторожно, не раскрывая информацию о существовании программы «Звездный ветер», Мюллер разработал способ оповещения о том, что некоторые ордера, которых он добивался, основаны на информации, полученной от АНБ. Главный судья сказал, что он и его преемник условились с Мюллером о том, что санкции на слежку будут даваться «по устной просьбе директора ФБР». Эта договоренность — беспрецедентная и сомнительная — действовала почти два года.

Но трения с ФБР нарастали вместе со страхом перед новым ударом «Аль-Каиды». Мюллер пытался сгладить напряженность между руководителями, занимавшимися в Вашингтоне борьбой с терроризмом. Он утверждал, что согласованно работает с ЦРУ и Джорджем Тенетом. «Мысль о том, что Бюро должно регулярно делиться информацией, — это то, чему Дж. Эдгар Гувер, вероятнее всего, воспротивился бы, — сказал Мюллер. — И он, наверное, переворачивается в гробу, чтобы понять, до какой степени после 11 сентября происходит обмен информацией между нами и ЦРУ»[673].

Рабочие отношения Бюро с остальной частью правительства представляли собой постоянную борьбу. Министр юстиции был потрясен, когда ФБР не удалось найти сумасшедшего ученого, рассылавшего письма со спорами сибирской язвы в отделы теленовостей, газеты и сенаторам США. Четыре года ФБР сосредоточивалось не на том человеке. Бюро тонуло в ложных сигналах; его сети рушились; его настольные компьютеры по-прежнему требовали сделать двенадцать кликов, чтобы сохранить документ.

ФБР не «стыковалось» с остальными разведывательными ведомствами США. В штаб-квартире ФБР не могли получать доклады из АНБ или ЦРУ с грифом «Совершенно секретно» — а почти все документы шли под таким грифом. Свежую информацию нельзя было включить в базы данных ФБР.

Давление на руководителей ФБР было бесчеловечным. Директора Управления по борьбе с терроризмом держались в лучшем случае один год, а на большее у них не хватало сил. Другие высокопоставленные руководители Мюллера держались немного дольше, ответственные за информационные технологии — даже меньше года.

По мере того как война с терроризмом охватывала весь мир, Мюллер столкнулся с самым опасным кризисом, который затронул местные отделения ФБР. Борьба между ФБР и его коллегами по борьбе с терроризмом шла по всей американской иерархической цепочке инстанций — фитиль, который медленно горел, протянувшись из тайных тюрем ЦРУ до Белого дома.

Мюллер начал откомандировывать первую тысячу или даже больше агентов ФБР на театры военных действий в ноябре и декабре 2001 года. Их заданием было собирать информацию и допрашивать пленных. Стратегия ведения допросов ФБР была выбита в камне: никаких жестокости, насилия и унижения.

Некоторые агенты ФБР отправились на военные посты в Афганистан, другие — на военно-морскую базу США в заливе Гуантанамо. Горстка агентов ФБР отправилась на рискованные задания с ЦРУ против людей, подозреваемых в связях с «Аль-Каидой». 28 марта 2002 г. они взяли своего первого ценного пленника — палестинца, работающего на «Аль-Каиду» в Файзалабаде, Пакистан. Он был серьезно ранен в перестрелке; под удар попала конспиративная квартира, на которой собралась группа боевиков. На больничной каталке он был самолетом переправлен в недавно созданную тайную тюрьму ЦРУ — «черное место» на складе военно-воздушной базы Удон-Тани, расположенной на северо-востоке Таиланда рядом с границей с Лаосом.

«На днях мы привезли человека по имени Абу Зубайдах, — сказал президент Буш на акции по сбору денег в Гринвиче, Коннектикут, 9 апреля. — Он один из главных боевиков, участвовавших в заговоре и планировавших смерть людей и уничтожение Соединенных Штатов. Больше он ни в каких заговорах и планах не участвует. Он находится там, где ему и следует быть»[674]. Полагаясь на последующие доклады ЦРУ, президент позднее назвал пленника третьим человеком в «Аль-Каиде» и руководителем боевых операций у бен Ладена.

«Национальное достояние»

Первыми американцами, которые вели допрос Абу Зубайдаха, были двое из восьми агентов ФБР, говоривших по-арабски, — Стив Годен, расследовавший взрыв в Найроби, и Али Суфан, который вел расследования дела «Коул» в Йемене. Суфану, ливийцу со степенью магистра международных отношений из Университета Вилланова, было 30 лет; он пришел на работу в ФБР в 1997 году по собственной инициативе. Он снискал себе славу в узких кругах американских специалистов по борьбе с терроризмом за свои знания и хватку следователя. Генерал-майор Майкл Данлеви, командовавший базой в Гуантанамо, где Суфан проводил допросы и добивался признаний, назвал его «национальным достоянием»[675].

Суфан начал допрос раненого пленника тихим голосом, продемонстрировав, что знает очень многое. «Я спросил у него, как его зовут, — позже свидетельствовал Суфан. — Он не ответил. Тогда я спросил его: «А что, если я буду называть тебя Хани?» Так звала его мать в детстве. Он посмотрел на меня потрясенно, сказал «О’кей», и мы начали разговаривать»[676].

В течение двух дней пленник опознал по фотографии Халида Шейха Мохаммеда — человека, планировавшего нападения «Аль-Каиды». Это был крупнейший прорыв ФБР на тот момент. «До этого, — свидетельствовал Суфан, — мы понятия не имели ни о его роли в терактах 9 сентября, ни о его значимости в структуре руководства «Аль-Каиды».

Офицер ЦРУ отрапортовал об этом в свою штаб-квартиру. Директор ЦРУ Джордж Тенет был недоволен, узнав, что допрос проводил сотрудник ФБР. Он приказал антитеррористической группе ЦРУ отправиться в Таиланд и взять дело в свои руки. «Нас отодвинули в сторону, — сказал Суфан. — Стали применяться жесткие методы» — сначала с пленника сняли одежду и лишили его сна на сорок восемь часов подряд, и «Абу Зубайдах замолчал и перестал говорить». Затем ФБР снова включилось в дело. Пленник сообщил, что он руководил в «Аль-Каиде» снабжением и организовывал поездки, и выдал информацию, которая привела к аресту 8 мая Хосе Падильи — чикагского уличного бандита, который в тюрьме перешел в ислам, имел связь с «Аль-Каидой» в Пакистане и Афганистане и мечтал взорвать в Вашингтоне радиоактивно зараженную бомбу.

ЦРУ вероломно заявило, что арест террориста — это его заслуга, и силой вернуло себе право проводить допросы. Его сотрудники подвергали пленника воздействию шумом, морозили и устраивали ложные похороны заживо. Суфан и Годен заявили свой протест. Офицеры ЦРУ сказали им, что эти методы одобрены в самых высших правительственных кругах США.

Суфан сказал, что свяжется со штаб-квартирой ФБР и доложит, что был свидетелем «обращения, граничившего с пыткой». Он отказался в этом участвовать. Начальник Управления ФБР по борьбе с терроризмом Паскуале Д’Амуро вернул обоих агентов из Таиланда где-то в конце мая. Но он не поднимал этот вопрос с Мюллером по крайней мере еще два месяца. Директор узнал об этом после того, когда черта была перейдена.

1 августа адвокатское бюро министерства юстиции удовлетворило запрос ЦРУ на применение к пленнику меры воздействия, создающей у него ощущение, что он захлебывается водой. Этот метод, равносильный пытке, был предназначен для того, чтобы вытянуть из него признания. В тот же день Джон Ю, ставший уже заместителем министра юстиции Эшкрофта, проинформировал Белый дом о том, что законы о неприменении пыток не относятся к американцам, проводящим допросы. Президент, вице-президент, министр обороны и директор Центрального разведывательного управления санкционировали применение этого метода.

А ФБР — нет. «Мы этого не делаем»[677], — сказал Д’Амуро Мюллеру через несколько недель. Д’Амуро надзирал за расследованием и предъявлением обвинения по делу о взрывах в посольствах США в Восточной Африке. Он знал, что террористы будут разговаривать с представителями ФБР. Он также считал, что пленники скажут что угодно, чтобы остановить пытку, а их выдумки отправят ФБР по ложному следу. И он был убежден, что тайные пытки так или иначе выплывут наружу: агентам ФБР придется давать о них показания в суде. Достоверность их слов и уголовные дела против террористов рухнут, если они будут принимать участие в пытках или попустительствовать им. Он хотел иметь возможность сказать, что руки ФБР чисты.

Оба мужчины понимали, что в один прекрасный день они могут стать участниками своих собственных допросов при свете телевизионных прожекторов в палате конгресса или в зале суда под присягой.

Мюллер снова оказался между властью закона и требованиями секретности. Он был согласен с Д’Амуро в принципе. Но он хранил молчание. Он не стал ничего писать. Спор о том, может ли ФБР одобрять пытки, продолжался.

В августе сотрудники ЦРУ подвергли Абу Зубайдаха пытке водой восемьдесят три раза и неделю или больше держали его без сна. Это не сработало. Очень многое из того, о чем ЦРУ доложило с базы, оказалось ложью. Пленник не был у бен Ладена руководителем боевых операций. Он не был вдохновителем террористов. Сначала он сказал ФБР все, что знал. А потом он сказал ЦРУ то, чего не знал.

«Вы говорили что-то, чтобы они прекратили свои действия, и это что-то на самом деле было неправдой. Это верно?» — спросили у него пять лет спустя на военном суде в Гуантанамо.

«Да, — ответил он. — Они сказали мне: «Извини, мы узнали, что ты не номер третий в «Аль-Каиде», не ее член и даже не боевик»[678].

Пытки продолжались в Афганистане и на Кубе, и агенты ФБР снова были тому свидетелями.

В середине сентября Суфан поговорил с членом «Аль-Каиды» — пленником по имени Рамзи Биналшибх, который — голый — был прикован цепью к полу в темнице ЦРУ на военно-воздушной базе в Баграме вблизи Кабула. Он сказал, что уже начал получать «ценную, имеющую большое практическое значение информацию», когда через 45 минут офицеры ЦРУ велели ему прекратить разговоры. 17 сентября они отправили своего пленника самолетом в другую тюрьму в Марокко, а затем в Польшу. Под сильнейшим давлением он рассказал о заговорах с целью организации авиакатастроф в аэропорту Хитроу и башне Кэнэри-Уорф (административное высотное здание в Лондонском портовом районе. — Пер.). Ему также был поставлен диагноз «шизофреник».

Суфан отправился в Гуантанамо; он был одним из более четырехсот агентов ФБР, которые служили на этой военно-морской базе в течение следующих двух лет. Половина из них докладывала о жестоком обращении с пленниками людей, которые их допрашивали.

Среди пленников, которых допрашивал Суфан, был боевик «Аль-Каиды» по имени Мохаммед аль-Кахтани, схваченный пакистанскими службами, когда тот бежал из Афганистана. ФБР опознало его по отпечаткам пальцев как двадцатого потенциального угонщика самолета, который так и не совершил свой полет: по прибытии в Соединенные Штаты в аэропорт Орландо он, не говоривший по-английски и без обратного билета в кармане, был задержан сотрудниками таможенной и иммиграционной службы, подвергнут операции снятия отпечатков пальцев, сфотографирован и депортирован назад в Дубай незадолго до терактов.

В Гуантанамо Суфан пытался разговорить аль-Кахтани в течение месяца; там пленника поместили в корабельный карцер — холодную камеру, в которой всю ночь горел свет. Но Суфан не смог воздействовать на него словами.

В октябре армейские офицеры потребовали «участия в допросе аль-Кахтани»[679] и «попросили ФБР отойти в сторонку». Они допрашивали его в двадцать четыре приема, держали на цепи и заставляли делать собачьи трюки, раздевали догола и выводили на люди, морозили до понижения температуры тела, обматывали до шеи клейкой лентой, травили собаками и приказывали молиться на идолов.

К 22 октября 2002 года агенты ФБР в Гуантанамо начали вести досье, которое позже они отнесли к категории «Военные преступления».

Электронное сообщение с Кубы, которое разошлось среди руководящих работников Управления по борьбе с терроризмом в ноябре, предупредило их о том, что видели и слышали агенты. «Тем, кто применяет эти методы, могут быть предъявлены обвинения, против них может быть возбуждено уголовное дело, и они могут быть признаны виновными, — сообщил своим коллегам в штаб-квартире Спайк Боуман, начальник отдела ФБР по исполнению закона о национальной безопасности. — Мы не можем контролировать действия военных. Но мы не должны быть замараны в этом, и нам нужно передать как можно больше информации… Мюллеру как можно скорее»[680].

Никто не передал эту информацию Мюллеру.

Агенты ФБР в Гуантанамо продолжали докладывать о том, что делают их коллеги. Суть их сообщений дошла от юристов ФБР до высшего уровня руководства министерства юстиции. Но ближайшие помощники Мюллера отгородили его от возрастающего накала борьбы — «продолжающейся давней позиционной войны»[681], по словам главного помощника Эшкрофта, которые он произносил в министерстве юстиции, ЦРУ, Пентагоне и Белом доме. Дебаты по поводу допросов, получения разведывательных данных, применения пыток и соблюдения закона продолжались больше года.

Али Суфан решил по-своему. В 2005 году он ушел из ФБР — редкое событие в американской правительственной организации; это был уход в отставку по зову совести как вопрос чести.

«Никто не был потрясен больше»

Мюллер впутался еще в один жестокий спор о власти закона и роли ФБР в ходе продолжающейся борьбы по поводу методов ведения допросов. Вице-президент Клини хотел послать американских военных в мусульманский анклав в Лакавонну — бесперспективный город к северу от Нью-Йорка у канадской границы. Войска должны были схватить шести человек, подозреваемых в оказании содействия «Аль-Каиде» (все они были американцами), предъявить им обвинение в принадлежности к вражескому воюющему лагерю и отправить их в Гуантанамо навсегда.

Боялись, что подозреваемые в Лакавонне, будучи засекреченной группой тайных агентов «Аль-Каиды» в Америке, являются бомбой замедленного действия. Все они были родом из Йемена, все уехали сначала в Афганистан. Но Мюллер убедил Белый дом позволить ФБР устроить на них облаву вместо того, чтобы посылать армию.

В этом расследовании объединились силы агентов ФБР, ЦРУ и Агентства национальной безопасности. 3 ноября 2002 года они в мгновение ока приехали в Йемен по труднодоступной дороге, когда многоцелевой беспилотный летательный аппарат «Хищник», вооруженный противотанковой управляемой ракетой «Хеллфайер», уничтожил небольшой грузовик с двумя разыскиваемыми террористами, находившимися среди его пассажиров. Один из них был членом «Аль-Каиды», участвовавшим в осуществлении подрыва ракетного эсминца «Коул». Он был вычислен благодаря расследованию Суфана, глубокому анализу данных Агентства национальной безопасности и слежке ЦРУ. Другим был Камал Дервиш, который жил в Лакавонне, общался с арестованными подозреваемыми и советовал им ехать в Афганистан. В этом деле для него был готов обвинительный акт, скрепленный печатью. Его при говор был окончательным: он стал первым американцем, выбранным в качестве мишени и убитым американцами в войне с террором.

Когда президент Буш 28 января 2003 года в своем обращении «О положении страны» (общепринятое название ежегодного послания президента конгрессу США, введено Франклином Рузвельтом в 1935 году. — Пер.) выдвинул убедительные доводы в пользу более масштабной войны с Ираком, он назвал шесть человек в Лакавонне ячейкой «Аль-Каиды». ФБР пришло к выводу, что это не так. Не было выявлено доказательств того, что они планировали теракт. Они не были засекреченными агентами. Они были покладистыми молодыми людьми, которые смиренно сотрудничали с правительством. Они получили сравнительно небольшие сроки — семь лет тюремного заключения. Трое из них вошли в федеральную программу защиты свидетелей и давали показания от лица Соединенных Штатов на трибуналах в Гуантанамо.

Это дело послужило началом горячих споров в штаб-квартире, которые продолжились после того, как подозреваемые признали себя виновными. Если бы в ФБР думали как в разведывательной службе, то оно поработало бы с одним или несколькими подозреваемыми из Лакавонны с целью их проникновения в «Аль-Каиду» в Афганистане. Не следовало ли Бюро завербовать их в шпионы, вместо того чтобы арестовывать?

Мюллер не умел решать такие вопросы. Бюро по-прежнему не могло использовать разведданные как оружие для обеспечения национальной безопасности. Все его силы отнимало реагирование на события дня, часа, минуты. Оно не могло заглянуть за горизонт. Мюллеру и его заместителям было трудно увидеть что-то выходящее за пределы их рабочих столов. Мюллер пытался удвоить в ФБР число агентов по борьбе с терроризмом и аналитиков, но управленческий аппарат работал с невыносимой инерцией.

К тому времени, когда 19 марта 2003 году Соединенные Штаты начали войну с Ираком, Мюллер и его новый директор Управления по борьбе с терроризмом Ларри Медфорд — уже третий человек за четырнадцать месяцев, который пришел на этот пост, — ежедневно подвергались граду сотен сообщений с угрозами с Ближнего Востока. Они были вызваны провалами тщательно культивированных Мюллером договоренностей с судом по надзору за иностранной разведывательной деятельностью в отношении роли ФБР в секретной программе «Звездный ветер». Белый дом незадолго до этого приказал Бюро расследовать угрозу, которую представляли собой десятки тысяч иракцев, живших в Соединенных Штатах. Комиссия конгресса по расследованию терактов 11 сентября собиралась проводить свои первые публичные слушания, и казалось несомненным, что директор будет вызван, чтобы отчитаться за неудачи ФБР — прошлые и настоящие. Бесконечно звонившие телефоны и требования остановить следующий теракт, а также менталитет военного времени, сложившийся у президента, — все это угнетающе действовало на некоторых агентов. 29 апреля разбуженный в 4:30 телефонным звонком начальник иранского отдела Управления по борьбе с терроризмом застрелился из своего собственного оружия.

1 мая президент Буш объявил, что главные боевые операции в Ираке закончились и миссия Америки завершилась. Мюллер решил, что может вздохнуть свободно и подумать. Он принял решение, по его словам, намереваясь «реорганизовать Бюро в разведывательное агентство».

Мюллер создал в ФБР Разведывательное бюро из ничего и сделал начальника радиоэлектронной разведки Агентства национальной безопасности его директором. Она была самой влиятельной женщиной в американском разведывательном сообществе. Почти никто в ФБР о ней никогда не слышал.

Морин Багински была кадровым офицером АНБ и начала свою карьеру с должности аналитика по вопросам России, поднявшись до руководящей должности. В начале века, когда АНБ оказалось неспособным справляться со шквалом зашифрованной информации в Интернете, а суперкомпьютеры Агентства пыхтели и ломались, генерал Хейден дал Багински полномочия все наладить. Управление радиотехнической связи под ее руководством было крупнейшим звеном шпионской системы Соединенных Штатов; она распоряжалась бюджетом, который соперничал с 4 миллиардами долларов, ассигнованных ФБР, и штатом служащих, который был больше почти 11 тысяч человек, работавших в ФБР. Она также руководила программой «Звездный ветер» с момента ее принятия.

Мюллер сделал ее своей правой рукой. Она находилась рядом с ним на каждой решающей встрече. Он выделил ей кабинет в другом конце своего коридора и велел ей идти работать. Но вначале у нее не было ни штата, ни денег; ей понадобился год, чтобы набрать пятьдесят служащих, что равносильно большому взводу морской пехоты. И в то время она почти не получала поддержки от местных отделений. Она донесла свою мысль до особых агентов, руководивших ими на всей территории Америки: теперь они являются частью разведывательной службы XXI века. Каждое местное отделение должно было сформировать и руководить своей собственной разведывательной группой и докладывать в штаб-квартиру об угрозах, с которыми им приходится сталкиваться. Они были сомнительными.

Багински почти мгновенно стала известна сотрудникам ФБР как Проницательная Леди. Она доложила Мюллеру, что потребуются годы, чтобы провести реорганизацию. Она сказала, что они на марафонской дистанции и это не будет быстрый или короткий забег.

Мюллер также действовал, чтобы создать полнофункциональный офис в Багдаде. До начала войны он подписал приказ, определяющий роль ФБР в Ираке как разведывательную миссию с целью захвата вражеских лидеров, использования секретных документов и обнаружение потенциальных угроз Соединенным Штатам. Изначальный план состоял в том, чтобы послать семьдесят агентов одновременно. В конечном счете в Ираке будут работать более полутора тысяч агентов ФБР, аналитиков и техников.

Сначала жизнь была хороша. В городе было безопасно в мае и июне. Тысячи иракских досье загромождали американские командные пункты. Руководящий агент ФБР, прослуживший три месяца, имел звание, приравнивавшееся к генерал-полковнику; у него был рабочий стол в купальне рядом с бассейном в президентском дворце Саддама Хусейна в зеленой зоне, удерживаемой американскими войсками.

Через несколько недель дела приняли плохой оборот. ФБР получило приказ работать вместе с временным министром внутренних дел Ирака для реорганизации правоохранительных органов в стране. Министром был Бернард Керик, который был комиссаром полиции Нью-Йорка в то время, когда произошли теракты 9 сентября, и давним другом Бюро. Деньги для него не были целью. Пачки упакованных в целлофан стодолларовых купюр всегда имелись в его распоряжении для любых операций, начиная от сети информаторов и кончая компьютерными системами.

Но Керик уехал из Багдада 2 сентября 2003 года, через девяносто дней, оставив миссию незавершенной. Единственное, что он оставил после себя, были 50 тысяч пистолетов «глок» на складе. Буш назвал его новым руководителем министерства внутренней безопасности; расследование ФБР сорвало его выдвижение на этот пост и привело к предъявлению ему обвинения и аресту за мошенничество.

Обучение иракских полицейских, которое проводило ФБР, было прервано рядом чрезвычайных обстоятельств. Повсюду стали взрываться машины, начиненные взрывчаткой. ФБР просеивало обломки посольства Иордании, штаб-квартиры Организации Объединенных Наций и Красного Креста в Багдаде. Американским военным пришлось звать Бюро для сбора улик с растущего числа мест преступлений — самоубийств смертников, взрывов придорожных бомб, нападений снайперов на военные контрольно-пропускные пункты и полицейские участки, когда они начали терять контроль над ситуацией в оккупированном городе.

Спустя время после отъезда Керика агенты ФБР получили задание допросить пленников в Абу-Грейбе — самой большой тюрьме в Багдаде. Они сняли тысячи отпечатков пальцев и провели сотни допросов за последние месяцы 2003 года. Агенты очень хотели найти задержанных, которые служили в иракской разведке или летали в Соединенные Штаты. Но они не хотели работать внутри беспорядочно спланированного основного здания в Абу-Грейбе и предпочитали разговаривать с задержанными в палатках или трейлерах. Они также не работали по ночам, когда лагерь для военнопленных обстреливался из минометов мятежниками. Так что только в ноябре — декабре 2003 года до них стали доходить слухи о пытках и смертях внутри тюрьмы. И лишь 21 января 2004 года они узнали из первых уст от армейского капитана, что существуют видеозаписи избиений и изнасилований. Старший агент ФБР в Багдаде Эдвард Люкенхофф передал это сообщение в штаб-квартиру. Тогда впервые в Вашингтоне услышали об уликах, которые выплывут наружу больше чем через три месяца, чтобы запятнать честь Соединенных Штатов во всем мире.

Трое помощников Мюллера по борьбе с терроризмом взвесили этот доклад и решили ничего не предпринимать. Это не входило в их юрисдикцию и функции, за которые им платили. Они не хотели испортить отношения ФБР с военными и ЦРУ в Ираке. Вот-вот должно было случиться что-то более важное. ФБР собиралось получить первые признания Чрезвычайно Ценного Задержанного номер один.

Саддам Хусейн и Джордж Пиро приступили к первой из двадцати пяти своих бесед в опутанных колючей проволокой стенах Кэмп-Кроппер — ярко освещенной американской военной тюрьме на краю международного аэропорта Багдада — вскоре после 7:00 7 февраля 2004 года.

Пиро начал свою карьеру в ФБР пятью годами раньше, занимаясь поисками членов «Аль-Каиды» в Фениксе, штат Аризона. Теперь он был одним из дюжины сотрудников Бюро — арабов по рождению, и это была его вторая поездка в Багдад. Джордж Пиро родился и вырос в Бейруте, и у него был явный ливанский акцент, который нравился Саддаму. Вскоре они называли друг друга по имени.

Пиро родился приблизительно в то время, когда Саддам впервые взял власть в Ираке. Ему было 34 года, этому высокому, худощавому мужчине с яркими глазами. Он был офицером полиции в Терлоке, Калифорния, — городе, расположенном в сотне миль к востоку от Сан-Франциско, который уже несколько десятилетий был домом для общины ассирийских христиан с Ближнего Востока. Его родители переехали сюда в 1982 году, когда ему было 12 лет, спасаясь от войны, терзавшей Бейрут.

Шесть недель Пиро готовился к допросам Хусейна. Его отчеты о допросах показывают, что хорошие взаимоотношения, которые он наладил, и точность его вопросов привели к откровениям, которые приковали к себе внимание Белого дома. Саддам сказал, что пользовался телефоном всего лишь дважды и редко спал в одной и той же постели две ночи подряд с тех пор, как в 1991 году началась первая война американцев с Ираком. Он презирал Усаму бен Ладена как суннита-фанатика. Теперь он готовился умереть от рук тех, кто его пленил.

Шесть дней Пиро интенсивно и неоднократно допрашивал Саддама о неуловимом арсенале химического и биологического оружия Ирака, который был оправданием президента Буша для американского вторжения в Ирак.

Где находится оружие массового уничтожения? — задавал он вопрос. Существует ли оно вообще? Нет, не существует, сказал Хусейн. Это был долго длившийся блеф, обман с целью припереть к стенке иранцев, израильтян и американцев.

«Мы уничтожили его. Мы об этом говорили вам, — сказал он Пиро 13 февраля 2004 года. — Клянусь богом, если бы у меня было такое оружие, я бы воспользовался им в борьбе с Соединенными Штатами». Он говорил правду.

ФБР — уже не в первый раз — представило доказательства, подрывавшие президентскую власть. «Никто не был потрясен и зол более, чем я, — написал Буш в своих воспоминаниях. — У меня было отвратительное чувство всякий раз, когда я думал об этом. Оно у меня есть и сейчас».

Глава 45. «Если мы этого не сделаем, погибнут люди»

На следующий день после Пёрл-Харбора президент Рузвельт передал Дж. Эдгару Гуверу полномочия контролировать все телефонные звонки, входящие и исходящие из Соединенных Штатов. Через три недели после трагедии 11 сентября президент Буш вручил Роберту Мюллеру почти такие же мощные полномочия.

В течение двадцати девяти месяцев после приказа Буша ФБР отслеживало тысячи телефонов и интернет-адресов в Соединенных Штатах под эгидой Агентства национальной безопасности. «Каждый день, — сказал Мюллер, — Бюро анализировало угрозы, пришедшие изо всех уголков мира, в которых говорилось, что в Соединенных Штатах случится такой-то теракт»[682].

Задача «обезвредить боевиков «Аль-Каиды»[683], которые уже оказались в США и вошли в американское общество, является одной из наших самых серьезных проблем, связанных с разведкой и обеспечением правопорядка», — сказал Мюллер на закрытом собрании сенатского Комитета по разведке 24 февраля 2004 года. Теперь это задание привело директора в тупик. Он должен был проигнорировать президента и вице-президента Соединенных Штатов, противостоять им в поединке за секретность и демократию и бросить им вызов именем закона.

Как минимум три отдельные глобальные программы подслушивания выкапывали информацию и анализировали электронный эфир в рамках «Звездного ветра». По крайней мере две из них нарушали Конституцию, гарантировавшую защиту от несанкционированных обысков и изъятий. Мюллер не видел доказательств того, что слежка спасла жизнь, остановила неминуемый теракт или помогла обнаружить члена «Аль-Каиды» в Соединенных Штатах.

На проведение программы «Звездный ветер» нужно было каждые сорок пять дней получать санкцию за подписями президента Буша и министра юстиции Эшкрофта. Они действовали на основе докладов из ЦРУ — офицеры разведки называли их «страшилками», — оправдывая продолжение слежки. Число людей, которые знали факты, было чрезвычайно мало, но оно росло. Горстка юристов министерства юстиции и судей, занимающихся в судах делами, касающимися секретной информации, полагала, что эти программы противоречат Конституции и их следует держать под контролем. Они убедили в этом Джеймса Коуми, недавно назначенного заместителем генерального прокурора. А Коуми вскоре добился того, что Роберт Мюллер пересмотрел свои взгляды.

4 марта Мюллер и Коуми пришли к пониманию того, что ФБР не может продолжать программу слежки. Размах обысков следует изменить, чтобы защитить права американцев. Они полагали, что министр юстиции Эшкрофт не может снова одобрить программу «Звездный ветер» в том виде, в каком она есть. В тот же день Коуми донес свою точку зрения до своего начальника в ходе часового спора в министерстве юстиции, и Эшкрофт с ним согласился. Коуми был убедителен. Будучи одним из любимых в ФБР прокуроров, внуком ирландца — комиссара полиции, он в течение двух лет после терактов «Аль-Каиды» умело и энергично работал по делам, связанным с терроризмом, на посту прокурора США на Манхэттене. Доверие, которым он был облечен в то время, показывало, что внушающая благоговение сила американской национальной безопасности покоится на личных взаимоотношениях, равно как и полномочиях в силу закона.

В тот вечер, через несколько часов после того, как Коуми привлек его на свою сторону, Эшкрофт испытал мучительную тошноту и боль. Врачи диагностировали потенциально безнадежный случай желчнокаменного панкреатита. Ему вкололи успокоительное и назначили хирургическую операцию. Ввиду того что Эшкрофт вышел из строя, Коуми стал исполнять обязанности министра юстиции и руководителя правоохранительных органов Соединенных Штатов.

Программу «Звездный ветер» нужно было узаконить заново 11 марта. Впереди были семь дней борьбы, перетягивание каната между безопасностью и свободой. Мюллер «оказал мне большую помощь в ту неделю», сказал Коуми.

Директор ФБР встретился с вице-президентом Чейни в Белом доме в полдень 9 марта. Они пристально смотрели друг на друга через стол в угловом кабинете главы администрации президента Эндрю Карда. Чейни был непреклонен: ни у кого нет права бросать вызов власти президента. Слежка будет продолжаться по его распоряжению. Это будет происходить с одобрения министерства юстиции или без него.

«У меня с этим возможны проблемы»[684], — ответил Мюллер. Его записи об этой встрече гласят, что он сказал вице-президенту, что ФБР должно «пересмотреть законность своего продолжающегося участия в этой программе».

10 марта президент Буш приказал Карду и советнику Белого дома Альберто Гонсалесу отправиться в отделение интенсивной терапии больницы Университета Джорджа Вашингтона, расположенного на расстоянии мили к северо-западу от Белого дома, и получить подпись Эшкрофта. Для безопасности палату Эшкрофта охранял наряд сотрудников ФБР. Накануне у него была операция. Он был не в состоянии принимать посетителей и тем более подписывать секретные приказы президента. Президент позвонил в больницу в 18:45 и настоял на разговоре с Эшкрофтом. Трубку взяла его жена.

Президент сказал ей, что вопрос касается национальной безопасности. Она отказалась передать мужу трубку. У агентов ФБР хватило хладнокровия предупредить начальника отдела кадров Эшкрофта, что люди президента находятся в пути. Он позвонил Коуми. Исполняющий обязанности министра юстиции позвонил Мюллеру и попросил его подъехать в больницу и стать свидетелем конфронтации.

Они ринулись в отделение интенсивной терапии. Коуми оказался там первым. Он вошел в затемненную палату и увидел, что Эшкрофт слабеет: «Я немедленно начал с ним говорить… и попытался понять, может ли он сосредоточиться на том, что происходит. Мне не было ясно, может ли он это сделать. Казалось, что он в очень тяжелом состоянии». Коуми вышел в коридор и снова позвонил Мюллеру. Директор сказал, что будет через несколько минут. Он хотел поговорить со своими сотрудниками. Он приказал им позаботиться о том, чтобы люди президента не вышвырнули исполняющего обязанности министра юстиции из больничной палаты.

Агенты ФБР записали, что Кард и Гонсалес вошли в 19:35. Гонсалес встал в изголовье кровати с желтоватым конвертом в руках, в котором лежала санкция, подписанная президентом США. Он сказал Эшкрофту, что ему нужна его подпись.

Эшкрофт поднял голову с подушки и отказался. «В очень крепких выражениях» он сказал, что программа незаконна; его аргументация была «сильной как по сути, так и с фактической стороны, что поразило меня», сказал Коуми. Потом Эшкрофт снова опустился на подушку и сказал: «Но это не имеет значения, потому что я не министр юстиции. Вот министр юстиции», и он указал на Коуми.

Мюллер на выходе встретился с эмиссарами президента, шедшими с пустыми руками. Они были готовы скрестить шпаги.

Президент один подписал разрешение в Белом доме утром 11 марта. В нем недвусмысленно утверждалось, что его полномочия как главнокомандующего перекрывают все другие законы страны. В полдень Мюллер встретился с главой администрации Белого дома Кардом. Его заметки гласят, что он сказал Карду: «Белый дом пытается обойти закон».

В половине второго ночи 12 марта Мюллер от руки написал черновик письма с просьбой об отставке. «В отсутствие разъяснения законности программы от министра юстиции, — написал он, — я вынужден вывести ФБР из участия в этой программе. Более того, в случае, если президент распорядится, чтобы ФБР продолжило участвовать в этой программе, при отсутствии дальнейших инструкций от министра юстиции, я буду вынужден уйти с поста директора ФБР».

Через семь часов Мюллер пошел на утреннее совещание с президентом в Белом доме. В области борьбы с терроризмом выдалась богатая на события ночь. В Мадриде исламисты, вдохновленные идеями «Аль-Каиды», взорвали десять бомб в четырех пригородных поездах. Погиб 191 человек, было ранено 1800; это был самый страшный теракт в Европе со времен взрыва рейса 103 «Пан-Америкэн» над Локерби в 1988 году. ФБР искало связь этого теракта с Соединенными Штатами.

После встречи президент остался один с Мюллером в Овальном кабинете. Теперь Буш понимал, что директор ФБР, министр юстиции и его заместитель взбунтовались. С глазу на глаз Мюллер сказал Бушу, что он выйдет в отставку, если ФБР получит приказ продолжать обыски у американцев без ордеров министерства юстиции. Мюллер сказал, что у него есть «независимое обязательство перед ФБР и министерством юстиции обеспечивать законность предпринимаемых нами действий», как говорится в его недавно рассекреченных записях об этой встрече. «Один только приказ президента не мог этого сделать».

Оба мужчины при вступлении в должность давали клятву честно исполнять законы Соединенных Штатов. Только один из них по-прежнему выполнял свою клятву.

Президент сослался на незнание закона и фактов. Он сказал, что не знал, что существуют юридические проблемы с программой «Звездный ветер», что Эшкрофт находится в больнице и что Мюллер и Коуми выступают с разоблачениями. Он почти наверняка и преднамеренно вводил директора в заблуждение.

Без сомнения, он видел близкую политическую катастрофу. «Я должен был принять серьезное решение и сделать это быстро, — написал Буш в своих воспоминаниях. — Я думал о «резне в субботний вечер» в октябре 1973 года», — когда Никсон проигнорировал министерство юстиции в вопросе о выдаче его тайных записей разговоров, вынудил министра юстиции и его заместителя уйти в отставку и разрушил ауру президентской власти. «Я не хотел повторять критическую ситуацию. Я не испытал бы большого удовлетворения от знания того, что я прав в вопросе юридических норм, в то время как моя администрация оказалась несостоятельной, а наши ключевые программы в войне с террором оказались выставленными напоказ в средствах массовой информации».

Буш пообещал поставить программы на юридическую основу. Этого не произошло за одну ночь. На это ушли годы. Но, основываясь на обещании президента, Мюллер и его союзники отозвали свои угрозы ухода в отставку. Буш хранил секрет 24 месяца. Человек, который первым выступил с разоблачениями несанкционированной слежки, был юрист министерства юстиции по имени Томас Тамм; его отец и дядя были в штаб-квартире ФБР ближайшими помощниками Дж. Эдгара Гувера. К тому времени, когда первые факты появились в «Нью-Йорк таймс», и Эшкрофт, и Коуми ушли из администрации Буша.

Противостояние Мюллера президенту оставалось втайне гораздо дольше. Но Коуми рассказал избранной аудитории в Агентстве национальной безопасности, что Мюллер услышал от Буша и Чини в Белом доме: «Если мы этого не сделаем, погибнут люди»[685]. Вы все можете подставить вместо «этого» что-то свое: «Если мы не получим такую-то информацию», или «если мы не используем этот метод», или «если мы не расширим эти полномочия». Чрезвычайно трудно быть прокурором, стоящим перед товарным поездом, которому нужно это… Нужно гораздо большее, чем острый юридический ум, чтобы сказать «нет», когда это имеет наибольшее значение. На это нужны сила духа, способность видеть будущее, умение оценить ущерб, который последует из неоправданного «да». На это нужно понимание того, что в конечном счете в этой стране единственно возможной является разведка, регулируемая законом.

Месяц спустя, 14 апреля 2004 года, Мюллер дал публичные показания в Комиссии по расследованию терактов 11 сентября и не проронил ни слова о том, что случилось в Белом доме. Никогда.

«Истоки разведывательной службы»

Комиссия и конгресс приняли уверения директора ФБР в том, что Бюро может охранять и свободу, и безопасность. Но они запросили у Мюллера большего. Они хотели знать, что ФБР полностью использует полномочия, которые конгресс передал ему согласно Закону о патриотизме от 2001 года.

Оно использовало их, но не всегда хорошо. 6 мая 2004 года ФБР арестовало прокурора штата Орегон Брэндона Мейфилда в связи со взрывами в Мадриде. Он был американским гражданином, принявшим ислам. В течение семи недель ФБР применяло все имевшиеся у него инструменты, включая прослушивание телефонных разговоров и слежку, против Мейфилда. Дело основывалось на том, что в ФБР неправильно идентифицировали отпечаток пальца, снятый с пластиковой сумки в Мадриде. Испанская полиция сообщила атташе ФБР по юридическим вопросам в Мадриде о том, что Мейфилд — не тот человек, который им нужен. Тем не менее он был арестован после этого предупреждения. За арестом последовали две недели жесткого содержания под стражей в одиночной камере, прежде чем он был освобожден. Позднее он добился официального извинения и 2 миллионов долларов компенсации от правительства.

Закон о патриотизме, написанный быстро, в состоянии страха, сильно расширил полномочия «писем национальной безопасности» — тактики, редко применяемой до 11 сентября. Эти письма обязывали банки, кредитные агентства, телефонные компании и интернет-провайдеров передавать данные о своих клиентах ФБР. Они также вынуждали получателей писем хранить молчание — они не могли сказать о них ни единой душе, даже адвокату. Они имели силу и повестки в суд, и «правила кляпа» (приказ судьи участникам процесса не обсуждать дело с лицами, не имеющими к нему прямого отношения; запрет на публикацию материалов, относящихся к делу, и информации о судебном процессе. — Пер.). ФБР рассылало около тысячи таких писем в неделю; более половины объектов были американскими гражданами. Агенты ФБР говорили, что у них есть незаменимые следственные инструменты — хлеб с маслом борцов с терроризмом в Соединенных Штатах. Но эти письма, как и несанкционированное прослушивание телефонных разговоров, также были формой незаконного проникновения в личное пространство. Любой инспектор ФБР мог написать их без ордера судьи или запроса прокурора.

К сентябрю 2004 года федеральные судьи начали считать их противоречащими Конституции. Суды опротестовывали положения Закона о патриотизме, которые дали ФБР эти полномочия; конгресс переписал закон, чтобы их сохранить. Бюро теперь должно было найти оправдание «правилу кляпа» перед судьей, но рассылка писем продолжалась.

Агенты ФБР по борьбе с терроризмом также злоупотребляли своей властью, выпуская «не терпящие отлагательства письма» — срочные судебные повестки на тысячи записей телефонных разговоров, — не ставя никого об этом в известность в штаб-квартире ФБР. Бесконечная череда помощников директора, заместителей и специальных агентов, занимавших руководящие должности, не знали правил или своих ролей. Мюллер сказал: «У нас не было системы руководства для обеспечения соблюдения нами закона»[686]. Он признал, что Бюро неправильно применяло Закон о патриотизме, чтобы получить информацию.

Свидетельские показания, которые услышала Комиссия по расследованию терактов 11 сентября, заставили многих ее членов думать, что Бюро следует реорганизовать. Они серьезно рассматривали вопрос о создании новой внутренней разведывательной службы взамен ФБР. Мюллер сражался на три фронта — с комиссией, конгрессом и Белым домом, — чтобы не допустить разделения Бюро, при котором на одной стороне было бы обеспечение правопорядка, а на другой — получение разведывательных данных. Борьба шла каждый день все лето и осень 2004 года и в следующем году.

Единственная часть доклада комиссии о ФБР, которая была вписана в закон, — это приказ о создании «ведомственной культуры серьезных экспертов, заинтересованных в получении разведывательной информации»[687]. Мюллер годами пытался сделать это. Он медленно и неравномерно продвигался вперед, но вскоре добился своей цели и удвоил число информационных аналитиков в ФБР. Теперь их было 2 тысячи, и в их обязанности уже не входило отвечать на телефонные звонки и выбрасывать мусор.

Мюллер уверенно доложил комиссии, что он движется большими шагами, «переходя к следующей стадии реорганизации Бюро в разведывательную службу»[688]. Но до достижения цели ФБР оставалось по меньшей мере пять лет.

Президент был вынужден создать свою собственную комиссию по разведке после того, как признал, что оружие массового уничтожения в Ираке — мираж. Ее возглавил судья федерального апелляционного суда Лоуренс Зильберман. Это была кандидатура Чейни; они оба придерживались одного мнения в отношении Бюро. Так было на протяжении уже тридцати лет с того времени, когда Зильберман был заместителем генерального прокурора, а Чейни — главой администрации президента Форда. После падения Никсона Белый дом отправил Зильбермана искать секретные досье Дж. Эдгара Гувера. С тех пор у судьи был на Бюро зуб.

«Это был самый худший момент моей долгой правительственной службы, — говорил судья Зильберман своим коллегам-судьям. — Гувер действительно требовал от своих агентов, чтобы они докладывали ему лично любой компромат на такие фигуры, как Мартин Лютер Кинг, или членов их семей. Гувер иногда использовал эту информацию для тонкого шантажа, чтобы обезопасить свою власть и власть Бюро… Думаю, было бы правильно знакомить всех новобранцев с характером секретных и конфиденциальных досье Дж. Эдгара Гувера. И в этой связи этой стране и Бюро было бы полезно, если бы его имя исчезло из здания ФБР»[689].

Доклад Зильбермана о ФБР, написанный зимой 2004 года и отправленный в Белый дом 31 марта 2005 года, прошелся по Бюро, словно металлический скребок. «Прошло уже три с половиной года со времени терактов 11 сентября[690], — так начиналась глава доклада, посвященная Бюро. — Через три с половиной года после 7 декабря 1941 года Соединенные Штаты создали и оснастили армию и флот, которые пересекли два океана, Ла-Манш и Рейн; они добились капитуляции Германии, и до победы над Японией оставалось два месяца. ФБР провело прошедшие три с половиной года, создавая основы разведывательной службы». Доклад предупреждал: чтобы выполнить эту задачу, потребуется время до 2010 года.

Этот доклад подверг резкой критике руководство разведки ФБР, созданной Мюллером двумя годами раньше. В заключение в докладе говорилось, что руководство несет огромную ответственность, но не имеет авторитета. Оно не руководит расследованиями или операциями, не осуществляет анализ, имеет маленькое влияние на пятьдесят шесть региональных отделений, которое само сформировало. Ни у кого, кроме самого директора ФБР, нет власти над этими филиалами.

«Мы спросили, может ли руководство разведывательного Управления гарантировать, что приоритеты сбора разведывательной информации соблюдаются, — говорилось в докладе. — Не может. Мы спросили, контролирует ли руководство напрямую большинство аналитиков Бюро. Не контролирует». Оно не контролировало ни деньги, ни людей, которыми, казалось бы, руководило. «Могут ли недавние усилия ФБР по созданию разведки преодолеть сопротивление, которое положило конец былым реформам? — вопрошалось в докладе. — Исход все еще сомнителен». Это была жесткая критика, тем более жгучая, потому что правильная.

Если ФБР не может руководить своими агентами и контролировать свои полномочия, делался вывод в докладе, то Соединенные Штаты должны распустить Бюро и начать заново с нуля строить новое агентство для ведения разведки внутри страны.

Стиснув зубы, Мюллер начал вводить самые большие изменения в руководящих структурах Бюро, которые имели место с момента смерти Гувера. Теперь одна-единственная Служба национальной безопасности внутри Бюро должна была руководить разведкой, контрразведкой и борьбой с терроризмом. Это изменение вступило в силу в сентябре 2005 года. Как предсказывал судья, потребовалось почти пять лет, прежде чем оно дало результаты.

«Кто приказал стрелять?»

Война в Ираке ставила палки в колеса ФБР. Сотни агентов сменялись по очереди в Ираке, а еще сотни трудились в криминальной лаборатории ФБР в Куантико, штат Вирджиния, участвуя в сражении, у которого, похоже, не было конца. Они анализировали десятки тысяч отпечатков пальцев и биометрических данных заключенных, ища ниточки к «Аль-Каиде». Они трудились, чтобы заполучить и комплексно изучить десятки тысяч фрагментов самодельных взрывных устройств, которые убивали американских солдат.

Члены хваленой группы ФБР по спасению заложников, обученные диверсионной тактике, пользовались большим спросом и в Ираке, и в Афганистане. К лету 2005 года некоторые из них уже по четыре раза побывали в боевых командировках — больше, чем любой солдат на войне.

Теперь эта группа готовила военную операцию по захвату террориста, который стоял в списке ФБР самых разыскиваемых преступников уже более двадцати лет.

Бюро охотилось за Филиберто Охеда Риоса еще с января 1975 года, когда в Нью-Йорке произошел взрыв в таверне Фраунсиса — один из самых кровавых терактов современности. Ответственность за него взяли на себя Вооруженные силы национального освобождения Пуэрто-Рико — ВСНО. ФБР проводило операции в рамках контрразведывательных программ против ВСНО на протяжении 60-х и в начале 70-х годов. Сам Гувер ссылался на «возрастающую дерзость»[691] их политических программ и «храбрость, которую придала их делу Куба под руководством Кастро».

Охеда был командующим ВСНО. Он прошел обучение в кубинской разведывательной службе с 1961 по 1967 год и вернулся в Пуэрто-Рико революционером. Арестованный агентом ФБР в Сан-Хуане, он бежал от правосудия в Нью-Йорк, где работал под защитой разведчиков Фиделя Кастро в кубинской миссии при Организации Объединенных Наций. К началу 1974 года Охеда сформировал ВСНО в Нью-Йорке и Чикаго.

ФБР обвиняло эту группу в более чем 120 терактах, произошедших в течение последующих десяти лет, в которых погибло в общей сложности шесть человек и был нанесен ущерб в размере миллионов долларов. 1 ноября 1976 года Бюро выпал счастливый шанс, когда какой-то наркоман проник в тайное убежище ВСНО на западе Чикаго в поисках того, что можно было бы украсть. Он нашел тайник с динамитом и попытался продать его на улице. Два дня спустя, 3 ноября 1978 года, об этом стало известно чикагской полиции и ФБР, и был получен ордер на проведение обыска в квартире, которую он ограбил. Там была найдена первая действующая фабрика по производству взрывных устройств, что произошло впервые в ходе расследования дела о терроризме в истории Соединенных Штатов. На конспиративной квартире хранились взрывчатые вещества, аккумуляторные батареи, баллоны с пропаном, часы и запас документов. Расследование привело к ряду официальных обвинений. ФБР нанесло ВСНО рану, но не убило эту группу.

Охеда снова бежал в Пуэрто-Рико, откуда он следил за убийством американского моряка в Сан-Хуане в 1982 году и руководил ограблением банка «Уэллз Фарго» в Коннектикуте в 1983 году на сумму 7,1 миллиона долларов. В ФБР считали, что половина денег ушла кубинской разведке.

Новый специальный агент ФБР, ответственный за Сан-Хуан, Луис Фратичелли сформировал антитеррористическую группу, состоявшую из 15 человек. Ее первостепенной задачей было вы следить Охеду. Со дня взрыва в таверне Фраунсиса прошло тридцать лет.

Летом 2005 года группа решила, что семидесятидвухлетний беглец живет в небольшом доме у пыльной дороги за уединенной деревушкой на западной границе Пуэрто-Рико. Фратичелли запросил группу по освобождению заложников, чтобы схватить его.

В штаб-квартире ФБР одобрили эту операцию. Десять дней спустя, 23 сентября 2005 года, десять снайперов и группа поддержки высадились в Пуэрто-Рико. Никаких переговоров никто вести не собирался. Ни один член группы не говорил по-испански.

Но все пошло не по плану. Вертолет сбросил группу по освобождению заложников не в том месте. Они были быстро разоблачены. К тому времени, когда они нашли дом Охеды, на дороге собралась толпа, скандируя «ФБР — убийцы». Выстрелы раздались — со стороны ФБР и его мишени — в 16:28. Дело зашло в тупик. Штурмовая группа затаилась. С приближением ночи пошел дождь. Руководители ФБР, следившие за событиями из штаб-квартиры, забеспокоились.

Уилли Хьюлон — шестой директор Управления ФБР по борьбе с терроризмом, сменившийся при Мюллере за четыре года, — позвонил своему начальнику Гэри Болду — новому руководителю службы национальной безопасности ФБР.

«Болд считал, что там была путаница в отношении того, кто руководит операцией»[692], — говорилось в полном умолчаний докладе об операции. Он записал в своем дневнике: «Кто приказал стрелять?»[693] Ответ: три разных начальника ФБР.

В Сан-Хуане находившийся в состоянии наивысшего напряжения специальный агент хотел, чтобы штурм начался немедленно. В Куантико командир группы по освобождению заложников хотел послать подмогу. В Вашингтоне Хьюлон хотел увидеть письменный план нападения. Ближе к ночи Болд велел группе отменить боевую готовность. Члены группы были категорически против. В час ночи 24 сентября их начальник послал новую группу из международного аэропорта Даллеса. Ее бойцы вошли в маленький белый домик, прошитый 111 пулевыми отверстиями, вскоре после полудня и нашли тело Охеды на полу; рядом с ним лежал заряженный и взведенный 9-миллиметровый браунинг. Он был мертв уже после обмена первыми выстрелами. Никто в штаб-квартире не обвинял группу в том, что они его убили. Охеда был террористом и убийцей; он стрелял в сотрудников ФБР и перед смертью ранил одного агента.

Но вопрос «кто приказал стрелять?» звучал громко. При условии, что руководители ФБР не имели возможности общаться со своими агентами на месте, трудно было понять, кто настроил их на одну и ту же волну. Постоянная смена руководства управлений ФБР по борьбе с терроризмом и разведке затрудняла это еще больше. Большинство начальников ушли на более высокооплачиваемые посты руководителей служб безопасности компаний — эмитентов кредитных карт, казино и т. п.

Каждое утро Мюллер читал ежедневные сообщения об угрозах, которые приходили из недавно созданного Национального центра по борьбе с терроризмом, до двадцати страниц в день перехваченных писем электронной почты, конфиденциальную информацию от зарубежных разведслужб, записи бесед с осведомителями и рапорты о подозрительных личностях, пришедшие от полиции штатов и из местных отделений полиции. В обычный день внутренняя система ФБР по отслеживанию угроз под названием «Защитник» фиксировала до ста сигналов тревоги. Подавляющее большинство оказывалось ложными.

ФБР должно было найти способ проанализировать их все, выбрать объекты для расследований и превратить эти расследования в аресты и предъявления обвинений в суде, которые будут считаться победами над врагом. Мюллеру все еще нужно было сделать разведку средством для обеспечения правопорядка.

Способ был. Мюллеру были нужны новый генерал и новая стратегия.

«Эта задача возложена на нас»

Командующего, которого он искал, он нашел в Филиппе Мадде — рано поседевшем и обманчиво мягком в обхождении заместителе директора Центра ЦРУ по борьбе с терроризмом. Они годами присутствовали вместе на секретных информационных совещаниях. Мюллеру нравилось то, как его новый сотрудник думает и говорит. Мадд был профессиональным информационным аналитиком, ветераном службы в ЦРУ с двадцатилетним стажем, который был председателем Совета национальной безопасности по вопросам, связанным с Персидским заливом и Ближним Востоком, и работал в Кабуле вместе с послом США в Афганистане.

Мадд стал начальником Управления национальной безопасности ФБР 27 апреля 2006 года. И хотя всю свою жизнь он раскрывал чужие секреты, он признался, что ФБР для него было окружено таинственностью.

«Мне потребовалось, наверное, шесть — двенадцать месяцев, чтобы понять, — сказал он. — Наша задача — не собирать информацию. Наша задача — изучить проблему и, используя наш коллективный разум и умение применять закон, делать что-то с этой проблемой таким образом, чтобы безопасность была обеспечена Лос-Анджелесу, или Чикаго, или Тускалусе. По моему мнению, в этом состоит основательная разница между другими задачами разведки, с которыми я сталкивался»[694].

«Она больше, труднее и в некоторых смыслах имеет большие последствия для безопасности этой страны, — сказал он. — Эта задача возложена на нас. Если мы не сделаем все правильно, то это наша гибель».

Весной и летом 2006 года Мюллер и Мадд жестко взглянули на соотношение сил в войне с терроризмом. Администрация Буша слабела. Ее попытки использовать шпионов и солдат для захвата и допросов людей, подозреваемых в террористической деятельности, начали терпеть неудачи. Показания против подозреваемых, добытые с помощью пыток, делали предъявление им обвинений американскими присяжными почти невозможным. И Верховный суд постановил, что президент не имеет полномочий формировать суды по расследованию военных преступлений в Гуантанамо.

Буш уволил директора ЦРУ и собирался отделаться от министра обороны. Его министр юстиции Альберто Гонсалес — бывший советник Белого дома — считался человеком слабым. Главный помощник вице-президента Чейни по вопросам национальной безопасности И. Льюис Скутер Либби был осужден за лжесвидетельство и препятствие отправлению правосудия: он солгал о расследовании в ЦРУ утечки информации. Он был самым высокопоставленным чиновником Белого дома, осужденным за тяжкое уголовное преступление со времен щекотливого дела «Иран — контрас» (громкий политический скандал, связанный с незаконными тайными сделками 1986–1987 годов по продаже США оружия Ирану в обмен на американских заложников в Ливане и передаче вырученных средств никарагуанским контрас. — Пер.). Война в Иране шла тяжело. «Аль-Каида» по-прежнему неистовствовала. Ее методы распространялись, как метастазы. Фотографии из тюрьмы Абу-Грейб стали вербовочным плакатом по всему миру. После неприятного разоблачения не подпадающих под действие закона аспектов программы по ведению прослушивания «Звездный ветер» конгресс расширил полномочия правительства по ведению прослушиваний телефонных разговоров без ордера. В конечном итоге он легализовал отчасти тайную слежку по распоряжению президента и сделал прослушивание на территории Америки гораздо проще. Так как большая часть мирового телекоммуникационного трафика проходит через Соединенные Штаты независимо от исходного пункта, Агентство национальной безопасности и Федеральное бюро расследований могли без ордера задержать международное сообщение по электронной почте, хранящееся на сервере «Майкрософт», или проследить телефонный звонок, прошедший через Американскую телефонно-телеграфную компанию. Тем не менее пять лет гонки по горячим следам не выявили ни одного подозреваемого в связях с «Аль-Каидой» в Америке. И все же у ФБР было нехорошее чувство, что они где-то там есть.

Был другой способ выкурить их. То, что сработало у Гувера в борьбе с ку-клукс-кланом и Коммунистической партией Соединенных Штатов, могло сработать у Мюллера при противостоянии угрозе исламского терроризма. ФБР стало искать и арестовывать потенциальных террористов с помощью тайных, тщательно спланированных ловушек. Это была проверенная временем стратегия, которую понимали следователи по уголовным делам и любили агенты разведки. Она объединяла тайные расследования с эффектом от крупных арестов и кричащих заголовков газет. Для нее требовались два необходимых элемента — умеющий убеждать мошенник в качестве осведомителя и легковерный подозреваемый в качестве объекта. Никакая коллегия присяжных в Лос-Анджелесе, Чикаго или Тускалусе не поверит обвиняемому террористу, схваченному и закованному в наручники агентами ФБР, что он подвергся провокации.

За последующие три года — до тех пор, пока ФБР не нашло первого настоящего шпиона «Аль-Каиды» в Америке, — тайно расставленные ловушки стали основной стратегией борьбы с терроризмом в Америке. Мюллер официально заявил об этом в своей речи 23 июня 2006 года, объявив об арестах семи человек в трущобах Майами, которым было предъявлено обвинение в заговоре с целью взорвать небоскреб Сирс-Тауэр в Чикаго — самое высокое здание в Америке. Мюллер назвал этих людей членами «доморощенной террористической ячейки… которая самоукомплектовывается, самообучается и самореализуется. Возможно, они никак не связаны ни с «Аль-Каидой», ни с другими террористическими группами. Они делятся идеями и информацией под прикрытием Интернета. Они черпают вдохновение из радикальных веб-сайтов, которые призывают к насилию. Они зарабатывают деньги, совершая незначительные преступления, которые не привлекают к себе большого внимания. Они подчиняются не какому-то конкретному лидеру, а идеологии. Короче, они действуют по ее наводке»[695].

Семерка из Либерти-Сити, как их называли, представляла собой бандитов-полукровок без явных средств или умений осуществить какое-либо нападение на что-либо крупнее винного магазина. Их заговор носил более умозрительный, нежели практический характер, как выразился заместитель директора ФБР Джон Пистоул, — эту фразу будут часто повторять. Потребовались три судебных процесса, чтобы осудить пятерых человек. Но по всей стране прокатилась волна судебных дел против доморощенной угрозы. Тайный агент ФБР в Иллинойсе выслеживал двадцатидвухлетнего преступника, который обменял свою стереосистему на четыре поддельные ручные гранаты. Он сказал, что намеревался убивать покупателей в торговом центре в пригороде Чикаго во время рождественской недели 2006 года. В другом расследовании Мюллер выделил работу бывшего «зеленого берета» (армейский спецназ в США. — Пер.) в Огайо, который выследил двух получивших американское гражданство иорданцев, которые, занимаясь тяжелой атлетикой, принимали стероиды и разговаривали об убийстве американских солдат в Ираке.

Более половины крупных дел, которые ФБР возбудило против людей, обвиненных в терроризме с 2007 по 2009 год, были результатом тщательно спланированных операций. 8 мая 2007 года Бюро обнародовало впечатляющее официальное обвинение в заговоре с целью нападения на военную базу в Форт-Диксе, штат Нью-Джерси, с оружием тяжелого калибра. Зачинщиками были трое мелких уголовников в возрасте за 20 лет — любителей покурить травку (все нелегальные иммигранты из Албании) и их свояк — таксист-палестинец. Они сняли себя на пленку на полигоне, где кричали «Аллах акбар!», и принесли эту пленку работнику студии звукозаписи, чтобы записать на DVD. Тот позвонил в ФБР. В эту группу был внедрен осведомитель, который предложил достать автоматы и гранаты. Еще более пугающее дело возникло 3 июня 2007 года, когда ФБР арестовало шестидесятитрехлетнего подозреваемого, который когда-то работал в аэропорту Кеннеди в Нью-Йорке, и обвинило его в руководстве заговором с целью взорвать цистерны с авиационным топливом и трубопровод, окружающий пассажирские терминалы. Осведомитель — осужденный за торговлю кокаином — записал на пленку: «Нанести удар по Джону Ф. Кеннеди, ух ты! — сказал он. — Они любят ДФК, любят человека. Если вы врежете по аэропорту, вся страна будет в трауре. Это все равно что убить человека дважды»[696].

Бывший сигнальщик в возрасте 31 года был осужден 5 марта 2008 года. Его дело основывалось по большей части на письме, которое он послал по электронной почте семь лет назад. Ответчик — урожденный Пол Холл — изменил свое имя на Хасан Абу-Джихад, и этот выбор никого не удивил, когда он пришел на флот. Находясь на борту военного корабля США «Бенфолд» в Персидском заливе в апреле 2001 года, через пять месяцев после взрыва «Коул», он посылал сообщения на онлайн-форум «Джихад» в Лондоне, в которых поздравлял «Аль-Каиду» и сообщал о развертывании десяти военных кораблей в Персидском заливе. Он получил двадцатипятилетний срок.

Эти дела произвели сильное впечатление. ФБР представило их как реальные угрозы, исходящие от реальных радикалов в Соединенных Штатах. Пока страна не подверглась настоящему нападению, большинство американцев не заботило, что какие-то дела были «состряпаны», что ФБР иногда поставляло огнестрельное оружие и ракеты, что не каждое электронное сообщение было запалом для взрывчатки или что заговорщики могли быть не доморощенными террористами, а обычными психами.

В досье ФБР было более 700 миллионов записей, имеющих отношение к терроризму. Список людей, подозреваемых в террористической деятельности, включал более 1,1 миллиона человек. Выявление реальных угроз в потоке секретной информации оставалось кошмарной задачей. Третья попытка Бюро создать компьютерную сеть для своих агентов была на грани краха: это стоило гораздо больше и на это требовалось гораздо больше времени, чем все боялись. Эта работа оставалась незавершенной еще несколько лет. Лишь одна треть агентов и аналитиков ФБР были подключены к Интернету. Мюллер получил полномочия взять на работу в штаб-квартиру две дюжины сотрудников руководящего уровня. К 2008 году он нашел только двоих. Конгресс продолжал резко критиковать руководителей антитеррористических операций ФБР за их неудачи: неспособность предвидеть и отсутствие выдержки. На глазах у Мюллера восемь из них пришли на свои должности и ушли.

Непрекращающаяся сосредоточенность ФБР на борьбе с терроризмом имела непредвиденные последствия. Расследования и привлечение к уголовной ответственности за «беловоротничковые преступления» (преступления, связанные с профессиональными знаниями и умениями людей умственного труда. — Пер.) стремительно сокращались, что способствовало размаху мошенничества на Уолл-стрит, которое привело к величайшему экономическому кризису в Америке с 1930-х годов.

Мюллер по-прежнему имел хорошую репутацию, когда срок полномочий администрации Буша подошел к концу. Такая же была и у Мадда, который оставался старшим помощником директора по разведке. Пользуясь советами министра обороны — бывшего директора Центрального разведывательного управления Роберта Гейтса, они начали разрабатывать глобальную стратегию борьбы с терроризмом, которая получила одобрение обеих партий в конгрессе и обоих кандидатов, баллотировавшихся в президенты осенью 2008 года. Все трое останутся на своих постах и при следующем президенте. Все трое будут воплощать его стратегию.

«Цель, которой всегда руководствовалась наша власть»

28 апреля 2009 года президент Барак Обама пришел в Дом Гувера на празднование 100-й годовщины ФБР. Толпа служащих и секретарей начала собираться в центральном дворе бетонной крепости Бюро. Элита ФБР, надев свои золотые эмблемы, вышла во двор вместе с Обамой. Позади на стене, слегка поникнув, висело юбилейное знамя.

«В далеком 1908 году было только тридцать четыре специальных агента, подчинявшихся министру юстиции администрации Теодора Рузвельта. Сейчас на ФБР работают более 30 тысяч мужчин и женщин, — начал президент. — Так много изменилось за последние сто лет, — сказал он, включая обаяние. — Благодарение Богу за эту перемену»[697]. Толпа пришла в неистовство.

«Я также знаю, что какие-то вещи остались неизменными, — сказал он, и его голос выровнялся. — Власть закона — вот фундамент, на котором была построена Америка. Это цель, которой всегда руководствовалась наша власть. Вот почему мы всегда должны отвергать как ложный выбор между нашей безопасностью и нашими идеалами».

Обама достиг зрелости как поборник гражданских прав и конституционного закона. В Овальном кабинете он занимал более жесткую линию, чем провозглашал на публике. Его решения в плане борьбы с терроризмом иногда шокировали его сторонников. Он решил выследить и уничтожить «Аль-Каиду» в Афганистане и Пакистане. Соединенные Штаты принесли войну тысячам людей, которые были верными сторонниками джихада. Руководствуясь необходимостью предотвратить следующую атаку, он пошел дальше своих предшественников в решении сложной проблемы борьбы с терроризмом. Он стал первым президентом со времен окончания холодной войны, который превратил военную и разведывательную мощь Америки в смертоносные силы, действующие по четким правилам.

При Обаме ЦРУ и Пентагон уничтожили сотни подозреваемых в террористической деятельности — а иногда и гражданских лиц — бесконечными ракетными обстрелами, осуществленными с помощью управляемых снарядов, на территории Афганистана и Пакистана. Когда американские коммандос убили Усаму бен Ладена и других руководителей «Аль-Каиды», Госдеп применил мускульную дипломатию, чтобы добиться сотрудничества от многих исламских государств при помощи мятежей во время «арабской весны», вспыхнувших против диктаторов во имя демократии. Для поддержания закона и порядка в войне с террором Обама передал ФБР самых несговорчивых и очень ценных пленников — членов «Аль-Каиды». Он доверил Роберту Мюллеру и его агентам осуществить аресты и провести допросы террористов без нарушения американских законов и свобод.

Теперь ФБР стало частью растущей всемирной сети переплетенных между собой систем национальной безопасности, встроенных в сеть секретной информации, доступ к которой имелся у полиции и шпионов на территории Америки и во всем мире. Бюро ловило больше подозреваемых с помощью большего количества хитрых ловушек, которые становились все более изощренными. Иногда оно работало на грани закона и, возможно, за ней под надзором тысяч американцев, которые противостояли правительству словами и помыслами, но не деяниями или заговорами. Но оно также использовало превосходную работу разведки, чтобы арестовать Наджибуллу Зази — иммигранта из Афганистана, связанного с «Аль-Каидой», и доставить его в федеральный суд в Нью-Йорке, где он признал себя виновным в заговоре с целью взрыва бомбы в метро, приуроченного к десятой годовщине терактов 11 сентября. В октябре 2011 г. другой вдохновленный идеями «Аль-Каиды» террорист — Умар Фарук Абдулмуталлаб — признал себя виновным в попытке уничтожить над Детройтом самолет компании «Дельта» с 278 пассажирами на борту в Рождество прошлого года. Взрывчатка была у него в белье.

Федеральный судья спросил у него, знает ли он, что он нарушил закон. «Да, закон Соединенных Штатов», — сказал тот. Эти дела были доказательствами того, что подозреваемых террористов можно привлечь к ответственности и осудить в американском суде по закону без военных трибуналов или признаний, полученных под пытками в тайных тюрьмах.

На внутреннем фронте американцы привыкли к взгляду видеокамер, рукам сотрудников охраны аэропортов в перчатках и череде полицейских и солдат Национальной гвардии в боевом снаряжении. Многие охотно уступали гражданские свободы в обмен на обещание безопасности. Они могли не любить Большого Брата (имеется в виду человек или организация, осуществляющая тотальный контроль за жизнью людей, взято из романа Оруэлла «1984». — Пер.), но они знали, что теперь он часть их семьи.

И все же были признаки того, что власть конституционного закона может управлять борьбой с терроризмом и в грядущие годы. 7 ноября 2011 года появился новый свод руководящих указаний для проведения расследований ФБР. Он стал следствием десятилетия борьбы за то, как использовать огромные полномочия, навязанные Бюро в войне с терроризмом, и трех лет попыток возместить ущерб, причиненный во имя национальной безопасности при администрации Буша.

Новые правила ФБР установили определенные юридические ограничения на поиск разведданных и конфискацию, прослушивание телефонных разговоров и установление жучков, извлечение информации и электронное прослушивание, отслеживание и перехват сообщений по электронной почте и сотовым телефонам. Руководство из 460 страниц, опубликованное со значительными сокращениями, выглядело как нечто новое в XXI веке. Это выглядело так, как будто правительство США честно пытается уравновесить свободу и безопасность.

ФБР, которое все еще не имело юридического разрешения от конгресса на свою деятельность, на протяжении века боролось за то, что оно может делать во имя национальной безопасности. Тридцать пять лет назад министр юстиции Эдвард Леви первым попытался управлять Бюро вслед за событиями Уотергейта. Он действовал в традициях судьи Харлана Фиске Стоуна — оплота закона, который первым назначил Дж. Эдварда Гувера и первым предупредил, что тайная полиция — угроза свободному обществу.

Теперь ФБР могло бы создать первое практическое руководство по управлению секретной разведывательной службой в открытом демократическом обществе. Вначале новые правила гласили, что «неукоснительное подчинение конституционным принципам и гарантиям важнее, чем исход любой беседы, поиска улик или расследования»[698]. Они дали ясно понять, что ФБР не может начать против людей следствие за «то, что они против войны, внешней политики или действий правительства или за содействие определенным религиозным верованиям» или потому, что они иностранцы, или анархисты, или американцы арабского происхождения. Для того чтобы дать безграничную свободу ФБР проводить несанкционированные обыски, конфискации и слежку, теперь требовалось скорее объявление войны конгрессом, нежели тайный президентский указ. Эти принципы когда-то могли казаться очевидными, но ФБР периодически нарушало их в прошлом.

Непрерывное пребывание на своем посту Роберта Мюллера сделало свой вклад в эту перемену. После смерти Гувера ни один другой директор ФБР не обладал таким стабильным положением, чтобы прослужить десятилетний срок, который конгресс закрепил за этой должностью. Некоторые директора уходили с позором или сомнительной репутацией. Мюллер стойко продолжал работать. Он прошел рубеж — десятилетие терактов 11 сентября. Обама попросил его остаться еще на два года. Он будет работать до сентября 2013 года, если сможет выдержать давление каждого уходящего дня. К тому времени ему будет уже к семидесяти. Он состарился на этой должности: его волосы поседели, лицо поблекло, глаза устали, так как каждое утро проносило поток новых угроз и ложных тревог. Но с тех пор как воспротивился президенту по поводу границ своих возможностей шпионить за американскими гражданами, он встал на защиту закона. Тогда он сказал, что не хочет, чтобы какой-нибудь историк написал: «Вы выиграли войну с терроризмом, но вы принесли в жертву свои гражданские свободы»[699].

Оставался шанс, что закон может восторжествовать, что в период непрекращающейся опасности американцы могут быть и защищены, и свободны.

Послесловие

Эта книга обязана своим существованием Роберту Д. Лумису, который в течение пятидесяти пяти лет издавал книги в издательстве «Рэндом-Хаус» — трудовая биография, сопоставимая с карьерой Дж. Эдгара Гувера. Он знал Гувера и не раз сидел с ним за стаканчиком «Джек Дэниелс» в конце дня. Работа бок о бок с Робом, когда моя рукопись лежала у него на столе, а в его руке был зажат карандаш, стала одним из величайших удовольствий моей жизни, опытом, который имели лишь самые удачливые авторы.

В издательстве «Рэндом-Хаус» великолепная команда превратила нашу рукопись в книгу. Моя глубочайшая благодарность Джине Сентрелло, Тому Перри, Сьюзен Кэмил, Бенджамину Дрейеру, Терезе Зоро, Бену Стейнбергу, Энди Уорду, Амелии Залкман, Авидеху Баширраду, Эрике Гребер, Сюзанне, Стерджис, Лизе Фойер, Ричарду Элману, Стиву Мессине, Карол Лоуэнстейн, Сьюзен Тернер, Беку Ствану, Барбаре Филлон и Лизе Барнс. Я испытываю огромную благодарность лучшему в мире литературному агенту Кэти Роббинс и ее служащим, включая Дэвида Холперна, Луизу Кейл и Майка Джиллеспай, а также адвокату Ф. Ричарду Паппасу и Мэтью Снайдеру из САА.

Книге «Враги: история ФБР» очень сильно повезло: был снят гриф секретности с документов времен Второй мировой войны. За недавние месяцы ФБР рассекретило тысячи документов, которые придали этой книге глубину и размах. Официальный историк ФБР Джон Х. Фокс-младший и его сотрудники оказали обществу услугу, опубликовав эти документы в реальном времени, — труд, который заслуживает признания.

Многие устные истории в этой книге были составлены и закреплены авторским правом Обществом бывших специальных агентов Федерального бюро расследований; они процитированы здесь с письменного и устного согласия Общества. Досье с информацией Дж. Эдгара Гувера были предоставлены мне после двадцати шести лет усилий, предпринятых в соответствии с Законом о свободе информации, и принесли свои плоды благодаря Дэвиду Собелу из Фонда борьбы с нарушением конфиденциальности и гражданских свобод с помощью электронных технологий. Я благодарю его и служащих ФБР, которые работали над тем, чтобы завершить рассекречивание.

В ФБР имеется команда служащих по связям с общественностью, мастерство и опыт которых превосходят лишь сотрудники Пентагона. Я предпочел не работать с ними напрямую, чтобы сохранить целостность книги и избавить читателей от косности топорного языка пресс-релизов. Тем не менее ФБР обеспечило значительное количество публичной онлайн-информации в рамках бюрократического порядка, ограниченного необходимостью соблюдать секретность. Я работал с секретными документами и изучал секретные ведомства двадцать пять лет. Я знаю, что ни один посторонний — за исключением немногих осведомленных людей — не понимает полный размах секретных операций правительства. Эта книга не полна. И тем не менее она представляет собой попытку написать главу истории Соединенных Штатов за прошедший век. Читатели могут спорить, но я считаю, что документы, процитированные в этой книге, говорят сами за себя. Они являются летописями борьбы американцев за право быть защищенными и свободными.

Мы откажемся от нашей свободы в будущем, если не прочитаем свою историю. «Народное правительство без массовой информации или средств для ее получения является всего лишь прологом к фарсу или трагедии или, быть может, и тому и другому, — написал Джеймс Мэдисон в начале продолжающейся борьбы нашего народа за создание свободной республики. — Знание всегда будет управлять невежеством, и народ, который хочет управлять сам собой, должен вооружиться силой, которую дает знание».

Об авторе

Тим Вейнер получил Пулицеровскую премию за репортажи и статьи о разведывательных службах и национальной безопасности. В качестве корреспондента «Нью-Йорк таймс» он писал о ЦРУ в Вашингтоне и терроризме в Афганистане, Пакистане, Судане и других странах. «ФБР. Правдивая история» — его четвертая книга. Его книга «ЦРУ. Правдивая история» (М.: Центрполиграф, 2013) завоевала Национальную книжную премию (ежегодная премия, с 1950 года присуждаемая американскими издателями двум лучшим книгам прошедшего года: одна — за лучшее художественное произведение, другая — за публицистическое или документальное. — Пер.) и была признана одной из лучших книг года изданиями «Нью-Йорк таймс», «Экономист», «Вашингтон пост», «Тайм» и многими другими. «Уолл-стрит джорнал» назвал еще одно произведение автора Betrayal «лучшей книгой, когда-либо написанной о шпионском деле». В настоящее время Вейнер работает над историей вооруженных сил США.

Примечания

1

Интервью О’Брайена // Си-би-эс ньюз. 1972. 2 мая (день смерти Гувера).

2

Интервью с Феннелл в кн.: Демариса О. Директор: устная биография Дж. Эдгара Гувера / The Director: An Oral Biography of J. Edgar Hoover. Нью-Йорк: Harper Magazine Press, 1975.

3

О’Нил Х. Школьные годы Дж. Эдгара Гувера / J. Edgar Hoover’s Schooldays // American Boy and Open Road. 1954. Сентябрь.

4

Обращение президента Вильсона к конгрессу по поводу войны, 2 апреля 1917 г.

5

«Когда мы объявили войну…»: цитата из сказанного О’Брайеном в: Нью-Йорк таймс. 1918. 9 октября.

6

О’Брайен Дж. Л. Новые посягательства на свободу человека / New Encroachments on Individual Freedom // Harvard Law Review 66. 1952. № 1. С. 14.

7

О размахе деятельности Германии см. показания А. Брюса Беляски (директор, Бюро расследований, отдел юстиции), Судебный комитет сената, 65-й созыв, 2-я сессия, 6 декабря 1918 г. (Washington D.C.: Government Printing Office, 1919).

8

Цитата Берншторффа в кн.: Линк А. С. Уилсон: борьба за нейтралитет 1914–1915 гг. / Wilson: The Struggle for Neutrality, 1914–1915. Princeton; N.J.: Princeton University Press, 1960. С. 378.

9

Вудро Вильсон, Третье ежегодное послание конгрессу, 7 декабря 1915 г.

10

Письмо Теодора Рузвельта Джорджу Отто Тревельяну, 19 июня 1908 г. в кн.: Бишоп Д.Б. Теодор Рузвельт и его время в его письмах / Theodore Roosevelt and His Time Shown in His Own Letters. Нью-Йорк: C. Scribner’s Sons, 1920. С. 92–94.

11

Рузвельт Т. Американские идеалы и другие очерки на социальные и политические темы / American Ideals, and Other Essays, Social and Political. Нью-Йорк: G.P. Putnam’s Sons, 1897. С. 304.

12

Теодор Рузвельт, Первое ежегодное послание конгрессу, 3 декабря 1901 г., онлайн на American Presidency Project, http://www.presidency.ucsb.edu.

13

Министр юстиции Брюстер процитирован в кн.: Каммингз Г., Макфарланд К. Федеральная юстиция: главы истории юстиции и федеральная исполнительная власть / Federal Justice: Chapters in the History of Justice and the Federal Executive. Нью-Йорк: Macmillan, 1937. С. 373.

14

Пинкертон Р.А. Слежка за анархистами // North American Review 173. № 540. С. 39.

15

Неподписанная редакционная статья в «Салем» (Орегон) Capitol Journal, перепечатанная в Portland Oregonian 8 июля 1905 г.; процитирована в кн.: О’Каллаган А. Сенатор Митчелл и мошенничества с землей в Орегоне, 1905 / Senator Mitchell and the Oregon Land Frauds, 1905 // Pacific Historial Review 21. № 3 (август 1952 г.). С. 261.

16

Министр юстиции Викершем президенту Тафту, 10 мая 1912 г., NARA RG 60, досье по делу Джонса Пардона.

17

Финдли — Гуверу, «Меморандум для директора. Об истории возникновения Бюро расследований, министерство юстиции Соединенных Штатов», 19 ноября 1943 г.

18

Ежегодный доклад министра юстиции Соединенных Штатов, 1907 г., онлайн на www.fbi.gov/libref/historic/history/origins.

19

Слушания в комитете по ассигнованиям в палате представителей о недостатке ассигнований, 59-й созыв, 2-я сессия (1907). 17 января 1908 г. председатель Комитета по ассигнованиям Джеймс А. Тони, республиканец из Миннесоты, поставил ловушку для министра юстиции Бонапарта. Комитет по ассигнованиям контролировал ход федеральных расходов. Бонапарту на открытом слушании был задан вопрос, сколько агентов секретной службы и сыщиков наняло министерство юстиции за последний год. «Трудно сказать», — ответил он, изо всех сил стараясь избежать ответа на вопрос. Ему напомнили, что существует конкретная сумма денег, выделенная на секретную службу, и законное требование состоит в том, чтобы ассигнования были ограничены одной лишь этой службой. Нанимал ли он на службу и частных детективов? «Нам приходится время от времени брать на службу специальных агентов, — ответил Бонапарт. — Нам приходится иметь в штате сколько-то детективов… Но очень много и не нужно, и следует помнить, что людей такого рода… следует использовать с большой осторожностью». — «Эти люди не всегда порядочны?» — спросили Бонапарта. «Не всегда, сэр», — ответил он.

Конгрессмен Тони не только блокировал просьбу Бонапарта об ассигнованиях из федерального бюджета для сознания нового Бюро расследований, но и пошел дальше: он записал условие в федеральный бюджет, запрещающее министерству юстиции использовать агентов секретной службы в качестве следователей.

20

Твен преподобному Дж. Х. Твитчеллу, 16 февраля 1905 г. Письма Марка Твена / Mark Twain’s Letters. Нью-Йорк: Harper & Brothers, 1919. С. 766.

21

В документах ФБР значится 29 июля 1908 г. как дата, когда Бонапарт запустил руку в свой фонд средств на различные нужды, чтобы нанять агентов секретной службы (источники разнятся в отношении того, было ли восемь, девять или десять агентов). Но Бюро называет официальным днем своего основания дату подписания приказа — 26 июля 1908 г.

Приказ, подписанный Бонапартом, о создании постоянного «подразделения из специальных агентов» гласит:

«Все вопросы, имеющие отношение к расследованиям под руководством министерства юстиции, за исключением тех, которые проводятся банковскими ревизорами и в связи со службой натурализации, будут направляться к главному ревизору для написания служебной записки в отношении того, есть ли в группе специальных агентов под его руководством человек, подходящий для выполнения необходимой работы. Санкции на расходы на специальные расследования не могут быть даны ни одним служащим министерства без выяснения, во-первых, имеются ли регулярные силы для выполнения желаемой работы. В случае если она не может быть выполнена регулярными силами специальных агентов министерства, этот вопрос будет особым образом поставлен перед министром юстиции или исполняющим его обязанности вместе с официальным отчетом главного ревизора с изложением причин, по которым штатный сотрудник не может быть откомандирован для выполнения этой работы, прежде чем будет дано разрешение на какие-либо расходы любой суммы денег на эти цели. Чарльз Дж. Бонапарт, министр юстиции».

Прославленный бухгалтер, который занимал свою должность по протекции и носил титул «главного ревизора», был на самом деле первые годы директором Бюро расследований.

22

Бонапарт Рузвельту 14 января 1909 г., онлайн на www.fbi.gov/libref/historic/history/origins.htm.

23

Бонапарт, ежегодный доклад министра юстиции Соединенных Штатов, декабрь 1908 г., онлайн на www.fbi.gov/libref/historic/history/origins.htm.

24

Вудро Вильсон, «Обращение в День флага в Вашингтоне», 14 июня 1917 г.

25

Фриберг Э. Пленник демократии: Юджин В. Дебс, Великая война и право на инакомыслие / Democracy’s Prisoner: Eugene V. Debs, the Great War, and the Right to Dissent. Кембридж: Harvard University Press, 2008. С. 98—104.

26

Заявление сенатора Ли Овермэна, официальный бюллетень конгресса США, 65-й созыв, 2-я сессия, 4 апреля 1918 г. (Вашингтон, округ Колумбия: Government Printing Office, 1919 г.).

Сенатор Овермэн созвал слушания Судебной комиссии по «красной» угрозе лишь через два месяца после окончания Первой мировой войны. Эти слушания во многих отношениях предвосхитили работу сенатора Джозефа Маккарти более чем тридцать лет спустя. Они повлияли на нарастание большого страха перед «красными» в 1919 г.

В январе 1919 г. Овермэн заслушивал свидетельские показания о шпионаже Германии в военное время против Соединенных Штатов. Слушания потерпели провал, так как ни один диверсионный акт немцев не волновал страну со времени взрыва на острове Блэк-Том.

Сенатор Овермэн и его коллеги по Судебной комиссии быстро обратили свое внимание на международный коммунистический заговор. «Я не знаю, можем ли мы сейчас углубляться в этот вопрос согласно нашей резолюции и заниматься изучением большевизма», — сказал сенатор. Но они занялись этим — и безотлагательно.

Арчибальд И. Стивенсон — сорокапятилетний адвокат с Уолл-стрит и самопровозглашенный специалист по «красной» угрозе — приковал к себе внимание комиссии. Стивенсон сказал, что тысячи и тысячи американцев — священнослужителей, преподавателей университетов и колледжей, политиков, издателей оказались в рабстве у русской революции. Он называл сотни имен, включая таких уважаемых в стране людей, как чикагский общественный реформатор Джейн Аддамс и Чарльз Бирд — один из выдающихся историков Америки. Некоторые, по его словам, были активными агентами большевиков; другие — введенными в заблуждение интеллектуалами.

Идеи Маркса, Ленина и Троцкого распространялись, как яд, внешне респектабельными американцами, как сказал Стивенсон сенаторам. В Соединенные Штаты из России хлынули деньги, люди и пропаганда, и американские агенты русских несли русскую революцию в каждый город и индустриальный центр страны через тайные комитеты, которые назывались Советами.

27

Министр юстиции генерал Грегори — Т.У. Тейлору, апрель 1918 г., процитирован в кн.: Маккормик Ч. В отношении «красных»: общегосударственная слежка за радикалами в районе Питсбург-Милл, 1917–1921 гг. / Seeing Reds: Federal Surveillance of Radicals in the Pittsbugh Mill District, 1917–1921. Питсбург: University of Pittsburgh Press. 2002. С. 64.

28

Служебная записка Ф. О’Доннелла, 24 октября 1938 г., процитирована в «Анализе Федерального бюро расследований информации о безопасности страны: полномочия, официальные позиции и действия в исторической перспективе», ФБР, 28 октября 1975 г.

29

Директор Бюро расследований Брюс Беласки сообщил конгрессу в декабре 1918 г., что Американская лига защиты насчитывала в своих рядах от 300 до 350 тысяч человек, хотя другие правительственные чиновники называли цифру 250 тысяч членов.

30

Макэду — Вильсону, 2 июня 1917 г., а Вильсон — Грегори, 4 июня 1917 г. в «Государственных документах Вудро Вильсона», с. 410–411, 416; онлайн на www.presidency.ucsb.edu/Woodrow_wilson.php.

31

Вильсон процитирован в работе Джона Ф. Фокса-младшего «Бюрократическая грызня по поводу контрразведки, 1917–1918 гг.», онлайн на www.cia.gov/library/center-for-the-study-of-intelligence/csi-publications/csi-studies/studies

32

Процитировано в кн.: Дубофски М. Мы станем всеми: История промышленных рабочих мира / «We Shall Be All»: A History of the Industrial Workers of the World. Чикаго: University of Illinois Press, 2000. С. 233.

33

См.: Нью-Йорк таймс. 1917. 4 августа. С. 6.

34

Де Вуди процитирован в: Нью-Йорк таймс. 1918. 6 сентября. С. 1.

35

Лангбарт Д. А. Пять месяцев в Петрограде в 1918 г.: Роберт У. Имбрай и поиски Соединенных Штатов информации в России / Five Months in Petrograd in 1918: Robert W. Imbrie and the US Search for Information in Russia // Studies in Intelligence 52. № 1 (март 2008 г.). ЦРУ, Центр информационных исследований.

Указанные документы были предоставлены Американским правительственным советом по пропаганде, Комитетом общественной информации, созданным президентом Вильсоном с целью поощрения массовой поддержки войны. Комитет выпускал действенные плакаты, киножурналы и речи — вместе с некоторыми необычными личностями. Среди них был Эдгар Сиссон — выдающийся издатель журнала, который был послан в Россию в качестве руководителя американской пропаганды. Сиссон получил должность в американском консульстве в Петрограде, ныне Санкт-Петербурге, когда революция большевиков свергла царское правительство. Он уговорил посла Соединенных Штатов заплатить 20 тысяч рублей за документы, предложенные на продажу издателем одной местной скандальной газетенки. Сиссон полагал, что раздобыл «величайшую сенсацию в истории», говоря словами адвоката Госдепа. Он доставил свои «горячие» материалы президенту Вильсону, который приказал издать их во всех крупных газетах Америки. Вопреки совету министерства обороны Вильсон послал американские войска сражаться с большевиками. Американцы все еще воевали, после того как Первая мировая война официально закончилась 11 ноября 1918 г.

36

Официальным представителем Москвы был гражданин Германии по имени Людвиг Мартенс: он тщетно добивался дипломатического признания от Соединенных Штатов. Подобно большинству иностранных посольств, представительство Мартенса должно было служить торговой миссией, пропагандистским рупором и шпионской базой, а не просто дипломатическим учреждением.

Для Дж. Эдгара Гувера само существование Мартенса, видимо, доказывало зловещий союз между Германией военного времени и революционной Россией. Гражданин Германии, рожденный и выросший в России, интернированный в Англии во время войны как подданный другого государства, по прибытии в Нью-Йорк он объявил себя немцем, а затем советским послом. Он обнаружил, что американские промышленники рады торговать с Москвой, если им будут платить в твердой валюте. Кроме того, Советы хотели, чтобы американские войска были выведены из России, а американские технологии появились в ней.

37

Палмер А.М. Дело против «красных» / The Case Against the Reds // Forum 63 (февраль 1920 г.). С. 173–185.

38

Обращение президента Вильсона к сенату США 66-го созыва, 1-я сессия, док. 120, т. 435 (Вашингтон, округ Колумбия: Government Printing Office, 1920 г.).

39

Гувер, «Служебная записка о работе отдела по борьбе с радикалами 1 августа 1919 г. — 15 марта 1920 г.», Бюро расследований, RG65, Национальное управление архивов и документации.

40

В 1919 г. «ударной группе ФБР, Управлению военно-морской разведки и представителям нью-йоркской полиции удалось взломать сейф Генерального консульства Японии в Нью-Йорке, где они обнаружили код военно-морского флота Японии, — записал офицер военно-морского флота того времени. — Этот код был сфотографирован постранично и перефотографирован вторично через год или два с целью выявления изменений. Шифр, используемый с этим кодом, был не слишком сложным, и мы буквально пресытились им» (капитан Лоуренс Ф. Саффорд, «Краткая история радиоразведки в Соединенных Штатах», Агентство национальной безопасности (рассекречено в марте 1982 г.).

41

Показания Гувера в Комиссии палаты представителей по антиамериканской деятельности, 26 марта 1947 г.

42

Служебная записка Флинна 12 августа 1919 г., перепечатанная в «Расследовании деятельности министерства юстиции, письмо от министра юстиции», 66-й созыв, 1-я сессия, 15 ноября 1919 г.

43

Письмо от министра юстиции в ответ на резолюцию сената от 17 октября 1919 г., «Доклад о деятельности Бюро расследований министерства юстиции против лиц, проповедующих анархию, подстрекающих к бунту и свержению правительства с применением силы» (Вашингтон, округ Колумбия: Government Printing Office, 17 ноября 1919 г.). С. 5—13. Министр юстиции Палмер только что проиграл беспрецедентное дело против трех членов крошечной шайки испаноговорящих анархистов в Буффало, штат Нью-Йорк, которые опубликовали памфлет, от которого кровь стыла в жилах. Федеральный судья отклонил обвинение 24 июля 1919 г., сказав, что для него нет оснований в законе.

44

Эдгар Б. Шпеер, «Ассоциация русского пролетариата, иногда называемая Союзом русских рабочих», 8 апреля 1919 г., Бюро расследований, Национальное управление архивов и документации М-1085, бобина 931, док. 313846. 15 августа 1919 г. полиция города Нью-Йорка, подстегиваемая Объединенным законодательным комитетом по расследованию бунтарской деятельности и Арчибальдом Стивенсоном, провела вторую облаву в Русском доме на Пятнадцатой Ист-стрит. На первом этаже была обнаружена классная комната, полная иммигрантов, которые учились читать и писать, а также изучали революцию, по предположениям участников облавы. На последнем этаже трое мужчин готовили к печати газету на русском языке под названием «Хлеб и свобода». Всем троим 20 августа было быстро предъявлено обвинение в преступной анархии. Эти обвинения не появились на первых полосах газет.

45

Август Х. Лоула «Съезд Коммунистической партии: 1 сентября 1919 г.». Досье министерства юстиции / Бюро расследований, Национальное управление архивов и документации М-1085, док. 313848. Лоула прекрасно осознавал «важность прикрытия для наших тайных осведомителей», сохранения их личных данных в секрете, а их работы — в тайне от общественности, согласно записям руководителя Бюро Билла Флинна. Социалисты оставили Чикаго разделенным и упавшим духом; один из их лидеров назвал коммунистическое движение, которое появилось в результате такого раздела, «смехотворным фиаско» под руководством русской черни и «горстки американских интеллектуалов, щедро сдобренной агентами министерства юстиции».

46

Тайный осведомитель № 121, «В отношении съезда Коммунистической партии 1–7 сентября 1919 г.», досье министерства юстиции / Бюро расследований, Национальное управление архивов и документации, М-1085, док. 313846.

47

Конституция Коммунистической партии США. Доклад Коммунистическому интернационалу (Чикаго: Communist Party of America, n.d. 1919).

48

Джекоб Сполански и др. «В отношении собрания коммунистов в аудитории на Вест-Сайде, Чикаго», 21 сентября 1919 г., DoJ/BoI Investigative Files, Национальное управление архивов и документации М-1085, док. 313846 и 313848.

49

Дж. Эдгар Гувер, резюме «Коротко о коммунистической партии», поданное в Комитет по процедурным вопросам палаты представителей, 66-й созыв, 2-я сессия (Вашингтон, округ Колумбия: Government Printing Office, 1920 г.).

50

Вопрос о том, покрывал ли Коминтерн расходы американских коммунистов, решен в архивах Коминтерна. Да, покрывал. Но сколько именно посылал Коминтерн — этот вопрос еще остается открытым. В архивах есть подтверждение четырех секретных субсидий в 1919 и 1920 гг. в виде драгоценных металлов и бриллиантов общей стоимостью более 2 миллионов русских рублей. Эту сумму нельзя точно перевести в американские доллары, но она могла составлять сотни тысяч долларов или даже миллионов в зависимости от того, как обменивались драгоценности. Однако эмиссар Коммунистической партии Америки просил у Коминтерна более скромные суммы в 1920 г., что наводит на мысль о меньшей щедрости Москвы. Этот запрос на 60 тысяч долларов для Коммунистической партии США, поданный в Коминтерн Луисом С. Фрейной в августе 1920 г., включал 20 тысяч долларов для «заключенных — на их защиту, поддержку подсудимых», 15 тысяч долларов на «агитацию среди негритянского населения», 10 тысяч долларов на «агитацию среди солдат и моряков» и 15 тысяч долларов на выпуск трех газет.

51

«Письмо от министра юстиции в ответ на резолюцию сената от 17 октября 1919 г.» (Вашингтон, округ Колумбия: Government Printing Office, 17 ноября 1919 г.).

52

В октябре специальный агент Август Лоула отправился в Русский дом, который теперь стал штаб-квартирой Коммунистической партии США, чтобы изъять призывающие к бунту брошюры. Он предстал перед руководителями партии лицом к лицу. Согласно его рапорту, они спросили его, «как получилось, что они удостоились визита агента министерства юстиции». Он ответил, что, когда он вернется, он приготовит для них «приглашение выбирать камеры в окружной тюрьме». Но когда он прочитал брошюру, он мрачно заключил, что «она не содержит ничего, на чем можно было бы построить обвинение» (Август Х. Лоула, «Посещение штаб-квартиры коммунистической партии, Чикаго — 14 октября 1919 г.», следственные досье министерства юстиции / Бюро расследований, Национальное управление архивов и документации М-1085, док. 202600-14).

53

Доклад Гувера о поездке в Нью-Йорк подробно изложен в кн.: Акерман К. Юность Дж. Эдгара: Гувер. Страх перед «красными» и посягательство на гражданские свободы // Young J. Edgar: Hoover, the Red Scare, and the Assault on Civil Liberties. Нью-Йорк: Carroll & Graf, 2007. С. 102–105.

54

Гувер — Каминетти, 3 ноября 1919 г., Национальное управление архивов и документации RG85, папка 85-54235/36. Празднование второй годовщины русской революции началось в Нью-Йорке вечером с речей Сантери Нуортевы — второго по величине человека в советском дипломатическом представительстве на Манхэттене и Бенджамина Джитлоу — члена Законодательного собрания от социалистов, ставшего руководителем Коммунистической рабочей партии США. Агенты Бюро расследований, находившиеся в зале, стенографически слово в слово записывали их выступления.

55

Список, Союз русских рабочих (облава 7 ноября 1919 г.), служебная записка для господина Берка, следственные досье министерства юстиции / Бюро расследований, Национальное управление архивов и документации М-1085, док. 202600-14; ежегодный доклад главного комиссара иммиграционной службы министру труда: финансовый год закончился 30 июня 1920 г. (Вашингтон, округ Колумбия: Government Printing Office, 1920 г.).

56

Сводки, процитированные в кн.: Гувер Дж. Э. Мастера обмана / Masters of Deceit. Нью-Йорк: Henry Holt & Co, 1958.

57

Дэвис М.Дж. «О коммунистической партии», 4 декабря 1919 г., Национальное управление архивов и документации М-1085, бобина 931, док. 313846.

58

Гувер — Каминетти, 16 декабря 1919 г., Национальное управление архивов и документации М-1085, док. 313846.

59

Цитата Гувера в «Нью-Йорк трибюн», 22 декабря 1919 г.; «Разве я не честно поступил с вами»: источник цитаты — конгрессмен Уильям Вейл из Колорадо, официальный бюллетень конгресса США, 5 января 1920 г.

60

Гольдман Э. Моя жизнь / Living My Life. Нью-Йорк: Dover Publications, 1970. С. 716–717.

61

Личность агента остается неустановленной. Он, очевидно, проник в исполнительный комитет коммунистической партии. Возможно, это был Кларенс Хэтэуэй — один из основателей компартии США и осведомитель ФБР, начиная с 1920 г. Рапорт о результатах тайного наблюдения за ним ушел от бригадного генерала Малборо Черчилля — начальника военной разведки в отдел Гувера 12 января 1920 г., Национальное управление архивов и документации М-1085, док. 313846. Хотя в первое десятилетие существования компартии США в ней было много фракций, «основателем коммунистической партии в Соединенных Штатах» был Рутенберг, по выражению Джея Лавстоуна — сначала члена компартии, а затем одного из главных антикоммунистов страны.

62

Берк — Келлехеру, 27 декабря 1919 г.; опубликовано в «Обвинениях в незаконных действиях министерства юстиции», сенат Соединенных Штатов, 66-й созыв, 3-я сессия (Вашингтон, округ Колумбия: Government Printing Office, 1920. С. 12–14).

63

Телеграмма агентам — руководителям региональных отделений, посланная Дж. Эдгаром Гувером 2 января 1920 г., Национальное управление архивов и документации М-1085, док. 313846.

64

Особый агент регионального уровня Майрон Дж. Блэкмон «Доклад об облаве на «красных» в Буффало, штат Нью-Йорк, ночь с 2 на 3 января 1920 г.», подшито к делу 14 января 1920 г., Национальное управление архивов и документации М-1085, док. 202600-1613.

65

Чарльз Рутенберг, «Доклад ответственного секретаря Центральному исполнительному комитету Коммунистической партии Америки», 18 января 1920 г.

66

Палмер А.М. Дело «красных» / The Case Against the «Reds»; Forum 63. 1920. С. 173–185.

67

Гувер, «Доклад о работе отдела по борьбе с радикалами», перепечатан в документе «Министр юстиции А. Митчелл Палмер об обвинениях, выдвинутых против министерства юстиции», 65-й созыв, 2-я сессия, 1 июня 1920 г.

68

Письмо Фрэнсиса Фишера Кейна было напечатано в Обзор 43. 1920. 31 января. С. 501–503.

69

Речь судьи Андерсона была изложена в ежедневном бюллетене Harvard Alumni Bulletin и перепечатана в: La-Follette’s Magazine 12. № 2 (февраль 1920 г.). С. 3. Материалы об Андерсоне на посту министра юстиции США и его подходе к передаче арестованных по делу об Оленьем острове в суд см. статью о нем в «Йельском биографическом словаре американских юристов».

70

Скеффингтон процитирован в: Бостон глоб. 1920. 13 января.

71

Протоколы слушания дела в присутствии судьи Андерсона процитированы в «Докладе о незаконных действиях министерства юстиции США» Национальной народной правительственной лиги, май 1920 г.

72

Там же.

73

Нью-Йорк таймс. 1920. 30 апреля, 1 мая.

74

Гувер. Доклад о работе отдела по борьбе с радикалами // Палмер об обвинениях. С. 186.

75

Гувер — Палмеру 5 мая 1920 г., досье министерства юстиции 209264.

76

«Доклад американскому народу о незаконных действиях министерства юстиции», Национальная народная правительственная лига, Вашингтон, округ Колумбия, 1920 г.

77

Цитата из «Доклада о незаконных действиях».

78

Доклад Гувера конгрессу о работе отдела общей разведки, 5 октября 1920 г. Он был прав наполовину. Документы Коминтерна, ставшие достоянием общественности в конце века, показывают, что членство в Коммунистической партии Соединенных Штатов Америки с уплатой членских взносов после облав резко сократилось с 23 744 человек в декабре 1919 г. до 2296 человек в феврале 1920 г., затем выросло до 8223 человек в апреле 1920 г.; по-английски говорили менее тысячи человек, остававшихся в платежных ведомостях.

79

Доклад Гувера конгрессу о работе отдела общей разведки, 5 октября 1920 г.

80

Нью-Йорк таймс. 1920. 19 сентября.

81

Слова Хардинга, процитированные близким советником Николасом Мюрреем Батлером, президентом Колумбийского университета, в книге «Беспокойные годы: Воспоминания и размышления» / Across the Busy Years: Recollections and Reflections. Нью-Йорк: Charles Scribner’s Sons, 1939. Т. 1. С. 411.

82

См.: Расселл Ф. Тень цветущей рощи: Уоррен Дж. Хардинг и его время / The Shadow of Blooming Grove: Warren G. Harding and His Times. Нью-Йорк: McGraw-Hill, 1968. С. 427.

83

Гувер — Бернсу, 20 сентября 1921 г., Национальное управление архивов и документации М-1085, док. 202600-1617-53.

84

«Циркуляр для членов Объединенной коммунистической партии», Национальное управление архивов и документации М-1085, док. 202600-14.

85

См.: Догерти Г.М. Рассказ изнутри о трагедии Хардинга / The Inside Story of the Harding Tragedy. Бостон: Западные острова, 1975. С. 119.

86

С. Дж. Скалли «О деятельности коммунистов — специальный доклад», 1 мая 1921 г., Национальное управление архивов и документации М-1085, док. 202600-1775-8.

87

Листовка Коммунистической партии США, без даты, архив Коминтерна, Русский государственный архив социально-политической истории (далее — РГАСПИ).

88

Х. Дж. Ленон «Объединительный съезд коммунистических партий», Национальное управление архивов и документации М-1085, док. 202600-2265.

89

23 марта 1960 г. было установлено, что Хэтэуэй был осведомителем ФБР с 1920 г., о чем говорилось в служебной записке Гуверу во время встречи между Моррисом Чайлдсом, самым высокопоставленным шпионом ФБР в компартии США, и руководителями компартии Юджином Деннисом и Гасом Холлом. Служебная записка была рассекречена ФБР вместе с тридцатипятитомным досье о работе Чайлдса под кодовым названием «Соло». Служебная записка была опубликована 2 августа 2011 г. на вебсайте ФБР: vault.fbi.gov/solo. Документ, устанавливающий личность Хэтэуэя, находится в т. 19 на с. 29 этого досье.

90

Ч. Э. Рутенберг (писал под псевдонимом Дэвид Деймон), The Communist 1, № 2 (август 1921 г.). Цифры о количестве членов компартии США взяты из документов Коминтерна и собственных оценок Рутенберга, опубликованных в: The Communist 1. № 9 (июль 1922 г.).

91

Хлесткая фраза из воспоминаний Гувера, опубликованных в 1938 г., «Те, кто скрывается», и написанных его любимым журналистом Кортни Райли Купером.

92

Рузвельт-Лонгворт Э. Насыщенные событиями часы / Crowded Hours. Нью-Йорк: Charles Scribner’s Sons, 1933. С. 320–325.

93

Гувер — министру юстиции Роберту Джексону, 1 апреля 1941 г.

94

Размышляя о референдуме, Макс Бедахт — один из делегатов в Бриджмене — написал о тайном сотруднике Бюро: «Я лично познакомился с самым презренным существом в человеческом обличье — агентом-провокатором… полицейские агенты, которые подстрекают к совершению действий, которые могут быть истолкованы как преступления». Бедахт сам действовал втайне от коллег. Он стал главным связующим звеном между американскими коммунистами и советской разведкой. В 1932 г. он завербовал молодого редактора одного марксистского журнала по имени Уиттакер Чэмберс, чтобы тот стал шпионить для Москвы (Бедахт М. Подполье и выше: воспоминания о коммунизме в Америке в 1920 годах: Неопубликованные воспоминания. Библиотека «Тамимент», Нью-Йоркский университет).

95

St. Joseph [Мич.] Herald-Press, 24 августа 1922 г.

96

Рутенберг Ч.Э. Вердикт Фостера — победа коммунизма в Соединенных Штатах / Foster Verdict a Triumph for Communism in the United States // The Worker. 1923. 21 апреля.

97

Уильям З. Фостер, «Доклад о положении профсоюзов в Соединенных Штатах и Канаде», 16 декабря 1922 г., архив Коминтерна, ф. 515, соч. 1, д. 99, I. 1–2.

98

В кн.: Гувер Дж. Э. О коммунизме / On Communism, Нью-Йорк: Random House, 1969. С. 5.

99

Догерти. Рассказ изнутри о трагедии Хардинга. С. 119–125.

100

«Противозаконные беспорядки и их подавление», Приложение к ежегодному отчету министра юстиции за 1922 г. Вашингтон. С. 1—25.

101

Догерти. Рассказ изнутри… С. 166. Служебные записки Бюро о речи сенатора Бораха, в которой он призывал освободить 53 человек, находившихся в тюрьме по Закону о шпионаже, были подшиты к делу 12 марта 1923 г.

102

В кн.: Уилер Б.К., Хили П.Ф. Янки с Запада / Yankee from the West. Garden City, N. Y.: Doubleday, 1962. С. 202–204. Пока такие сенаторы США, как Борах и Уилер, выступали за признание России, американские социалисты осуждали Советы за убийства реальных и воображаемых врагов государства. В ноябре 1922 г. Юджин Дебс отбил в Кремль телеграмму, которая гласила: «От имени человечества вместе со всеми цивилизованными людьми я протестую» против политического убийства, совершенного коммунистами. Телеграмма Дебса Ленину процитирована в: The New York Call. 1922. Ноябрь.

103

Догерти. Рассказ изнутри… С. 214.

104

Уитни Р.А. Красные в Америке / Reds in America. Нью-Йорк: Beckwith Press, 1924. С. 17–19, 48–54.

105

Рассел. Тень цветущей рощи. С. 582.

106

Показания Крима, «Расследование достопочтенного Гарри М. Догерти», сенат США, 68-й созыв, 1-я сессия, т. 3, с. 257.

107

В кн.: Мейсон А. Т. Харлан Стоун: оплот закона / Harlan Fiske Stone: Pillar of the Law. Нью-Йорк: Viking, 1956. С. 147–149.

108

Гувер — Стоуну, 31 июля 1924 г., досье ФБР, Американский союз защиты гражданских свобод.

109

В кн.: Они не переставали следить за нами: Беседа Роджера Болдуина с Аланом Ф. Вестином // Civil Liberties Review 4 (ноябрь/декабрь 1977). С. 25.

110

Там же

111

Там же.

112

Гувер — Доновану, 18 октября 1924 г., ФБР. Гувер дал ответ своему непосредственному начальнику — недавно назначенному руководителю отдела криминальных расследований министерства юстиции Уильяму Дж. Доновану, которому суждено было стать во главе американской разведки во время Второй мировой войны и крестным отцом ЦРУ.

113

Закон, вступивший в силу в 1916 г., гласит, что «министр юстиции может назначать должностных лиц… чтобы выявлять и преследовать по закону за преступления против Соединенных Штатов [и] вести другие следственные действия в отношении официальных вопросов под контролем министерства юстиции и Государственного департамента по распоряжению министра юстиции». Почти шестьдесят лет спустя министр юстиции президента Форда Эдвард Х. Леви засвидетельствовал, что этот закон не мог выдержать внимательной проверки: «Нельзя сказать, что установленная законом основа деятельности Бюро полностью удовлетворительна».

114

В кн.: Уайтхед. История ФБР: Доклад народу / The FBI Story: A Report to the People. Нью-Йорк: Random House, 1956. С. 71.

115

Гувер — специальным агентам на местах, 6 августа 1927 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

116

Уильямс Д. Они не переставали следить за нами: политический сыск ФБР, 1924–1936 / «They Never Stopped Watching Us»: FBI Political Surveillance, 1924–1936 // Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе. Исторический журнал. 1981. № 2.

117

Комитет палаты представителей по расследованию деятельности коммунистов, расследование коммунистической пропаганды, 71-й созыв, 2-я сессия (1930), с. 348.

118

Фиш-младший Г. Угроза коммунизма / The Menace of Communism // The Annals 156, Филадельфия: Американская академия политических и общественных наук, 1931. С. 54–61.

119

Запись о телефонном разговоре между Дж. Эдгаром Гувером и конгрессменом Фишем 19 января 1931 г., процитирована в документе «Контрразведывательная деятельность между войнами», CI Reader, руководитель национальной контрразведки.

120

Гувер — министру юстиции Митчеллу, 2 января 1932 г. в документе «Контрразведывательная деятельность между войнами», CI Reader, руководитель национальной контрразведки.

121

Гувер — Келли 20 января 1931 г., процитировано в книге «Они не переставали следить за нами».

122

Слова Каммингза цит. по: О’Рейли К. Новая сделка для ФБР: администрация Рузвельта, контроль за преступностью и национальная безопасность / A New Deal for the FBI: The Roosevelt Administration, Crime Control, and National Security // Journal of American History 69. 1982. № 3.

123

Предупреждение Гувера о том, что около 4,3 миллиона преступников, гуляющих на свободе, были разоблачены, хоть и втихаря, отражено в докладе Букингского института сенату, который включен в «Расследование деятельности органов исполнительной власти правительства», 75-й созыв, 1-я сессия (1937).

124

Служебная записка Гувера о разговоре 10 мая 1934 г.

125

Служебные записки Гувера от 24 и 25 августа 1936 г.

126

Дело «Олмстед против США», 227 U.S. 438 (1928).

127

Веттерли — в штаб-квартиру ФБР, 25 июля 1938 г., процитировано в кн.: Батвинис Р. Дж. Истоки контрразведки ФБР / The Origins of FBI Counterintelligence. Лоуренс: University Press of Kansas, 2007. С. 23. Мое изложение дела Румриха основано на исследовании Батвиниса — бывшего контрразведчика ФБР, рассказ которого является первым полным и честным повествованием.

128

Планы Гувера относительно разведки и контрразведки содержатся в двух ключевых документах — «Деятельность, функции, организация Федерального бюро расследований в военное время» от 14 октября 1938 г. и служебной записке Гувера, приложенной к письму Каммингза Рузвельту 20 октября 1938 г. На эти документы есть ссылки соответственно у Батвиниса в «Истоках» и «Контрразведке в период между войнами», и вместе они представляют основу для того, чтобы считать Гувера истинным отцом-основателем централизованной разведки в Соединенных Штатах.

129

Записи Гувера 7 ноября 1938 г.

130

Франклин Делано Рузвельт (ФДР) цитирует себя на специальном семинаре по Латинской Америке 15 мая 1942 г. Дневник президента (с. 1093), документы Генри Моргентау, библиотека ФДР. Цитата формирует тему традиционного исследования: Кимболл У.Ф. Жонглер: Франклин Рузвельт — государственный деятель военного времени / The Juggler: Franklin Roosevelt as Wartime Statesman. Принстон: Princeton University Press, 1991.

131

«Я хочу, чтобы расследование дел, связанных со шпионажем, контрразведкой и вредительством, контролировалось и велось Федеральным бюро расследований министерства юстиции, отделом военной разведки министерства обороны и Управлением военно-морской разведки министерства военно-морского флота. Руководители этих трех ведомств должны действовать совместно и координировать свои действия».

132

Публичное заявление президента 6 сентября 1939 г. Министр юстиции Мерфи сказал на пресс-конференции, созванной в тот же день: «Для иностранных агентов и лиц, занимающихся шпионажем, эта страна больше не будет раздольем для их деятельности. Больше не будет повторения неразберихи, небрежности и равнодушия, как двадцать лет назад. Мы открыли много новых отделений ФБР по всей стране. Наши люди прекрасно подготовлены и обучены. В то же время, если мы хотим, чтобы эта работа была сделана разумно и ответственно, она не должна превращаться в охоту на ведьм. Мы не должны причинить вреда ни одному человеку. Ваше правительство просит вас действовать сообразно. Вы можете передать любую информацию ближайшему представителю Федерального бюро расследований».

133

Слова Мерфи, процитированные в кн.: Ховард-мл. Дж. В. Господин судья Мерфи: политическая биография / Mr. Justice Murphy: A Political Biography. Принстон: Princeton University Press, 1968. С. 205–210.

134

Запись Гувера, Тамм — Гуверу 22 декабря 1937 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

135

Nardone II. 308 U.S. 338.

136

Гувер — Джексону, 13 апреля 1940 г., Библиотека Конгресса, документы Роберта Х. Джексона, ящик 94, папка 8.

137

Гувер — Л. М. С. Смиту, начальнику подразделения по регистрации иностранных агентов согласно закону о нейтралитете, 28 ноября 1940 г., ФБР, CI Reader «Программа задержания и содержания под арестом».

138

Толсон — Гуверу, 30 октября 1939 г., ФБР, CI Reader, «Размах разведки ФБР внутри страны».

139

Служебная записка Э. А. Тамму 9 ноября 1939 г., ФБР, CI Reader, «Размах разведки ФБР внутри страны».

140

Служебная записка Э. А. Тамму 2 декабря 1939 г., «Размах разведки ФБР внутри страны».

141

Гувер — региональным отделениям, 6 декабря 1939 г., CI Reader, «Размах разведки ФБР внутри страны».

142

Заговор, связанный с Rueckwanderer-марками, подробно описан у Нормана Дж. У. Годы в книге «Банковские операции для Гитлера: махинация банка «Чейз нэшнл» с Rueckwanderer-марками» (1936–1941), а также в книге «Разведка США и нацисты» (опубликовано Правлением целевого фонда государственного архива, Вашингтон, округ Колумбия, 2005 г.). Работа основана на документах, выпущенных и исследованных межведомственной рабочей группой Государственного архива, занимавшейся анализом нацистских документов.

143

Франклин Д. Рузвельт, конфиденциальная служебная записка министру юстиции от 21 мая 1940 г., библиотека ФДР. Следующий министр юстиции при Рузвельте Фрэнсис Д. Биддл позже писал: «Эта служебная записка, очевидно, была подготовлена в спешке лично президентом безо всяких консультаций, вероятно, после того, как он поговорил с Бобом [министром юстиции Джексоном]. Она довольно широко раскрыла двери прослушиванию телефонных разговоров любого человека, заподозренного в подрывной деятельности. Бобу не понравилось это, и он передал ее Эдгару Гуверу, не занимаясь этим в каждом случае» (Биддл Ф. Недолгие полномочия / In Brief Authority. Гарден-Сити: Doubleday, 1967. С. 167).

144

Показания министра юстиции Эдварда Х. Леви 6 ноября 1975 г. специальному комитету сената по изучению действий правительства в отношении разведывательной деятельности (далее: Церковный комитет).

145

Министр юстиции Джексон — руководителям министерства юстиции, без даты.

146

Гувер — Джексону, 1 апреля 1941 г.; перепечатано в книге «Из секретных досье Дж. Эдгара Гувера» вместе с комментарием Атана Теохариса, с. 184–193.

147

Эрли — Гуверу, 21 мая 1940 г., библиотека Франклина Делано Рузвельта. Стремление Рузвельта получить политическую разведывательную информацию о своих врагах внутри страны и его переписка с Гувером на тему разведки подробно изложена в кн.: Дуглас М.Ч. Дж. Эдгар Гувер и противники интервенции: политический надзор ФБР и повышение внутренней безопасности, 1939–1945 гг. / FBI Political Surveillance and the Rise of the Domestic Security States, 1939–1945. Коламбус: Ohio University Press, 2007.

148

Гувер — Уотсону 28 сентября 1940 г., библиотека ФДР.

149

Впервые ведение дела Себолда Федеральным бюро расследований было подробно изложено Реймондом Дж. Батвинисом в вышедшей в печать в 2007 г. монографии «Истоки контрразведки ФБР». Батвинис был, насколько мне известно, первым автором, который просмотрел папку по делу Себолда; мой рассказ основывается на его отчете. Американские разведывательные досье гласят, что «ФБР было заранее извещено об ожидаемом приезде Себолда, его миссии и намерении помочь ему в опознании немецких агентов в Соединенных Штатах». В ходе одной из его четырех попыток бежать из Германии во время его вынужденного призыва и прохождения обучения в абвере Себолд сделал подробное заявление американскому вице-консулу в Кельне.

150

Берль Б.Б., Джекобс Т.Б. Плавание по стремнине, 1918–1971 гг.: из архива Адольфа Берля / Navigating the Rapids, 1918–1971: From the Papers of Adolf Berle. Нью-Йорк: Harcourt, 1973. С. 321.

151

Неподписанная «История Специальной разведывательной службы (СРС)» в пяти томах датируется 22 мая 1947 г., она была рассекречена и выпущена в печать по Закону о свободе информации в 2007 г. Том первый, состоящий из 42 страниц, является замечательным документом, несмотря на то что некоторые ключевые записи были уничтожены во имя национальной безопасности. В нем содержится откровенное обсуждение провалов и неудач ФБР, и он явно не был предназначен для посторонних глаз. Административные файлы СРС также открывают глаза на многое; доступ к ним есть в Государственном архиве, блок записей 65. Цитаты из «Истории СРС» приводятся в этой книге.

152

Запись Гувера о радиограмме ФБР, без даты, прилагается к «Истории СРС».

153

Интервью с Далласом Джонсоном, проект «Устная история ФБР».

154

Гувер — Уотсону, 5 марта 1941 г., библиотека ФДР.

155

Гувер — Джексону, 4 апреля 1941 г.

156

Это сообщение и последующие телеграммы японцев, перехваченные благодаря «Магии», перепечатаны в CI Reader.

157

Трой Т. Ф. Донован и ЦРУ: история учреждения Центрального разведывательного управления / Donovan and the CIA: A History of the Establishment of the Central Intelligence Agency. Фредерик: University Publications of America, 1984. С. 59.

158

Гувер, адмирал Майлз и адмирал Кирк подписали этот «Доклад о согласовании деятельности трех разведывательных служб», датированный 29 мая 1941 г., но отправленный в министерство обороны 5 июня 1941 г.

159

Запись телефонного разговора от 5 июля 1941 г., ФБР, досье Николса, перепечатано в книге «Из секретных файлов Дж. Эдгара Гувера» вместе с комментариями Атана Теохариса (Чикаго: Иван Д. Ри, 1993), с. 332–334. Звонок состоялся после того, как президент попросил Астора заняться очень деликатным личным вопросом: беспутный двоюродный брат Рузвельта по имени Кермит, который был близким другом Астора и сыном президента Тедди Рузвельта, запил и исчез с массажисткой по имени Герта Питерс; была маленькая вероятность того, что женщина является немецкой шпионкой. Астор передал это щекотливое дело ФБР.

160

Служебная записка «не для регистрации», Гувер — Толсону и Тамму, 23 сентября 1941 г., «Из секретных файлов Дж. Эдгара Гувера», с. 339.

161

Устный рассказ Делоуча, проект «Устная история ФБР».

162

Трой. Донован и ЦРУ. С. 419–423.

163

Монтгомери Хайд. Х. Комната 3603: рассказ о центре британской разведки в Нью-Йорке во время Второй мировой войны // Farrar Straus. 1963. С. 169.

164

Там же.

165

Устный рассказ Чайлза, «Устная история ФБР».

166

В кн.: Биддл Ф. Недолгие полномочия. Гарден-Сити: Doubleday, 1967. С. 328.

167

Подробности расследования были рассекречены Государственным архивом и проанализированы Норманом Дж. У. Годой из межведомственной архивной рабочей группы по изучению нацистских документов. См. «Банковские операции для Гитлера: махинация банка «Чейз нэшнл» с Rueckwanderer-марками» в «Разведка США и нацисты», опубликовано Правлением целевого фонда Государственного архива.

168

Гувер — Стронгу 10 сентября 1942 г.: административные досье СРС.

169

Устный рассказ Джона Уолша, проект «Устная история ФБР».

170

Стерлинг Дж. Э. Охота США за радиограммами агентов оси. Работа Стерлинга была напечатана в «Исследованиях в области разведки» — внутриведомственная публикация Центрального разведывательного управления, т. 4 (весна 1960 г.); рассекречено приблизительно в 2007 г.

В центральное ядро Управления радиоразведки (УР) Федеральной комиссии связи входили сотни гражданских служащих, которые управляли сетью, построенной на основе 12 станций слежения, 60 более мелких аванпостов и 90 мобильных установок Соединенных Штатов. Их задачей было контролировать радиоэфир. Рутинная работа дежурных состояла в том, чтобы следить за спектром радиочастот, проверять постоянные трансмиссионные реперные метки, выискивать необычные сигналы и предупреждать о них штаб-квартиру в Вашингтоне для отслеживания вражеских станций.

УР собирало и прослеживало радиосигналы тайных сетей немецких шпионов в Латинской Америке и странах Карибского бассейна с весны 1941 г. На протяжении последующих восьми месяцев управление слушало, как эта сеть распространяется в шести государствах: три главные станции находились в Бразилии, а четвертая — в Чили, и все они состояли в прямой связи с абвером в Гамбурге. Целями немецкой шпионской сети были английские и американские войска, военные самолеты и корабли и организация сети агентов на всей территории Соединенных Штатов. Немецкие подводные лодки топили английские и американские корабли по всей Атлантике. Британская разведка установила тесную связь с УР и начала обучать американцев немецким кодам и шифрам.

15 января 1942 г., через пять недель после Пёрл-Харбора, УР послало своих лучших людей в Бразилию, Чили, Мексику, Парагвай и на Мартинику. Они везли с собой мобильные установки размером с чемодан для обнаружения тайных передатчиков, местонахождения которых были определены с точностью до нескольких сотен ярдов специальными подразделениями полиции в Соединенных Штатах. УР также отправило группы людей в Колумбию, Венесуэлу, Эквадор, Перу, Уругвай и Гаити для работы с правительствами этих стран с целью организации сетей слежения.

11 февраля 1942 г. станции слежения УР в Майами, Питсбурге и Альбукерке перехватили сигналы из Португалии: «Высадка английских и американских войск в Дакаре в течение следующих пятнадцати дней. Почему нет более срочных сообщений». Американцы определили местонахождение передатчика — окрестности Лиссабона. Английские десантники захватили португальскую станцию и ее операторов. В Чили за пять месяцев преследования по пятам радиосыщики «накрыли» немецкую шпионскую группу с передатчиками. За исключением Аргентины, правительство которой было настроено прогермански и связывало американцам руки, такие операции шли почти на всей территории Латинской Америки.

Расследование в Бразилии увенчало успех.

Когда УР засекло нацистскую радиосеть в Бразилии, «они с помощью своего оборудования выявили эти тайные радиосигналы, — вспоминал сотрудник ФБР Джон Уолш. — Посредством триангуляции они устанавливали, где они находятся, и могли двигаться по направлению к ним, пока не окажутся совсем близко. Тогда Бюро договаривалось с местными властями об аресте этих людей».

Похожее дело: наблюдатель УР в Ларедо, штат Техас, перехватил закодированное сообщение из Рио-де-Жанейро, Бразилия. Шифр был простым, и его легко «взломали»: «По сообщениям, «Королева Мария» и пароход «Кампейро» вышли из Ресифи в 18:00 по среднеевропейскому времени». На борту «Королевы Марии» было 10 тысяч американских и канадских солдат, направлявшихся на войну. Немцы в Бразилии следили за ее передвижением для своих хозяев в Гамбурге, которые должны были сообщить о ее местонахождении подводным лодкам, чтобы те попытались потопить ее в Атлантике.

Преследуя корабль, немецкий флот начал ничем не ограниченную войну в бразильских прибрежных водах. Начальник УР в Бразилии по имени Роберт Линкс уже отметил на карте нацистскую сеть. Он зафиксировал местонахождение шести нацистских радиопередатчиков в Рио, отследив их с помощью переносного направленного поискового устройства, отслеживающего их сеансы связи. Линкс сообщил об этом послу США в Бразилии. За несколько часов до того, как немецкие подводные лодки начали охоту за «Королевой Марией», когда она покинула док в Рио и направилась в порт приписки по новому, измененному маршруту, бразильская полиция «накрыла» шпионскую группу стран оси, арестовав 200 подозреваемых и положив конец усилиям немецкой разведки.

171

История СРС. Т. 1. С. 14.

172

Гувер — министру юстиции, 14 февраля 1943 г., ФБР, процитировано в кн.: Сибли К.А.С. «Красные» шпионы в Америке: украденные секреты и начало холодной войны / Red Spies in America: Stolen Secrets and the Dawn of the Cold War. Лоренс: University Press of Kansas, 2004. Книга Сибли является единственным и самым лучшим источником, рассказывающим об истоках советского шпионажа в Америке.

173

Расшифровка записи с пленки и краткое изложение беседы воспроизведены и достоверно восстановлены по фрагментам рассекреченных документов ФБР, процитированных в книге «Красные» шпионы в Америке» и книге Джона Эрла Хейнса, Харви Клера и Александра Васильева «Шпионы: возвышение и падение КГБ в Америке».

174

Дагган взял цитату из досье КГБ 1940 г., на которое ссылаются Хейнс, Клер и Васильев в «Шпионах», с. 239.

175

Биддл Ф. Недолгие полномочия. С. 258–259.

176

Биддл — помощнику министра юстиции Хью Коксу и Гуверу 6 июля 1943 г., министерство юстиции, процитировано в книге «Размах контрразведывательной деятельности ФБР внутри страны», CI Reader, с. 178–181.

177

Служебная записка для директора ФБР, 19 августа 1940 г., ФБР, CI Reader, «Размах разведывательной деятельности ФБР внутри страны».

178

Гувер — помощнику министра юстиции М. Ф. Макгиру 21 августа 1940 г., ФБР, CI Reader, «Размах разведывательной деятельности ФБР внутри страны».

179

Гувер — региональным отделениям ФБР, «Классификация опасности», 14 августа 1943 г., проект «Устная история ФБР».

180

Карточки «Указателя безопасности» должны были быть заведены «только на тех лиц, которые играют важную роль в коммунистическом движении». Когда в начале 1946 г. этот список был пересмотрен, существовали 10 763 карточки «Указателя безопасности» на «коммунистов и членов Националистической партии Пуэрто-Рико». Д.М. Лэдд — Гуверу 27 февраля 1946 г., ФБР, CI Reader, «Программа задержания и содержания под стражей».

181

Донован — Кларку 29 августа 1945 г., ФБР, FRUS Intelligence, с. 24–26.

182

Дональд Шэннон, интервью 4 сентября 2003 г., проект «Устная история ФБР».

183

Гувер — Уотсону, 5 марта 1941 г., библиотека ФДР.

184

Слова Черчилля процитированы в кн.: Каллаган Р.А. Черчилль: отказ от империи / Churchill: Retreat from Empire. Вилмингтон: SR Books, 1984. С. 185.

185

Военные были настроены решительно против Донована. В Соединенных Штатах существовали три различные соперничающие группы шпионов и тайных агентов, которые работали по всему миру, когда союзники воевали вместе, чтобы нанести смертельный удар по нацистской Германии. Одна из них работала под руководством Гувера, другая — Донована, а еще одна — начальника разведки сухопутных войск генерала Джорджа Визи Стронга.

Разведслужба генерала носила кодовое название «Пруд». Стронг создал ее вскоре после вступления в должность начальника разведки сухопутных войск осенью 1942 г. Он приказал выявлять шпионскую и подрывную деятельность против Соединенных Штатов, которую вели против них их союзники в войне — англичане и Советы. «О ее существовании не было известно», — сказал бригадный генерал Хейес Кронер, давая после войны тайные показания на закрытых слушаниях в конгрессе; лишь очень немногие люди, включая самого президента, который должен был знать о ней в силу того, что утверждал некоторые ее операции, знали о ее существовании. Генералы поставили выдающегося офицера сухопутных войск «француза» Джона Громбаха руководить «Прудом». Его приказы впечатляли: «Он не только сформировал секретную разведывательную службу, глядя на текущие военные успехи, но и заложил основы для постоянной, дальновидной, рассчитанной на дальнюю перспективу секретную разведывательную службу, — свидетельствовал генерал Кронер. — Это было рождение высококлассной разведки, тайных разведывательных операций нашего правительства».

В ФБР хорошо знали «француза» Громбаха. «Насколько вам известно, — гласил доклад для высшего руководства ФБР, — полковник Громбах за последние пять лет занимался сверхсекретной разведывательной работой для сухопутных войск и Белого дома». Полковник долгое время был для ФБР источником, дающим информацию о влиянии коммунистов внутри американской разведки.

186

Доклад Парка, досье Роуз А. Конвей, Управление стратегических служб / папка Донована, HSTL.

187

Полковник Ричард Парк-младший, служебная записка для президента, 13 апреля 1945 г., проект «Устная история ФБР».

188

Интервью с Воганом в кн.: Демарис О. Директор: устная биография Дж. Эдгара Гувера. Нью-Йорк: Harper’s Magazine Press, 1975. С. 109.

189

Воган — Гуверу, 23 апреля 1945 г., HSTL.

190

FRUS Intelligence, с. 4 (беседа Гарри С. Трумэна с директором по бюджету Белого дома Гарольдом Д. Смитом 4 мая 1945 г.).

191

Устная история Гарри С. Трумэна, процитированная в кн.: Миллер М. Откровенный разговор: устная биография Гарри С. Трумэна / Plain Speaking: An Oral Biography of Harry S. Truman. Нью-Йорк: Беркли, 1974. С. 226.

192

См.: Теохарис А. ФБР и американская демократия: краткая критическая история / The FBI and American Democracy: A Brief Critical History, Лоренс: University Press of Kansas, 2004. Многое из того, что мы знаем о прослушивании Федеральным бюро расследований телефонных разговоров, нам известно благодаря неутомимой работе Теохариса на протяжении трех десятилетий.

Устная история, хранящаяся в Библиотеке Трумэна, рассказанная исполнительным помощником министра юстиции Тома Кларка Г. Грэмом Морисоном — захватывающая, но, к сожалению, недостоверная, — наводит на мысль о том, что, по крайней мере, на прослушивание некоторых телефонных разговоров в течение 1946–1947 годов разрешение дано не было:

«Морисон. …Одной из моих самых трудных задач были те небольшие ошибки — вроде этой, не больше, — которые исходили от Дж. Эдгара Гувера на прослушивание разговоров.

Вопрос. Запросы от Дж. Эдгара Гувера на установку прослушивающей аппаратуры?

Морисон. Да. Я собирал эти чертовы штучки в ящике своего письменного стола до тех пор, пока у меня их не накопилось около пятидесяти, и тогда Эдгар позвонил министру юстиции:

— Я хочу знать, почему по около пятидесяти запросам на прослушивание не приняты меры.

Он сказал:

— Ну, я думаю, что они у Грэма Морисона. Он должен сначала осмотреть их.

Так что он позвонил и спросил о них. Я ответил:

— Том, ты чтишь нашу Конституцию. Я знаю, что это так. Я разговаривал с тобой об этом. Закон этого не разрешает, и позволять такое вторжение в личную жизнь противоречит гражданским правам свободных людей…

И он сказал:

— Придет Эдгар. Тебе придется расхлебывать эту кашу.

Я в ответ:

— Буду рад.

Так что он пришел, и министр юстиции попросил меня изложить свою позицию Гуверу.

…Я сказал:

— Господин Гувер, насчет запросов на прослушивание телефонных разговоров. Вы так же изучали законы, как и я. Я очень чту нашу Конституцию, и, как юрист, я убежден, что вы знаете и я знаю, что у нас нет абсолютно никакого права — что бы вы ни думали по этому поводу и несмотря на ваше желание знать о действиях граждан — вторгаться в их личную жизнь в мирное время. Это делает посмешище из нашей Конституции, и, что касается меня, я не позволю вам делать это.

Он сказал:

— Ну, господин министр юстиции, что вы скажете?

Том Кларк ответил:

— Что бы он ни сказал, Эдгар, я с ним…

Удивительно, но после этого случая Том сказал:

— Боже мой, я думал, что не доживу до того дня, когда кто- нибудь воспротивится Эдгару! Он переступил через всех министров юстиции, начиная с министра Стоуна…

Я сказал:

— Ну, вали все на меня.

Он сказал:

— Так я и собираюсь поступить.

Для нас не было никаких последствий, но на этом вопрос был исчерпан, пока я там работал.

Вопрос. Вы мешали установке прослушивающих устройств?

Морисон. Да, всех.

Вопрос. Разве при администрации Трумэна ФБР не прослушивало телефоны?

Морисон. Ни одна установка прослушивающей аппаратуры, которая требовала утверждения министра юстиции, не была санкционирована, пока я был исполнительным помощником в 1946 или 1947 гг. Возможно, что-то такое было после того, как я ушел с этой должности».

193

FRUS Intelligence, с. 4 (беседа Гарри С. Трумэна с директором по бюджету Белого дома Смитом 6 июля и 5 сентября 1945 г.).

194

Гувер — Кларку, 29 августа 1945 г., FRUS Intelligence, с. 24–26.

195

Гувер — Кларку, 6 сентября 1945 г., FRUS Intelligence, с. 31–32.

196

Без даты, но подготовленный 21 сентября 1945 г., проект «Устная история ФБР». «План ФБР предусматривает совместные действия во всех странах мира Управления разведки сухопутных войск, Управления военно-морской разведки и Федерального бюро расследований, — гласила презентация Гувера. — Внешняя и внутренняя разведки неотделимы друг от друга и составляют единое поле деятельности, — доказывал он. — Коммунистическое движение зародилось в России, но действует в Соединенных Штатах. Чтобы следить за этими организациями, следует иметь доступ к их истокам и штаб-квартирам в зарубежных странах, равно как и к их деятельности в Соединенных Штатах». Доклады Гувера Белому дому на тему разведки летом 1945 г. охватывали подрывную деятельность русских, немцев, японцев, китайцев, филиппинцев, французов, итальянцев, корейцев, поляков, испанцев, югославов и пуэрториканцев в Соединенных Штатах.

197

Чайлз — Гуверу, 2 октября 1945 г., ФБР, FRUS Intelligence, с. 55–56. В 1990 г., через сорок пять лет после того, как Гувер отправил его на встречу с Трумэном в Белом доме, Мортон Чайлз записал у себя дома на видео свой рассказ об их беседе: «Господин Гувер послал меня повидаться с президентом Трумэном… потому что нужно было срочно кому-то попасть к господину Трумэну, прежде чем он подпишет административный указ, согласно которому Дикий Билл Донован встанет во главе разведки, охватывающей весь мир… Трумэн был очень благодарен за то, что я пришел проинформировать его об этом, потому что он ничего об этом не знал. Он сказал, что Рузвельт ничего не рассказывал ему» (воспоминания Чайлза, проект «Устная история ФБР»).

198

Протокол 168-го заседания Комитета по кадрам госсекретаря 20 ноября 1945 г., FRUS Intelligence, с. 118–120.

199

«Боб» — Московскому центру, 20 ноября 1945 г., папка КГБ, полученная Александром Васильевым и воспроизведенная в книге Хейнса, Клера и Васильева «Шпионы: подъем и крах КГБ в Америке», с. 519.

200

Рассказ Делоуча, проект «Устная история ФБР».

201

Гувер — министру юстиции 15 января 1946 г., проект «Устная история ФБР». Министр юстиции возражал против его грубоватого языка: Лэдд — Гуверу, тема: «Всемирная разведка», 18 января 1946 г., проект «Устная история ФБР». Помощники президента Трумэна подвергли критике решение Франклина Рузвельта поделить мир между ФБР, армией и военно-морским флотом. 9 января в Белом доме они предостерегли его, что государство «подходит к теме разведки неразумно». Они предложили другую триаду сил — министру обороны, госсекретарю и министру военно-морского флота будет помогать новый директор Центральной разведывательной службы. Он будет объединять разведку сухопутных сил и иметь власть над ФБР. Бюро перейдет на более низкую ступень в пантеоне американской власти (Гарольд Д. Смит, «Совещание в Белом доме по вопросам разведывательной деятельности» 9 января 1946 г., FRUS Intelligence, с. 170–171).

202

С января 1946 по июль 1947 г. у Трумэна поменялись три директора Центральной разведывательной службы. Они руководили небольшой и неорганизованной службой под названием Центральная разведывательная группа. ЦРУ было создано, когда Трумэн подписал Закон о национальной безопасности 26 июля 1947 г. Полномочия Управления были расширены в 1949 г.

203

Гувер — Толсону, Тамму, Лэдду и Карсону, 25 января 1946 г., проект «Устная история ФБР».

204

Там же.

205

Куинн У.О. Буффало Билл вспоминает: правда и мужество / Buffalo Bill Remembers: Truthand Courage. Фоулервилл: Wilderness Adventure Books, 1991. С. 234–267.

206

Сауэрс — Трумэну, 17 апреля 1946 г., FRUS Intelligence, с. 152.

207

Джек Дэнеби, интервью для проекта «Устная история ФБР». Советской шпионской сетью, в которой работала Бентли, руководил ее любовник Джекоб Голос, который умер в 1943 г. В ФБР уже было заведено досье на Голоса. Сотрудники Бюро видели, как в 1941 г. он встречался с давно исчезнувшим советским шпионом Гайком Овакимяном. Овакимян, в свою очередь, прибыл в Соединенные Штаты в 1933 г., когда администрация Рузвельта впервые признала Советскую Россию и разрешила Москве открыть дипломатические миссии в Вашингтоне и Нью-Йорке.

208

Служебная записка Гувера от 29 мая 1946 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

209

Интервью в рамках проекта «Устная история ФБР» с Томом Кларком, 17 октября 1972 г., HSTL.

210

Лэдд — Гуверу, 27 февраля 1946 г., ФБР, перепечатано в CI Reader «Послевоенная экспансия внутренней разведки ФБР».

211

Гувер — министру юстиции, «личное и конфиденциальное», 8 марта 1946 г., CI Reader.

212

Запись Гувера на служебной записке, полученной им от Тамма 18 июля 1946 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

213

С. Х. Карсон «Закрыть удаленный офис» и «Закрыть офисы СРС» 22 августа и 9 сентября 1946 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

214

Тамм — Гуверу, 10 августа 1946 г., FRUS Intelligence. Гнев Гувера нельзя было унять. Когда министр юстиции Кларк возразил против одностороннего отзыва людей Гувера из Западного полушария, помощник директора Эд Тамм изложил ему точку зрения Гувера: «[Директор Центральной разведывательной группы] Ванденберг имел наглость» нанять «людей, которые ушли со службы в ФБР», в качестве своих «предполагаемых представителей разведки», — сказал он Кларку. Эти люди определенно были персонами нон грата у Гувера.

215

Запись Гувера по поводу служебной записки Лэдду 10 апреля 1947 г., проект «Устная история ФБР». Подчеркнуто в оригинале. Гувер радовался каждой неразберихе, которая случалась в Центральной разведывательной группе. Ее новый резидент в Парагвае, у которого хромал испанский, зарегистрировался в гостинице как посол США. По совпадению настоящий посол США в Парагвае Уиллард Л. Бьюлак в тот день уехал из страны на конференцию в Вашингтон. Государственные газеты и радиостанции в тот день имели большой успех благодаря сообщениям о том, что Бьюлака сменил таинственный незнакомец. В радиограмме ФБР сообщило об этом инциденте. «Ну, Центральная разведывательная группа начала формироваться по-настоящему», — написал Гувер на своем экземпляре этого донесения.

216

Запись Гувера на служебной записке от Лэдда 2 июня 1947 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

217

Ачесон — Агентству национальной разведки, 5 августа 1946 г., FRUS Intelligence, с. 286–287.

218

Запись Гувера на служебной записке Лэдду, 29 октября 1946 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

219

«План ФБР по развертыванию тайной разведки США, охватывающей весь мир», без даты (но доработан в сентябре 1946 г.), проект «Устная история ФБР». Этот план постоянно дорабатывался; эта версия была включена в пакет документов в рамках подготовки к даче Гувером показаний в конгрессе на предмет законопроекта, который стал Законом о национальной безопасности 1947 г.

220

Кларк Клиффорд «Доклад президенту» 26 сентября 1946 г., HSTL.

221

Запись из дневника Трумэна процитирована в кн.: Маккаллоу Д. Трумэн / Truman. Нью-Йорк: Simon & Schuster, 1992. С. 517.

222

Показания Гувера в Комитете палаты представителей по расследованию государственной измены и подрывной деятельности против США, 26 марта 1947 г.

223

Интервью Брэдшоу Минтнера в кн.: Демарис О. Директор: устная биография Дж. Эдгара Гувера / The Director: An Oral Biography of J. Edgar Hoover. Нью-Йорк: Harper’s Magazine Press, 1975. С. 120–121.

224

Записи Клиффорда о разговоре с Трумэном 2 мая 1947 г., HSTL.

225

Устная история Снайдера, HSTL.

226

Неофициальный брифинг Гувера был напечатан в ФБР 3 июля 1947 г. Его проведение для избранных конгрессменов, работавших над Законом о национальной безопасности, прошло на условиях Гувера — не для протокола. Здесь он появляется впервые.

227

[Стерто] Лэдду 17 апреля 1947 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

228

Показания Аллена У. Даллеса, слушания в Комитете по расходам в департаментах администрации, 27 июня 1947 г. Слушания были закрыты; единственный уцелевший экземпляр записи показаний главных свидетелей хранился в запертом сейфе в штаб-квартире ЦРУ. В 1982 г. их обнаружили члены комитетов по разведывательным и правительственным операциям палаты представителей.

229

Запись Гувера на служебной записке от Виктора Кия Г.Б. Флетчеру на тему: Критика ЦРУ, ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации, 28 октября 1948 г.; «Если народ этого государства»: служебная записка господину Лэдду о Центральном разведывательном управлении, 11 августа 1948 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

230

Запись Гувера на служебной записке Лэдду, 19 августа 1947 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

231

Запись Гувера на служебной записке, Лэдд — Гуверу, 23 октября 1947 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации, подчеркнуто в оригинале.

232

Запись Гувера на служебной записке Лэдду, 11 декабря 1947 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

233

«Тема: вопросы разведки», совершенно секретная служебная записка о разговоре с Джоном Г. Оули — специальным помощником министра обороны, 24 октября 1947 г., HSTL.

234

Форрестол — Гуверу 20 декабря 1948 г., совершенно секретное письмо, в котором процитирована служебная записка Гувера Форрестолу от 1 ноября 1947 г., HSTL. Предупреждение Гувера, сделанное Форрестолу 1 ноября 1947 г., об угрозе советского ядерного терроризма послужило политическим катализатором. Уловки с целью свержения Сталина поглощали министра обороны, который стал движущей силой создания новой тайной службы ЦРУ и ее операций за рубежом. Цель была — ни много ни мало, а подрыв Советского государства, освобождение томящихся в неволе народов Восточной Европы и откат российских границ до рубежей, на которых они существовали до Второй мировой войны. Глава новой тайной службы Фрэнк Визнер добивался от ФБР помощи в проверке эмигрантов из России и Восточной Европы в Соединенных Штатах, которых он пытался обучить и превратить в политические ударные войска для нападения на Сталина и его союзников. Люди Гувера были рады оказать услугу, так как это давало им возможность пополнять досье Гувера на ЦРУ. Их руководитель бросал весьма скептический взгляд на Визнера и его людей, планы которых проходили в папках ФБР как «Проект Х».

235

На военно-морском флоте имелся свой собственный проект, нацеленный на советские коммуникации в Тихом океане. Сухопутные войска и военно-морской флот объединили свои усилия перед концом Второй мировой войны. Работа американцев по созданию и взлому шифровальных кодов вылилась в создание Агентства по национальной безопасности в 1952 г.

236

1 сентября 1947 г. или накануне Кларк проинструктировал специального агента ФБР С. Уэсли Рейнольдса, который осуществлял связь с криптоаналитиками сухопутных войск по главным пунктам советских дипломатических сообщений. Официальный историк ФБР Джон Ф. Фокс-младший записал, что «Кларк спросил Рейнольдса, известны ли Бюро какие-либо клички советских шпионов, что могло бы помочь в работе его команды. Вскоре Рейнольдс предоставил список из 200 известных кличек, который имелся у ФБР. Большинство из них на тот момент не были найдены в потоке сообщений». Армейские разведчики передали ФБР полученные фрагменты своих расшифровок. Рейнольдс зарегистрировал их, но «фрагменты сообщений были положены в сейф, и о них забыли» на девять месяцев (Джон Дж. Фокс-младший, «В доме врага: «Венона» и становление американской контрразведки», представлено 27 октября 2005 г., Симпозиум по истории криптологии, Агентство национальной безопасности).

237

Гувер беспокоился о раскрытии секретов в американском разведывательном сообществе. Например, вопрос, кто знал о том, что армия выплачивала 150 тысяч долларов в год американским компаниям связи в обмен на копии телеграмм иностранных диппредставительств в рамках программы «Венона», беспокоил Гувера так же, как и генерала сухопутных войск А. Р. Боллинга, который сообщил ФР, что «лишь немногие люди, включая президента и министра обороны», знали об этом, и посоветовал Бюро держать это в секрете. Служебная записка Кия Лэдду 6 мая 1949 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации. По поводу начала расследования ФБР, которое привело к казни Розенбергов, документация включает служебную записку Лэдда Гуверу от 8 января 1953 г. дело «Юлиуса Розенберга, Этель Розенберг, шпионаж-Р»; Гувер — нью-йоркскому филиалу ФБР, 18 августа 1949 г.; и нью-йоркский филиал — штаб-квартире, 18 августа 1949 г., все они впервые процитированы в докладе историка ФБР Фокса от 2005 г. в АНБ «В доме врага: «Венона» и становление американской контрразведки». Впервые в мае 1952 г. Гувер написал, что армия и ФБР могли бы рассмотреть вопрос о посвящении ЦРУ в проект «Венона», несмотря на его «беспринципные методы» и «сомнительный персонал». Пометка Гувера на служебной записке от Бельмонта Лэдду 23 мая 1952 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

238

Лэмфер Р. Дж., Шахтман Т. Война ФБР и КГБ: рассказ специального агента / The FBI — KGB War: A Special Agent’s Story. Мейкон: Mercer University Press, 1995. С. 96–97.

239

Трумэн — Черчиллю, 10 июля 1948 г., процитировано в кн.: Маккаллоу Д. Трумэн/ Truman. Нью-Йорк: Simon & Schuster, 1992. С. 648–649.

240

26 сентября 1948 г. Пирсон написал это в своей газетной колонке, опубликованной одновременно в нескольких изданиях, «Вашингтонская карусель», что «представительный сотрудник ФБР Лу Николс» раз в несколько дней встречался с председателями комитета палаты представителей по расследованию государственной измены и подрывной деятельности в США и сенатского следственного подкомитета. Откуда Пирсон узнал об этом? Он правильно заподозрил, что люди Гувера взяли его под наблюдение. Так что и он взял человека Гувера под наблюдение. В той же самой колонке он написал: «Название этого города — не Москва, но это должно быть место, где ищейки выслеживают других ищеек почти так же, как это делает НКВД».

241

Служебная записка Джонса Лэдду, 16 января 1947 г., ФБР, процитировано официальным историком ФБР Джоном Дж. Фоксом-младшим в книге «В доме врага: «Венона» и становление американской контрразведки», представленной 27 октября 2005 г. на Симпозиуме по истории криптологии.

242

Дагган был допрошен ФБР с пристрастием в декабре 1948 г. после того, как Чамберс дал показания на слушаниях, а на следующей неделе — своими старыми знакомыми из советской разведки. Пять дней спустя он погиб — выпрыгнул или выпал из окна на шестнадцатом этаже. Хиссу было предъявлено обвинение в лжесвидетельстве большой коллегией присяжных в декабре 1948 г. после того, как под присягой он отрицал, что передал Чамберсу документы из Госдепа. Он был признан виновным и осужден на пять лет. Чамберс тоже солгал коллегии присяжных, но наказания не понес. Досье советской разведки, опубликованные в 2009 г., подтвердили, что Хисс был шпионом.

243

Показания Чамберса, данные им на закрытом заседании, так и не были официально опубликованы. Выдержки из записей его показаний были впервые приведены в кн.: Таненхаус С. Уитакер Чамберс: биография / Whittaker Chambers: A Biography. Нью-Йорк: Modern Library, 1998. С. 216–219. Открытые показания на с. 221.

Вопрос о том, почему ФБР намеренно проигнорировало признание Чамберса А.А. Берлю в сентябре 1939 г. и на его первом допросе в Бюро в мае 1942 г., имел абсолютно точный ответ. Журналист Айзек Дон Левин был у Берля посредником. Гувер занес его в черный список летом 1939 г. Когда Гувер заносил кого-либо в черный список, в нем оставались и этот человек, и те, кто с ним общался. Левин ставил Бюро в неловкое положение. Он написал серию статей для «Сэтердей ивнинг пост» — журнала с 5 миллионами подписчиков, в которых впервые рассказал о советской разведке в Америке. Это был рассказ об Уолтере Кривицком — старшем офицере советской разведки, который порвал со сталинским режимом и, переметнувшись в лагерь противника, встретился в Париже с послом США Уильямом Буллитом и получил от него помощь для переезда в США. Его информация убедила Буллита, который когда-то был горячим сторонником признания Советской России, в том, что правление Сталина — большой заговор с целью совершения убийств. Посол Буллит, будучи в молодости журналистом, знал и доверял Левину как талантливому зарубежному корреспонденту. Он замолвил слово за советского перебежчика.

Статьи в «Сэтердей ивнинг пост» были захватывающими. В них описывалось, как Сталин ликвидировал своих реальных и воображаемых соперников, как советская тайная полиция выкрала паспорта американских добровольцев, сражавшихся во время гражданской войны в Испании, и использовала их для международных поездок советских шпионов. В них с некоторыми подробностями излагалась работа советского разведывательного аппарата в Соединенных Штатах и содержался намек на то, что Советы «нарезают круги» вокруг ФБР уже не один год.

Сотрудники ФБР дважды допрашивали Кривицкого в Нью-Йорке: первый раз — вскоре после появления в печати первой статьи. Он был первым советским шпионом, который с кем-то беседовал в Бюро. Ушедший в отставку высокопоставленный контрразведчик ФБР Реймонд Дж. Батвинис пересмотрел дело Кривицкого спустя более шестидесяти лет после его закрытия. Он пришел к выводу, что сам Гувер решил, что Кривицкому нельзя доверять и верить его словам. Мнение Гувера основывалось на примечании редактора, которое сопровождало первую статью и в котором Кривицкий был назван «человеком, по-прежнему верящим в настоящий ленинский коммунизм». Это было слишком для Гувера. Он тогда сбросил со счетов Левина, потому что тот написал о Кривицком статью. Его отношение повлияло на доклад Берля. «Как мы можем оправдать неспособность ФБР распознать уникальный и чрезвычайно ценный источник информации, который мог бы расколоть деятельность советской разведки в Западном полушарии, как яйцо?» — написал Батвинис в 2007 г. с позиции человека, который всю свою жизнь охотился на шпионов. Он пришел к выводу, что Гуверу и его людям просто не хватило «профессиональных навыков», чтобы допросить и понять советского разведчика-перебежчика. В результате — потерянное десятилетие.

244

Устный рассказ Спингарна, 29 марта 1967 г., HSTL, и интервью Спингарна в кн.: Демарис О. Директор: устная биография Дж. Эдгара Гувера / The Director: An Oral Biography of J. Edgar Hoover. Нью-Йорк: Harper’s Magazine Press, 1975.

245

Устный рассказ Спингарна 29 марта 1967 г., HSTL.

246

Устный рассказ Тома Кларка, 17 октября 1972 г., HSTL.

247

[Стерто] Лэдду, «Заявки ЦРУ на информацию в отношении иностранцев, проживающих в США», 19 ноября 1948 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

248

Гувер — Сауэрсу, 7 июля 1950 г., FRUS Intelligence.

249

В 1971 г. в заявлении об отмене Закона об экстренном задержании от 1950 г. президент Никсон сказал: «Еще ни один президент не пытался использовать положения этого закона. И хоть конгресс профинансировал создание шести лагерей для арестованных, ни один из них не был использован по назначению в связи с этим законом. Фактически с 1957 г. все шесть лагерей были заброшены или использовались для других целей».

250

Одним из пятидесяти журналистов, которые единогласно предсказала поражении Трумэна, был Берт Эндрюс — начальник Вашингтонского бюро уважаемой ежедневной газеты республиканцев «Нью-Йорк геральд трибюн», который только-только получил Пулицеровскую премию за серию программ, посвященных лояльности и безопасности. Он был тайным наперсником Никсона и Чамберса и безжалостно забрасывал их обоих вопросами в поисках сенсации. Оседлав тему охоты на «красных», он поклялся, что может сделать Никсона президентом. Когда Трумэн увидел предсказание прессы «пятьдесят к нулю», он сказал: «Я знаю каждого из этих пятидесяти человек. Ни у кого из них не хватит здравого смысла сыпать песок в крысиную нору».

251

Пейн Р. Доклад об Америке / Report on America. Нью-Йорк: John Day, 1949. С. 3.

252

4 января 1945 г., папка КГБ процитирована у Хейнса, Клера и Васильева в «Шпионах», с. 288–289. Сообщение о Джудит Коплон, также известной как Сима, было нерасшифрованным сообщением «Веноны», а папкой, переписанной Васильевым из архивов КГБ. Советское центральное разведывательное ведомство изменяло ее название тринадцать раз между 1917 и 1991 гг. КГБ, или Комитет государственной безопасности, появился в марте 1954 г. и просуществовал до октября 1991 г. Советская военная разведывательная служба, которая также меняла свое название, теперь называется ГРУ, или Главное разведывательное управление.

253

Служебная записка Лэдду 11 ноября 1949 г., ФБР, процитировано в кн.: Вестин А.Ф. Проблема прослушивания: анализ и законодательное предложение // Columbia Law Review 52, № 2 (ноябрь 1952). С. 165–208. Анализ Вестина содержит пространные выдержки из судебных документов и апелляций по делу Коплон, включая тот факт, что 50 агентов ФБР занимались прослушиванием ее телефонных разговоров, что один агент ФБР дал ложные показания на первом судебном процессе и что ФБР уничтожило записи телефонных разговоров до начала второго суда.

254

Ламфер, Шахтман. Война между ФБР и КГБ. С. 115–122.

255

Документы МИ-5 см.: Гудман М.С. Кто пытается утаить какой секрет от кого и почему? Отношения между МИ-5 и ФБР и дело Клауса Фукса / Who Is Trying to Keep What Secret from Whom and Why? MI5-FBI Relations and the Klaus Fuchs Case // Journal of Cold War Studies 7. 2005. № 3. С. 124–146.

256

Кий — Флетчеру, «Клаус Фукс: шпионаж», 21 февраля 1950 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

257

Дональд Шэннон, интервью в рамках проекта «Устная история ФБР», 4 сентября 2003 г.

258

Запись Гувера, Лэдд — Гуверу, «Тема: Foocase», 16 февраля 1950 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

259

Московский центр — КГБ в Нью-Йорке 10 апреля 1950 г., запись Васильева процитирована у Хейнса, Клера и Васильева в «Шпионах».

260

Агентство национальной безопасности, «L’Affaire Weisband» в «Бреши в плотине — дела о безопасности», NSA DOCID 3188691.

261

Запись Васильева папок КГБ, датированных мартом и июлем 1949 г.; «ФБР начало систематизировать факты»: Агентство национальной безопасности L’Affaire Weisband.

262

Устный рассказ Ферджерсона, ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

263

Пометка Гувера на служебной записке, Кий — Лэдду, 7 апреля 1949 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

Пытаясь бороться с Алленом Даллесом за титул короля американской разведки, Гувер написал Даллесу, обозначив свои притязания. Власть ФБР распространялась на всех иностранцев в Соединенных Штатах, которых ЦРУ пыталось завербовать в свои агенты — не только иностранцев, проживающих в США и перебежчиков, но и иностранных студентов и бизнесменов. Короче, ЦРУ не следовало удить рыбу в пруду ФБР. Это был очень больной вопрос.

Даллес убедил членов конгресса разработать проект нового всеохватывающего закона. Закон о ЦРУ от 1949 г. укрепил и расширил власть директора Центрального разведывательного управления, к чему стремился Даллес. Среди предложенных полномочий было право ЦРУ привозить в США иностранцев для обучения и превращения их в шпионов и диверсантов, действующих против Сталина. Гувер увидел в этом юридическом языке угрозу Америке. Что, если эти иностранцы окажутся двойными агентами? Что, если русский перебежчик получит информацию об американской разведке, а затем вернется в Москву? Гувер написал, что будет бороться с «этим удивительным пунктом закона», рекомендованным Даллесом и его союзниками в ЦРУ.

После дальнейшего его пересмотра Гувер решил, что весь законопроект — катастрофа. «Примите меры к тому, — инструктировал он, — чтобы мы никаким образом никогда не санкционировали это предложение в целом. Мы против его принятия, так как оно ошибочно и вредно».

Гувер написал министру юстиции, что Даллес и его союзники создают угрозу «безнадежной неразберихи» внутри страны. Его предупреждение прошло незамеченным. Закон о ЦРУ пропихнули в конгрессе в обстановке величайшей секретности, практически без обсуждения. Он дал ЦРУ, помимо других полномочий, тайный бюджет, скрытый в гроссбухах Пентагона, право тратить эти деньги, не отчитываясь за них, разрешение привозить в Соединенные Штаты сто иностранцев в год и гарантировать им постоянное место жительства, несмотря на их прошлые военные преступления или участие в терактах, и некую степень свободы в ведении операций внутри страны, и при этом они не служили в тайной полиции.

Сражение, которое начали Гувер и Даллес, будет оказывать влияние на разведку США несколько десятилетий. Борьба между ФБР и ЦРУ началась в Вашингтоне, но вскоре распространилась по всей стране и за рубежом. Театр их военных действий был иногда театром абсурда.

Адмирал Роскоу Хилленкоутер, директор ЦРУ при Трумэне, знал, что у него нет должной квалификации: он сам так говорил. Но адмирала глубоко возмущало то, что под него «копает» Дикий Билл Донован, Аллен Даллес и их новый фаворит — офицер ЦРУ Фрэнк Визнер, который руководил быстро распространяющимися по всему миру диверсионными операциями и психологической войной со Сталиным. Все трое сообщали уничижительную информацию, что было частью кампании Даллеса с целью стать директором. Адмирал пошел с этим к президенту Трумэну и Гуверу: он уведомил ФБР о том, что «президент подверг жесткой критике генерала Донована за попытки вмешиваться в дела ЦРУ и назвал его «надоедливым сукиным сыном».

Гувер с радостью поместил едкое замечание Гарри Трумэна в свое досье, заведенное на ЦРУ. 5 апреля 1950 г. досье Гувера стало еще толще. До Гувера дошла весть, что офицеры Визнера работают в Голливуде, «пытаясь завербовать работающих под прикрытием разведчиков в той киношной тусовке», — как говорилось в письме одного надежного информатора. «Одна из «фишек», которые они используют, — это что ФБР совершенно выдохлось… Все вокруг шепчутся, а это нечестно и неправильно». Разгневанный, Гувер потребовал провести доскональное расследование деятельности Визнера, его голливудских вербовщиков и их «клеветнических заявлений о Бюро».

Посредник между ФБР и ЦРУ Карфа Финт Делоуч — молодой агент, который подражал Гуверу внешне, в речи и поступках, сообщил директору Центрального разведывательного управления, что люди Визнера «посягают на юрисдикцию ФБР» и «с помощью клеветы пытаются разрушить Бюро». Адмирал начал пространно жаловаться на Визнера. Он был мастером плохого руководства: «дурные элементы» и некомпетентный персонал» были обычным явлением среди его служащих. Но его звезда всходила. Адмирал сказал, что Визнер скоро приберет к рукам все тайные операции ЦРУ по всему миру; за ним будет стоять его покровитель Аллен Даллес. Адмирал сказал агенту ФБР, что он уйдет со службы в ЦРУ в отставку, как только найдет корабль, командовать которым ему разрешит президент.

Визнер руководил единственной ветвью власти, к которой у Гувера не было подхода. «Что нам известно о нем?» — написал Гувер на первой служебной записке ФБР, упоминающей Визнера, в которой он был ошибочно назван «выдающимся журналистом», а не благовоспитанным юристом, который руководил операциями в Румынии во время Второй мировой войны за Дикого Билла Донована.

Гувер пришел в смятение, когда узнал, что у ведомства Визнера больше денег и власти, чем у ФБР.

264

Запись Гувера на служебной записке, Мор — Толсону, «Ассигнования ЦРУ», 18 августа 1951 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

265

Заявление Трумэна 24 июля 1950 г., HSTL. Некоторые помощники Трумэна были шокированы этим заявлением. «Как, черт побери, оно оказалось опубликованным?» — написал помощник по национальной безопасности Стивен Спингарн своему коллеге в Белом доме Джорджу Элси. «Не знаю — я думал, что это у вас под контролем», — ответил Элси, который подозревал, что Гувер пытается захватить власть.

266

Доклад ФБР Белому дому «Существующая международная ситуация и роль американских коммунистов в случае войны», 24 августа 1950 г., HSTL.

267

Советы проводили операции под названием «медовые ловушки». Привлекательная молодая женщина (или симпатичный молодой мужчина) затевали флирт с каким-нибудь американцем за границей. Между ними происходила интимная связь в гостиничном номере, оборудованном фото- и звукозаписывающей аппаратурой КГБ. Американцу показывали фотоснимки этого свидания и делали предложение: работать на Москву или держать ответ за содеянное. ЦРУ хваталось за дела такого рода при администрации Трумэна. Давний резидент ЦРУ в Швейцарии — гомосексуалист — попал в такую «медовую ловушку»; возникло подозрение, что он поддался и служит Советам. Он был отозван в Вашингтон, где и застрелился. ЦРУ скрыло это дело, но в ФБР было кое-что о нем известно. Несколько лет спустя в «медовую ловушку» с молодым человеком в Москве попал самый влиятельный обозреватель по вопросам внешней политики в Вашингтоне Джо Алсоп. Об этом в ФБР знали всё. В ФБР также было известно — а таких людей было мало, — что на протяжении многих лет Уиттакер Чамберс был подпольным советским агентом и постоянно тайно брал молодых людей «на ночь» в Нью-Йорке и Вашингтоне. Он порвал с коммунизмом и гомосексуализмом точно в это же время. Секреты и секс — фальшивые имена, закодированный язык, возбуждение и опасности — это были две стороны одного Чамберса.

268

Устная история Конвея, ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

269

Истоки и размах этой программы и программы Ответственности изложены в докладе Гуверу от конференции руководящих работников ФБР под председательством Толсона «Распространение информации Федеральным бюро расследований за пределами исполнительных отделов», 14 октября 1953 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

270

Служебная записка Гувера для Толсона и Лэдда, 18 октября 1950 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации. Особую озабоченность Гувера вызывал офицер ЦРУ по имени Кармель Оффи, который работал под руководством начальника отдела тайных операций ЦРУ Фрэнка Визнера. Он подозревал, что Оффи был израильским агентом. Он знал наверняка, что у Оффи были друзья с хорошими связями в верхах в Вашингтоне, что он был мотыльком, собирающим свежие сплетни и выискивающим людей с «длинными» языками, броским и неразборчивым в знакомствах гомосексуалистом, имевшим привод в полицию за занятие оральным сексом в туалете в Лафайет-парке — напротив Белого дома.

У Гувера была эта информация. Служебная записка Гуверу, подготавливающая его к встрече с генералом Смитом, гласила: «Несколько раз мы считали необходимым уведомить ЦРУ о протоколах ареста, полученных отделом идентификации, в которых были зафиксированы гомосексуальные действия служащих ЦРУ. Дело Кармеля Оффи представляет собой типичный пример. Как вам известно, Оффи значился в платежной ведомости ЦРУ долгое время после того, как ЦРУ стал известен тот факт, что он является гомосексуалистом.

Вы вспомните, что Оффи в настоящее время находится под следствием ФБР в связи с его предполагаемым участием в шпионской деятельности Израиля», — говорилось в заключение в служебной записке.

271

Роуч — Бельмонту, передача служебной записки Папича, 27 сентября 1954 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

272

Кий — Бельмонту с примечанием Гувера, передающим содержание служебной записки Папича «Центральное разведывательное управление и безопасность его операций», 2 июля 1952 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

273

Лэдд — Гуверу 24 июня 1952 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

274

Эд Тамм — главный помощник Гувера, ставший федеральным судьей, вспоминал, что в годы администрации Эйзенхауэра, «как раз перед отъездом директора в офис Никсон звонил ему каждое утро», а еще звонил «каждый вечер и говорил ему, что будет происходить завтра и с кем он будет встречаться». Интервью Тамма процитировано в кн.: Джентри К. Дж. Эдгар Гувер: человек и тайны / J. Edgar Hoover: The Man and the Secrets. Нью-Йорк: W.W. Norton, 1991. С. 404.

275

«Деятельность ФБР по установлению взаимодействия» 26 января 1953 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

276

Интервью Уолша, проект «Устная история иностранных дел».

277

Интервью Гранда, проект «Устная история иностранных дел».

278

Министр юстиции Герберт Браунелл «Борьба с коммунизмом», национальное обращение по радио и телевидению, 9 апреля 1954 г.

279

Анонимное письмо Гуверу, датированное 7 августа 1943 г., было воспроизведено в 1995 г. в выпуске исторических документов Агентства национальной безопасности из папок «Веноны».

280

Замечание Гувера на служебной записке от Лэдда от 23 июня 1947 г., ФБР, процитировано в кн.: Фокс-мл. Ф. Что делали пауки: американская и советская контрразведки перед холодной войной // Journal of Cold War Studies 11. № 3 (лето 2009). C. 222. Я восстановил карьеру Бориса Морроса по расшифрованным документам «Веноны» и благодаря проделанной работе Джона Эрла Хейнса, Харви Клера и Александра Васильева в книге «Шпионы: взлет и падение КГБ в Америке», с. 445–453. Главным советским агентом, пойманным в ловушку в деле Морроса, был давно живущий нелегал, известный как Джек Собл, работавший под прикрытием парикмахерской фирмы в Париже. Среди агентов Собла в Америке были Марта Додд Штерн — дочь посла США в Германии; ее муж Альфред Штерн — миллионер и нью-йоркский брокер по ценным инвестиционным бумагам; Джейн Фостер Златовски — американка в 11-м поколении и ветеран Управления стратегических служб при Диком Билле Доноване и ее муж Джордж Златовски — офицер разведки сухопутных войск в годы Второй мировой войны и после нее.

281

Маккарти — Гуверу, 30 июля 1952 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

282

Интервью «Сан-Диего ивнинг трибюн» с Гувером 22 августа 1953 г.

283

Запись телефонного разговора между Алленом и Фостером Даллесами процитирована в кн.: Барретт Д.М. ЦРУ и конгресс: не рассказанная история Трумэна Кеннеди / The CIA and Congress: The Untold Story from Truman to Kennedy. Лоренс: University Press of Kansas, 2005. С. 184.

284

Папич — Гуверу, 5 августа 1953 г., досье ФБР, DDEL.

285

Доклады Гуверу и цитаты из бесед между сотрудниками ФБР и служащими Маккарти летом и осенью 1953 г. записаны в трех разных документах: двенадцатистраничном докладе без заглавия, прилагаемом к служебной записке от Роуча Бельмонту от 14 июля 1953 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации; Бельмонт — Бордману «Постоянный сенатский подкомитет по расследованиям (слушания на тему «армия — Маккарти») / Проникновение коммунистов в Центральное разведывательное управление» от 28 июля 1953 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации; и приложенный «Анализ предполагаемого проникновения коммунистов в Центральное разведывательное управление с привлечением бывших и действующих служащих» от 28 июля 1953 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

286

Дневники Хагерти, 8 июня 1954 г., DDEL.

287

Роуч — Бельмонту, «Исследование Дулитла тайных операций / Центральное разведывательное управление», 18 августа 1954 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

288

Запись Гувера, Кий — Бельмонту, «Центральное разведывательное управление» 18 августа 1954 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации. Отношение Гувера улучшилось, когда он увидел подробный доклад ФБР о беседе Дулитла с сотрудником ЦРУ Джимом Энглтоном, который должен был вот-вот возглавить его контрразведывательные операции. Работа Энглтона распространялась на внутреннюю политику; подобно Гуверу, он видел в американских «левых» марионеток Москвы. Он также руководил отделом под названием «Специальные проекты» — по спасению остатков сорванных тайных операций. Этот доклад был получен от самого Энглтона — самого лучшего шпиона Гувера внутри ЦРУ. У Гувера не могло быть более полезного источника информации, не считая прослушивания телефонных разговоров Аллена Даллеса.

На первый взгляд казалось, что у Гувера и Энглтона мало общего, за исключением антикоммунистических взглядов. Гувер был одним из самых признанных людей в Америке, крутым копом, похожим на хорошо откормленного бульдога. Энглтон был одной из самых малоизвестных личностей в Вашингтоне; туберкулезник и заядлый курильщик, он был словно бесплотный дух. Но они одинаково мыслили. Они улавливали сложность контрразведывательных операций, когда одна шпионская служба пытается незаметно проникнуть в другую. Они были мастерами политических интриг в Вашингтоне, где вероломство — форма искусства, а союзам, заключенным в полдень, изменяют в полночь.

19 августа 1954 г. «Энглтон сообщил, что открылся» группе Дулитла, рассказав им, «что он думает о ЦРУ». Тайные операции ЦРУ раздирали «неразбериха, дублирование и пустая трата людских и денежных ресурсов», — сказал Энглтон. Многие из них заканчивались жалкими неудачами.

Далее Энглтон сообщал, что «контрразведывательная деятельность ЦРУ позорно слаба». Среди людей, с которыми ему приходилось работать, «были сотрудники без опыта… многие пришли в ЦРУ просто из любопытства».

По словам Энглтона, ЦРУ было «не способно работать эффективно, если политические и психологические военные операции проводятся совместно с подразделениями, отвечающими за разведывательные и контрразведывательные действия». Осуществление государственных переворотов, проведение теле- и радиовещательной пропаганды, выборов и подкуп политиков — все это не было разведывательной работой. Настоящая работа состояла в сборе информации посредством шпионажа — кражи секретов. Гувер не мог не разделять этих взглядов.

Дулитл спросил, как уживаются ФБР и ЦРУ. Энглтон сказал, что «насколько это касается его, отношения отличные». На его уровне, возможно, так и было. Но отношения на уровне руководства были ужасными.

289

Кий — Бельмонту, включая служебную записку Папича «Отношения с Центральным разведывательным управлением: беседа с Алленом Даллесом 22 мая 1954 г.», ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

290

Бельмонт — Бордману, «Изучение Дулитлом тайных операций Центрального разведывательного управления», 30 августа 1954 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

291

Гувер — Толсону, 19 ноября 1954 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

292

Дулитл «Доклад от тайных операциях Центрального разведывательного управления» 30 сентября 1954 г., рассекречено 20 августа 2001 г., ЦРУ.

293

Гувер — Толсону, 19 ноября 1954 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

294

Бельмонт был ключевой фигурой в подкомитете планирования Совета национальной безопасности; доклад «Исследование возможных враждебных действий СССР» был принят президентом и Советом национальной безопасности 31 марта 1955 г.

295

Доклад Гувера «Программа внутренней безопасности», Совет национальной безопасности 5509, ч. 8, 8 апреля 1955 г.

296

Доклад Гувера генералу Марку Кларку 25 января 1955 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

297

Бельмонт — Роучу, «Информационное совещание у директора: Совет национальной безопасности 8 марта 1956 г.», датировано 22 марта 1956 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации. Это единственный известный документ, который демонстрирует обсуждение темы «грязной бомбы» с кобальтом-60 на информационном совещании в Совете национальной безопасности.

298

Протокол 279-го заседания Совета национальной безопасности 8 марта 1956 г. частично рассекречен с удалением отдельных мест, DDEL.

299

8 марта 1955 г. Гувер написал министру юстиции Браунеллу, пытаясь возобновить разрешение на несанкционированное прослушивание телефонных разговоров, которого он добился 21 мая 1940 г.; письмо от президента Рузвельта. Гувер открыто спрашивал Браунелла, дает ли по-прежнему это письмо Федеральному бюро расследований законное разрешение на прослушивание телефонных разговоров. Если нет, Гувер просил министра юстиции «представить этот вопрос на рассмотрение президенту Эйзенхауэру, чтобы определить, придерживается ли он той же точки зрения». Восемь дней спустя Браунелл написал ответ: «Я лично объяснил президенту, Кабинету, Совету национальной безопасности, юридическим комитетам сената и палаты представителей существующую политику и порядок осуществления прослушивания телефонных разговоров… Я полагаю, нет необходимости снова поднимать этот вопрос в настоящее время».

300

Джек Дэнэхи, ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

301

Джеймс Р. Хили, 3 мая 2007 г., проект «Устная история ФБР».

302

Грэм Дж. Десвернайн, проект «Устная история ФБР», 4 октября 2006 г. Вскоре Десвернайн присоединился к небольшой группе, «которая занималась исключительно слежкой и записью разговоров, которые велись из машины Уильяма З. Фостера» — руководителя Коммунистической партии Соединенных Штатов. Гувер охотился за ним со времен облав 1922 г. Фостер трижды выдвигал свою кандидатуру на пост президента в 1924, 1928 и 1932 гг. и был заключен в тюрьму за свою деятельность только один раз и на недолгий срок. Его машина была местом, где проходили с глазу на глаз встречи с членами сокращающегося «мозгового треста» Коммунистической партии США. Уильям З. Фостер — крестный отец компартии США — умрет в 1961 г. в Москве и будет похоронен у Кремлевской стены.

303

Эдвард С. Миллер, проект «Устная история ФБР», 23 мая 2008 г. Великолепный, но обреченный на неудачу проект ЦРУ «Берлинский тоннель», задуманный и осуществленный уволенным со службы агентом Биллом Харви, был жемчужиной Программы С.

304

Джон Ф. Маккормак, 31 октября 2006 г., проект «Устная история ФБР».

305

Интервью в рамках «устной истории» Салливана у Демариса в книге «Директор», с. 76–77, выделено в оригинале.

306

Интервью Салливана в рамках проекта «Устная история» у Демариса в книге «Директор», с. 76–77.

307

Карфа Д. Финт Делоуч. ФБР Гувера: рассказ доверенного помощника Гувера. Вашингтон: Regnery, 1995. С. 270–271.

308

Показания Салливана, Церковный комитет, 1 ноября 1975 г.

309

Краткое изложение докладов региональных отделений ФБР в документе «Масштаб разведывательной деятельности ФБР в стране», CI Reader.

310

Гувер — руководителю Нью-Йоркского отделения ФБР, 2 октября 1956 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

311

Заявление Гувера «Расовая напряженность и гражданские права», сделанное 9 марта 1956 г., DDEL.

312

Устная история Маккормака, проект «Устная история ФБР».

313

Устная история Флетчера Д. Томпсона, проект «Устная история ФБР». Как рассказал Томпсон, горстка агентов ФБР разрабатывала ку-клукс-клан в 1950-х гг.: «У нас был один агент в Саммертоне, штат Южная Каролина, по имени Э. Флеминг Мейсон, который был одним из сотрудников Бюро — у него были высокопоставленные осведомители». Томпсон вспоминал: «Он никогда их ни о чем не просил и не устраивал разговоров, а просто так получалось, что он случайно встречался с ними то в одном месте, то в другом и они «добровольно» давали информацию. Особенно мне запомнилось одно сообщение. Флеминг сказал, что однажды утром он ехал в машине и заметил, что на нем носки разные; он остановился в той местности, чтобы купить в магазине пару носков. И тут он увидел приятеля, Благородного Циклопа, и тот «добровольно сообщил следующее…».

314

Инструкция COINTELPRO региональным отделениям ФБР гласила: «Не допустить возвышения «мессии», который мог бы объединить и наэлектризовать воинствующее националистическое движение чернокожих. Таким «мессией» может оказаться Малькольм Х.; сейчас он мученик этого движения. Мартин Лютер Кинг… Кинг может быть реальным претендентом».

315

Устная история Салливана у Демариса в книге «Директор», с. 226.

316

Отредактированный документ ФБР, датированный 25 июня 1957 г. и впервые процитированный в: Гэрроу Д.Дж. ФБР и Мартин Лютер Кинг // Atlantic Monthly, июль — август 2002.

317

Посол Соединенных Штатов Дональд Норланд, который тогда был молодым служащим Госдепа, присутствовавшим на официальном ланче, нечаянно услышал, как Гувер и Никсон «очень оживленно разговаривали… были очень озабочены здоровьем президента» (устная история Норланда, проект «Устная история иностранных дел»).

318

Никсон Р. РН: Воспоминания Ричарда Никсона / RN: The Memoirs of Richard Nixon. Нью-Йорк: Simon & Schuster, 1990. С. 184.

319

Делоуч. ФБР Гувера. С. 103.

320

Речь Гувера «Коммунистическая иллюзия и демократическая реальность».

321

Устная история Могена, проект «Устная история ФБР».

322

До этого Хейханен был американским дипломатом в Хельсинки, Финляндия, имея свидетельство о рождении давно умершего парня по имени Юджин Мейки из семьи финских иммигрантов в Айдахо. Этот документ был получен советскими агентами в Америке в конце 1940-х гг. Он отплыл из Англии на борту корабля «Королева Мария» и прибыл в Нью-Йорк 21 октября 1952 г. с американским паспортом на руках, недавно выданным на основании свидетельства о рождении. Мошенничество с паспортом было тем пунктом, который сводил Гувера с ума. В 1955 г. он помог поставить во главе паспортного отдела Государственного департамента своего личного и политического союзника Фрэнсис Найт, где она работала с дюжиной агентов ФБР. Она служила Гуверу и ФБР с непоколебимой преданностью двадцать два года. «Она придерживалась крайне правых взглядов, — вспоминал Рональд Сомервиль, долгое время работавший директором Бюро консульских дел Госдепа. — Она предоставляла ФБР и получала от него всесторонние отчеты о передвижениях американцев за границей. Она активно отказывала в выдаче паспортов людям, лояльность которых была под вопросом» (устная история Рональда Сомервиля, проект «Устная история иностранных дел»).

323

444-е заседание Совета национальной безопасности, 13 мая 1960 г., FRUS 1958–1960, т. 10, ч. 1.

324

Устная история Уильяма Д. Моргана, проект «Устная история иностранных дел».

325

Устная история Эдмунда Дж. Берча, проект «Устная история ФБР», 28 августа 2005 г.

326

Устная история Гамбера, проект «Устная история ФБР».

327

Эйзенхауэр на 444-м заседании Совета национальной безопасности 13 мая 1960 г., FRUS 1958–1960, т. 10, ч. 1.

328

Бельмонт — Бордману, «Тема: курьерская система связи между компартией США и компартией Советского Союза», 30 августа 1957 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

329

Тридцатитомную 4252-страничную библиотеку досье можно найти на веб-сайте ФБР http://vault.fbi.gov/solo.

330

Интервью Никсона с Фрэнком Гэнноном, 12 мая 1983 г., Университет Джорджии, http://www.libs.uga.edu/media/collections/nixondays.html. Выделено в оригинале.

331

Примечание Гувера, Розен — Гуверу, 7 марта 1959 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

332

Грэм Десвернайн, проект «Устная история ФБР».

333

Джонс — Делоучу, «Сенатор Джон Ф. Кеннеди из Массачусетса», 7 июля 1960 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

334

Служебная записка Гувера для Толсона и др., 14 октября 1960 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

335

Там же.

336

Макэндрюс — Розену, 19 октября 1960 г.

337

Гувер — Сенатскому комитету по ассигнованиям, Чикаго, 19 июня 1961 г., под заголовком «Тема: Сэмюэль М. Джанкана», ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

338

Папич — Фробоузу, «Тема: Фульдженсио Батиста / внутренняя безопасность — Куба», 20 июля 1959 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

339

Устный рассказ Катценбаха, библиотека Роберта Фрэнсиса Кеннеди.

340

Служебная записка, посвященная разговору между Эйзенхауэром и госсекретарем Кристианом Гертером 30 августа 1960 г., библиотека Дуайта Дэвида Эйзенхауэра. Конгрессмен Кули, председатель сельскохозяйственного комитета палаты представителей, стал объектом беспрецедентного расследования ФБР политической коррупции внутри конгресса через четыре недели после начала работы администрации Кеннеди. Этот конгрессмен, получавший взятки от диктатора Доминиканской Республики Трухильо, лоббировал нового госсекретаря Дина Раска, чтобы в администрации приняли изменения к закону о квотах на сахар. Трухильо и его клан были в состоянии готовности получить или потерять миллионы долларов. 16 февраля 1961 г. — через 26 дней после обретения власти новой администрацией — министр юстиции Роберт Фрэнсис Кеннеди санкционировал прослушивание ФБР телефонных разговоров секретаря Кули в Капитолии, некоего человека, лоббировавшего интересы Доминиканской Республики, и троих служащих министерства сельского хозяйства. Позже ФБР оборудовал жучками гостиничный номер, в котором Кули встречался с представителями Доминиканской Республики. То, что у диктатора в кармане был влиятельный конгрессмен, было не просто вопросом политической коррупции. Он касался последствий для национальной безопасности страны, пока президенты пытались справиться с вопросом диктаторской власти, в том числе на Кубе, в районе Карибского бассейна. Выдержки из записей, сделанных 14 февраля 1961 г. на встрече между Раском и Кули, состоявшейся за два дня до того, как Роберт Фрэнсис Кеннеди дал санкцию на прослушивание телефонных разговоров, передают колорит этого дела:

«Госсекретарь Раск начал разговор с заявления о том, что администрация продлила на 21 месяц «сахарный» законопроект и он хочет, чтобы тот был введен в действие как можно скорее, но считает, что чрезвычайно важно, чтобы этот законопроект, представленный на рассмотрение конгрессменом Кули, был исправлен, чтобы дать президенту полномочия действовать по своему усмотрению в отношении той части кубинской квоты, которая в противном случае может быть выделена Доминиканской Республике.

Госсекретарь основывал это письмо-просьбу главным образом на серьезной потенциальной угрозе безопасности Соединенных Штатов и всего полушария, которую представляет существующая ситуация на Кубе. Он указал, что совершенно необходимо принять энергичные меры к тому, чтобы помешать режиму Кастро продолжать попытки опрокинуть мирные и дружественные режимы в Латинской Америке и превратиться в более серьезную военную угрозу Соединенным Штатам… Для многих этих латиноамериканских стран во главе с Венесуэлой Доминиканская Республика представляет в равной степени серьезную угрозу их стабильности. Неспособность Соединенных Штатов увидеть в проблеме Трухильо угрозу, такую же серьезную, как и угроза Кастро, лишит нас поддержки и сочувствия, в которых мы нуждаемся…

Этим людям непонятно, что Соединенные Штаты должны быть готовы наказать Кастро тем, что не будут покупать сахар на Кубе, а затем обратиться к Доминиканской Республике, чтобы возместить большую его часть. Неожиданная удача и награда, когда они думают, что оправданно только наказание.

С точки зрения Соединенных Штатов, мы также озабочены текущей политической деятельностью Трухильо. Его хорошо финансируемая пропагандистская машина чрезвычайно деятельна и представляет собой основание для беспокойства для наших разведывательных ведомств. Его публичные выступления приобрели явно выраженный антиамериканский характер и благожелательны ко многим интересам Советов. Есть данные о том, что его режим поддерживает контакты с представителями Советского блока и Фиделя Кастро.

Конгрессмен Кули [и спикер палаты представителей Джон Маккормак] настойчиво поднимали ряд вопросов в отношении того, каких событий мы ожидаем в Доминиканской Республике, если Трухильо будет свергнут. Они очень опасались того, что это помешает режиму, спонсируемому Кастро, захватить власть… Конгрессмен Кули упомянул, что за последние дни он обсуждал проблему закупки сахара в Доминиканской Республике с разными людьми… Все, с кем он беседовал, согласились с госсекретарем, что нашей политике в Латинской Америке будет нанесен большой вред, если Соединенные Штаты продолжат закупки сахара по бывшей кубинской квоте в Доминиканской Республике. Поэтому он благосклонно отнесся к идее дать президенту полномочия действовать на свое усмотрение. Однако он полагал, что будет желательно — чтобы обеспечить мирный переход власти и помешать государственному перевороту по типу Кастро — убедить Трухильо в том, что сейчас для него настал благоприятный момент для того, чтобы удалиться в какой-нибудь тихий уголок земного шара. Известно, что за границей у него есть солидные средства… Конгрессмен Кули сказал, что знает людей — близких друзей Трухильо и может донести до него эту мысль. Они будут убедительны, и Кули полагал, что он может их послушать. Он считал, что это следует сделать, прежде чем будут предприняты какие-либо шаги в отношении «сахарного» законодательства.

Госсекретарь энергично возразил, что сейчас не время предпринимать такой шаг, даже если это было бы разумно, до введения в действие «сахарного» закона. К тому же он считал, что убедительность любого такого подхода повысится, если бы у президента уже были полномочия поступать по своему усмотрению — прекратить ассигнования Доминиканской Республике до разговора с Трухильо. Иначе он может по-прежнему надеяться на то, что его друзья в Вашингтоне спасут положение, как они это делали в прошлом.

341

Устный рассказ Фарланда в рамках проекта «Устная история иностранных дел». Будучи уроженцем Западной Вирджинии, женившимся на дочери владельца угледобывающей компании, Фарланд стал состоятельным человеком и ушел из ФБР в отставку после войны, но у него сохранились связи в Вашингтоне, и он стал основным спонсором Республиканской партии в избирательной кампании и в 1955 г. — специальным уполномоченным Госдепа по улаживанию конфликтов.

Его карьерная стезя была весьма необычна. Фарланд пошел служить послом Кеннеди в Панаме (он был одним из всего лишь двух республиканцев, которые когда-либо служили послами при Джоне Фитцджеральде Кеннеди). Он стал послом Никсона в Иране и Пакистане, где он, осуществляя секретное задание, увенчавшее его карьеру, тайно переправил Генри Киссинджера через Гималаи на секретные переговоры с коммунистическими лидерами Китая.

Когда Фарланд прибыл в Доминиканскую Республику, ФБР уже в течение трех лет было втянуто в дело о похищении и убийстве одного американца. Двадцатитрехлетний американский летчик по имени Джеральд Мерфи, управлявший самолетом Доминиканской авиакомпании, исчез. Его родители в Орегоне обратились к своему конгрессмену Чарльзу Портеру, который потребовал расследования ФБР. В Вашингтоне собралась расширенная коллегия присяжных. Дело привело к предъявлению обвинения одному негодяю — бывшему сотруднику ФБР по имени Джон Дж. Фрэнк. Фрэнк стал одним из тех, кого преследовал Фарланд, — международным преступником. Поработав недолго в ЦРУ, он сменил свою должность на более прибыльное место тайного агента Трухильо.

Фрэнк сыграл центральную роль в убийстве Хесуса де Галиндеса — профессора Колумбийского университета, обучавшего детей Трухильо. Тот бежал от режима диктатора и перебрался в Нью-Йорк, где написал книгу о преступлениях Трухильо. Галиндес сообщал об угрозах в свой адрес в Нью-Йоркское отделение ФБР, но тщетно. Фрэнк организовал похищение Галиндеса на остановке за воротами Колумбийского университета, где его запихнули в машину, вывезли на небольшой аэродром на Лонг-Айленде и швырнули в хвост частного самолета, который был зафрахтован Джо Цикарелли — известным мафиози в Нью-Джерси и сторонником Трухильо. Пилотом был Джеральд Мерфи. Мерфи доставил Галиндеса в Доминиканскую Республику. Трухильо убил Галиндеса, затем Мерфи и доминиканца — помощника пилота, чтобы сохранить заговор в тайне.

Фрэнк был арестован и осужден по четырем пунктам — за службу Трухильо в качестве незарегистрированного иностранного агента; у министерства юстиции была стратегия — предъявлять обвинения шпионам при щекотливых с точки зрения дипломатии обстоятельствах. Следующим логическим шагом, с точки зрения обвинителя, было предъявить обвинение генеральному консулу Доминиканской Республики в Нью-Йорке в заговоре с целью похищения Галиндеса. Сообщения ФБР, которыми руководствовалась большая коллегия присяжных, основывались на прослушивании телефонных разговоров посольства Доминиканской Республики в Вашингтоне. Это дело контролировали министр юстиции, начальник отдела уголовных преступлений министерства юстиции и сам Гувер.

Трухильо наблюдал за заговором. Как с ним поступит Вашингтон? Соединенные Штаты никогда еще не предъявляли обвинение главе иностранного государства в преступлении, наказуемом смертной казнью, совершенном на американской земле. Президента Эйзенхауэра спросили об этом на пресс-конференции: обладает ли ФБР полномочиями расследовать вопрос, «убивают ли агенты диктаторского государства, пользующегося здесь дипломатической неприкосновенностью, людей под защитой флага Соединенных Штатов»? Айк ответил: «Мне об этом ничего не известно».

Гувер уверил президента, что ФБР в курсе этого дела. Но он оставил его без внимания и сообщил в министерство юстиции и Госдепартамент, что дело против Трухильо и его сторонников «недостаточно обоснованно».

В конечном счете президенту пришлось бы принять решение прекратить расследование или разрубить узел, связывавший американские интересы и тирана.

Бывший агент ФБР Джон Дж. Фрэнк в конце концов был осужден как незарегистрированный иностранный агент диктатуры Трухильо, но он так и не раскрыл подробностей более крупного заговора.

342

Устный рассказ Диаборна, проект «Устная история иностранных дел». Если бы делу Трухильо был дан ход как уголовному, то даже такой грозный сенатор, как Истленд, мог бы быть обвинен в том, что действовал в качестве агента иностранной державы.

Политическая информация, которую раскрыли Фарланд и Диаборн, — почти вся она шла по неофициальным каналам в ФБР — включала постыдные подробности визитов других американских знаменитостей, работавших на Трухильо.

Бывший посол США при дворе Святого Джеймса (то есть в Великобритании. — Пер.) — чрезвычайно богатый и амбициозный Джозеф Кеннеди, отец Джека и Бобби, послал в Доминиканскую Республику постоянно живущего при семье обозревателя колонки светских сплетен по имени Игорь Кассини. Затем воротила бизнеса Билл Поли привез двухпартийную команду — Бебе Ребосо, который был близким другом Никсона, и сенатора Джорджа Сматерса из Флориды — лучшего приятеля Джека Кеннеди на Капитолийском холме. «Сматерс, Билл Поли, Бебе Ребосо и я отправились повидаться с Трухильо, — рассказывал Диаборн. — Сматерс завел с ним такой разговор. Он сказал: «Генералиссимус, у вас есть шанс быть великим героем в этом полушарии. У вас есть возможность стать одним из немногих диктаторов, единственным диктатором, который имел возможность превратить свою страну в демократию еще при жизни. Если вы сделаете это, вы действительно станете героем своего народа и этого полушария».

Диаборн сказал: «Я сидел там и думал: «Боже мой, вы не знаете, с кем вы разговариваете».

343

Четыре сообщения от Фарланда, а также информация, явно полученная от него, находятся в FRUS 1958–1960, т. 6, American Republics, «Политика Соединенных Штатов в отношении определенных политических событий в Карибском бассейне и Центральной Америке», с. 357–459.

344

Гувер процитирован в «Служебной записке о встрече в Государственном департаменте 29 января 1959 г.», с. 357–360.

345

М. А. Джонс — Делоучу, тема: Фрэнк Фьорини, также известный как Фрэнк Энтони Стерджис, IS [внутренняя безопасность] / Куба, 1 апреля 1959 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации. Сводка о служебной записке Стерджиса ушла в ЦРУ и привела к его вербовке. После удаления из нее секретной информации она также ушла в Госдеп. Летом и осенью 1959 г. сообщения Фарланда из Доминиканской Республики и усиленное наблюдение за кубинскими интригами в Соединенных Штатах начали достигать критической массы.

Сообщения из Доминиканской Республики и с Кубы оказались поворотным пунктом при принятии Гувером решения открыть для ФБР в 1959 г. новый фронт — систематическое прослушивание разговоров мафиози. Отчеты Фарланда о связи между американскими политиками, организованной преступностью и лидерами Карибского бассейна подтачивали упорное сопротивление Гувера.

Гувер проявил активность летом 1959 г., когда подкомитет сената начал публичный допрос главарей мафии. Движущей силой сенатского подкомитета, известного как Комитет по расследованию незаконной деятельности в сфере труда или управления, был его советник Роберт Ф. Кеннеди, который, имея за плечами опыт работы советником в комитете Маккарти, нанял трех талантливых бывших агентов ФБР для расследования случаев рэкета. Один из них — Уолтер Шеридан — также работал раньше в Агентстве национальной безопасности и приобрел опыт применения электронного наблюдения.

Незаконный жучок, удачно установленный в Лас-Вегасе, привел ФБР к заговорам ЦРУ против Кастро. 31 октября 1960 г. Бюро приняло сообщение об аресте из полицейского участка в Лас-Вегасе. Горничная в отеле наткнулась на жучок, установленный по распоряжению детектива по имени Артур Баллетти. Этот детектив был нанят сыщиком по имени Роберт Мэхью — бывшим агентом ФБР, работавшим на миллиардера Говарда Хьюза и по совместительству являвшимся информатором ЦРУ и прислужником мафии Лас-Вегаса. Целью прослушивания была подружка Джанканы, которая ему изменяла, — певичка в ночном клубе Филлис Макгуайр. Письменные приказы Гувера давали ФБР зеленый свет: «Активно работайте по Джанкане, Мэхью и Баллетти. Г.».

Арест, спровоцированный жучком в Лас-Вегасе, позволил ФБР сильно надавить на Мэхью, который в конечном счете выложил подробности сделки ЦРУ и мафии, которую они заключили в 1960 г. по поводу Кастро.

346

Устная история Фарланда, проект «Устная история иностранных дел».

347

Показания Ричарда Бисселла — бывшего директора Управления секретных операций ЦРУ, Церковный комитет, 22 июля 1975 г.

348

Гертер — Эйзенхауэру, «Возможные действия для предотвращения захвата власти сторонниками Кастро в Доминиканской Республике», 14 апреля 1960 г., библиотека Дуайта Дэвида Эйзенхауэра.

Врагам Трухильо придали смелости посол Фарланд и его заместитель Генри Диаборн, который стал его преемником и исполняющим обязанности посла. Оба американца уверили заговорщиков, что Соединенные Штаты лишь улыбнутся, глядя на их работу. «Посол Фарланд имел связи с оппозицией и свел меня с ее представителями», — сказал Диаборн. Оппозиция не доверяла ЦРУ, но «они были вынуждены доверять Фарланду и мне. Так что я поддерживал связь с оппозицией, отчитываясь перед ЦРУ. Мы использовали все эти странные средства связи, потому что не хотели, чтобы нас видели вместе. Ну, такие вещи, как записки на дне пакета из бакалейной лавки, свернутые в виде сигары. Иногда они спрашивали у нас совета, иногда просили помощи».

«Они составили заговор с целью убийства, — сказал Диаборн. — Я знал, что они планируют сделать это. И я знал, как они планируют это сделать. Я более или менее знал, кто вовлечен в этот заговор. И хотя я всегда мог сказать, что лично я не знал ни одного из убийц, я знал тех, кто дергал за веревочки. От Соединенных Штатов им была нужна моральная поддержка, а позднее материальная и символическая помощь оружием». Они не были разочарованы. ЦРУ прислало им три пистолета 38-го калибра и четыре автомата, которые были доставлены в Доминиканскую Республику в дипломатической почте Государственного департамента. К тому времени, когда оружие прибыло, Фарланд — агент ФБР, ставший чрезвычайным послом, — уже возвратился в Вашингтон.

349

Служебная записка о встрече с президентом, 13 мая 1960 г., секретариат, документы из библиотеки Дуайта Дэвида Эйзенхауэра. Генерал Эндрю Гудпастер — военный помощник Айка — написал эту служебную записку 16 мая. 13 мая президент был в скверном настроении — переживая, по его словам, «большое смятение» из-за крушения шпионского самолета У-2, совершавшего тайный полет над территорией Советского Союза. Его пилот Фрэнсис Гэри Пауэрс оказался в московской тюрьме (в конечном счете его обменяли на советского разведчика, известного как полковник Рудольф Абель). Советский руководитель Никита Хрущев унизил Соединенные Штаты. О гневе Айка можно было догадаться по записи, сделанной генералом Гудпастером.

350

Устный рассказ Роберта Ф. Кеннеди, библиотека Джона Фитцджеральда Кеннеди (ДФК).

351

Устный рассказ Делоуча, библиотека Линдона Бейнса Джонсона.

352

Свидетелями требований от Джо Кеннеди, чтобы Джон Кеннеди сделал Роберта Кеннеди министром юстиции — и Гувер лично одобрял этот выбор, — были друг Джона Кеннеди сенатор Джордж Сматерс из Флориды, помощник Роберта Кеннеди Джон Сейдженталер и помощник Гувера Карфа Финт Делоуч. «Кое-что в характере Бобби и президента, возможно, было от старика Джо Кеннеди, который любил удивлять людей, — проницательно сказал Делоуч. — Он любил пользоваться властью, любили это и президент, и Бобби — Бобби, я думаю, даже больше, чем президент».

353

Устная история Роберта Ф. Кеннеди, библиотека ДФК.

354

Устная история Катценбаха, библиотека ДФК.

355

Устный рассказ Роберта Кеннеди, библиотека ДФК.

356

Заметки Роберта Кеннеди процитированы в докладе Церковного комитета.

357

Устный рассказ Эванса приведен в кн.: Штробер Д. Х., Штробер Д. С. Кеннеди на посту президента: устная история этой эпохи / The Kennedy Presidency: An Oral History of the Era. Вашингтон: Brassey’s, 2003. С. 269.

358

Пометки Гувера на служебных записках, [стерто] Салливану, 2 апреля 1962 г. и Эванса — Бельмонту, 20 апреля 1963 г.; ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

359

Директор ФБР — министру юстиции, «Центральное разведывательное управление», случайная служебная записка, переданная из рук в руки 21 апреля 1961 г.; Бельмонт — Парсонсу, «Центральное разведывательное управление / Доклад для министра юстиции», 21 апреля 1961 г.

360

Устный рассказ Джозефа Дж. Келли, проект «Устная история ФБР», 29 августа 2004 г.

361

Устный рассказ Крокетта, проект «Устная история иностранных дел».

362

Библиотека Линдона Бейнса Джонсона, аудиозаписи Белого дома, 17 ноября 1964 г.

363

Устный рассказ Крокетта, проект «Устная история иностранных дел».

364

Устный рассказ Роберта Кеннеди. Кеннеди установил дату этого разоблачения в 1961 г. Некоторые историки считают, что эта встреча состоялась в 1962 г., но косвенные доказательства наводят на мысль о том, что правильна будет более ранняя дата. Гувер пришел в повышенную боевую готовность после встречи Кинга и Левисона с министром юстиции и его помощниками по гражданским правам на неофициальном обеде в номере гостиницы «Мейфлауэр» — странный выбор места встречи, так как Гувер обычно обедал в «Мейфлауэре». Гувер быстро узнал об этой встрече. Она представилась ему коммунистическим вторжением — проникновением тайного агента в высшие круги американского правительства. Никто не делал каких-либо записей, которые дошли бы до нас, но этот разговор остался в памяти тех, кто при нем присутствовал. Кеннеди сообщил Кингу, что министерство юстиции имеет мало полномочий для защиты лидеров движения за граждан кие права от Ку-клукс-клана или работников правоохранительных органов южных штатов. Сидячие забастовки и гражданское неповиновение не годятся, заметил Кеннеди; организованная кампания за предоставление чернокожим права регистрироваться и голосовать — вот правильный путь. После обеда помощник Кеннеди Джон Сейдженталер отвел Кинга в сторонку и предупредил его насчет Левисона: этот человек — известный коммунист, и Кингу лучше держаться от него подальше. Кинг ответил — очень многословно, — что эти узы будет тяжело разорвать.

365

Служебная записка Гувера Толсону, Бельмонту, Салливану, Делоучу, 9 января 1962 г.; Блэнд — Салливану, 3 февраля 1962 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

366

ФБР получило возможность наблюдать за этой встречей благодаря счастливому случаю: член советской делегации, который работал на советскую военную разведку, предложил свои услуги ФБР в качестве агента. 13 марта 1962 г. ФБР доложило, что Дмитрий Поляков по кличке Главная Шляпа назвал членов советской дипломатической делегации в Нью-Йорке и Вашингтоне, которые были шпионами Москвы. Главная Шляпа помогал ФБР отслеживать дипломатические движения на высоком уровне. Сенатор Эдвард Ф. Гамбер — Сенатскому комитету по ассигнованиям, Нью-Йорк, «Тема: служащие ООН — СССР», 13 марта 1962 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации. О связи Левисона с сотрудником КГБ Лесиовским, устный рассказ Бирча, проект «Устная история ФБР».

367

Примечание Гувера, Блэнд — Салливану, 3 февраля 1962 г., проект «Устная история ФБР».

368

Встреча 22 марта 1962 г. между Гувером и Джоном Кеннеди была восстановлена с помощью существующих документов Белого дома благодаря лучшим биографам Роберта Кеннеди и Мартина Лютера Кинга — Эвану Томасу и Тейлору Бранчу соответственно, но оба они полагаются на слухи относительно «ублюдка», который здесь фигурирует.

369

Служебная записка Гувера от 9 мая 1962 г. была официально опубликована Церковным комитетом в 1975 г.

370

Служебная записка Гувера от 22 мая 1961 г. Роберту Кеннеди и пометка Роберта Кеннеди процитированы в докладе Церковного комитета «Заговоры с целью убийства, промежуточный доклад: мнимые заговоры с целью убийства руководителей иностранных государств», с. 127–128. В служебной записке Гувера говорилось, что сотрудники ФБР беседовали с начальником службы безопасности ЦРУ Шеффилдом Эдвардсом: «Полковник Эдвардс сообщил, что в связи с операцией ЦРУ против Кастро он лично связался с Робертом Мэхью» — бывшим агентом ФБР, который работал одновременно на ЦРУ, мафию и миллиардера из Лас-Вегаса Говарда Хьюза. В служебной записке отмечалось, что Мэхью служил ЦРУ «в качестве посредника в контактах с Сэмом Джанканой — известным бандитом в Чикаго».

371

Устный рассказ Роберта Кеннеди, библиотека ДФК. Близкий помощник и преемник Роберта Кеннеди Ник Катценбах с этим согласился. «При условии, что утверждение ФБР о Левисоне соответствует действительности, и с учетом того, как они заявили об этом — прямо и определенно обозначив источник информации, у меня не было причин сомневаться в этом», — сказал Катценбах, излагая свою устную историю для библиотеки Джона Кеннеди.

Левисон сказал Кингу, что им следует разорвать их отношения; историку Артуру Шлезингеру-младшему он сказал в 1976 г.: «Движению были слишком нужны Кеннеди. Я сказал, что держаться за меня будет не в интересах движения, если у Кеннеди есть сомнения».

Но как написал историк Дэвид Дж. Гэрроу после изучения документов ФБР, опубликованных десять лет назад:

«Кинг не хотел терять помощь и советы Левисона и поручил общему другу — молодому афроамериканцу, адвокату Кларенсу Б. Джонсу из Нью-Йорка служить телефонным посредником между ним и Левисоном. Маршалл и Роберт Кеннеди почти немедленно подхватили этот прием, и через несколько дней Кеннеди санкционировал прослушивание телефонных разговоров из дома и рабочего кабинета Джонса. Кеннеди раздумывал, не поставить ли еще прослушку и Кингу, но решил с этим не спешить.

В начале августа 1963 г. Кинг остановился в доме Джонса на несколько дней. И тут ФБР и Кеннеди познакомились с новым аспектом жизни Кинга, а именно его сексуальными устремлениями, которые в последующие месяцы почти заменили Левисона в качестве объекта наблюдения ФБР за Кингом. Но в то время Маршалла и Роберта Кеннеди в гораздо большей степени заботили исчерпывающие доказательства общения Кинга и Левисона при посредничестве Джонса. Прослушивающая аппаратура в служебном кабинете Джонса записала слова Кинга: «Я пытаюсь дождаться, когда все утихнет, когда закончатся эти дебаты по поводу гражданских прав — все это время они могут прослушивать эти телефоны, как вы знаете…»: Гэрроу Д.Дж. ФБР и Мартин Лютер Кинг / The FBI and Martin Luther King / Atlantic Monthly. Июль — август 2002 г.

372

Директор — Сенатскому комитету по ассигнованиям, Атланта, «Проникновение коммунистов в Конференцию христианских лидеров Юга: внутренняя безопасность», 20 июля 1962 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

373

Устный рассказ Вудкока, ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

374

Устный рассказ Дэвиса, ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

375

Уильям Салливан, «Коммунистическая партия США / негритянский вопрос / внутренняя безопасность — коммунист», 23 августа 1963 г., с пометками Гувера и ответом Салливана, ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

376

Устный рассказ Катценбаха, проект «Устная история Роберта Кеннеди», библиотека ДФК.

377

Бреннан — Салливану, «Тема: Мартин Лютер Кинг-младший / вопрос безопасности — коммунист», 18 апреля 1968 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации. Прослушивающие устройства на домашних телефонах Кинга оставались на своих местах до апреля 1963 г.; на телефонах членов Конференции христианских лидеров Юга — до июня 1966 г.

378

Устный рассказ Макгоррея, ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

379

Устный рассказ Джека Дэнэхи, ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

380

Салливан — Бельмонту с пометкой Гувера, 27 января 1964 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

381

Уильям Салливан, «Коммунистическая партия США / негритянский вопрос / внутренняя безопасность — коммунист», 23 августа 1963 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

382

Манчестер У. Смерть президента / The Death of a President. Нью-Йорк: Harper & Row, 1967. С. 195–196. Источником этого рассказа был Роберт Ф. Кеннеди, но, как всегда, его слова были против слов Гувера. «Манчестер лжец, но было очевидно, что эту информацию ему дал РФК», — небрежно нацарапал Гувер в записке своим помощникам 15 февраля 1967 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

383

Делоуч — Мону, «Убийство президента / голословное утверждение, что Освальд был информатором ФБР», 7 февраля 1964 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

384

Служебные записки Гувера и Делоуча от 10 декабря 1963 г. и 14 октября 1964 г. процитированы в «Расследовании убийства Джона Ф. Кеннеди», доклад Церковного комитета, сделанный в 1973 г., но засекреченный и опубликованный лишь в 2000 г.

385

Салливан — Бельмон ту, 26 ноября 1963 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

386

Там же.

387

Там же.

388

Линдон Бейнс Джонсон / Гувер, записи телефонных разговоров ЛБД, 27 февраля 1964 г.

389

Линдон Бейнс Джонсон / Гувер, записи телефонных разговоров ЛБД, 29 ноября 1963 г.

390

Линдон Б. Джонсон, ремарки в адрес Дж. Эдгара Гувера, 8 мая 1964 г.

391

Устный рассказ Макджорджа Банди, библиотека Линдона Б. Джонсона.

392

Роберт Кеннеди — Линдону Джонсону, записи телефонных разговоров ЛБД, 10 июля 1964 г., библиотека Линдона Б. Джонсона.

393

Роберт Кеннеди — Линдону Джонсону, записи телефонных разговоров ЛБД, 21 июля 1964 г., библиотека ЛБД.

394

Устный рассказ Делоуча, библиотека ЛБД.

395

Слова ЛБД переданы Берком Маршаллом — заместителем Роберта Кеннеди по гражданским правам в министерстве юстиции (устный рассказ Маршалла, библиотека ЛБД). Это была идея Маршалла — использовать ФБР против Клана. В письменном предложении, которое РФК отправил в Белый дом 5 июня 1964 г., Маршалл представил деятельность Клана как «терроризм» и угрозу внутренней безопасности Соединенных Штатов. Маршалл настойчиво рекомендовал, чтобы ФБР установило личности членов Ку-клукс-клана и провело тайную работу по разоблачению проникновения людей Клана в государственные и местные правоохранительные органы на далеком Юге: «Должны пригодиться методы использования специально обученных агентов особого назначения для проникновения в коммунистические ячейки, — писал Маршалл. — Я советую начать разрабатывать вместе с Бюро возможность принятия таких же шагов с целью решения этой новой проблемы».

396

Гувер — Линдону Джонсону, записи телефонных разговоров ЛБД, 24 июня 1964 г., библиотека ЛБД.

397

Даллес — Гуверу и ЛБД, записи телефонных разговоров ЛБД, 26 июня 1964 г., библиотека ЛБД.

398

Устный рассказ Маршалла, Srtober and Strober, «Кеннеди на посту президента», с. 317.

399

Устный рассказ Билли Боба Уильямса, ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

400

Устный рассказ Дональда Чезаре, ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

401

Устный рассказ Чезаре, ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации. Ни одному осведомителю в истории ФБР не платили так много, насколько известно. Некоторые средства для оплаты осведомителей ФБР поступали от руководителей еврейского бизнес-сообщества в Миссисипи, согласно утверждениям некоторых агентов, включая Джеймса О. Ингрэма — одного из наиболее талантливых агентов ФБР, работавших против Клана. Евреи в Джексоне «давно поддерживали ФБР и деньгами, и реальными делами. Они предоставляли ФБР средства для осведомителей», — сказал Ингрэм. Неясно, получил ли Делмар Деннис, завербованный летом 1964 г., деньги, которые поступили в ФБР со стороны. Важные информаторы ФБР в среде куклуксклановцев штата Миссисипи дезертировали до Денниса, включая сержанта Уоллеса Миллера из полицейского управления г. Меридиана.

402

Устный рассказ Джозефа Дж. Руччи-мл., проект «Устная история ФБР».

403

Устный рассказ Билли Боба Уильямса, ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

404

Гувер — Линдону Джонсону, записи телефонных разговоров Джонсона, 9 сентября 1964 г., библиотека ЛБД.

405

Линдон Б. Джонсон — Гуверу, записи телефонных разговоров Джонсона, 23 октября 1964 г., библиотека ЛБД.

406

Устный рассказ Роберта Ф. Кеннеди, библиотека Джона Ф. Кеннеди.

407

Линдон Б. Джонсон — Делоучу, записи телефонных разговоров ЛБД, 20 ноября 1964 г., библиотека ЛБД.

408

Катценбах Н. Иногда это было забавно: работа с Робертом Ф. Кеннеди и Линдоном Б. Джонсоном / Some of It Was Fun: Working with RFK and LBJ. Нью-Йорк: Norton, 2008. С. 154.

409

Линдон Б. Джонсон — Катценбаху, записи телефонных разговоров ЛБД, 4 марта 1965 г., библиотека ЛБД.

410

Устный рассказ Шанахана, ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

411

Замечания Линдона Б. Джонсона по телевидению, 26 марта 1965 г., библиотека ЛБД.

412

ЛБД — Манну, записи телефонных разговоров ЛБД, 24 апреля 1965 г., библиотека ЛБД.

413

Заместитель министра Томас Манн — послу Соединенных Штатов Тэпу Беннетту, 25 февраля 1965 г., международные отношения США, 1964–1968 гг., т. 32, Доминиканская Республика.

414

Устный рассказ Эстилла, ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

415

Директор Центрального разведывательного управления Рэборн — президенту Джонсону, 29 апреля 1965 г., записи телефонных разговоров ЛБД, библиотека ЛБД.

416

Устный рассказ Пола Браны, ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

417

Кеннеди М. Крокетт, служебная записка для занесения в протокол, библиотека Джонсона, папка «Национальная безопасность», 18 мая 1965 г.; копии — Манну, Вэнсу, Хелмсу, Вогну и Бромли Смиту для Банди. Установлено, что Балагер был источником, завербованным сотрудниками ФБР Уоллесом Эстиллом и Полом Браной. Документ находится в министерстве иностранных дел США, 1964–1968 гг., т. 32, Доминиканская Республика. Куратор Балагера от ФБР Хайнрих фон Экардт был — это невероятно — сыном и тезкой посла Германии в Мексике во время Первой мировой войны; посол был получателем телеграммы Циммермана — перехваченной депеши, которая вовлекла Америку в мировую войну.

418

На этой пленке много стертых мест, что было сделано во имя национальной безопасности. И хотя она здесь смонтирована, она передает состояние президента, который находится на грани срыва. Доминиканский кризис привел ЛБД в полубезумное состояние, по мнению некоторых из его ближайших помощников. «Чрезвычайно сомнительные сообщения от Дж. Эдгара Гувера» возбуждали президента, — сказал заместитель госсекретаря Джордж Болл. «Президент стал штабным офицером. Он всем руководил сам… Это стало его страстью, почти навязчивой идеей». Но Джонсон начал терять веру в свою собственную рассудительность. «Я не всегда знаю, что правильно, — сказал ЛБД Фортасу 23 мая. — Иногда я принимаю мнение других людей и иду по неправильному пути, как это было с отправкой войск в Санто-Доминго. Но человек, который ввел меня в заблуждение, был Линдон Джонсон. И никто другой! Это я сделал!»

419

Филлипс Д. Э. Ночной дозор: 25 лет необычной службы / The Night Watch: 25 Years of Peculiar Service. Нью-Йорк: Atheneum, 1977. С. 155.

420

Служебная записка о разговоре, Вашингтон, 1 сентября 1965 г., международные отношения США, 1964–1968 гг., т. 32, Доминиканская Республика.

421

Устный рассказ Кримминса, проект «Устная история иностранных дел».

422

Гувер — президенту Джонсону, 10 сентября 1965 г., записи телефонных разговоров ЛБД, библиотека ЛБД.

423

«Тема: Выборы президента в Доминиканской Республике», 29 декабря 1965 г., в папке «Международные отношения США», 1964–1968 гг., т. 32, Доминиканская Республика. Служебная записка от исполняющего обязанности директора Центрального разведывательного управления Хелмса — заместителю директора ЦРУ по планированию Десмонду Фитцджеральду заслуживает более подробного цитирования:

«Я хочу официально повторить то, что президент неоднократно говорил директору и мне в период с мая по середину июля. Он ожидал, что ЦРУ предоставит необходимый персонал и материальные ресурсы в Доминиканской Республике, чтобы выиграть президентские выборы для кандидата, поддерживаемого правительством Соединенных Штатов. Заявления президента были недвусмысленными. Он хочет победить на выборах и ожидает, что ЦРУ сделает все, чтобы так и произошло.

Если вы видите препятствия на пути достижения этой цели, я был бы благодарен вам, если бы меня проинформировали на этот счет, с тем чтобы трудности были указаны президенту с целью обеспечения его влияния на выделение финансов на поддержку подходящего кандидата. Р. Х.».

424

Ростоу — Джонсону, «Первые назначения Балагера», 11 июня 1966 г., международные отношения США, 1964–1968 гг., т. 32, Доминиканская Республика.

425

Служебная записка Гувера для официального оглашения, 28 апреля 1965 г., процитирована в докладе Церковного комитета «Расследования COMINFIL — антивоенное движение и студенческие группы».

426

Устный рассказ Гамбера, проект «Устная история ФБР».

427

Гувер — руководителям региональных отделений ФБР, 3 мая 1966 г., процитировано в докладе Церковного комитета «Информация о гражданских беспорядках».

428

Катценбах. Иногда это было забавно. С. 182. Катценбах понимал, что слежка за Мартином Лютером Кингом — потенциальный политический динамит. Свой последний жучок ФБР установило у Кинга в ноябре 1965 г. Но прослушивание телефонных разговоров близкого советника Кинга Стенли Левисона, подозреваемого в принадлежности к коммунистической партии, продолжалось.

429

Заместитель директора ФБР Джеймс Гейл — заместителю директора ФБР Карфе Делоучу, 27 мая 1966 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

430

Служебная записка Гувера для официального оглашения, 28 апреля 1965 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

431

Гувер — Катценбаху, 14 сентября 1965 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

432

М. А. Джонс — Делоучу, 2 августа 1965 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации, процитировано в докладе Церковного комитета «Несанкционированное электронное наблюдение ФБР».

433

Пометка Гувера на служебной записке Толсону, «Тема: Письмо сенатору Эдварду Лонгу», 21 января 1966 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

434

Делоуч К. ФБР Гувера: взгляд изнутри доверенного помощника Гувера / Hoover’s FBI: The Inside Story by Hoover’s Trusted Lieutenant. Вашингтон, округ Колумбия: Regnery, 1995. С. 58. Фортасу пришлось уйти из Верховного суда в 1969 г. из-за этических проступков; его поведение в деле «Блэк против США» оставалось тайной на протяжении двух десятилетий. Фред Блэк был деловым партнером Бобби Бейкера. Бейкер был секретарем сената Соединенных Штатов, когда Линдон Джонсон был лидером большинства, и он был обвинен, но еще не осужден за политическую коррупцию. Из достоверных источников (включая жучки и прослушивающую аппаратуру) Гуверу было известно, что Бейкер поставляет проституток сенаторам обеих партий.

435

Пометка Гувера, Салливан — Делоучу, 19 июля 1966 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

Несанкционированное проникновение в помещение явно нарушало Четвертую поправку. Нарушала ее и перлюстрация корреспонденции, как постановил Верховный суд в деле от 1878 г. в пользу Джексона: «Конституционная гарантия права людей на защиту от необоснованных обысков и конфискаций распространяется на их бумаги, не подлежащие досмотру, где бы они ни были… Ни один закон конгресса не может дать в руки официальных лиц, связанных с почтовой службой, права вторгаться в конфиденциальность писем и запечатанных свертков в почтовых отправлениях. Все правила, принятые в отношении почтовых отправлений такого рода, должны находиться в подчинении великому закону, воплощенному в Четвертой поправке к Конституции».

436

«Такой метод включает посягательство…»; служебная записка Салливана с пометкой Гувера от 19 июля 1966 г.; воспроизведено в досье Церковного комитета и книге Теохариса «Из секретных досье Дж. Эдгара Гувера», с. 129–130, 147–152. Линдон Джонсон и Роберт Кеннеди, возможно, не совсем поняли юридическую и техническую разницу между прослушиванием телефонной линии, которое можно было санкционировать на основании закона, и жучком — скрытым микрофоном, установка которого обычно требовала нарушения неприкосновенности жилища и проникновения в него без ордера.

437

Устный рассказ Миллера, ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

438

Краткое изложение Церковным комитетом интервью Луиса Торделлы 16 июня 1975 г. Сотрудник ЦРУ Джеймс Энглтон точно оценил воздействие меняющегося политического климата на Гувера. «Конгресс тщательно изучал вопросы, относящиеся к деятельности ФБР, — сказал он. — Господин Гувер ждал от президента поддержки в плане проведения тех операций. И когда такой поддержки он не получил, у господина Гувера не осталось прибежища». Показания Энглтона, слушания Церковного комитета, 24 сентября 1975 г.

439

Засекреченные показания Крегара, 20 августа 1975 г., кадровые досье Церковного комитета.

Гувер и раньше угрожал прекратить слежку, которую вели агенты ФБР: «Я хочу, чтобы было рассмотрено окончание всех технических операций — Г.». Эта пометка директора от 21 июля 1958 г. была как гром среди ясного неба. «Окончание всех технических операций» означало бы конец электронной слежки — использования жучков и несанкционированных проникновений в помещения для их установления — и крах сотен операций американской разведки. Источником гнева Гувера была утечка информации от ЦРУ конгрессу о советском перебежчике. Гнев Гувера улегся, но его угроза убрать электронную прослушивающую аппаратуру из всех потайных мест в Америке осталась.

440

В то десятилетие против американцев были возбуждены в общей сложности одиннадцать дел по обвинению в шпионаже; девять из них расследовала военная разведка, и они рассматривались в военных судах. Главной причиной этого спада антишпионской и контрразведывательной деятельности ФБР были бесконечные требования президентов Джонсона и Никсона сконцентрировать все усилия на политической войне с американскими «левыми». Линдон Джонсон сказал Делоучу, «что большую часть протестов в отношении его политики во Вьетнаме, особенно слушания в сенате», можно отнести на счет Советов и их союзников. Статистические данные и лежащие в их основе причины проанализированы в работе «Шпионаж американских граждан против Соединенных Штатов, 1947–2001 гг.», Центр исследования безопасности персонала министерства обороны, июль 2002 г.

441

Устный рассказ Эдмунда Бирча, ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

442

Гувер — Линдону Б. Джонсону, 25 июля 1967 г., записи телефонных разговоров ЛБД, библиотека ЛБД.

443

Штаб-квартира ФБР — региональным отделениям, 25 августа 1967 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

444

Согласование действий министра юстиции Кларка, его заместителя Кристофера, военных, ЦРУ и ФБР было впервые подробно описано на слушаниях сенатского судебного подкомитета по конституционным правам 9 и 10 апреля 1974 г. и позднее в докладах Церковного комитета. Основные программы, по которым работали ФБР, ЦРУ и военные, получили кодовые названия «Трилистник» и «Минарет».

445

Линдон Б. Джонсон — Гуверу, 14 февраля 1968 г., записи телефонных разговоров ЛБД, библиотека ЛБД. Полный контекст этих горячих дискуссий сохранен в «Международных отношениях Соединенных Штатов», 1964–1968 гг., т. 7, 1—12 ноября 1968 г.: Отказ Южного Вьетнама от участия в расширенной мирной конференции; дело Анны Шенно.

446

Штаб-квартира ФБР — региональным отделениям, 3 апреля 1968 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации. Предупреждение Гувера о «мертвых революционерах» прозвучало за день до убийства Мартина Лютера Кинга.

447

Штаб-квартира ФБР — региональным отделениям, 23 июля 1968 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

448

Служебная записка Гувера для официального оглашения — Толсону, Делоучу, Салливану и Бишопу, 19 июня 1969 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

449

Записи телефонных разговоров ЛБД, 1, 4, 8, 12 и 13 ноября 1968 г. ЛБД решил — после выборов, — что он не может доказать обвинение. По распоряжению ЛБД ФБР в конечном счете отследило пять телефонных звонков, сделанных с самолета кандидатом на пост вице-президента от Республиканской партии Спиро Эгнью в Альбукерке, Нью-Мексико. Один из них был предательским — разговор между тайным эмиссаром Никсона Анной Шенно, находившейся в центре управления избирательной кампанией Никсона в Вашингтоне, и одним из помощников Эгнью по имени Кент Крейн, бывшим офицером ЦРУ. Пленки с записями разговоров по тайным проискам Шенно находятся в хранилище «Международные отношения Соединенных Штатов», 1964–1968 гг., т. 7, 1—12 ноября 1968 г.: Отказ Южного Вьетнама от участия в расширенной мирной конференции; дело Анны Шенно.

450

Никсон. РН: Мемуары Ричарда Никсона. С. 357–358. Телефонный звонок Никсона Гуверу во время встречи записан в дневнике ЛБД.

451

Показания под присягой Никсона в деле «Гальперин против Киссинджера», 15 января 1976 г.

452

Никсон. РН: Мемуары Ричарда Никсона. С. 357–358.

453

Записи телефонных разговоров Никсона из Белого дома, 3 мая 1972 г.

454

Записи телефонных разговоров Никсона из Белого дома, 16 февраля 1973 г.

455

Холдеман Г.Р. Дневники Холдемана: внутри Белого дома Никсона / The Haldeman Diaries: Inside the Nixon White House. Нью-Йорк: G.P. Putnam’s Sons, 1994. С. 192.

456

Эрлихман Дж. Свидетель власти: годы президентства Никсона / Witness to Power: The Nixon Years. Нью-Йорк: Simon & Schuster, 1982. С. 156–157.

457

Ответ Никсона на вопросы, Церковный комитет, 9 марта 1976 г.

458

Дача показаний Ричарда Никсона перед большой коллегией присяжных, 24 июня 1975 г., записи специального обвинительного подразделения на Уотергейтском процессе, онлайн на http://www.archives.gov/research/investigations/watergate/nixon-grand-jury/.

459

Решение Никсоном вопроса беспорядков в студгородках, 22 марта 1969 г.

460

Показания Никсона, «США против Фельта», 29 октября 1980 г.

461

Эрлихман. Свидетель власти. С. 156–159.

462

Возмущение Никсона и Киссинджера утечками информации и решение ими вопросов, связанных с прослушиванием телефонных разговоров, наилучшим образом подытожено в кн.: Айзексон У. Киссинджер: биография / Kissinger: A Biography. Нью-Йорк: Simon & Schuster, 1992, 2005. С. 212–227.

463

Никсон. РН: Мемуары. С. 387.

464

Показания Никсона под присягой в деле «Гальперин против Киссинджера».

465

Рассказ Родмана, проект «Устная история иностранных дел».

466

Показания Никсона под присягой в деле «Гальперин против Киссинджера».

467

Служебная записка Гувера о разговоре с Киссинджером 9 мая 1969 г., ФБР, 9 июля 1969 г., 17:05.

468

«Заметки о встрече с Дж. Эдгаром Гувером, среда 4 июня 1969 г.», Библиотека Конгресса, документы Киссинджера, ящик TS 88.

469

Устный рассказ Дайсона, проект «Устная история ФБР».

470

Салливан — Делоучу, 8 сентября 1969 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

471

Бреннан — Салливану, 3 февраля 1969 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

472

Бреннан — Салливану, 26 января 1970 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

473

Устный рассказ Переса, проект «Устная история ФБР».

474

Устный рассказ Джонса, проект «Устная история ФБР».

475

Фельт М., О’Коннор Дж. Жизнь агента ФБР: ФБР, «Глубокая глотка» и борьба за репутацию в Вашингтоне / A G-Man’s Life: The FBI, Being «Deep Throat», and the Struggle for Honor in Washington. Нью-Йорк: Public Affairs, 2006. С. 121.

476

Салливан — Хелмсу, 24 октября 1968 г., FRUS 1964–1968 гг., т. 33.

477

Показания Хьюстона, Церковный комитет, 23 сентября, 1975 г.

478

Устный рассказ Нолана, проект «Устная история ФБР».

479

Устный рассказ Делоуча, проект «Устная история ФБР».

480

Штатная сводка о показаниях Беннета, Церковный комитет, 5 июня 1975 г.

481

«Говорящий документ президента: встреча с Дж. Эдгаром Гувером, Ричардом Хелмсом, генерал-лейтенантом Беннетом и адмиралом Гейлером 5 июня 1970 г.», папки Холдемана в Белом доме.

482

Служебная записка Салливана 6 июня 1970 г., папки Церковного комитета.

483

Показания Крегара, штатная сводка Церковного комитета, 20 августа 1975 г.

484

Показания Салливана под присягой, 1 ноября 1975 г., Церковный комитет.

485

Никсон. РН: Мемуары. С. 474–475.

486

Хьюстон — Холдеману, 5 августа 1970 г.

487

Холдеман. Дневники Холдемана. С. 243.

488

Устный рассказ Мардиана, Strober and Strober, «Президентские годы Никсона», с. 225.

489

Ст. Вагенфельд М. Налет на «Делко» привел к изменениям в ФБР / Delco Raid Forced Changes in FBI / Philadelphia Inquirer. 1996. 8 марта.

490

Записи телефонных разговоров Никсона в Белом доме, 26 мая 1971 г.

491

Там же.

492

Записи телефонных разговоров Никсона в Белом доме, 17 июня 1971 г.

493

Устный рассказ Миллера, проект «Устная история ФБР».

494

Записи телефонных разговоров Никсона в Белом доме, 9 мая 1973 г.

495

Записи телефонных разговоров Никсона в Белом доме, 29 июня 1971 г.

496

Никсон на выпускных учениях в Национальной академии ФБР, 30 июня 1971 г.

497

Никсон. РН: Мемуары. С. 598–599; «В конце дня»: Холдеман. Дневники Холдемана. С. 357.

498

Уонналл Р. Настоящий Дж. Эдгар Гувер: для официального оглашения / The Real J. Edgar Hoover: For the Record… Падака: Turner Publishing, 2000. С. 146.

499

Фельт, О’Коннор. Жизнь агента ФБР. С. 116–121.

500

Служебная записка Гувера о разговоре с республиканцем Г. Алленом Смитом, 23 мая 1966 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

501

Записи телефонных разговоров Никсона в Белом доме, 8 октября 1971 г.

502

Записи телефонных разговоров Никсона в Белом доме, 25 октября 1971 г.

503

Там же.

504

Записи телефонных разговоров Никсона в Белом доме, 13 марта 1973 г.

505

Фельт, О’Коннор. Жизнь агента ФБР. С. 160.

506

Уонналл. Настоящий Дж. Эдгар Гувер. С. 147.

507

Записи телефонных разговоров Никсона в Белом доме, 2 июня 1972 г.

508

Грей III Л. П., Грей Э. В паутине Никсона: год в перекрестье Уотергейта / In Nixon’s Web: A Year in the Crosshairs of Watergate. Нью-Йорк: Times Books, 2008. С. 17–18.

509

Записи телефонных разговоров Никсона в Белом доме, 4 мая 1972 г.

510

Грей. В паутине Никсона. С. 23–27.

511

Там же.

512

Устный рассказ Миллера, проект «Устная история ФБР».

513

Устный рассказ Бледсоу, проект «Устная история ФБР».

514

К. У. Бейтс, «Тема: Джеймс У. Маккорд-мл. и другие», 22 июня 1972 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

515

Записи телефонных разговоров Никсона в Белом доме, 23 июня 1972 г.

516

К.У. Бейтс, «Тема: Джеймс У. Маккорд-мл. и другие», 22 июня 1972 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

517

Грей. В паутине Никсона. С. 81–82. Дин подтвердил рассказ Грея в своих уотергейтских показаниях.

518

«Расследование ФБР Уотергейтского дела / OPE-анализ», 5 июля 1974 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

519

Устные дебаты и постановление — из документов Верховного суда по делу «США против окружного суда», решенного 19 июня 1972 г., более широко известного как «дело Кета» по имени судьи федерального суда, которому министерство юстиции предъявило иск, чтобы предотвратить раскрытие факта несанкционированного прослушивания телефонных разговоров. Вскоре стало ясно, почему министерство юстиции так долго и упорно боролось с такими раскрытиями. ФБР без санкций установило прослушивающую аппаратуру в штаб-квартире «Белой пантеры» в Энн-Арборе. Бюро также подслушивало подзащитного Пламондона с помощью неразрешенной аппаратуры с целью раскрытия связей между «Черными пантерами» и палестинскими радикалами. Эта слежка была частью совершенно засекреченной программы под названием «Минарет», в которой ФБР и Агентство национальной безопасности сотрудничали с целью выслеживания членов радикальных антивоенного движения и движения за власть чернокожим с 1967 г.

520

Записи телефонных разговоров Никсона в Белом доме, 21 сентября 1972 г.

521

Грей. В паутине Никсона. С. 117.

522

Устный рассказ Миллера, проект «Устная история ФБР».

523

Устный рассказ Миллера, проект «Устная история ФБР»; Фельт, О’Коннор. Жизнь агента ФБР. С. 259–260. См. также: Грей. В паутине Никсона. С. 117 ff. Сотрудник ФБР Пол Дейли вел внутреннее расследование по делу Джона Кирни — командира отделения 47 ФБР: «Думаю, я насчитал более восьмисот незаконных вторжений, за которые он и был привлечен». Министерство юстиции в конечном счете прекратило дело против Кирни, когда следователи поняли, что он выполнял приказы вышестоящего руководства.

524

Там же.

525

Устный рассказ Больца, проект «Устная история ФБР».

526

Записи Вудварда, 9 октября 1972 г., Центр Гарри Рэнсома, www.hrc.utexas.edu/exhibitions/webwoodstein/deepthroat/felt

527

Устный рассказ Дейли, проект «Устная история ФБР».

528

Записи телефонных разговоров Никсона в Белом доме, 19 октября 1972 г.

529

В Белом доме было об этом известно благодаря Росвеллу Джилпатрику — адвокату «Тайм», который когда-то был заместителем министра обороны при президенте Джоне Фитцджеральде Кеннеди. Главные редакторы журнала велели своему репортеру Сэнди Смиту назвать Фельта своим собственным источником. А потом они выдали его, рассказав обо всем Джилпатрику, который сказал своему другу Джону Митчеллу, что Фельт «сливает» секреты ФБР.

530

Записи телефонных разговоров Никсона в Белом доме, 16 февраля 1973 г.; Грей. В паутине Никсона. С. 152–177.

531

Показания Финнегана, «Соединенные Штаты против Халида Мохаммеда эль-Джессема», окружной суд США в Восточном районе Нью-Йорка, 73 CR 500, 6 марта 1993 г.

Дело против эль-Джессема, также известного под именем Халид Джавари, восстановлено здесь по документам Федерального суда по его делу в 1993 г., частично рассекреченной истории Агентства национальной безопасности «Первый раунд: Усилия АНБ по борьбе с международным терроризмом в 1970-х годах», докладу ФБР о ситуации, отправленному от имени директора Л. Патрика Грея, «Деятельность организации «Черный сентябрь», датированному 25 марта 1973 г., и статье Санто Ф. Руссо «О повторной экстрадикции Халида Мохаммеда эль-Джессема: прекращение действия положения о политическом преступлении в американо-итальянских отношениях», Fordham International Law Journal 16, No. 4 (1992). После отбытия иракцем шестнадцати лет наказания по приговору в феврале 2009 г. его депортировали в Судан.

532

Записи телефонных разговоров Никсона в Белом доме, 1 марта 1973 г.

533

Записи телефонных разговоров Никсона в Белом доме, 1 марта 1973 г.

534

Записи телефонных разговоров Никсона в Белом доме, 13 марта 1973 г.

535

Гебхардт — Бейкеру, «Тема: подтверждение», 7 марта 1973 г., прокурорские досье по Уотергейтскому делу ФБР.

536

Слушания по выдвижению кандидатуры Л. Патрика Грея, сенатский Судебный комитет, 22 марта 1973 г.

537

Записи телефонных разговоров Никсона в Белом доме, 22 марта 1973 г.

538

Грей. В паутине Никсона. С. 238.

539

Записи телефонных разговоров Никсона в Белом доме, 17 апреля 1973 г.

540

Записи телефонных разговоров Никсона в Белом доме, 26 апреля 1973 г.

541

Речь Рукельсхауса в Национальной ассоциации бывших прокуроров США, 3 октября 2009 г.

542

Записи телефонных разговоров Никсона в Белом доме, 12 мая 1973 г.

543

Беседа бывшего спецагента Ника Стеймса с Джоном Х. Митчеллом, 11 мая 1973 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

544

Записи телефонных разговоров Никсона из Белого дома, 25 октября 1971 г. В ФБР ходили упорные слухи, что выбор Никсона пал либо на Кларенса Келли, либо на Билла Салливана. Сотрудник ФБР Пол Дейли сказал: «Келли сказал мне, что, когда он ходил на беседу с президентом… он сидел рядом с Салливаном, и Салливан зашел первым и вышел, а потом вошел он. Это было очень опасное положение». Имеющиеся в наличии документы Никсона не подтверждают тот факт, что Салливан был зарегистрирован в тот день как посетитель Белого дома.

545

Келли К.М., Дэвис Дж. К. Келли: Рассказ о директоре ФБР / The Story of an FBI Director. Канзас-Сити: Andrews, McMeel & Parker, 1987. С. 116.

546

Дело «Социалистическая рабочая партия против министра юстиции»; 73 Civ. 3150; 642 F. Supp. 1357 (Южный округ Нью-Йорка).

547

Устный рассказ Хана, проект «Устная история ФБР».

548

Устный рассказ Дайсона, проект «Устная история ФБР».

549

Служебная записка о разговоре, Овальный кабинет, 4 января 1975 г., президентская библиотека Джеральда Р. Форда.

550

Келли — министру юстиции, 7 августа 1974 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

551

Джон С. Кеннеди, исполняющий обязанности министра юстиции в деле «США против Эрлихмана», Апелляционный суд США по округу Колумбия, 9 мая 1975 г.

552

Устный рассказ Хили, проект «Устная история ФБР».

553

Церковный комитет, «Федеральное бюро расследований», 1–2 (заявление председателя Фрэнка Черча).

554

Показания министра юстиции Эдварда Г. Леви, «Слушания в подкомитете по гражданским и конституционным правам Судебного комитета палаты представителей», 6 апреля 1976 г.

555

Устный рассказ Дайсона, проект «Устная история ФБР».

556

Расшифровка стенограммы Келли на встрече с прессой, 8 августа 1976 г.

557

Келли, Дэвис. Рассказ о директоре ФБР. С. 39–40.

558

Эдвард Г. Леви, обращение к Ассоциации адвокатов округа Лос-Анджелес, 18 ноября 1976 г.

559

Устный рассказ Дайсона, проект «Устная история ФБР».

560

Пресс-конференция Келли, 14 июля 1975 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации / папка «Несанкционированные действия», т. 13, с. 82.

561

Фельт — Келли, личный разговор, 20 июня 1974 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации / досье Фельта, т. 10, с. 169.

562

Устный рассказ Миллера, проект «Устная история ФБР».

563

Александр Гамильтон // Федералист. № 8.

564

Слушания по утверждению кандидатуры Келли, сенатский Судебный комитет, 19 июня 1973 г.

565

Публичное заявление Келли, штаб-квартира ФБР, 11 августа 1976 г.

566

Публичное заявление Келли, штаб-квартира ФБР, 11 августа 1976 г.

567

Устный рассказ Бойнтона, проект «Устная история ФБР».

568

Устный рассказ Вебстера, Центр Миллера по связям с общественностью, президентская программа «Устная история», 21 августа 2002 г.

569

Устный рассказ Вебстера, Центр Миллера.

570

Устный рассказ Вебстера, проект «Устная история ФБР».

571

Интервью Олта, проект «Устная история ФБР».

572

Устный рассказ Мейсона, проект «Устная история ФБР».

573

На протяжении 1980-х и 1990-х гг. Бюро израсходовало более миллиарда долларов на компьютерные системы, которые так и не начали работать. Среди первых из этих провальных технологий была база данных 1980-х гг. под названием «Информационная система по террористам». Она должна была мгновенно предоставлять данные на 200 тысяч человек и 3 тысячи организаций. «Великая идея, — сказал Ричард А. Макиз, позже ставший одним из ведущих следователей по делам о терроризме. — Абсолютно бесполезная».

574

Вебстер и др., «Обзор программ безопасности ФБР», Комиссия по пересмотру программ безопасности ФБР, министерство юстиции, март 2002 г.

575

Устный рассказ Пайментла, проект «Устная история ФБР».

576

Показания Ревелла, сенатский комитет по разведке, 23 февраля 1988 г.

577

В октябре 2009 г. министерство национальной безопасности США начало судебное разбирательство с целью депортации Видеса Касановы на основании того, что он пытал политических заключенных в Сальвадоре. Окончательное решение должно было быть принято, когда эта книга ушла в печать в январе 2012 г.

578

Устный рассказ Вебстера, проект «Устная история ФБР».

579

Устная история Хантера, проект «Устная история ФБР».

580

Ревелл О., Уильямс Д. Журнал агента ФБР / A G-Man’s Journal. Нью-Йорк: Pocket Books, 1998. С. 217.

581

Устный рассказ Йорка, проект «Устная история ФБР».

582

Мемуары Матенса перепечатаны в проекте «Устная история ФБР».

583

Устный рассказ Вебстера, проект «Устная история ФБР».

584

Гейтс Р.М. Из тени: Последний рассказ инсайдера о пяти президентах и как они победили в холодной войне / The Ultimate Insider’s Story of Five Presidents and How They Won the Cold War. Нью-Йорк: Simon & Schuster, 1996. С. 397.

585

Письменные показания под присягой Ревелла, «Доклад комитетов Конгресса по расследованию дела Иран — контрас», 11 июня 1987 г., с. 909 ff.

586

Там же.

587

Запись в дневнике вице-президента Буша 22 ноября и его интервью 12 декабря 1986 г. приведены в «Окончательном докладе о независимом рассмотрении вопросов по делу «Иран — контрас», Апелляционный суд США по округу Колумбия, 4 августа 1993 г.

588

Кларридж Д. Р., Дайел Д. Шпион на все времена: Моя жизнь в ЦРУ / A Spy for All Seasons: My Life in the CIA. Нью-Йорк: Scribner, 1997. С. 371.

589

Ревелл. Журнал агента ФБР. С. 286.

590

Показания Ревелла, Комитет палаты представителей по международным отношениям, 3 октября 2001 г.

591

Устный рассказ Макиза, проект «Устная история ФБР».

592

Устный рассказ Макиза. Работа ФБР по расследованию дела, связанного с рейсом 103 компании «Пан- Америкэн», подробно описана в книге Макиза по этому делу «SCOTBOM: факты и расследование Локерби» (Нью-Йорк: Algora Publishing, 2006).

593

Цитата из описания боя Роберта С. Мюллера-третьего (2-й взвод, рота Н, 2-й батальон, 4-й полк, 3-я дивизия морской пехоты, 11 декабря 1968 г.).

594

Устный рассказ Бейкера, проект «Устная история ФБР».

595

Каддафи передал Меграхи в длинные руки международного закона в 1999 г. Он был признан виновным на заседании Шотландского суда в Нидерландах в 2001 г., но отпущен на свободу в 2009 г. после постановки ему диагноза «рак» и угроз со стороны Каддафи правительству Великобритании. В феврале 2011 г. министр юстиции Каддафи, перешедший на сторону противника во время нападения НАТО на Ливию, недвусмысленно сказал, что Каддафи приказал взорвать рейс 103 компании «Пан-Америкэн».

596

Дело «Соединенные Штаты против Абделя Рахмана», 93 Cr. 181, Окружной суд США, Южный район Нью-Йорка, правительственное вещественное доказательство 76Т.

597

Показания Ревелла, Комитет палаты представителей по международным отношениям, 3 октября 2001 г.

598

Показания Ревелла, Комитет палаты представителей по международным отношениям, 3 октября 2001 г.

599

Дело «штат Нью-Йорк против Эль-Саида Носаира», слушания приговора, 29 января 1992 г., уголовный суд Манхэттена.

600

Маккарти Э. К. Умышленная слепота: воспоминания о джихаде / Willful Blindness: A Memoir of the Jihad. Нью-Йорк: Encounter Books, 2009. С. 10.

601

Салем самостоятельно записал свой разговор с сотрудниками ФБР и объектами расследования; расшифровка записей, приведенная здесь, была представлена в качестве доказательства на суде в деле «Соединенные Штаты против Абделя Рахмана». Помощник прокурора Эндрю Маккарти писал: «Салем установил дома записывающее устройство, которое посрамило бы Белый дом Никсона. Иногда он носил на себе это любительское записывающее устройство, когда встречался с агентами ФБР и полицейскими. Он делал это нерегулярно. Когда у него заканчивалась пленка, а он хотел сделать новую запись, он наугад хватал использованную пленку и записывал на нее. Но какие пленки у него были, он утверждал: там, сям и везде в его неприбранном доме. Все 67 пленок с записями более 2 тысяч разговоров я был несказанно рад получить, чтобы поделиться ими с дюжиной исходящих слюной адвокатов. Салем хотел помочь ФБР и в своей крайней самонадеянности считал, что может проникнуть в группу, исповедующую джихад. Однако он не собирался предпринимать такую попытку, пока не получит нерушимую гарантию того, что будет заниматься только сбором разведывательной информации, как это было в отношении русских, а не расследованием, по которому однажды могут потребоваться его публичные показания… Агенты ФБР ввели Салема в заблуждение, Салем лгал агентам, и все закончилось тем, что их пути катастрофически разошлись».

602

Неподписанный анализ ЦРУ «Связи хесболлах с египетскими фундаменталистами» в обзоре «Ближний Восток и Южная Азия», 24 апреля 1987 г., ЦРУ / Закон о праве граждан на доступ к информации.

603

Показания Рено, Национальная комиссия по расследованию террористических нападений на Соединенные Штаты (Комиссия по расследованию теракта 11 сентября), 14 апреля 2004 г.

604

Устный рассказ Хана, проект «Устная история ФБР».

605

Дело «Соединенные Штаты против Абделя Рахмана».

606

Дело «Соединенные Штаты против Абделя Рахмана».

607

Фрих Л.Дж., Минз Г. Мое ФБР: как мы свалили мафию, расследовали дело Билла Клинтона и вели войну с террором / My FBI: Bringing Down the Mafia, Investigating Bill Clinton, and Fighting the War on Terror. Нью-Йорк: St. Martin’s, 2005. С. 177 ff. Книга Фриха является классическими вашингтонскими воспоминаниями, хотя зачастую они неоднозначны и неискренни. Я цитирую их, лишь только чтобы показать непосредственные впечатления Фриха. Фрих искажает многие аспекты своих дел с Белым домом. Вот небольшой пример. ФБР вызвало бессмысленные дебаты после того, как по ошибке послало в Белый дом Клинтона досье четырехсот человек, имевших доступ к секретным документам при президентах Рейгане и Буше. Когда обнаружились эти досье, помощники Фриха стали утверждать, что это Клинтон запросил их. Это было неправдой. Но Фрих публично заявил, что Белый дом марает честное имя ФБР. Это было симптомом гораздо более серьезной проблемы.

608

Устный рассказ Стейнберга, 27 сентября 2000 г., проект Совета национальной безопасности, институт Брукингса / Центр международных исследований и исследований безопасности, Университет Мэриленда.

609

Написали помощники Клинтона по национальной безопасности Стивен Саймон и Дэниэл Бенджамин в книге «Эпоха священного террора» (Нью-Йорк: Random House, 2002. С. 301). По существу, политический помощник Клинтона Джон Подеста сказал репортеру Джону Харрису, который тогда работал в «Вашингтон пост», что имя Фриха никогда не слетало с губ Клинтона: он всегда был «чертов Фрих» — «Чертов Фрих снова надул нас».

610

Фрих. Мое ФБР. С. 263. Расход рабочего времени ФБР на расследование дела о вкладах в китайскую кампанию превысил время, потраченное на все расследования дел о терроризме с 1995 по 2002 г.: «Адресная работа Федерального бюро расследований и распределение человеческих ресурсов», канцелярия ревизора министерства юстиции, сентябрь 2003 г. По делу Катрины Леунг и его закрытию во время службы Фриха в ФБР см. «Экспертиза обращения и надзора ФБР за имуществом Катрины Леунг», канцелярия ревизора министерства юстиции, май 2006 г. Агент ФБР Смит был приговорен к трем годам условно и штрафу в размере 10 тысяч долларов. Агенту Кливленду — «очень религиозному человеку, который был везде на хорошем счету, преданным сотрудником ФБР и считался основным специалистом в программе ФБР по Китаю в 1980-х и начале 1990-х гг.», согласно докладу ревизора, — не было предъявлено обвинение в преступлении. Когда расследование выплыло наружу, Кливленд был уже начальником службы безопасности в ведущей американской компании по исследованию ядерного оружия.

611

Утверждение Фриха исходит из запроса на бюджет ФБР на 1995 г. в конгресс.

612

Интервью Шилиро с Лоуэллом Бергманом и Тимом Вейнером, 18 сентября 2001 г. Передача государственной службы телевещания «В поисках ответов», 9 октября 2001 г. Факты об аресте Юсефа взяты из документов уголовного процесса «Соединенные Штаты против Юсефа» и резюме апелляционного суда. ФБР не арестовывало Юсефа в тихом доме, принадлежавшем Усаме бен Ладену, как в то время повсеместно сообщалось.

613

Показания Пеллегрино, дело «Соединенные Штаты против Юсефа» (документ Апелляционного суда, датированный 4 апреля 2003 г.).

614

Закон о противодействии терроризму и эффективном применении смертной казни от 1996 г., 22 USC (Свод законов США) 2237.

615

Президентская директива 39 «Политика США по борьбе с терроризмом», 21 июня 1995 г., рассекречена 27 января 2009 г.

616

Показания Фриха, Объединенный комитет сената и палаты представителей по разведке, 8 октября 2002 г.

617

Там же.

618

Показания Аль-Фадля, дело «Соединенные Штаты против Усамы бен Ладена», 98 Cr. 1023, 7 февраля 2001 г.

619

Интервью Уотсона, служебный доклад Объединенного комитета сената и палаты представителей по разведке «Стратегический анализ», с. 338.

620

Речь О’Нейла, конференция по национальной стратегии, Чикаго, Иллинойс, 11 июня 1997 г.

621

Показания Фриха, Сенатский комитет по разведке, 28 января 1998 г.

622

Интервью и показания Кларка, Комиссия по расследованию теракта 11 сентября.

623

Кларк Р.К. Против всех врагов: Война Америки с террором изнутри / Against All Enemies: Inside America’s War on Terror. Нью-Йорк: Free Press, 2004. С. 116, 219.

624

Там же

625

Интервью Клинтона, Гормли К. Смерть американской добродетели / The Death of American Virtue. Нью-Йорк: Random House, 2010. С. 249.

626

Устный рассказ Олта, проект «Устная история ФБР». Олт обстоятельно инструктировал Питтса о неразглашении служебной секретной информации после его признания виновным.

627

Это сообщение было впервые опубликовано во Frontline в документальной серии Государственная служба телевещания / Нью-Йорк таймс. Охота на бен Ладена, а позже вошло в свидетельские показания в деле «Соединенные Штаты против бен Ладена».

628

Слушания судебного процесса «Соединенные Штаты Америки против Али Мохамеда», 98 Cr. 1023, Окружной суд Соединенных Штатов, Южный район Нью-Йорка, 20 октября 2000 г.

629

Маккарти. Преднамеренная слепота. С. 301–303.

630

Письменные показания под присягой Коулмана, «Соединенные Штаты против Али Абдельсеуда Мохаммеда», запечатанная жалоба, подготовленная в сентябре 1998 г., но без проставленной даты…

631

Показания Шойера, Комитет по иностранным делам палаты представителей, 17 апреля 2007 г.

632

Шойер М. По направлению в ад: Америка и ислам после Ирака / Marching Toward Hell: America and Islam After Iraq. Нью-Йорк: Simon & Schuster, 2008. С. 279.

633

Показания Пруденс Бушнелл, дело «Соединенные Штаты против бен Ладена», 1 марта 2001 г. Автор освещал нападение на посольство США в Найроби в 1998 г. Полное фактическое изложение дела, которое прибавляет (и значительно убавляет) предыдущие опубликованные отчеты о расследованиях, находится в объединенном решении «В отношении террористических взрывов посольств США в Восточной Африке», Апелляционный суд США 2-го округа, 24 ноября 2008 г.

634

Устный рассказ Пруденс Бушнелл, проект «Устная история иностранных дел», 21 июля 2005 г.

635

Показания Антисева, дело «США против бен Ладена», 28 февраля 2001 г.

636

Показания Годена, дело «США против бен Ладена», 8 января 2001 г.

637

Устная история Пруденс Бушнелл, проект «Устная история иностранных дел», 21 июля 2005 г. Воспоминания Фриха дают совершенно другое изложение событий, в которых он занимает руководящую должность в Дар-эс-Саламе во время налета крылатых ракет. В новостных статьях о том дне он находился в Найроби и внезапно сократил свой визит, что согласуется с рассказом посла Бушнелл.

638

Заявление Мохаммеда о признании себя виновным, дело «США против Али Абдельсеуда Мохаммеда», 13 октября 2000 г.

639

Большая коллегия присяжных Фитцджеральда изначально подала секретное официальное обвинение в деле «США против бен Ладена» 8 июня 1998 г., обвинив бен Ладена в «заговоре с целью нападения на оборонительные сооружения Соединенных Штатов». Это был холостой выстрел. Фитцджеральд использовал копию компьютерных файлов эль-Хейджа, чтобы связать «Аль-Каиду» с уничтожением американских солдат в Сомали во время сражения «Падение черного ястреба» под Могадишо пятью годами ранее. Это обвинение не было подкреплено доказательствами, и его нужно было переделывать. И хотя запечатанный обвинительный акт давал Соединенным Штатам теоретическую власть нанести ущерб или уничтожить «Аль-Каиду» в любой точке мира, оно практически не имело значения в мире за пределами здания суда.

640

Показания Хилла, Объединенный комитет сената и палаты представителей по разведке, 8 октября 2002 г.

641

Показания Фитцджеральда, Сенатский судебный комитет, 20 октября 2003 г. FISA накладывает на самом деле мало ограничений на координацию действий правоохранительных органов и ведение разведки. Но ФБР тем не менее создало сложную систему, в которой «грязные» команды следователей разведывательного ведомства и «чистые» команды уголовных следователей работали по одним и тем же делам о терроризме. «Это стало настолько сложным и запутанным, — сказал представитель высшего руководства ФБР Майкл Ролинс, — что в некоторых региональных отделениях ФБР агенты ощущали «стену» там, где ее на самом деле не было».

642

Показания Уотсона, Объединенный комитет сената и палаты представителей, 26 сентября 2002 г. Уотсон был, возможно, единственным старшим офицером ФБР, который обратил внимание на призыв к оружию, вышедший 8 декабря 1998 г. — через месяц после предъявления в суде обвинения бен Ладену. Директор Центрального разведывательного управления Джордж Тенет издал директиву, которая, по его замыслу, должна была прогреметь в правительстве Соединенных Штатов. «Сейчас наши действия должны вступить в новую фазу борьбы с бен Ладеном, — говорилось в ней. — Каждый день мы все сознаем, что возмездие неизбежно и его масштаб может быть гораздо больше, чем мы испытывали раньше. Мы находимся в состоянии войны. Я хочу, чтобы в ней мы не жалели ни денежных средств, ни людей». Помощник отправил по факсу эту служебную записку руководителям американского разведывательного сообщества, но она возымела незначительный ощутимый эффект. Те же самые руководители собрались с Тенетом и решили, что пока они не «осуществят быстрые перемены», Соединенные Штаты, скорее всего, будут «претерпевать катастрофические системные провалы в разведке». Датой этого документа было 11 сентября 1998 г.

643

Там же.

644

Автор проинтервьюировал Кларка и включил самые яркие моменты беседы в очерк в «Нью-Йорк таймс» от 1 февраля 1999 г., приблизительно в то же самое время, когда Кларк проводил свой семинар в ФБР.

645

Фрих. Мое ФБР. С. 296.

646

Химик в Малайзии также подписывал рекомендательные письма для алжирца с французским паспортом по имени Закариас Муссауи, который въехал в США в качестве представителя бизнеса своего покровителя и вскоре поступил в школу пилотов в Нормане, штат Оклахома.

647

Показания Фриха, «Угроза терроризма Соединенным Штатам», поданные в сенатские комитеты по ассигнованиям, вооруженным силам и разведке, 10 мая 2001 г.

648

Показания Рено, Комиссия по расследованию теракта 11 сентября, 13 апреля 2004 г.

649

Фрих. Мое ФБР. С. 280.

650

Фрих. Мое ФБР. С. 287. Рассказ о попытке осведомителя установить контакт с конторой ФБР в Ньюарке в апреле 2000 г. находится в докладе Комиссии, датированном 13 апреля 2004 г.

651

Показания Терчи, подкомитет палаты представителей по национальной безопасности, 26 июля 2000 г.

652

Мэри Джо Уайт, «Борьба с терроризмом в Нью-Йорке», обращение к Конференции по Ближнему Востоку, Нью-Йорк, 27 сентября 2000 г.

653

Публичное заявление Кина журналистам и свидетелям, слушания Комиссии по расследованию теракта 11 сентября, 13 апреля 2004 г.

654

Устный рассказ Бергера, проект «Устная история ФБР».

655

Устный рассказ Кайзер, проект «Устная история ФБР».

656

Дело «США против Ханссена», письменные показания под присягой в подтверждение ареста, Окружной суд Соединенных Штатов, Восточный округ Вирджинии, Уг. 1-118-А.

657

Отчет Ханссена процитирован в книге Уильяма Вебстера и др. «Обзор программ ФБР по безопасности», министерство юстиции, март 2002 г.

658

Уильямс процитирован у Элеонор Хилл в «Работе ФБР по электронным средствам связи «Феникс» и расследованию дела Закариаса Муссауи 11 сентября 2001 г.», Объединенный комитет сената и палаты представителей по разведке, 24 сентября 2002 г.

659

Хилл, «Работа ФБР по электронным средствам связи «Феникс». Штаб-квартира ФБР дала невразумительный ответ, когда ведущий агент в расследовании дела Коула Стив Бонградт узнал из неправильно засланной электронной почты, что один из членов ячейки «Аль-Каиды» в Йемене Халид-аль-Михдхар получил новую визу для въезда в Соединенные Штаты. 29 августа 2001 г. его начальство велело ему отойти в сторону: это было не его дело. «Кто-то когда-нибудь умрет, — написал он в сообщении своим кураторам, — и будет Стена или нет, народ не поймет». Аль-Михдхар был одним из угонщиков самолетов 11 сентября.

660

Показания Самита, дело «США против Муссауи», 20 марта 2006 г.

661

Показания Самита, дело «США против Муссауи», 20 марта 2006 г. Муссауи был завербован «Аль-Каидой». Его держали в резерве для второй волны терактов.

662

Электронные письма Кайзер Самиту и его ответы были оглашены Объединенным комитетом сената и палаты представителей по разведке и Комиссией по расследованию терактов 11 сентября, хотя ни один агент не был назван по имени. Кайзер записала на пленку устный рассказ для Общества бывших особых агентов ФБР в октябре 2009 г., в котором она изложила подробности переписки.

— Это было ужасно. Мы все знали… И мы даже не знали о служебной записке «Феникс». Потому что эти идиоты в ITOS [отдел ФБР по борьбе с международным терроризмом] никому не сообщили. Дейл Уотсон даже не знал о служебной записке «Феникс». Мы бы провели чистки в этих школах пилотов! И это напугало бы этих людей! И сделали ли бы они что-то еще? Возможно. Но это было бы не такого масштаба, как то, что мы пережили.

— Вы, похоже, соединили все точки, — сказал интервьюер.

— Да, — ответила она. — Не многие агенты соединили их в картинку.

663

Показания Кларка, Комиссия по расследованию терактов 11 сентября, 8 апреля 2004 г. Представитель Белого дома, занимавшийся борьбой с терроризмом, не верил в то, что ФБР когда-нибудь представит какой-либо отчет по «Аль-Каиде». «Служебная записка «Феникс», дело Миннесоты, все, что угодно, — сказал он. — Не было пропущено даже нескольких намеков». Провалы происходили давно и годами.

«Я знаю о злоупотреблениях в ФБР в 1950-х и 1960-х гг., — сказал он, — но «к 1980-м или 1990-м гг. мы должны были бы признать необходимость сбора разведывательной информации внутри страны… Это не значит, что государство становится тоталитарным, если вы делаете хорошую работу по надзору и контролю. Нам нужна была возможность сбора секретной информации внутри страны и ее анализа, а у нас ее не было».

664

Кларк. Против всех врагов. С. 13–14.

665

Буш Дж. У. Пункты решения / Decision Points. Нью-Йорк: Crown, 2010. С. 8.

666

Речь Буша в штаб-квартире ФБР, 10 октября 2001 г.

667

Политика, ее последствия и задержки в оповещении Мюллера зафиксированы в документе «Задержанные 11 сентября», офис генерального инспектора министерства юстиции, апрель 2003 г.

668

Джон Эшкрофт, «Заметки для конференции американских мэров», 25 октября 2001 г.

669

Генерал Майкл В. Хейден, «Что делает американская разведка и особенно АНБ для защиты государства», обращение в Национальном пресс-клубе, 23 января 2006 г.

670

Хейден, обращение в Национальном пресс-клубе, 23 января 2006 г.

671

Джон Йо, «Полномочия использовать военную силу для борьбы с террористической деятельностью внутри Соединенных Штатов», юридическая консультация министерства юстиции, 23 октября 2001 г.; рассекречено 2 марта 2009 г.

672

Обращение Ламберта, Американская ассоциация библиотек, 23 июня 2007 г.

673

Речь Мюллера, Стэнфордская школа права, 18 октября 2002 г.

674

Замечания президента Буша, обед представителей Республиканской партии, отель «Хайят Ридженси», Гринвич, Коннектикут, 9 апреля 2002 г.

675

Слова генерала Данлеви процитированы в «Обзоре участия и наблюдения ФБР за допросами задержанных в заливе Гуантанамо, Афганистане и Ираке», канцелярия генерального инспектора министерства юстиции, октябрь 2009 г.

676

Показания Суфана, сенатский Судебный комитет, 13 мая 2009 г.

677

Дискуссия Д’Амуро с Мюллером процитирована в «Обзоре участия и наблюдения ФБР за допросами задержанных в заливе Гуантанамо, Афганистане и Ираке», канцелярия генерального инспектора, министерство юстиции, октябрь 2009 г.

678

Расшифровка стенограммы, судебный обзор военного статуса, залив Гуантанамо, 27 марта 2007 г.

679

«Обзор участия и наблюдения ФБР за допросами задержанных в заливе Гуантанамо, Афганистане и Ираке», канцелярия генерального инспектора, министерство юстиции, октябрь 2009 г.

680

Там же.

681

Там же.

682

Показания Мюллера, сенатский Судебный комитет, 17 сентября 2008 г.

683

Засекреченные показания Мюллера сенатскому Комитету по разведке 24 февраля 2004 г. процитированы у Джека Голдсмита в «Меморандуме для министра юстиции в отношении: Обзор законности [стерто] программы», канцелярия юридической консультации, министерство юстиции, 6 мая 2004 г. (частично рассекречены 9 марта 2011 г.).

684

Разговор Мюллера с Чини, его письмо об отставке и его записки того времени о конфронтации с президентом процитированы в «Нерассекреченном докладе о президентской программе наблюдения», который представлял собой чрезвычайные совместные усилия генеральных инспекторов Пентагона, министерства юстиции, ЦРУ, АНБ и главы Национального разведывательного совета, 10 июля 2009 г.

685

Джеймс Коуми, обращение к Агентству национальной безопасности, 20 мая 2005 г., перепечатано в «Зеленой сумке» 10, № 4 (лето 2007 г.), школа права Университета Джорджа Мейсона.

686

Показания Мюллера, сенатский Комитет по внутренней безопасности и правительственным делам, 30 сентября 2009 г.

687

Закон о реформе разведки и предупреждении актов терроризма от 2004 г., P.L. 108–458.

688

Программа ФБР борьбы с терроризмом с сентября 2001 г., доклад Национальной комиссии по расследованию террористических атак на Соединенные Штаты, 14 апреля 2004 г.

689

Речь Зильбермана, Конференция 1-го судебного округа, Ньюпорт, R.I., июнь 2005 г.

690

Комиссия по возможностям разведки Соединенных Штатов в отношении оружия массового уничтожения, доклад президенту Соединенных Штатов, 31 марта 2005 г.

691

Комитету по ассигнованиям в сенате, Сан-Хуан, 4 августа 1960 г., ФБР / Закон о праве граждан на доступ к информации.

692

Процитировано в «Пересмотре инцидента со стрельбой с участием Федерального бюро расследований и Филиберто Охеды Риос, имевшего места в сентябре 2005 г.», канцелярия генерального инспектора, министерство юстиции, август 2006 г.

693

Там же.

694

Показания Мадда, сенатский Комитет по разведке, 23 октября 2007 г.

695

Речь Мюллера, городской клуб Кливленда, 23 июня 2006 г.

696

Обвинительный акт, дело «США против Рассела Дефрейтаса и др.», 3 июня 2007 г.

697

Речь Обамы, штаб-квартира ФБР, 28 апреля 2009 г.

698

«Руководство по расследованиям внутри страны и оперативной работе», ФБР, 15 октября 2001 г., частично рассекреченное и опубликованное онлайн на http://vault.fbi.gov 7 ноября 2011 г.

699

Показания Мюллера, 14 апреля 2004 г., Комиссия по расследованию терактов 11 сентября.

Content

Тим Вейнер
ФБР. Правдивая история

От автора

Часть первая. Шпионы и вредители

Глава 1. Анархия

Глава 2. Революция

Глава 3. Предатели

Глава 4. Коммунисты

Глава 5. «Кто такой господин Гувер?»

Глава 6. Преступники

Глава 7. «Они никогда не переставали следить за нами»

Глава 8. Красные флаги

Часть вторая. Мировая война

Глава 9. Задача — шпионить

Глава 10. Жонглер

Глава 11. Тайная разведка

Глава 12. «Задушить Соединенные Штаты»

Глава 13. Закон войны

Глава 14. Машина обнаружения

Глава 15. Вопрос об устройстве мира

Часть третья. Холодная война

Глава 16. Никакое не гестапо

Глава 17. Проба сил

Глава 18. «Красный фашизм»

Глава 19. Неожиданное нападение

Глава 20. Паранойя

Глава 21. «Похоже, что третья мировая война уже началась»

Глава 22. Никакого чувства приличия

Глава 23. Игра без правил

Глава 24. Длинная тень

Глава 25. «Никому не доверяй»

Глава 26. Аморальное поведение

Глава 27. «Убийство было его стилем»

Глава 28. Опасный человек

Глава 29. Управлять при помощи страха

Глава 30. «Вы поставили этот телефон на прослушивание?»

Глава 31. «Человек, на которого я могу положиться»

Глава 32. Явно незаконный

Глава 33. Последнее оружие

Глава 34. «Человек, который разрушит храм»

Часть четвертая. Война с террором

Глава 35. Заговорщики

Глава 36. «Бюро не может продолжать существовать»

Глава 37. Карточный домик

Глава 38. «Состояние постоянной опасности»

Глава 39. Цена молчания

Глава 40. Мозаика

Глава 41. Слепой шейх

Глава 42. Изъяны в броне

Глава 43. Легкая мишень

Глава 44. Все наши средства борьбы

Глава 45. «Если мы этого не сделаем, погибнут люди»

Послесловие

Об авторе

Примечания