Наталья Андреева

Мы поем глухим

Роман

Canimus surdis [1]

Глава 1

Париж

Эта осень в Париже выдалась такой холодной и дождливой, что главное событие сезона осталось незамеченным. Спустя некоторое время всем стало понятно, с какого именно момента скука, царящая в великосветских салонах, сменилась ожиданием, а потом нетерпением. что-то должно было случиться, что-то из ряда вон, как говорится, за рамками приличия.

Но в тот дождливый пасмурный день Париж еще не знал, что становится театром, на подмостках которого разыгрывается очередная драма в духе Уильяма Шекспира, распаляющая фантазию и разжигающая воображение. Драма, о которой долго еще будут вспоминать, смакуя скандальные подробности и обсуждая неожиданные поступки главных ее героев.

Сезон начался раньше обычного, уже в середине октября намерзшаяся и вымокшая под беспрерывными ливнями парижская знать потянулась на зимние квартиры — согреться телом и душой. Поскольку вернуться в столицу раньше ноября считалось дурным тоном, все сделали вид, что их просто-напросто здесь нет. И принимали исключительно людей своего круга, и то лишь самых близких друзей и родственников, которые также томились скукой в ожидании театральных премьер и зимних балов. Официального открытия у сезона не было, так что, в целом, все было вполне пристойно.

В тот октябрьский вечер, с которого все и началось, к особняку на улице Кассет подъехала карета, из которой вышла дама в трауре, закутанная с ног до головы так, чтобы никто не смог разглядеть ни ее лица, ни приятные округлости фигуры. Было совершенно непонятно, хороша она или дурна, молода или, напротив, преклонного возраста? Ясно было одно: дама эта принадлежит к высшему обществу. Как бы ни старался человек скрыть положение, которое он занимает, есть вещи, которые неизменно его выдают. Привычка к светской жизни на все накладывает отпечаток, избавиться от этого невозможно и забыть, кем ты был когда-то, невозможно тоже. Воспоминания — это либо ангелы, либо демоны, которые сопровождают душу до самой смерти, лишая ее покоя.

Дама из высшего света, вращавшаяся в нем когда-то и имевшая успех, приобретает некую особую манеру держаться в обществе, даже если это общество состоит лишь из ее кучера и камеристки. Движения этой дамы безукоризненны, спина остается прямой при любых обстоятельствах, тон, которым она говорит, всегда ровный, а в одежде нет ни единой небрежной детали. Даже веер, который она держит в руке, живет светской жизнью, общаясь на равных только с флаконом духов, который висит на тончайшей цепочке на браслете у дамы и тоже прекрасно осознает свое особое положение. Ведь и веер, и флакон становятся предметом вожделения мужчин, жадно следящих за ними в надежде угадать истинные чувства их владелицы. Ибо, когда тон не меняется даже в моменты чрезвычайного волнения, особым красноречием обладают жесты.

И никто ни при каких обстоятельствах не посмеет заговорить с такой дамой, как, скажем, разговаривают с гризеткой. Даже грабитель, остановив такую даму в месте, где она не должна была бы появляться, почтительно снимет шляпу и деликатно попросит отдать ему кошелек.

Опираясь на руку своего кучера, дама вышла из кареты и, не говоря ни единого слова, скрылась в дверях мрачного дома. Но лакей, случайно подошедший в тот момент к окну, удивленно присвистнул:

— Ого!

Дело в том, что этот дом, довольно большой, делился на два крыла. Оба помещения были абсолютно обособлены, левое крыло занимал испанский дипломат, человек угрюмый и замкнутый. Остряки говорили, что он и спать ложится в сюртуке, застегнутом на все пуговицы, и непременно с орденом Почетного легиона на шее, пожалованным ему Луи-Филиппом за особые заслуги перед Францией. Король обожал устраивать браки своих родственников, в особенности испанские браки, за что его в конце концов все возненавидели. Но зато испанский дипломат был при дворе на особом счету и даже во сне опасался забыть об этом и принять неподобающее выражение лица.

Вот со второго этажа левого крыла смазливый молодой лакей, нанятый недавно на службу к важному испанцу, и заметил, что правое крыло тоже не будет отныне пустовать. Молодой человек, который, вследствие своего возраста и приятной наружности, не мог пропустить ни одной юбки, попытался было разглядеть подробности, но тщетно. Двор был мрачный и весь зарос вековыми деревьями, которые давали огромную тень. Лучшее убежище трудно было придумать, если кто-то хотел сохранить свое инкогнито.

Лакей отчего-то разволновался и долго еще стоял, словно пытаясь выдавить лбом стекло и вглядываясь в сумерки. Пока ему справедливо не указали на то, что он нанят отнюдь не бездельничать.

В это время в окнах второго этажа другого крыла зажегся свет. Дама устала с дороги и пожелала лечь спать. Перед сном она долго лежала, не смыкая век и глядя в темное окно, слушала шум дождя. Ничто не напоминало ей о том, что она в блестящем Париже. Мрачная улица, мрачный двор, мрачный сосед, о котором дама навела справки перед тем, как въехать. Все, что подобало ее положению. Изгнание и вдовство. А ведь она была еще так молода!

— Вот тебе и Париж, — грустно сказала графиня Ланина и закрыла глаза.

Она твердо решила вести уединенный образ жизни, простой и скромный, знакомства ни с кем не искать, визитов не делать, прогулки совершать исключительно в вечернее время, уже в сумерках, и ограничиться услугами одной лишь горничной, кухарки и кучера. Никаких излишеств и никакой роскоши. Жить, как подобает иностранке, вдове, имеющей тысяч десять ренты, не больше, и одну лишь карету для выездов, соответственно одну только лошадь в конюшне.

«Грехи надо искупать», — подумала Александра, засыпая.

Буквально через месяц о ней уже говорил весь Париж…

…В фойе Итальянской оперы, как всегда, было не протолкнуться. Давали «Дона Паскуале», этот хоть и спорный, осуждаемый всеми за легкомыслие сюжета, но, безусловно, очередной шедевр маэстро Доницетти. Итальянцы давно и прочно вошли в моду еще при восхитительном Россини, который хоть и не проявил себя как директор театра, но зато написал в Париже «Вильгельма Телля», тем самый доказав, что он истинный парижанин, а национальность по рождению значения не имеет.

После того как Реставрацию сменила Июльская монархия и на французский трон взошел король-гражданин Луи-Филипп, для Итальянской оперы в Париже наступили счастливые времена. Она была в меру легкомысленна, соответственно моменту демократична и богата на сюрпризы. Чего еще надо публике, ищущей в первую очередь развлечений и жадной до зрелища? Именно у Итальянцев подобралась блестящая труппа, поэтому сюда устремились все лучшие композиторы Европы, сказав: «Вена подождет».

Итальянский театр по праву считался самым элегантным, поэтому не бывать там значило прослыть провинциалом, человеком, отставшим от моды и от жизни.

Для парижской знати театр давно уже стал святилищем, для посещения которого, так же как и для визитов в церковь, существовали определенные дни. Так, к Итальянцам было принято ходить по вторникам, четвергам и субботам. В воскресенье высшее общество театр игнорировало. Воскресный день в Париже принадлежал черни, она заполняла улицы, забивала кафе на бульварах, до отказа заполняла галерку и даже просачивалась в партер. Предприимчивые дамы из высшего общества, с не столь безупречной репутацией, именно воскресный день сделали приемным, дабы их салоны до отказа заполнялись знатными гостями. Все равно по воскресеньям в театр никто не ездил.

Хорошим тоном считалось иметь у Итальянцев ложу, где сидели дамы и делали вид, что слушают оперу. Мужчины же этим не утруждались, они переходили из ложи в ложу, словно пчелы, собирающие мед со всех сколь-нибудь привлекательных цветков. И сами источали медовую лесть, а порою больно жалили, в основном, конечно, своих соперников. Но доставалось и дамам. Предметом обсуждения были их внешность и туалеты. А также любовники.

В тот вечер группа молодых людей задержалась в фойе между первым и вторым действием. Эти господа являлись самыми завидными женихами во Франции, поскольку все они были хорошего рода и богаты. Браки в Париже устраивались в Опере, не в церкви. Где, как не у Итальянцев, можно было разузнать, каково на самом деле приданое невесты и есть ли средства у жениха? По тому, кто вхож в ложу, скажем, графини де Боань, можно было с уверенностью сказать, будут ли приняты новобрачные в аристократических салонах Сен-Жерменского предместья, где томятся сторонники изгнанного короля? Или же путь этой супружеской пары лежит прямиком в предместье Сент-Оноре, где теперь селились лишь те, кто поддержал короля нового, которого еще называли королем-гражданином. Между кланами «старых» и «новых» придворных шла непримиримая война, они друг с другом едва раскланивались, и, прежде чем жениться, молодой человек из общества должен был выяснить, каковы политические симпатии родителей его невесты? А для этого стоило поехать к Итальянцам.

Но сегодня предметом обсуждения блестящей молодежи было не это. Не политика, не одна из первых красавиц высшего света герцогиня К* и ее гости. И даже не ее новый любовник, поскольку старого она недавно бросила. Речь шла о даме, которая вот уже месяц являлась главной загадкой Парижа.

— Сегодня вторник, — констатировали молодые люди, собравшись в фойе. — Она появляется здесь по вторникам и субботам, и никогда по четвергам. И еще ни разу ее не видели на Елисейских Полях, на прогулке. Хотя, быть может, она предпочитает Венсенский лес? Надо подкупить ее кучера.

— Я, пожалуй, спущусь в партер, — взволнованно сказал белокурый маркиз де Р*. — Она сидит в ложе бенуара, достаточно глубокой, чтобы там спрятаться. Я пытался разглядеть ее из бельэтажа, со второго яруса, но тщетно. Хотя у меня в руке был бинокль. Но он не может передать все очарование красоты этой таинственной незнакомки.

— И не поможет с ней заговорить, — подхватил молодой герцог Б*. — Но другого средства определить, кто она такая, увы, нет. Только как пытаться разглядеть ее в бинокль. Это, безусловно, дама из высшего общества, так почему она нигде не бывает? А главное: почему прячется?

— Я разглядел только роскошные волосы медового цвета и восхитительные плечи, — возбужденно сказал маркиз. — Она, определенно, иностранка. В Париже нет таких красок, это, скорее, краски Севера. Но для северянки тон ее кожи слишком теплый. Эта дама похожа на солнце, которое восходит поутру из пены облаков. Оно не опаляет, но ласкает. Мне бы хотелось разглядеть ее во всех подробностях.

— Берегитесь, Анри! — рассмеялся герцог, который, в отличие от приятеля, уже был помолвлен. — Вы, похоже, успели влюбиться, причем в облако, окутывающее мраморную статую. А вдруг на ней трещины? Вдруг она прячет в глубине ложи свои бородавки?

— Я сейчас это проверю! Господа, я иду в партер!

Ложа бенуара, в которой сидела таинственная незнакомка, располагалась в самом низу, даже ниже, чем партер. Дама, похоже, увлеклась происходящим на сцене, поэтому облокотилась на барьер и подалась вперед, слушая восхитительный квартет: «Voglio, per vostra regola!» [2]. Дон Паскуале собрался жениться, и только что был подписан брачный договор. Старик еще не знал, что это не более чем шутка и договор фальшивый. Его убеждали племянник Эрнесто, его любовница Норина и друг Малатеста. Этот квартет так заинтересовал таинственную даму, что она выдвинулась из глубины своей ложи, облокотилась на барьер и дала маркизу себя рассмотреть.

Они встретились взглядами, и маркиз учтиво поклонился. Дама вынуждена была ответить. Между вторым и третьим действием взволнованный маркиз сообщил приятелям о своем открытии:

— Инкогнито белокурой дамы раскрыто, господа! Она действительно иностранка, русская графиня Ланина. Я был представлен ей года три назад, в сезон рождественских балов. Тогда она еще не была в трауре, а ее муж, как все говорили, был сказочно богат.

— Выходит, она богатая вдова?

— Богатые вдовы, Поль, ведут себя иначе. Но скоро я все разузнаю. Графиня мне кивнула, давая понять, что узнает меня. Следовательно, я могу с ней заговорить.

— Вы пойдете к ней в ложу без приглашения?!

— Нет, но я могу подойти к графине в фойе. И попытаться возобновить знакомство.

— Если вы сумеете стать ее любовником, Анри, вам будет завидовать весь Париж! Обещайте, что с полудня графиня будет принимать ваших друзей в своем будуаре, ее красота вполне ей это позволяет, что вы устроите блестящий салон, и мы наконец собьем спесь с этой невыносимой мадам де Боань! Лучшие остроты мы будем приберегать для русской красавицы и ездить к ней чаще, чем к другим. Графиня де Боань в конце концов останется в гордом одиночестве.

— Поль! Вы помолвлены с ее племянницей!

— Да, но это не обязывает меня пять раз в неделю выслушивать колкости, которыми графиня осыпает своих мнимых врагов! По-моему, она ищет интригу там, где ее нет, я боюсь, как бы она и мой брак не расстроила!

— Да уж, характер у мадам де Боань стал невыносимый с тех пор, как жители Сен-Жерменского предместья перестали бывать при дворе! Она возненавидела всех, кто имеет влияние на нового короля и на политику!

Сойдясь во мнениях насчет характера графини де Боань, молодые люди наконец разошлись. Герцог Б* отправился в ложу к своей невесте, а маркиз де Р* в засаду, поджидать, когда графиня Ланина покинет свое убежище и появится в фойе. Ждать ему пришлось недолго. Видимо, счастливый финал графиню не интересовал. В половине десятого она, так и не дослушав оперу до конца, выскользнула из бенуара и попыталась незамеченной пробраться к выходу. Но маркиз был начеку.

— Мадам, я вижу, вы меня узнали, — как можно учтивее поклонился он, боясь спугнуть такую пленительную дичь. Маркиз уже начал охоту.

— Прошу простить мне мою спешку, сударь, но меня с утра мучает мигрень. — Александре не терпелось от него избавиться, она уже жалела, что ответила на поклон, признав, таким образом, их знакомство.

— Я вижу вы в трауре.

— Да, я теперь вдова. Поэтому веду уединенный образ жизни.

— Но при вашем состоянии и вашей красоте это можно счесть неприличным.

— У меня больше нет состояния, — грустно улыбнулась Александра. — Я изгнанница.

— Тогда тем более, мадам! — с энтузиазмом подхватил маркиз. — Вам не стоит прятаться! Хотите, я опять введу вас в лучшие парижские салоны? Там вы без труда составите блестящую партию. Вас подзабыли за те годы, что вы здесь отсутствовали, но быстро вспомнят, я в этом уверен.

— Благодарю, но замужество меня не интересует, — довольно сухо сказала графиня. — Вам не кажется, что наш разговор вышел за рамки приличия? Я вынуждена вас оставить…

— Но хоть чем-то я могу вам помочь, мадам? — жалобно воскликнул маркиз, чувствуя, как дичь ускользает. И судьба над ним сжалилась.

— У меня и в самом деле есть небольшое затруднение, — вдруг улыбнулась графиня. — И вы первое знакомое лицо, которое я увидела в Париже, к тому же вы со мной заговорили. Пожалуй, я доверю свое дело вам. О нет, оно не касается финансов! Я ищу одного своего родственника, но не знаю, как приступить к этому делу. К кому обратиться? Я плохо знаю местные нравы и боюсь совершить ошибку. Мне вовсе не хочется, чтобы меня отсюда выслали, потому что мне больше некуда податься. Что вы мне посоветуете?

— Ни полиция уголовная, ни полиция политическая вам здесь не помогут, мадам. Административные лица слишком дорожат своим местом. К тому же вы иностранка. Вот если бы речь шла о покушении или о крупной краже… — При этих словах графиня Ланина еле заметно вздрогнула. — Тогда вся парижская полиция была бы к вашим услугам. Главное их занятие — это разоблачать заговоры. На нашего короля уже было совершено два покушения, причем в последний раз пуля пролетела буквально в сантиметре от головы монарха. За это дело полиция ухватится тут же, чтобы предотвратить какую-нибудь очередную революцию. Но частное дело, такое, как поиск родственника… — маркиз с сомнением покачал головой. — Нет, за это не возьмется никто. Вас вряд ли выслушают до конца, если вдруг вы вздумаете поехать со своим делом в префектуру.

— Но что же мне делать? — погрустнела Александра.

— К счастью, я близко знаком с министром, мы с ним в родстве, хоть и дальнем, а министр может надавить на префекта. Есть тайные агенты, которые отошли от дел, но не прекратили свою деятельность.

— Как это понимать?

— После переворота многие, кто процветал при Карле Х, остались не у дел. Иначе говоря, вышли в официальную отставку. Но их ценность для государства не вызывает сомнения. На службе они больше не состоят, но занимаются сбором информации.

— А! Так это шпионы! — сообразила Александра.

— За деньги они душу дьяволу готовы продать, поскольку вечно нуждаются в средствах.

— Что ж… Я готова заплатить. Видите ли, маркиз, мое дело связано с наследством… И я надеюсь не только вернуть эти деньги, но и поправить свое положение. Поэтому в обещаниях не стесняйтесь.

— Понимаю. Я уверен, вам можно помочь, — внимательно посмотрел молодой человек на свою собеседницу. — Вы найдете того, кого ищете, — со значением сказал он. — Через три дня я дам вам ответ. Где я могу вас встретить?

— Я обычно гуляю в Булонском лесу с девяти вечера, либо с десяти, если еду в этот день в театр, и дышу свежим воздухом почти до полуночи. С некоторых пор я люблю одиночество, поэтому и не езжу туда днем.

— Хорошо, — кивнул маркиз. — Встретимся там, и я сообщу вам, что мне удалось сделать.

— Я вам так благодарна! — графиня наконец улыбнулась, уже без печали, как человек, который получил надежду.

Маркиз тоже просиял. Дичь не дала себя подстрелить, но и не спряталась в лесу. У молодого человека тоже появилась надежда. Надежда на то, что знакомство с прекрасной графиней станет более близким. В самом деле, лакомый кусочек, молода, красива, да к тому же вдова. Богатый старый муж больше не будет никому мешать. Маркиз прекрасно помнил это пугало: весь вид графа Ланина не оставлял сомнений в том, что он не просто ревнивец, каких много. Влюбленный по уши в свою молодую жену, он все готов был сделать для ее счастья, кроме того, чтобы сделать ее по-настоящему счастливой. Позволить ей любить того, кого она хочет. Но, видимо, граф понял свою ошибку, потому что очень вовремя умер. Его вдова сейчас в том возрасте, в котором женщина обладает особым очарованием. Она еще молода, увядание пока ее не коснулось, зато ее красота приобрела ту зрелость, можно даже сказать, искушенность, которая сводит мужчин с ума. Она чувственна, но не вульгарна, торжествующая, но не вызывающая. Она поистине царственная, эта ее красота.

Поэтому маркиз поспешил воспользоваться случаем. Уже на следующий день он имел беседу с министром о деле прекрасной русской графини.

Александра впервые за этот месяц быстро заснула и крепко спала до самого утра. Она и впрямь не знала, к кому обратиться. С чего начать поиски Сержа?

Все лето она провела на водах, сначала в немецком Бадене, потом во французском Дьеппе, в надежде встретиться там с Соболинским. Столица Франции летом совершенно пустела, в ней оставались только пролетарии да любопытные провинциалы, которые совсем не понимали Парижа. Приехав туда летом, они думали, что вот это и есть Париж, и испытывали при этом страшное разочарование.

Для светского же молодого человека показаться в столице летом было недопустимо. Даже если у него не было денег, чтобы уехать на воды, он предпочитал прятаться ото всех, выходить из дома только в темноте и, случайно столкнувшись с кем-нибудь из знакомых, делать вид, что его с кем-то спутали.

Искать в Париже Сержа в это время года было бессмысленно, поэтому Александра и отправилась в самое модное место: в Баден. Там она узнала, что с некоторых пор сначала жители аристократического Сен-Жерменского предместья, а потом и аристократия финансовая с Шоссе д’Антенн предпочитают ездить на воды в Дьепп. Серж ведь был игрок; оставшись без средств, он наверняка решил разжиться деньгами за карточным столом. А где, как не в Дьеппе, летом шла самая крупная игра?

Приехав туда, графиня Ланина испытала страшное разочарование. Сколько ни ходила она по берегу, высматривая Сержа среди купающихся в панталонах до щиколотки и фуфайках с короткими рукавами мужчин, но все ж это были не те руки и не те щиколотки, которые она искала. В Дьеппе, в отличие от чопорного Бадена, было оживленно и весело. При отливе блестящие молодые люди устраивали скачки прямо на пляже, а выйдя из воды, эти изнеженные аристократы поспешно кутались в дорогие халаты и надевали на голову колпаки.

Александра невольно улыбалась, вспоминая свою родину. Поистине эти французы понятия не имеют, что такое холод! Сама она охотно купалась, а после этого просто подставляла лицо и руки жаркому летнему солнцу, от которого ее кожа приобретала золотистый оттенок. Поскольку бывать в свете Александра не собиралась, она могла не стесняться загара. Зато солнце ее оживило, помогло справиться с грустью, которая одолевала графиню с тех пор, как она стала вдовой.

Потом она сообразила, что привлекает всеобщее внимание. Особенно пристально наблюдали за ней все эти мужчины в колпаках и халатах. Но, к счастью, их внимание отвлекла дама еще более экзотическая: похожая на ворону черноволосая и смуглая испанка, которая купалась в шубе, да еще в придачу к ней — в меховой муфте!

Разочаровавшись в Дьеппе, графиня Ланина покинула его в начале сентября. Потом ее путь лежал в Италию, уже без всякой надежды встретить там Сержа. Она поехала в Венецию, оттуда во Флоренцию, нигде подолгу не задерживаясь. И наконец, в середине осени, Александра облюбовала для дальнейшей своей жизни Париж. Дом был выбран наугад, главным условием выставлялось полное уединение. Но потом Александра сообразила: «Так я егоникогда не найду».

Соболинский как в воду канул. «Жив ли он? — волновалась она. — А может, угодил в долговую тюрьму?» Она чувствовала свою вину за то, что разбила жизнь обоим — и мужу, и любовнику, которого искренне считала своей второй половинкой. Теперь Алексей Николаевич мертв, Серж — бог знает где, а ее гложет тоска.

Оставалось только прибегнуть к услугам полиции, но, как выяснилось, им было не до этого. Александра вовсе не собиралась близко сходиться с маркизом, она уже угадала его намерения. Но он был ей нужен, потому что поиски Сержа Соболинского зашли в тупик. Александра мало знала о жизни во Франции, где пребывала когда-то, старательно опекаемая мужем, который был намного ее старше, побаивалась Парижа, она была иностранка в чужой, малознакомой стране, теперь уже совсем одна, и оставалось надеяться на случайную встречу. Но сколько придется ждать? Быть может, всю жизнь? Ведь Сержа уже могло не быть в живых. Александра должна была знать это наверняка.

Поэтому через три дня она в волнении прогуливалась в Булонском лесу, ожидая маркиза де Р*. Уже было темно, но Александра только радовалась этому. Ей не хотелось, чтобы на нее обращали внимание. Наконец она услышала, как подъехала карета.

Маркиз пересел к ней в экипаж, теперь она чувствовала его дыхание, ощущала запах, исходящий от его одежды. Маркиз был само воплощение парижского стиля, выросший в свете, вращающийся в самых аристократических салонах, этот молодой человек усвоил привычку говорить, не смущаясь, на самые пикантные темы и при этом не опускаться до пошлости.

Без сомнения, он воспринял эту встречу как любовное свидание, и теперь Александра гадала, как дать ему понять, что романы ее не интересуют? Маркиз был приятным молодым человеком, с безупречными манерами и, видно, со средствами. В ожидании подходящей партии он заводил себе любовниц из замужних дам, выбирая самых красивых. С такой внешностью и с такой родословной он вполне мог себе это позволить. Александру слегка разозлила его самоуверенность.

— Я говорил с министром о вашем деле, графиня, — весело сказал маркиз. — А сегодня я имел беседу с префектом. Весьма краткую, потому что мне не о чем говорить с чиновниками, но ради вас… — он сделал многозначительную паузу. Александра молчала. — Так вот: вам приискали подходящего человека. Будьте завтра в семь вечера на Елисейских Полях. Сначала сверните на улицу Мариньи, потом последуйте на авеню Габриэль. Оставьте экипаж и двигайтесь по ней пешком, пока вас не окликнут.

— Боже, какая таинственность! — усмехнулась Александра. — Да кто он, этот ваш… сыщик?

— Префект сказал, что на него можно целиком и полностью положиться, мадам. А этот полицейскийхорошо знает свою агентуру.

— Я вам так благодарна, маркиз… — она почувствовала, как он приблизился.

— Как долго вы собираетесь пробыть в Париже? — услышала она вкрадчивое.

— Пока не найду своего… родственника.

— Но поиски могут затянуться.

— Возможно.

— Доверьтесь мне, мадам. Я вижу, у вас какая-то тайна.

— Мы не настолько близки.

— Но я могу рассчитывать на сближение?

Она заколебалась. Оттолкнуть его? Это было бы невежливо. Ведь он ей помог. Пусть из своих, корыстных, целей, но без него она оказалась бы в тупике. Лишать его надежда было бы нечестно. И потом: они могут быть друзьями.

— Я отвыкла от Парижа, потому что давно уже здесь не была. Многое, должно быть, изменилось так же, как изменилась мода. Что теперь здесь принято, а что нет? — с улыбкой спросила она.

— Париж! — маркиз откинулся на спинку сиденья и тихо рассмеялся. — О, Париж! Если здешняя дама заботится о приличиях, она рискует прослыть синим чулком. Когда она принимает гостей в своем салоне, ее мужу там появляться неприлично. Это могут себе позволить только какие-нибудь буржуа, выставлять напоказ супружеские чувства. Муж этой знатной дамы в это же время отпускает остроты по поводу гостей своей жены в другом салоне. Главное, чтобы супруги принадлежали к одной партии и жили бы в месте, которое ясно указывает на принадлежность к этой партии. Так, если вы ортодоксальная роялистка, сторонница изгнанного короля, не вздумайте селиться на Шоссе д’Антенн, вас там не поймут. Я вам больше скажу: если молодой человек с Шоссе д’Антенн со своими модными словечками и безапелляционными суждениями нагрянет к родителям своей невесты в чопорный квартал Марэ, он рискует в итоге остаться без невесты.

— Значит, если я не желаю иметь любовника, мне стоит навсегда поселиться в Марэ? — намекнула она.

— Мадам, вы разбиваете мне сердце! В Марэ не живут, там себя хоронят! Но вам-то зачем это надо? Вам, с вашей ослепительной красотой, такой молодой и полной жизни! Да вы и есть сама жизнь!

— А если я скажу, что разочаровалась в любви?

— А кто из нас в ней не разочаровался? Посмотрите на меня. Перед вами сидит самый разочарованный на всем белом свете человек! — весело сказал маркиз. — Причем разочарованный абсолютно во всем. Уверяю вас, объединив оба наших разочарования, мы станем самыми модными в Париже людьми, потому что здесь не принято быть счастливыми. Счастье здесь все прячут, мадам, в то время как разочарование выставляют напоказ. А вы интригуете всех: вы прячете свое разочарование. Да с этим надо блистать! Я теперь понимаю, почему о вас уже говорит весь Париж! Париж чувствует кровь, как стая гончих чувствует дикого зверя, которого собирается затравить. Париж уже идет по вашему следу. Вы можете спастись от него, только лишь став счастливой. И тогда вас оставят в покое.

— Вы меня заинтриговали, сударь. До сих пор я была уверена, что поступаю правильно, делая все для того, чтобы остаться незамеченной. Оказалось, напротив.

— Вам нужен наставник и советчик. Раз вы теперь вдова, — вкрадчиво сказал маркиз. — Не гоните меня. Я вас не тороплю. Но, прежде чем сменить квартиру, посоветуйтесь со мной. Париж — это галактика, у которой нет центра. Здесь есть пять-шесть сотен человек, которые решают все. Общественное мнение составляется в салонах, мадам. А салон — это женщина. Имя и адрес. Вы не можете долго скрываться. Вам придется открыть двери своего дома либо уехать.

— Но пока я не определилась, чью сторону мне принять, прошу вас не афишировать наше знакомство. Никому не говорите, что мы виделись. Возможно, скоро я приму вас вполне официально у себя дома. Если найду средств на то, чтобы устраивать приемы.

— Так делайте долги! Все живут в долг, а под вашу красоту вам охотно ссудят любую сумму. Это все равно что поместить деньги в самый надежный банк. Одно ваше слово — и важная сделка будет заключена. Назначение, которого какой-нибудь мелкий дворянин так долго добивался, случится в одну секунду. Решение судейского будет принято в пользу того, на кого вы укажете. Все эти маленькие услуги стоят больших денег, мадам. В Париже можно прожить и без них, если иметь полезные знакомства. Но я вижу, что утомил вас. Спешу откланяться. Я буду каждый день, по возможности, прогуливаться здесь в надежде вас застать. Смею думать, что я заслужил это право.

Маркиз легко соскочил с подножки и подозвал свой экипаж.

— На улицу Тетбу! — велел он кучеру. — К мадемуазель Бокаж!

«И что же мне делать? — грустно подумала Александра. — Мне придется найти себе покровителя, чтобы остальные не докучали. Женщина без мужчины — это пища для сплетен. Дама из высшего общества непременно должна иметь официального любовника, иначе ей припишут множество тайных. И будет только хуже. Начнут задумываться: а зачем она здесь? просто живет? Но это можно делать и в провинции. А если человек приехал в Париж, значит, у него есть дело. Мое дело не требует огласки. И мне надо подумать, как это устроить».

Глава 2

Загадочный агент, которого порекомендовал ей сам префект, Александру заинтриговал. Все было обставлено с такой тайной, будто сам король инкогнито решил помочь прелестной русской графине в ее поисках.

Как и было указано, Александра оставила экипаж на углу улицы Мариньи и Габриэль и, не спеша, пошла дальше пешком, делая вид, что наслаждается прогулкой. Дождь наконец прекратился, в воздухе пахло той самой гнилой осенней сыростью, которая напоминает о скором приходе зимы, когда листва уже опала с деревьев и облепила тротуары, словно обрывки оберточной бумаги. А само содержание коробки оказалось весьма неприглядным. Но хотя бы не было дождя.

— Видимо, мадам, я дожидаюсь вас, — услышала графиня Ланина простуженный бас.

Она обернулась и увидела толстяка в поношенном зеленом фраке, в нелепейших панталонах из плотного полосатого шелка и чулках неопределенного цвета. Вид у рекомендованного графине агента был затрапезный, казалось, что все детали своего наряда он выдергивал наугад из кучи тряпья, приготовленного на выброс каким-нибудь внезапно разбогатевшим буржуа. На этого толстяка Александра подумала бы в последнюю очередь, что он сыщик. Лицо его формой напоминало грушу, что придавало ему необычайное сходство с королем Луи-Филиппом, на которого парижские газетчики, несмотря на преследования властей, беспрестанно рисовали злые карикатуры. Особо на этом лице выделялся нос, длинный, но в своем окончании похожий на картофелину. К тому же он был красным, этот огромный нос. На голове у толстяка красовалась смешная круглая шляпа. В конце концов взгляд Александры уперся в объемный живот. Она почувствовала глухое раздражение. Перед ней был фат, да что там фат! Настоящее чудище!

— Разрешите отрекомендоваться, — почтительно поклонился толстяк, коснувшись двумя пальцами уродливой шляпы. — Месье Дидон. Базиль Дидон. Для своих я папаша Базиль.

Александра чуть не расхохоталась. Трудно было представить фамилию, которая более подходила бы ему! Дидон в переводе с французского означало индюк. А имя Базиль имело толкование «король». Король Индюк! Если не принимать во внимание, что у французского существительного dindon имеется и другое значение: глупец, дурак.

— Вы уверены, что ищете именно меня? — сердито спросила графиня.

— Это вы ищете меня. И смею сказать, вам повезло, что у меня появилось свободное времечко, чтобы заняться вашим делом! Ведь вы ищете мужчину. Обманывая при этом других мужчин и говоря им, что ищете родственника. Дельце тонкое и, как я понимаю, хе-хе, чрезвычайно деликатное, — хитро посмотрел на нее папаша Базиль.

— Откуда вы знаете, кого именно я ищу?! — потрясенно спросила Александра.

— Молодая красивая женщина из высшего общества ведет уединенный образ жизни, говоря всем, что стеснена в средствах. В то же время на ней бриллианты, равные которым вряд ли сыщешь во всем Париже. И они, эти бриллианты, не в ломбарде, а у нее, простите, на нежной шейке. А еще «нуждающаяся» снимает литерную ложу у Итальянцев, причем в бенуаре. А еще…

— Довольно… Я вижу, вы человек наблюдательный.

«По крайней мере, дураком его не назовешь, — подумала Александра. — Уже хорошо».

— Так вы меня нанимаете?

— Да. Выбора у меня нет, так что… — она тяжело вздохнула.

— Не сомневайтесь, мадам, мне вы смело можете доверить все свои секреты! Папаша Базиль — это могила! Уж сколько дамских тайн похоронено вот здесь, — и месье Дидон ткнул пальцем в грязный жилет, видимо, подразумевая при этом свое сердце.

— Мне здесь изложить свое дело или… — она обвела взглядом почти что пустынную улицу.

— Местечко подходящее, да не совсем. Тем более отныне мы с вами будем видеться часто. Мне же надо докладывать вам как можно чаще о результатах своих поисков. Это вас успокоит, мадам.

— Да с чего вы взяли, что я волнуюсь?!

— Вы не просто волнуетесь, мадам, вы в нетерпении. Видать, этот щегольздорово вас зацепил.

— Допустим, что так.

На самом деле у графини была еще одна миссия в Париже, кроме поисков Сержа Соболинского, но она сочла, что говорить об этом с папашей Базилем пока еще рано.

— У вас есть горничная? — спросил тем временем месье Дидон.

— Разумеется. Я привезла ее из России.

— Возьмите еще одну, француженку. У такой красивой дамы, как вы, должен быть с десяток горничных, иначе мужчины вам этого не простят. Они хотят вами любоваться, мадам, поэтому берегите свои нежные ручки. Если вы мне доверяете, я пришлю вам подходящую девушку. Мало того: я сам к вам ее приведу. Давайте объявим всем, что у нее есть дядюшка. Девица осталась без отца и нуждается в покровительстве. А я пообещал своей покойной сестре блюсти нравственность своей племянницы, — папаша Базиль сделал вид, что смахнул слезу. Александра вынуждена была признать, что он замечательный актер. — Так вот: я часто буду навещать свою крошку. И под этим предлогом заглядывать к вам. Ведь вы живете на улице Кассет?

— Да, пока не подыскала новое жилье. По совету маркиза де Р*.

— А я бы посоветовал вам держаться подальше от маркиза. Наверняка он предложил вам улицу Тетбу. А вы возьмите да и поселитесь в Сент-Оноре. Это местечко, где селятся либералы, в свое время немало поживившиеся со стола Буонапарта, да еще иностранцы, всякие там послы и их любовницы. И ваш замухрышка маркиз носа не посмеет показать у вас в салоне. Потому что его предков благородных кровей почти что всех гильотинировали вместе с королем во время Первой Республики, а Буонапарта они, эти зазнайки Р*, считают узурпатором. И будут считать, пока всех их не перережут, как курят.

— Спасибо за совет, — улыбнулась Александра. — Похоже, и моя нравственность беспокоит вас не меньше, чем нравственность вашей племянницы. Так я жду вас завтра?

— Я ж говорил, что вам, мадам, не терпится, — проворчал папаша Базиль. — Ну, так и быть. Приду завтра, — неожиданно грубо сказал он и повернулся к Александре спиной.

Она была шокирована таким нахальством, но быстро остыла. У каждого светского человека, широко открывающего двери своего дома для высокородных гостей и гордящегося своей собственной родословной, есть тайна, которую он прячет в задних комнатах или вообще в пыльном чулане. И для того, чтобы улаживать свои темные делишки, ему, этому светскому человеку, нужен такой вот папаша Базиль. Который быстренько договорится с ростовщиком об отсрочке долга, состряпает поддельный вексель или раздобудет подставное лицо, на которое можно спихнуть хоть все семь смертных грехов. А тот, кто его нанял, останется в белых перчатках.

«Я-то чем лучше? — горько улыбнулась она, садясь в карету. — Я ищу мужчину, который меня бросил. Сбежал, и бог знает где он теперь? С кем?…»

На следующий день, около полудня, папаша Базиль привел на улицу Кассет просто и скромно одетую девушку. Александра еще раз убедилась в том, что месье Дидон блестящий актер. На этот раз он оделся, как какой-нибудь канцелярский, в строгий темный сюртук, застегнутый на все пуговицы и унылые брюки, да и выражение лица у г-на Дидона было соответствующее: брезгливое и чопорное.

— Не думаю, Тереза, что нам это подойдет, — проворчал он, оглядывая выдержанную в темных тонах гостиную графини Ланиной и задержав свой взгляд на хозяйке. — Дамочка уж больно хороша, наверняка здесь будут крутиться все эти щеголи с Шоссе д’Антенн. А эти не пропустят ни одной юбки.

— Не беспокойтесь, месье, я присмотрю за вашей племянницей, — невольно улыбнулась Александра. — Работы много, так что скучать ей не придется.

— Терезе надобно приданое, жених-то уже есть. Запомните, мадам, она порядочная девушка.

«Кто же она на самом деле? — гадала Александра, разглядывая Терезу, упорно не поднимающую глаз на свою новую хозяйку. — Очень хорошенькая, хотя и хочет казаться простушкой».

У девицы был острый носик, весьма пикантный, миндалевидные карие глаза, рыжеватые волосы, и вообще ее лукавое личико напоминало мордочку лисички. На вид ей было лет двадцать или чуть больше. Вдруг Тереза подняла глаза, и графиня едва не рассмеялась. Похоже, девица уже побывала «замужем», и не раз. Та еще плутовка!

— Я ее беру! — весело сказала Александра.

— Ступай, Тереза, мы с госпожой графиней покамест обговорим твое жалованье, — велел папаша Базиль, и девица тут же исчезла.

— Кто она? — с улыбкой спросила Александра.

— Не беспокойтесь, мадам, девица обязана мне по гроб жизни, я вытащил ее из такой глубокой и грязной канавы, что обратно туда она вряд ли захочет. Если я велю ей лизать ваши ботинки, она так и сделает.

— Что ж… Итак, я могу изложить свое дело? — Александра села на козетку и расправила юбки.

Папаша Базиль устроился напротив, на стуле, и милостиво кивнул: говорите.

— Вы правы: я ищу мужчину. Это молодой человек лет тридцати с весьма примечательной наружностью. Он красавец, брюнет, глаза у него синие, фигура безупречная. Манеры самые аристократические.

— Держу пари, мадам, по нему не только вы сходите с ума, — проворчал месье Дидон.

— Вы правы: он любимец женщин, всех без исключения, начиная от великосветских дам и кончая куртизанками.

— Вам-то он на кой сдался? — грубо спросил папаша Базиль.

— Я люблю его, — просто сказала Александра. — Я люблю его давно, еще со времен моего девичества. Но мы не могли быть вместе.

— Теперь, стало быть, можете.

— И теперь не можем. Потому что он женат.

— Ну так ищите его у жены!

— Его жена осталась в России. А сам он… бог знает где. Но я вас уверяю: жена его тоже ищет. Она очень богатая женщина, он и женился на ней по расчету.

— Стало быть, он себя продал, — удовлетворенно кивнул папаша Базиль. — Что ж, это случается с такими красивыми молодыми людьми. Чем он еще примечателен, кроме стройной фигуры и синих глаз? Каков его характер? Привычки?

— Во-первых, он игрок. Азартен, любит риск, играет всегда по-крупному. Бывает, что и нечист на руку, в случае, если испытывает крайнюю нужду в деньгах. Во-вторых, якшается со всяким сбродом, когда ему это выгодно. Моральных принципов у него никаких. Живет за счет женщин, свое состояние он давно уже спустил…

— Мадам, тогда это чудовище, а не человек! Я не удивлюсь, если он сейчас в долговой тюрьме! А вы нанимаете людей, чтобы его отыскать!

— Но он тоже любит меня.

— У вас что, есть доказательства этому? — ехидно спросил папаша Базиль. — Ведь он от вас сбежал!

— Он дважды стрелялся из-за меня на дуэли. Один раз чуть не погиб сам, в другой раз убил моего мужа. И вынужден был бежать из России.

— Матерь Божья! Так он еще и убийца! — месье Дидон всплеснул руками. — А я еще отговаривал вас от маркиза! Да по сравнению с этим типоммаркиз просто ангел!

— Поединок был честным, — сердито сказала Александра. — И главная вина за смерть моего мужа лежит на мне. Я могла этого не допустить. Если бы…

— Если бы вы любили мужа, а не этого, с позволения сказать, мужчину, — хмыкнул папаша Базиль. — Впрочем, мадам, это не мое дело. Вы хотите его отыскать, так я вам его отыщу. Хоть бы он был сейчас у самого черта в заднице.

— Не надо ходить далеко. — Александра даже не поморщилась, услышав крепкое словечко. Знали бы господин Дидон и все эти благородные господа тайну ее рождения! Деньги мужа и его титул покрыли все, но при случае графиня Ланина не прочь была вспомнить, кто она была до того, как обвенчалась с аристократом. — Найдите самую красивую женщину в Париже, и рядом обязательно появится Серж Соболинский. Так зовут человека, которого вы должны для меня отыскать.

— Самая красивая женщина в Париже — это вы, мадам.

— Я за лесть не доплачиваю, месье Дидон, — иронически улыбнулась Александра.

— А я вам нисколько не льщу, — живо сказал папаша Базиль. — Ничто не украшает женщину так, как роковая тайна. Юная дева, которая отмечена свежестью и невинностью, конечно, прелестна, но в то же время и скучна. Все видят, что она такое есть, и знают наверняка, чего от нее ждать. Рассеянно говорят: «Да, хороша», и обращают свой взгляд… — папаша Базиль подался вперед и зашептал: — …обращают свой взгляд в литерную ложу бенуара, где в самой ее глубине спряталась загадка. К ногам прелестной юной девы мужчина готов положить свой титул и состояние. Но свое сердце, свою душу и, если хотите, честь он скорее продаст дьяволу, чем подарит Богу.

— Я, по-вашему, дьявол?

— Но ведь вы ищете демона! Демона в мужском обличье. Вы, мадам, интригуете Париж. Ведь Париж — это великий гурман, к столу которого постоянно требуются экзотические блюда. Вы, к примеру, северная куропатка под весьма пикантным соусом. Неудивительно, что вас все хотят отведать.

— Хорошо. Кто вторая самая красивая женщина в Париже?

— Некая мадемуазель Дельфина Бокаж, актриса.

При этих слова графиня Ланина выразила удивление.

— Она ведь живет на улице Тетбу? — спросила Александра после непродолжительной паузы. Маркиз де Р* назвал своему кучеру это имя и адрес: «На улицу Тетбу, к мадемуазель Бокаж!»

— Именно так, мадам. У нее там настоящий маленький дворец! Мадемуазель Дельфину содержит самый богатый человек во Франции. Ну, один из самых богатых, ибо не будем сбрасывать со счетов короля. Барон Эрвин Редлих — это само воплощение успеха. У него самое большое состояние, самые быстрые лошади, самый модный дом и самая красивая любовница. Он не жалеет денег на мадемуазель Бокаж. О, мадам! Вы бы видели ее дом! Это настоящий шик! — месье Дидон поцеловал кончики пальцев. — Стены и лестница под мрамор, для отделки использованы лучшие ткани, покои буквально набиты всяким дорогим барахлом. Стоило мадемуазель похвалить одного безвестного художника, как барон тут же купил его картину за тридцать тысяч франков! Дабы доставить своей девочке удовольствие. И безвестный гений в одночасье стал знаменитостью. А какой там стол! — папаша Базиль плотоядно облизнул губы. — Говорят, под золочеными серебряными сервизами и саксонским фарфором не видно самих скатертей! А они великолепны, особенно узоры! Панели из черного дерева, украшающие столовую, куплены по весу золота, грамм в грамм, да еще и разукрашены золотой сеткой! В жардиньерках повсюду стоят прекраснейшие букеты. Тропические цветы — зимой! Благоухающие пармские фиалки — в январе! Разумеется, у Дельфины бывает весь Париж! А весь Париж, мадам, это человек пятьсот: модницы, денди, актеры, журналисты и всякие там знаменитости. Конечно, какая-нибудь чопорная старуха из Сен-Жерменского предместья к мадемуазель Фефине не зайдет под страхом гильотины. Но Фефине, признаться, на это наплевать. Она как сыр в масле катается. Она ведь актриса, не просто содержанка, а актеры нынче приняты повсюду, и к ним самим ездить не зазорно. Дельфина очень ценит свое положение. Кто она была до того, как барон Редлих устроил ей все это? Он же ее буквально на улице подобрал!

— Я бы поставила на Сержа.

— Ни-ни-ни! — замахал руками папаша Базиль. — Таких мужчин, как барон Редлих, женщины не бросают!

— Да, но обманывают.

— Вы не знаете барона, — вздохнул месье Дидон. — Вы, должно быть, вообразили себе грузного старика, любителя плотно поесть и страдающего вследствие этого несварением желудка. Барону Редлиху меж тем еще нет и сорока. Красавцем его, конечно, не назовешь, но происхождения он благородного, а если учесть, что его обшивают лучшие портные…

— Значит, барон будет содержать любовника своей любовницы. Потому что Серж наверняка захочет вскрыть эту кубышку. Ведь это лакомый кусок. Так же, как и мадемуазель Бокаж.

— О да! Вообразите себе огромные карие глаза, под которыми залегли глубокие тени. Но кожа при этом свежа, как персик, а щечки нежны, словно лепестки роз. Губки похожи на ягоды клубники, так и хочется их съесть! — Папаша Базиль вновь поцеловал кончики пальцев, теперь уже выражая восхищение не домом Дельфины, а ею самой. — Когда смотришь в глаза мадемуазель Бокаж, такое чувство, что летишь в пропасть, а лошади понесли. И остановиться уже невозможно, остается только сломать себе шею. При этом у Фефины густые кудри цвета воронова крыла, тонкий стан и самая прелестная в Париже ножка. Простите, мадам, я еще не видел вашу.

— И не увидите. Я ведь не актриса. И не куртизанка. Я уже поняла, что у барона прекрасный вкус… Что такое, Вера? — с досадой спросила графиня у замершей в дверях камеристки.

— Цветы, мадам…

— Опять?

— Прикажете отослать?

— Как всегда.

— Там карточка, в букете. А еще футляр.

— Отошли. Я не могу это принять.

— И даже не посмотрите, что в футляре?

— Нет, конечно! Неизвестный мне богач, видимо, перепутал меня с куртизанкой. Я не принимаю драгоценности от мужчин, кем бы они ни были.

— Как прикажете, мадам. — Вера исчезла.

— Представляете, месье Дидон, вот уже несколько дней мне каждое утро присылают цветы! Букеты восхитительные и, как я предполагаю, безумно дорогие. Орхидеи, пармские фиалки… розы… благоухающие камелии… Похоже, этот господин пытается угадать мои пристрастия. Он еще ни разу не повторился.

— Так может, стоит взглянуть хотя бы на карточку?

— Я не желаю знать, кто мой таинственный поклонник. — Александра встала, папаша Базиль тоже поднялся.

Графиня взволнованно прошлась по комнате.

— Не желаю знать… — повторила она. — Да, о деньгах. — Она остановилась и посмотрела на папашу Базиля. — Сколько?

— Смотря, какой путь мы выберем: короткий или длинный. Я могу рыскать по Парижу, расспрашивая всех, не видел ли кто нашего героя? И тогда вы будете должны только мне… Ну, скажем, тысяч десять франков. Можно выплачивать частями.

— А короткий путь?

— Ежели вам не жалко на это денег…

— Не жалко.

— Так вот: ежели вам не жалко денег, и вы уверены, что мадемуазель Бокаж непременно привлечет внимание мужчины, которого вы ищете…

— Уверена, — опять нетерпеливо перебила Александра.

— У Фефины есть подружка. Надо же красавице кому-то изливать душу? У всякого есть свое помойное ведро, тут уж никуда не деться. Так вот: для мадемуазель Бокаж это толстуха Атенаис Гаспар. Она тоже актриса, но роли у нее маленькие, и все — благодаря Дельфине. Таким образом, Атенаис перепадают крохи со стола барона Редлиха. Она снимает крохотную квартирку неподалеку от своей малышки Фефины, и в данный момент квартирка эта свободна от постоя.

— Что вы имеете в виду?

— Атенаис недавно бросил любовник. Они ее, признаться, бросают с завидным постоянством, раз в месяц или в два. Мадемуазель Гаспар почти в два раза старше своей подружки и уж точно в три раза толще. Но мне она в самый раз, — папаша Базиль похлопал себя по объемистому животу. — Сдается мне, мы прекрасно поладим. Я заплачу ее долги, а их у нее не много. Тысяч на пять франков. Потом я возьму мадемуазель на содержание. Запросы у нее скромные, не то что у Фефины, думаю, еще тысяч десять мы потратим на тряпки, не больше. Ну и мое вознаграждение…

— Итого двадцать, — вздохнула Александра. — Месье Дидон, я не умею торговаться. Делайте, как считаете нужным.

Она заколебалась: посвятить ли его еще в одну тайну? Показать алмаз? Александра нуждалась в совете. Либо надежно спрятать «Сто солнц», либо продать. Либо избрать иной путь. Но какой?

— что-то еще, мадам? — уловил ее колебания папаша Базиль.

— Нет, ничего… — «Позже», — подумала она и позвонила в колокольчик. — Вера, принеси из моей спальни шкатулку. Ту, где лежат деньги на расходы. Вы ведь наличными возьмете? — посмотрела графиня на месье Дидона.

— Хотелось бы наличными, мадам, — почтительно поклонился он. — Всяким там бумажкамя не очень-то доверяю.

— Я вас понимаю, — улыбнулась она. — Десять тысяч франков для начала вас устроят?

— Вполне, мадам.

— Потом получите остальное. Я понимаю, что расходы могут возрасти. Все-таки вы берете на содержание актрису.

— Я буду чрезвычайно экономен, сударыня, — сказал папаша Базиль, беря у нее деньги. — Признаться, Атенаис больше не стоит.

— Значит, вы часто будете видеться с мадемуазель Дельфиной?

— Почти каждый день. А уж знать все ее тайны я буду наверняка, потому что она для того и ездит к толстухе Атенаис. Жаловаться на барона.

— Вы же говорите, что Дельфине жаловаться не на что.

— Каждой женщине, мадам, есть на что пожаловаться. Фефина живет, как королева, но барон ее не любит.

— Откуда вы знаете?!

— Влюбленный мужчина выглядит счастливым, если его любовь взаимна. А у барона вид несчастный. Вернее скажем: у него нормальный вид.

— Он спокоен, следовательно, счастлив, — пожала плечами Александра.

— Э, нет! — погрозил ей пальцем папаша Базиль. — У него спокойствие мертвеца, а это никоим образом не говорит о счастье. Разрешите откланяться? — и он с неожиданной для своего сложения ловкостью расшаркался перед графиней.

Она отпустила папашу Базиля с улыбкой. Вот еще, философ! Берется рассуждать о счастье или несчастье людей, от которых зависят судьбы Франции! При таком состоянии барон наверняка имеет влияние на премьер-министра, а может быть, и на самого короля! Есть ли у господина Редлиха время, чтобы думать о личном счастье? Довольно того, что у него самая красивая в Париже любовница. Барону есть где проводить вечера, и никто из жителей этого славного города не посмеет упрекнуть господина Редлиха в скупости.

Через две недели в особняке на улице Тетбу, где вот уже пять лет проживала мадемуазель Дельфина Бокаж, известная актриса, собралась самая блестящая публика. Это был именно вечер, который еще называют «большим», а не вечеринка, не скучный визит в аристократический салон и не дружеский ужин. Гости на такие большие вечера съезжаются с десяти, и до полуночи, пока не подадут ужин, развлекаются игрой в карты, проигрывая при этом суммы весьма значительные. Играть по маленькой, то есть на мелочь, в таких домах не принято, на зеленом сукне лежит исключительно золото.

С тех пор, как Сен-Жерменское предместье пало под натиском Шоссе д’Антенн и финансовая буржуазия стала отовсюду вытеснять надменное и чопорное дворянство, золото сделалось мерилом всех человеческих достоинств. Отныне лишь золото давало человеку гражданские и политические права, делало его повсюду желанным гостем и обеспечивало ему самый радушный прием. Если раньше все мечтали попасть на раут в особняк какой-нибудь герцогини из аристократического квартала, то теперь герцогиня мечтала быть среди приглашенных на вечер к банкиру, живущему во дворце, нанятом у принцессы королевской крови.

Любыми правилами приличия можно было пренебречь, имея огромное состояние. Мало того, можно было самому устанавливать эти правила. А уж золота у барона Редлиха было предостаточно. Благодаря своему состоянию, он был одним из самых влиятельных лиц во Франции. Неимоверно нажившись во время июльского переворота на биржевых спекуляциях, барон без колебаний поддержал Луи-Филиппа и, как выяснилось со временем, не прогадал. При новом правительстве барон Редлих стал министром без портфеля, фаворитом короля, которому тот верил безоговорочно. Барону фантастически везло, говорили, что у него небывалое чутье на деньги.

Поэтому к его официальной любовнице съезжался весь великосветский Париж, и никого из этих людей не смущало, что мадемуазель Бокаж — актриса и содержанка. Причем актриса довольно посредственная, просто барон щедро оплачивал клакеров в театре, где она была ангажирована, и был на короткой ноге со всеми журналистами, которые писали, в том числе и рецензии на театральные премьеры. Дельфина хотела славы — барон покупал ей славу, так же как за неделю до премьеры купил своей любовнице новый экипаж.

Сам он жил поблизости, буквально на соседней улице, но часто оставался ночевать в особняке на улице Тетбу. Вечера у мадемуазель Бокаж порою затягивались до утра; после того как подавали десерт, а к нему ликеры и шампанское, публика не спешила расходиться. Говорили о политике (теперь везде говорили о политике), обсуждали финансы, впрочем, пытаться влиять на барона после полуночи, чтобы он принял какое-то решение, было бесполезно.

— О делах я говорю в другом месте. К примеру, в фойе Оперы, — отшучивался барон. — Но едва раздался хлопок и из первой бутылки вылетела пробка, мой кредит закрыт для всех, кроме Дельфины.

Дом мадемуазель Бокаж на Шоссе д’Антенн, в этом рае для финансистов, был самым роскошным. Гостиная, отделанная в бело-розовых тонах, могла при желании вместить человек триста, но барон принимал лишь двести. Эти «первые две сотни» определил для себя сам барон, он же делал в списке поправки, в зависимости от того, кто кого сумел обанкротить и чье состояние потеряло свой вес. Быть принятым у официальной любовницы барона Редлиха значило иметь повсюду неограниченный кредит. Ведь это значило, что у человека все в полном порядке. Финансовые дела его благополучны, при дворе ему благоволят, а в кабинете министров сидят его друзья, которые дают ему дельные советы.

Поэтому многие не глядя отдали бы десять лет своей жизни за то, чтобы быть принятым хоть раз в доме у мадемуазель Дельфины, войти в эти заветные две сотни. Ибо все остальные кусали локти от зависти. Каждому ведь хочется почувствовать себя избранным, получить заветное приглашение и не преминуть сказать об этом тем, кто его не удостоился.

Завистники называли роскошь в особняке на улице Тетбу кричащей. В самом деле, здесь всего было чересчур. Чересчур богатый выбор вин, чересчур обильный стол, чересчур много позолоты, да и сам туалет мадемуазель Бокаж всегда был слишком уж вызывающим. Она предпочитала яркие цвета, обилие украшений и огромное количество оборок и воланов. Прически ее были вычурны даже для парижанок, которые словно состязались в сложности, убирая свои волосы лентами и цветами так, что шляпку приходилось подбирать особенно тщательно. Дельфина перещеголяла их всех. На любой другой женщине все это смотрелось бы вульгарно, но мадемуазель Бокаж была так хороша, что могла позволить себе абсолютно все. Ее не портили ни чрезмерно большие буфы на рукавах, ни огромные шляпы, ни безвкусно пышные юбки. Как беззаботная райская птица, она порхала по своему салону, рассыпая искры украшавших ее бесчисленных бриллиантов. Она сияла в своей гостиной ярче, чем люстра о пятидесяти свечах, висящая под самым потолком.

Насколько вызывающе выглядела Дельфина, настолько же скромен был тот, кто за все это платил. Весь вид барона словно бы говорил: вы хотите знать, как у меня обстоят дела? Вот она, витрина моих дел! И кто после этого скажет, что дела мои плохи?

Сегодня Дельфина была в платье цвета рубина со множеством оборок на юбке и с короткими пышными рукавами. К буфам внизу были пришиты алые ленты, которые плотно охватывали предплечья. Шея и точеные плечи Дельфины были открыты насколько возможно, на нежной сливочной коже красавицы плотоядно сверкали огромные рубины в тон платью, такие же яркие, как ее глаза. Кто знал Фефину лучше, сказал бы, что она нервничает. Она носилась по гостиной, словно пылающий факел, от одного гостя к другому, и ее смех был похож на рыдания. Барон, напротив, был совершенно спокоен. И тот, кто рискнул бы предположить, что они поругались, попал бы впросак. Барон никогдане устраивал своей любовнице сцен. А она слишком дорожила своим положением, чтобы устраивать сцены ему.

Как жаловалась Дельфина своей единственной подруге, толстухе Гаспар, «в наших отношениях нет ни слезинки любви». Барон взял ее семнадцатилетней девочкой, ему нужна была парадная любовница, он выбрал самую красивую статистку и сделал из нее знаменитую актрису. Она ни на что не могла пожаловаться: отношение к ней было самое почтительное. Но когда после ночи, проведенной в ее спальне, барон уходил, Дельфина еще с полчаса рыдала в подушку, называя его чудовищем.

— За пять лет ни слова ласки! — жаловалась она Атенаис. — Как будто я бездушная вещь!

— Барон — порядочный человек, — завистливо вздыхала толстуха. — Уж он-то тебя не бросит без гроша, когда ты ему надоешь. Таких еще поискать, как твой душкаЭрвин!

— Но я бы хотела его любить! А он скорее позволит отрезать себе голову! Это не человек, а глыба льда!

Но сегодня Дельфина нервничала не поэтому. Атенаис упросила ее об одолжении. Некто месье Дидон заплатил ее долги, и толстуха очень бы хотела, чтобы так продолжалось и дальше.

— Представь моего котика барону, — умоляла она. — Посади его хоть в самом темном уголке, но пусть все знают, что он был у тебя на вечере.

Как только Дельфина увидела месье Дидона, она поняла, что спрятать его невозможно. Еще и фамилия! Индюк! Да он и по виду настоящий индюк! То-то барон будет потешаться!

Теперь Дельфина мучилась мыслью, как угодить подруге и в то же время не разозлить любовника? Хорошее настроение барона было ей дороже всего, потому что тогда можно было смело стричь с него купоны. Просить хоть луну с неба. Дельфина справедливо считала, что бесчувствие барона должны компенсировать его дорогие подарки. И чем холоднее он был, тем дороже мадемуазель Бокаж оценивала свою любовь.

Все же месье Дидон был принят: у Дельфины оказалось доброе сердце. Она ожидала бури. Эрвин ничего не заметил. Хотя не заметить огромную тушу, на которую еле налез фрак, было невозможно. Месье Дидон сидел на канапе, держась больше на своих ногах, похожих на чугунные столбы, чем на ножках этого изящнейшего произведения столярного искусства. Видимо от смущения, он не принимал участия в карточной игре и до ужина не проронил ни слова. Благодаря рассеянности барона все приняли нового гостя за крупного финансиста из провинции. Особенно когда Дельфина проронила, что он взял на содержание ее подругу мадемуазель Гаспар.

— Удачный выбор, — с ироничной улыбкой похвалил маркиз де Р*. — Только надобно будет обновить мебель.

— Это вы о чем, маркиз? — удивленно подняла брови Дельфина.

— О диванах мадемуазель Гаспар. Их ведь теперь таких двое. Двое больших людей. Я, пожалуй, знаю краснодеревщика, который за это возьмется.

— За что именно?

— За кровать, мадемуазель, — шутливо поклонился маркиз.

Все же за ужином месье Дидона отсадили подальше от хозяйки. Барон по-прежнему был рассеян, и Дельфина уже начала беспокоиться. Это началось с месяц назад, и с каждым днем ее любовник становился все мрачнее и мрачнее.

В два подали десерт. Шампанское лилось рекой, и с попустительства легкомысленной хозяйки дома многие молодые люди, представляющие собой сливки общества, позволили себе лишнее. Следовательно, беседа сделалась развязной, и наконец затронуты были фривольные темы.

— Как ваши успехи у прекрасной русской графини, маркиз? — спросил недавно назначенный личным секретарем короля красивый юноша, которому все прочили блестящую карьеру. — Когда вы представите нам свою новую любовницу?

— Совсем скоро. Мы встречаемся с графиней ежедневно, пока только на прогулках, но она уже подыскивает себе дом, где можно было бы устраивать приемы.

— Руководствуясь вашим вкусом и вашими советами? — тонко улыбнулся новоиспеченный королевский секретарь.

— Ну, разумеется.

— Поздравляем вас, Анри! — раздался дружный хор голосов. — На этот раз вы нас всех обскакали!

— О ком идет речь? — неожиданно вмешался в разговор барон Редлих.

— О даме, которая еще совсем недавно интриговала весь Париж, — пояснил королевский секретарь. — Маркиз раскрыл ее инкогнито, сумел возобновить знакомство и теперь близок к тому, чтобы взять эту крепость. Совсем скоро мы будем иметь счастье рассматривать прекрасные плечи графини вблизи.

— Не верю ни единому слову! — неожиданно горячо сказал барон. — Вы, маркиз, похваляетесь тем, чего не было и не будет никогда! Это недостойно мужчины!

— Я никогда не приписываю себе побед, которых на самом деле не было, — живо возразил тот. — Еще никто не посмел упрекнуть меня в хвастовстве!

— Значит, я буду первым, кто это сделает!

— С каких пор вы стали таким щепетильным, барон?

— Вы правы: в этомдоме смешно говорить о приличиях. Но есть места, где это вполне допустимо. Например, Булонский лес.

— Я всегда готов!

— Господа, господа! — гости поняли, что дело приняло серьезный оборот, и разволновались. — Мы все слишком много выпили! Кто ж говорит серьезно о таких вещах в три часа ночи! И право слово, предмет вашего спора того не стоит! Русская графиня всего через пару месяцев выйдет из моды, в Париж приедет кто-нибудь другой, и все уже будут говорить о нем! Стоит ли ссориться из-за женщины, которую никто не знает?

— Это мне решать! — вспылил барон. — Ежели господин маркиз так же не умеет пить, как добиваться любви порядочных женщин, его надо всему этому научить!

При этих словах маркиз побелел как полотно. Это уже было прямое оскорбление.

— Эх, и хорошие же у вас сигары! — раздался вдруг громогласный бас.

Все вздрогнули и повернули головы в ту сторону, откуда он раздался. Огромная туша во фраке, который грозился лопнуть по швам, поднялась из-за стола во весь рост. Вид у толстяка был препотешный, в руке дымилась одна из сигар, любезно предоставляемых хозяином своим гостям после обильного ужина и десерта.

— А это еще кто? — удивленно спросил барон Редлих. — Откуда здесь взялся этот господин?!

— Ах, милый, я еще сегодня утром хотела тебе все объяснить, — встрепенулась мадемуазель Дельфина. Она уже поняла, что теперь ее выход. — История такая забавная, что…

— Я пришел к вам переговорить по одному дельцу, барон, — умильно сказала туша. — И вижу, что теперь времечко самое подходящее.

— Вы решили сделать из меня шута? — барон переводил гневный взгляд со своей любовницы на тушу. — Что вообще, черт возьми, происходит в МОЕМ доме?

— Давайте выпьем еще шампанского, барон! — с улыбкой сказал королевский секретарь. — Господин, имени которого я не имею чести знать, справедливо отметил ваши сигары. Я же хочу отдать честь великолепному шампанскому, которое подают только здесь!

— Месье Дидон, — с трудом согнулась в поклоне туша. — Базиль Дидон. Таково мое имя, господа. Я хотел бы, чтобы вы все его запомнили. Потому что я новый интимный друг мадемуазель Гаспар! — торжественно добавил толстяк.

Если бы не перепалка между бароном Редлихом и маркизом, грозящая закончиться дуэлью, все эти воспитанные денди наверняка бы сдержались. Но теперь в гостиной раздался дружный хохот. Только это могло разрядить сейчас обстановку. После того, как туша представилась, объявив, что в гости к барону Редлиху зашел Король Индюк, говорить о дуэли уже было немыслимо. Эрвин Редлих прекрасно это понял и улыбнулся:

— Ну что ж, хорошая шутка! Дельфина, вели подать еще шампанского! Я сегодня устал, господа, прошу меня извинить.

— Возможно, я выдаю желаемое за действительное, — выдавил из себя маркиз. — Я не настолько близко знаком с графиней Ланиной, чтобы решать, где именно она будет жить.

— Мы обсудим это как-нибудь потом, — холодно взглянул на него барон. — А сейчас предлагаю забыть о графине и продолжить пирушку.

Все вздохнули с облегчением. Мадемуазель Дельфина улучила момент и украдкой пожала руку месье Дидону, шепнув:

— Вы спасли положение. Они слишком напились и потеряли чувство меры. Маркиз хороший стрелок, я бы не хотела, чтобы мой Эрвин закончил свою жизнь так глупо.

— Я тоже, — с неожиданной серьезностью сказал месье Дидон. Дельфина с удивлением заметила, что он абсолютно трезв.

В это время молодой герцог Б* и королевский секретарь обменялись мнениями по поводу инцидента.

— Какая муха укусила Эрвина? — с удивлением спросил у герцога красивый юноша, уже заполучивший завидную должность и считающийся здесь своим. — Знай я его хуже, я бы подумал, что он влюблен.

— У меня в знакомых числится одна девица, цветочница. Очень хорошенькая и столь же безотказная, — улыбнулся герцог. — Лавка ее мадам находится в одной из крытых галерей Пале-Рояля. Я иногда туда захаживаю. Так вот, прелестная цветочница недавно мне поведала, что один чрезвычайно богатый господин вот уже с месяц заказывает в их лавке роскошные букеты и к обеду отсылает их на улицу Кассет. А через два часа эти букеты возвращаются обратно в Пале-Рояль… Надо заметить, что эта лавка одна из самых дорогих в Париже, а рядом находится не менее известная всем влюбленным мужчинам лавка ювелира. Туда заходят лишь внезапно разбогатевшие на биржевой спекуляции сумасброды, готовые тут же все спустить, либо влюбленные по уши безумцы… Барон Редлих еще никогда, похоже, не любил. Его не привлекает то, что можно купить за деньги. Деньги для него ничто, он ценит только чувства, которых у него самого нет. Вернее, не было до сего момента. Если эта женщина задумала его поймать, то она на верном пути. Но боюсь, что дело серьезнее. Точно так же, как она сейчас отсылает букеты, она безжалостно отошлет и самого барона. Так что наш дорогой Эрвин пропал. Остается выяснить, кто ему наследует? — герцог взглядом указал на мадемуазель Бокаж.

— Интересно, он уже переписал на нее этот особняк? — задумчиво спросил новоиспеченный королевский секретарь. — Мне тоже пора обзавестись официальной любовницей. Все же можно сэкономить на жилье.

— Но на самой Дельфине вряд ли сэкономишь.

— Не будем торопиться, Поль. Все это выяснится в ближайшее же время. А пока отдадим должное щедрости барона Редлиха! — и молодой человек высоко поднял бокал с искрящимся шампанским.

Базиль Дидон, скорчившийся в глубоком кресле за спинами у молодых людей, выдохнул и распрямился. События принимали оборот, который он, при всем своем уме, предсказать не мог. Он пришел искать сюда пропавшего любовника русской графини, а нашел ее тайного поклонника. А как можно сбрасывать со счетов одно из самых крупных состояний во Франции?

«Те-те-те, — довольно потер руки папаша Базиль. — Вот теперь, господа, я с вами со всеми поиграю…»

Глава 3

Следующим же утром взволнованный папаша Базиль навестил свою «племянницу». Зная, что графиня встает часов в одиннадцать и до полудня совершает свой туалет, он намеренно пришел пораньше, чтобы переговорить с Терезой.

— Девочка моя, похоже, нам с тобой наконец повезло! — сказал он, довольно потирая руки. — Мы можем разбогатеть! Купим виноградник где-нибудь на берегах старушки Роны и обеспечим себе сорок тысяч франков ренты! И заживем припеваючи! Мне уже пора подумать о старости, да и тебе пора сделаться дамой. Вчера я узнал, что за таинственный поклонник каждое утро присылает нашей графине роскошные букеты. Это не кто иной, как сам барон Редлих! — папаша Базиль торжествующе посмотрел на Терезу, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Нам-то что? — пожала острыми плечиками плутовка. — Каким образом это поможет нам разбогатеть?

— Надо свести графиню с бароном. Он влюблен и никаких денег не пожалеет, чтобы заполучить предмет своей страсти.

— Да, но она его не любит! И мадам не какая-нибудь девка!

— Какая заслуга в том, чтобы свести продажную девку с миллионером? — усмехнулся папаша Базиль. — Или в том, чтобы выдать юную девицу из бедной семьи замуж за старика толстосума? Тут главное, договориться с ее родителями. Но продать богатую вдову холостому банкиру… Тут нам с тобой, крошка моя, придется постараться…

— Да, мадам богата, — с завистью сказала Тереза. — Я, как ты велел, обшарила все. Взять ничего не взяла, но кое-что разузнала. У нее есть один камешек… — глаза Терезы жадно сверкнули. — Так вот: он один стоит не меньше миллиона франков! Уж редкость так редкость! Я еще никогда не видела такой огромный алмаз!

— Такие камни, девочка моя, не крадут безнаказанно. Артишок надо съедать постепенно, листик за листиком. Придет время — она нам сама его отдаст, этот алмаз. А покамест сделай вот что…

Тереза подалась вперед, жадно ловя каждое слово своего наставника.

— Когда завтра утром барон пришлет букет, а графиня снова велит его отослать, задержи посыльного. Букет у него забери. Барон подумает, что дар его принят, и поспешит засвидетельствовать графине свое почтение.

— А если там опять окажется футляр? В букете?

— Возьми его.

— Как так взять? Ведь все тут же и вскроется!

— Не вскроется. Пошлешь за мной в Пале-Рояль. Каждый день с двух часов дня я сижу там, в кабачке, ну, ты знаешь, где именно, по просьбе нашей графини смотрю, не появится ли в галереях ее синеглазый демон? Скажешь, что дельце обтяпано. Футляр, присланный бароном, припрячешь, а его пропажу мы спихнем на русскую камеристку.

— На Веру?!

— Да, на нее.

— Но ведь она все будет отрицать! А графиня ей поверит. Эта русская девушка очень предана своей госпоже.

— Она не сможет ничего сказать, — хитро улыбнулся папаша Базиль. — Потому что она исчезнет.

— Но ведь графиня заявит в полицию! Веру будут искать!

— А это уже моя забота. Кто она такая? Иностранка. какая-то камеристка. Ты скажи графине, что у нее были шашни с каким-то парижским щеголем, судя по виду, игроком. Что ты не раз видела их вместе. Мол, Вера сама тебе призналась, что влюблена по уши. Поняла?

— Все поняла, — заверила Тереза. — Только у нее ведь шашни с кучером, они оба приехали вместе с графиней. Его-то куда девать?

— А ты на что? Или у тебя опыта мало в таких-то делах? — подмигнул папаша Базиль.

— Так-то оно так. Он мне, признаться, давно глазки строит, пару раз я даже видела камеристку графини в слезах.

— Вот и действуй!

— Допустим, я ее оговорю. Ну а дальше-то что?

— Вот посмотришь: барон станет здесь частым гостем. Графиня вознамерится возместить ему убытки. Она ведь порядочная женщина, — хмыкнул папаша Базиль. — Сначала они на пару будут искать воровку, потом барон появится у графини в ложе, чтобы рассказать о результатах этих поисков, глядишь — они уже на прогулке в Булонском лесу. Вместе, в одной коляске. И молва приписывает им связь. А дальше останется лишь осуществить на деле то, что уже оглашено во всех парижских салонах. Барон — человек ловкий. Уж он-то сумеет понравиться дамочке, как бы капризна она ни была.

— Ох, и голова у тебя! — Тереза прислушалась. — Колокольчик звенит! Похоже, графиня встала!

— Я обожду, пока она принарядится, и засвидетельствую дамочке свое почтение. Это ведь теперь наш с тобой товар, крошка моя. Надо заботиться о том, чтобы графиня была в духе и цвет ее лица не подурнел бы. Иначе барон передумает платить.

…Александра отлично выспалась и встретила месье Дидона с улыбкой.

— Что говорят в доме у мадемуазель Гаспар? — спросила она.

— Вчера она свела меня со своей подругой Фефиной, — важно сказал папаша Базиль. — Я принят в доме у барона Редлиха и, кажется, сумел его развеселить.

— А не было ли среди гостей господина Соболинского? — внимательно посмотрела на него Александра.

— Увы, мадам! Уж я бы его заметил! Либо он прячется, либо его вообще нет в Париже.

«Где-нибудь через месяцок, когда дельце будет на мази, я скажу ей, что мужчина, которого она ищет, умер», — подумал папаша Базиль, пряча свои мысли за приветливой улыбкой. Лицо его, похожее на резиновую маску, растянулось, рот стал чуть ли не до ушей, и теперь у толстяка был добродушнейший вид, так что графиня ничего не заподозрила.

— Я тоже так думаю, — вздохнула она. — Если Серж не играет в карты в доме у самого богатого в Париже банкира, значит… Господи, я даже думать об этом не хочу!

— Неисповедимы пути Господни, — глубокомысленно изрек папаша Базиль, глядя в потолок. — Мне жаль, мадам, что такая красивая женщина во цвете лет тратит время на бесплодные поиски. В то время как она могла бы насладиться любовью мужчины живого, а не какой-нибудь тени из прошлого, — вкрадчиво сказал он.

В этот момент в дверях гостиной появилась Вера, вопросительно глядя на свою госпожу.

— Что, опять? — с досадой спросила графиня Ланина.

— Да, мадам, цветы.

— Отошли.

Вера исчезла.

«Не сейчас, — подумал папаша Базиль. — Надо иметь терпение. Я сначала должен позаботиться о русской камеристке. Она мне теперь будет только мешать».

…На следующий день, уже в сумерках, Тереза принесла ему бархатный футляр.

— Ого! — невольно присвистнул папаша Базиль, открыв его. — Барон Редлих так щедр!

В футляре лежали бриллиантовые серьги немыслимой красоты.

— Вот и наш виноградник! — воскликнул месье Дидон. — Осталось, Тереза, позаботиться о ренте. О Вере я уже позаботился: она исчезла. Теперь ты будешь доверенным лицом русской графини. Барон будет ей писать: узнай, куда она складывает письма. Я хочу знать каждую строчку, каждое слово. Ты все их будешь читать, а потом пересказывать мне, поняла?

— Да, — кивнула Тереза.

— Удача нам улыбнулась, — папаша Базиль любовно погладил футляр. — Уж я сумею это сбыть! Хвала влюбленным безумцам, которые не считая тратят деньги на свои прихоти! Небось графиня по своей привычке собралась на прогулку в Булонский лес, несмотря на позднее время?

— Да, она предпочитает совершать прогулки, когда Елисейские Поля уже опустели.

— Что ж, сегодня у нее будет весьма приятная компания! Ставлю на барона!

— А может, смотаемся, пока не поздно? — с опаской спросила Тереза. — С таким-то богатством мы неплохо устроимся! — она кивнула на футляр с серьгами.

— Э, нет! Это лишь первый взнос, сделанный бароном на наш счет! Я был в доме у мадемуазель Фефины и видел своими глазами, на что способен барон Редлих. Да это просто кубышка с миллионами! Пора, Тереза, отворить ему кровь. Я сам этим займусь.

Отсутствие Веры сильно обеспокоило графиню Ланину. Она знала, что ни родственников, ни просто знакомых у девушки здесь, в Париже, нет. Вообще никого. Только кучер Василий, который тоже чужой в этом городе. Они и держались друг за друга. До сих пор Вера даже на улицу боялась выходить без своей госпожи. И вдруг камеристка исчезла!

Графине помогла одеться Тереза, которая, закалывая хозяйке волосы и пристраивая на ее голове изящный капор, украшенный лентами, щебетала:

— Наша-то скромница, похоже, нашла себе пару! Только приданого не хватает. А уж он-то как собой хорош! И совсем еще молоденький!

— Ты это о ком? — удивленно спросила графиня Ланина.

— О Вере, о ком же еще?

— У нее появился жених?! Да быть этого не может! Она же с Василием помолвлена!

— Мадам, вы, наверное, не знаете, — хитро посмотрела на нее Тереза. — У них давно уже все разладилось. Да хоть самого Василия спросите! Но Вера быстро утешилась.

— Что ж, она теперь помолвлена с другим?

— Уж насчет этого не знаю, помолвлены они или нет, только Вера мне все уши прожужжала. Люблю, мол, его безумно!

— Странно… Я ничего не замечала…

— Так кто ж вам скажет, мадам? — простодушно спросила Тереза.

— Я бы дала ей денег, если бы она попросила. И Вера это знает.

— Любовь, мадам, не станет ждать, — притворно вздохнула горничная.

Сегодня все шло не так. Александра, у которой с утра было дурное предчувствие, не могла это объяснить. Она уже привыкла к обществу маркиза, и, когда во время прогулки к ней подошел мужчина, она было подумала, что это он.

В зимнее время люди из высшего общества гуляли на Елисейских Полях с двух часов дня до четырех. Потом великосветские дамы возвращались домой и открывали двери своих салонов. Александра, у которой не было салона, предпочитала гулять в одиночестве. Особенно в такие дни, как сегодняшний, когда на небе светила огромная луна, а воздух хоть и был прохладен, зато по-зимнему свеж. Только в начале декабря, когда осень окончательно отступила, бывают такие дни, хоть и короткие, но особенно располагающие к долгим прогулкам. Морозов, которых ждала графиня и которые в это время года у нее на родине уже сковали землю, превратив ее в твердь, здесь, в Париже, не было. Снег тоже еще не выпал, и только тонкая корочка льда на мелких лужах напоминала о том, что пришла зима.

Александра с удовольствием вышла из кареты и медленно пошла пешком. Вот тут-то ее одиночество и было нарушено. Мужчина, которого она было приняла за маркиза, почтительно к ней приблизился и взволнованно заговорил:

— Я рад, что вы ко мне переменились. Я давно ищу случая быть вам представленным, но вы нигде не бываете. Простите мне мою дерзость, ведь я в отчаянном положении. Вот уже месяц, как я люблю вас…

Александра оторопела. Она все никак не могла взять в толк, о чем он говорит.

— Кто вы такой? — спросила она удивленно.

— Я барон Редлих, — поклонился ей незнакомец.

— А… — сорвалось у нее с губ.

— Так вы обо мне наслышаны? — радостно спросил барон.

— Я слышала, что вы человек светский, — сердито сказала Александра. — Благородного происхождения и хорошего воспитания. Я не давала вам права нарушать мое одиночество.

— Разве? — с запинкой спросил барон. — Но ведь вы приняли мой подарок!

— Какой подарок? — все так же недоумевая, спросила она.

— Букет и… Полагаясь на свой вкус, я выбрал для вас бриллиантовые серьги.

— Боже! Я, кажется, начинаю понимать! Моя камеристка исчезла! А я не принимала никакого букета и уж тем более не принимала дорогие серьги! Мне надо немедленно заявить в полицию о краже! — она направилась было к своей карете.

— Но куда же вы пойдете так поздно! — живо опередил ее барон. И встал между ней и каретой. — Предоставьте это дело мне.

— Какое чудовищное недоразумение! И в какое неловкое положение я попала!

— Но зато нам представился случай объясниться.

Александра посмотрела на стоящего перед ней мужчину.

Барон был невысокого роста, но строен и одет к лицу. Александра невольно вспомнила слова папаши Базиля, который сказал, что Эрвина Редлиха обшивают лучшие в Париже портные. Барон, без сомнения, хотел понравиться женщине, которую добивался, но тем не менее не стал тут же демонстрировать ей свое богатство. Ни бриллиантовых запонок, ни огромных золотых часов, ни каких-нибудь иных свидетельств роскоши, в которой он жил, Александра не заметила. Ни одной из тех изящных безделушек, которыми так любят украшать себя изнеженные парижские щеголи, у барона не было. Трость, которую он держал в руке, была хоть и элегантной, но простой, без всяких украшений. Лицо у барона тоже было самое простое. Он был похож на банковский билет: надежный, неоспоримый и такой четкий, что можно было без малейшего труда прочитать каждую букву и цифру.

Александра не посмела наговорить ему дерзостей. Напротив, она заговорила мягко, словно пытаясь его вразумить:

— Видимо, вы не знаете, что я вдова.

— Конечно, знаю, мадам! Простите меня, но вот уже месяц нанятые мною шпионы докладывают мне о каждом вашем шаге!

«Месье Дидон завтра будет иметь крупные неприятности», — нахмурилась она.

— Я выяснил, что вы живете на улице Кассет, живете весьма скромно, никого не принимаете, гуляете только по вечерам, но дважды в неделю бываете у Итальянцев. И раз в неделю в Опере. Привычки у вас самые скромные, так же как и у меня. Вы не проводите время так, как это принято у парижских дам. Не расточаете себя в великосветской болтовне, переезжая из салона в салон, и не собираете у себя всех этих бездельников, которые только говорят, но абсолютно ни к чему не способны. О! Если бы вы только знали, как все они мне надоели!

— Я такая же, как все. Просто обстоятельства сложились таким образом, что я вынуждена вести уединенный образ жизни.

— Но ведь это вас не тяготит?

— Нисколько.

— И вы не заботитесь тем, что о вас говорят. Если бы вы знали, мадам, какое это бесценное качество! — барон качнул тростью, словно в подтверждение своих слов. — Прошу вас, выслушайте меня.

— Хорошо, идемте…

Александра сама не понимала, почему она тут же не прервала эту беседу? Обычное женское любопытство? Как мог мужчина, будучи незнакомым с нею, влюбиться и дойти до того, чтобы нанять шпионов и устроить слежку за предметом своего обожания? Или у банкиров так принято? Тем более если они миллионеры.

— Я вырос в семье финансиста, — медленно сказал барон, идя рядом с ней по безлюдной улице. — На протяжении двадцати пяти лет у моих родителей рождались одни только девочки. Три моих сестры умерли во младенчестве, еще четыре живы и здравствуют. И вот наконец родился я. Мать моя вскоре умерла, истощенная многочисленными родами, а отец с энтузиазмом принялся делать из меня наследника своего дела. Детства у меня не было, мадам, — грустно сказал барон. — Мой отец очень спешил. Ему было около пятидесяти, когда я родился. Ему хотелось, чтобы я окреп и научился защищаться. Биржа, мадам, — это стая коршунов. Стоит попасть туда неоперившемуся птенцу, как эти коршуны мигом порвут его на части. Все, что я видел с самого своего детства, — это кон-тора моего отца и бесконечные счета. Я понимаю только один язык — язык цифр. Меня некому было ласкать, поскольку моя мать умерла, а отец намеренно не допускал меня в женское общество. Мне было немногим более двадцати, когда он умер. Но он многому успел меня научить. С гордостью скажу, что я не только сохранил его состояние, но и многократно приумножил. Мой банкирский дом один из самых уважаемых во Франции. И уж точно самый надежный. Но на это ушли годы, мадам, — барон тяжело вздохнул.

Александра слушала, затаив дыхание. Без сомнения, она не встречала раньше таких людей, как барон Редлих. Все ее прошлые и нынешние знакомые, за исключением, пожалуй, двух сестер, Мари и Жюли, прожигали жизнь. Но сестры жили в российской глубинке, в провинции, и вряд ли могли бы считаться дамами светскими. В свете же трудиться было не принято.

Барон Редлих с детства не знал ничего, кроме труда. Что могло привлечь к ней этого человека?

— В тридцать три года я словно очнулся, — улыбнулся вдруг барон, — когда понял, что моей финансовой империи ничто не угрожает. Я оглянулся по сторонам, словно бы спрашивая: как жить? как живут другие? Вообще: как принято жить? Мне сказали, что, имея мое состояние, надо иметь красивую любовницу, открытый дом, принимать у себя весь Париж, тратить деньги без счета и делать вид, что ты при этом скучаешь. Мне не надо было делать вид, мадам, — горько улыбнулся барон. — Я сделал так, как мне сказали, не получив при этом ни малейшего удовольствия. Моя любовница красива, но, господи, как же она глупа! И как пуста! Она все время твердит мне о какой-то любви и хочет от меня этой любви, но она не хочет ничего с собой при этом сделать! Кроме как наряжаться, словно попугай, и трещать без умолку, будто она не женщина, а сорока! — с досадой сказал барон.

— Зачем же вы с ней живете?

— Потому что так принято! И потом: я уже с ней не живу. С тех пор как увидел вас, я перестал завтракать у мадемуазель Бокаж и крайне редко навещаю ее днем. Я чувствую себя совсем другим человеком, одно ваше слово, и ноги моей не будет на улице Тетбу. Никогда. Я уже отчаялся изменить свою жизнь, и вдруг… Однажды я пошел к Итальянцам, чтобы вывезти в свет свою любовницу и тем самым продемонстрировать свою успешность, и вдруг в ложе бенуара я увидел… Я увидел не женщину, нет… тень. Всего лишь очертания. Женщину, которая напомнила мне мою сестру Луизу. Мы были так близки, и я так любил ее, что не раз горько пожалел о том, что не могу на ней жениться. В конце концов я выдал Луизу замуж и отправил ее как можно дальше от себя. Но я страшно тосковал. И вот я увидел те же белокурые волосы, те же северные краски и почти тот же профиль…

— Барон! Нельзя влюбиться в женщину только лишь потому, что она похожа на сестру!

— Я не сказал, что вы похожи, — живо возразил барон. — Мне так показалось. Потом я понял, что вы другая. Тогда-то это и началось. Наваждение, больше похожее на болезнь. Мне страстно хотелось с вами заговорить. Я почти каждый день видел вас, но не слышал ваш голос. Я смотрел на вас, как смотрел бы какую-нибудь пьесу, в нетерпении ожидая ее финала. Но в последнем акте занавес падал, и ничего не было понятно. Кто вы? Что вас сюда привело? Кого вы ищете?

— Откуда вы знаете, что ищу?

— Через маркиза де Р* вы обращались к префекту. Сначала я подумал, что маркиз ваш любовник, и страшно разозлился. Мне даже в голову не приходило, что я могу ревновать! — барон вдруг счастливо рассмеялся. — Я его чуть было не убил! Но потом опомнился. Ведь он тоже мог меня убить. А я еще не получил вашего ответа.

— Мой ответ — нет, — сердито сказала Александра.

— Но почему? Вас ничто не связывает, я тоже холост. Мы могли бы быть вместе.

— Я вас не люблю. И вряд ли полюблю, — безжалостно сказала она. — Состояние, которое оставил мне покойный муж позволяет мне быть независимой. Как вы уже поняли, роскошь меня не прельщает. Все это у меня уже было и, как и вам, удовольствия не доставило. Удовлетворенное тщеславие, не более, но это быстро прошло. Поэтому подыщите себе кого-нибудь другого. Что же касается бриллиантовых серег… Скажите мне их стоимость, и я вам ее возмещу. Или попытаюсь отыскать в Париже такие же серьги, чтобы вы подарили их своей любовнице. Мадемуазель Бокаж, кажется.

— Мне проще, мадам, отыскать в Париже вашу камеристку, чем вам такие же серьги, — с усмешкой сказал барон. Голос его стал вдруг вкрадчивым: — Полиция справится с этим в два счета. Не пройдет и двух дней, как я вам скажу, где она прячется. Вы будете в субботу у Итальянцев?

— Да, как обычно.

— Ну так я вас навещу в вашей ложе. И еще: если вы станете принимать цветы от меня, это вас ни к чему не обязывает. Это просто знак моего восхищения вашей красотой.

Александра заколебалась. Папаша Базиль уже ее обманул. Зачем засылать шпиона в дом барона Редлиха, если она все может узнать у самого барона Редлиха?

— Хорошо, — кивнула она. — Найдите мне Веру.

— Простите?…

— Вера, Confiance — так зовут мою пропавшую камеристку.

— Да. Крайне неподходящее имя для воровки.

— Еще не доказано, что она воровка, — сердито сказала Александра и направилась к своей карете.

На этот раз барон ее не остановил. Он стоял на пустынной улице, задумчиво играя тростью, и словно бы не замечал холода.

Когда подъехал его экипаж, барон рассеянно взглянул на герб, украшавший дверцы кареты, и вслух сказал:

— Все ж это лучше, чем ничего.

Тремя днями позже мадемуазель Бокаж, самая красивая женщина в Париже, как говорили все, рыдала на груди у толстухи Атенаис.

Дельфина уже приехала в слезах, и Атенаис подумала было, что подружка опять задумала жаловаться на барона, и приготовилась ее утешать. Неизвестно, кто получал от этой дружбы больше выгоды, красавица или ее дуэнья. Дельфина была еще совсем молода, следовательно, транжира. Она спускала все, нисколько не заботясь о завтрашнем дне. Толстуха же Гаспар, умудренная жизненным опытом, только делала вид, что у нее долги. Атенаис постоянно всем жаловалась на жизнь, но векселя, которые она выписывала, все были поддельные. Деньги, выплаченные любовниками по ее мнимым долгам, все возвращались в кубышку Атенаис, благодаря нехитрым, но весьма ловким махинациям. У нее был свой банкир, тот еще прощелыга, который за умеренный процент и за толику любви, на которую толстуха была щедра, ловко устраивал дела мадемуазель Гаспар. Уйдя на «пенсию», Атенаис планировала заняться ростовщичеством.

«Вот увидишь, я тебе еще пригожусь», — ворчала Атенаис, когда легкомысленная Дельфина долго не появлялась у нее в доме. Мадемуазель Гаспар уже смотрела на красотку, как на свою собственность. Еще один капитал, с которого Атенаис рассчитывала иметь солидные проценты.

Толстуха терпеливо поджидала, когда Фефина наскучит барону и тот ее бросит. Паучиха плела свою паутину, ожидая, когда в нее попадется медоносная пчела. Подталкивая Дельфину к разрыву, ее подруга сама источала медовую лесть:

— Крошка моя, у тебя такое доброе сердечко! Мой толстячок принят у барона Редлиха! Теперь он уехал в провинцию, по каким-то своим коммивояжерским делам, но, бог ты мой, как же он собой гордится! Сам барон Редлих счел его шутку удачной! Об этом говорит весь свет! Авось и мои дела поправятся! Ай, спасибо тебе!

— Барон меня скоро бросит, — рыдая, сказала Дельфина. — Если раньше он был ко мне просто равнодушен, то теперь у меня такое чувство, что он еле сдерживается! Наис, он меня ненавидит!

— Ненавидеть такую-то красоту! — втайне ликуя, мадемуазель Гаспар всплеснула руками и, схватив с туалетного столика зеркало, стала совать его под нос рыдающей подруге, словно в подтверждение своих слов. — Да ты только погляди! У кого еще есть такие густые кудри? А кожа? А глаза? А ножка? Да где в одном месте барон еще отыщет столько сокровищ! — нахваливала она, одновременно прикидывая цену живого товара.

— Ему не это нужно! Я говорю — он молчит. Наис, он совсем меня не слушает! Раньше он хоть изредка у меня ночевал, теперь нет. Разве я стара или уродлива?

— Да что ты, милочка! Любой мужчина был бы счастлив побывать в твоей спальне!

— Но только не Эрвин!

— А ты бы спросила: чего он хочет?

— Да я разве не спрашивала? Разве я не пыталась его развеселить? Все, что он на это сказал: «Как вы глупы». Ты бы слышала, каким тоном он это сказал! Будто красивой женщине надо еще иметь и ум, чтобы нравиться мужчине!

— Ты поэтому и плачешь? — сочувственно спросила Атенаис.

— Нет. Я плачу от счастья.

— Господи ты боже мой! Что с тобой случилось-то?!

— Хорошо, я тебя расскажу…

Дельфина села рядом с подругой и, расправив пышные юбки со множеством воланов, заговорила:

— Три недели назад я, как обычно, поехала прогуляться в Пале-Рояль. Мне было скучно, Эрвин был мрачен и неразговорчив, и я поехала прикупить себе какую-нибудь безделушку или заказать новую шляпку. Я бродила по галереям, разглядывая сверкающие витрины, и откровенно скучала. И вдруг, о ужас, Наис! Я поняла, что ничего не хочу! Барон заразил меня своей холодностью! Все чувства во мне словно умерли! А ведь мне только двадцать два года! Господи, что он со мной сделал?! — Дельфина опять чуть не разрыдалась.

— И что же было дальше? Ведь это не все?

— Нет. Далеко не все. Я брела, пытаясь хоть чего-нибудь захотеть, да хоть бы чашку кофе, и вдруг из сто тринадцатого зала вышел молодой мужчина…

— Постой! Да ведь это, кажись, игорный зал!

— Да. Там играют. И онвышел оттуда. Мы чуть не столкнулись, но он ничего не замечал. Он смотрел на меня словно помешанный! Я сразу поняла, что он все проиграл. Он был красив как демон! А глаза… Глаза безумные… Синие-синие… На нем был отличный сюртук, сидящий как влитой на статной фигуре, жилет, который, наверное, стоил ему безумных денег, щегольские сапоги… Манеры выдавали аристократа. Но в кармане у него не было ни су. Я сразу это поняла, Наис! Зато лицо… В нем одном было столько чувств, сколько во всем моем салоне, когда он до отказа забит гостями! Эти ходячие мертвецы превращают мой дом в склеп, а меня самое — в мумию! В старуху! И вдруг — он… Меня словно молния пронзила! — Дельфина сжала руку своей подруги так сильно, что мадемуазель Гаспар вскрикнула. — Я испугалась, что онпокончит с собой. Я хотела его увести, но он не дался. Его руки были словно из железа, он смахнул меня с дороги, как пушинку. И хотел уйти. И тут я выхватила из муфты свой кошелек. В нем было золото, много золота. Все, что я взяла с собой в Пале-Рояль. Я стала совать кошелек ему. Он посмотрел на меня невидящим взглядом, но деньги взял. «Сударь, идите домой», — сказала я ему. Он рассмеялся и вернулся обратно в игорный зал.

— Фефина, ты меня пугаешь!

— Ты сначала дослушай. Через день он пришел ко мне в гримерную. Барон был занят, мне показалось, он поджидал кого-то в фойе, в гримерной, заваленной букетами, я была совершенно одна. Онвошел, тоже держа в руке роскошный букет. Извинился, что пришел так поздно, под самый конец спектакля, и не смог в полной мере насладиться моей игрой. Теперь у негобыло совсем другое лицо. Мне даже показалось, что ко мне в гримерную влетел ангел! «Мадемуазель, — с улыбкой сказал он, — у вас легкая рука. Я вчера крупно выиграл. А сегодня выиграл еще. Вот ваш букет, и вот мой долг…» Ах, не говори ничего! Я знаю, что мне надо было сделать! Взять деньги и забыть об этом! А вместо этого я сказала: «Сударь, позвольте пригласить вас на завтрак. Вам подадут свежайшие устрицы и отличное шампанское». Он рассмеялся и сказал, что с удовольствием принимает мое предложение.

— Фефина! — всплеснула руками толстуха. — Но барон!

— Барон у меня так редко завтракает, что я уже забыла, когда это было в последний раз, — грустно улыбнулась Дельфина. — И потом: этот русский князь не стал спрашивать, свободна ли я? Его, похоже, не интересует, принадлежит ли кому-нибудь женщина, которую он хочет. Меня это так поразило, что я растерялась. Никто из моих гостей не посмел бы оказывать знаки внимания любовнице барона Редлиха! Онсел и небрежно сказал, что совсем недавно приехал в Париж и почти никого здесь не знает. Все лето и осень он прожил в Италии, у одной герцогини, с которой в мае познакомился на водах в Дьеппе. Герцогиня замужем, и ее супруга поначалу устраивал этот брак втроем. Но потом они разругались. Мой князь не привык, когда им помыкают, а герцогиня вздумала выдвигать какие-то условия. И еще он сказал, что в Италии скучно.

— Но почему у этого русского князя нет денег? Говорят, все русские богаты.

— Там, в России, он сделал что-то ужасное. Если он вернется на родину, его закуют в кандалы. Так я поняла. А еще я догадалась, что это из-за женщины. На его прекрасном теле есть шрам от пули. Отвратительный шрам. Почти у самого сердца. Когда я ласкаю моего князя, я едва дотрагиваюсь до этого безобразного рубца. Хотя онсмеется и говорит, что ему не больно. Но ты бы видела при этом его глаза! Я бы ее задушила, эту женщину! — горячо сказала Дельфина. — Это наверняка какая-нибудь чопорная аристократка, худая, как жердь. Ну почему бы ему не полюбить меня?

— Но барон? — повторила Атенаис.

— Что мне барон? — беззаботно рассмеялась вдруг Дельфина. — Я влюблена, и на мои ласки горячо отвечают. Одна ночь такой любви не слишком большая плата за все те ночи, когда я пыталась оживить ледяную статую. Теперь я наконец счастлива! Я тайно продала кое-какие драгоценности, из тех, что мне подарил барон.

— Дельфина!

— Эрвин ничего не узнает. Он им уже счет потерял, этим подаркам. Я сняла для моего князя небольшую прелестную квартирку на улице Сен-Лазар, обставила ее по своему вкусу и почти каждый день бываю там. какое-то время я просто наслаждалась своим счастьем… Но Серж попросил представить его барону, мой князь хочет войти в мой дом и бывать там. Ведь он игрок, — беззаботно сказала Дельфина. — А золото в моем доме льется рекой… Ах, Наис! Я ни в чем не могу ему отказать!

— Барон Редлих никогда этого не позволит! Обедать за одним столом с твоим любовником?! Ты с ума сошла!

— Эрвин ничего не будет знать. Я хотела это сделать еще две недели назад, представить Сержа барону, но ты упросила меня ввести в общество своего Индюка. Я не рискнула пригласить на раут сразу обоих: красавца и чудовище. Это было бы слишком… Насколько один уродлив, настолько же другой прекрасен. Что поделать, Наис, женщины любят красавцев! Особенно если эти красавцы знают толк в любви! Теперь я ищу подходящего случая. Надо снова устроить большой прием, — задумчиво сказала Дельфина.

— Что ж… — толстуха попыталась скрыть свое ликование.

Бедная Дельфина сама угодила в капкан. У куртизанки не должно быть сердца. Если уж она позволила себе влюбиться, то ей нельзя больше оставаться куртизанкой. Атенаис, у которой на подругу были виды, не стала ее отговаривать. Напротив, решила поощрить.

— Если барон так холоден, не грех его обманывать! — горячо сказала мадемуазель Гаспар. — Главное, держать все в тайне.

— Ты нам поможешь? — просительно сказала Дельфина. — Я для того все тебе и рассказала, чтобы ты заезжала к моему князю, когда я этого сделать не могу. Передавала бы ему деньги и записочки от меня.

Глаза у Атенаис жадно сверкнули. Она сразу поняла цену одной такой записочки. Да попади она в руки к барону Редлиху — Дельфине конец!

— Скажи, душкаЭрвин уже переписал на тебя особняк, в котором ты живешь? — как можно безразличней спросила мадемуазель Гаспар.

— Нет, я его об этом не просила.

— Ну а рента? Обеспечил он тебе ренту? Может быть, он купил тебе поместье?

— Разве я так стара и так дурна, что мне надо думать о будущем? — беззаботно улыбнулась Дельфина.

— Ты права, моя крошка. Ни к чему думать о том, что будет завтра. Не беспокойся: мне ты можешь доверять. Уж я о вас, голубки, позабочусь.

Когда Дельфина уехала, толстуха Гаспар достала припрятанную для торжественного случая бутылочку отличного вина и налила себе полный бокал. Она пила за удачу. А удача ей, кажется, улыбнулась. Дельфина — на грани разрыва с бароном Редлихом. Атенаис никогда не ревновала к красоте своей юной подруги, не завидовала роскоши, в которой та жила, хотя очень любила деньги. Пожалуй, Атенаис любила деньги больше всего на свете, потому что прекрасно знала им цену. Уж она-то настрадалась!

Она ясно видела, как в темном углу роскошного будуара красавицы Дельфины скалит гнилые зубы нищета, поджидая удобного случая. Все будет спущено за пару месяцев, как только барон Редлих навсегда покинет этот будуар. И его хозяйка мигом скатится на самое дно, в парижские трущобы. Только железная воля барона держала этот роскошный фрегат, дом мадемуазель Бокаж, и саму Дельфину на плаву. А без барона всему конец, налетит ураган кредиторов, и все это великолепие мигом потонет. И грех не воспользоваться самым большим мешком с золотом, когда оно пойдет ко дну.

Глава 4

Когда месье Дидон вернулся в Париж из коммерческого вояжа в провинцию (по его собственным словам), Атенаис попыталась подсунуть любовнику очередной поддельный вексель.

— Котик, я опять наделала долгов, — ласкаясь, сказала она. — Ты ведь заработал немного денежек для своей крошки?

— А ты хитра! — рассмеялся вдруг месье Дидон, внимательно разглядывая вексель. — Проделывал и я когда-то такие штуки!

— Ты это, котик, о чем?

— О том ловкаче, который это состряпал. Платить-то выйдет дорого, — хитро сказал Индюк, трогая свой огромный красный нос. — Отправляйся-ка ты лучше в долговую тюрьму. А уж я тебя оттуда вытащу, и задешево.

— Как так: в тюрьму? — заныла Атенаис. — Да ведь я там умру!

— Ничего с тобой не будет, — усмехнулся месье Дидон. И вдруг грубо сказал: — Ты здорова, как лошадь, и хитра, как лиса. Запомни: не вздумай водить за носпапашу Базиля.

Толстуха вдруг испугалась. «Да тот ли он, за кого себя выдает?» — холодея от ужаса, подумала она. Чутье подсказывало ей, что главное занятие месье Дидона лежит весьма далеко от коммерции. И если его «крошка» вдруг даст понять, что обо всем догадалась, и примется об этом болтать, язык ей быстренько подрежут. Как бы вообще не расстаться с жизнью! Поскольку у толстухи Гаспар имелись кое-какие сбережения, позволяющие ей безбедно встретить старость, жизнью своей она дорожила. Поэтому тут же сменила тон:

— Да я же пошутила, котик! Довольно мне того, что ты мне даешь! Зачем платить долги?

— То-то, — удовлетворенно кивнул папаша Базиль. — Ну а теперь рассказывай: приезжал к тебе этот попугай?

— Какой попугай?

— Твоя подружка, разряженная в пух и прах. Та, что живет с бароном Редлихом.

— А как же! Приезжала! — оживилась Атенаис. — Плохи ее дела. Барон ее скоро бросит.

— Вот как? — Толстухе показалось, что месье Дидон обрадовался.

— Так она, дурочка, влюбилась без памяти! — затрещала мадемуазель Гаспар, как сорока. — Совсем голову потеряла, наивная! Того и гляди, барон обо всем узнает! А дом-то на него записан, не на нее! Я всегда говорила: прежде чем заводить красивых молодых любовников, надобно позаботиться о ренте!

Довольная улыбка мигом сошла с лица ее собственного любовника. Папаша Базиль нахмурился:

— Это в кого еще она влюбилась?

— Представь себе, она чуть не столкнулась с ним, когда он выходил из игорного зала! какой-то русский князь, как она говорит, прекрасный словно греческий бог!

— А как он выглядит? Приметы какие-нибудь есть?

— Фефина говорит, что у него синие глаза. Манеры аристократа, строен, прекрасно одет. Еще он игрок. Кажется, его зовут Серж. Он хочет быть принятым в доме у Дельфины, чтобы иметь возможность играть в карты с богатыми гостями барона. Вроде бы красавчик на мели. А в салоне у Фефины, всем известно, по маленькой не играют! «Они Все-таки встретились, — пробормотал под нос папаша Базиль. — Как некстати».

— Что ты сказал, котик?

— Ничего. Дельфина его любовница?

— Станет она ходить, облизываясь, вокруг такой огромной миски со сметаной! Само собой, крошка не устояла! Да и кто бы устоял? И я бы не вздумала ломаться, когда бы ко мне подбивал клинья такой красавчик!

— А платить за это должен урод вроде меня, — усмехнулся месье Дидон. — Ох, и шкуры же вы, бабы!

— Не расстраивайся, котик. Мужчину делает красивым толстый кошелек. По мне, так ты и есть Аполлон! — сказала толстуха Гаспар, не моргнув глазом.

— Где он живет, этот русский князь?

— На улице Сен-Лазар. Дельфина поведала мне по большому секрету, что сняла там уютную квартирку, чтобы встречаться со своим красавчиком.

— Гм-мм… Улица Сен-Лазар…

«Как же я его прозевал? — раздраженно подумал папаша Базиль. — Должно быть, он в Париже недавно. И сразу — в игорный зал. Там он и подцепил красотку Фефину. И вот уже она сняла уютную квартирку на улице Сен-Лазар. Видать, у него нюх на баб. Сразу нашел, кто будет платить его карточные долги! Графиня Ланина была права!»

— Сегодня я устал… — зевнул месье Дидон и вынул из кармана золотые, похожие на луковицу часы. Атенаис жадно взглянула на новое приобретение своего котика. Непонятно, куда именно тот отлучался, но поездка была в коммерческом плане весьма успешной. — Э-э-э… Пора домой… Будет тебе завтра подарочек, — подмигнул месье Дидон своей любовнице. — Папаша Базиль не скупится, когда с ним ведут честную игру…

Второй удар ждал месье Дидона у графини Ланиной. Его немедленно приняли. Едва войдя в гостиную, папаша Базиль догадался, что дамочка на него сердита.

— Как вы объясните, что вот уже месяц за мной следят шпионы, нанятые бароном Редлихом, а вы ничего не заметили? — требовательно спросила Александра. — Да агент ли вы на самом деле? Может, пирожник? Или башмачник? Как я могу вам и дальше доверять?

«Опять я промахнулся! — папаша Базиль принял простецкий вид. — Надо как-то выкручиваться. А то она выставит за дверь и меня и Терезу. И плакали тогда наши денежки».

— Уж как я не хотел расстраивать мадам, а все вдруг и раскрылось! — он притворно нахмурился и тяжело вздохнул. — Я подумал: барон помается месяцок, а поскольку ответа нет, он и успокоится. Мало ли в Париже красоток? А мадам, коли узнает, потеряет сон. Какой влюбленной женщине понравится, когда ее пожелают отбить? Да еще мужчина, который ей противен! Барон ведь вам противен? — спросил он, подумав: «Вот я и узнаю, что она на самом деле к нему чувствует?»

— Барон — приятный человек, — холодно сказала графиня. — Но мне он безразличен. Я люблю другого, и вы это знаете. Да, мне было неприятно, когда я узнала, что шпионы ходят за мной по пятам.

— А я что говорю! Но ведь вы его отшили?

— У меня пропала камеристка. А вместе с ней и дорогие серьги, которые барон прислал мне с букетом. Я чувствую себя обязанной. Мне надо либо вернуть камеристку вместе с пропажей, либо возместить стоимость серег. И пока все не разъяснится, я вынуждена поддерживать отношения с бароном Редлихом, как бы меня это ни тяготило.

«А я что говорил? Вот они — порядочные господа! — тайно усмехнулся папаша Базиль. — Как же легко вами вертеть, коли сам ты непорядочен!»

— Я тоже ее поищу, если вы мне прикажете, мадам, — вкрадчиво сказал он. А сам подумал: «Как же! Найдешь ты свою Веру на дне Сены! И никто не найдет».

— Да. Мне бы этого хотелось, — кивнула графиня. — Я не хочу оставаться у барона в долгу. Он тоже ведет поиски, а я поручаю это вам.

— Как вам будет угодно, — папаша Базиль почтительно поклонился.

— А что господин Соболинский? — требовательно спросила вдруг графиня. — Вы его нашли?

— Видимо, его нет в Париже, — не моргнув глазом, соврал месье Дидон. — Но я землю носом рою, клянусь!

— Хорошо, — кивнула Александра. — Продолжайте поиски.

Перед тем как Тереза закрыла за ним дверь, папаша Базиль, сжав ее руку в своих тисках, называемых пальцами, шепнул:

— Дело на мази. Осталось избавить барона от счастливого соперника.

…Париж времен Июльской монархии был уже совсем не тот, что раньше. В нем стало гораздо больше золота, но на столько же меньше порядка. Он приобрел тот особый шик, который приобретает любой город, куда полноводной рекой льются деньги, но при этом утратил свое благородство. Словно девушка из хорошей семьи, выданная замуж за разбогатевшего лавочника, Париж широко открыл свои двери для людей, которые раньше и близко боялись к нему подойти. Теперь они сидели в парадной гостиной и цинично рассуждали о том, за какую именно сумму хозяйка готова отдаться.

Дворянство постепенно теряло цену, в правительство проникли люди совсем не благородного происхождения, на самый верх социальной лестницы выбились преуспевающие буржуа, лавочники и биржевые спекулянты, а улицы заполонил всякий сброд. Был выдвинут лозунг: «Золота любой ценой! Enrichissezvous! Обогащайтесь!»

Бандиты быстро смекнули, что при таком короле проще побросать свои дубинки и перебраться из лесных хижин в удобные парижские кон-торы, чтобы безнаказанно грабить народ среди бела дня и уже на основании закона. Надо лишь придумать такие законы, чтобы делать это безнаказанно. И все очень быстро устроилось: одни оказались во дворцах, а большинство в трущобах. Во дворцах пировали и устраивали грандиозные балы, в трущобах же голодали и ненавидели. И уже начинали вспоминать о том, что верховная власть не от Бога, а от Учредительного собрания, которое своим решением может и королю отрубить голову, если эта голова перестала думать о простом народе.

В ответ начались репрессии. На парижские газеты посыпались иски за клевету, отчего эти газеты начали плодиться с неимоверной силой, словно на них брызнули святой водой. Чем сильнее было давление на демократию, тем больше находилось способов досадить монархии. Под конец политические митинги стали проходить под видом банкетов, ибо первые были запрещены, а вторые разрешены. Можно сказать, что монархию съели, словно куропатку, сначала зажарили, а потом воткнули в нее нож и разрезали на куски. Из выплюнутых костей потом образовался остов Второй империи, но поскольку мяса на них не осталось, она рухнула, едва подул ветерок посильнее, и, упав, рассыпалась уже в прах.

Базиль Дидон когда-то был влиятельным человеком, просто он не успевал за переменами. Да и никто не успевал, настолько они были стремительными. Бывало, что вчерашние кумиры и властители судеб поутру ложились на плаху, и очередная корона, звеня, катилась по окровавленным ступеням эшафота в толпу. Выбор стоял между верховной властью на час, а потом судом и в лучшем случае тюремным заключением, и спокойной жизнью до глубокой старости. Блеснуть, навсегда оставшись в истории и тут же умереть, или жить, не высовываясь, долго и относительно счастливо, но так, чтобы потом и имени твоего никто не вспомнил.

Искушение было слишком велико. Власть напоминала перезревшее яблоко, которое упадет, стоит лишь посильнее потрясти ветку, поэтому к нему потянулось множество рук. В многочисленных парижских кафе, на бульварах и в салонах обсуждали теперь только политику, политикой грезили все, даже изнеженные светские дамочки. Каждая из них воображала себя новой Жанной д’Арк.

Папаша Базиль пережил бурную молодость. Он прекрасно понимал, что должен уступить. Его время прошло, и он вынужден был теперь промышлять продажей чужих секретов и воровством. А то и откровенным шантажом. Ему пора уже было на покой, да и свою внебрачную дочку, Терезу, не мешало бы пристроить. Месье Дидон отыскал ее в одном из парижских притонов, там же, где обитала когда-то и ее мать. Несчастную женщину пристрелили в пьяной драке, Терезу же вырастила хозяйка борделя и, когда пришел срок, выгодно продала несчастную девочку одному разбогатевшему буржуа, раза в четыре старше нее самой. Потом Тереза пошла по рукам, а года через три ее отыскал родной отец, вышедший в отставку и нуждающийся теперь в живом существе, которое скрасило бы грядущую старость. Прошлое девушки папашу Базиля не смутило, он и сам был не ангел. Что с того, если дочка оступилась? Не по своей же вине. С деньгами любая девка — принцесса! Вот почему месье Дидон так ухватился за шанс, предоставленный ему самой судьбой.

Появление соперника спутало ему все карты. Он прекрасно понимал, что русская графиня ни в коем случае не должна встретиться со своим синеглазым демоном. Видимо, этот красавчик имел на женщин поистине магнетическое влияние, раз они все в него влюблялись. Барон получал шанс, только если женщина, которую он так добивался, была свободна. Папаша Базиль уже понял, что эта русская графиня — та еще штучка! И уж точно, она не такая, как все другие дамы из высшего общества. У нее уже был богатый муж, и во второй раз она ни за что не позволит себя продать. Женщина, пережившая все неудобства брака по расчету, будет всю оставшуюся жизнь хотеть любви и только любви. Либо испытает страшное разочарование в ней и превратится в живого мертвеца, позволив делать с собой все, что угодно.

Месье Дидон на это и рассчитывал. Узнав, что ее любимый умер, графиня Ланина примет любовь барона как утешение.

Поэтому в сумерках сыщик отправился на улицу Сен-Лазар…

План его был прост: этот русский должен исчезнуть. Графиня сказала, что он игрок и к тому же якшается со всяким сбродом. А этого сброда на парижских улицах теперь хватает. Неудивительно, если счастливчика прирежут после того, как случится крупный выигрыш. Надо только инсценировать ограбление.

«Теперь все приходится делать самому», — ворчал папаша Базиль, пряча нож в кармане длиннополого сюртука. Да, Индюк был толст, но очень силен. Его неуклюжесть была обманчивой. При желании папаша Базиль очень ловко управлял своим огромным телом, и ноги, и руки у него были сильные, словно у атлета, который легко играет на арене цирка пудовыми гирями, забавляя публику. Поэтому месье Дидон и не сомневался в успехе. Эти аристократишки все как один изнеженные, словно женщины. Они даже одеться не могут без помощи лакея! Этому русскому можно было бы просто свернуть шею, словно цыпленку, но лучше, если в его квартирке найдут окровавленный нож.

какое-то время папаша Базиль под видом коммивояжера расспрашивал доверчивую хозяйку бакалейной лавки на улице Сен-Лазар. Втираться в доверие к женщинам этот великий мастер маскировки давно уже научился. Русская графиня до сих пор не заподозрила, что ее водят за нос. Ничего не заподозрила и хозяйка лавки, мгновенно выдавшая папаше Базилю все тайны улицы Сен-Лазар. Молодой мужчина, который три недели назад въехал в особняк неподалеку от бакалейной лавки, был очень хорош собой и не мог остаться незамеченным. Что касается красотки, которая к нему приезжала, то ее наряды затмевали все, что видела до сих пор простодушная бакалейщица в простом полотняном чепце и скромном домашнем платье.

Вскоре папаша Базиль уже знал, что Серж Соболинский занимает несколько комнат на третьем, «благородном», этаже. Из слуг у него только лакей, для поездок в город русский пользуется наемным экипажем или каретой, которую иногда предоставляет ему мадемуазель Дельфина. Чаще всего месье Соболинский приходит под утро, а уходит уже в темноте. Разряженная в пух и прах черноволосая красотка навещает его днем, с четырех до семи, и никогда не остается ночевать. Сыщик смекнул, что Дельфина всем говорит, будто отправилась гулять в Булонский лес, а сама едет на улицу Сен-Лазар. Понятно, какие «прогулки» она совершает с двух до семи!

Щедро наградив женщину за полученную информацию, месье Дидон отправился к особняку, где свила уютное гнездышко любовь мадемуазель Дельфины. какое-то время он отирался подле, пока не увидел, как из подъезда вышел лакей. Папаша Базиль тут же направился к нему и по-приятельски спросил:

— А что, твой хозяин дома?

Судя по всему, угадал он верно, потому что лакей важно сказал:

— Мой господин, русский князь, ничего не покупает, сударь.

Видимо, папашу Базиля приняли за очередного навязчивого торговца.

— Ну, так ты не знаешь, что именно за товар я хочу ему предложить! — подмигнул Индюк лакею.

— Уж этот-то товар моего хозяина точно не интересует, — презрительно сказал лакей, прекрасно поняв намек. Торговец-то не просто торговец, а сутенер! — У него женщин, что грязи, тебе такие красотки и во сне не снились! Да и нет его дома, так что не тратьте времени даром, сударь.

Это «сударь» было сказано таким презрительным тоном, что папаша Базиль попятился, бормоча извинения. Он узнал все, что хотел. Оставалось дождаться, пока лакей отойдет подальше от дома.

Побродив для виду по улице Сен-Лазар еще минут десять, сыщик проскользнул в тот самый подъезд, из которого недавно вышел лакей Соболинского, и поднялся на третий этаж. Дверь в квартиру русского была не заперта. Видимо, скоро должен был вернуться сам хозяин.

— Ну что ж… Посмотрим… — пробормотал сыщик, заходя в покои тайного любовника мадемуазель Дельфины.

Надо сказать, красавица постаралась на славу. Деньги барона Редлиха лились рекой. Все здесь дышало любовью и негой, особенно в уютной маленькой спальне, где повсюду были разбросаны изящные безделушки. Надушенные перчатки, элегантная трость с набалдашником из слоновой кости, сплошь изукрашенный драгоценными камнями чубук от кальяна, карманный несессер на золотой цепочке, все содержимое которого тоже было из чистого золота. Папаша Базиль причмокнул от жадности и еле удержался, чтобы не засунуть несессер в карман. Подле кровати лежал коврик из какого-то диковинного меха, подбитый черным атласом. На нем в ожидании своего часа дремали бархатные домашние женские туфельки, настоящее произведение искусства. С резной спинки огромной кровати свисал почти невесомый шарф из розового газа. Это был будуар куртизанки, которая заботится только о теле, и ничуть о душе. Здесь Дельфина вовсю наслаждалась жизнью, компенсируя тем самым холодность барона Редлиха.

— Хорошо же вы тут устроились, голубки, — сквозь зубы сказал папаша Базиль и вдруг насторожился.

На лестнице раздались шаги. Слух у месье Дидона был, как у собаки-ищейки, настолько же чуткий, как и нюх, который еще ни разу его не подводил. Русский возвращался то ли с прогулки, то ли из своего очередного набега на парижские казино. Сыщик поспешно спрятался за портьерой и затаился. Его рука сжимала нож так, что пальцы одеревенели.

Он услышал, как Соболинский вошел в квартиру, крикнул лакея и, не услышав ответа, выругался на языке, который был папаше Базилю не знаком. Но то, что это были ругательства, он понял по тону русского. какое-то время тот взволнованно ходил по гостиной, потом направился в спальню. Сквозь щель в портьерах месье Дидон видел, как Соболинский, насвистывая, вошел и какое-то время мерил шагами крохотную спальню, потом поднес к лицу газовый шарф, висящий на спинке кровати, потянул его на себя и тут же с досадой отбросил.

После этого русский развалился в кресле и о чем-то задумался.

«Пора!» — решил папаша Базиль.

Вынув из кармана нож, он набросился на сидящего в кресле Соболинского. Нападавший опоздал буквально на секунду: лезвие ножа полоснуло шелковую обивку кресла. И тут же сыщик почувствовал у себя на шее железные пальцы.

Русский оказался изворотлив и чрезвычайно силен. Заметив опасность, он проворно вскочил и, подставив вместо себя кресло, прыгнул своему противнику на спину. Папаша Базиль захрипел и попытался освободиться. Они упали на пол. Хрипя и ругаясь, они катались по крохотной спальне, то и дело задевая мебель. Сыщик был огромен, и теснота помещения сковывала его движения. Он не мог воспользоваться своей мощью. Он не ожидал от русского такой ловкости и того, что это тело, такое изнеженное на вид, окажется тренированным и сильным. С грохотом рухнуло кресло, чуть ли не к самой двери отлетел изящный столик, с которого посыпались на пол драгоценные безделушки: несессер, чубук, шкатулка с перчатками… Упала и вдребезги разбилась ваза с цветами, обрызгав обоих мужчин водой.

Папаша Базиль все пытался высвободить руку и ударить своего противника ножом. Русский же, навалившись всем телом на эту чрезвычайно опасную для него руку, прижимал ее к полу, одновременно ища что-то, чтобы защититься. Вдруг в глазах у сыщика потемнело: в пылу борьбы ему на шею набросили тот самый газовый шарф. Русскому удалось обернуть его вокруг бычьей шеи своего противника, и теперь Соболинский намотал тончайшую материю на кулак и потянул…

Когда папаша Базиль очнулся, он увидел, что русский сидит в кресле, небрежно поигрывая ножом. Тогда-то месье Дидону и удалось, наконец, рассмотреть это красивое лицо, так сводившее с ума женщин. Еще лет пять назад в нем не нашлось бы ни одного изъяна, но Соболинский вел тот образ жизни, который быстро накладывает свой отпечаток на самые безупречные черты. Веки отяжелели, овал лица немного, но обрюзг, волосы успели поредеть, губы утратили очаровательную припухлость, а щеки — юношескую свежесть. Но у Соболинского был высокий лоб, который не портила даже залегшая между бровей глубокая складка, безупречный нос и глаза того изумительного синего цвета, который встречается в природе чрезвычайно редко. Папаша Базиль вынужден был признать, что слухи нисколько не преувеличены. Если женщины так умирают по красавцам, то в лице этого мужчины они нашли свой идеал.

Тут папаша Базиль вспомнил и о железных пальцах Соболинского и застонал. Тот пнул его в бок носком щегольского сапога и почти что ласково сказал:

— А… Очнулся… И что мне с тобой теперь делать?

Месье Дидон ощутил ужас, что с ним не часто случалось. На него в упор смотрели ледяные синие глаза. Как будто он провалился под лед и из смертельной проруби видит бездонное и безжалостное синее небо. Которое все дальше и дальше…

«Ведь он убийца, — невольно вспомнил сыщик. — Теперь я в это верю…»

— Что молчишь? Ты кто? Откуда? Как тебя зовут?

Папаша Базиль хотел что-то сказать, но из горла вырвался лишь невнятный хрип. Шея горела огнем, у сыщика создалось ощущение, что его только что гильотинировали, а потом хирург приставил голову обратно и наспех ее пришил. Но когда пройдет боль, и пройдет ли она вообще, непонятно.

— Что? Говорить не можешь? Ну, так я тебе скажу. — Соболинский поднялся из кресла и навис над папашей Базилем. — Ты ошибся, приятель. Ты думал, это кроличья нора, а это логово леопарда. Кто тебя подослал?

Папаша Базиль замычал и замотал головой, давая понять, что он, мол, сам, один.

— Так ты хотел меня ограбить? — сыщик, держась обеими руками за шею, энергично закивал. — А я-то думал, это барон узнал о проделках своей любовницы, — усмехнулся Соболинский. — Девка хороша, что и говорить, но я вовсе не намерен лишаться из-за нее жизни. Я что-то подобное предполагал…

Соболинский прошелся взад-вперед по комнате. Папаша Базиль все еще не решался подняться с пола. В руках у русского по-прежнему был нож. Небрежность, с которой Соболинский держал оружие, была обманчива. Русский внимательно следил за папашей Базилем и при малейшей опасности метнул бы в него нож. Поэтому сыщик замер, стараясь не делать резких движений, что могло быть истолковано, как опасность. Расставаться с жизнью ему не хотелось. Вдруг Соболинский остановился и, глядя на своего противника, лежащего на полу, протяжно, с хрипотцой, рассмеялся:

— Боишься меня? Правильно. Я мог бы тебя убить… что-то мне подсказывает, что ты опасен. Но я тебя отпускаю. Видишь ли, мне не нужны проблемы с полицией. Если ты просто вор, то передай другим ворам, что при необходимости я без колебаний пускаю в ход оружие.

Соболинский подошел к бюро, положил на него нож, потом выдвинул один из ящиков и показал папаше Базилю дуэльный пистолет.

— Я хорошо умею с этим обращаться, — небрежно сказал Соболинский. Но в этой небрежности таилась такая опасность, что месье Дидону опять стало дурно. Шея заныла. Он понял, что этот русский никого и ничего не боится, и эта тайная сила куда опасней, чем демонстрация силы.

«Мне еще повезло! — подумал он. — Случись это где-нибудь в темном переулке, он бы без всяких колебаний меня пристрелил! Это сам дьявол!»

— Если же ты подослан бароном Редлихом… Впрочем, он прав: стреляться из-за девки — много чести. Мы могли бы договориться полюбовно. Я не претендую на имущество барона, она сама мне навязалась. А я не устоял против соблазна, каюсь. — Соболинский притворно вздохнул. — Но если барону его крошка так дорога, я готов ему ее уступить. Само собой, я потребую компенсацию. Меня вполне устроят наличные. А вообще, мой ему совет: пусть женится и перестанет увиваться за актрисами. Потому что все они будут наставлять ему рога. В постели, как поведала мне очаровательная Дельфина, когда я ее как следует разогрел, барон со всем его золотом не стоит ни гроша. Пусть подыщет себе верную жену, из порядочных.

«Если бы ты знал, насколько близок к истине! — подумал папаша Базиль. — Да только выбор барона тебе вряд ли понравится».

— А теперь ступай, — все так же небрежно сказал Соболинский. — Скоро, я надеюсь, вернется мой лакей, ты ведь не хочешь, приятель, чтобы в довершение всего тебя спустили с лестницы?

Месье Дидон проворно вскочил. Беспрестанно кланяясь, он попятился к двери, боясь повернуться к русскому спиной. Он все еще опасался, что Соболинский передумает. Пистолет, который тот держал в руке, был заряжен, и ничто не мешало русскому пустить его в ход. Ведь квартиру попытались ограбить, а ее хозяина убить.

«Черт возьми! Как же мне повезло! — обливаясь потом, подумал папаша Базиль, когда вновь очутился на улице Сен-Лазар. — Несчастный барон Редлих! Если он и в самом деле без памяти влюблен в эту русскую графиню, плохи его дела! Тут никакие деньги не помогут. И что теперь делать мне?…»

Прошло три дня. От Веры по-прежнему не было вестей, месье Дидон тоже не появлялся. Александра уже начала волноваться. Она попыталась было навести справки у Терезы, но та лишь пожала плечами:

— Месье Дидон иногда исчезает из Парижа, мадам, и никому не докладывает, когда вернется. Вам проще узнать у барона, как обстоят дела. Он прислал вам цветы. Прикажете принести?

— Да, поставь их в воду.

Александре показалось, что в лукавых глазах Терезы вспыхнул огонек. Она проворно внесла в гостиную огромный букет и принялась пристраивать его в жардиньерку.

— Тут еще карточка, мадам.

Александра с досадой понюхала цветы, присланные бароном, и взяла из рук Терезы карточку.

«В знак восхищения… Прекрасное — прекрасной…»

Слава богу, барон больше не присылал ей дорогих подарков!

А цветы… Цветы были сказочно хороши! Достать такой букет зимой даже в Париже непросто, в городе, само название которого означает роскошь и расточительство. Букет, без сомнения, стоил баснословных денег.

«Это меня ни к чему не обязывает…»

Александра и сама не понимала свои чувства. Как она уже сказала папаше Базилю, барон был приятным человеком. Возможно, с другими он вел себя иначе, но любовь смягчила и резкость его тона, и привычку не считаться с мнением других, принимая какое-то решение, и особую, снисходительную манеру поведения, свойственную толстосумам. Мол, я-то знаю, что все вы у меня в кармане! Как и всякой женщине, графине Ланиной это льстило.

Узнай парижский высший свет о том, что самого богатого жениха во Франции пленила какая-то иностранка, разразится настоящая буря. Счастье, что барон держит свою любовь в тайне. Но как долго это будет продолжаться?

«Сережа, где ты? — с тоской подумала Александра. — Только ты можешь положить всему этому конец. Барон отступится, как только увидит нас вместе и поймет, что мое сердце занято. Иначе…»

Она боялась об этом думать. Человек слаб, а женщина тем более. Александра уже начала привыкать к цветам, которые присылал ей барон. Еще немного — и привыкнет к нему самому. Хотя он терпеливо ждет, не появляется у нее в доме.

Но в субботу в театре он должен сказать, что удалось узнать. Пропажа такой дорогой вещи, как бриллиантовые серьги, — не шутка. Эта кража не может считаться мелкой, и уголовная полиция должна начать расследование.

Что касается Веры…

— Нет! Не может этого быть! — вслух сказала Александра.

— О чем вы, мадам? — с удивлением спросила Тереза.

Она все еще была в гостиной и вела себя тихо, словно кошка, сторожащая мышь. Александре вдруг стало не по себе.

«Похоже, я стала предметом какого-то заговора. Хорошо, что я еще никому не показывала алмаз, — подумала она. — Надо быть осторожнее».

— Приготовь мне платье. Вечером я поеду в театр, — велела она.

— Как прикажете, мадам! — обрадованно сказала Тереза и исчезла.

Александра намеренно причесывала волосы просто, вопреки нынешней вычурной моде. На прямой пробор, лишь на висках выбивались непокорные золотистые локоны. Платье она выбрала вечернее, для выходов, но тоже простое и скромное, темного цвета. С тех как она стала вдовой, графиня Ланина сильно изменилась, забыв свои прежние привычки и яркие наряды. Она и была замечена в Париже, как бывает замечен скромный портрет кисти гения, висящий среди огромных полотен очередного модного живописца, бездарных и безвкусных. Ему поют хвалебные гимны, тайком бросая восхищенные взгляды на маленькую картину, висящую в самом дальнем и темном углу. Но искушенные ценители поклоняются лишь истинной красоте, пренебрегая ложной.

Вот и сегодня в ложах, где сидели сливки парижского общества, разряженные в пух и прах, на русскую графиню, едва она появилась, единодушно направили лорнеты. Дамы осуждающе качали головами, мужчины молча улыбались. Александра заметила маркиза де Р*, который ей поклонился, и ответила весьма сдержанно. Вот уже несколько дней они не виделись, Александра подозревала, что это связано с бароном Редлихом. У него, похоже, в долгу весь Париж!

Вскоре в ее ложе появился и сам барон, одетый в простой черный фрак. Во всех других ложах произошло движение, словно волна прошла. Маркиз де Р* нагнулся к самому уху своей дамы и что-то стал ей рассказывать. Александра поняла, что это о них с бароном. Завтра новость облетит все парижские салоны и станет событием дня. Да и светская хроника столичных газет не преминет отметить сей факт.

За последний месяц барон Редлих скупил все самые дорогие букеты в городе! Теперь все узнали, кто та счастливица, которая посреди зимы наслаждается запахом тропических цветов. «Сьекль» и «Пресса» будут петь барону Редлиху дифирамбы, он их кумир. Театральные критики у него на содержании, да и литераторов барон поддерживает. Последнее время особой популярностью пользуются романы с продолжением. Имеются в виду романы Дюма и Эжена Сю. Но и роман барона Редлиха с русской графиней, без сомнения, увеличит количество подписчиков.

— Вы сегодня очаровательны, мадам, — почтительно сказал барон. — Хотя я уверен: траур вам не к лицу. Я каждый раз представляю, насколько хороши вы будете в бальном платье, в сиянии бриллиантов и в упоении танцем…

— Барон! — вспыхнула она. — Давайте поговорим о деле! Вам удалось что-нибудь узнать?

— Позвольте мне сесть, мадам? Этого не расскажешь в двух словах.

Александра вынуждена была указать на кресло рядом с собой. Барон улыбнулся и сел.

— Я вынужден вас огорчить, — сказал он таким тоном, будто это была счастливейшая новость для него за последний месяц. — Расследование зашло в тупик. Поскольку вашу камеристку найти не удалось, стали искать посыльного, который доставил букет.

— И что? Его нашли? — живо повернулась к барону Александра.

— Да. Его труп выловили из Сены. Подозреваю, ваша камеристка там же, на дне, если только она не связалась с отъявленным головорезом и они на пару не покинули Париж после того, как ограбили и убили посыльного.

— Вера ограбила посыльного?! Но это невозможно!

— Тогда, мадам, вы стали жертвой заговора. Прошу: позвольте мне вас защитить. — Барон придвинулся ближе. — Вы себе даже не представляете, насколько велика опасность. Вы одна, рядом с вами нет надежного мужчины, друга. У вас практически нет слуг. И потом, мадам: вы иностранка.

— Вы хотите меня напугать? — невольно улыбнулась она.

— Судя по тому, насколько независимо вы себя ведете, у вас есть немалое состояние, — размеренно сказал барон. — Поверьте мне, мадам, я разбираюсь в людях.

— Допустим, — кивнула Александра.

— Я не буду спрашивать, в чем оно: в золоте, бриллиантах или в ценных бумагах. Но вы наверняка храните их дома.

— А где я, по-вашему, должна их хранить?

— Вы могли бы воспользоваться моими услугами, — слегка нагнул голову барон. — Мой банк один из самых надежных, я вам уже говорил. Париж уже не тот, что раньше, мадам. В нем стало неспокойно. Я знаю гораздо больше, чем все остальные. Мне хотелось бы, чтобы в минуту реальной опасности вы положились бы на меня. Я сумею вывезти вас отсюда. Вас и ваше состояние, в чем бы оно ни было.

— Вывезти? Неужели все настолько серьезно?

— Мы сидим на пороховой бочке, — нахмурился барон. — Трон под монархией шатается. Я не знаю, сколько еще пройдет времени, прежде чем он рухнет: год, два, пять… А может, это случится завтра. Но в том, что непременно случится, я уверен. Не будь я барон Редлих.

— Вы что-нибудь уже предприняли?

— Разумеется! Есть Америка, от которой нас отделяет океан. Часть своих капиталов я определил туда. По моему мнению, будущее за ней, ибо там никогда не было монархии, а основа экономического роста не что иное, как демократия.

— А я думала, вы поддерживаете монархию!

— Разумеется, поддерживаю, — улыбнулся барон. — Я роялист, когда мне это выгодно. Но не будем больше говорить о политике. Ведь мы в театре!

— Я почти забыла об этом… — грустно сказала она.

какое-то время они молчали. Александра слушала музыку, барон о чем-то напряженно думал. Потом она догадалась, что он провел в ее ложе гораздо больше времени, чем это допустимо. Если только они не любовники. Барон, видимо, это понял, потому что сказал:

— Перед тем, как я уйду, я хотел бы обратиться к вам с пожеланиями…

— С пожеланиями? — удивилась она.

— Вы скучаете, это видно. Красивой молодой женщине не подобает так жить. Могу я предложить вам развлечение?

— Какого рода развлечение?

— Один мой друг дает бал у себя во дворце. Это очень богатый американец, тоже банкир. Но в отличие от меня, поскольку он иностранец, то не заигрывает, ни с прессой, ни с чернью, ни с правительством. Словом, живет на широкую ногу.

— А вы нет? О вашей роскоши ходят легенды.

— Что вы, мадам! — рассмеялся барон. — Я по сравнению с ним бедняк! У него одних только лошадей в конюшнях тридцать пять штук! И даже манеж для их выездов и прогулок! Я же живу скромно, поскольку я холост, а тон всему задает хозяйка. А дом мадемуазель Бокаж хоть и называют дворцом, она всего-навсего актриса, у нее не всякий может бывать. Я же приглашаю вас на бал в настоящий дворец. Туда вхожи лишь избранные, но повторяю: этот богатый американец мой друг.

— Понимаю: у вас с ним дела, — кивнула Александра.

— Вы крайне догадливы, мадам, — усмехнулся барон. — Возможно, когда я женюсь и перееду в Америку, мой дом будет не менее роскошен, а поместье поразит своими размерами даже моего друга. Но здесь и сейчас я предпочитаю жить так, как я живу. У меня есть приглашение на две персоны. Я хотел бы, чтобы вы развеялись.

— Но как я могу? Я ведь в трауре!

— Мадам, я вижу, что вам очень хочется пойти, — барон нагнулся к самому ее уху. — Бал будет костюмированный. В приглашении написано, что всем непременно надо быть в турецком костюме. Вы оденетесь одалиской из восточного гарема…

— Одалиской?!

— Вам это пойдет безумно… С вашей фигурой… А лицо вы можете скрыть под маской. Никто и не узнает, что вы там были. Никто, кроме меня, — вкрадчиво сказал барон.

— Вы нарочно меня соблазняете, — жалобно сказала Александра.

— Конечно, мадам! Мне, честно сказать, надоело бродить под окнами вашего дома, — весело сказал барон Редлих. — Я хочу вас вытащить из вашей раковины, моя драгоценная жемчужина. Вы засверкаете так, что ахнет и видавший виды Париж. Соглашайтесь, и вы увидите настоящее чудо. Во дворце у моего друга все мечтают побывать, весь высший свет, но американец чрезвычайно разборчив. Впрочем, так же, как и я.

— Когда состоится бал?

— На следующей неделе. Я пришлю вам костюм, — барон встал.

Александра чуть не схватила его за руку и не крикнула: «Стойте! Я никуда не пойду!»

Но она сидела не шевелясь, не в силах сказать ни слова. Соблазн был слишком велик. Она давно уже не была в свете, не надевала роскошное платье, не причесывала волосы к лицу, не танцевала на балу…

Ах, как же давно она всего этого не делала!

Барон Редлих откланялся и ушел. Она сидела, безразлично глядя на сцену. В ушах звучала совсем другая музыка, музыка танца.

«У меня есть еще неделя. И я еще вполне могу передумать…»

Глава 5

Потерпев фиаско у Соболинского и поняв, что действовать против него силой не удастся, папаша Базиль решил действовать хитростью. Поначалу он, признаться, испугался и решил последовать совету Терезы: скрыться из Парижа, поселиться в купленном поместье, а дальше уже жить тем, что Бог пошлет. Выращивать виноград, делать из него вино и вести жизнь честного торговца.

Но потом соблазн пересилил. Виноградник — это, конечно, хорошо, но еще лучше обзавестись и рентой на случай неурожая. Тереза не бог весть какая хозяйка, да и сам месье Дидон мало что понимал в разведении винограда. Лучше будет нанять людей, которые с младых ногтей этим занимаются, а самому вести неспешную и несуетную жизнь рантье. Подолгу гулять на свежем воздухе, а не дышать каждый день гнилым и сырым парижским, попивать собственное винцо вволю, сколько душе угодно и по маленькой играть в картишки с соседями. А там, Бог даст, Терезе сыщется муж, и в усадьбе будет раздаваться детский смех, а дочка сделается настоящей матроной.

Лелея в душе нарисованную картину, папаша Базиль, едва только он вновь обрел голос, отправился к барону Редлиху. Нет, сыщик не поехал в дом к мадемуазель Дельфине, поскольку не хотел, чтобы о его беседе с бароном узнала толстуха Гаспар. Папаша Базиль уже понял, что у той на Дельфину свои виды. Он бы против этого не возражал, но, прежде чем поссорить Дельфину с бароном, надо бы знать наверняка, что у того сладится с русской графиней.

«Девица не пропадет, — думал сыщик, подходя к дому барона Редлиха. — На такой товар, как смазливая актриса, всегда найдется покупатель. Да и что мне до нее? Мне надо слупить с барона тысяч сто франков, а лучше все двести. И я, кажется, знаю, как это сделать…»

Само собой, папашу Базиля отказались принять. Он и не рассчитывал, что для него гостеприимно распахнутся двери дома барона Редлиха. У себя тот почти никого не принимал, ссылаясь на то, что ведет холостяцкую жизнь, только узкий круг самых близких друзей или тех, кого Эрвин Редлих считал своими друзьями. А еще финансистов, с которыми у барона были общие дела. Таким образом, его дом мало чем отличался от кон-торы, жилые комнаты были лишь на втором этаже, но туда вообще никто не допускался.

Если бы у барона было меньше денег, сказали бы, что он человек странный. Но, в конце концов, каждый живет так, как ему вздумается. А миллионер так вообще может позволить себе любую прихоть.

Папаша Базиль сунул камердинеру барона заранее приготовленную записочку и золотую монету:

— Передай записку своему господину. Если он меня и после этого не примет — я уйду. А покамест обожду тут.

И папаша Базиль замер под дверью. Терпению и смирению он давно уже научился. С тех пор, как лишился должности в префектуре. «Гордость — это роскошь не для бедняков, — поучал он Терезу. — Хорошо иметь чувство собственного достоинства, когда у тебя есть миллион. А покамест его нет, надо кланяться сильным мира сего, и как можно ниже».

— Барон вас примет, сударь, — услышал он и радостно поднял голову.

Его провели в гостиную на первом этаже, которая поразила папашу Базиля своим аскетизмом. Барону, похоже, было все равно, какая у него в доме мебель.

«Любовь такого человека дорогого стоит, — с неожиданным уважением подумал сыщик. — Будем надеяться, что барон не скоро остынет. Дамочка не из тех, которые спешат наделать глупостей, когда на них валятся сумасшедшие деньги».

— У вас три минуты, — холодно сказал барон. — Я не могу взять в толк, что такого ценного вы мне можете сообщить относительно дамы, к которой у меня есть определенные чувства. Если же вы пришли ко мне с просьбой относительно денег…

— О нет! — с неожиданной живостью сказал папаша Базиль. — У меня есть сведения, почему эта дама отказывает вам в ваших чувствах. И ежели вам будет угодно меня выслушать…

— Говорите! Садитесь и говорите! — велел барон и сел сам.

Папаша Базиль перевел дух: кажись, сработало! Он сел и заговорил уже гораздо медленнее и спокойнее:

— Видите ли, сударь, моя дочка служит у мадам камеристкой. Внебрачная дочка, — пояснил он. — Сам я занимаюсь коммерцией…

— Это меня не интересует, — оборвал его барон. — К делу.

— Так вот: мадам приехала в Париж, чтобы найти некоего мужчину…

— Ложь!

— Это правда, господин барон, — смиренно нагнул голову папаша Базиль. — У вас есть счастливый соперник.

Барон Редлих встал. Подумав, месье Дидон остался сидеть. И правильно сделал, потому что, пройдя несколько шагов к окну, барон резко развернулся и, стремительно вернувшись, опустился обратно на стул.

— Кто он? — спросил барон отрывисто.

— Некий русский. Если вам угодно знать его имя…

— Сколько?

— Я и в самом деле испытываю некоторые финансовые затруднения…

— Я понимаю, что вы пришли продать мне сведения, которые могут меня заинтересовать. Я их покупаю. Сколько?

— Двадцать тысяч франков, — замирая, сказал папаша Базиль.

Барон встал.

«Эх, я дурак! Зачем заговорил сразу о деньгах? Да еще так много запросил!» — мысленно обругал себя папаша Базиль.

— Сидите тут, — велел барон Редлих и вышел из комнаты.

Буквально через пять минут он вернулся и протянул папаше Базилю пачку денег:

— Здесь двадцать банковских билетов по тысяче франков. Они ваши. А теперь я жду. Все, что вы знаете.

«Эх, мало запросил!» — сызнова принялся ругать себя папаша Базиль, засовывая деньги в карман сюртука. «Выложил, не моргнув глазом! И больше бы дал! Вот я растяпа!»

— Графиня ищет господина Соболинского, — сказал он, переведя дух. — Она затем и приехала в Париж. По моим сведениям, Серж Соболинский убил на дуэли ее мужа, какого-то важного сановника. Дуэль была честной, но Соболинскому все равно грозила каторга, и он бежал из России. А она, стало быть, за ним.

— Я так и думал, что эта женщина особенная… И что, нашла она его?

— Пока еще нет. Графиня мало кого знает в Париже.

— Но маркиз де Р* подсказал ей, к кому обратиться.

— Господин барон все правильно понял.

— Почему же она до сих пор не нашла того, кого ищет?

— Это дело случая, господин барон, — вкрадчиво сказал папаша Базиль.

— Но вы-то знаете его адрес?

— Иначе бы я к вам не пришел.

«Еще, что ли, денег спросить?» — подумал сыщик.

— Больше вы из меня не выжмете, — холодно сказал барон, словно прочитав его мысли. — Но не исключено, что я воспользуюсь вашими услугами и в дальнейшем. А я щедро плачу полезным мне людям.

— Господин Соболинский живет на улице Сен-Лазар.

«А и черт с ней, с Дельфиной! Встретит ее барон там — так тому и быть! За двадцать тысяч франков я и не такую подлость готов совершить! А барон еще и пообещал доплатить!»

— Что еще вы знаете об этом человеке?

— С ним можно договориться.

— Договориться? — удивился барон.

— Женщин у него как грязи. Он ведь красавец, каких мало. Да они все за ним бегают! Ежели вы предложите ему денег… Отступного…

— Ты думаешь, он может отказаться от Александрин за деньги? — живо спросил барон, от волнения впервые назвав предмет своей страсти по имени. — Ты, в самом деле, думаешь, что это возможно?!

— У вас так много денег, господин барон, что для вас невозможного нет, — угодливо сказал папаша Базиль.

— Ты прав: денег у меня много. Но ведь он ее любит! Раз он убил ее мужа на дуэли, рисковал своей жизнью… Стало быть, он ее любит, — уверенно сказал барон. — Разве любовь продается?

— Вы ведь купили мадемуазель Дельфину, — с усмешкой сказал сыщик.

— Это не то, — поморщился барон. — Я потому и добиваюсь так упорно эту женщину, что деньги здесь ничего не решают. Я тоже хочу, чтобы меня любили за меня самого. Я хочу стать обладателем настоящего сокровища, а не какой-нибудь светской пустышки, вся забота которой устраивать приемы, соревнуясь в их пышности со своими мнимыми подругами. Я хочу на ней жениться…

«Вот как далеко дело-то зашло! Ну, пропал барон!»

— Я могу вас свести, — вслух сказал папаша Базиль. — А дальше уж вы сами решайте.

— То есть ты можешь устроить мне встречу с месье Соболинским?

— Попробую, — притворно вздохнул папаша Базиль. — Вы при помощи денег уговорите его уехать из Парижа.

«Так будет лучше нам всем. И мне, и Терезе, и барону, да и самой графине».

— Отлично! Где? Когда? — отрывисто спросил барон Редлих.

— Мне надобно сначала с ним переговорить.

— А он знает, где онаживет?

— Он в Париже недавно. Вот и надо его перехватить, пока они не встретились. Сами понимаете: разлука как река. Из устья вытекает ручеек, а впадает в океан. Потом и не вспомнишь лица того, кто остался на другом берегу.

— Да вы поэт, месье! — усмехнулся барон и поднялся.

— Мое перо тоже к вашим услугам! — папаша Базиль понял, что аудиенция окончена, и проворно вскочил.

— Все ваши услуги, какого бы рода они ни были, будут щедро оплачены, — подчеркнул барон Редлих. — Я жду от вас известия о времени и месте нашей встрече с господином Соболинским.

— Обещаю, что не заставлю вас долго ждать, — месье Дидон низко поклонился и направился к двери.

«Эх, и ловко же я придумал! — восхитился он собой, выйдя из дома барона Редлиха. — Русский-то подумает, что отступное ему предлагают за мадемуазель Бокаж! За свою графиню он, пожалуй, и впрямь не возьмет. А так, возьмет денег как миленький, да и уберется восвояси! Да хоть в Америку! Барон его туда и отошлет, от греха подальше. Закажет каюту на корабле, даст денег побольше и — тютю! Главное, чтобы у месье Соболинского барон не встретился бы с мадемуазель Дельфиной. А русская графиня не встретилась бы случайно со своим избранником. Эх, сколько же у меня дел! Но придется покрутиться…»

Прошло совсем немного времени после разговора в театре, как Александре привезли маскарадный костюм для бала. Огромную красивую коробку привез сам барон Редлих, это был его первый визит в дом графини Ланиной.

Поскольку их уже видели вместе у Итальянцев и теперь это бурно обсуждал весь Париж, Александра гостя приняла. Все равно ведь скажут, что они любовники, будет она принимать барона у себя или же нет. Тогда скажут, что они встречаются тайно, где-нибудь в пригороде, в особняке, который снял или купил барон. Лучше уж принимать его открыто, в собственном доме.

Александре необходим был совет барона, она приняла к сведению все, что он говорил. И в самом деле, в Париже стало неспокойно, и хранить у себя драгоценности на миллион франков было чрезвычайно легкомысленно, в особенности держа в доме такую плутовку-горничную, как Тереза. Александра давно заметила жадные взгляды, которые та бросала на драгоценности своей хозяйки.

— Я живу очень скромно, барон, — сказала Александра, поднимаясь ему навстречу и протягивая руку для поцелуя. — Прошу меня простить: это совсем не то, к чему вы привыкли.

— Я живу еще скромнее, — сказал барон, почтительно целуя ей руку.

Лакей, приехавший с ним, внес огромную красивую коробку.

— Что это? — взволнованно спросила Александра. Сердце ее забилось.

— Ваш костюм, — улыбнулся барон. — Прикажите открыть? — и кивнул слуге: — Развяжи.

Тот поспешно потянул за синюю атласную ленту.

— О! — вырвалось у Александры, едва она заглянула в коробку.

Ее рука невольно потянулась к лазоревому шелку и принялась его ласкать. Александра гладила ткань, ощущая ее шелковистость, муслин легко струился между пальцев, они задерживались, лишь встречаясь с орнаментом, выложенным из драгоценных камней, изумрудов и сапфиров.

— Посмотрите все, — тихо сказал барон.

Слуга вынул из коробки лазоревые муслиновые шальвары и бесшовную тунику из тончайшего голубого шелка. Под ними оказался кафтан с короткими рукавами, сшитый из золотой парчи, искусно расшитой узорами из ярко-синего бархата. Пуговки на кафтане были из довольно крупных сапфиров. Еще в коробке оказалась прелестная феска с тканевой накидкой, остроносые тапочки, тоже расшитые золотыми узорами, и синий бархатный кушак.

— Какая роскошь! — не удержалась Александра. — Где вы это взяли?!

— В галерее Пале-Рояль, — улыбнулся барон. — Уверяю вас, там можно достать все, что угодно, даже подлинную статую Венеры Милосской.

— Да, это цвет не для вдовы, — вздохнула Александра.

— Одалисок, мадам, держали лишь для того, чтобы они услаждали своего господина. Поэтому им пристало одеваться именно так, как через несколько дней оденетесь вы. В муслиновые шальвары и шелковую тунику. А цвет… Мадам, это ваш цвет. Я всегда помню цвет ваших глаз, — тихо сказал барон.

Она вздохнула и вынула из коробки непонятный предмет: что-то вроде плотной сетки, натянутой на деревянный каркас, да к тому же на длинной ручке. Ручка была обита все тем же синим бархатом.

— Что это? — спросила Александра.

— Это называется яшмак. Для того, чтобы при необходимости прикрывать им лицо. Ваши волосы закроет феска с тканевой накидкой, так что, если вы того не захотите, вас никто не узнает.

— Хотелось бы, — вздохнула она и закрыла лицо яшмаком. Потом отняла его и еще раз вздохнула: — Все же маска из плотной ткани была бы лучше.

— В гареме не носили масок, — улыбнулся барон. — Всякого, кто не выдержит традиции турецкого костюма, на бал не пустят. Чтобы туда попасть, надо будет выглядеть достаточно по-мусульмански.

— А как оденетесь вы, барон?

— Пашой, разумеется, — невозмутимо ответил тот.

— А я думала, султаном!

— О нет, мадам. Я не держу гарем, мне достаточно любви всего одной женщины… Ты можешь идти, — сказал барон лакею.

Тот сложил шальвары и тунику обратно в коробку, поклонился и ушел.

— Надо отдать это Терезе, — сказала Александра, кивнув на костюм и кладя в коробку яшмак, который все еще держала в руке. Предмет оказался чрезвычайно забавным. Раньше графиня Ланина не задумывалась над тем, как одевались одалиски в гареме и чем они закрывали лицо. И вот вам пожалуйста! Турецкий бал! Александра невольно улыбнулась.

— Мадам, вы доверяете вашей горничной? — спросил вдруг барон Редлих.

— Честно сказать, после того, как исчезла Вера, я никому не доверяю.

— А не давали ли вы кому-нибудь поручение ее отыскать?

— Да, — кивнула Александра. — У меня есть такой человек.

— Рекомендованный вам префектом по просьбе маркиза де Р*, — кивнул барон. — А этому человеку вы доверяете?

— Скажите мне прямо: в чем дело?

— Абсолютно ни в чем, — барон прошелся по гостиной. Александра чувствовала его волнение. Он, похоже, хотел что-то спросить, но не решался.

— Вы правы: я не доверяю никому, — сказала она. — У меня есть одно дело, чрезвычайно важное. Вы сказали, что хотите стать моим другом…

— Я хочу быть к вам как можно ближе. А о том, что именно это будут за чувства, мы еще поговорим.

— Пусть так. Я вам сейчас кое-что покажу…

Она отошла к изящному столику, на котором лежал бархатный футляр. Александра все решила уже после разговора в театре. Футляр был приготовлен, чтобы отдать алмаз «Сто солнц в капле света» барону Редлиху.

— Что это? — удивленно спросил тот.

— Взгляните, — она протянула барону футляр.

Тот взял его и открыл. какое-то время он молча смотрел на камень. Александре показалось, что поначалу барон очень удивился и хотел что-то сказать, но сдержался.

— Да, такое не купишь даже в Пале-Рояль, — покачал он головой и спросил: — Откуда это у вас?

— Этот алмаз принадлежал моему покойному мужу. Имя этому чуду «Сто солнц в капле света». Приблизительно так название, данное алмазу, переводится с древнего языка. Есть красивая легенда о том, как камень попал в Европу. Но в эту сказку я не очень-то верю.

— А как он попал к вашему мужу?

— Об этом лучше не вспоминать, — нахмурилась Александра.

— Вот как? Второй такой вряд ли отыщешь… — задумчиво сказал барон Редлих. — Что ж… Всякое бывает…

— На этом огромном алмазе лежит проклятье. В своем письме, написанном накануне дуэли, на которой он… — Александра запнулась, потом, взяв себя в руки, выговорила: — Где он погиб… Так вот, в письме муж просил меня избавиться от камня. Он приносит несчастья.

— И что вы решили? — живо спросил барон. — Продать?

— Нет. Я хочу, чтобы его отдали искусному ювелиру, который разбил бы алмаз на несколько частей. Мне сказали, что таким образом стоимость камня только увеличится. А деньги мне сейчас нужны.

— Что ж, это правда. — Барон Редлих внимательно взглянул на камень. — Несколько бриллиантов такой чистоты и такого уникального цвета будут стоить гораздо дороже, чем один огромный алмаз старой, давно уже вышедшей из моды огранки. А вы уверены? Ведь это такая красота! Взгляните… — он вынул камень из футляра и, держа его между двумя пальцами, большим и указательным, подошел к окну, повернув алмаз к свету.

Камень сверкнул так ярко, что Александра невольно зажмурилась. Алмаз словно умолял: не трогай меня!

— Хорош! — восхищенно сказал барон. — И вы решитесь это уничтожить? Перед нами уникальнейшее творение природы!

— Да. Я хочу, чтобы камень разбили на несколько частей.

— Вы тоже уникальнейшее творение природы, — усмехнулся барон.

— Мне это уже говорили.

— Кто? Муж? Вы любили его?

— Да. По-своему.

— У любви много лиц, вы правы. Я не против, чтобы и меня вы любили как-нибудь, по-моему.

Александра посмотрела на него с удивлением. Да он, оказывается, способен шутить! Кто бы мог подумать!

— Я вижу, что настаивать бесполезно, мадам. Спешу откланяться, чтобы выполнить ваше поручение. Деньги, поскольку сумма большая, я передам вам лично. Что касается бала… Моя карета будет стоять у вашего крыльца ровно в половине десятого. Мой американский друг чрезвычайно пунктуален, боюсь, даже для меня не сделают исключение, если я опоздаю.

Барон откланялся и ушел, унеся с собой алмаз. Александре показалось, что в доме стало легче дышать.

«Вот и все, — подумала она. — Кровавый алмаз нашел свой конец. Хоть что-то я сделала, чтобы успокоить твою душу, Алексей Николаевич…»

Тем временем папаша Базиль, прогуливаясь по улице Сен-Лазар, поджидал Сержа Соболинского. То есть поджидал, когда от него выйдет мадемуазель Дельфина. Та приехала в половине пятого, как всегда разряженная в пух и прах, и, велев кучеру дожидаться, шмыгнула в подъезд. Папаша Базиль едва не расхохотался.

Девица-то совсем глупа! Старается сохранить тайну и оставляет у подъезда, прямо посреди улицы, экипаж, равных которому мало во всем Париже! Да кто ж не знает, кому принадлежит этакое-то великолепие! А лошади? Да одни только лошади стоят целое состояние! Разумнее было бы воспользоваться наемным фиакром. А ну как узнает барон?

Впрочем, барону сейчас не до мадемуазель Дельфины. Толстуха Гаспар поведала своему «котику», что Эрвин Редлих почти перестал заезжать на улицу Тетбу, а уж в спальню к Фефине и вовсе не заглядывает.

— Да она только рада! — сказала Атенаис. — Что у тебя с шеей-то? — с опаской спросила она. — Повеситься, что ли, решил, да веревка оборвалась под твоей жирной тушей? Ну, так это, котик, грех, самоубийство-то, — она поежилась.

— Не твое дело, — буркнул Индюк. — Ограбить меня хотели, поняла? Да я увернулся.

— Ты бы оставил у меня свои золотые часы, — вкрадчиво сказала толстуха Гаспар. — А уж я их припрячу.

— Знамо дело.

«А ведь деньжата у нее водятся, — прикинул папаша Базиль. — Чем не жена? Даром что девка. Ну так и мне негоже быть разборчивым…»

— О чем задумался, котик? — ласково спросила Атенаис, словно угадав его мысли.

— Дельце одно надо обтяпать, — с некоторых пор папаша Базиль перестал с ней деликатничать и играть благородного. — А там и поговорим…

…Без четверти семь из подъезда выпорхнула счастливая Дельфина.

— На улицу Тетбу! — велела она кучеру, и ее роскошный экипаж тут же укатил.

Подождав минут пять, папаша Базиль поднялся в квартиру Соболинского. На этот раз сыщик не стал вламываться в дом, а деликатно позвонил в колокольчик. Открыл ему знакомый лакей.

— Вы, верно, не поняли, сударь, — сказал тот, сразу узнав папашу Базиля. — Моего хозяина ваштовар не интересует.

— Много ты знаешь, — проворчал сыщик. — Ступай, доложи: пришел переговорщик от барона Редлиха.

— От кого? — оторопел лакей.

— Ты что, глухой? Пусти, говорю! — папаша Базиль медвежьей рукой смахнул его с дороги, словно перышко, и двинулся в гостиную.

— Кто там? — крикнул из спальни Соболинский.

— Говорят, от барона Редлиха, сударь!

Соболинский тут же вышел из спальни. Он был одет в домашний шелковый халат, из-под которого выглядывали тончайшая белоснежная сорочка и красные панталоны, а на голове — турецкая феска, небрежно надетая на черные кудри, слегка растрепавшиеся, лицо томное, движения полны неги. Но, увидев гостя, русский мгновенно подобрался.

— А… Старый знакомый… — усмехнулся он, и лицо его словно отвердело. — Ты можешь идти, — сказал Соболинский лакею. — Да, постой… Сначала приготовь мне кальян… Разговор, как я понимаю, не для посторонних ушей, — сказал он, усаживаясь в кресло и запахивая халат. — Надеюсь, у тебя в кармане на этот раз не припрятан нож? — спросил русский, обращаясь к своему гостю.

— О нет, сударь! Я пришел с миром!

— Тогда садись. — Соболинский кивнул на соседнее кресло. Папаша Базиль проворно сел. — Говори: с чем пожаловал?

Сыщик помолчал, дожидаясь, пока уйдет лакей. Наконец кальян был готов, и Соболинский взял в рот изукрашенный драгоценными камнями чубук, наверняка очередной подарок мадемуазель Дельфины.

— Барон, сударь, хочет с вами договориться.

— Ты же сказал, что ты вор. Выходит, врал? — русский глубоко затянулся дымом, взгляд его синих глаз слегка затуманился. — Ты наемный убийца…

— Я, сударь, человек барона, — важно сказал папаша Базиль. — А барон шутить не любит. Я скорей бы умер, чем выдал его.

— А жаль, что не умер, — усмехнулся Соболинский, выпуская изо рта ароматный дым.

— Ну, так и вы бы тогда своей выгоды не получили. Вы ведь денег хотите?

— Ты прав: деньги мне нужны. Меня ищет жена, а она дама серьезная. Хочет вернуть свою собственность, что же касается меня, то я жену не люблю и возвращаться к ней не хочу.

— Так вы женаты, сударь?!

— Я имел несчастье сделать такую глупость. Женщина, которую я любил, вышла замуж за другого, и я по глупости решил ей отомстить. Связать себя узами брака. А теперь вот не знаю, как мне избавиться от этих уз.

— А та женщина… Ну, которую вы любили… Она, сударь, жива?

— Надеюсь. Что с ней станется.

— И счастлива, должно быть?

— Несчастлива, как и я! — весело сказал Соболинский, вновь затягиваясь дымом из кальяна. — А ты что, допрашивать меня вздумал?

— Нет, сударь, что вы! Я же сказал, что пришел с миром! Барон Редлих хочет, чтобы вы покинули Париж.

— Это совпадает и с моими планами. Что мне здесь делать? Но денег нет, приятель. Крошка Фефина неплохо обо мне заботится.

— Так вы поговорите с бароном.

— Ты хочешь устроить нам встречу? — синие глаза стали ледяными, папаша Базиль невольно поежился. — Думаешь, я так глуп?

— Барон не собирается вас убивать.

— Ты хотел сказать: больше не собирается. После того, как я дал понять, что это не так-то легко сделать. Впрочем, мне и в Париже неплохо. — Соболинский снова взял в рот чубук от кальяна и глубоко затянулся. — Недавно я свел весьма полезное знакомство и даже получил приглашение во дворец к одному богачу. Его дочку пленила моя внешность, с ее точки зрения достаточно турецкая, — небрежно сказал он после паузы. — Мне готовы дать роль в одном преинтересном спектакле, — он вдруг рассмеялся.

— Не были бы вы, сударь, женаты, уж я бы вас свел с такой богачкой, что и мне бы хватило на всю жизнь, — вздохнул папаша Базиль. — Не знаю, что вы с ними такое делаете, с этими бабами, только мозги у них напрочь отшибает.

— Это ты правду говоришь! — расхохотался Соболинский. — Только мне-то это счастья не принесло, — насмешливо сказал он. — Нашла коса на камень… — Сыщик невольно нахмурился, потому что не понял ни слова. — Есть у нас в России такая пословица. Нашлась такая женщина, которая отомстила мне за всех, — вот что она означает… Так ты говоришь: барон много заплатит за мой билет в почтовый дилижанс?

— Лучше на корабль. Очень много, сударь.

— Хорошо. Сведи нас. Допустим, я готов с ним встретиться в Булонском лесу…

— Лучше в Венсенском, — поспешно сказал папаша Базиль, вспомнив, где именно совершает свои вечерние прогулки русская графиня.

— В Венсенском так в Венсенском, — добродушно сказал Соболинский. — Мне, приятель, без особой разницы.

— Встретитесь с бароном у редута де Гравель, местечко уединенное, никто вам там не помешает. Если вы, конечно, не боитесь туда ехать, сударь.

— А кого мне бояться? Тебя, что ли? Так ведь, я думаю, теперь ты меня боишься. Или у барона есть люди попроворней? Сколько? Пять? Десять? Ты скажи сразу, так я буду готов.

— Полно вам, сударь. К чему лить кровь, когда можно договориться полюбовно? Угодно вам послезавтра встретиться с бароном? Мне ведь еще надо и с ним переговорить.

— Если барону угодно, то я готов, — насмешливо сказал русский.

— Я вам, сударь, записочку пришлю.

— Сделай одолжение, приятель. А ты, оказывается, неплохой малый, когда не кидаешься на людей с ножом.

— Да и вы, сударь, можете быть человеком любезным, коли захотите, — папаша Базиль потрогал шею.

— Вот и договорились!

«Кажись, дельце обтяпано, — радостно подумал папаша Базиль, поднимаясь и кланяясь. — А ведь как хорош, мерзавец! Надобно отправить его подальше отсюда, а то он таких дел натворит! Да барон и сам это поймет…»

На другой же день сыщик отправился к барону Редлиху, думая о том, что неплохо бы забежать и к Терезе. Девочка небось волнуется. Шея уже почти не болит, голос вернулся, так что можно и графиню заодно навестить. А то как бы она не заподозрила о тайных замыслах «своего» человека. Но сначала надо устроить встречу этим двоим.

Барон принял его без промедления.

«Ишь, как его зацепило!» — подумал папаша Базиль, заходя в гостиную.

— Ну что? — с порога спросил барон.

— Он готов с вами встретиться. Завтра в Венсенском лесу, у редута де Гравель. Только время скажите, а я уж ему передам.

— Я располагаю временем, — размеренно сказал барон. — Биржа меня сейчас интересует гораздо меньше, чем бал, на который я поеду в субботу.

— Вы едете на бал? — всплеснул руками папаша Базиль. — Уж не с мадемуазель Дельфиной ли?

— Мадемуазель Бокаж останется дома. Я еду с графиней.

— И она согласилась?!

— Да. Поэтому мне надо заручиться согласием мужчины, которого она так упорно разыскивает. Он должен уехать из Парижа.

— Он почти что согласен. Видите, господин барон, как хорошо все устроилось!

— Еще нет, но я надеюсь, что устроится, — нахмурился барон. — И тогда ты получишь свое вознаграждение. Завтра в четыре часа.

— Завтра в четыре, — эхом откликнулся папаша Базиль.

— А теперь иди. У меня дела.

Таким образом, за два дня до костюмированного бала у богатого американца дело обстояло следующим образом: графиня Ланина собиралась на маскарад, а Серж Соболинский собирался на встречу с бароном Редлихом в Венсенский лес. Барон тоже собирался на бал, но сначала собирался прогуляться к редуту де Гравель.

Как и всегда, все решил случай. Который, как известно, на стороне влюбленных…

Глава 6

Когда-то давно Венсенский лес был просто одним из охотничьих угодий всемогущих королей Франции, потом, уже при Людовике ХV, облагорожен для прогулок и превратился в прекрасный парк. Но Великая французская революция, которая не пощадила монархию, не пощадила и его. И парк для прогулок превратился в зону военных учений. Тем не менее это не мешало аристократам, искавшим тишины и уединения, иногда наведываться туда и, бродя среди вековых деревьев, искать остатки былого величия французской монархии.

Царствование Луи-Филиппа, взошедшего на престол вследствие революционного переворота, никак нельзя было назвать спокойным. Поэтому военные учения являлись обязательными, а Париж готовился к осаде, как неверная жена к разводу, зная, что рано или поздно роковое выяснение отношений состоится.

Одной из строек, затеянных при Луи-Филиппе, и был редут де Гравель. Находился он на юго-западе Венсенского леса. Место и в самом деле было уединенное, а в час, когда барон Редлих и Серж Соболинский назначили там встречу, уже сгущались сумерки. Зимой темнеет рано, и уже в четыре часа гуляющие в парижских парках возвращались домой. В Венсенском лесу в это время дня тоже было пусто.

Папаша Базиль тут же предложил барону свои услуги.

— В провожатых не нуждаюсь, — поморщился тот. — Или ты мне чего-то недоговариваешь?

— Как можно, сударь! Но кто знает, что у этого русского на уме?

— Не говори чепухи! Мы цивилизованные люди, а не какие-нибудь дикари. Что касается меня, то я собираюсь жить долго и счастливо. Чего желаю и месье Соболинскому.

Сыщик невольно потрогал шею. «Так-то оно так, — подумал он. — Только лучше бы вам не говорить, господин барон, о какой женщине идет речь».

Прекрасно зная этих благородных господ, папаша Базиль был уверен, чтобы оба будут крайне деликатны, обсуждая предмет торга. Ведь речь идет о даме (как думает барон). Что касается Соболинского, то он аристократ до мозга костей и вряд ли станет обсуждать эту сделку в деталях. Если же все вскроется, папаша Базиль всегда может сбежать в свое поместье вместе с Терезой. Денег на первое время хватит: двадцать тысяч франков, уже полученные от барона Редлиха. Но сыщик понадеялся на свою удачливость, когда устраивал эту встречу.

Разумеется, он тоже поехал в Венсенский лес, но тайно, чтобы никто из этих двоих его не видел.

Барон воспользовался собственным экипажем, Соболинский нанял фиакр. И приехал чуть позже назначенного часа, в то время как барон Редлих был точен. Он прогуливался у форта де Гравель, пытаясь сосредоточиться, и даже был рад небольшому опозданию русского. Раньше эти двое никогда не встречались, поэтому, прежде чем начать разговор, они какое-то время приглядывались друг к другу.

Эрвин Редлих не мог не оценить достоинства своего соперника. Как всякий финансист, он предпочитал смотреть правде в глаза, высчитывая с точностью все возможные риски. И сейчас он понял, что риск велик. К своим тридцати восьми годам барон неплохо изучил женщин. Вот уже пять лет он жил с одной из самых красивых из них, и уж точно с самой дорогой. Он знал, что женщины падки на деньги и на красивую внешность. Денег у Соболинского не было, а вот внешность была на редкость счастливая. Но главное: у них с Александрин было прошлое. В то время как у самого барона не было с любимой женщиной ни прошлого, ни настоящего, а возможно, что и будущего, как подумал он, глядя на стоящего перед ним мужчину.

Поэтому мысленно барон повысил ставку. Он собирался назвать одну сумму, но сейчас решил, что назовет другую.

— Барон Редлих, если не ошибаюсь? — слегка поклонился ему Соболинский.

— Вы не ошибаетесь, сударь. А я, надеюсь, тоже имею честь видеть перед собой дворянина?

— Хотите знать, насколько древнее мое дворянство? — усмехнулся русский. — Не беспокойтесь, сударь, оно было пожаловано моим предкам еще при Иване Грозном, если это вам о чем-нибудь говорит.

— Я не имею чести знать историю вашей страны, — размеренно сказал барон. — Что касается меня, мое дворянство родилось не при Июльской монархии, и даже не при Буонапарте. Несмотря на то, что я финансист. Девиз моего весьма древнего рода «Aliis inserviendo consumer».

— «Служа другим, расточаю себя», — тут же перевел Соболинский с латыни. — Что ж, барон, девиз прекрасный. Однако мы слишком увлеклись изучением наших родословных. Дело, о котором вы хотели бы со мной поговорить, как я понимаю, чрезвычайно деликатное.

— Вы правильно понимаете, сударь. Поэтому я не хотел бы называть предмет.

— Но речь ведь идет о женщине?

— Да. О женщине. Скажу вам прямо: я ее люблю. Я добиваюсь ее всеми способами, которые только возможны, и как мне казалось, уже близок к успеху, но тут являетесь вы.

— Вы ее любите? Я не ослышался? — откровенно удивился Соболинский.

— А разве выее не любите?

— Люблю, но… Черт возьми, как же это сказать-то, когда речь идет о таком деликатном предмете! Я ее люблю, барон, особойлюбовью. Надеюсь, вы меня понимаете?

— Я пытаюсь вас понять, сударь. — Соболинскому показалось, что барон Редлих слегка разозлился. — Впрочем, это ваше дело, как именно вы ее любите и как именно она любит вас.

— Черт возьми! — расхохотался русский. — Точнее и не скажешь!

— Но мне, скажу прямо, это на руку. Ваше легкомыслие. Потому что мои собственные чувства гораздо серьезнее. Я хочу, чтобы вы уехали из Парижа.

— Но я только недавно сюда приехал, — улыбнулся Соболинский.

— Вы уже должны были понять, что парижский климат вам не совсем подходит. Здесь слишком свежо, — с ненавистью посмотрел на него барон. — Но я также знаю, что на родину вы вернуться не можете. Вам грозит каторга. В Сибири уже не просто свежо. Как говорят, там очень холодно. Я полагаю, что вы заботитесь о своем здоровье.

— Я вижу, вы навели обо мне справки. Вы и в самом деле банкир. Какая калькуляция!

— Я предлагаю вам страну с более подходящим климатом, — гнул свое барон.

— И что это за страна?

— Америка.

— Ого! — присвистнул Соболинский. — Вы предлагаете мне пересечь океан! А что, если я страдаю от морской болезни?

— Я знаю средство, которое вас мигом вылечит. Деньги, сударь, большие деньги. Я дам вам вексель, эквивалентный пятистам тысячам франков, и рекомендательное письмо в банкирский дом моего хорошего друга. Моя подпись там, в Америке, стоит очень дорого. Вам помогут купить плантацию, и вы заживете так, как привыкли жить в России. Ведь в Америке тоже есть рабы. Вы устроитесь прекрасно и обзаводитесь хоть дюжиной любовниц, меня это не волнует. Я уверен, что у тамошних женщин вы будете иметь успех.

— Не сомневаюсь в этом, — насмешливо сказал Соболинский. — Гм-м… Стать плантатором… Заманчиво! Я, признаться, рассчитывал на деньги другого человека, когда бежал во Францию, но тот как сквозь землю провалился. И вы, со своим предложением, как нельзя кстати.

— Соглашайтесь, сударь.

— Барон, вы щедрый человек. Слишком щедрый. Признаться, женщина, о которой идет речь, столько не стоит. Хотите, я скажу вам, что надо сделать, чтобы она вас полюбила?

— Вы, сударь, издеваетесь надо мной? Я неплохо знаю женщин… Обойдусь и без ваших советов!

— Получается, барон, мы знаем их с разных сторон. Вы предпочитаете светлую, а я темную. А все самое интересное, я вас уверяю, совершается в темноте…

— Так вы берете деньги?!

— Черт возьми! Беру! Когда я должен уехать?

— Мне надо все подготовить. В субботу я увижусь с моим другом и обговорю детали. Но вы никогда, слышите, никогда не должны ее больше видеть! Вы должны мне в этом поклясться!

— Конечно, барон, я клянусь, — насмешливо поклонился ему русский. — Вы мне сами устроите каюту на корабле или это должен сделать я?

— Само собой, все сделают мои люди. Я должен убедиться, что вы сели на этот корабль.

— Вы что же, будете стоять на пристани?

— Да!

— Я и мечтать не смел о таком провожатом! Так когда мне ждать деньги? Надеюсь, это будет лучшая каюта на корабле? Я привык к комфорту.

— Можете в этом не сомневаться. Я позабочусь о том, чтобы вы не меняли своих привычек. Я навещу вас в воскресенье, как только все улажу. А в понедельник, в крайнем случае в среду, вы отправитесь в Гавр. Там вас будет ждать корабль, отплывающий в Америку.

— Отлично! Это совпадает и с моими планами! Я обещал оказать маленькую любезность одной богатой даме, и мне не хотелось бы ее подводить. Она очень на меня рассчитывает.

— До воскресенья, сударь, — холодно поклонился ему барон и направился к своему экипажу.

Когда барон уехал, Серж Соболинский медленно пошел по тропинке к выходу из парка. Ему хотелось подышать свежим воздухом. Казино его больше не манило, сумма, которую он должен был получить в воскресенье, оказалась довольно внушительной. Он даже не ожидал, что чувства барона к мадемуазель Бокаж настолько сильны.

«Итак, решено! — весело подумал он. — Я еду в Америку!»

Он невольно остановился, когда увидел на тропинке огромную тень.

— Я подумал, сударь, что вам понадобится фиакр, — раздался знакомый бас.

— А… это ты… — Соболинский узнал папашу Базиля. — Что ж… поехали!

— Я надеюсь, сударь, вы довольны?

Папаше Базилю не терпелось узнать, договорились ли эти двое? По крайней мере, они оба живы, не поубивали сгоряча друг друга. К барону сыщик подойти не осмелился и какое-то время поджидал Соболинского. Теперь папаша Базиль надеялся все узнать из первых рук.

— Да, пожалуй, я доволен, — задумчиво сказал русский, садясь в фиакр. — Хотя я, признаться, удивлен. Подумать только, он ее любит! Да разве можно любить продажную девку, актрису?

«Значит, имя так и не было названо, — откровенно обрадовался месье Дидон. — Ох, и повезло же мне! Скоро этот русский уедет и никогда не узнает, что его обвели вокруг пальца. Да и хорошо, — машинально он опять потрогал шею. — Иначе он меня убьет».

В субботу, едва поднявшись, Александра начала собираться на маскарад. До вечера было еще далеко, но надо примерить костюм, подогнать его по фигуре, если это необходимо, принять ванну, тщательно расчесать и уложить волосы…

— Мадам, как же вам к лицу этот маскарадный костюм! — не удержалась от завистливого возгласа Тереза, когда Александра примерила муслиновые шальвары и голубую тунику.

«Да, голубой — это мой цвет», — невольно вздохнула графиня Ланина, глядя в зеркало и вспоминая покойную матушку, которая свою самую младшую дочь настолько не любила, что даже ругала за ее красоту. Тогда все тоже начиналось с голубого платья… Графская усадьба, неожиданное знакомство и такая же неожиданная дружба, которая со стороны Алексея Николаевича оказалась пламенной любовью…

И снова голубой наряд… Глаза засияли, кожа лица и шеи казалась теперь особенно нежной, из прически выбились золотые локоны, которые полностью не смогла скрыть даже феска с длинной тканевой накидкой. Тереза, сдержав еще один завистливый вздох, протянула хозяйке золотой парчовый камзол. Он сел как влитой, плотно обхватив тонкую талию, словно бы был сшит на заказ у знаменитого портного для графини Ланиной. Ей показалось только, что пуговки на груди расходятся слишком сильно. Но это была особенность гаремного наряда одалисок: показать как можно меньше, обещая как можно больше.

— У барона хороший вкус, мадам, — льстиво сказала Тереза. — Сразу видно, как он вас любит!

Александра ничего на это не ответила и, взяв с туалетного столика яшмак, прикрыла им лицо так, чтобы видны были одни только глаза.

— Пожалуй, я готова, — сказала она.

Барон был точен: он заехал за своей спутницей ровно в половине десятого. Увидев его, Александра не смогла удержаться от улыбки. Он был такой же мусульманин, как сам турецкий султан — папа римский! У Эрвина Редлиха были типичные европейские черты лица, всегда гладко выбритого, светлые волосы и глаза стального цвета. И носить он привык европейское платье: отлично сшитые сюртуки, длинные брюки, а на голове — цилиндр. Теперь на его коротко стриженных волосах нелепо торчала белоснежная чалма паши, а в турецком кафтане барон явно чувствовал себя неловко.

— Я знаю, о чем вы думаете, мадам, — сказал он, увидев ее улыбку. — Халат я надеть не решился, это для меня слишком. Поэтому ограничился турецким кафтаном. Зато вы восхитительны! Вы словно созданы для гарема восточного владыки! Попади вы туда — вы были бы одной из его жемчужин!

— Надеюсь, этого никогда не случится.

— Будьте спокойны: я этого не допущу. Если даже мы и покинем Париж, наш путь лежит совсем в другую сторону, на Запад, а не на Восток. Позвольте предложить вам руку?

Сопровождаемые Терезой, они прошли в карету.

— Все просто помешались на этих костюмированных балах, — пожаловался барон, усаживаясь напротив Александры. Дверца кареты закрылась, и лошади, понукаемые кучером, тронулись. — Погоняй! — крикнул барон и сказал своей спутнице: — Нам стоит поторопиться. Сегодня на маскараде будет весь цвет Франции. Мадам, вы увидите зрелище, равного которому нет во всем Париже! Одни только пожелания относительно костюмов заняли в присланном мне приглашении две страницы! Целых пятнадцать пунктов, вы только подумайте! Да я финансовые документы готовлю не так тщательно, и они гораздо короче!

— А иначе нас не пустят на бал? — невольно улыбнулась Александра. — Если мы будем выглядеть не как турки, а как французы?

— Представьте себе: не пустят! — весело сказал барон. — Мой друг обещал нечто особенное, настоящее представление! С рабами и одалисками, тоже настоящими.

— Видимо, ваш друг большой оригинал.

— Одно слово: американец, — вздохнул барон. И посетовал: — Дались ему эти турки! Полагаю, он просто захотел узнать, какая у светских дам ножка. А как еще это сделать, не выходя за рамки приличий?

Александра невольно покраснела. Ее кафтан был длиною лишь до колена, из-под него выглядывали муслиновые шальвары, и ткань их была настолько прозрачной, что почти ничего не скрывала. Хорошо еще, что ей не приходится стыдиться своих ног! А вот некоторым дамам, должно быть, пришлось отказаться от приглашения.

— Куда мы едем? — спросила она.

— В предместье. Мой друг скупил там несколько домов, ранее принадлежащих весьма знатным особам. Июльская революция многих из них разорила, ведь двор — это теперь не аристократы из сен-жерменских салонов. Из старой гвардии Карла Х при новом короле никого не осталось. Все жители предместья — приверженцы старшей ветви Бурбонов, ныне отстраненной от престола, вот они и остались не у дел. Мой американский друг этим воспользовался и совершил весьма выгодную для себя сделку. Эти дома объединены теперь галереями, в какой-то мере перестроены, и все это похоже на самый настоящий дворец. Вокруг него, на десяти тысячах квадратных метров земли, которую мой американский друг тоже почти всю в округе скупил, разбит великолепный парк. Фонтаны, искусственные озера, беседки… Сады с вековыми деревьями… Да вы все сами скоро увидите, мадам. Говорят, работы по дому и саду обошлись моему другу в восемь миллионов франков, — равнодушно сказал барон. — Лично я не думаю, что сейчас это лучшее вложение денег. А как считаете вы, мадам?

— когда-то я считала, что самая роскошная на всем белом свете усадьба — это усадьба моего мужа. Девочкой я тайно убегала туда и сидела с книгой на скамейке, где-нибудь в темном уголке…

— Именно там он вас и нашел, ваш будущий супруг?

— Как вы догадались?

— Я живо представляю себе эту романтическую историю, — улыбнулся барон. — Вы в это время были влюблены в другого, в синеглазого красавца с черными кудрями…

Александра невольно вздрогнула:

— Вы что, провидец, барон?!

— В самом деле влюблены? — пристально посмотрел он на свою спутницу. — А сейчас? Забыли вы того синеглазого красавца?

Она сердито отодвинулась в глубь кареты и промолчала. Барон Редлих не стал настаивать на ответе. Вскоре они уже подъезжали к парижским владениям богатого американца. Александре показалось, что сюда сегодня съехался весь Париж! Столько было на въезде карет! На улице Сен-Доминик даже образовался затор, так что Александре с бароном пришлось подождать, пока их экипаж окажется у ворот поместья. Александра бывала на дворцовых балах в Петербурге, повидала всякое и даже могла бы сейчас тайно царствовать, поскольку сам император предлагал ей свое покровительство. Великолепие северной русской столицы поражало воображение, но изысканная роскошь Парижа поражала его еще больше. Ведь он диктовал мировую моду, и все диковинки везли в первую очередь сюда. Только парижане вполне могли их оценить, а вслед за ними и все остальные.

Немного волнуясь, Александра вышла из кареты. Все было так, как описывал барон Редлих. Огромный парк просто подавлял своим великолепием. Если бы не было так прохладно, Александра с удовольствием как следует все бы здесь рассмотрела. Но ветер сегодня задул ледяной, да к тому же пронзительный, поэтому гости спешили в тепло. Их наряды оказались слишком легкими для прогулок по беседкам и озерам.

Внутреннее убранство дома ничуть не уступало роскоши окружавшего его парка. По широкой мраморной лестнице, среди многочисленных гостей богатого американца, одетых в турецкие костюмы, Александра шествовала наверх под руку с бароном Редлихом. То и дело она ловила на себе заинтересованные взгляды. Большинство дам предпочли наряды одалисок, в особенности обладательницы пышных форм, мужчины же выбрали турецкие кафтаны разных цветов, но были гости и в халатах, и в красной одежде янычар.

Хозяин дома приветствовал барона Редлиха с какой-то особой сердечностью.

— Поздравляю, Эрвин, — улыбнулся он. — Ты обладатель самой красивой одалиски в этом огромном гареме, — шутливо сказал американец.

— Я долго ее выбирал, — серьезно ответил барон Редлих.

— А может, украл, а? — подмигнул ему хозяин дома. — Совершил набег на северные земли и похитил оттуда их первую красавицу.

— Может быть и так… Генри, мне надо поговорить с тобой по чрезвычайно важному для меня делу.

— Я к твоим услугам. Но — потом… Сначала бал и ужин. Я хочу, чтобы все мои гости как следует повеселились. Рад видеть вас, тебя и твою прекрасную спутницу… Очень рад… — и хозяин дома обратился к другим гостям, которые нескончаемой вереницей поднимались по лестнице.

Александра с бароном прошли в огромную гостиную. Здесь все — стены, окна, кресла — было обтянуто красной тканью. Мебель из черного дерева смотрелась на красном фоне особенно эффектно, а все деревянные панели были щедро украшены позолотой. Но другие гостиные заинтересовали графиню еще больше, потому что в обшивку стен были вставлены полотна мастеров эпохи Возрождения. Эта своеобразная картинная галерея обошлась хозяину в сумасшедшие деньги, но Александра уже поняла, что недаром сюда так стремится весь высший парижский свет. Американец, видимо, решил любой ценой поразить воображение парижан, нанял лучшего архитектора, заказал внутреннее убранство особняка лучшему декоратору и потратил на это целое состояние! Повсюду были искусственные гирлянды из листьев и цветов, огромные зеркала, роскошные светильники…

— А меня еще упрекают в роскоши, с которой я содержу мадемуазель Бокаж, — шепнул на ухо Александре барон, легонько сжав ее руку. — То есть содержал… Но уже пробило десять! Нам пора в бальную залу! Я не хочу пропустить долгожданный сюрприз!

Американец оказался на редкость пунктуален. В десять часов вечера двери его дворца закрылись для приема гостей, все опоздавшие остались не у дел. Счастливчики же расположились в огромной бальной зале в ожидании сюрприза.

Александра стояла в толпе гостей, опираясь на руку барона Редлиха. Вдруг прозвучали фанфары. Отворилась дверь крытой галереи, соединявшей дворец с одной из конюшен, и в бальную залу въехала золоченая колесница. Только везли ее не лошади, а шестеро мужчин, одетых восточными рабами. В колеснице сидели дочь хозяина дома и ее кузина. Раздались восторженные аплодисменты, так что голоса Александры, которая невольно вскрикнула при виде роскошного выезда, никто не услышал. Одним из мужчин, запряженных в колесницу, был Серж Соболинский.

Александра жадно смотрела на него, не чувствуя, как сжимает при этом руку барона Редлиха. Но тот тоже этого не чувствовал, потому что не отрываясь смотрел на одного из «рабов». Само собой, барон его сразу же узнал и теперь пытался понять: что ему делать? Увести свою спутницу? Поздно. Она уже увидела мужчину, которого так долго и тщетно искала. Слава богу, тот ее не видит в толпе. Он даже не предполагает, что графиня Ланина тоже может быть здесь, на этом костюмированном балу!

Женщины восхищенно начали перешептываться, нахваливая вкус возницы, то бишь дочки хозяина дома. «Рабы» были удивительно хороши, особенно синеглазый брюнет. По пояс обнаженный, в одном только жилете и коротких алых шароварах, мускулистый, отлично сложенный молодой мужчина явно попал в «рабы», благодаря своему торсу, который дамы теперь с огромным удовольствием рассматривали. И только одна довольно громко сказала:

— В конце концов, это неприлично!

На нее тут же зашикали.

Перед глазами у Александры все поплыло. «Сережа, Сережа… Ты всегда любил покрасоваться…» — грустно подумала она. И, увидев, что Соболинский смотрит в ее сторону, невольно поднесла к лицу яшмак.

— Вам дурно? — тихо спросил барон.

— Да… Мне душно…

— Может быть, мы выйдем в галерею? Там гораздо прохладнее.

Она молча кивнула. Танцевать Александре расхотелось. Она так долго его искала, своего Сережу; человек, которого она наняла, по его собственным словам, тщетно обшарил весь Париж, и что? Серж Соболинский здесь, почти раздетый и, судя по всему, довольный жизнью. Веселится на балу. И все женщины бурно обсуждают его красоту.

«Как я мог такое предположить? — думал барон Редлих, ведя Александру в одну из галерей, украшенных живыми цветами. — Он сказал, что у него есть какое-то дело. Он, мол, не может отказать в просьбе одной богатой даме. Теперь я понимаю, что это за дама! Еще бы ей не хотелось видеть в своей колеснице такого „раба“! Удивительно счастливая внешность у этого русского. Но не все еще потеряно. он-то ее не любит! — барон посмотрел на свою спутницу. — Он от нее отказался. И дал мне слово никогда больше с ней не видеться. Он согласился уехать из Парижа. Хотя, после сегодняшнего его успеха, Париж мне этого не простит. Да и черт с ним, с Парижем! Я хочу, чтобы этот русский отсюда убрался как можно дальше и как можно скорее…»

— Если хотите, мы уедем, — сказал барон, когда Александра наконец остановилась. Она словно бежала от призрака, которого вдруг увидела. Это и в самом деле был призрак. Призрак ее любви.

— Да… Я вдруг поняла, что не в силах танцевать. Прошло еще слишком мало времени с тех пор, как… — она запнулась.

— Я понимаю, — мягко сказал барон. — Но мне надо переговорить с моим другом. Я, собственно, за этим и приехал.

Александра молча кивнула.

— Я отведу вас в небольшую столовую, всего на восемь персон. Там вас никто не потревожит. Вам подадут мороженое и фрукты. Если желаете, шампанского, — она опять рассеянно кивнула. — Это займет полчаса, не больше… — «Мне надо, чтобы Генри написал рекомендательное письмо». — Идемте, — барон довольно жестко взял ее под локоть.

Хозяйка уже открыла бал: в галерее была слышна музыка, отнюдь не восточная. Обещанные одалиски еще не появились. Барон, видимо, отлично знал расположение комнат в этом огромном доме. Заведя Александру в маленькую столовую, он усадил ее на банкетку и, извинившись, оставил одну. Она сидела, ничего перед собой не видя.

Барон в это время отыскал в бальной зале хозяина дома.

— Генри, дело чрезвычайно срочное, — сказал он. — Ты не мог бы уделить мне полчаса?

Американец посмотрел на него с огромным удивлением:

— Что случилось, Эрвин? Твоя спутница непременно получит приз за лучший костюм, это уже решено.

— Нет! — вздрогнул барон.

— Э… ты хорошо себя чувствуешь?

— В том-то и дело, что… Вопрос жизни и смерти, Генри!

— Вот как? Хорошо, — американец извинился перед гостем, с которым только что беседовал, и решительно сказал: — Идем.

— Идем в кабинет. Мне нужно от тебя рекомендательное письмо…

Через четверть часа Александра почти пришла в себя, и ей стало скучно. Она выпила бокал шампанского и подумала: «В конце концов, что здесь такого? Да, он веселится на балу. Но я тоже на балу. Месье Дидон меня скорее всего обманывает. Сережа жив, он в Париже и вовсе не собирался прятаться от меня. Или собирался?»

В задумчивости она встала и вышла в галерею. Отсюда открывался прекрасный вид на бальную залу. Мимо прошли две дамы, одна сказала другой:

— Представляешь, милочка, будут еще и торги!

— Торги?

— Ну да! Рабы, запряженные в колесницу, уйдут с молотка, — хихикнула женщина в кафтане цвета охры. — А вырученные деньги хозяйка дома, эта ошеломляюще богатая американка, обещала отдать в помощь бедным.

— Уверена, она-то и купит того красавчика, о котором все теперь здесь говорят!

— Какая неслыханная наглость!

— Ужасное падение нравов!

— Неужели ты не будешь участвовать в торгах?

— Ни за что!

— А вот я рискну.

— Да откуда у тебя такие деньги?!

— Зато завтра он будет главным украшением моего салона! После такого короткого знакомства я его, разумеется, приглашу. Говорят, победительнице аукциона вложат в руку золотую цепь, которой будут скованы запястья «раба»…

— А ключ?

— О! Ключ он еще должен будет вымолить у своей хозяйки!

— Не сомневаюсь, что он это умеет.

«Если бы не барон, я бы его купила и увела отсюда», — грустно подумала Александра, глядя в спину уходящим женщинам. И вдруг невольно вздрогнула: дочь хозяина дома заводила в галерею «рабов»! Должно быть, для того, чтобы приготовить все для предстоящего аукциона. Александра увидела Сержа и машинально поднесла к лицу яшмак, который держала в руке. Мадемуазель вместе с «рабами» направлялась в ее сторону. Александра посторонилась, пропуская почти обнаженных мускулистых мужчин.

Серж Соболинский взглядом знатока окинул ее фигуру, задержавшись на груди, почти не прикрытой турецким кафтаном. Александра замерла. Красавец медленно поднял взгляд на ее лицо, и глаза их встретились. Она машинально вплотную прижала ко рту яшмак, чтобы не закричать. Серж побледнел и отшатнулся.

— Идемте же! — нетерпеливо позвала его дочь хозяина дома, вертлявая девица в турецком кафтане, сплошь усыпанном драгоценностями.

И тут в галерее появился барон Редлих. Торопливо подойдя к Александре, он крепко взял ее за локоть и сказал:

— Я вас везде ищу. Зачем вы вышли из столовой?

Соболинский, задержавшийся в галерее, окинул их внимательным взглядом. Потом с насмешливой улыбкой поклонился барону Редлиху. Тот ответил ледяным кивком.

— Идемте же, мадам! — позвал ее барон.

— Месье Соболинский! Мы все вас ждем! — крикнула из маленькой столовой дочь хозяина дома.

Александра дала себя увести. Ноги у нее слегка дрожали. Он ее узнал! Еще бы! Столько раз его умелые пальцы ласкали и эту грудь, и эту шею… Машинально она стянула на груди кафтан, нервно перебирая сапфировые пуговицы и словно пытаясь их оборвать.

— Что с вами, мадам? — ледяным тоном спросил барон Редлих.

— Нет… Ничего…

— Я вижу, красота этого русского и вас взволновала.

— Нет, ничего… Откуда вы знаете, что он русский?!

— Месье Соболинский. Так, кажется, его назвали.

— Да, это так. Мы… встречались.

— Может быть, вы Все-таки хотите потанцевать?

— А вы? Ваши дела здесь закончены?

— Да. Я получил то, что хотел. Но мне вовсе не интересно смотреть на это варварство.

— Торги, вы имеете в виду? Но это же шутка!

— Каждая шутка прикрывает подлинные чувства. Я тоже принял участие в аукционе.

— В каком аукционе?

— В торгах. Вы со временем об этом узнаете. А сейчас идемте.

«Я и в самом деле не хочу смотреть, как все эти дамы будут из-за него торговаться. Тем более не хочу знать, кому он достанется. Я знаю, что он здесь, в Париже, этого довольно. И он по-прежнему моя и только моя собственность, я это поняла по его лицу. Он принадлежит только мне. И он обязательно придет. Что бы там ни говорил барон Редлих, этот аукцион давно уже выиграла я!»

«Итак, она здесь, в Париже!» — первое, что подумал Серж Соболинский, открыв утром глаза. Ночь выдалась бурной, он и не предполагал, что костюм раба ему так к лицу. Точнее, почти полное отсутствие одежды. Да еще история с ключом вышла занятной. «Хозяйка» спрятала его в глубоком декольте, пришлось доставать ключ зубами и языком, поскольку руки были скованы. Это доставило владелице ключа немало новых и весьма приятных ощущений. Да еще они с дамой выпили много шампанского, дабы окропить этим благородным напитком весьма фривольную «сделку»…

— А она исчезла! — вслух сказал Соболинский, потянулся и пружинисто вскочил. — Узнаю мою Александрин!

И тут же услышал:

— К вам господин барон де Редлих!

Он рассмеялся.

— Скажи: я сейчас! — и принялся надевать халат.

Барон стоял посреди гостиной, держа в руках какой-то сверток. Увидев, что хозяин вышел из спальни, его ранний гость тут же положил сверток на стол.

— Ваши деньги и ваша гарантия на лучшую каюту на корабле, который в конце следующей недели отправляется в Америку, — сказал барон Редлих вместо приветствия. — Рад, что напоследок вы хорошо повеселились на балу.

— А вот вы зря вчера не танцевали, барон, — с улыбкой ответил ему Соболинский. — Должно быть, у вашей дамы разболелась голова? И, кстати, заберите ваши деньги, — кивнул он на пакет. — Потому что я никуда не еду.

— Как так: не едете? — побледнел барон Редлих. — Вы же мне поклялись! А вы, сударь, дворянин!

— Вы меня обманули, барон. Я говорил совсем о другой женщине. А та женщина, сударь, с которой вы были вчера на балу, не продается.

— Я вас не понимаю…

— Милый, это я! Прости, не удержалась! Я так долго тебя не видела! — и в гостиную впорхнула мадемуазель Дельфина.

Увидев барона Редлиха, она вскрикнула и попятилась.

— Я пытался остановить мадемуазель, — виновато сказал из-за спины Дельфины лакей. — Но она была само нетерпение!

— Я… кажется, не вовремя пришла… — пробормотала мадемуазель Бокаж.

— Нет, милая, ты сейчас как нельзя более вовремя, — насмешливо сказал Соболинский. И пояснил барону: — Крошка очень по мне соскучилась, вы ведь словно забыли, что у нее в доме есть спальня. Вот уже больше месяца Фефина навещает меня здесь, на улице Сен-Лазар. Я и подумал, что речь идет о ней.

— Убирайся вон! — закричал барон, глядя на свою бывшую любовницу.

— Но, Эрвин…

— Вон, я тебе сказал! Убирайся! С тобой я поговорю потом. А сейчас дай мне поговорить с этим господином, — кивнул он на Соболинского.

Дельфина тут же исчезла.

— Теперь вам все понятно, барон? — спросил русский. — Мы говорили о разных женщинах. Вы о той, а я об этой. О девке, которая только что отсюда вышла. Теперь я начинаю вам верить. Вы сказали, что любите Александрин…

— Не смейте говорить о ней в таком тоне, — сдавленно сказал барон.

— Хорошо. Я буду говорить о ней почтительно. Желаете выяснить со мной отношения, как это принято у благородных господ?

— Не дождетесь! Я знаю, вы именно таким способом избавляетесь от своих соперников. Но я, сударь, финансист. У меня другие методы и совершенно другой взгляд на порядочность. Драться с вами на дуэли я не стану. Потому что вы меня убьете.

— В уме вам не откажешь.

— Но отступать я не намерен. Я достаточно богат, чтобы убрать вас с дороги.

— Снова подошлете ко мне наемного убийцу?

— Не понимаю, о чем вы.

— Полно, сударь… Послушайте, барон. Как мужчина мужчину я вас понимаю, и даже сочувствую. Потому что вы понятия не имеете, как добиться любви женщины. Вы предлагаете какие-то деньги. — Соболинский презрительно кивнул на лежащий на столе пакет. — Я, по крайней мере, поставил на кон свою жизнь. Я чуть было не умер из-за этой женщины, о чем нисколько не жалею. Это добавило полноты нашим с ней отношениям. Она знает, что ради ее спокойствия и счастья я даже готов умереть. А чем готовы рискнуть вы, барон? Своими деньгами? Как это мелко.

— И это вымне говорите! Вы, которой живет за счет куртизанки! Мужчина, карточные долги которого оплачивают женщины! Вы вчера развлекались на балу! Она вас ищет по всему Парижу, а вы, почти голый, достаете зубами ключ из дамского корсажа!

— Вас там не было, откуда вы знаете? — живо спросил Соболинский.

— Да какая разница?! Вы самый безнравственный человек, которого я когда-либо встречал! И вы претендуете на любовь женщины, которая достойна самого лучшего в мире мужчины?! Самого честного и порядочного?!

— Много вы про нее знаете!

— Замолчите! Замолчите, иначе я и в самом деле вас убью! Не на дуэли, и не из пистолета! Много чести! Я вам просто голову размозжу! Вашу пустую голову! — барон легко поднял довольно тяжелый стул, стоящий между ним и Соболинским.

— Вы ничего этим не добьетесь, — сказал тот, не трогаясь с места.

Барон Редлих, тяжело дыша, опустил стул. И с ненавистью спросил:

— Так вы берете деньги?

— Нет. Я остаюсь в Париже.

— Хорошо. Я найду способ, как от вас избавиться. К примеру, как упрятать вас в тюрьму. Вы либо проиграетесь в пух и прах, либо совершите какое-либо противоправное деяние. И потом, я не думаю, что, узнав о ваших проделках, Александрин захочет вас видеть. Вчера на маскараде она к вам даже не подошла.

— Это у нас с ней бывает, — насмешливо улыбнулся Соболинский. — Мы годами друг к другу не подходим, а потом набрасываемся, как голодные звери. Вам этого, сударь, не понять.

— Не верю ни единому вашему слову.

— Вам придется поверить. Потому что отныне графиня больше не будет принимать ни вас, ни ваши подарки.

— Это мы еще посмотрим. Итак, вы желаете расторгнуть наш договор? — барон кивнул на пакет.

— Именно так. Я никуда не еду. После вчерашнего моего успеха на маскараде у меня огромное число приглашений в самые лучшие дома. Зачем мне уезжать? Я нынче в большой моде.

— Это означает, сударь, что вы, хоть и дворянин, но человек не благородный. Следовательно, это и мне развязывает руки. Желаете померяться силой? Ну что ж…

Барон взял со стола пакет и размеренно сказал:

— Отныне у вас нет средств, потому что я бросаю мадемуазель Бокаж. Я, по сути, давно уже ее бросил и по счастливой случайности не успел записать на ее имя никакого имущества. Ей некуда съезжать из особняка на улице Тетбу, кроме как сюда. Если вы будете открыто жить с ней, об этом тут же узнает весь Париж. И женщина, которая думает, что она вас любит, разумеется, тоже. Вы говорите, что хорошо знаете женщин? Не берусь с вами спорить, но только, сударь, всякому терпению есть предел. Я почему-то уверен, что мадемуазель Бокаж графиня вам не простит. Выбирать вам.

— Не говорите мне о том, чего я должен делать, а чего не должен, — издевательски сказал Соболинский. — Я прекрасно осведомлен о правилах поведения человека светского, потому что я вырос в свете. Мадемуазель Бокаж, коли ей угодно, будет жить здесь, что же касается меня, то я отсюда съезжаю. Не стоит больше искать меня здесь.

— Вам нечем жить, и вы тут же наделаете огромных долгов, — уверенно сказал барон Редлих. — Отныне знайте: каждый вексель, который вы подписываете, учитывается мной. Вы берете деньги в долг у меня, к кому бы вы ни обратились. И настанет день, когда я предъявлю вам счет. И вы пожалеете о том, что не взяли деньги и место на корабле сейчас. Потому что больше я вам денег не предложу. Вы покинете Париж нищим и один. Всего хорошего, сударь.

Когда барон ушел, Соболинский какое-то время в задумчивости сидел в кресле. «Вот напугал так напугал!» — пробормотал он и зевнул. Маскарад закончился под утро, а сейчас еще не было полудня. Барон Редлих оказался нетерпелив. Соболинский тоже вполне оценил своего соперника. Итак, Сашенька здесь, в Париже, и подле нее опять влюбленный мужчина. Что при ее красоте и исключительности не удивительно. Но почему она покинула Санкт-Петербург после такого ошеломляющего успеха?

Серж Соболинский поднялся из кресла и решительно сказал:

— Я должен ее увидеть. А где у нас бывает весь Париж? На Елисейских Полях, с двух до четырех. Ну, так я еду на Елисейские Поля! Но сначала мне надо раздобыть отличную верховую лошадь…

Угрозы барона Редлиха его не сильно испугали. Когда это у Сержа Соболинского не было долгов? Но он всегда выкручивался, да к тому же рассчитывал на свою удачливость за игорным столом. Поэтому первым делом Соболинский отправился к ростовщику, прихватив кожаный несессер и пару драгоценных безделушек, подаренных мадемуазель Дельфиной, а от ростовщика — в Пале-Рояль, в зал номер сто тринадцать.

Что же касается барона, то, выйдя из дома на улице Сен-Лазар, он оседлал свою лошадь, которая, как у всякого уважающего себя дворянина, у него уже имелась, и поначалу отправился было на улицу Тетбу. К дому Соболинского барон Редлих приехал один и верхом, чего он раньше не делал никогда. Всегда с ним был сопровождающий, да и верховые прогулки барон совершал только в Булонский лес, когда сам сопровождал экипаж какой-нибудь знатной дамы. Поэтому мадемуазель Бокаж и вошла так смело в дом на улице Сен-Лазар, она ведь не ожидала, что барон изменил своим привычкам. Но с некоторых пор все встало с ног на голову.

Потому и барон Редлих отправился не к мадемуазель Бокаж, как изначально планировал, и не к графине Ланиной, как хотел было сделать потом, а к себе. Его лошадь, совершенно сбитая с толку, перешла с иноходи на галоп, так что барону пришлось ее сдерживать. Заехав во двор своего дома и бросив поводья изумленному кучеру, Эрвин Редлих велел позвать к себе личного секретаря, которому сказал:

— Мне нужен месье Дидон. Базиль Дидон. Ты ведь его помнишь?

— Такого не забудешь, господин барон, — невольно улыбнулся секретарь.

— Так вот, найди мне его немедленно. Хоть из-под земли достань. Я знаю, что он сам ко мне должен прийти, но не знаю, когда это будет. А я не собираюсь ждать ни дня, ни даже часа. Нет, часа, пожалуй, будет мало. Я потерял рассудок, но не ум. Двух часов. Плачу любые деньги: месье Дидон мне нужен немедленно. Для начала пошли к мадемуазель Гаспар, он ее любовник. А его внебрачная дочь служит камеристкой у графини Ланиной. Полагаю, сведений достаточно. Я сижу в кабинете и жду. Если через пару часов месье Дидона не будет здесь, ты можешь искать себе другое место.

— Я все понял, господин барон, — секретарь поклонился и исчез.

Барон Редлих прошел к себе в кабинет и велел подать туда завтрак. Часы он положил перед собой. Барон управлял огромной финансовой империей и, само собой, не мог не обходить законы, изыскивая в них лазейки, покупать или перекупать ценную информацию, давать взятки государственным лицам, занимающим важные посты. Но насколько он мог позволить себе в сфере финансов абсолютно все, настолько же в личных делах он был человеком крайне щепетильным. Поэтому ему и нужен был отъявленный мерзавец для устройства этих дел, такой как папаша Базиль, которого барон Редлих уже вполне оценил.

Что касается соображений порядочности, то, как барон уже сказал Соболинскому, отныне он не собирался с этим считаться. Порядочно следует действовать против человека благородного, но никак не против обманщика. Барон Редлих справедливо посчитал, что у него развязаны руки.

Через час с четвертью слуга доложил:

— Господин барон, к вам месье Дидон.

Эрвин Редлих посмотрел на часы, улыбнулся и сказал:

— Проси.

Глава 7

Папаша Базиль даже не подозревал, какие над его головой собираются тучи. В пятницу вечером он навестил Терезу, которая радостно сказала, что барон Редлих собирается на маскарад со своей избранницей.

— Я об этом уже знаю, — улыбнулся папаша Базиль и ласково потрепал Терезу по щеке. — В воскресенье русский получит свои деньги и отправится в Гавр. Признаться, я был удивлен, когда услышал сумму, которую ему предложил барон. Но, видать, дело серьезное. А потом и наши труды, девочка моя, будут вознаграждены, барон мне это обещал. Как думаешь: стоит мне навестить нашу графиню?

— Графиня думает только о маскараде. Я заварила ей успокоительный настой из трав. Уж не знаю, расстроит тебя это или нет, а я так места себе не нахожу!

— Что такое? — нахмурился папаша Базиль.

— Алмаз-то исчез!

— Как так — исчез?!

— Похоже, его унес барон Редлих!

— Она отдала алмаз на хранение барону?! Плохо дело. Прозевали мы камешек. Но рано или поздно он где-нибудь выплывет. А там уж я о нем позабочусь.

В прекрасном настроении папаша Базиль вернулся в Пале-Рояль и до полуночи просидел в своем любимой кабачке, попивая вино и наслаждаясь искусно приготовленной дичью. Основательно нагрузившись и подняв себе настроение еще больше, из Пале-Рояль он отправился к толстухе Гаспар.

Атенаис долго ворчала на то, что ее «котик» храпит, как добрый десяток медведей, зимующих в одной берлоге. На что папаша Базиль справедливо ответил, что она, мол, тоже не ангел. В самом деле, Атенаис по ночам выдавала такие трели, что могла бы посостязаться в мощи храпа со своим любовником. Помирившись, оба крепко уснули, поэтому сыщик не сразу понял, чего хочет Атенаис, тряся его за плечо:

— Вставай! Тебя срочно требует барон Редлих!

Продрав глаза, сыщик сообразил, что у барона с русским не сладилось.

— Что там случилось-то? — все допытывался он у секретаря по дороге к барону. — К чему такая спешка?

— Там все узнаешь, — отнекивался тот.

Поэтому в кабинет барона Редлиха папаша Базиль вошел в полном неведении. «что-то не похож он на счастливого человека, — подумал сыщик, внимательно разглядывая барона. — А ведь всю ночь протанцевал на балу со своей красавицей…»

— У меня для тебя есть дело, — размеренно сказал барон. — Садись.

Папаша Базиль проворно опустился на стул и приготовился слушать.

— Месье Соболинский остается в Париже, — хмуро сказал барон.

— Как так?! — месье Дидон аж подпрыгнул на стуле. — Вы ж ему пообещали полмиллиона франков! Да за такие деньги я бы отправился хоть в Африку!

— Вчера на маскараде месье Соболинский случайно увидел графиню Ланину.

— Как же он там оказался?!

— У него слишком заметная внешность, чтобы даже в Париже остаться незамеченным, — мрачно сказал барон. — кто-то познакомил его с женой моего американского друга. И та предложила месье Соболинскому роль на маскараде. Как видишь: роковое стечение обстоятельств. Насколько мне везет в делах, настолько же не везет в любви. Фортуна словно смеется надо мной. Не встреться они вчера случайно на балу — завтра месье Соболинский уже был бы на пути в Гавр!

— А что она? — осторожно спросил папаша Базиль.

— Она его тоже видела.

— Так, стало быть, она сейчас с ним?

— Нет. Она не с ним. Но этого недолго ждать. Обстоятельства, при которых месье Соболинский появился на маскараде, были, скажем, не совсем обычные. Месье был почти что голый и отчаянно флиртовал со всеми дамами, которые оказывали ему знаки внимания. А таких дам было немало. — Папаша Базиль понимающе усмехнулся. — Но графиня скоро придет в себя и попытается все разузнать о человеке, ради которого она и приехала в Париж. Следовательно, ты должен понимать, что дела твои плохи.

— Я-то тут при чем?

— Ты ее обманул. Я покрывал твой обман, пока мне это было выгодно, но отныне делать этого не намерен.

— Смилуйтесь, господин барон! Я ведь это делал ради вас! Врал, что месье Соболинского нет в Париже!

— Ты это делал ради денег, — жестко сказал барон. — Я заплатил тебе двадцать тысяч франков, уверен, что и графиня дала не меньше. Теперь ты скажешь мне все. Всю правду.

— Но я и так вам все сказал! Я и впрямь не желал графине дурного! Она ведь порядочная женщина! А порядочная женщина всегда предпочтет законный брак внебрачным отношениям, пусть даже с таким красавцем, как месье Соболинский. он-то ведь не может на ней жениться!

— Почему? — удивленно спросил барон. — Что ему мешает, раз он ее любит и она согласна?

— Да ведь он женат! Он мне сам сказал!

— Господин Соболинский женат?! — барон взволнованно встал и прошелся по кабинету. — Так это меняет дело… Говори все, что знаешь!

Он вернулся и сел за стол. Лицо Эрвина Редлиха неуловимо изменилось. Теперь он чувствовал себя более уверенно.

— О! Я знаю очень мало, господин барон! Русский сказал мне, что женился, дабы досадить даме своего сердца. Она, мол, предпочла ему другого. И он решил жениться на богатой. Да только он ее не любит и возвращаться к законной жене не хочет. Вот что он мне сказал.

— Ну а что его жена?

— Полагаю, коли уж она за него пошла, зная, кто он такой, на то были причины.

— Причина в этом случае может быть только одна: она им дорожит, — уверенно сказал барон. — Так дама эта богата…

— Бедной-то он не по карману, — усмехнулся папаша Базиль.

— Да, ты прав. Вот что, голубчик, отправляйся в Россию. И немедленно.

— Куда?!

— Ты найдешь там супругу месье Соболинского и привезешь ее сюда.

— Куда? К вам в дом?!

— Для начала в Париж. А там уж я разберусь.

— Как я могу, господин барон?! Помилосердствуйте! Я же не знаю языка!

— Не беспокойся: русские аристократы отлично говорят по-французски. А со всяким сбродом тебе там не надо якшаться.

— Но мадам Соболинская меня не примет!

— Я же тебя принял, — холодно сказал барон. — Ты малый сообразительный, когда того требуется. Поэтому я и посылаю в Россию тебя.

— Но господин барон!!!

— Хорошо: я приготовлю тебе рекомендательные письма. Среди моих знакомых есть русская княгиня и еще одна дама, католичка, но тоже русская. У тебя будут отличные рекомендации. И тебя непременно примут хотя бы для того, чтобы выслушать. А там уж, голубчик, будь убедительным.

— Нет, я не поеду! Что будет с Терезой?

— С Терезой?

— Это моя дочь, господин барон.

— А… Та, которая служит горничной у графини Ланиной… Ну так ей недолго оставаться на этом месте. Я думаю, узнав от твоих проделках, графиня выгонит вас обоих.

— Нет, я не могу… — продолжал отнекиваться папаша Базиль. — Да не хочу я в Россию! Там, говорят, очень уж холодно!

— Не вынуждай меня прибегать к крайним мерам, — нахмурился барон. — Я ведь догадываюсь, кто стоит за пропажей бриллиантовых серег. Как только ты, плут, сказал мне, что твоя внебрачная дочь служит горничной у графини, я понял, что вы оба мошенники и вздумали ее обобрать. И я навел кое-какие справки… Не далее как вчера мне пришел отчет… — он выдвинул один из ящиков секретера и вынул оттуда несколько листков бумаги, скрепленных меж собой. — Вот отчет полицейского агента.

— Агента? — папаша Базиль побледнел.

— Агента, голубчик, — ласково сказал барон. — Дело-то уголовное. Полиция всерьез занялась расследованием, поскольку я лично их попросил. На твое имя недавно куплено поместье ценою в тридцать тысяч франков. Откуда у тебя деньги?

— Мне заплатила русская графиня!

— Так я всегда могу спросить у нее, сколько именно она тебе заплатила. И другие тоже. Я думаю, ты отлично знаешь методы дознания, поскольку сам когда-то работал в префектуре. Тебе, голубчик, грозит тюрьма. Из которой ты не выйдешь до самой своей смерти.

— Сжальтесь, господин барон!

— А если добавить ко всему этому еще и убийство… Да, с камеристкой графини ты разделался чисто, но вот посыльный…

— Я не хотел…

— Да полно врать-то. Месье Соболинский упоминал о каком-то наемном убийце, которого я якобы к нему подослал. За тобой столько грехов, что хватит на две гильотины. Ты умрешь позорной смертью или согласишься на сделку со мной, — жестко сказал барон.

— Хорошо, я поеду, — упавшим голосом сказал папаша Базиль. — Хотя, быть может, я там умру…

— А если не поедешь, ты умрешь здесь, и гораздо быстрее. В случае твоего отказа я завтра же передам тебя в руки полиции. Из этого дома ты выйдешь либо в сопровождении моего человека, который посадит тебя в почтовый дилижанс, либо в сопровождении жандармов. Ты не просто поедешь, а будешь стараться так, как будто от этого зависит твоя жизнь. Да так оно и есть. Разузнай все. Деньги на расходы получишь у моего секретаря.

— А мое вознаграждение? — жалобно воскликнул папаша Базиль.

— Ты уже достаточно поживился за мой счет, — холодно сказал барон. — Впрочем, справишься — внакладе не останешься. Я о тебе позабочусь. Соберешь все сведения, какие только возможны. О ней и о нем. Ты понял, о ком я говорю. Я хочу их разлучить.

— Но Тереза, сударь…

— Отправится в твое поместье. За ней присмотрят. Ты будешь регулярно отправлять мне отчет. Если в течение месяца я его не получаю, твоя дочь отправляется прямиком в тюрьму, как соучастница тяжкого преступления. Речь идет о двух убийствах и краже. Не сомневаюсь, что ее казнят.

— Как же вы, сударь, жестоки!

— Я просто деловой человек, — барон встал, давая понять, что аудиенция окончена.

Папаша Базиль тоже поднялся. Лицо у него было унылое.

— До отъезда ты поживешь в моем доме. Долго ждать не придется, — усмехнулся барон. — И поторопись. Я жду в Париже мадам Соболинскую еще до того, как закончится сезон.

Месье Дидон уныло кивнул.

— Приготовьте комнату этому господину, — велел барон Редлих своему камердинеру. — Из дома ему выходить запрещено. Что касается меня — велите подать мой экипаж.

Эрвин Редлих был человеком дела. Он не видел разницы между понедельником и субботой, если обстоятельства того требовали. Поскольку отец торопился его обучить, на счету был каждый день, независимо от того, выходной он или будний.

Вот и сейчас, хоть и было воскресенье, барон предельно собрался и принялся энергично действовать. Разобравшись с месье Дидоном, барон отправился прямиком на улицу Тетбу, чтобы поставить точку в отношениях с мадемуазель Бокаж, которые, по сути, и так уже прекратились. Но надобно было сделать это официально.

Дельфина находилась в том состоянии, которое называется паникой. Мадемуазель Бокаж металась по огромному дому, словно канарейка в клетке, пугая слуг и напряженно прислушиваясь к звукам, доносящимся с улицы. Вот уже три часа она ждала у себя барона Редлиха, а барон все не ехал.

Дельфина не могла понять: хорошо или плохо, что они с бароном встретились в доме на улице Сен-Лазар? С одной стороны, барон узнал правду, так что вышло хорошо. Можно порвать с ним и открыто жить с мужчиной, которого Дельфина обожала. С другой стороны — на что жить? Ведь Серж — игрок. Если ему не давать денег, он найдет, где их взять. И скорее всего обратится к женщинам, которые, в отличие от мужчин, никогда ему не отказывают. Дельфина рассчитывала на щедрость барона, который не раз говорил, что в случае разрыва хорошо ее обеспечит. Потому Дельфина и не заботилась о своем будущем. У нее был ангажемент в театре, и у нее имелось обещание барона Редлиха. Прекрасные активы!

Но она все равно нервничала, поскольку последний месяц все шло не так. Эрвин впервые на нее накричал, когда они столкнулись в квартире у русского. Дельфина еще никогда не видела барона таким. Она ждала немедленного объяснения, а барон все не ехал. Это-то ее и пугало.

«Неужели простил? — гадала Дельфина. — Ему ведь все равно, что я чувствую. Я ему нужна как хозяйка дома, где он открыто принимает весь Париж. Зачем все менять? Но разве Эрвин допустит, чтобы весь Париж говорил о том, что его любовница ему изменяет? Никогда и ни за что! Живем мы с ним при этом или не живем, значения не имеет».

Вот о чем думала мадемуазель Бокаж в то время, как к особняку на улице Тетбу подъехала карета барона Редлиха. Дельфина метнулась к окну, потом к зеркалу, потом кинулась в спальню, подумав: «Не сказать ли о том, что я больна? Быть может, Эрвин меня пожалеет?»

— Я знаю, что мадемуазель здорова, — сказал барон горничной Дельфины, входя в гостиную. — Я ее сегодня видел. Скажите ей, что я жду в гостиной.

Он уселся на кушетку и стал смотреть в окно. Когда Дельфина вошла, барон даже не встал. Он перевел ледяной взгляд на свою бывшую любовницу и презрительно сказал:

— Если хотите — садитесь. Не хотите сесть — можете стоять. Разговор будет недолгим.

Дельфина без сил опустилась на стул.

— Мадемуазель, я буду краток, поскольку я человек занятой. Вы в два дня отсюда съедете. Этот особняк будет продан со всей обстановкой, как только вы его освободите. Возьмите все, что вам будет угодно, кроме драгоценностей, которые я вам подарил. Я хотел бы получить их обратно.

— Но, Эрвин… — Дельфина осеклась, поймав его взгляд. — Господин барон… Я думала, что вправе рассчитывать на вашу щедрость. Вы мне сами говорили…

— Вы мне изменили, — холодно сказал барон. — Поэтому свое слово я вправе забрать, и не думаю, что кто-нибудь в Париже меня за это осудит. Да пусть и осудит. Мне это безразлично. Дом будет продан со всей обстановкой, — повторил он. — А драгоценности вы мне вернете. Те, которые еще не продали, — с усмешкой сказал барон. И встал: — Это все.

— Но куда же я пойду? — Дельфина тоже встала и пошатнулась: ноги ее не держали. Барон не сделал ни малейшего движения в ее сторону.

— Мне это безразлично, — сказал он. — Вы можете поехать прямиком на улицу Сен-Лазар. Взяв все ваши личные вещи и одну из горничных, если она с вами поедет. Вам ведь надо платить ей жалованье, а вы даже не знаете, во сколько именно обходятся ее услуги. Отныне устраивайте свои дела сами.

— Значит, я свободна?

— Вы сочли себя свободной, когда вошли в спальню другого. Я только подтверждаю вашу свободу. Но хочу, чтобы вы за это заплатили, как я в свое время заплатил за вас. Это будет справедливо.

— Видит Бог, я хотела тебя любить! — горячо сказала Дельфина. — Но ты…

— Мадемуазель, вы забываете разницу между вами и мной, — оборвал ее барон Редлих. — Вы стоите на самой низшей ступени социальной лестницы, а поднял вас оттуда я. Но теперь вы отправляетесь обратно, а ко мне потрудитесь обращаться так, как этого требует мое положение в обществе. Мы всегда были чужими друг другу, но я вынужден был вас терпеть, в том числе и вашу фамильярность. Слава богу, с этим покончено. Если вы будете искать со мной встречи, запомните, что двери моего дома для вас навсегда закрыты. Равно как и двери моего рабочего кабинета в моей кон-торе. Даже не пытайтесь туда войти. Прощайте. За вещами, которые я попросил вернуть, заедет мой секретарь.

И барон Редлих вышел из комнаты. Дельфина кинулась было за ним, но на лестнице споткнулась, запутавшись в пышных юбках своего домашнего платья. Когда барон обернулся, он увидел, что красавица Дельфина сидит на мраморных ступеньках лестницы и безуспешно пытается встать.

— Кажется, я повредила ногу! — жалобно сказала мадемуазель Бокаж. — Помогите мне!

Она все еще надеялась, что, оказавшись в ее объятьях, Эрвин передумает. Ведь Дельфина все еще оставалась самой красивой женщиной Парижа! Но, видимо, барон Редлих был нечувствителен к ее женским чарам.

— Вы всегда были плохой актрисой, — презрительно сказал он и навсегда покинул особняк на улице Тетбу.

— На улицу Кассет! — велел он кучеру, садясь в свою карету.

…Александра почти не спала. Давно уже она не чувствовала себя такой беззащитной. Сначала исчезла Вера, единственный преданный графине Ланиной человек, не считая кучера Василия, потом папаша Базиль стал плести паутину лжи, преследуя какую-то свою цель и затягивая в эту паутину Александру. Да еще Тереза вела себя странно.

«Слава богу, я отдала барону алмаз! Не сомневаюсь, что эти двое хотели его украсть! Барон — вот единственный человек, на которого можно положиться!» — думала Александра, ворочаясь в постели без сна. О Серже она думать не хотела. Если встретится с ним, то не так. Пока у нее к нему одни лишь упреки. Захочет ли он слушать?

Поэтому, когда доложили о приходе барона Редлиха, Александра откровенно обрадовалась. Она взглянула в зеркало и торопливо поправила прическу. Тереза куда-то исчезла, а второй горничной графиня Ланина так и не обзавелась.

Барон ждал ее в гостиной. Когда Александра вошла, он сначала просиял, а потом нахмурился.

— Я вижу, вы почти не спали, мадам. У вас утомленный вид. Но я прекрасно знаю, что вы рано вернулись домой, следовательно, должны были как следует отдохнуть. Но вы, похоже, так и не уснули. Может быть, скажете мне, в чем причина?

— Прошу вас, садитесь.

Барон сел напротив, все еще ожидая ответа.

— Я начинаю подозревать, что меня окружают мошенники, — вынуждена была признаться Александра. — У меня нет доказательств, но, кажется, я стала жертвой какого-то заговора.

— Это правда, мадам, — кивнул барон. — Но не беспокойтесь: я принял меры.

— Вы приняли меры?!

— Вы больше не увидите человека, которому дали поручение отыскать своего… — барон поморщился, — своего родственника. — И замолчал, ожидая. Может быть, онанаконец скажет правду?

— Я уже поняла, что месье Дидон меня обманывает. Слава богу, я избавилась от алмаза!

— Но у вас ведь остались еще драгоценности, золото и ценные бумаги? — Александра кивнула. — Вашей горничной я бы тоже не доверял. — Она снова кивнула. — Я предлагаю вам полностью довериться мне. Во-первых, вам надо отсюда съехать. — Она в третий раз кивнула. — Улица Кассет — не слишком подходящее место, где могла бы жить молодая красивая женщина благородного происхождения. Я предлагаю вам переехать на улицу Анжу-Сент-Оноре. Я уже присмотрел подходящий особняк. О деньгах не беспокойтесь. Как вы и просили, алмаз разбит на несколько частей, стоимость этих камней оценили в миллион франков. Вы можете располагать этим миллионом, не прибегая к наличным. Считайте, что я открыл для вас кредит на миллион. Сообщайте мне обо всех ваших тратах, вот и все. Это немалые деньги, так что вы можете полностью изменить образ жизни. Откройте двери своего дома, купите роскошный экипаж, наймите с десяток слуг. И станьте самой модной в Париже женщиной. В тратах же не стесняйтесь.

Она покраснела:

— Барон, но это не совсем удобно!

— Есть три человека, мадам, которым вы смело можете сказать все: ваш доктор, ваш банкир и ваш исповедник. Здоровье у вас превосходное, а на роль последнего я не претендую. Храните ваши тайны. Но позвольте мне устроить вашу жизнь со всем комфортом. Может быть, в вашей великолепной гостиной и для меня найдется местечко? — вкрадчиво спросил барон.

— Светскую жизнь я могла бы вести и у себя на родине, — сердито сказала она. — Поверьте, мой муж занимал достаточно высокое положение в обществе. Мы были приняты при дворе, состояние моего супруга было огромно, и я абсолютно ни в чем не нуждалась. Я уже была модной женщиной, сударь. Меня это не прельщает.

— Почему же вы уехали? — тихо спросил барон. — Уехали оттуда, где вас окружали богатство, почет, уважение… А-а… Я понимаю: вы погнались за химерой любви. Как это по-женски!

— Откуда вы знаете, что это химера? — сердито сказала она и встала.

Барон тоже поднялся.

— Потому что я уже понял ваш характер, — сказал он. — Вы можете любить только вопреки чему-то. Даже можно сказать, что назло. Назло кому-то. Назло свету, Богу, вопреки судьбе. А если к любви нет препятствий, то вы начинаете думать, что эта любовь ненастоящая. Зачем вам надо непременно сломать себе шею, словно скаковой лошади, которую оседлал безжалостный и глупый жокей?

— Барон!

— Я не хочу видеть, как вы гибнете. А так оно и будет, если вы станете упорствовать. Поэтому примите мое предложение. Во-первых, деньги. Тут нет никакой опасности, ведь это ваши деньги, просто они лежат в моем банке. Во-вторых, мое покровительство. Здесь опасность для вашей репутации есть, вы правы. Сразу скажут, что мы любовники. Да разве это так унизительно: быть любовницей барона Редлиха? — усмехнулся он. — Здесь все дамы почли бы это за счастье. Но если вам это претит, мы обставим все с предельной деликатностью.

— У вас уже есть любовница. Зачем вам две?

— Я только что официально расстался с мадемуазель Бокаж. Так что в свете не будут злословить по тому поводу, что у меня аж две любовницы и я нахожу время и деньги для обеих. Хотя для мужчины моего положения это лестно. И вообще, мадам, нынче во Франции женщину скорее осудят за то, что она верна мужу, чем за ее связь с финансовым магнатом. Такие времена, сударыня. Кто хоть что-то может продать — продает, у кого нечего продать — уезжает в провинцию и делает вид, что ему нравится сельская жизнь. Более того: к вам все будут относиться с уважением. Вот увидите: ваш салон всегда будет заполнен самыми знатными гостями.

— У меня такое чувство, что вы меня покупаете! Барон, а как-нибудь по-другому вы можете? Забыть, что вы финансист?

— Я вам уже говорил о своих чувствах. Вы их не приняли. Выходит, во мне нет ничего хорошего, кроме моих денег.

— Это неправда!

Эрвин Редлих замер. «Неужели это возможно? — подумал он. — Я был прав — ее любовь всего лишь химера. Надо только избавиться от самого предмета или представить его в самом невыгодном свете. И у меня будет лучшая в мире жена!»

— Так что вы решили относительно переезда? — спросил он после паузы.

— Я уже сказала, что согласна.

— Я порекомендую вам людей, которых можно нанять в услужение. Не беспокойтесь: все они надежные. А также дам адреса каретника, модистки и бакалейщика, которые не будут вас безжалостно обирать. К ювелиру обращайтесь через меня. И не вздумайте играть на бирже.

— Почему?

— Потому что биржа — это я. Лучше прямо обращайтесь ко мне, если хотите приумножить свое состояние. Когда вы готовы взглянуть на дом по улице Анжу-Сент-Оноре?

— Сегодня, я полагаю.

— Тогда едемте!

— Я вижу, вы ничего не откладываете на потом, — невольно улыбнулась Александра. — Хотя вы тоже сегодня почти не спали.

— Откуда вы знаете?

— Я же не слепая. С которого часа вы на ногах?

— Я привык, мадам. Если итог дня показался мне удачным, я сплю крепко, не сомневайтесь. А сегодня, как мне кажется, я далеко продвинулся к моей цели. Несмотря на то, что день начался для меня крайне неудачно. Но вы все исправили одним своим словом. Вот видите, как мало мне надо? — устало улыбнулся барон.

Александра неожиданно почувствовала к нему симпатию. Какой Все-таки удивительный человек! Вот кто достоин быть счастливым! Но барон Редлих, судя по всему, тоже не ищет легких путей. Все, что он сегодня сказал о ней, он с полным правом мог бы сказать и о себе. Любить вопреки чему-то. Вопреки судьбе. Ценить лишь ту любовь, в которой возникают неодолимые препятствия. А если их нет, Эрвин Редлих вряд ли оценит такую любовь.

— Подождите меня четверть часа, барон, — улыбнулась она. — Моя горничная исчезла, но я вполне могу позаботиться о себе. Не будем терять время.

…Уже на следующий день состоялся переезд. Так началась для Александры новая жизнь в Париже, под покровительством барона Редлиха, которого все тут же объявили ее любовником. Хотя на самом деле их отношения были далеки от этого.

Потому что в субботу, ровно через неделю после турецкого маскарада, на Елисейских Полях кабриолет графини Ланиной повстречался с роскошным выездом богатой американки, сопровождаемой блестящими молодыми людьми. Все они были верхом, и один из всадников, заметив русскую графиню, с улыбкой ей поклонился и направил свою лошадь к ее экипажу. Это был Серж Соболинский.

какое-то время они молчали. Серж просто ехал рядом, изредка на нее поглядывая. Она же старалась не смотреть в его сторону. После долгой разлуки даже самые близкие люди какое-то время не могут преодолеть отчуждение, а они с Сержем не виделись почти год. Александра пыталась понять: насколько он изменился? Что чувствует? Переменился ли к ней? Он, видимо тоже думал об этом, потому и молчал.

Наконец, перегнувшись к ней, Серж сказал:

— Итак, вы здесь, в Париже. Я вас уже неделю ищу.

— А я вас искала год! Остановите лошадь! Мне есть что вам сказать!

— Мадам, вы себя компрометируете. Что скажет барон Редлих?

— А при чем тут барон?

— Его разрыв с мадемуазель Бокаж вот уже неделю обсуждает весь Париж! И дом, который он снял для новой своей любовницы! Для вас, мадам. — Серж с иронией поклонился.

Экипаж графини Ланиной наконец остановился. Александра вышла из кабриолета, Серж лихо спрыгнул с лошади. Богатая американка обернулась, чтобы посмотреть, куда делся самый красивый из ее спутников? Александра не сомневалась, что новость вскоре дойдет и до барона Редлиха.

— Неужели вы думаете, что я могу стать чьей-то любовницей после того, как вы разбили мою жизнь! — сердито сказала она.

— Я не ослышался? — прищурился Соболинский. — Мне, напротив, казалось, что я вас осчастливил. Я избавил вас от мужа, которого вы не любили и который мешал вам стать официальной фавориткой императора. Я был уверен, что у вас уже собственный дворец, собственная спальня на этаже, где живут члены царской фамилии, и к вам на прием записываются министры. А вот мою жизнь вы действительно разбили.

— У вас в самом деле несчастный вид, — издевательски сказала Александра. — Особенно несчастным он был на балу, когда вас наперебой оспаривали друг у друга все эти знатные дамы. Одна из них, кстати, сейчас, озабочена вашим исчезновением.

— Эта дама может подождать. А вот вы нет. Черт возьми, Саша, я соскучился! — он вдруг счастливо рассмеялся. — И вот — ты здесь! В Париже! Когда мы увидимся?

— Ты уже меня видишь.

— Ты понимаешь, о чем я. Ты разве не за этим сюда приехала? — он нетерпеливо стукнул рукоятью кнута по голенищу сверкающего сапога. — Я тоже скучал… какое-то время…

— Я хотела быть рядом с тобой!

— А вместо этого оказалась рядом с бароном. Кстати, я тебя поздравляю! Хотя лично я всегда был уверен в твоих талантах, ведь я сам приложил к этому руку. И не только руку. Ты опять умудрилась обвести вокруг пальца миллионера! И на этот раз не аристократа, а финансиста! Как тебе это удается?

— Что ты имеешь в виду?

— Он к тебе относится, как к особе королевской крови, не меньше. Но мыто знаем, что в твоих жилах течет кровь лакея. Или даже кучера.

— Ты поэтому разговариваешь со мной в таком тоне? — разозлилась она.

— Графиня она или герцогиня, девка все равно останется девкой, независимо от того, какой герб на дверце ее кареты, — пожал плечами Соболинский и кивнул на следующий за ними экипаж. Девизом графского рода, к которому она теперь принадлежала, Александра всегда гордилась: «Incedo per ignes!» — «Шествую среди огня!»

— Ты забываешь, кто я теперь! — вспыхнула она.

— О нет! Я никогда этого не забуду! Ведь это я сделал тебя тем, кто ты сейчас есть. Я подсказал тебе, что надо выгодно себя продать, и рад, что ты меня послушалась. Ты и теперь занимаешься тем же: держишь при себе барона, ожидая, когда он предложит хорошую цену за твою любовь.

— Я бы влепила тебе пощечину, если бы мы не стояли посреди улицы! — прошипела она.

— Я мечтаю об этом… — томно улыбнулся Серж. — Так когда?

— Барон и в самом деле обо мне заботится. Он очень хороший человек.

— Несчастный барон! — рассмеялся Соболинский. — Когда о мужчине так говорят, это значит, что его не полюбят никогда. Вот обо мне ты всегда говорила, что я негодяй. И что? Каждый раз после этого ты отдавалась мне с такой страстью, что позавидовали бы все хорошие люди вместе взятые.

— Видеть тебя больше не хочу! Сережа, Сережа, как низко ты пал! Говорят, ты жил за счет куртизанки. Что, порядочные женщины больше не хотят иметь с тобой дела?

— Милая, я докажу тебе, как сильно ты ошибаешься. Хочешь пари? Укажи мне на любую, которую ты считаешь неприступной, и готовься платить. Ты знаешь, что деньгами я с тебя не возьму. Как обычно: по тарифу, — он взглядом указал на ее грудь.

— Нет, это уж слишком! Я никому не позволю себя оскорблять!

— А то что? Крикнешь барона? — усмехнулся Серж. — Побойся Бога, Саша, у меня рука устанет убивать всех тех, кого ты берешь себе в заступники.

— Я никогда тебя об этом не просила! Убирайся!

— Вот она, твоя любовь: искать меня год, чтобы прогнать, не поговорив и пяти минут!

— Сережа, ты невыносим! Ты нарочно меня злишь!

— Конечно… Я же говорю, что соскучился.

Она обернулась, подзывая свой экипаж.

— Меня и в самом деле ищут, — сказал Серж, закрывая за ней дверцу. — Увидимся позже. Мне приехать к тебе?

— И думать не смей!

— Значит, ты и в самом деле любовница барона. Он меня Все-таки опередил. Ну, ничего. Вскоре я верну свою собственность. Трогай! — крикнул Серж кучеру.

Александра чувствовала, как щеки ее пылают. Кто еще мог позволить себе такую наглость? Да, когда-то она была наивной деревенской девочкой, бедной и, как потом выяснилось, незаконнорожденной. Но с тех пор все изменилось. Она графиня, двор Николая Первого ее принял и признал ее право быть среди избранных. Даже барон Редлих обращается с ней почтительно! А он финансовый магнат, один из богатейших людей Франции!

«Зачем я только его искала? Он ничуть не изменился. Принимать его у себя? Немыслимо! Но куда бы я ни поехала, какой бы великосветский салон ни вздумала посетить, я обязательно с ним там встречусь. Потому что он, похоже, принят везде. Здесь, в Париже, он вернул себе все то, что потерял в России. Потому что после революции Париж не столь щепетилен. Здесь достаточно иметь деньги, чтобы иметь хорошую репутацию, или красивую внешность, как у Сережи. А уж обходительности ему не занимать. Это со мной он ведет себя вольно. Потому что у нас есть прошлое, о котором лучше не вспоминать. Но кто не знает Соболинского так хорошо, как я, может подумать, что Серж — само очарование. И само собой — аристократизм. Хоть и говорят, что дворянство во Франции сильно обесценилось, все ж люди хорошего рода всегда будут привлекать симпатии. А в Соболинском сразу чувствуется порода».

Она вдруг почувствовала волнение. Не появись в ее жизни барон Редлих, Александра уже была бы в объятиях Соболинского. Серж прав: она за этим сюда и ехала. За ним. За его любовью. Но вдруг все изменилось. Барон заботился о ней с такой нежностью, был так терпелив, что она чувствовала себя обязанной.

Он снял для нее роскошный дом, помог его обставить, будто у него теперь не было более важных дел. Барон прислал к ней слуг, которые и в самом деле оказались вышколенными и надежными. Барон заботился о ней так, будто бы она была его женой. Чего бы ей ни стоило пожелать, это появлялось или исполнялось в мгновение ока, Александра даже стала бояться своих желаний. Все это было похоже на сказку, от которой она давно отвыкла.

А еще он был человеком умным, приятным собеседником. И мог говорить не только о бирже и своих финансовых вложениях. А это синеглазое чудовище, похоже, может думать лишь о чувственной любви. Все интересы Соболинского сосредоточены в двух комнатах: в спальне и в игорном зале.

«У меня от него физическая зависимость, как от морфия, — с тоской подумала она. — И как мне вылечиться от этой болезни? Рассказать все Эрвину? Да он-то мне чем поможет? В любовных делах барон не советчик».

С такими мыслями она и вернулась домой. По совету барона Редлиха, Александра решила поменять свою жизнь. В Париже у каждой уважающей себя дамы был приемный день и приемные часы. Главное было не перепутать, потому что одна принимала по вторникам, с пяти до семи, другая — по четвергам, с четырех до шести, третья — еще в какое-нибудь время по воскресеньям. Были еще и утренние часы для приемов, после полудня и до двух, когда в Париже наступало время для прогулки. Некоторые дамы давали еще и обеды, которые плавно перетекали в литературные чтения или в обсуждение новой пьесы. Существовали еще так называемые малые приемы, или малые вечера, когда после большого приема, после семи, и, как частенько бывало, до полуночи, самые близкие друзья хозяйки салона и те люди, с которыми она была в родстве, общались мило и непринужденно.

В общем, как поняла Александра, парижские дамы были чрезвычайно заняты. Оставалось только удивляться, когда они успевают дышать? Весь этот сонм легкомысленных бабочек, порхающих из салона в салон, мог в одночасье собраться и превратиться в воинственную рать. Как, например, во время громкой премьеры или на скачках. Эти пятьсот — семьсот человек и являлись общественным мнением. Александра, благодаря барону Редлиху, была записана в модницы, а Соболинский, видимо, в знаменитости. Хотя непонятно, чем именно он прославился? Но оба они невольно встали под знамена воинства, которое в двух словах можно охарактеризовать, как «весь Париж».

«Весь Париж носит то-то». Или: «весь Париж обсуждает то-то». «Как вы можете этого не знать, если об этом только и говорит сейчас весь Париж!» То есть в двадцати салонах и в фойе Оперы.

Поначалу Александре это было забавно, но вскоре начало раздражать. Ездить из дома в дом и развозить повсюду сплетни, одновременно слушая другие сплетни? Прекрасное времяпрепровождение! И это называется жить светской жизнью!

— Нынче в Париже никто не хочет работать, — сказал ей как-то барон Редлих. — Нельзя найти даже толкового секретаря для самых незначительных поручений. Как только какой-нибудь трудолюбивый молодой человек покидает свою мансарду и спускается на два этажа ниже, так он тут же женится, а его жена открывает свой собственный салон. И пусть там подают подслащенную воду и сухое печенье, там уже лишь танцуют, поют и говорят о политике. А всякое дело прекращается. Трудиться этот молодой человек уже не хочет, он хочет говорить, говорить и еще раз говорить. Разумеется, всех осуждать, в особенности правительство. Сейчас только ленивый не осуждает правительство и нашего монарха. Меж тем, как я уже сказал, трудиться никто не желает, а все хотят жить на ренту. Видели бы вы, что творится в кассах в тот день, когда ее выплачивают, эту ренту! Но где взять денег на все это безделье? Все это добром не кончится.

Александра не стала уточнять у барона, чем все закончится. Все, что ей хотелось, это прекратить эту пустую, бессмысленную жизнь. Даже в деревне, в сельской глуши ей жилось лучше, когда Сашенька Иванцова еще была никем. Единственным человеком, который являлся лучом света в этом беспросветном мраке полной бессмыслицы и безделья, был барон Редлих.

Стоило ей только подумать, что она может его потерять, как становилось понятно, насколько она успела к нему привязаться. Поэтому она и не бросилась в объятья Сержа, более того, даже решила не принимать его у себя. Ни на больших вечерах, ни на малых.

Но Соболинский отступать не собирался. Барон Редлих задел его за живое. Вопреки предсказаниям Сержа, что отныне Александра не будет принимать барона Редлиха, она поступила с точностью до наоборот: принимала барона и закрыла двери своего дома для бывшего любовника, ради которого, собственно, и приехала в Париж. Там, в России, для Соболинского все было просто. Легко было спровоцировать своего соперника на вызов, а там уж Серж надеялся на твердость руки и на свою удачливость. Но барон был не так глуп, чтобы стреляться с человеком, имеющим репутацию бретера. Эрвин Редлих предлагал поединок умов, а в этом барон явно был сильнее.

Поэтому Серж стал искать встречи не с ним, а с Александрой, понадеявшись на ее привязанность. Как и предсказывал барон, Соболинский все больше запутывался в долгах. И ему необходимо было изыскать средство, чтобы выбраться из этой паутины.

Глава 8

В середине зимы весь Париж бурно обсуждал падение одного из главных своих бастионов: оглушительное крушение мадемуазель Дельфины Бокаж. Ее особняк на улице Тетбу, где пять лет устраивались блестящие приемы и куда так стремилась великосветская публика, был продан с молотка вместе со всей обстановкой. Барон пожелал избавиться от всего, что связывало его с мадемуазель Дельфиной. И причина этого недолго оставалась тайной.

Первой обо всем узнала, само собой, толстуха Гаспар. Именно к ней приехала рыдающая Дельфина, когда обнаружила, что уютная квартирка на улице Сен-Лазар опустела.

— Мой князь меня бросил! — стенала мадемуазель Бокаж. — Как я теперь буду жить?!

— Ты бы лучше подумала, как и чем будешь жить, когда тебя бросил барон, — проворчала Атенаис. — Одной любовью сыт не будешь.

— У меня еще есть ангажемент в театре! — довольно беспечно сказала Дельфина. — Публика меня любит!

Именно за кулисы театра, на подмостках которого они с Дельфиной выступали, толстуха Гаспар и привезла сногсшибательную новость: барон Редлих застал свою любовницу с другим мужчиной! Это и послужило причиной разрыва! А уж из-за кулис сплетня шагнула в ложи, актрис ведь содержали многие состоятельные господа. Они рассказали своим женам, жены — подругам, потом сплетня пошла по подругам подруг. Разумеется, имя другоготоже недолго оставалось тайной. Вся эта пикантная история мигом стала достоянием Парижа. Изменить финансовому магнату с безвестным русским? Погубить блестящую театральную карьеру из-за любви? Лишиться всего вследствие минутной прихоти?! Само собой, Серж стал героем, а Дельфина изгоем. То, что свет легко прощает мужчинам, он никогда не прощает женщинам.

Мадемуазель Бокаж для начала объявили безрассудной. Потом пошли слухи, что она подурнела, и весь Париж съехался посмотреть на нее в новом спектакле. Ложа, которую обычно занимал барон Редлих, была пуста. Вот уже пять лет он выкупал эту ложу на весь сезон и не пропускал ни одной премьеры, в которой была задействована мадемуазель Бокаж, и ни одного сколь-нибудь важного для нее спектакля, когда театральные критики выбирали тему для очередной рецензии. Причем барон Редлих, человек очень умный, оплачивал отнюдь не хвалебные отзывы. Самое худшее для актера — это молчание. Немногим лучше похвала и откровенная лесть. А вот полемика — это и есть тот самый пьедестал, с которого рукой подать до всенародной славы. Поэтому из критиков барон нанимал самых толковых, которые умели писать остро и если это надо, даже зло. Но зато и похвала их была сродни золотому самородку, а не кучке песка, в один момент смываемого временем.

Таким образом, посредственная актриса стараниями барона Редлиха за пять лет стала настоящей звездой. При этом Дельфина, женщина недалекого ума, была уверена, что обязана успехом в первую очередь себе, своей красоте и своему таланту. Красота мадемуазель Бокаж была бесспорной. Но если бы на театральных подмостках все решала она!

Когда уверенная в своих чарах Дельфина вышла на сцену, она даже не поняла, чем грозит ей пустая литерная ложа. Зал был полон, и только пустые кресла в этой ложе, самой близкой к сцене, демонстрировали мадемуазель Бокаж откровенное презрение общества, куда она отныне не была допущена.

«Я вас поднял наверх, я вас в одно мгновенье и сброшу туда, откуда вы воспарили», — пообещал барон. Причем он даже не собирался нанимать клакеров, чтобы освистать Дельфину. Он был уверен, что она сама себя погубит. Дельфина не привыкла к шиканью и свисткам, она привыкла к цветам и аплодисментам. И первый же выкрик из зала: «Говори громче, ничего не слышно!» — сбил ее с толку.

Давали новую комедию Скриба, этого одного из самых плодовитых драматургов, который никогда не стремился усложнять сюжет. Да там и играть-то было нечего! Раз это комедия, публика должна смеяться. И чем чаще она смеется, тем больше успех комедии. В зале же на этот раз стояла гробовая тишина. Это означало недоумение. Дельфина была не в том настроении, чтобы говорить остроты, а играть, как уже было сказано, она не умела. Поэтому зрелище вышло жалким: в главной роли комедии выступала женщина, у которой было разбито сердце, и единственное, чего ей сейчас хотелось, это плакать.

К концу первого акта раздались свистки. Особенно неистовствовала галерка. Чернь вообще безжалостна к поверженным кумирам, а мадемуазель Бокаж все ненавидели за ее связь с финансовым магнатом. За то, что она купается в золоте, в то время как сотни тысяч людей голодают. И теперь на ней отыгрались. Ее освистали. А когда после антракта поднялся занавес, выяснилось, что зал наполовину опустел. Париж уже увидел достаточно.

Со сцены в тот вечер Дельфина уходила в полуобморочном состоянии. В гримерной, как правило, заваленной цветами после каждой премьеры, было оскорбительно пусто. Единственным, кто пришел к мадемуазель Бокаж высказать свое мнение относительно ее игры, был директор театра.

— Я вижу, мадемуазель, что вы больны, — сказал он. — Вы плохо выглядите и еще хуже играете. Спектакль сегодня провалился, а пьеса неплохая. Я вынужден заменить вас дублершей. Когда вы поправитесь, можете снова попробовать выйти на сцену.

Дельфина, которая чувствовала себя абсолютно здоровой, оторопела.

— Но я занята во всех спектаклях! — напомнила она.

— Уже нет. Хотя мы попробуем еще раз. Но если зал будет наполовину пустой, не обессудьте, мадемуазель, я буду искать вам замену. И не рассчитывайте на следующий сезон.

«Это все ложь! — в отчаянии подумала Дельфина. — Барон мне мстит! Это он все подстроил! Я легко заполучу ангажемент в другом театре! Потому что я красива и талантлива!»

На следующий день она открыла газеты, чтобы найти подтверждение этому. В них не было ни строчки о мадемуазель Бокаж, как будто она умерла! Лишь «Сьекль» на последней своей странице разместил краткую заметку о том, что очередная комедия талантливого драматурга Скриба с треском провалилась из-за отвратительной игры главной героини. Имя актрисы даже не было названо.

Вот тогда Дельфина и поняла всю глубину своего падения. Барон забрал у нее свои подарки, бриллианты, продав которые можно было бы обеспечить себе пожизненную ренту. Она прихватила из особняка на улице Тетбу кое-какие ценные вещи, но два дня, которые дал ей барон на переезд, — это было так мало! К тому же неделю назад Дельфина еще была гордой и считала себя талантливой актрисой, которая прокормится и без богатого и влиятельного покровителя. Поэтому золочеными сервизами она пренебрегла, равно как и всем тем, в чем было хоть сколько-нибудь граммов золота.

Спустя неделю все уже было по-другому. Ангажемент мадемуазель Бокаж был аннулирован дирекцией театра. Дельфина кинулась к людям, которых считала своими друзьями. Ее никто не принял. кого-то не было дома, кто-то сказался больным. В наемном экипаже мадемуазель Бокаж поехала на Елисейские Поля, где встретила всех своих знакомых. Все они выглядели абсолютно здоровыми. Ей в ответ едва кланялись. Дельфина поняла, что скоро не будут кланяться совсем. Перестав быть актрисой, она сделалась всего лишь продажной женщиной, куртизанкой. Мужчины разглядывали ее в лорнеты, словно выставленный на продажу живой товар. По их лицам Дельфина поняла, что вряд ли кто-то из них рискнет взять ее на содержание. Все ведь знают, как дорого она обходится.

В отчаянии она поехала к Атенаис, к единственной, кто еще хотел ее видеть.

— Что мне делать? — заламывая руки, спросила мадемуазель Бокаж.

— Увы! Мое положение не лучше твоего! — вздохнула Атенаис. — Мой котик куда-то исчез. Похоже, этот жирный боров меня бросил! А ведь как все было славно! Уехал, не сказав мне ни словечка, ты подумай! Оставил меня на бобах!

Толстуха Гаспар умолчала о том, что имеет на черный день солидные сбережения. Она уже поняла: время пришло! Дельфина сейчас в отчаянном положении.

— Я бы посоветовала тебе уехать на время из Парижа, — вкрадчиво сказала мадемуазель Гаспар.

— Но куда же я поеду?!

— Надобно, чтобы все забыли твою неудачу. Сейчас все только и говорят о тебе, о твоем провале, а тут еще ты мозолишь глаза. Тебе надо забиться в нору и делать вид, что ты страдаешь!

— Да мне и вида делать не надо! Все мои слуги разбежались, как только узнали, что барон меня бросил! Я даже не могу найти себе горничную!

— Придется вспомнить, как ты жила раньше, — усмехнулась толстуха Гаспар. — Безприслуги.

Она прекрасно знала, что всего через месяц такой жизни с красавицы Дельфины сойдет весь ее лоск. Руки, которые сейчас поражают своей мягкостью и белизной, огрубеют, волосы потускнеют, лицо осунется. Красота — это боевое оружие женщины, о котором надо заботиться ежедневно и еженощно. Оттачивать его и холить, да почаще пускать в дело. Иначе оно затупится и заржавеет так, что только и останется сдать его в лавку старьевщика.

— Ничего, я что-нибудь придумаю, — утешила Атенаис подругу. — А ты покамест затаись.

С неделю толстуха Гаспар рыскала по всему Парижу, наводя справки. Наконец отыскался человек, который показался ей подходящим. Оставалось уговорить Дельфину.

— На тебя положил глаз один англичанин, — сказала Атенаис, навестив подругу на улице Сен-Лазар. Дельфина жила среди осколков былого счастья, она так тосковала, что и в самом деле начала болеть.

«Надо срочно ее кому-нибудь сплавить, иначе она так подурнеет, что ей только и останется как поджидать в Пале-Рояль мужчин, предлагая им себя на одну ночь», — озабоченно подумала Атенаис.

— Какой англичанин? — безразлично спросила Дельфина.

— Говорят, у них там все не так, как у нас. Зимой англичане уезжают в свои поместья, вроде как они жить не могут, коли не поохотятся на лис. А к лету съезжаются в свою дождливую столицу. Этот англичанин, видать, заскучал в своем поместье и прикатил в Париж. Во время премьеры он и положил на тебя глаз.

— Да ведь спектакль-то провалился! — грустно сказала Дельфина.

— Ему-то что? Он не сегодня завтра уезжает. Готов и тебя взять с собой.

— Мне ехать в Англию? — удивилась Дельфина. — Но я хочу остаться здесь, в Париже.

— Тебе, милочка, скоро совсем нечем будет жить, — принялась уговаривать подругу толстуха Гаспар, которой белобрысый коротышка англичанин пообещал хорошие деньги за сводничество.

Сам он был тощ, бледен, с белесыми ресницами и бесцветными глазами, да к тому же очень маленького роста. Привлекла его жгучая красота мадемуазель Дельфины, этой цветущей молодой женщины, полной жизненных сил. Англичанин готов был раскошелиться, чтобы увезти Дельфину в свое поместье, дабы та скрасила его одиночество и унылую погоду, которая изо дня в день была одна и та же. Англичанину не хватало солнца, и он посчитал, что мадемуазель Бокаж вполне способна его заменить.

— К следующей зиме ты вернешься, — пообещала Атенаис. — К тому времени твой провал в театре забудется, да и барон, быть может, смягчится.

— Нет, Наис, — грустно сказала Дельфина. — Он никогда меня не любил. Эрвин сказал, что едва терпел меня. Говорят, он меня бросил ради какой-то русской графини. О! Будь он проклят! Он обманул меня, Наис! Нельзя так поступать с женщиной, с которой прожил пять лет! И кто-нибудь в Париже его осудил? Вовсе нет! Все встали на сторону барона, а не на мою! И все потому, что у него полно денег. Что же это за город такой, где все покупается и продается? Еще вчера они все увивались за мной, а сегодня, когда барон меня бросил, ни один — слышишь? — ни один не предложил мне свою помощь! А ведь еще месяц назад я была признанной королевой Парижа! — горько сказала Дельфина.

— Уезжай-ка ты отсюда, — вздохнула толстуха Гаспар. — Тебе только двадцать два года. Ты красавица, каких мало. Кто знает? Быть может, придет и твое время, и ты еще посмеешься над этим денежным мешком. Над бароном Редлихом.

— Не я, так другие. Вот увидишь, Наис, он свое получит! О, как же я этого хочу! Хочу, чтобы он страдал! Когда-нибудь, когда ему будет так же горько, как мне, он меня вспомнит! А сейчас пойдем… Надо собрать мои вещи.

…Через три дня Дельфина сидела в карете вместе со своим новым спутником, бесцветным англичанином, который с первого взгляда показался мадемуазель Бокаж отвратительным. Но она решила терпеть. Наивная Дельфина уже планировала свое триумфальное возвращение. Париж, молча, прощался с одной из своих королев. Никто не вышел ее проводить, да никто и не заметил ее отъезда. Дельфина просто исчезла, как с заходом солнца исчезает тень от самого высокого дерева. Растаяла в темноте безвестности.

Прошел месяц, другой. О мадемуазель Бокаж уже никто не помнил…

…Вот уже две недели Эрвин Редлих был счастлив. Все вышло так, как он и предполагал. Это лишь подтверждало его теорию о том, что рано или поздно здравый смысл возьмет верх, разум победит чувства, сердце окажется в полном подчинении у рассудка. Иные могли бы упрекнуть барона в том, что он-де действует нечестно. Не в силах добиться от женщины любви, он всеми средствами добивается ее признательности, а потом привязанности. Ставит ее в зависимость от себя, каждый день и даже час доказывая, что без него она не может обойтись. Все равно ведь любовь, какой бы страстной она ни была, сменяется привычкой, простой житейской необходимостью быть рядом с кем-то. Так почему бы не начать с привычки и почему бы не принять ее за определенный вид любви?

Да и кто бы посмел бросить барону в лицо эти упреки? Что же касается его самого, то ему было все равно, каким именно способом он добьется своей цели. Если бы речь шла о сопернике достойном, барон сам бы отступил. Но отдать любимую женщину этому повесе? Позволить, чтобы она погубила себя? Да никогда! Эрвин Редлих вообще не понимал такую любовь и не хотел понимать. Как можно любить человека, который каждый раз делает тебе больно? Это уже не любовь, это болезнь. И как всякую болезнь, ее надо лечить. Иное дело, любить человека, который к тебе добр, который только и делает, что заботится о твоем счастье. Слава богу, больной оказался не так безнадежен, как показалось барону с самого начала. Александрин не стала принимать у себя Соболинского, она вообще отказалась от встреч с ним.

О том, что случилось на Елисейских Полях через неделю после турецкого маскарада, барону Редлиху, само собой, доложили. Но как он понял, это было не примирение двух влюбленных, а ссора. Почти уже разрыв. Они друг в друге разочаровались. Это случается после долгой разлуки. Главное, не сделать ничего такого, что подтолкнет Александрин к человеку, который ее недостоин.

Но, Во-первых, она сама приняла правильное решение: не встречаться с ним. Во-вторых, Эрвин Редлих, напротив, все время был рядом. Он приезжал к Александрин каждый день, и, хотя она редко оставалась с ним наедине, все гости графини были уверены, что барон уезжает последним, если уезжает вообще. И в-третьих, месье Дидон тоже действовал. Прошло три недели с момента его отъезда, и барон получил первое подробное донесение.

Сыщик писал, что наконец добрался до Петербурга. Что зимой в России ужасно холодно, и по дороге он, старый несчастный папаша Базиль, сильно простыл. Так что несколько дней вынужден был провести на отвратительном постоялом дворе, голодный и больной. Потому что к тамошней еде, а главное, к водкееще надо привыкнуть. Но иного способа согреться в лютый мороз, похоже, нет. Водка да еще пустой чай, который русские пьют с утра до вечера из огромных сосудов, формой напоминающих греческую амфору, по которой атлет ударил кувалдой, отчего она немного сплющилась, а в боках неимоверно раздулась. Этот странный предмет называется самоваром, который надо вздуть, и ко всему прочему, в нем еще можно варить яйца. Самоварное производство в России, говорят, очень прибыльное, поскольку чай эти русские пьют ведрами, причем делают это люди любых сословий, независимо от того, крестьяне они, дворяне или мещане. Разница лишь в металле, из которого изготовлен самовар, да в богатстве отделки. Одна из самых больших фабрик по производству самоваров, кстати, принадлежит госпоже Соболинской и приносит ей немалый доход.

Все это ничем не напоминает родную Францию, с ее изысканной кухней и тонкими винами, так что порою тоска по родине делается невыносимой. Но зато рекомендательные письма сделали свое дело. Месье Дидону удалось выяснить, что госпожа Соболинская находится сейчас в Петербурге. После отъезда мужа за границу она ведет уединенный образ жизни, почти нигде не бывает и мало кого принимает. Зато денно и нощно приумножает свое состояние, занимаясь делами. По слухам, у Екатерины Григорьевны деловая хватка, как у мужчины, многим из которых она может дать фору. Зачем ей столько денег и как именно она их собирается применить, остается только гадать. Месье Дидон надеялся в самом ближайшем будущем встретиться с мадам Соболинской, чтобы сообщить ей, где сейчас находится ее законный супруг.

«Хотя, не думаю, что ее это заинтересует. Кэтти (так зовут ее в свете) пока ничем не дала понять, что собирается разделить судьбу своего мужа…» — такими словами закончил свое послание месье Дидон.

«Это означает, что у нее здравый рассудок и деловая хватка, — подумал барон Редлих. — Она не хочет оставить без присмотра свои весьма прибыльные фабрики, а деньги ей нужны для того, чтобы купить прощение своему глупому и беспутному мужу. Я полагаю, что мы с Кэтти быстро договоримся. Похоже, что мы с ней говорим и мыслим на одном языке».

Положив донесение сыщика в один из ящиков бюро, барон Редлих обрел прекрасное расположение духа. План, который он составил, четко выполнялся. Законы математики, которые отлично работали на бирже, работали и тут. Поэтому свадьбу с Александрин барон запланировал на конец апреля. Сразу после окончания сезона, который официально завершается прогулкой в Лоншан. А во время масленичных гуляний можно будет объявить о помолвке.

Обычай заканчивать сезон прогулкой в Лоншан восходил еще к XVIII веку, когда знаменитая певица мадемуазель Лемор удалилась в аббатство Лоншан, расположенное в Булонском лесу. И на Страстной неделе вся знать съезжалась туда, чтобы послушать пение сладкоголосой дивы во время службы. В 1790 году аббатство Лоншан было разрушено, но привычка ездить по этой дороге на Страстной неделе и демонстрировать моды у высшего парижского общества осталась. Правда, сейчас аристократов сменили разряженные в пух и прах буржуа и их жены. Благородные же господа считали высшим шиком воздержаться от поездки в Лоншан.

Барон Редлих, связанный с новой финансовой аристократией крепчайшими узами, этими поездками никогда не пренебрегал. Предстоящий брак он собирался огласить и на Шоссе д’Антенн и в Сен-Жерменском предместье. А лучшего времени и места, чем дорога в Лоншан в конце сезона, не выберешь. А после скромной свадьбы — на воды, в Дьепп. Александрин не любит пышные церемонии, и в этом, как и во многом другом, их вкусы сходятся. Таким образом, все благополучно разрешится сразу по окончании Великого поста. Барон не собирался тянуть, вопрос все равно решен, остается получить согласие дамы. Мысленно Эрвин Редлих дал ей два месяца сроку.

«Если мои расчеты верны, май станет моим медовым месяцем…» — подумал он, одеваясь к вечернему выходу. Камердинер с улыбкой протянул барону цилиндр. С некоторых пор в этом унылом доме уже не стеснялись улыбаться.

…В это же время Александра тоже читала письмо из России. Мари не часто писала своей сестре-изгнаннице, наверное потому, что новости были неутешительные.

«Не хочу тебя расстраивать, но домой тебе возвращаться нельзя. Его Императорское Величество так сильно на тебя разгневался, что мы с Мишенькой предпочитаем никого не принимать, — писала Мария Васильевна. — Живем тихо и очень скромно. Иногда, в хорошую погоду, я отвожу его на прогулку в усадьбу его отца, графа Алексея Николаевича. Видит Бог, Сашенька, ты совершила роковую ошибку! Ты не должна была допустить этой дуэли!»

«Да будто я не сделала все, что можно! Я дошла до царя, я упала ему в ноги, я его умоляла! Что я еще могла сделать? Только уповать на Бога. Но Бог от меня отказался…» — в отчаянии подумала Александра. Упреки старшей сестры были несправедливы.

Александре очень хотелось забрать сына, особенно сейчас, когда все так хорошо устроилось. Она безумно скучала по своему Мишеньке. Но Мари писала, что надо подождать.

«Тебе сейчас нельзя приезжать. На границе тебя арестуют и заключат под домашний арест. А дальше, как знать? Какую участь выберет для тебя оскорбленный в своих чувствах Император? Ведь ты им пренебрегла, ты нарушила высочайшую волю, ты повела себя безрассудно, погнавшись за человеком, по которому давно уже плачет тюрьма. И сама ты можешь теперь оказаться в далекой ссылке, в Сибири», — пугала Мари.

И так каждый раз: нет, нет и нет.

Александра уже пожалела, что сразу не взяла с собой сына. Но он был слишком мал, а она какое-то время переезжала с места на место.

— Вы чем-то озабочены? — спросил ее вечером барон.

Благодаря ему, салон графини Ланиной сразу прослыл в Париже модным. Ведь барон Редлих покровительствовал литераторам, артистам, художникам. Ко всему прочему он входил в новое правительство и имел влияние на политику и короля. Луи-Филипп довольно охотно пользовался советами барона. Все решили, что у Эрвина Редлиха новый каприз, русская графиня просто сменила французскую актрису. И все приняли это, потому что съезжались по вечерам в особняк по улице Анжу-Сент-Оноре с таким же рвением, как раньше стремились к мадемуазель Бокаж на улицу Тетбу.

— Я скучаю по сыну, — призналась Александра барону.

— У вас есть сын?

— Да. Мишель.

— Сколько ему? — после короткой паузы спросил барон.

— Около года. Он совсем еще маленький. Я хотела бы его забрать, но сестра, у которой он живет, пишет, что в России мне будут не рады.

— Никто не может вам запретить воспитывать вашего сына, — заверил ее барон. — Разве что ваше положение… Вот если бы вы снова вышли замуж…

— Замуж?!

— Вы могли бы дать сыну благородную фамилию…

— У него достаточно благородное происхождение! — вспыхнула она.

— Я не так выразился, — с досадой сказал барон. — Положение в обществе и состояние — вот что необходимо вашему ребенку. И само собой, воспитание.

— Я об этом думала, — грустно сказала Александра. — Но он совсем еще маленький, а моя сестра достаточно благородного происхождения и прекрасно образована.

— Но он очень быстро вырастет, ваш сын. Ведь вы хотели бы, чтобы у него было блестящее образование? Не домашнее, а, скажем, университетское. Определить его на службу, обеспечить карьеру? Ведь это мальчик. Это для девочки вполне довольно уроков ее матери или тетки. Но разве вы не хотите для вашего сына достойных учителей?

— Разумеется, хотела бы! Какая мать этого не хочет? Но для начала я хотела бы просто быть рядом с ним. А это сейчас невозможно.

— Не грустите, — ласково сказал барон. — Ничего невозможного нет. Вы могли бы поехать в Россию тайно, по другому паспорту. Это очень легко устроить. Вам просто нужно французское гражданство. Вот если бы вы вышли замуж за француза… Все устроилось бы само собой.

Барон с досадой поморщился: в салон входил новый гость. Их с Александрин отвлекли от важного разговора. Ребенок — вот еще один мощный рычаг, с помощью которого можно воздействовать на женщину. Быть может, даже самый мощный. Александрин не может взять к себе сына, если сойдется с Соболинским. Потому что тогда она будет иметь отношения с мужчиной вне брака. Что в таком случае ждет ее детей? Да ничего хорошего. И она прекрасно это понимает.

Новый гость, а это был маркиз де Р*, тем временем выражал хозяйке салона свое восхищение:

— Я рад, что вы послушались моего совета. Мадам, вы оказались способной ученицей! Хотя я разочарован в том, что вы поменяли наставника. С другой стороны, лучшего покровителя, чем барон Редлих, в Париже найти трудно. Вы выглядите восхитительно! Вашу простоту и элегантность скоро переймут все парижанки. Им это будет только на пользу. Признаться, наряды мадемуазель Бокаж всегда меня раздражали.

— Благодарю вас, маркиз, но барон вовсе не мой любовник, как все говорят. Он просто хранит в своем банке мои деньги и время от времени выдает мне требуемую сумму.

— А вот об этом никому говорить не надо, — улыбнулся маркиз. — Вас посчитают ханжой. Барон свободный человек, вы тоже не замужем, отношения между вами могут быть какие угодно, но только не дружеские, как вы утверждаете.

— Но почему?

— Быть может, вы не знаете, но из-за вас барон Редлих чуть не вызвал меня на дуэль. Дело прошлое, мы с Эрвином давно уже примирились, но при нашем разговоре присутствовал весь Париж.

— Это каким же образом? — удивилась Александра.

— Ссора произошла в доме на улице Тетбу. В гостях у мадемуазель Бокаж в тот день было человек двести. Так что вы можете кричать хоть на каждом углу, что барон Редлих только ваш друг, но ни единый человек во всем Париже вам не поверит. из-за подругине вызывают на дуэль по всякому пустяку. А повод для ссоры был пустяшный.

— А именно?

— Один из моих друзей предположил, что наши с вами поздние встречи в Булонском лесу перерастут во что-то большее, барон приревновал и вскипел, чего с ним не случается вообще. Эрвин человек очень сдержанный. Хотя, возможно, всему виной выпитое в тот вечер шампанское, — тонко улыбнулся маркиз.

— Простите, не обо мне ли речь? — барон счел, что Александрин слишком много времени уделила новому гостю, и позволил себе вмешаться в разговор.

— Я просто уговариваю графиню поехать на бал в Оперу. Потому что быть в Париже и не быть в Опере — это неприлично, — мгновенно переменил тему маркиз.

— Вы правы, — кивнул Эрвин Редлих. — Балы в Опере — это нечто особенное. Туда едут лишь для того, чтобы на следующий день всем сказать: «Я был на балу, меня там чуть не задавили».

— Верно подмечено! — рассмеялся маркиз. — Если вы позволите барон, вашу удачную шутку я приберегу для салона графини де Боань.

— Можете даже выдать ее за свою, — улыбнулся барон. — Мадам, дело в том, что на балах в Опере ужасная давка. Но чем больше народу, тем сильнее это привлекает публику. В Оперу ездят не затем, чтобы танцевать, и не затем, чтобы послушать музыку. А затем, чтобы побыть в толпе, насладиться зрелищем, посмотреть, кто пришел, в чем пришел, а главное, с кем и зачем? Аристократы изучают буржуа, чтобы понять: в чем диковинность этого зверя? Буржуа охотятся на кокоток. Мещанки пытаются подражать аристократкам. Это мешанина из людей разных сословий, которых в маскарадных костюмах друг от друга не отличишь. Потому что приличнее всего ведут себя кокотки. Этим-то не надо флиртовать с мужчинами, а лишь только договориться о том, что будет после бала. А вот дамы благородного сословия дают волю своим животным инстинктам именно на балу. Простите, если я оскорбил ваш слух, но я человек прямой, — слегка поклонился Александре барон.

— Я там была и все видела, — улыбнулась она. — Мы с мужем какое-то время жили в Париже, сразу после нашей свадьбы.

— Тогда я и имел честь познакомиться с вами, — живо откликнулся маркиз.

— Я помню. Я с удовольствием поехала бы на бал в Оперу, если бы барон согласился меня туда сопровождать. — Александра просительно посмотрела на Эрвина Редлиха.

«И после этого она утверждает, что они не любовники! — с усмешкой подумал маркиз. — Кого она хочет обмануть?!»

— Почему бы нам туда не поехать? — пожал плечами барон. — Вам надо развлечься, а это хоть и скучно, но весьма полезно: побывать на балу в Опере. Там можно непринужденно пообщаться с кем угодно.

«Неужели это намек? — оторопела Александра. — Ведь он прекрасно знает, что Серж непременно бывает на этих балах! Еще бы он пропустил такое зрелище и такую возможность попытаться меня вернуть! Ведь мы можем там встретиться!»

Разумеется, барон Редлих такую возможность предполагал. Более того, он этого хотел. Как всякому врачу, ему необходимо было узнать: как проходит лечение? В какой стадии сейчас находится болезнь? И насколько больной близок к выздоровлению? Потому что от этого зависело, пора ли поговорить с Александрин о свадьбе или еще не пора?

Поэтому мысль маркиза показалась барону Редлиху удачной. Он решил не откладывать и поехать в Оперу буквально на следующий же день. Ведь сезон балов был в самом разгаре.

Александра долго выбирала платье. В конце концов она решила не изменять своему стилю и не добавлять ни буфов, ни воланов. И ограничиться скромной полумаской из черного бархата, а не прятать лицо и фигуру под вычурным домино с капюшоном. Если бы барон хотел, чтобы она пряталась, он не последовал бы совету маркиза де Р* отвезти Александрин на бал, где бывает весь Париж, независимо от званий и сословий. Да и от кого ей прятаться?

Эрвин, который заехал за ней около десяти часов вечера, был вообще без маскарадного костюма.

— Слава богу, мне сегодня нет необходимости надевать напудренный парик или еще какую-нибудь ужасную вещь, чалму или шутовской колпак, — сказал он. — Мужчина в маскарадном костюме на балу в Опере становится посмешищем. Все сразу начинают думать, что это ревнивый муж, выслеживающий свою жену. И у нее появляется верный шанс остаться незамеченной. Симпатии всех на стороне влюбленных, а не на стороне рогоносцев, — серьезно сказал барон. — Я вижу, вы готовы? Это платье вам идет, — удовлетворенно кивнул он. — Не изменяйте себе, Александрин, и вот увидите: скоро изменятся все остальные дамы.

— Идемте?

— Да, конечно.

У входа в Оперу было настоящее столпотворение, как и всегда в день открытого бала. Общественные балы были введены королевским указом в период рождественских праздников 30 декабря 1715 года, причем исключительно из-за скудости королевской казны. Никто даже предположить не мог последствий такого шага! Даже революция не смогла отменить бал в Опере, потому что танцы оказались для парижан святее самой свободы. Можно было сколько угодно это порицать и высмеивать, но количество желающих все равно не уменьшалось. Балы сразу же стали собирать огромные толпы народа, ведь открылись двери в святая святых французской элиты, в одно из излюбленных мест высшей аристократии! Публика на эти открытые балы приезжала самая разношерстная: от герцогинь до проституток. Даже монахи стремились вырваться из монастырей, чтобы хоть тайно, но поприсутствовать в Опере в сезон балов. Моралисты не советовали ходить туда истинным христианам и вообще утверждали, что эти балы поддерживают распущенность.

В самом деле, в эти дни в Опере было дозволено все. Где еще порядочная женщина могла так отлично повеселиться, не опасаясь последствий? Дать себя поцеловать, прижаться в тесноте к своему спутнику, а в давке позволить сделать его рукам все, что вздумается. У входа в Оперу все барьеры рушились, кому была охота, тот скрывал свое лицо под маской, но большинство предпочитало не прятать лиц. Таким поступком, как сходить в Оперу на бал, следовало гордиться. Хотя на первый, неискушенный взгляд лениво движущаяся по огромному залу толпа могла показаться унылой и скучной. Но самом же деле это было безудержное веселье, но веселье, ограниченное теснотой, и все страсти кипели внутри, а не снаружи.

какое-то время они с бароном не могли проехать: из дверей вытекал людской поток, смешиваясь с другим потоком, с теми, кто стремился войти. Экипажи, таким образом, подъезжали и уезжали один за одним, мешая друг другу.

— Вы так и не наденете маску? — спросила Александра, перед тем как выйти из кареты.

— Меня все равно узнают, — пожал плечами барон. — И потом: вы хотите, чтобы меня записали в ревнивцы? Я никогда не опущусь до того, чтобы следить за женщиной, которую подозреваю в измене.

— Что же вы в таком случае сделаете?

— Вы уже знаете: я ее уничтожу.

Александра не готова была обсуждать с ним судьбу мадемуазель Бокаж. Графиня жалела бедную девушку, которая стала очередной жертвой Сержа, как и сама Сашенька Иванцова, которая из-за него чуть было не погибла. Но такие чувства барону Редлиху недоступны. Его любовь сродни осажденной крепости: у нее очень толстые стены, а из бойниц выглядывают заряженные мортиры, так что даже страшно подступиться. И он никогда не позволит противнику поднять флаг на главной башне этой крепости, скорее взорвет саму крепость. С Дельфиной он поступил жестоко. Мог хотя бы оставить ей ее дом. Но Александра не считала себя вправе вмешиваться. То, что произошло между Эрвином Редлихом и Дельфиной Бокаж, касается только Эрвина Редлиха и Дельфины Бокаж.

— Прошу вас, — барон вышел из экипажа и подал ей руку.

Через какое-то время они смешались с толпой. Бал для Александры был не в диковинку, но только не такойбал! Действительно, публика была самая разношерстная — все, кто нашел деньги, чтобы купить входной билет. Об избранности не могло быть и речи. На них смотрели, ведь графиня была красавицей, а ее спутника многие узнавали.

— Я могу пригласить вас на танец? — шепнул ей на ухо барон.

Она молча кивнула и положила руку ему на плечо. Здесь не было никакого регламента и никаких условностей. Из оркестровой ямы звучала музыка, кто хотел танцевать — танцевал, кто не мог или не хотел — просто смотрел на танцующих.

Они с Эрвином еще никогда не были так близко. Толпа швырнула их друг другу, так что Александре пришлось вплотную прижаться к своему партнеру по танцу. Она невольно почувствовала волнение. В свое время Сережа приучил ее к чувственным наслаждениям, и теперь в самом расцвете своей молодости и красоты она вынуждена была вести унылую жизнь вдовы. Эрвин осторожно обнял ее и закрыл собой от толпы. Она почувствовала себя защищенной и уже в который раз была благодарна ему за все то, что он для нее делает.

Оба молчали. Александра радовалась, что на ней полумаска и по ее лицу невозможно прочитать всех ее чувств. На Эрвина она старалась не смотреть. Музыка почти не прерывалась, казалось, это один бесконечный вальс, написанный лишь для того, чтобы те, кто хотел побыть друг с другом, не пожалели денег за входной билет. Всем остальным оставалось только завидовать и обсуждать танцующих…

— Я счастлив, а вы? — тихо спросил ее барон. Время летело незаметно.

— У меня скоро закружится голова. Я так давно не танцевала! Боюсь даже вспомнить, когда я в последний раз была на балу…

Он поцеловал ее руку и осторожно вывел из круга танцующих. Они медленно побрели, лавируя среди толпы, к стульям, отыскивая свободное местечко.

— Я оставлю вас ненадолго, — сказал вдруг барон. — Хотите шампанского?

— Да, пожалуй.

— Я принесу.

И он исчез. Александра присела и перевела дух. Мимо сновали люди. Были довольно интересные персонажи, например, молодые женщины, по манере поведения гризетки, которые отказывали себе во всем, чтобы в итоге полакомиться балом в Опере. Они рассчитывали познакомиться здесь с состоятельным мужчиной, и — как знать? — из крохотной каморки в мансарде можно взлететь, а точнее, спуститься в шикарный особняк, подобный тому, который еще недавно занимала мадемуазель Бокаж. Жизнь в Париже кипела, одни разорялись, другие стремительно обогащались и, как маленькие дети, хватали все блестящее, все самые забавные и яркие игрушки. Здесь же, на открытом балу-маскараде, у каждого появлялся шанс, в толпе бок о бок стояли бедняки и миллионеры, ищущие и искатели, дающие и просители. Чем и были так притягательны эти дни в Опере.

— Шампанское, мадам, — услышала она и машинально взяла протянутый бокал. — Ты прелестна! Беру свои слова обратно: ты не девка. Королева! Барон счастливчик, что у него такая любовница.

Она подняла глаза и увидела Соболинского. Он был в отлично сшитом темном фраке, без маски. Александра нашла, что он похудел со дня их последней встречи. Это ему шло, дамы на него косились и перешептывалась. Одна, проходя мимо, смеясь, сказала:

— Пойдем со мной, Купидон! С тебя я денег не возьму!

Серж присел на стул рядом с Александрой и с улыбкой смотрел, как она пьет холодное шампанское.

— Уходи, слышишь? — взмолилась она.

— Не могу. — Он бросил на нее взгляд из-под темных ресниц, и в самом деле похожих на стрелы Купидона, и умоляюще сказал: — Саша, я тоскую. Ты от меня прячешься, я бываю везде, где только можно тебя встретить, но, видимо, шпионы барона Редлиха не зря получают свое жалованье. Куда бы я ни пришел, я узнаю, что ты только что ушла или была здесь десять минут назад, а то и что обязательно будешь, но когда — неизвестно. И вот я томлюсь, жду, а ты все не приходишь… Саша, сколько это будет продолжаться?

— Когда мы виделись последний раз, ты наговорил мне дерзостей, — сердито сказала она.

— Это от ревности. От отчаяния. Представь себе мое положение. Все говорят о женщине, по которой я схожу с ума, как о любовнице барона Редлиха! Ты принимаешь его и его подарки, он снял тебе дом, он бывает у тебя каждый вечер, в то время как я — никогда. Весь Париж только и говорит о вас, о вашем счастье!

— Никакого счастья нет.

— Разве? — обрадовался Серж. — Значит, он тебя просто прячет!

— Да, бал в Опере — это самое подходящее место для того, чтобы от тебя спрятаться, — невольно улыбнулась она.

— Это была его ошибка… Саша! Посмотри на меня!

Она невольно отвела глаза. Всякий раз, когда они встречались взглядами, он побеждал. Не надо на него смотреть! И слушать его не надо! Чего стоят его слова?!

— Вот уже месяц я себе места не нахожу, — пожаловался Серж. — Мне приписывают романы чуть ли не со всеми богатыми и знатными дамами в Париже, в то время как я живу, словно монах! Я только и думаю, что о тебе, о твоих глазах, волосах, руках, о том, какая ты сладкая там, под платьем…

— Замолчи!

— Я мысленно тебя целую. В своих мечтах. Каждую ночь, каждое утро, едва открываю глаза…

— Барон сейчас вернется!

— Ты его боишься?! Да с каких пор тебя заботит, что он о тебе подумает?! Ты что, его любишь?!

— Нет, но… Я не знаю!

— Я так больше не могу, — взмолился он. — И ты не можешь. Я же вижу, как ты меня хочешь. Ты не можешь так жить, ты себя убиваешь. Хочешь, я приду к тебе тайно, ночью? Никто ничего не будет знать.

— Да сколько можно! — она встала и поставила пустой бокал на поднос проходящему мимо официанту. Серж тоже поднялся и взял ее за локоть, удерживая. — Сережа, я так не хочу больше жить, слышишь? Опять таиться и прятаться? Ты еще выдай меня замуж за барона Редлиха, чтобы из его состояния я заплатила твои долги!

— Какая удачная мысль!

— А я уж было подумала, что ты изменился! Пусти! — она вырвала свою руку.

— Моя любовь к тебе неизменна, в этом можешь не сомневаться. Что же касается остального… Я согласен сойтись на твоих условиях.

— Что?!

— Ты победила, я признаю свое поражение.

— Да с чего ты взял, что я объявила тебе войну?!

— Скорее осаду. Я готов выбросить белый флаг. Командуйте, маршал! — он шутливо поклонился.

— Убирайся вон!

— Если ты забыла, мы находимся в Опере. А не у тебя дома.

— Тогда я уйду!

— Барон не найдет тебя в том месте, где оставил, и будет волноваться. Чего доброго, сюда нагонят жандармов, и бал будет испорчен. Ты, любовь моя, связалась не с кем-нибудь, а с министром. Хоть и без портфеля. Но ему стоит только шепнуть словечко на ухо королю, как по тревоге будет поднята вся парижская жандармерия, чтобы отыскать одну маленькую хрупкую женщину. Но очень красивую!

— Ты из-за этого бесишься? Соперник тебе не по зубам? Стреляться с тобой барон не станет, а власти у него столько, что тебя выдворят из Парижа в один момент.

— Это значит, что он трус, — спокойно сказал Серж.

— О нет! Он очень умный человек. И далеко не трус. Поэтому ты еще здесь, в Париже. Неужели ты не понял, что он тебя нисколько не боится?

— Я приду к тебе ночью.

— Нет! И думать не смей!

— Ты не сможешь мне долго сопротивляться.

— Сережа, я тебе советую завести любовницу. Так мы, по крайней мере, будем квиты!

Барон Редлих с удовлетворением отступил назад, в толпу, и снял маску. Он понял далеко не все, иногда эти двое переходила на язык, ему незнакомый. Но последнюю фразу Александрин сказала по-французски. То, что он увидел и услышал, барона Редлиха вполне удовлетворило. Соболинский просил, она отказала. Можно сказать, что больной выздоровел. Поэтому Эрвин Редлих спрятал маску, которую предусмотрительно взял с собой, и совершил маневр, чтобы появиться с той стороны, откуда его, собственно, и ждали.

— Добрый вечер, барон! — непринужденно улыбнулся ему Соболинский.

— Я вижу, вы встретили соотечественника? — Эрвин Редлих смотрел только на Александру.

— Да, мы вспоминали родину. Но я обещала вам еще один танец. Прекрасная музыка, правда? — она положила руку на плечо барона.

— Извините, сударь, я и моя дама пришли сюда танцевать, — с издевкой сказал Эрвин Редлих своему сопернику. — А с вами мы встречи не назначали.

Александра видела, что Серж в бешенстве. Обняв за талию первую же попавшуюся под руку даму, он закружился с ней в танце. Александра поняла, что он ее не оставит и ждет подходящего момента, чтобы снова заговорить, и сказала на ухо своему спутнику:

— Я видела достаточно. Не пора ли нам уехать?

— Как вам будет угодно, — учтиво сказал барон.

Они покинули Оперу, пробыв на балу немногим больше часа. Барон сопроводил свою даму на улицу Анжу-Сент-Оноре и, как всегда, вошел в дом, чтобы убедиться, что запущенный им механизм работает без сбоев.

Он сказал два слова дворецкому, одно повару и наградил молчаливой улыбкой горничную. Потом взял свой цилиндр и собрался уходить.

— Останься, — попросила Александрин.

Он замер посреди гостиной, не веря своим ушам.

— Эрвин, я не хочу, чтобы ты сегодня уходил.

Поскольку он вел себя, словно маленький ребенок, она взяла его за руку и отвела в свою спальню, где попросила:

— Я не хочу беспокоить горничную. Ты не мог бы побыть вместо нее? — поскольку барон молчал и явно не понимал, что ему делать, Александра не выдержала: — О господи! Расстегни крючки на моем платье! И сними, наконец, этот прекрасный, но такой неуместный здесь фрак! Я хочу, чтобы ты был как у себя дома.

Только тогда Эрвин Редлих поверил наконец своему счастью…

Когда из дома русской графини вышел дворецкий и велел кучеру барона Редлиха ехать домой, тот перекрестился и сказал:

— Слава богу!

От барона зависело огромное количество людей, в особенности от его настроения. Эрвин Редлих был чрезвычайно требователен к себе и людям. А люди эти были просто людьми и не могли все делать так же хорошо, как это делал он, а только лишь в силу своего ума и своих способностей. Поэтому все говорили, что барону Редлиху не мешало бы малость измениться. Побыть нормальнымчеловеком. То есть пару раз проспать и не спуститься к завтраку, не сходить денек на биржу, наорать в сердцах на прислугу и устроить кутеж. Любовь и была тем мотором, который способен был придать ускорение чувствам Эрвина Редлиха. И все боялись, что, испытав разочарование в любви, он превратится в тирана.

Александра даже не подозревала, сколько людей мысленно молят ее открыть двери своей спальни для барона Редлиха. Ответить на его чувства. И когда это случилось, над унылым январским Парижем словно взошло наконец солнце. Кучер гнал по улицам города пустую карету, изо всех сил стегая ни в чем не повинную лошадь и мысленно повторяя: «Слава богу, слава богу, слава богу…»

Глава 9

Отныне они везде бывали вместе. И смотрели друг на друга так, что в семь часов вечера гости графини спешили уйти, чтобы не чувствовать себя неловко. И Париж, который с охотой обсуждает все тайное, но пренебрегает явным, оставил их в покое. Все сочли, что ничего интересного в отношениях этих двоих больше не будет, по крайней мере, надо подождать года три, а лучше пять. Александра не могла сказать, что она счастлива, но она была спокойна.

В начале февраля барон Редлих впервые заговорил с ней о свадьбе. Сначала она отказалась слушать:

— Эрвин, я не понимаю, к чему это? Мое положение меня вполне устраивает.

— Я хочу, чтобы мы жили вместе. Мне пора подумать о детях. Я хочу, чтобы это были наши дети. Да и твоего сына пора забрать, чтобы он жил с матерью. И с отцом. Уверяю, что я буду Мишелю хорошим отцом.

— Но ты католик, а я православная! Как я могу выйти за тебя замуж?!

— Принять мою веру.

— Это невозможно!

— Ты так веришь в Бога?

— Разумеется, верю!

— Вот и отлично, — улыбнулся барон. — Я тоже верю. Но разве не справедливо будет сказать, что Бог один для всех? Потому что Бог — это совесть, и тебе должно быть все равно, крестится она двумя перстами или щепотью. Ты только признаешь перед своей совестью меня своим законным супругом, и я тебе поверю. А дальше можешь верить во что угодно. Я не стану возражать. Не скрою, я человек не очень набожный. В религии мне многое не понятно, потому что не объяснено, а я ничего не принимаю на веру, мне нужны доказательства. Но правила есть правила. Любой брак должен быть освящен церковью. На церемонии не будет никого, кроме нас с тобой, священника и двух свидетелей. Я только хочу, чтобы наш брак был законным. Так ты сможешь получить французское гражданство и защиту от притязаний своего монарха. Ты ведь не собираешься возвращаться на родину?

— Меня там никто не ждет.

— У тебя же есть сестры?

— Да. Мари воспитывает моего сына, она очень занята, у Жюли есть свои дети, она занята еще больше. С Софи мы рассорились, похоже, навсегда.

— Получается, у тебя нет близких тебе людей?

«Есть, — чуть не сказала она. — Этот близкий мне человек здесь, в Париже. Но я от него прячусь». Вместо этого она сказала:

— У меня есть ты. Разве этого мало? Тебя так много, что ты занимаешь собой весь Париж. Ни одна газета не напечатает разгромную статью без твоего одобрения. Ни один закон не будет принят, если ты наложишь на него вето. Без тебя не будет работать биржа, остановятся ткацкие фабрики. из-за тебя сюда по вечерам съезжаются все эти люди. Там, где ты, больше нет места никому. Ты так огромен, что за тобой никого не видно. Разве ты потерпел бы рядом со мной еще кого-нибудь? Нет, Эрвин, ты собственник.

— Не значит ли это, что я ограничиваю твою свободу? — нахмурился барон.

— А что можно с этим поделать? — улыбнулась она. — Если я вдруг получу эту свободу, ты будешь умирать от ревности, каждый раз гадая: где я, с кем?

— Поэтому-то я и хочу заключить с тобой брак. Пока наши отношения остаются такими, какие они сейчас, ты мне не принадлежишь. Сейчас ты меня принимаешь, а после прогонишь. И я буду страдать. Я хочу быть уверен в твоих чувствах. В своих я уверен.

— Мне кажется, что ты мне что-то не договариваешь.

— Ты все узнаешь после свадьбы.

— Значит, я права? Есть какая-то тайна?

— А у тебя? — в упор посмотрел на нее Эрвин. — У тебя их нет?

— Если ты имеешь в виду мои отношения с тем мужчиной…

— Да. Я именно это имею в виду.

— Но у тебя тоже было прошлое!

— Меня к этому принудили обстоятельства.

— Какие обстоятельства могут принудить мужчину жить с женщиной, которая ему не жена? Единственное обстоятельство, которое все объясняет, это любовь. Так что неизвестно, кто из нас хуже! — выпалила она.

— Вот и первая ссора, — с улыбкой сказал барон. — Будь вы моей женой, этого разговора вообще бы не случилось. Всякие ваши отношения с другим мужчиной в браке недопустимы, как и мои с другой женщиной. А так… Мадам, я ухожу, — он поклонился и взял ее руку. Едва прикоснувшись к ней губами, барон распрямился и сказал: — Повод для ссоры глупый, вы, как женщина умная, должны это признать. А над моим предложением подумайте. Я собираюсь объявить о нашей помолвке во время масленичных гуляний.

И не дав ничего ей сказать, он ушел.

какое-то время она в волнении ходила по комнате. Предложение руки и сердца, больше похожее на ультиматум. Но ведь она приняла его ухаживания! Она дала не то что повод, фактически свое согласие. Осталось только узаконить отношения.

Кстати, вопреки слухам, ходившим в Париже благодаря мадемуазель Бокаж, Эрвин оказался хорошим любовником. Ничего, подобного тому, что говорила Дельфина, и в помине не было. Александра нисколько себя не принуждала, ложась с ним в постель, поначалу, правда, Эрвин был довольно сдержан, но этот лед вскоре растаял. Она ведь тоже не хотела казаться распущенной и не сразу дала себе волю. Был только один мужчина, с которым Эрвин сравниться не мог, да и никто с ним не мог сравниться. Серж просто был создан природой для чувственных наслаждений, он ни о чем другом и не заботился. Так, как он, никто не мог осчастливить женщину, особенно если он этого хотел. А у них было немало ночей, которые они посвящали только друг другу. Но об этом Александра старалась не думать.

Она была уверена, что барон Редлих скоро вернется к разговору о свадьбе. А почему, собственно, нет? В их отношениях царит полная гармония, они во всем друг другу подходят. Есть одно лишь препятствие: религия. Но ведь барон не настаивает на том, чтобы его жена была ревностной католичкой. Она просто должна принести необходимые клятвы.

Их отношения вошли уже в такую стадию, что разорвать их было невозможно. Они уже фактически были семьей, оставалось лишь узаконить это и привезти в Париж маленького сына графини Ланиной, чтобы семья была полной. Барон хотел много детей, поэтому его и тянуло к женщине, которая всем своим видом говорила, что готова стать матерью. И у нее уже был сын, а Эрвин Редлих мечтал именно о сыновьях. Отступать он не собирался. Александра, которая сама была женщиной сильной, впервые натолкнулась на такую силу. И поневоле начала отступать.

Примирение состоялось на следующий же день. А закончилось все самым неожиданным образом.

Александра, конечно, предполагала, что Серж не будет сидеть сложа руки, он будет действовать. Но такого она не ожидала даже от него.

Подумав, что Сашин отказ не что иное, как приглашение, Соболинский подкупил ее горничную и узнал, где находится спальня графини. Особняк по улице Анжу-Сент-Оноре имел уютный дворик, где росли огромные деревья, жарким летом дающие благостную тень. Зимой же они сиротливо стояли, утопая порою в снегу, порою в огромных лужах и стуча своими голыми ветвями в уютно светящиеся окна, словно бы прося их впустить.

Глубокой ночью Соболинский приехал на улицу Анжу-Сент-Оноре и без труда проник во внутренний двор. Ему не составило никакого труда взобраться на дерево, а оттуда — на балкон второго этажа. Стоя на балконе, он согнутым пальцем постучал в стекло:

— Саша, это я! Впусти меня!

Первым проснулся барон Редлих. Александра спала крепко, она лишь заворочалась во сне и сонно спросила:

— Что случилось?

— Ничего, спи, — сказал барон и, соскочив с кровати, подошел к окну.

В это время Соболинский постучал в стекло еще раз, гораздо настойчивей:

— Саша! Это я! Открой!

Барон рывком распахнул окно и уставился на стоящего на балконе мужчину. Весь вид Эрвина Редлиха говорил о том, что он встал с постели, а вовсе не из-за карточного стола. Барон был в одних панталонах, по пояс голый и явно не ждал гостей. Соболинский невольно отпрянул.

— Сударь, вас сюда не звали, — сказал ему барон.

— Ошибаетесь! Я прихожу сюда каждую ночь!

Эрвин Редлих не выдержал и рассмеялся:

— Странно, что я вас ни разу не заметил! Наверное, вы спали под кроватью! Надеюсь, мы вам не сильно мешали?

Поскольку ситуация была двусмысленной, барон сказал:

— Вы сами уйдете, или мне позвать слуг? Впрочем, можете заночевать на балконе! — и рывком закрыл окно, а потом задернул портьеру.

— Эрвин, ты где? — сонно позвала его Саша. — Мне холодно…

Когда барон лег в постель, она вздрогнула:

— Господи, какой ты холодный! Где ты был?! Стоял у открытого окна? Ты же простудишься! Эрвин! Да ты весь дрожишь! Это от холода!

— Нет… это от смеха… — он вдруг стал хохотать. Александра приподнялась на локте, удивленно глядя на хохочущего барона Редлиха.

— Да что случилось?!

— Я… открываю окно… А он там… на балконе… — смеясь, сказал Эрвин.

— Сережа?! Он совсем ум потерял!

— Я… Черт возьми! Я впервые в жизни попадаю в такую комичную ситуацию! Я понятия не имел, что мне делать?! Конечно, мне стоило бы его застрелить, но держать в спальне заряженный пистолет — это глупо! — барон опять принялся хохотать. — Надо было бы просто столкнуть его вниз, со второго этажа, но ведь это не по-джентльменски! Это недостойно человека моего положения! Черт возьми! Иногда я жалею, что я барон, а не какой-нибудь плотник! Или кузнец!

— Где он?! Я его сейчас сама убью! — она хотела было встать.

— Не стоит, — удержал ее Эрвин. — Он уже почти мертвец. Держу пари, месье Соболинский нечасто встречает такой прием в спальне у дамы!

Они переглянулись и теперь уже рассмеялись вместе.

— Нет, это уж слишком! — сказала она, вытирая слезы. — Мне и в самом деле следует поскорее выйти за тебя замуж!

Они так смеялись, что Соболинский, который в это время спрыгнул на землю и собирался уходить, невольно задержался. Разумеется, он слышал этот смех. Саша была любовницей барона Редлиха, кто бы в этом теперь сомневался? Мало того, этот смех говорил о том, что эти двое вполне счастливы.

«А я его недооценил, — подумал Соболинский. — Этот денежный мешок оказался с весьма неплохими мозгами. Как быстро он своего добился! Да еще и способен острить! Не говоря уже о том, что, выйди мы, по-русски, стенка на стенку, зубов мы с ним потеряли бы поровну. Барон в отменном физическом состоянии, Саша правильно сказала: он меня ничуть не боится. И что с ним прикажешь делать?…»

Утром барон Редлих полностью пришел в себя. В отличие от своего соперника, он-то прекрасно понимал, что ему надо делать.

Накануне месье Дидон прислал свое второе донесение. Он писал, что госпожа Соболинская далеко не сразу согласилась его принять, но зато внимательно выслушала. И очень обрадовалась, когда узнала, что местонахождение ее супруга наконец известно. Сама она безуспешно искала его полгода, а теперь ожидает весны, чтобы самой отправиться на поиски, поскольку сейчас дела не отпускают ее из России. Но коль скоро все разъяснилось, она выезжает немедленно.

Сам месье Дидон за ней последовать не может, поскольку все еще болен. И состояние его здоровья не улучшается. Русская зима его доконала. Пуститься в дорогу по такому холоду он-де может лишь с риском умереть, так и не доехав до Парижа, поэтому милостиво просит у барона Редлиха денег на лечение и на свое содержание. Как только эта проклятая зима в России закончится и пригреет солнышко, он тронется в путь. Говорят, что это случится не раньше апреля.

— Послать ему денег, — распорядился барон.

И приготовился ждать гостью. План его был прост: продать месье Соболинского его законной жене. У барона накопилось уже достаточно векселей, подписанных русским, он ведь предупреждал: у кого бы вы ни взяли в долг, помните, что вы берете у меня. Надо было лишь дождаться подходящего момента. Барон Редлих не собирался каждую ночь просыпаться оттого, что этот нахальный русский стоит на балконе и пытается войти в спальню к его невесте.

Поэтому он решил обратиться в суд и потребовать, чтобы месье Соболинский заплатил по просроченным векселям. Это означало, что тот отправляется прямиком в долговую тюрьму Сент-Пелажи. И отправляется туда надолго.

Надо только, чтобы Александрин ничего не узнала. Соболинский просто исчезнет, и все. Тюрьма быстро научит его хорошим манерам, видимо, до сих пор ему как-то удавалось ее избегать.

«Но на этот раз все будет иначе. Надо отдать распоряжение, чтобы месье Соболинскому подготовили достойную его камеру, раз от каюты на корабле он так опрометчиво отказался…»

К разговору о браке Александра вернулась сама. Они с Эрвином, смеясь, обсуждали ночное происшествие, заодно наслаждаясь завтраком. Барон Редлих рассчитал добрую половину прислуги с улицы Тетбу, но только не повара, который благополучно перебрался на улицу Анжу-Сент-Оноре. Повар этот был настоящий искусник, к тому же он прекрасно изучил вкусы барона. Александре же оставалось только довериться своему Эрвину, как и во всем остальном. После бурной ночи у любовников проснулся аппетит.

— Отныне я всегда буду держать в спальне заряженный пистолет. Надо распустить об этом слух, чтобы и до месье Соболинского дошло. Пусть-ка в следующий раз он подумает хорошенько, прежде чем лезть на нашбалкон, если, конечно, после сегодняшней ночи он не задумался всерьез о самоубийстве, — пошутил Эрвин.

— Ты был прав, когда говорил о том, что нам надо узаконить наш брак, — уже без улыбки сказала Александра. — Иначе это не закончится никогда. Не убивать же его, в самом деле?

— Ты всерьез об этом говоришь? — радостно откликнулся барон. — Ты согласна?

— Да. Но мне надо съездить на родину, в Россию. Я хочу забрать Мишу. Только надо сделать это тайно, инкогнито, не заезжая ни в Москву, ни в Санкт-Петербург. И сделать это надо до того, как начнется весенняя распутица. В начале апреля дороги развезет, и я не смогу проехать в Иванцовку до середины мая. От поместья моих родителей до мощеного тракта, пригодного для езды в любую погоду, — сорок верст самой отвратительной дороги, которую только можно себе вообразить!

— Тогда выезжай немедленно! Я хочу, чтобы ты вернулась до этой самой… Как ты сказала? Распутица?

— Это типичное русское явление, — улыбнулась Александра. — В России дорог нет, и вряд ли они Когда-нибудь будут такие, как у вас во Франции. Счастливое исключение — дорога, соединяющая две наших столицы, на почтовых от Москвы до Санкт-Петербурга можно долететь за двое суток, если на свежих лошадях. Но их еще надо вымолить у смотрителя. В наши же деревни, особенно в отдаленные, можно проехать либо зимой, по санному пути, либо летом, когда солнце высушит непролазную грязь. С осени же и до середины весны русские помещики сидят по своим имениям, умирая от скуки и томясь по визитам к соседям. Если, конечно, нет средств, чтобы уехать еще в сентябре в одну из столиц или хотя бы в уездный город. Мари безвылазно живет в имении из-за моей опалы. Следовательно, я должна ехать в Иванцовку.

— Не беспокойся, я все устрою, — заверил ее барон. — Ты поедешь не одна. С тобой отправится один из моих людей, это человек достаточно благородного происхождения, к тому же он отлично владеет оружием. Паспорт у тебя будет поддельный, и здесь опять-таки не беспокойся, ни один человек к нему не придерется. Я тебе это обещаю. Выдавай себя за француженку, говори только по-французски, а когда при тебе или с тобой будут говорить на родном языке, делай вид, что не понимаешь. Но я не думаю, что тебе придется говорить. Все скажет Арман, ты же по паспорту будешь его сестрой. Вы разорились и едете искать счастья в Россию. Твой «брат» собирается поступить на службу. А ты — вести ваше маленькое хозяйство, а заодно подыскать себе жениха.

— Но тогда каким образом нас занесло в Иванцовку? — улыбнулась она.

— Поедете через Санкт-Петербург, но не заезжая туда. А уже в двух часах езды от столицы вас вряд ли кто спросит, кто вы такие и что именно делаете в такой глуши. При моем друге будут заряженные пистолеты, а владеет, как я уже сказал, он ими прекрасно. Ни о чем не беспокойся, любимая, — барон взял ее руку и нежно пожал.

— Я вижу, ты уже все продумал, — с удивлением сказала Александра. — Как ты узнал, что я собираюсь на родину?

— Я обязан предусмотреть все, — улыбнулся Эрвин. — Ведь я финансовый магнат. И не задерживайтесь там надолго. Я хочу, чтобы ты вернулась к нашей свадьбе. Тебе еще надо поговорить со священником, которого я тебе порекомендую. Он скажет тебе, что надо делать.

Она вспыхнула: речь шла о переходе в католическую веру. Но прежде чем обвенчаться с Эрвином, надо исполнить все необходимые формальности. И она уже дала свое согласие.

Что касается барона Редлиха, то он и в самом деле давно уже все продумал. Александрин уедет в Россию, а Кэтти в это же время приедет во Францию. Как только графиня покидает Париж, барон Редлих опротестовывает векселя, подписанные господином Соболинским, и подает на него в суд. И месье Соболинский оказывается в долговой тюрьме. Вытащить его оттуда может лишь его законная жена, у которой достаточно средств, чтобы заплатить по долгам своего беспутного супруга. А дальше уже решать месье Соболинскому: либо он принимает помощь жены, либо остается в долговой тюрьме. Но на балкон к невесте барона Редлиха он, в любом случае, больше не полезет. А когда Александрин станет баронессой Редлих…

Что ж, тогда можно будет действовать по закону. А закон всегда защищает семью и брак. Преследуя чужую жену, господин Соболинский добьется того, что его выдворят сначала из Парижа, а потом из Франции. И он лишится возможности находиться здесь точно так же, как в свое время лишился возможности жить в России.

Барон Редлих немного беспокоился о безопасности своей невесты во время ее поездки в Россию. Александрин рассказала ему, почему именно она вынуждена стать изгнанницей. Власть императора у нее на родине была безграничной, его преследований всерьез стоило опасаться. Сам Эрвин Редлих поехать с Александрин не мог, король Луи-Филипп почти ни дня не обходился без его советов. Время было неспокойное, а все нити, управляющие движением капиталов, в руках у барона Редлиха. Подвергнуть финансовую систему всей страны такому риску барон Редлих не мог даже ради своей любви к Александрин. Но он отправлял с ней самого надежного человека, которого только мог отыскать во всей Франции. Этому человеку Эрвин Редлих доверял, как себе.

Его звали Арман Рожер. Они выросли вместе, Арман был на два года старше Эрвина, и еще месье Рожер оставался отъявленным бонапартистом. Его мать, дама благородного происхождения, сочеталась браком с неким Жюлем Рожером, человеком незнатным, зато храбрым. При Наполеоне Бонапарте Рожер дослужился до полковника, но погиб во время зимней кампании, когда французская армия покинула горящую Москву и отступала к Смоленску, подвергаясь лишениям. Голод, холод, беспрерывные стычки с партизанскими отрядами и с дозорными регулярной русской армии, в одной из которых и погиб полковник Рожер, — вот что узнал сам Арман из немногих дошедших до него писем отца и от тех, кто сумел выжить.

После того, как Жюль Рожер не вернулся из военного похода, а империя Бонапарта потерпела крушение, семья Армана впала в глубокую бедность. При Реставрации бонапартисты подвергались жестоким преследованиям; все, кто выступал на стороне бывшего императора, лишались своих имений и постов. Из нищеты госпожу Рожер вытащил барон Редлих-старший. Арман вырос с той мыслью, что Редлихи — их благодетели. Благодаря им, сначала отцу, а потом сыну, его сестры получили достойное воспитание и вышли замуж, сам Арман стал офицером, причем его прошлое и происхождение были забыты. Указом короля его матери вернули девичью фамилию и титул, хотя сам Арман предпочитал именоваться, как и раньше: месье Рожер. Но свои убеждения ради матери и сестер он предпочитал хранить в тайне. Конрад Редлих, отец Эрвина, хотел, чтобы мальчики были друзьями.

Так же, как сам он заботился об образовании Эрвина, Арман Рожер заботился о том, чтобы его друг развивался физически. Сам Арман блестяще владел и пистолетом и шпагой, был вынослив, силен, отлично держался в седле и предпочитал проводить время в зале для фехтования или в манеже. Эрвин, который в раннем детстве не отличался здоровьем, благодаря усиленным тренировкам под руководством своего друга, достаточно окреп и тоже кое-чему научился, хотя он признавал первенство Армана во всем, что касалось физических упражнений и владения оружием.

Барону Редлиху ничего не стоило сказать Арману о том, что у него есть соперник, и этот соперник — бретер. Арман Рожер был бы месье Соболинскому достойным противником на дуэли, какое бы оружие они ни избрали. Но барон предпочитал не вмешивать в свои личные дела посторонних. К помощи Армана он прибег лишь в том случае, когда другого выхода не нашлось.

Они встретились на следующий же день после того, как было решено, что в конце февраля Александрин поедет за сыном. Нельзя было терять драгоценного времени и следовало выезжать уже через несколько дней.

— Арман, мне необходима твоя помощь, — без обиняков сказал барон Редлих, когда месье Рожер вошел к нему в кабинет. — Я скоро женюсь…

— Наконец-то!

— Это говорит мне человек, который сам не женат!

— У меня, благодаря твоему отцу и тебе, много племянников и племянниц. Так что семья у меня большая, а вот тебе давно уже пора завести свою.

— Племянников и у меня хватает. Просто я долго не видел в свете женщину, которая могла бы составить мое счастье.

— Похоже, ты ее нашел! — весело сказал Арман Рожер.

— Да, но к нашему браку есть препятствия.

— Если бы речь шла о ком-нибудь другом, я бы поверил, — усмехнулся Арман. — Но ты, настоящий хозяин Парижа, на что ты-то можешь пожаловаться?

— Моя невеста иностранка. Она, Во-первых, не католичка. Но это-то препятствие как раз преодолимо. Не сразу, но я сумел ее уговорить поменять веру. Другое препятствие — ее сын. Он остался в России, в имении своей тетки, и его надо привезти сюда, в Париж.

Арман Рожер слушал своего друга с удивлением. Эрвин мог взять в жены любую девушку или женщину во Франции, причем без всяких препятствий! Поистине любовь не ищет легких путей!

— Ты прекрасно знаешь, что дела не отпускают меня из Парижа, — продолжал барон Редлих. — Я состою на службе, и это для меня крайне важно. Меж тем путешествие в Россию для Александрин небезопасно. Она ведь поедет не в столицу, а гораздо дальше, в свое имение. Я не знаю, что это за страна. Я уже послал туда своего человека, но он не вернулся и возвращаться пока не собирается. Ты мне кажешься более надежным. Ты поедешь с графиней и проследишь, чтобы она благополучно добралась до своей сестры. Но главное, Арман… — барон Редлих сделал паузу, после которой сказал: — Я хочу, чтобы она вернулась. Я ей очень дорожу.

— Тогда не отпускай! Дай кому-нибудь поручение, чтобы привезли ее сына. Пошли своих людей. Они привезут сюда мальчика.

— Это может решить и сделать только она. Речь идет о сыне русского вельможи, как я понял, о наследнике огромного состояния. Его отец занимал очень высокое положение. К Мишелю переходят все владения, титул, привилегии. Этот ребенок не просто ребенок, пойми. Вывезти его тайно из страны может только его мать… Арман, ты сделаешь это для меня? Ты поедешь с ней?

— Для тебя я сделаю все, что угодно. Хотя я начинаю сомневаться в твоем выборе. Эрвин, неужели в Париже мало достойных тебя невест?

— Я люблю эту женщину. Я скажу тебе больше: она уже моя. Или почти моя. Я люблю в ней все: ее красоту, ее ум, ее невероятную жизненную силу. Люблю ее смех, такой естественный, ее природную грацию и даже ее дерзость. Никто не позволяет вести себя со мной так. Но за это я люблю ее еще больше. Верни мне ее, слышишь? Я очень боюсь ее потерять.

— Хорошо, — кивнул Арман Рожер. — Клянусь тебе, что она вернется. Или мы оба не вернемся.

— Ну, тебя я верну в любом случае, — улыбнулся барон. — Ты подданный французского монарха, в то время как она нет. Но поедет она по французскому паспорту, под видом твоей сестры.

— Когда ты нас представишь?

— К чему тянуть? Сегодня. У вас лишь несколько дней на сборы. Чем быстрее вы отправитесь в путь, тем лучше. Что касается графини, она уже готова.

— Ну а я тем более, — усмехнулся Арман. — Я неоднократно видел ее, на Елисейских Полях и в театре. Она, бесспорно, красивая женщина, хотя я бы не сказал, что в ней чувствуется порода. Но зато это отличает ее от чопорных аристократок Сен-Жерменского предместья. Эрвин, я, как и все, полагал, что она лишь очередная твоя любовница…

— Я уверен, что, узнав ее ближе, ты меня поймешь. Но не слишком близко.

— Можешь не говорить мне об этом. Я человек достаточно благородный, чтобы понимать границы дозволенного.

— Тогда приглашаю тебя сегодня на вечер, к восьми часам. К тому времени все те, кто меня так раздражает, уже разойдутся. Поужинаем в семейном кругу: ты, я и она.

— Это весьма лестное приглашение. Что ж… Тогда до вечера!

…Александра не сразу поняла, что за мужчина будет ее спутником.

— К чему это, Эрвин? — сердито спросила она. — Ты, похоже, мне не доверяешь!

— Арман мой друг. Настоящий друг, в отличие от мнимых друзей, которые только что ушли. Он тебе понравится, вот увидишь.

На деле между Арманом Рожером и графиней Ланиной с первого же взгляда возникла взаимная неприязнь. Он нашел, что она слишком красива и не относится к тем женщинам, которые стремятся скрыть свою чувственность. В графине, на взгляд месье Рожера, было много от красивого животного, которое повинуется лишь своим инстинктам. Так, она инстинктивно кокетничала со всеми мужчинами, которых привлекла ее яркая красота. Арман всерьез забеспокоился за своего друга: не стал ли он жертвой своей чувственности? И что будет, когда сильное физическое влечение Эрвина к этой женщине пройдет?

Что касается Александры, месье Рожер показался ей человеком злым и завистливым. Внешность у него была малопримечательная, его одежду она не назвала бы не то что изящной, даже приличной. Похоже, месье Рожер уделял ей мало внимания. И руку Александры он поцеловал так неуклюже, будто делал это впервые в жизни — прикладывался губами к женским пальчикам. Клюнул, словно коршун, и тут же отпустил, отойдя на почтительное расстояние.

«Он меня боится… — подумала Александра. — Или… Эрвина?»

За столом они какое-то время молчали.

— Я понимаю, что вы экономите слова, — сказал наконец барон. — Вам ведь почти месяц быть в пути. Это похвально, что вы сейчас молчите. Александрин, на господина Рожера можешь во всем положиться. Он тебя защитит от кого бы то ни было.

— Я не так уж беззащитна, Эрвин, как ты думаешь. Когда мы выезжаем?

— Если графиня не возражает, то мы ускорим отъезд, — вступил наконец в разговор и месье Рожер. — Через три дня.

— Как вам будет угодно, — сухо сказала Александра.

Она уже смирилась, что поедет не одна. Спорить с бароном Редлихом бесполезно. Но пропасть, лежащую между ней и ее спутником, она смогла прочувствовать гораздо позднее. Да еще и исходящую от него опасность.

Глава 10

Решено было взять с собой камеристку графини и кучера, которого порекомендовал Арман Рожер. Александра согласилась на его кучера, который по виду был настоящий головорез, но настояла на том, чтобы с ними поехала ее девушка, Адель. Находиться долгое время наедине с мужчиной, пусть даже Эрвин доверял этому мужчине, как себе, Александра считала неприличным.

Накануне отъезда у нее с господином Рожером состоялся разговор, который полностью прояснил ситуацию. Они были еще не врагами, но не приятелями.

— Вы полагаете, что будете меня оберегать и защищать во время этой поездки? — сказала она.

— Да, мадам, именно так, — кивнул месье Рожер.

— На деле же это я буду вашим советчиком. Вы не знаете России. Вы даже представить себе не можете, насколько она отличается от вашей родины.

— Чем таким особым вы хотите меня удивить? — спросил Арман, всем своим видом выражая неприязнь.

— Дорога будет длинной и чрезвычайно утомительной. До границы с Россией, или с Царством Польским, которое является одной из ее губерний, мы можем добраться дней за пять. Это самый легкий участок пути.

— За четыре дня, мадам.

Она удивленно подняла брови:

— Вы уверены в этом, месье? Я повторяю: это самый легкий участок пути. И следует приготовиться к трудностям, а не искать их в первый же день.

— Вы, видимо, хотите меня напугать. Я солдат, мадам. И походные условия для меня не новость. А вот в вас я сомневаюсь.

— Вы месье не знаете разницу между русской женщиной и французским солдатом.

— И в чем же эта разница? — напряженно спросил Арман Рожер.

— В том, что русская женщина гораздо выносливей, да еще и детей способна рожать, — с усмешкой сказала она.

— Мадам в чем-то хочет меня упрекнуть? — вскинулся месье Рожер. — Мы еще так мало знакомы… Кто знает? Может, после этой поездки вы перемените мнение относительно французских солдат?

— А вы — относительно русских женщин.

— О русских женщинах у меня нет никакого мнения. Я их не знаю. Вы — первая.

— Вы их не знаете, но уже порицаете.

— С чего вы взяли, сударыня, что я вас порицаю?

— Вы не считаете меня подходящей женой для барона Редлиха.

— Мадам, я не стану лукавить. Да, это правда. Но отговаривать его от этого брака я не стану. Это не мое дело.

— Вот именно, не ваше, — резко сказала она. — Поэтому мы оставим эту тему. Что касается нашего путешествия… Итак, за четыре дня мы доберемся до пограничной заставы. Если все пройдет благополучно, а это ваша забота, мы отправляемся в Петербург. Дорога там хорошая, так что, я думаю, недели за две мы туда доберемся. Может быть, даже за десять дней. Если бы мы ехали на почтовых, времени на дорогу ушло бы гораздо меньше. Но у нас нет подорожной. Зато у нас есть деньги.

— В тратах ограничения не будет, — заверил ее месье Рожер.

— Это хорошо. Потому что станционный смотритель и шагу не ступит без взятки. Меньше рубля ему не давайте, не получите ничего.

— А что именно я должен от него получить?

— Господи, лошадей!

— Но мы едем в своем экипаже! На своих лошадях!

— Вам придется его оставить на одном из постоялых дворов. А лучше на почтовой станции, поскольку это учреждение государственное. Там имущество сохраняется гораздо надежнее, потому что оно охраняется законом. Надо лишь заплатить смотрителю, чтобы он хорошенько приглядывал за нашим экипажем. С лошадьми же может делать все, что ему вздумается.

— Но это отличные лошади! — возмутился Арман Рожер. — Барон Редлих заплатил за них огромные деньги!

— Эти лошади годятся для путешествия по Европе. А как только хорошая дорога закончится, мы купим орловских рысаков. И не спорьте, если не хотите остаться в России до лета!

«Какая упрямая женщина! И какая надменная!» — с неприязнью подумал Арман Рожер.

Александру же он привел в бешенство.

— Мне так необходимо ехать с ним? — спросила она вечером у Эрвина.

— Арман — надежный человек, он мой друг.

— Но какая от него польза мне?

— Он тебя будет защищать. У вас при себе будет довольно крупная сумма денег. Я хочу, чтобы вы ехали как можно скорее, и понимаю, что с этим связаны большие траты. И я не хочу, чтобы вас по дороге ограбили. Арман этого не допустит.

— Но он упрямый, самодовольный болван! — в сердцах сказала Александра. — Надеюсь, ты не очень дорожишь своими лошадьми?

— А что такое с моими лошадьми? — удивленно спросил барон.

— Я хочу их продать.

— Продать?! Но зачем?!

— Затем, что у меня на родине зимой они непригодны.

— Ты можешь делать с ними все, что пожелаешь.

— И пусть месье Рожер прислушается к моим советам. Он понятия не имеет о стране, куда завтра отправляется!

— Его отец погиб в России. У Армана есть его письма. Так что о твоей стране он знает достаточно.

— Как так, погиб в России?!

— Жюль Рожер был полковником в армии Бонапарта. Арман сказал, что его отца убили в одном из сражений. Мой друг — отъявленный бонапартист. Не забудь об этом, и, если ты не разделяешь его убеждений, лучше об этом не говорить.

— Хорошенького спутника ты мне навязал! — рассердилась она. — Мало того что он малоприятный человек, так он еще и бонапартист!

— Чем тебе так неприятен Арман?

— Я не знаю. Но у меня дурное предчувствие.

— Оставь свои сомнения и положись на моего лучшего друга. Я уверен, что со временем ты его оценишь по достоинству.

Она хотела продолжить разговор о своих сомнениях, но барон ее мягко прервал:

— Ты завтра уезжаешь, любовь моя, и надолго. Не будем терять время на споры. Помнишь нашу первую ночь? Не зови горничную. Разреши мне побыть вместо нее.

— Эрвин, я… Я буду очень скучать.

— Это все?

— Я… Я люблю тебя.

— Не слишком убедительно. Будем считать, что фраза для тебя новая и ты со временем ее выучишь. Я научу тебя, как она правильно произносится… — он обнял ее и привлек к себе. Она почувствовала, как его руки провели по ее волосам, потом погладили плечи и заскользили по спине, расстегивая крючки на платье. — Я люблю тебя… — прошептал ей на ухо Эрвин. — Я так сильно тебя люблю, что, если ты не вернешься, я уговорю короля начать войну с твоей страной. Я завоюю ее, а заодно тебя.

— Ты меня уже завоевал, — улыбнулась она. — И без единого выстрела, как это умеешь только ты…

…Рано утром они отправились в путь. Экипаж, который выбрал для них барон, казался надежным. Главное, что он был крепким и у него имелись отличные рессоры, так что на ухабах их почти не трясло, да и ухабы эти оказались не столь существенны. Дорога была в отличном состоянии, как и все дороги в Германии, а многочисленные гостиницы и харчевни, встречающиеся на пути, радовали уютом и хорошей кухней.

Эта часть пути, как и предполагала Александра, оказалась самой спокойной. Месье Рожер молчал, за окном был хоть и зимний, но вполне приятный для глаза пейзаж, Адель запаслась провиантом, так что они экономили время, не останавливаясь по нескольку раз в день для того, чтобы перекусить.

На ночь они занимали две комнаты, мысль о том, что придется делить помещение с Арманом Рожером, пусть и в присутствии горничной, за ширмой, приводила Александру в ужас. Она еле терпела Армана днем и с радостью отдыхала от его общества по ночам. Он тоже не выказывал ей свою приязнь, но и от неприязни воздерживался. Пока они как-то терпели друг друга.

«Я выполняю свой долг. Долг перед Эрвином», — думал Арман Рожер.

«Если Эрвину так удобнее, я это вытерплю», — думала Александра. Они должны были притерпеться друг к другу на пути туда, потому что обратно с ними будет маленький ребенок. И кто знает, как месье Рожер относится к детскому плачу? Возможно, он его раздражает.

На границе с Польшей, уже являющейся частью России, Александра заволновалась. По документам она была француженкой, мадемуазель Мадлен Рожер. У Армана и в самом деле было три сестры, все три замужем, и никакой необходимости путешествовать у них не было.

«А вдруг что-то пойдет не так?» — заволновалась Александра, прислушиваясь к тому, как Арман объясняется с офицером пограничной службы.

Но все прошло гладко. Она делала вид, что по-русски не понимает ни слова, да и по-французски старалась не говорить.

— Мадемуазель, какова цель вашего путешествия? — спросил офицер, отдав ей честь.

Дама была красивой, и он с большой охотой побеседовал бы с этой француженкой подольше.

— Я сопровождаю брата, — улыбнулась она. — Он здесь хочет поступить на службу. Надеемся, что Россия станет нашим вторым домом.

— Счастливого пути, мадемуазель!

Арман Рожер бросил неприязненный взгляд на русского офицера и торопливо закрыл дверцу кареты.

— Я не советую вам улыбаться мужчинам, мадам, — сурово сказал он.

— Почему это, сударь?

— Они и так вас запомнят. А ваша улыбка дает им надежду. Не забывайте о том, что на обратном пути нас будет на одного человека больше.

Что будет на обратном пути, она вообще старалась не думать. Видимо, эта забота лежит на Армане: как и что говорить, когда с ними будет годовалый ребенок. Александра была вынуждена положиться на месье Рожера.

— Вы утверждали, мадам, что в России все ужасно, — сказал ей тот после того, как пограничная застава осталась позади. — Меж тем дорога мало изменилась. Я не думаю, что стоит продавать наших замечательных лошадей и менять экипаж.

— Подождите делать выводы, месье. Вы пока еще едете по Европе. Или по тому, что еще недавно было Европой, пока мы, русские, не победили в войне с… — она осеклась. Бόльшая часть Польши отошла России после того, как была разгромлена армия Наполеона.

Арман Рожер мрачно молчал. из-за этого они не остановились, как обычно, на обед. Адель со вздохом достала из корзины с провизией остатки вчерашней курицы и пирог.

— Не желаете ли глоток вина, месье? — предложила она Рожеру.

Тот отрицательно покачал головой.

— А вы, мадам?

— Да, пожалуй, — кивнула она.

Разговор не завязывался. К счастью, и ссора не вспыхнула, месье Рожер удержался от комментариев по поводу неосторожного высказывания русской графини. Зато им удалось проехать гораздо больше, чем они рассчитывали. Почтовая станция, где они остановились на ночлег, была похожа на маленький дворец. В крайнем случае, на дачу богатого помещика. Ворота украшал российский герб, за ними находился прекрасный особняк с белоснежными колоннами и портиком. Окна были готической формы. Посреди фасада — вход, высокое крыльцо.

Они остановились во дворе, широком и просторном. Здесь были колодец, а также навесы для лошадей и экипажей. Судя по тому, с каким проворством их разместили на ночлег и как заботились об их лошадях, Арман Рожер не поскупился на взятку.

Александра прекрасно знала, что должность станционного смотрителя очень маленькая, а жалованье у него весьма скудное. Вдобавок ко всему, он постоянно становился помойным ведром для проезжающих чиновных лиц, статских и военных. Те сразу принимались кричать на станционного смотрителя, будто именно он был виноват в их усталости и плохих дорогах, а то и могли побить. Жалобы станционных смотрителей рассматривались неохотно, хотя закон обязан был их защищать. Они не знали ни минуты покоя, все время тряслись от страха, опасаясь, что какой-нибудь важный чиновник умыкнет последнюю тройку, а потом явится фельдъегерь со срочной депешей и швырнет на стол подорожную, срочно требуя лошадей. И попробуй ему отказать!

По положению на почтовой станции должно было находиться двадцать пять лошадей, да десять кибиток. Реально же иногда нельзя было сыскать ни одной. А почта не должна была ждать, в особенности важные донесения. И крайним оказывался станционный смотритель, поэтому сюда и шли только неудачники и изгои, то есть люди, отчаявшиеся сделать карьеру. Чин у них был самый маленький, жалованье скудное, зато бессонных ночей в избытке. Единственное, что скрашивало их жизнь, были поборы, которым подвергались проезжающие, если они, разумеется, не занимали высокое положение в обществе. А еще водка. Редкий смотритель не был горьким пьяницей. Что касается людей, то опасных или выгодных для него буквально через пару месяцев своей нелегкой службы смотритель мог отличить с первого взгляда. Перед месье Рожером смотрители лебезили, благодаря красоте его спутницы и золоту барона Редлиха. В графине сразу же распознавали знатную даму и спешили ей угодить.

Порядок на почтовой станции и условия проживания для проезжающих полностью зависели от станционного смотрителя. Он мог дать лучшие комнаты, а мог и вовсе не накормить, потому что жена его была ленива, а сам он почти уже спился.

Хвала Господу, эта почтовая станция содержалась по самому высшему разряду. По обеим сторонам сеней располагались просторные комнаты, мебель повсюду была обтянута кожей, а плетеные стулья весьма сносны. Расписные потолок и стены говорили о том, что хозяева не без претензий на итальянский стиль.

— Не советую садиться на диваны, — шепнула Александра своему спутнику.

— Это еще почему?

— Эти звери вам вряд ли знакомы, — ехидно сказала она. — Но помните: они кусаются не больно, почти незаметно, зато потом эти укусы невыносимо зудят.

— Какие еще звери? — уставился на нее месье Рожер.

— Клопы, сударь. Без них на постоялых дворах и на почтовых станциях у нас, в России, которую вы, как утверждаете, хорошо изучили, никак. Надеюсь, что вы также изучили и ее фауну. Так что привыкайте.

Что касается Александры, она запаслась ароматными травами, отпугивающими насекомых, и внимательно осмотрела кровать перед тем, как лечь. Она прекрасно знала, что такие почтовые станции, как эта, им еще вряд ли встретятся. Потому что эта — лучшая. Но хорошая жизнь, равно как и хорошая дорога, скоро закончится. Большая удача, если условия езды и проживания будут сносными, а не на редкость отвратительными.

Поэтому сегодня она наслаждалась чистыми белоснежными простынями и мягкой постелью. Из окна открывался прекрасный вид, а, когда она попросила, ей в комнату подали отличный ужин.

— Я хотела бы отдохнуть, — сказала она месье Рожеру. — Надеюсь, сударь, вы не станете возражать, если я поужинаю одна, у себя?

Тот мрачно кивнул. Внизу было несколько комнат, где путники могли скоротать время за ужином или в непринужденной беседе. Если бы не месье Рожер, Александра охотно поболтала бы с дамами, судя по голосам, среди них были и ее соотечественницы. То есть русские. Приятно было бы узнать новости о России из первых уст. Но общество Армана Рожера ее тяготило.

Зато она хорошо отдохнула и выспалась. Была бы ее воля, она осталась бы на этой почтовой станции еще на день. Условия оказались прекрасные, еда вкусной, а комната уютной. Да и лошадям необходимо было хорошенько отдохнуть. О чем она и сказала рано утром, спустившись к завтраку. Но месье Рожер ее не поддержал.

— Не будем терять времени, — сухо сказал он.

— Потом не говорите, сударь, что я вас не предупреждала! — разозлилась она. — С каждым днем дорога будет только хуже, и почтовые станции не через каждые двадцать верст, а через сорок! А постоялые дворы в российской глубинке такие, что далеко не всякий захочет там остановиться!

— Мадам, вы меня постоянно пугаете! В то время как я еще не встретил на нашем пути ничего дурного! Кроме… — он внезапно замолчал.

— Ну же! Договаривайте! Кроме меня?

— Вы сами все сказали, — он отвел глаза и вышел в сени.

Александра вынуждена была последовать за ним. Видимо, дама, которая как раз садилась в свой экипаж, тоже торопилась. Было раннее морозное утро, солнце еще не взошло, и дама, так же как и графиня Ланина, куталась в меха. Но Александра знала, что холод — это далеко не самый лютый враг. Да и не так уж и холодно в самом конце февраля, особенно в этой части страны, где большее неудобство доставляют пронзительный ветер да изморось, которая сыплется из туч вместо снега. А вот летом покоя не дают комары и мухи, и сладу с ними никакого нет. Да еще жара, духота. Летом на постоялых дворах спать вообще невозможно. Если только с ног не свалила смертельная усталость.

И это еще была та самая часть России, которую называют европейской! что-то творится в российской глубинке? На Сибирском тракте? Или на Владимирском?

— Трогай, голубчик! — услышала она и невольно вздрогнула.

Голос показался ей знакомым. Александра попыталась заглянуть за занавески, чтобы увидеть лицо дамы, но успела заметить лишь рыжеватую прядь волос. Сердце ее тревожно забилось. «Неужели?… Нет, показалось! А что, если так? Кэтти Соболинская едет в Германию. Или дальше, в Париж… Господи! Кэтти едет в Париж!»

— Мадам! — окликнул ее месье Рожер. — Я не смею вас торопить, но лошади…

Она неохотно села в свой экипаж. Опять утомительная дорога до темноты, мрачное молчание Армана Рожера, молчаливое сочувствие Адель. И пейзаж, который становился все более унылым.

«Дрожащие огни печальных деревень…» — невольно вспомнила она стихи Михаила Лермонтова. Да, это Россия…

Кэтти Соболинская (а это и в самом деле была она) тоже обратила внимание на даму в дорогих мехах. Вчера по прибытии эта дама сразу же поднялась в свою комнату и к ужину не спустилась. Кэтти и не намерена была ни с кем общаться. Но статная фигура дамы, закутанная в соболя, ее повадка, грация, с которой та оперлась на руку своего спутника, яркие волосы медового оттенка, — все это показалось Екатерине Григорьевне чрезвычайно знакомым. И она заволновалась.

«Эта женщинавозвращается в Россию? Уж не хочет ли она вернуть себе утраченное? Но это значит, что она отказалась от моего Сережи! Ходили слухи, что она отправилась за ним во Францию. Что ж… Выходит, он не с ней. С кем, значения не имеет. Главное, что не с ней. Главное было оторвать их друг от друга. Но в чем тут интерес барона Редлиха, который прислал мне письмо с просьбой о встрече? И который ждет меня в Париже? Впрочем, я скоро узнаю. Самая утомительная часть пути уже позади. За каких-нибудь пять дней я доберусь до Парижа и увижу барона. Говорят, он сказочно богат, богаче самого короля. Эта встреча может быть для меня чрезвычайно полезной…»

Под мерный стук колес Кэтти вскоре задремала. Ее ждали Париж и барон Редлих. И совсем иное ждало графиню Ланину.

Как и предупреждала Александра, дорога становилась все хуже. Когда колеса окончательно увязли в снегу, она сказала месье Рожеру:

— Надо сменить карету на кибитку. А колеса на полозья саней. Это Россия, месье. У нас сейчас зима, хоть и самый ее конец. Благодарение Господу, уже не так холодно. Но снег будет лежать еще с месяц, а то и дольше.

— Я никогда не видел столько снега! — в отчаянии сказал Арман Рожер. — Вы правы, сударыня, нам надо сменить экипаж.

Александра посоветовала ему не поскупиться и взять две самые резвые тройки.

— Но почему две? Не слишком ли это большая роскошь, везти камеристку в отдельном экипаже?

— Так лошадям будет гораздо легче, и они пойдут быстрее. И потом: ваш кучер не знает дороги. Он поедет следом за тем, кто хорошо ее знает.

— Вы правы, мадам, — вновь был вынужден согласиться с ней Арман Рожер.

После торгов со смотрителем француз пришел в бешенство.

— Это грабеж! — возмутился он. — Я оставляю ему отличных лошадей, а он взамен дерет с меня три шкуры за своих паршивых!

Александра не выдержала и расхохоталась.

— Что вас так развеселило, сударыня? — еще больше разозлился месье Рожер.

— Я просто вижу, что на моей родине за год ничего не изменилось! Да и не могло измениться. Голод, холод, придирки, прижимки и все та же дороговизна! Я советую вам платить и не возмущаться. Иначе вы вообще ничего не получите и не тронетесь с места.

— Я уже устал от унылого пейзажа и от однообразия вашей архитектуры! Меня мутит от этих белых фасадов и неизменных портиков с колоннами! Мой бог, почему в России так любят колонны? И почему эти колонны везде, даже на почтовых станциях?!

— Их, сударь, проектировал итальянец, эти станции. Не надо все валить на русских, — ехидно сказала Александра. — Наша беда лишь в том, что деньги мы охотнее платим иностранцам, чем своим, а потом эти же иностранцы нас ругают за якобы нашу культуру. И за наши колонны, — кивнула она на типовое здание почтовой станции. — Идемте. Нам надо отдохнуть. из-за вашего упрямства мы потеряли сутки, надо было давно сменить экипаж и лошадей. Я сто раз вам повторяла, что здесь не Европа!

— Еще меня всего искусали эти ваши… звери… Это самые настоящие вампиры!

— Ба, сударь! Вы жалуетесь?! А как же мужество французского солдата, привыкшего к лишениям? Вот такие же самоуверенные болваны и решили, что завоевать Россию так же просто, как какую-нибудь Польшу или Италию, и в итоге замерзли в снегу, — не выдержала она. — Теперь-то вы понимаете разницу?

— Я вас ненавижу, — тихо, но отчетливо сказал Арман Рожер. — Вас и вашу страну.

— Зачем же тогда поехали? Барон попросил? Я бы и без вас прекрасно справилась! — отчеканила она и вошла в дом.

Это уже было мало похоже на дворец. Одноэтажный дом, делившийся на две половины, «черную» и «белую». Первая предназначалась для ямщиков и прочей обслуги, вторая — для благородных господ. В каждой комнате на столе красовался неизменный самовар, начищенный до блеска. Простыни были старые, жесткие, еда скудной, зато чаю — вволю. Александра была ко всему этому готова, она прекрасно знала, куда едет. Она лишь посоветовала Адель запасаться провизией везде, где есть возможность. Потому что на самых захудалых почтовых станциях не дождешься и миски пустых щей. Бедная Адель страдала так же, как и месье Рожер, в особенности от холода. Александре было жаль ее, и она изо всех сил пыталась поддержать бедную девушку.

— Мадам, вы, верно, сделаны из железа, — вытирая слезы, сказала маленькая француженка.

— О нет! Ты ошибаешься. Я, как и ты, — женщина. Просто я еду домой…

На следующий день они выехали засветло. С этого момента лошади пошли гораздо резвее, хотя заполучить две лучшие тройки оказалось не так-то просто. Велев месье Рожеру молчать, Александра сама торговалась со смотрителем, как какая-нибудь барышница.

— Помилуйте, барыня, да господа офицеры меня со свету сживут! — юлил смотритель. — Как же я отдам вам курьерскую-то тройку?

— Господа офицеры если и дадут тебе что-то, то только на водку! Да и того не дождешься.

— Это верно. Денег-то у них нет, один гонор. Подай то да подай се, яде человек государственный! А я какой? Только государство наше одних голубит, а других палкой бьет. Они получат свое, да в столицу, к благородным дамам, таким, как вы, ручки целовать. А я в этой дыре так и загнусь, света белого не видя! Жалкий я человек, — смотритель даже прослезился.

— Я дам тебе два рубля.

— А ручку пожалуете поцеловать?

— Пожалую, — улыбнулась она.

— Эх! — махнул он рукой. — Забирайте! Такой красавице грех не угодить! — и он истово припал к руке, которую она протянула для поцелуя.

Арман Рожер с неприязнью наблюдал эту сцену.

— Хватит дуться, — сказала ему Александра, когда лошади тронулись. Резвая тройка понеслась как птица, за ней полетела другая.

Француз с неудовольствием оглядывал тесную кибитку, в которой они теперь ехали взамен просторной кареты. Александре пришлось сидеть к нему вплотную, их бедра и колени соприкасались.

— Хотите, со мной поедет Адель? — спросила она, заметив его нервозность.

— Да, так будет лучше, — признал Арман Рожер.

— Вот видите! В который уже раз я оказываюсь права! А ведь я вас предупреждала!

— Вы ужасная женщина, мадам! — не выдержал француз. — Вы не дама!

— Дама, еще какая дама! — звонко рассмеялась она. Ямщик даже обернулся на них. — Просто я не хочу тащиться по этим дорогам месяц! И еще мне не терпится поскорее избавиться от вашего общества!

— Это желание взаимно, — мрачно сказал месье Рожер.

Прошло еще несколько дней, которые они провели в пути. Наконец Александра сказала:

— До Иванцовки осталось сорок верст.

— О счастье! — обрадовался француз.

— Зря вы так радуетесь. Это будут самые трудные версты на нашем пути. Надеюсь, что санный путь достаточно крепок. Снегу в эту зиму выпало много, это хорошо.

— Только русские могут так радоваться снегу!

— Знаете, как у нас говорят? Будет снег — будет и хлеб. Но вы, сударь, далеки от сельского хозяйства.

— А вы?

— Я? Я выросла в деревне, — пожала она плечами.

Чем ближе к дому, тем ярче были воспоминания. «Скоро я увижу сына, — радовалась Александра. — Увижу Мари, Юленьку, своих племянников…» Ей не терпелось. Все чаще пригревало солнышко, весна еще не вступила в свои права, она только-только началась, но небо уже было высоким и каким-то особенно синим, а солнце ослепительно ярким. В полдень звонко звенела капель, и этот звук был самым радостным, какой только можно было себе вообразить!

Глядя на белый снег, сверкающий на солнце, словно россыпи алмазной крошки, Александра невольно щурилась. Ямщик тоже радовался хорошей погоде и погонял лошадей:

— Э-э-э… Давай, родимые! Дава-а-а-ай!!!

Это протяжное «давай» эхом разносило по всей округе. «Жаль, что колокольчики разрешены только для курьерской почты, — подумала она. — Эх, как было бы весело лететь под радостный перезвон, словно на крыльях! Домой!!!»

В Иванцовку выехали, едва только рассвело. Александра рассчитывала добраться туда засветло, хотя она прекрасно знала, что такое сорок верст по отвратительной дороге. Но день уже заметно прибавился, и это было на руку. Если бы не выпало столько снега, то на пути к отдаленным деревням остались бы одни сплошные ухабы и путники доехали бы чуть живыми. Но по глубокому снегу сани ехали, словно по маслу, из-за ночного мороза и короткой дневной оттепели на сугробах образовалась толстая ледяная корка, которая порою с хрустом ломалась под полозьями, словно сахарная глазурь на торте. Ехать было весело, даже крошка Адель приободрилась. Александра обещала ей теплую комнату и никаких клопов.

— А помыться, мадам?

— У тебя будет столько горячей воды, сколько ты захочешь, — улыбнулась она.

Адель в восторге захлопала в ладоши.

«Одну няню взять в дорогу для Мишеньки или две? — волновалась Александра. — Есть еще Адель, она нам поможет…»

Когда вдали показались крестьянские избы, у Александры екнуло сердце. Здесь прошло ее детство. В наступающих сумерках они подъехали к барскому дому. Александру неприятно удивило царящее здесь запустение. Так лениво к своим обязанностям дворовые относятся лишь тогда, когда нет хозяев. Дорожки оказались не расчищены, на крыше лежал сугроб, следов вокруг дома почти не было. И это при Марии Васильевне, которая проявила себя как замечательная и рачительная хозяйка?!

«Что такое могло случиться?» — всерьез заволновалась Александра.

— И это ваш дом? — ехидно спросил месье Рожер и с усмешкой посмотрел на покосившиеся дворовые постройки. Рядом с ним уныло стояла Адель, которая потеряла всякую надежду на горячую воду и теплую комнату.

— Я сама не понимаю, что могло случиться? — занервничала Александра.

Видимо, их заметили, потому что дверь натужно заскрипела. На крыльцо вывалилась дебелая белесая баба в накинутом на плечи тулупе. Вглядевшись в лицо Александры, баба охнула и чуть было не осела в сугроб:

— Барыня! Осподи! Откуда вы взялись-то? Люди!!! — истошно закричала она. — Барыня приехали!!! Графиня!!!

— Где Мария Васильевна? — строго спросила Александра. — И где мой сын? Они, надеюсь, дома?

— Дома, только… Они у себя дома.

— Я не понимаю… У себя?!

— В усадьбе графа Михаила Алексеевича, — важно сказала баба. — Как вы уехали, так они туда перебрались. Там и живут с тех пор.

— А разве ее не отобрали, эту усадьбу?

— Да кто ж ее отберет-то, барыня? Побойтесь Бога! Михаил Алексеевич, хоть и маленький, но барин. Граф! Всё в округе его, и леса, и поля, и холопы, какие только есть, а Мария Васильевна, пока он в лета не вошел, всем этим хозяйством заправляет.

— Выходит, она меня обманула, — упавшим голосом сказала Александра и резко развернулась к своим спутникам: — Едем!

— Куда, мадам? — растерялась Адель.

— Ко мне домой!

— А это что? — кивнул месье Рожер на заваленный снегом дом.

— Это огромная ложь, которой меня почти год пичкала моя родная сестра!

— Барыня, куда ж вы?! — истошно закричала ей вслед баба в тулупе. — Неужто и чаю не попьете?!

Александра, не обращая на нее внимания, запрыгнула в тесный возок и крикнула ямщику:

— Едем!

— Что все это значит? — спросил месье Рожер, на этот раз садясь рядом с графиней.

— Меня обманули! Моя семья вовсе не подвергается преследованиям из-за моей опалы! А причины обмана я вскоре узнаю!

Она была в бешенстве. С какой целью Мари это сделала? И как на самом деле обстоят дела? То, что все далеко не так, как писала ей сестра, Александра уже поняла. Что ж, она не зря проделала такой долгий путь.

«Ну, держись, Марья Васильевна!»

Роскошь графской усадьбы поразила даже месье Рожера. Все здесь было в идеальном порядке, дорожки расчищены от снега, чтобы можно было беспрепятственно совершать прогулки, мраморные скамейки аккуратно обметены веником, равно как и мраморные статуи, стоящие по всему огромному парку. К беседке вела расчищенная тропинка, оттуда открывался великолепный вид на озеро, по берегам которого заиндевевшие деревья склоняли свои словно бы хрустальные, звенящие на ветру ветви к самому льду. В хорошую погоду все это было похоже на волшебную сказку. С ветвей летел искрящийся на солнце иней, снег раскинулся повсюду, подобный белым, до хруста накрахмаленным скатертям, воздух был вкусен и свеж. Александра не сомневалась, что в хорошую погоду Мари подолгу гуляет здесь с маленьким Мишей.

Лед на озере сверкал, словно зеркало. Та часть, что примыкала к берегу со стороны графской усадьбы, тоже была расчищена от снега, на льду видны были следы полозьев. По дороге к барскому особняку им встретился с десяток крестьян, которые при виде графини поспешно снимали шапки. Все эти крестьяне трудились в парке, видимо, выполняя указания Марии Васильевны.

— Какой прекрасный дом! — взволнованно сказала Адель. — И какой огромный!

Месье Рожер подавленно молчал. Невеста барона Редлиха оказалась отнюдь не нищенкой. Судя по владениям ее покойного супруга, он был богатым человеком, русским вельможей. Парк был разбит в английском стиле, и все здесь обустроено по-европейски и очень красиво. Кто бы мог подумать, что в этой глуши может оказаться такое великолепие?!

— Быстрее! — нетерпеливо подгоняла Александра ямщика. — Здесь вам дадут отдых и все, что вы пожелаете!

Ямщик и так уже понял, что его седоки — люди не простые, потому старался на совесть. Тройка лихо подкатила к парадному крыльцу и остановилась. За ней подъехала другая. Александра в нетерпении спрыгнула на снег. Не обращая внимания на дворовых, которые уставились на нее, как на диво дивное, она птицей взлетела по ступенькам крыльца и, не чувствуя усталости, ринулась в дом.

— Немедленно найдите мне барыню и позовите сюда! — закричала она, увидев дворецкого.

Тот охнул и кинулся исполнять приказ.

— Займитесь моими спутниками, — велела Александра появившейся в прихожей пожилой женщине в накрахмаленном чепце.

— Но…

— Вы что, меня не узнали?! Я — графиня! Ваша хозяйка!

— Простите, барыня, — женщина низко поклонилась. — Только Марья Васильевна…

— Исполнять!

— Кто здесь кричит, в моем доме? — Мари, появившаяся на ступеньках мраморной лестницы, близоруко прищурилась. — Господи… Ты…

— Не ожидала меня увидеть? — Александра легко взбежала к ней по ступенькам. — Я требую объяснений!

— А по какому праву ты здесь распоряжаешься? — огрызнулась сестра.

— По тому праву, что здесь все мое!

— Здесь все принадлежит графу Михаилу Алексеевичу, а вовсе не тебе! — выпалила Мари.

— Я его мать, если ты забыла!

— Это он об этом уже забыл!

— Немедленно принесите мне моего сына! — потребовала Александра.

— Принесите Мишеньку, — сухо сказала Мария Васильевна прислуге. — Да не сюда, дура! В комнаты! Идем, — позвала она младшую сестру.

— Я прекрасно помню расположение комнат в этом доме! — огрызнулась и Александра. — Вели приготовить мне мою.

— Вон какая ты стала! — усмехнулась Мари. — Видать, забыла, что ты изгнанница.

— Я вижу, эти сведения ошибочны, — сказала Александра, идя вслед за сестрой в просторную гостиную.

Но все это мигом было забыто, едва нянька принесла Мишу. Александра кинулась к нему и подхватила сына на руки:

— Мишенька… Сыночек мой… — и она с жаром принялась его целовать.

Мальчик какое-то время испуганно молчал, а потом заревел.

— Дай его сюда! — сердито сказала Мари и протянула руки к ребенку. — Иди сюда, сынок…

— Сынок?! Ты что, внушила ему, что ты— его мать?!

— Не беспокойся, со временем он поймет, что я его тетка, не мать. — Мари взяла ребенка, который у нее на руках тут же примолк. — Зачем ты явилась?

— Забрать сына!

— Как так: забрать?

— Поговорим. — Александра кивнула на диван.

Они с сестрой сели рядом. Александра протянула руки:

— Пусть он посидит у меня на коленях.

— Да, но только не бросайся на него, как тигрица! Ты его пугаешь! — Мари неохотно отдала ей ребенка.

Александра прижала Мишу к себе и уткнулась носом в его пушистые светлые волосы. От него пахло парным молоком и еще чем-то детским. Забытый, дурманящий запах, запах маленького ребенка… Мальчик вдруг засмеялся.

— Вот видишь! — обрадовалась она. — Он меня узнал!

— Ему просто щекотно, — проворчала Мари.

Они наконец друг друга рассмотрели.

— А ты постарела, сестра, — безжалостно сказала Александра. — Хотя, судя по всему, живешь в достатке и всем довольна.

— А ты опять похорошела, — усмехнулась Мари. — Мужчины, как всегда, без ума от тебя? Похоже, что всю красоту в нашей семье ты забрала себе. Это несправедливо.

— Тебе ли жаловаться! когда-то и ты была хороша.

— Да, но мне всегда недоставало твоей наглости. Сначала ты связалась с господином Соболинским, потом подцепила графа и даже заставила его жениться на себе. А потом убила и стала богатой вдовой. А что господин Соболинский? Удовлетворила ты свою прихоть? Нашла его?

— Я не хочу об этом говорить. Потому что нам надо поговорить о деле. Как я уже сказала: я приехала за Мишей.

— Разве твое положение изменилось?

— Нет, но скоро изменится. Я выхожу замуж.

— И за кого? — после легкой заминки спросила Мари.

— За барона Редлиха.

— Он что, знатен? Богат?

— И знатен, и богат. Он банкир, финансовый магнат. Его состояние огромно, и он занимает пост министра в правительстве.

— Где? Во Франции?

— Да.

— Стало быть, он католик?

— Да! Он католик! — с вызовом сказала Александра.

— И ты, выходит, решила сделаться католичкой. Я так и думала, что чем-нибудь подобным закончится, — удовлетворенно кивнула сестра.

— Тебе-то что за дело? Не ты же переходишь в другую веру!

— А как же Мишенька, — кивнула Мари на мальчика. — Какая участь его ждет?

— Самая завидная. Его отчим хорошо о нем позаботится.

— Навяжет ему свою веру? — усмехнулась Мари. — Да кто ж тебе позволит?

— Не понимаю, о чем ты? — нахмурилась Александра.

— Ты, может быть, не знаешь, как на самом деле обстоят дела, — вкрадчиво сказала Мари.

— Нет, но ты мне все расскажешь. Во-первых: зачем ты меня обманывала?

— А я тебя не обманывала. Государь простил Мишеньку, но не тебя. И уж конечно, не господина Соболинского. Все имущество твоего покойного супруга, согласно императорскому указу, перешло к единственному сыну графа Ланина, Михаилу Алексеевичу, рожденному в законном браке. А его вдове — ничего.

— Как так: ничего?

— А на что ты рассчитывала? Ты уехала за границу без всякого на то дозволения. Император и по сию пору на тебя гневается. Так что не обессудь: Мишу я тебе не отдам. В том же указе я назначена его опекуншей.

— Как так: не отдашь? — оторопела она.

— А так. Здесь его дом, его владения, он вельможа, хоть и маленький. Его уже определили в гвардейский полк. Его ждет блестящее будущее, такое же, как у его отца. А ты можешь выходить замуж за кого угодно и рожать детей сколь тебе будет угодно.

— Но я приехала за сыном!

— Чтобы его увезти? Оторвать от родины? Лишить его всего?

— О господи, нет! Чтобы все ему дать!

— У него и так все есть. — Мари нагнулась к мальчику и нежно его поцеловала.

— Но у него нет матери!

— Я ему прекрасно ее заменяю. Или ты сомневаешься?

Миша устал сидеть на коленях у матери и опять заплакал.

— Унесите его в детскую, — велела Мари. — Не беспокойся, — сказала она, видя, что сестра этого не хочет. — Разговор у нас серьезный. Мы сначала обсудим наши дела, а потом играй с ним сколько тебе угодно. Никто его у тебя не отнимает, пока ты здесь.

Александра неохотно позволила няне унести сына.

— А теперь поговорим, — сказала Мария Васильевна уже совсем другим тоном, тоном старшей сестры. — Итак, на этот раз ты подцепилабанкира.

— Почему ты говоришь со мной в таком тоне? Эрвин меня любит.

— Я и говорю: подцепила. Небось завлекала его, как только ты это умеешь. Не сомневаюсь, что вы уже делите одну постель. Еще бы ты удержишься! Ты никогда не могла жить без мужчины! Это все дурная кровь нашей общей матери! Слава богу, отцы у нас разные! Я-то благородного происхождения, а вот ты… Скажи спасибо, что папенька дал тебе нашуфамилию. Выскочка ты, сестрица. Почти что дворовая девка! Как же! Графиня! А теперь, вишь, баронессой решила стать! Подумать только! Шурка Иванцова — баронесса Редлих!

— Ты совсем огрубела, Мари, в этой своей глуши, — поморщилась Александра. — Тебе надо в столицу. А лучше — в Париж. Набраться хороших манер.

— Мне и здесь хорошо. Всего у меня в достатке. И у Миши тоже.

— Я, кажется, понимаю, в чем тут дело! Почему ты не хочешь мне его отдавать! Ты ведь получила над ним опеку! Пока он не стал совершеннолетним, всеми его владениями управляешь ты, а это приносит огромный доход! Известно, кому здесь, в округе, все принадлежит!

— Да, ты права. Здесь все принадлежит Мише.

— И ты на этом наживаешься!

— Если бы у меня был выбор, отказаться от всего или от этого ребенка, оставив себе все, я бы без малейших колебаний выбрала Мишу, — тихо сказала Мари. — А вот что выберешь ты?

— Не понимаю, о чем ты?

— Я не дам тебе его увезти. Можешь броситься в ноги государю и умолять его о милости. Возможно, он тебя и примет, ты ведь стала еще краше прежнего, — насмешливо сказала Мари. — Но тогда тебе придется остаться здесь и ответить на его чувства. Ты к этому готова?

— Я не собираюсь этого делать!

— Тогда Миша останется здесь.

— Я его увезу! Я его мать!

— Ты не посмеешь, — почти что ласково сказала Мари. — Посмотрим, чьи распоряжения слуги будут выполнять, твои или мои? Ты думаешь, они отдадут тебе маленького графа, своего хозяина? Им очень неплохо при мне живется, не станет здесь Миши, не станет и меня. Кто знает, кому отойдут эти владения?

— Ты же сказала, что есть императорский указ!

— Государь мигом может сменить милость на гнев. Не забывай, что все мы — его подданные.

— Опомнись, Мари! — взмолилась она. — По какому праву ты так со мной поступаешь?

— По праву любви. Потому что Мишеньку я люблю гораздо больше, чем ты. Моя любовь к нему сродни материнской, только она гораздо сильнее, потому что тут не было мужчины. И я ее ни с кем не делила, свою любовь. В отличие от тебя, которая бросила сына и погналась за своим любовником. И не забывай, это из-за тебя я так и не вышла замуж. Не родила детей.

— Я-то здесь при чем?

— Ты довела нашу мать до удара. Ты, по сути, убила отца своими выходками. И все хозяйство легло на мои плечи. Мне пришлось нелегко, и ты прекрасно это знаешь! В то время как ты блистала на балах и в великосветских салонах, я трудилась как вол. И Господь надо мной сжалился. Мишенька послан мне в утешение. Мне, а не тебе. А ты, беспутная, являешься сюда и собираешься забрать у меня единственную радость! Чтобы увезти его в страну, которая ему чужая! Отдать человеку, который ему чужой! Какому-то барону Редлиху! Католику!

— Барон прекрасный человек!

— Да я-то откуда это знаю?

— Нет ничего плохого в том, что Миша выучится за границей.

— Выучится, когда время придет. А сейчас он еще слишком мал, — отрезала Мари.

— Я вижу, что ты еще более упряма, чем в моем детстве. Я устала с дороги, у меня нет сил, чтобы продолжать этот разговор. Я ехала сюда почти месяц, меня ноги не держат. Вели позаботиться о моем спутнике и о моих слугах.

— Спутнике? — удивленно подняла брови Мари. — С тобой мужчина?! Очередной твой любовник?!

— Это друг Эрвина! Он меня сопровождает в поездке по просьбе барона.

— Вот как, — усмехнулась Мари. — Что ж, я немедленно отдам все необходимые распоряжения. Скоро накроют ужин, там мы все и перезнакомимся. Как долго ты собираешься здесь пробыть?

— Я уеду, как только ты одумаешься и соберешь в дорогу моего сына.

— Никогда! — отчеканила Мари.

— Но без него я не уеду!

— Это твое дело. Повторяю: тебя никто не гонит. Выбирай: либо Миша, либо барон.

— Но это жестоко!

— Это по справедливости. Как Мишина опекунша, я имею на него все права вплоть до его совершеннолетия. Извини, сестренка, мне надо позаботиться о том, чтобы у нас был ужин. И чтобы еды хватило на всех.

— Постой… А что Жюли? Я хотела бы ее навестить.

— Они с мужем проводят эту зиму в Петербурге, — сухо сказала Мари. — Я знаю, на что ты рассчитывала: думала, Юлии удастся меня уговорить. Но она слишком занята своими детьми. И мужем. Который когда-то был влюблен в тебя. Между вами с Юлией никогда не будет прежней любви, как во времена вашего девичества, и даже дружбы. Запомни это. И на госпожу Лежечеву не рассчитывай. К тому же, как я сказала, она сейчас в столице и пробудет там вплоть до мая.

Мари ушла. Александра без сил опустилась на диван, от досады кусая губы. Как жаль, что Жюли уехала в Петербург! Но тут же она встала: надо идти к сыну! Как же она соскучилась! Мари наверняка одумается. Где это видано: не отдавать ребенка матери?

Это будет битва! Но Александра не сомневалась, что она ее выиграет.

Глава 11

Как только Арман Рожер отдохнул, он принялся осматривать дом. Приняли их с поистине азиатским великолепием! Крошка Адель была в восторге.

— Какая роскошь! — то и дело ахала она. — Мадам, ваш дом в Париже тоже прекрасен, но даже там нет таких вещей, как здесь, а еще вам все беспрекословно подчиняются! Словно вы не женщина, а богиня!

— У нас в России все еще крепостное право, — улыбнулась Александра.

— Что это значит? — удивилась Адель.

— Это значит, что все эти люди — моя собственность. Такая же, как этот дом, земля, лошади и все предметы быта.

— Но разве такое возможно? — всплеснула руками горничная.

— Таков порядок вещей, — пожала плечами графиня. — Согласна: это варварство. Но ни я, ни кто другой не в силах это отменить. Кроме нашего государя, который, как говорят, относится к отмене крепостного права скептически. Виной всему ваша революция. Бунт рабов совсем не то, что бунт людей свободных. Первый легко подавить, потому что в рабах слишком силен страх перед их господином. Они свято верят в то, что верховная власть — от Бога. Поэтому оружие в их руках слабеет. Свободный же человек не задумываясь отправит под топор своего монарха. Как это случилось во Франции. Вот государь и опасается…

В это время в комнате появилась Мари, которой Александра несказанно обрадовалась:

— Наконец-то!

— Хозяйство большое, за ним нужен глаз да глаз, — сухо сказала сестра. — Это тебя никогда не интересовало управление твоими владениями.

— Хватит намекать мне на то, что я салонная пустышка! — разозлилась она.

— А чем ты в таком случае занимаешься? — ехидно спросила Мария Васильевна. — Развлекаешь своего барона?

— Эрвин очень много работает. Ничуть не меньше тебя, а может, даже и больше. Он засиживается допоздна в своем кабинете. Напрасно ты говоришь о нем так. Ты его совсем не знаешь.

— Допустим… Из Петербурга привезли кое-какие твои вещи, — сказала после паузы сестра. — Графиня Елена Алексеевна так распорядилась. Твоя падчерица.

— Она что, заняла мой дом?!

— Успокойся. Особняк в Петербурге, так же как и все остальное, принадлежит Мишеньке. Я милостиво разрешила Елене Алексеевне пережить эту зиму в доме ее покойного отца.

— Значит, всем теперь распоряжаешься ты! Ты решаешь, кто, где будет жить и с кем будет жить. Распоряжаешься судьбами людей, которые намного знатнее тебя и, уж конечно, выше по положению! Кто бы мог подумать об этом еще каких-нибудь семь лет назад! Когда ты, с французской книжкой в руке, как неприкаянная бродила по нищему отчему дому в Иванцовке! Бесприданница, старая дева…

— Что было, то прошло, — нахмурилась Мари.

— И какие же вещи Елена Алексеевна велела убрать из моегодома?

— Идем, — позвала Мари.

Миша спал, поэтому Александра решила, что настало время для очередного разговора со старшей сестрой. Они прошли в огромную гостиную на первом этаже, открытую в приемные дни для многочисленных визитеров.

Войдя туда, Александра невольно вздрогнула: на одной из стен висел парадный женский портрет. Алексей Николаевич заказал его во время первых громких успехов своей молодой жены в высшем свете, сразу после того, как ее назначили статс-дамой цесаревны. Белокурая красавица на портрете радостно улыбалась, глаза ее победно сияли, а слева, почти у самого сердца, к ее придворному платью был приколот огромный алмаз. Александра едва себя узнала. Какое счастливое, беззаботное выражение лица!

— Это последнее появление в истории алмаза «Сто солнц в капле света», — с грустью сказала она.

— Ты о чем? — удивленно спросила Мари.

— Я велела разбить его на несколько частей. И продала их. Через барона Редлиха, своего жениха.

— Жаль. Алмаз был очень красивый.

— Такова была воля Алексея Николаевича. Он просил избавиться от камня, потому что тот приносит одни только несчастья. Значит, когда Елена Алексеевна не смогла выкинуть из дома меня, она отомстила тем, что выставила вон мой портрет!

— Это по моей просьбе его сюда прислали. Я каждый раз говорю Мише, что это его мать, — тихо сказала Мари. — Ты не можешь упрекнуть меня в том, что я плохая сестра. Несмотря на всю ту боль, что ты мне причинила, я помню о нашем родстве.

— Прости меня, если я была неправа! — Александра повернулась к сестре и горячо пожала ее холодную, сухую руку. — Мари, милая! Мы же сестры! Я тебя умоляю: отдай мне сына!

— Нет, — непреклонно сказала Мари. — Я сделаю для тебя все, что угодно, но только не это. Миша останется здесь.

— Но почему?

— Ты хочешь везти маленького ребенка по ужасной дороге, зимой, останавливаясь на ночь в отвратительных постоялых дворах! Да ты его живым не довезешь! Какая же ты мать после этого?!

— У него будут две няни, одна из них кормилица, я и моя горничная Адель!

— Я этого не допущу, — отрезала Мари.

— Хорошо. А если я останусь до лета?

— А как же твоя свадьба с бароном?

— Свадьба подождет. Если я останусь и дождусь тепла, ты отдашь мне Мишу?

— Нет.

— Выходит, дело не в зиме и не в плохой дороге?

— Дело в тебе. Ты его недостойна.

— Но я его родила! И я его люблю!

— Оставим этот разговор. Он ни к чему не приведет. Миша сейчас проснется. Идем к нему?

Александра вынуждена была согласиться. Мари продолжала упрямиться.

Арман Рожер сразу понял, что между сестрами пробежала черная кошка. Похоже, что они так и не договорились. Вид у обеих был чрезвычайно расстроенный. Иногда они говорили по-французски, и он ловил каждое слово, сожалея, что не понимает по-русски. К Марии Васильевне месье Рожер поначалу отнесся настороженно. Она показалась ему надменной и черствой, лицо, сохранившее остатки былой красоты, но словно окаменевшее, имело желчный цвет, а губы Марии Васильевны всегда были недовольно поджаты. На французского гостя она смотрела, как на пустое место.

Но когда Арман Рожер понял, что она так же не любит свою младшую сестру, как и он сам, он решил искать в Марии Васильевне союзника.

Бродя по дому, он зашел и в парадные комнаты, предназначенные для приема гостей. И вдруг в одном из залов Арман Рожер увидел портрет графини.

Он словно окаменел, потом подошел к портрету поближе и высоко поднял свечу.

— Вы собираетесь ее сжечь, сударь? Эту ведьму, — услышал вдруг он. — А моя младшая сестра — и в самом деле ведьма!

Арман Рожер резко обернулся и увидел Марию Васильевну. Она была в темном домашнем платье, в чепце, волосы причесаны просто, на прямой пробор. Эта прическа шла ей больше всего, взбей она волосы и укрась их по моде лентами, вся ее красота улетучилась бы в один миг. Мария Васильевна стала бы похожа на престарелую кокетку, с желчным лицом, покрытым ранними морщинами, но в легкомысленных кудряшках.

— Или вы тоже в нее влюблены, месье Рожер? — госпожа Иванцова подошла к нему вплотную. Он почувствовал запах лаванды, исходящий от ее платья.

— Вы ошибаетесь, — вдруг улыбнулся он. — Я не питаю к графине никаких чувств.

— В таком случае вы счастливец. У моей младшей сестры есть довольно странное свойство: превращать мужчин в животных.

— Что же здесь странного? — пожал плечами Арман Рожер. — Графиня очень красива.

— А вы знаете историю ее происхождения? Моя мать родила ее от дворового, когда разъехалась на время с моим отцом. От какого-нибудь смазливого лакея.

— что-то подобное я и предполагал, — кивнул он. — В графине мало от благородной дамы, хотя манеры у нее самые аристократические.

— Она приобрела их, вращаясь в высшем свете. Но душа у нее осталась та же. Душа блудницы. Я хочу, чтобы барон Редлих знал, на ком он женится.

— Мне кажется, мадам…

— Мадемуазель!

— Мне кажется, мадемуазель Мари, что вы хотите расстроить эту свадьбу? Или я ошибаюсь?

— А вы разве нет? Графиня сейчас с сыном, поэтому мы можем поговорить без помех. Прошу вас, садитесь. — Мария Васильевна кивнула на диван, обитый мягкой кожей, и подобрала юбки, чтобы усесться самой.

Она говорила на языке, почти уже ею позабытом, причем с французом, поэтому немного волновалась и путалась в словах. когда-то Мария Васильевна получила прекрасное образование, и французский язык был для нее гораздо роднее и ближе русского, как и для всех высокородных дворян. Но вот уже много лет она жила в глуши почти безвылазно. Манеры, привитые ей в высшем свете, стали забываться, равно как и французские слова. Мишенька был еще слишком мал, чтобы подумать о его образовании, он только-только делал первые шаги и еще не говорил. О гувернере для него надо было хорошенько подумать.

Сейчас Мария Васильевна словно вернулась в прошлое. И это ее приятно волновало. Она говорила по-французски с мужчиной, который показался ей приятным. И даже немного кокетничала.

Арман Рожер сел на диван, на почтительном расстоянии от своей собеседницы.

— Садитесь ближе, сударь, я вас не съем, — улыбнулась Мария Васильевна и похлопала рукой по дивану рядом с собой. — Я не питаюсь мужчинами, в отличие от моей младшей сестры.

Он придвинулся ближе и спросил:

— Вы хотите ей досадить? А причина?

— Причина в том, что Бог и так дал ей слишком много, обделив меня и остальных ее сестер. От одной ее улыбки мужчины сходят с ума, в ней есть какой-то животный магнетизм. Сама я далека от этого, сударь, я — старая дева. В то время как я должна была выйти замуж первой, согласно нашим обычаям, поскольку я старше. Но разве онастала бы ждать? Если хотите, она отбила всех моих женихов, и не только моих! Жюли вышла замуж лишь потому, что Александрин отказалась от мужчины, который сначала посватался к ней. Но вы, месье Рожер, не вполне правы. Я не хочу ей досадить, когда не отдаю ей сына. Я просто выполняю свой долг. Потому что я уверена: со мной Мишелю будет гораздо лучше. Государь тоже так думает, именно поэтому он доверил опекунство маленького графа мне. Я действую согласно закону. А вы, сударь, должны понимать, что такое закон, и уважать его.

— Прекрасно понимаю, — кивнул Арман Рожер.

— Вы ведь не случайно поехали с ней? Я знаю свою сестру: ей сам черт не страшен. Она не нуждается в защитнике. Я помню случай, когда отец запер ее дома, а она выстрелила в него из пистолета!

— Я верю, что эта женщина способна на все, — вновь кивнул он. — Вы совершенно правы: моя миссия состоит в том, чтобы привезти графиню обратно в Париж.

— Барон Редлих ее так любит? — с интересом спросила Мари.

— Безумно!

— А вы? Я видела, как вы замерли возле ее портрета, высоко подняв свечу!

— Я смотрел не на графиню, а на брошь.

— О! Понимаю! Вас заинтересовал алмаз! Камень весьма примечательный! Однажды (это было при мне) его украли. Из этого дома, кстати. Но потом, видать, нашли. Мою другую сестру, Долли, обвинили в краже, и бедняжка от стыда утопилась. Я знаю немного, но перед своим отъездом в Париж Александрин была со мной откровенна. кое-что из семейных тайн она мне порассказала.

— Откуда у нее этот алмаз?

— Он принадлежал Алексею Николаевичу, ее покойному супругу. Господи, какой прекрасный был человек! Моя сестра его погубила, — грустно сказала Мари.

— А он как заполучил эту поистине сказочную драгоценность?

— Во время французской кампании. Была какая-то история. Вроде бы все случилось на поле брани. Граф убил французского офицера, при котором и нашел этот алмаз.

— Вот как? — месье Рожер смертельно побледнел.

— Дело прошлое, Алексей Николаевич уже год как умер. Это был, статься, единственный бесчестный поступок, который совершил этот кристально честный человек, настоящий аристократ. Сейчас таких уж нет, — тихонько вздохнула Мари. — Потому-то он и посоветовал жене избавиться от алмаза.

— Что за бесчестный поступок?

— Французский офицер перед смертью просил передать камень некой даме. Я могу ошибаться, но, кажется, моя сестра назвала именно это имя: Селеста дю Буа.

Арман Рожер еле заметно вздрогнул.

— Как я понял, граф не исполнил волю умирающего? — еле слышно спросил он.

— Вы же сами видите, сударь, алмаз украшает парадное платье моей сестры. — Мария Васильевна кивнула на портрет.

— И как ваша сестра поступила с алмазом?

— Как странно: мы как раз говорили с ней об этом сегодня днем. Александрин сказала, что велела разбить алмаз на несколько частей и продать их.

— Кому велела? — сдавленно спросил Арман Рожер.

— Своему жениху.

— Барон Редлих приказал разбить алмаз на несколько частей?! Этого не может быть! — заволновался он. — Нет, этого никак не может быть! Потому что… — он резко замолчал.

— Почему, сударь? — удивленно спросила Мария Васильевна.

— Этот камень уникален. Второго такого нет.

— И что?

— Нет, ничего. Простите меня, мадемуазель, за то, что я переменил тему. Мы говорили о маленьком графе.

— О нем и о его матери. Итак, вы намерены увезти ее обратно в Париж?

— Да. Я поклялся в этом своему другу.

— Это непросто будет сделать. Моя сестра намерена остаться.

— Но, надеюсь, вы мне в этом поможете? Это ведь и в ваших интересах, мадемуазель?

— Нас с вами двое против нее одной, — улыбнулась Мари. — Я полагаю, сударь, мы справимся.

— Я ваш союзник. Нам надо действовать сообща. У вас есть план?

— Конечно! Сударь, подвигайтесь еще ближе, я буду говорить очень тихо. Моя сестра ведь может в любой момент войти, а слух у нее чуткий, как у какой-нибудь тигрицы, охраняющей и, как ей самой кажется, спасающей свое дитя. Слушайте меня внимательно…

Александра была в отчаянии: ее старшая сестра оказалась непреклонна. Вот уже несколько дней графиня и ее спутники находились в имении, а Мария Васильевна наотрез отказывалась обсуждать вопрос об их отъезде. То есть сестру обратно в Париж она отпускала охотно:

— Ты можешь ехать хоть завтра, — каждый раз говорила Мари. — Я распоряжусь, чтобы тебе дали лучших лошадей. А о том, чтобы Мишенька ехал с вами, и думать не смей!

«Скоро снег начнет таять, и дороги развезет. Мы ни на чем отсюда не уедем, ни в карете, ни на санях!» — волновалась Александра, слушая, как звенит мартовская капель.

Видимо, месье Рожер думал о том же.

— Когда вы собираетесь в путь, мадам? — напрямик спросил он, когда они остались в гостиной наедине.

— Я не уверена, что не останусь хотя бы до лета.

— До лета?! А как же барон Редлих?!

— Сударь, я мать! Мне не отдают моего ребенка! Как я могу уехать без него?! Арман, я вас умоляю… — она впервые назвала месье Рожера по имени. — Помогите мне его украсть!

— Украсть маленького графа?!

— Барон говорил мне о том, что вы — надежный человек. Вы прекрасно владеете оружием. Вы храбрый солдат…

— Помнится, вы всячески высмеивали мою храбрость и мою стойкость, — усмехнулся месье Рожер.

— Простите меня! Я буду вашим другом на всю жизнь, всем, чем вы хотите! Только помогите мне!

Казалось, месье Рожер заколебался. Теперь он начинал понимать Эрвина Редлиха. Графиня была так обольстительна, когда молила о помощи. Она пускала в ход все свои женские чары, ее глаза блестели от слез, а щеки розовели от стыда. Ведь она умоляла о помощи мужчину, обещая ему все, что угодно! Даже себя!

— Сударыня, я не всесилен, — сказал наконец месье Рожер. — Даже в том случае, если нам это удастся, уехать ночью, тайно, забрав ребенка, нас все равно догонят, за нами пошлют верховых, или же, если мы поедем другой дорогой, пошлют срочную депешу на пограничную заставу. И там нас все равно остановят. Закон на стороне вашей сестры. А вы у вашего императора, насколько я понял, в немилости.

— Но есть же какой-то выход!

— Вам надо уехать, — мягко сказал Арман Рожер.

— И оставить Мишу здесь?! Никогда!

— Значит, вы решили остаться?

— У меня нет другого выхода. Я соберусь с силами и поеду в Петербург. Я буду молить государя о прощении…

— Но тогда вам придется стать его любовницей! — вырвалось у месье Рожера.

— Ради сына я на это соглашусь!

— А что будет с Эрвином?

— Если он любит меня, то будет ждать.

— Мадам, вы, должно быть, забываете, о ком идет речь. Чтобы барон Редлих стал дожидаться, когда женщина, на которой он решил жениться, освободится? И потом: женятся на вдовах. Но не на надоевших любовницах. Да сама мысль об этом оскорбительна!

— Тогда пусть забудет меня.

— Сударыня, опомнитесь, — покачал головой месье Рожер. — От отчаяния вы наделаете глупостей. И уже никто и ничто не сможет вас спасти.

— Ведь вы же меня ненавидите! Вы радоваться должны, что такое со мной случится!

— Я дал слово своему другу, — тихо сказал Арман Рожер. — Я дал слово, что вы вернетесь в Париж. И вы туда вернетесь. А дальше… Вам я не даю слово, что не буду действовать против вас. Вот видите, мадам, как я с вами откровенен, — с иронией сказал он.

— Но чем же я перед вами так провинилась?

— Вам лучше не знать об этом. Готовьтесь к отъезду.

— Нет.

— Ну, как вам будет угодно, — он поклонился и вышел.

Мария Васильевна, которая дожидалась его в своей комнате, нетерпеливо спросила:

— Ну что? Вам удалось ее уговорить?

— Нет. Эта женщина упряма, как ослица!

— А я вам что говорила?

— Начинайте действовать, мадемуазель Мари. И чем скорее, тем лучше.

…На следующий день, на прогулке, спускаясь с Мишенькой к озеру, Александра встретила человек десять крестьян.

— Вы бы не ходили на лед-то, барыня, — хмуро сказал один из них. — Чай, весна, не январь месяц! Как бы в полынью не угодить!

— Опомнись, голубчик, лед еще крепок! — запротестовала она.

— Никак вы решили нашего барина утопить? — крестьяне переглянулись и зашумели.

— Да что ты такое говоришь?! — вскинулась она.

— Сука французская! — выкрикнул кто-то. — Ишь, прикатила! Будто звали тебя сюда!

— Кто это сказал?! — ее голос зазвенел. — А ну, выйди!

Крестьяне угрюмо молчали. Из толпы никто не вышел.

— Тогда я велю вас всех наказать! Сегодня же!

— А ты нам не грози! — сказал бородатый мужик, сжимающий в руке топор, которым он, видимо, рубил окошко во льду, чтобы бабам было, где полоскать белье.

— Ты с кем разговариваешь?! Забылся?!

— Хозяин здесь знамо кто, — ощерился мужик и кивнул на маленького Мишу. — Вон он, наш барин! Граф Михал Алексеевич, и другого у нас нету!

— И не будет! — загалдели мужики.

— А я — его мать! — выкрикнула она.

— Ты отца его погубила, сука французская, — угрюмо сказал один из мужиков. — из-за полюбовника твоего сгинул наш граф. Хороший был барин!

— Хороший… — загалдели мужики. — Еще какой хороший…

— Да кто вам все это сказал?!

— Убирайся, откуда приехала!

— А барина нашего не трогай!

— Не дадим!!! — хором закричали мужики и тучей надвинулись на нее. Александра невольно попятилась.

— Барыня, вы бы ушли в дом, — дернула ее за рукав Мишина нянька. — От греха подальше.

В руках у мужиков были метлы и топоры, один сжимал вилы. Бородатые лица были злыми, при виде барыни некоторые даже шапок не поснимали, Александра только сейчас это заметила. Ей стало не по себе. Похоже на заговор. кто-то настроил крестьян против нее.

— Ну, хорошо же… — она развернулась и стала подниматься в гору по только что расчищенной тропинке. За ней нянька несла на руках Мишу.

Мари на конюшне осматривала новых лошадей.

— Ишь, игривый какой! — сказал она, оглаживая рыжей масти орловского рысака. — Тпру-у… Хорош…

— Мари, что происходит? — гневно спросила Александра, найдя наконец сестру.

— Ты это о чем? — неохотно обернулась Мария Васильевна. — Что случилось?

— Сейчас у озера я встретила крестьян. Они вели себя со мной непочтительно! Я хочу, чтобы их наказали!

— А что ты хотела? Тпру-у… — придержала Мари за повод жеребца. — Ты собираешься увезти их маленького барина в Париж…

— Кто им об этом сказал? Ты?

— Да зачем мне это надо? — пожала плечами Мари. — Слухами земля полнится.

— А про дуэль кто сказал? Про то, что на мне лежит вина за смерть Алексея Николаевича?

— Так ведь это правда, — неприятно усмехнулась старшая сестра.

— Это твоих рук дело! — уверенно сказала Александра. — Но у тебя ничего не выйдет! Я никого не боюсь!

Она резко развернулась и вышла во двор.

— Это только начало, сестрица, — все с той же неприятной усмешкой сказала ей вслед Мария Васильевна.

…Ночью Александра проснулась от звона разбитого стекла. В ее окно влетел камень, за ним другой. Она в испуге закричала и вскочила.

— Убирайся!

— Иноземная шлюха! — заорали под окном.

— Убийца!!! — истошно завопила какая-то баба.

Под окнами ее спальни собралась толпа. Ярко горели факелы. Мужики были с вилами и с топорами. Бабы выкрикивали оскорбления. Вдруг одна нагнулась и что-то подняла со снега. В окно влетел еще один камень, то есть окаменевший на морозе кусок конского навоза, на этот раз он задел и вазу, стоящую совсем близко от Александры, та упала и на ночную сорочку графини брызнули осколки, один поранил ногу, она закричала.

— Что случилось?! — в ее спальню вбежал Арман Рожер, высоко поднимая свечу в серебряном подсвечнике.

— Боже, Арман, вы видите?! Это же бунт!

— Убирайся!!! — вновь заорали под окном.

— Сжечь ее, ведьму!!!

Арман Рожер схватил ее за руку и потащил из спальни.

— Что вы делаете?! — запротестовала она.

— Вас того и гляди подожгут!

— Но это мой дом! Мои крестьяне! Я здесь хозяйка!

— Вы в этом уверены? — Арман Рожер притянул ее к себе и посмотрел прямо в глаза. — Эти люди озверели! Они вас растерзают!

— Что происходит? — в коридоре появилась Мария Васильевна. Она была в чепце и ночной сорочке, больше напоминающей саван. Александре она и напомнила смерть. Только что косы в руках не хватало.

— Мари, наши крестьяне взбунтовались!

— Я сейчас же выйду к ним и успокою.

— Не смей! Они тебя растерзают!

— Это тебе они кричат: «Убирайся!», — намекнула Мари. — Это чтобы ты поняла, кто здесь настоящая хозяйка.

И она велела горничной:

— Феня! Одеваться, живо!

— Идемте со мной, — потянул Александру за руку месье Рожер. Она пошла, как слепая.

Он увел ее в гостевые комнаты, в то крыло барского особняка, где жил сам.

— Вы что, не спали? — догадалась наконец она. — Вы так быстро прибежали на мой крик…

— Я знаю, что случилось сегодня днем на озере. Разве я мог уснуть?

— Ах, вот вы о чем… — она без сил опустилась на кушетку.

Арман сел рядом.

— Вы же видите, что происходит, — мягко сказал он. — Не дай бог, эти крики услышит ваш сын. Он может испугаться. А вдруг они подожгут дом?

— Миша! — вскинулась она. — Господи, что с моим сыном?!

— Успокойтесь. Он под присмотром. Ему эти разгневанные крестьяне не сделают ничего плохого. Напротив, они им безмерно дорожат.

— Настолько безмерно, что готовы сжечь его мать? — горько усмехнулась она.

— Крестьяне вас не любят, вы правы.

— Не любят! Скажите лучше: ненавидят! Но почему?! Что я им сделала?!

— Вас не было почти год. А до того? Много вы о них думали?

— Да… Мари все здесь прибрала к рукам… И моего сына тоже… Арман! Помогите мне!

— Все, что я могу сделать, это спасти вашу жизнь.

— Уехать? Нет!

— Мадам, возможно уже через два дня будет поздно. Снег начал таять. На наше счастье, сегодня ночью ударил мороз. Путь еще достаточно крепок. Я велю Адель собрать наши вещи и приготовить припасы в дорогу.

— Нет! Никогда! Я поеду к губернатору! К предводителю уездного дворянства! Я потребую жандармов!

— Мадам, какие жандармы? Вам же говорят, что всего через неделю сюда уже не проедет никто. Вы останетесь заперты здесь, по крайней мере, на месяц, в окружении людей, которые вас ненавидят! Вы слышите? Они опять кричат и бьют стекла! Эти крики слышны даже здесь!

Она невольно вздрогнула. И вдруг все стихло.

— Я хочу знать, что там происходит! — сказала она и встала.

— Сударыня! Опомнитесь! Вы храбрая женщина, но их слишком много!

Не слушая месье Рожера, она побежала в другое крыло. Из окна кабинета покойного мужа Александра прекрасно видела парадное крыльцо и женскую фигуру на нем, одетую в лисий салоп. При виде Марии Васильевны крестьяне почтительно сняли шапки и притихли.

— Я прошу вас всех разойтись! Не бунтуйте! Успокойтесь и идите по домам! — увещевала их Мария Васильевна.

— Пусть она уезжает!

— Одна! Маленький барин останется с нами!

— Не отдадим ей нашего графа!

— Хватит с нее мужа! Это она Лексея Николаевича сгубила, барина нашего! Ведьма проклятая!

— Успокойтесь! — голос Мари зазвенел. — Моя сестра завтра же уедет!

— Не уедет — мы дом подожжем!

— Расходитесь по домам! Я вам приказываю!

Крестьяне нехотя разошлись. Александра спустилась вниз, к сестре.

— Ты все слышала? — устало спросила та.

Александра молча кивнула.

— В таком случае, мне нечего к этому добавить. Решать тебе.

— Я должна подумать… — упавшим голосом сказала она.

— Иди в гостевую комнату. В твоей спальне завтра утром наведут порядок. И вставят разбитые стекла.

Когда сестра ушла, Мария Васильевна спросила у месье Рожера:

— Ну как? Сильно она напугалась?

— Напугалась, но, кажется, не сильно. Надо будет на нее надавить.

— Вот деньги… — Мари протянула ему кошелек. — Надо раздать их зачинщикам бунта.

— А вы не боитесь? — насмешливо спросил Арман Рожер. — По самому краю ведь ходите, мадемуазель. А ну как они обратят свои вилы и топоры против вас?

— Это у нас семейное: ничего не бояться! — гордо вскинула голову Мари.

— Знаете, а вы лучше своей сестры. Она чаще пользуется своими женскими чарами, чем своим умом. В то время как вы полагаетесь только на него. Вы верно придумали: поднять против графини крестьян.

— Теперь ваш черед, месье Рожер. Вы должны ее увезти.

Тот молча поклонился и вышел.

…Утро выдалось хмурым. Солнце скрылось за тучами, снег словно набухал, становясь похожим на созревший сыр, в покрывающей сугробы жесткой корке появились дыры. Все предвещало оттепель и метель. Мокрый снег с дождем и пронзительный ветер. Сестры и месье Рожер завтракали. У всех троих были хмурые лица.

«Сегодня или никогда», — подумал Арман Рожер и переглянулся с Марией Васильевной. Та еле заметно кивнула.

— Мадам, вы намерены отправиться в путь? — настойчиво спросил француз у графини.

— Что вы со мной делаете! — в отчаянии сказала она. — Я не хочу уезжать от сына!

— Конечно, ты можешь остаться, — сухо сказала Мария Васильевна. — Это лишь говорит о том, что ты плохая мать. Я и без того была в этом уверена, но твое поведение…

— В чем я виновата?! — вскинулась Александра.

— Ты представляешь для Мишеньки угрозу. Крестьяне ведь грозились ночью поджечь дом, если ты не уедешь. Неужели тебе не жаль сына? Ведь это его напугает! Мало того: он, как и все мы, может погибнуть!

— Жаль! Поэтому я увезу его отсюда!

— Ты еще не поняла, что вас с ним не отпустят? Кто даст тебе лошадей? Кто их запряжет в кибитку? Кто сядет на козлы? Кто будет вас сопровождать? Да зайди ты только на конюшню, об этом тут же узнает вся округа!

— Мари, Мари… Ведь ты все можешь… Они тебя послушают, если ты им скажешь одно только слово… — Александра умоляюще посмотрела на сестру.

— И я его скажу: уезжай. Слышишь? Сегодня же уезжай. Одна.

Она не выдержала и заплакала.

— Адель! — крикнул Арман Рожер. В столовой тут же появилась маленькая француженка. — Мадам нездоровится.

— Идемте, мадам, — позвала Адель. — Я дам вам успокоительный отвар.

Александра, шатаясь, поднялась из-за стола.

— У тебя все готово? — тихо спросил у горничной месье Рожер.

— Да, месье.

— А у вас? — посмотрел Арман Рожер на Марию Васильевну.

— Давно готово, — кивнула та.

— Адель, приготовь свой настой. И все остальное, — с намеком сказал Арман Рожер.

Когда Адель увела графиню, Мария Васильевна, волнуясь, сказала:

— Месье Рожер, если вам удастся это сделать, я у вас в долгу.

— Вся ваша семья и так у меня в долгу, — усмехнулся тот.

— Я вас не понимаю, — удивленно посмотрела на него госпожа Иванцова.

— Возможно, что сейчас я делаю благо для единственного сына того человека, который убил моего отца… — тихо сказал Арман Рожер.

— Боже! — ахнула Мария Васильевна и испуганно прикрыла ладонью рот. — Так вы…

— Селеста дю Буа — моя мать, сударыня.

— Но ведь вы не посмеете…

— Причинить зло маленькому графу? О нет! Я благородный человек, мадемуазель, я не воюю с детьми.

— Слава богу! — вырвалось у Марии Васильевны.

— А за свою сестру вы не боитесь? Ведь она была законной женой того человека, из-за которого моя мать и вся моя семья так страдали. Мы долгое время жили в нищете. У нас все отобрали. Я прекрасно помню свое детство, отравленное жестокой бедностью. А мои несчастные сестры? О, как они страдали! Если бы алмаз, согласно воле умирающего, передали моей матери, ничего бы этого не случилось. Мы бы его продали и жили бы безбедно. Вместо этого ваша сестра украшала ворованной вещью свое парадное платье! Зная историю этого камня! Допустим, она не смела перечить мужу, но и после его смерти, будучи во Франции, она не попыталась вернуть алмаз законной его владелице! Зная ее имя и то, что ее семья, быть может, живет недалеко от Парижа. Да так оно и есть… Селесту дю Буа нетрудно найти, сейчас она носит то же имя, что и до своего замужества. Указом короля ей его вернули. Графиня ничего этого не сделала, выходит, она тоже бесчестная женщина.

— Неужели вы собираетесь ей мстить?

— А вы как думали?

— В таком случае, делайте с ней все, что вам угодно! — Мария Васильевна поднялась из-за стола.

Арман Рожер удивленно поднял брови.

— Мадемуазель, но тем самым вы, быть может, обрекаете ее на смерть! — сказал он.

— Тем лучше. Делайте с ней все, что хотите, — повторила Мария Васильевна и вышла из комнаты.

После настоя из трав, который дала ей Адель, Александра почувствовала слабость. Она почти всю ночь не спала, сегодня с утра плакала, и слезы эти невозможно было остановить. Сейчас она немного успокоилась, но почувствовала вялость. Ее клонило в сон.

— Надо одеваться, мадам, — мягко сказала Адель.

— Одеваться? Зачем?

— Так распорядился месье Рожер.

— А с каких это пор он мною распоряжается? — вяло запротестовала она.

— Так надо, мадам.

Горничная настойчиво стала натягивать на Александру дорожное платье.

— Кажется, метель поднимается, — все так же сонно сказала она, глядя в окно.

— Поэтому нам стоит поторопиться. Месье Рожер знает, что делает, мадам.

Одев Александру, горничная осторожно свела ее вниз. Там их уже ждали Мария Васильевна и месье Рожер.

— Я рада, сестра, что ты одумалась, — сказала госпожа Иванцова и сухими губами неловко клюнула Александру в щеку. — Прощай!

— Но я никуда не собираюсь! — вяло запротестовала она. Ноги были как ватные.

— Вы слышите крики? — настойчиво спросил месье Рожер.

— Крики? Какие крики?

— Крестьяне опять волнуются. Еще одну такую ночь нам не пережить. Они подожгут вас, мадам, а заодно и наш дом и всех нас! Идемте!

Арман Рожер крепко взял ее под локоть, в другую руку вцепилась Адель. Они повели графиню на крыльцо. Мария Васильевна, натянутая, словно струна, шла следом.

Возле крыльца уже стояли две тройки. Мария Васильевна распорядилась дать самых лучших и резвых лошадей. Кучер еле удерживал поводья: лошади рвались ехать.

Александра словно очнулась.

— Нет! — закричала она, собрав последние силы. — Я никуда не поеду!

Она рванулась, и даже Арман Рожер не смог ее удержать.

— Миша! — закричала она. — Мишенька, сынок!

Александра взлетела на крыльцо и, как на стену, натолкнулась на Марию Васильевну.

— Ты куда? — схватила ее за руку сестра.

— Пусти! — изо всех сил рванулась Александра. — Я мать! Это мой ребенок! Мой, а не твой, понимаешь?!

— Ишь! Сильная какая! — Мария Васильевна изо всех оттолкнула сестру, не давай ей войти в дом. — Месье Рожер! Что вы стоите! Ведите графиню в экипаж!

Тот словно очнулся и взбежал на крыльцо. Силы вдруг оставили Александру. Она вяло сопротивлялась, когда месье Рожер свел ее со ступенек и усадил в возок.

— Трогай! — крикнула Мария Васильевна.

Столпившиеся вокруг троек крестьяне одобрительно загалдели и тут же расступились, давая дорогу.

— Что вы со мной делаете! — зарыдала Александра. — Мишенька, сыночек мой… Дайте нам хотя бы попрощаться! — умоляла она.

— Сударыня, метель поднимается, — сухо сказал Арман Рожер. — Нам надо добраться до ближайшей почтовой станции до темноты, там мы заночуем.

Она горько заплакала. Застоявшиеся лошади рванули с места. Возок сильно качнуло, и Александра невольно оказалась в объятьях месье Рожера. На этот раз он сел к ней. Она испуганно посмотрела на своего спутника и попыталась отстраниться. На лице Армана Рожера появилась хищная улыбка. Он вовсе не собирался разжимать рук.

— Пустите меня!

— Мадам, на вашем месте я был бы сговорчивей. Вы ведь сами предлагали мне себя.

— О чем вы говорите?! — она изо всех сил его оттолкнула.

— Что ж… — усмехнулся он. — Я не спешу. У нас впереди долгий путь, и уверяю, мою пылкость вы еще оцените…

Мария Васильевна стояла на крыльце, пока обе тройки не скрылись из виду.

— Ну?! Что стоите?! — прикрикнула она на крестьян. — Графиня уехала, как вы того и хотели! Теперь все за работу! Живо! Нечего стоять тут без дела! Ленивых я накажу!

Крестьяне тут же разошлись, а госпожа Иванцова прошла в дом и велела няне:

— Миша, надеюсь, проснулся? Принеси его мне.

— Теперь уже нас с тобой никто не разлучит, — сказала она, горячо целуя розовые щечки только что проснувшегося ребенка. — Мальчик мой… Кровиночка… Да, вот еще что… — сказала она стоящей рядом няне. — Скажи: я велела убрать из гостиной парадный портрет графини. Отнесите его наверх, на чердак. Возможно, моя сестра так и не доедет до Парижа. Нам всем лучше о ней забыть.

«Вот так-то, — подумала Мария Васильевна, крепко прижимая к себе Мишу. — Ты думала, выскочка, что всех нас обошла. И Софи, и Юленьку, и меня. А уж бедняжку Долли я тебе никогда не прощу! И Бог тебе этого не простит! Только не быть тебе баронессой Редлих! Возможно, что и могилы у тебя не будет, помрешь как безродная девка Шурка Иванцова и упокоишься в какой-нибудь канаве. Там тебе и место…»

И от этих мыслей сама Мария Васильевна испытала огромное облегчение.

Александра проснулась от воя ветра. Она не сразу вспомнила, что случилось. Ее голова лежала на плече у Армана Рожера, их слегка покачивало, словно бы они плыли на корабле, и было совершенно непонятно: утро или вечер? день или ночь?

— Где мы? — недоумевая, спросила она. — Сколько сейчас времени?

— Мы проехали верст около тридцати. Уже почти вечер. Надеюсь, еще пара часов, и будет почтовая станция, где мы и заночуем. Метель мешает нам ехать быстрее.

Она вдруг все вспомнила. И воскликнула:

— Но как такое может быть! Тридцать верст! Неужели я так долго спала?!

— Лошади резвые, дорога сносная. А то, что вы уснули… Так ведь вы не спали всю ночь, — вкрадчиво сказал ее спутник.

— Я догадалась! Вы меня чем-то опоили! Я теперь понимаю, что это был за отвар! какое-нибудь сонное зелье! Адель?! Сударь, где Адель? Я хочу ехать с ней!

— Успокойтесь, мадам, Адель едет сзади. Я сам готов побыть вашей горничной, но вы, похоже, еще для этого не созрели. Поэтому покамест Адель поедет с нами. А там видно будет. Мне хотелось бы, чтобы мы с вами были только вдвоем. Вы ведь меня понимаете.

— Что вы такое говорите?!

— Я много узнал о вас, мадам, от вашей сестры. Я бы не советовал вам ломаться. Ваше происхождение сомнительно, вы имели добрачные отношения с мужчиной, и только по счастливой случайности вам удалось прикрыть этот грех замужеством.

— Кто вам это рассказал?! Мари?!

— Именно так. О! Я выслушал эту историю с огромным удовольствием! Особенно о том, как вы изменяли мужу. И я подумал: а почему бы и мне не воспользоваться вашей уступчивостью?

— Вы обезумели! — она изо всех его оттолкнула.

— Это вы обманщица! — сказал Арман Рожер, схватив ее за руки. — Вы всех обманули!

— Пустите меня!

Ямщик испуганно обернулся на крик, и месье Рожер разжал руки. Александра невольно потерла запястья, он сделал ей больно.

— Вы меня ненавидите, — сказала она. — Зачем же вы добиваетесь близости?

— Я мужчина, и я не из железа. Вы красивая женщина, чувственная, словно бы созданная для плотской любви. Вот уже больше месяца я нахожусь рядом с вами, и ваша чувственность меня волнует.

— И вы дождались подходящего момента, — усмехнулась она. — Да вы, похоже, сговорились с моей сестрой. А вы не боитесь, что барон Редлих все узнает?

— Неизвестно еще, кому он поверит, вам или мне.

— Разумеется, мне!

— Есть одно обстоятельство, мадам… Но об этом еще рано. Только я уверен, что мнение барона Редлиха относительно вас переменится, если я кое-что ему расскажу.

— Я тоже ему кое-что расскажу, — сердито сказала она. — Например, о том, как вы меня домогались!

— Ему уже будет все равно. Так что советую принять мое покровительство. Если вы хотите добраться до Парижа, — намекнул месье Рожер.

Какое-то время они молчали. Александра легко дала бы ему отпор, тем более церемониться больше не надо. Но борьба за сына отняла все ее силы. Увы! Она проиграла! Теперь ей было все равно, что с ней будет. Даже свадьба с бароном Редлихом казалась теперь чем-то нереальным. Да было ли это? Париж… турецкий маскарад… бал в Опере…

Вокруг был унылый пейзаж: затянутое тучами небо, которое в сумерках совершенно сливалось с землей, голые деревья, дрожащие на ветру, словно каторжники, бредущие в цепях по сибирскому тракту, и повсюду, куда ни глянь, только снег, снег и снег… А рядом с ней сидел мужчина, который поставил перед собой цель ее уничтожить, и морально и физически. Первое ему уже удалось.

Она попыталась собраться с силами. Единственное ее преимущество: он здесь чужой, он иностранец, в то время как она — российская подданная. Следовательно, закон на ее стороне. Хоть она и в немилости у государя, но все ж она дворянка, женщина благородного происхождения, кто бы и что бы ни говорил, вдова аристократа, графиня. Этот титул у нее никто не отнимет.

«„Шествую среди огня!“ — невольно вспомнила Александра девиз на своем гербе. — Поистине, этот огонь — он повсюду!»

Но надо все это вытерпеть. Как только они выберутся из этой глуши, защитники у красавицы графини обязательно найдутся. Надо лишь пережить эту ночь.

— О чем вы задумались, сударыня? — спросил Арман Рожер.

— О постели. Хоть и неудобной, но мне все равно. Я очень устала и хочу отдохнуть.

— Я тоже думаю об этом, — с усмешкой сказал он. — О вашей постели.

Александра посмотрела на него с неприязнью. У него есть какая-то тайна, и надо обязательно ее узнать. Должна же быть причина, по которой Арман Рожер так ее ненавидит?

…Почтовая станция, где они остановились на ночлег, была маленькой и убогой. Ужина им не предложили, хорошо, что Адель запаслась в дорогу провизией и вином. Жена почтового смотрителя нехотя раздула самовар и обрадовалась, лишь когда ей дали невиданную сумму: полтора рубля! Для лошадей тут же нашлось сено, а для постояльцев — чистые простыни.

— Я хочу лечь, сударь, — сказала Александра своему спутнику сразу после ужина.

— Это и мое желание, — кивнул Арман Рожер.

— Адель! — позвала она. — Идем!

Горничная помогла ей раздеться и уложила в неудобную холодную постель.

— Спокойной ночи, мадам, — пожелала Адель и исчезла.

Александра какое-то время прислушивалась, потом потушила свечу. Кровать была неудобной, простыни серые, за окном волком выл ветер. Но она предпочла бы условия в два раза хуже, лишь рядом не было месье Рожера.

Вдруг скрипнула дверь. Она натянула одеяло и замерла.

— Адель? Это ты? Можешь тоже ложиться, тебе надо отдохнуть.

— Я ждал этого приглашения…

Арман Рожер подошел к ее кровати и откинул одеяло. Она невольно вскрикнула.

— Что вы здесь делаете?! Уходите! Это моя комната! Где Адель?!

— Я ее отослал. Она расположилась на ночлег в другом месте… — он рванул ее рубашку, раздался сухой треск ткани. — Скажи мне, как ты уже говорила: Арман… Умоляй меня…

Его губы впились в ее шею.

— Тебе ведь нравится… — он грубо стал мять руками ее тело. — Я тебя ненавижу… Я хочу, чтобы ты кричала…

— Пошел вон! — она собрала все силы, ударила его коленом в пах и резко оттолкнула.

Он упал на пол и выругался. Она вскочила и схватила первое, что попалось под руку: подсвечник с погасшей свечой.

— Я размозжу тебе голову, только тронь! — звонко сказала Александра.

В темноте Арман Рожер не сразу смог подняться. Это дало ей время собраться с силами. Пока он возился на полу, Александра сжимала в руке подсвечник и готовилась в самом деле ударить им по голове этого мерзавца.

— Напрасно ты мне отказала, — сказал он, сумев наконец подняться. Падая, Арман Рожер довольно сильно ударился, да к тому же, поднимаясь, зацепился за стул. Он потер ноющее плечо и выругался. — И в самом деле, девка… Кто тебя этому научил? Один из любовников или денщик, с которым ты росла?

Александра, которая в темноте видела, как кошка, размахнулась и влепила ему пощечину. Арман Рожер охнул и схватился теперь уже за щеку.

— Я вижу, ты еще не имел дело с русскими женщинами, — спокойно сказала она. — Да, рука у меня тяжелая. Помни это. И в следующий раз, когда захочешь войти в мою комнату, изволь прежде стучаться!

— Вы, сударыня, очень пожалеете о том, что было сегодня, — сказал Арман Рожер, перед тем как уйти. — Я вам только одно скажу: вы никогдане выйдете замуж за барона Редлиха.

Вскоре после того, как за ним закрылась дверь, в комнату почти неслышно вошла Адель. Александра ничего ей не сказала. Молча легла, укрылась одеялом и попыталась уснуть. Впереди был еще долгий путь. Очень долгий.

Глава 12

Екатерина Григорьевна счастливо улыбалась: только что она въехала в Париж! В отличие от ее холодной родины, здесь даже в самом начале марта уже чувствовалась весна. Снега не было и в помине, и Кэтти с улыбкой вспоминала, как выехала из дома под завывания ветра и ежилась в карете, глядя на осыпанное изморосью стекло. Теперь соболий салоп был упакован в багаж, с глаз долой, сама Кэтти мечтала о шляпке, об элегантной шляпке, с перьями и кружевами. А еще о платье. О светлом платье, с пышными рукавами, стянутыми понизу зелеными лентами, с юбкой, украшенной такими же зелеными воланами, точь-в-точь такое платье, какое Кэтти приглядела на картинке в журнале, присланном из Парижа. Втайне она рассматривала эти платья, мысленно примеряя их на себя. Она знала, что зеленый цвет идет ей больше всего, и потому мысленно уже выбрала и платье, и шляпку.

Вот уже год, как она почти не выходила из дома. Ей казалось, что над ней смеется весь свет! Обманутая жена, соломенная вдова, чей муж убил на дуэли законного супруга своей давней любовницы и сбежал за границу от гнева государя. Да как такое можно простить? Как с этимможно выйти из дома? Ловить на себе сочувствующие взгляды, а то и слышать откровенные насмешки! И это имея огромное состояние! Которое она неустанно приумножала, чтобы забыться. Теперь за глаза ее звали «самоварная вдова», из-за ее фабрики по производству самоваров, которая стала вдруг неимоверно прибыльной. «Кэтти — Медный Самовар». Господи, да почему ж медный-то?! из-за того, что она рыжая, с лицом, усыпанным веснушками?!

Однако ж это не помешало ей заполучить самого завидного в обеих столицах мужа! Если бы только он не был так влюблен в эту выскочку, в графиню Ланину. Это она разбила сердце Екатерине Григорьевне! А Сережа только игрушка в ее руках!

И вот Екатерина Григорьевна ехала в Париж, где, как ей сказали, видели его, этого ветреного красавца, который по-прежнему занимается тем, что разбивает женские сердца.

Порою Кэтти ненавидела его так, что готова была растерзать, разорить, убить, сгноить в тюрьме, на каторге. Она проклинала тот день, когда согласилась выйти за него замуж. Но потом вдруг вспоминала его синие глаза, такие, какими они бывали, когда муж хотел от нее что-то получить. Обволакивающий взгляд, вкрадчивый голос и ласковые руки. Вспоминала те немногие ночи, которые они провели вместе. Его сильное тело, тело античного бога, обезображенное шрамом от пули. Но это только добавляло ему мужественности. Ей тут же становилось жарко, когда она об этом думала, сердце начинало бешено стучать, и она открывала окошко кареты и звонко кричала кучеру:

— Погоняй, голубчик! Погоняй!..

…Париж встретил ее ласково: солнышком и легким освежающим ветерком. Кэтти подумала, что это добрый знак и велела везти себя в лучшую гостиницу. Едва в комнаты занесли ее багаж, она села за бюро, сообщить барону Редлиху о своем приезде. Отправив посыльного к барону, Кэтти занялась своим туалетом, хотя и не собиралась сегодня делать визиты. Перебрав свои платья, она сочла, что все они дурны и велела горничной:

— Маша! Одеваться!

— Да куда ж вы, барыня, собрались? — проворчала та. — Отдохнули бы с дороги-то.

Кэтти весело рассмеялась и приказ свой не отменила. Она словно бы очнулась от долгой спячки. Весна и парижский воздух дурманили ее, отчего-то хотелось петь, хотелось носиться по модным лавкам, делая покупки, порою бессмысленные. Кончилось тем, что в одной из лавок она купила канарейку.

Маша всплеснула руками:

— Да что с ней делать-то, барыня?

— Вели, чтобы купили корм, — улыбнулась Кэтти.

«Вот так-то, Сереженька, — думала она, глядя на мечущуюся в клетке яркую птицу. Кенар пока никак не хотел петь, едва Екатерина Григорьевна приближалась к клетке, он начинал беспокойно кричать и хлопать крыльями. — Я подожду, — с улыбкой думала она, стуча пальцем по стальным прутьям, словно бы проверяя их на прочность. — Подожду, пока ты успокоишься и запоешь…»

На следующий день, рано утром, ей принесли письмо от барона Редлиха. Барон ждал ее у себя, но если мадам Соболинская вдруг сочтет, что это ей неудобно, то он готов приехать в любое другое место, которое она укажет.

Барон был чрезвычайно любезен, к тому же письмо принесли, по парижским меркам, очень рано. Екатерина Григорьевна, которая и сама вставала засветло, сразу прониклась к барону Редлиху симпатией и решила свой визит к нему не откладывать. Барон писал, что до часу дня будет у себя дома, а потом уезжает в кон-тору.

«Зачем откладывать?» — подумала Кэтти и в одиннадцать утра уже выехала из гостиницы, где остановилась.

Дом, куда ее привезли, вовсе не был похож на жилище финансового магната, но Кэтти это нисколько не смутило. Она и сама жила скромно, окружая настоящей роскошью лишь своего супруга, который привык жить на широкую ногу и считался одним из самых красивых мужчин, допущенных ко двору. Его, собственно, за это и терпели, его несносные выходки. За примечательную внешность и обходительность. Поэтому со временем Кэтти рассчитывала вымолить для него прощение, подкрепив свое прошение солидной денежной суммой. Оставалось заполучить обратно самого мужа.

Поэтому она улыбнулась и, окрыленная надеждой, вошла в дом барона Редлиха. Ее тут же провели в гостиную, где вскоре появился и сам барон. Кэтти сочла, что он вполне привлекательный мужчина, с приятными манерами и деловой хваткой. Первое, что он спросил у нее, было:

— Как вы устроились? Я могу порекомендовать вам дом, который можно снять, пока вы находитесь в Париже. Мои слуги в вашем распоряжении.

— Благодарю вас, — с достоинством поклонилась она. — Я привыкла жить скромно, гостиница, где я остановилась, вполне меня устраивает. Тем более что я не собираюсь надолго здесь задерживаться. Дела требуют моего присутствия в Петербурге. Я с трудом выкроила время для этой поездки, но надеюсь, что оно того стоит. Итак: где мой муж?

— В тюрьме, — спокойно ответил барон Редлих.

— Я так и думала, — удовлетворенно кивнула Екатерина Григорьевна.

— Я вижу, вас это не удивляет, — улыбнулся барон.

Мадам Соболинская оказалась именно такой, какой он ее себе и вообразил. Некрасивая сухощавая женщина с деловой хваткой, как у мужчины. Можно сказать, что они были на равных и понимали друг друга с полуслова. Поэтому этих слов им требовалось мало.

— Мой муж, сударь, может оставаться на свободе лишь в том случае, если он при жене. То есть при мне. А если он сам по себе, то рано или поздно он угодит за решетку. Так оно и вышло. Мы не виделись год, я уверена, что за этот год он наделал долгов.

— Все правильно, — кивнул барон. — Он в долговой тюрьме Сент-Пелажи. Не беспокойтесь, я хорошо о нем позаботился. Он в павильоне Принцев. Не в общей тюрьме, со всяким сбродом.

— Где? — удивленно спросила Екатерина Григорьевна.

— В павильоне Принцев. Так называется привилегированное отделение Сент-Пелажи. Это шесть комнат, выходящих окнами на улицу Пюид’Эрмит. Для аристократов и поэтов, мадам.

— Лучшего места для Сержа и не найти! — рассмеялась Кэтти. — Павильон Принцев! Но зачем вы его туда упрятали? Уверена, что у вас достаточно денег, чтобы ждать, по крайней мере, еще год, прежде чем опротестовать векселя, подписанные моим мужем.

— Вы правы, в деньгах я не нуждаюсь. Но я счел, что до вашего приезда месье Соболинского лучше запереть под замок.

— Вы хотите мне его продать? — сообразила Кэтти.

— Именно так, — слегка поклонился барон. — В подарочной упаковке: в наручниках.

— И каков процент?

— Я продам его вам за ту сумму, которую заплатил сам. И ни франком больше.

— Тогда в чем ваша выгода?

— Я хочу, чтобы он уехал из Парижа. Навсегда. Привяжите его к вашей юбке навечно и пользуйтесь. О его талантах здесь уже ходят легенды, не буду, мадам, перечислять все его подвиги. Но ключи из дамского корсажа он достает зубами так же виртуозно, как Паганини играл на скрипке.

Кэтти вспыхнула, словно зажженный факел, до самых корней своих рыжих волос. Ее веснушчатые щеки пошли пятнами, а длинный нос покраснел.

— Я понимаю: тут дело в женщине, — сказала она, пытаясь справиться с собой. — Мой муж перешел вам дорогу. Нет женщины, способной перед ним устоять. Вы опасаетесь, что дама вашего сердца тоже ему уступит, и хотите выслать его отсюда. Это правильно. Я готова заплатить. Это моя собственность, я уже выложила за нее немалую сумму и, само собой, хочу ее вернуть. Тем более что у моего мужа и в самом деле много непревзойденных талантов.

— Пользуйтесь ими, мадам, — с иронией поклонился барон. — Но не допускайте его до остальных женщин. Это всего лишь минутная слабость, но увы! Женщины легко ей поддаются! Это сродни солнечному удару, но стоит уйти в тень и слегка остудить голову, как ее начинает терзать невыносимая боль. Потому что находиться на ярком солнце все время невозможно. Так и сгореть недолго. Ведь я прав, мадам?

— Абсолютно правы, барон. Что я должна подписать?

— А вы не хотите для начала поговорить с вашим мужем? Вдруг он откажется от вашей помощи?

— Сударь, мой муж привык к комфорту. Не думаю, что тюремная камера, какая бы она ни была, пришлась ему по вкусу. Но вы правы: я его навещу. Сегодня же.

— Мне ехать с вами?

— Не стоит. Я хочу поговорить с ним наедине.

— Я вас понимаю. Итак, жду вас завтра? Какое время вам удобно?

— А какое удобно вам?

— Я дома до часу дня и вечером после семи.

— Полагаю, весь день у меня будет занят. Я заеду к вам вечером. Подготовьте бумаги.

— Договорились, мадам. Послать с вами моего секретаря? Вы Все-таки дама. А едете в тюрьму. Вам нужно получить свидание с заключенным, а я знаю, как это устроить быстро.

— Я знаю, что имя барона Редлиха открывает любые двери, — улыбнулась она. — Даже двери тюремной камеры.

— Именно так, мадам.

— Я с удовольствием воспользуюсь услугами вашего секретаря. До завтра.

Когда она ушла, барон Редлих какое-то время стоял в задумчивости. Итак, расчет оказался верен. Кэтти вела себя точно так, как он и предполагал. Интересно, месье Соболинский долго будет упрямиться?

Барон надеялся, что супруги воссоединятся еще до того, как Александрин вернется в Париж. Тогда и его самого ждет упоительный медовый месяц.

Он улыбнулся и велел, чтобы подали экипаж. Как и всегда, барона Редлиха ждали неотложные дела.

Александре несказанно повезло. На следующий день после той ужасной ночи, когда Арман Рожер пытался принудить ее к близости, они выехали, наконец, на тракт. И на первой же почтовой станции повстречали попутчиков. Сначала графиня даже не поняла своего счастья.

Девушка показалась Александре простушкой. Она была почти еще ребенком, круглолицая, подвижная, но при этом чрезвычайно застенчивая. Она бросала на графиню любопытные взгляды, исподволь изучая ее наряд, ее манеры и внешность, но не решалась заговорить. Во всем этом сквозило провинциальное любопытство и явный голод по общению, как у человека, живущего в глуши и вдруг оттуда выбравшегося. Видимо, Александра была первой дамой, кто встретился девушке после ее вынужденного заточения.

Сопровождающий ее офицер тоже был молод, на вид лет двадцати — двадцати двух. Он также бросал на Александру тайные взгляды, но это были чувства совсем иного рода. Молодого военного явно взволновала красота графини и ее принадлежность к самому высшему обществу, которую невозможно было скрыть.

«Муж и жена? — гадала она. — Скорее, брат с сестрой. Уж очень они похожи».

Чтобы избежать общества Армана Рожера, с которым она не хотела оставаться наедине, Александра решила поужинать в общей комнате. Туда же пришли юная дворянка (а по виду девушка принадлежала именно к этому сословию) и ее спутник. Видя, что они не решаются с ней заговорить, Александра обратилась к девушке сама:

— Стол здесь довольно скуден, не правда ли? Хотите пирогов? У нас еще остались домашние припасы. Я вижу, вы проголодались в дороге.

— О! Что вы! — горячо заговорила та. — Я и сама могу вас угостить домашними пирогами! А они у нас изумительные, поверьте! Саша! Что же ты стоишь? Скажи, чтобы принесли мою дорожную корзину! Извините, я себя не назвала! Я — Варенька. Варенька Телкова. А это мой брат Александр. Подпоручик, — с гордостью добавила она.

Через пол-часа Александра знала всю ее подноготную. Отец Саши и Вари Телковых был отставным военным, майором. После отставки он поселился в своем поместье, но делами управлял скверно, поэтому Телковы жили бедно. Но госпожа Телкова, у которой в Петербурге имелись кое-какие связи, не переставала хлопотать. И вот наконец ее усилия увенчались успехом! Новоиспеченный подпоручик Александр Телков получил назначение в Польскую губернию. Отставной майор к тому времени умер, а его жена управляла имением еще хуже, чем он. Слава богу, сыну Сашеньке наконец улыбнулась удача!

Но перед самым отъездом сына в Польшу с барыней случился удар. Когда она умерла, возник вопрос: что делать с Варенькой? Оставить ее в имении? Но как можно? Семнадцатилетняя девушка, одна, без компаньонки, которую еще надо сыскать, без опекуна! Ведь все случилось так внезапно! Поэтому решено было, что Варенька поедет с братом и будет покамест находиться под его защитой. А там, как знать? Может, в полку, где будет служить ее брат, для нее и жених найдется?

— Значит, вы едете в Польшу? — улыбнулась Александра. — Мы с братом, — она бросила полный иронии взгляд на месье Рожера, — отправляемся дальше, в Париж…

— Ах! Париж! — тут же восторженно вскричала Варенька. — Как же я хочу увидеть Париж! Но извините, мадам, я вас перебила!

— Мадемуазель, — поправила ее Александра. Теперь уже Арман Рожер посмотрел на нее с откровенной иронией. — Я вам не отрекомендовалась: Мадлен Рожер. А это мой брат Арман.

— Боже! Вы совсем не похожи! — простодушно сказала Варенька, всплеснув руками. — Не то что мы с Сашей! Говорят, что мы с ним на одно лицо! Ой, как же все удачно получилось! Вы брат с сестрой, и мы брат с сестрой! Я, признаться, опасалась этой дороги. Найдется ли для меня подходящее общество? К тому же мы вынуждены занимать две комнаты, а это так дорого! Да и не всегда отыщется две свободных!

— Да, это так. — «В этом мое спасение», — подумала Александра. — Путешествовать очень дорого. Мы с братом вынуждены на всем экономить. Поэтому ваше предложение останавливаться на ночлег вместе я с удовольствием принимаю.

По лицу Армана Рожера Александра видела, что он в бешенстве. Молодой офицер стал для него досадной помехой. Телков тут же влюбился в красавицу графиню со всей юношеской пылкостью и не видел препятствий в лице ее «брата». Тем более Александра назвалась «мадемуазель». Молодой человек, выскажи ему Арман свои претензии, готов был тут же предложить «Мадлен» свою руку и сердце, так его поразила ее красота.

Александра, которой надо было спасаться, беззастенчиво играла на его чувствах. Молодой офицер стал ей надежной защитой. Как бы ни хотел Арман Рожер избавиться от попутчиков, причину ему найти не удавалось. Тем более его «сестра» хотела ехать вместе.

— Вы безнравственная женщина, мадам, — улучив момент, сказал он Александре. — Теперь вы соблазняете этого младенца, прекрасно зная, что рискуете его жизнью!

— Неужто вы его убьете? — тонко улыбнулась она. — Месье, не берите и этот грех на душу. Ведь при малейшем вашем неосторожном высказывании в мой адрес этот мальчик вызовет вас на дуэль.

— Я прекрасно это знаю! Вы и в самом деле ведьма! — с ненавистью сказал Арман Рожер.

— Вам либо придется убить его, либо оставить меня в покое.

Арман Рожер скрипел зубами, но сдерживал себя. Варенька не отходила от графини ни на шаг. Она с упоением перенимала все, что подсмотрела у Александры.

— Ах, Мадлен, сразу видно, что вы француженка! У нас, в России, не одеваются с такой изысканностью и не обладают таким изяществом! Я никогда этому не научусь! — с отчаянием говорила девушка.

— Научитесь. Я подарю вам капельку парижских духов. У меня еще остались. Быть может, какой-нибудь красивый молодой военный будет ими одурманен? Как знать?

— Так же, как мой брат одурманен вами? — простодушно спросила Варенька.

— Ваш брат очень мил, — улыбнулась Александра.

— О! Я так ему и передам!

Александре ничего не стоило вскружить голову юноше, для которого высший свет оставался тайной за семью печатями. Ведь он был не знатного рода, беден и теперь отправлялся служить в отдаленную губернию, где, возможно, и сделает карьеру, но это будет не скоро. И все зависит только от него, от его мужества, предприимчивости и способностей. Александра знала, насколько это трудно.

Ее же собственное мастерство обольщения было отточено в великосветских салонах. Даже сам барон Редлих не смог устоять. Что касается Александра Телкова, то буквально через неделю совместного путешествия он стал ее рабом.

У подпоручика была подорожная, по которой он ехал по государственной надобности. Но на станционных смотрителей это не производило никакого впечатления. Зато Арман Рожер получал все по первому требованию. Александра понимала, зачем он так швыряется деньгами: надеется избавиться от молодого офицера. Авось, не получив лошадей, Телковы застрянут на какой-нибудь почтовой станции? Но красота Александры так воодушевляла юношу, что он готов был скорее умереть, чем расстаться со своими попутчиками.

«Я спасена, — с улыбкой думала она, глядя, как Александр Телков ругается со смотрителем. — До Польши мне ничто не угрожает. А там мне останется лишь проехать через Германию. Не думаю, что Арман Рожер рискнет нарушать хваленый немецкий ordnung(порядок)».

Благодаря предприимчивости месье Рожера и настойчивости подпоручика Телкова ехали они очень быстро. Когда на одной из почтовых станций Александре и ее спутнику удалось вернуть свою карету, Варенька восторженно всплеснула руками:

— Боже, Мадлен! Какая роскошь! Восхитительно удобный экипаж, а то меня, признаться, уже растрясло на этих ухабах! Откуда у вас этакое чудо? Ах да! Я ведь так и не спросила! Зачем вы с братом едете в Париж?

— Мы возвращаемся на родину, — улыбнулась она.

— Судя по всему, вы принадлежите к высшей аристократии, — застенчиво сказала Варенька. — Именно поэтому Александр еще не сделал вам предложение. Он считает себя недостойным вас.

— Я уверена, что ваш брат сделает блестящую карьеру. А там — как знать? Может быть, мы встретимся при других обстоятельствах?

— Нам бы очень этого хотелось! — горячо сказала мадемуазель Телкова.

«А ведь они с братом спасли мне жизнь, — грустно думала Александра. — Кто знает, на что решился бы месье Рожер, чтобы добиться своего? Он явно хочет меня уничтожить. А у меня не хватило бы сил противостоять ему долго».

По ночам она часто плакала, вспоминая сына. А утром ей приходилось улыбаться юному подпоручику, чтобы удержать его при себе.

Разумеется, Варенька пересела в более удобную карету, и теперь они ехали вчетвером: Александра, ее мрачный спутник, Адель и мадемуазель Телкова. Варенька не умолкала, и Арман Рожер еле сдерживался.

— Крепитесь, сударь, — шепнула ему как-то на ухо Александра. — У меня есть подруга, и у меня есть защитник. В то время как при вас лишь ваше уязвленное самолюбие.

— Вы рано радуетесь, мадам. В Польше мы расстанемся, и дальше я опять буду с вами.

Один.

— Я полагаю, что к тому времени придумаю что-нибудь еще, — улыбнулась она.

Арман Рожер посмотрел на нее с ненавистью.

Он полагал, что с подпоручиком Телковым они расстанутся на одной из почтовых станций. Но не тут-то было! Оставив Вареньку одну, под присмотром жены смотрителя, юный подпоручик вызвался их сопровождать до самой границы с Германией. Ехал он верхом, гарцуя на своем белоснежном жеребце вокруг кареты, в которой находились Александра и ее спутник.

— Сударь, — не выдержал Арман Рожер. — Я вполне способен позаботиться о своей сестре, — сказал он. — Вы же можете ехать в часть, по месту своего назначения!

— Я уверен, что вы, штатские, не владеете оружием так же хорошо, как им владеют офицеры русской армии! — заносчиво сказал подпоручик и смерил своего собеседника уничижительным взглядом. — Я буду охранять спокойствие мадемуазель Мадлен так долго, как только смогу! В Польше небезопасно.

Арман Рожер едва сдержался. Он убил бы этого юного наглеца с первого же выпада, выбери они для своего поединка шпагу. И не дав ему даже поднять дуэльный пистолет, случись им стреляться. Да и голыми руками месье Рожер вполне мог бы задушить этого настойчивого русского, потому что был достаточно вынослив и силен. Но вынужден был терпеть. Александра же над ним словно издевалась, посылая подпоручику ободряющие улыбки.

Наконец они доехали до границы. Видя, что карету француженки сопровождает бравый русский офицер, таможенник взял под козырек и даже не стал их досматривать.

— Нам пора прощаться, — холодно сказал месье Рожер.

— Сударь… Если бы не обстоятельства, я имел бы честь просить руки вашей сестры! — выпалил Телков.

— Не сомневаюсь в этом, сударь, — с усмешкой сказал месье Рожер. — Но нас с Мадлен в Париже ждут дела. А вас, как я понимаю, ждет служба.

— Но я надеюсь, мы еще увидимся? — юный подпоручик бросил пламенный взгляд на Александру. Она ответила ему улыбкой.

— Не сомневаюсь в этом, сударь. Не теряйте надежды, — мрачно сказал Арман Рожер.

— Позвольте мне попрощаться с вашей сестрой! — умоляюще сказал Телков.

Александра подошла к нему и протянула руку для поцелуя.

— Мадлен… Прекрасная Мадлен… — горячо шептал подпоручик, все никак не отпуская ее руку. — Я люблю вас…

— Довольно, наконец! — не выдержал Арман Рожер. — Сударыня, я попрошу вас сесть в карету!

В сердцах он едва не проговорился. Чуть было не назвал свою «сестру» графиней или мадам. «Хотя лучше бы я проговорился!» — с ненавистью подумал он, глядя, как подпоручик садится на свою лошадь.

Они уже пересекли границу, а Александр Телков все гарцевал вдоль полосатых черно-белых столбов, то и дело пуская лошадь галопом. Вдруг он гикнул, резко развернулся, огрел ни в чем не повинного жеребца нагайкой и стрелой понесся прочь.

— Он это сделал, чтобы вы не увидели его слез, — насмешливо сказал Александре Арман Рожер. — Ну что, сударыня, вы довольны?

— Вполне, — кивнула она. — Нам осталось быть в пути четыре дня, не больше. Если, конечно, вы не собираетесь меня похитить.

— О нет! Я отомщу вам по-другому!

— Чем же я перед вами провинилась, сударь?

Арман Рожер мрачно молчал.

— Вы не хотите со мной объясниться?

— Не здесь и не сейчас, — сухо сказал он.

— Ну что ж… У нас еще есть время. Или вы опять собираетесь ночью вломиться в мою комнату, отослав Адель?

— Сударыня, вы уже выбрали свою участь. Теперь уже мы находимся в цивилизованной Европе, и преследовать вас мне будет крайне затруднительно.

— Тем более похоронить меня в сугробе, забросав еловыми ветками, — насмешливо сказала она. — Здесь ведь нет сугробов. И елок тоже нет.

— Кто знает? Может быть, для вас было бы лучше, если бы вы и в самом деле умерли.

Она невольно вздрогнула. Этот человек ее пугал, в особенности пугала его тайна. Александра во что бы то ни стало хотела ее узнать. Для такой лютой ненависти должна быть веская причина. На всякий случай она написала барону Редлиху, что возвращается, и отправила письмо с курьерской почтой.

— Эрвин знает, что я уже в Германии, — сказала она за ужином месье Рожеру.

— Я прекрасно видел, как вы отправляли письмо, — усмехнулся он.

— Отчего же вы мне не помешали?

— Потому что все, что бы вы ни делали, ни к чему не приведет. Я же вам сказал: вы никогда не выйдете за барона Редлиха. Мне этого довольно. Я знаю, что он мог бы сделать счастливой любую женщину. Это и будет для вас наказание: всякий раз думать о том, как бы вы могли быть счастливы.

— Я не думаю, сударь, что вы всесильны, — улыбнулась она. — Барон меня любит. Он меня ждет. Дата нашей свадьбы уже назначена. Что вы в таком случае можете сделать?

— Вы все сделаете сами, — сказал Арман Рожер и встал из-за стола.

Ночью она спала беспокойно, но ничего из того, чего Александра опасалась, не случилось. Месье Рожер, кажется, оставил ее в покое. Он даже не пытался чинить ей препятствия, когда она хотела ехать быстрее.

«Что он задумал?» — гадала Александра, глядя в окно кареты на быстро меняющийся пейзаж. Наконец им осталось провести всего лишь ночь под одной крышей. Завтра графиня рассчитывала лечь спать у себя дома, на улице Анжу-Сент-Оноре.

Ужин прошел в молчании.

— Адель, приготовь мадам постель, — сказал наконец Арман Рожер.

Александра невольно вздрогнула, поняв, что он хочет остаться с ней наедине.

— Позвольте, сударь, я вас покину вместе с Адель, — она было привстала, чтобы уйти.

— Разве женское любопытство не удерживает вас здесь, мадам? — с иронией спросил француз. — Вы ведь хотите знать мою тайну? Или вам мешает ваш страх?

— Я уже доказала вам, сударь, что могу за себя постоять. Ты можешь идти, Адель, — сказала она горничной, замершей в дверях.

— Слушаюсь, мадам, — та присела в поклоне и исчезла.

Арман Рожер какое-то время молчал.

— Не хотите вина, сударыня? — предложил он, когда Александра уже начала терять терпение.

— Благодарю вас, так я могу уснуть. Я вас слушаю.

— Итак, вы хотите узнать, по какой причине я испытываю к вам ненависть и почему барон Редлих, поговорив со мной, тоже проникнется к вам неприязнью?

— Да, я хотела бы это узнать, — кивнула она. — Я предпочитаю смотреть правде в лицо. Скажите же, сударь, что меня ждет?

— Я лишь назову вам имя: Селеста дю Буа. Ведь вам оно знакомо?

Она еле заметно вздрогнула.

— Допустим. Но откуда, сударь, вамзнакомо это имя? Неужто из долгих бесед с моей старшей сестрой, которая рассказала вам историю рокового алмаза? К несчастью, я ей однажды проговорилась…

— Я и без того все знал. Быть может, даже больше вашего. Селеста дю Буа — моя мать. Полковник Рожер, мой отец, чью фамилию ношу и я, был убит во время зимней кампании, когда наши войска, отступая, покинули горящую Москву. Как я недавно узнал, его убил граф Ланин, чье имя вы носите.

— Боже! Я, кажется, начинаю понимать! — Александра нервно рассмеялась. — Сударь, к вашей чести скажу, что у вас отличная выдержка, если вы до сих пор меня не убили!

— Вас ждет участь гораздо хуже, чем смерть.

— Но почему вдруг Эрвин меня бросит, узнав, что именно за алмаз я ему передала для продажи?

— Потому что барон прекрасно знает, кому на самом деле принадлежит этот камень. Он принадлежит семье дю Буа. А вы его присвоили, сударыня. Вы всего-навсего воровка. Вы украли алмаз, как вы присвоили себе графский титул, имя и герб, которого вы недостойны. Ведь вы особа самого низкого происхождения, да еще и незаконнорожденная!

— Я получила титул по закону! Мой брак с графом Ланиным был признан при дворе!

— Тогда почему вам не отдали сына? Ваш император счел, что вы недостойны его воспитывать, видимо, на то были веские причины. Барон Редлих все это должен узнать. Как и то, что вы украли у моей семьи алмаз «Сто солнц в капле света». Да барон уже и так об этом знает. Но надеется, что сами вы находитесь в неведении, каким именно образом алмаз очутился в России. Будьте уверены, мадам, я ему открою глаза.

— Но ведь Эрвин у меня его взял! И ничего не сказал при этом! А потом сообщил мне, что алмаза больше нет! И назвал сумму, за которую камень, разбитый на несколько частей, был продан! Я ведь получила эти деньги!

— Это-то меня и удивляет. Эрвин неоднократно видел этот алмаз в детстве, при моей матери. Он прекрасно знает, что «Сто солнц» — наша фамильная реликвия. Как же он решился его уничтожить?

— Господи! Мой покойный муж был прав! На этом камне лежит проклятие! Даже прекратив свое существование, он чуть было не утянул меня за собой! В могилу!

— Видимо, ваши жизни, несмотря на такую разную их продолжительность, связаны меж собой. Алмаз вам отомстил. Барон Редлих никогда не женится на воровке.

— Но разве это я его украла? Я лишь получила его по наследству!

— Вы должны были исправить сделанную вашим мужем ошибку: вернуть драгоценность моей матери. Но вы этого не сделали. Эрвин очень уважает мою семью, в особенности мою мать. А ваше благородство, равно как и происхождение, сударыня, сомнительно. Вам не место рядом с бароном Редлихом.

— И Мари все это знала, когда отправляла меня с вами!

— Я обещал ей, что не трону маленького графа.

— Боже! Мы все ходили по лезвию ножа! Ах, Мари, Мари! Вы ведь и сами могли поджечь наш дом, Арман, и приписать это разгневанным крестьянам! Я беру свои слова обратно, месье Рожер: вы благородный человек.

— Поэтому я хочу, сударыня, чтобы вы сами расстроили помолвку. Я, собственно, за этим и задержал вас здесь, в этой комнате. Я хотел поговорить с вами наедине. Ведь это наша последняя ночь.

— Но что скажет Эрвин?

— Грехи, мадам, надо искупать. Что бы ни сказал барон Редлих, вы можете в его глазах остаться женщиной, которую он когда-то любил. И порядочной женщиной. Со временем боль утихнет, он женится на достойной его девушке, у него будет много детей. Как он того и хочет. Но матерью его детей будете не вы. Решайтесь.

— А то что? Я ведь могу дать вам слово, а потом нарушить его. Я ведь безнравственная женщина, — усмехнулась она. — Обманщица.

— Я все равно найду способ вас уничтожить. Лучше будет, если вы сделаете это сами.

— Что ж… — она встала. — Я, по крайней мере, предупреждена. Спокойной ночи, месье Рожер. Надеюсь, это и в самом деле наша последняя ночь.

— Постойте! — он резко поднялся, подошел и взял ее за руки. — Если вы сейчас останетесь со мной, в моей комнате, я обещаю все забыть.

— Это ловушка, — уверенно сказала Александра. — Вы хотите гарантий моего послушания.

— Почему вы так думаете?

— Вы не можете меня любить. В вас говорит лишь уязвленное самолюбие.

— Да вам-то что за дело, какие именно чувства я к вам испытываю? Я вам предлагаю сделку. Соглашайтесь. Вы ведь согласились на брак с человеком, которого не любили. Следовательно, вам не впервой делить постель с мужчиной, к которому вы не испытываете физического влечения.

— Быть может. Только это будете не вы!

Она резко вырвала свои руки и вышла из комнаты.

— Что ж, — пожал плечами Арман Рожер. — Женщины — странные создания. Даже ценой одной ночи они не хотят купить себе счастье на всю жизнь. А ведь сделка была для нее выгодной!

Сказав это, он сел за стол, приготовил чистый лист бумаги, перо, чернильницу и принялся сочинять письмо барону Редлиху.

Тюрьма Сент-Пелажи пользовалась среди французов дурной славой. После Июльской революции туда стали сажать всякий сброд, исключение составляли лишь шесть комнат, расположенные в павильоне Принцев, выходящем своими окнами на восток. Сама же тюрьма состояла из трех корпусов, которые отделяли друг от друга три двора: двор должников, двор префектуры и двор больницы или политических.

Дворы эти были похожи на глубокие колодцы. В них никогда не было света, каменные стены пахли сыростью и сочились влагой, лишь на самом дне этих колодцев росли несколько чахлых акаций. Во время прогулок заключенным не хватало не то что солнечного света, даже воздуха. Здесь, в этих каменных стенах и в этих сырых дворах, все было настолько мрачно, что могло сломить волю даже самого сильного человека. Отвратительно пахло гнилью и плесенью, тюремные камеры, за исключением привилегированных, напоминали каменные мешки, где находились только железные кровати, привинченные к полу, и не имелось даже стула, чтобы присесть, и стола, чтобы принять пищу, как тому подобает. Побыв в Сент-Пелажи всего неделю, любой впадал в уныние и начинал чувствовать себя похороненным заживо. Это делало подследственных чрезвычайно сговорчивыми, и они довольно быстро для французского правосудия переходили в разряд подсудимых.

Тюрьма Сент-Пелажи составляла такой резкий контраст с весенним Парижем, что, попав туда, в один из внутренних дворов, Екатерина Григорьевна почувствовала дурноту. Так что посланный вместе с ней бароном Редлихом молодой человек вынужден был подставить ей свое плечо. Иначе Кэтти упала бы без чувств из-за нехватки воздуха, хотя она и была женщиной сильной, ко всему привыкшей.

Опираясь на руку секретаря, она, торопясь, миновала сырой и мрачный двор, чтобы попасть в ту часть тюрьмы, которая считалась привилегированной. Попади Кэтти в одну из общих камер и увидь в ней своего обожаемого Сережу, — у нее разорвалось бы сердце. В общей тюрьме находилось более ста человек, в то время как аристократам и поэтам, а также журналистам, оказавшимся под судом, предоставлялись отдельные камеры.

Во времена Луи-Филиппа законы, подвергающие преследованию всех, кто критикует короля и монархию, чрезвычайно ужесточились. Судебные иски к газетчикам следовали один за другим, поэтому в Сент-Пелажи мирно уживались «Революсьон» и «Курье л’Эроп», «Карикатюр» и «Котидьен», то есть издания самой разной направленности, от бульварных до остро-политических.

Все это придавало павильону Принцев особый шарм. Все, кто получал там отдельную камеру, тут же становились поэтами, независимо от того, писали они стихи или нет. Потому что все эти люди начинали воспевать революцию.

В моду быстро вошел обряд так называемой «вечерней молитвы». Перед тем, как двери тюремных камер закроются на засовы, заключенные выносили во двор трехцветное знамя и собирались вокруг него. После традиционного чтения стихов революционных поэтов наступал черед «Походной песни»:

Вперед, сыны Отчизны,

Величественный день настал!

К оружию, граждане!

Формируйте ваши батальоны!

Идем, идем,

Пусть кровь нечистая напоит наши нивы!

Если бы властям достало ума не собирать всех этих людей под одной крышей, не создавать им условия, невыносимые для жизни, и не давать им сроки или присуждать огромные штрафы, несоразмерные их преступлениям, возможно, что монархия и устояла бы. Самый худший способ погасить костер — это сгрести тлеющие угли в одну большую кучу, а не раскидать их во все стороны. Потому что Сент-Пелажи сделалась одним из очагов, где загоралось пламя грядущего восстания.

Когда Серж Соболинский впервые услышал вечернюю молитву, он поначалу не понял, что происходит. Но люди, собравшиеся вокруг трехцветного знамени, пели так вдохновенно, и глаза их горели таким неистовым огнем, что он невольно призадумался. В конце концов, это было единственное развлечение в мрачной тюрьме, куда упрятал своего соперника барон Редлих.

«Черт возьми! Еще пара недель, и я стану республиканцем!» — думал Соболинский, в очередной раз слушая величественную «Марсельезу».

Благодаря барону Редлиху Кэтти без труда добилась того, чего добиться довольно сложно: свидания с одним из заключенных. Соболинский был не просто привлечен по делу, он находился под следствием, хотя и не был еще отдан под суд. Но его положение все равно оставалось довольно сложным, и исход дела полностью зависел от барона Редлиха.

Поэтому Серж и думал, что участь его незавидная. Когда вдруг открылась дверь тюремной камеры, он решил, что сейчас его повезут в суд, где и вынесут окончательный приговор.

«А ведь барон Редлих меня предупреждал. И даже великодушно предложил мне каюту на корабле, отплывающем в Америку… Но нет! Еще не все кончено!»

И в этот момент в камеру вошла его жена. Екатерина Григорьевна какое-то время стояла молча, осматривая помещение, в котором находился ее муж. Обстановка была как в скромных меблированных комнатах, хоть и бедная, но все ж не совсем такая, как в обычной тюрьме. Кроме кровати имелись стол, несколько стульев с соломенными сиденьями и вся необходимая утварь.

Серж тоже молчал, ошеломленный. Он ожидал увидеть кого угодно, но только не свою законную жену!

— Екатерина Григорьевна? Вы здесь? — выговорил наконец он. — Но как вы меня нашли?

— Какое это имеет значение? Я тебя нашла. Ну, здравствуй, Сережа!

Она подошла к мужу и попыталась его обнять. Тот недовольно отстранился.

— Я, кажется, начинаю понимать, — сказал он. — Неужели это вы скупили мои векселя? Изыскали способ меня вернуть?

— Не я. Барон Редлих. Он хочет продать мне твои долги.

— Ах, вот оно что! — рассмеялся Серж. — Но зачем вам это надо, мадам? Я с удовольствием дам вам свободу. Хотите — говорите всем, что я умер. Да так оно и есть, — с усмешкой кивнул он на зарешеченное окно. — Это ведь все равно что смерть. Я полагаю, что я здесь надолго.

— Я вижу, ты не рад меня видеть. — Екатерина Григорьевна присела на один из стульев. — Садись, нам надо поговорить.

— О чем? — он все же сел.

— Вот уже полгода я хлопочу о твоем деле. В столицу ты вернуться не можешь, тебе запрещено находиться и в Петербурге, и в Москве. Но ты можешь поселиться в нашем отдаленном имении.

— В Сибири? — рассмеялся он.

— Гораздо ближе. Да, это будет ссылка. Но ведь не каторга, Сережа? А ты ее давно уже заслужил.

— Зачем вы это делаете? Мы ведь никогда по-настоящему не были мужем и женой…

— Неправда! — вскинулась она.

— Если вы имеете в виду супружеские обязанности, которые я иногда исполнял, так ведь это было ваше желание, не мое.

— Но ты на это соглашался!

— Это лишь из жалости к вам.

— Что ж… Но сейчас жалости достоин ты. Так что мы квиты. Я готова пожалеть тебя. Готова заплатить твои долги и увезти тебя отсюда.

— Вот чего вы с бароном добиваетесь! Оторвать меня от женщины, которую я люблю!

— Так вот почему… — ахнула Екатерина Григорьевна. — Опять она! Теперь я начинаю понимать барона Редлиха! Он прав: вас невозможно оторвать друг от друга, потому что нет такой силы. Только тюремные засовы или расстояние, которое невозможно преодолеть. Вы успокоитесь, только когда вас будет разделять океан, да и то я не уверена. Я только не понимаю, зачем она поехала в Россию?

— Александрин поехала в Россию?!

— Я встретилась с ней на почтовой станции, не думаю, что графиня меня узнала. Во всяком случае, ее сейчас нет в Париже. Она тебе не поможет. Хотя деньги у нее есть, ее покойный супруг ведь был очень богат. Не поехала ли она за деньгами? Узнать, как обстоят дела?

— А как обстоят дела? — вкрадчиво спросил Серж.

— Я слышала, что из наследства ей ничего не досталось. Всем теперь владеет ее сын, а ему назначили опекуншу. Нет, ты не можешь рассчитывать на деньги графини, — уверенно сказала госпожа Соболинская.

— Знаешь, Катя, а мне здесь неплохо, — он встал, потянулся всем своим сильным телом и подошел к окну. Она невольно залюбовалась мужем, его грацией, почти звериной, и вновь почувствовала волнение. Серж обернулся к ней и одарил Екатерину Григорьевну своей очаровательной улыбкой: — Все ж это лучше, чем быть в такой же тюремной камере, но с тобой, — сказал он.

— Но эта камера будет размером с дворец. Не говоря уже о столе и о том, что ты не изменишь своим привычкам. Разве так ты привык жить? — кивнула она на убогую обстановку.

— Да, это не Елисейские Поля, и с едой здесь не очень. Я даже похудел, как видишь. Но я никогда и не был гурманом. Два раза в день, в восемь утра и в четыре часа дня, нам дают суп или плошку овощей. Зато хлеба вволю, и по четвергам — мясо, — улыбнулся он.

— Какой ужас! — не удержалась она. — Мясо — раз в неделю!

— Зато Господь простит мне все те посты, которые я не соблюдал, — расхохотался он. — Я уже почти что мученик. Еще немного, и меня причислят к лику святых.

— Не святотатствуй, Сережа!

— Ты права. Я, скорее, поверю здесь в революцию, чем в Бога. У республиканцев отличные голоса. Allons enfants de la Patric… — шутливо напел он. — Marchons, marchons…

— Господи, что это?!

— Я полагаю, марш этих революционеров. Здесь практикуют хоровое пение. Я тоже вполне созрел для того, чтобы выйти во двор и потренировать свои голосовые связки. Знаешь, это забавно.

— Ты сошел с ума! Какое отношение тыимеешь к политике?!

— Она тоже женщина, — пожал плечами Серж. — За неимением других…

— Ты можешь завтра же отсюда выйти.

— Под руку с тобой? Нет.

— Значит, ты отказываешься от моей помощи?

— Ты всегда меня правильно понимала.

— Что ж… — Екатерина Григорьевна поднялась. — Я подожду.

— Разве тебя не ждут в Петербурге неотложные дела?

— Я давно не была в Париже. Я здесь под покровительством барона Редлиха, так что передо мной открыты все двери.

— Я вижу, — кивнул он на приоткрытую дверь тюремной камеры, за которой стояли охранник и секретарь.

— Я год жила затворницей благодаря тебе. Теперь, благодаря тебе, меня примут в самых блестящих салонах Парижа. Почему бы мне не воспользоваться? Я соскучилась по красивым платьям и приятным лицам, дорогой мой муж. Слишком дорогой, если учитывать сумму, которую ты задолжал, но мне это по карману. А дела… дела подождут. К тому же я собираюсь объявить всему Парижу, что у тебя есть жена. Да, именно с этого я и начну…

— Все такая же, — презрительно сказал он. — Торговка!

— Да, Сережа, я торговка. Но ты-то теперь гораздо хуже. Ты каторжник, — с улыбкой сказала Екатерина Григорьевна и вышла.

Она хорошо знала своего мужа. Долго он не выдержит. Надо сказать барону Редлиху, чтобы условия содержания ужесточили. И чтобы никаких прогулок и пения революционных гимнов. Бунтарство надо искоренять.

Глава 13

Наконец-то она спала дома! Александра уже привыкла считать особняк на улице Анжу-Сент-Оноре своим домом, тем более на родине, в России, ее никто больше не ждал. В Петербурге она появиться не могла, а Иванцовка и ее окрестности, благодаря Мари, превратилась для Александры в поле боя. Причем защитников у нее там не было, одни только враги.

«Я попрощалась с Россией если не навсегда, то надолго», — грустно думала она, укладываясь вечером в постель. Они приехали слишком поздно, чтобы тотчас отправить известие об этом барону, к тому же все очень устали с дороги. Решено было отдохнуть, прежде чем объявлять о своем возвращении в Париж.

Арман Рожер попрощался с ней сухо:

— Не стану говорить вам, сударыня, что эта поездка доставила мне удовольствие. Впрочем, это было ясно с самого начала, с нашей первой встречи. Мы враги, и останемся ими навсегда. Но надеюсь, мы больше никогда не увидимся.

— Это и мое желание, — устало кивнула она.

— На прощание я хочу дать вам один совет.

— Какой?

— Готовьтесь покинуть Париж.

С этими словами он ушел, Александра же приказала горничной готовить комнату ко сну. наконец-то можно было привести себя в порядок и улечься на душистые простыни, приняв перед этим ванну!

Утром Александра ждала барона Редлиха. Слова месье Рожера она не приняла всерьез. Что значит история тридцатилетней давности? Самой Александры тогда еще и на свете не было, Эрвин же был еще ребенком. Что он может помнить? И какие обиды хранить в своей памяти? Барон человек практический, он не станет принимать близко к сердцу и обиды своего друга. Все это случилось слишком давно.

«Слава богу, я жива, — думала она, закрывая глаза. — Эрвин даст мне хороший совет: как вернуть сына. Мне надо все рассказать барону. Вместе мы добьемся того, что Мари перестанет быть опекуншей Миши и наша семья воссоединится. Надо только избавиться от этого ужасного человека, от Армана Рожера. Ничто еще не потеряно».

С этими мыслями она и заснула. Утром она первым делом отправила к барону посыльного. Александра ждала, что Эрвин приедет еще до полудня, и, когда барон так и не появился, была удивлена. Он не появился и в час. Не было его и в два.

«Должно быть, его задержали дела», — подумала она. В половине третьего, тщетно прождав Эрвина, Александра велела подать экипаж и отправилась на Елисейские Поля. Поехать самой к барону Редлиху ей мешала гордость.

Она не ожидала встретить его на прогулке, в это время дня барон обычно работал у себя в кон-торе или же ехал ко двору, где постоянно нуждались в его советах. Ясно было одно: ее он видеть не хочет. Влюбленные так себя не ведут.

Александра была разочарована. Стоило так добиваться женщину, чтобы оставить ее, поверив навету своего сомнительного друга и не сказав на прощание ни слова! Или именно так поступают финансовые магнаты? Невольно она вспомнила Дельфину Бокаж. По слухам (а многие слуги мадемуазель Бокаж теперь переселились на улицу Анжу-Сент-Оноре), барон говорил с Дельфиной не более пяти минут, перед тем как ее оставить.

«А для меня и минуты не нашлось, — горько усмехнулась Александра. — Следовательно, в его глазах я стою гораздо ниже актрисы и содержанки».

Она решила больше не ждать. После холодного ветреного марта, проведенного в пути, французская столица порадовала графиню настоящим весенним теплом. В открытых колясках ехали нарядно одетые дамы, которых сопровождали улыбающиеся кавалеры. Сверкающие витрины модных лавок манили новинками, по улицам тянулся волнующий аромат только что сваренного кофе, а прямо на бульварах мелкие торговцы жарили каштаны. Погода была прекрасная, словно бы созданная для прогулок в парке!

Видимо, Париж еще ничего не знал. Графине кланялись с прежним усердием, она тут же получила бесчисленные приглашения на обеды, приемы, большие и малые, и на вечера.

— Не забудьте о моих субботах! С четырех до семи! — прощебетала одна.

— Послезавтра, дорогая, мои четыре часа! Время, когда я принимаю весь Париж! — вторила ей другая.

— Вас так давно не было! В моем салоне только и спрашивают: где же наша красавица русская графиня? — заискивающе улыбнулась Александре третья. — В Париже ходят слухи о вашей скорой свадьбе с бароном Редлихом. Надеюсь, вы их подтвердите. Или же опровергнете, — лукаво улыбнулась дама.

Александра послала ей в ответ молчаливую улыбку. В марте Эрвин собирался объявить об их помолвке. Масленичная неделя уже прошла, сделал он это или нет? В отсутствие невесты объявлять о скорой свадьбе неприлично, но раз уже пошли слухи, барон своих намерений ни от кого не скрывал. Пока еще он говорил о своей свадьбе неофициально, в кругу друзей или на так называемых малых приемах. Для оглашения же помолвки нужен был большой вечер и человек пятьсот приглашенных. Они должны были обсудить это сразу по возвращении Александры в Париж. Но барон Редлих так и не появился на улице Анжу-Сент-Оноре.

В Булонском лесу Александре повстречался богатый экипаж, в котором ехала в пух и прах разряженная женщина, чье лицо показалось графине знакомым. Женщина была слишком уж худа и некрасива, да еще одета с неуместной пышностью, в платье цвета охры со множеством зеленых воланов. На голове у нее была огромная вычурная шляпа с зелеными перьями. Дама всем своим видом и роскошным выездом словно демонстрировала свое богатство. Первым делом Александра заметила герб на дверцах кареты и невольно вздрогнула. Потом подняла глаза на даму. Они встретились взглядами, и та демонстративно отвернулась. Александра узнала Кэтти Соболинскую.

— Как странно: вы разве незнакомы? — не преминула заметить жена богатого торговца тканями, которая как раз в это время заманивала Александру на вечер в свой салон. — Ведь эта дама тоже русская!

— Я давно не была в России, — попыталась улыбнуться она.

— А по слухам, вы только что вернулись оттуда!

— Я давно не была при дворе, — тут же поправилась Александра. — Возможно, эта дама позабыла о нашем знакомстве.

— А ведь это жена того красавца, который за неделю покорил весь Париж! Несколько месяцев он был здесь в большой моде, пока не угодил в долговую тюрьму.

— Серж в тюрьме?! — оторопела она.

— Так с ее мужем вы, я вижу, коротко знакомы! — дама сделала стойку, сродни охотничьей собаке, и навострила уши. — Странно, что не раскланиваетесь с его женой.

Александра поспешно извинилась и велела кучеру:

— Трогай!

«Сережа в тюрьме. А Кэтти здесь, в Париже. Барон Редлих у меня не появляется. Что все это означает?» — заволновалась она.

…До вечера она едва дотерпела. Хотела было послать барону еще одну записку, в надежде, что первую он просто не получил, но одумалась. Ее все видели на Елисейских Полях, даже если Эрвин и не получил ее послание, теперь весь Париж знает, что графиня Ланина вернулась. Барон Редлих тоже не может об этом не знать, как бы он ни был занят.

В четыре часа дня в доме на улице Анжу-Сент-Оноре появились визитеры. Всех волновал один вопрос, который задавали хоть и не первым, выждав положенное время, но с плохо скрытым нетерпением.

— Скажите мне, как своему другу, графиня, — пытался обольстить ее маркиз де Р*. — Это правда, что вы выходите замуж за барона Редлиха?

— Кто вам это сказал?

— Сам Эрвин.

— Так в чем же дело?

— И когда будет объявлено о вашей помолвке? — допытывался маркиз.

— Раз барон взял эту обязанность на себя, объявлять всем, в каком именно состоянии находятся наши с ним отношения, то вам, маркиз, будет лучше спросить об этом у барона.

— Но вы ведь дали свое согласие, Александрин?

— Разумеется, иначе барон не говорил бы о нашей скорой свадьбе с такой уверенностью.

— Честно говоря, я разочарован, — улыбнулся маркиз. — Я не думал, что вы последуете моему совету стать счастливой, чтобы Париж оставил вас в покое. А я уверен, что с бароном Редлихом вы будете счастливы. Но таким образом вы лишаете Париж одной из его королев, — он слегка поклонился.

— Что мешает мне царствовать, будучи замужем?

— Потому что, в таком случае, у вас будут слуги, но не поклонники. Вас будут уважать, но не будут воспевать. Истинным же королевам Парижа, мадам, слагают не гимны, а сочиняют романсы в их честь. Париж не любит и не ценит ничего официального.

Она не нашлась, что на это сказать, потому что в гостиную вошел сам барон Редлих. Александра машинально посмотрела на часы: было половина седьмого. Либо до барона так долго шли слухи, либо сам он передвигался слишком медленно.

Пока еще никто не спросил у графини, где же ее жених. Она приготовила отговорки, все в шутливой форме. Официальную часть лучше оставить барону Редлиху, коль это он сообщил всем о своей скорой свадьбе. Когда он вошел, у Александры екнуло сердце. По лицу барону она пыталась прочитать, о чем он думает. Но Эрвин был непроницаем.

Первым делом он подошел к ней, улыбнулся и, взяв ее руку, поднес к своим губам. Теперь она гадала по его поцелую точно так же, как только что гадала по его лицу: в каком он настроении? что он думает? Но главное — он пришел!

Странно было то, что Эрвин появился на улице Анжу-Сент-Оноре, когда салон был полон гостей. Следовательно, не захотел оказаться с хозяйкой наедине. До обеда они могли бы поговорить без помех. Сейчас же барон вынужден был раскланиваться и разговаривать со множеством людей, которые следили на ним и его невестой, сторожа каждое их движение и жадно прислушиваясь к каждому слову, ими сказанному.

Между ними сразу возникло отчуждение. Александра нашла, что барон слишком холоден, и вообще, он весь какой-то чужой. А ведь она его почти уже полюбила! Она им дорожила!

И вдруг она поймала на себе его взгляд. Эрвин словно бы пытался привыкнуть к тому, что она здесь. Он вспоминалсвои чувства к ней. И все равно, что-то изменилось. Он словно бы соотносил свои представления о ней с ней самой. С той женщиной, которая стояла сейчас во плоти посреди гостиной и улыбалась своим гостям.

«Он говорил с Арманом, — уверенно подумала она. — Они встречались ночью или сегодня, рано утром. Я не знаю, что именно наговорил Эрвину месье Рожер, но это не делает чести ни ему, ни мне. Ни самому Эрвину, если он выслушал все и поверил этому».

В семь часов гости начали расходиться, поняв, что пора оставить жениха и невесту наедине. Наконец ушел последний.

— Слава богу! — сказала Александра, когда они остались в гостиной вдвоем. — Эрвин, где вы были? Я послала вам утром записку…

— Я ее получил.

— И вы не приехали?!

— У меня были срочные дела.

— Я так и думала… Постой! Ты мне лжешь, — уверенно сказала она. — Ты не потому не приезжал.

— Мадам! — сердито сказал он. — С самого утра я пытаюсь понять мои чувства к вам. Сначала я просто хотел вам написать. Но потом понял, что должен вас увидеть. И вот с самого утра я собираюсь с силами… — Он подошел к ней и, взяв ее руки в свои, заглянул ей в глаза. — Ты такая же, как в моих мечтах…

— Что тебе наговорил этот негодяй?

— Негодяй?! Александрин, месье Рожер — мой друг!

— Но не мой!

— Но ведь этому есть причины!

— Да, знаю. Мой муж убил его отца. Убил на войне, а война для того и существует, чтобы враги убивали друг друга, и если бы граф Ланин не убил полковника Рожера, то полковник Рожер не пощадил бы графа Ланина. К тому же они оба сейчас мертвы. А мы с тобой живые люди, Эрвин. Нам-то что до этих мертвецов?

— Вы говорите, как женщина без сердца.

— Скажи еще, без совести и без чести! Ведь именно это внушил тебе месье Рожер! О себе же он наверняка ничего не рассказал.

— Александрин! Но ведь вы присвоили себе фамильную реликвию, принадлежащую его семье!

— Что значит — присвоила? — сердито спросила она. — Муж отдал мне алмаз вместе с письмом, которое написал в ночь накануне дуэли. Я была не в тех чувствах, чтобы кинуться на поиски истинных владельцев алмаза, — с иронией сказала она. — У меня тогда были совсем другие заботы. Я бежала из России, если ты об этом забыл! Мне надо было спасать себя!

— Но вы просили меня разбить «Сто солнц» на несколько частей и в таком именно виде продать!

— А что тебе мешало сказать мне, что ты узнал камень? Ведь я же видела это по твоему лицу!

— Я колебался. Я слишком любил вас и поверил в то, во что хотел верить.

— А сейчас? Эрвин, что сейчас?

— Я по-прежнему люблю вас, — с опаской сказал он. — Но я боюсь, что это чувство не того рода, которое… — он замялся.

— Ну, договаривай! Которое позволяет тебе взять меня в жены!

— Александрин, я прошу вас…

— А сам ты как поступаешь? Почему месье Соболинский вдруг оказался в тюрьме?

— Он наделал долгов, и я счел, что пора это прекратить, — нахмурился Эрвин.

— А почему его жена в Париже? Ты ее сюда вызвал?

— Сударыня, вы что, меня допрашиваете?! — сердито спросил барон.

— Но сначала ты допрашивал меня! Мало того: ты предъявил мне обвинение! Скажи, Эрвин, так будет всегда? Ты будешь находить мои поступки недостойными, а я перед тобой оправдываться?

— Боюсь, что так, мадам.

— Тогда это и правда неравный брак!

Она видела, как Эрвин изменился в лице. Он колебался, это было видно. Наконец чувства взяли верх, и барон сказал уже совсем другим тоном:

— Александрин, я готов простить тебе все. Я слишком тебя люблю, я это понял, когда сюда вошел. У меня было предубеждение против тебя, мы с Арманом проговорили всю ночь. Я не знаю, за что он тебя так ненавидит. В конце концов, не ты убила его отца. Что касается алмаза, я готов вернуть его мадам дю Буа…

— Что?! Так ты его не уничтожил?!

— Нет, конечно.

— Зачем же ты меня обманул?!

— А что я должен был сказать? Что узнал камень? Начать расследование? Я просто оставил его себе.

— Но деньги, Эрвин! Кредит на миллион франков!

— Это мои деньги. Я достаточно богат, чтобы…

— Чтобы взять на содержание русскую графиню?!

— Послушайте, мадам, — сердито сказал барон. — Вы…

— Нет, это ты послушай! Я знаю, с тобой никто не говорит в таком тоне. Твои поступки не обсуждаются, все, что ты делаешь, считается правильным. А я тебе скажу, как все выглядит на самом деле! Ты с самого начала все рассчитал. Ты меня покупал, ставил в зависимость от себя. Человека, ради которого я приехала в Париж, ты устранил со своего пути вроде бы честно, с точки зрения закона. Но это не по совести. В конце концов ты вообще упрятал его за решетку. Но это же подло! Ты обязан был предоставить мне выбор! Ты должен был мне доверять! А что вместо этого? И самое ужасное: ты послал со мной в Россию этого мерзавца Рожера! Страшного человека, который чуть не взял меня силой! Рядом с которым я пережила ужасные полтора месяца! Он меня сначала чуть не сжег, потом чуть было не зарезал. Под конец он пообещал мне, что я никогда не выйду за тебя замуж, если ему не отдамся…

— Это ложь! — не выдержал барон Редлих. — Арман не мог этого сделать!

— А ты у него спроси! Только спроси так, как спросил у меня. Точно таким же тоном. Скажи ему в лицо, что он негодяй! Да и ты… — она поняла, что перешла все границы дозволенного, и резко замолчала.

— Договаривайте, сударыня, — сказал бледный как смерть барон Редлих. — Вы ведь хотели сказать, что я тоже негодяй? Или какое другое слово, которые вынашли для меняподходящим?

— Я только хотела сказать вам спасибо, барон, за то, что вы выделили мне гораздо больше времени, чем мадемуазель Бокаж, когда расставались с нею. Жениться вы на мне передумали, как я уже поняла, а вашей любовницей я больше не буду. Прощайте!

— Я полагаю, мадам, что через какое-то время вы одумаетесь, — сдержанно сказал барон. — Я дам вам это время. Сейчас же мы с вами не готовы для того, чтобы провести эту ночь, как и все последующие ночи, в одной постели. До свидания, — он сухо поклонился и вышел.

«Вот и все… — подумала она. — Напрасно я не поверила Арману Рожеру. Что это? Нервы? Я просто устала с дороги, и все эти переживания… Миша! — вспомнила она. — Зачем мне все, зачем брак с бароном Редлихом, если я все равно не смогу вернуть себе сына? Может быть, все, что случилось, — к лучшему…»

На следующий день она поехала в тюрьму Сент-Пелажи.

Начальник этого мрачного острога выслушал прекрасную посетительницу с огромным удивлением.

— Но, мадам, — сказал он. — Я не могу предоставить вам свидание с этим заключенным. На то должны быть веские основания!

— И они есть: я хочу заплатить его долги.

— Но ведь это вопрос решенный! — вскричал начальник тюрьмы. — Их заплатит его жена!

— Значит, она здесь была?

— Разумеется, мадам!

— Почему же тогда месье Соболинский все еще находится здесь?

— Этого я не знаю, — развел руками начальник тюрьмы.

— Следовательно, она выдвинула ему условия, которые он не принял. Так вот: я не выдвигаю никаких условий. Я просто хочу заплатить всю сумму и, сверх того, положенные проценты. Издержки судопроизводства и лично вам, за хлопоты, — намекнула она.

— Боюсь, не только мне. Следствие по делу началось, и, чтобы его закрыть, нужны э-э-э… — он замялся.

— Веские основания, — кивнула она. — Понимаю. Я все заплачу.

— Дело не в этом, мадам, — жалобно сказал начальник тюрьмы. — Деньги деньгами, но барон Редлих…

— Я вас уверяю, что, получив всю сумму сполна по просроченным векселям, барон больше не будет выдвигать претензий к господину Соболинскому.

— Но у меня другие сведения!

— Обстоятельства изменились. Господин Соболинский, как только он выйдет из тюрьмы, сразу же покинет Париж. Вместе со мной.

— Как так? Разве вы не выходите замуж за барона Редлиха?!

— Нет. Эти сведения ошибочны. Поэтому я вас прошу: помогите мне. Я вам хорошо заплачу.

— Ну, раз так… Вы умеете уговаривать, мадам. Идемте.

Вскоре она очутилась в каменном сыром дворе, куда не проникал ни единый солнечный луч. Лишь наверху синел кусочек неба, всего-то с носовой платок, как показалось Александре снизу, крохотное оконце в огромный мир, по которому тосковали все те, кто пытался увидеть это небо в зарешеченное окно.

Александра легко взлетела по ступенькам на два пролета, начальник тюрьмы за нею еле поспевал.

— У вас только десять минут, — предупредил он, прежде чем охранник отпер дверь.

Она согласно кивнула, и начальник тюрьмы первым вошел в камеру.

— Месье Соболинский, к вам дама, — сказал он.

— Передайте этой даме, что я не изменил своего решения. Пусть уходит.

— Какое решение, Сережа? — по-русски спросила она входя.

Он резко обернулся:

— Саша?! Ты ко мне пришла?! Сюда?!

— Здравствуй… — она замялась.

Начальник тюрьмы, который не понял ни слова, на всякий случай улыбнулся и вышел. «И за что этого русского так любят женщины?» — завистливо подумал он. И без всякой причины накричал на вытянувшего в струнку охранника.

— Я, кажется, знаю, зачем вы пришли, — хмуро сказал Серж, когда закрылась дверь. — Объявить мне о вашей свадьбе с бароном Редлихом. И когда это случится?

— Никогда. Обними меня. Я так устала быть одна. Одной бороться со всем этим миром, который непонятно за что на меня ополчился… Господи, Сережа! Как же это тяжело! Вот до чего мы с тобой дошли! Ты в тюрьме, а я… Я почти что в могиле. За последний месяц на меня обрушились все возможные несчастья. А помнишь, как все у нас начиналось? — с грустью спросила она.

Когда он подошел, Александра прижалась к нему и заплакала.

— Успокойся, — сказал он, гладя ее по волосам. — Что случилось?

— Все, — сказала она плача. — Я думала, что Эрвин меня защитит… Как выяснилось, власть и деньги делают человека слишком зависимым…

— Он что, тебя бросил?! — Серж резко отстранился, взял ее лицо в свои ладони и посмотрел ей прямо в глаза. — Он тебя оскорбил?

— Скорее я его. Ты даже представить себе не можешь, что я ему наговорила!

— Отчего же? — он отпустил ее и рассмеялся. — Уж я-то тебя знаю! И что барон? Взбешен? Ошеломлен?

— Скорее разочарован… Случилось ужасное. Я поехала в Россию, в свое имение под Петербургом, чтобы забрать сына…

— Я знаю.

— Откуда? Ах да! Твоя жена… Мы встретились с ней на одной из почтовых станций. Значит, она меня тоже узнала.

— И что с Мишей? Ты его привезла?

— В том-то и дело, что нет! Мне его не отдали! Мари настроила против меня крестьян, и те подняли бунт! Меня чуть не сожгли заживо! Но и это еще не все, Сережа! В пути меня сопровождал человек, который, как выяснилось, является моим смертельным врагом! Его отца, полковника Рожера, убил Алексей Николаевич!

— А! — вскричал Серж. — Опять этот проклятый алмаз!

— Вот именно! Я чудом осталась жива! Эрвин же, вместо того чтобы меня защитить, поверил этому мерзавцу Рожеру! Который объявил меня воровкой и падшей женщиной! Мари опустилась до того, что рассказала ему о нас с тобой! И он даже попытался взять меня силой!

— Черт возьми! Как жаль, что я в тюрьме!

— Я знаю, что ты бы за меня заступился. Ты бы поверил мне и не стал бы упрекать меня в безнравственности. К счастью, ты не барон Редлих. Но я больше не хочу, чтобы из-за меня проливалась кровь.

— Этого Рожера надо убить, — мрачно сказал Серж.

— Опять рисковать твоей жизнью? И потом: он своего добился. Наша свадьба с бароном Редлихом расстроилась. Я не хочу больше оставаться в Париже. Давай уедем отсюда, Сереженька? Это единственное, чего я сейчас хочу.

— Я бы рад. Но ты же видишь, — с усмешкой кивнул он на зарешеченное окно.

— Я за этим и пришла. Завтра я выплачу твой долг.

— Но деньги, Саша? Я задолжал порядка двухсот тысяч франков!

— Я продам ренту. Мы уедем на маленький остров, на Капри. Снимем там небольшую виллу. У меня еще останется немного денег, на какое-то время нам хватит.

— А что потом?

— Когда тебя это заботило? Мы будем вместе. Разве ты не этого хотел?

— Я да. Но ты, Саша? Мне показалось, у тебя к барону возникло чувство, которое сродни любви. Не любовь, конечно. Любишь ты не так, — он томно посмотрел на нее из-под длинных ресниц. — Но я ему даже позавидовал. Лучшей жены ему не найти. Тем более он тебя так сильно любит. Я бы даже сказал безумно, если бы это слово подходило к барону Редлиху.

— Ты-то откуда знаешь? — сердито спросила она.

— Мы с ним встречались.

— Я это помню!

— О нет. Я не имею в виду встречу на твоем балконе. Это, скорее, комедия, а до того была драма. Барон предложил мне полмиллиона франков за то, чтобы я уехал в Америку.

— Что?!

— Тебя ведь не сумма удивила? Ты стоишь гораздо дороже.

— Эрвин предлагал тебе деньги за меня?!

— Он поступил именно как финансовый магнат, банкир. Предложил за тебя то, чего у него больше всего: денег. К его чести, он боролся за свою любовь. И я не уверен, что не будет бороться дальше. Ты не поспешила, Саша?

— У меня такое чувство, что ты меня уговариваешь остаться с ним! В то время как я хочу уехать с тобой!

— А я не хочу, чтобы ты об этом пожалела.

— Никогда!

— Что ж…

В этот момент заскрипела дверь, и на пороге появился начальник тюрьмы, который деликатно напомнил мадам, что свидание окончено.

— Я попытаюсь все успеть за два дня, — торопливо сказала она на прощание. — Совсем скоро все это закончится, и мы уедем.

— Я буду думать о тебе этой ночью. Я всегда о тебе думаю, но последнее время с той грустью, с которой думают о прошлом. Поэтому стараюсь заснуть поскорее. Но сегодня это будут совсем другие мысли, — он многообещающе улыбнулся. — Я скучаю…

— Я тоже… — и она торопливо вышла, чтобы опять не расплакаться.

Вернувшись на улицу Анжу-Сент-Оноре, она какое-то время с недоумением стояла посреди гостиной.

«Что я хочу отсюда взять? Из этого дома? Да, собственно, ничего. Я не хочу ни одной из тех вещей, которые напоминали бы мне об Эрвине Редлихе. Я хочу поскорее о нем забыть…»

Через три дня они с Соболинским покинули Париж. Уезжали они ночью, чтобы не привлекать к себе внимания, взяв лишь вещи, необходимые им на первое время. Из прислуги с ними поехала только Адель, которая сказала, что очень привязалась к своей хозяйке. Все это напоминало бегство, но им с Сержем было не привыкать.

Александра надеялась обрести если не счастье, то хотя бы покой на маленьком скалистом острове в Неаполитанском заливе, с красивым названием Капри. Это было еще одно ее разочарование: надежда на счастье, которая оказалась несбыточной.

«По крайней мере, я вернула себе его, — подумала она, легонько сжав руку мужчины, который сидел рядом с ней. — Теперь это все, что у меня есть. Будем думать, что любовь — это уже много».

Все эти три дня барон Редлих много работал над новым законом. Можно сказать, что он пытался забыться работой, и какое-то время ему это удавалось.

Ссору с Александрин он не воспринял всерьез. Посчитал, что графиня просто устала в долгой дороге, да к тому же расстроилась из-за того, что ей не отдали сына. Это еще не причина для разрыва. Хотя поначалу Эрвин Редлих крепко задумался над тем, следует ли ему жениться или отменить помолвку. В конце концов он пришел к мысли, что ничего отменять не стоит.

Пока Александрин не было в Париже, он скучал. У него оказалось достаточно времени, чтобы проверить свои чувства. Письмо Армана Рожера его ошеломило. Не столько сами факты, сколько та ненависть, которую Арман обрушил на бедную графиню. Это даже находилось за рамками приличия, потому что о даме не пристало писать такие вещи.

Разумеется, барон принял своего друга тотчас по его возвращении в Париж, несмотря на позднее время. Эрвину Редлиху захотелось узнать причины такой лютой ненависти. Если бы он первой увидел Александрин, а не Армана Рожера, возможно, барон сдержался бы и никакой ссоры не было бы вообще. Но Арман не просто обвинял, он неистовствовал.

— Не знай я тебя с самого детства и не будь я так уверен в том, что ты человек благородный, я бы подумал, что в тебе говорит любовь, оставшаяся без ответа, — сказал ему на это барон.

— Как ты можешь говорить подобное, Эрвин! Любить женщину, для которой честное имя — это ничто?! Пустой звук?! Для меня это невозможно! Да ей даже сына не отдали потому, что она недостойна его воспитывать! Она воровка! Мошенница!

— Будто мы с тобой всегда поступаем честно, — пожал плечами барон.

— Ты не можешь на ней жениться!

— Это мне решать, а не тебе.

Тем не менее Эрвин Редлих заколебался. Он не сразу поехал к Александрин, потому что раздумывал над тем, насколько для него важно то, что рассказал ему Арман Рожер. К тому же у барона и в самом деле были неотложные дела.

Оказавшись же на улице Анжу-Сент-Оноре, он нашел, что графиня выглядит утомленной и расстроенной. Она будто чего-то ждала от него, а он все никак не мог понять: чего именно? Что он должен сделать? Хотя бы что сказать? И все никак не мог найти нужных слов.

Вместо этого барон стал пересказывать ей все то, что наговорил ему Арман Рожер. Вместо слов любви, которые приготовился сказать, говорил слова обвинения. И все закончилось ссорой.

Происходящее казалось Эрвину Редлиху нелепостью. А он терпеть не мог нелепостей. Он решил дать Александрин время, чтобы она остыла. Но уже на следующий день он начал скучать. Гордость мешала барону Редлиху поехать к ней немедленно.

«Пусть она сначала извинится, — подумал он. — Она наговорила мне немало дерзостей, да еще и оскорбила, назвав негодяем! Александрин должна признать свою ошибку и извиниться, ибо я таких обвинений не заслужил».

Эти извинения он мог принять в любой форме, даже в качестве простой записки, приглашающей его на обед. Несколько раз барон спрашивал, нет ли ему писем? Письма были, но от нее — ничего.

На второй день он все еще считал, что это нелепость. Всего лишь недоразумение. На третий день барон заскучал всерьез.

«В конце концов, не все ли мне равно, что у нее было за прошлое? — подумал он. — Да кто о нем знает? Женился же на ней человек благородного происхождения, пойдя против воли своего императора, пренебрегая мнением высшего света? Женился, дал ей свое имя, титул и любил ее, пока смерть их не разлучила. Значит, она того достойна. Иначе выходит, что он не испугался, а я, барон Редлих, — трус».

Поневоле он начал вспоминать все то хорошее, что у них было с Александрин. Ее смех, ее роскошные волосы, яркие глаза, ее прекрасную грудь, которой он не уставал любоваться. Вспоминал те ночи, что они успели провести вместе. Ничего подобного с мадемуазель Бокаж у Эрвина Редлиха не было, хотя Дельфина и считалась самой красивой женщиной в Париже.

Вдруг он понял, что впервые в жизни был счастлив, потому что рядом была она. И по какой-то нелепой причине он несчастлив сейчас, хотя она все так же рядом, буквально в десяти минутах езды.

На четвертый день он вызвал к себе Армана Рожера.

— Ты можешь сказать мне, что случилось на самом деле? — в упор спросил он.

— Я тебя не понимаю, — отвел глаза Арман.

— Графиня сказала, что ты пытался… Черт! — он вскочил. — Я не в силах это выговорить! Арман, как ты мог?! Я понимаю: в тебе говорила обида. Ты хотел отомстить за смерть своего отца. Но ведь речь идет о женщине! О слабой женщине, которой ты попытался отомстить тем способом, который не достоин дворянина! Человека благородного, коим ты являешься! Офицера, Арман! Но ведь это же низость!

— Потому что она тоже женщина низкая! Ей не впервой отдаваться мужчине без любви! И даже за деньги!

— Значит, это правда?!

— Она и за тебя выходит только из-за денег! Чтобы по-прежнему оплачивать долги своего любовника, как она уже это делала!

— Очередная ложь, — уверенно сказал барон Редлих. — Вы просто хотели нас поссорить, месье Рожер. Вам отказали, и вы решили отомстить. Выбрав очередной, недостойный для человека вашего происхождения способ: клевету. Ваше письмо… — барон Редлих резко выдвинул ящик секретера и достал исписанные листы бумаги. — Вот ваше письмо, — он порвал сложенные листы сначала пополам, затем еще раз вчетверо. — Это наша с вами дружба. Которой конец.

— Эрвин, не надо! — вздрогнул Арман Рожер.

— Друзья так не поступают. Если бы ты решил жениться, я бы не стал наводить справки о твоей невесте. Тем более если бы я знал, что ты ее любишь. Что ты ею дорожишь. А ты позволил себе вмешиваться в дела, которые тебя не касаются! — закричал барон Редлих. — Ты позволил себе решать, с кем я буду счастлив, а с кем нет! А на каком основании?! И по какому праву? Кто ты такой?! Судья?! Палач?! А может быть, ты сам Господь Бог?! Ты всего лишь мерзавец, который пытался силой овладеть невестой своего друга! И это после всего, что я для тебя сделал?! Убирайся!

— Я делал все это для тебя, — еле слышно сказал Арман Рожер.

— Ошибаешься! Ты делал это для себя! Потому что твое самолюбие было уязвлено. Ты захотел женщину, а она тебе отказала. А мне она дала свое согласие. Ты прекрасно знал, что это мояженщина. Тебе хотелось хоть чего-нибудь моего. Хотелось узнать, почему я, барон Редлих, хозяин Парижа, а ты ничтожество! Я хотел вернуть тебе алмаз, который графиня у тебя якобы украла, но теперь считаю, что этого делать не надо. Иначе ты подумаешь, что ты прав.

— Эрвин…

— Все. Уходи. Ты украл у меня три дня жизни, — барон Редлих посмотрел на часы. — Уже почти четыре. Четыре дня счастья, которые я мог бы провести с любимой женщиной. Я никогда не думал, что ты именно так меня отблагодаришь.

Когда Арман Рожер вышел из его кабинета, барон Редлих хотел было немедленно ехать на улицу Анжу-Сент-Оноре. Потом опомнился.

«Она, должно быть, уже спит. Или собирается спать. Завтра… Я поеду к ней завтра», — он счастливо улыбнулся и вернулся за письменный стол. Надо было еще раз перечитать проект закона, который завтра должны были обсудить на заседании кабинета министров.

…Утром в половине двенадцатого барон Редлих приехал на улицу Анжу-Сент-Оноре.

— Графиня уже встала? — весело спросил он у дворецкого.

Тот посмотрел на барона крайне удивленно:

— Как? Разве господин барон не знает? Графиня и ее спутник уехали этой ночью. Мы как раз хотели спросить у господина барона, как поступить с обстановкой? Посуда, утварь… Не прикажете ли, сударь, все это продать с молотка, как вы поступили, когда опустел особняк на улице Тетбу?

— О чем ты говоришь? — побледнел барон. — Какая обстановка?! Какая посуда?!

— Мадам почти ничего не взяла с собой. Только несколько своих платьев, но, полагаю, вам, господин барон, они, все одно, ни к чему…

Эрвин Редлих оттолкнул его и вбежал в опустевший дом. Только тут он понял, что все это правда: Александрин уехала.

— Куда она уехала?! С кем?! — накинулся он на несчастного дворецкого.

— Мадам не сказала. С ней был мужчина. Очень красивый мужчина, сударь, брюнет.

— О, черт! — закричал барон Редлих и выбежал из дома.

— Сударь! Для вас оставили записку! — крикнул ему вслед дворецкий.

— Записку? — резко обернулся барон. — Какую записку? Дай сюда!

Он нетерпеливо вырвал из рук дворецкого конверт и разорвал его. Из конверта выпал листок, на котором было несколько строк. Барон сразу узнал почерк Александрин. Она писала:

Эрвин (зачеркнуто). Сударь! Я навсегда уезжаю из Парижа. Наша помолвка, согласно вашему желанию, расторгнута. Вы свободны. Желаю вам счастья с вашей избранницей, кем бы она ни была. Забудьте навсегда, как я забыла вас, недостойную вас.

А.Л.

Он скомкал листок и кинулся к своему экипажу.

— В Сент-Пелажи! — крикнул он кучеру.

На полпути барон опомнился и велел повернуть в другую сторону. Теперь он ехал в Тюильри.

«Что толку ехать в Сент-Пелажи? — подумал Эрвин Редлих. — Она наверняка заплатила все егодолги. В тюрьме его больше нет. Она заплатила его долги и увезла из Парижа. О, черт! Почему я его не убил? Мне надо было приказать, чтобы его зарезали! Чтобы утопили в Сене его труп! Я дурак! Но куда же я еду? К королю, конечно! Я поеду к королю! Я добьюсь, чтобы этих двоих вернули в Париж! Где бы они ни были!»

Он плохо соображал в этот момент, что делает. Королевский секретарь встретил его удивленным взглядом: барона Редлиха ждали только к вечеру, на заседании кабинета министров.

— Что-то случилось, господин барон? — участливо спросил секретарь. Видимо, выражение лица финансиста говорило само за себя.

— Да!

— Король примет вас немедленно.

Когда через десять минут Эрвин Редлих зашел в кабинет, где его ждал король, барон уже немного пришел в себя. Настолько, что понял, как глупо все это выглядит. Просить у короля чего? Вернуть женщину, которая сбежала из-под венца с другим?

— Что случилось, Эрвин? — тем же тоном, что и секретарь, спросил у него король, который искренне считал барона Редлиха своим другом. Поэтому и называл его по имени.

— Возникли некоторые вопросы, касающиеся нового закона… — медленно выговорил барон. — Я хотел бы с вами посоветоваться…

— Я готов тебя выслушать. Докладывай.

И барон заговорил о том, что его сейчас волновало меньше всего: о новом законе.

Вернувшись домой, он закрылся у себя в кабинете. У него впервые болело сердце. Причем эта боль не была похожа на головную или на боль в ногах. Вообще ни на какую другую. Это была боль, природу которой Эрвин Редлих плохо понимал. Если бы ему сказали, что у него разбито сердце, он бы рассмеялся. Но именно так он себя сейчас и чувствовал. Будто у него в груди, с левой стороны, образовалась тысяча осколков. А самого сердца там, где ему положено быть, не осталось. Боль эта была невыносимой.

«Я никогда ее больше не увижу», — подумал он и стал один за другим выдвигать ящики секретера, пока в самом нижнем не увидел пистолет. Именно эту вещь он и искал. Ему показалось, что это единственное верное средство от невыносимой боли в груди.

Он довольно неловко зарядил пистолет, поднес его к груди и тут же выстрелил.

Когда слуги выломали дверь и в кабинет вбежал насмерть перепуганный секретарь, Эрвин Редлих лежал на полу, зажимая рукой рану на боку.

— Что с вами?! — закричал секретарь.

— Несчастный… случай… — с трудом выговорил барон. — Прикажи… врача…

Боль физическая, как ни странно, принесла ему облегчение. Теперь все его чувства, а главное, мысли, сосредоточились на ней. Приехавший врач обнаружил, что рана хоть и опасная, но не смертельная. Видимо, барон слишком торопился.

…К чести парижан, никто не поверил, что барон Редлих — банкрот. Хотя кулуарная версия была именно такой: барон пытался покончить с собой из-за финансовых проблем. Принятие нового закона о налогах было встречено общественностью в штыки, начались волнения. Все это потянуло за собой ряд крупных банкротств и новый виток инфляции. И только один остряк неловко пошутил, что сначала упал барон Редлих, сраженный пулей, а потом уже биржа рухнула к его ногам, исключительно из сочувствия.

Официальная же версия (которой само собой никто не верил вследствие ее нелепости) гласила, что барон пытался почистить свой пистолет, а тот случайно выстрелил. Тем более, что все благополучно обошлось.

Через месяц барон Редлих был уже абсолютно здоров, но по-прежнему никого не принимал. Произошло то, чего все так боялись: после всего случившегося характер у барона окончательно испортился. В нем появилась подчас необъяснимая жестокость, непомерная требовательность к людям, желчность и эгоизм. Словом, он превратился в тирана.

В мае богатые парижане потянулись на воды в Дьепп или в свои загородные поместья, у кого они были. Сезон, отмеченный такими яркими событиями, закончился.

Следующей осенью все уже говорили об индийском набобе, который привез в Париж белого слона…

Глава 14

Три года спустя

Остров Капри

«Мои четыре часа, — с улыбкой думала Александра, медленно спускаясь вниз по ступенькам широкой и длинной лестницы, вырубленной в островных скалах. — Время, когда я принимаю весь мир: море, солнце и виды, которым в природе, кажется, нет равных. Вернее, этот скалистый остров принимает меня у себя в гостях, каждый раз открываясь по-новому, да так, что вновь захватывает дух».

Она ненадолго задержалась, глядя вниз и любуясь открывшимся видом. С высоты каменных ступенек, проходящих по самому краю скалы, морская бухта была как на ладони. Ее охраняли сыновья Капри, три каменных колосса, в одном из которых сама природа предусмотрительно образовала арку, словно бы обозначая вход в райские кущи этого маленького острова в Тирренском море. По бирюзовой глади, подобно порхающим бабочкам, скользили белоснежные паруса бесчисленных лодок. Весеннее солнце так щедро золотило воду, что у самой своей поверхности она превращалась в жидкую лазурь, которую оживляли лукавые солнечные зайчики. Казалось, что море живое, оно двигается и дышит, и пребывает сегодня в отличном настроении, благодаря хорошей погоде. И на своей гладкой, как у дельфина, ярко-синей спине катает, порою резвясь и играя, белоснежные парусники и рыбацкие лодки.

Эту лестницу все называли Финикийской. Хотя теперь оставалось лишь догадываться, откуда она взялась и кто именно вырубил ее в скалах? Длиннющая каменная лестница соединяла город Анакапри с портом, и даже спустя века этот путь к морю был самым продуманным и удобным. За три года Александра узнала здесь каждый поворот и, кажется, уже узнавала на ощупь каждую из девятисот ступенек. На одной была выщербленка, на другой трещинка, третью время, дожди и ветра так обточили, что от неосторожного движения нога могла соскользнуть. Точнее, их было девятьсот двадцать одна, этих ступенек. Александра уже не единожды их пересчитала, спускаясь к морю, а потом поднимаясь наверх, в город, где они с Сержем сняли небольшую виллу.

Утро она отдавала сыну, вечер Сереже, хотя теперь они за ужином все чаще молчали. День же принадлежал ей. Уложив маленького сына спать и оставив его под присмотром няни, Александра шла на прогулку одна, отказавшись от сопровождающих. Спуск занимал минут сорок, зато подъем… Но Александра знала: оно того стоит.

Она надолго уходила из дома в любую погоду, лишь бы побыть одной. Но в солнечные дни, а еще больше в штиль она любила гулять больше всего. В такие дни, как этот, у нее был праздник. Внизу, в морской гавани, ее ждала лодка. Александру здесь все уже хорошо знали. Знали, зачем мадам приходит на берег, и знали ее щедрость. Хоть и с опаской, но ее прихоть местные рыбаки исполняли.

Увидев ее, лодочник заулыбался и поспешно стянул с головы соломенное канотье:

— Чао, синьора! — низко поклонился он Александре, махнув канотье и вновь нахлобучив его на черные кудри. День был жарким, солнце пекло, сама Александра тоже была в шляпе с огромными полями.

Платье же, надетое на ней, длиной было по щиколотку. Так ей было удобнее. Подобрав юбки, она полезла в лодку. Пока лодочник греб, напевая, Александра руками придерживала шляпу, защищая лицо от солнца и соленых брызг.

Место, куда они плыли, было одним из самых красивых на земном шаре. Александра свято в это верила, потому что, побывав там однажды, возвращалась вновь и вновь, как только позволяла погода. Серж не знал об этих ее прогулках, иначе он бы их запретил. Даме так себя вести не пристало. Одной, без сопровождения, в утлой рыбацкой лодке плыть в место, которое не может не считаться опасным. Среди рыбаков о нем ходила дурная слава, как о кладбище духов. Александра не сразу нашла человека, который согласился бы ее туда отвезти. И Серж бы эту затею не одобрил.

Но Александре было все равно, что скажет Серж. Сам он давно уже не спрашивал у нее разрешения, прежде чем совершить очередной необдуманный поступок. Их совместная жизнь оказалась тем, чем она и ожидала. Первый год она была абсолютно счастлива. Остров оказался хоть и маленьким, но приветливым и очень красивым, они с Сержем все время проводили вместе. Все было как сейчас на море: штиль, ласковое солнце и такая же ласковая волна. Но потом начало штормить. Теперь же это вылилось в самую настоящую бурю. Невольно Александра сравнивала свою семейную жизнь с морем, потому что море теперь стало неотделимо от нее. Они жили на острове, со всех сторон омываемом морем, их пищу зачастую составляли лишь морские дары, вид на море открывался изо всех окон их маленькой виллы, воздух, которым они дышали, был весь пропитан морем и на вкус соленым.

И счастье неслышно куда-то ушло, словно бы его смыло море, как оно смывает башню из песка, построенную у самой кромки прибоя. Первая же сильная волна, набежавшая на берег, не оставила от былого веселья и следа.

Год назад Александра родила сына Алешу, который скрасил ее жизнь, а главное, скрасил одиночество. Капри оказался забытым маленьким островом, за который еще в начале века шла непримиримая война. Он мог бы стать для людей раем на земле, а стал яблоком раздора. Сейчас, когда островом опять завладели французы, все понемногу восстанавливалось, но все равно, людей на Капри было немного, и жили они бедно. Все их богатство составляли уникальная природа и море.

А еще это чудо света, называемое Grotto azzurro. Лазурный грот. когда-то давно его красоту ценили, о чем говорили найденные здесь статуи римских богов. Это был тайный храм, где якобы пели сирены. Они и населяли этот остров, укладываясь на ночь спать в прекрасном Лазурном гроте. Подплывая к нему, Александра невольно прислушивалась. Не заманило ли и ее сюда пение сладкоголосых морских дев?

Но, судя по взглядам, которые тайно бросал на Александру лодочник, сам он считал сиреной ее. В самом деле, сейчас ее глаза были такого же цвета, как и вода в волшебном гроте, — лазурные. И золотые кудри, которые трепал легкий ветерок, — мечта сирен. А еще — ослепительного цвета кожа, яркие губы. Александра была удивительно хороша в этот солнечный день, словно сама весна плыла в рыбацкой лодке к Лазурному гроту, но что толку? Счастья ей это, увы, не принесло.

— Гротто азурро, синьора! — весело сказал лодочник. На загорелом дочерна лице ослепительно блеснули зубы.

Она кивнула и легла на дно лодки. Сам лодочник тоже пригнулся, насколько возможно, медленно работая веслами. Вход в Лазурный грот был низким, чуть больше метра в высоту. Поэтому, чтобы попасть туда, надо было лечь на дно лодки. В шторм же и в высокую волну вход был закрыт морем. Несколько раз Александра сильно рисковала, заплывая в грот перед самым приливом.

«Я умею плавать, — каждый раз думала она. — Как бы то ни было, мы спасемся», — и она косилась на невозмутимого загорелого лодочника. Кто бы сомневался, что он тоже умеет плавать? По-моему, его заветная мечта — спасти синьору. Или же утонуть в объятиях золотоволосой сирены. Он ведь очень рисковал, соглашаясь отвезти ее в пещеру духов. Хотя здесь уже побывали однажды европейцы, которые почти развеяли дурную славу Лазурного грота, и теперь местные рыбаки не боялись к нему подплывать, как раньше. Но все равно, далеко не каждый решался пересечь заветную черту, отделяющую реальность от древней легенды.

Наконец Александра распрямилась. Теперь она была в синей сказке. Лазурный грот состоял из череды пещер, с одним только маленьким окошком, через которое они сюда и попали. В это оконце лился солнечный свет, уже не золотя, а серебря ярко-синюю воду. Александра медленно опустила в нее руку, которая тотчас стала серебряной. Это было завораживающее зрелище! Из лазурной воды выступали синие скалы, которые отбрасывали глубокие сиреневые тени. А внизу эти скалы словно были отлиты из чистейшего серебра. Дна же не было видно совсем, казалось, что стены пещеры уходят в вечность. Там, внизу, было совсем черно, так что захватывало дух, стоило лишь замереть и вглядеться в синюю воду. Воздух здесь тоже был каким-то особенным, звенящим и на вкус немного сладким. Или ей так казалось?

Какое-то время они плыли молча, потом лодочник запел. Александра ему не мешала. Она черпала ладонью синюю воду, медленно пропуская ее сквозь пальцы. Душа понемногу успокаивалась.

«Мои четыре часа, — с грустью думала она. — Казалось бы, чего мне еще? Но я должна признать: это была ошибка. Потому что я несчастлива. Мынесчастливы…»

Когда все это началось? Когда прошло упоение любовью? А прошло оно быстро. Хватило нескольких месяцев, чтобы они друг другом насытились. До сих пор любовь у них с Сережей была краденая, они встречались урывками, не беря на себя никаких обязательств. Теперь же им никто не мешал. И ничто не мешало. Хотя они и не могли сочетаться браком: Соболинский все еще был несвободен. Но здесь, на Капри, все считали их супругами, у них родился сын, да и вообще, какое дело окружающим их людям до того, законны ли их отношения?

Вот эта-то вседозволенность и оказалась роковой. Они все чаще ссорились, причем для этого не было причин. Разве что одна: деньги. Они утекали сквозь пальцы, Серж ведь не привык ограничивать себя в расходах. Александра все это терпела, пока не начала продавать свои драгоценности. Но и они должны были вскоре закончиться.

Наконец, когда родился Алеша, Серж вынудил ее написать Мари. Для Александры унизительно было просить денег у сестры, она словно бы требовала отступного за старшего сына, который остался с теткой. Мария Васильевна так это и поняла.

«Я рада, что ты опять стала матерью, — писала она. — Я это и предсказывала. Правда, твой выбор я не одобряю. Лучше бы ты вышла за барона Редлиха, чем жить вне брака с таким ненадежным человеком, как месье Соболинский. Но сердцу не прикажешь. Что касается Миши, то он здоров и ни в чем не нуждается. Дела наши идут прекрасно, Мишенька уже говорит по-французски лучше, чем по-русски. Я приставила к нему гувернера, да не одного. За сына не беспокойся. Что же до денег, которые ты просишь, то просьба твоя справедлива. Иванцовка процветает, а ты имеешь на нее некие права. Также процветают и владения твоего покойного супруга. Хотя требуемую сумму я не могу тебе выплатить, поскольку считаю ее чрезмерной. Все ж таки ты изгнанница и живешь с мужчиной вне брака. Насколько могу, я тебя поддержу. Но не требуй от меня слишком многого…»

Когда Александра читала это письмо, у нее от стыда пылали щеки. Мари предательница! Разве не отпустила она младшую сестру с месье Рожером почти что на верную гибель? А теперь еще и выговаривает: не вышла, мол, за барона Редлиха! А между строк легко читается: лучше бы ты тогда умерла!

Несколько раз Александра уже говорила Сереже, как ей тяжело брать деньги у сестры. Но тот лишь с пренебрежением отмахивался: да не все ли равно, откуда берутся деньги. Слава богу, здесь, на Капри, он не мог предаваться своей пагубной привычке: игре в рулетку и картам. Но быстро завел другую.

Александра с грустью думала, что он неисправим. Никогда Серж Соболинский не станет примерным супругом. Он просто не рожден для семейного счастья. Это лишь орудие для наслаждений, которым и она, к стыду своему, охотно пользуется, и в эти ночи они мирятся. Но кроме физического влечения их почти ничего не связывает…

— Синьора! Ля финита! — грустно позвал ее лодочник.

Александра словно очнулась: они подплыли к выходу из грота. Ей в глаза ослепительно било солнце. Она послушно легла на дно лодки, подумав при этом: «Как бы я хотела остаться здесь навсегда! В этой синей сказке!»

На берегу лодочник, как обычно, получил щедрое вознаграждение. А она поспешно стала подниматься по лестнице. У человека непривычного этот подъем занял бы около двух часов, но Александра так часто сюда ходила, что уже привыкла карабкаться вверх по ступенькам. Тем более эти ступеньки были очень удобные. Она не шла — летела! Дома ее ждал маленький сын, который, должно быть, уже проснулся.

Она боялась, что Серж обеспокоится ее долгим отсутствием и они опять поссорятся. Поэтому и торопилась.

Его она нашла в спальне лежащим на диване. Соболинский был в халате и в греческом колпаке. Похоже, что он еще не вставал. Перед ним стоял кальян, едва войдя, Александра почувствовала сладковатый дурманящий запах. Ее самое Серж словно бы не заметил.

— Сережа, ты не хочешь зайти к сыну? — спросила она. — Похоже, что ты весь день не выходишь из этой комнаты. Позволь хотя бы проветрить… — она направилась к окну.

— Не стоит утруждаться… — зевнул он.

— Но ты хотя бы завтракал? — она остановилась, не дойдя до окна.

— Я не голоден.

— Я, кажется, понимаю, в чем дело! А ведь я тебя просила! Но ты опять куришь гашиш!

Он безразлично посмотрел на нее почти что черными от расширившихся зрачков глазами и медленно сделал еще одну затяжку. За эти годы он располнел и обрюзг; Александра с неудовольствием замечала, как неумолимо тает его красота, по которой она когда-то сходила с ума. И все это из-за его пристрастия к гашишу! Проклятые контрабандисты! Море ими просто кишит! Сережа без проблем достает это отвратительное зелье!

— Посмотри, в кого ты превратился! — не выдержала она.

— Ты тоже не та, что раньше. Ты ведешь себя как истеричка. Я бы посоветовал тебе последовать моему примеру. Принимай опий.

— Ты с ума сошел! Ты можешь хотя бы объяснить, зачем ты это делаешь?!

— Скучно, Саша, — зевнул он.

— Скучно?! — она не выдержала и расхохоталась. — Я ради тебя бросила жениха, который меня боготворил, столицу мира, Париж, почти уже лежащий у моих ног, сына, друзей… Все, чем дорожит женщина. Пренебрегла своим положением в обществе, отказалась от всего! Стала почти что нищей, потому что заплатила твои долги! Я спасла тебя от тюрьмы и от нелюбимой жены! Уехала на этот Богом забытый остров, лишь бы нас с тобой не нашли! И после всего этого, прожив со мной какие-то три года, ты говоришь мне: Саша, скучно. Пренебрегаешь мной, целыми днями не выходишь из дома… Да еще и одурманиваешь себя отвратительным зельем, которое поставляют тебе алжирцы или марокканцы, уж не знаю кто! Но знаю, что ты якшаешься с контрабандистами! Со всяким отребьем! Опустился вконец! Эрвин бы так никогда не поступил!

— Я так и знал! — он вскочил и отшвырнул чубук. — А ведь я тебе говорил! Ты хотя бы понимаешь, во что превратила мою жизнь?! В настоящий ад! Потому что нас в этом доме трое: ты, я и Эрвин! Повсюду Эрвин! Я давно уже понял, что он святой, а я — ничтожество! Да сколько можно?! — зарычал он.

— Ты не в себе! Пойди умойся!

— Это ты не в себе! Ты вся в Эрвине! В мыслях о нем! Или в мечтах? Ты о нем думаешь каждую ночь, когда ложишься со мной в постель! У меня под одеялом лежит всесильный барон Редлих! — он расхохотался. — Это, конечно, большая честь, но я только и думаю о том, как бы вышвырнуть его оттуда! Эти мысли уже сводят меня с ума! А ты еще спрашиваешь, зачем мне гашиш! Да черт возьми!!!

— Я не желаю говорить с вами, когда вы в таком состоянии, — холодно сказала она.

— А я не могу быть в другом, мадам, — издевательски сказал он. — Я и так от всего отказался. Ради вас, если вы это уже позабыли. А вы, как и всякая женщина, мучаете меня своей любовью! Мало того: вы меня ею пытаете! Я-то думал, что вы другая. Что вы лучше всех прочих. Но я, увы, ошибся! Вы такая же, как все!

— Я и так делаю все, что вы хотите!

— В таком случае, перестаньте при мне произносить это имя: Эрвин! Или убирайтесь! Вместе со своим сыном!

— Опомнитесь, сударь! Это и ваш сын!

— А я почем это знаю?! Вы каждый день куда-то исчезаете. Вас нет подолгу, и не думайте, что я этого не замечаю! Кто знает? Быть может, там, на берегу, вас ждет этот ваш… Эрвин, — насмешливо сказал он. — Или кто другой.

Она в ужасе смотрела на человека, которого когда-то любила. Да он ли это?! Все самое худшее, что было в нем, за эти три года взяло верх над тем немногим лучшим, что еще оставалось. Неужели она с ним это сделала? Ее любовь? Да как такое может быть?!

— Почему вы молчите, мадам? Вам нечего сказать в свое оправдание?

— Я перед тобой ни в чем не виновата, — грустно сказала она. — Ты прав: мы создали друг для друга ад. Ты для меня, а я для тебя.

— Просто мы пришли к тому, с чего начали, — сказал он уже спокойно. — Ты помнишь, что я тебе говорил тогда, в Иванцовке? Когда ты еще не была замужем, а я был весь в долгах, так что не мог предложить тебе себя в качестве мужа. Я сказал: мы оба красивые люди, но у нас ничего нет, кроме нас самих. Но этого слишком мало для счастья. Теперь мы к тому же и вернулись. Похоже, Саша, нам просто мало друг друга. Тебе мало просто меня, а мне — просто тебя. Я хочу обладать женщиной, которую каждый раз надо добиваться заново. На которую все смотрят с вожделением, а я знаю, что она моя. Что касается тебя, тебе нужны мучения. И лучше, когда эти мучения приносит тебе законный супруг. Тогда только ты и живешь полной жизнью, то есть искупаешь свою вину. А в чем вина-то, Саша? Неужели нельзя просто жить?

— Да разве это жизнь? — в сердцах вырвалось у нее.

— А вот в этом ты права. Мы так долго не сможем.

— И что же делать?

— Я не могу принять никакого решения, — медленно сказал он. — Потому что я мужчина, и у тебя теперь ребенок от меня. Это единственный мой сын, о котором я знаю. Быть может, есть еще другие дети, но мне они безразличны. И я буду жить с тобой и с ним столько, сколько ты захочешь, и так, как ты все это обставишь. Но только не устраивай мне каждый раз такие сцены, — поморщился он.

— Ты можешь хотя бы попытаться справиться со своей пагубной привычкой? — кивнула она на кальян.

— А что взамен? — грустно спросил он.

Она не хотела начинать этот спор снова.

— Я жду тебя на веранде, если ты все же захочешь покинуть эту комнату, — сказала она и вышла.

Их маленькая белоснежная вилла находилась в горах, к парадному входу вела широкая мраморная лестница. По бокам ее стояли вазоны с яркими цветами, портик подпирали две массивные колонны, тоже из белого мрамора. Несколько комнат было внизу, три наверху, зато огромная веранда. Туда Адель с няней вынесли годовалого Алешу. Он только-только начал ходить, но, оказавшись на веранде, тут же попросился с рук у няни и, сделав пару неверных еще шажков, звонко рассмеялся. Невольно Александра тоже улыбнулась. Вот оно, ее счастье! Алеша был вылитый отец, с такими же ярко-синими глазами и черными кудрями, с какой-то особой повадкой, которая сразу покоряет людей. Глядя на него, все женщины умилялись: какой удивительно красивый ребенок! Настоящий ангел! О характере же его пока было мало что понятно, он много и охотно улыбался, но временами проявлял несвойственную маленькому ребенку настойчивость. Казалось, Алеша всегда знал, чего именно он хочет. Александра всерьез опасалась, что и характером он будет в отца.

— Мадам опять поссорилась с месье? — грустно спросила маленькая француженка.

— У меня все хорошо, — через силу улыбнулась Александра. — В чем-то он прав.

«Я никогда не должна упоминать при нем о бароне Редлихе, — мысленно закончила фразу она. — Я не должна о нем думать. Зачем лишний раз себя мучить? Арман Рожер был прав: это и есть мое наказание. Потому что с Эрвином я была бы счастлива…»

Дело уже шло к вечеру, жара спала. Весна здесь была прекрасна! А с веранды открывался такой дивный вид…

Через полчаса Александра почти уже успокоилась. Что сделано, то сделано. Эрвин наверняка уже про нее забыл.

Барон Редлих испытывал странное чувство. Будто все это однажды уже было. Посреди его гостиной стоял огромный месье Дидон. Барон нарочно смотрел прямо перед собой, чтобы не задирать голову и не выглядеть нелепо. Однако сесть он своему гостю не предложил.

— Что привело вас в мой дом? — кисло спросил он.

— Я хотел выразить вам свою признательность, господин барон, — подобострастно склонился папаша Базиль. — Вы не отдали меня под суд, и благодаря этому я и моя дочь Тереза сейчас процветаем. Я хотел бы ответить вам тем же: предупредить несчастья, которые могут с вами случиться. В Париже сейчас крайне неспокойно. Моя агентура…

— Я и без вас это знаю, — оборвал его барон. — Моя агентура не хуже вашей! Даже мои бывшие друзья, банкиры, недовольны тем вниманием, которое мне уделяет король! Я знаю, что происходит на так называемых банкетах! Политические собрания под видом приемов и застолий! Не беспокойтесь: я уже принял меры.

— Как я понимаю, господин барон не нуждается в моей помощи?

— Нет! Это все?

— Почти, — папаша Базиль склонился еще ниже и сказал еле слышно: — Если господин барон все еще интересуется некой особой, то я мог бы назвать ее местоположение…

— Она что, вступила с вами в переписку? — с усмешкой спросил барон.

— О нет! Мадам для этого слишком горда. Но я счел, что дело, которое мне поручили, не закончено. И я навел справки. Потом я совершил небольшое, по сравнению с моим прошлым, путешествие. И проверил полученные мною сведения. Я, господин барон, все привык делать на совесть. С ней я не виделся, но я виделся с ним.

— Вот как? — желчно спросил барон. — Судя по тому, что вы все еще живы, месье Соболинский уже не так сильно влюблен.

— Скорее, зол. И дня не проходит, чтобы мадам не упомянула ваше имя, — вкрадчиво сказал месье Дидон. — Угодно вам знать подробности?

— Нет! — резко ответил барон Редлих.

— Тогда я не смею больше злоупотреблять вашим временем, — месье Дидон, все так же согнувшись в поклоне, попятился к дверям.

— Стойте! — когда массивная фигура сыщика почти уже скрылась в коридоре, барон не выдержал. — Вернитесь! — велел он. — Сядьте!

Месье Дидон проворно опустился в кресло.

— Вы ведь хотите продать мне эти сведения? — сыщик кивнул. — Я их покупаю! Ваша цена?

— Как и тогда: двадцать тысяч франков. Хотя, по совести, надо было бы спросить тридцать.

— Сидите здесь! — велел барон и вышел из кабинета.

«Те-те-те… — с усмешкой подумал папаша Базиль. — Видать, костер догорел, но угольки-то еще тлеют! Ежели мадам хорошенько на них подует, глядишь, огонь заполыхает пуще прежнего. Только захочет ли она? Впрочем, это уже не мое дело…»

— Вот ваши деньги, — барон сунул ему пачку банкнот. — Двадцать тысяч франков. Я думаю, этого достаточно. Итак: где они?

— На острове Капри.

— В каких они отношениях?

— В самых плохих, господин барон. Я говорил с горничной мадам, та поведала мне, что ее господа чуть ли не каждый день ссорятся.

— Ты мне лжешь! Она меня бросила и уехала с ним! Чего я не дал ей? И чего бы еще не мог ей дать из того, что только может пожелать женщина? Такие поступки совершают лишь от сумасшедшей любви!

— Значит, графиня излечилась от своего безумия, господин барон.

— Но мнет-о что до того? — неприятно усмехнулся барон Редлих. — Вот уже три года я живу спокойно. Я вполне счастлив своим нынешним положением, — спокойно сказал он.

— Вам решать, сударь, — месье Дидон не спеша поднялся. — В конце концов, вы теперь знаете, где она.

На этот раз барон Редлих его не остановил. какое-то время он сидел в задумчивости. «Я ведь скоро уезжаю, — размышлял он. — Я покидаю этот континент, и напоследок мне не мешало бы с нею увидеться, чтобы еще раз проверить свои чувства. Я должен быть уверен в том, что эта женщина мне отныне безразлична».

…Когда на горизонте показались скалы острова Капри, барон отчего-то заволновался. Он стоял на палубе трехмачтового корабля и с удовольствием дышал морским воздухом. Погода была прекрасная.

Приехав, он долго и с интересом осматривал остров. Как человек предприимчивый, барон Редлих сразу оценил его выгодные стороны.

«При серьезном вложении денег и надлежащей рекламе Капри мог бы стать одним из самых модных курортов во всем Средиземноморье. Остров слишком мал, чтобы привлечь толпы простолюдинов своей дешевизной и доступностью, зато достаточно элитарен, дабы сделаться местом уединения для фешенебельной публики, уставшей от городской суеты».

Поросшие соснами, имеющими подчас весьма причудливую форму, скалы Капри так и просились под белоснежные виллы. Яркие цветы и сочные южные краски радовали глаз. Барон невольно почувствовал, как желчность его проходит.

Он решил поужинать на берегу, где нашел крохотную, но очень уютную таверну. Подавали, само собой, дары моря, только что пришли с дневным уловом рыбаки, и их добыча отправилась прямиком в котел. Аппетитный запах похлебки и привлек Эрвина Редлиха. Видимо, желая угодить знатному гостю, хозяин, усатый пожилой итальянец, подавая ужин, сказал:

— Здесь есть на что посмотреть, господин барон. Остров маленький, это правда, но зато полный загадок.

— Откуда ты знаешь, что я барон? — невольно улыбнулся он.

— Так ведь ваш экипаж уже по всему побережью растрезвонил, что приехал сам барон Редлих! Такой большой и красивый корабль не часто заходит в нашу гавань. Поэтому мы хорошенько их допросили, ваших моряков. Не знаю, синьор, что вас сюда привело, только обязательно сплавайте в Лазурный грот. Место, как все говорят, заколдованное, — таинственно понизил голос хозяин таверны, — зато, по слухам, недавно там завелась золотоволосая сирена…

— Сирена? — насмешливо улыбнулся барон. Он давно не говорил по-итальянски, поэтому не был уверен в значении слова. — Что ты имеешь в виду? какую-нибудь диковинную рыбу?

— О нет! Это не рыба! Женщина дивной красоты. Бедный Антонио, мой племянник, что родом из Неаполя, влюбился в нее без памяти. Она облюбовала Лазурный грот, и коли вы не боитесь…

Барон не выдержал и рассмеялся.

— Отвезешь меня туда? — смеясь, спросил он. — Или пусть Антонио отвезет.

— Антонио болен, синьор, — вздохнул хозяин таверны. — Он тоскует. Золотоволосая сирена, видать, совсем его околдовала. Но будьте покойны: я вам найду кого-нибудь, кто вас отвезет.

— Только уж, голубчик, сделай так, чтобы я не пожалел о потраченных деньгах. Я хочу увидеть эту вашу сирену.

— Приходите завтра на берег к моей таверне часика эдак в три. Погода хорошая, думаю, вы увидите то, что хотите.

«Как же суеверны эти рыбаки, — с улыбкой думал барон Редлих, совершая перед сном прогулку по палубе. Звезды были такие яркие, каких он не видел уже давно. — А может, я просто их не замечал? Такое ощущение, что я попал в прошлое. Я почти уже начал забывать Париж…»

На следующий день около трех часов дня барон сидел в лодке и плыл, как ему сказали, к месту упокоения духов.

— Вон он, Лазурный грот, — через плечо кивнул лодочник на низкий, чуть больше метра в высоту, вход. — Только внутрь я не погребу, и не просите!

— Так не пойдет, — нахмурился барон. — Я приехал, чтобы увидеть сирену!

— А ну как она утянет нас на дно? — в ужасе спросил лодочник.

— Да ты, братец, трус! — барон поспешно начал раздеваться.

В конце концов он остался в одних панталонах. Лодочник смотрел на него с ужасом.

— Жди здесь! — велел ему барон и без раздумий прыгнул в воду.

Вода была прохладной, и он поплыл очень быстро, чтобы согреться. У самого входа Эрвин Редлих нырнул и вынырнул уже в пещере. И не пожалел, что сюда приплыл. Он словно бы очутился в лазурной сказке.

В этот момент он услышал, как испуганно вскрикнула женщина. Барон повернул голову: в двух метрах от него была лодка. Он невольно вздрогнул — в пещере и в самом деле оказалась сирена! Ее серебряные волосы были похожи на нимб. Чтобы развеять этот миф, барон несколькими сильными гребками преодолел расстояние, отделяющее его от лодки, и схватился за борт.

— Сударь, вы потопите лодку! — сердито сказала сидящая в ней женщина.

— Александрин?! — он чуть не рассмеялся. Ну, конечно! Кто еще из женщин способен на путешествие в пещеру духов?!

Барон подтянулся на руках и, несмотря на протесты лодочника и Александрин, залез в лодку.

— Извините, но мне очень холодно, — сказал он, в самом деле стуча зубами. — Мой лодочник, в отличие от вашего, мадам, оказался трусом.

— Антонио, греби к выходу! — сердито сказала Александра. И велела барону: — Лягте на дно!

Он вытянулся рядом с ней в лодке и чуть было не обнял, чтобы согреться. В гроте вода оказалась еще холоднее, чем снаружи. В лодке им троим было так тесно, что Эрвин Редлих чувствовал дыхание Александрин, с наслаждением вдыхал аромат ее кожи и волос, который уже успел позабыть. Они выплыли на солнце. У входа в грот стояла другая лодка, увидев их, гребец стал приветственно махать руками и что-то кричать по-итальянски. Антонио без всякого восторга ответил на его приветствие.

— Сударь, вы намочили мне платье! — сердито сказала Александра. — Зачем вы вообще прыгнули в воду?!

— Я искал сирену, — улыбнулся барон, выпрямляясь. — И, кажется, нашел.

Она невольно покраснела. Эрвин сидел рядом с ней в лодке, почти голый, с мокрыми волосами. Он был похож на мальчишку, и, кажется, его это забавляло. Он смотрел на нее и улыбался.

— Плывите немедленно в свою лодку! — велела она.

— Не могу. Я замерз. Я буду сидеть с вами, пока не высохну и не согреюсь. Вам придется меня терпеть.

— Эрвин, что за шутки! — окончательно рассердилась она. — Откуда вы вообще здесь взялись?!

— А вы?

— Я живу здесь, на острове.

— А я узнал, что вы здесь живете, и решил вас навестить, — серьезно сказал барон.

— Я вам свидания не назначала!

— Вы сердитесь, значит, вы боитесь оставаться со мной наедине, — уверенно сказал он.

— Если бы мне было куда уйти, я бы ушла!

— По счастью, мы в море. И вам придется меня выслушать. Или прыгайте в воду. Но предупреждаю: она холодная.

— Нет! Я не хочу!

— Чего? Прыгать?

— Я не хочу вас слушать! И с какой стати я буду прыгать из моей лодки? Да и вы, так и быть, сидите! У вас и в самом деле губы синие, как вода в Лазурном гроте! Говорите, что хотите, если сможете ими шевелить! Лучше уж вы скажете все, что желаете, чем заболеете!

— Скажите мне только одно: вы счастливы? — уже без всяких шуток спросил он.

Она молчала. Хмурый Антонио торопливо греб к берегу. Он плохо понимал, о чем говорят эти двое, они вроде бы ссорились, но при этом смотрели друг на друга так, будто только и мечтали кинуться в объятья друг друга.

— Я так и думал! — кивнул барон. — Этого-то я и боялся! Он не сделал вас счастливой. Вы все еще хотите страдать мне назло? Нарочно совершать такие поступки, чтобы я вас возненавидел?

— Зачем вы приехали?

— Сначала я просто хотел вернуть вещь, которая принадлежит вам. Мне этот алмаз не нужен. Каждый раз, глядя на него, я вспоминаю вас. Если вы его не возьмете, я швырну его в воду.

— Бросите в море миллион франков? — насмешливо сказала она. — Разве так поступает барон Редлих?

— Александрин… Если вы мне скажете уехать — я уеду. В гавани стоит мой корабль, он готов к отплытию. Но подумайте хотя бы до завтра.

— Эрвин, неужели вы меня простили?! А как же Париж? Ведь все знают, что я от вас сбежала почти из-под венца!

— Я скоро уезжаю в страну, где никому нет дела до нашего с вами прошлого. Это все равно что взять чистый лист и заново начать писать свою жизнь. Перед этим мы обвенчаемся, если вы того захотите. Боюсь, не будет ни барона, ни баронессы. Эрвин и Сандра Редлих. Вот как мы будем зваться. Я уже все подготовил для отъезда. Можно подождать до конца года, но не дольше. Париж похож на бурлящий котел. Хотите вы со мной уехать?

Она молчала. Лодка подплывала к берегу. Когда стало видно дно, барон Редлих спрыгнул в воду. какое-то время он шел рядом с лодкой, рукой помогая гребцу причалить к берегу. Потом протянул эту руку Александре:

— Прыгайте!

Она невольно оказалась в его объятьях. какое-то время они так и стояли, прижавшись друг к другу. Подол платья быстро намок, но Александра не чувствовала холода. Когда Эрвин ее обнял, она поняла, как сильно по нему соскучилась.

— Итак? — требовательно спросил он, глядя ей в глаза. — Решайся! Что тебя здесь держит? Разве ты этого хотела? Или ты его все еще любишь?

— Нет, — честно ответила она.

— А меня?

— Если ты сможешь меня простить… — она невольно потрогала шрам у него на боку. — Что это, Эрвин? Неужели…

Он не дал ей договорить. Загорелый Антонио мрачно отвернулся, чтобы не видеть, как его любимую целует другой. Антонио зарезал бы этого мужчину, если бы золотоволосая сирена его оттолкнула. Но она не оттолкнула…

1848 год

— Мадам, вы сегодня особенно хороши! — с восторгом сказала Адель, уложив ей волосы и украсив их живыми цветами. Достать их сейчас было неимоверно трудно, но Эрвин постарался. — наконец-то вы решились! Барон будет счастлив!

Александра грустно улыбнулась. Не самый подходящий день для того, чтобы быть счастливым. И дело даже не в холодной февральской погоде. Напротив, на улицах сейчас очень жарко. Париж ощетинился баррикадами, говорят, их уже больше тысячи! Буквально три дня назад король Луи-Филипп отрекся от престола. Эта новость была встречена всеобщим ликованием.

Они с Эрвином ехали по улицам Парижа и видели, как люди улыбаются. Даже барона Редлиха, министра отставленного правительства, встречали приветственными криками.

— Быть может, мы останемся? — просительно сказала Александра. — Посмотри, как здесь хорошо! Все счастливы и довольны! Никакой опасности для нас нет!

— Ты еще не знаешь, что будет завтра.

— А ты знаешь?

— Я ведь барон Редлих, — улыбнулся он. — Я все еще финансовый король Парижа. И я знаю, что против монархии составлен заговор.

— Но ведь король сегодня отрекся!

— Передача власти всегда сопровождается кровопролитием. Это происходит оттого, чтобы не было возврата к прошлому. Король отрекся в пользу своего внука. Это никого уже не устраивает. Монархии пришел конец. Ты разве не слышишь, что они кричат? Да здравствует республика! Их уже ничто не остановит!

— Ты шутишь, Эрвин?! Неужели на улицах Парижа завтра раздадутся выстрелы?!

Барон угрюмо молчал.

Сегодня, в день их венчания, все и случилось. Под окнами отеля министерства иностранных дел собралась толпа. Собрание было вполне мирным, но караул линейной пехоты по какой-то причине открыл огонь. Кто именно отдал такой приказ, так и осталось неизвестным. Но расстрел мирных демонстрантов буквально взорвал Париж. Народ кинулся возводить баррикады.

Все это Эрвин Редлих выслушал, застегивая запонки и надевая черный свадебный фрак.

— Я готов, — сказал он своему секретарю.

— Если вы не поторопитесь с отъездом, господин барон, все это может закончиться для вас настоящей бедой. В Гавре вас ждет корабль. Но выехать надо немедленно.

— Моя невеста храбрая женщина, — улыбнулся барон. — Я полагаю, она не отменит венчания лишь из-за того, что в Париже сегодня стреляют.

…Она сидела перед зеркалом в ожидании, когда подадут экипаж. из-за восстания вышла заминка. Александра терпеливо ждала, зная, что Эрвин все устроит. С ним она не боялась ничего. Перед ней на туалетном столике лежало письмо ее покойного мужа, Алексея Николаевича Ланина. Она перечитывала его в который уже раз за сегодняшнее утро.

Друг мой, Сашенька!

Как ты знаешь, завтра я стреляюсь с господином Соболинским. Один из нас не вернется живым, и это ты тоже прекрасно знаешь. Исход дуэли, как и в прошлый раз, определит твой выбор. А ты его уже сделала, так что должна понимать, чем именно все закончится. Что бы ты теперь ни делала, исправить уже ничего невозможно. Сначала я хотел уйти, как тому подобает, по-христиански, отпустив тебе все твои грехи и сказав на прощание: «Дорогая, будь счастлива!» Но потом я понял, что не могу этого сделать. Потому что ты никогда не будешь счастлива с господином Соболинским. Поэтому я хочу, чтобы ты с ним порвала. Ты можешь, как и всегда, пренебречь моими желаниями и нарушить мою волю. Но я полагаю, что надежно защитил и себя, и тебя, и нашего сына. Дай Бог, тебе еще встретится человек, который полюбит тебя такой, какая ты есть, и у тебя достанет ума, чтобы это оценить. Я же любил тебя так, как любят себя самого, эгоистично, потакая своим потребностям и повинуясь минутной прихоти. Поэтому я наказываю не тебя, а себя. Я давно уже это наказание заслужил. Ты же виновна лишь в том, что мы встретились и твой огонь зажег совсем не того, кто в состоянии был с этим справиться. Ищи и помни, что отныне это и будет твоим девизом: «Шествую среди огня!»

P.S. Избавься во что бы то ни было от алмаза «Сто солнц в капле света».

Он — твоя смерть. Я же хочу, чтобы ты жила.

Граф Алексей Ланин.

— Мадам, мадам, пора! — она невольно вздрогнула: в комнату вбежала взволнованная Адель. — Барон поехал в церковь!

Александра сложила письмо, убрала его в шкатулку и встала.

— Ты уверена, что он поехал в храм, а не в порт? — переспросила она.

— Барон не такой человек, чтобы все отменить из-за какого-то восстания рабочих!

— Что ж…

По странному стечению обстоятельств они выбрали для венчания церковь Сен-Сюльпис, неподалеку от улицы Кассет. Зато им не надо было теперь ехать в сторону Лувра. Именно туда текла ощетинившаяся ружьями толпа.

Проезжая по Парижу, Александра видела, как рабочие врываются в оружейные лавки и громят их, захватывая любое оружие, какое только в них есть. По счастью, ее экипаж ни разу не остановили.

В церкви Сен-Сюльпис ее ждал барон Редлих. Он был абсолютно спокоен, только немного бледен. Пока священник венчал их, неоднократно раздавались выстрелы.

— Продолжайте, святой отец, — с неизменной улыбкой говорил каждый раз барон Редлих.

— В горе и в радости… в болезни и в здравии… Пока смерть не разлучит нас, — при этих слова они с Эрвином посмотрели друг на друга. Вновь раздался выстрел.

— Поздравьте свою жену, господин барон, — вздрогнув, сказал священник.

— А теперь едем? — спросил Эрвин, оторвавшись от ее губ. Она кивнула.

— Хорошенькое же время вы нашли для венчания, — проворчал один из толпы вооруженных рабочих, которые собрались на площади у храма Сен-Сюльпис.

Тем не менее они расступились, пропуская новобрачных к их экипажу. Среди вооруженных людей стоял Серж Соболинский. В руке у него тоже был заряженный пистолет. Пока Александра с бароном Редлихом шли к ожидающей их карете, Серж несколько раз порывался выстрелить, но рука бессильно опускалась.

— Идем! — хлопнул его по плечу один из рабочих. И запел: — Марш, марш! Пусть кровь нечистая наполнит наши нивы!

Толпа подхватила Соболинского и понесла. Все рвались на баррикады, поскольку на улицах появились конные жандармы. Некоторые под восторженные крики толпы братались с повстанцами. Невольно Серж тоже оказался на одной из баррикад.

«Может, это и к лучшему? — подумал он. — Я хотел, воспользовавшись моментом, убить женщину, которая меня бросила. Что ж… В Париже сейчас есть куда идти и в кого стрелять. Здесь, похоже, весело! Конец хандре и скуке! Сегодня счастливый день! Женщина, которую я люблю, и единственная, которую я в своей жизни любил, во второй уже раз вышла замуж. И опять не за меня. Но ведь я сам этого хотел! Я дал ей сесть на корабль там, на Капри. Мало того, я своими руками сделал так, чтобы этот корабль за ней приплыл. Я подослал к барону Редлиху месье Дидона. И вот она уезжает. Теперь уже навсегда… Вот это-то навсегдаи пугает меня. Вот чего я не могу вынести! Настолько, что готов ее убить! Но ведь есть и другой выход…»

— Марш, марш! — подхватил он припев «Марсельезы». — К оружию, граждане! Формируйте ваши батальоны!

…На этот раз их остановили. По счастью, барона Редлиха никто не узнал, к тому же Александра была так хороша в подвенечном платье, что все мужчины смотрели только на нее.

— Мы только что обвенчались, — ослепительно улыбнулась она. — А сейчас мы с мужем отправляемся в свадебное путешествие.

— Да уж! Лучше вам будет уехать, коли не хотите провести свой медовый месяц на баррикадах! — рассмеялись рабочие. — Право, не хочется отпускать такую красотку! Вы могли бы стать новым символом Парижа, мадам, коли возьмете в руки трехцветный флаг и залезете с ним во-он на ту телегу! Правда, на ней везут трупы… Так и вам местечко найдется! — барон при этих словах вздрогнул, и Александра стиснула его руку: молчи! — К оружию! К оружию, граждане! Формируйте ваши батальоны! — подхватили рабочие, окружившие их карету, походную песню. — Идем! Идем!!!

Дверца кареты захлопнулась. Крошка Адель, сжавшаяся в комочек в самом углу, надрывно всхлипнула.

— Трогай! — сказал барон Редлих кучеру и положил на колени заряженный пистолет.

— Их слишком много, Эрвин, — сказала Александра. — Что за трупы они везут и куда?

— Трупы рабочих, убитых сегодня у министерства иностранных дел. Их возят по всему Парижу, чтобы народ поднялся на баррикады. Улыбайся, Александрин! Иначе нас не выпустят из этого города, который похож сейчас на осажденную крепость!

— Я для того и надела подвенечное платье! Неужели ты думаешь, что мне самой это нужно? Зато это теперь спасет нам жизнь!

— Ты всегда была умницей, — улыбнулся Эрвин и поцеловал ее руку.

До Гавра они ехали почти без остановок. Кучер, лошади и сами они смертельно устали. Только поднявшись на борт корабля, Александра окончательно успокоилась. Сына она отправила сюда загодя, хотя и боялась с ним расставаться. Но в Париже мальчика мог отыскать его отец. Александра не хотела бы, чтобы у нее отобрали еще одного ее ребенка. Кто знает, какие чувства питает к сыну Серж Соболинский? Вдруг он захочет отправить своего единственного наследника в Россию? У них с Кэтти нет детей, зато у госпожи Соболинской полно денег. Мальчик похож на ее обожаемого Сережу как две капли воды, она будет рада его усыновить. Поэтому Александра была вынуждена прятать Алешу.

Слава богу, все обошлось. Восстание сюда еще не докатилось, о том, что взамен монархии провозглашена республика, здесь, в Гавре, не было еще известно. Поэтому барон Редлих беспрепятственно отплыл в Америку.

— Вот и все, — сказала Александра, глядя, как удаляется французский берег, и крепко прижимая к себе сына, которого держала на руках. — У меня такое чувство, Эрвин, что я никогда сюда больше не вернусь.

— Кто знает? — пожал плечами тот. — Мы еще так молоды… Я узнал в порту, что король Луи-Филипп бежал в Англию. Я же предпочитаю уехать в Америку. В Нью-Йорке меня ждет Генри, он уехал из Парижа месяцем раньше. Вместе мы давно уже затеяли один проект: строительство сети железных дорог. Со временем это принесет огромные деньги. Вы с сыном ни в чем не будете нуждаться. Я хочу усыновить Алекса.

— Как ты сказал? Алекса?

— Алекс Редлих, — барон ласково провел рукой по черным кудрям мальчика. — По-моему, звучит неплохо.

— Что ж… Я ведь его даже не крестила. На Капри не было православного храма. Я думала, что Когда-нибудь вернусь в Россию, и вот…

— Я тоже не думал уезжать из Парижа, — улыбнулся Эрвин. — Единственное, что меня утешает: я еду с тобой. С вами, — и он крепко обнял их обоих.

Примечания

1

«Мы поем глухим» (лат.)

2

К вашему сведению, я требую!

Content

Наталья Андреева
Мы поем глухим
Роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Примечания