Александр Сапсай, Елена Зевелёва

СЕМЕЙНАЯ РЕЛИКВИЯ

Ключ от бронированной комнаты

Нашим дорогим матерям — Ирине Алексеевне и Тамаре Ильиничне, пережившим страшную войну, лихолетье сталинского периода, несмотря на все трудности и невзгоды сохранившим бодрость духа, уверенность в себе и здоровый оптимизм, жизнерадостность и веру в завтрашний день, воспитавшим достойно детей, внуков и правнуков — посвящается.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Ташкентская речка Салара

— Гена, ты дома? Ну, слава богу! А то я заволновалась. С тобой все в порядке, надеюсь? Почему я так волнуюсь? Понимаешь, я посмотрела сегодня утром новости по телевизору и подумала… — В голосе Ольги слышалось сильное напряжение.

— И правильно подумала, сестричка, — ответил ей с хрипотцой голос в трубке. — Я на самом деле был там и просто чудом остался жив. В шестом чувстве тебе, конечно, не откажешь. Удивительно, как это тебе удается проинтуичить? Албанец меня пригласил. Ел я тихо шашлык и кутабы, которые ты тоже любишь, а тут такое… Можешь, вернее, не можешь себе даже представить. Как только этот, ты знаешь, о ком идет речь, приехал, черт знает что началось. А уж потом — и вовсе говорить не хочется, словами и передать невозможно. Ладно, увидимся, все тебе подробно расскажу. А ты сегодня, если сможешь, зайди в церковь и за меня свечку поставь. Ладно? Ну, в общем, до встречи. Позвоню чуть позже.

— Зачем ты напоминаешь? Конечно, зайду. Обязательно зайду. Я бы и без твоего напоминания это непременно сделала, сам знаешь. А звоню только потому, что мне нужно было убедиться, что ты в порядке, узнать, как ты. Хотя бы по телефону твой голос услышала, и то хорошо.

— У тебя, кстати, как сегодня со временем? А то я хотел заскочить к тебе прямо сегодня. Надо обсудить кое-что, в том числе и по твоим делам. И по нашим общим, семейным. Годится? Тогда вечером, если, конечно, получится, обязательно заскочу. Послезавтра-то уж совсем тяжелый день будет. Я еще ни с кем не говорил, но уверен, сама понимаешь, похороны всегда на третий день бывают. Зачем мне нужно быть там? Просто необходимо, вот и все. Я так решил, и точка. Ладно, целую! Мужу большой привет. До встречи!

Геннадий, поговорив с сестрой, поймал себя на мысли, что если и повезло ему в чем-то в жизни, так это с сестрой Ольгой. Из каких только передряг она его не вытаскивала! В самые тяжелые времена была рядом, как говорят, стояла плечом к плечу. Да и советы ее, всегда и во всем правильные, деловые, могли ему существенно помочь. Если бы, конечно, он ее слушал и следовал им, возможно, многое и сейчас было бы проще и легче. Но в том-то и заключалась беда Геннадия, что, говоря с сестрой, он всегда все понимал и рассуждал правильно, как, по сути, и было нужно, а потом все равно делал все по-другому, по-своему, не как у людей. Не зря же еще с раннего детства мать любила ему повторять: «У тебя умная голова, но дураку досталась». Так оно и было.

«Вот и сегодня, — подумал Геннадий, — ясно же сказала Ольга, чтобы не ходил я ни на какие похороны Деда, как все называли Вогеза. Правильно же сказала, мудро. И что, не Пойду, что ли? Пойду, конечно пойду, что бы там ни случилось. Хотя ведь знаю наверняка, что не нужно бы мне этого делать. Но натура такая у меня дурацкая. Дух противоречия слишком силен, наверное. А может, он вообще раньше меня родился? К тому же мне довольно часто, в отличие от многих, почему-то бывает неудобно делать по-своему, так, как нужно. Кажется, что подумают обо мне плохо. Или скажут в конце-то концов. Хотя в принципе прав Ольгин муж, какая разница, кто и что о тебе скажет. Какое это имеет значение? Буду я там или не буду — всем наплевать и забыть. Абсолютно безразлично, если подумать толком. Поэтому сестра не зря заранее уже переживает. Да и сам я, если разобраться как следует, прекрасно все понимаю. Ну разве Дед мне приятель или хороший знакомый? Ну, да ладно. Раз решил, значит, пойду.

Конечно, среди тех, кто придет проводить Вогеза в последний путь и сказать о нем теплые слова, которые они никогда в жизни бы не сказали, будет немало и таких, кто это сделает, скажем так, из обязаловки. А то и по заданию чьему-то. Может, и снимать будут на фото, на кинокамеру. А то, может, и скрытой камерой для определенных, скорей всего „ментовских“ целей, конечно.

Ну, впрочем, ладно, — еще раз убедил себя он. — Решил, значит, пойду, и точка. А сегодня, пока время есть, постараюсь максимально использовать его для разных встреч и поговорю обо всем с сестрой наконец-то».

С такими мыслями Геннадий стал в темпе одеваться, решив к тому же, что стоит для начала выяснить еще кое-какие неизвестные ему подробности, связанные напрямую со вчерашней драматической историей в «Кольце». Ведь такого он не мог себе даже представить в самом кошмарном сне. События развивались с невероятной скоростью. Вначале ему позвонил по мобильнику Серега — Албанец. Сказал, что ждет Вогеза в «Кольце» попить чайку, и предложил Геннадию также подтянуться, а заодно, как он сказал, «перетереть» пару важных для него вопросов и поговорить о проблеме, интересующей Ольгу.

Ехать Геннадий не очень-то и хотел. К тому же его день был расписан по минутам. У него была назначена важная встреча с Евгением Горловым — известным еще с прошлых, советских времен московским строителем, дослужившимся до зампреда Госстроя СССР. Горлов обещал выгодную сделку — строительство на кольце офисного центра совместно с известной турецкой фирмой, не раз строившей в столице современные здания.

А слов, как известно, Горлов на ветер не бросает. К тому же строитель обещал ему за участие в проекте солидное, чуть ли не в миллион долларов, вознаграждение, которое фирма могла дать за оформление «под ключ» документации на выделение площадки под строительство.

Потом Геннадию нужно было просто лететь к Элеоноре. Только она могла легко и безболезненно выбить достаточно дешевый кредит у австрийского банка. И вот теперь на тебе, все трещало по швам, летело в тартарары. Да еще как! Встречи в конце концов после звонка Албанца Геннадий перенес на пару дней. Потом позвонил собиравшемуся заехать в «Кольцо» приятелю, предупредил, что слегка опоздает, если будут спрашивать. Немного перекусил, наспех закинув в рот пару бутербродов с любимой им солоноватой бужениной с жиринкой по краям, и выпил здоровенную, английского фарфора чашку растворимого кофе «Нескафе голд». Затем сел в стоявшую возле подъезда, поблескивающую на солнце новенькую серебристую машину — джип «БМВ Х-5» — и, учитывая огромные пробки на дорогах, заранее помчался в «Кольцо».

По пути вспомнил, что еще вечером договорился встретиться со своим старым институтским приятелем, сыном известного ученого-историка, академика Тулепбаева, в дружеских кругах более известного как Вовик Тулеп. После крушения Союза стал он довольно успешным кораблестроителем. Геннадий перезвонил ему из машины, сказал, что может слегка опоздать на вечерние роллы в популярном китайском ресторане «Дракон» на Садовом.

Не будь встречи с Дедом, на которую его пригласил Албанец, Геннадий спокойно успел бы побывать на всех запланированных им мероприятиях. Все места назначенных встреч находились довольно близко друг от друга: в пределах небольшого участка на Садовом кольце от метро «Парк культуры» до «Смоленской». Но из-за предстоящей встречи с Вогезом все остальное становилось весьма сомнительным и даже маловероятным. А часа через два после события, случившегося в «Кольце», и вовсе, по подсчетам Геннадия, стало неосуществимо на ближайшие четыре-пять дней, а то и больше.

Когда он подъехал к «Кольцу», перед рестораном на большой асфальтовой парковке уже стояло несколько машин. Голубой «Роллс-ройс» Вогеза с фирменной эмблемой на капоте, красно-бордовый джип «Ленд крузер» Албанца, директорская белая «Волга», несколько довольно старых «БМВ», в основном «пятерок», и «фольксвагенов», чей-то новенький, поблескивающий на солнце черный 320-й «мерс», какая-то американская машина, явно из старых серий, и пожалуй, всё. Геннадий припарковал свой серебристый «Х-5» рядом с ними, спокойно вышел, закрыв машину электронным ключом, и прошел через анфиладу в прохладный, полутемный зал. Видно, он изрядно опоздал или в его отсутствие разговор развивался слишком круто и быстро, потому что чай в пиалах уже остыл. Дед, судя по первому впечатлению, уже не первую минуту держал компанию в напряжении. Говорил он довольно резко, повышенным тоном, очень внимательно следя своими колючими глазами за всеми присутствовавшими одновременно. Геннадий сел на единственное свободное место за столом, как раз почти напротив него, даже не успев из-за стремительности происходивших событий пожать ему руку. Только лишь налил себе в чистую пиалу, темно-синего цвета с позолотой, немного чуть теплого зеленого чая с жасмином, который, по правде говоря, терпеть не мог. И едва выпил глоток терпкого напитка, как все и началось. Вначале он услышал резкие крики, потом и воочию увидел громил в камуфляже и масках с автоматами наперевес. Все остальное, происшедшее на его глазах, едва привыкших после солнца к темноте зала, развивалось с невероятной скоростью. И самое жуткое то, что минуту спустя вместе со всей честной компанией Геннадий лежал на голубом ковролине ресторанного пола, сложив по команде силовиков руки за головой. До него дотекла уже все время увеличивавшаяся лужа густой темно-алой крови. При этом все, что происходило с момента его падения на пол, он не запомнил, не воспринял, не понял и не оценил совершенно. До той самой секунды, когда услышал сквозь шум в ушах и казавшийся невыносимо громким стук своего сердца, тонкий, как писк комара, скрип открывшейся входной двери и почти конский топот высоко зашнурованных ботинок на толстой подошве. Люди в масках и камуфляже исчезли. Как будто всего этого и не было. Сумасшедший страх, нервная дрожь, колотившая все тело, гулкие удары сердца, которые он ежесекундно ощущал в висках, в ушах и в каждой клеточке своего далеко не хилого организма, напрочь заглушили даже прозвучавшую прямо возле него длинную автоматную очередь из «Калашникова».

Геннадий медленно, с большим трудом и напряжением встал с пола. Голова, лицо, полы пиджака и одна штанина — все было в густой, начавшей медленно засыхать крови. Он отряхнул с брюк и пиджака многочисленные крошки и, пошатываясь, побрел на кухню, чтобы помыться. Там, не обращая внимания на людей, снял пропитавшийся кровью льняной летний пиджак фирмы «Ив Сен Лоран», бывшую еще недавно белой рубашку «Дюпон» и стал яростно отмывать в холодной, как лед, воде, текшей почему-то совсем тонкой струйкой из крана. Он был в крови зверски расстрелянного только что на его глазах Деда. Потом, взяв лежавший на умывальнике обмылок простого мыла, вымыл лицо и руки почти до подмышек. Затем мокрыми еще руками, не дожидаясь, пока они высохнут, содрал с себя чуть ли не с кожей брюки и туфли, оставшись лишь в майке, любимых трусах-боксерах и длинных, до колен, гольфах. В таком виде, по-прежнему не обращая абсолютно никакого внимания на столпившихся недалеко от него поваров, официантов и других ресторанных работников, пошел в зал. В правой руке держал он кучу вещей — как после стирки. Все наблюдавшие за его мытьем смотрели ему вслед глазами, полными страха и нескрываемого ужаса.

Участники недавнего круглого стола, встав с пола, молча курили и даже не обсуждали, как обычно бывает, все происшедшее на их глазах. Геннадий оглядел то место, где несколько минут назад он, безропотно выполняя команду «силовиков», валялся на ковролиновом полу. Кровавое месиво, которое нельзя было даже назвать телом, — брюки и клифт в ало-бурых пятнах — неужели это было недавно Вогезом?..

Геннадий поспешно вышел на свежий воздух. Как был — в майке, трусах-боксерах, черных американских гольфах с каучуковой нитью, с кучей вещей в правой руке и парой также помытых под холодной струйкой воды на кухне коричневых итальянских башмаков — в левой. Шатаясь и с большим трудом сдерживая тошноту, буквально захлебываясь заполнившей рот слюной, видно от подскочившего давления, он добрел прямо в носках по пыльному и нагретому солнцем асфальту до припаркованной близ джипа Албанца своей серебристой машины. Несколько минут постоял так, опершись о багажник, глядя на проносившиеся мимо по кольцу нескончаемым потоком автомобили и хватая открытым ртом, как выброшенная на сушу рыба, загазованный противный воздух. Потом двумя пальцами достал из брючного кармана ключи, вытащил таким же образом документы и деньги из внутреннего кармана пиджака. Открыв багажник, брезгливо бросил туда кучу одежды и башмаки. Медленно, как после инфаркта, забрался на водительское место и рванул со стоянки. Автомобиль мгновенно набрал скорость и вписался в непрерывный ревущий поток. Хотелось как можно быстрей добраться домой, забыть обо всем, отойти от всего виденного и пережитого сегодня. Приехал домой быстро, несмотря на пробки на дорогах, которые обычно выводили его из равновесия.

Геннадий понемногу начал приходить в себя. Не торопясь, прошелся по тихим комнатам, уютная обстановка которых успокоила его. Потом, сбросив майку и трусы, сняв любимые гольфы с каучуковой ниткой, которые обычно носят страдающие варикозом, он в чем мать родила подошел к бару, занимавшему приличное место в недавно купленной испанской классической стенке «Литц». Осмотрев его содержимое, выбрал по непонятной для себя причине бутылку японского виски «Олд Сантори», подаренную ему старым приятелем Борисом, директором информ-агентства «Финансовый контроль». Налив до краев большой хрустальный бокал, залпом выпил, заранее сморщившись. Он не очень-то и хотел пить, но абсолютно точно знал, что именно так и нужно поступить в подобном случае. Вогез наверняка сделал бы именно так, а не иначе. Потом дошлепал босыми ногами до холодильника и, достав несколько лежавших со вчерашнего дня бутербродов с красной икрой, нехотя зажевал ими еще один полный бокал вискаря, который так же мгновенно, как и первый, опорожнил залпом. Рухнув на диван, он мгновенно отключился.

Спал он долго, до самого утра, даже ни разу не повернувшись, пока не разбудил его утренний звонок сестры. Собственно, заехать к ней, чтобы рассказать обо всем случившемся и посоветоваться, он решил, как только сел за руль. Но состояние, в котором он пребывал из-за всего, что произошло в «Кольце», не позволило выполнить задумку сразу.

Геннадий вспомнил, что таких моментов, когда ему позарез требовались помощь и совет Ольги, в его жизни было предостаточно. Девяностые годы теперь уже прошлого века многие, по аналогии с революционным периодом начала столетия, называли роковыми и грозовыми. А еще, говоря об этом времени, старый приятель Геннадия — социолог Дмитрий Первухин — всегда любил повторять одну и ту же фразу: «Сейчас двадцать четвертый год, но Ленин еще не умер». Тем самым он подчеркивал, что живший тихо и мирно советский народ совершенно неожиданно буквально заставили заново еще раз пережить всю драматическую историю своего Отечества.

«Да, — подумал Геннадий, — время шальных миллионов, невесть откуда взявшихся миллионеров и миллиардеров, в одночасье ставших обладателями несметных сокровищ, почище, пожалуй, чем у графа Монте-Кристо, Нибелунгов и Ротшильдов вместе взятых, а по уровню образованности сравнимых разве что с питекантропами или неандертальцами, постепенно уходит в Лету. Так же, впрочем, как и рождение бесчисленных бригад, прибывавших в столицу из городов и весей могучей когда-то державы в поисках быстрых денег и не защищенной никем и ничем собственности, принадлежавшей прежде всему народу. Это, как и многое другое, пусть не так быстро, как хотелось бы, но уходит навсегда. Здоровое начало все равно берет свое».

Самому Геннадию искренне казалось, что в отличие от многих своих знакомых и сверстников он-то оказался в нужное время в нужном месте.

Учеба в МГУ давалась ему легко. На недостаток ума он с детства не жаловался. А вот деньжонок было маловато для наступивших новых времен. Родители подкидывали, конечно, слегка. Стипендию получал повышенную, но никак ее не хватало ни на что. Кое-какой приработок был, но разве о таких деньгах шла речь в новых исторических условиях? «От таких гонораров, — говаривал в этой связи его Институтский дружок по прозвищу Грицувайло, иной раз пописывавший заметки в центральные газеты и журналы, — можно получить только гонорею».

Да, по советским временам всего того, что имел Геннадий, было бы более чем достаточно. Его родители жили, можно сказать, на вполне высоком уровне. Гораздо выше среднего. Отец — известный в стране историк, доктор наук, профессор. Мать — не менее известный лингвист, филолог. Довольно частые поездки родителей за рубеж, книги, статьи, лекции, гонорары, в том числе и от зарубежных изданий, бесполосые сертификаты, продукты в «Березке», шмотки, иной раз даже из «сотой» секции ГУМа… Что могло быть лучше?

Удивительно, но даже в ельцинскую эпоху, в которую родители Ольги, Геннадия и Станислава попросту не могли и даже не пытались вписаться, они продолжали все и вся мерить уровнем профессорской зарплаты и положенными чуть ли не со времен царя Гороха государственными льготами.

«И это в то время, — усмехнулся про себя Геннадий, — когда о науке в России, несмотря на всю политическую трескотню в средствах массовой информации, попросту забыли, выбросив ее на обочину истории, причем в угоду каким-то непонятным политическим интересам».

Родители, оказавшись в стройных рядах представителей творческой, технической, гуманитарной интеллигенции — недавних любимцев партии и народа страны Советов, от которых отвернулось новое российское государство, с некоторых пор предпочитали смотреть на все эти процессы «широко закрытыми глазами». Не митинговали на площадях, не жаловались каждому встречному-поперечному и не брюзжали, как очень многие, а продолжали делать свое дело, достойно выполнять профессиональный долг. То есть поступали так, как их учили с детства.

«И то хорошо, что наши старики не совсем уж поникли, — подумал Геннадий. — Другие вон что вытворяют. Просто диву иной раз даешься, стоит только посмотреть вокруг. Кто спился, кого инфаркт или инсульт долбанул, кто как на работу ходит митинговать под красными знаменами, иной раз и с портретами Сталина. А некоторые и вовсе гоняют голубей от помоек, собирают пустые бутылки, бомжуют… То есть оказались благодаря происходящим в стране демократическим преобразованиям и бесконечным реформам в „глубоком, темном, вонючем погребе“. Кто выживет — молодец, честь ему и хвала, живи дальше, расти детей и внуков. А кто нет? На нет, как говорится, и суда нет. Вот тебе и вся горбачевская перестройка, которую так приветствовали именно представители интеллигенции, драли за нее горло намного сильней всех остальных. В итоге началась для них для всех, за очень малым исключением, трудная, серая, будничная, изнурительная борьба за существование и выживание».

В результате все знали, что те, кто вовремя подсуетился, сразу понял, что к чему, и за бугор отвалил, те, конечно, выиграли. Да еще те, кто моментально сообразил, что игры в директоров, в пробные акции и ваучеры ведут только к одному — к переходу к другой социально-политической системе, к другому строю. Эти свалили в бизнес или хапнули себе, сколько могли, — таких Геннадий знал также немало. Основной же массе такое и не снилось. У них осталось только то главное, чему они посвятили свою жизнь и чему были преданы больше всего на свете, — наука, искусство, любимое дело.

Татьяна Алексеевна и Александр Иванович, родители Геннадия, как раз и оказались теми самыми людьми, которые не мыслили своей жизни без служения Делу. Материальные ценности их интересовали постольку-поскольку. «Нельзя служить одновременно и Богу и Мамоне», — говаривали они, цитируя Библию и зная абсолютно точно, кого именно под Мамоной имели в виду. Однако от их тихого, домашнего протеста, зачастую выражавшегося в комментариях у телеэкрана, уже давно ничего не зависело. Дети же, в первую очередь Геннадий, конечно, пытались все это время хоть как-то объяснить, втолковать родителям, что так жить уже нельзя. Что жизнь изменилась, стала совсем другой. Что нельзя ждать возврата в прошлое. И самое главное, все это надолго, а скорей всего — навсегда. Но потом эти попытки пришлось оставить — их бессмысленность стала очевидной. Решили, что самим надо кардинально менять курс жизни, что именно от этого и будет зависеть дальнейшая судьба и жизнь всей семьи. И поменяли.

«Никакой аспирантуры, никакой докторантуры и прочей „уры“. Полный вперед — в рынок. Никаких колебаний… Никаких совмещений того и другого, никаких сомнений. Только в безбрежный океан бизнеса. Туда, куда государство, долгие годы навязчиво исповедовавшее аскетизм и ханжество, сбросившее иго „серпа и молота“ и избавившееся от многолетней „руководящей и направляющей силы общества“, зажгло для своих граждан зеленый свет светофора», — окончательно решил в тот момент для себя Геннадий.

Другое дело — Станислав, с его блестящим знанием нескольких языков, опытом работы в КМО и ССОДе. Он-то в новых условиях пристроился очень неплохо и очень быстро. Не успели еще высохнуть чернила от пера президента России, подписавшего свои первые вердикты, — как Станислав уже заключил контракт в США, обеспечив себе несколько лет жизни и преподавания в престижном университете имени Дж. Вашингтона в Сиэтле. И был таков. Только его здесь и видели. Гудбай, дорогие мои, но уже теперь далекие родители, да и брат с сестрой — заодно. Привет вам всем с той стороны Атлантики! Пишите письма мелким почерком, звоните по телефону.

Ольгин муж Олег — журналист, довольно успешно работал в советские времена в Агентстве печати «Новости», потом в журнале «Коммунист». Он получил достаточно широкую известность в журналистских кругах столицы и даже страны и успел к тому же до распада Союза активно потрудиться в аппарате Центрального Комитета партии, а потом и в союзном Совмине. Но и он быстро перестроился, перейдя работать в Администрацию Президента России. Это давало ему возможность трудиться, по сути, не меняя профиля и не расставаясь с уже известным коллективом таких же, как он, людей, причем за гораздо большие деньги, чем раньше, и с гораздо большими возможностями. Жене же его, Ольге, вовсе не пришлось думать о заработках. Она продолжала заниматься преподаванием в своем же институте, не изменив любимой профессии историка. При этом главное, как любила говаривать сестра Геннадия, — «искать, искать и еще раз искать» пропавшую семейную икону, чем она занималась с мужем долгие годы, не жалея ни времени, ни сил, ни средств на бесчисленные встречи, проездки, подарки и т. д. и т. п.

«История эта, конечно, стала походить на недостижимую мечту, некую фата-моргану, — подумал Геннадий. — Но что ж здесь плохого?» Он вспомнил байку про студента, покупавшего на рынке за червонец десяток яиц, варившего их дома вкрутую, а потом продававшего за те же деньги. На вопрос о том, в чем смысл его деятельности, студент ответил так: «Главное — при деле, а к тому же еще и навар». Однако кто знает, возможно, в этом что-то есть такое, что скрыто от многих других или непостижимо для них вовсе. Искать и найти священную семейную реликвию, которая может в нынешние времена стать и реликвией страны, вернувшейся в свое лоно. Найти то, что было утрачено с приходом власти Советов и неизвестно где находилось до нашего времени. В этом что-то есть. Несомненно есть. Причем не что-нибудь, не какой-нибудь талисман, золотое украшение, пусть даже очень дорогое. Не шпагу Петра Великого с украшенным бриллиантами эфесом, как его друг Сергей Десятое, подаривший свою супердорогостоящую находку музеям Кремля. И не Псалтырь доисторического издания, также обалденной ценности, обнаруженный приятелем Юркой Сикачевым за шкафом в доме брата во время переезда того на другую квартиру и переданный им в результате долгих раздумий от имени его дочерей в дар храму Христа Спасителя. Это все гораздо посерьезней будет. Здесь речь идет даже не о семейном — о национальном, считай, достоянии. Именно так. Об Иконе с большой буквы. И-к-о-н-е. Но ее же нужно еще найти. Если это произойдет, если это удастся в конце концов Ольге, то ее поиски можно будет смело приравнять скорей всего к самому настоящему гражданскому подвигу. Возможно, и произойдет. Но борьба, видно, и работа предстоит еще очень и очень большая. Не зря же Вогез так цеплялся за любую информацию об этом, он-то знал толк в исторических ценностях на самом деле.

Геннадий быстро оделся и, немного подумав, запихал свои фирменные шмотки, занесенные вчера домой из машины, забрызганные — и залитые кровью Деда, в большой целлофановый пакет. Решил выкинуть на всякий случай не рядом с домом, а в какой-нибудь мусорный бак подальше. «Как бы чего не вышло! Не зря же, в конце концов, люди говорят, что береженого Бог бережет. Всякое в жизни бывает. Посмотрим, что будет дальше, поживем — увидим, — подумал при этом про себя Геннадий. — Кто знает, а если это дело рук дружков Вогеза? Никому из них не верю, да и он — на сто процентов убежден — абсолютно не верил. Однако при таком раскладе хлопот, возможно, не оберешься. А может быть, наоборот. Все возможное возможно».

С такими мыслями Геннадий вышел на залитую солнцем улицу. И будничный уличный гул почему-то в этот момент его не оглушил, как всегда, а обрадовал. Не раздражал его, а возвращал какую-то утерянную было волю к жизни, наполняя все существо определенным внутренним содержанием, жаждой деятельности, кипучей энергией. Машина стояла на месте. Открыв багажник, Геннадий небрежно бросил в него пакет, затолкал его как можно глубже. Вскоре он уже мчался узнавать у остальных участников происшествия подробности вчерашнего события.

«Вот Ольга. Умница. Красавица, можно сказать писаная, — думал он, не торопясь подъезжая к расположенному близ Сухаревской площади офису приятеля, который хотя и не был вчера вместе с ним в „Кольце“, но все про все, как всегда, знал наверняка. Поэтому с него Геннадий и решил начать выяснение. — Дочери Ольги, моей племяннице Галине, конечно, очень далеко до своей матери. Вроде и похожа на мать, а нет в ней чего-то такого, что есть у той. Шарма неуловимого нет. Искры божьей нет. Огонька. Стержня. Да и интереса к жизни, пожалуй, тоже нет такого. Родилась, что ли, в другое время — время полной деградации нравов. Может быть и так. Деньги да шмотки в голове. И пресыщенности, напыщенности, снобизма — в избытке. Как, впрочем, у всех у них — представителей нового поколения, призванных под знаменами Ельцина и К° перестраивать и реформировать Россию. А уж после того как она выскочила замуж за этого похожего на индюка чиновного миллионера-авантюриста, а тем более когда в Рублевском „отстойнике“ поселилась, стала совсем невыносима в общении. Всех учит теперь, как жить нужно, советует, что им делать в каком случае. А у самой, кроме бутиков и новомодных кабаков, разных там „Ванилей“ и „Шатушей“, где она проводит с подругами большую часть дня, в голове ничего нет. Одна солома. Ольге с такой дочкой — не позавидуешь, сплошная нервотрепка. Родителей, дура, при своих легких деньгах в грош не ставит.

А вот сестра моя — совсем другое дело. И внутренне, и внешне. Топ-модели отдыхают. Все приятели и знакомые, далекие и близкие просто в восторге — что солидные, богатые дядьки и тетки, что мальчишки, что криминальные авторитеты, которых мы знаем. А уж если им с ней еще и поговорить удастся, повезет, можно сказать, услышать ее, пообщаться — тут уж полный аут. А при этом еще и шарм какой!

Не зря, видно, мать ее в честь прабабки нашей знаменитой Ольгой назвала. Та мужиков просто с ума сводила. В ту, мать рассказывала, чуть ли не весь Оренбург конца XIX века был по уши влюблен. Да и не только Оренбург. Зря, что ль, отец, когда о том времени говорил, всегда шутливо добавлял: „А также Москва и Санкт-Петербург, Рига, Париж, Берлин, где частенько Ольга Петровна бывала наездами со своей сестрой-миллионершей“. Прадеду, видно, она хлопот и волнений добавляла немало к его собственным, служебным».

С подобными мыслями Геннадий подкатил к переулку со странным названием — Последний — на Сретенке. Вытащил из багажника здоровенный пластиковый пакет с затолканными в него шмотками, испачканными в крови Вогеза. Засунул все это в заполненный до самого края мусором круглый зеленый бак, стоявший прямо перед въездом в ворота офиса приятеля, брезгливо закрыл поплотней крышку. Потом, отойдя шагов пять в сторону, нажал на кнопку звонка входной дубовой двери. Приятный голосок секретарши Наташи, следовавшей за его приятелем по всем учреждениям, где он работал в последнее время, настороженно спросил: «Вы к кому?»

— Наташа, не пугайся, это я, — по привычке не называя ни имени, ни отчества, ни фамилии, ответил Геннадий. — Попроси, пожалуйста, Виктора, пусть выйдет. Я его жду.

— У него сейчас посетитель, — ответил вежливый тонкий голосок секретарши в домофон. — А вы бы лучше сами зашли. Я кофе сварю. Посидите, подождете. У нас сегодня бразильский кофе с привкусом миндаля. Виктору Александровичу вчера такой замечательный презент передали, — сообщила она, моментально узнав, конечно, Геннадия по голосу.

— Ладно, открывай. Так и быть, подожду его в твоей приемной, уговорила, — ответил он не без явного удовольствия.

Раздался легкий щелчок, после чего, нажав на большую резную медную ручку, Геннадий мимо двух скучающих охранников прошествовал прямо в приемную. Наташа уже суетилась у кофеварки. Геннадий развалился в глубоком кожаном кресле. А через пару-тройку минут перед ним на прозрачном журнальном столике стояла на подносе чашка потрясающе пахнущего горячего кофе с непременной грязно-коричневой пенкой, которую секретарша Виктора умела и любила сделать для желанных гостей, А также — симпатичная вазочка с конфетами и вафлями.

Виктор появился довольно скоро. Геннадий даже не успел допить до конца свою чашку. Проводив посетителя до входной двери, Виктор вернулся и сел напротив приятеля за журнальный столик.

— Ну, что будем с тобой делать дальше? — без всяких предисловий начал он.

— А в чем, собственно, наша проблема, ты бы хоть рассказал? — слегка насторожился Геннадий.

— А в том, Геночка, что пока ты дрых у себя дома без задних ног, я суетился, узнавал, что только можно, а кое-что и сделал за это время. Понятно тебе? Скажу больше: не все так гладко, как тебе кажется, мой дорогой. И не все так просто, как ты думаешь, дружок. Надеюсь, ты все это правильно понимаешь? К Вогезу, учти — даже к мертвому, пока никого не подпускают. Нужно чуть ли не специальное разрешение на уровне не меньше окружного прокурора для этого получить, представляешь себе? Ты понимаешь вообще-то, о чем я говорю? Врубился наконец-то или еще нет?

— Я в общем-то ни о чем таком, как ты подозреваешь, и не думаю. И собственно, куда мне уж больше врубаться, чем я врубился. Ты лучше скажи, с чего это вдруг такое разрешение и кому понадобилось?

— Точно не знаю с чего, но родственникам и друзьям, например, понадобилось. Но это не твоя забота. Этим сейчас полковник Сергеев занимается, понял? А с ним еще кто-то, наверное Албанец, как я думаю. Так что сиди теперь у меня в офисе спокойно, ни о чем не думай. Скоро разберемся во всем. А я пойду, пару звонков еще сделаю, пока ты с Наташей трепаться здесь будешь. А уж потом все вместе решим. Пойдет?

С этими словами Виктор прошел в свой кабинет, плотно закрыв дверь.

Геннадию не пришлось долго ждать. Виктор появился достаточно быстро, и судя по не скрываемой им улыбке, с неплохой вестью.

— Итак, старина, все разрешения уже получены. Сейчас соберусь, и поедем. Вначале туда жену запустят, детей, родственников, понимаешь, а уж потом и мы подоспеем. Нам, на мой взгляд, вообще лучше появиться в этом обществе попозже.

Я вот еще что думаю. А надо ли нам с тобой в принципе светиться или не надо совсем? Не исключаю, учти, что не только будут снимать на камеру — в этом я уверен, но всех, кто придет на похороны, засекут по полной программе. Немало народу, пожалуй, даже в разработку попадет. Нас бы туда не включили за компанию. Нам это надо, а, Ген? Нет, не надо. Мы что, люди отчаянной смелости, что ли? Себя я, например, к такой категории абсолютно не отношу и не боюсь, в отличие от некоторых, в том откровенно признаться. Знаешь, адмирал Колчак когда-то говорил, что в нашей стране кругом либо воры, либо трусы, либо абсолютно никчемные люди. Ни к тем, ни к другим, ни к третьим я, понимаешь ли, себя не причисляю. Поэтому стараюсь по возможности оставаться в стороне, держаться от всего такого подальше. Я же не Вогез с его сокровищами, за которые стоило сражаться. Вот он и сражался. А я человек скромного достатка и на многое не претендую. Вот так-то, дорогой мой. А ты — не знаю. Но думаю, что ближе к моей жизненной позиции, чем к другим.

— Бог с ним, с Колчаком. Не до Колчака нам с тобой сегодня, это уж точно. Что касается меня, то я, как ты понимаешь, нежданно-негаданно засветился по полной программе. Уж дальше некуда. Да и жена моя, сам знаешь, думаю, не меньше, чем я. А ты уж думай и решай насчет себя сам. Кстати, Виктор, а ты не знаешь случайно, что говорят, в связи с чем или из-за чего все произошло? Из-за чего такой ужас мог случиться? Я же был там, в «Кольце», видел весь кошмар, но из-за чего сыр-бор разгорелся — ума не приложу. Даже не догадываюсь. Хотя, думаю, что у Деда причин для такого конца, на мой взгляд, было более чем достаточно. Не одному десятку таких же, как он, «законников» Вогез дорогу за свою жизнь перешел.

— Понимаешь, Ген, говорят люди, знающие толк в этих делах, что все случилось из-за иконы какой-то. А какой именно, я, честно, не знаю. Знал бы — конечно, сказал. Думаю, что очень дорогой иконы. Он же не мелочился, сам понимаешь. Если гонялся за ней, значит, было за чем гоняться. Ну да ладно. Все это домыслы. Пора собираться. Поехали. Время не ждет. Все же нужно, ты прав, попрощаться. А то это как-то не по-людски будет. А ты как думаешь?

— Так и я думаю, сам понимаешь. Я считаю, что обязательно нужно проводить его в последний путь. Потом, к нам с тобой, хоть мы в друзьях близких с ним не ходили, он совсем неплохо относился вроде бы. К тому же мы его дел, кроме некоторых частных вопросов, касающихся бизнеса, и не знали совсем и даже не ведали о них. Мало ли что он творил в своей жизни. Может быть, и узнаем об этом когда-нибудь, а может и нет. Наверное, я догадываюсь, «замочил» он в свою бытность многих. Душ, наверное, загубил море, судя по его взрывному характеру. Но мужик был чисто в человеческом плане неплохой. Справедливый, во всяком случае. Да и нам с тобой помог не один раз, — ответил другу Геннадий, лихорадочно при этом думая уже о своем, о той самой иконе, о которой упомянул только что Виктор: «Не наша ли эта икона? Не та ли, которую сестра с мужем по всему свету давно ищут? Нужно будет при удобном случае узнать поподробней. Может быть, та самая и есть? Скорей всего о ней речь и идет».

Геннадий сел в свою машину и поехал следом за «мерсом» Виктора, даже забыв предварительно спросить его, а куда, собственно, они должны добраться. Несмотря на пробки, через полчаса они доехали по Садовому до метро «Парк культуры». Свернули по Комсомольскому, а там мимо Дворца молодежи направо, на улицу Россолимо. То, что тело Вогеза находилось здесь, Геннадия, можно сказать, удивило до глубины души. Прежде всего потому, что, по его мнению, ритуальное заведение для Деда должно было быть хотя бы не хуже, чем, скажем, в ЦКБ. Однако то, что Вогез именно здесь, он понял, еще не доехав до красно-кирпичного, в готическом стиле, здания морга. С одной и с другой сторон проезжей части стояли загородившие практически всю дорогу поблескивающие на солнце иномарки. В основном дорогие, известных и самых престижных моделей. Припарковавшись почти у самого перекрестка с улицей Льва Толстого, возле Хамовнического пивзавода, в подвалах которого они не раз бывали прежде, Геннадий и Виктор, почти синхронно хлопнув дверцами, устремились туда, где на фоне красного кирпича выделялась толпа людей, одетых явно не по-весеннему. Мужчины — в черных костюмах, женщины — в темных платьях, с черными платками на головах. Многие — с большими букетами красных и белых роз и гвоздик.

Виктор и Геннадий, не останавливаясь, прошли прямо во двор морга и направились к группе людей посередине маленького, заставленного всяким хламом двора. Они собрались в кружок и курили. Немного поодаль стояла, выделяясь своей экстравагантностью, чернявая молодая женщина, одетая в модные светло-голубые брюки с завязками чуть ниже колен и такого же цвета расстегнутый легкий пиджак с перекинутым через плечо ярко-красным прозрачным платком.

В центре кружка курящих, отличаясь от них своими небрежными, развязными даже манерами, стоял Албанец — широкоплечий, мускулистый, вихрастый мужик лет сорока пяти. У него была приятная, хотя и грубая внешность, густые светлые волосы, причесанные в виде старомодного кока, колючий, все пронизывающий острый взгляд.

— Здорово, Серега! — нарочито громко сказал, вплотную подойдя к нему, Геннадий, и протянул руку.

Вынув сигарету изо рта левой рукой и смачно сплюнув прямо перед собой на асфальт, тот, слегка улыбнувшись, достаточно приветливо поздоровался.

— Могли и мы с тобой там быть, а, Геннадий? Не думал об этом? А я потом подумал. Все могло случиться. А ты молодец, не сдрейфил. Ты как сам? — бодро произнес он, вызвав очевидное восхищение окружающих, особенно экстравагантной женщины в красном платке.

— Это уж точно, ты прав, чудом нас с тобой в этот раз пронесло, — поддержал Албанца Геннадий. — Я-то сам уже ничего, выспался, в себя пришел. Ты лучше скажи, а почему в этом морге? Сюда же обычно, насколько я знаю, из мединститута трупы доставляют, да еще наркоманов после передозировки со всего города свозят. Да еще умерших по другим подобным причинам, требующим, насколько мне известно, медицинского расследования.

— Мне-то почем знать? — промолвил тот в ответ, вновь смачно сплюнув прямо перед собой и растерев затем слюни по асфальту правым носком своего желтого, мягкой кожи, мокасина. — Куда его привезли, туда мы и приехали. А ты считаешь, что повода для медэкспертизы нет? Или она была уже никому не нужна? Я, например, так не думаю, хотя это все меня не касается. Не мой это вопрос в натуре… Ты знаешь, Ген, после того как ты сразу отвалил, — продолжил он, — мы все тоже недолго там были. Дождались милицию, «скорую», а потом по домам разъехались. Нов отличие от тебя я и дома-то находиться долго не мог. Спать не хотелось. Мандраж коленки скрутил. Потом еще тошнота замучила. Рвало даже несколько раз, да так, что в обнимку с унитазом просидел пару часов. Просто наизнанку вывернуло. Видимо, давление подскочило. А то из-за чего бы все это? Поэтому я позвонил Арсену, когда почувствовал себя получше, и поехал вместе с ним в «Турист» лагман есть.

— С тобой все ясно и понятно. А я проспал как убитый. Ты лучше скажи, когда похороны и где?

— Завтра. Сначала в храме на Юго-Западе — знаешь, наверное, где он находится, — отпевание в десять утра. Батюшке уже отбашляли, как нужно, все решили. Оттуда на машинах и автобусах к двенадцати на Троекуровское кладбище. На Новодевичьем договориться не удалось. Но то — тоже престижное место. Там все решено, врубаешься? Земля, могила, место хорошее, цветы, венки, свечки, да и с памятником заранее договорились, хоть и поставят его чуть позже, но уже все выбрали. Да и каким он будет, прикинули. Я сам всем занимался. Не один, конечно, со знающими людьми вместе. А в два часа будут поминки в «Салюте» на первом этаже в ресторане. Там большой зал есть, по-моему, «Королевский» или что-то вроде. Найдешь легко. А не найдешь, позвонишь по мобильнику, подскажу. Увидимся. А ты не хочешь туда зайти и на него посмотреть? Изуродовали, твари, до неузнаваемости. Лица почти нет. Полчерепа снесли, суки.

— Да нет. Я, пожалуй, лучше поеду. Не люблю я таких смотрин. Достаточно того, что в «Кольце» насмотрелся. Больше не хочу. Лучше в церкви увижу. Обязательно буду. Ну, привет! Не хочу больше ни с кем ничего обсуждать. И без того тошно, — сказал Геннадий, оглядываясь на стоявшего в одиночестве поодаль Виктора. «Шифруется, — подумал он. — А может, и правильно делает. Все-таки осторожный он парень, молодец. Таким и надо быть».

— Поехали, а, Вить? Показались здесь сегодня, и хватит.

Тот с явным одобрением принял предложение товарища и, резко повернувшись на каблуках, пошел вслед за ним к машине.

— Куда ты предлагаешь сейчас?

— Знаешь, давай в «Сказку Востока». Это здесь рядом, на 2-й Фрунзенской поплавок такой есть. Если не был, то напрасно. Готовят там хорошо. Пообедаем, вспомним, помянем, в конце концов. Идет?

— Давай.

До поплавка, что напротив Минобороны, домчались за считаные минуты, просто мигом. Выбрали место у открытого окна с видом на водную гладь реки Москвы и развлекательно-увеселительный комплекс «Парка культуры» на противоположном берегу. Сидя за столиком, они хорошо видели заполненные народом карусели, горки и огромную, уходящую во чрево фюзеляжа очередь в «Буран», так и не полетевший в космос. Администрация парка приспособила его для проведения экскурсий, в основном детей и приезжих. Сели друг против друга, заказали свежую зелень, пару бутылок минеральной воды «Набеглави», бутылку с детства любимого лимонада «Крюшон», три порции шашлыка по-карски и две завернутого в тончайший лаваш, нежнейшего люля-кебаба, а также семисотграммовую бутылку популярного в последнее время «Русского стандарта» серии «Платинум».

— А как домой поедем? — закинув первую рюмку водки, спросил Виктор.

— Не волнуйся, как-нибудь мы с тобой решим и эту проблему, правильно? Уж куда-куда, а домой-то мы с тобой сегодня обязательно доберемся. Это я тебе гарантирую. В конце концов, я приятеля попрошу. Он в доме напротив министерства живет. Подкинем ему рублей пятьсот, так он нас не только домой завезет, но и туда, куда скажем. А свои машины можем забрать и завтра. Тут охраняемая стоянка, не сопрут. Пойдет такой вариант?

— Вполне нормальный ход. Мне только на работу позвонить нужно и несколько встреч перенести на завтра. А так все путем.

— Да и мне, поддержал Геннадий, — не мешало бы сделать то же самое. Только учти, времени у меня не совсем уж много. Я обещал вечером к сестре заехать. Точнее, часам к восьми.

— Да что ты, друг мой? Неужели ты намерен так долго здесь сидеть? Целый рабочий день впереди. Ты что, забыл, что сейчас чуть больше двенадцати?

Молоденький, вышколенный официант в черных брюках и белой летней рубашке с короткими рукавами и с прикрепленной к нагрудному карману визиткой с именем, выведенным на ней полужирным курсивом, — Вагид Фахратдин-оглы Мирзоев, довольно быстро и ловко убрал и накрыл стол. Аккуратно, по-хозяйски разместил на нем заказанную еду, выпивку, столовые приборы и хрустальную посуду. Поставил еще и вазочку клубники, посыпанной сахарной пудрой, — свежайшей, прямо из Баку, — как он сказал, и плетеную корзиночку с горячим толстым лавашем. Потом, взяв обмотанную белым полотенцем запотевшую бутылку «Стандарта», бережно разлил ее содержимое по пятидесятиграммовым, заранее охлажденным и покрывшимся инеем тонким хрустальным рюмкам. Закончив все приготовления, он мгновенно, чтобы не мешать начавшейся беседе, удалился в сторону кухни.

На небольшой эстраде музыканты стали готовиться к выступлению, хотя народу в поплавке было в это время совсем немного. Расставив инструменты и настроив микрофоны так, что от громкости у присутствовавших стало шуметь в ушах, они привычно расселись по своим местам.

— Смотри, как интересно! Что называется, в самую масть, — сказал Виктор, внимательно разглядывая шестерку вокально-инструментального ансамбля «Сказки Востока». — Не узнал, что ли? Та же самая группа, которая все время в «Кольце» раньше играла. Посмотри. Худенький в черной рубашке, видишь, за ударными, — Эдик Бабаянц. А в шерстяной жилетке в клеточку — их гитарист Костя Аракелян, популярный был в свое время музыкант. Эти двое в белом и черном пиджаках — главные исполнители Юра и Аракел. Голоса у них, скажу тебе, превосходные. В свое время весь Баку в экстаз приводили. Из Баку ансамбль-то. Их сюда, когда в стране все рухнуло и там жить людям не на что стало, думаю, Вогез как раз притащил. Так что не удивляйся, сегодня они здесь в самую жилу. А может, и заказал кто как раз в связи с тем, что мы с тобой только что видели. Не исключено, что именно сюда после морга многие из той толпы нагрянут, как и мы с тобой, поговорить, вспомнить незлым тихим словом Деда. Так что, возможно, еще раз и Албанца сегодня увидишь, и ту экстравагантную мадам Икс…

Из динамиков, заполнив все пространство поплавка-ресторана, иногда покачивающегося на легких волнах Москвы-реки, полились первые звуки. Зазвучала флейта. Потом вокалист Юра в черном пиджаке протяжно начал первый куплет мало кому известной песни, названной ими «Ташкентская речка Салара». Безыскусные, доморощенные стихи для нее скорей всего написали те же армянские музыканты, не очень хорошо знакомые с русским языком. А может быть, кто-то и задолго до них.

Есть в Ташкенте речушка Салара.

Она мутные воды несет.

А на той стороне «плановая»,

Развлеченье в ней каждый найдет… —

спел Юра, немало удивив сидевшую здесь в основном московскую публику каким-то наркотическим содержанием своей незатейливой песни, главным героем которой была любимая на Востоке анаша, называемая по-современному марихуаной.

— Ну что, помянем, что ли, Вогеза, царство ему небесное. Он неплохим мужиком был. Просто не вовремя родился. Но это, как говорится, не его грех. И жизнь его из-за этого, думаю, во многом наперекосяк пошла. Ну ладно, давай, не чокаясь и в то же время как за живого, — взяв на себя роль тамады, произнес Геннадий, с огромным трудом вклинившись в паузу гремящей на весь зал песни армянского ансамбля из Баку.

— Давай, — поддержал его Виктор, глубоко вздохнув и залпом опрокинув свои пятьдесят грамм.

Приятели, не сговариваясь, протянули руки к вазочке и заели первую рюмку крупными, не совсем еще спелыми ягодами.

— Интересно, откуда в Ташкенте взялась речка под названием Салара или Салар, что, думаю, будет точнее. Такая река, насколько я знаю, достаточно полноводная есть в Китае. А ты не знаешь, а, Гена?

— Точно не знаю, но думаю, именно оттуда перенесли в узбекскую столицу название реки уйгуры — народ, проживающий в Синцзян-Уйгурском автономном районе Китая, многие из которых через Казахстан бежали сюда в первые годы советской власти в поисках лучшей доли. А может, и от коммунистического режима в Китае, точно не знаю. Язык у них уйгурский, по вероисповеданию они так же, как и местное население, мусульмане, а по виду — интеллигентные японцы. Во всяком случае те, которых я знаю. Не помню, рассказывал ли я тебе, но мои родители жили когда-то в Узбекистане, в Ташкенте, и часто вспоминают этот город. Да я и сам там прожил в раннем детстве несколько лет и даже кое-что помню с того времени. А попали туда они разными путями. Отец после ранения на фронте — в госпиталь, в глубокий тыл. А мать — со своими родителями из Оренбурга, скрываясь от красного террора. Так что, дорогой мой, тематика мне эта немного знакома. Как и подобные провинциальные песенки с потугами на экзотику. Вогез, кстати, тоже оттуда родом, как он говорил. Может быть, это вообще его любимая песня. Кто знает. А заказать ее мог лишь тот, кому это известно. Не зря же, сколько сидим, а они, как на заезженной пластинке, играют одну мелодию уже который раз.

План закуришь и горе забудешь,

Закружится слегка голова…

А ташкентская речка Салара

Будет раем казаться тогда… —

продолжал тем временем завывать второй куплет своей протяжной песни-самоделки вокалист Юрий.

Вновь улучив момент, друзья перекинулись парой слов, а потом неспешно приступили к уничтожению главного блюда, вспоминая эпизоды своей посткоммунистической жизни, связанные какими-то пусть даже самыми тонкими нитями с почившим в бозе Дедом.

Планчик, планчик — ты божья травка.

Не любил я тебя никогда.

Брось курить, голова ты дурная.

Все равно план погубит тебя, —

с полным знанием дела, чуть прикрывая глаза, смаковал песню армянский певец.

И наступят те дни золотые.

По Ташкенту пойдут поезда.

А в вагоне, поджавши колени,

«Обшабленная» едет шпана.

Незатейливая хулиганская песня — из тех, что пели когда-то инвалиды войны в трамваях и на рынках, — заканчивалась словами:

Песню спел вам, друзья, я про планчик.

Коль понравилась песня моя,

Доставай поскорей папиросу,

Чтоб кружилась слегка голова.

Потом Геннадий с другом уже не обращали внимания на загадочный азиатский репертуар ансамбля. А просто вели тихую, неторопливую беседу почти до семи. Было еще очень светло, с реки Дул свежий, ласковый майский ветерок, располагавший к воспоминаниям. В заключение трапезы попили зеленого чая с чабрецом и потрясающе вкусным ореховым вареньем и собрались по домам.

— Знаешь, Геннадий, я, пожалуй, и сам доеду. Не столько мы с тобой выпили, чтоб твоего приятеля грузить своими проблемами, — сказал, вставая из-за стола, Виктор.

— Я тоже так подумал, ты просто читаешь на лету мои мысли. И потом, съели мы с тобой совсем немало. Да и времени прошло вполне достаточно.

— Ну что, тогда по коням?

— Идет. Завтра созвонимся, потом — увидимся.

С каким-то непонятным чувством то ли удовлетворения, то ли умиротворенности, то ли тихой грусти, навеянной беседой с товарищем, Геннадий сел за руль и, напевая себе под нос последний куплет услышанной песни «Доставай поскорей папиросу, чтоб кружилась слегка голова», — направил свою машину по набережной в сторону дома сестры. Пообщаться с ней он по-прежнему хотел, но сейчас уже не так, как утром. Напряжение спало, и больше хотелось спать, чем беседовать, слушать нравоучения, выяснять отношения, да и рассказывать обо всем. Хотелось совсем забыть кошмары двух последних дней. А для этого было просто необходимо, как вчера, основательно выспаться. Но решил в первую очередь выполнить-таки обещание, которое дал Ольге.

По дороге он вновь вспоминал их дружную семью, мать с отцом. Чаепития во дворе дома в Ташкенте на улице Чехова, недалеко от Саперной площади, где трамвай огибал огромную, засаженную красными и желтыми каннами клумбу. Веселый смех, сопровождавший обычно истории матери — Татьяны Алексеевны, любившей тысячу и один раз, и непременно с новыми подробностями, рассказывать всем присутствующим о приключениях своей бабки в Оренбурге, Москве, Питере, Риге, Париже и Берлине, куда она довольно часто наведывалась со своей сестрой-золотопромышленницей. О ее бесчисленных ухажерах и дорогостоящих украшениях, ювелирных изделиях и новых нарядах, приобретенных во время этих турне.

Да, все это уже «преданья старины глубокой».

«…Все прошло, как с белых яблонь дым», — подумал он, внезапно вспомнив строчку из Есенина.

Потом опять воскресил в памяти валявшегося в луже густой, липкой крови всего пару дней назад бывшего грозным вором в законе Вогеза, почему-то совсем неожиданно для себя представив его совершенно голым с размозженной из «калаша» головой. Причем, что удивительно, лежащим не на полу в «Кольце», а на одной из полок многоярусного металлического, мышиного цвета холодильника в морге на улице Россолимо, где он никогда в жизни не был и куда сегодня так и не зашел.

«Вогез ушел, оставив после себя семье совсем немалое наследство и — память о себе, кому — хорошую, а кому и плохую. Но человек он все-таки был незаурядный. Не такой, как все, — подумал Геннадий. — А что я, Геннадий Усольцев, оставлю после себя? Ненаписанную диссертацию, что ли? Или не заработанные пока деньги? Все в проектах, до сей поры еще не осуществленных. Кем я стал в этой жизни? В чем преуспел, и преуспел ли? Чего добился, в конце концов?

МГУ закончил с отличием? Так и то в основном для того, чтобы Алке своей, змеюке ядовитой, доказать, что могу это сделать, не прикладывая особых усилий. Шутя и играючи, да еще с легкостью проворачивая и разные темные делишки — „халтуру“ денежную, как любила мстительно добавлять она. И что толку? Не продолжил же восхождение по лестнице научной карьеры, а так и оставил все на полпути. А не Алка ли меня во все эти делишки, над которыми потом смеялась, растягивая язвительные тонкие губы, всегда и втравливала? Денег ей, видишь ли, вечно не хватало, заразе. Даже при своем отце, тесте моем ненаглядном, по сути, все то же самое проповедовала, правда, уже совсем под другим соусом. А я-то, дурак дураком, тогда уши развесил, внимания особого на все это не обращал. Только сейчас стал наконец-то по-настоящему все понимать, по-взрослому, что ли. А тесть все же неплохой мужик, решительный, энергичный, целеустремленный и твердый, как кремень. Иначе разве добрался бы он от должности завклубом, массовика-затейника в глухом, Богом забытом сибирском городке, где о туалетах-то нормальных люди и сегодня, видно, не знают, до влиятельного поста — заместителя управляющего делами ЦК КПСС. Деньгами огромнейшими ворочал бывший колхозный бухгалтер, тем самым „золотом партии“, которое по сей день ищут, как Остап Ибрагимович с Кисой Воробьяниновым драгоценности в стульях. Да и куда вложены сокровища двадцати миллионов партийцев — уж наверняка знает, и кому дивиденды по сей день они приносят — тоже. Все знает, но сказать не хочет. Сталина на таких, как он, нет. Все бы не только рассказал, но и сам лично показал и принес. Не зря же вождя всех времен и народов сейчас так активно стали вспоминать к месту и не к месту. Представляю, сколько водки в те времена тестю пришлось выпить с разными проверяльщиками и ходатаями, молвившими за него нужное словечко в различных инстанциях. Трудно подумать даже. А какой выдержкой нужно было обладать? Но добился всего, что задумал. И надо сказать, до конца держался, как партизан в немецком плену. Это потом, правда, когда понял, что все к концу идет, летит в пропасть, малость сломался, уступил под натиском своих трех баб — жены и двух акул-дочерей, в том числе и моей Алки-пираньи, которым всегда всего не хватало. А больше всего — денег. Стал потихоньку приворовывать из партийной кассы деньжата, списывать помаленьку закупленные для партийных домов отдыха и санаториев ковры, дорожки, мебельные гарнитуры и прочее, и прочее. В общем, все, что под руку попадалось. Готовился к крушению страны, заранее зная, что оно произойдет довольно скоро. „Рыл окопы и запасал зерно“, — как говорил китайский лидер».

«А ташкентская речка Салара будет раем казаться тогда…», — улыбнувшись, чуть слышно вновь напел Геннадий засевший в памяти куплет ресторанной песенки, подъехав к дому сестры на юго-западе Москвы, прямо напротив церкви, в которой собрались отпевать так и не рассказавшего об их семейной иконе Вогеза.

ГЛАВА ВТОРАЯ

«Пропах наш город сладостью восточной…»

Татьяна, сидя за кухонным столом родительского дома, беседовала за чаем с соседкой, интеллигентной женщиной, районным врачом-терапевтом Людмилой Сарычевой, муж которой был известным в городе хирургом-онкологом. Отец ее — полковник в отставке, фронтовик, так же, как и Александр Иванович, преподавал историю КПСС в техническом вузе. Однако в связи с тем, что их дочь Лариса надумала поступать на филфак Ташкентского университета и больше никуда, Людмила решила заранее проконсультироваться по этому вопросу именно с Татьяной — во-первых, как с ученым-филологом, а во-вторых, как со старинной приятельницей их семьи. Интересовали Людмилу многие детали: порядок подготовки и сдачи экзаменов на филологический факультет, главным образом на романо-германское отделение как наиболее популярное, контингент обучающихся там студентов и пр.

— У нас довольно много красивых девочек из самых известных, уважаемых в городе семей. А ребята есть просто талантливые. Некоторые, представляете, уже рассказы свои в «Юности» публикуют, не говоря о наших изданиях, таких как «Звезда Востока». А кое у кого даже есть изданные в Москве поэтические сборники, — рассказывала Татьяна Алексеевна, время от времени беря в руки пиалу с зеленым чаем и подливая чай Людмиле. — Взять, к примеру, хотя бы сегодняшний день. Подошел ко мне студент третьего курса после занятий, небезызвестный, наверное, и вам Виктор Энкер. Его отец сейчас высокий пост в республике занимает — директор Главташкентстроя. Так вот, показывает он мне отпечатанный на машинке лист бумаги со стихами. И говорит, улыбаясь: «Татьяна Алексеевна! Пожалуйста, прочтите и оцените мое творчество. Я вам очень доверяю. Уверен, вам это должно понравиться».

Представляете, Людочка, я читаю и с каждой строчкой удивляюсь все больше и больше. Процитирую дословно вам первое четверостишье, которое запомнила:

Пропах наш город сладостью восточной.

Во рту ужасный привкус от нее.

Я по трубе спускаюсь водосточной,

А мне навстречу говорящее ОНО…

Сами понимаете, кто и что под этим имелось в виду, расшифровывалось в следующем четверостишии. Даже не пойму, как к этому мальчишке относиться теперь. Может, он вообще провокатор. Всякое мы видели за последнее время. Однако парень, скажу я вам положа руку на сердце, очень талантливый. Я сужу не по этому, конечно, шутливому стихотворению. А двое ребят, которые у меня учатся на первом курсе, так просто журналисты от Бога. Уже в «Известиях» столичных печатаются. Большие проблемные материалы о жизни республики пишут. Их фамилии Меликянц и Вулис, может, слышали или читали? Они у нас на факультете еще и юмористическую газету «Утюг» издают, в которой мой муж по линии парткома с большим удовольствием участвует. Просто наслаждение от каждого номера получает и всем рекламирует то, что ребята там пишут. Так что совсем не пожалеет ваша дочь. Ей, думаю, будет очень интересно у нас. Стоит поступать, но конкурс, будьте уверены, очень большой. Нужно готовиться уже сейчас, немедленно. Потом поговорим, а то, может, и с педагогами позаниматься стоит. Учиться у нас — престижно. Сам Рашидов к нам не раз приезжал. А это о многом говорит, вы же понимаете, моя дорогая.

Татьяна Алексеевна на минуту прервалась и, раздвинув занавеску, выглянула через раскрытое окно во двор и ужаснулась.

— Олюшка! Ты где это так испачкаться умудрилась? — всплеснув руками, воскликнула она.

— Алина, мамочка, меня толкнула специально, да еще и стукнула, — наябедничала тут же Оля. — Не буду я с ней играть, она плохая девочка! — громко плача, сквозь слезы выкрикнула дочь, подбежала и уткнулась матери в колени.

— Станислав, а ты что там сидишь в песочнице, как в рот воды набрал? Что же ты за сестренку не заступаешься? Не видишь, что ли, ничего, что вокруг происходит? Она же самая маленькая из вас, — намеренно строго проговорила мать.

— Она сама виновата, мам, играть не дает никому. Ко всем все время пристает, — тоже, чуть было не заплакав и надув губы, пробурчал Стасик. — Всегда она хочет быть главной да чтобы ее только все и слушались. Все время ко всем лезет. Командует…

— Ребята, сейчас разберемся, только вы не ссорьтесь и не плачьте, — быстро скомандовала Татьяна Алексеевна. — А ну живо мыть руки и домой, кушать. Посмотрите только, какие вкусности бабушка вам наготовила.

На город наконец после долгой и казалось бы нескончаемой дневной жары уже опускалась вечерняя прохлада. В саду разливался аромат спелых яблок. С мягким стуком падали с тяжелых, склонившихся ветвей, время от времени разбиваясь о землю, налитые соком абрикосы и громадные красно-желтые персики, благоухали лепешки сладкого светло-зеленого и темно-фиолетового инжира. Свисали чуть не до земли ветви, сплошь усыпанные большими, почти со сливу, вишнями…

Перезрелые гроздья белого и почти черного нежнейшего тутовника, любимого лакомства среднеазиатских гусениц-шелкопрядов, падали и разбивались вдребезги — в тени под невысокими густыми деревьями стояли фруктовые лужи. Соседи вытаскивали через окна во двор прикрепленные к латунным носикам кухонных кранов длинные, узкие черные шланги. Начинался ежевечерний полив двориков и цветочных клумб. Обдавали водой, которую здесь, в Средней Азии, испокон века считали синонимом жизни, и всё вокруг — скамеечки, столики и многое другое, вынесенное специально на воздух из домов для вечерних посиделок с непременным чаепитием. Бывало, поливали дворики наспех и ранним утром, перед работой. Днем же это делать было нельзя, так как цветы на клумбах, кустарники и даже трава на невыносимой жаре и под прямыми палящими лучами азиатского солнца моментально сгорали, а деревья сохли, сбрасывая с себя, как осенью, скрутившиеся в трубочки листья. Поэтому вечерний полив всего и вся, когда земля начинала остывать и люди жаждали прохлады, был для многих жителей — особенно в таких маленьких одноэтажных домиках, как на улице Чехова, — занятием первостепенным. Многие стали высокопрофессиональными поливальщиками. Профессия эта очень ценима на Востоке. Переодевшись в спортивные хлопчатые бриджи, как правило с обвисшими коленками, белые майки, обтягивающие торс, и стоптанные и покорежившиеся от воды башмаки на босу ногу, некоторые, можно сказать, даже священнодействовали, исполняя этот вечерний ритуал, заодно обливая приятным холодным душем носившихся вокруг них мальчишек и девчонок. А любили вечерний полив своих и прилегающих к ним участков за редким, конечно, исключением практически все населявшие узбекскую столицу представители бесчисленных наций и народностей Советского Союза. И — от мала до велика. Не оставили это замечательное занятие даже те люди, которые в связи с начавшимся в республике массовым жилищным строительством, переселились из глинобитных мазанок в многоэтажные кирпичные и бетонные постройки новых жилых районов столицы солнечного Узбекистана. Там были предусмотрены архитекторами небольшие коллективные дворики с непременными фруктовыми деревьями и благоухающими цветочными клумбами. Только здесь жителям приходилось, прижимая конец шланга пальцами, направлять тонкие струйки воды на клумбы и площадки прямо со своих балконов и раскрытых окон. По сравнению с ними обитатели одноэтажного Ташкента имели преимущество — у них были пусть маленькие, но свои собственные огородики со свежим зеленым лучком, петрушкой, укропом, кинзой, райхоном, портулаком и другой зеленью, с маленькими пупыристыми огурчиками и сладкими помидорчиками. А то и аккуратные ровные грядки с клубникой, а также хотя бы несколько бережно охаживаемых фруктовых деревьев и даже несколько лоз винограда.

Не были исключением и Беккеры. Садик у них перед домом на улице Чехова был совсем небольшой, но аккуратненький и очень ухоженный. Алексей, немало сил тративший на работу в нем, по праву гордился делом своих рук, превратив домашний дворик почти в произведение огородно-клумбового искусства. Трава здесь была всегда подстрижена, цветы посажены на постоянно взрыхленных и удобренных клумбах, со слегка приподнятым грунтом: учитывалось и время цветения разных видов и высота стеблей с распустившимися и еще зелеными бутонами. Деревья и кустарники всегда окапывались, а стволы деревьев белились известью. Похож был садик на небольшие, радующие глаз вылизанные и причесанные, буквально картинные участки перед домами в Германии, Австрии, Франции и других странах Европы. Сказалось, наверное, немецкое происхождение Алексея, которое, видно, давало себя знать, хоть и слишком давно, чуть ли не с времен императора Петра Первого, переселились мастеровые Беккеры в Россию. Но корни есть корни — аккуратности, четкости, ответственности, предприимчивости, честности, огромной по российским меркам работоспособности Алексею было не занимать. И не у него одного из тех обрусевших немцев, которые осели навсегда в Узбекистане, в определенных жизненных обстоятельствах проявлялись такие черты. Например, переселенные накануне войны из заволжских степей по приказу всесильного наркома Берии для освоения голодной степи, в частности в выстроенный ими самими целинный город Ержар, бесчисленные немецкие семьи, как было широко известно, в том числе и Алексею Беккеру от близких ему людей, сумели здесь не только выжить, но и построить добротные дома и поселки, обустроить хозяйство. В отличие от ленивых местных жителей они получали несколько урожаев тех же овощей в год, активно используя местные природно-климатические условия.

— Надежда! Скажи, пожалуйста, сколько же дней ты жарила, да парила, да пекла эту красоту? — спросил, как только захлопнулась калитка за Людмилой Сарычевой, зашедший к Беккерам Григорий, двоюродный брат Алексея, частый гость в их доме. — И не жалко тебе было столько времени и сил? — Он жевал не переставая.

— Пока они есть, дорогой мой, для своих, родных, что жалеть-то? Это же не в тягость, а в радость, пойми ты, наконец. Да и именины только раз в году бывают, — ответила ему с гордостью Надя, подкладывая в тарелку с большого, расписанного экзотическими цветами фаянсового блюда очередной кусок особенно понравившегося ему пирога с маком. — Варенья еще нашего попробуй. Такого, поди, нигде не едал? Вот посмотри, прямо перед тобой ранетки с грецким орехом и абрикосовое с миндалем… Учти, все это домашнее, из нашего садика. Алексей сам собирал, а я уж варила, в банки закручивала.

В соседнем дворе, где за покосившимся деревянным столом с двумя скамейками возле него перед неказистым побеленным домиком под виноградником собралась небольшая компания, раздалась музыка.

Летел сюда московским самолетом,

А за окном сентябрь уж стоял.

И меня, утомленного длительным полетом,

Ташкент красавец солнышком встречал, —

явно на узбекский манер растягивая незатейливые слова песенки, с акцентом пел неизвестный исполнитель армянского или грузинского происхождения.

— Не пугайся, — сказала спокойно Надежда Васильевна Григорию, погладив его по плечу. — Это нашего соседа Свинаря сын Вовка пластинки гоняет. Специально динамик во двор вывел, чтобы все соседи слышали. Он каждый вечер так делает. Как только прохлада наступает и все на улицу вываливают семьями: посидеть, чайку попить, пообщаться — так каждый раз новая песня раздается. Мы уже весь репертуар, наверное, знаем. Он на рынке Алайском самодельные пластинки, которые на рентгеновских снимках цеховики местные делают, покупает, а потом гоняет их по вечерам, чтобы все слышали и заодно знали, что у них патефон есть и динамик мощный, вон, видишь, на яблоне висит. У них большая семья. Четверо детей. Отец — Свинарь — во время войны в контрразведке СМЕРШ служил, а теперь в Особом отделе Туркестанского военного округа начальник то ли отдела, то ли отделения, не знаю. Мужик он хозяйственный, серьезный. А вот сын его, Вовка, какой-то беспутный, да еще и хулиганистый. В школе учился плохо, так они его в ремесленное училище отдали. Болтается теперь по городу в ремесленной форме, ужас на всех окружающих мальчишек наводит. А теперь еще пластинками увлекся. Раз в неделю, это уж точно, новую покупает и во дворе гоняет, чтоб все слышали. Это еще что! Тут он взялся в восемь утра некий «Рок ту зе беби» крутить, спать никому не давал. Так представляешь, не успокоился, пока отец ему оплеуху погромче, чем его скрипучие пластиночные записи, не закатил. Алексей тоже к этому руку приложил, пожаловался самому Свинарю, сказал, чтобы он пресек такие действия своего сына. Не так, конечно, грубо, но все же. Видишь, отреагировали на жалобу. Теперь стал, шалопай, под вечер крутить.

Как будто в подтверждение ее слов из подвешенного на яблоне динамика после небольшой паузы, вызванной, видимо, явно техническими погрешностями трофейного немецкого патефона со скрипучей иглой, снова зазвучала незамысловатая песенка ресторанного репертуара:

Ташкентские улочки, широкие проспекты,

Тенистые аллеи, прохладный наш Анхор…

Нет города на свете теплее и добрее,

Любой ташкентец скажет, о чем здесь разговор… —

продолжал тягуче под скрип патефонной иглы свою патриотическую песенку неизвестный безголосый певец.

— То, что ты мастер, известно. Но когда ж ты, Надюша, все успеваешь? — поддержала Григория только что зашедшая в дом Беккеров Паша, родная сестра Алексея. — Забот у тебя ведь и без всего того хватает. Работа, все мы знаем, у тебя важная, очень ответственная и уважаемая. Кафедрой руководишь, студентов уму-разуму учишь… Да и сама всегда выглядишь просто прекрасно — это тоже немало сил и таланта требует. А дом ведешь! Сказать «отменно» — значит ничего не сказать. Да еще Татьяне своей с внуками помогать успеваешь… А песенка всем вам напрасно не нравится. Мы недавно юбилей своей организации коллективно в ресторане «Бахор» отмечали, так ее там на «бис» армянский оркестр исполнял и их главный солист Ара Гаспарян, популярный, кстати, певец ташкентский, который, по слухам, и в Париже, бывает, поет в престижных заведениях. Говорят, его сам Шарль Азнавур приглашает туда на гастроли раз в год как минимум. Нам, например, очень понравилось. Даже наш начальник академик Юлдашев, очень серьезный человек, и то поприветствовал не раз, а исполнителю десять рублей дал. Может быть, и слова к ней сам Жорж написал. Нескладно, как говорится, но зато правда. Юлдашев сказал, что такие песни про наш город нужно всячески приветствовать и выдвигать на премии государственные. Сейчас, кстати, на рынке пластинки такие появились. Сама видела, даже купить хотела.

Как часто я бывал и в Сочи, и в Одессе,

Где ноги у девчонок прям от плечей растут,

Но все-таки расскажут вам по радио и в прессе,

Какие классные девули тебя в Ташкенте ждут… —

продолжал заливаться из патефона на всю улицу Чехова Ара Гаспарян.

Давно я дома не был, и дней я не считаю,

И не считаю буйных я ночей,

Но сердце почему-то сладко замирает

При виде с высоты твоих огней… —

в очередной раз проскрипев на старом рентгеновском снимке припев, надолго застрял он.

— Да ладно вам, успокойтесь, еще успеете за сегодняшний вечер наслушаться, могу всех заверить. Мы-то знаем, на этом дело не кончится, — отмахнулась Надежда. — А что касается моей работы, так и вы все работаете, женщины мои дорогие, и также успеваете все и дома, и по хозяйству, и с детьми, и с внуками. Не знаю, что ли? Хотя признаюсь вам положа руку на сердце: без помощи Алексея я, например, не справлялась бы абсолютно ни с чем. Григорий! — прервав разговор, достаточно властно сказала Надежда. — Ты у нас, понимаешь ли, мужчина солидный, покушать, как все знают, любишь, да и всегда был главным ценителем моей стряпни. Так что давай налегай, не сиди сложа руки. Я уж, прости, сама тебе еще кусочек пирога положу, ладно? — И с этими словами, перегнувшись через стол, Надежда потянулась за его тарелкой.

— Нет-нет, моя дорогая. Видит око, да зуб неймет. — Григорий похлопал себя по большому, вываливающемуся за пояс животу. — Ты что хочешь, Надюша, чтобы у вас на глазах конфуз какой со мной произошел, а? Я уже сегодня больше не едок, не надейтесь. — Григорий решительно отодвинул от себя свою тарелку и чайный прибор, показывая этим, что на самом деле завершил трапезу. — Ого, а фарфор-то, оказывается, у вас не какой-нибудь, а кузнецовский, того самого «поставщика Двора», — внимательно приглядевшись и прочтя все, что было написано на обратной стороне блюдца, присвистнув при этом, сказал он громко.

— Да, остатки былой роскоши, — застенчиво улыбнулся Алексей. — Не обращай внимания. Фарфор как фарфор. Только старинный.

— У нашего Алексея вкус всегда был отменный, — мгновенно вступила в разговор его сестра Паша. — Помню, и раньше, до революции он замечательный фарфор собирал, целая коллекция у него была, вещицы Фаберже даже были. Да и редкие книги тоже… НЭП-то вы хоть помните? Не забыли еще? — не унималась Паша. — Алексей, ты ведь и тогда, если память мне не изменяет, коллекции свои смог пополнить. Хорошо помню и те магазинчики в Ташкенте, которые ты открыл, мануфактуру все продавал. Эх, хорошие ткани были у тебя. Не зря же в магазины к Беккеру самые красивые и модные барышни города тогда за покупками бегали. А их здесь было немало. Сейчас бы такие отрезы нам на костюмчики и на платья совсем не помешали. Хотя бы один из тех, что ты тогда продавал. Жаль, нет давно ничего этого, — тяжело вздохнув, с горечью в голосе констатировала она.

— Да, где только те магазины и где те коллекции, где лавки, да и ткани, как и продукты, и фарфор, и парфюм? Все давно ветром сдуло, — с глубоким вздохом добавила Вера, сестра Надежды и еще одна сегодняшняя именинница.

— Ты не вздыхай так горько, Верочка, это не самое главное. Ты лучше скажи, где люди, что с нами по жизни шли? Почему многие из них сгинули неизвестно куда и неизвестно за что? Кого, сама знаешь, убили, кого сослали, а кто и бесследно исчез… А ты магазины, коллекции, фарфор, вещицы всякие вспоминаешь. До того ли сейчас, да и о каких коллекциях в наши времена может идти речь? Жаль, конечно, но что поделаешь. Да, кстати, Григорий, ты же помнишь Генриха Соломонова? — спросил, прервав неожиданно свои размышления, Алексей.

В этот момент сыну соседского Свинаря удалось, видимо, наконец-то после долгих усилий исправить иглу, или завести как следует свой трофейный патефон, и голос с пластинки опять продолжил:

Живут в Ташкенте русские, узбеки и армяне,

Евреи и болгары, и греки здесь живут.

И если плов, шашлык на вашем дастархане,

Пускай тихонько песню мне эту подпоют…

О ком ты спросил, Алексей? — дослушав до конца куплет, уточнил Григорий. — О вашем соседе, что ли? Конечно, помню. А ты почему вдруг о нем спрашиваешь?

— Да встретил я его сегодня на базаре. Пропадает человек. Не знаю, в курсе вы дела или нет. Похоронка на него еще в войну пришла. У них в доме уже все с той поры давно смирились с его смертью, оплакали, отгоревали. А тут на тебе, он возвратился совсем недавно домой. В плену, оказывается, в Германии был. А потом уж здесь, в Союзе, в лагерь его отправили. И вот надо же, уже столько лет прошло, как война окончилась. И вдруг — на пороге своего дома появляется живехонький «убитый» в 1942 году муж и отец — Генрих Соломонов собственной персоной. — Алексей замолчал, задумался. А потом тихо добавил: — Он обещал зайти к нам на днях. Расскажет, может быть, о себе поподробней. Наверное, и помощь какая ему нужна.

Глядя на него, все сидевшие за столом молчали, осмысливая сказанное. Не все, конечно, знали эту трагическую историю семьи Соломоновых, но равнодушными она даже сейчас, спустя столько лет, не оставила никого. У женщин на глазах появились слезы. Потом затянувшуюся тишину нарушил Григорий:

— Знаешь, Алексей, я попробую помочь этому бедолаге. Ему, видимо, сейчас работа больше, чем любое сочувствие, нужна. Я уже сталкивался с подобными случаями. Не с такими, конечно, ужасными, но в чем-то похожими. Так вот, у нас в музее искусств Узбекистана дворник сейчас позарез нужен. Я поговорю с начальником отдела кадров, может быть, возьмут на работу вашего соседа.

— Благое дело сделаешь, Гриша, — подала голос его жена. — После войны черствее мы стали намного, закрытее. Застегнуты, можно сказать, на все пуговицы. Бедная, бедная женщина жена его. Вроде бы радость-то какая? Муж оказался жив. Вернулся. Но вернулся-то совсем другим человеком. Покалеченным морально, а может, и сломленным. Да и сегодняшняя жизнь, получается, его еще дальше гнет, калечит. Гриша! Надо обязательно постараться помочь человеку. Выплывет, глядишь, и жизнь у него наладится. Да и все другое, смотришь, путем пойдет, как у людей нормальных будет.

— Молодежь! — Надежда обратилась к дочке и зятю. — Вы что-то сегодня всё молчите, как воды в рот набрали. Вы что думаете по этому поводу?

— Да, мам, я уже знаю эту историю. Столько раз уж с того времени, как он вернулся, на эту тему с Риткой, дочкой Генриха, моей подругой, мы говорили. Спорили даже. Понимаешь, судить мне очень сложно. Не хотелось обсуждать эту тему, но Ритка с матерью отца так и не приняли. Тетя Рая, жена Генриха, не может, например, простить ему, что после нашего, советского, лагеря домой он не сразу приехал. И даже никакой весточки не подал, что жив и здоров. А ведь потом ей он еще признался, что женщина у него была. Что с ней он и жил некоторое время, и только лишь тогда, когда они разругались, он, оказывается, домой-то вернулся. А мать его, бабушка Ритки, так и умерла, не зная, что сын жив, и не увидев его даже перед смертью. Вот ведь какая на самом деле печальная, трагическая даже история. Возможно, когда он зайдет к папе, то расскажет ему много больше, чем я знаю. Война многим жизнь переломала, искорежила.

Давно я дома не был, и дней я не считаю, —

как бы вторя ей, продолжал свою нескончаемую песню о городе певец из «Бахора», —

И не считаю буйных я ночей,

Но сердце почему-то сладко замирает

При виде с высоты твоих огней…

— К военнопленным у нас в стране всегда отношение сложное, совсем не однозначное было, — не обращая ни малейшего внимания на завывающую пластинку, поддержал Татьяну вступивший в разговор ее муж, Александр Иванович, с первых дней войны добровольцем ушедший на фронт и воевавший в тылу врага, в белорусских лесах. — Мы, например, с ребятами в партизанском отряде часто на эту тему спорили. Что делать, допустим, если фрицы в плен кого-нибудь из нас возьмут? Сдаться и остаться живым? Или ни при каких условиях не сдаваться, а застрелиться? Нас ведь как учили: «Последнюю пулю всегда береги для себя!» И то были не красивые слова. Практически все мои товарищи так и поступали. Это была священная заповедь. Но жизнь-то, сами знаете, сложнее всех инструкций, нравоучений да умозрительных схем. Хватит ли у самого мужества в себя выстрелить? Да и будет ли чем и из чего выстрелить?.. Эх, сложное это дело… — вздохнул он тяжело. — Не зря же говорят: «Не судите, да не судимы будете». Божественная заповедь просто так не рождается, она весь человеческий опыт, можно сказать, вбирает, — добавил он глубокомысленно.

— Я думаю, что нам стоит сменить тему, — предложил Григорий. — Собрались мы все же совсем по другому поводу. Не забывайте, у нас же сегодня именины трех очаровательных сестер. Прелестнейших из самых прелестных женщин, обворожительнейших из лучших, обаятельных и безмерно привлекательных, и давайте выпьем за них — за Веру, Надежду, Любовь и, как еще встарь говаривали, мать их Софью, — встав — по-гусарски — со своего стула, громко сказал он.

— Правильно. По-мужски. Пить за женщин будем обязательно стоя, причем не только чай, а вино сейчас опять принесем, да водочку, да закусочку снова наладим, — проговорил тут же поддержавший Григория хозяин дома.

Так и поступили, и вторая часть застолья прошла и весело, и интересно, и занимательно.

— Пора уж и честь знать, — произнесла Татьяна, первой выбираясь из-за стола. За ней потянулись и остальные гости.

Надежда Васильевна с Алексеем вышли проводить всех до трамвайной остановки и слегка удивились тому, что незатейливая песенка из дома соседа была слышна даже там… Гости сели в полупустой вагон «десятки» в направлении центра города, о котором так самозабвенно пел в этот день из соседского динамика Ара Гаспарян. А Татьяна с родителями потихоньку направилась к дому.

— Мама! Я с Сашей договорилась, что он тоже с ребятами сейчас домой поедет, сам их потом спать и уложит. А я вам немного помогу, уберем все, посуду помоем, да и заночую сегодня, думаю, у вас. Так что я их тоже сейчас до остановки провожу, хорошо?

Когда Татьяна вернулась, мать сказала:

— Спасибо, тебе, доченька. Мы ведь всегда рады с тобой подольше побыть. Поговорим хоть, пообщаемся. А то ты теперь нас не так часто балуешь своим присутствием, редко приходишь, только если ребят завезешь. Жалко, конечно, но что делать. Жизнь есть жизнь.

При этих словах Татьяна обняла мать, крепко прижалась к ней и чуть не заплакала даже.

Защита у меня на носу. Ты же знаешь, мама. Времени поэтому катастрофически не хватает. Замечания еще надо все внести. В Москву, мам, мне скоро опять придется ехать. Недавно к тому же от своего руководителя — Марии Евгеньевны — письмо получила. Пора все в темпе доделать и собираться.

— Как она там, скажи? Когда, знаешь ли, мои коллеги по инязу, кафедралы, только узнали, что у тебя руководитель — это не просто крупный ученый-литературовед, а всем известная Мария Елизарова — племянница самого Ленина, то своими вопросами просто замучили.

— Ну, мама, что в этом необычного? Преподавателей кафедры немецкого языка конечно же должны интересовать и проблемы литературоведения. На мой взгляд, это само собой разумеется, естественно и вполне понятно.

— Ладно, дочка, не лукавь. Ты-то прекрасно понимаешь, о чем я говорю, и знаешь наш контингент. Восемь женщин да двое мужчин, причем оба — после войны, и оба были ранены. А женщины, запомни, кем бы они ни были, всегда остаются в душе бабами. А бабам что интересно прежде всего знать? Замужем ли другая женщина? Кто ее муж? Есть ли у нее дети? В каком доме она живет? Как одевается, как ест, как спит… А тут не о простой женщине речь. Не обыкновенной научной сотрудницей, каких и у нас много, все интересуются, а близкой родственницей Ленина. Не каждый день же такое бывает! Вот и спрашивают поэтому многие.

Подошедший Алексей крепко обнял обеих и поцеловал дочку.

— Ленина вспомнили, девочки. К чему бы это? Неужели, Надежда, тебя опять, в который уж раз, в университет марксизма-ленинизма решили направить учиться? Или тебя, Танюша, твой муж уже заставляет даже ночами конспектировать перед поездкой в Москву труды вождя мирового пролетариата? — подначил отец дочку.

— Вот не любишь ты все-таки, папа, моего Сашу. Не пойму только, за что. Уж не за то ли, что он чуть ли не со школьной скамьи настоящий, не показной, как многие, член партии, да еще и заместитель секретаря парткома университета, да еще и преподает историю КПСС? И кстати, обожает этот предмет, считая его одним из самых главных и нужных студентам всех вузов. Потому преподает еще и в транспортном институте, где полковник Сарычев, отставник, отец моей приятельницы Людмилы, нашего районного терапевта, работает. Причем не из-за денег, как все остальные, а исключительно по убеждению.

— А он-то меня за что так не любит? За то, наверное, что я из купеческого богатого рода, бывший нэпман? Или за то, что нынче главным бухгалтером в большом магазине работаю? Может быть, он думает, что все главбухи потенциальные ворюги? Биографию, может, партийную ему порчу своим прошлым да и нынешним своим социальным положением? — довольно резко ответил дочери Алексей. — Мне еще не нравится, что он свое партизанское прошлое все время подчеркивает. Видимо, потому, что я немец. Он что думает, я тоже партизаном должен был быть, что ли? Гауляйтера Коха должен был взрывать, по его разумению, наверное? Или мину кому-нибудь другому под подушку подкладывать, так ведь?

«Сейчас еще, чего доброго, спорить начнут. А то и поругаются», — подумала Надежда Васильевна и стала спешно собирать со стола грязную посуду.

— Мама! Ты что-то в наш семейно-идеологический спор сегодня совсем не вступаешь? Заступилась бы за меня, что ли? Поддержала бы дочь в кои-то веки! А ты, папа, в конце концов, будь проще и не вставай на дыбы. Вспомни анекдот, который твой брат, например, рассказывает частенько про партизана и полицая. Это когда один брат в войну был полицаем, у немцев служил, а другой — партизаном. Война закончилась. Тот, что был полицаем, надолго за решетку угодил. А тот, что партизаном, — получил орден, вернулся в родное украинское село, к земле потянуло вновь, стал бригадиром. Шли годы. Полицай, отсидев положенное, тоже вернулся в родное село, отстроился, завел семью, мирно работал вначале конюхом, навоз убирал, потом, смотришь, тоже бригадиром стал, а потом и председателем колхоза его избрали.

Мира, конечно, и раньше между братьями не было, а тут уж и вовсе раздрай пошел. Случилось им как-то по семейному поводу вместе сидеть за столом за самогонкой. Налил, значит, младший брат себе стакан, выпил и говорит:

— Это как же так получается? Я, понимаешь, воевал за советскую власть, в лесах кровью истекал, таких, как ты, с земли нашей вычищал. А ты, перевертыш, фашистский прихвостень, вроде теперь даже надо мной начальник. Хоть из села беги. Все смеются.

Ты не заводись, — отвечает ему старший брат, а скажи мне лучше: что ты в своей анкете пишешь? Я тебе напомню, если забыл: брат, пишешь ты, — полицай. А я что пишу: брат — партизан. Вот то-то и оно. Документы читать надо внимательно, вот что.

— Я к чему это, пап, тебе говорю. Ты сам тоже резко с ним не говори. Лучше обсудить все по-доброму, с юмором, по-свойски, по-родственному даже, а не так, как вы.

— Ладно, давайте, спорщики-философы, сначала все уберем, а потом, если еще силы останутся, то и поспорим все вместе. Согласны? Времени у нас с вами на это хоть отбавляй. Еще вечер не завершился и целая ночь впереди.

Когда все было убрано и маленький двухкомнатный домик опять сиял чистотой, а Алексей уже видел десятый сон, женщины все еще шептались в маленькой спаленке.

Не просто мне с Сашей, мама, — призналась Татьяна. — Понимаешь, для него партия, ее решения — это, можно сказать, высший закон жизни. Он считает, что партия, например, никогда не может принимать неправильные решения. Что высшее партийное решение чуть ли не вечно, потому что оно верно. Ты же прекрасно знаешь, как он рассказывает о войне, о партизанском отряде Медведева, в котором он воевал в Белоруссии. Его бывшие однополчане для него как родные братья. Они переписываются постоянно, ездят друг к другу в гости. Когда могут, помогают друг другу всегда и во всем. Это же не просто так… У них, представь себе, настоящее партизанское братство.

Я ведь почему отмолчаться за столом хотела, когда о Генрихе Соломонове заговорили? Дело в том, что Саша, например, искренне считает, что раз он в плен попал, сдался, значит, он — настоящий предатель. И слышать о таких людях даже не хочет.

— Странно это как-то для меня. Ведь когда спросили его мнение, он ничего плохого и не сказал.

— Он вас обидеть не хотел. Прямолинейный он чересчур стал, мама. Меня иной раз даже укоряет, что я, например, комсомолкой не была, что общественной жизнью, по его мнению, не живу и не интересуюсь. Даже не принимает во внимание, что у меня двое маленьких детей. Что Ольга совсем еще крошка. Что диссертацию пишу. И то, что дом целиком на мне. Говорит — одно другому, мол, не мешает. Что у людей и больше забот-хлопот, чем у меня, а они ведут активную общественную жизнь.

Отец прав, Танюшка. По-настоящему прав.

Я сама тоже чувствую, что настороженно твой Саша к нам относится. Боится чего-то, что ли? Ты ведь посуди сама. Я из дворян, в роду у нас до революции были даже царские генералы и золотопромышленники. У отца тоже богачи одни: купцы да торговцы крупные. Сами же мы — что нынче не в почете — совершенно аполитичные люди. А ему это совсем не нравится.

У Саши же — отец обыкновенный сельский кузнец. А дед и прадед его не в канцелярии генерал-губернатора, а на шахте работали водовозами… Да и с грамотенкой у них у всех, судя по всему, совсем не лады были в роду. Он единственный в люди вышел именно благодаря этой самой партии. Не будь революции, разве бы он когда-нибудь преподавал в университете? Да ни в жизнь…

А теперь еще и сам партийным трибуном стал. Это великолепно, конечно, что он так свой предмет любит и преуспел в его изучении. Скажу тебе больше. Только благодаря твоему мужу я, например, тоже серьезно к этому предмету стала относиться. Я же знаю, слышала от наших преподавателей, на его лекции студенты даже из других вузов приходят. На полу да на ступеньках, подложив газеты, сидят. Такой успех, дорогая моя, далеко не к каждому педагогу приходит. Это дорогого стоит. Знаешь, как между собой его называют в университете? Не догадаешься? «Красный Марат» — вот как. Все это, конечно, очень хорошо, доченька, но сейчас, пойми меня правильно, не тридцатые годы. И за происхождение, как раньше, давно не сажают, слава богу! Тьфу-тьфу. Наоборот, думаю, многие давно уже вновь гордятся своими корнями да своей родословной. Так что если тогда нас с твоим отцом за это не посадили, то надеюсь, что сейчас и подавно пронесет. Главное, дочка, что он тебя и детей любит. А с нами вежлив, выдержан, даже внимателен. Ничего плохого сказать не могу. Да и к твоей чести могу сказать, ты его как следует пообтесала, к культуре приобщила. А для детей его рабоче-крестьянское происхождение только плюс большой. В будущем им все это должно не только пригодиться, но и существенно помочь.

В доме наступила полная тишина. Но ни Надежда Васильевна, ни Татьяна Алексеевна никак не могли заснуть. Ворочались, крутились с боку на бок. Осмысливали, переваривали в голове все слышанное и высказанное сегодня. Слишком уж суматошным, насыщенным выдался этот день. Да и ночной разговор не на шутку взбудоражил обеих, лишил покоя и ту, и другую.

Первой не выдержала Татьяна. Устав ворочаться от одолевших ее мыслей и высунув голову из-под одеяла, полушепотом прерывая установившуюся в доме тишину, вновь обратилась к матери, устроившейся в другой комнате:

— Мамуля, ты не спишь? Ну, хорошо. Послушай, все хочу тебе сказать. Я как-то, понимаешь, решила Саше про нашу икону пропавшую рассказать. И знаешь, что он мне ответил?

— Могу только догадываться. Бредни, мол, все это, наверное, сказал. Фантазии всякие. Так, да?

— Примерно так, только гораздо покрепче. Больше на эту тему я с ним не говорила. Но когда Генрих вернулся домой и Ритка мне всю его историю пересказывала, особенно про икону «Спас Нерукотворный», которую он в Германии видел, упомянула… Ты понимаешь меня? Я, помню, после ее рассказа под большим впечатлением, конечно, была, а потом дома все мужу и выложила… Но после этого, увидев его реакцию, мамуля, я окончательно поняла, что не все, что мне известно, надо ему рассказывать. А уж то, что с нашей семьей, с ее прошлым связано, и подавно.

— Ладно, доченька, успокойся. Я уже засыпаю. Завтра договорим. Спокойной ночи! — сквозь сон еле слышно прошептала мать.

За выходящими в небольшой садик окнами стояла глубокая, по-восточному черная ночь с ее пронзительной тишиной, лишь изредка прерываемой пением цикад и треском кузнечиков.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Путешествие в прошлое…

(Москва. 2005)

Самолет продолжал быстро набирать высоту. Вскоре похожие на снежные горы облака за иллюминатором оказались далеко внизу. На прозрачно-голубом, каком-то неестественном после дождливой московской хмари небе, как на картине популярного когда-то в нашей стране американского художника и писателя Рокуэлла Кента, изображавшего суровую природу Севера, выглянуло яркое теплое солнце. И сразу погасли предупреждающие надписи на табло. Можно было спокойно расслабиться, расстегнуть ремень безопасности, расправиться и поудобней, насколько позволял ногам предыдущий ряд, разместиться в своем продавленном не одним поколением пассажиров глубоком кресле. Хорошенькие, аккуратные молоденькие стюардессы в синих жилетках и юбках с небрежно завязанными красными косыночками начали развозить по салону в дребезжащих тележках различные напитки.

«Это тебе не „Люфтганза“ и даже не украинский „АэроСвит“, которым вместе с Олегом летали недавно в Киев», — подумала Ольга, бросив беглый взгляд на тележку с унылым отечественным ассортиментом: не лучшего качества соки, вода «Нарзан» и «Святой источник», кока-кола. И все, привет вам горячий от российских авиалиний. Дешево, как говорится, и уж больно сердито.

— За пиво, а у нас, учтите, только «Балтика», надо платить отдельно. По три евро за баночку, — предупредила стюардесса ее соседа, простоватого немолодого мужика, одетого в мешковатый серый костюм и рубашку с черным галстуком. Он тут же отдернул свою руку, потянувшуюся было к небольшим синим банкам.

— Тогда дайте мне стаканчик негазированной воды, — прошамкал он скороговоркой, явно стесняясь окружающих его людей.

Ольга с интересом огляделась вокруг. Контингент пассажиров, отправившихся вместе с ней из Москвы в Германию, был Ольге знаком. В основном летели этнические немцы, запоздало возвращающиеся на свою историческую родину из Узбекистана, Казахстана, Поволжья, Сибири. Насмотрелась она на них предостаточно, уже когда ездила в консульство Германии получать визу. Да и историй, стоя в длиннющих многочасовых очередях на оформление паспорта, на собеседование за целый месяц «оформиловки» наслушалась немало. Так что, узнав некоторых из тех людей, которые вместе с ней занимали очередь в генконсульство на улице Пилюгина, что близ Ленинского проспекта, чуть ли не с семи утра, обрадовалась, как родным.

— И почему это тебе, можно сказать, первой встречной, каждый из них с удовольствием готов о себе самое сокровенное вдруг поведать? — часто удивлялся ее муж Олег, внимательно слушая по вечерам у телевизора Ольгины рассказы об очередном раунде преодоления ею неизбежных, изнурительных и трудных выездных формальностей.

— Пойми ты, наконец. Во-первых, это у нас семейное. С моими бабушкой и мамой тоже всегда так бывало. Им даже на улице порой прохожие, спросив, например, как дойти туда, куда им нужно, начинали рассказывать и о себе. Влияние, значит, на людей имеем особое. А потом и слушать хотим и можем, что тоже не проходит незамеченным. Так-то вот. Знай наших! Во-вторых, что тоже немаловажно, ты не забывай, что я не просто педагог, а преподаватель в третьем поколении. К нам всегда люди тянулись и тянутся. Аура у нас, видимо, особая. Да и энергетикой, как сейчас говорят, мы тоже отличаемся от представителей других профессий. Мне и студенты про себя, про своих родных и близких очень часто рассказывают. И преподаватели с нашей и с других кафедр тоже. Иногда даже звонят по утрам, когда ты на работу уходишь, и говорят о своих болячках, обидах, нерешенных или решенных проблемах, о взаимоотношениях с детьми… И, как видишь, с незнакомыми людьми то же самое происходит. Особенно если часами стоишь с ними в очередях, да еще и кофе пьешь в одной и той же забегаловке.

— Удивительно все это. Слушательницу в тебе они нашли, точнее, как говорит мой приятель Сашка Золотарик, уши твои они нашли себе в удовольствие. Тебе бы проповедником быть, пастором в какой-нибудь немецкой кирхе. Популярней твоего прихода наверняка бы не было. Жаль, только вот женщин-священников ни в православной, ни в католической религии пока нет. Им бы все прихожане исповедовались. А тебе бы особенно. Слушала бы душещипательные истории с утра до ночи, — всегда при этом и злясь и смеясь, отвечал ей Олег. Он терпеть не мог ранних утренних звонков жене из ее университета и откровения ее коллег о своих болячках.

— Дочка, скажи, ты первый раз в Мюнхен-то летишь? Или часто там бываешь? — с явным интересом расспрашивал ее пожилой сосед в мятом сером костюме явно еще советского времени.

— Нет, не в первый. Уже была здесь несколько раз, — ответила она ему доброжелательно. — А вы что-то хотели спросить или узнать? Если знаю, то обязательно подскажу.

— Да нет. Я не поэтому. А я вот впервые к концу жизни в Германии побываю. Хотя сам я — немец. Лечу сейчас к дочке в гости. Она в Аугсбурге живет, считай, с того самого момента, когда Горбачев президентом стал. Знаешь такой город? Там много наших друзей живет, с которыми вместе когда-то голодную степь в Азии осваивали. Не была там случаем?

— Нет. Не была ни разу. Не довелось пока, к сожалению, побывать, хотя очень бы хотела. Вы уж меня извините, вздремну немножко, — ответила ему Ольга и, тут же повернувшись лицом к окну и задвинув плотно шторку, закрыла глаза.

«Лучше сделать вид, — подумала она, — что я сплю, а то до самого прилета в Мюнхен придется выслушивать долгую, малоинтересную историю жизни не только этого дедка немецкого происхождения, но еще и всех его бесчисленных родных и близких, судя по всему перебравшихся на ПМЖ в Германию».

Перед глазами тут же встал актовый зал первого гуманитарного корпуса МГУ. Встреча выпускников, недавний традиционный сбор. С Ленкой, старинной университетской подружкой, встретились заранее. Некоторое время пытливо рассматривали друг друга, оглядывали со всех сторон. Хотя чего смотреть-то было и всматриваться. По телефону все миллион раз оговорено и известно заранее — кто в чем пойдет, какой у кого сейчас цвет волос, какой «make-up» и кто какой тон помады предпочтет. Обе подруги друг другом остались довольны.

— Ты все молодеешь, дорогая, и хорошеешь, — с легкой завистью в голосе проговорила Елена. — А уж одета, по-моему, просто зашибись… Упади, не встань, как говорил наш общий приятель с факультета Серёня Дятлов.

— А ты, Леночка, все стройнеешь, молодец. Совсем очаровашкой за это время стала, — не осталась в долгу Ольга.

Подруги вовсю вертели головами, стараясь среди бывших выпускников факультета увидеть своих.

— Оля! Ты обратила внимание, как здесь все потускнело, обветшало, паркет, когда-то сиявший блеском, вытерт теперь и выбит основательно, ремонт, наверное, не делали с той поры, как мы закончили учебу. Зато киоски везде, можно сказать, на каждом углу понатыкали… Ужас просто что делается. Это неплохо, конечно, что газеты стали и журналы продавать, ширпотреб всякий, но не в такой же степени, Оля. Ты что думаешь? Нравится тебе такой вселенский рынок? Я, например, просто отвращение к нему испытываю. Азиатчина какая-то. Цивилизации никакой. Да и порядка нет.

— Я же здесь, Ленок, часто бываю, привыкла ко всему этому. Все здесь, пойми, так же, как и везде… Не хуже и не лучше.

— Но это же не «везде». Это все же МГУ! Не контора «Рога и копыта»! — воскликнула с пафосом Лена. — Слава богу, что мы вовремя отучились и всего этого кошмара и ужаса не видели.

— Девчонки! Красавицы! Что вы заскучали, бабоньки? — пробасил им в затылок кто-то подошедший сзади и крепко обнял обеих за плечи.

— Кто это?! — воскликнула Елена.

— Угадай, тогда отпущу. А не угадаете, так и знайте — зацелую обеих. Прямо сразу, сейчас и при всех. Не отвертитесь от меня сегодня, это уж точно.

— Огуркин, ты ли это? Как тебя, дай бог памяти, звали-то? «Полубуденный», отстань.

— Не Огуркин я и тем более не «Полубуденный». Понятно. Поэтому на полном основании сейчас начну дальше к вам приставать, — пригрозил неопознанный участник традиционного факультетского сбора.

— Витька Малышкин? Ты? — выпалила вдруг обрадованно первой опознавшая сокурсника Елена.

— Угадала, Ленка. Точно. Поэтому отпускаю. Но, заметьте, мои дорогие дамы, с большим сожалением.

— Витя! Привет! Рады тебя видеть! Как ты? Кого-нибудь из наших уже узрел? — спросила его Ольга.

— У меня, девоньки, все без существенных изменений. Работаю там же — в Совете Федерации. Кроме меня, в нашей конторе несколько человек из наших трудятся, как мыши. С некоторыми ребятами сейчас прямо перед вами пообщался. А многие уже давно в актовый зал прошли. Имейте в виду: торжественная часть где-то часа полтора будет длиться. Потом все собираемся у раздевалки внизу. А дальше — вперед в «стекляшку» стройными рядами. Там уже все давным-давно накрыто, все готово в лучшем виде. Стол нас ждет. Я сам только что оттуда. Все проверил, уточнил и, скажу, по секрету, попробовал.

— Это мы уже почувствовали. Молодец, ты не меняешься, — смеясь, сказала ему Лена. — Не беспокойся, регламент нашей встречи нам тоже давно известен не хуже, чем тебе.

— А что же вы тогда не знаете? — не унимался Виктор, явно кадрясь на этот вечер к подругам и пытаясь продемонстрировать им хотя бы свою осведомленность. — Ольга, кстати, ты, например, не знаешь, что тобой сегодня уже некоторые люди интересовались…

— Мной? Не врешь? Кто же это?

— Ха-ха-ха! А говорите, что всё знаете. Тобой, именно тобой. Персонально. Будешь ли сегодня? Видел ли я тебя? Как ты поживаешь? Чем занимаешься? Вот так-то.

— Да кто же это? — спросила вроде бы удивленно Оля, примерно догадываясь, каким будет ответ.

— Угадай, милочка, с трех раз. Угадаешь?

— «Тогда приставать больше не буду», — смеясь, закончила Ольга за вечного весельчака Малышкина его любимую фразу.

— Не иначе Андрей все-таки появился, — нагнувшись, шепотом протяжно-задумчиво сказала ей на ухо Елена. — Я же тебе говорила. Помнишь?

— Ладно, разберемся. Пошли лучше, ребята, скорее места займем в зале. Смотрите, как народ туда повалил. Наверное, уже ректор наш появился.

Не сразу, но места трое бывших сокурсников все же нашли. Причем в самом центре, с возможностью широкого обзора, что для подруг было совсем немаловажно. А спустя несколько минут они, как и все бывшие истфаковцы, с неподдельным интересом — не то что в студенческие годы — слушали выступление бессменного ректора МГУ, знаменитого на всю страну и даже за ее пределами Виктора Антоновича Садовничего.

— Конечно, это тебе не Большой театр и не актовый зал главного корпуса, но выглядит вполне пристойно, — осмотрев все вокруг, прошептала Елена, по своей университетской привычке начинавшая всегда говорить в тот же самый момент, что и докладчик.

— Слушай, Ленка, лучше помолчи немного, не болтай. Еще успеешь наговориться от души, — прервала Ольга совсем не к месту разговорившуюся подругу.

— А ты лучше посмотри вокруг. Видишь? Вон туда смотри, а не на сцену. Второй ряд, центр, от прохода третий справа. Кто это?

— Там чей-то подстриженный затылок. Мужской. А чей? Не знаю. Ну, что дальше?

— А дальше, моя дорогая, то, что это — Андрюшка.

— Ну ты, Ленка, как говорили в студенческие годы, блин, даешь. По затылку определила?

— Да не смейся ты. Не по затылку, а по профилю, — огрызнулась Лена. — Увидишь сама — это он и есть. Поймешь наконец-то, что твоя подруга — Пинкертон с детства.

На них зашикала возмущенная соседка:

— Прекратите вы или выйдите в холл. Там и разговаривайте на здоровье. Из-за вас я уже пропустила, когда у нас повышение зарплаты будет. Что Садовничий сказал? Вы не слышали? Когда педагогам прибавку дадут?

— Да не переживайте вы так сильно. Какая вам разница, дадут вам эту прибавку или нет? Мыто все, и вы в том числе, ее даже не заметим. Такой большой, как всегда, она будет, — ответила ей, огрызнувшись, Елена. — Так что слышали вы об этом или не слышали, значения для вас никакого не имеет. Еще сто раз услышите по радио и по телевизору и в газетах прочтете, уверяю вас.

Выступления и здравицы в честь факультета, как и в прежние советские времена, следовали одно за другим.

— Помнишь старинный анекдот? — наклонившись к уху Ольги, не унималась Ленка. — Сейчас сама до конца вспомню и тебе расскажу. Так, значит. Торжественная часть, как, например, сегодня. Повод — очередной выпуск истфака. Вначале, как всегда, ректор выступает, потом секретарь парткома, потом от профсоюзов кто-то, а потом и сами выпускники к трибуне потянулись. Увидишь, сейчас тоже так будет…

«Большое спасибо партии и правительству, что направили на верный путь! — говорит самый первый из них, коротко подстриженный и аккуратно причесанный молодой человек. — Большое спасибо ректорату и деканату, что оставляют меня продолжать дальше образование, обучаясь в очной аспирантуре», — завершает он свою короткую речь.

«Большое спасибо партии и правительству, что направили на верный путь! — вторит ему другой вышедший на сцену прилежный выпускник, явно подготовленный комитетом комсомола. При этом под гром аплодисментов собравшихся добавляет: — Отдельное спасибо ректорату и деканату, что дали мне хорошее направление на работу в музей Октябрьской революции и одновременно направление на учебу в заочную аспирантуру. Постараюсь оправдать оказанное мне высокое доверие!»

«Бис! Браво! — скандирует зал. — Молодцы! Так держать и дальше! Комсомол — это настоящий резерв партии!» — Буря оваций не утихает.

Тут под шумок на сцену выходит еще один выпускник истфака, несколько отличающийся своим достаточно независимым и даже слегка развязным внешним видом от предыдущих ораторов. И смело подходит к микрофону.

«А от меня лично, — говорит он, глядя на все более и более удивленные лица в президиуме, — большое спасибо царскому правительству! За то, что вовремя продало Аляску!»

— Ну да ладно, Оль, это шутка, конечно, хотя и сегодня все это повторится, посмотришь, только уже в несколько ином виде. На новом, так сказать, витке исторической спирали, когда все давно уже не о партии, а о деньгах наперегонки говорят. Лучше посмотри вокруг. Постарели-то как все наши. Узнать лица, конечно, можно. Но изменились здорово за это время. Все как будто даже нафталинчиком попахивают… Не кажется тебе?

— Мы с тобой, Ленок, тоже не молодеем, к сожалению, душа моя. Смотримся утром в зеркало и кажемся сами себе такими же, как и прежде. А на самом деле — давно уже не те и мы с тобой. Не такие молодые, да и качества совсем другого. А вот насчет нафталинчика ты это, конечно, здорово подметила. Все держится только на любви к профессии и ответственности нашего и всех предыдущих поколений. Сама знаешь, молодежь нынешняя даже в МГУ остаться работать не стремится. О какой аспирантуре или докторантуре может сегодня идти речь? Зарплаты-то какие нынче у вузовских преподавателей? Курам на смех, да и престижа ноль. Само понятие успешности изменилось, шкала ценностей совсем иная. Вспомни, что молодежь говорит и что нам с экрана постоянно твердят: «Если ты такой умный, то почему ты такой бедный?» Пошлость, на первый взгляд, вопиющая, но определенная сермяжная правда в этом есть, согласись, — ответила ей Ольга. — Даже не правда, а настоящая философия нашего непростого переходного времени. Так что анекдотец твой, моя дорогая, тоже нафталинчиком, как и все мы, пропах. Сегодня лучше как раз рвануть на Аляску, чем в аспирантуре остаться. А тем более — пойти работать в музей, но уже даже не Октябрьской революции!

— Народ, понимаешь ли, давно выпивает и закусывает, а вы что же, решили до конца, что ли, всех выслушать? Этот очередной автобиографический экскурс нашего бессменного оратора академика Волина так внимательно слушаете, будто он вам сейчас на самом деле скажет что-то такое, чего вы никогда в своей жизни не узнаете? Одурели, что ли? — раздался сзади громкий голос их бывшего университетского приятеля Мишки Чебышева. — А ты для чего здесь пристроился? — спросил он почти заснувшего под бесконечные выступления ораторов и воркование подруг, принявшего при дегустации не одну «сотку» Витьку Малышкина. — Тоже мне, впередсмотрящий. На боевой пост, можно сказать, человека поставили. Таких девчонок ему доверили. А он… — Чебышев махнул в сердцах рукой. — С тобой, позорник, мне все ясно. Ладно, милые дамы! И ты, гусар-схимник! Все быстренько вперед, к вешалке, как и договаривались, и сразу на выход. А я вас сейчас на несколько минут оставлю. Мне нужно еще пару таких же, как и вы, «ботаников» и их друзей, спящих «энтомологов», выловить по рядам. И все. На этом моя задача в стенах альма-матер закончится. Через десять минут бегом в кафе. Стройными рядами. Без всяких промедлений. Все понятно? И тебе, наш замечательный дегустатор? Ну, тогда по коням…

Вскоре шумная компания бывших однокурсников гурьбой ввалилась в распахнутые двери до боли знакомого им еще со времен учебы небольшого стеклянно-бетонного здания расположенной здесь же, на территории, эмгэушной столовки. Сколько свиданий здесь назначалось, сколько времени здесь было проведено за жаркими спорами, сколько романов да романчиков родилось и закончилось в этих нетронутых временем стенах — посчитать, видимо, не дано некому. А сколько водки, вина и пива за этими спорами выпито, сколько любимых студентами пирожков с ливером по шесть копеек за штуку, называемых в просторечье «сиська-пиписька-хвост» съедено — и подавно. Здесь-то и собирались почти всегда участники перманентно проходящих в университете традиционных сборов всех факультетов. Истфак в данном случае особой оригинальностью не отличался.

Опоздавшие быстро расселись за свои столы, заранее выделенные организаторами встречи для разных компашек, включавших наиболее близких друг другу по студенческим временам людей. Ольга заняла свое место рядом с Еленой, развернула завернутый в салфетку столовый прибор, состоящий из алюминиевых вилки, большой столовой ложки и гнущегося во все стороны ножа. Осмотрела скудное, как во времена учебы, содержимое стола, включающее непременный салат оливье в розетке, несколько пирожков с мясом перед каждым, краковскую колбасу и ломтики красной рыбки, мясное ассорти на общем блюде в центре и конечно же, как всегда, большое количество выпивки, которого, по ее разумению, вполне хватило бы на батальон бравых солдат. Потом подняла глаза и, о чудо, сразу же натолкнулась на пристальный взгляд сидевшего прямо напротив нее Андрея.

— Привет, Андрюша! Сколько лет, сколько зим!.. Похоже, заграница тебя не испортила. По виду, во всяком случае, ты тот же самый Курлик, что и был. Знаешь, зачастую встретишь сейчас бывшего знакомца, который энное количество лет за бугром прожил, и в ужас приходишь: толстый, обрюзгший дядечка, даже мужик, или широченная, толстая, оплывшая тетка, прямо деревенская баба, только одетая современно, предстают перед тобой. Но ты не переживай, к тебе это абсолютно не относится. Ты, смотрю, в хорошей, даже очень хорошей спортивной форме, подтянут, энергичен, бодр и весел. Я бы даже сказала, выглядишь, как тот самый «моряк, красивый сам собою». Или как маленький нежинский огурчик. На все пять баллов! — опередив Ольгу, быстро выпалила целую тираду Елена, не забывая при этом активно налегать на закуски.

— Это они, приехав домой, тут же от сытой да спокойной жизни за рубежом расслабляются, — с ходу подхватила Ленкину тираду сидящая с набитым студенческой закусью ртом соседка Андрея по столу говорушка Люба Колотыркина. — Наше бы им пережить. Все, что свалилось на головы за годы перестроек да реформ. Они бы по-другому себя вели, вернувшись на Родину. Повезло, если честно, им, девчонки. Сильно повезло. Я бы за это с удовольствием выпила. Жаль вот только, мне в их число попасть не довелось. Ну, давай, Андрюша, не тяни, наливай свой граненый. За тебя! За твои успехи! Молодец! Мы все тебе от души завидуем, так и знай. И очень рады за тебя. Ты все сделал в своей жизни правильно, не в пример нам.

— Наш Андрюша, по нему сразу видно, и в Европе тонус российский высоко держит, и сумасшедший ритм московской жизни ничуть не теряет, — подхватив Любкин тост и чокнувшись стаканом со всеми соседями по столу, добавила вездесущая Лена.

— Вы так обо мне, девчонки, рассуждаете, как будто бы я не живой и здоровый рядом с вами здесь сижу, а и впрямь где-то совсем далеко от вас, за морями, за долами сейчас нахожусь, — не выдержал Андрей, спокойно наливая тонкой струйкой в свой стакан привычной со студенческих лет «Московской».

— Да пойми, мы любя. И потому комплименты как бы эзоповым языком тебе делаем. Может быть, мы заигрывать так с тобой начинаем? Пробные шары, можно сказать, кидаем. Ты это исключаешь? А совсем напрасно. Ведь я слышала, что ты сейчас в разводе, да? — спросила с нескрываемым любопытством Люба.

— Интересные дела. Я давно в Москве не был, тесных дружеских отношений ни с кем из наших практически не поддерживаю. О том, поеду ли на эту встречу в МГУ, до последнего момента сам даже не знал. Во всяком случае, не был уверен в этом. А вы, оказывается, про меня давно все знаете. Ну и дела! Такое только у нас в стране может быть.

— Господа! Господа! Прошу минуточку внимания! Обратите на меня свои взоры. Оторвитесь от еды. Это я, ваш бывший бессменный староста курса Малышкин. Прошу любить и жаловать, — произнес вставший во весь свой богатырский рост разместившийся за соседним столиком Виктор. — Давненько мы с вами, мои дорогие, в таком полном составе не встречались. Дело в том, что те, за кого я хочу сейчас поднять свой бокал и предложить вам поступить так же, специально прибыли на нашу традиционную встречу выпускников истфака из Европы, Америки, далекого Израиля и не менее далекой теперь Астаны… За них предлагаю до дна. Выпили? Ну и славно. А теперь, уважаемые дамы и господа, давайте сыграем в нашу любимую традиционную игру: «Кем я был и кем стал за прошедшие годы?» Это, как всегда, интересно знать всем. Попутно прошу всех выступающих и тостующих не забывать рассказывать и о том, что у вас за это время произошло новенького. Можно и нужно, добавлю, и про старенькое не забыть. Форма выступлений, как обычно, произвольная.

— Не был. Не привлекался. Не состоял. Не менял. Не избирался. Или если хотите — «каким я был, таким я и остался», — съерничал моментально вскочивший из-за стола с высоко поднятым граненым стаканом с прозрачной жидкостью факультетский шутник и анекдотист Игорь Бурда, которого в студенческие годы все звали «Белиберда».

— Я вот, например, — добавил он, — в прошлые наши встречи, если вы помните, всегда отмалчивался. А сейчас не хочу ни выпендриваться, ни молчать… Несколько слов о себе. Бизнесмен средней руки. Женат. Дети — есть. Внуки уже намечаются. Так что, не растекаясь мыслью по древу, предлагаю, господа, всем выпить. За наше братство, за наши успехи! Настоящие и будущие! — с этими словами Игорь, лихо запрокинув голову, до самого дна опорожнил свой стакан, подавая пример всем окружающим.

— Скоро, уверяю тебя, он основательно напьется и будет всем рассказывать, какой он крутой. Я-то его хорошо знаю. О том, что в Газпроме работает. О том, что там он якобы большой босс — чуть ли не член совета директоров. О том, что живет в особняке в Успенском. Что Жена его — топ-модель, бывшая вице-мисс России и все в таком же духе и таком же ключе, — повернувшись лицом к Андрею, моментально прокомментировала выступление бывшего сокурсника Люба.

— Насколько все это, Люб, соответствует действительности? И какова же правда? — рассеянно переспросил соседку Андрей, слушая ее и одновременно не спуская глаз с Ольги.

— Сие для всех нас остается тайной. Спроси лучше, если тебе так интересно, у Ольги. Они, по-моему, старинные приятели. Кстати, ты, видимо, не знаешь, какое интересное у Игоря отчество. Представляешь, его отца — известного полярного исследователя звали Оюшминальд. Это в честь Шмидта революционеры-родители папашу Игоря так назвали. А расшифровывается имя: Отто Юльевич Шмидт на льдине. Вот и получается — Оюшминальд. А Игорь, значит, Оюшминальдович. Теперь знаешь.

Пока бывшие истфаковцы, четко следуя заведенному когда-то и кем-то еще до них ритуалу, старательно рассказывали о себе, по очереди вставая из-за столов, некоторые откровенно скучали. А выступившие, разбившись на небольшие группки, что-то оживленно обсуждали между собой. Третьи, не обращая внимания на говоривших, выпивали и закусывали.

— Господа! А не устроить ли нам небольшой танцпол? Потом стоит, наверное, передохнуть, перекурить, выйти на свежий воздух, — взбодрил всех вновь раздавшийся вдруг за соседним столом громкий голос того же Малышкина, взявшего на себя обычную для таких встреч роль то ли председательствующего, то ли тамады.

— Оля! Послушай! Пока я до тебя доберусь, тебя уведут! — стараясь перекрыть своим голосом все нарастающий шум и увидев Ольгу стоящей в плотном кольце знакомых лиц, выбраться из которого было не так-то просто, прокричал Андрей. — Жди меня у выхода, я сейчас подойду.

Давняя соперница Ольги, факультетская мессалина Олеся, или как все раньше называли пышнотелую, полнозадую, толстоногую и розовощекую хохлушку из Житомира — «Леся Украинка», именно в этот момент привычной для нее бульдожьей хваткой вцепилась в локоть Ольги, пытаясь что-то поведать о себе. Только сейчас она выглядела далеко не так, как прежде. За эти годы она превратилась в худосочную пегую блондинку неопределенных лет, с громадной уложенной кольцом русой косой на голове и полными, как и раньше, короткими ножками. Выпила, судя по всему, она сегодня явно больше своей нормы. Поэтому уже не первый раз почему-то повторяла Ольге свою коронную еще со студенческих времен реплику: «Ты как „динамо“. Давать — никому не даешь. Заводить всех мужиков — всегда заводишь, а убегаешь — они тебя даже не догонят».

— И чего мужики после этого в тебе такого находят, что ты им нравишься, — добавила она, — и не знаю. Может быть, у тебя там что-то особо сладкое спрятано? А? Ты уж не таись, поделись с подругой, где ты мед такой достаешь, к которому все липнут. Помнишь, кстати, когда я тебя «Снежной королевой» называла, как ты всегда злилась.

— Помню, помню, успокойся, Олеся, представь себе, очень хорошо помню. Только руку мою отпусти, пожалуйста. Потом как-нибудь на досуге поговорим. Мне сейчас некогда. Не до тебя с твоими воспоминаниями.

При этих словах Олеся, ехидно прищурившись, констатировала:

— С тобой, дорогая, мне теперь все ясненько. Богатый муж, значит. Или богатый любовник. Или, что вероятней всего, и то и другое вместе. Все, как говорится, в одном фужере. Платье от Ферре, туфли от Маноло Бланик, духи… — Здесь Олеся хищно принюхалась, наклонив голову поближе к Ольгиным волосам, а потом, глубоко вдохнув в себя исходящий от нее аромат бергамота, шербета, ландыша, немного задумавшись, добавила: — Да, так я и знала, духи тоже от Ферре. А сумка — это сто процентов «Шанель». Украшения, думаю, ого! — это «Шопар» и «Булгари», да? Я права? Да только это, дорогая, больше чем на тридцать тысяч баксов тянет. Не меньше, если не больше. И это все у обыкновенной бедной российской профессорши, получающей крошечную зарплату, как ты говоришь? Мне бы такую маленькую зарплату, — завершила свою длинную, рассчитанную на окружающих песню завистливая с детства «Леся Украинка», аж застонавшая от злости.

— А если я, Олеся, так же громко, как и ты, чтобы побольше народу слышало, тебя при всех препарирую? Тебе понравится?

— Это любой другой и без тебя сделает. «Поэта легко обидеть» — не так ли у нас на курсе говорили? У меня — всем и без тебя понятно — шмотки в лучшем случае «made ин Турция». Остальное, как видишь, московско-рыночного разлива.

— Я все же от себя добавлю, хоть ты и любишь прибедняться, — сказала Ольга. — Думаю, что мужа у тебя конечно же, у такой завистливой, нет и не может быть по определению, как сейчас говорят. А вот любовник если и есть, то далеко не тот, которого ты бы хотела. Работаешь ты скорей всего менеджером в каком-нибудь не шибко дорогом бутике. Не вылезаешь из депрессии. Потом, судя по виду, не дают тебе покоя больная печень, камни в почках, цистит, а то и, судя по насморку, хронический тонзиллит. Дальше перечислять не буду. И этого хватит. А вообще-то, моя дорогая Олеся, я сегодня пришла на нашу традиционную встречу не для того, чтобы с тобой выяснять отношения. Понимаешь? Ну вот и хорошо. Достаточно.

— Ну ты, Снежная королева, даешь. Уела-таки меня по самое некуда, — только и смогла выдавить из себя совершенно остолбеневшая от этих слов «Леся Украинка».

Стоявшие кружком рядом с ними сокурсники при этом стали все дружно, как по команде, смеяться. Олесю многие из них просто не переваривали. Ольгу, надо сказать, тоже не очень-то любили. Прежде всего женская половина курса не жаловала. А тут, на их всеобщее счастье, неожиданно настоящая дуэль женская вдруг разыгралась. Да и дальше, судя по всему, зрелище ожидалось не для слабонервных. Однако к явному неудовольствию присутствующих Андрей, отбившийся от своих приятелей и пробравшийся через плотное кольцо сокурсников к Ольге, решительно увел ее в сторону. От греха подальше.

— Андрюша, ты просто молодец. Ты мой вечный ангел-хранитель. Так и знай. Если бы не ты, у нас могло бы черт знает что произойти. Не исключаю, что мы могли бы в конце концов с этой дурочкой завистливой даже в морды — пардон — в личики друг другу вцепиться. И чего она меня всю жизнь, сколько знакомы, терпеть не может? Не пойму. Сегодня, можно сказать, такую обедню испортила. Причем что удивительно, ни с того ни с сего. Я ей в своей жизни никогда даже повода для этого не давала.

— Завидует скорей всего тебе со страшной силой. И всю жизнь завидовала. Ты же знаешь, что наша «Леся Украинка» всегда настоящей хабалкой была. Такта никакого. Зависть, наглость и хамство. Еще и жадность. Бог ее, видишь ли, сумел одновременно многими пороками наградить. Знаешь, скажу тебе по секрету: ребята, которые с ней в общаге жили, называли Олесю вовсе не так, как мы все. А исключительно «давалкой». Каждое утро ее в чьей-то постели обнаруживали — у африканцев, у арабов, а то и у наших истфаковских парней. Многие из них проводили с ней время. Но кстати, гардероб твой она просчитала весьма профессионально. Так что завидует, помяни мое слово.

— Чему завидовать-то? — спросила Ольга и звонко-звонко рассмеялась. — Тебе одному по большому секрету скажу. Галина моя, как только замуж вышла, шмоток да драгоценностей стала накупать немерено. А то, что ей надоедает, то она мне отдает. Фигуры у нас одинаковые, размеры — почти одни и те же, включая обувь. А вкус у нее отменный…

— Это я уже заметил, понял и оценил.

— К сожалению, понимаешь ли, на работу ее вещи я надевать не могу. Если начну это делать, наши бабы университетские меня совсем закопают. Мало того что многие из них по сей день исповедуют ханжескую психологию и неокоммунистических взглядов придерживаются. Так еще мне не хватает в этот огонь масла подлить своими шмотками. Да и неловко, понимаешь ли. Профессор, завкафедрой, получающий не больше двухсот долларов в месяц, ходит в вещах по несколько тысяч каждая. Это, я думаю, неэтично даже. А вот сегодня, можно сказать, бес попутал. Вырядилась. Вот и получила.

— Так что, видишь, сама подтверждаешь то, о чем я уже сказал. А ты говоришь, что нечему завидовать. Разве нечему? Сказать тебе? Или сама дойдешь?

— О чем это мы, Андрюша?! Господи боже мой! Столько лет не виделись, а сказать как будто нечего? Как же я рада тебя видеть. Я как будто оглохла, ослепла и на какое-то время даже лишилась дара речи, когда тебя в зале заметила. За столом — тем более. Мне вдруг показалось, что мы с тобой в этой столовке сидим одни. А народ весь куда-то исчез, испарился. Сейчас вот вижу, никто никуда не делся, все на месте, но главное, что это совсем не сон, мы с тобой вместе. — С этими словами Ольга взяла Андрея за руку. Так и стояли они вдвоем, перед входом в «стекляшку» — молча, глядя друг на друга и взявшись за руки. Но на них никто не обращал никакого внимания. Вечер был в полном разгаре. Сокурсники были поглощены собой, разговорами, воспоминаниями о студенческих годах.

— Давай-ка, дорогая, смотаем потихоньку удочки, убежим отсюда куда подальше, ты согласна? — спросил вдруг Андрей, увидев выскочившего в очередной раз покурить и даже не заметившего их прямо перед собой серьезно «датого» Малышкина.

— Еще как согласна. Хотела то же самое предложить тебе и я, да ты меня опередил, — ответила ему мгновенно Ольга. — Надо бы Ленку предупредить. Хотя ладно. Пошли.

Холодный воздух вмиг отрезвил Андрея. «Выпил вроде бы совсем немного, а в голову ударило с непривычки сильно, — подумал он, когда ждал Ольгу у выхода из ворот гуманитарного корпуса на проспект Вернадского. — Но, — поразмыслив, поправил себя, — ударила в голову не выпитая водка, в свое время мы пивали и побольше, а конечно же встреча с Оленькой. Вот теперь, как пионер, жду ее здесь у ворот, как когда-то. Знаю, что вот-вот она появится, а нервничаю при этом, как самый настоящий мальчишка».

— Андрюша! Извини, немного задержалась. Дело в том, что пока одевалась, наших еще набежало. Еле-еле вырвалась, представляешь? Какой же народ у нас все-таки любопытный, общительный, порой чересчур, да еще и говорливый, особенно мужики.

— Скажи, а Олеся случайно тебя в этой шикарной курточке не видела?

— Случайно видела.

— Значит, настроение ты ей испортила окончательно. А это, в свою очередь, говорит о том, что сегодняшняя встреча чревата для нее не только резким обострением депрессивного состояния, но и чем-нибудь гораздо похуже, — отходя под руку с Ольгой от МГУ, смеясь, заметил Андрей.

— Не прикалывайся ты. Хватит уже.

Андрей, вдруг неожиданно остановившись, крепко, изо всех сил обнял Ольгу. И стал жадно целовать ее волосы, руки, лицо… Чувствуя всем своим телом, как она дрожит, как горячо отвечает на его ласки, буквально впился в ее полураскрытые губы.

— Смотри, как мужику-то невтерпеж стало, — со смехом сказал один из проходивших мимо них по тротуару в сторону метро «Университет» интеллигентного вида немолодой уже мужчина в длинном современном плаще и в очках.

— Тебе-то что? Завидно небось, а? Эх ты, «уж, замуж, невтерпеж». Тоже, видно, хочешь? Так и скажи, тогда в пивнушку «01» с тобой не пойдем, — ответил ему второй, достаточно пожилой, одетый в короткую черную куртку из замши и черного же цвета шляпу баварского вида.

— Да нет, старина. Не злись. Я просто подумал, что это кто-то из наших бывших сокурсников, с которыми сегодня встречались. Пошутить немного хотел. Жаль, что никто из наших друзей не захотел с нами пойти продолжить, — вновь сказал первый.

При их словах Андрей с Ольгой с большим трудом, медленно, продолжая беспрерывно целоваться, все же оторвались друг от друга и с интересом посмотрели вслед уходящим неровной походкой неизвестным им людям.

— Извини, дорогая, я, видно, совсем голову потерял, как только тебя увидел, — смущенно проговорил Андрей, вновь беря Ольгу под руку. — Сколько лет мы с тобой не виделись? Наверное, целую жизнь, да?

— Ох, как же давным-давно все было. Да и было ли? Кто знает, кроме нас с тобой?

— Можешь мне верить, можешь не верить. Твое дело. Но очень часто, что бы я ни делал и где бы ни был, я всегда думал: а что бы ты сказала мне по тому или иному поводу? Как бы оценила тот или иной мой поступок? Что посоветовала бы мне в той или иной ситуации? Помнил тебя все эти годы. Не забывал ни на один день.

— Я что, Андрюша, твоим барометром или компасом за эти годы стала? — неловко пошутив, рассмеялась Ольга. — Кстати, скажи, а куда это мы с тобой сейчас идем? Если не ошибаюсь, по-моему, вслед за теми двумя мужчинами, в сторону метро. Ну хорошо, прогуляемся, а каковы наши дальнейшие планы?

— К сожалению, дорогая, у меня сегодня ночной рейс в Вашингтон, извини. Но часа два времени у нас с тобой все же есть. Если ты не возражаешь и не очень торопишься домой, мы вполне могли бы зайти куда-нибудь поблизости, поговорить без любопытных глаз, без назойливых сокурсников…

— Я этот район, как ты догадываешься, знаю неплохо. Около метро здесь есть кабачок, куда как раз те двое и пошли. Он называется довольно оригинально: «01. Пожарная часть». Мы с тобой уже и дошли до него. Только дорогу перейдем — и там.

Кабачок и впрямь был совсем неплох. Небольшой, уютный, стилизованный под свою забойную вывеску. То есть с сифонами с водой в виде огнетушителей, с пожарными рукавами для разлива пива и прочей пожарной атрибутикой, мастерски приспособленной для данного коммерческого заведения.

— Ну, давай рассказывай, Андрюша, как ты там, в Германии, прижился? Как работа? Я слышала, что ты сейчас один из лучших экспертов по русскому авангарду в Европе, так? На Сотбис и Кристи, говорят, светишься частенько? — спросила Ольга, как только они уселись за столик с видом на проспект в самом конце зала. — Только, пожалуйста, не делай таких удивленных глаз. Мне наши эмгэушные искусствоведы рассказывали. Правда, помнится, ты раньше больше иконописью интересовался.

— Переквалифицироваться пришлось. Сама знаешь: спрос рождает предложение. А на Западе сейчас наш авангард в самом фаворе. Да и наши доморощенные нувориши его тоже вдруг полюбили. Скупают — не поверишь — вовсю. Кто бы мог подумать?

— Это-то как раз я хорошо знаю. У моего зятя неплохая коллекция русских авангардистов. Так что мы, как здесь сейчас говорят, «в курсах».

— Надо же, как время быстро идет. Галка-палка уже замужем, замужняя дама. Я-то ее еще совсем крохой помню. А муж ее, как я понял из твоих слов, — настоящий Крез?

— Бери выше — российский высокопоставленный чиновник, что при определенных внутриполитических и экономических обстоятельствах оказывается куда круче.

— А как Олег твой? Он ведь, если мне не изменяет память, тоже российский чиновник не самого последнего ранга.

— Но к великому сожалению, далеко не Крез. Понимаешь, в Германию ты уезжал из одной России. А приехал сейчас совсем в другую страну. Посмотри хотя бы на наших истфаковцев внимательно. Сколько человек из них, например, по специальности работают? Единицы. А так — кто менеджер, кто бухгалтер, кто модельер… Лишь бы продержаться в этой жизни… Лишь бы выжить, выкарабкаться, понимаешь? Грустно…

— Но ты же, к примеру, работаешь. Ленка твоя тоже… Для вас же просто выжить недостаточно.

— Таких у нас если человек десять наберется, то хорошо. А выпуск наш, если помнишь, под полторы сотни человек был…

— Ладно, не будем о плохом и грустном, дорогая. Когда-нибудь и здесь, у вас, я уверен, все будет нормально. Через несколько лет сама убедишься в моей правоте.

— Видишь, ты все время говоришь — «у вас», сам, наверное, этого даже не замечая.

— Не придирайся. И здесь так многие сейчас говорят. А у меня это автоматом вылетает, — ответил Андрей. А потом, пристально смотря в глаза Ольги, неожиданно спросил: — Скажи, тебе хорошо с Олегом?

— Знаешь, я давно привыкла. А ты, значит, с Маринкой окончательно расстался?

— Да нет, у тебя не совсем верные сведения. Она меня бросила. Нашла себе в Германии богатого австралийского туриста и мигом укатила с ним осваивать пятый континент. Живет там, судя по всему, неплохо. Иногда мне звонит, расписывает свое райское житье-бытье. Говорит, что наконец-то абсолютно счастлива.

— А разве так бывает?

— Раз говорит, значит — бывает.

Немолодая, довольно симпатичная официантка принесла им, после того как они лихо управились с настоящей баварской рулькой с кислой капустой и пивом «Пауланер», долгожданный кофе с клубничным мороженым и сиропом. С нескрываемым интересом, посматривая на Андрея, она со вкусом расставила все на столике и, призывно покачивая широкими бедрами, неспешно отошла от них.

— Ты всегда нравился женщинам в возрасте, русским бабам колхозного типа и толстым еврейкам. Я давно это заметила, — тут же прокомментировала Ольга.

— А ты такая же язва…

— Язва не язва, ты лучше скажи: зла на меня не держишь, Андрюшка?

— Тебе правду сказать или то, что ты хочешь услышать?

— Не комментирую. Все ясно без слов.

— Зла я не держу, но до сей поры понять не могу, хоть убей, почему ты меня тогда так внезапно бросила. Извини, мне всегда казалось, что я тебе вовсе не безразличен. Но своим поступком ты этот миф уничтожила.

— Я часто думала над тем временем и наших с тобой отношениях. И даже сегодня, спустя столько лет, еще раз могу подтвердить: любила я тебя, конечно, по-настоящему, самозабвенно, «искренно и нежно». И ты, уверена, меня не меньше любил.

— И именно поэтому ты быстренько выскочила замуж за Олега?

— Почему бы тебе, например, не объяснить мне хотя бы сейчас, как ты мог всего через несколько месяцев после этого жениться на этой дубине провинциальной, Маринке?

— М-да! Оба мы тогда с тобой дров наломали много. До сих пор щепки летят, — с грустью и тоской в голосе проговорил Андрей, и они оба надолго замолчали, пристально глядя друг на друга.

Ольга слышала, как надрывается, играя победный марш, звонок мобильника в ее новой сумочке. Чувствовала, знала даже, что это звонит муж. Но ей очень не хотелось при Андрее разговаривать с ним. Принесенный официанткой кофе давно остыл. Растаяло и аппетитное клубничное мороженое, которое уже просто плавало в ярко-красном сиропе. Невольно возникшая за столом пауза затянулась. Легкое, приподнятое настроение сменилось противной тоской то ли по прошлому, то ли по будущему.

— Ты когда в Германию вернешься? — разрядила молчание Ольга.

— Недели через две, думаю, не раньше.

— Здорово, отлично! — оживилась она, совершенно неожиданно и резко сбросив с себя печаль. — Именно в это время я, запомни, как раз буду в гостях у своего брата Станислава, ты его должен, конечно, помнить. Он живет в Гармиш-Партенкирхене, под Мюнхеном.

— Чудное, сказочное курортное местечко. Несколько раз бывал там зимой, на горных лыжах катался. А что там делает Станислав?

— Он там уже несколько лет работает по контракту. Преподает в американском Маршалл-центре, знаешь такой? Он, к слову, известный ученый-политолог. Доктор наук. Профессор. Вот так-то. Время идет. Все растут на глазах, и мы с тобой не молодеем.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

…И в будущее

(Бавария. Гармиш-Партенкирхен. 2005)

— Вы не хотите подкрепиться? — оторвал Ольгу от воспоминаний своим вопросом сосед в мятом сером костюме, совершающий путешествие в Аугсбург, — Я смотрю, вы задремали, но поскольку стюардесса объявила, что легкий завтрак развозят, решил вас немножко потревожить.

— Большое вам спасибо за заботу! — привычно выпалила она, автоматически открывая раскладной столик.

В голове невольно всплыло нежданно-негаданно оставшееся в памяти прошлогоднее сравнение. В прошлом году во время путешествия из Мюнхена в Париж в комфортабельном автобусе, как раз вместе с выходцами из бывшего Союза ей довелось наблюдать любопытный момент. Уезжали они рано, в семь утра. В это время за столиками кафе на улицах баварской столицы уже сидели, видимо, перед работой, некоторые жители и плотно завтракали белыми баварскими сосисками с картофельным салатом и кислой тушеной капустой, запивая все это пивом из больших, стоящих на круглых картонных подставках с фирменными рисунками кружек. У некоторых, перед кем на столиках таких кружек стояло сразу несколько, что особенно запомнилось, при этом были лоснящиеся, а то и потные, достаточно грубые лица.

Приехали в Париж они примерно в такое же утреннее время. Там также за столиками бесчисленных кафе на улицах сидело немало людей. Разница между теми, которых она вчера еще видела в Германии, и теми, кто был в этот день во Франции, состояла лишь в том, что в Париже в это время завтрак жителей состоял из кофе, круассанов всевозможных форм и размеров, свежеиспеченных, хрустящих булочек, намазанных маслом и повидлом, сыра, ну, пожалуй, еще и кукурузных хлопьев в молоке. Вот и все. Совсем разные люди. А живут и всегда жили и те и другие — не чета нашим. Даже сравнить нельзя.

Дребезжащая тележка стюардессы с аэрофлотским завтраком подкатила к Ольгиному ряду. Аккуратненькая светловолосая девушка в униформе, приветливо улыбаясь, протянула ей запечатанное в плотную фольгу традиционное корытце с едой и налила в темно-серый пластмассовый стаканчик из большого, поблескивающего хромом чайника давно остывший кофе.

«Как бы там ни было, но перекусить все же стоит, — подумала Ольга, распечатывая незатейливый, почти как в прежние времена, „подарок“ Российских авиалиний. — Это тоже неплохо», — решила она для себя, увидев в корытце кусочек омлета, не первой свежести булочку, которую в народе давным-давно прозвали «шайбой», кусочек серого хлеба в целлофане, пару ломтиков сильно соленого лосося с двумя крошечными листиками вянущего не первый день салата, рядом с упаковками клубничного варенья и масла.

Внимательно посмотрев на соседа, с энтузиазмом уплетающего легкий завтрак, она поклевала немножко то, что предложили ей перекусить. Потом, открыв шторку иллюминатора, посмотрела на проносящиеся под крылом самолета густые дождевые тучи и, поняв, что посадка не за горами, решила досмотреть свой сон. Или хотя бы еще немножко повспоминать, зная, что потом ей такой радости больше не представится. Тем более что нынешнее путешествие заранее казалось Ольге таинственным, загадочным и почему-то очень многообещающим. Она ждала от нынешней поездки чего-то такого, чего даже представить себе не могла раньше. Почему? Ответа на этот вопрос у нее не было. Поэтому она волновалась и переживала больше обычного, хотя в отсутствии эмоций себя упрекнуть не могла никогда.

«О чем же еще мы с Андреем во время той встречи в „Пожарной части“ говорили, о чем еще я хотела узнать? — лихорадочно перебирая в голове будоражившие ее все время мысли, думала она. — Да нет, я не только хотела, я и спросила его».

И Ольга дословно вспомнила их разговор. Она тогда спросила: «Андрюша, я все время еще и о другом, совсем не о том, о чем мы до этого говорили, хотела тебя спросить. Помнишь ли наши с тобой поиски иконы моей семьи?

— Еще бы не помнить, конечно, помню. „Спас Нерукотворный“. Разве это когда-нибудь забудешь? Ну и как поиски? Ты оставила их? Или продолжаешь и сейчас? — насторожившись, спросил он.

— Есть определенные сдвиги… — уклончиво проговорила в ответ Ольга.

И вдруг неожиданно для самой себя оживилась:

— Ты в Германии, как я понимаю, дело сегодня со многими коллекционерами имеешь, не так ли? Слушай, ни от кого ты никогда за эти годы не слышал случайно о ней? Понимаешь, это не праздный вопрос. Дело в том, что, как мне известно, в Германии-то и видели „Спаса“ нашего после войны.

— Не может быть! Что ты говоришь? Если бы я хоть краем уха слышал, то запомнил бы, конечно. Да и тебя бы нашел или передач как-то тебе. Так что все, что связано с пребыванием „Спаса“ в Германии, — это скорее „нет“, чем „да“. Хотя постой-ка, не будем торопить события.

Тут Андрей неожиданно достал из кармана пачку не особо популярных в России немецких сигарет, неторопливо открыл ее, достал одну, прикурил от горевшей на столе свечки, глубоко затянулся. После этого он ненадолго задумался, выпуская дымок, а потом добавил:

— Есть у меня одна мысль. Понимаешь, живет как раз в Баварии один коллекционер, старичок совсем. Его коллекция икон — одна из лучших сегодня в Европе. Можно будет с ним попытаться встретиться, когда ты приедешь, и поговорить об этом. Если он не знает, то мало кто об этом может вообще знать. Если, конечно, то, что „Спас“ после войны был в Германии, на самом деле соответствует истине.

— Было бы здорово, Андрюша, — обрадовалась Ольга. Как раз в этот момент Андрей посмотрел на часы.

— Вот уж точно, — ахнул от удивления он, — счастливые и вправду часов не наблюдают. Времени, моя дорогая, у меня осталось просто в обрез. Теперь я даже проводить тебя не сумею, извини. В аэропорт бы не опоздать.

Быстро расплатившись, они пулей выскочили на улицу.

— Какой же я дурак? — Андрей резко остановился. — Ни телефона твоего не узнал, ни своего не оставил. Ладно, вот тебе моя визитка. А Станислава срочно давай координаты, запишу. Обязательно приеду в Гармиш, когда ты там будешь, так и знай».

— Девушка, скоро посадка, нужно пристегнуть ремень и установить спинку кресла в вертикальное положение. И к вам, мужчина, это относится. Или вы персонального приглашения ждете?

Ольга открыла глаза. Над ней склонилась молоденькая стюардесса, которая минут сорок назад развозила по салону еду в скрипучей тележке.

— Извините, не хотелось будить, но что делать, надо подготовиться к посадке.

— Ничего, я не спала. Спасибо!

Меньше чем через тридцать минут самолет мягко приземлился в аэропорту Мюнхена. «Мюниха» — как сказал хриплый голос в динамике.

Быстро пройдя необходимые формальности, Ольга очутилась в крепких объятиях брата, давно поджидавшего ее у стеклянных дверей аэровокзала баварской столицы — огромного, светлого и просторного, со множеством магазинчиков и магазинов, бистро, кафе и ресторанов.

— Как долетела? Как Москва? Как родители? Как Галка? Как Генка? Как твой муж? — тут же засыпал ее бесчисленными вопросами Станислав, выспрашивая все и обо всем, пока, катя перед собой коляску с вещами, они шли к расположенной у выхода в город стоянке.

— Подожди, наговоримся еще. Дай хоть осмотреться, по сторонам поглядеть, в себя прийти после полета, — взмолилась Ольга.

Кофейного цвета «Мерседес», стрелка спидометра которого вскоре перевалила за отметку 140, лихо уносил их по автобану, одному из лучших в Европе, в сторону курортного Гармиша, к самым Альпам. Если в Москве, откуда часа три назад Ольга вылетала, стояла глубокая осень и явно чувствовалось приближение зимы, то в Баварии о ее приближении ничего не напоминало. Здесь господствовала еще мягкая, теплая и, как всегда, дождливая европейская осень: светило неяркое, но еще теплое солнышко, деревья, однако, уже покрылись багряно-желтой листвой. На этом спокойном, выдержанном в нежных раннеосенних тонах фоне особенно четко, резко и красиво выделялись видимые задолго до подъезда к Гармишу покрытые снегом вершины баварских Альп.

— Ух, ты! Красота-то какая! — вырвался у Ольги восхищенный вздох. — Это тебе не наш мрачный типовой урбанистический пейзаж.

Твердо держащий в руках руль и привыкший за годы жизни за рубежом бережно относиться к правилам дорожного движения Станислав лишь кивнул в знак согласия.

— Ты вовремя приехала, сестричка, — сказал он, когда они проехали довольно запруженное машинами объездное кольцо вокруг Мюнхена. — Как раз на днях в нашем Маршалл-центре десятилетие со дня его основания будет отмечаться. Сплошные торжества намечаются, будешь почетной гостьей, я тебе обещаю. Только прошу тебя, все же пристегни ремень, здесь не принято ездить непристегнутыми даже на заднем сиденье. Это не Москва.

Вот и первые нарядные, альпийские шале с кирпично-красной черепицей появились. Непременная герань на окнах, фрески и старинные картины на стенах домов были примечательны для внешнего облика уютнейшего немецкого городка Гармиш-Партенкирхена, расположенного около самой высокой вершины баварских Альп Цугшпитце.

Сегодня Гармиш-Партенкирхен был известен миру не только как столица зимней Олимпиады 1936 года, популярный горнолыжный курорт и одно из красивейших мест Германии, но и как штаб-квартира Европейского центра по изучению вопросов безопасности имени Джорджа К. Маршалла, где и трудился вот уже четыре года российский преподаватель Центра, доктор политических наук, профессор Станислав Усольцев, брат Ольги.

В первый приезд ее к брату в гости он не только рассказал ей подробно о самом Центре, в котором работал, но и сводил ее туда на экскурсию.

Маршалл-центр разместился в построенных в конце тридцатых годов для подразделений вермахта казармах, когда-то называвшихся егерскими. Сразу после Второй мировой американская армия использовала их как лагерь для военнопленных. Позже здесь расквартировалась горнопехотная дивизия бундесвера, а затем хорошо известный в бывшем Советском Союзе советологический центр, теперь уже тоже бывший. В 1993 году эту привлекательную во всех смыслах базу со своими службами, инфраструктурой, спортивным комплексом, богатой библиотекой, в том числе на русском языке, передали созданному тогда же Центру имени Маршалла. Те, кто хорошо помнит фильм «Судьба резидента», наверняка узнали бы то место в горах, куда немецкие разведчики привозили для проверки на вшивость героя известного актера Ножкина. Это и есть казармы «Шеридан» и «Крафт фон Деллмензинген», никогда, кстати, для подобных целей не использовавшиеся.

Тогда же, в самый первый приезд, Ольге повезло в том, что брат показал ей Центр, что называется, снаружи и внутри. У входа в него Станислава и Ольгу встречали с десяток вооруженных джи-ай. Глобальная война Против терроризма требовала повышенной бдительности и осторожности. Центр, где всесторонне изучают эту проблему, не был исключением. Не случайно девизом центра стали слова «К демократии через доверие и согласие». На эмблеме — факел, символ знаний и свободы, две руки, соединившиеся в крепком рукопожатии, — знак сотрудничества и дружбы.

Брат с гордостью показывал тогда Ольге огромную территорию Маршалл-центра, где каждый камень, как говорится, имеет имя, отчество и фамилию. И это вовсе не было пиаром, к которому за долгие годы реформ привыкли российские жители как к неотъемлемому элементу своей жизни. Нет. Так принято в любой цивилизованной стране. Ольге особенно запомнились зал Николсона, названный в честь офицера-страноведа, члена военной миссии США Артура Николсона, смертельно раненного в 1985 году на территории Восточной Германии; корпус Вернера — с характерными башенными часами и с американским и немецким флагами на флагштоках. Там располагался большой конференц-зал и залы для семинарских занятий. Корпус назвали в честь Манфреда Вернера, бывшего министра обороны Германии и генерального секретаря НАТО, активного сторонника создания международного учебного заведения по вопросам безопасности в Гармиш-Партенкирхене.

Перед входом в центр стоял памятник генералу Джорджу Маршаллу — единственному военному, удостоенному Нобелевской премии мира, чья концепция развития послевоенной Европы и легла в основу создания Европейского центра по изучению вопросов безопасности.

Американские профессора, администрация, обслуга — все жили на территории Центра. Станислав же с семьей, как и большинство работающих в Гармише ученых-иностранцев, — в самом курортном городке. Вот и ставшая знакомой за эти несколько лет небольшая уютная улочка, ведущая в центр, — Ахенфельдштрассе. А вот и нарядный трехэтажный особняк, к которому они лихо подрулили, где семья брата снимала два этажа.

Ольгу здесь давно ждали. К ее приезду, по всей вероятности, загодя активно готовились. На ней тут же повисли с радостными возгласами младшие дочки брата Ирина и Катюшка. Старший сын Костик уже третий год учился в США, в университете имени Дж. Вашингтона в Сиэтле. Первым делом Ольга раздала домочадцам свои московские подарки. А их было немало. И не только от нее с Олегом, но и от всей многочисленной родни. Каждый из их большого клана хотел порадовать семью Станислава, пользуясь Ольгиным визитом к брату.

— Молодец, дорогуля, аппетит у тебя, как и в детстве, отменный, и как же при этом тебе удается оставаться в такой отличной спортивной форме? — проговорил Станислав, когда они сели за стол, подкладывая Ольге громадный кусок айсбайна с кислой капустой — фирменного немецкого блюда, которое научилась великолепно готовить Наталья, его жена.

— Да покушать вкусно, как ты знаешь, мы все любим. Это у нас семейное, — отвечала Ольга, положив в рот кусочек аппетитнейшей свиной рульки, причмокивая от удовольствия, дабы показать, как ей на самом деле нравится то, что приготовили к ее приезду. — Это во-первых, — продолжала она, добавляя специально выбранный братом для нее соус из того большого количества баночек с приправами, которое всегда присутствовало за едой в его доме. — А во-вторых, как ты знаешь, толстых у нас в роду никого не было и нет. Вы все тоже не пятитонки, а настоящие стройняшки; судя по тому, как и сколько вы едите, совсем непохоже, чтобы, как просвещенные американцы, калории за обедом да за ужином подсчитывали. Что же касается меня лично, то специальный комплекс упражнений я каждый день, чтоб вы знали, делаю. Да и в фитнес Аллин, то есть Геннадиев теперь, — поперхнувшись на полуслове, поправила она себя тут же, — хожу. Точнее будет сказать — ходила до его разгрома, — опять поправилась она.

— Ты, я смотрю, настоящий препод, — засмеялась Наталья, шутя передразнивая Ольгу: — «Во-первых. Во-вторых. В-третьих».

— Подожди, — перебил ее муж, — о смерти Аллы все мы знаем, а о каком разгроме фитнеса, скажи, идет речь? Это что-то новое? Или все то же самое, только продолжение?

— О! Друзья мои, вы безнадежно отстали! Речь теперь уже идет не о смерти невестки нашей, а о ее убийстве. Вот какие у нас дела, — тихо проговорила Ольга, отодвигая в сторону тарелку. Аппетит у нее моментально исчез. — Представляете, Генка только в себя стал понемногу приходить, — продолжила она свой рассказ, — а тут, как из ящика Пандоры, на него новые неприятности посыпались и приключения, с этим связанные.

Станислав и Наталья искренне переживали, слушая полный драматизма рассказ Ольги. Наталья даже всплакнула, вспомнив непутевую Алку. Жалко ей ее стало до боли в сердце, от души жалко.

— Красивая все же она женщина, язык даже не поворачивается сказать — была. Энергичная, яркая, амбициозная, характера, конечно, не ангельского, но и Генку нашего никому в голову не придет эталоном добропорядочности и добродетели назвать, — задумчиво проговорил Станислав. — Не подходили они, по-моему, друг другу, слишком уж похожи были. Да и потом, каждый из них хотел всегда верх над другим взять. Так жить нельзя. Не жизнь — мрак какой-то. Да, что теперь об этом говорить, поздно уже рассуждать. Только вот еще что хочу сказать. Вы с Генкой из себя Пинкертонов сейчас не стройте ради бога! Без вас есть кому этим заняться. Найдут и накажут виновных. Я почему еще об этом говорю? Потому что помню прекрасно, как вы икону в свое время искали. Результатов-то этого поиска не видно до сей поры, а сил потратили уйму. Так ведь? Или я чего-то не знаю, сестренка?

Ольга промолчала.

— Еле-еле девчонок уговорила спать лечь, — войдя в гостиную, проговорила Наталья и устало присела на диван рядом с мужем. Однако посидев так немного, вскоре как бы встрепенулась: — Предлагаю немного пройтись перед сном. Ты как, Оля, не очень устала?

— Да мне ваш Гармиш всю последнюю неделю снился даже. Считайте, я уже готова.

Небольшой уютный городок, основанный в 1455 году, зажатый со всех сторон снежными Альпами, напоминал Ольге особой неповторимой своей аурой, мощеными улочками, небольшими аккуратными особнячками известный прибалтийский курорт советских времен Майори. Хотя, казалось бы, что могло быть общего у благополучного во все времена баварского альпийского курорта и прибалтийско-советского эрзаца «западного рая» Юрмалы?

Ахенфельдштрассе, на которой преспокойно несколько лет жил Станислав, упиралась в пешеходную зону Гармиша — Ам Курпарк. На углу ее расположилась лучшая кондитерская города — «Кренер» с яркими, пестрыми витринами, украшенными любопытными фигурками забавных сказочных зверюшек из марципанов, огромными свадебными тортами с многоярусными рядами свечек, дорогими, красивыми коробками конфет…

Хотя время было далеко не позднее, прогуливающегося народа на центральной улице было не много. Лишь редкие парочки, останавливаясь время от времени, глазели на ярко освещенные витрины, разглядывали выставленный на них товар.

— Ребята, а слабо нам по порции мороженого после такой еды съесть? Осилим? — спросила Наталья.

— Обожаю гармишское итальянское мороженое. Только мне не калорийное, а йогуртовое, легкое, — попросила Ольга.

Красивый молодой итальянец, широко улыбаясь, быстрыми движениями заполнил три вафельных рожка мороженым, протянул их Станиславу, не забыв спросить его при этом, кем ему приходится синьора и откуда она приехала.

— Не удивляйся такому интересу, нас-то эти продавцы давно знают, а ты для них новый кадр. Здесь у нас хоть и Европа, а как в русской деревне: появится кто чужой, всем тут же и интересно узнать, что за человек. Но это — наши милые приятности. А вот в самом Маршалл-центре, где люди по много лет варятся в одном котле, как в наших международных представительствах, консульствах, посольствах, особенно во времена Советов, только и сплетничают — кто, куда, с кем, зачем, почему. Все про всех все знают, да еще доносят, когда надо начальству, — сказала Наталья, останавливаясь перед магазином баварской национальной одежды.

— Посмотри, ну не прелесть ли? — И она указала на яркий баварский женский сарафан-диридр с рукавами фонариком, фартучком с кружевами. — Купила бы себе, а еще лучше — Галине в подарок. Она бы оценила, это точно…

— Тогда Иннокентию надо будет на ледерхозен разориться, не меньше, — захихикала Ольга, наглядно представив своего зятя в баварских мужских замшевых штанах по колено.

Центральную улицу города можно было неспешно пройти за пару часов, слизывая мороженое и глазея, как все и делали, на нарядно оформленные витрины магазинов, что очень радовало Ольгу в этот день. Однако дойдя до площади Рихарда Штрауса с занимательным цветным фонтаном из трех женских фигур, каждая из которых олицетворяла одну из героинь произведений великого композитора, Наталья взмолилась:

— А не пора ли нам домой, ребята? Почтенные бюргеры давно десятый сон видят, а мы все бодрствуем. Я, например, тоже с удовольствием бы уже легла. Да и Ольга, думаю, устала. Оля, ты еще не засыпаешь на ходу, а?

После ее слов Ольга вдруг почувствовала, как сильно она устала. День казался ей уже безразмерным. Утром — Москва. Днем — Мюнхен. Вечером — Гармиш-Партенкирхен. Впечатления переливались через край.

ГЛАВА ПЯТАЯ

«Мороз без водки — день насмарку…»

Андрей взял у портье ключи от своего постоянного номера в приличном четырехзвездочном отеле «Доктор Фрайтаг» недалеко от вокзала, где он останавливался достаточно часто, приезжая зимой в Гармиш покататься на лыжах. Бросив на диван сумку с вещами, не разбирая их, он сразу же стал звонить Ольге. К телефону на удивление долго никто не подходил. А потом звонкий девчоночий голос сообщил, что тетя Оля с папой и мамой поехали сегодня в Мюнхен и будут только поздно вечером. Там они должны посетить известную пинакотеку, побывать в пивной, где когда-то в молодости постоянными посетителями были Гитлер со своими друзьями-фашистами. Там всегда, сообщила ему заодно девочка, бывает много туристов из России, которые в обязательном порядке фотографируются именно за тем столом, за которым пил пиво усатый фюрер. Потом они пройдутся с экскурсией по центру и еще зайдут в магазины, где тетя Оля купит себе новую сумочку и зимние ботинки дяде Олегу. И еще несколько летних кофточек в подарок знакомым. Поужинают они в японском ресторане и только тогда поедут домой.

Обширная информация вначале Андрея огорчила. А потом подумав, он даже слегка обрадовался такому сообщению. Мысли и желания его в тот момент были настолько наэлектризованы, что еще одна небольшая передышка перед встречей с Ольгой была для него явно не лишней.

«Должно у самого все устояться в мыслях, в голове, — подумал он, сидя на первом этаже в полупустом ресторане отеля в ожидании сделанного заказа, — для чего я сюда приехал, как угорелый примчался из Штатов, забросив все свои дела? Чего, в конце концов, жду от нашей встречи? Зачем мне это надо? И чем все может обернуться для меня и для нее впоследствии? Ни на один из этих вопросов я пока ответить себе не могу. Вернее, могу ответить, но очень уж односложно: Ольга поманила меня пальчиком, и я опять как верный пес готов бежать куда угодно. Боже мой! Сколько же все это может длиться? Всю жизнь, что ли? Ну, а если и всю жизнь, что в этом плохого? Я что, за эти годы стал настолько прагматичным, как все немцы, что ли? Нет. До этого я еще не дошел, конечно, но сдвиги в этом направлении уже есть. И они заметны мне самому не меньше, чем другим.

То ли дело у нас дома, в Москве. Чихать хотели на всю эту прагматичность. — Андрей вспомнил недавний традиционный факультетский сбор. Эмгэушную столовку, где они отмечали это событие, неубранные столы, пожилых официанток в грязных передниках, столовые приборы из алюминия, плохо вымытые тарелки с голубыми цветочками. — Такое здесь, конечно, и представить нельзя даже в богом забытой деревенской забегаловке. А с другой стороны, как же весело и хорошо мы провели тогда время! Плевать на все эти тарелки и ложки. Не в них счастье, а в нормальном человеческом общении. В том, когда тебя по-настоящему понимают окружающие и ценят в тебе ум, доброту, юмор, интеллигентность, да и многое другое, недостаток чего как раз и испытывают соотечественники, перебравшиеся в Европу. А более всего, конечно, отсутствие такого общения, к которому с детства привыкли дома.

Да, — продолжал размышлять он, — когда наши люди говорят: „выпить не с кем“ — это не пустая, а скорей даже выстраданная земляками на чужбине фраза, которой, по сути, все сказано. Даже добавить нечего. А может, плохо вымытая тарелка с васильками и есть то самое блюдечко с голубой каемочкой, о котором так мечтал Остап Ибрагимович Бендер? Не исключено. Во всяком случае, наша встреча истфаковцев тому была явным подтверждением», — сам, отвечая на свой же вопрос, сделал вывод Андрей.

Он вспоминал шумное, веселое застолье в «стекляшке», бесконечные шутки и анекдоты бывших сокурсников, ни на йоту не утративших с годами оптимизма и жизнерадостности. Память произвольно воскресила даже некоторые из них, особо запомнившиеся. Конечно, импровизированный тост весельчака Малышкина, заставивший забыть о продуваемой сквозняками «стекляшке» и перейти от разговоров к делу. «Мороз без водки, — сказал он, встав из-за своего раскачивающегося из стороны в сторону пластмассового стола с высоко поднятым граненым стаканом в руке, — день насмарку. Так поспешите выпить чарку!» И выпил — полную до краев водяры, вызвав этим всеобщий восторг товарищей. Ответом ему был громкий выкрик с места Сашки Суслика, которого все звали почему-то «Санчо — батоне-старший». Также высоко подняв над головой свой стакан, он проорал на весь зал свою явно домашнюю заготовку: «Вы че, не пьете, совсем не че? Это вам говорит Санчо». И тоже вызвал своей репликой бурную реакцию и даже редкие аплодисменты женщин, включая Ольгину подругу Ленку. Вот этого-то здесь увидеть не дано. А жаль.

Аккуратная, в наглаженном национальном баварском костюме, с красным чепчиком официантка на время развеяла его мысли. Она поставила перед Андреем заказ: айсбайн с кислой капустой, специально приготовленные один к одному шарики вареной моркови, горошек и крошечные огурчики, ровненько выложенные на разделенной на три равные части большой розовой тарелочке, жареные королевские креветки под сладким китайским соусом в напоминающей лодку глиняной посудине и двести граммов «Золотого корна» в голубом графинчике. И — бесшумно удалилась. Андрей же, выпив для начала рюмку корна, по запаху напоминающего самогон, и проглотив пару шариков моркови, вновь ударился от скуки в воспоминания и размышления, ушел, можно сказать, в себя.

«Каждый выбирает себе женщину, религию, дорогу», — воспроизвел он не совсем точно запомнившиеся когда-то строки стихотворения. Кто автор, он тоже не помнил. Но подумал, что это как раз про него.

«Да, как раз про меня и есть. Лучше не скажешь, — решил он, вновь задумавшись о себе и Ольге. — Про меня, про меня, что уж тут. Выбрал себе когда-то женщину — и… на всю оставшуюся жизнь. Теперь — это скорей всего мой крест».

Чем притягивала к себе Ольга, Андрей понял еще в первые студенческие годы. Это было сочетание породы, особого шика, обманчивой на первый взгляд покорности, внутренней, почти мужской силы, жуткого упрямства в определенных ситуациях и какого-то дикого, животного даже, магнетизма.

«Самым умным в моей ситуации, — подумал Андрей, доедая остывшие уже креветки и допив графинчик корна, — было бы, наверное, выбросить все из головы и прямиком полететь из Вашингтона домой, в Кельн. Неглупым, видимо, было бы и решение уехать к себе домой завтра утром, так и не повидав Ольгу».

«Я — старый садомазохист, — решил он окончательно, заказав при этом еще графинчик пшеничного корна, — выберу, конечно, как всегда, самое глупое из всего, что только возможно. Никуда я не уеду, а буду торчать в этом Гармише до того времени, пока и она здесь будет. Потом через пару недель провожу ее домой, отправлю со всеми почестями к любимому мужу в постельку… И гуд бай! До новых встреч в эфире! А что потом? Суп с котом! Пустота…

„Никто не ждет меня, не курит у огня, не смотрит на окно, не бережет вино“. Прав был товарищ Галич. Эх, как прав! Торопиться мне некуда. Остается только грустить, вспоминать да мучаться. Хотя кто его знает, может быть, разочаруюсь и забуду ее уже навсегда? Всякое бывает. Только почему-то не со мной».

Андрей Курлик рос в типичной интеллигентной московской семье. Мать его, Маргарита Павловна, в девичестве Рябушинская, всю жизнь работала рядовым педиатром в районной поликлинике. Бабушка, Алевтина Власовна, преподавала рисование в обычной средней школе Гагаринского района Москвы недалеко от дома. Отца своего Андрей помнил смутно. Он умер довольно рано. Как говорила ему мать, Бориса Курлика — красавца художника — погубили неумеренное питье и безудержная любовь к пышнотелым грудастым натурщицам-блондинкам.

Отец был художником незаурядным, разноплановым и обожал настоящую жизнь во всех ее проявлениях. После себя он оставил десяток полотен с обнаженными рубенсовско-кустодиевскими красотками, изображенными в самых пикантных позах. Но были у него и совсем другие картины: «Февральская стужа», «Солнышко пригрело», «Призрак отца», в которых Курлик-старший показал себя как дерзкий экспериментатор, тонко играющий с формой и цветом… В своих полотнах он создал прекрасный, неповторимый мир, осязаемый, но абсолютно непохожий на мир окружающий. А использовал для этого художественные приемы и русского лубка, и народной игрушки… В свою очередь, все эти находки и приемы, несмотря на их народный примитивизм, совершенно не вязались ни со строем, в котором он жил, ни с представлениями власть имущих о художественном творчестве, а уж с исповедовавшимся тогда повсеместно соцреализмом — и подавно. Почему и преследовались со страшной силой, и средств к существованию не давали никаких. В такой ситуации единственной отдушиной оставались для него те самые натурщицы, с которыми он проводил большую часть времени в своей мастерской. А идти преподавателем рисования в школу, как предлагала ему жена, он не хотел да и не пошел бы на такой шаг никогда.

И вдруг сенсация! Героико-патриотический, щемяще-пронзительный цикл — «Сожженная деревня», «Старики», «Партизанская мадонна», «Операция», «Черная грязь», «Последний таран „Кукурузника“», «Ненависть, спрессованная в тол», «Командос». Это было последнее, что он сделал в своей жизни. По сути — воспоминания о боевой молодости, о том времени, когда Борис Курлик, студент второго курса Суриковского института, пошел в первые дни войны добровольцем на фронт и вместе со студентами из ИФЛИ и Института им. Лесгафта воевал в знаменитом партизанском отряде «Быстрый» в белорусских лесах, где навсегда остались лежать в болотах его товарищи.

Как любила говорить в связи с этим бабушка Андрея, Алевтина Власовна: «Талант — это талант. Его не пропьешь или пропить очень трудно, даже если сильно стараться». Уж кто-кто, а она любила и очень жалела своего непутевого зятя. Алевтина Власовна частенько заступалась за него даже после того, как он ушел из жизни, всегда вспоминая Бориса незлым, тихим словом.

— Сгорел наш Боренька! Как свеча сгорел! Талантливый был человек, умный, — говорила она, вытирая при этом набегавшие слезы.

— Спился прохиндей! Что ты его жалеешь? Авантюриста, бабника и алкоголика. Нашла кого жалеть! Ты бы нас лучше пожалела. Вообще о семье не заботился, подлец, — отвечала ей обычно заводившаяся при словах бабушки мать. На самом же деле, как узнал от близких друзей отца много позже Андрей, отец его умер, как русский Наполеон — генерал Скобелев, занимаясь любовью. Причем с самой любимой, а в последние годы своей единственной натурщицей — пышнозадой, сисястой Соней, что было особенно противно матери.

Бабушка же, сама небесталанная, но, в отличие от отца, неудавшаяся художница, рано заметила в тихом, болезненном мальчике — своем внуке — яркие способности и любовь к рисованию. Однако мать, наевшаяся по горло творческой жизни с мужем-художником, стояла насмерть. «Никогда и ни за что мой сын не будет художником!» — кричала не раз она, впадая в истерику. Бабушка и внук с этим смирились. Но любовь Андрея к рисованию все же проявилась в непомерную страсть к живописи вообще, а к иконописи в особенности. Выражалась она в том, что он мог, например, иной раз часами стоять в храме как завороженный, разглядывая иконы. Знал наперечет, где и какие выдающиеся творения иконописи хранятся и представлены. Скупал по возможности художественные альбомы в букинистических магазинах. А уж письмо, школу, манеру мастеров иконописной живописи различал чуть ли не с закрытыми глазами. Поэтому сомнений, куда идти учиться, у Андрея не было — только МГУ, только исторический факультет, только отделение искусствоведения. Ни о чем другом он ни слышать, ни знать не хотел.

Поступил он легко. Учеба увлекла его с первого дня. Жизнь на факультете била ключом, что тоже ему нравилось. Но на его беду в это самое время боевой резерв и помощник партии — комсомол — как импотент перед последним оргазмом, активно бился за свое место под солнцем. Те самые будущие генералы и адмиралы капиталистической России и рублево-успенские господа миллиардеры, в то славное время бывшие еще застенчивыми эмгэушными комсомольскими функционерами с одинаково короткой стрижкой в аккуратненьких дешевеньких советских костюмчиках в основном польского или болгарского производства, лицемерно пытались «сеять разумное, доброе, вечное» в молодежной среде, не забывая при этом, конечно, самих себя. У кого, у кого, а у выходцев из этой многомиллионной организации, регулярно собиравшей взносы со своих ни о чем не подозревавших и ни в чем не повинных членов, вопрос личного обогащения всегда был на первом плане и даже приветствовался старшими товарищами. Платой за их успешную и активную работу служили в основном зарубежные поездки комсомольского актива в Польшу, Болгарию, ГДР, Венгрию, а если очень повезет, то и в Югославию. Самым же активным из этой взращенной компартией плеяды профессиональных карьеристов и приспособленцев давалась рекомендация в партию и соответственно предоставлялась явная возможность попасть в аспирантуру и защитить кандидатскую диссертацию, что для многих было просто пределом жизненных мечтаний. Однако к своему несчастью, к этой категории студентов Андрей не принадлежат. И в номенклатурной обойме, на любой призыв партийцев отвечавшей «Есть!», соответственно не значился, поэтому рассчитывать на подобные преимущества никак не мог. А в общем-то, как и многие молодые люди, хотел.

Вечера, капустники, политтеатр, КВН, встречи с модными режиссерами и актерами, клуб самодеятельной песни, клубы фанов «Битлов», «Скорпионе», студенческий театр Марка Розовского… От всего этого интеллектуального изобилия тех лет его голова просто шла кругом. Бывали дни, когда, несмотря на загруженность, ему хотелось успеть попасть в несколько мест одновременно, увидеть сразу все. Но еще больше его голова кружилась от несметного количества хорошеньких девушек на факультете, как правило, из интеллигентных семей, приехавших со всей необъятной страны Советов. Но все сразу отошло на второй план, стало неинтересным, когда он впервые увидел Ольгу. Боттичеллевская «Весна», «Джоконда» и «Мадонна Лита» Леонардо, рембрандтовская «Даная», «Незнакомка» Крамского… Все когда-либо виденные или известные ему женские портреты сразу же вереницей пронеслись в его голове и моментально померкли перед живым образом. Высокая, с великолепной фигурой, длинной лебединой шеей, раскосыми русалочьими зелеными глазами и пышными русыми волосами, небрежно забранными в конский хвост, длинноногая и пышногрудая, она покорила его в одночасье. «Девушка моей мечты!», «На щечке родинка, а в глазах любовь!» — проносились строки полузабытых песен у него в голове. Он сразу понял, что эта девушка пользуется бешеным успехом у мужской половины факультета и, само собой, такой же устойчивой неприязнью — у женской. Староста курса, она к тому же принадлежала и к комсомольской элите истфака — была членом комсомольского бюро факультета. Деловая, всегда озабоченная бесчисленным количеством университетских проблем, Ольга как метеор носилась по этажам гуманитарного корпуса МГУ. За ней как тень обычно везде следовала ее верная, вездесущая, толстенькая подружка Ленка. А потом уж, на определенном расстоянии, — сотни поклонников, из которых кое-кто, чтобы подружиться с Ольгой, не прочь был поволочиться и за Ленкой. Как подступиться, как прорвать такую блокаду, Андрей не знал и даже догадаться не мог. Крутился и предпринимал всякие ходы, а толку не было никакого. Но помог случай. Наметилась трехдневная поездка комсомольского актива факультета по «Золотому кольцу» России — туристическому маршруту от Москвы на северо-восток через древнерусские города Загорск, Переславль-Залесский, Ростов, Ярославль, Кострому, Суздаль, Владимир… Причем с остановками в хороших гостиницах. Да о таком путешествии мечтать многие даже не смели. Ольга, конечно, была в первом составе. Что же касается Андрея, то он и не думал об этом. А тут вдруг накануне самого отъезда группы неожиданно заболел бессменный факультетский гид-искусствовед с третьего курса Ленька Галкин, который не только слег с самой настоящей ангиной, но и перед этим серьезно перебрал в общежитии с ребятами «красного». Все об этом знали. Руководство могло подумать, что причина его невыезда кроется отнюдь не в болезни. И тогда — кранты. Вечером же, предвидя последствия, он срочно позвонил Андрею и предложил поехать вместо него. Андрей согласился. Такая удача ему не могла даже во сне присниться. Другого шанса на халяву прокатиться, пожить в приличных гостиницах и несколько дней прилично позавтракать, пообедать и поужинать за комсомольский счет у него не было никогда.

С этой-то замечательной поездки и начался их бурный роман с Ольгой. Не эпизод, как у большинства его знакомых. А настоящий роман — эпопея длиной во всю оставшуюся жизнь. Судьба. Рок. Как хочешь назови, но это было именно так. Причем всю сладость, счастье, муку, отчаяние, боль, радость и бесконечные терзания, ставшие следствием этого романа, доводившего Андрея до сумасшествия, по его мнению, нельзя было сравнить ни с чем — ни до, ни после того. И до Ольги у Андрея в общем-то были некоторые краткосрочные и мимолетные привязанности, были и определенные увлечения. Он не раз влюблялся, влюблялись и в него. Но это никогда не меняло его обычной жизни, не нарушало ее ритма, не мешало Ни учебе, ни чуть ли не ежедневному посещению выставок, музеев и храмов, ни другим привычным для него ежедневным делам. И, что важно, никак не пересекалось с главной Андреевой страстью — сумасшедшей любовью к живописи. Тут же случилось страшное, все остальное пошло побоку. Двадцать четыре часа в сутки он стал думать только о ней. Бредил ею, она постоянно приходила к нему во сне. Дом, мать с бабушкой, выставки, галереи, художники, встречи с друзьями — все это Андрея больше не интересовало, ко всему он стал безразличен. Иногда даже он просто бродил по улицам, предаваясь своим мыслям о ней. Такого в его жизни не было еще никогда. Его близкий приятель, однокурсник, который и был одним из главных организаторов последней факультетской встречи в МГУ — Мишка Чебышев, однажды увидев, что Андрей постепенно становится Ольгиным альтер-эго, оруженосцем, вторым после Ленки Санчо Пансой, даже рабом или бледной тенью комсомольской богини, решил поговорить с ним. Встретившись как-то в столовке, он без обиняков сразу же набросился на Андрея: — Слушай, Курлик, ты что, сбрендил, что ли? Я просто не узнаю тебя. Ты же все время совсем не свой. Жалко даже, на глазах пропадаешь. Послушай моего совета. Пойми, что она известная динамистка. Все об этом знают, а ты не знаешь. И не одному тебе она мозги запудрила основательно. Да и ребята говорят, что она даже чуть ли не мужененавистница, понимаешь? Не зря же всех сокурсников с первого дня учебы отшивала и отшивает. Давай подумаем вместе, а может быть, она лесбиянка, коль с Ленкой никогда не расстается, в обнимку ходит? Кстати, последнюю факультетскую новость знаешь? Она нашего профессора-медиевиста Чхеинидзе, который также приударить за ней решил, на глазах у всех отфутболила? Ужас! Ни за что ни про что вдруг в коридоре прямо по морде хрястнула. Да еще вдобавок кобелем и мартовским котом при всех обозвала. Во дела, понял? Многие привычки гадки, но противней я не видел.

— Мишель! Скажи наконец товарищу, а как тебя Ольга обозвала? И за что, собственно? Как, в конце концов, тебя отфутболила? Ты же тоже приставал к ней? Так ведь? Расскажи, не таись. А то советы все вы мастера давать. Страна сплошных советов. Чуть что — нет чтобы помочь, лишь совет дают.

По вмиг покрасневшему Мишкиному лицу Андрей мгновенно понял, что попал в самое яблочко. Поэтому, чтобы слегка успокоить приятеля, сказал ему достаточно дружелюбно:

— Ладно, не злись. Меня твои приставания и ухаживания в общем-то никак не интересуют. Так же, как и остальных. Но ты больше никогда сплетни эти не передавай и не уподобляйся бабам. А если хочешь дать совет приличный, то давай. Я послушаю.

— Понимаешь, дружище, дело в том, что мне больно смотреть на тебя. Поэтому я и хотел тебе посоветовать, если ты уж так влюбился, то не молчи. Поставь, как многие ребята делают, вопрос ребром. Ну, например, скажи ей, что ты тоже не пальцем деланный, что мужскую гордость имеешь и что на роль бессмысленного воздыхателя никак не подходишь. Намекни, конечно, что она тебе нравится. Что ты, может быть, даже готов будешь жениться. Но позже. Вначале пожить хочешь вместе, а там уж разберетесь. Потом пригласи, например, в ту же нашу «стекляшку», угости портвейном, возьми пельмешек, салатику и прямо в лоб спроси, собирается она тебе давать или не собирается. Вот так и спроси, не стесняйся. Увидишь, что в тот же день и даст, как все другие. И мучиться прекратишь, и делами своими займешься. А потом посмотришь, может, кто другой тебе больше понравится. Ничего страшного. Обязательств, главное, никаких не давай. Вот и весь мой совет. Я же о тебе думаю, дурачок, пойми.

— Знаешь, дружок, оставь свои советы при себе. Я в них не нуждаюсь. Сам как-нибудь без твоих советов обойдусь. А ты возьми себе сам стакан портвешку, выпей и успокойся. Вон, видишь, буфетчица из-под полы некоторым бойцам наливает? Явно «Три семерки». Как раз подойдет по такому поводу. И больше не лезь в мои дела. Ладно? Договорились? — отрезал тогда Андрей.

Он прекрасно понимал, что в чем-то Мишель был прав. Например, в том, что Ольга, конечно, держала его на самом коротком поводке. Друг, верный рыцарь, оруженосец, доверенное лицо, которому можно не таясь рассказать все свои тайны, а то и подушка, в которую можно поплакать. Но такая роль ему хоть иногда и нравилась, но совсем не подходила. Андрей-то был по-настоящему влюблен.

Как-то морозной зимой, когда после затянувшейся репетиции факультетского КВН он провожал Ольгу к ней домой в Медведково, добраться куда от ВДНХ было не так-то просто и уж тем более не быстро, — она рассказала ему историю пропавшей семейной иконы. Сама по себе история была крайне любопытной и очень заинтересовала Андрея. Но ему не понравилось одно маленькое обстоятельство. Дело в том, что после этого рассказа Ольга призналась ему в том, что обратила на него внимание давно, еще до поездки по «Золотому кольцу». Причем не только, по ее словам, потому, что у него был якобы редкий иконописный лик, чего он никогда не замечал, но и потому, что ее поразила его редко встречающаяся в студенческой среде одержимость.

— Ты даже не догадываешься, что ты вылитый Андрей Рублев из картины Тарковского, — сказала она тогда восторженно. — А это, пойми, как раз именно то, что мне сейчас надо, — добавила Ольга, перестав улыбаться и преодолев некоторую неловкость. — Надеюсь, ты не откажешь мне? Поможешь разобраться во всех тонкостях истории «Спаса Нерукотворного»? Подскажешь, по дружбе, как вести поиск иконы, а может быть, и примешь в нем участие? Ты мальчик умненький, знающий, интеллигентный, глубоко порядочный, и я вижу, как ты ко мне относишься. Да ты от меня просто балдеешь. Так ведь? Не скрою, ты мне тоже сильно нравишься. Но дело есть дело. Дело прежде всего. Торопить события, конечно, не будем. А там поживем — увидим.

Это были совсем не те слова, которых давно ждал от нее Андрей. Он думал совершенно иначе. «Но чем черт не шутит, когда бог спит, — решил он. — В конце концов, это ведь тоже повод быть вместе. Как известно, капля камень точит, — размышлял Андрей. — Действительно, поживем, посмотрим, притремся. Я своего все равно добьюсь. Пусть не сразу. Но женюсь на Ольге — и точка! А от меня не убудет. В конечном итоге, принять участие в поиске ее семейной иконы, причем старинной, которую держал в руках сам Пугачев, очень заманчиво и интересно. Пугает только ее прагматизм. Но это, как говорит моя мать, дело поправимое, возрастное. Все проходит, и это пройдет», — принял он для себя решение.

Вскоре Ольга познакомила его со своей семьей, где он сразу же стал своим. Александр Иванович, как выяснилось, прекрасно знал отца Андрея, что было тоже немаловажно. Оказывается, они воевали в одном партизанском отряде Медведева в лесах Белоруссии.

— Смелый был человек твой отец, сильный, красивый, — рассказывал он ему. — Ты же знаешь, наверное, что он вместе с Кузнецовым участвовал в покушении на того самого гауляйтера Коха. Потом, прекрасно помню, когда они вместе с моим приятелем Феликсом, как только нас в тыл врага забросили из Москвы, взрывным делом под руководством инструкторов в лесу занимались. Несколько эшелонов под откос пустили вместе с другими ребятами. Еще помню, когда с известным поэтом Юрой Левитанским, моим сокурсником, они у местечка Черная Грязь по Ленинградскому направлению, где мы оборону держали вначале, пулеметный расчет составляли. Отец твой в одной из своих картин блестяще отразил весь психологизм тогдашнего момента, когда немцы у самой Москвы уже были. После войны я его следы, к сожалению, совсем потерял. Не знал даже, где он, что с ним. А на ежегодные встречи партизан на стадион «Динамо», откуда мы отправлялись в немецкий тыл, он почему-то не приходил. Теперь в свою книгу воспоминаний о нашей партизанской молодости, которую я назвал так же, как он свою известную картину, словами из стихотворения нашего однополчанина-студента Семена Гудзенко — «Ненависть, спрессованная в тол», все, что от тебя узнал о нем, обязательно вставлю. Надо будет и фотографии картин его «Партизанского цикла» в издательстве заказать. В качестве замечательных иллюстраций для книги. Лучше вряд ли что найдется. Это будет настоящая память о твоем отце, — говорил Ольгин отец Андрею.

Блестящие отношения сложились у Андрея и с Ольгиной матерью. Татьяна Алексеевна частенько с большим вниманием слушала его бесконечные рассказы о художниках, о его учебе, о планах на будущее. При этом непременно подкладывала Андрею в тарелку лучший кусочек своей изумительной сдобы. Дело дошло до того, что в ожидании Андрея она специально для него готовила пышные, сочные, с золотистой корочкой и размером с хорошую ладонь потрясающе вкусные котлеты в сметанном соусе, рецепт которых скорей всего знала только она одна на всем белом свете. Гарниром же к этой вкуснятине всегда шло только что приготовленное ей самой в огромной эмалированной кастрюле вкуснейшее и нежнейшее пюре, которое она мастерски раскладывала по тарелкам, положив сверху еще кусочек сливочного масла. Пальчики оближешь!

Не были безучастны к общению и братья Ольги. Старший, Станислав, учился в аспирантуре и с большим удовольствием всегда участвовал в их беседах. А младший, Геннадий, активно присоединился к ним в поисках иконы, сопровождал Андрея с Ольгой в их бесконечных поездках и походах по московским и подмосковным храмам и монастырям, участвовал в воскресных путешествиях на электричках в соседние области.

Что касается отношения к Ольге в семье Андрея, то Маргарите Павловне она очень нравилась, причем с самого начала. Она приняла ее сразу как родную. А вот у бабушки вопросы сразу возникли. Она даже как-то невзначай сказала Андрею:

— Внучек, ты не огорчайся, конечно, но уверяю тебя, не по себе сук рубишь. Знаешь, твоей Ольге хорошо было бы мужиком, на мой взгляд, родиться. А Бог иначе рассудил. Такое ангельское обличие ей специально дал, чтобы она вас, мужчин, могла скорее в бараний рог скрутить, использовать в своих интересах, да потом и выбросить на помойку за ненадобностью. Слабак ты перед ней, Андрюша. Настрадаешься ты с ней, когда женишься, уж поверь мне, старой.

— Да прекрати ты, бабуля, меня пугать. Если она тебе не нравится, так и скажи. Но перестань глупости говорить. Совсем ты, видно, бабуля, слаба умом стала. Заговариваешься уже. Неприятно даже, — прервал Андрей ее тогда довольно грубо. Но слова ее все же запомнил. И не раз вспоминал в разных ситуациях, в немалой степени подтвердивших правоту старой, знающей жизнь женщины.

В одну из поездок в очередной храм Спаса Нерукотворного совсем недалеко от Москвы, в провинциальной маленькой гостинице они разместились на ночь в крошечном номере. Ольга тогда запросто приняла решение — остаться с Андреем вдвоем, не испытывая при этом абсолютно никаких эмоций. Они перекусили прихваченными из дома бутербродами с колбасой и сыром, попили из китайского термоса остывшего за день хождения по холоду какао. А потом она просто и буднично сбросила с себя всю одежду на глазах Андрея и залезла под единственное одеяло на единственной кровати, приглашая его поступить так же. Андрей, конечно, давно в мыслях ждал такого момента. Но то, что он будет настолько прозаичен, и представить не мог. Все было как бы само собой разумеющимся, обыденным, без всякой романтики и даже без всякого стеснения.

Отдалась она Андрею легко и просто. Любовницей Ольга была неповторимой: страстной, ненасытной, цинично откровенной и совсем не знающей слов «нельзя» и «хватит». И его она выпила, можно сказать, до самого конца. «Табу в постели не должно быть», — любила говорить она ему потом не раз. «Раз хочется и можется именно так, значит, только так и нужно делать и поступать. Нельзя наступать на горло собственной песне». Ее упругое, смуглое, сильное и нежное тело сводило Андрея с ума. В его объятиях Ольга была то покорной рабыней, то властной повелительницей, то хозяйкой, женой и любовницей вместе взятыми. Причем всегда по-новому. И это все приводило его в неописуемый восторг, от которого отойти он не мог потом долго, до следующего раза. Ведь в своей повседневной, обычной жизни он всегда был человеком ведомым. Понимая это, Ольга крутила и вертела им, как хотела. Впрочем, Андрею нравились именно такие отношения. Он так был воспитан, привык к ним с детства. Мама и бабушка всегда решали все за него. В данном случае их нишу спокойно без всякой суеты заняла Ольга, поступавшая с ним примерно так же. При этом постельные отношения были для нее далеко не самыми важными, а скорей естественными.

Постепенно Ольга все глубже посвящала его в связанную с иконой семейную тайну. Рассказывала ему об этом, не таясь, и Татьяна Алексеевна. Любил он с ней почаевничать вечерком, послушать, как увлекательнейшие сказки, ее бесконечные истории о предках — лихих уральских казаках, получивших от матушки Екатерины Второй титул потомственных дворян. О влиятельном сановном прадедушке Татьяны Алексеевны — царском генерале, о ее добродушном и отзывчивом дедушке Василии Васильевиче Агапове, служившем начальником канцелярии генерал-губернатора Оренбурга. И конечно же о Марии — сестре ее любимой бабушки, красавицы Ольги, — миллионерше-золотопромышленнице, известной на всю Россию и описанной в произведениях знаменитого русского писателя Мамина-Сибиряка.

Татьяна Алексеевна рассказывала Андрею, что у многих из них судьба сложилась трагически. Дедушка, Василий Васильевич, вместе с казачьим генералом Дутовым и жалкими остатками его войска бежал в Харбин. И больше в семье о нем никто, никогда и ничего не слышал.

Марию, родную сестру ее «бабы Ольги», не только нажившую многомиллионное состояние, но и превратившую золоторудный поселок Айдырлу близ Оренбурга в комфортное, удобное для жизни старателей и их семей место, слава о котором гремела по всему Уралу, судьба тоже не миловала. Большевистский комиссар Назар Шувалов, присланный в Оренбург из Москвы, выгнал ее из дома вместе с детьми на жгучий уральский мороз, даже не разрешив взять с собой ничего теплого. О вещах ее да и о ценностях, многие из которых были уникальными произведениями искусства, речи вообще не шло. Прииск, конечно, национализировали. Он давал золотишко стране до самого последнего времени, пока не иссяк. Богатый был прииск, что и говорить. А дом, в котором жила Мария, варварски под руководством того же Шувалова разграбили. О дальнейшей судьбе бабушкиной сестры и ее детей знали только, что на какое-то время их приютили у себя небогатые дальние родственники в станице Наследницкой, где она родилась. Но время шло лютое, злое, бескомпромиссное, кровавое. По российской земле с острой казацкой Шашкой наперевес безудержно гулял и буянил пьяный «красный террор». Начиналась Гражданская война. Каждый спасался, как мог, и спасал свою семью.

— Куда делась Мария, что стало с ней и с ее детьми, где потерялись ее следы — так и осталось тайной, — рассказывала Татьяна Алексеевна. — Одно время ходил слух, что им удалось все же скрыться за рубежом. Потом — что их казнили красные кавалеристы где-то в степи близ Уральска. Но точно известно лишь одно: Мария с детьми растворилась в бескрайних российских просторах.

Тогда же пропала из дома дедушки и бабушки Татьяны Алексеевны и икона «Спас Нерукотворный». Как рассказывала ей бабушка Ольга, тот же самый комиссар Шувалов появился в их оренбургском доме вскоре после учиненного им вместе с его опричниками разгрома в Айдырле. Ольга с дочерьми едва успели перед этим отвезти и спрятать кое-какие ценные вещи в той же казацкой станице Наследницкой. Икону же они надежно, как им казалось, укрыли в тайнике в своем доме. Назара Шувалова, однако, не так-то просто было провести. Тем более что вероятней всего он прекрасно знал, что искал. Краснощекий, кривоногий крепыш в кожаной куртке с портупеей и в ярко-синих галифе, заправленных в хромовые сапоги, вместе с тремя подручными холопами из местной казачьей голытьбы перерыл весь дом, вынес и вывез из него все, что только можно, ограбил до нитки. А что не смог, разгромил, разрезал, сжег. Бабушке Ольге посоветовал на прощанье, негодяй, как можно поскорее выметаться из города куда глаза глядят. Но вот что интересно. Как только за ними закрылась дверь, Надежда, старшая дочь Ольги, тут же метнулась к тайнику. Он был пуст. Семейной иконы, которую они здесь спрятали, в нем не было!

Что касается семьи, то всех их спас от неминуемой гибели молодой Наденькин муж — Алексей Беккер. На следующий день, рассказывала Татьяна Алексеевна, они вместе с ним, не раздумывая, уехали в Ташкент, всегда бывший городом по-настоящему хлебным. Родителей же Алексея, миллионера купца Георга Беккера, его жену, двоих их дочерей, не пожелавших экстренно уехать с сыном в Туркестан, расстреляли без суда и следствия как ярых врагов советской власти в подвалах оренбургской ВЧК.

Андрей всегда слушал Татьяну Алексеевну раскрыв рот. Однако для себя заметил, что рассказывала она о своей родне и об оренбургской жизни только тогда, когда мужа ее, Александра Ивановича, не было дома. Как-то во время очередного исторического экскурса он достаточно робко спросил Ольгину мать о том, кем были родители Александра Ивановича, из каких он мест, как стал ученым. На что получил однозначный, твердый и совсем немногословный ответ:

— Александр Иванович из нас единственный, можно сказать, «от сохи». Красный профессор истинно рабоче-крестьянского происхождения. Родителей его расстреляли фашисты во время войны за связь с партизанами. Хотя, — добавила Татьяна Алексеевна, — чтоб ты знал, его дядя по материнской линии был в предвоенные годы большим человеком. Он занимал пост начальника Главспирта СССР, заместителя Анастаса Микояна — наркома пищевой промышленности и внешней торговли страны. Но об этом, если интересно, Андрюша, спросите лучше у самого Александра Ивановича. Он с удовольствием расскажет со всеми подробностями и деталями.

— Знаете еще что, Андрей, — задумчиво сказала она как-то во время таких посиделок, — по-моему, Луначарский, если память мне не изменяет, говорил, что человек может считать себя интеллигентом, если у него позади как минимум три диплома. То есть: свой собственный, папы или мамы, бабушки или дедушки. Не важно, в какой последовательности и в какой вариации. Лишь бы были дипломы о высшем образовании. И обязательно в трех поколениях. Вы как относитесь к подобной мысли?

Намек был понят, и Андрей тут же с готовностью ответил своей потенциальной теше, что по материнской линии у него с этим все в порядке.

Спустя некоторое время Андрей уже довольно легко ориентировался в генеалогическом древе семьи Ольги по материнской линии, особенно после подробных рассказов Татьяны Алексеевны. С ее помощью он составил некую таблицу возможного движения во времени и пространстве иконы «Спас Нерукотворный». Причем начиная с того периода, когда она из Византии была привезена в Россию в XIV веке. В таблице отмечалось, как уже в XVIII веке попала она в руки уральского казака Писарева и стала не только их фамильной иконой, но и ангелом-хранителем всей семьи. По мнению Андрея, полностью поддерживаемому Татьяной Алексеевной, эта таблица должна была серьезно помочь им с Ольгой в совместном поиске по городам и весям России.

Увлекшись серьезно этими поисками, получая все новую информацию, анализируя ее, разбирая, занимаясь к тому же самыми невероятными изысканиями, Андрей не сразу заметил, что Ольга все больше и больше отдалялась от него. Под разными, порой самыми невероятными предлогами она стала отказываться от встреч. Не нравились уже ей и бесчисленные поездки в храмы, беседы со священниками. Не обсуждали они вместе, как раньше, различные гипотезы, связанные с пропажей иконы, и возможные пути ее поиска. А уж когда они последний раз были вместе наедине, Андрей мог припомнить лишь с огромным трудом.

Как всегда в трудный момент, открыл ему глаза на все его старый, добрый друг Мишка Чебышев.

— Андрюша, ты в курсе, что Ольга твоя любовь вовсю крутит сейчас с Олегом Потаповым с журфака? — спросил внезапно Мишка, встретив его в «Ленинке», когда они стояли у коллектора в ожидании заказанной литературы.

С трудом улавливая смысл сказанного и тупо глядя на кожаную с золотым тиснением обложку книги известного историка академика Милици Нечкиной, он даже не знал, что и ответить.

— Посмотри внимательно, когда будешь завтра на лекции в поточной аудитории, по моим сведениям там Ольги не будет. А ведь старый пердун, который будет нам читать, академик Нащекин, ты же знаешь, ее научный руководитель. На Ольгу не похоже, чтобы она так запросто не ходила на его лекции. Ведь правда? Согласись? А теперь, как ты мне когда-то, я тоже могу тебе посоветовать выпить для успокоения стаканчик портвешку. Те же «Три семерки» сгодятся, а?

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Праздник в Маршалл-центре

— Ну, все, девчонки, раз уж вы ныть начали во время нашей замечательной вечерней прогулки по Гармишу, значит, окончательно решено: все хором идем домой, и баиньки, — сказал подошедший с большим вафельным стаканчиком, наполненным крупными шариками ванильного, вишневого и клубничного мороженого, Станислав. Он хотел, конечно, погулять перед сном подольше. Но увидев, что вся компания заметно подустала, решил не настаивать, взял под руку сестру и зашагал с ней вслед за откровенно зевавшей уже женой по узкой улочке, напрямую ведущей к дому.

— Оля, скажи мне, что ты на этот раз хотела бы посмотреть здесь поблизости и вообще в Баварии? — спросил он, когда все втроем миновали большой фонарь на стене соседнего дома, вспыхивающий ярким светом и на короткое время освещающий чуть ли не весь переулок, только когда подходили люди. — Прошлые годы, как ты помнишь, я не очень-то много мог тебе внимания уделять. Тогда курсы у меня шли сложные, для высшего руководящего состава, на которых от России обучались многие руководители министерств и ведомств: заместители министров МЧС, ФСБ, МВД, МИДа, депутаты, международные чиновники высокого уровня, дипломаты высших рангов и т. д. А сейчас тебе, можно сказать, повезло: только что закончилась у них учеба. Времени свободного у меня на сей раз гораздо больше. Хочешь, поездим на машине по нашим окрестностям, покажу замки старинные. Таких ты, вероятней всего, никогда не видела. Например, замок короля Людвига в часе езды от нас, в горах. Да и в окрестностях Гармиша мы далеко не все с тобой видели. Интересного здесь много, начиная со стадиона зимней Олимпиады 1936 года с прекрасным лыжным трамплином, хорошо сохранившимся до сей поры. А водопады в пещерах, горные озера и многое другое одной тебе, без меня, посмотреть вряд ли удастся. Кстати, на олимпийском стадионе увидишь помимо спортивных сооружений еще немало другого, что точно тебя заинтересует. Например, скульптуры, что когда-то стояли во всех парках нашей страны. Дискобол, девушка с веслом и другие, которые, как оказалось, до войны были установлены во всех спортивно-оздоровительных комплексах фашистской Германии. Только здесь, убедишься сама, их сохранили для истории, а у нас, как всегда, просто уничтожили, — добавил Станислав, подходя к освещенной веранде своего дома на Ахенфельд-штрассе.

— Здорово, такой план мне очень нравится, — обрадовалась Ольга. — А то что же получается? В Италии да в Австрии, куда я от вас, из Мюнхена, с экскурсиями ездила вместе с русскоязычными немцами, я гораздо больше видела, чем здесь, в Баварии.

— Завтра, между прочим, Оля, Маршалл-центр организует праздник в связи с очередным выпуском слушателей, как я тебе и говорил. Если хочешь, поехали с нами. Думаю, тебе понравится. Будет настоящий светский раут европейского класса, какие у нас в стране обычно не проводят.

— Обязательно стоит побывать на таком мероприятии, — добавила Наталья.

Так, за разговорами, они и не заметили, как зашли в освещенный подъезд, где свет включился, как только Наталья открыла ключом входную дверь. О сне будто все разом забыли. Потому что, зайдя в дом, сняв обувь в мраморном холле с подогреваемым полом и надев теплые домашние тапочки, сели втроем за стол на кухне и продолжали обсуждать экскурсионные и деловые планы на несколько предстоящих дней. Но уже за чаем с вареньем и с апфельштруделем, о котором совершенно забыли после сытного ужина перед прогулкой по городу. Станислав чаю предпочел, правда, бокал своего любимого баварского нефильтрованного пива «Пауланер».

Улеглись поздно. А ночью Ольге опять приснилась школа, урок математики, ненавистный преподаватель Максим Петрович Хван со своим противным скрипучим голосом и свисающей челкой жирных черных волос, чуть ли не закрывающей желтоватый, с красными прожилками глаз.

«— Ты что думаешь, — ты такая умная, красивая, мальчикам нравишься? Бестолковая, подумай — если есть чем думать — как они могут за тобой ухаживать, когда ты элементарных вещей не знаешь? Если даже простую теорему решить не можешь?! Я уж не говорю о геометрии, которая тебе не по зубам, алгебру — и ту совсем не знаешь. Букву „Пфе“ даже написать не можешь правильно. Русский язык, наверное, тоже не знаешь? Специально спрошу у вашей преподавательницы Веры Владимировны». Он явился в самый разгар наиболее сладкого утреннего сна и зловеще, во всеуслышанье вещал так, что от грома его голоса чуть не лопались перепонки в ушах.

Ольга открыла глаза и перевернулась на другой бок, так и не разгадав, о какой букве шла речь (Хван с большим трудом произносил не только некоторые русские слова, но и буквы алфавита). Единственное, о чем она вспомнила во время своего секундного пробуждения, так это о том, что вредный педагог всегда являлся ей во сне накануне каких-то совершенно непредсказуемых, даже невероятных событий в ее жизни. От такого внезапного воспоминания она даже покрылась испариной. Но эта мысль, к счастью, надолго не задержалась в ее голове. Усталость вчерашнего дня дала о себе знать, и Ольга вновь провалилась в глубокий сон. И в тот же момент вновь увидела Хвана, сидящего враскоряку на колченогом венском стуле в совершенно измятом сером костюме и белой нейлоновой рубашке с черным коротким галстуком. Он продолжил отвратительную тираду.

«— Посмотрите внимательно на эту тупицу, — выделяя каждое слово, говорил он, обращаясь к классу, захихикавшему при первых же звуках его речи. — Красная, понимаешь, потная вся стоит у доски, молчит. Не знает, как задачку решить, подсказки, наверное, ждет. Может, ты немая, Ольга, или глухая? Кому ты такая будешь нужна? Андрею, что ли, своему? — неожиданно пробурчал Максим Петрович, вспомнив почему-то никогда не учившегося у него и абсолютно неведомого ему Курлика. — Да он, бестолковая, на тебя и смотреть даже не захочет, — не останавливаясь ни на секунду, продолжал кореец. — Не нравишься ты ему. Понимаешь? Зачем же ты сама к нему пристаешь? Тебе не стыдно? Две двойки поэтому я тебе поставлю, так и знай. Одну — по геометрии. Вторую — по поведению. Готовь дневник, чтобы родители твои знали и завтра ко мне пришли с утра пораньше. Это мой педагогический прием, ясно? Чтобы от Андрея ты отстала».

«— Двоечница! Липучка! Приставала! Выдра!» — стал по совсем уж невероятной причине после его слов надрываться и смеяться весь класс. При этом все, даже раньше примерно сидевшие за партами ее подруги, засвистели, заулюлюкали, заорали какие-то совсем невразумительные, чуть ли не матерные слова. Больше всех других гримасничал и кричал непонятно как оказавшийся среди учеников, сидящий за самой последней партой у окна взрослый дядька с лицом, явно напоминающим Андрея. Он был в белоснежном костюме, надетом почему-то прямо на голое, волосатое, как у обезьяны, тело. Именно он на глазах у всей орущей, свистящей, озверевшей толпы школьников к тому же вдруг резко вскочил из-за своей большой парты. И не только вскочил, но и, не обращая ни малейшего внимания на уже тихо сидящего за учительским столом на колченогом стуле Хвана, направился прямо к доске, у которой с маленьким мелком в руке робко наблюдала за всем происходящим вокруг Ольга, сжавшаяся в комок. Ее ужасно напугало и то, что волосатый мужик в тонком белом костюме, уверенно и медленно идущий к ней, оказался неправдоподобно громадного роста. В вытянутой вверх левой руке он держал школьную тетрадку, на обложке которой жирными буквами розовым фломастером были выведены ее имя, отчество и фамилия. Правой рукой он размахивал из стороны в сторону угрожающих размеров пенисом, торчащим из распахнутой ширинки его белоснежных брюк, что вызывало гомерический хохот ее самых близких подруг — Галки Самсоновой и Ирки Сапильниковой.

Медленно и до ужаса грозно мужик надвигался на маленькую, хрупкую, совсем одинокую фигурку в школьной форме с еще бабушкиным белым кружевным воротничком и в красных туфлях-лодочках, застывшую у исписанной геометрическими формулами широченной черной доски.

Дышать стало совсем нечем. Горло свело. В висках стучало. А сердце, каждый удар которого ощущался как удар молота о наковальню, готово было чуть ли не выпрыгнуть из груди. Ольга открыла глаза. Вытерла образовавшуюся на лбу от такого кошмарного видения испарину и осмотрелась. В комнату сквозь незашторенное окно пробивались яркие солнечные лучи. Через неплотно прикрытую дверь из кухни проникали дразнящие ароматы свежемолотого кофе, поджаренного в тостере хлеба, свежей выпечки, подогреваемых в СВЧ белых баварских сосисок. Оттуда же, судя по всему, доносились и слегка приглушенные голоса племянниц и жены брата, что-то внушавшей им поутру.

— Пока ты спала, телефон у нас не умолкал. Представляешь, все тебя спрашивали, — проговорила невестка, как только Ольга появилась на кухне перед всей компанией. Ставя перед ней фарфоровую тарелку, полную горячих булочек с корицей, Наталья, не прекращая при этом читать нравоучения дочерям, на минуту отвлекшись от этого занятия, добавила:

— Оля! А овсянку ты будешь? Мы тут давно на такие европейские завтраки перешли.

— С удовольствием. А вы что, уже поели? Станислав проснулся или еще спит?

— Мы-то уже позавтракали. Посмотри на часы, скоро девять. Станислав давно у себя в Центре — он рано уходит. А девчонки школьный автобус поджидают. С минуты на минуту он подойдет прямо к нашему дому.

— Наташа, ты не беспокойся. Занимайся своими делами, а я сама все себе положу. Сейчас позавтракаю, потом приму душ, приведу себя в полный порядок. Зарядку уж тогда сегодня днем сделаю. А то почему-то мне сегодня утром очень кушать хочется. Я надеюсь, мы с тобой с утра еще и по городу прогуляемся, прикупим кое-каких продуктов.

— А что это ты не спрашиваешь, кто тебе звонил, пока ты спала? Перечислить?

— Да я и так догадываюсь. Муж, конечно, первым делом с утра пораньше, как он любит. Потом мама. Ну, еще, конечно, Галка и Геннадий. Правильно? Не ошиблась?

— И не угадала! И не угадала! — обрадовавшись, как ребенок, выпалила Наталья. — Вернее, угадала, но не совсем. Мама, конечно, самая первая позвонила, ругала тебя на чем свет стоит. Ты ведь обещала ей, что тут же, как только к нам приедешь домой, моментально позвонишь. Муж точно с утра пораньше пару раз позвонил. Один раз из дому, другой — уже с работы. Он со Станиславом разговаривал, когда тот только проснулся. Сказал ему примерно то же самое, что и мама. Геннадий просил передать тебе, что у него всё нормально, и поцеловать. Галина пока еще не звонила. Зато звонил два раза какой-то мужчина с приятным грудным голосом с хрипотцой, назвавшийся Андреем. Он сказал, что позвонит обязательно сегодня вечером, часов в семь-восемь. Так что я тебе все доложила, теперь пойду сама собираться, прихорашиваться, а то с девчонками своими я ничего еще не успела.

— Булочки, Натуся, просто объедение. Чувствую, пару-тройку килограммов как минимум я у вас здесь прибавлю, — ответила ей Ольга, принимаясь за завтрак.

— Ты мне зубы не заговаривай. Рассказывай лучше, кто такой Андрей, который звонил нам из Германии? — так и не уйдя в ванную, спросила Наталья.

— Да так, один мой старинный приятель. Можно даже сказать, «времён Очакова и покоренья Крыма».

— Всё с тобой понятно. Это он скорей всего в Крыму или в каком-нибудь богом забытом Очакове, оказывается, узнал наш телефон, да? Потом заодно день и время твоего прибытия ему откуда-то очень хорошо известны. Ладно, давай рассказывай! Колись!

— Так жаждешь подробностей? Тогда это надолго. Учти.

— А мы, по-моему, никуда с тобой не спешим. А что касается моих утренних процедур, то я их могу сделать гораздо позже.

— Давай лучше потом, ладно?

— Ну, как знаешь, дорогая. Хочешь потом — давай потом. Погуляем немного, пройдемся по центру, в магазины заглянем, посмотришь, что в них нового появилось, а уж за обедом расскажешь. А можешь и во время нашей прогулки меня посвятить в свои амурные дела. Можешь в общем-то и вообще не посвящать. Твое дело. Как хочешь.

— Космополиты вы теперь совсем стали, люди мира, — внезапно задумавшись, сказала почему-то Ольга. — К нашей-то сермяжной, даже кондовой отечественной действительности трудновато будет вам приспособиться, особенно девчонкам, когда назад вернетесь. Или вы не хотите совсем возвращаться?

— Да нет. Конечно, хотим. Мечтаем просто. Не представляешь даже, как хотим. Надоела нам эта загранка хуже горькой редьки. Но вариантов нет. Дома же нет такой работы, как здесь. Ты-то ведь знаешь, что каждый год мы все летние месяцы обязательно в Москве проводим. И прежде всего как раз из-за них, из-за наших девчонок, — вспыхнула моментально Наталья. — У моих родителей на даче сидим, и не в самых комфортных условиях. Можно даже сказать, испытываем тяготы и лишения. И всё для чего? Только для того, чтобы они со своими земляками-сверстниками общались. Мама с ними русский язык и литературу каждый день долбила по несколько часов. Думаешь, нравится нам все это? А Что делать? Других вариантов у нас, дорогая моя, пока, к сожалению, нет, — продолжала невестка, при этом ни на минуту не прекращая заполнять посудомоечную машину накопившимися с вечера грязными тарелками, чашками, вилками, ложками, горой сложенными на столешнице и в кухонной раковине.

— Я подумала, — перепрыгнув неожиданно совершенно на другую тему, добавила Наталья, — почему это ты, обычно откровенная, а так не хочешь рассказать мне, кто же все-таки этот настойчивый Андрей, который сегодня звонил?

— Да я ведь не об этом сейчас говорю, — поморщилась Ольга. — Ментальность просто у вас у всех здесь уже совсем другая. Представления о том, что такое хорошо и что такое плохо, как писал поэт. Что позволительно, а что нет — иные. Не такие, как у нас всех, как говорят, «совковые». Вот я о чем. А ты что подумала? Понимаешь, я хорошо помню, например, когда в прошлом году мы с Олегом у вас гостили, и он в вашем садике пепельницу с окурками оставил, что тогда было! У Катюши же тогда чуть ли не истерика сразу началась. Это мне напомнило тех немецких детей, которые, увидев окурок на вылизанной пешеходной дорожке, кладут его в целлофановый пакет и относят в урну. Да и не просто туда бросают, а в специальное место исключительно для затушенных сигарет кладут. А чего стоят те же рассуждения Иринки об угрызениях совести, связанные с тем, что вы на «Мерседесе» ездите, а кто-то в это время недоедает? А ваши рассуждения о том, почему в России сейчас столько беспризорных детей, которых почему-то в основном усыновляют иностранцы, а не россияне? Причем в массовых масштабах. Или реакция Станислава на мои рассказы о том, как выживают наши профессора да академики? А его неподдельные переживания, касающиеся бешеной и не всегда чистоплотной борьбы за гранты, написания диссертаций «за чужого дядю», как у нас говорят. Я уж не говорю о подработках тех же педагогов, даже с нашей кафедры, где только возможно, включая и частный извоз, и работу охранниками, в том числе арбузов в летнее и осеннее время. О тех же взятках, которые сплошь и рядом берут преподаватели за экзамены и зачеты. О вступительных и говорить не приходится… Как он на все это смотрит? Совсем не так, как у нас, где все к этому давно привыкли и даже смирились с таким положением вещей. Некоторые, скажу тебе, даже считают, что так и должно быть в рыночных условиях, к которым мы перешли. Да что педагоги… А вот еще случай, запомнившийся мне с прошлого года. Мы пошли тогда с Олегом в бутик, что ближе к Партенкирхену находится, ты знаешь, чтобы поменять юбку на меньший размер. В этом модном магазинчике мы застали рыдающую продавщицу, дородную, приветливую, улыбчивую, модную женщину лет так семидесяти, но отлично всегда выглядящую, с лицом явно интеллигентным, породистым даже, на котором написан достаток. Красивая, видно, была в свое время женщина. На мой вопрос о причине рыданий она сообщила, что слышала утром по телевидению сообщение, что в далекой Австралии разбился самолет с туристами. И она горько переживает трагедию. Жаль ей от всего сердца семьи этих людей, среди которых двое были из Германии. Вот ведь какая реакция. Нормальная человеческая реакция. Олег даже, помнится, не выдержал, вышел на улицу и тут же закурил. А потом он мне сказал: «Знаешь, дорогая, эта женщина не сумасшедшая. Это мы сумасшедшими стали за долгие годы перестроек и реформ. Ей бы, этой благородной немке, хоть раз послушать сводки из Чечни или посмотреть телепрограмму „Чрезвычайное происшествие“, она бы, думаю, по-другому стала все воспринимать. Примерно как все мы. Только мы еще хуже, если такое бывает. Потому что таких передач за последние пятнадцать лет насмотрелись по горло. А уж фактов таких каждый знает огромное количество. А она, живя в своей, по нашим меркам, беззаботной Германии, на все реагирует как настоящий гражданин мира». Вот так, думаю, и Станислав, и ты, и девочки, да и практически все окружающие здесь вас люди переживают человеческую боль как свою собственную. А у Станислава, кстати, даже при любом упоминании об Иннокентии тут же просто изжога начинается… Так ведь? Скажу тебе откровенно, я ведь тоже никаких положительных эмоций при этом не испытываю. Но эмоции у меня, в отличие от него, несколько иные. Брат же мой, по-моему, искренне считает, что Иннокентий — средоточие всех зол современной России — высокопоставленный коррупционер, настоящий прохиндей, каких земля русская не видела, — Ольга с иронией продолжала свой длинный, выстраданный за долгие годы монолог, — планомерно и обдуманно разворовывающий страну, подрывающий ее экономику. Да это бог бы с ним. Это не самое главное. В сухом остатке, конечно, все это вовсе не далеко от истины, поверь. Весь ужас в том, что зятек мой никакое не исключение из правил, как думает Станислав, а довольно-таки рядовое по нашим меркам явление, тем более для практически всех слуг народа. А у вас на многие очевидные для всех нас вещи реакция в общем-то, милочка, не всегда адекватная.

— Какая реакция? Реакция нормального человека? Она что, тебе непонятна уже, что ли? — Наталья даже прекратила греметь посудой. — Любишь ты всё утрировать, Оля, — сказала она затем явно примирительно. — Всегда ведь были люди порядочные, сама прекрасно знаешь, и непорядочные. Кто-то мог быть выше обстоятельств, не прогибаться ни при каких условиях, кто-то нет, приспосабливался к ним, льстил, выслуживался, лицемерил… А для кого-то все это дикостью казалось. Для того, например, кто никогда хотя бы не опускался ниже самим же им установленной планки. Так, мне кажется, и сегодня в России, слишком много разных миров сосуществует рядом. Но лучше бы им никогда не пересекаться. Знаешь, как у Киплинга: «Запад есть Запад. Восток есть Восток. И вместе им не сойтись». Вот и журнал «Экономист» пишет…

— Да при чем тут «Экономист»? Наша действительность намного сложней и многообразней, чем представляют западные аналитики. Но ты не волнуйся, пока эти миры по определению пересечься не могут. Или, скорее, одни представители этих миров не хотят ничего подобного, а другие очень хотели бы, но не получается. В результате спокойствие нам на определенное время, думаю, обеспечено. Вот так издавна, моя дорогая, русская интеллигенция и рассуждала, как мы с тобой на кухне, причем точно так же начинала «за здравие», а кончала «за упокой». А ты про какой-то «Экономист» еще говоришь, — засмеялась Ольга. — Я-то ведь всего лишь хотела сказать, что дочкам твоим надо бы не такими ранимыми быть, не такими романтичными, а, наверное, позубастей да поклыкастей, если они хотят вернуться назад в Россию. А то ведь у нас-то быстренько их проглотят и не подавятся. Таких молодцов сегодня пруд пруди. Хотя, — с горечью продолжала она, — не мне тебя учить. Галку-то мою ее прагматизм, сама прекрасно знаешь, как далеко завел.

С этими словами Ольга стремительно встала из-за стола и вышла через большую кухонную дверь на веранду, с которой спустилась в небольшой уютный дворик перед домом, похожий на покрытую травяным ковром лужайку.

— Красотища-то какая! Просто сказочная. Справа — Альпы, слева — Альпы, и всего-то до них метров двести — триста! — воскликнула она с неподдельным восторгом и, вернувшись вскоре в гостиную, продолжала с иронией, обращаясь к Наталье: — Знаешь, что меня больше всего в первый приезд к вам поразило? Первый этаж вашего дома. Окна и двери французские. Решеток на них нет, вместо забора — живая изгородь посажена. За домом, в двух шагах дорога оживленная, машины, люди снуют, а у вас двери целый день нараспашку, и это никого не удивляет, все нормально. И все так живут. У нас же такое невозможно. Даже представить себе нельзя, что кто-то вдруг стал так жить на первом этаже, который чуть ли не вровень с землей, не завешивая огромные окна плотными шторами и не запирая на сто ключей двери. Ты уж меня извини, — продолжала она, обращаясь к Наталье, — но у меня всегда так в первые дни бывает, когда к вам сюда приезжаю. Невольно начинаю всё сравнивать, сопоставлять. Причем сама себя ловлю на том, что от этих сравнений агрессивной и вредной становлюсь до неприличия. За державу обидно сразу становится. Вот колючки из меня сами собой и выскакивают. Ты не обижайся, это скоро пройдет. Погуляем по городу, в магазины зайдем, в кафе на улице посидим за вкусным тортиком с фруктами, и все у меня пройдет. Вот увидишь.

Раздавшийся телефонный звонок прервал ее на полуслове. Наталья побежала в другую комнату взять трубку. Через секунду позвала оттуда Ольгу.

— Это тебя! — с явным удивлением в голосе крикнула она.

Звонил Андрей, сказал, что очень хочет увидеть Ольгу. Просьбу ее он выполнил. Причем не только нашел старого коллекционера, о котором говорил в Москве, но и созвонился с ним и даже договорился о встрече.

Ольга осталась довольна. Но как только она положила трубку, то тут же вдруг вспомнила ночной кошмар и явившегося во сне, как черт, Максима Петровича Хвана. Просто так во сне к ней он не являлся никогда.

«Чем-то он теперь меня „порадует“?» — подумала она, воссоздав картинку ночного видения чуть ли не полностью.

Потом они гуляли с Натальей по городу. Попили кофе с огромными кусками вкуснейшего йогуртового торта со свежими фруктами. Попутно зашли в несколько магазинов, в одном из которых Ольга купила Олегу домашние тапочки из натуральной желто-коричневой замши с мехом внутри. Побродив еще с полчасика, пошли домой. А вскоре примчался на матине Станислав, чтобы забрать жену с сестрой на праздник в Центре имени Джорджа Кеттлета Маршалла.

Когда они пришли, зеленая, идеально подстриженная лужайка Маршалл-центра уже была полна людей. Негромко играла джазовая музыка, со всех сторон слышалась разноязычная речь. Неформальные встречи — «без галстука» — слушателей и профессоров, как заметил Станислав, здесь проводились частенько. В Центре для слушателей разных уровней было несколько программ. Особой популярностью пользовались две: «Лидеры XXI века» и так называемые курсы для высшего руководящего состава. Станислав рассказал Ольге, что первая программа была рассчитана на представителей среднего управленческого звена.

— Пройдет не так много лет, поверь мне, — увлеченно говорил брат, — и все здешние выпускники станут настоящими лидерами в странах Северной Америки, Европы, Евразии. Для этого у них есть все — знания, умение, опыт, контакты, молодость, энергия… Возвращаясь домой, одни из них получают повышение по службе, другие занимаются исследовательской деятельностью. Третьи преподают в государственных институтах. Немало среди обучающихся в Центре и молодых людей из России, стран СНГ.

Ольга и Станислав нередко спорили о системах преподавания в России и на Западе, новых направлениях и достижениях в этой работе. Станислав успел немало потрудиться на этом поприще после развала Союза еще до приезда в Германию не только в Москве, но и в США. Он, не уставая, доказывал сестре, что его нынешняя работа в Центре гораздо интересней, чем, скажем, преподавание студентам в любом российском университете.

— Прежде всего потому, — говорил он, — что слушатели Центра — в основном люди с большим практическим опытом, от которых в ходе преподавательского процесса узнаешь зачастую больше, чем даешь им сам. А наиболее интересна эта работа в рамках семинара для высшего руководящего состава, где слушатели — это заместители министров, генералы, адмиралы, дипломаты, депутаты. Представляешь, Ольга, в моем нынешнем семинаре — замминистры иностранных дел Узбекистана, Албании, три генерала — из Азербайджана, России, США, начальник департамента МИДа Франции да и много других не менее важных чиновников.

Ольга с неподдельным интересом слушала брата, который был увлечен своей работой и рассказывал о ней с удовольствием.

— У нас работа тоже не менее, а может, и более интересная, чем у тебя, хотя никаких студентов-замминистров у нас нет. Но разница в нашей работе даже не в этом, а совершенно в другом. Я за свой труд сто долларов получаю, а ты, мой дорогой, семь тысяч, — заметила Ольга, к явному неудовольствию Станислава в конце его восторженного рассказа, можно сказать, слегка разбавив его ложкой дегтя, чем вызвала нескрываемый восторг неожиданно поддержавшей ее Натальи.

Так неторопливо беседуя, они миновали стадион, красного кирпича двухэтажное здание школы, где учились дети сотрудников. Центра, бейсбольную площадку. С летней эстрады лились популярные мелодии Глена Миллера, талантливого капитана ВВС США, неизвестно как и куда сгинувшего более полувека назад. Исполнял их специально приглашенный на торжество мюнхенский джазовый коллектив.

Столы, накрытые в главном корпусе, буквально ломились от яств, приготовленных женами профессоров и преподавателей Маршалл-центра, а зачастую и самими профессорами. И чего здесь только не было! Традиционные американские гамбургеры соседствовали с миниатюрными французскими рулетиками с разнообразными сырами явно домашнего приготовления. Бесчисленные бутерброды и хрустящие булки с колбасками и колбасами, с теми же сырами всех времен и народов стояли рядом с громадными блюдами с большими и пышными русскими пирогами с капустой, с рыбой, с картошкой и грибами. Отдельно стоящие длинные столы были сплошь заставлены сладким. И пышные булочки, и воздушные пирожные, и фруктово-желейные торты, и громадные, в несколько ярусов шоколадно-вафельные замки… Ольге при виде всего этого гастрономического рая, подобного которому она еще никогда не видела, на какой-то момент даже показалось — вся кулинарная карта мира самым невероятным образом переместилась на один вечер в этот уютный уголок Баварии, расположенный у самого подножия заснеженных Альп. Немного поодаль на травяной лужайке мужчины готовили барбекю: сочные светлые баварские сосиски, стейки и рёбрышки медленно покрывались золотистой корочкой, распространяя одурманивающе-притягательные запахи.

В одной руке — одноразовая тарелка, полная разнообразной вкуснятины, в другой — банка с пивом или джином, водой или колой — как и все, они стали перемещаться по лужайке от одной группки к другой. «Хай!», «Бай!» — только и слышалось здесь то с одной, то с другой стороны. Причем на кого ни глянешь, рот до ушей в приветственном оскале на все тридцать два ослепительно белоснежных зуба. И одеты все примерно одинаково. Американская униформа и миллионеров, и пенсионеров, сравнявшая всех, — то есть классические сине-голубые джинсы, удобные яркие короткие куртки и абсолютно вневременная обувь на толстой подошве. Причем у всех без исключения женщин, как всегда, минимум косметики, минимум украшений.

Ольга вспомнила, как в свой первый приезд в Баварию она набрала целый чемодан тряпок. Тщательно обдумывала тогда свой наряд на «светское», как ей казалось, мероприятие — вечеринку по поводу выпуска очередного курса в Центре. Остановилась, помнится, на подаренном дочкой брючном дорогом, шикарном даже костюме из последней коллекции Донны Каран. Специально подобрала и соответствующий макияж, изящные золотые украшения с брильянтами, обязательные для выхода в свет шпильки, маленькую сумочку. Посмотрев на себя в зеркало, Ольга осталась весьма довольна собой, подумав к тому же, что Станиславу будет приятно появиться с элегантной сестрой на их корпоративной вечеринке. Как же она ошиблась! Это она сразу поняла по вытянутым лицам брата и невестки, одетых в потертые джинсы, далеко не новые кроссовки и обычные майки. Как и все на вечеринке, Ольга тогда испытала острую досаду за свою оплошность. Хотя, надо честно признать, мужики из Центра головы себе просто свернули, без конца оглядываясь и откровенно пялясь на Ольгу, которая резко выделялась на фоне джинсово-кроссовочного унисекса всех присутствующих.

Ольга была понятливой, эпатировать, пусть даже неумышленно, здешнюю публику с того дня больше никогда и не пыталась. Но и выглядеть «как все» ей тоже не хотелось, хотя брат с женой пытались постоянно внушить ей такую мысль. И сегодня, вглядываясь в лица людей, фланирующих по огромной территории Маршалл-центра с тарелками в руках, она думала о том, что легко отличает с первого же взгляда среднего россиянина от среднего европейца или американца. У наших, по ее мнению, лица почти всегда озабоченные, сосредоточенные — чувствуется, что они своими проблемами, как пудовыми гирями, отягощены.

Что же касается европейцев да американцев, то они, наоборот, всегда пребывают в «позитивном вечном образе» с искусственной улыбкой во весь рот.

От калейдоскопа людей, с которыми непрерывно знакомили Ольгу ее брат с невесткой, у нее уже слегка рябило в глазах. Попадались и знакомые Ольге по прежним поездкам в Гармиш лица. Сюзанна, например, и Арамик Каспаряны, приятная, интеллигентная во всех смыслах пара средних лет. Выходцы из бывшей советской Армении, они давно стали гражданами США и уже много лет работали переводчиками в Центре имени Маршалла. Джейн Хопард, яркая кареглазая брюнетка, пришедшая на вечеринку с тремя черноглазыми и черноголовыми близняшками, с радостью встретила ее, но выглядела сегодня очень грустной. Станислав объяснил потом, что ее муж Ричард, кадровый военный, офицер американского флота, сейчас в спецкомандировке в Афганистане. Джейн волнуется за него. Но пытается делать вид, что ничего особенного не происходит.

«Уж не бен Ладена ли он там ищет?» — подумала Ольга, глядя на приятную полненькую филиппинку, с которой познакомилась в прошлом году, активности и общительности которой искренне тогда удивлялась и радовалась.

Михаил Черноглаз, переводчик-синхронист, который подошел к ним с банкой пива в руке, был невозвращенцем. В восьмидесятые годы он, тогда высокопоставленный работник советского МИДа, находясь с официальной делегацией в США, попросил там политического убежища и остался. Однако никаких дивидендов ему эта акция не принесла, одни неприятности родне, да и ему самому тоже. Рассказывали, что он долго скитался по Америке в поисках работы и лучшей жизни, потом по Европе. Чудом с кем-то из прежних знакомых разговорился и попал в результате на работу в Центр. Переводчик он, конечно, по рассказам сослуживцев, был классный. Но жизнь Черноглаза совсем не удалась. Жена его бросила, взрослая дочь с отцом не общалась. Неряшливо одетый, с копной седых нечесаных волос, с потухшими глазами, он представлял, как подумалось Ольге, довольно жалкое зрелище.

Подошла к ним и симпатичная полногрудая брюнетка Жанна Малкова — чешка русского происхождения, очень живая и энергичная женщина, соседка Станислава по дому. Они встречались довольно часто. Даже сегодня утром, выйдя на веранду, Ольга услышала ее приветливый окрик. В Гармише Жанна жила лет пять, занимаясь здесь писательством на исторические темы, проводя в жизнь не реализованные в Праге свои бесчисленные коммерческие проекты и занимаясь образованием своего сына, заканчивавшего элитную школу в Мюнхене. Ольга вспомнила, что в прошлый приезд Олег со Станиславом рассказывали, как встретили восторженную соседку в воскресный день в водно-спортивном комплексе. А точнее, в сауне, куда они зашли погреться после бассейна и куда, увидев их, следом просто вбежала — в чем мать родила — Малкова. Комплексов никаких она не испытывала, поэтому запросто подошла к сидевшим на нижней полке мужчинам и стала продолжать не оконченный вечером за чаем рассказ о себе и своих планах на будущее. Олег долго смеялся тогда, вспоминая ее явление в парилке и вызванное этим их со Станиславом смущение, из-за которого они даже не знали, как себя вести. Сидели как истуканы на полке и слушали ее непрекращающееся, довольно долгое щебетание. А потом Олег удивился еще больше, потому что неуемная Жанна, найдя в нем хорошего слушателя, в том же виде залезла вместе с ним в душ, где, намылившись, продолжала под струей воды вещать ему о своих творческих планах. Сегодня она выглядела, конечно, не так забавно. Да и одета была, не в пример многим участникам вечеринки, больше по-русски, чем по-европейски. В красивом модном костюмчике, с большими золотыми серьгами и очень элегантным кулоном с бриллиантами. Но времени у нее для них было нынче не так уж много. На празднике в Маршалл-центре Малкова очень хотела поговорить с шефом этого международного учреждения, бригадным генералом в отставке, доктором философии Джоном Роузом, что ей вскоре и удалось.

— Смотри! — толкнула Ольгу Наталья. — Это Фридрих Незнанский, известный российский детективщик, знаешь наверняка. Надо же! Обычно он на такие сборища не ходит. Вот это новость.

И, видя удивление на лице Ольги, вызванное ее словами, пояснила:

— Да, да, тот самый Незнанский. Он преподает в Центре русский язык, а живет то в Гармише, то в Мюнхене. О Центре, кстати, в одном из своих детективов писал. И очень даже неплохо, интересно.

Почему-то Ольге вдруг остро захотелось увидеть Андрея. Она, с одной стороны, сильно хотела, а с другой — даже боялась этой встречи. Боялась прежде всего себя самой. Чувствовала в себе некую только ей одной известную слабину. В определенных, казалось бы, до мелочей выверенных и продуманных обстоятельствах она вдруг могла сорваться, очертя голову пойти ва-банк, сжечь за собой все мосты.

«Не дай-то бог сейчас такого, — подумалось ей. — Не стоит придумывать себе кумира, тем более которого много лет назад сама же свергла без сожаления с былого пьедестала. Надо сосредоточиться на главном: Андрей должен вывести меня, что бы ни случилось, на немецкий след нашей семейной иконы».

Спроси кто-нибудь у нее сейчас, почему все это так важно для нее, она сама бы не ответила на этот вопрос. Хотя в общем-то всегда была готова к нему. Но как только вспомнила про «Спаса», моментально забыла обо всем другом. Конечно, вместе с братом и его женой, переходя от одной шумной компании к другой, Ольга по-прежнему мило всем улыбалась. Даже с директором Роузом пообщалась, вспомнив необходимый набор почти забытых английских слов и выражений. С удовольствием выпила кофе с рюмкой приличного «Хеннесси». Но мысленно была уже не здесь, а очень далеко. В крошечном, ухоженном на немецкий лад садике на улице Чехова в Ташкенте, где за покосившимся от времени деревянным столиком с прилежно разложенными на нем школьными тетрадками в клеточку она неотрывно слушала рассказ бабушки, поглаживающей ее по головке с аккуратно заплетенными светло-русыми косичками с двумя большими красными бантиками.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Амур-тужур-гламур

Проведя некое разведмероприятие, Андрей в конце концов узнал об Олеге многое. Высокий, атлетически сложенный блондин голливудского типа, капитан прославленной университетской команды ватерполистов, он был еще и сыном известного журналиста-международника из «Правды». Глаз на Ольгу он давно положил. Через своих закадычных дружков — комсомольских функционеров университета — сумел подстроить так, чтобы в очередную заграничную студенческую поездку в результате своих хитроумных действий попасть вместе с Ольгой. Андрея же «зарубили» на выездной комиссии как недостаточно политически подготовленного, малоактивного студента, не принимающего должного участия в факультетской жизни.

С этой-то поездки, по сути, «амур-тужур-гламур» у Олега с Ольгой и начался. Андрей неоднократно пытался потом поговорить с Ольгой. Но она как всегда отшучивалась да отнекивалась, отдаляясь от него все больше.

Андрей попереживал, попсиховал, побесился, даже валокордин на ночь пил, чтобы избавиться от навязчивых мыслей и ночных кошмаров и уснуть. Потом начал назло ей встречаться с их однокурсницей — искусствоведом Маринкой, которая давно сохла по нему. Она не могла поверить даже свалившемуся на нее счастью. Весь факультет, видя все это, просто гудел. Особенно когда Ольга Усольцева неожиданно для всех стала Ольгой Потаповой. Вскоре после этого женился и Андрей.

Специальность искусствоведа была в то время далеко не самой востребованной и высокооплачиваемой в Советском государстве. А когда в семье два искусствоведа — жизнь совсем медом не покажется. Жена Андрея, в девичестве Марина Певзнер, осознав ситуацию, засобиралась на историческую родину. С утра до вечера она напоминала мужу о том, что давно прошло время гордиться своими русскими корнями. Что пора и ему уже вспомнить об отце-еврее.

В конце концов, после долгих размышлений, обсуждений и переговоров с друзьями они нашли компромисс, устраивающий их обоих. Решили ехать в Германию. Испытывая непроходящее чувство вины и исторической ответственности за истребление гитлеровцами миллионов евреев, эта страна широко открыла свои гостеприимные объятия перед их потомками. Мать и бабушка Андрея, посылая проклятия на голову оголтелой, совсем лишившейся разума невестки, со слезами умиления вспоминали то счастливое время, когда их мальчик помнил только свои славянские корни, был добропорядочным замечательным парнем, хорошо учился, много свободного времени уделял посещению храмов и любил понятную им красивую русскую девушку Ольгу. А главное — никуда не собирался уезжать из Москвы.

Разрешение на выезд в Германию было получено довольно быстро. Но покупателя на их квартиру никак не находилось. Денег же на отъезд взять было негде. Вот тут-то Андрей и вспомнил о картинах отца, пылившихся уже много лет в маленьком курятнике в подмосковной Сходне, гордо именуемом бабушкой дачей.

В Москве стояли трескучие морозы под сорок градусов. В обледеневшей электричке, где кроме Андрея ехало всего несколько таких же, как он, насквозь промерзших бедолаг, под стук колес Андрей про себя проклинал свою незадавшуюся судьбу, «сионистку» Маринку, не дававшую ему спокойно жить, изменщицу Ольгу, поломавшую ему жизнь, и думал о предстоящем пути на дачу через темный холодный лес. И еще жалел, конечно, мать и бабушку, которые останутся одни в голодной, холодной Москве… Добравшись до дачи и выпив тут же привезенную с собой четвертинку водки, чертыхаясь, стал доставать из чулана пыльные, специфически пахнущие картины. И тут же мгновенно забыл обо всем.

«Не зря, оказывается, бабушка, когда ее не слышала мать, — подумал он, — говорила, что мир еще узнает имя моего отца — талантливого художника Бориса Курлика».

Андрею удалось тогда без особых сложностей вывезти с собой в Германию несколько найденных в грязном чулане картин отца. Тех самых полотен Бориса Курлика, которые сегодня украшают лучшие галереи мира. Они не только принесли его сыну большие деньги, но и реально помогли Андрею попасть в самый что ни на есть верхний эшелон международных экспертов-искусствоведов. В результате к нему пришла громкая слава, о которой он с детства мечтал, только распространилась она далеко не в широких, а исключительно в узких кругах — включая особо влиятельных на Западе специалистов.

«Жалко и до глубины души обидно, что этого не увидела умершая к тому времени бабушка», — часто думал он.

Мать же, которую Андрей перевез жить к себе, в Германию, никак не могла поверить, что ее мужу, долгие годы приносившему в дом жалкие копейки, известному выпивохе, бабнику и матерщиннику, посвящены страницы и целые главы в учебниках по истории искусств и отведено почетное место в престижнейших каталогах. И что мешавшие ей когда-то жить картины его, из-за которых они в свое время столько ругались, теперь висят в лучших музеях мира.

Что касается Андрея, то и в Германии он никак не мог забыть Ольгу. Марина чувствовала это, нервничала, злилась, ревновала мужа к прошлому. Их личная жизнь дала большую трещину, чувств не осталось, а сексуальная супружеская жизнь и вовсе сошла на нет. Достаточно реально взвесив все за и против, Марина несколько лет назад объявила Андрею, что жить с бездушным и черствым «мудилой», который к тому же не способен удовлетворить ее даже физически, она не собирается. Что ей абсолютно не нужен такой номинальный муж, да еще и импотент, которого, по ее словам, «мать родила с ущербным половым органом».

— Оставайся со своей полоумной мамашей в своем особняке со своими любимыми картинами, собаками, иконами! — гневно прокричала она ему своим зычным голосом во время очередного полуночного скандала, сопровождаемого, как всегда, битьем посуды, пощечинами и истеричным рыданием. — Я нашла себе давно мужчину, — сообщила, вытерев слезы, Маринка в завершение своей многочасовой истерики, — настоящего мужика, не дефектного, как ты. Он меня давно любит и ценит, не то что ты, негодяй и свинья. И кстати, чтоб ты знал, он давно и регулярно, с большим удовольствием трахает меня, чуть ли не каждый день, когда тебя нет по вечерам дома, причем по несколько раз, не то что ты, раз в месяц, и то по принуждению. Так и знай.

В заключение своей гневной длиннющей тирады Марина неожиданно мстительно, с явной завистью зло добавила:

— Теперь я понимаю Ольгу, которая сразу же разобралась в тебе и бросила, поняв истинную суть такого бездарного импотента, как ты. А я, дура, столько промучилась, столько времени драгоценного на тебя потратила, столько лет жизни потеряла.

В конце концов Марина все же ушла от него окончательно, оттяпав при этом изрядный кусок его состояния. Она отбыла в Австралию то ли с кем-то, то ли одна, Андрей так и не узнал. Денег было ему, конечно, жаль, особенно в первое время. Но чтобы больше никогда не видеть эту толстую, вечно брюзжащую, опустившуюся и сексуально ненасытную бабу, с потерей денег можно было в конце концов смириться.

Через своего старинного университетского дружка Мишку Бильдина Андрей, пользуясь любым случаем и любой предоставлявшейся ему возможностью, всегда узнавал об Ольге. Бывая в Москве в командировках, часто набирал номер ее домашнего телефона, но, услышав любимый голос, просто молчал. Не мог пересилить себя, заговорить — клал трубку. Прекрасно помнил он все, связанное с Ольгой, и конечно же их совместные поиски иконы «Спас Нерукотворный». Не забыл и о немецком следе этой иконы, на который они тогда вместе вышли. Живя же постоянно в Германии, решил, после долгих неудачных самостоятельных поисков в этом направлении познакомиться с известным собирателем икон Густавом фон Дрейером, проконсультироваться с ним и, возможно, с его помощью продолжить расследование. Однако кроме телефонного контакта со знаменитым коллекционером встретиться с ним у Андрея никак не выходило. Все было недосуг. Кроме того, что-то необъяснимое пока мешало это сделать. В то же время его не оставляла подленькая мысль о том, что он мог бы найти икону и без Ольги и, зная ее истинную цену — не меньше миллиона долларов, — выгодно продать. Тем самым он устроил бы Ольге подлянку, да еще и большие деньги при этом заработал. Или еще изощреннее можно поступить: найти «Спаса», оставить его у себя до лучших времен, а Ольге откровенно морочить голову, сообщая время от времени о том, что он якобы вновь занялся поисками интересующей ее иконы.

Любовь-ненависть стали основным лейтмотивом его дальнейшего поведения, его совсем не угасших, а даже обострившихся с годами чувств. Причем чего больше в его душе, он и сам не знал. Женщин у него за эти годы было немало. Давно обзавелся он и постоянной любовницей. Его компаньонка, приятная во всех отношениях фрау Марта Кноблих — невысокая, уютная, ладненькая и довольно симпатичная блондинка, совсем не похожая на костлявых и долговязых немок с длинными мужеподобными лицами, жила по соседству с ним. Это было удобно. Они прекрасно ладили и в жизни, и в работе, и в постели. Но ничуть не более того. Страсть, любовь, даже ревность — все это не про них. Исключительно деловые Отношения во всем. Причем все по плану, без всяких эмоций, даже строго по расписанию: работа, дом, постель — постель, дом, работа.

Утром Андрей ждал Ольгу на углу Ахенфельд-штрассе, идущей от железнодорожного вокзала параллельно центральной улице чуть ли не через весь город, у дома с резными балконами номер 25-А. Они договорились сегодня погулять по центру, побродить в курпарке, потом попить кофе с замечательным клубничным тортом в одном из популярных кафе на берегу прозрачного горного озера близ Гармиша. Ольгу он узнал издалека, по летящей походке, особой стати, пышным, развевающимся на ветру волосам. Яркая брусничная куртка, того же тона узкие брючки, черные мокасины и маленькая черная сумка. Изящная, элегантная даже в будничной, спортивной одежде, Ольга привычно, как и раньше, чмокнула Андрея в щеку, а потом, придирчиво оглядев его со всех сторон, вынесла свой вердикт:

— Великолепно выглядишь! Поездка в Америку, судя по всему, оказалась успешной. Знаешь, — продолжала она, идя рядом с Андреем и нежно взяв его под руку, — в Москве не сказала тебе, просто не успела, но там еще заметила, что с годами ты стал значительнее. Раньше был мягким, податливым парнем, слишком домашним, маменькиным сынком. А сейчас — настоящий кремень. Одни глаза чего стоят. Взгляд — ну просто как у волка-одиночки или медведя-шатуна. Что тебе больше нравится? — Заметив при этих словах явное удивление и даже недоумение в его глазах, Ольга тут же добавила: — И знаешь, таким возмужавшим, серьезным ты мне нравишься больше. Вроде тот же, да не тот. Солидней, что ли, стал. Намного уверенней в себе.

Курпарк, излюбленное место прогулок богатой немецкой знати, приезжающей отдохнуть и подлечиться в мировой курорт Гармиш, был во всей красе поздней осени. Деревья уже начали сбрасывать свою многоцветную листву. На симметричных клумбах остро пахли осенние последние цветы. Лужайки удивляли аккуратно подстриженной и совсем не пожелтевшей нежной травкой. Багряная и ярко-желтая листва на дорожках, приятно шуршащая под ногами, негромкий щебет облепивших кусты и ветви деревьев, не успевших еще улететь на юг птиц, создавали какое-то особое чувство спокойствия. А бродившие чуть ли не по щиколотку в листве одинокие пожилые пары добавляли этой картине непередаваемый, а только ощущаемый, как на полотнах импрессионистов, колорит и то высокое чувство, которое разделяли, по всей видимости, все, кто гулял здесь.

Ольге не хотелось ни думать, ни говорить. Она просто бродила с Андреем мимо разбросанных по территории курпарка прудов с желтыми кувшинками и созерцала увядающую природу с чувством тоски и снизошедшего на нее умиротворения. Андрей тоже напряженно молчал. Так, не торопясь и лениво переставляя ноги по опавшей листве, они ходили кругами невесть сколько времени по небольшому, чинному немецком парку, как будто наматывали кем-то установленные для них километры. В глубине парка вдруг раздалась летящая музыка Штрауса. Духовой оркестр, расположившийся на огромной лужайке, начал репетицию своего ежевечернего, может, последнего в этом году, концерта. Как и все остальные обитатели курпарка, Ольга с Андреем неспешно направились туда.

Первой нарушила молчание Ольга.

— Ирреальность какая-то, да и только, — сказала она, задумавшись. — Трудно даже поверить в то, что мы видим. Нежно-зеленая трава, деревья в красно-желтой листве. Лужайка, заполненная музыкантами в белых фраках, белоснежных рубашках с бордовыми бабочками. Восхитительная музыка Штрауса. Одинокие слушатели… На фоне снежных остроконечных вершин Альп. Сказка какая-то, да и только. Просто восхитительно. Как будто иллюстрация к книжке братьев Гримм. Особая, ни на что не похожая картинка из какой-то другой жизни… Андрюша, дорогой мой, ты как будто — до сих пор меня так и не простил, да? — спросила Ольга, когда они, усевшись вскоре на летней веранде кафе в парке, заказали по большой чашке эспрессо с популярным в этих местах горячим апфельштруделем. — Прости, но что было, то было, назад не вернешь. После этого у каждого из нас все-таки годы жизни за плечами. У тебя свои обиды, у меня свои. Помнишь, как в детстве нам все время повторяли: «Кто старое помянет, тому глаз вон! А кто забудет, тому два!» Мы наконец встретились. Мы с тобой сейчас здесь, вдвоем, и это главное. Ты согласен со мной?

— Согласен. Конечно, согласен, — тихо и как-то даже послушно ответил Андрей, накрыв ее теплую ладонь своей…

Назавтра, в девять утра, они уже мчались по дороге в Аугсбург. Мрачный, из серого камня, небольшой, заросший многолетним хмелем с покрасневшими огромными осенними листьями, домик коллекционера фон Дрейера стоял на окраине города. Кроме этой листвы его оживляли, пожалуй, еще яркие желтоватые ставни и готические картинки на стенах. Дверь открыла седая, но моложавая еще дама с большими, белого золота с бриллиантами, серьгами в ушах и в модной розовой кофточке с поднятым воротничком. Она провела их в неожиданно светлую в этом темном царстве, просто и со вкусом обставленную небольшую гостиную. Через несколько минут появился высокий, под два метра ростом, широкоплечий, с загорелым обветренным лицом, белоснежными густыми волосами пожилой мужчина, одетый в яркий бордовый свитер и светлые брюки.

Андрей начал по-немецки объяснять ему цель их визита. Но герр Густав, а это был именно он, неожиданно прервал его, сказав, что хотел бы вести разговор на русском, а то без практики он стал забывать этот язык.

Приятная во всех отношениях дама, открывшая им дверь, оказалась женой хозяина дома. Предложив гостям неизменный кофе с домашним печеньем, она вскоре неслышно удалилась.

Густав фон Дрейер происходил из аристократической немецкой семьи. Предки его — выходцы из Саксонии — лишь в начале XX века перебрались в Баварию. Отец Густава, Альфред фон Дрейер, был в свое время довольно успешным архитектором, мать занималась домом, детьми. Архитектором хотел стать и Густав. Приход Гитлера к власти семья встретила как должное, даже искренне приветствовала фюрера, не догадываясь обо всех последствиях своей интеллигентской эйфории. В результате вместо учебы в университете Густав попал на Восточный фронт. Потом был Сталинград, плен. А дальше — Средняя Азия, Ташкент, где пленные немцы, в их числе и Густав, строили военные городки на улице Шота Руставели, на Саперной площади, в районе старой крепости, на улице Тараса Шевченко, недалеко от вокзала, знаменитый Республиканский театр оперы и балеты имени Алишера Навои по проекту и под руководством академика Щусева, реставрировали Музей искусств Узбекистана. Обводняли они голодную степь, создавали многое другое.

Там-то, в Ташкенте, и произошла знаменательная для Густава встреча. Смотрительница музея попросила его о какой-то небольшой услуге. Разговорились. Старая, бедно одетая женщина, со следами былой красоты на изможденном, уставшем, худом лице, но с величавой осанкой и прекрасным литературным немецким языком, оказалась Надеждой фон Дрейер. Известнейшей в свое время женщиной, одной из самых красивых в Средней Азии, вдовой родного дяди царя — Великого князя Николая Константиновича Романова. Он был сослан венценосной семьей вначале в Оренбург, а потом и в Ташкент в конце XIX века. Выяснилось, что она еще и дальняя родственница Густава. Как он рассказал Андрею и Ольге, им удалось поговорить всего два раза. Тогда-то ему и сообщила вдова царева дяди, что ее предки уехали в незапамятные времена из Саксонии в Россию, где в XVIII веке прочно осели в Оренбурге. Отец ее служил в этом городе обер-полицмейстером. Там-то она и встретила молодого красавца генерала, сосланного в Оренбург, — великого князя Николая Константиновича, искренне полюбила этого во всех смыслах прекрасного, доброго и героического человека, который ответил ей взаимностью. Вскоре она вышла за него замуж, за что венценосная семья отправила его, уже вместе с женой, еще дальше — в Туркестан, в Ташкент. Узнав, что Густав сам из Баварии, Надежда фон Дрейер упомянула в разговоре с ним, что еще девчонкой, живя в Оренбурге, слышала не один раз о чудотворной иконе «Спас Нерукотворный» XIV века. Эта икона, по ее словам, принадлежала хорошим оренбургским знакомым ее отца, носившим фамилию Агаповых-Писаревых. Вскоре после Октябрьского переворота икона бесследно исчезла. А вот недавно появившийся в музее новый сторож, Генрих Соломонов, бывший в немецком плену, напомнил ей об этом сокровище.

Надежда фон Дрейер рассказала Густаву, что этот сторож, оказывается, в плену жил в Баварии, в небольшом городке под Мюнхеном. Он видел там, в доме хозяина, где работал, судя по описанию, ту самую икону «Спаса». При самых загадочных и трагических обстоятельствах она оттуда исчезла. Как помнила с детства вдова великого князя, благочестивых людей эта икона охраняла, берегла, приносила им удачу. Над теми же, кто преступал христианские заповеди и презирал мораль, всегда вершила праведный суд. О многом хотел бы порасспросить вдову Николая Константиновича Густав, но его перевели на другой объект. Больше свою дальнюю родственницу фон Дрейер, как он ни старался, так и не увидел. А вскоре военнопленным немцам было разрешено вернуться домой, в Германию. С самой первой партией Густав добрался в до отказа забитом людьми товарном вагоне до своего родного Аугсбурга. Так повезло не всем. Многие скончались по дороге от холода, голода, болезней, так и не увидев родины. Он же вскоре после возвращения женился, поступил в университет, стал, как и мечтал до войны, архитектором. Многие дома в Баварии построены по его проектам. Однако проснувшийся в плену интерес к истории, искусству и литературе загадочной, далекой и холодной России не утратил. С годами этот интерес заметно вырос, стал глубже, осознанней. Некоторые мотивы великой культуры Густав перенес в свои архитектурные творения. Но главное — он теперь известный в стране коллекционер древнего российского искусства. Многие иконы его нынешней коллекции уникальны. Икону же «Спас Нерукотворный», о которой рассказала ему Надежда фон Дрейер, Густаву до сей поры, к великому сожалению, увидеть так и не удалось. Но следы ее он все же нашел.

— Господа, — прервал свой рассказ Густав, давно перешедший на немецкий язык, — может быть, еще кофе? Нет? Сейчас тогда вспомню любимую присказку нашего главного охранника, капитана Евдокима Васина. Э-э-э, как это он любил повторять, дай бог памяти? Да, вспомнил наконец: — «На нет и суда нет!» — сказал он вдруг громко по-русски, сопроводив поговорку сочным трехэтажным матом и неожиданно еще громче засмеялся. — Господа, — продолжал Густав, — узнал я, что икону, которую вы ищете, прятал в конце войны у себя некто Томас Майнхоф — сосед крупного антиквара, а раньше того самого бауэра, на кого, как мне удалось узнать, и работал военнопленный Соломонов, о котором мне рассказала Надежда фон Дрейер. Майнхоф, по моим данным, жив-здоров, чего и вам желает, как говорят в России. Только живет он теперь в Австрии, в Инсбруке — столице зимней Олимпиады, что примерно в часе езды от Гармиша. Координаты его у меня все есть — и телефон, и адрес. Я их вам дам. А уж о встрече с ним, я думаю, вы договоритесь сами. При необходимости можете сослаться на меня.

— Очень интересный старикан, а? — задумчиво сказал Андрей, как только серый и холодный пригород Аугсбурга скрылся позади. — Между прочим, кто-кто, а я-то знаю, что его коллекция, о которой он рассказывал, не на один миллион евро тянет. Чувствуешь, что за старик? Вот так-то.

— Неужели? — искренне удивилась Ольга. — Дом вроде бы у него совсем небольшой, даже скромный по нашим российским меркам. Да и обстановку тоже роскошной не назовешь. Хотя это у нас, в России, если уж кто наворовал миллионы, вступил в «клуб миллионщиков-нуворишей», тут только все и начинается. Настоящее соревнование: кто кого переплюнет. Если у соседа особняк полторы тысячи квадратов, то у другого — обязательно не меньше трех, и так далее и тому подобное. Раз у тебя две яхты в Красном море болтаются, то у меня их будет пять, не считая той, что под Таллином, в районе Пирита для прогулок друзей. Если у тебя самый настоящий Дворец дожей в Италии есть, то у меня не хуже замок Тюдоров в Англии. У тебя «Челси»… и пошло-поехало до бесконечности. И ведь заметь, у кого-то чего-то всегда будет больше, лучше и толще… Так ведь говорят, да? Им бы о душе подумать, покаяться перед Господом да благотворительностью начать свои грехи замаливать. Ан нет, всё туда же…

А здесь, на Западе, как я вижу, и богатством-то даже неприлично кичиться, и отношение к богатым совсем другое! Да и сами они в общем-то совсем другие. На Западе в моде чопорная буржуазная респектабельность, а у нас, как когда-то, купеческий разгул и дикая азиатчина. Подумать только: у нас ведь богатеев ненавидят все поголовно. Удивительно, но наша история ничему никого не учит. В школе все миллионеры наши в большинстве троечниками да второгодниками, видимо, были. Потому и не знают, что народ российский долго терпит, но уж если совсем прижмет его, то мало никому не покажется.

— А ты все так же, как и прежде, пофилософствовать, смотрю, горазда, — с легкой иронией констатировал Андрей.

— Ты вот, например, как я поняла, совсем не похож на нынешних наших «захребетников». Тоже миллионером благодаря своему папаше покойному стал, а все такой же белый и пушистый, — язвительно ответила на это Ольга.

Оба замолчали.

— Так, далее в нашей программе, как я понял, намечена встреча в Инсбруке с Томасом Майнхофом? Или я ошибаюсь? — спросил Андрей, подъезжая к дому Станислава. — Ну, тогда до скорой встречи.

Кивнув головой и быстро чмокнув его в щеку, Ольга проворно вышла из машины, помахала ему рукой и скрылась в подъезде дома, где мгновенно зажегся свет.

Томас Майнхоф жил в центре Инсбрука в стандартном двухэтажном немецком доме старинной постройки с небольшим участочком стриженой травки возле него.

После протяжного звонка ни калитку, ни дверь в его квартиру долго никто не открывал. Наконец автоматически открылась небольшая калитка и одновременно распахнулась мощная дубовая дверь в дом. На пороге стоял маленький старичок-боровичок и, близоруко щурясь, внимательно оглядывал обоих. Он несколько раз при этом переспросил: кто они, откуда, кто их прислал к нему. И лишь потом пригласил войти. В чистенькой, аккуратной комнате на втором этаже, куда они поднялись по почти вертикальной скрипучей лестнице, сразу бросались в глаза старинные фолианты, расставленные на простых сосновых стеллажах, красивые статуэтки настоящего мейсенского фарфора, другие антикварные безделушки и картины.

Герр Майнхоф действительно перебрался в Инсбрук сразу после войны, чтобы быть поближе к сестре, которая вышла замуж за австрийца и жила здесь. Икону «Спаса» он привез с собой, но уберечь, к сожалению, не смог. В Австрии стояли тогда советские войска. Кто-то из соседей донес, что Томас перебрался в Австрию из Баварии и привез с собой немалые ценности. Русские, как рассказал он Ольге с Андреем, нагрянули внезапно ночью, забрали его с женой в комендатуру. Когда же, разобравшись, выпустили к утру и они вернулись домой, их ждали голые стены. Жаловаться тогда было некому, да и опасно для жизни. Поэтому стали они наживать всё практически с нуля.

Фамилию русского полковника, который приезжал тогда к ним с обыском, Майнхоф запомнил на всю жизнь — Шувалов. Он даже узнал потом, что после службы в Инсбруке полковник бы направлен в Туркестанский военный округ, в город Ташкент. По сведениям Томаса, вместе с другими награбленными в Австрии вещами икону этот военный прокурор, полковник Шувалов, увез с собой.

Поблагодарив Майнхофа, Андрей с Ольгой побродили по старинной части Инсбрука, по его узким, мощенным брусчаткой темноватым улочкам с готическими зданиями, маленькими магазинчиками, крошечными, почти карликовыми гаштетами с десятками сортов австрийского пива, с многочисленными малюсенькими сувенирными лавками… В одном из фотоателье они переоделись в старинные, пахнущие нафталином австрийские костюмы бюргеров XIX века, любезно предложенные им для фото на память смазливым и не в меру вертлявым фотографом, и с большим удовольствием сфотографировались в таком виде.

В Гармиш-Партенкирхен вернулись уже поздно вечером.

— Я тебе не говорила, Андрей, — сказала Ольга, сидя в машине, остановившейся на Ахенфельд-штрассе, — но фамилию фон Дрейер я уже где-то, причем не один раз, слышала. Долго вспоминала, в связи с чем, и вот только сейчас меня озарило. Мама наша, хранительница всех семейных преданий, упоминала эту фамилию, говоря о дневнике своей бабушки, таинственно пропавшем недавно с нашей дачи.

— Что за дневник? Ты ничего о нем не рассказывала, — удивившись, рассеянно спросил Андрей.

— Понимаешь, это что-то вроде нашей семейной саги. Ольга Петровна вела его всю жизнь. Да еще там были бесчисленные рассуждения прабабушки о добре и зле, о тех страшных катаклизмах, которые выпали на долю ее поколения. В нем высказывала она и свои мысли о вере, о Боге и о многом другом. Причем все это — через призму той самой иконы «Спас Нерукотворный».

— Очень интересно. И что же бабушка писала об иконе?

— Весь ужас как раз в том, что никто из нас, кроме мамы, этот дневник не то что не читал — никогда в глаза даже не видел. Мама дневник на даче почему-то прятала, а тут вдруг внезапно приехала и пропажу обнаружила. А вскоре с сердцем слегла. Думали, инфаркт, слава Богу, пронесло. Гипертоническим кризом отделалась. Мне она об истории с дневником рассказала потихоньку от папы. Говорит, что кто-то чужой был на нашей даче, представляешь? Все там как было, так и осталось на месте, кроме злополучного дневника.

— Может быть, просто она сама его куда-нибудь перепрятала, а куда — забыла? — предположил Андрей.

— Конечно, все может быть, не исключаю, — согласилась Ольга. — Но понимаешь, в чем дело. Что-то у нас в последнее время истории таинственные, даже необъяснимые, приключаются. И так или иначе, как ни странно, они связаны с иконой Спасителя, в этом я все больше и больше убеждаюсь. И чувствую — ответ на все загадки где-то совсем близко, почти рядом. Интуитивно я в том уверена, но свести все кусочки мозаики в одно полотно никак не могу. Может, не готова пока, а может, просто не получается.

Андрей очень внимательно слушал Ольгу, понимая, что она многое ему не договаривает. Однако вопросов решил пока не задавать. «Захочет, — решил про себя, — сама все расскажет. Наступит такой момент».

— Давай-ка, дорогой Андрюша, завтра плюнем на все и устроим себе экскурсионный день. Отдохнем немножко, развеемся наконец-то. Заслужили мы это с тобой или нет? — предложила Ольга.

— Ну, и куда съездим?

— Я думаю, махнем, например, в Нойшваннштайн или, на худой конец, в Линдендорф. Как тебе мое предложение? — спросила Ольга, проведя нежно рукой по лицу Андрея, потом развернулась и, неожиданно крепко прижавшись к нему и обхватив руками, поцеловала в губы. И тут же моментально отстранилась и вышла из машины.

— Ну, все, решили. До завтра, дорогой. Наша завтрашняя программа вся целиком на тебе. Куда ты решишь, туда мы и поедем.

Дома был один Станислав. Наталья с детьми на полдня пошла в бассейн.

— Ужас просто. Я сегодня целый день за компьютером, — пожаловался брат. — Давно уже пора сдать монографию, да все никак не мог найти времени, чтобы закончить.

Он встал, потянулся, аж кости захрустели, потом, взглянув на сестру, присвистнул:

— Да ты вся светишься. Глаза горят. Давно я тебя, сестричка, такой что-то не видел. Ты где была-то? Наталью спрашивал, так она такого туману напустила… Кушать хочешь? Я тебе сейчас быстренько разогрею в СВЧ. Девчонки с утра кулинарничали, блинов напекли. Да и Наталья целую гору вкусностей наготовила…

— А сам-то ты будешь?

— С тобой, за компанию, обязательно буду. Еще и пива попью. Я вчера целый ящик «Пауланера» баварского нефильтрованного купил. Пару бутылочек с удовольствием выпью. А ты не хочешь? Не хочешь так не хочешь. Тогда пей чай.

— Хорошо, грей все, а я мигом. Только переоденусь.

Блины были съедены быстро. Станислав к тому же с огромным удовольствием навернул с пивом приготовленную Натальей рульку с кислой тушеной капустой и картофельный салат. А Ольга допила свой цветочный чай.

— Оля, скажи, ты мне ничего не хочешь рассказать? Ты не забыла, что Гармиш — это маленький городок? Что в центре Маршалла тебя многие уже знают. Меня на работе, куда я с утра забегал по делам, встретила Сюзанна Каспарян, наш переводчик-синхронист, и сказала, что видела тебя в курпарке с приятнейшим на вид господином. Но вы так были поглощены друг другом, что ты ее не заметила и даже не узнала, хотя она пила кофе за соседним с вами столиком. А я, между прочим, вас знакомил.

— Надо же? — искренне удивилась Ольга, — А мне казалось, что в кафе, кроме нас, никого не было… Ладно, — с глубоким вздохом сказала она, немного помолчав. — Ты должен помнить Андрея Курлика, моего университетского друга. Он уже давно живет здесь, в Германии, он сейчас известный искусствовед. Сейчас он в Гармише, приехал всего на несколько дней. Возит меня по городу и окрестностям, показывает местные достопримечательности. Вам же всем некогда, а тебе — особенно, — сказала Ольга с напором. — Не дома же у вас мне все дни торчать, сам понимаешь. А одной везде ходить не очень-то и интересно.

— Андрея я конечно же очень хорошо помню. Могла и не спрашивать. Ходил он за тобой когда-то, как верный пес, это уж точно. Дома у нас, помню, дневал и ночевал. Мать в нем души не чаяла, — проговорил Станислав, заметно при этом волнуясь. — Любил, я думаю, он тебя по-настоящему, а вот ты — не уверен.

— Много ты понимаешь, — огрызнулась сестра. — И я его тогда любила.

— Ага, вот значит что. Это значит, от большой любви ты такой неожиданный для всех фортель выкинула. Вот, значит, почему ты это сделала. А мы-то думали все и гадали: почему ты вдруг за Олега, неизвестно откуда появившегося, через три месяца после знакомства с ним, замуж выскочила. Ничего не хочу сказать о нем дурного. Олег отличный мужик. Столько лет вы уже вместе… Можно даже сказать, на зависть всем нам душа в душу живете. Я же слышу, как он каждый день тебе звонит, волнуется, как ты здесь. Зачем тебе сейчас Андрей сдался? Брось ты это, послушай брата.

— Да что ты понимаешь в моей жизни? — выкрикнула в ответ Ольга.

— Я никогда, ты знаешь, не лез в твою жизнь, — серьезно сказал Станислав. — Но сейчас я же прекрасно понимаю, во что в конце концов может вылиться ваш повторный роман. Не долюбили в свое время, не доспали… Ты же умная женщина. Остановись. Не ломай жизнь ни себе, ни Андрею, ни Олегу. Успокойся.

Ольга, нахмурившись, молчала.

— Курлик, Курлик… Курлик-Мурлик, — проговорил Стас. — Если мне память не изменяет, он еще и известный художник? Его же картины висят в Мюнхенской пинакотеке, да? А еще у нас тут недалеко в Мурнау появились, где музей знакомого тебе Казимира Малевича.

— Известный художник — Борис Курлик, — поправила его Ольга, — это отец Андрея, давно умерший.

— Не обижайся, дорогая, откуда бы мне это знать? Мне этот разговор тоже не очень приятен. Ты скоро уедешь домой. Андрей просто так сюда бы, думаю, не притащился. Значит, ты его предупредила, обнадежила. Он, кстати, женат? Или нет?

— Кстати, сейчас он свободен, раз уж это тебя интересует.

— А ты-то, моя дорогая, ты-то ведь замужем.

— Большое спасибо тебе за напоминание. Я уже давно, пойми наконец, совсем взрослая девочка. И все понимаю без твоих слов и нравоучений.

— Между прочим, ты даже почему-то не спросила меня, как отметили десятилетие Центра официально, — перевел Станислав разговор на другую тему и стал увлеченно рассказывать, кто из важных государственных деятелей обоих полушарий приехал в Гармиш-Партенкирхен, какие речи произносились, как пресса осветила это грандиозное событие.

Ольга рассеянно слушала, ее мысли были совсем далеко отсюда. Но вскоре, сославшись на усталость, пошла спать.

— Дорогая, и как это твой высокоинтеллектуальный братец тебя до сих пор в Нойшваннштайн не сводил? Я хоть и живу отсюда не так близко, и то там бывал не раз. И каждый раз при этом просто поражаюсь игре воображения и неординарности человеческой натуры Людвига II Баварского. Хоэншвангау, Линдерхофф, Херенхимзее, Нойшваннштайн можно назвать баварским чудом света.

Андрей легко вел машину, поглядывая время от времени на Ольгу.

— У баварцев Людвиг II — такой же местный божок, как у австрийцев конечно же Сиси. В любой сувенирной лавке на пивных кружках, всевозможных брелоках — везде их изображения. На бренде этом, скажу тебе, большие деньги делают, — отозвалась Ольга.

Но из головы у нее не выходил так и не завершенный вчера разговор со Станиславом. В чем-то брат, безусловно, прав. Но встреча с Андреем всколыхнула в ней слишком многое. Андрей манил к себе, притягивал как магнит, и сопротивляться этому вновь возникшему у нее чувству Ольге почему-то совсем не хотелось. Андрюшка Курлик, немного наивный, чистый мальчик, нескладный, субтильный, ее верный рыцарь, влюбленный до самозабвения, превратился с годами в элегантного, ироничного, по-настоящему западноевропейского господина, прекрасно знающего себе цену. Он вроде и тот же и совсем не тот. Совершенно новый, неизвестный ей Курлик нравился ей гораздо больше, чем прежний.

В низине между замками Хоэншвангау и Нойшваннштайн, где находилась билетная касса, скопились автобусы с туристами. Подъезжали все новые машины, вилась длинная очередь желающих попасть в замки Людвига II Баварского. Отстояв ее, Ольга с Андреем решили начать осмотр с замка Нойшваннштайн. Мрачный, угрюмый замок прилепился к самой вершине скалы. Дорога к нему вела довольно крутая, хотя и асфальтированная. До него можно было и дойти, и доехать на экскурсионном автобусе (машины туристы оставляли на парковке внизу, недалеко от билетной кассы). Но они решили доехать туда на экзотической повозке с колоритным усатым возницей в неизменном баварском прикиде — ледерхозенах — темно-коричневых замшевых штанах по колено, которые, судя по виду, носил еще его дед, и наглаженной клетчатой рубашке с большими металлическими пуговицами и с широченными подтяжками поверх. Дополняла наряд зеленая фетровая шляпа с большим пером. Два мощных тяжеловеса, запряженных в повозку, с ветерком и довольно быстро домчали их до самого входа в замок. Располагался вход на металлическом мостике, неизвестно каким образом прилепившемся к скале над пропастью, на дне которой бурлила горная река.

В замке молоденькая баварка в клетчатом бело-голубом платье и ярком красном переднике выдала им два аудиогида на русском языке. Русские туристы давно освоили эту часть Баварии.

Русская речь то и дело звучала здесь и на улице, и под сводами старинного, будто из сказки братьев Гримм, замка.

«Да, Людвиг II Баварский был, конечно, большим выдумщиком, — подумала Ольга. — Надо же было придумать такой сказочный замок и построить его в горах. Причем каждый из множества залов посвящен любимому им великому композитору Рихарду Вагнеру — кумиру баварского короля. Вернее, сценам из его широко известных опер, которые и Гитлер обожал, как выясняется».

На стенах бесчисленных залов висели огромные картины с сюжетами из вагнеровских опер, создавая вполне определенный настрой. Звучала и музыка великого композитора, лившаяся, казалось, из стен. Мелодии из «Тристана и Изольды», «Летучего голландца», «Тангейзера», «Лоэнгрина», «Мейстерзингера» сменяли друг друга, сопровождая их путешествие по замку. А в узкие, с коваными решетками окна были хорошо видны на фоне серого преддождевого неба мрачные скалы с хилой растительностью, меж которых петляла прозрачная горная речка, завершавшая свой высокогорный путь большим и шумным водопадом…

Ольга поежилась. В общем-то здесь, высоко в горах, было на самом деле намного холодней, чем в низине. С ужасом посмотрела она вниз на водопад. Ольга даже представить себе не могла, как по собственной воле можно было жить в таком мрачном месте. Захотелось скорей выйти отсюда, скорей глотнуть чистого альпийского воздуха, увидеть небо, простор…

— Чувствую, что выкрутасы эксцентричного баварского короля даже тебя, несгибаемую, заставили дрогнуть? — посмеиваясь, спросил Андрей у Ольги, когда они вышли из замка. — Ничего, собирайся с силами, милая, впереди у нас мост Марии и Хоэншвангау. Сейчас перекусим внизу в кабачке и дальше в путь. Знаешь, в этом замке раз в год проходят Вагнеровские вечера? Билет на них стоит невероятных денег. А заказывают его любители и ценители творчества композитора чуть ли не за два года. За год — это точно. Собирается знать со всего мира. Вот так-то. Это тебе не фунт прованского масла.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Баварские Альпы

Ольга чересчур пристально посмотрела на Андрея и вдруг, неожиданно для самой себя, решила взять инициативу в собственные руки.

— А что, если нам сегодня не возвращаться в Гармиш? — предложила она, не повышая при этом голоса. — Слабо? Заночуем здесь в гостинице, в горах, под самым носом у Людвига Баварского. Устроим себе вечер отдыха, посидим, поговорим, вспомним. А уж завтра с утра продолжим свой осмотр. Давай, а?

— Ты уверена, что на самом деле этого хочешь? — спросил Андрей достаточно робко, совсем севшим от волнения голосом.

Ольга только кивнула головой в ответ.

Андрей мигом побежал заказывать номера, а она стала звонить. Набрав номер брата, скороговоркой сообщила ему, что будет только завтра вечером и, не дожидаясь вопросов, положила трубку.

Андрей вернулся довольно скоро с ключами в руке. В это время года, когда нет наплыва туристов, гостиницы здесь бывают обычно полупустыми. Свободных номеров довольно много, поэтому проблем не возникло никаких. Он взял тяжеленную сумку Ольги, свой небольшой кожаный кейс, набросил на правую руку фирменную замшевую куртку «Босс», которую носил здесь не снимая, практически все холодное время года, и уверенно зашагал на второй этаж, куда вела старинная деревянная лестница. Номера с видом на прекрасный пейзаж с прозрачной горной речкой как раз находились именно на втором, один напротив другого, а ресторан со шведским столом по утрам и вечерам и бар — на первом, недалеко от ресепшн.

Уверенно открыв дверь в номер Ольги, Андрей прямо у порога бросил вещи на пол, не успев даже включить свет и захлопнуть за собой дверь, и, повернувшись, крепко обнял ее. Ольга ответила. Так они простояли довольно долго, как бы привыкая заново друг к другу.

— Девочка моя дорогая, моя родная девчонка, как же я страдал, как пропадал без тебя все эти годы, — едва переведя дыхание от продолжительного поцелуя, прошептал как в бреду Андрей. И начал покрывать ее лицо частыми поцелуями. — Милая моя, любимая, единственная, — все шептал и шептал он, целуя ее волосы, плечи, руки… Потом вновь крепко-крепко обнял ее, приподняв над полом, и толкнул полураскрытую дверь в номер носком ботинка. Массивная дубовая дверь с шумом, который, по всей вероятности, был слышен даже в ресторанном зале, захлопнулась. От удара ее о косяк задрожали стены старого строения. Это обстоятельство, однако, ничуть не смутило их — они стояли, крепко обнявшись, у самого порога номера. Потом, не выпуская из своих крепких объятий Ольгу, Андрей внес ее в громадную полутемную спальню, с застеленными плотной шелковой тканью двумя кроватями посередине. Так они, не отрываясь друг от друга, и упали на темно-зеленое покрывало.

— Дорогой мой, не спеши, подожди немножко, я хоть в ванную сбегаю. Мы все успеем, — прошептала разгоряченная, раскрасневшаяся от бесконечных поцелуев и непреодолимого желания Ольга.

— Тогда я тоже в душ, моя дорогая. Слава богу, в этом номере две ванные комнаты, — быстро проговорил он, вскакивая с постели и на бегу скидывая пиджак, галстук, рубашку и брюки прямо на застеленный толстым персидским ковром пол.

Когда Ольга вновь вошла в спальню с мокрыми после душа волосами, Андрея там еще не было. Она сбросила покрывало, быстро забралась под роскошное легкое одеяло и тут же моментально провалилась в какой-то обморочный сон. И хотя продолжался он совсем недолго, ей показалось, что длился он целую вечность. Когда же она открыла глаза, то увидела рядом с собой под одеялом повернувшегося к ней лицом Андрея, внимательно смотревшего на нее.

— Андрюша, дорогой мой, — позвала она и тут же очутилась в его объятиях.

Легкими, скользящими поцелуями он стал покрывать ее тело, грудь, ноги, пока не зарылся лицом в мягкую, пушистую плоть, целуя ее со страстью, какой она не испытывала никогда. Ольга буквально изнемогала от желания, ее стройное, гибкое тело лихорадило от возбуждения.

— Милый, милый, возьми же меня скорей, я больше так не могу, — с хрипотцой выдавила она из себя, проваливаясь в сладкую трясину овладевшего каждой клеточкой ее существа неимоверного желания. — Скорей, скорей. Я так хочу тебя, — продолжала лепетать она даже тогда, когда он мощно, как ураган, ворвался в нее, обхватив ее стан своими крепкими мускулистыми ногами. Двигаясь синхронно, в такт с ним, извиваясь от невероятного напряжения, она все шептала и шептала одно и то же слово: «хочу, хочу, хочу…»

Потом словно цунами одновременно пронеслось по их телам, вздрогнувшим и расслабившимся от мощного заключительного аккорда, заставившего Ольгу издать протяжный всхлип… Ольга открыла глаза, посмотрела на Андрея любящим, нежным взором и в полном изнеможении, с застывшей на губах улыбкой откинулась на спину, разбросав руки во всю ширину огромной кровати, со скомканным одеялом и сброшенными на пол подушками.

Они долго лежали рядом молча, не произнеся ни слова, и как-то незаметно провалились в сон. Через какое-то время внезапно, как по команде, они проснулись и вновь любили друг друга до изнеможения. Так, то засыпая, то снова наслаждаясь друг другом, они и провели всю ночь, незаметно для обоих перешедшую в день. Когда же они посмотрели на висевшие на стене большие деревянные часы с маятником — английской фирмы «Вестминстер», — то с ужасом для себя сделали несколько внезапных открытий сразу. Прежде всего оба просто ахнули и засмеялись, когда ровно в полдень услышали довольно приятый и мелодичный бой, похожий на бой часов Тауэра, чего они со вчерашнего вечера и не замечали, хотя «Вестминстер» звонил каждые полчаса. Потом, после того как раздался двенадцатый удар — Ольга считала удары вслух, — им стало понятно, что уже полдень и намеченный вчера ужин и даже завтрак в ресторане со шведским столом, так же как и посещение бара, они давно пропустили.

Наскоро одевшись и сложив вещи, Андрей с Ольгой вскоре спустились в совершенно пустой ресторан. Набрали себе по паре тарелок овощей, мяса, соленых грибов, огурчиков. Не забыли положить по обязательной в этих местах и удивительно вкусной свиной рульке и конечно же свиной коленке, называемой здесь «айсбайн». Ольга наполнила большой бокал нефильтрованным пивом «Пауланер», который она очень полюбила, а Андрей — налил фужер джина «Бифитер», разбавив его наполовину тоником, бросив пару кусочков льда и тоненький ломтик лимона. Закончили трапезу кофе и особо почитаемым в Германии горячим штруделем, своим размером заметно превосходящим обычный домашний пирог.

— Не поймешь, что у нас — пропущенные вчерашний ужин и сегодняшний завтрак или уже обед? — спросила, сама не зная чему смеясь, Ольга. Она посмотрела внимательно в глаза Андрея. — Шведского стола, знаю, для того чтобы наверстать упущенное, нам с тобой будет явно недостаточно, так ведь?

— Само собой разумеется, — ответил он, держа в руках ресторанное меню в огромном кожаном переплете и внимательно глядя на Ольгу. — Но я твердо знаю, моя дорогая, что хотел бы опять вернуться с тобой в номер. А ты?

— Я знаю только, что, например, хоть мне и стыдно это признавать, но абсолютно не хочу уже карабкаться с фотоаппаратом, как все туристы, на мост Марии и не хочу бродить по сумрачным залам Хоэншвангау, даже при том, что он рядом с нашей гостиницей, — с милой улыбкой нашкодившей школьницы призналась Ольга. — На самом деле честно тебе скажу — страшно хочу в Гармиш. Хочу выспаться! Вот и все, чего я хочу.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Бабий грех — не грех

Уже лежа в постели и засыпая, Ольга подумала: «Сама ведь грех совершила с Андреем… Или бабий грех — не грех вовсе, как люди говорят».

Вернулась домой она как ни в чем не бывало. Как будто ничего и не произошло. Олегу в глаза смотрела как всегда ясным, незамутненным взором. Целовала его, обнимала, ласкала, в постель с ходу, как только приехала, с ним легла. А ведь всего ничего времени прошло после той бурной, даже не по годам, ночи в гостинице. И надо честно признать, что с мужем получила удовольствие, как всегда. Может, большее, чем с Андреем, несмотря на то острое желание, которое возникло внезапно у нее при встрече с ним.

«Интересно, а Олег мне изменяет или нет? — вдруг мелькнула в ее голове мысль. — Может, когда меня не было, он спокойно трахал кого-то в нашем доме. И слова при этом, возможно, говорил одни и те же, и в любви клялся, как и мне».

При этих мыслях Ольга даже застонала от отвращения, представив себе воочию своего мужа, лежащим абсолютно голым на их широкой испанской кровати с толстенной, с громадными, как арбузы, грудями русоволосой бабой, с целлюлитным жирным животом и необъемными бедрами. Почему-то у нее было плоское, как лопата, лицо с маленькими щетинистыми усиками, выступающими над злыми, узкими губами. Вспомнила, и как вскоре после свадьбы они с Олегом просто изощрялись, изобретая все новые и новые варианты: то в ванне, наполнив ее до краев приятной теплой водой, то почему-то на большом журнальном столике, то стоя возле зеркала в спальне — чего только не изобретали! Особенно когда поехали в свадебное путешествие в Питер, где предела их сексуальному творчеству не было никакого. Задуманный еще в Москве план экскурсий с обязательным посещением Зимнего и Меншиковского дворцов, поездкой в Павловск, с непременными прогулками по Летнему саду остался невыполненным. Они целыми днями не выходили из номера элитной в то время гостиницы «Ленинград», спускаясь только вечером в ресторан покушать. Даже родственников дальних так и не навестили, что обещали сделать родителям. Вдвоем им было гораздо интересней. И вовсе не хотелось, как тогда было принято, сидеть в гостях и рассказывать о себе и своих планах на будущее.

«Все-таки любовь — очень интимное чувство, — подумала Ольга, — как вера в Бога. Это совсем не сексуальная привязанность, как думают некоторые, даже мои подруги, гордящиеся своей рафинированной интеллигентностью. А тем более мужики, которые, бывает, думают, что привлекают и впечатляют женщин бесконечными сальными рассказами о мужском достоинстве. Как правило — после определенной дозы спиртного во время домашнего застолья».

В памяти моментально воскресла фраза их соседа по площадке, с которым они дружили, Сергея Кулишкина — известного историка, историографа, совсем в молодые годы, что было тогда крайней редкостью, ставшего доктором наук, профессором. Он довольно часто повторял ее — после «третьей», не раньше. Продававшиеся тогда в овощных магазинах длиннющие парниковые огурцы, плотно упакованные в целлофановые обертки, он всегда называл не иначе как «девичьи грезы». Мужики, конечно, смеялись в полный голос.

Ольге вдруг снова привиделся образ толстенной, развалившейся поперек ее кровати русоволосой девки с огромными грудями, расплывшимися как готовившиеся на празднике в Гармиш-Партенкирхене, откуда она только что вернулась, широченные блины. Всего лишь несколько дней назад они с Андреем уплетали их за обе щеки. Ее «стопудовые» ноги, разметавшиеся на подушках, плохо вымытые волосы, пахнущие почему-то каким-то непонятным прелым запахом луковой шелухи и пота. Она даже зримо представила вновь ее плоскую широкоскулую физиономию с маленьким, вздернутым по-утиному носом над подернутой легкими черными усиками противной верхней губой. Потом увидела ее в их душевой кабине, моющейся, после любовных игр с Олегом, ее любимым шампунем «Шаума», чистящей зубы ее зубной щеткой и любимой зубной пастой с прополисом, выливающей себе на голову целый флакон недавно привезенных для нее мужем из Парижа настоящих французских духов «Коко Шанель». При таком видении Ольга даже на минуту очнулась от казалось бы совсем глубокого сна. Приподняла голову над подушкой и обнюхала, как ее учила мать, всю постель. Потом, борясь со сном, добежала до ванной, посмотрела на стоящие там на белых полках кабины флаконы, не преминула взглянуть на зубную щетку и даже потрогала ее рукой — все было на месте. Выскочив в холл, она увидела на беломраморной столешнице возле вазы с цветами явно нетронутый, даже не вскрытый флакон духов «Коко Шанель». Только после этого с чувством наступившего успокоения Ольга вернулась в спальню.

«И что только не придет на ум во сне? Чертовщина какая-то, да и только, — подумала она, кладя голову на подушку и оглядывая со всех сторон укрывшегося чуть ли не с головой спящего Олега. — Может, я по себе сужу? Или это воспаленное мое воображение? Однако неплохо было бы узнать, кто это такая могла бы быть? Может, и есть у него какая прошмандовка? Чем черт не шутит, когда жены нет. Надо будет спросить у Галинки, ничего подозрительного она за отцом в последнее время не замечала? У той уж точно глаз — алмаз. Ее не проведет даже наш опытный папаша. И где это он сумел выкопать такое чудовище, просто ископаемое какое-то, что-то раньше я такую сисястую и жопастую бабищу никогда и нигде не видела, а особенно рядом с ним или среди его бабского коллектива на работе. Ему, конечно, почему-то нравятся толстые русские бабы колхозного типа, да и он им по какой-то причине всегда нравится. Прямо сюр, даже кич какой-то, да и только. Ну и черт с ними, пусть забавляются. Пропади все пропадом», — мелькнула в ее голове мысль, после которой Ольга буквально провалилась в глубокий долгий сон.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Сыновний долг

Сидя в просторном мюнхенском аэропорту и ожидая запаздывающий из-за непогоды самолет «Люфтганзы», следующий в Бонн, Андрей старался как можно быстрей настроиться, что называется, на рабочую волну. Дел у него накопилось великое множество. Под угрозой срыва из-за неожиданной, хотя и приятной, паузы оказались безумно выгодные контракты. Мало того, его отсутствие на переговорах в их заключительной стадии грозило Андрею уплатой громадных неустоек и штрафов. Людям пришлось перестраивать по его вине свои планы и графики, сдавать билеты, отказываться от давно забронированных номеров в гостиницах и многое другое, что в деловых кругах было принято делать исключительно в случаях самых что ни на есть форсмажорных.

«А разве это не настоящий форсмажор? Разве отношения мужчины и женщины не стоят того, чтобы из-за них полетели в тартарары все дела, даже денежные?» — подумал он, почему-то вспомнив при этом высказывание кого-то из классиков, заметившего, что, мол, женщина всегда выдает векселя, оплачивать которые приходится только мужчине.

«В данном случае, — решил Андрей, — у меня есть все, причем самые серьезные, самые веские основания считать подобный взгляд не только проявлением сексизма и мужского шовинизма. Это высказывание в моем случае как нельзя лучше подходит к той ситуации, которая сложилась у нас с Ольгой во время турне по Германии. Причем применительно к конкретному мужчине, — то есть ко мне, и к конкретной женщине — к Ольге. Да в общем-то и с данным конкретным векселем все абсолютно ясно, как дважды два — четыре. Это конечно же „Спас Нерукотворный“, на след которого она уж в который раз вышла. Без моей помощи в данном случае, как и в студенческие годы, ей не обойтись. Хорошо это или плохо? Не знаю. Но думаю, что хорошо. Однако здесь не только логика — здесь чувств, не растерянных за эти годы, тоже немало. Хотя в упорстве в достижении когда-то поставленной Ольгой цели ей, несомненно, отказать нельзя. Надо же, какая целеустремленная натура! Еще со студенческих лет этим занимается и, уверен, своего обязательно добьется. А ночь, конечно, была неповторимой. У меня такого еще не было никогда. Сколько женщин было за это время, сколько гостиниц, сколько городов я видел, а вот такого еще и не было. Может, будет еще, а может, и нет, все равно это было просто бесподобно, даже если Ольга все устроила ради достижения своей цели. Она же прагматик до мозга костей. Что ж, продолжим поиски дальше. А ведь правильно она спросила тогда в гостинице: „Ты хорошо подумай, тебе это надо или нет?“ Ведь действительно, многие бы не решились, считая, что лучше сохранить юношеские чувства, любовь, в конце концов, чем, как часто случается, опошлить память сексом. А потом разбежаться в разные стороны навсегда. Бывает же, что после этого никаких чувств и воспоминаний не остается совсем. Остаются в памяти только неприятные моменты, связанные с новыми любовными отношениями, которые могут быть гораздо хуже тех, которые накопили уже опытные, зрелые люди. Ну да бог с ними. У нас все получилось с ней само собой, естественно и великолепно. Во всяком случае, насчет нее не знаю, а я просто переполнен до краев неведомым ранее мне чувством обожания. Это даже не любовь, а что-то большее, что забыть человек не в силах. Не от него это зависит, в конце концов».

Размышления и воспоминания Андрея прервал очередной звонок по мобильнику, быстро вернувший его к ежедневным делам, к реальной жизни. За последние сутки таких звонков он услышал немало. Звонили ему и из Старого и из Нового Света, напоминая о себе, о сорванных по его вине за эти несколько дней их времяпрепровождения с Ольгой контрактах, о предполагаемых в результате таких срывов неустойках… В основном — клиенты и деловые партнеры. Одни явно напоминали о себе, другие требовали денег, третьи грозили даже невероятными санкциями. Он в принципе договорился почти со всеми, — взяв себя в руки и отбросив любовную эйфорию.

Кроме чисто коммерческих проектов — мало кто об этом знал — была у Андрея к тому же и большая работа, что называется, для души, которая требовала усилий, времени, кропотливого труда и энергии не меньше, чем все другие его дела. Он даже Ольге в порыве страсти, когда как сумасшедший рассказывал и рассказывал о себе и о своей жизни все, что только мог, и то не поведал об этом. Вот уже несколько лет Андрей писал книгу о своем отце. Это был его долг, как он считал, перед ним и перед самим собой.

Он хотел рассказать в ней о партизанском прошлом Бориса Курлика, о его многогранном художественном творчестве. В том числе и о героико-патриотической тематике, которая — он был уверен — потрясет художественный мир страны и получит, как и его модернистские полотна, самое широкое международное признание. Особенно обнаруженные им когда-то на даче в Сходне рассказывающие настоящую правду о войне сугубо реалистические произведения «Ненависть, спрессованная в тол», «Черная Грязь», «Командос» и другие, о существовании которых давным-давно знали воевавшие вместе с отцом в партизанском отряде в белорусских лесах ифлийцы, готовые в любой момент оказать любую помощь и поддержку Андрею, в чем он был абсолютно уверен. А это уже было немало. Вместе с книгой будут демонстрироваться на выставках в лучших художественных галереях мира — это-то он организует — полотна Бориса Курлика. Очень хотелось успеть все сделать к празднику Победы. Но нужно было поторапливаться. Времени оставалось в обрез. Особенно если учесть, что с каждым годом, удаляющим нас от той войны, подготовке к очередной годовщине, он знал это прекрасно и не понаслышке, во всех странах уделяли повышенное внимание, занимаясь этим даже на уровне первых лиц государств, в первую очередь антигитлеровской коалиции.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Погром в фитнесе: заказчики и исполнители

— Надо же, почему-то никто и не предупредил, что клуб закроют сегодня. Даже объявления не повесили. А еще элитное заведение называется. Такой же бардак, как и везде. Хотя для них это нехарактерно. Всегда перед санитарным днем заранее даже по телефону звонили, предупреждали. Вот черт, — ругался в полный голос невысокий светловолосый крепыш, стоя с большой спортивной сумкой бордового цвета на плече у прозрачной двери входа в здание популярного фитнес-центра на Рублевке.

— Да че ты, собственно, так выступаешь, Димыч, успокойся, — отвечал тому другой постоянный и многолетний посетитель центра. — Написано же русским языком — «Санитарный день». Я тебе сейчас покажу эту вывеску. Да еще и извиняется администрация за причиненные нам неудобства. Так что напрасно ты волну погнал, приятель. Поехали лучше вместе сейчас со мной в «Губернский клуб». Он тут рядом. Оторвемся по полной программе.

— Понимаешь, я ехал сегодня не в «Губернский клуб» отрываться, а хотел в фитнесе как следует покачаться, в баньке попариться, поплавать немного, а вместо этого ты мне предлагаешь водку ехать жрать весь день. Я почти всю свою норму, учти, мой дорогой, давно выпил. Да, что ни говори, но как погибла только хозяйка нашего замечательного фитнеса, так здесь с каждым днем становится хуже и дороже. Хорошая она была все же баба. Энергичная, деловая, предприимчивая. А теперь все уже не так, за что ни возьмись. Нет, ты только подумай, ведь вчера же я был здесь. Что же эти паскуды не могли сказать мне, что ли? Или заранее объявление повесить?

— Ну и долго ты так выступать будешь, а, Димыч? Совсем терпение потерял, наверное? К кому ты обращаешь свои слова, ко мне, видимо? — проворчал его спутник, направляясь к расположенной невдалеке стоянке.

Посетителей к фитнес-центру подходило совсем немного. В основном постоянные клиенты, а больше клиентки, истово заботящиеся о своем здоровье и, конечно, о фигуре. Такие приходили с раннего утра и торчали здесь иной раз до самого вечера. Тренажеры, индивидуальные занятия с тренерами, бассейн, сауна, массаж, треп с приятельницами в баре за стаканчиком свежевыжатого сока, а вечерком итальянский ресторан с морепродуктами и фужером легкого сухого вина и бокалом минералки без газа — вот программа.

Обитательницы элитного Подмосковья молились своему идолу — 90-60-90. Выглядеть всегда «на миллион» — вот голубая мечта новых русских. Причем денег на себя, любимых, сегодняшнее поколение рублевских аборигенов не жалело. И времени, кстати, тоже. Да и сил.

— Без нашей Аллочки, к сожалению, уже нет здесь прежнего шарма, — вздыхали после ее смерти одни клиентки.

— И порядка нет тоже, — добавляли обычно при этом другие.

— Вода в бассейне стала хлоркой отдавать. Денег, наверно, на ионную очистку жалеют, экономят на нас, — с негодованием ворчали третьи.

— Персонал совсем обнаглел, тренера не дождешься. Разве это дело, Эвелина Николаевна? — с негодованием бросилась к проходящей по коридору возле раздевалки главному менеджеру клуба полная и явно молодящаяся дама. — Я вот уже, например, 20 минут жду Толика, у меня занятия с ним индивидуальные сегодня. Пришлите мне его, пожалуйста, уж будьте так любезны.

— Да не волнуйтесь вы так. Запаздывает что-то Анатолий. Сейчас я разберусь, подождите еще немножко. Все будет в полном порядке.

— Уж не сочтите за труд, разберитесь, в конце концов, — поджав тонкие, в алой помаде губки, недовольно пролепетала клиентка. — А то деньги с нас берете, и не маленькие, причем требуете, чтобы все вовремя было оплачено.

— Извините ради бога. Это моя недоработка. Сейчас пришлю вам другого тренера. Заболеть ведь может каждый, правда? Даже ваш постоянный тренер, — ответила скороговоркой та. Однако про себя мстительно подумала? «Тебе-то, идиотка старая, что возмущаться. Тебе-то никто и ничто уже не поможет, если столько жрать будешь. Видела я, сколько ты булочек с рыбой и колбасой только что смолотила за завтраком у нас в баре. — При этом для себя Эвелина тут же решила: — Разбираться, конечно, надо. И чем быстрей, тем лучше. Надо же — до чего дошли. Третья жалоба всего за полчаса».

— Марина! — громко окликнула она стройную светловолосую длинноногую девушку, спортивную, с прямой, как натянутая струна, спиной и вытянутыми вдоль туловища расслабленными руками, в красном спортивном костюме «Адидас». Со скучающим видом она прогуливалась по бортику плавательного бассейна, наблюдая за плавающими посетителями. — Ну что ты ходишь, разинув рот? Я только что, представляешь, двух клиентов видела без бахил. У нас бахилы все кончились, что ли? Или выдать уже некому? Не поверишь, с улицы зашли и ждут своего часа у раздевалки в грязных башмаках. Ну что за дела? Я тебя спрашиваю! Иди и разберись, пожалуйста, с этими клиентами, а заодно и с клиентами Анатолия, которого до сей поры почему-то нет на рабочем месте. — Эвелина довольно резко выговаривала администратору клуба Марине Сипковой, с первого дня работавшей здесь известной пловчихе, заслуженному мастеру спорта. — И не тяни! Слышишь?

Зайдя после этого в свой кабинет, Эвелина устало опустилась в кресло.

«И надо же было на нашу голову такому ужасу свалиться, — подумала она. — Как при Алле все шло гладко, без особых проблем, жалоб, нареканий. Нормально работали все. Все крутилось, вертелось, как хороший часовой механизм. Да и в коллективе не было особых склок. И не возникало каждый день, как сейчас, почти неразрешимых проблем и препятствий. Взятки давались в срок кому надо и когда надо. Бандюганы прикрывали нас со всех сторон. И милиция благоприятствовала, даже благоволила. С управлением делами отношения идеальные были, чуть ли не с первых дней налажены… Клиенты — элита рублевская — валом просто валили… Работай, что называется, не хочу. Так нет же, на тебе…»

— На пол, сука, лицом вниз. Быстро! Руки за голову! И молчи, тварь. Целее будешь… О тебе, сука, не видишь, что ль, заботимся! Жить хочешь — молчи, поняла? — проорал ей в лицо один из вдруг ворвавшихся в кабинет крепких молодых парней в масках и камуфляже с оружием наперевес. Другой, отлаженным быстрым движением вытащив из кармана плотный рулон, залепил ей рот широким скотчем, а затем грубо повалил на пол, больно ударив по голове локтем и моментально заломив при этом руки за спину, которые так же крепко и больно перевязал у запястья прозрачной липкой лентой.

— Будешь орать, сучара, — зарежу, ясно? — добавил первый, вынув из чехла большой охотничий нож и оглядывая кабинет.

Второй же, усевшись в модное плетеное светлое кресло для посетителей у стены кабинета и по-хозяйски, как дома, развалившись в нем, нагло пододвинул свой широченный кованый грязный и вонючий ботинок, который раньше в народе называли говнодавом, прямо к миниатюрному шоколадному носику Эвелины.

— Да ладно тебе, Парфентий, ты че, совсем, что ли, того? Кончай братан, понял? — заржал он во весь голос. — Ты погляди лучше, какая телка у нас с тобой сегодня классная. Смотри, какие у нее ляжки, какая попка, — и, проворно нагнувшись, провел пятерней по вздрогнувшему под его грязной здоровенной рукой телу женщины. — Может, брателла, если у нас с тобой время останется, мы еще и трахнуть ее успеем?

— Да прекрати ты, кобелина. У нас с тобой сегодня другое задание. Забыл, что ли? — ответил ему первый, методично круша все подряд в Эвелинином кабинете и внимательно рассматривая полки стеллажа. — Помогай лучше, и побежим дальше. Времени не так много. Впрочем, пока я еще немного пошукаю здесь, можешь чуток позабавиться, — добавил этот бугай, кого напарник назвал Парфентием, вывалив при этом на пол все содержимое письменного стола и сбросив с полок все файлы.

Второй же, поняв слова приятеля как руководство к действию, поднял с пола почти бездыханную Эвелину, смахнул рукавом со стола все находившиеся на нем предметы и, сбросив ее со своего плеча прямо грудью на столешницу, моментально содрал с брыкавшейся что было сил управляющей фитнес-центром модные спортивные «адидасовские» бриджи с тремя белыми полосками и плотные, почти резиновые узенькие черные трусы, спустив их до самых щиколоток.

В этот момент за дверью прозвучали какие-то чересчур громкие голоса. Стала слышна изощренная матерщина, сопровождаемая криком и руганью. Братки мигом затихли. Квадрат в камуфляже и маске развернулся и подал сигнал своему напарнику, который тут же встал как вкопанный посреди комнаты. Тихо, не шелохнувшись, они постояли, прислушиваясь к голосам за дверью. Потом амбал по имени Парфентий схватил оставшийся на столе толстый розовый фломастер, начертил им почему-то большой жирный крест на голой попке Эвелины и, шлепнув со всего размаху ее по заду, немедленно выскочил вслед за своим дружком в коридор. Дверь кабинета громко хлопнула — даже посыпалась штукатурка — и закрылась за ними. Наступила полная, пронзительная тишина, изредка нарушаемая мычанием так и оставшейся лежать на столе с голым задом Эвелины. Других действий в таком виде и в таком положении она предпринять в тот момент не могла никак.

В клубе в это время царствовал полный хаос. Персонал и немногочисленных клиентов фитнеса, находившихся там в это время, амбалы, угрожая оружием, как овец согнали в раздевалку и заперли там. Сами же продолжили быстрый штурм, обыскивая практически каждый уголок и каждый закуток здания. По пути они ломали и разбивали все, что только могли.

— Ребята! Хорош! Все! Теперь уходим! В темпе! Не задерживаться! Бегом! — Связанная, со спущенными штанами, совершенно беспомощная Эвелина через дверь своего кабинета услышала, как нервно, но в то же время по-военному четко скомандовал один из главарей налетчиков поставленным армейским голосом. — Действуем строго по плану! — так же громко доложил он кому-то по телефону.

По коридору и по лестнице со второго этажа гулко прогремели быстрые шаги десятка ног в кованых ботинках на толстой подошве. Вскоре все затихло. Клуб опустел. А возле дверей фитнеса сиротливо осталось висеть объявление: «Сегодня в фитнес-центре санитарный день. Просим извинения за причиненные неудобства». И подпись под ним — администрация клуба.

Телефон продолжал звонить уже не одну минуту. Открыв глаза, Геннадий первым делом посмотрел на стоявшие на тумбочке возле его кровати часы: «Ничего себе, половина третьего ночи. Кому это я так срочно понадобился в это время?»

— Геннадий Александрович! Это я, Эвелина. У нас беда — фитнес разгромили! Приезжайте как можно скорей, мы ждем! — нервно кричала главная менеджерша в трубку осипшим от страха и напряжения, срывающимся чуть ли не до истерики голосом.

— Как это разгромили? Кто? Почему? Зачем? — спросил Геннадий, сразу же после первых слов отойдя ото сна и рывком сев в кровати.

— Да кто же это знает? Меня саму только недавно освободили. Да и всех остальных тоже. Не представляете — чудом удалось спастись. Ужас что было. Сказать страшно. Приедете, тогда все расскажу. А сейчас у нас здесь милиция работает. Следователи всех опрашивают, протоколы ведут. С собаками по клубу ходят. Погром настоящий. Я подумала, что будет лучше, если вы здесь тоже будете.

— Спасибо тебе, Эвелина. Немедленно выезжаю. Скоро буду.

«Ну и дела, — подумал Геннадий, быстро одеваясь. — Что-то в последнее время на нас беды да неприятности сыплются со скоростью звука. Не зря говорят: „Пришла беда — отворяй ворота“. Так и есть».

Выйдя из подъезда своего дома, он зябко поежился. После теплой квартиры Геннадия сразу охватил противный ледяной озноб.

«Хорошо, что машину вчера поленился отвезти в гараж, оставил прямо под окнами», — подумал он, с шумом захлопывая дверцу автомобиля. Потом, включив движок и почувствовав тепло начавшего обогреваться салона, почему-то поднял голову вверх, нашел, глядя через большое лобовое стекло, глазами свои окна, черные, безжизненные, как и во всем доме. Он вдруг подумал, что раньше, как бы поздно он ни возвращался или внезапно ночью вдруг уезжал, что тоже бывало, в них всегда горел свет и был виден силуэт жены, встречавшей или провожавшей его.

«Да, — тяжело вздохнул он. — Жили мы, конечно, не гладко. То сходились, то разбегались в разные стороны. Все было. Но… Все, ладно, не раскисать. Отставить! — приказал он по-военному сам себе. — Пора в путь».

Уже мчась по пустынной ночной Москве, Геннадий думал о том, кому же понадобилось ни с того ни с сего громить клуб и зачем?

«И не побоялись. Ведь всего в двух шагах правительственная трасса, охраняемая в любое время суток. На каждом повороте и днем и ночью гаишники и фээсбэшники стоят. У всех подозрительных документы проверяют. Может быть, кто-то захотел таким образом прибрать к рукам доходный бизнес? Тоже вряд ли. Ведь времена „Бригад“ да „Бандитского Петербурга“ на глазах уходят в прошлое. Да и такие дела сейчас уже решаются в большинстве случаев цивилизованно, „в белых перчатках“. Но с другой стороны, ведь не случайно же кто-то отравил Аллу. А теперь — нападение на клуб. Что-то, видимо, последует и за этим? А конечная цель какова? Кто-то же за всем стоит? Кому, наконец, была выгодна смерть моей жены?»

Вопросов было много, слишком много. Да только ответы на них никак не находились в его голове.

«Тесть явно затеял собственное расследование, может, у него что-то получится», — решил Геннадий. Он совсем недавно узнал, что с помощью своих старых цековских друзей тесть уговорил заняться в частном порядке делом Аллы одного из лучших сыскарей бывшей страны Советов, только что вышедшего на пенсию. Фамилия папаши этого потомственного следака, что совсем немаловажно, была известная еще со времен Лаврентия Берия. Сам же ныне пенсионер Иван Петрович Шувалов до недавнего времени был следователем по особо важным делам Генеральной прокуратуры. Нанял анонимно, конечно, используя при этом свои огромные связи и возможности в силовых структурах. И за большие деньги.

В машине Геннадия уже давно было жарко, но внутренний озноб не проходил. Его буквально колотило. Причем чем ближе он подъезжал к фитнес-центру, тем сильней и сильней.

Он внимательно оглядывался по сторонам. Рублевка и в это ночное время не была пустынной. Нынешние хозяева жизни, герои светских тусовок, как правило, только под утро добирались домой. Ночные клубы, рестораны, казино были битком набиты. Это и понятно — затягивавшиеся до самого утра бесконечные презентации, дружеские и деловые встречи стали главной приметой и стилем новой жизни прежде всего российской «золотой» молодежи, к которой тянулись и люди постарше.

Геннадий свернул с Рублевки влево, выехав на небольшую извилистую дорожку, пересек железнодорожное полотно. Теперь и до клуба рукой подать. А вот и он — новенькое двухэтажное модерновое здание.

Фитнес-центр встретил Геннадия темными окнами. Лишь на втором этаже светились два небольших окошка. У входа в клуб стояли две машины. Одна, как отметил Геннадий, Эвелинина желтая «Хонда». А вот вторая — потрепанная темно-серая «Тойота» — была неизвестного ему происхождения. Милицейских машин да и каких-либо других он рядом с центром не обнаружил. Дверь клуба была закрыта. На звонки никто не отвечал.

«Что это может значить? Может быть, все не совсем так, как сказала Эвелина? И масштаб не такой ужасный всего произошедшего, как она нарисовала, ведь у страха, как известно, глаза велики. Или это — подстава? Нет, в том, что звонила Эвелина, далеко не паникерша и не фантазерка, абсолютно уверен. Почему же тогда не открывают? Сейчас узнаем». — И он набрал номер мобильного телефона Эвелины.

— Эвелина, слышишь меня хорошо? Я приехал. Да что-то в фитнес попасть никак не могу.

— Ой, Геннадий Александрович, наконец-то вы приехали. Подождите минуточку. Я сейчас, мигом. Я здесь, не волнуйтесь.

Дверь вскоре открылась. На пороге стояла сама не своя Эвелина, растрепанная, бледная, напуганная.

— Запоздали вы немного. Все уже разъехались. Милицейские тоже отчалили. Вы только не нервничайте, не пугайтесь и смотрите, не дай бог не упадите, Геннадий Александрович, а то здесь стекол полно, можно порезаться, — торопливо проговорила она, пропуская хозяина внутрь здания. — А еще лучше — даже не присматривайтесь к этому кошмару. Все это ерунда, по большому счету все поправимо. Завтра с утра мы все отмоем, отчистим, уберем и починим, что сможем… Я уже всех наших предупредила. Будут как на коммунистическом субботнике трудиться. За денек, думаю, справимся. А то и ночью поработаем.

Геннадий вслед за ней прошел вперед по темному и кажущемуся совсем чужим коридору, чувствуя под ногами хруст стекол и неприятный звук отлетавших от башмаков пустых помятых банок из-под «Пепси», «Спрайта», минеральной воды и других напитков, стоявших раньше в витрине холодильника возле самой раздевалки. Посмотрел туда, где тот всегда прежде находился. Холодильник со сломанной дверцей валялся на полу. Потом, поняв, что наступил на какую-то плотную бумагу, нагнулся и поднял ее с ковролина, покрывавшего весь достаточно узкий коридор, в котором располагалась администрация. Это был один из многих плакатиков — предметов просветительского творчества Эвелины, развешанных ею еще на заре становления клуба. Монотонно, без всякого энтузиазма прочел вслух аккуратно выведенную на нем черной тушью любимую строфу главной менеджерши из сборника молодой и модной поэтессы — модернистки Ольги Артемьевой, которую она цитировала к месту и не к месту: «Париж — для влюбленных, Лондон — для эстетов, Москва — для пьющих, Рим — для поэтов…» Наискосок через весь бумажный лист чьей-то рукой было коряво выведено фломастером огромными розовыми мазками обычно пишущееся хулиганьем на заброшенных заборах нецензурное слово из трех букв с восклицательным знаком. Прочтя почему-то также вслух и его, Геннадий бросил кусок ватмана на то же место на пол и неожиданно резко спросил свою спутницу:

— Эвелина, зачем ты меня успокаиваешь? Я же не мальчик. Ты меня не успокаивай. Переживем. Пережили голод — переживем и изобилие. Так ведь? Скажи лучше о главном, люди все живы? Как ты сама, что с тобой произошло? Как ты все это выдержала, в конце концов?

— Живы, слава богу, все живы. Вовку, охранника, избили сильно. Очень сильно. Он весь в кровоподтеках и синяках, возможно даже ребро сломано. Его в «Склиф» увезли. Обещал позвонить. У Валюши Черненко, гимнастки нашей, бывшей чемпионки страны, и у легкоатлета, мастера спорта Игната Николаевича Дробовицкого, — тоже серьезные травмы. У некоторых клиентов, находившихся в это время в клубе, сердечные приступы даже случились. У двоих, точно знаю, чуть ли не инфаркт. Врач так говорил. Всех их в разные больницы «скорая» увезла. Что касается остальных, кто был здесь в это время, то они чуть ли не до вашего прихода здесь оставались. Их милиция опросила и совсем недавно домой отпустила. А я вот решила вас дождаться. Не представляете, что они со мной вытворили. А что хотели сделать — сказать страшно и стыдно даже. Только в себя начала приходить, не знаю даже, как чувствовать себя завтра буду. Я вас, кстати, не одна дожидаюсь. Если б не этот человек, не знаю, чтобы со мной и было. Он меня первым увидел и развязал.

— О ком ты? Что за человек? — спросил Геннадий и тут же ахнул, потому что Эвелина, проведя пальцами по клавишам, включила в коридоре яркое освещение. Но не только от залившего коридор света, но и оттого, что он увидел белое, как маска, лицо Эвелины с огромным синяком на скуле и с совсем заплывшим правым глазом.

— Красивая я, правда? — спросила она его. — Как я вам такая нравлюсь? Не пугайтесь, Геннадий Александрович, все это пройдет быстро. Как на кошке заживет. А со мной здесь вас дожидается Иван Петрович, его тесть ваш в подмогу к вам прислал. Он-то меня и распутал, несчастную.

— Какой еще Иван Петрович? — не сразу понял Гена.

— Как какой? Сыщик известный. Он же Аллино убийство расследует. Крутой, видно, мужик, знающий, опытный. — Эвелина предусмотрительно распахнула дверь своего кабинета перед Геннадием. — Заходите, знакомьтесь.

— Ого, вот это да! — не сдержал эмоций Геннадий, переступив порог и едва войдя в еще недавно уютный, по-женски кокетливый и всегда до блеска убранный кабинет главного менеджера. Сливочно-кремовые стены рабочего места Эвелины на сей раз особенно ярко и впечатляюще оттеняли изувеченную до неузнаваемости светлую мебель, весь в грязных следах и пятнах от обуви, застеленный светло-голубым ковролином пол, разбросанные, порванные бумаги, каталоги, книги, файлы.

— Ужас! Как будто цунами здесь прошелся, не правда ли? — проговорил, вставая с одного из немногих уцелевших в ее кабинете плетеных стульев, стоявших когда-то шеренгой вдоль стены, подтянутый моложавый мужчина с пронзительными серыми глазами и протянул Геннадию руку.

— Меня зовут Иван Петрович Шувалов, — сказал он.

— А я, стало быть, Геннадий Александрович Усольцев. К сожалению, не могу вас принять сегодня, как подобает, но, думаю, это у нас впереди.

— Господа! Я вас ненадолго оставлю одних, — прикрывая ладонью еще сильнее припухший глаз, вокруг которого, как у очковой змеи, все четче стал проступать сизо-синий круглый синяк, сказала Эвелина. — Хочу в подсобке взять несколько целых стульев хотя бы для своего кабинета. Представляете, подсобка — единственное место, куда не добрались эти мерзавцы-вандалы. Знаете, Геннадий Александрович, там ведь наша массажистка Ванда спряталась. Знала бы — так я тоже там отсиделась бы вместе с ней, и не пришлось бы вам тогда, Иван Петрович, меня в таком виде лицезреть. А вот Ванда, молодец женщина, юркнула туда сразу, как только шум услышала, и просидела тихо, как мышь. А когда тишина наступила, рискнула выбраться, практически всех наших, которые уже Богу молились, освободила, милицию и «скорую» вызвала. Вот вам и божий одуванчик. Тихая пенсионерка Ванда Прусак. Она давно у нас работает, и ее, помнится, всё на заслуженный отдых хотели отправить, да массажистка она уж больно классная, потому и держали, — объяснила Эвелина, глядя на Ивана Петровича. — У меня еще просьба одна маленькая к вам будет, — обращаясь к нему же, добавила она уже с порога. — Если можно, вы меня потом до Москвы не довезете? Пожалуйста! Очень вас прошу! Машину я сегодня вести не смогу.

Услышав утвердительный ответ, Эвелина не торопясь, прихрамывая, заковыляла из своей комнаты в подсобку.

— Ну что ж, перейдем к делу, Геннадий. Александрович. Думаю, вы уже обо мне слышали, во всяком случае, знаете, кто и что я есть. Ваш тесть попросил меня по старой памяти помочь в расследовании убийства его дочери. То есть вашей покойной жены. Теперь, как мы видим, к этому прибавилось еще и нападение на фитнес-центр. Вот поэтому я сейчас здесь.

— Да я в курсе. Эвелина мне все сообщила.

— Когда я приехал, ребята из милиции были еще здесь. Особого рвения расследовать это дело я у них, естественно, не обнаружил. А как такие дела сворачиваются и закрываются, я знаю преотлично и по собственному опыту.

— Теперь это мы все знаем. Хорошо поняли за годы реформ, как это делается.

— Ничуть в этом не сомневаюсь. Хотел вам не сегодня завтра в любом случае звонить, договориться о встрече. Так получилось, встретились раньше.

— Иван Петрович, об Алле я сегодня в этой обстановке говорить не хотел бы…

— Я вас хорошо понимаю. И вовсе не настаиваю на этом. Встретимся, когда вам только будет удобно. Вы же знаете, я-то пенсионер. Поэтому времени у меня много. А сейчас хотел бы спросить, что вы думаете о погроме? Как это может быть связано с гибелью вашей жены? У вас есть мнение на этот счет?

— Честно говоря, пока даже не представляю себе. Когда сюда ехал — крутил и так и этак. Но пока не складывается. Завтра постараюсь поговорить с сотрудниками, а потом покумекаю. Может, что и выйдет. А вы сами что думаете? Успели вы с кем-нибудь уже побеседовать? Может быть, и улики обнаружили? Я увидел матерную надпись на плакате со стихом, фломастером выведенную, и подумал, что неплохо было бы найти этот фломастер. Может быть, пальчики на нем представят для вас какой интерес?

— Пока, к сожалению, особых зацепок у меня нет. С некоторыми из ваших сотрудников я, конечно, поговорить успел, да все они так напуганы, что ничего вразумительного рассказать еще не могут. А вот Эвелина, к сожалению, опять забыл ее отчество, скажу я вам, на мой взгляд, очень даже занятная девушка. Очень занятная! И явно многое не договаривает. Что-то знает об этом наверняка, но не договаривает. Вы ее хорошо знаете?

Геннадий задумчиво потер подбородок:

— Пока моя жена Алла была жива, я, честно, даже не задумывался об этом. Хотя, по моему мнению, их отношения все годы были, похоже, скорее дружескими, чем служебными. Эвелина, думаю, находилась в курсе всего, что здесь происходило. Сплетни, новости, слухи стекались прежде всего к ней. Это уж потом она докладывала все своей любимой хозяйке. Так что знала — вы правы — она совсем не мало. Да и Алла ей всегда доверяла, почти как самой себе.

Геннадий медленно, как старик, встал со стула. Озноб никак не проходил. Вдобавок к этому у него еще и голова разболелась. «Не хватало мне сейчас еще заболеть», — подумал он.

— Иван Петрович! Вы уж меня извините. Чувствую, что ни до чего путного мы с вами сегодня не дойдем. Давайте лучше действительно встретимся через несколько дней. Может быть, и картина для нас с вами уже намного яснее станет. Согласны?

— Думаю, вы правы. Так и поступим. Не забудьте заодно про вашего менеджера. Подумайте хорошенько о том, что я вам говорил. Очень эффектная, кстати, девушка, даже с синяком на лице и то смотрится неплохо. А вы бы видели, в каком я ее виде застал. Ничего. Стойкая. Даже мужественная, можно сказать. Мне такие нравятся. Думаю, что она нам в конце концов многое поможет и узнать, и найти, и сделать, и предпринять. Так-то вот, дорогой Геннадий Александрович! Кстати, я обещал ее домой, помнится, отвезти. Вы уж позовите ее тогда из подсобки, как она просила, позвоните ей. Или эту почетную миссию вы за меня сами выполните? Ну, тогда я буду одеваться.

Иван Петрович не спеша оделся. Тщательно застегнулся на все пуговицы.

— Теперь выпустите меня отсюда, пожалуйста, Геннадий Александрович. Уж не сочтите за труд, сделайте доброе дело, — шутливо-иронично попросил он.

— Ключи, видимо, у Эвелины… Пойду все же позову ее.

— Нет, не стоит. Я видел, она их где-то здесь оставила. Нужно посмотреть внимательно. Вот же они, на подоконнике, за жалюзи лежат. Ну, тогда я пошел?

Проводив сыщика до входной двери и попрощавшись, Геннадий постучал в подсобку.

— Эвелина, ты здесь еще? Собирайся побыстрей! Я жду тебя на стоянке в своей машине.

Уже светало. Не хотелось ни о чем думать. Поскорее только отвезти девушку, а потом бултыхнуться в теплую постель, под одеялко, поспать хоть часок-другой.

— Геннадий Александрович! — нарушила затянувшуюся тишину вышедшая из машины возле своего подъезда Эвелина. — Мне очень неловко, извините, но я сумочку оставила в клубе, ключи от дома у меня в ней. Можно я сегодня до утра у вас побуду, а потом вместе поедем на работу? Потом, мне одной к тому же страшно оставаться после всего произошедшего. Да и чувствую себя совсем неважно. Заодно и расскажу вам многое из того, что еще не успела рассказать. Вы даже себе не представляете, что я вам расскажу.

— Ну конечно, конечно, Эвелина, о чем ты говоришь. Само собой разумеется. До меня отсюда рукой подать. Пять минут, и мы на месте.

— Как хочешь, но, думаю, после всего этого нам с тобой не мешало бы чего-нибудь крепенького выпить, — сразу же сказал Геннадий, входя в квартиру и раздеваясь. — Что ты больше любишь или хочешь сегодня — джин, виски, коньяк, водку?.. Что?

— Да то же, что и вы.

— Ну, тогда давай водочки, для телесного сугрева и обретения душевного равновесия и спокойствия. Идет? По одной стограммульке сейчас жахнем, а для второй я чего-нибудь закусить принесу. Садись, я мигом.

Эвелина и оглядеться толком не успела, как Геннадий уже вернулся в комнату с тарелкой бутербродов. Они вскоре лихо выпили по второй, а потом и по третьей «сотке». Пили молча, как на поминках. Пока наконец немного не расслабились и не стали приходить в себя.

— А дома я у вашей Аллы почему-то ни разу и не была, — первой разрядила тишину Эвелина, медленно, еле-еле ворочая языком. И так же медленно, молча, спокойно стала снимать с себя одежду. Сбросила спортивную кофту «Адидас», бюстгальтер, а уж потом принялась за брюки и трусики. Когда Эвелина сбросила с себя окончательно всю одежду, повернувшись к нему спиной, Геннадий ошалел. Через весь зад вплоть до самой спины у нее был жирным фломастером начерчен большой розовый крест. Точно такого же цвета, что и нецензурная надпись на ватмане с четверостишием любимой ее поэтессы.

— Боже мой, дорогая моя! Какой ужас! — только и проговорил мгновенно догадавшийся обо всем Геннадий. Больше ничего рассказывать ему о происшедшем уже было не нужно. Все стало ясно и так. Встав с дивана, он махнул еще сто грамм припасенного когда-то «Белого золота». А потом, подойдя к ней вплотную, обнял ее и начал жадно, с нескрываемой похотью целовать ее плечи, руки, ноги, поглаживая синяки и ссадины.

— Какая же ты, Эвелина, смелая, какая красивая, прекрасная и нежная, — не уставал повторять он при этом. — И как же я, дурак набитый, мог этого раньше не замечать, не видеть? — говорил и говорил он, поглаживая ее плотную спортивную попку с розовым крестом, целуя большую грудь, длинные стройные ноги, все в синяках и ссадинах, расслабленные руки, брови, глаза, распущенные волосы.

— Какой же я идиот, дебил проклятый, и только! Бедная, бедная девочка! Сколько же ты испытала за эти часы? Это все я виноват, больше никто, — повторял и повторял он.

— Я в ванну побегу. А ты не пей больше без меня и смотри не вздумай уснуть. Подожди меня. Я сейчас вернусь, долго не буду, у меня все тело болит, будто мешками с цементом меня колотили, — слегка отстраняясь от него рукой, прошептала потрескавшимися, воспаленными губами Эвелина.

«Ну и девка! Настоящий вулкан. Везувий, а не девка», — подумал Геннадий, с восхищением в очередной раз за несколько часов, что у него раньше крайне редко когда получалось, входя в Эвелину с какой-то неведомой для него страстью.

— Глубже, милый, глубже, — шептала она, царапая своими острыми коготками его большую мускулистую спину. — Давай, еще давай, — не унималась она, лаская его руками и губами, чтобы он не останавливался и не мог опомниться ни на минуту. Предлагая ему в себе все то, что он только пожелает. Лишь бы он не уходил и не бросил ее здесь одну.

— Ох! Ох! Ох! — вдруг раздался ее громкий хриплый возглас. — Я все! Кончаю… — Она медленно откинулась в сторону.

— Да, мой милый котик, киска, да, да, я тоже… — повторил тихо вслед за ней Геннадий.

Когда, обессиленные и измученные, они лежали обнаженные на постели и Геннадий уже начал засыпать, Эвелина вдруг совершенно неожиданно попросила его:

— Генусик, дорогой, давай еще выпьем немножко, а то я в таком состоянии, что никак в себя не приду. Тебе не ровен час еще и «неотложку» вызывать для меня придется, не дай-то бог. Ты не представляешь даже, каково мне сейчас.

Махнув прямо в постели, чуть подняв для этого голову, фужер водки и закусив только кружком лимона, который она съела с кожурой, Эвелина вдруг нежно-нежно коснулась пальцами его губ.

— Послушай, — сказала она практически шепотом: — «В беду я ноги ваши спиртом или слезами оботру. Я в дырки или полудырки прозрачной дудочкой зайду…» Как, нравится? Это моя любимая современная поэтесса Ольга Артемьева. Ее мало кто знает. А мне она своим авангардизмом нравится, попыткой выйти за привычный круг… Или вот еще, например, из ее сборника «Фью»: «Входите, пейте. Выпей чаю! Любви хотите или пить? Я вас почти не замечаю, И не могу без вас прожить…» А вот такое, как, например: «А я вам рты словами закидаю. Зеленкой вам накрашу нос…» Здорово, правда? Годится, да?

— Я думаю, что зеленкой тебе нос не мешало бы намазать, вон он какой картошкой раздулся, кровь, наверное, из носа шла. А кроме носа еще и ссадины на руках намазать бы неплохо, а уж попку твою крепкую тем более. Тебе удалось отмыть художества этого налетчика?

— Не совсем. Плохо фломастер смывается, к сожалению.

Спустя несколько минут и выпив еще по паре рюмок самого обожаемого на Руси напитка, Эвелина повернулась на кровати лицом к Геннадию и совершенно другим, спокойным и привычно-будничным голосом, абсолютно лишенным прежней романтики, вдруг проговорила:

— Ты ведь знаешь, Гена, что Алла твоя последнее время совсем голову потеряла из-за поисков вашей семейной иконы? Всего она мне, конечно, как ты догадываешься, не рассказывала, но говорила не раз, что именно она ее найдет, что добралась почти до самой цели. И еще о том, что когда найдет ее, то еще подумает, отдавать ли вам ее или нет. Очень хотела всем вам нос утереть. Родственников же твоих, сам знаешь, она ведь не очень-то любила, особенно сестру Ольгу. Она мне часто, кстати, о вас двоих рассказывала. Была уверена, например, что ты ее, что бы она ни выкинула по отношению к твоей семье, все равно, никогда не бросишь. Причем только из-за секса, как она считала. Говорила, что тебе безумно нравится секс с ней. Ты же ее лучше меня, конечно, знаешь, вернее — знал. Знал, конечно, и то, что мужики ее тоже только назло тебе, в отместку можно сказать, интересовали. А в самое последнее время она активно с Серегой-Албанцем любовь крутила, знаешь почему? Как мне, например, она не раз за последние дни говорила, потому что без Албанца ей к Вогезу покойному было не подступиться. Хитер, говорила, он уж очень. А Серегу она, как ей казалось, таким нехитрым способом к рукам прибрать надеялась. Считала, что тот поможет ей икону получить без особых осложнений. Вот так-то. Да видно, не рассчитала что-то впервые в своей жизни. А я думаю, Серега-то не так прост оказался, как Алла думала. Он тоже в свою собственную игру, конечно, играл. А ты, Гена, молодец. Боец настоящий. Как юноша все равно. Не зря она так тебя превозносила.

Сон как рукой сняло. Геннадий встал с кровати, нервно закурил. А потом стал голым расхаживать из одного конца комнаты в другой, закуривая одну за другой сигареты «Мальборо» из пачки на столе.

— Эвелина, не таись, скажи мне прямо, что ты конкретно знаешь?

— А я и не скрываю ничего, просто меня еще никто пока не спрашивал об этом. Так вот знай, что после убийства Вогеза в «Кольце» его ребята и дружбаны, которые у нас раньше паслись, в фитнес больше почти не заходили. Ветер для них совсем в другую сторону подул. Албанец же, как Алла мне говорила, все время хотел место покойного Деда занять. Да все не так просто оказалось для него. Знаю только, что именно он наводку Алле на местонахождение иконы вашей семейной дал. Я бы об этом, конечно, никогда и не узнала. Но я случайно совершенно услышала один интересный разговор. — Эвелина тут вдруг замялась, встала с постели, осторожно босиком прошлась по комнате, зажгла свет и подошла к столу, поцеловав в спину стоящего возле него с сигаретой во рту Геннадия. Потом сама налила себе маленькую хрустальную рюмку «Белого золота», съела очищенную заранее мандаринку и тоже закурила сигарету.

— Признаюсь тебе, Гена, — вдруг выпалила она, глядя прямо ему в глаза, — я подслушала однажды обрывок разговора Аллы с Серегой в нашем клубе вскоре после смерти Вогеза в «Кольце». Серега тогда напуган очень был. Матерился безбожно всю дорогу. Я его, честно, таким никогда даже и не видела. И я запомнила тогда очень хорошо, хотя и не совсем поняла его слова о том, что якобы Вогезу незадолго до его убийства было видение. Как говорил Серега, Вогез решил икону Спасителя — она у него в особняке на Рублевке находилась — почему-то перепрятать. И вдруг, как он якобы сам рассказывал, увидел он вспышку ярко-золотистого цвета и ощутил движение воздушной волны, сопровождавшейся тихим шелестом и каким-то неведомым ему благовонным запахом. А потом — ему был голос свыше: «Недолго тебе жить осталось на земле. Знай это!» После этого икона пропала, как сказал Серега Алле, а совсем вскоре и Вогеза расстреляли. Если Алла поможет, то вместе они могут эту икону найти и получить. «Трудностей не будет», — сказал Серега. Больше, Гена, я ничего не услышала.

— А что случилось, застукали, что ли? — саркастически улыбаясь, спросил Гена.

— Да нет, что ты, я же осторожная, не видишь, что ли? — замялась вдруг Эвелина, махнув еще рюмашку. — Просто говорить они стали совсем шепотом, ничего слышно не было. Да и мне вскоре пришлось уйти. Клиенты ждали. Требовали менеджера. Что было делать? Замучили меня вконец эти клиенты, спасу от них нет никакого.

— Послушай, и часто ты так за своей хозяйкой-подружкой шпионила, сознайся?

Эвелина потупила глаза, решила уйти от ответа, спросив, нет ли у Геннадия какой-нибудь мази от синяков.

— Я же тебе сказал достаточно внятно, — ответил он, — спортсменка несчастная, зеленкой нужно или йодом. А кремы разные у меня есть, все их тебе отдам. Можешь представить, сколько кремов у меня после Алки осталось. Целый склад. Думаю, что утром, а оно совсем скоро наступит, мы с тобой, Эвелина, на работу не пойдем. Отдашь приказания, подлечишься, очки тебе темные подберем. А завтра выйдем вместе. Теперь уже все равно: один день пропал или два. Ты мне лучше расскажи все, что ты об этом думаешь. Пойми, это очень важно, в том числе и для тебя.

— Геннадий Александрович, хоть вы и думаете так, но я не шпионила, бог с вами. А было это раз или два всего, когда я краем уха кое-что слышала. И то, я же говорила, так случайно вышло. Стечение обстоятельств.

«Врет. Брешет как сивый мерин, — решил для себя Геннадий. — Ну и штучка, однако, эта Эвелина. Наверное, не за одной Аллой так следила, подсматривала, выведывала, подслушивала. Тут подслушает, там подсмотрит. Вот тебе и „кладезь информации“, о которой говорила часто Алла. Не зря Иван Петрович зорко подметил, что недоговаривает что-то наша красотка. Он опытный мужичок, все наперед видит. В такие времена работал — не чета нашим сегодняшним. Даже сравнить нельзя. И не такие орешки раскалывал».

— Милая, а почему ты мне вдруг только сейчас решила все рассказать? Раньше не могла, что ли? Мы бы с тобой меры необходимые приняли. А сейчас что? — спросил он.

— А кому же еще, если не вам, то есть тебе, Гена, мне такое рассказывать? Я подумала и решила: может быть, это как раз поможет выйти на след того, кому была выгодна смерть Аллы.

— Я понял, Эвелина, спасибо. Но все же считаю, что ты не одну тайну нашего фитнес-центра знаешь. Ведь правда? Не предполагаешь ли ты еще, кто же погром в клубе устроил и зачем?

— Генусик, ну что ты, лапусик. Мне и думать-то некогда было. Сам видишь — времени не было. Но обещаю тебе — обязательно подумаю. Помогу чем только смогу и тебе, и твоей сестре ненаглядной заодно, а может, и себе тоже. А следователю — так это на все сто, а может, и на двести процентов.

— Ну, что там у тебя еще? — спросил Геннадий, глядя в загадочные, блестящие глазки Эвелины. — Что-то забыла сказать, да?

— Конечно, забыла. Знаешь, я снова хочу. Причем очень сильно. Может, перед сном ты меня все же немножко еще побалуешь, а?

Эвелина махом опрокинула свой недопитый хрустальный фужер и, блеснув на свету слегка заметным розовым крестом на своей попке, умчалась в спальню. Когда Геннадий, выкурив от волнения еще одну сигарету, вошел туда, он увидел с головой накрывшуюся главного менеджера своего фитнеса, посапывающей в свой разбухший после вчерашнего нос. Ей снился уже, наверное, не первый сон.

После этого страшного дня прошло не так много времени, но Геннадий, на удивление, стал чувствовать себя намного уверенней и спокойней. Дела в фитнес-центре вошли в привычную колею. Как в хорошо отлаженном механизме, все винтики и шестеренки крутились и вертелись без особых сбоев и поломок…

И в этом не последняя роль принадлежала той же Эвелине, ставшей теперь его верной помощницей во всех делах, без которой довольно скоро он просто не представлял уже своей жизни.

Банально начавшаяся их связь, казалось бы не имевшая никакого будущего, стала со временем прочным деловым союзом. В постели они так же прекрасно подходили друг другу. Геннадия уже не тянуло к другим женщинам. Эвелина была для него, особенно в сексе, которому она уделяла далеко не последнюю роль в своей жизни, незаменимым партнером.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Венский дебют Олега Потапова

Командировка оказалась на редкость удачной. Переговоры, как принято говорить, прошли на высоком уровне и были проведены конструктивно… Намечалось осуществить немало довольно интересных проектов, причем все они, как ни странно, были приняты и одобрены, и стороны проявили в их предстоящей реализации неприкрытый интерес.

Олег был в прекрасном расположении духа.

Ольга это почувствовала. От полета из Вены домой он не устал, как обычно. Проводы из Австрии не были очень тяжелыми для здоровья, поскольку банкет, предусмотренный в завершение делового визита, был довольно легким. Прижимистые австрияки не выложили на него, хотя переговоры прошли более чем успешно, соответствующих официальному визиту приличных сумм. Так что вечер, с одной стороны, для Олега не удался, ибо вечеринка с венскими коллегами хоть и заняла достаточно много времени, больше походила на ужин в столовке, чем на «пышные проводы дорогих гостей». С другой, конечно, удалась. Выпил совсем немного, и то с явным нежеланием. «Даже „вискаря“ не было, жлобье несчастное, — решил он для себя в заключение вечера. — Только и смогли выставить какую-то неизвестную, скорей всего суррогатную вонючую „водяру“, слегка напоминающую продававшуюся еще в Союзе анисовку, которую даже в лихую годину антиалкогольной борьбы и то не брали».

Да и еда, прямо сказать, вполне соответствовала этому дешевому напитку: маленькие, закопченные до ужаса немецкие рульки с кислой капустой, шпикачки, напоминающие по виду продающиеся во всех московских тонарах хот-доги, которые могут понравиться только дворнягам, алкашам или приезжим, и какая-то огромная ваза в центре с солеными палочками, печеньем и орешками, собранными еще при «царе горохе». А вот сладкое было, конечно, классным. Горячие, тающие во рту вафли размером с приличную сковороду, на каждой из которых лежало с полкило свежей клубники, политой каким-то вкусным сиропом и как снежной шапкой накрытой густым слоем взбитых сливок. Но к своему великому сожалению, вместе с противной водкой, издалека ударявшей в нос явной сивухой, такой закусью Олег воспользоваться не мог. Попробовал с превеликим удовольствием для себя, но вместе это все же никак не сочеталось. Он решил пойти к себе в гостиницу — в самом центре Вены — под названием «Адмирал». В номере, в огромном желтом чемодане, его с самого первого дня командировки ждали нетронутыми бутылка джина «Бифитер», большая бутылка великолепного шотландского виски «Чивас ригал» и давно охлажденный в холодильнике «Флагман». По привычке еще советского времени, когда командировочных давали столько, что не хватило бы на корм птичкам, он прихватил с собой и батончик салями, и хороший с жиринкой кусок клинской буженины. Вспомнив об этом, Олег решил, что прощальную гастроль в Вене устроит, в конце концов, себе сам. А может, и пригласит принять участие кого-нибудь из сотрудников или членов делегации, представляющих другие ведомства.

Взглянув на часы, он понял, что нужно торопиться, а то вполне можно и опоздать с этим намерением. Поэтому, поговорив с австрийскими коллегами еще несколько минут и выяснив, во сколько будет утром машина и во сколько вылет из аэропорта, он откланялся всей честной компании и поспешил в «Адмирал».

Идти было недалеко. Но продвижению по центральной улице препятствовало невероятное количество народа, несмотря на позднее время гуляющего здесь. Возле магазина подарков на первом же перекрестке, еще не дойдя даже до известного собора, напоминающего парижский Нотр Дам, магдебургский Дом или Домский в Риге, его неожиданно окликнули по имени и отчеству.

— Олег Павлович, ну куда вы так быстро? Куда ж вы так торопитесь? — громко кричала ему вслед отстававшая от него чуть ли не на целый квартал также присутствовавшая на общей вечеринке его сотрудница Бараева. Ее руки были заняты огромным количеством коробок и пластиковых пакетов всевозможных размеров и раскраски. Причем что удивительно, в одной руке она ухитрялась еще держать большой рожок с мороженым, и время от времени, чтобы лизнуть его, подносила правую руку вместе с пакетами и мороженым ко рту.

«Надо же, выследила, стерва, нашла грузчика, вот тебе и прощальный вечер для самого себя в „Адмирале“, — подумал Олег, глядя на это явление на центральной улице Вены. — А еще говорила, что хочет достопримечательности обойти, памятники посмотреть, по улицам прогуляться, в театре побывать. Еще просила рассказать ей, где и что находится, а то и показать. С ней все ясно, обошла небось все магазины в центре города и его окрестностях. Где только во время вечеринки она все это сумела спрятать? Под столом, что ли? Для такого количества никаких чемоданов не хватит. Наверно, меня попросит что-нибудь положить к себе, а потом отдать ей в Шереметьево. А еще хуже, если скажет, чтобы потом на работу с собой принес. Вот Ольга-то удивится! Упаси Господь, один раз как-то такое у меня было, так она чуть ли не неделю дулась. Второго раза мне больше не надо», — подумал Олег, увидев совсем уж близко подошедшую к нему сотрудницу.

— Олег Павлович, — едва переводя дыхание от быстрой ходьбы, обратилась она к нему. — Вы что-то совсем забыли свою подчиненную. Что это вы так нехорошо со мной поступаете? А еще, помнится, обещали мне Вену показать. По городу поводить. А может, и в театр со мной сходить. Вот и верь после этого людям, — смеясь, добавила она и лизнула мороженое из рожка.

— Я смотрю, дорогая Нелли Петровна, вы зря времени и сами не теряли. И судя по объему вашей поклажи, ни в каких экскурсоводах для этого не нуждались. Давайте свои пакеты, я помогу вам донести их до гостиницы, здесь совсем рядом. Вон мимо театра пройдем, потом через дорогу и метров сто вправо по улице будет наш замечательный «Адмирал», — вежливо показал Олег ведущему специалисту подчиненного ему отдела информационного обеспечения и издательской деятельности.

Нелли Петровна мгновенно согласилась, отдав ему все пакеты из правой руки и оставив в ней только остаток недоеденного еще рожка с клубничным мороженым.

— Нелли Петровна, а вы никогда не пытались штангой заняться? — спросил, распределив ее покупки на равные части, чтобы легче было нести в двух руках, Олег. — Вы, наверное, на пол-Москвы покупки сделали?

— А что вы думаете, конечно: и подругам купила, и маме, и сестре, да и себя, естественно, не забыла. Меня с детства называли почему-то не иначе как «директор комиссионного магазина». Я думаю, что в нынешней поездке полностью оправдала данное мне родными прозвище. Представляете, все купила, вплоть до прекрасного зимнего пальто, и с сумасшедшей скидкой. Выискала такие места, куда время от времени привозят товар со скидками чуть ли не до семидесяти процентов. Наших соотечественников там полно. Они ждут, когда вешалки со шмотками появятся на горизонте, и просто бросаются, всё скупают. Но Нелли Петровну, как вы догадываетесь, не проведешь. Не на ту напали, бездари. Вырвала и очень модные кофточки, да и костюмчик один серенький, просто из глотки, можно сказать, у этих спекулянтов. Теперь подруги на руках меня будут носить. Всех, считай, затоварила по полной программе. Вы бы мне сказали, Олег Павлович, я бы и вам и вашей жене все купила. Представляете, сколько бы сэкономили?! А если учесть, сколько все это в Москве могло бы стоить. Тысячи евро! А вы, кстати, успели что-нибудь себе купить?

— У меня совершенно не было времени, вы же знаете. Но кое-что все же успел. Видите? — Олег достал из внутреннего кармана пиджака бережно хранимый там твердый кожаный футляр, на верхней крышке которого золотыми буквами была вязью выведена по-немецки надпись «Силуэт». — Это настоящие фирменные очки, о которых я давно мечтал. Оправа — чистое золото. Стоят тоже немало. Так что домой не пустой еду. Хотя вещей прикупить не успел.

— Ладно, Олег Павлович, не переживайте. Времени у нас с вами навалом. Самолет завтра только днем. В аэропорту мы будем с вами часов в одиннадцать. Так что и выспаться успеем, и погулять. Шмотки вам супермодные я помогу незадолго до вылета купить, причем по сходной цене. Я уж знаю теперь, как с этими австрияками торговаться, поверьте. Вы мальчик модный, не бедный, все знают, так что одену вас с иголочки, от трусов до кепки. Идет? Жена не узнает. Мы еще с вами и ей что-нибудь модненькое купим, чтобы больше вас любила и оценила вашу заботу. А как, кстати, насчет нашего сговора отметить путешествие в Вену после его завершения? Слабо? Я потом еще очень хочу показать вам все свои венские приобретения. А может, и продемонстрировать. Ладно?

— Идет, — уверенно сказал Олег, обернувшись и еще раз внимательно посмотрев на свою сотрудницу. Он вдруг подумал: «А почему бы и нет? Зачем мне еще кого-то искать, чтобы отметить окончание визита, когда эта смазливая, игривая и далеко не старая энергичная женщина вполне подходит для такой цели. Тем более она не где-то, а вот здесь, совсем рядом. Причем, судя по ее тону и горящим глазкам, просто напрашивается на прощальную гастроль. С ней даже во много раз веселей будет, чем распить бутылку с угрюмым Игорем Щекоткиным, из которого и слова-то никогда не вытянешь».

Они подошли к большой площади, до отказа заполненной народом. Вдруг в середине ее раздались громкие удары то ли барабана, то ли тамтама. Народ бросился туда, образовав широкий круг, в центре которого происходило какое-то действо. Об этом можно было судить и по ярким вспышкам бесчисленных фотоаппаратов. Что было сил рванула также туда и Нелли Петровна, не выпуская из руки мороженое, а другой умудрившись схватить за руку Олега, чтобы не потерять его в этой шумной многоязычной толпе.

— Вы случайно не прихватили с собой фотоаппарат? — спросила она, когда они оказались в первых рядах зрителей.

— Нет, случайно не прихватил. Вы же видите, что кроме ваших тяжеленных пакетов у меня в руках ничего нет, — ответил без эмоций он и посмотрел при этом на часы.

Было чуть больше восьми вечера — самое время для прогулок по венским улицам бесчисленных туристов. В центре круга самых любопытных из них, к которым сейчас принадлежали и они, бегали настоящие краснокожие индейцы с характерными лицами из фильмов о диком Западе — с томагавками, копьями, луками и тамтамами, одетые в разноцветные перья и мохнатые, также оканчивающиеся каким-то птичьим оперением чуть не у коленок сандалии. Они выкрикивали что-то совсем непонятное.

— Ладно, тогда вам придется подержать все мои покупки, пока я достану из сумочки свой, — сказала Нелли Петровна, сунув ему во вторую руку остальные свои покупки. Потом порывшись немного в сумке и достав, наконец, из ее глубины серебристую «мыльницу», бесцеремонно сунула ее в руку Олегу, попросив при этом и фотографировать и не класть покупки на землю. После того как он безропотно взял аппарат, Нелли Петровна устремилась в самый центр круга. Она без всякого смущения подбегала то к одному, то к другому индейцу. Потом выискала для фотки на память двух стоящих в стороне, одного совсем пожилого с длинными седыми волосами до плеч, другого явно помоложе, куривших марихуану и игравших на национальных инструментах. Фотографирование Нелли Петровны продолжалось бы и дальше, не вылези вдруг в окно многоэтажки мужик с большим пластиковым ведром воды и не плесни ее на головы веселящегося под громоподобные звуки тамтамов экзотического ансамбля в перьях.

— Надо же, а еще говорят, что австрийцы культурные люди. Никогда бы не поверила, если б своими глазами не увидела, — сказала Нелли Петровна, отряхнув со своей одежды капли попавшей на нее воды и пригладив рукой намокшие волосы.

— Видимо, они здесь с утра гремят под окнами. Кому-то это явно надоело. А вам бы понравилось такое? Мне бы, например, нет, — ответил ей Олег, рассмеявшись в полный голос и воспроизведя при этом сочиненный его приятелем Сашкой Золотариком неизвестно когда стишок. — «Звенят гитарос и дудос», — чуть ли не нараспев продекламировал он, вспомнив популярную когда-то песенку, заимствованную товарищем. — «Трещат и такось и сякось. Это идут барбудос. Они идут в бардакос».

— Во-во, можно и в бардакос, — промычала ему в ответ Нелли Петровна, когда минут через десять, обогнув театр и перейдя на светофоре улицу возле большого здания с зеленым куполом, они спокойно дошли до художественного салона напротив гостиницы. Олег здесь задержался и с помощью «директора комиссионного магазина» купил домой несколько фарфоровых вещичек, которые его всегда привлекали: Штрауса со скрипкой великолепной работы; вазочку с изображенной на ней известной картиной выдающегося австрийского живописца-сецессиониста Густава Климта «Поцелуй», которая ему безумно нравилась; несколько фарфоровых копий в приличных рамках с картин австрийского живописца и драматурга Оскара Кокошко. Народу в магазине не было, и, учитывая сноровку Нелли Петровны, на покупки здесь они потратили не больше десяти — пятнадцати минут. И уже через полчаса они сидели за круглым столиком в Олеговом номере «Адмирала» на третьем этаже.

В свой номер Нелли Петровна заходить не стала, а свалила пакеты и коробки у него прямо при входе в холле возле деревянной вешалки. Мигом забралась с ногами в глубокое кожаное кресло с подушками, полностью провалившись в него, и даже прикрыла глаза. Переодевшись в спортивный костюм фирмы «Адидас» и разовые гостиничные тапки белого цвета с вышитой на них золотом буквой «А», Олег достал содержимое своего чемодана, вытащил из холодильника запотевшую бутылку «Флагмана», порезал лимончик, колбаску, припасенное заранее яблочко, поставил все это аккуратно на стол, прихватив гостиничные фужеры, рюмки, «Перье» и «Виттель» из мини-бара.

Судя по всему, от своей беготни по городу и многочасового шопинга Нелли Петровна притомилась к вечеру окончательно. Поэтому, когда Олег закончил все приготовления к прощальному ужину, она уже явно дремала, слегка посапывая.

Тем не менее, не став дожидаться момента, когда она уснет глубоким сном, Олег, слегка тронув ее за плечо, еле слышно спросил:

— Что будем пить, коллега? Или «гастроли» отменяются?

— Ни в коем случае, — очнувшись, проговорила Нелли Петровна. — Вы уж меня извините ради бога, — проговорила она, протирая глаза руками, и побежала в ванную. Выскочила она оттуда довольно быстро, уже умытая и причесанная, похорошевшая. Сна в ее глазах как не бывало. — Я бы с удовольствием выпила джину с тоником, если можно. Мне очень нравится этот можжевеловый напиток. Говорят, что он очень полезен, промывает почки. Вы знаете?

— К сожалению, у нас с вами нет тоника.

— Ну, тогда так давайте, вон, я вижу, у нас зато есть лимончик, яблочко. Что еще нужно людям, чтобы прекрасно провести время? Лед можно сделать. Пойдет и без тоника. Знаете, что говорит один мой знакомый из нашей с вами, кстати, конторы? Не бывает много джина — бывает слишком много тоника. Вот и я придерживаюсь такой позиции. Так что давайте, дорогой Олег Павлович, грамм по сто со льдом, с лимончиком и с яблочком за нашу замечательную поездку.

Олег даже не ожидал, что за разговорами так легко «улетит» «Бифитер». К одиннадцати его уже как не бывало. Причем настроение от этого только поднялось и энергии заметно прибавилось. Лимончик они тоже «смолотили» довольно лихо, как и порезанное розочкой яблоко, а вот к булочкам и колбасе даже не притронулись.

— И что, на этом «штык в землю», что ли? Прощальный ужин подошел к концу? — спросила вдруг, прервав свой бесконечный и достаточно веселый треп о рабочих делах Нелли Петровна.

— Рисковая вы, однако, женщина, — ответил на это ей Олег, открывая бутылку «Чивас». — Гулять так гулять, я тоже такого мнения. Мы с вами славно поработали и славно отдохнем, как поется в песне. А кстати, почему мы до сих пор на «вы», а? Пора давно на «ты» уже перейти.

— Я руками и ногами «за». Меня только смущало, что вы, то есть ты мой начальник, Олег Павлович, то есть Олег. Хороший вечер не грех и продолжить. Давай наливай вискарь, чего уж там! За наше с тобой здоровье! Все остальное приложится. И не один раз в Вену еще вместе смотаемся, так ведь?

— Конечно так.

Когда наполовину закончился и вискарь, который уже заедали бутербродами, стрелки показывали около двух. Явно хотелось спать. Но Нелли Петровна не умолкала. А потом вдруг спросила:

— Олег, совсем забыла, ты же хотел посмотреть, что я себе купила. Сейчас все покажу.

С этими словами она ринулась в холл и стала доставать из бесчисленных пакетов кофточки, костюмчики, туфли, юбки, брюки, зимние сапоги, пальто, жакеты и многое другое, купленное ею всего за один день в Вене, что само по себе можно было считать настоящим гражданским подвигом. Разложив все это аккуратно на стульях и креслах номера и даже на постели, она юркнула в ванную и вскоре выскочила оттуда в плотном махровом белом халате с вышитой на нагрудном кармане золотом буквой «А» и в таких же тапочках на босу ногу. Лихо подскочив в таком виде к столику, за которым остался изумленный Олег, она глотнула из своего стакана немного виски с растаявшим уже льдом и пронеслась в спальню, где напялила на себя твидовые брюки и пиджак с серебряными, — в виде колокольчиков пуговицами.

— Ну как? — быстро спросила она, явно торопясь приняться за примерку другой приобретенной ей сегодня вещи.

— Супер! Честно, супер! На самом деле, лучше не бывает, уж поверь мне. Я толк в хороших вещах знаю. Это то, что надо. Давай другую модель показывай, а я пока чайник поставлю и кофе сделаю, — ответил он, слегка поглядывая в другую комнату на очередное переодевание сотрудницы и чувствуя себя немного под хмельком.

— Не волнуйся, у меня тоже кое-что припасено! — прокричала ему оттуда Нелли Петровна, напяливая через голову розовую, в голубых ромбиках фирменную кофточку с длинными рукавами. — И хотя напитков нет, зато есть бутерброды с икрой и такой же растворимый кофе в банке. Так что нам с тобой, Олежек, хватит до утра, это уж точно.

Вскоре, перемерив и показав Олегу практически все свои приобретения, вплоть до купальника и двух парео красного и светло-голубого цветов, она решила завершить показ мод чем-то ошеломляющим. С этой целью Нелли Петровна забрала в спальню огромную плоскую коробку с черными замшевыми сапогами-ботфортами с блестящими серебряными пуговичками вдоль застежки, большую круглую — с замшевой шляпой с большими полями, типа ретро, и, наконец, до этого валявшееся небрежно на кресле свое главное приобретение — светлое в елочку длинное осеннее кашемировое пальто с небольшим белым ворсом и плотно закрыла за собой дверь.

«Что она выкинет еще?» — подумал Олег, озверевший окончательно от часового показа бесчисленных моделей одежды.

Но то, что он увидел через несколько минут, превзошло все его мыслимые и немыслимые ожидания. Распахнулась дубовая дверь из спальни. В проеме, опершись локтем одной руки о косяк, а другую приподняв вверх ничуть не хуже, чем это делали профессиональные фотомодели с обложек модных журналов, скрестив ноги в ботфортах, в светлом кашемировом пальто с белым начесом, в потрясающе элегантной шляпке черной замши с вуалеткой, стояла с голландской сигариллой во рту Нелли Петровна. Зрелище было обворожительным и напоминало полотно Огюста Ренуара. Постояв так неподвижно, как манекен, несколько минут, Нелли Петровна походкой профессиональной модели подошла к столику, взяла небрежно в другую руку хрустальный стакан, долив в него еще немножко «Чиваса», и заняла не менее эффектную позу возле глубокого кресла напротив того, в котором сидел Олег Павлович.

— Ну как, годится? Как я тебе, Олежек, нравлюсь? — театрально, с выражением произнесла Нелли Петровна.

— Не то слово! Это просто фантастика какая-то, даже представить себе не мог, сколько талантов в вас сокрыто, дорогая Нелли Петровна, — только и смог вымолвить, не найдя других слов, Олег и в знак подтверждения своего высказывания поднял вверх большой палец. — Это просто суперкласс! — добавил при этом он, почему-то сильно смутившись, покраснев, даже сглотнув ком в горле.

— Вы, вернее, ты еще главных моих талантов, Олежек, не знаешь, — тем же нарочито театральным тоном, как будто бы читая трудный монолог на сцене, произнесла Нелли Петровна. Она вновь прошлась походкой манекенщицы до круглого столика рядом с креслами, где они до этого сидели, положила в пепельницу наполовину истлевшую тонкую сигарку, небрежно плеснула себе еще немножко виски в хрустальный стакан и заняла прежнее место в проеме двери в спальню. Потом немного спустила на лицо вуалетку на шляпке, разом выпила содержимое стакана, швырнув его после этого в кресло, и освободившейся в рукой, как шторы, распахнула перед ним полы своего широкого и длинного пальто. Олег обомлел. Пальто было надето на абсолютно голое тело.

— Ну что ж ты застыл, дорогой? Твоя Нелечка ждет тебя! Беги к ней! — также театрально выдавила она из себя заключительную фразу своего провинциально разыгранного гостиничного спектакля, равного которому по накалу страстей Олегу не приходилось видеть ни до, ни после этого никогда.

Продолжение его было банальным, хотя также не лишенным театральных эффектов. Взявшись за вуалетку, она метнула сорванную с головы шляпку в самый угол комнаты, а потом прямо в сапогах-ботфортах и в пальто, разметав его широкие полы в стороны, улеглась спиной на покрывало. Через секунду Олег был уже в ее объятиях. Как крокодил жертву, она жадно проглотила его с потрохами. И что удивительно, Олег не испытал с ней чувства неловкости, обычно посещавшее его в таких, довольно редких случаях, связанных с изменой жене. Все происходило в данном случае как бы между прочим, как само собой предполагавшееся заключение прощальной «гастроли» в Вене.

— Вы не волнуйтесь, — опять перейдя на «вы», сообщила ему вдруг Неля, выйдя в очередной раз из ванной в его белом гостиничном халате. — Я девушка непривередливая и непривязчивая. Я приставать к вам не буду. Зато очень удобная. Когда захотите, позвоните или приезжайте ко мне домой. А не захотите, не позвоните. А могу и я к вам приехать, если нужно будет. Вот и все. Мужчинам это очень полезно для здоровья. Нервотрепки не будет. Жена не узнает, а я буду всегда рада видеть вас в любой момент, — добавила она, глотнув немного из своего стакана виски и запив глотком давно остывшего кофе, при этом почему-то вновь надевая на голое тело пальто и ботфорты и усаживаясь поудобней в глубокое кресло.

Олег чувствовал себя с ней комфортно. Развалился голым, разбросав руки и ноги, прямо на покрывале и внимательно слушал воркование своей коллеги, не умолкавшей ни на минуту, разглядывая ее крепкое, чуть смуглое тело и приятное личико. Легкий хмелек, появившийся было поначалу, как ветром давно сдуло. Только хотелось спать. Веки сами закрывались. Но это абсолютно не мешало ему воспринимать все, о чем говорила Нелли Петровна.

Она как одержимая, видимо, впервые за долгое время найдя в нем молчаливого слушателя, рассказывала о своей жизни. Сообщила, например, что ее девичья фамилия вовсе не Бараева, а Коган. Что родилась и выросла она в Ташкенте, где окончила Театральный институт, в котором училась на курсе вместе с известной актрисой Маргаритой Тереховой. А муж ее Игорь Бараев также учился с ними, только на художника. На четвертом курсе они сыграли свадьбу. После пятого уехали в Москву, где Игорь получил хорошую работу и вскоре стал довольно известным театральным художником. Получал он всегда немало, поэтому на все его чудачества, которые стали у него проявляться после десятка лет жизни в столице, она закрывала глаза. К примеру, исчезал не раз из дома на неделю-другую. Ребенка, который у них вскоре родился, чтобы он не слушал их постоянных сцен с Игорем, Неля отправила матери Фаине Львовне в Ташкент, из-за чего каждый свой отпуск вынуждена была проводить там. И нынешняя служебная командировка в Вену для нее была просто счастьем, подарком судьбы, к которому нежданно-негаданно, оказывается, приложил руку Олег Павлович, за что ему отдельное «огромное спасибо»!

Профессиональная карьера у Нелли не удалась, с мужем она вскоре окончательно рассталась. Но официально брак они так до сих пор и не расторгли, что очень удобно им обоим. Муж помогает материально, дает деньги на сына, пятьсот долларов в месяц. Кроме прочего, ей помогают в жизни многие ташкентцы, давным-давно ставшие москвичами. В силу того что отец Нелли был когда-то известным в республике человеком, главным инженером швейно-трикотажного объединения, она знает достаточно близко многих выходцев из Узбекистана. Среди них Нелли Петровна назвала, совсем неожиданно для Олега, его тещу Татьяну Алексеевну и тестя Александра Ивановича, абсолютно не догадываясь при этом об их родстве, Ольгиных бабушку и дедушку, живших когда-то, как выяснилось, неподалеку от родителей Нелли Петровны в Ташкенте близ госпитального базара. Оказалось, что знает она семью танцовщицы мирового уровня Тамары Ханум, влиятельного журналиста из «Известий» Георгия Меликянца, покойного отца приятельницы ее матери Генриха Соломонова и даже недавно зверски расстрелянного в «Кольце» крупного воровского авторитета Вогеза, который также активно и безвозмездно помогал многим своим землякам, в том числе и ей.

Услышав это, Олег моментально перестал дремать, но вида о том, что он хоть что-нибудь знает о названных людях, он не подал. «Нужно будет спросить Ольгу, может, ей знакомы ташкентские Коганы? И кстати, потом порасспросить и Нелли Петровну. Кто знает, а вдруг и она наслышана о том, чем сейчас они заняты вместе с Ольгой? Судя по ее рассказу, в Ташкенте все и всё знают обо всех. Вдруг и об иконе Ольгиных предков, „Спасе Нерукотворном“, которую они ищут многие годы, что-либо ведает и может пролить свет на это». С такой мыслью он провалился в глубокий сон. Стрелки его фирменных золотых часов «Раймонд Велл» показывали четверть четвертого.

Проснулся он в начале десятого. Нелли Петровна сидела на краю его так и не расстеленной постели в полной боевой готовности — в великолепном твидовом костюме, прихорошенная, накрашенная и напомаженная. То есть готовая к немедленному вылету в Москву. Моментально вскочив, он помчался в ванную, где даже за закрытой дверью услышал голос Нелли, прокричавшей ему:

— Да не торопись ты так. Времени еще навалом. Машина у подъезда будет в одиннадцать. Я все уточнила и сложила вещи, в том числе и твои. Так что успеем еще и позавтракать и поговорить.

Извини, пожалуйста, Олег, некоторые свои вещи я, не спросив тебя, положила в твой полупустой чемодан. Я думаю, что тебя этим не напрягу особенно и заберу их сразу же в аэропорту в Москве. Понимаешь, у меня слишком много вещей, и они в мои сумки не помещаются. А там я их после прохода через «зеленый коридор» растолкаю по пакетам и засуну в багажник встречающей нас машины. Номер ее я также уже узнала, — продолжила она, зайдя в ванную и отдернув прозрачную занавеску, закрывавшую стоявшего под горячим душем ее начальника.

В Москве, в Шереметьево, как и говорила Нелли Петровна, их давно ждал водитель управления Слава на «БМВ». Попрощавшись с членами официальной делегации, Олег пригласил свою сотрудницу поехать вместе с ним. Перед тем как сесть в машину, он помог переложить ей прекрасно долетевшие в его чемодане покупки в бесчисленные пластиковые пакеты, которые она приобрела в киосках аэропорта. Потом довез ее до Профсоюзной, где она жила, и доехал довольно быстро до своего дома на Вернадского. С помощью Нелли Петровны он успел купить жене в венском аэропорту несколько украшений фирмы «Сваровски», а также великолепный голубой топаз в виде подвески в стильном, под старину, золотом обрамлении. Так что не в пример многим его командировкам Олег возвращался совсем не пустой и был в хорошем расположении духа.

Ольга, устроившая ему потрясающую встречу, приготовившая кролика в духовке, подогревшая испеченные ее матерью пироги с рыбой и мясом и многое другое, почувствовала, что он в прекрасном настроении. Особенно когда услышала, что, переодеваясь в свой любимый шелковый китайский халат с широченными рукавами и изображенными на голубом фоне экзотическими птицами, он то насвистывал, то напевал: «Марина, Марина, Марина! Зачем ты с Лумумбой спала? Марина, Марина, Марина! Зачем ты Лумумбе дала?» — слова песенки Первого фестиваля молодежи и студентов в Москве, перефразированной им. Он сам чувствовал себя великолепно и, пробежав в душ, чтобы окончательно подготовиться к праздничному обеду с женой, даже подумал, что права была Нелли Петровна, когда сказала, что такие встречи экспромтом, как у них в Вене, способствуют здоровью мужчин.

Пока он был в душе, переодевался, Ольга раскладывала в шкафы вещи из его чемодана, внимательно рассматривала привезенные из Австрии подарки.

— Спасибо тебе, мой дорогой! Надо же, молодец — ты не забыл, что мне давным-давно хотелось иметь тарелочку или вазочку с работой Густава Климта. Мне ведь так этот период, вернее направление художественного творчества, сецессия, нравится. Ты же знаешь. А «Поцелуй» — мое любимое произведение этого замечательного художника. Скажи, хватило времени, удалось все же на выставку сецессионистов попасть? Или хотя бы в музей Климта? Извини, дорогой, совсем забыла, что ты мне по телефону говорил об очень насыщенном графике твоей работы в Вене. Наверное, лучше, точнее было бы мне тебя спросить: свободных-то хоть пару часиков у тебя было? Устал, наверное, невероятно. А в деловом плане удачно съездил?

— К большому сожалению, мне только довелось по центру побродить. И то, как говорится, слава богу. Знаешь же, что деловые поездки выжимают по полной программе. Хотя немножко посмотреть все же удалось на этот раз, как ни странно. Ты что-то погрустнела. Что-то не так? Как, кстати, Галчонок поживает? Ну-ка, набери-ка ей. Там в коробке духи, как мне сказали, — самые модные в этом месяце. Я привез для нее. Она это оценит. И Иннокентия не забыл. «Бифитер» ему успел в «Дьюти фри» прихватить, такой же, как и себе, большую литровую бутылку. Так что никого не забыл. Подъехали бы к ним завтра. Проведали. А заодно и подарки вручили. Там еще кое-что по мелочи каждому из них есть.

— Если они захотят нас завтра принять, то обязательно поедем, — согласилась Ольга.

— А что, ты думаешь, могут и не захотеть, что ли? Тогда пригласим их к нам. Ты столько наготовила, на целый полк хватит. Что-то ты из дочери, моя золотая, монстра прямо настоящего делаешь. Почему? — возмутился Олег Павлович.

— Да не в этом дело, не понимаешь, что ли? — отвечала Ольга. — Настроение у них сейчас совсем неважнецкое. Пока тебя не было, родители Аллы официально добились эксгумации. А позавчера им сообщили: Аллу отравили! Это абсолютно проверенный теперь факт, подтверждающий предварительную версию прокурора Шувалова, который занимается этим делом параллельно с официальным следствием. В ее организме нашли следы сильнодействующего яда. Заведено уголовное дело. Ты же знаешь, Аллин отец хотя и на пенсии давно, но связи-то среди бывших крупных цековских деятелей у него остались крепкие, а многие из них и в сегодняшней жизни достаточно высоко летают. Да и сам он не тот человек, который отступается от своих планов. Если взялся — всех на чистую воду выведет. В этом ему не откажешь. Мужик он крепкий, со стержнем. Мать вот только ее совсем плоха после всего произошедшего. А отец, конечно, настоящий боец. На днях он встречался по этому поводу с Иннокентием, Галя рассказывала. Приехал, говорит, ее муженек после этой встречи черней тучи. Наорал на нее. Но больше она ничего не знает. Потом, говорит, Иннокентий заперся в своем кабинете и по телефону разговаривал с какими-то людьми до полуночи. А утром перед работой Галку предупредил, чтобы она ему лишних вопросов не задавала и что эту тему он с ней обсуждать не будет. Вот такие дела.

— Да уж, дела хреновые, видимо. А брат твой как?

— Геннадий, видишь ли, совсем не удивился такому повороту событий. Если ты помнишь, он-то ведь как раз с самого первого момента после смерти Аллы говорил, что на все сто процентов убежден, что ее отравили. Он, кстати, тоже с этим «следопытом» Шуваловым встречался не раз, но к чему они пришли, пока не говорит. Только сказал всем, что тот во многом подтверждает все его догадки. Да ты и сам подумай: молодая, здоровая баба, что называется, кровь с молоком, следила к тому же тщательно за своим здоровьем. Каждый божий день по два, а то и по три километра в бассейне в своем фитнесе проплывала. Трусцой бегала, на роликах каталась. Потом еще качалась на тренажерах. А массаж, а баня, а йога, а пилатес, а коланетика, а все остальное?.. Свой фитнес-центр по полной программе использовала, молодец. И вдруг на тебе, выпивает две-три рюмки водки, что для нее все равно как дробина для слона, и падает замертво. Как такое может быть при ее-то здоровье? Ну, подумай.

— Знаешь, дорогая моя, в нашей жизни и не такое бывает. Я немало подобных примеров знаю за последнее время. А вот что касается знакомств твоей невестки, то, на мой взгляд, многие из них всегда были более чем сомнительными. Впрочем, как и у твоего любимого братца. Вот где нужно искать корень зла.

— Пойми, в конце концов, знакомства знакомствами, я не спорю. Но кто же мог ее отравить на презентации водки, да еще в доме у Галки и Иннокентия в Жуковке, где одной только охраны больше, чем звезд на небе или рыбы в прудах. Сам же знаешь, сколько у них мордоворотов этих со стрижеными затылками, особенно на торжественных мероприятиях…

— Ладно, моя дорогая, пойду-ка я спать. Не поверишь, у меня глаза слипаются. Вечером поговорим, а завтра, думаю, основательно с тобой все обсудим. Подумаем, взвесим, решим и будем действовать. — С этими словами, тяжело встав из-за стола, Олег заспешил в спальню. Теперь он действительно понял всю глубину своей усталости и от поездки, и от всего остального.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

«Далеко, далеко журавли улетели…»

В Киев они прилетели три дня назад. Добрались хорошо, комфортно. Бизнес-классом того же «АэроСвита», которым собирались вернуться назад. В самолете Олег с большим удовольствием выпил пару фужеров джина с тоником, лимоном и льдом. Заодно и перекусил, так как вышел из дома довольно рано и не хотел тревожить Ольгу по поводу завтрака. Встал он даже раньше, чем было нужно, часов в пять утра, как часто бывало в последние годы. Нельзя сказать, что он не любил поспать, особенно в субботний или воскресный день. Но многолетняя привычка, привитая им самому себе, за немалый период работы в центральных партийных органах приучила его к суровой самодисциплине. Если нужно — значит нужно, и все тут. Поэтому когда требовалось написать что-либо серьезное или, что называется, для души, он всегда, на удивление даже самому себе, вскакивал с постели почему-то именно в это время.

И четверг, когда они вчетвером — с депутатом Думы, председателем комитета Совета Федерации и руководителем телеканала — вылетали рейсом из Шереметьево, был именно таким днем. Хотя машину он ждал только в восемь тридцать, а самолет отправлялся в одиннадцать, Олег все же решил встать пораньше. Во-первых, мучили разные мысли в связи с предстоящим визитом. Во-вторых, хотя писать или дописывать давно начатую главу остросюжетного романа, героиней которого как раз и была Тимошенко, было в этот раз не нужно, но очень хотелось на всякий случай перед разговором с ней хотя бы просмотреть то, что уже было сделано. Этот роман, по их совместному с приятелем Андреем Анисимовым замыслу, давал возможность проследить историю «панночки» с длинной косой и горящими живыми глазами. С момента и после ухода с премьерского поста она оставалась негаснущей звездой на украинском политическом небосклоне. Такой пример, считал он, вполне мог увлечь многих совсем не бесталанных женщин в России и на Украине, поднявшихся было в первые годы горбачевской перестройки, а потом сложивших крылья из-за засилья мужиков-правителей. И это тогда, когда их энергия, ум, красота, умение вести хозяйство, складывать и собирать, а не рушить, отнимать и делить, были нужны больше всего. Одновременно хотелось хотя бы ответить на вопрос о том, почему только на Украине оказался возможен феномен Юли? И почему, к слову, в России он не случился и даже не предвиделся?

Может быть, встреча в Киеве поможет дать ответ на эти вопросы.

А готовиться к таким ответственным моментам, которые могли больше не представиться никогда в жизни, Олег по старой привычке мог только в полной тишине, когда даже жена не отвлекала его мысли от главного своими бесконечными вопросами или рассказами о жизни института, кафедры, подруг. При этом, используя такой утренний шанс, он обычно не сразу бросался к компьютеру. А вначале пил кофе с бутербродами или с хлебцами, намазанными любимым им плавленым сыром «Виола». Потом курил, выйдя в длинный коридор подъезда. Опять пил кофе. И вновь курил. И так несколько раз кряду, пока не преодолевал в своей голове сопротивление материала. То есть пока не рождалась первая фраза, с которой он начинал повествование, заголовок, замысел очередной статьи или главы в книге. Этому священнодействию он придавал огромное значение, считая, что в противном случае нужно было быть холодным ремесленником, а не творческим человеком.

Подобным образом он поступил в то утро перед вылетом в Киев. Вскочив с постели ни свет ни заря, схватил свою ручку с золотым пером фирмы «Кросс», всегда заправленную синими чернилами «Паркер», которая, по его словам, плохо писать не могла. Потом, подумав немного и выпив большую чашку кофе, положил на кухонном столе несколько ежедневников, записную книжку, стопку бумаги и начал читать и аккуратно выводить и выписывать слова, иногда комкая и раздирая листы на мелкие кусочки. Поработав примерно до семи утра, когда под звуки будильника, сыгравшего раз пять «Полюшко, поле…», уже проснулась жена, Олег сложил несколько страниц в свой слегка напоминающий армейскую полевую сумку темно-коричневый портфель. Все необходимое для нынешней поездки — лекарства, смена белья, диктофонные кассеты — было собрано заранее. Он промчался на кухню. Включил электрочайник. Потом проскочил в ванную и, набросив на себя китайский халат, босиком вновь забежал на кухню. Насыпал из здоровенной банки «Нескафе» пару чайных ложек порошка кофе, пару ложек сахара, залил все это кипятком, тщательно размешал. Заглянув напоследок в ежедневник и пометив крестиками самое важное из того, что намеревался сделать после возвращения домой, вновь устремился в ванную: мыться, бриться, одеваться, собираться в дорогу. На все про все у него осталось не так много времени. В голове все сложилось достаточно четко и ясно.

Водитель Слава позвонил по мобильнику даже раньше, чем договорились. Олег был уже готов. Он схватил свой портфель, надел черную кепку, черный шарф, набросил, не застегивая, свое любимое пальто фирмы «Босс» и, сунув ноги в стоявшие у порога черные итальянские башмаки и чмокнув заспанную жену в щечку, буквально вылетел на улицу.

До аэропорта по обычно забитой в это время машинами Ленинградке домчались быстро. Регистрация еще даже не началась. Поэтому, зайдя в здание аэровокзала, Олег просто слонялся из конца в конец и даже не звонил своим попутчикам, точно зная по опыту прошлых поездок, что они появятся здесь перед самым вылетом, до которого оставалось часа полтора, не меньше. Посмотрев несколько раз на мониторы, он убедился, что рейс не откладывается. Олег обошел бесчисленные книжные киоски, потом решил слегка перекусить в буфете, заодно и занять время. Выбрал пару бутербродов, стаканчик неплохо сваренного кофе и, раскрыв «Комсомолку», уютно разместился за столиком.

— Олег! Привет! Ты куда летишь? — услышал он громкий женский голос из дальнего угла буфета, не очень-то заполненного с утра пассажирами.

Олег обернулся и увидел свою давнюю знакомую, известного адвоката, заместителя председателя одной из популярных московских коллегий, постоянно появляющуюся на экране телевизора Людмилу Романюк.

— Привет, Людмила! Давай переходи сюда ко мне, здесь посвободней, — добавил он также громко. — Заодно и поболтаем хоть немножко.

Собрав развешанные на соседних стульях свои вещи, Людмила перенесла их в один момент, развесив на спинки стульев, стоявших за его столиком. Принесла на подносе свой завтрак, состоящий из нескольких овощных салатов и большой куриной ножки. Женщина она была активная, разговорчивая, да и юрист высокого класса. Одного из знакомых Олега можно сказать уже из-за решетки вытащила. Познакомились они чуть ли не сразу после студенческой скамьи, когда Людмила с мужем, окончив Киргизский университет, примчались в Москву, уверенные в том, что найдут здесь себе лучшее применение, чем в тогдашнем Фрунзе. И не ошиблись. Поначалу она работала адвокатом в юрконсультации, потом была народным судьей в одном из престижных московских районов, а с перестройкой, когда отношение к адвокатам резко изменилось в стране и к тому же они стали зарабатывать совсем неплохие деньги, вновь подалась в адвокатскую контору. Занималась она в основном арбитражными делами, хозяйственными спорами и спорами с налоговыми органами. То есть самыми что ни на есть выгодными с точки зрения юристов проблемами.

— Как хорошо, что я тебя встретил. Ты даже не представляешь себе, как я рад! — улыбаясь, сказал ей Олег, когда она окончательно расположилась на высоком стуле возле него.

— Ну, куда ж ты летишь? — повторила вопрос Людмила.

— В Киев. Там будут праздновать годовщину «оранжевой» революции. Представляешь, как будто все это только вчера было, а уже целый год прошел. Я не один, ты же понимаешь, и не по собственной инициативе, хотя у меня есть и свой интерес. Помнишь Андрея Анисимова? Мы с ним задумали книжку об этих событиях в стиле фэнтези написать, остросюжетную. А ты куда собралась? Ты, я смотрю, постоянно в разъездах. Тебя даже по телефону поймать трудно.

— Я-то в Лондон. Ты же знаешь, у меня дочка училась в Англии. Теперь вышла там замуж, работает. Муж у нее довольно приличный бизнесмен, из богатой старинной семьи. Да и сама она неплохо пристроилась. Одно время я страшно переживала за нее. Она, видите ли, домой хотела вернуться, причем вместе со своим мужем, который даже русского языка не знает. Куда? К нам, в беспредел. Слава богу, одумалась. Выбросила всю эту дурь из башки. Мы с мужем к ним летаем как минимум раз в квартал. Я думаю, что это гораздо лучше. Хоть жить спокойно будут.

В кармане висевшего на спинке стула пальто Олега затрещал мобильник. Звонил Коля, водитель председателя комитета Совета Федерации. Он сказал, что все они вместе давно ждут его в VIP-зале. Олег взял пальто, кепку, портфель и, попрощавшись с Людмилой, помчался туда.

— Людочка, обязательно через неделю позвоню тебе. Твоя помощь нам с Ольгой очень нужна. Мы по-прежнему занимаемся иконой, помнишь, наверное? Если примешь участие, будем тебе признательны. Пока! — успел почти на бегу сказать Олег на прощание.

— С огромным удовольствием! Так и передай Ольге. Можете на меня рассчитывать! — прокричала она ему вслед и тоже стала спешно собирать вещи.

В Киев прилетели точно по расписанию. У зала для особо важных персон их ждал новенький глазастый «Мерседес» российского посольства. Немолодой, опытный водитель-москвич Петр Петрович мигом домчал их вначале до болтавшегося на волнах Днепра двухэтажного «поплавка» под названием «Причал», где в уютном кабинете они плотно перекусили потрясающе вкусными варениками с мясом, творогом, зеленью, вишней. Потом попили кофейку и приблизительно через час уже были в заказанной для них пятизвездочной гостинице «Премьер палас отель» — в центре столицы Украины, на углу бульвара Шевченко и Пушкинской улицы. Гостиницу построили еще в 1909 году сахарозаводчики в подарок к 300-летию Дома Романовых. В ресепшне Олегу вручили визитку и ключ от номера на втором этаже в виде пластиковой карточки. Остальные Обосновались на седьмом. Шикарные апартаменты — по шестьсот долларов за сутки — предоставили им. Чуть позже все встретились в ресторане.

— Да, ребята, считайте, что нам повезло. Думаю, то, что нам предстоит увидеть, мало кто видел. А если повстречаемся еще и с «панночкой», то совсем будет хорошо, — высказал свое мнение взявший на себя роль руководителя группы председатель комитета Совета Федерации, большой знаток этих мест и любитель сытной украинской кухни.

Дождавшись еще одного члена своей делегации, в прошлом помощника министра обороны, прославившегося когда-то в юности в велосипедных гонках Анатолия Суворова, прилетевшего на день раньше, теперь уже впятером обсудили план своих дальнейших действий.

— Мобильники есть у всех, так ведь? Держите их постоянно включенными. Работа предстоит несложная, но нудная, — сообщил все узнавший к этому моменту Суворов. — В основном придется всем торчать в гостинице. Номера, как вы видели, прекрасные. За все давно заплачено, так что в случае задержки не волнуйтесь. Захотите — сидите в баре, в ресторане, в общем, главное — далеко не уходите. А вечером пройдемся по Крещатику. Перекусим в местных «Елках-палках», они здесь по-другому называются, прошвырнемся по магазинам. Такой план всех устраивает? Я же вместе с коллегой, — добавил он, указывая на председателя комитета Совета Федерации, — на некоторое время исчезну. У нас с ним здесь еще и свои дела есть. Мы же в прошлом киевляне, так что не удивляйтесь. До вечера постараемся выяснить, когда и где нас с вами примет мадам. Идет?

— Вполне, — ответил за всех Олег, увидев недалеко за столиком знакомого из «Комсомолки», жадно наворачивающего наваристый украинский борщ с пампушками в чесночном соусе. «Уж кто-кто, а он-то все знает», — решил про себя Олег и подошел к нему.

— Здорово, Василий! — обратился он к известному в журналистских кругах политобозревателю Урюпину. Тот был невысокого роста, худощавый с рано проявившейся лысиной. В нагрудном кармане его белого пиджака торчал оранжевый платочек — словно бант у революционеров в октябре 1917 года.

— Привет, Олег! Я давно тебя заметил, но не хотел мешать вашей компании и вклиниваться в беседу, — ответил тот, протянув левую руку, а правой продолжая хлебать борщ. — Садись, я сейчас борщ закончу, а потом еще пару котлет по-киевски съем. Тебе, думаю, это не помешает, а я очень есть хочу. С раннего утра здесь набегался прилично. Кстати, здесь полно наших. Многие разместились не здесь, но наверняка вечером на первом этаже в ресторане соберутся. Это же самая приличная гостиница Украины. Так что приходи вечером, если время будет, пообщаемся. А если хочешь, то можешь со мной по городу проехаться, покажу тебе музеи, памятники, разные исторические места. Да и расскажу многое. Ты в каком номере? Я в 208-м. Найдешь, если что.

— А что ты хочешь написать? Уж поделись с товарищем. Репортаж с майдана наверняка готовишь?

— Ну что ты, старик. Это для меня давно пройденный этап. Тайн у меня от тебя нет. Хочу, знаешь, некие штрихи к портрету украинской «железной леди» для «Комсомолки» сделать, если получится. Стал бы я разве из-за одного репортажа сюда гонять да селиться в такой роскошной гостинице? Мне, знаешь ли, газета таких бабок отродясь не платила. За такие деньги я бы лучше в Грецию или в Египет на недельку смотался, а то и на Канары. Нет, старина, я давно разворот заказал под свой материал, да и название придумал. «Юля краса — длинная коса», как тебе нравится?

— Молодец! Ты же знаешь, что мне всегда, даже когда мы работали вместе в Агентстве, твои материалы нравились. А сейчас, когда ты стал опытный, матерый журналюга, тем более. На мой взгляд, эта мадам вполне заслуживает твоего золотого пера. Только вот у меня она почему-то постоянно ассоциируется с Жанной д’Арк. Не совсем, конечно, но на национальную героиню тянет, согласись?

— Я тоже думал об этом, старина, но считаю, что сравнение с Жанной — это, конечно, перебор, — доев борщ и вытерев салфеткой засаленные губы, проговорил Василий. — Что ты, что ты. Упаси тебя Господь! Хотя бы потому, старикан, что Орлеанская девственница, если ты помнишь, окончила свою жизнь на костре — не дай бог Юле. Во-вторых, напомню, французская Жанна слишком явно ненавидела англичан, а наша героиня — смотрю, она тебе тоже нравится — публичных антироссийских пассажей не допускает. Может быть, потому, конечно, что сама она родом из почти русской Днепропетровщины. Не знаю. Но факт есть факт. В-третьих, если ты и дальше захочешь сравнивать, то пастушка из Лотарингии пришла исполнять свою освободительную миссию без единого гроша в кармане. Ей, как французы говорят, видите ли, некий «голос был». Что же касается украинской Юли, то в отличие от той Жанны она пришла в революцию вполне состоятельной женщиной, может и миллиардершей даже. Задумайся, она же возглавляла «Украинский бензин», «Единые энергетические системы» и т. д. и т. п. К тому же Жанна, на мой взгляд, скорее исторический миф, красивая легенда, сказка. До восемнадцатого века, насколько мне известно, о такой национальной героине французский народ не знал и не ведал. А Юля — длинная коса — какой же это миф! А? Убедил?

— Согласен, Василий. Ты как всегда прав. Но сходство все же есть. Причем в одном важном биографическом обстоятельстве. Жанна, говоря современным сленгом, это героиня, которая сама себя сделала, некая «селф-мейд вумен». Так или нет? И Юля тоже сделала свою потрясающую головокружительную карьеру после распада Союза, выйдя из самых низов. Можно сказать, босиком из той же Днепропетровщины пришла в политику. Годится?

— Еще как годится. Готов с тобой дальше порассуждать об этом. Вот только сейчас котлеты съем, а потом у меня абрикосовый торт с зеленым китайским чаем. Может быть, ты чего — нибудь хочешь? Я сейчас закажу, я мигом.

— Да нет, Василий. Я сегодня, в отличие от тебя, с раннего утра ем, причем довольно плотно. Поэтому кушай на здоровье, а я пойду к себе в номер. Мой прямо рядом с твоим. Дверь напротив. Стучи, заходи, всегда рад. Я пойду освежусь и поваляюсь немножко. Встал-то в пять утра. Так что приятного тебе аппетита. Заходи через пару часов. Жду. С удовольствием с тобой прокачусь по городу.

Вполне удовлетворенный встречей и своим разговором со старым знакомым, Олег не торопясь пошел к прозрачному лифту. Сунул свою пластиковую карточку-ключ в гнездо и плавно спустился до второго этажа. Включил в своем люксе весь свет, задернув при этом плотные, тяжелые шторы. Позвонил домой по мобильнику. Поговорил несколько минут с Ольгой и, выяснив, что все спокойно и никаких звонков ему сегодня с утра не было, разделся и шмыгнул в ванную. Пять звезд, обозначенных в проспекте, на визитке и даже на пластиковом ключе его номера, чувствовались и здесь. Ванная была просто королевская. С большим вкусом подобранный и выложенный кафель нераздражающего, почти песочного цвета. Всевозможные зеркала, в том числе круглое специальное зеркало для бритья с подсветкой и сильным увеличением возле умывальника, автоматически прекращающего ток воды. Душ менял напор и количество струй. Даже слив в унитазе — все управлялось электроникой. В глаза бросалось и количество бесконечных, белейшего цвета полотенец — от огромных банных до маленьких ножных, с рисунком ступни; халатов с буквами «РР» на нагрудном кармане, вышитыми золотыми нитками. Разовые тапочки, множество маленьких баночек и тюбиков разового парфюма, зубная паста со щеткой и другие туалетные принадлежности позволяли ничего этого не брать с Собой, как прежде, а прилететь в такую командировку, как он, налегке. С одним-единственным портфельчиком.

Основательно помывшись и почувствовав себя по-настоящему свежим, Олег прямо в толстом гостиничном халате развалился в удобном кресле. Он не без труда справился с огромным телевизором, стоявшим на письменном столе напротив широченной двуспальной кровати, нашел НТВ, потом залез в мини-бар и, достав из него небольшую бутылочку джина «Бифитер» и банку горьковатого тоника, с огромным удовольствием вновь уселся в глубокое кресло, закурив любимую сигарету «Кэмел», и наполнил коктейлем высокий хрустальный фужер.

Просидев у телевизора пару часов, послушав новости, созвонившись с коллегами, он почувствовал себя намного лучше, чем сразу после прилета. Потом развалился прямо в халате поверх покрывала и, не включая телевизор, проспал часок. Его разбудил довольно уверенный и громкий стук в дверь. Это был Василий.

— Ну что, поедешь по городу? — спросил Василий, едва переступив порог. — Тогда не тяни, одевайся в темпе. Ох, прокачу! Зайдем еще в какое-нибудь увеселительное заведение заодно, потом в магазин нужно мне заскочить, да и тебе, наверное. Подарки же из Хохляндии жене скорей всего тоже повезешь? Позже времени на это ни у тебя, ни у меня не будет. Так что давай собирайся, а я тебя пока разговорами развлеку.

Олег стал одеваться в привычном для него темпе. Василий же стал рассказывать первый пришедший в голову анекдот.

Через несколько минут они уже пробирались по забитым пробками улицам Киева. Василий с большим знанием дела показывал памятники, храмы, музеи. Порой останавливаясь, рассказывал об истории создания величественных зданий, их архитекторах. Олег многого не знал. Он впервые приехал в украинскую столицу, центр которой напоминал ему почему-то Вену. Василий, бывавший здесь не раз, удивлял чуть ли не энциклопедическими знаниями.

— Как ты относишься к иконам? И вообще к древнерусской живописи? — спросил он вдруг Олега, слегка задумавшись. — Нравится тебе, например, Андрей Рублев? А Феофан Грек? Или тебе ближе со своими иконописными ликами наши современники, в частности Илья Глазунов? Я, знаешь, просто торчу от всего этого. И кстати, верю в чудотворную силу старинных икон. Представляешь, я проехал все монастыри в Подмосковье и могу тебе теперь с полным знанием дела сказать, что по моим далеко не полным сведениям в настоящее время в Московской области находится более трехсот православных святынь, первое место среди которых занимают, конечно, чудотворные иконы. Вот вернусь домой, обязательно напишу об этом, пусть люди знают, это ведь очень важно.

— Полностью с тобой согласен. Я бы с огромным удовольствием поехал с тобой как-нибудь посмотреть на все это великолепие. И даже не один, а с женой. Она у меня просто бредит старинными иконами. И прежде всего одной, которая когда-то была в доме ее предков. У ее прабабки была стариннейшая икона «Спас Нерукотворный». Так вот мы вдвоем ее ищем бог знает сколько лет, еще со студенческих времен, и найти никак не можем. Ускользает просто от нас, как только мы на ее след выходим. Так было уже не раз и не два. Я потом тебе расскажу подробней, может и подскажешь что. В последний раз уже у цели были, и на тебе: мужика, у которого она находилась — крупного бандитского авторитета — изрешетили накануне нашей с ним встречи. То ли его же бандиты, то ли менты — неясно. Следствие идет. Потом еще частный сыщик занимается попутно этим делом. Но результатов пока нет никаких.

— Историй о пропаже подобных икон я в последнее время что-то не слышал. Было время, когда после крушения империи их было столько — уставал записывать. А сейчас, как только поспокойней в стране стало, краж поубавилось. Так что чего не знаю, того не знаю. Могу только сказать, что иконы «Спас Нерукотворный», считай, все чудотворные, и особо почитаемы на Руси. Вот, скажем, в том же Подмосковье я обнаружил во время своей поездки древнюю замечательную икону «Спаса Нерукотворного» в Можайском районе. Она находится в Спасо-Бородинском монастыре, в храме Спаса Нерукотворного!

Насколько я знаю, она была иконой Ревельского пехотного полка, отличившегося в битве за Москву в Отечественной войне 1812 года. На всем протяжении войны с французом, как говорят, эта икона укрепляла дух русского воинства, так что вашей семейной она не может быть, думаю, никак. Хотя кто его знает? Всякое бывает в нашей жизни. Я уже ничему не удивляюсь в наше время. В монастыре рассказали мне, что хранящийся у них образ Спаса Нерукотворного помогает военным, ограждает от врагов как внешних, так и внутренних и, помимо прочего, укрощает злобу и ненависть людскую. Так что заметано — после возвращения в Москву где-нибудь через недельку обязательно поедем. А вдруг сам Спас Нерукотворный поможет вам с женой в поиске или хотя бы оградит от врагов, всяких негодяев и ворюг разных мастей, которые скорей всего вам и мешают? Так ведь? Это недалеко совсем от станции Бородино, если на электричке, а на машине мы и вовсе быстро туда-сюда обернемся.

По городу мотались недолго. На Крещатике зашли в обувной, где Олег купил себе хорошие зимние итальянские ботинки на меху, по московским меркам совсем за небольшие деньги. В соседнем с ним магазине подарков подобрал хорошенькую немецкую фарфоровую фигурку девочки с корзиной полевых цветов. Потом вместе с Василием купили духов и кремов для жен. Василий подумал не только о жене и дочке, но и о секретаршах из газеты, которые помогают ему побыстрей запускать в номер его материалы из разных горячих точек.

По приезде в гостиницу Олег вновь набрал номер Ольгиного мобильного. Застав ее на занятиях, несмотря на это, тут же сообщил ей радостную весть, которую только что узнал от Василия о храме Спаса Нерукотворного в подмосковном селе Семеновском.

Выслушав мужа и уточнив у него номер гостиничного телефона, она вдруг, задумавшись, произнесла свою коронную фразу:

— Вот теперь я точно уверена, это «Спас», как говорила моя бабушка, нам весточку дает, напоминает о себе. Молодец, Олег! Ты просто гений! Жду тебя! Приезжай быстрей! Мне без тебя очень грустно! Помни, я жду тебя с нетерпением!

Короткий разговор с женой обрадовал Олега. Он в темпе надел светло-голубую рубашку и темно-красный, в черный горох галстук, который очень любил, и, не забыв постучать, как договорились, в дверь Василию, помчался на первый этаж послушать журналистские сплетни о нынешнем положении в Украине. Накануне встречи с «панночкой» это было для него совсем немаловажно.

В баре «Сапфир» на первом этаже все столики были заняты коллегами Олега из московских средств массовой информации. Пили кофе, курили и яростно спорили. Он подошел к первому столу слева, за которым разместились человек семь, не меньше. Тон здесь задавал приятель Олега еще по работе в АПН Леонид Радзиевский, симпатичный мужик с аккуратной бородкой, часто мелькающий на экране телевизора с аналитическими обзорами политических событий.

— Ребята, умерьте свой пыл, — прихлебывая кофе из большой чашки, уверенно и громко говорил он своему оппоненту, известному радиожурналисту Виталию Думову из «Эха Москвы». — Поймите вы, наконец, что на Украине уже давно нет пророссийских политиков. И на Украине нет и антироссийских политиков.

— Кончай, Ленька, воду мутить, — возражал ему Виталий. — Кто ж, по-твоему, тогда здесь есть?

— Странно мне тебя слышать. Как кто? Украинские, конечно, политики, вот кто! Если ты этого не понимаешь, мне, дорогой мой, тебя просто жалко. Запомни, Украина никогда больше не будет сателлитом Москвы, не станет смотреть нам в рот глазами младшего брата. Достаточно всем твердо осознать этот факт — и дышать станет намного лете. Не ждите, ребята, невозможного и не получите тогда неизбежного разочарования.

— А что ты в таком случае думаешь насчет «панночки» с горящими глазами? — еще издали, подходя к столу, с которого расторопные официанты не успевали убирать пепельницы с окурками, задал свой вопрос присоединившийся к беседе Василий. Он был по-прежнему в своем белом пиджаке с оранжевым платком и такого же цвета галстуком.

— Отвечу тебе без промедления, — парировал Леонид. — Она, я думаю, является значительно более выгодным для России партнером, чем кто-либо другой. Во-первых, потому, что вынуждена будет вести себя честнее многих из претендентов. Ответь мне, России прямая политика выгодна или нет? Если да, то нам выгодна «панночка»…

— Но фигура, согласись, интересная. Вон Олег чуть ли не с Жанной д’Арк ее сравнивает. Я немного другого мнения. Думаю, что не стоит сравнивать ее с мифической пастушкой-воительницей. Здесь, на мой взгляд, для сравнения больше подходит реальная историческая фигура. Например, Маргарет Тэтчер. «Железная британская леди» на баррикадах не стояла, никакими пассионарными свойствами не обладала. Но сейчас, считаю, это и не нужно никому в Украине. Как не нужно и в России. Время и бремя митинговых страстей на наших глазах уходит в Лету. Так ведь?

— Так-то это так, — вмешался в разговор Олег. — Но все-таки жаль, что в нашей необъятной стране женщин в политике, как говорится, раз, два и обчелся. Прикиньте, в России женщины уже, почитай, триста лет не посягают на трон — ни монарший, ни партийный, ни президентский. Участие Хакамады в президентских выборах в 2003 году, я думаю, не в счет. С такой фамилией можно было и не соваться в мужскую драку. В то же время вспомните, что две Екатерины и Елизавета прекрасно доказали, что бабьему царству российские просторы не помеха. Их время правления, если вы помните, не зря называют самыми успешными для России.

— Ладно, убедил. Согласны. Только от нас, к сожалению, мало что зависит. Доживем до завтра — увидим, думаю, нашу героиню во всей красе, — заключил Леонид.

Разошлись поздно. От количества выпитого кофе голова трещала. Спать не хотелось совсем. Но мучила сумасшедшая усталость. Все тело ныло так, как будто пришлось разгружать по меньше мере вагон с картошкой. Переодевшись в белый гостиничный халат после душа, Олег, нажав кнопку на стене, включил легкую негромкую музыку и достал из мини-бара маленькую бутылочку джина. Погрузившись в глубокое кресло, он расслабился. Но мелодичный звонок мобильника моментально прервал его «размышлизмы». Звонил Толик Суворов.

— Ты на месте? — спросил он без всяких предисловий. — Тогда собирайся и выходи к главному входу, на первом этаже атриума, прямо у двери. Через пять минут поедем на встречу. Так что давай быстрей. Не тяни. Идет?

Вскоре Олег пулей вылетел на улицу. Перед главным входом ему пришлось постоять несколько минут, за которые он успел, волнуясь, выкурить две сигареты. Черный «мерс» с красными номерами российского посольства подкатил прямо к входу. Задняя дверца открылась еще раньше, чем машина остановилась. Олег прыгнул на сиденье, и они помчались. В салоне были те же люди, с которыми он прилетел в Киев утром. Ехали недолго. Бульвар Леси Украинки, где разместился главный офис «опальной принцессы», находился совсем недалеко от пятизвездочного «Премьер палас отеля», но встреча состоялась не там. У длиннющего железобетонного здания многоэтажки, принадлежавшего ранее одному из оборонных НИИ, они остановились лишь для того, чтобы прихватить с собой постоянную помощницу и, по всей вероятности, подругу еще с днепропетровских времен Валентину Федоровну. Они помчались по загородному шоссе в лесной район, отдаленно напоминающий Рублевку. Здесь находилась довольно скромная, особенно по московским масштабам, дача претендентки на главную роль в братском государстве. Однако встреча с ней произошла не сразу. Пришлось немного подождать на кухне, где настоящая хохлушка-помощница, гостеприимная и заботливая, приготовила им яичницу, порезала хлеб, колбаску, поставила на стол ядреные, домашнего приготовления маленькие огурчики и налила по рюмке холодной медовой горилки. А уж потом появилась и она. Запыхавшись, сбросила с себя при входе модное черное пальто, сняла сапоги и в чулках промчалась на кухню, где сидели гости. Узнала, как они разместились, как им нравится в Киеве, предупредила, что времени у нее совсем немного и что через минут сорок она опять поедет в свой офис проводить очередное совещание: предстоит важный день — годовщина «оранжевой» революции.

Олег мгновенно про себя отметил, что никакого прорыва к свободе в братской республике не случилось бы, если бы тогда рядом с «хлопцами» не было ее. Этой невысокой красивой и удивительно стойкой женщины с заплетенной на манер Леси Украинки большой русой косой, с горящими страстью глазами и пламенными речами. Ее образ стал для многих в России символом свободы Украины.

«Панночка» произвела на него неизгладимое впечатление и внешностью, и умением держаться, и простотой в общении, и женственностью. Он успел задать вопросы, связанные с книгой, над которой они с Андреем Анисимовым уже работали вплотную. И ухитрился даже вручить ей недавно изданную их же книгу «Подарок Дьявола», еще в гостинице надписав ее.

— О чем она? — заинтересованно спросила его в конце беседы Юля, вставая с дивана и постоянно поглядывая на часы.

— Если кратко, то о водке. Причем со времен Ивана Грозного и до наших дней. Персонажи здесь практически все реальные. Один из них, Исаак Зевелев, был создателем спиртовой промышленности нашей страны, первым начальником известного Главспирта, сыгравшего немалую роль в нашей победе в войне. Очень трагическая и интересная судьба. По сочиненному в свое время «лубянскими сказочниками» Лаврентия Берии делу ему, заместителю наркома пищевой промышленности и внешней торговли, дали десять лет лагерей, которые он прошел от звонка до звонка.

— Да, все это очень печально и грустно. И к сожалению, с уходом с исторической сцены таких фигур, как Берия, не завершилось. Мне вот, например, тоже пришлось провести 42 дня в Лукьяновском СИЗО Киева и тоже по надуманному делу. Я даже свои алюминиевые миску, кружку и ложку как напоминание об этих мрачных застенках сохранила. Всегда будут стоять передо мной на столе, в каком бы кресле и в каком бы кабинете я ни сидела. Мужчины не хотели мне прощать моего присутствия на политической арене. Боялись, наверное, того, что я всегда говорю правду. А если к этому добавить заточение по моей вине в тюремные застенки моего мужа, гонения на близких мне людей и прочее и прочее, то сама даже представить себе не могу, как я это выдержала. Представляете, уголовные обвинения, мы недавно подсчитали, которые вменяла мне наша прежняя власть, тянули аж на 167 лет тюремного заключения. Вот так вот. Мужчины никогда не прощают женщинам силу, в чем бы она ни проявлялась.

А тема, которую вы копнули, очень важная и нужная. Обязательно прочту и сообщу свое мнение, так и передайте другу-соавтору.

Вот что еще я вам скажу, раз вы такой темой занялись. Вы наверняка знаете, что следствие по делу того же Берии вел Роман Руденко — человек в свое время известный, главный обвинитель от СССР на Нюрнбергском процессе в 1945–1946 годах. До 1953 года он был прокурором Украинской ССР. Протеже батьки Хрущева, он по его рекомендации стал потом генеральным прокурором. Так вот, в следственный аппарат, который он вскоре подобрал для ведения дела «железного наркома», вошел тогда молодой и подающий большие надежды выпускник юрфака Киевского университета Шувалов — настоящий профессионал. Его сын тоже был известным следователем, работал в Генпрокуратуре, по-моему, особо важные дела вел. Сейчас он на пенсии, но человек опытный, потомственный «пинкертон» и связи с республикой не рвет. Если что потребуется, он вам обязательно в ваших творческих поисках поможет. Я ему позвоню обязательно. Если память не изменяет, его то ли Иваном Петровичем, то ли Николаем Петровичем зовут. Он на пенсии, но квалификации своей, думаю, не потерял. Да связи у него большие в этих кругах. Думаю, он вам пригодится, и еще как. Знаете, что мне еще в детстве один родственник говорил? Ты думаешь, что бронированные комнаты открываются ключом, фомкой «медвежатника» или оружием? Ничуть не бывало. Ключ от любой бронированной комнаты с самыми надежными секретами и запорами — это всегда информация. Как у нас любят говорить, досье на владельцев этой комнаты. Вот так-то. Не зря же газетно-журнальный магнат Аксель Шпрингер считал, что тот, кто владеет информацией, владеет миром. В его словах есть доля истины, и немалая.

— Я надеюсь, все вы останетесь на празднование нашей «майданной» революции? — обратилась в самом конце беседы она ко всем присутствующим. — Ну, тогда еще увидимся. Привет!

С этими словами Юлия по холодному крашеному полу вышла в прихожую, обулась, набросила на плечи пальто и легкий шарфик. А уже через минуту ее фигурка скрылась за захлопнувшейся дверцей черного джипа.

На следующий день Олег вновь увидел ее уже вечером на митинге — на майдане, куда все они пришли посмотреть празднование годовщины «оранжевой» революции. Возбужденная толпа с душераздирающими криками «Ю-ля! Ю-ля!» несла ее к трибуне на руках. Это был по-настоящему феерический момент. Такого он в своей жизни еще никогда не видел и был абсолютно уверен, что никогда больше и не увидит.

А ночью они уже летели спецрейсом из Борисполя во Внуково. В глубине души Олег считал свою последнюю командировку в Киев удавшейся. Но пока не высказывал мыслей по этому поводу. Боялся сглазить. Молчали и остальные члены неофициальной делегации, возвращающиеся домой в Москву спецрейсом на небольшом современном самолете «Чесна». Примерно таком же, который в народе, с момента приземления на Красной площади незаконно нарушившего воздушное пространство страны пилота Руста, назвали «истребителем Соколова», в честь снятого из-за этого случая с должности бывшего министра обороны маршала Сергея Соколова.

Свои билеты на рейс «АэроСвита» все сдали еще вчера днем, узнав, что не успеют ввиду откладывающейся на позднее время основной встречи визита — с бывшим премьером Украины Юлией Тимошенко — добраться ко времени вылета в аэропорт Борисполь.

«Слава богу, выручили украинские товарищи, предоставив частный самолет. А то куковать здесь еще один день было уже невмочь, — подумал Олег, чокаясь с председателем комитета Союза Федерации рюмками, щедро наполненными бортпроводницей хорошим французским коньяком, и закусывая большой виноградиной. — Хоть и лететь дольше, чем „Боингом“, зато уже ночью будем дома».

Погода была ужасная. Порывы ветра болтали «Чесну» из стороны в сторону. Вдобавок ко всему в салоне небольшого авиалайнера, простоявшего на поле в ожидании пассажиров довольно долгое время, было ужасно холодно. Некоторые спутники Олега так и сидели в самолете в пальто и головных уборах. А те, кто разделся, согревались коньячком «Камю», стоявшим здесь на столике. Один депутат Госдумы даже снял обувь и грел ноги у расположенного у самого пола кондиционера, нагнетавшего в салон замороженного самолета теплый воздух. Но обсуждение всего увиденного шло горячо, возбужденно. Их визит можно было считать успешным.

Прилетели ближе к пяти утра. У маленького трапа, выброшенного в хвосте фюзеляжа, ждал микроавтобус, доставивший всех к VIP-залу международного аэропорта.

Олег позвонил водителю еще из самолета, просил не встречать его. По домам их вместе с членом Совета Федерации должна развезти ожидавшая у комнаты приемов блестящая лаком черная машина с моргалкой на крыше и флажком РФ на номере. Садясь в нее на заднее сиденье, он набрал свой домашний номер телефона, решив предупредить Ольгу, что приземлился удачно и максимум через полчаса будет дома.

— Ты всегда, когда возвращаешься из командировки, жену оповещаешь об этом? — спросил его с усмешкой Вадим, председатель комитета СФ, с которым они провели командировку на Украине.

— А как же? — удивился такому вопросу Олег. — Всегда, конечно. И подарки всегда привожу из любой поездки. Так у нас в семье принято. И она тоже мне всегда что-нибудь нужное или любопытное привозит из своих вояжей по миру.

— А анекдот знаешь про такой случай? — продолжал свои вопросы Вадим.

— Знаю, конечно, и не один. Я на эту тему баек знаю больше, чем букв в алфавите. Как-нибудь при случае тебе обязательно расскажу, — ответил ему нехотя Олег, отрываясь от своих мыслей и глядя в упор на приятеля.

Но это не остановило Вадима, и его длинный анекдот «с бородой» занял как раз все время пути до дома.

— Привет, я уже приехал, спасибо! — сказал Олег, увидев подсвеченные ночными юпитерами золотые купола храма Михаила Архангела, прямо напротив своего дома на Юго-Западе, прославившегося на всю страну расположенным в торце театром Беляковича, незатейливо названным режиссером «Театр на Юго-Западе», спектакли которого собирали всю московскую элиту. И еще — «участием» в популярной комедии Эльдара Рязанова «С легким паром», ежегодно показываемой по телевидению в новогоднюю ночь.

Заскочив в свой подъезд, как всегда замусоренный бесчисленными рекламными листками и бесплатными окружными и районными газетами, он открыл почтовый ящик. Ольга по какой-то неведомой ему причине этого не делала никогда. Так же, как и все другие соседи, выбросил накопившийся здесь ворох макулатуры в огромный картонный ящик, поднялся на лифте, исписанном и разукрашенном ребятишками вдоль и поперек, на свой этаж.

Дверь открыла, протирая спросонья глаза, Ольга. Чмокнув мужа в щеку, она помчалась стремглав вновь под одеяло и уже из спальни, слегка высунув голову, сказала ему, как она рада, что он вернулся именно сегодня, а не задержался еще на пару дней по своему обыкновению.

Сняв башмаки и пальто у входа, Олег поспешил в свой кабинет, где разделся совсем и решил немедленно идти в душ. Он пообещал Ольге рассказать о своей поездке буквально через несколько минут, выкурил утреннюю сигарету, сбросил халат на кухонный стул и, войдя в ванную, врубил душ в кабине на полную мощь. Ольга знала, что купаться он будет не меньше минут пятнадцати, но терпеливо ждала его рассказов, борясь с одолевавшим ее под самое утро крепким сном.

Под горячими сильными струями душа Олег вдруг ощутил полное согласие с самим собой. Воспоминания о поездке, хаотично крутившиеся в его голове и не дававшие ему покоя с того самого момента, когда он поднялся в самолет, выстроились в логический ряд. Вымывшись как следует, он включил попеременно другие режимы в душе, вплоть до массажа ступней. Потом, освежившись дезодорантом «Адидас», который по неизвестной причине предпочитал всем остальным, свеженький, босиком выскочил на кухню. Только теперь он ощутил приятные запахи приготовленного загодя мяса и многих других вкусностей, которые пропитали всю квартиру. Глубокое чувство любви, благодарности ощутил он. Ему неудержимо захотелось своей жены, которая так готовилась — он прекрасно это понял — к его приезду. При мысли о предстоящей близости Олега буквально бросило в дрожь.

— Ты не спишь еще? — спросил он из кухни.

— Нет еще. Тебя жду, — зевая, тихо ответила ему из спальни Ольга. — Хотя спать очень хочу. Не представляешь, всю ночь не спала. Мало того что весь вечер готовила, убирала, приводила квартиру в порядок, так еще у соседей двумя этажами выше часов с трех ночи на полную мощь гремела музыка, да так, что весь подъезд поднять на ноги ухитрились. Сам знаешь. Хоть в милицию заявляй. Как только они на дачу уезжают, их сын-студент компанию собирает и врубает на полную катушку то караоке, то магнитофон. И так каждый раз с субботы на воскресенье. Просто стихийное бедствие какое-то.

На улице было еще достаточно темно. Как был нагишом, Олег подошел к двери спальни, прихватив с кухонного стола свои часы, крестик с цепочкой и очки. Осторожно нажав на большую медную ручку, он слегка приоткрыл дверь спальни и к своему великому удивлению увидел, что жена, высунув голову из-под одеяла, внимательно разглядывает его, стоящего в нерешительности в двери.

Олег чуть ли не прыгнул в постель и через минуту прижимался всем телом к Ольге, весь дрожа от охватившего его острого желания.

— Заждалась я тебя… — только и успела сказать она, когда он тут же, необычно для него грубо и с силой, овладел ею.

— Вижу, и чувствую, и понимаю, — без устали, как будто в первый раз оказавшись в жарких объятиях супруги, твердил и твердил он. — Как же я соскучился, моя дорогая, моя красивая, моя любимая! Ты даже не представляешь.

— Чем вы там занимались в командировке, что ты сегодня такой возбужденный? — спросила его Ольга, когда он откинулся на спину, а она вновь зарылась в теплое одеяло чуть ли не до глаз. — Расскажи хотя бы. Я-то, конечно, верю, что ты соскучился, и еще как! Поездки тебе явно на пользу. Не знаю, как в деловом, а в сексуальном плане это уж точно. Давно ты таким не был.

— Это ты точно подметила. Хоть я и устал порядком. Да и ты, милая, вижу, заждалась меня. Нам с тобой, вопреки утверждениям сексологов и сексопатологов, двадцать лет семейной жизни не помеха, наоборот — чувства даже усилились. Вот феномен какой, сам удивляюсь, — пролепетал Олег и повернулся к Ольге.

— А по-моему, сейчас у тебя даже лучше все получается, чем двадцать лет назад. Так ведь? А? Или я не права? Может быть, ты по-другому думаешь? А может, как говорит моя университетская подруга Ленка, — чуть слышно проворковала Ольга, жарко обняв его, — тебе кто-то «динамо» на стороне крутит, какая-нибудь бойкая сотрудница, которых у тебя на работе целый рой, а ты потом свои неудовлетворенные чувства на меня выплескиваешь разом. Бывает же и такое? Согласись? Я же твоих любовниц или поклонниц наперечет всех знаю. Хочешь, назову? К примеру, эта корова Наталья, бывшая любовница актера Дворецкого, которого все не иначе как Дуремаром звали, чего стоит. А та пигалица, забыла ее имя, которая постоянно к тебе приставала? Ленка, о которой все говорят, что она лесбиянка? А Нинка-грузинка? Да Нелли Петровна — озабочена до безобразия. Она мне звонит и про свои шмотки восторженно рассказывает. Да подробно пересказывает спектакли в Малом, куда каждую неделю, а то и чаще с вашей секретаршей ходит и автографы у актеров выпрашивает. Еще продолжить или хватит на сегодня? Ну и вкус у тебя, мой дорогой, — бабы просто на подбор. Со мной одной тебе только и повезло, считай, в жизни. Так ведь?

Олег, не отвечая, снова потянулся к ней, не пытаясь скрывать вновь возникшего желания, но Ольга проворно вскочила с постели и побежала на кухню.

— Ты даже не знаешь, что пока ты там путешествовал по братской республике, я кролика приготовила. Сейчас в духовку его поставлю. И кое-что еще, увидишь и оценишь, знаю. Как раз когда проснемся — воскресенье все-таки, можем и мы с тобой отдохнуть, — все будет готово по первому разряду. А пока готовься рассказывать о своем путешествии. Ладно?

Включив духовку и вытащив из холодильника все приготовленное к торжественной встрече мужа, Ольга скользнула под одеяло. Олег хоть и кемарил уже немного, но начал подробно рассказывать о поездке.

— Представляешь, я в аэропорту перед вылетом Людмилу, адвокатшу, ты ее знаешь со студенческих лет, встретил. У нее дочка в Англии живет несколько лет. Они с мужем постоянно туда мотаются, может, и переехать хотят в туманный Альбион. А почему бы и нет? Она как раз в этот день в Лондон улетала, обещала позвонить, как только вернется. Я думаю, может, нам ее привлечь к своим поискам, если, конечно, будет нужно. Она грамотная, толковая женщина, энергичная. Юристка к тому же высокого класса. Так ведь?

— А, вот кто, значит, тебе голову вскружил на этот раз! Так? Я же, ты знаешь, в этих вопросах не ошибаюсь. Насчет нее нужно будет проверить обязательно. Чем черт не шутит, когда ее муж спит. Да ладно, не обижайся. Я ведь шучу. А ты, мой дорогой, плохо своих подруг знаешь. Не успел ты вылететь в Клев, как Людмила мне уже позвонила. Так что я в курсе. Ее рейс на два часа перенесли, и времени у нее было достаточно. Она сидела в ожидании вылета в кафе, где вы вместе с ней бутербродами с икрой баловались, и поговорила со мной всласть. Я аж волноваться стала — не опоздать бы на работу. А вообще-то ты прав, она, конечно, молодец. Из какого-то Джамбула в Москву приехала и таких успехов добилась, что диву даешься. Конечно, привлечем ее к нашим поискам, тем более что после беседы с тобой она нашим делом загорелась. Нам адвокат высокого уровня, думаю, в самом скором времени еще как потребуется. Но пока не спишь, расскажи, какие у тебя в Киеве интересные встречи были. Что видел? — продолжила Ольга. — Я пока кое-что на кухне сделаю и тоже посплю часок, голова от этой бессонной ночи трещит просто. На сегодня я целую программу составила. Надеюсь, на работу ты неожиданно не отчалишь и с Ковуном, как всегда, нежданно-негаданно не станешь обсуждать гаражные вопросы? Я хочу еще с тобой сегодня на кладбище на часок съездить. Могилку моей бабушки и ее сестер проведать. Понимаешь, из-за твоих постоянных командировок мы же большой церковный праздник — Веру, Надежду, Любовь и мать их Софью — пропустили. А к нашей семье он имеет самое непосредственное отношение. Вот я и решила с тобой вместе хоть и с опозданием, но съездить на Троекуровское, помянуть их, прибраться на могилке, цветочки положить. Надеюсь, ты не против? Ладно, поспи часок-другой. Потом подробней расскажешь о своем путешествии.

Под эти слова жены Олег провалился в глубокий сон.

Проснулся он от легкого прикосновения ее руки к своему плечу.

— А сейчас, мой господин и повелитель, — сказала она громко, увидев, что он открыл глаза, — слушай мою команду: пятнадцать минут тебе на все про все, а потом прошу в гостиную. Кролик твой любимый получился что надо. Сам увидишь и оценишь. Форма одежды — самая свободная.

Послав мужу воздушный поцелуй, Ольга набросила на себя легкий прозрачный пеньюар и выбежала из спальни на кухню, откуда доносились раздражающе вкусные запахи.

«До чего же здорово, до чего же хорошо все-таки дома», — подумал Олег, взяв свои австрийские позолоченные очки с хамелеонами, купленные во время недавней поездки в Вену. Он ненароком вспомнил прощальное гостиничное дефиле со стриптизом, показанное ему Нелли Петровной Бараевой в его номере в австрийской столице. Ухмыльнувшись, он накинул свой любимый китайский халат и босиком стал прогуливаться по квартире с каким-то непонятным осознанием чувства собственного величия.

«Интересное кино, — подумал он, — Ольга, когда говорит о моих знакомых женщинах, всегда просто пальцем в небо попадает. Ни разу еще не угадала, с кем у меня на самом деле был небольшой романчик. Однако чувствует, что что-то не так. Почему же ей показалось, что у меня появилась женщина, причем среди моих сотрудниц? Да еще и Нелли Петровну вдруг приплела, может, на самом деле узнала о ней? Может, кто-нибудь из моих „доброжелателей“ ей сообщил по телефону? Как однажды ее школьная подруга, которую до этого она не видела с десяток лет, а я встретил случайно в „Арбате“. Но тогда она выдержала приличную паузу. Сразу даже не намекнула, что знает, с кем и где я был вместо презентации в „Совиспане“. Слава богу, что к моменту выяснения отношений та женщина исчезла с моего горизонта. А вот Нелли Петровну вспомнила, видимо, не зря! Этого мне только сейчас не хватало».

— Олежек, это как называется? Я тебе на сборы не полчаса дала, а пятнадцать минут. — С такими словами Ольга появилась в дверях спальни, где он продолжал глубокомысленно расхаживать в своем китайском халате с экзотическими птицами. — Кролик пересохнет в духовке… А я ведь и твой любимый хворост еще с вечера приготовила, а мама своих фирменных «утопленников» передала для тебя.

— Во-первых, я был готов уже через пять минут. А во-вторых, у меня давно слюнки текут от предвкушения такого царского воскресного обеда. Это же безобразие какое-то форменное. Я так растолстею безобразно, обленюсь… И ты меня навсегда разлюбишь, уйдешь к другому какому-нибудь своему бывшему ухажеру. Бросишь своего Олежека на произвол судьбы.

— Да я тебя, сам знаешь, и толстого, как Гаргантюа, хотя уверена — тебе это не грозит, буду любить вечно, — засмеялась жена. — От одного раза, дорогой мой, ты бегемотиком не станешь, ничего с тобой не случится. Так что кончай брюзжать, старый ворчун, и сейчас же за стол. Шагом марш! Кроме прочего, не забудь, я ведь с огромным нетерпением жду твоего рассказа о поездке.

— А я с не меньшим нетерпением жду твоего отчета о том, что здесь за время моего недолгого отсутствия происходило, что ты без меня делала, кто за тобой ухаживал, кто какие неприличные предложения тебе делал. И конечно же жду обещанного тобой вечернего продолжения. Тебе все понятно, расшифровывать, надеюсь, не нужно. Кстати, не забудь рассказать и о том, как твои вечные университетские ухажеры поживают. Все эти бесчисленные проректоры, профессоры, завкафедрами, особенно те, которые по утрам нам звонят и якобы советуются, как им лучше лекцию прочесть. Небось, когда меня не было, часами трепались. Так что не только ты, но и я кое-что знаю. Я тоже всех твоих ухажеров давно вычислил.

— Все, что ты хотел узнать и увидеть, ты давно пропустил, можешь обедать спокойно. Расскажу только за столом.

— Фу-ты ну-ты! Ну ты, блин, даешь! Теперь я действительно вижу, что ты меня серьезно ждала, готовилась, можно сказать, более чем основательно. Или, может, я ошибаюсь и к нам кто-то сегодня приглашен? — только и вымолвил Олег, входя в гостиную, в которой ярко горел свет. — А я-то думал, мы с тобой в кои-то веки одни посидим по-домашнему, в кухне.

В просторной гостиной, со вкусом обставленной Ольгой мягкой итальянской мебелью, светились все семь ламп большой бронзовой испанской люстры и торшер. Стоящий посередине комнаты между двух глубоких кресел прозрачный стеклянный стол был изысканно накрыт — парадный мейсенский сервиз, начищенное фамильное серебро, хрустальные рюмки и фужеры, переливающиеся всеми гранями в свете люстры. В середине стола — румяный кролик, домашний пирог, капустка собственного засола, хрустящие твердые огурчики да розовенькие помидорчики… Все выглядело более чем впечатляюще.

— Такой вкуснятины даже охочие до еды чревоугодники-киевляне, думаю, не часто едали, — быстро проговорил Олег, кладя в рот горячий кусочек крольчатины. Большая серебряная вилка из семейных приборов Ольги с клеймом 1861 года, когда Олег стал накалывать золотистую картошечку, неожиданно ткнулась во что-то твердое.

— Что это такое? Приправа, что ль, какая-то интересная новая? Вилка не берет.

— Подожди, я посмотрю. Боже мой, это же наш маленький гномик, который на столешнице возле кухонной плиты всегда стоит. Помнишь, его мне из Германии вместе с духами наш проректор в подарок привез. Только не пойму, как он к кролику попал и запекся вместе с ним? Наверное, когда я вечером все раскладывала, случайно и его прихватила. Вот это да! А я-то думаю, куда он вдруг подевался? Сейчас отмою и на место поставлю. Но ты не переживай, я читала, что иногда так специально делают — на счастье. Удача, значит, будет. Гномик на счастье, пожалуй, вернее, чем перец в пельмене или монета в варенике.

— Да я и не переживаю. Хорошо, что не съел, а то бы точно переживал. Удача, значит, мне уже сопутствует, — рассмеявшись, сказал Олег. — Ты у меня и кулинарка знатная, и хозяйка классная, а еще и как телеведущие в «Кулинарном поединке» немало забавных историй о еде знаешь. Один гномик чего стоит! — добавил он, при этом налегая на еду. — А подарки мои ты все уже успела разглядеть?

— Да ты оглянись, милый, я же их уже расставила. Вон в витрине, видишь, возле Штрауса со скрипкой, которого ты из Вены привез, пастушка с полевыми цветами в корзиночке. Великолепная работа, конечно. Вкус у тебя есть, надо признать. А украшения, которые ты мне привез, выше всяких похвал. Нужно будет обязательно маме показать. Она, уверена, оценит их по достоинству. Да и парфюм высокого класса. Сама бы я это, тем более за такие деньги, никогда не купила, ты же знаешь. И Галке хороший подарок привез. Да и Иннокентий будет доволен. Никого не забыл, молодец. Я тобой горжусь, так и знай. Ну, давай рассказывай, как съездил. А то скоро собираться будем. Не вечером же по кладбищу ходить!

— Нет, конечно. Я рад, что тебе все понравилось. Так, знаешь, с кем я там встречался? Не поверишь! С «панночкой», украинской Маргарет Тэтчер, как ее еще называют.

— Неужели с Тимошенко? Вот здорово! Вот это да! Ну и как она, на твой взгляд, тянет на первое лицо в братском государстве?

— Тянет, и еще как тянет! Я у нее с ребятами на даче был. Довольно долго разговаривали. Рассуждали. Я к тому же для нашей с Анд реем книги несколько вопросов умудрился задать. Пообедаем, потом обязательно ему позвоню, обрадую. Книга у нас получится просто класс, настоящий бестселлер будет, увидишь. Побывал и на майдане, на праздновании годовщины «оранжевой» революции. Толпа людей несла Юлю к трибуне на руках. Я такого восторга еще никогда не видел. Чтобы красивой женщине, пришедшей в политику, так поклонялись. Немного под Лесю Украинку, конечно, косит. Но ей это идет. Заплетенная коса. Горящие страстью глаза. Пламенные речи. Белое пальто и белый свитер. Оранжевый легкий шарфик. Впечатляет. У меня твердое убеждение возникло, глядя на нее, что Юля Тимошенко, обыкновенная, красивая женщина, каких на Украине найдется немало, стала, как бы лучше сказать, «пассионарием» революции. Такие люди, как свидетельствует любимая тобой история, всегда появлялись в тот или иной момент развития этноса, способствуя его сплочению. Я даже кое-что ухитрился почитать специально на эту тему. Так вот, создатель пассионарной теории, небезызвестный тебе, конечно, Лев Гумилев, объясняет такую страсть избытком биохимической энергии, которая проявляется в людях в виде повышенной тяги к действию. Впрочем, тебе это должно быть известно даже лучше, чем мне. Ты же у меня тоже «пассионарий». Только что касается избытка биохимической энергии, он у тебя не в политику ушел, а в поиск «Спаса Нерукотворного», сама знаешь.

— Да, но яркая страсть, что тоже хорошо известно, никогда не бывает долгой, так ведь? По тому же Гумилеву, во всех случаях неизбежно наступает период пассионарного угасания. И история, как нам всем прекрасно известно, не раз была тому свидетелем. Скажем, французская знать с удивительной легкостью сдала твою любимую героиню Жанну д’Арк англичанам и в руки инквизиции уже через год после того, как спасительница нации помогла Карлу VII взойти на трон. А популярность Орлеанской девственницы в народе в тот период, можно сказать, зашкаливала через край. Ну и чем отличается от нее твоя «Юлька с майдана»? Ющенко сдал ее, вернее, снял с должности премьера и того быстрей — всего через семь месяцев. Так ведь?

— Так-то это так, но исторические параллели на этом, моя дорогая, считай, заканчиваются. Сейчас за окном все же не пятнадцатый, а двадцать первый век. Много воды за это время утекло. И нынешнее поклонение демократическим ценностям и процедурам, характерное для цивилизованных стран, дает возможность, согласись, той же «отлученной от престола» Юлии вновь заявить о своих правах на власть. Она опять в самом центре внимания. Я видел это собственными глазами. И еще какого внимания! Имей в виду и то обстоятельство, что и Россия, судя по всему, сменила гнев на милость. Смотри: Генпрокуратура хоть и боязливо, но все же сняла с нее надуманные уголовные обвинения во взяточничестве российским военным. Потом Юля стала довольно часто за последнее время выступать в наших средствах массовой информации, в том числе государственных. За последнюю только неделю она выступила и по радио «Эхо Москвы», и в «Комсомолке», и в «Известиях», и в «Российской газете»… Мало разве? А потом и ведущие наши политологи стали не столь язвительны, как раньше, в оценках ее неопремьерских, скажем так, амбиций и перспектив.

— Ну, и чем ты объясняешь такую перемену настроений? Геополитикой, что ли? Национальными интересами? То, что она не столь тесно связана с местными олигархическими группировками и кланами — это неплохо. Ведь именно они за ее откровенную попытку изъять средства из теневой экономики, запрет бартера и тому подобное, судя по всему, приложили свою длинную ручонку к отстранению Юлии с поста вице-премьера в двухтысячном и с поста премьера в две тысячи пятом году. Из тех материалов, которые я читала, я сделала, для себя вывод о том, что Юля тоже не сахар. Но тем не менее все же везет тебе на баб, так я думаю. А сейчас, мой дорогой, кончаем философствовать. Нужно одеваться и ехать на кладбище. Вернемся и можем продолжить наши политические дискуссии. Хотя на сегодня, по всей вероятности, уже достаточно.

С этими словами Ольга встала из-за стола и начала убирать посуду и расставлять все в гостиной по своим местам. Минут через тридцать они были полностью готовы ехать на кладбище.

— Олег, ты только не удивляйся, — сказала Ольга, захлопнув за собой дверцу машины, — там к нам присоединится мой брат, Геннадий. Я его заранее предупредила. Сейчас только скажу, что мы с тобой уже в дороге. Ему ехать недалеко.

— Никаких вопросов. Ради бога. Хоть все вместе соберитесь. В конце концов, это ваше семейное дело.

До Троекуровского по кольцу доехали быстро. Машин в выходной было мало, и они минут через пятнадцать подъехали к воротам кладбища. Олег дал охраннику, опустившему перед машиной цепь, пятьдесят рублей, и они въехали внутрь престижного городского погоста. В киоске у входа Ольга купила букетик цветов. А потом пешком поднялись они в небольшую горку, сплошь заставленную новомодными мраморными памятниками.

Небольшое надгробие серого мрамора, напоминающее те, что они видели во многих европейских странах, нашли быстро. Три черно-белые фотографии на фарфоровых виньетках и три аккуратно выведенные золотыми буквами надписи свидетельствовали, что именно здесь покоятся замечательные женщины из казацкого рода Писаревых, которых при жизни звали Вера, Надежда и Любовь. И хотя они умерли в довольно преклонном возрасте, их фотографии были сделаны если не до революции, то явно вскоре после нее. Молодые, жизнерадостные, привлекательные светловолосые женщины, которым от силы можно было дать лет по тридцать пять, смотрели с них.

Ольга стала убирать накопившийся вокруг за долгое отсутствие родных мусор и пожухлую листву, протерла мрамор и фотографии на нем. Вскоре с большим букетом красных гвоздик к ним подошел Геннадий, заехавший на своей машине прямо на аллейку возле памятника. Убрав вокруг могилы своих родных, они вдвоем с нескрываемой грустью сели на стоявшую поблизости скамейку. А Олег, закурив сигарету, отошел. Он обратил внимание на несколько новых, внушительного вида мраморных памятников, появившихся здесь уже после их последнего посещения Троекуровского. И решил подойти поближе, рассмотреть более внимательно.

Один из них отличался особой оригинальностью — выше человеческого роста, черного габбра.

Его венчал массивный мраморный крест. По бокам выделялись на черных ажурных столбиках такой же высоты, как будто вылитые из горного хрусталя, прозрачные золотые рыбки. Площадка перед памятником была сплошь устлана живыми цветами, аккуратно прикрытыми сверху целлофановой пленкой. По бокам в плашках горело множество закрытых, как лампа шахтера, свечей. Но самое интересное заключалось не в этом. С одной стороны черного с синими блестками монумента в натуральную величину стояла фигура Вогеза: в большой ковбойской шляпе с широкими полями, в распахнутом черном пальто до пят с наброшенным поверх него длиннющим красным шарфом. Из-под пальто виднелся темно-синий пиджак от Версачи. Его непременные лаковые туфли с серебряными кнопками по бокам дополняли скульптурный портрет. С другой стороны — также в цвете, как будто взятая с рекламного проспекта для интуристов, — яркая солнечная картинка самого центра Ташкента: театр имени Навои, фонтан возле него, чуть поодаль — каскад фонтанов и почему-то беломраморный музей В. И. Ленина, самым невероятным образом очутившийся в среднеазиатской столице и похожий на величественный индийский мавзолей Тадж-Махал.

— Ребята, идите быстрей сюда! Я вас сейчас точно удивлю, — позвал Олег брата и сестру, укладывавших большие махровые гвоздики на длинных зеленых стеблях в только им понятном рисунке у основания памятника троим сестрам-бабушкам.

Когда Ольга с Геннадием подошли поближе, они просто онемели от удивления. Как живой, улыбаясь, смотрел на них с черно-мраморной плиты тот самый Вогез Хачатрян, с которым Ольга встретилась буквально за несколько дней до его трагической гибели, а Геннадий воочию увидел тот страшный момент.

Когда они подошли совсем близко, Геннадий обнаружил справа у самого памятника небольшое мраморное, с открывающимся сверху стеклом сооружение. Рассмотрев его поближе и открыв закрывающие его, как шторки с двух сторон, стеклянные дверцы, понял, что здесь вмонтирован магнитофон. Сунув в образовавшееся отверстие руку, нажал на первую попавшуюся клавишу и из невидимых динамиков, вмонтированных в мраморные столбики, полилась мелодия песни «Журавли», популярной в ресторане «Кольцо». Он даже прекрасно представил себе игравший ее музыкальный ансамбль. В первую очередь, конечно, Эдика Балаянца за ударником, Костю Аракелаяна с бас-гитарой в руках и еще одного солиста Гарика по кличке Сазан, главного исполнителя этого полюбившегося всем посетителям произведения, в котором, как и во всей тюремной лирике прошлых лет, журавли символизировали собой свободу.

Далеко, далеко, далеко журавли улетели.

Где леса, где поля, где дороги заносят метели.

А лететь журавлям, а лететь журавлям нету мочи.

И решили они на поляне присесть среди ночи,

тянул Сазан своим приятным с хрипотцой голосом. В музыкальном сопровождении слышался даже и настоящий журавлиный клекот. Вероятнее всего, он был записан орнитологами глубокой осенью, когда бесчисленные клинья птиц по зову природы устремляются из холодной средней полосы России на юг. Куда-нибудь в далекий Израиль или, может, в ту же Среднюю Азию, откуда на самой заре перестройки переместился на Рублевку человек в шляпе и красном шарфе, смотрящий сегодня с улыбкой с мраморного постамента на пришедших к нему в гости знакомых.

И поднялись они и на Юг полетели далекий.

Лишь остался один на поляне журавль одинокий.

Стал он кликать им вслед: «Помогите, пожалуйста, братцы!

Нету сил у меня, чтобы вместе со стаей подняться!» —

продолжал певец грустную песню.

— Надо бы Вогезу тоже цветы положить, а то так как-то не по-христиански получится, — сказал, задумавшись о чем-то своем, Геннадий. — Вы постойте здесь еще несколько минут, а я мигом сгоняю до киоска.

И спустились они, подобрали усталого братца.

Хоть и знали они, что до цели теперь не добраться.

И опять поднялась журавлей белокрылая стая.

И того журавля понесли они вдаль, улетая.

Геннадий подъехал быстро. Принес охапку больших красных гвоздик. Примерно таких же, какие положил на могилу трем сестрам, своим исконным предкам по женской линии. Пока он аккуратно раскладывал их по надгробию — последнему пристанищу мятущейся души Деда, продолжала звучать грустная песня о романтическом журавлином товариществе.

Так и в жизни порой ты отстанешь от стаи крылатой, —

Хоть и знаешь, что в жизни законы друзей, ох, как святы!

Но судьба над тобой продолжает шутить и смеяться.

А друзья отойдут, и никто не поможет подняться!

Под эти слова Ольга, Олег и Геннадий рассаживались по машинам, чтобы ехать домой.

— Гена! А может быть, поедем к нам? Поедим. Я кролика приготовила. Поговорим, пообщаемся хоть немножко, вспомним, помянем. Давай, а? У нас, если что, останешься. А то мне совсем что-то грустно стало.

— Ладно, поехали. С удовольствием у вас наконец-то побуду хоть пару часов.

— Знаешь, Оля, — сказал Олег, когда они почти подъехали к своему подъезду, — в разговоре со мной «панночка» сказала о некоем прокуроре Шувалове, чуть ли не потомственном сыщике. Уж не тот ли это следователь по особо важным делам, с которым имеет дело тесть Гены? И еще сказала о том, что ключи от бронированных комнат — не взрывчатка, не фомка и вообще не оружие. Так вот, я подумал сейчас, раз уж мы вместе собрались, — давайте обсудим, какие ключики к местонахождению «Спаса» после смерти Деда, на помощь которого ты явно рассчитывала, и загадочного исчезновения иконы из его загородного дома у нас на сегодня имеются. Давайте упорядочим расследование. У меня сейчас, в отличие от прежних лет, когда мы просто наобум искали твою семейную реликвию, такое впечатление, что мы находимся довольно близко к цели. И ты знаешь, что интуиция меня не обманывает. По-моему, стоит продолжать разрабатывать линию Вогеза и его бывших дружков. Потом посмотреть досье, собранное Шуваловым. Поискать, где же все-таки находится украденный с дачи дневник твоей бабушки и кому он понадобился. Пока в голову больше ничего не приходит, — сказал он, удачно припарковавшись и загибая по очереди пальцы правой руки после каждого из предложений.

Следом подкатила и машина Геннадия. Он вышел, взял сестру под руку, открыл дверь подъезда. Олег шел немного сзади. Он расслышал, когда они вместе зашли в подошедший лифт, что Ольга, негромко и также загибая палец на правой руке, как и он, вдруг задумчиво произнесла:

— Есть и еще один маленький ключик, на который я почему-то очень надеюсь. Причем тот самый, можно сказать, родной, золотой ключик, открывавший красного дерева футляр от иконы, который моя прабабка, как рассказывают, носила на цепочке вместе с крестиком у себя на груди. И которым, кстати, открывал святой образ, чтобы приложиться к нему и получить благословение Емельян Пугачев. У меня есть в этой связи некоторые свои соображения, причем не лишенные основания. Думаю, даже уверена почему-то, что этим маленьким золотым ключиком тоже можно открыть то, что было завещано предками и предсказано давным-давно старой цыганкой на вокзале в Орске. А скажу я вам обоим об этом позже. Все остальное ты, конечно, правильно назвал. И это хорошо, что мы сегодня Вогеза случайно повидали. Он нам, без сомнения, тоже поможет. Не зря же мне сегодня, ребята, ночью снова мой учитель математики Максим Петрович Хван приснился. Сидит как ни в чем не бывало в маленькой комнатенке на колченогом стуле в черных трусах и самодельном поясе от радикулита из собачьей шерсти на пояснице, не моргая глядит на меня своими желтыми, с красными прожилками большими глазами и говорит почему-то: «Я заставлю тебя не только алгебру, но и тригонометрию выучить». А потом, будто тень отца Гамлета, неожиданно растворился, как в тумане, исчез где-то высоко в небе. Я аж взмокла от такого видения. И так ночь почти не спала из-за этих соседей с их музыкой, а тут еще такое видение. Вскоре Олег приехал. Неспроста все это. Вы же знаете, что Хван всегда является мне по ночам, когда что-нибудь важное должно произойти. Вот сегодня и с Вогезом вдруг встретились. Еще что-то, видно, должно случиться. Хотя для одного дня и этого вполне достаточно.

— Вы даже не догадываетесь, что я вам сейчас поведаю, — намеренно не заостряя внимания на сказанном женой, проговорил Олег, достав из кармана пиджака связку ключей и открывая дверь в квартиру. — Помните Пушкина? Помните самое начало Евгения Онегина: «Мой дядя самых честных правил». Так вот, я недавно прочитал, что использованное там выражение «уважать себя заставил» в те годы означало не что иное, как «умер». Понимаете, умер и заставил таким способом себя уважать. Вот и Вогез. Ушел на тот свет и навсегда, даже несмотря на такую помпезность своей последней кладбищенской постели, заставил себя уважать. Как бы к нему ни относились, но это так! А его друзья-журавли бросили его, конечно, на той поляне, на которой он, устав от жизни, приземлился, да и улетели подальше. Надо бы узнать, кто из них придумал эту песню здесь крутить. Было бы небезынтересно, я думаю.

— У меня тоже зацепок накопилось немало, — произнес глубокомысленно Геннадий. — Так что на самом деле правильно Олег сказал, сядем сейчас, поговорим и подобьем бабки. Подытожим все, что имеем. Уверен — мы на правильном пути. Только нужно будет сконцентрироваться и ударить всем разом. Результат не замедлит сказаться. Вот вам истинный крест.

Content

Александр Сапсай, Елена Зевелёва
СЕМЕЙНАЯ РЕЛИКВИЯ
Ключ от бронированной комнаты

ГЛАВА ПЕРВАЯ Ташкентская речка Салара

ГЛАВА ВТОРАЯ «Пропах наш город сладостью восточной…»

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Путешествие в прошлое…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ …И в будущее

ГЛАВА ПЯТАЯ «Мороз без водки — день насмарку…»

ГЛАВА ШЕСТАЯ Праздник в Маршалл-центре

ГЛАВА СЕДЬМАЯ Амур-тужур-гламур

ГЛАВА ВОСЬМАЯ Баварские Альпы

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Бабий грех — не грех

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ Сыновний долг

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ Погром в фитнесе: заказчики и исполнители

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ Венский дебют Олега Потапова

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ «Далеко, далеко журавли улетели…»