Роберт Ирвин

Алжирские тайны

Глава первая

Алжир, 8 сентября 1959 года

Неизбежным и недопустимым — вот каким представлялось им убийство. Заурядные умы, столкнувшись с этой страшной проблемой, могут прибегнуть к игнорированию того или иного элемента дилеммы. Во имя формальных принципов они готовы признать недопустимым всякое открытое насилие, а затем санкционировать ту диффузную форму насилия, каковая имеет место в масштабе всемирной истории…[1]

Мерсье делал вид, будто читает Камю. Притворяться оказалось нелегко, и он, то и дело забываясь, неожиданно для себя действительно углублялся в текст. О притворном чтении серьезных книг стоило бы написать эссе. Быть может, такое эссе следовало бы написать Камю? Быть может, Мерсье следовало бы написать об этом в письме Камю?

Человеку, полагающему, что он едет в Форт-Тибериас, сосредоточиться на подобном чтиве непросто. Мерсье прилетел из Парижа в пятницу, в полдень. Стоя на раскаленном бетоне посадочной полосы, он, прищурившись, восхищался тем, как отчетливо видно все — диспетчерская вышка, вытесанная из затвердевшей по краям белизны на фоне ярко-синего неба, потрясающей желтизны холмы вдали и свирепые профили носильщиков-арабов. Потом из полумрака отделения багажного контроля вышла молодая женщина и провела его без очереди. Едва он успел убедиться, что это и есть встречающая его сотрудница Отдела иностранной документации и контрразведки, как она торопливо посадила его в машину и на предельной скорости покатила по направлению к городу. Коль скоро она была хорошенькой, да и неглупой с виду, он попытался ее разговорить. Попытка оказалась не вполне успешной.

— После Индокитая я в основном занимался охраной дипломатов. Предстоящая работа мне совершенно незнакома, к тому же это моя первая командировка в Алжир.

— Знаю, но пригласили именно вас.

Поскольку она, судя по всему, была не расположена продолжать, он попытался еще раз:

— Мне часто приходило в голову, что первые впечатления о каком-либо месте, вероятно, складываются под влиянием прочитанного ранее. Например, глядя сейчас в окно, я толком не знаю, на что смотрю: то ли на реальную дорогу в Алжир, то ли на дорогу в Алжир, описанную Жидом.

— Ох уж этот любитель отсасывать у африканцев!

Она рассмеялась. По идее, смех должен был прозвучать довольно злобно, однако Мерсье пришлось признать, что это отнюдь не так. Она бросила на Мерсье быстрый взгляд:

— Я бы не стала нанимать Жида в нашу страну проводником. Хочу предупредить: если у вас подобные наклонности, лучше поехать в Танжер. А здесь Федерация национального освобождения, говорят, использует арабских мальчиков в качестве приманки, а это значит, что в конце концов вам не миновать «кабильской улыбки». К тому же готова спорить, что у Жида вы об этом ничего не найдете…

Машина выехала на середину дороги, чтобы объехать колонну арабов, положивших руки на головы, их загоняли в армейский грузовик солдаты в стальных касках.

— Но если вы не читали Жида…

— Не отвлекайте, мне надо вести машину.

Мерсье оставалось лишь изучать документы на автомобиль, из которых он, по крайней мере, узнал, что водителя зовут Шанталь де Серкисян. Она высадила его у здания ОИДК на Рю-де-Саррас. Прежде чем она успела отъехать, он вцепился в дверцу машины.

— Мадемуазель, уверяю вас, у меня нет «подобных наклонностей». Вы не отужинаете со мной завтра вечером? Возможно, раз вы знаете город, то сумеете и выбрать заведение?

Она отказалась, но ответила приглашением на завтрашний пляжный прием. Потом он направился к своему куратору.

Кастильоне находился в сорока шести километрах от Алжира, и, чтобы добраться туда, Мерсье пришлось взять напрокат машину. Пляж был усеян худыми загорелыми телами, точно фовистический эскиз балетных декораций, и лишь с большим трудом он отыскал Шанталь. Поговорить серьезно не было возможности. Мерсье вынудили играть с молодежью в футбол, а девушки смотрели и распевали песни, расположившись на пляже, словно множество сирен. Вся охрана состояла из одного спасателя и двоих десантников с автоматами. И истомленные девицы, и игравшие мышцами молодые люди — все рисовались и лгали на языке своих тел. Под их взглядами Мерсье, бледный и седой, чувствовал себя неловко. Вечером они всей компанией вышли побродить по бульвару. Интересного там было мало, разве что Памятник погибшим да аквариум. У входа в аквариум висела афиша фильма Кокто «Орфей» с объявлением о предстоящем сеансе в кинотеатре «Бардо» в Алжире.

— Я должен еще раз посмотреть этот фильм. Мария Касарес — моя подруга. С Кокто я встречался только однажды, но…

Шанталь устало прислонилась к стене аквариума.

— Еще один никчемный халтурщик. Попыткой Кокто поднять комбинированные съемки до уровня искусства восхищаются все те, кто… кто… Черт возьми! Забыла, как там дальше.

Шанталь излагала все это с закрытыми глазами.

— Это что, цитата? — спросил Мерсье.

— Только не из ваших парижских интеллектуалов. Это сказал капитан Руссель, но я никак не могу вспомнить концовку его высказывания.

— Капитан Руссель из Пятой роты Легиона?

— Он самый.

— Я же с ним знаком! Здесь это один из немногих людей, с которыми я надеялся связаться.

Филипп и Мерсье занимались инструментальной разведкой на равнине Кувшинов, участвовали в карательных операциях против повстанцев в районе Тонкинского залива и вместе, фактически плечом к плечу, сражались при Дьен-Бьен-Фу. Однако после Индокитая, когда Мерсье откомандировали в парижский ОИДК, их пути разошлись.

Шанталь открыла глаза. Она мгновенно оживилась и была явно удивлена.

— Какой удобный случай! Мы тоже знакомы с капитаном Русселем! Завтра папа устраивает большой званый обед — официальный прием. Филипп тоже будет. Почему бы и вам не прийти? Люблю слушать, как ветераны вспоминают о былых сражениях.

Однако Мерсье показалось, что в ее оживлении есть нечто напускное, а в том, как она потом взяла его под руку, — нечто злонамеренное, даже хищное.

Помимо всего прочего, работать в разведке непросто еще и потому, что на званых обедах нельзя поговорить о работе. На взгляд Мерсье, обед не удался. Когда он приехал, Филипп обнял его, но при этом в его поведении сквозила холодная сдержанность, которой Мерсье прежде не замечал. Они не стали предаваться воспоминаниям об индокитайской кампании, поскольку за столом сидел еще один гость, ловкий молодой столичный адвокат, по меньшей мере лет на десять моложе них, — некто Рауль. Рауль с Филиппом сцепились по поводу методов ведения нынешней войны — или операции сдерживания, как высокопарно называл ее Филипп. В ходе вечеринки Филипп сдал свои позиции и вынужден был оправдываться тем, что он всего лишь простой солдат, выполняющий приказы. Но хотя Рауль заткнул Филиппа за пояс, Мерсье он показался пленником собственной ловкости.

Мерсье любил интеллектуальные дискуссии, но эта походила на игру в «цыпленка», в которой двое мужчин пытаются подтолкнуть друг друга к краю тротуара. Коли на то пошло, почему бы солдату с адвокатом-консерватором попросту не расчистить место на столе и не померяться силой рук? В Индокитае солдаты ради пущего интереса держали под сцепленными руками ножи остриями кверху, так что рука проигравшего медленно, но верно протыкалась насквозь. Наверняка Шанталь была достаточно умна, чтобы ей успело наскучить общество обитателей алжирского гарнизона и тех, кто выдавал себя за местную интеллигенцию.

Шанталь подошла, села рядом с отцом и скромно положила голову ему на плечо, а тот с гордостью рассказывал гостям об успехах дочери в стрельбе. Но стоило ему пойти спать, как она достала украшенный экзотической резьбой мундштук. Ее платье — замечательное творение Скьяпарелли, из розового шелка, с глубоким вырезом, — и демонстративная манера курения натолкнуло Мерсье на мысль о том, что перед ним типичная авантюристка. Когда он ей об этом сказал, вид у Шанталь был довольный. Шумная перепалка между Филиппом и Раулем продолжалась. Мерсье насмехался над их чванливыми манерами и нежеланием пойти на компромисс. Он сказал Шанталь, что, прикрываясь формальностями политической дискуссии, на самом деле они стараются перещеголять друг друга в демонстрации грубой мужской силы — не очень изящный способ производить впечатление на женщин, — пользуясь своей железной логикой как орудием социального угнетения. Потом он процитировал ей что-то из «Второго пола» де Бовуар.

Шанталь с раздраженным видом вскинула голову:

— Что же, скажите на милость, угнетает меня? Однако все эти разговоры о политике начинают мне надоедать.

Она хлопнула в ладоши, и подбежал слуга.

— Бой! Я хочу купаться. Принеси мои купальные принадлежности и передай Хамиду, чтобы включил свет в бассейне.

Шанталь крупными шагами направилась к кабинкам для переодевания, и вскоре вслед за ней в бассейн прыгнули некоторые из молодых гостей. Над Мерсье она сжалилась только тогда, когда он уже уходил.

— Простите, если я показалась невежливой, но было очень жарко, и мне захотелось искупаться. Я сожалею о сегодняшнем вечере, но, как вы быстро поймете, всё отнюдь не то, чем кажется. Не знаю, говорил ли вам Филипп, но начальство завтра скажет. Он устроил для вас краткосрочное задание в Алжире, после чего вы отправитесь к нему в Форт-Тибериас. У меня там тоже есть дела. Возможно, там, на следующей неделе, мы сможем поговорить о книгах и тому подобных вещах… — Она рассеянно умолкла.

И вот, выполняя пустяковое задание Филиппа, он делал вид, будто читает Камю, а на самом деле следил за аль-Хади. Многое в кафе отвлекало внимание — пара юнцов, шумно радовавшихся своим победам на бильярде-автомате, мерзкий маленький мальчишка, ползавший под столиками, притворяясь собакой, и весьма привлекательная девушка, сидевшая прямо напротив. Кроме того, щелкали костяшки домино и орало радио. Уже пять минут гремели военные марши. Несомненно, это была подготовка к передаче очередного важного сообщения из метрополии — Франции, из уст самого генерала «Ясная Цель». Из окон открывался вид на гавань и на идущую по краю утеса прибрежную дорогу к казино. С полудня над морем со всех сторон собирались тяжелые бурые тучи, и было очень душно. Рубашка прилипла к телу Мерсье, словно мокрая мочалка, и он чувствовал, как тяжесть в голове переходит по затылку на мышцы шеи. Раз в две-три минуты все, что отвлекало внимание, выводило его из себя, и столь же часто ему приходилось сдерживаться и напоминать себе о том, что он ни в коем случае не должен читать. Он пожалел, что не взял с собой менее интересную книгу. Рассуждения Камю, с одной стороны, и веселье, царившее в кафе, с другой, постоянно отвлекали его от порученного дела.

Аль-Хади сидел у стойки. На полу возле его табурета лежал сверток в оберточной бумаге. Аль — Хади пробыл в кафе почти полчаса, но Мерсье не видел, чтобы он входил с кем-нибудь в контакт. Разве что с барменом, который подливал ему перно. Он не ожидал, что аль-Хади окажется пьяницей. Даже если в конце концов выяснится, что он не является курьером ФНО, все равно аль-Хади — не городской араб, а сахрави, но лишь у немногих сахрави обнаруживается пристрастие к алкоголю.

А что, если аль-Хади попросту притворяется пьяным, подобно тому, как Мерсье притворяется читающим Камю, а маленький мальчишка притворяется собакой? И что, если радостные крики двоих юнцов у бильярда рассчитаны на то, чтобы утаить их гомосексуальность? А бармен — полицейский осведомитель? А привлекательная девушка — проститутка-трансвестит? Наверняка в этом баре, да и во всех барах, во всех заведениях на земле, полным-полно людей, притворяющихся теми, кем они на самом деле не являются. Пьянчуги притворяются трезвыми, интроверты притворяются экстравертами. Мелкие буржуа притворяются людьми из высшего общества, женщины, которые несчастливы в браке, притворяются счастливыми женами. Алжир, в частности, был городом испуганных людей, притворявшихся неиспуганными. Таким образом, едва ли лицемерие и притворство отличали агентов от других людей. В профессии Мерсье необычным было то, что ему приходилось лгать, дабы раскрывать правду. Почему все мы всю жизнь должны лгать? Мерсье был весьма удручен.

Предполагалось, что аль-Хади доставляет информацию из Форт-Тибериаса в подпольный штаб ФНО в Алжире. Всякий раз, как Мерсье вспоминал о предстоящей командировке в Форт-Тибериас, в животе у него начинал расти тяжелый ком болезненного страха. Мерсье знал, какая опасность ему грозит. Разница между ним и Филиппом состояла в том, что Мерсье задумывался о своих поступках и не считал, что цель, то есть победа в алжирской войне, оправдывает любые средства, даже самые гнусные. Наводить порядок в Алжире следует честно и благородно, проявляя сострадание. А в том — и только в том — случае, если таким образом страну не удастся удержать, войска должны ее оставить. Славу Форт-Тибериаса как центра допросов превосходила лишь такая же репутация казарм Зеральда под Алжиром (да и то, возможно, потому, что очень немногие из тех, кого допрашивали в Форт — Тибериасе, выжили, чтобы пожаловаться на перенесенные испытания).

Маленький мальчишка под столом, притворявшийся собакой, впился зубами в брюки Мерсье. Мерсье раздраженно стряхнул его с себя. Что такое честь? Арабы считают своих женщин сосудами своей чести. Доброе имя в среде женщин — вот единственное, что имеет значение в среде мужчин. Загадочные сосуды чести, сжимающие зубами складки своих белых шалей, звенящие золотыми украшениями при каждом шаге, женщины, гуляющие вечерами по крышам своих домов и перекрикивающиеся через узкие улочки. Мерсье попытался представить себе, как Шанталь или девушка, сидящая напротив, смиренно превращаются в закутанные с головы до ног сосуды чести. Хриплый злорадный смех, пронзительные торжествующие вопли… Нет, это немыслимо. Потом, стараясь не думать о Шангаль, он заглянул в книгу.

Как известно, родину мы начинаем ценить только тогда, когда можем ее лишиться. Больше всех занимаются самобичеванием те, от кого отказывается родина. Не хочу быть жестоким…

На сей раз от чтения его отвлекла спортивная машина, остановившаяся перед кафе. Из нее вышли молодой человек с девушкой в небрежно наброшенных на плечи пляжных халатах и вошли в бар. Члены яхт-клуба. Его внимание они привлекли как раз вовремя, ибо, провожая их взглядом до стойки, Мерсье осознал, что, пока он то читал, то предавался размышлениям, между аль-Хади и хозяином вспыхнула ссора. Аль-Хади кричал по-арабски. Хозяин явно не имел ни малейшего понятия, в чем дело. Как, впрочем, и Мерсье. Потом аль-Хади принялся швырять на стойку деньги, много мелочи и несколько банкнот — больше, чем стоили две-три порции выпивки. Аль-Хади, казалось, потерял терпение и, низко наклонившись, поднял с пола сверток в оберточной бумаге, после чего сунул его в руки озадаченному хозяину. Потом, точно оскорбленная женщина, подобрал полы своего длинного белого одеяния и бросился вон из кафе.

Мерсье не нужно было следовать за ним. За углом ждал другой хвост — ждал, чтобы выяснить, куда приведут следы аль-Хади на сей раз. Мерсье выждал пару минут. Потом положил книгу, извинился перед привлекательной девушкой за то, что немного передвинул столик, и направился к хозяину. Вспышка была столь яркой, что он потерял хозяина из виду. Ноги перестали касаться пола. Казалось, что-то льется ему в уши. Чтобы мыслить более здраво, он закрыл глаза. Открыв их вновь, Мерсье, ничуть не удивившись, увидел, что он весь в крови, а на кровь медленно оседает пыль. Ему стало интересно, его ли это кровь. Наверно, нет, подумал он, ведь та девушка, что рядом со мной, лишилась обеих ног. Вероятно, это ее кровь. Он опять закрыл глаза и стал дожидаться сирен.

Глава вторая

Форт-Тибериас, 20 сентября

Это был третий сеанс рок-н-ролла. Аль-Хади раздели и привязали кожаными ремнями к толстой доске, которую мы наклонили под углом в сорок пять градусов. Что до проводов полевого телефона, то один засунули ему в ноздрю, а другой закрепили скотчем на кончике его пениса. Больше подошли бы зажимы типа «крокодил», но ни одного не нашлось. Напряжение вновь резко увеличили, и аль-Хади принялся отплясывать рок-н-ролл. Глаза расширились и выпучились так, словно череп намеревался забрызгать нас своими глазными яблоками. Мы снова уменьшили напряжение, и я просмотрел свои записи. Последние минуты Мерсье наверняка были почти такими, какими мне воспроизвели их на листочках, пришпиленных к доске, хотя уверенности в подобных вещах быть не может. История, рожденная во время тщательного допроса — при котором применяется воздействие боли, причем не бездумно, а в качестве метода получения правдивой информации, — позволяет добиваться неплохих результатов, но они не всегда заслуживают полного доверия.

Как бы там ни было, последние минуты Мерсье нас не особенно интересуют. По словам полковника Жуанвиля, первое, что нам нужно узнать от аль-Хади, — это что или кто является источником информации здесь, в глубине Сахары, информации столь важной, что подпольный штаб ФНО в Алжире пренебрегал опасностью ради нерегулярных, но частых поездок аль-Хади на побережье. Во-вторых, кто сообщил ему в тот день, что за ним следят? В-третьих, откуда аль-Хади узнал, что среднее звено в цепочке шпиков — не какой-нибудь несчастный стажер или жандарм в штатском, а Мерсье, человек, который должен был возглавить здешнюю службу безопасности? Мерсье участвовал в слежке только для того, чтобы ознакомиться с наружностью аль-Хади. Работы там было всего на полчаса или на час, но в ходе получасового наблюдения за аль-Хади Мерсье погиб.

Мы с лейтенантом дрожим. Обстановка здесь нерабочая. Единственная лампочка предохраняется мелкой проволочной сеткой, отбрасывающей причудливые тени на ведра с водой и прочие предметы на полу. Вдоль трех стен высятся штабеля деревянных ящиков. В этом помещении мне приходится ютиться вместе с артиллерийско-технической службой. На арестованного и на окружающий нас кавардак лейтенант смотрит нечасто. Вместо этого он устремляет взгляд на то место на стене, над головой аль-Хади, где Брижит Бардо и Сюзи Делэр демонстрируют нам свои шикарные попки. Фотки подобных красоток налеплены скотчем по всему форту — в шкафчиках раздевалок, на джипах, порой даже на оружии. Помню, в Индокитае меня удивляло то, что у вьетминевцев нет фотографий кинозвезд. Их партизаны, мужчины и женщины, сражались плечом к плечу, и сдается мне, что у феллахов, скрывающихся высоко в горах, в сотнях миль к северу от Форт-Тибериаса, тоже нет таких картинок. Именно эти фотографии, а вовсе не пытки, являются предвестниками того, что и эту войну Легион проиграет.

Но вот еще одна головоломка для Жуанвиля: если аль-Хади знал, что за ним будут следить, под влиянием какого самоубийственного порыва он взял с собой бомбу на прогулку по улицам Алжира? Ему наверняка было известно, что потом его схватят — что и произошло десять минут спустя, после непродолжительной погони. В баре было пятеро погибших и двенадцать раненых. Кроме того, пришлось госпитализировать двоих жандармов, получивших ушибы, когда они защищали аль-Хади от толпы алжирцев европейского происхождения, которая моментально собралась на месте ареста.

Аль-Хади смотрит на меня. Ну и взгляд! Догадываюсь, о чем думает лейтенант: «Это взгляд соучастника, такими взглядами обмениваются мучитель и жертва. Их что-то связывает». Быть может, такая связь и существует. Аль-Хади понимает, почему я должен его пытать, а я уже знаю, почему аль-Хади пришлось убить Мерсье.

— Думаешь, я не знаю, каково тебе приходится, — говорю я нашему узнику. — Я такой же человек, как ты, и все прекрасно понимаю. Когда напряжение будет увеличиваться, начнется неприятное покалывание, сперва терпимое, но вскоре ты перестанешь владеть собой. Ты будешь благодарен за кляп, но, боюсь, повредишь себе запястья кожаными ремнями, а этого мы предотвратить не сумеем. Ты даже не представляешь, какой вред наносишь своему телу, пока голова переполняется электрическими разрядами. А когда вынут кляп… в конце концов ты должен сказать именно то, что я хочу услышать. Как видишь, мне некуда спешить. Так что давай пока поговорим о твоем браке.

Эта твоя женщина, эта Зора… как часто она ложится к тебе в постель? А может, ты к ней ложишься? Подвергалась она обрезанию клитора? Бреется она между ног? Вы целуетесь? Знаешь, я никогда не видел, чтобы араб целовал свою женщину. Если мы ее возьмем, мы хорошо повеселимся? Как по-твоему, мы хорошо повеселимся, если ее возьмем? Ты нам все расскажешь. Фантазировать нам не придется. Во всяком случае, Шваб, как видишь, лишен воображения.

Допрос продвигался медленно. Я намеренно не спешил. Шваб — лейтенант, стоявший рядом со мной, выглядел все более мрачным и раздраженным. Я уже объяснил ему, что, учитывая характерный для арабов склад ума, если мы сумеем заставить аль-Хади говорить о его жене и личной жизни, если сумеем проникнуть в грязный гарем его мыслей и вынудить его о нем заговорить, тогда он будет говорить о чем угодно. Он будет окончательно сломлен.

Жуанвилю, командиру части, дислоцирующейся в Форт-Тибериасе, я, пожалуй, изображу это дело так, будто занимался редким видом практической антропологии. Хотя едва ли мне придется оправдываться перед полковником Жуанвилем за медлительность при применении моей методики. По мнению нашего полковника, важны не столько результаты, достигнутые при помощи пыток, сколько сами пытки. Пытки сродни «скорой помощи», перевозящей народы всех отсталых стран в цивилизованный мир. Для беззаботных негров и ленивых арабов это часть скорбного перехода из детства в зрелость.

— Боль, — утверждает Жуанвиль, — это не наказание. Это часть цивилизации, мало того, боль лежит в ее основе. Европейским народам приходилось страдать ради того, чтобы стать здравомыслящими и покорными. А теперь нашему примеру должны последовать все остальные. Цивилизация — не увеселительное заведение. На самом деле это довольно скверная штука. Однако они в нее просятся, и мы должны на их просьбу откликнуться.

Хотя полковником восхищаются все его подчиненные, он, в сущности, не очень популярен. Во — первых, он, как и я, полагает, что французы проиграют эту войну. Редкий офицерский инструктаж обходится без указания на необходимость некоторой доли благородства в борьбе за безнадежное дело.

— Мы поступили на службу к Гектору, а ФНО стала на сторону Ахилла. Лишь очень проницательный человек сможет определить, кто сделал лучший выбор.

Кроме того, хотя жестокость Жуанвиля вызывает восхищение, она принимает многочисленные и довольно своеобразные формы.

— Мы сжигаем их шатры, насилуем их женщин, реквизируем их урожай, мы вынуждены устраивать публичные казни, а оставшихся в живых загонять в места, которые иначе как концлагерями не назовешь. Эти бедняги страдают из-за нас. Бог пожелал, чтобы алжирские арабы страдали за грехи Франции, но Бог должен смертельно ненавидеть французов, чтобы позволять алжирцам так страдать…

Так или иначе, Жуанвиль наверняка одобрил бы мое стремление проникнуть в мысли этого человека. Но для каждого у меня припасена отдельная история.

Я было подумал, что Швабу не нравится работать с липкой лентой — что он из тех, кто не любит прикасаться к арабам. Потом мне показалось, что он испытывает угрызения совести по поводу «интенсивного допроса» и что у него это первое в жизни дознание. В наши дни подобные девственники встречаются все реже.

— Злитесь, лейтенант?

— Еще бы!

Я стиснул зубы, готовясь выдать образцовую накачку.

— В армии не всякая работа доставляет удовольствие. Далеко не всякая. Успокойтесь! Вы же видели фотографии. Та девушка на всю жизнь останется уродиной на двух культяпках. А от этой твари вы слышали хотя бы словечко сожаления? Мне все это хорошо знакомо. Когда подъезжают санитарные машины, арабы радостно кричат, их детишки забрасывают носилки камнями, а женщины стоят на крышах и галдят как оглашенные. Нельзя оставаться безучастным. Это недопустимо. Если вы живы сегодня и останетесь в живых через два года, когда отслужите свой срок, то лишь благодаря тому, что где-то — где-то и когда-то, не знаю, когда именно, — один из наших людей подверг одного из людей противника интенсивному допросу и выяснил, где установлены мины, на одной из которых в противном случае подорвались бы вы вместе со своим джипом. Зарубите это себе на носу. Нельзя постоянно осуждать боевых товарищей и кичиться при этом чистой совестью либерала. Жизнь здесь даром не дается. Ради нее приходится трудиться.

Похоже, он упрямится.

— Не нравится мне ваш метод пытки.

— Это не пытка. То есть пытка, конечно, в широком смысле этого слова. В Легионе ни к чему стесняться в выражениях. Пытка в том смысле, что для получения точной и правдивой информации применяется воздействие боли. Но в том смысле, который придают ей коммунисты, это не пытка. Они пользуются ужасными методами, чтобы сломить дух человека, превратить его в зомби, который от всего отречется и все выложит. Но мы здесь телесной и душевной чистоты человека не нарушаем. Разве я не прав, лейтенант?

Похоже, он колеблется. А я собираюсь пустить в ход свою дежурную фразу: «Мне бы не хотелось, чтобы мои пленные испытывали то, чего не испытал я сам». Что касается меня, это почти правда. После падения Дьен-Бьен-Фу я провел десять неприятных недель в специальном карантинном лагере близ Ланг-Транга. Но тут лейтенант меня перебивает…

— Хорошо, на этого человека, вероятно, необходимо оказать кое-какое дополнительное давление, но это низость. Нельзя ли поскорей с этим покончить? Это ведь и в его, и в наших интересах. Нельзя ли действовать немного быстрее?

— Быстрее?

— Вы без конца пережевываете эту дерьмовую историю. Изготовитель бомбы, бар «Оттоманы» и так далее, а теперь вдобавок вся эта чепуха насчет его детства, семьи, работы, тех, кто жил с ним по соседству десять лет назад, и тому подобная чушь собачья, к тому же обрастающая подробностями. У меня мурашки по спине бегают, когда он кричит, а вы пытаетесь, так сказать, свести воедино его первые детские воспоминания!

— Надо знать образ мыслей противника, лейтенант. Знать образ мыслей противника — не только то, что у него на уме, но и то, как все это там оказалось с самого начала, а заодно и то, как противник намерен использовать все, что у него на уме. Мы должны знать образ мыслей противника лучше, чем сам противник. Только так мы сможем выиграть эту войну.

— Ладно, с этим я, допустим, согласен…

— Надеюсь!

— …но мы, кажется, очень близки к тому, чтобы добиться действительно важных сведений. А вы тут же опять уменьшаете напряжение, начинаете допрос и ставите его в тупик, но когда он уже готов допустить промах, напряжение вновь повышается. При всем уважении к вам, мне это порядком осточертело.

— Лейтенант, вы ведь еще не освоились с методикой дознания?

Он холодно кивает.

— Так я и думал. Этими методами я работаю с пятьдесят пятого года. Урок первый: если вы собираетесь использовать магнето, нет смысла сразу повышать напряжение и оставлять его на пределе. Пока подается ток, бедняга просто пытается проглотить кляп, а когда напряжение отключают, он так оглушен, что не в состоянии говорить. Нет, работать надо, постепенно переходя от нажима к запугиванию и обратно. Это вопрос мастерства. Мастерства.

Мы говорим все тише и тише, ощущая на себе злобный взгляд аль-Хади, следящего за нашей дискуссией. Встревоженный, я отворачиваюсь от лейтенанта и протягиваю руку к полевому телефону.

— Если вы снова заставите меня через это пройти, я все скажу! — кричит аль-Хади.

— Именно этого мы и хотим, не правда ли, лейтенант?

Мой взгляд вновь устремлен на лейтенанта. Он меня недолюбливает. Даже не уважает. Ну что ж, к этому я привык. Аль-Хади перешел на арабский и несет какой-то вздор. Лейтенант, кажется, арабского не знает. Напряжение слегка увеличивается, а потом отключается, поскольку в дверь сунул голову капрал. На нашего задержанного он старается не смотреть.

— Капитан, там одна дама…

— Женщина, капрал. Женщина. Дам мы не допрашиваем.

— Нет, в смысле… к вам. Она настаивает на том, что имеет право сюда спуститься. У нее есть пропуск, но не армейский, и я сказал ей, что она…

— Уверяю вас, капитан, я именно женщина!

— Лейтенант, выпроводите отсюда мадмуазель де Серкисян!

Шваб уже стоит у нижней ступеньки и преграждает ей путь. Шанталь размахивает пропуском в ОИДК и через плечо Шваба пытается разглядеть, что происходит.

Аль-Хади опять переходит на французский:

— Помогите! Мадам, помогите мне! Расскажите о том, что вы здесь видите. Они меня убивают… Расскажите газетчикам.

Я наклоняюсь к арестованному и советую ему кричать погромче. Шанталь арестованного не слушает. Она поглощена вежливой борьбой с моим лейтенантом и пытается протиснуться мимо него, но долго вежливую борьбу выдерживать невозможно. Они сконфуженно улыбаются друг дружке, и Шанталь позволяет проводить себя наверх. Если я на некоторое время оставлю их наедине, она успеет пригласить Шваба заглянуть к ней как-нибудь вечерком и полюбоваться ее коллекцией марок. Жалкий глупец! Это приглашение будет означать отнюдь не то, о чем он подумает. Нельзя сказать, чтобы я был недоволен очередной заминкой в нашем допросе. Я рассеянно поглаживаю аль-Хади по голове:

— Отдохни немного. Я потрясен.

Потом я иду наверх изображать недовольство, которого не испытываю. Шанталь со Швабом оживленно беседуют в коридоре. Наверняка о коллекции марок. Отпустив Шваба на перерыв, я беру Шанталь под руку и волоку ее к выходу:

— Это мое расследование, и оно останется моим.

На залитом солнцем плацу Шанталь надевает свою шляпу с широкими опущенными полями и темные очки. Она похожа на переодетого галантного кавалера.

— Твоя методика допроса, — произносит она со вздохом, — просто отвратительна.

— Это тебе она кажется отвратительной. Противник эти пытки отвратительными не считает. «Костры пыток, зажженные нашими угнетателями-империалистами, — это костры, которые очищают нашу революцию».

— Да насрать на их очищенную революцию! Все это отвратительно.

— Впрочем, допросы — не моя специальность. Этим дознанием я занялся только потому, что убили Мерсье.

— Да, я знаю, но вся эта работа с переводами и документами тоже невыносимо скучна! — Она кривит губы в наигранном раздражении. — Впрочем, Мерсье был и моим другом… хотя я его и недолюбливала.

— Твое донесение?

— Донесение?.. Ах да, донесение! Отчетное совещание службы безопасности состоится на неделю раньше, то есть послезавтра, и пройдет здесь, а не в Лагуате. Приедут несколько незапланированных гостей, и будет новый пункт повестки дня. — Порывшись в сумочке, она достает коричневый конверт. — Здесь сказано все, кроме того, что, хотя нашего военного гостя ты, вероятно, узнаешь, штатские — их трое — назовут свои настоящие имена только на совещании. Как бы то ни было, полковник надеется, что ты оформишь допуски к секретным материалам и подыщешь жилье для троих господ, скрывающихся под псевдонимами.

— Мы проводим совещание в форте, поскольку принимаются исключительные меры безопасности, верно?

— Да.

— Что с первым пунктом повестки дня?

— Теперь это второй пункт. Сначала придется выслушать то, что имеют сообщить десантники и эти штатские.

— Но, Шанталь, во втором пункте ведь ставится вопрос о том, что в самом Форт-Тибериасе, возможно, есть высокопоставленный предатель! Вряд ли это произведет благоприятное впечатление на наших пекущихся о безопасности гостей. К тому же предатель, если он существует, возможно, будет участвовать в прениях по первому пункту, каким бы он ни был.

Она уклончиво улыбается, потом пожимает плечами. Шанталь, как и я, занимается обработкой разведывательных данных, но главное, что входит в круг ее обязанностей, — это слежка за дезертирами. Когда мусульмане из вспомогательных войск ударяются в бега, они, прихватив оружие, направляются прямиком в ближайший батальон ФНО. Разумеется, выяснять, в какую группу ФНО переметнулись дезертиры, обязана военная разведка. Когда я веду людей на операцию в горы Джебель и нам удается выманить феллахов из укрытия, то почти все они погибают в бою. Даже те, кого берут живьем, имеют обыкновение часок-другой спустя умирать. Тем не менее кто-нибудь всякий раз получает задание отрубить нашим «трофеям» головы, и эти головы каким-то образом попадают на базу. А Шанталь обязана сравнивать эти головы с фотографиями военнослужащих в армейских документах.

В подвале Шваб снова вручает мне мой вопросник. Все тайное постепенно станет явным. Возможно, завтра или послезавтра мы узнаем правду. А сегодня я пока рассчитываю только на благовидную ложь.

Глава третья

Что она делает? Платье уже скинула. Я сам расстегнул ей молнию, но Шанталь все мешкает. Сказала, что просто хочет снять серьги. В соседней комнате раздается приглушенный шум. Потом дверь распахивается, и мои опасения оправдываются.

— Руки на голову, Филипп!

У нее в руках мой пистолет. Я знаю, что он заряжен. Следую ее совету.

— Не двигайся!

Она бочком пробирается мимо меня к кровати.

— Теперь можешь повернуться, только медленно, и держи руки на голове.

Она уже удобно уселась, откинувшись на подушки. Хотя она все еще держит пистолет обеими руками, оружие слегка трясется. Это «Токарев» ТЗЗ, русский пистолет, оружие потяжелее, чем MAC 35, который носят наши офицеры, зато во многих отношениях лучше. Я купил его у одного матроса по дороге из Индокитая.

— Я немного поразмыслила, Филипп. Нет, тебе говорить не обязательно. Я рылась там в твоих книгах.

(Книг у меня не много. Я в них не верю, да и ради удовольствия ничего не читаю. Больше дюжины своих книг у меня в жизни не бывало. В той комнате у меня стоят три словаря (французский, арабский и вьетнамский), «Капитал» и «Экономико-философские рукописи» Маркса, «Идеи председателя Мао», «Избранные труды» Хо Ши Мина и «Черная кожа, белые маски» Фанона — ах да, еще «Психология убеждения» Пельтье.)

— Ты логичный предатель. То есть, если рассуждать логически, предателем среди нас должен оказаться ты. Все эти рассуждения насчет того, что «надо знать образ мыслей противника», — сплошной блеф. Ты — внутренний противник. — Раскрасневшаяся Шанталь упивается победой. — Я изучала твое досье. В нем слишком много путаницы и незамеченных подтасовок. Ты и есть тот, кого я искала. Теперь медленно опусти руки и сними брюки, только медленно.

И вновь я следую ее совету.

— Как ты намерена со мной поступить?

— Теперь пиджак. Медленно.

С пиджаком мне якобы пришлось повозиться, но, едва выпутавшись из рукавов, я тотчас швыряю его на голову Шанталь и прыгаю вслед за ним на кровать. Набросившись на Шанталь, я пытаюсь завладеть пистолетом. Чтобы он не достался мне, она бросает его на пол. Мы оба скатываемся с кровати, и начинается отчаянная схватка из-за оружия. Победителем выхожу я. Шанталь, задыхаясь, хихикает, но, увидев, что пистолет у меня, тут же приходит в себя. Заполучив оружие, я сразу свирепею. Все время, пока мы предаемся любовным утехам, я целюсь ей в башку. Руки устают, но мои усилия не пропадают даром.

— Это было грандиозно! Надо еще разок попробовать.

— Второй раз вряд ли получится.

На продавленном матрасе образовалось море пота и прочих жидкостей, и мы с Шанталь лежим в нем рядышком, точно хорошо смазанные детали оружия в машинном масле.

— Я знала, что ты держишь пистолет в одном из ящиков, — и вспомнила слова одного писателя, детективы которого когда-то читала: «Если не знаете, как быть дальше, пускай кто-нибудь войдет в комнату с пистолетом в руке».

Шанталь отнюдь не верна мне. Она страшно любит флиртовать и заводить интрижки. Спали мы с ней всего раз пять или шесть. Не спроси я при нашей первой встрече о ее любимых цветах, она, вероятно, даже не обратила бы на меня внимания. Оказалось, что это белые гардении. Потом, зайдя ко мне, она обнаружила, что дверь спальни открыта, а вся кровать устлана белыми гардениями. Мы неуклюже предались любви, то и дело ворочаясь на смятых стеблях. Во второй раз сюрприз преподнесла Шанталь. Она принесла пастуший бич, который одолжила на своей ферме у одного из управляющих. После этого потолок был испещрен отметинами, происхождение которых нелегко было объяснить гостям, а мы с ней неделю не ходили купаться. Все это было в Алжире. Ныне же, приехав ко мне в Форт-Тибериас, она толкует о том, чтобы основать клуб «любви до горба».

Я невпопад объяснил, что данный сектор Сахары отнюдь не так хорошо защищен от любопытных глаз, как может показаться. Над пустыней целыми днями кружат самолеты-корректировщики «Пайпер каб», высматривающие бойцов ФНО, пытающихся просочиться к нам в тыл южнее линии Мориса. Кроме того, здесь попадаются мусульмане из вспомогательных войск, бедуины, а иногда — и сумевшие проникнуть сюда бойцы Национально-освободительной армии. Короче, уединиться ради любовных утех верхом на верблюде не так-то просто.

— Да брось ты! Я просто пошутила.

В мою комнату в форте она пришла впервые. Нашу связь мы тщательно скрываем, ибо, по мнению Шанталь, если никто не догадается о наших близких отношениях, мы будем оказывать большее влияние на комиссию по безопасности. Лучше, если во время дискуссий наши голоса будут восприниматься независимыми друг от друга.

Ее согласие прийти сегодня на свидание меня немало удивило, ведь в Форт-Тибериасе она уже начала флиртовать с другими офицерами, и на совещаниях комиссии мы теперь и вправду говорим двумя независимыми голосами. На этих совещаниях Шанталь все чаще критикует методы моей работы и ее неутешительные результаты. Слишком много документов, слишком много кропотливого труда, и никто, кроме меня, не может в этих документах разобраться.

Некоторое время мы молча лежим на кровати, смотрим на медленно вращающийся под потолком огромный вентилятор и пьем из горлышка мартини. Потом Шанталь заводит речь о первом — ныне втором — пункте завтрашней повестки дня (о новом первом пункте ни она, ни полковник наверняка не скажут ни слова). Откинувшись на подушки, я пристально разглядываю говорящую и размышляющую Шанталь. Она отличается той красотой, что, согласно моей личной классификации — возможно, неточной, — называется фашистской. На свете много молодых американок, похожих на Шанталь, — крепкие зубы, волевой подбородок, крупные черты лица, большая грудь кормилицы, оздоровительная диета, самоуверенность, основанная на родительской любви и хорошем заработке.

Я пытаюсь снова притянуть ее к себе, но она продолжает разглагольствовать о повестке дня треклятого совещания по безопасности. Вопрос о возможном существовании предателя внес в повестку дня именно я, и именно я убедительно доказывал полковнику, что ни один из офицеров, даже самых старших — особенно самых старших — по званию, не может быть вне подозрений. Экстравагантность полковника Жуанвиля граничит с безумием: его не возмутил даже мой намек на то, что благодаря своим странным идеям он входит в круг подозреваемых. Капитан Кольбетранц — один из тех немногих, что прошли путь от рядовых до офицеров, — будучи эмигрантом из Восточной Германии, вполне может оказаться советским шпионом. Капитан Делавин — интеллектуал. Одному Богу известно, что на уме у тех, кто читает «Монд». Капитан Ивто — офицер чрезмерно деликатный, типичный консерватор. Не исключено, что втайне он категорически против испытания ядерной бомбы, которое вскоре должно быть проведено в Реггане, и против новой деголлевской «ударной силы». Майор Лакан — это уже тень человека. Свою душу он оставил в Дьен-Бьен-Фу. Достаточно бегло просмотреть список вероятных подозреваемых, чтобы понять, почему Франция проиграет эту войну.

— Ты меня подозреваешь, да? — спрашивает Шанталь.

— Нет, моя подозрительность имеет пределы.

Однако своему ответу я заботливо придаю едва заметную нотку неуверенности, ибо постоянно стараюсь слегка выводить Шанталь из равновесия. А если она меня попросту дурачит, то, по правде сказать, на данном этапе вскружить мне голову ей пока не удалось. Присущий мне склад ума позволяет придерживаться двух мнений — обо всем. Я вижу, что Шанталь — дивное создание, но, любуясь ее телом, одновременно нахожу, что оно вызывает у меня отвращение. Большие груди, жирок на бедрах, чрезмерная полнота, большие глаза, которые можно было бы принять за медуз, отделись они вдруг от тщательно намазанного лица, запахи — привлекательные и отталкивающие. Я повидал так много плоти в иных условиях — умерщвленной электрическим током, обуглившейся, утопленной, расчлененной и дурно пахнущей, — что мое отношение ко всякому человеческому телу не может не быть двойственным. Должно быть, это характерно для всех, кто служит в Алжире.

В отношении темперамента и политических взглядов между мною и Шанталь тоже огромная пропасть. Здесь достаточно отметить, что политические воззрения Шанталь соответствуют «политике лопаток». Так она сама мне их охарактеризовала. Дрожь, которая пробегает между лопатками вверх по спине, вызывает покалывание в затылке и доводит ее до слез, — эта дрожь и определяет ее политические убеждения. Политическая дрожь возникает редко и неожиданно, однако ее внешние проявления крайне важны. Пение марсельезы в ночном клубе, спаги,[2] легким галопом скачущие на параде, чудом выживший ребенок, которого извлекли из-под обломков после взрыва, устроенного террористами из ФНО, — и тому подобное. Мои суждения о политике более логичны.

К тому же существует ее сословие. Я к ее сословию не принадлежу. Да и кто принадлежит? В Алжире — только члены «ста семей». Де Серкисяны владеют виноградниками, оливковыми рощами, табачными плантациями, бокситовыми рудниками и одним казино. И хотя Шанталь производит впечатление легкомысленной любительницы шампанского и «ягуаров», на самом деле она женщина интеллигентная и много читает. Я от всего этого не в восторге. С реальным делом это несовместимо. В конце концов, именно интеллигенты — университетские профессора и журналисты — парализуют нынешнее военное наступление. Французы сдадут Алжир после того, как проиграют ряд споров в кафе. А пока интеллигенты продолжают трепаться, с обеих сторон гибнет множество солдат. Они гибнут понапрасну. К этому я отношусь серьезно.

Возможно, в пользу Шанталь говорит лишь то, что в основном ей нравятся книги о людях дела либо таковыми написанные: «Ночной полет» Сент-Экзюпери, «В стальных грозах» Юнгера, «Под двумя флагами» Уиды. Но больше всего подкупает в ней ее любовь к «Трем мушкетерам». Шанталь помнит все их приключения наизусть. Она рассказывала мне, что в день первого причастия дала перед алтарем тайную клятву прожить жизнь точно так же, как прожил бы ее д’Артаньян — будь д’Артаньян женщиной, живущей во Французском Алжире.

Некоторое время я лежу молча и думаю о том, какие бы привести полковнику аргументы в пользу того, что предатель прибыл в Форт-Тибериас лишь на днях и что этот предатель — Шанталь. Уже больше года она имеет доступ к большинству документов, касающихся оперативной обстановки в пустыне. Она встречалась с Мерсье. Фамильное имущество не было гарантировано от вымогательства со стороны ФНО…

Мы продолжаем лениво обсуждать окончательный список подозреваемых, хотя определение «окончательный» в данном случае вряд ли уместно. В армии полностью сформировавшийся предатель — в отличие от какого-нибудь интеллигентного, совестливого офицера-либерала — на этой войне встречается столь редко, что к обеспечению внутренней безопасности здесь, в форте, как, впрочем, и в Лагуате, и в Тизи-Узу, стали относиться просто наплевательски. Почти все офицеры знали или могли бы узнать о поездке аль-Хади в Алжир и об установленной за ним слежке. Большинство знали о готовящейся атаке на Бани-Фадль и — опять же — могли бы узнать о мерах по охране трубопровода. С точки зрения безопасности, наибольшую тревогу вызывает вот что: почти все военнослужащие в Форт — Тибериасе — и офицеры, и сержанты, и рядовые — имеют довольно четкое представление о том, что происходит в тридцати милях к югу, в Реггане, и каким образом ФНО могла бы сорвать ядерное испытание. Даже если опасения, что существует сформировавшийся предатель, будут признаны необоснованными, все равно дезертирство из Легиона — явление довольно распространенное, а беглые легионеры зачастую предпочитают начинать новую жизнь на гражданке с продажи своей биографии газетчикам. Поначалу я предполагал, что трое штатских и майор-десантник, которые намерены присутствовать на завтрашнем совещании, занимаются подготовительными мероприятиями в Реггане, но теперь то, как старательно Шанталь и полковник избегают обсуждения данного вопроса, заставляет меня в этом усомниться.

Когда мы подводим черту под списком, Шанталь опять откидывается на подушки.

— Филипп, я начинаю понимать… Мне это весь день не дает покоя. Кажется, я знаю, кто предатель. Но пока не уверена…

— Я не уверен даже в том, что предатель существует. Кто же это, по-твоему?

— Точно сказать пока не могу. К тому же этот ход за мной. Возможно, на завтрашнем совещании я назову предполагаемое имя. А ты возвращайся в свой архив и к тому арабу, что у тебя на доске. Будет весьма интересно услышать, что тебе удастся из него вытянуть.

Я подхожу к окну и сквозь пластинки жалюзи смотрю вниз, на занимающийся строевой подготовкой Легион. Секс — дело неплохое, но как долго еще я смогу водить Шанталь за нос?

Вид у Шанталь задумчивый.

— Эта доска с кожаными ремнями. Ее обязательно держать в той грязной клетушке? Может, придумаешь причину, чтобы ее принесли сюда?

Глава четвертая

Мы уже перевалили за три четверти моей лекции о технике мятежа. Когда-то я нервничал перед чтением лекций. Такое происходит с неожиданно большим количеством военных, побывавших на передовой. Ныне же я считаю, что если у меня хорошо заправлена рубашка и застегнута ширинка, значит, лекция уже соответствует минимальным требованиям. Эта лекция — пустая трата времени. Изучить противника можно только на личном опыте. Взвод теснится на старых скамьях — вероятно, школьных.

— Солдаты! Мао, как мы уже знаем, утверждает, что среди народа партизан действует как рыба в воде — бесшумно, словно золотая рыбка в своем прудке. Но это относится только к первой стадии партизанской войны. Во второй фазе у нашей золотой рыбки вырастают зубы, и она превращается в акулу, кружащую среди прочих, сравнительно безобидных рыб. Теперь требуется посеять рознь между этими безобидными рыбками — между «угнетенными» и «угнетателем», и опытный партизан стремится к тому, чтобы большую часть его работы выполнил за него «угнетатель». Генерал Жиап проявил себя знатоком этой стратегии.

Мне не приходится обдумывать свои слова. Вместо этого я размышляю о том, что далеко не у каждого при утреннем пробуждении есть возможность подумать: «Сегодня я убью человека», — а именно такой была утром моя первая мысль. Этого убийства я еще не совершил. Сначала надо разделаться с лекцией, а потом немного поработать над теми треклятыми документами.

— А теперь я хочу перейти к тактике насилия и к тому, как террористы и партизаны используют ответные меры против терроризма в своих интересах. Взорвана бомба. Власти — военные или гражданские — должны принять ответные меры. Они не в силах найти подлинных преступников — а может, уже поймали их в свои сети, но не способны отличить террористов от прочей попавшейся в сети рыбешки. Поэтому они применяют меры массового возмездия. Здесь следует отметить, что, с точки зрения «угнетателя» — в данном случае для наглядности отнесем себя к категории угнетателей, — эта стратегия не так бессмысленна, как кажется. Ведь зачастую первоначальный план разрабатывается отдельным сектором освободительного движения, без санкции командования. Во всяком случае, у руководителей освободительного движения есть определенные обязательства по отношению к людям, которых они якобы освобождают. Поэтому намеченная серия взрывов может быть отменена. Корпоративную ответственность и меры массового возмездия можно использовать в интересах оккупирующей державы — в течение короткого периода. Обратите внимание на успешную операцию Массю в касбе[3] Алжира пару лет назад. Однако в большинстве случаев массовое возмездие и тому подобное в конечном счете играет на руку бунтовщикам, так как порождает враждебность среди ранее дружественно настроенного или по крайней мере остававшегося нейтральным простого народа. Оно еще больше открывает массам глаза на неприкрытую тиранию со стороны оккупирующей державы. Идеи, которые я вам излагаю, зародились не у ФНО и не у генерала Жиапа. Они известны со времен Троцкого. Считать исполнителя террористического акта преступником-психопатом так же бесполезно и неправильно, как считать таковым палача. Террорист — способный стратег. Мы должны уважать его и понимать. Надо знать образ мыслей противника, господа.

Особого интереса лекция не вызывает. Правда, сегодня днем очень жарко, но днем здесь жарко всегда, и, обратись я ко взводу новобранцев или даже десантников, некоторые из высказанных мною мыслей вызвали бы дискуссию, а некоторые из умышленно употребленных провоцирующих терминов подверглись бы критике. Больше половины французской армии в Алжире — это вчерашние школьники, чье смутное представление о «международном коммунизме», бороться с которым, по мнению большинства, они сюда и приехали, ограничивается тем, что международный коммунизм есть зло. За несколько месяцев до того, как их отправили сюда, родители волновались, если они слишком долго катались в одиночку на велосипеде.

Но мои легионеры не таковы. Некоторые из сидящих здесь старых бандитов, главным образом самые старые, изучили своего Троцкого довольно неплохо. Они сражались за Троцкого — или за Сталина — на Гражданской войне в Испании, а когда война была проиграна, записались добровольцами и приехали сюда. Другая группа, помоложе, столкнулась лицом к лицу с реальной угрозой международного коммунизма на Русском фронте. Он знают, что это такое. Потому у нас во взводе немало и эсэсовцев. Много и тех, кто эмигрировал в конце сороковых из Восточной Европы. Как ни странно, политикой интересуются даже новобранцы-преступники, но в этой аудитории они затевать дискуссию не намерены.

На минуту я представляю себе, как двое-трое из сидящих здесь старых, несгибаемых сталинских головорезов, свирепея и обливаясь потом в непривычных фраках, заявляются на званый обед к де Серкисянам. Я горжусь своей способностью думать одновременно о двух вещах и сейчас, продолжая лекцию на автопилоте, принимаюсь вспоминать о последнем обеде у де Серкисянов, на котором присутствовал. Там был и Мерсье…

И тут мне вдруг приходит на ум, что солдатам, быть может, интереснее узнать, о чем говорили гости на званом обеде, нежели выслушивать мои разглагольствования о том, отчего да почему мы потерпели поражение в Индокитае. Им следует знать, что о нас думают штатские. Им следует напоминать о том, какой может быть жизнь вне Легиона. Я изображу им это светское общество. Ткну их туда носами. Укреплю слегка их боевой дух. Это вполне соответствует политике Легиона. Короче, тема лекции резко меняется.

— Необходимо знать образ мыслей противника. Небесполезно также знать, какого мнения о тебе друзья. Сейчас мне хотелось бы описать званый обед, на котором я имел честь присутствовать в Алжире на прошлой неделе…

Вдоль бухты Алжира растянулась вереница огней. Мы обедали под открытым небом, возле плавательного бассейна. Но, как не преминул подчеркнуть Морис, отец Шанталь, это было барбекю. («Скотский американский обычай. Наверно, позаимствован у краснокожих».)

Морис сидел во главе стола, с одинаковой гордостью взирая и на своих гостей, и на свое столовое белье, а мальчики-слуги в фесках и белых перчатках приносили из кухонь еду. С приходом осени Морис сосредоточил все свои помыслы на охоте. Однако еще продолжается шальское наступление, и ежедневно поступают сообщения о стычках, порой о коротких боях с феллахами в Оресском массиве. Охотничий сезон начался месяц назад, но лишь на прошлой неделе Морису удалось получить разрешение поохотиться в запретной военной зоне. Дальше за столом сидели двое его товарищей по охоте, коренастые мужчины с густыми нависшими бровями. Пьер Лагайар, бывший десантник, на короткое время покинувший заседания парижского Городского собрания, был почетным гостем. Лагайар привел с собой одного из своих политических союзников и протеже — Рауля Демюльза, самого способного из молодых столичных адвокатов. Я и Шанталь уже были знакомы с Раулем. Было вполне очевидно, что за последнее время Рауль и Шанталь успели познакомиться гораздо ближе. Раулю нравилось принимать позу остряка и бульварного фланёра, а она, кажется, сочла эту позу очаровательной. Мерсье сидел у дальнего края стола, чувствуя себя не в своей тарелке оттого, что его посадили так далеко от меня и Шанталь. (Обед этот состоялся во вторник вечером. Мерсье суждено было умереть в четверг. Во вторник я был уже почти уверен, что Мерсье умрет. Правда, еще не знал, когда и как.) Рауль сидел напротив меня, а Шанталь — рядом с ним.

Описывая Шанталь солдатам взвода, я точно знаю, что уже завладел их вниманием, и в воображении моем они один за другим входят в сад Мориса, гуськом проходят за нашими спинами мимо стола и каждый наклоняется к плечу женщины, чтобы получше разглядеть ее грудь. Сейчас я, разумеется, не собираюсь рассказывать солдатам ни о том, что узнал о Мерсье, ни о том, какие чувства испытывал по отношению к Шанталь и Раулю. Ничего о своих мыслях и чувствах я рассказывать не собираюсь. Не расскажу я и о том, как в разгар нашего спора о музыке в казармах заметил, что у Рауля расстегнута ширинка и на это место нежно опускается рука Шанталь. Но я расскажу им, о чем говорили гости рядом со мной за столом, позабочусь о том, чтобы они смогли представить себе тамошнюю обстановку, граненое стекло и канделябры, расскажу, что мы ели — морские мидии, запеченного в горшочке фазана, апельсины в шоколаде, салат и сыр — и что пили — мюскаде, «Cotes du Rhone»[4] и бренди. И еще постараюсь указать солдатам на то, что из-за всего этого нам не приходилось драться, как им в лавке Легиона.

Морис и его приятели будут охотиться на дикого кабана, куропаток и, может статься, на рысь. Через тот район, где они будут охотиться, я уже несколько лет вожу легионеров. Мои люди отрабатывают поиск и уничтожение подразделений ФНО.

Морису и его приятелям захотелось обменяться впечатлениями. Раскрасневшиеся и развеселившиеся, они страстно желали заставить меня признать, что все мы составляем единое братство людей с оружием — как будто их бесполезную пальбу по птицам и вправду можно сравнивать с нашими поисковыми операциями против ФНО.

— Как вы думаете, после вас нашим загонщикам будет кого выкуривать из укрытий?

— Ваши феллахи — большие хитрецы. На такую дичь можно даже наступить, ничего не заметив.

— Да будет вам, капитан! Вы должны признать, что, несмотря на всю серьезность ситуации, в поиске противника есть некий элемент охоты и даже развлечения…

— В охоте на людей, на которую я выхожу со своими солдатами, вся беда в том, что порой невозможно понять, кто на кого охотится, — ответил я.

Именно в этот момент в нашу беседу решил включиться Рауль.

— Мне кажется, что есть нечто, как бы это сказать… ну да, мне кажется, что дичь может испытывать не меньшее удовольствие, чем охотник. Рискуя показаться смешным, я, пожалуй, осмелюсь предположить, что объект поиска получает своеобразное наслаждение и в этом наслаждении есть нечто от секса. Да-да, это так, но вы, как я посмотрю, все-таки считаете это смешным.

Морис, конечно, сидит с весьма мрачным видом, но Рауль не раздумывая продолжает:

— Господа, настоятельно прошу вас принять во внимание…

(Эта аффектированная манера говорить — и есть то немногое, чему Рауль научился, занимаясь адвокатской практикой в Алжире.)

— …нет, лучше перебрать в памяти свои детские впечатления. Эта игра в прятки в темноте, частое, тяжелое дыхание и попытки ощупью отыскать чье — то тело, иной раз — чувство безмерного облегчения. А когда, во время этой пленительной игры, вас наконец обнаруживали, разве не возникал прилив наслаждения, который по сути своей есть явление сексуальное? Лично я полагаю, что возникал.

(Моему взводу речь Рауля понять трудновато. Гогочет лишь капрал Бучалик.)

Де Серкисяны, однако, уже начинали привыкать к Раулю и его словесным провокациям. Несмотря на это, мне было интересно, не хватил ли на сей раз Рауль через край. Я надеялся, что Морис велит Раулю заткнуться. Но от безотлагательного ответа Мориса отвлек один из охранников. От нашего стола открывался вид на тускло поблескивавшую морскую гладь в бухте Алжира. Морис, несомненно, считал себя владельцем всей панорамы и хвастался, что, хотя ему советуют возвести северную стену в имении и протянуть колючую проволоку, он отказывается — ради великолепного вида. Тем не менее границы сада охраняли двое слуг-корсиканцев с устаревшими винтовками Лебеля, и в ходе приема то один, то другой часовой выходил из темноты и брал из рук своего хозяина бокал вина. Огни бухты мерцали далеко, в виллах Морисовых соседей свет не горел. Их окна и двери были заколочены досками, воду из бассейнов выпустили.

Когда ответ Мориса прозвучал, он оказался скорее грустным, чем резким.

— В наше время все связано с сексом. Больше ничего нынешнюю молодежь не волнует. Я знаю, нынче модно поливать грязью Петена — впрочем, эксцессы, несомненно, случались, да и ужасные ошибки были допущены, — но я не могу отделаться от мысли, что вместе с Виши кануло в вечность нечто и в самом деле прекрасное. И что мы имеем теперь? Этого неряху Джонни Холлидея и этот непристойный рок-н-ролл, который звучит в наши дни повсюду — в барах, на пляжах…

— Даже в казармах, — вставил Рауль.

По блеску в глазах Рауля я понял, что ему известно, какой смысл я придаю иногда рок-н-роллу, и что сегодня вечером он заставит меня хорошенько попотеть — если сумеет.

— Как ни странно, — продолжал он, — те арабы, которым настолько повезло, что военные освободили их из заключения, чаще всего жалуются нам, адвокатам, на несмолкаемый рок-н-ролл в бараках! Невероятно!

Он смотрит на меня. Я качаю головой.

— Я хочу сказать, что, как нетрудно предположить, у них есть жалобы и иного рода. Но ужасы рок-н-ролла вызывают в самый бурный протест, хотя и приводят их в замешательство. По их словам, особенно любят рок-н-ролл офицеры парашютно-десантных войск и Легиона. Ну как, Филипп, сможете вы ответить от имени своих сослуживцев?

— У нас в Форт-Тибериасе, — сказал я, — все начисто лишены музыкального слуха.

Лагайар смаковал шутку. Морис выглядел скучающим и озадаченным. (Взвод, перед которым я выступаю, выглядит несчастным.) Рауль не унимался:

— Возьмем, к примеру, нашего среднего араба — назовем его Мустафа, — того, кого мы пытаемся убедить в величии Algerie framjaise и грандиозности французской культуры. И тут Мустафа говорит: «Эта французская культура, за которую я, по вашим словам, должен быть так благодарен… Она что, и вправду такая великая? Я хожу мимо солдатских казарм и слушаю, но ничего, кроме рок-н — ролла, не слышу. Все вопят и бьются в корчах. Все это кажется мне типичным упадком. И я спрашиваю вас: что за штука этот рок-н-ролл? Неужели это часть великой французской культуры?»

Но тут, не дав Раулю продолжить его обвинительную речь, вмешивается Морис:

— Армия сделалась уязвимой, в этом нет никакого сомнения.

Все это я и прежде слыхал — и от Мориса, и от его знатных друзей-колонистов. Евреи и масоны в армии. В сороковом году армия не оправдала надежд Франции. Потом мы совершили предательство в Индокитае, а теперь готовимся предательски сдаться Федерации национального освобождения. В сороковом Францию предал де Голль, который тем самым создал, по утверждению Мориса, скверный прецедент. «Внушил другим военным, что неповиновение и недисциплинированность могут приносить плоды. С той поры каждый солдат носит в ранце набросок своей будущей речи по случаю вступления в должность президента. Армия превратилась в шайку политиканов и напяливших синие кепи работников социальной сферы, которые больше трудятся, помогая арабам, чем охраняя фермы граждан. Почему поместья де Серкисянов не обеспечены надлежащей охраной? Если вы не желаете нас защищать, могли бы, по крайней мере, раздать нам оружие, чтобы мы делали это сами. Офицеры, евреи и педики для мужских утех… если этих людей можно назвать мужчинами… все стали трусами», — и так далее, и тому подобное.

(Скорее всего, в недалеком будущем кое-кто из бойцов взвода, с которым я сейчас беседую, погибнет, фактически защищая этого толстосума и рентабельность его имений. На этом я акцента не делаю. Капрал Бучалик сидит в первом ряду. Я вижу, что его глаза горят ненавистью. То ли ко мне, то ли к тем, у кого я был на прошлой неделе в гостях, — не знаю.)

Когда Морисова тирада уже подходила к концу, Рауль все-таки отважился встрять:

— Положа руку на сердце, Филипп, вы можете поклясться, что готовы умереть, защищая все это?

Рука Рауля описывает в воздухе круг, поочередно указывая на освещенную мерцающим светом белую скатерть и канделябры, на Морисовых гостей и прислугу.

(Сейчас, в аудитории, моя рука проделывает то же самое, дабы перед глазами у скучающих старых головорезов Форт-Тибериаса возникли невидимые гости, слуги и стол.

— Видите, солдаты? Ясно видите? Именно за Мориса де Серкисяна и его приятелей мы сражаемся и умираем в пустыне. Я скажу вам, каков был мой ответ…)

— Сударь, — сказал я, обращаясь к Морису, но надеясь, что меня услышит Шанталь, — я готов убить за то, что гораздо важнее. Как мне представляется, армия — это последний бастион против упадка на Западе, даже против де Голля и окружающих его ловких интеллектуалов и законников. Армия выполняет свой долг. А предают нас именно интеллектуалы, пустозвоны. Мы делаем свое дело, клянусь…

Рауль был неотразим:

— Да, но так грубо, так неуклюже! Мы лишили араба чувства собственного достоинства, а заодно и самого существенного аспекта этого достоинства — права на выбор. Разве можно защищать методы, которыми армия пользуется для подавления этих свобод?

Рауль издевался над нами. Он знал, что мы знаем, что он много раз защищал методы армии и в суде, и в печати. Но одно из любимых занятий Рауля, одно из незначительных дерзких проявлений его презрительного отношения к принципам, состояло в том, чтобы собрать факты в пользу араба и часок поиграть ими, коротая время и оттачивая свое мастерство полемиста. А теперь он будет защищать ФНО и его теракты, самодовольно презирая опасность потери положения в обществе. Мне уже доводилось спорить с Раулем. Он то и дело менял убеждения, примеряя их на себя, точно дама — платья. Единственное, чего он не желал, так это чтобы его застали в таком же платье, в каком ходит хотя бы одна из прочих дам. Он меня зачаровывал. Я не мог им не восхищаться. Переспорить такого человека было невозможно. В лучшем случае, когда мне казалось, что я уже припер его к стенке, Рауль прекращал спор.

«Ну конечно, я с вами согласен. Просто я на минутку прикинулся адвокатом дьявола».

И в голосе его при этом звучал невысказанный намек: «Именно к этому выводу я, как искушенный, искусный спорщик, все это время вас подводил». Стоило только решить, что победа у тебя в кармане, как выяснялось, что ты уже потерпел поражение и унижен более глубоко, чем когда-либо. (Я пытаюсь объяснить это моим подчиненным, но они выглядят оскорбленными и пристыженными. Похоже, я не оправдал их ожиданий и — за обеденным столом — утратил авторитет командира.)

В тот вечер Рауль отстаивал логичность тактики ФНО и насмехался над неуклюжестью нашей армии.

— Подлинную битву за Алжир нельзя выиграть с помощью атак в окрестностях старого города и стрельбы из винтовок — как бы ни было занятно наблюдать в наших войсках такую энергию, такое неожиданное оживление. Нет, подлинную битву можно выиграть только в душе алжирца, и нам нужны не пули, а мудрые слова. Что до нашего алжирца — назовем его Мустафа, — то я могу представить себе, как он говорит: «Хорошенькое дело! Вы, значит, даете мне шанс стать французом и все такое прочее, но не успеваю я и глазом моргнуть, как десантники набрасываются на меня, сносят стены моей хижины, лапают моих женщин…»

Тут вмешался я:

— Что касается жалоб на то, как войска службы безопасности обращаются с фатмами, то армия не смогла бы обращаться с этими женщинами хуже, чем их родные отцы и мужья…

Мое замечание толкнуло Мерсье на рассуждения о том, что все женщины являются жертвами тирании. Даже француженки подвергаются утонченному угнетению. В конце концов эти скучные речи надоели Шанталь, она встала из-за стола и направилась в бассейн…

При помощи рук я помогаю своим солдатам получить некоторое представление о том, как Шанталь выглядит в купальнике, но излагать им мнение Мерсье об убогих либеральных идеях де Бовуар по поводу женского пола нет никакого смысла. Это их не заинтересует. Это не интересно мне. Я закончу Раулевой критикой нашей операции в касбе. Краснобайство Рауля завораживает моих несчастных солдат. Они сосредоточенно морщат лбы. Им не дано понять — как поняли все, сидевшие тогда за столом, даже Морис, туговато соображающий в такие моменты, — что Рауль попросту играл словами и мыслями, а мне недостает умения заставить подчиненных хорошенько разобраться в ситуации.

Заканчивая, я с удовлетворением замечаю, что изнывающие от жары слушатели, похоже, трепещут от лютой ненависти, но при этом вижу на лицах некоторых солдат мечтательное выражение — выражение зависти и тоски.

— Взвод, разойдись!

Глава пятая

Я поспешно возвращаюсь в разведывательный отдел и погружаюсь в милые моему сердцу документы. Многие из документов — это текущие сводки, большей частью составленные моим предшественником и касающиеся только событий, происходящих в Сахаре. В них говорится о сезонной миграции племен и локальном межплеменном соперничестве. В сущности, они представляют большую ценность для антрополога, чем для контрразведчика. Однако значительная часть новых документов — плод моего труда, и они строго засекречены. В них сказано о недовольстве, зреющем в племенах, о сочувствующих колониальному режиму осведомителях и коллаборационистах, о получателях ссуд и пропагандистах из ФНО, о путях, которыми ФНО переправляет солдат, оружие и информацию из Туниса в Алжирскую Сахару, о полках ФНО, укомплектованных по ту сторону линии Мориса. Более того, в этих документах предпринимаются попытки выявить каналы связи между бедуинами и феллахами в пустыне и командные вилайи ФНО в больших городах побережья.

И вот я вновь, как и много раз до этого, углубляюсь в увлекательное изучение своих трудов — документов с перекрестными ссылками и схем, отражающих системы управления в ФНО и в контрразведке. Вилайя ФНО разбита на сектора, сектора — на подсектора, подсектора — на участки, участки — на подучастки, подучастки — на группы, группы — на ячейки. Но можно взглянуть на это и с другой стороны. Сформировавшаяся ячейка — она состоит из трех человек — вербует новых членов. Прежде чем ячейка распадется, ее численность может увеличиться вдвое. Когда она распадается, образуются две ячейки, а в результате объединения этих двух ячеек, в свою очередь, возникает группа. Когда в достаточном количестве объединяются группы, образуется подучасток. Революционные ячейки составляют прекрасный, геометрически правильный организм. Он порождает командную структуру ФНО, которая имеет форму пирамиды и является отражением соответствующей французской пирамиды надзора и контрразведки. Пирамиды, решетчатые конструкции и ячейки — но в этих геометрических структурах нет ничего застывшего. Они находятся в непрерывном движении, порождая новые структуры и избавляясь от старых. Однотипное геометрическое строение революции и контрреволюции порождает дисциплину и насилие. Эти две пирамиды склонны к взаимопроникновению, поскольку две системы связаны между собой осведомителями и двойными агентами, и одна стремится зеркально отражать методы и преимущества другой.

Все это возникает перед моим мысленным взором. Однако следует признать, что диаграмма системы управления ФНО, составленная мною на бумаге здесь, в разведывательном отделе Форт-Тибериаса, далека от совершенства. У моей пирамиды ФНО отсутствует вершина. В сооружении там и сям недостает важнейших ступеней, а мостки, которые, судя по всему, должны вести наверх, на самом деле заканчиваются пустотой. У меня имеются агенты ФНО, завербованные французами в качестве двойных агентов, и профранцузские двойные агенты, подозреваемые в том, что они стали тройными агентами ФНО. Все личные дела в разведывательном отделе снабжены краткими выписками, но почти половина перекрестных ссылок в реестре выписок касается документов, которые, похоже, утеряны. Беспорядок создал здесь свой нехитрый шедевр. За прошедшие четыре года я оказал революции множество услуг, но эта запутанная, небрежно выполненная компиляция — несомненно, самый главный мой вклад.

Через определенные промежутки времени я отправляю свои данные с сопутствующим анализом в главные архивы Второго отдела в Алжире, Оране и Париже, и там их без лишних вопросов вводят в систему. Точнее, так было до последнего времени. Недавно все-таки возникли вопросы и критические замечания в отношении полученных мною результатов. Некоторых успехов я, безусловно, добился. Мои хозяева стараются обеспечивать некоторые успехи, чтобы я не лишился должности, но этого недостаточно. Многие люди подвергаются пыткам и умирают под пытками, чтобы мой обман не раскрылся, но этого недостаточно. До сих пор мои критики — а их по-прежнему немного, — похоже, клонят к тому, что я — некомпетентный трудяга. Ни единого намека на подозрение в измене мне обнаружить не удается. Но как долго это еще продлится?

Шанталь — одна из тех, кто презирает меня, считая неудачником в моем деле. Это находит неявное выражение в ее покровительственном флирте со мной. На совещаниях комиссии по безопасности она, между прочим, выступает как мой самый суровый критик. Полагаю, в постели она раздвигает ноги не перед офицером разведки, а перед легионером. Даже тогда, когда я стою перед Шанталь в чем мать родила, она видит вокруг меня неправильной формы ауру. Эта аура состоит из белого кепи, синего плаща и красных погон. Я в этом уверен. Впрочем, не очень-то я от нее отличаюсь. Сегодня днем я не предавался любовным утехам с телом Шанталь, а насиловал классового врага. Насилуя Шанталь, я содомирую ее папашу-землевладельца и запихиваю свой конец в задницу буржуазно-капиталистического общества. Я считаю, что обман действует как афродизиак, а предательство — самое дивное из половых извращений.

Сегодняшний случай с пистолетом меня встревожил. Мало того — была минута смертельного страха. Еще мгновение — и я бы, наверное, выдал себя, но, пока длилось это мгновение, я успел понять, что при попытке арестовать высокопоставленного агента ФНО, никто не станет наряжаться в шелковое нижнее белье и чулки. Очередная дурацкая выходка скучающей, глупой, живущей в праздности богатой девицы. Шелка, духи, извращения — о никчемности капиталистического общества написано немало книг. Другое дело — испытать нечто подобное на собственной шкуре, в постели. Главное — действовать. Как сказано у Маркса: «философы всего лишь истолковывают мир; главное дело, однако, в том, чтобы его изменить». Это верно. Читая книги, ничего не поймешь. Единственный способ понять мир — это воздействовать на него, изменять его, умело с ним обращаться. С Шанталь я обращаюсь довольно умело и неплохо ее понимаю. «Надо знать образ мыслей противника».

Сегодня утром я здорово разозлил лейтенанта. По правде сказать, то, что мы делали, нравилось мне еще меньше, чем ему. Пытки, применяемые десантниками, жестоки и унизительны — взять хотя бы ту женщину из племени бупаша, которой засунули разбитую бутылку во влагалище, орган, вокруг коего поднимает такой шум эта мелкобуржуазная интеллигентка де Бовуар. Все это свинство творится ради получения подробных сведений, к тому же зачастую сведений ложных. Нет, одобрить подобные методы я не могу. Пытки можно оправдать лишь в том случае, если они применяются, чтобы вызвать изменения в личности и моральном облике допрашиваемого. Пытка — это инструмент, используемый для перевоспитания человечества. Взять хотя бы меня. Я мог бы читать книжки и ходить на специальные курсы, но, не пройдя огонь пыток, так и не понял бы основополагающих марксистских истин. Моя просвещенность рождалась в муках и лишениях. Шанталь, наверно, считает своего любовника каким-нибудь смазливым быком, окончившим Сен-Сир, но на самом деле ее насилует крестьянин-вьетконговец, ибо мое духовное возрождение, рождение меня нынешнего, произошло в центре перевоспитания в маленькой деревушке Ланг-Транг на берегу Тонкинского залива, в сорока милях от Ханоя.

Выглядываю в окно: средоточием всеобщего внимания является венгр, изображающий «колобок» под наблюдением Шваба. Шваб заставляет его бегать и ползать вокруг бронемашин с мешком камней за плечами. На них смотрит очередь, которая выстраивается у амбулаторного пункта. Делавин наблюдает за тем, как солдаты вешают экран и ставят стулья для вечернего киносеанса. Заглянуть за угол я не могу, но знаю, что Маккеллар поливает полковничий сад. Перед стальными воротами вышагивает взад-вперед часовой со «стеном». Еще двое расхаживают наверху по укреплениям в напряженном ожидании облака пыли на горизонте, в ожидании орды кочевников, ее диких криков и ружейной пальбы. Кочевники никогда не появятся. Мы лет на пятьдесят опоздали. Из военных за стенами — только группа снайперов на стрельбище, и я слышу, что уже дана команда вести одиночный огонь, а значит, скоро они вернутся. Капитан Деламин произведет вечернее инспектирование личного обмундирования и снаряжения, а потом будет обед. Мне кажется, что я вижу, как с внутреннего двора поблескивающими волнами зноя поднимается скука. Находясь в этой комнате и не вставая со своего места, я могу перечислить все, что каждый обитатель форта делает в данный момент, будет делать через час и завтра в это же время, действуя согласно спискам дежурств, повинуясь сигналам горна. Все их дела я могу пересчитать по пальцам, как слова молитвы по четкам. Я был молод, когда решил получить первичное офицерское звание в Легионе. Мне казалось, что я выбираю нескончаемые походы и приключения. Я не предвидел безмятежного монастырского спокойствия военной жизни. Форт напоминает безукоризненно функционирующий хронометр. Разве что в механизм попала грязь — предатель…

Меня заинтриговало откровенное заявление Шанталь о том, что ей наверняка известен предатель. Хотелось бы знать, какому бедняге она собирается вынести приговор. Не думаю, что она уже раскусила меня. Но даже если это так, я смогу доказать свою невиновность и выиграть время. Многие считают Шанталь капризной светской девицей, которую папаша пристроил на это место только потому, что ей приспичило иметь дело с контрразведчиками и шпионами. Это неправда, но я сумею этим воспользоваться. Она убедится, что такие, как я, предателями не становятся. Ей нравятся мои россказни о кочевой жизни, моя военная форма, мои романтические выкрутасы с гардениями. Однако не думаю, что она считает меня достаточно сообразительным и напористым для такой операции, какую я на самом деле уже осуществляю. Однажды она сказала мне, что Рауль достоин уважения за его интеллект. Это был недвусмысленный намек на то, что за мой она меня не уважает. Я с нетерпением жду завтрашнего совещания. Хорошо бы узнать, кто эти трое штатских и как с ними связан полковник-десантник. Если все-таки придется бежать, я не хочу явиться к своим хозяевам с пустыми руками. Но мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь, кроме меня, допрашивал аль-Хади. Нам не обязательно разговаривать. Он знает, что я стараюсь вести допрос как можно мягче. По-моему, иной раз он даже ухитряется преувеличивать свои мучения в угоду Швабу. Он человек мужественный, но его мужество не беспредельно.

Пора ставить точку на этом деле.

Аль-Хади напрягается от нетерпения под своими ремнями.

— Вы меня отсюда вытащите?

— Я тебя отсюда вытащу, сиди.

— Альхамдулилла!

Я закрепляю у него на голове электроды и на мгновение ставлю магнето на максимальное напряжение. Потом второпях отключаю эту гнусную штуковину и спешу наверх, на солнышко. Это нелегко. Разумеется, это нелегко. Для смерти аль-Хади была, по крайней мере, причина. Слишком многие гибнут без причины на этой войне. На завтрашнем совещании комиссии по безопасности можно попробовать доложить об «остановке сердца во время допроса». В официальных отчетах, вероятно, появится запись: «Убит при попытке к бегству».

Глава шестая

— Вы думали когда-нибудь о самоубийстве, Филипп?

Вопрос полковника, похоже, навеян длительным созерцанием песков, но вот он неохотно отворачивается от пустыни, чтобы пристально взглянуть мне в глаза. Белки глаз у него большие и блестящие. Впечатление такое, будто они принадлежат какому-нибудь священному животному — быть может, пантере, прикованной цепью к колонне египетского храма.

— Никогда, мой полковник. То есть ни разу после Дьен-Бьен-Фу. В последние дни в Дьен-Бьен-Фу я только о самоубийстве и думал.

— Ах да. Расскажите мне еще раз о том, что вы пережили в Дьен-Бьен-Фу.

Он снова принимается глазеть на пустыню, а я в очередной раз пытаюсь описать то, что повидал и испытал за те пятьдесят пять дней весной пятьдесят четвертого. Я рассказываю ему о непрерывном артиллерийском заградительном огне, который велся с окружавших нас холмов и вызывал вибрацию в костях, даже если не была слышна канонада. За все те пятьдесят пять дней он ни разу не прекращался. Описываю таинственный лабиринт полузатопленных подземных траншей, чьи стены в последние дни кишели длинными белыми личинками, проникшими туда с места массового захоронения рядом с летным полем. В этих темных коридорах можно было встретить то представителя племени мео в традиционной воинской экипировке, то кого-нибудь из крыс Нам Юма в форме, снятой с погибшего парашютиста, то мадам из полевого армейского борделя. Все эти наши подземные друзья угодили в ловушку, когда противник сомкнул кольцо вокруг нашего укрепленного узла. В стенах главных проходов были вырыты небольшие углубления, служившие палатами для раненых, кладовками и придорожными часовнями.

Полковник Жуанвиль слушает внимательно. Его интересуют именно эти подробности. Шаблонный отчет о самой осаде ему не нужен, ведь, даже не побывав в Дьен-Бьен-Фу, он, как и многие из здешних военных, прошел в Индокитае огонь и воду. Под командованием Делатре де Тассиньи он участвовал в походе в дельту Красной реки. Потом он приехал сюда и, по его собственным словам, в возрасте пятидесяти четырех лет впервые влюбился. Влюбился в Сахару. Он сказал мне пару недель назад: «Мне бы хотелось заняться любовью со всем этим — с яростными синевой и желтизной, с этой линией горизонта и с этими дюнами, чьи гребни кажутся высеченными невидимым резцом. Заняться любовью… Не думаю, что это невозможно… просто я еще не нашел способа…»

Но сейчас говорю я. Я описываю последнюю жалкую попытку Легиона отметить Камеронов день винным концентратом «Виньоль». Вспоминаю, как Мерсье со стетоскопом в ушах прижимался к земляной стене, слушая, как роют к нам ход желтые человечки. Были там и люди-бомбы — отряды смертников, которые преодолевали проволочные заграждения и шли к нам с вытянутыми руками, улыбаясь и робко пытаясь скрыть взрывчатку, привязанную ремнями к груди. И кошмарные последние дни, когда мы передрались из-за мыла и бритвенных лезвий. У половины наших командиров случился нервный срыв, а некоторые из них покончили с собой. Разумеется, и я подумывал о самоубийстве. Мне лишь хотелось найти лезвие…

И тут полковник Жан-Мари Жуанвиль меня прерывает:

— Но теперь вы больше не думаете о самоубийстве?

— Нет. С тех самых пор.

— А неплохо иногда о нем задумываться. Безусловно, нелегко смириться с бессмысленностью столь жестоких страданий. Если я в чем-то и уверен, так это в том, что смысл человеческой жизни тесно связан с переносом страдания. Я хотел бы взять часть вашей боли на себя.

Я пожимаю плечами так, чтобы он мог расценить этот жест как отсутствие возражений с моей стороны. Полковник не раз говорил, что, когда умрет, хотел бы, чтобы его похоронили в этих милых его сердцу песках. Хотел бы я его в них похоронить.

Внизу, у лестницы, нас дожидается фотограф, прикомандированный к фотослужбе военной разведки. Я с ним знаком. Мне доводилось видеть, как он трудится вместе с Шанталь в отделе документации. Они с Шанталь сосредоточенно изучают тысячи фотографий паспортного размера, проверяя и разбивая на категории список потерь за месяц, прикрепляя бирки на головы, лежащие на столе.

Посовещавшись с фотографом и капитаном Делавином, Жуанвиль отдает свое кепи, белую шерстяную накидку и стек капралу Бучалику и спешно удаляется переодеваться. На этот плащ я не могу смотреть без смеха. Солдаты его любят — как, разумеется, и полковника. Настоящий аристократ, совсем как его бывший командир Делатре де Тассиньи. Один из таких аристократов, генерал Анри де Наварре, отправил меня в Дьен-Бьен-Фу, а другой, полковник Кристиан де Кастрис, руководил той кровавой бойней. И теперь здесь, в Алжире, они повсюду — люди, подобные нашему бывшему главнокомандующему Раулю Салану, мандарины и военные иезуиты. В своем белом плаще Жуанвиль любит производить на своих солдат впечатление крестоносца и мистика. Однако, по-моему, это просто смешно, поскольку на самом деле полковник — человек невысокого роста, коротко стриженный, чересчур мускулистый и страдающий избыточным весом (хотя развиты даже мышцы брюшка). В сущности, он очень похож на меня.

Во всяком случае, капитан Делавин, который отвечает за взаимодействие со столичным Министерством информации, твердо решил, что сегодня мы должны произвести совсем другое впечатление. Никаких кепи, никаких аксельбантов, никаких крестов «За боевые заслуги». В приказе, поступившем из Алжира, сказано, что публика хочет видеть людей дела — дружелюбных, чрезвычайно простых, но непреклонных. Публика хочет увидеть образ грядущей победы. В этом году в моде полосатый боевой камуфляж и зеленые береты. Именно такие наряды мы видим в глянцевых журналах. Приемлемой альтернативой берету является пилотка «ящерица», а после того, как полковник Бежар придумал новый фасон нашей формы, у нас появились элегантные, даже слегка расклешенные брюки. Бежар тоже прошел огонь и воду в Индокитае.

Все мы приехали оттуда сюда. Салан — мандарин, Массю — победитель в битве за Алжир, Тренкье — специалист по карательным акциям против повстанцев, Аргу — грубиян и кумир десантников. Все мы собрались здесь, в Африке, стремясь применить на деле уроки, полученные нами от Хо Ши Мина и генерала Жиапа. Вот только уроки, полученные мной, отличаются от тех, что получили они.

Когда полковник появляется вновь, мы все гурьбой входим вслед за ним в зал заседаний. Фотограф устраивается в углу, и, пока он возится со своей вспышкой, на столе раскладывают карту. В уголках ртов появляются сигареты, и над картой склоняются головы. Я, оказывается, стою рядом с капитаном Рокруа, но полковник подзывает меня к себе…

— Вас не должно быть на этом снимке, Филипп. Я не хочу видеть на этом снимке лица людей из разведывательного отдела. Ни ваше лицо, ни Шанталь.

Он занимает мое место в толпе офицеров и смущенно закатывает рукава. Появляется татуировка — номер. Закончив прикрывать отступление к Дюнкерку, Жуанвиль подался в маки,[5] был взят в плен и отправлен в Маутхаузен, бежал из Маутхаузена, вступил в ряды «Свободных французов» в Северной Африке, воевал с вишистами в Сирии и, наконец, участвовал в первых операциях против партизан в джунглях индокитайской Дельты — после чего просто-напросто обрел покой в пустыне. Номер, наколотый у него на руке, — это его ответ на измышления, согласно которым он, возможно, является колонизатором, угнетателем и тайным фашистом.

Фотография должна получиться неплохо. Полосы солнечного света, проникающего сквозь жалюзи, тянутся над мужчинами в камуфляже, делая их похожими на стаю зверей, расположившихся над своей добычей в джунглях. Короткие волосы, шрамы, суровые очертания подбородков, трубка, парящая над картой и указывающая на некий жизненно важный район, головы, наклоненные в знак полнейшего единодушия. Трудно поверить, что эта армия проиграет войну, но она ее проиграет. Я был запечатлен на подобной фотографии, сделанной в командном бункере в Дьен-Бьен-Фу. На ней я нахожусь прямо за спиной у Бежара, который председательствовал на утреннем инструктивном совещании. Вид у нас был непринужденный, но устрашающий. Репортер, сделавший снимок, улетел на одном из последних самолетов, поднявшихся в воздух с летной полосы. Помнится, фотография появилась в «Лайф» с подписью: «Полковники французских парашютно-десантных войск разрабатывают план победоносного наступления на позиции красных». Через несколько лет и здесь, в Форт-Тибериасе, за этим самым столом, будут проводить свой инструктаж комиссары Народной армии. Но вот фотограф задание выполнил, и все с облегчением перестают изображать нарочито непринужденную живую картину. Рискуя отравить Делавину все удовольствие, я говорю ему:

— Предпочитаю фотографии военных, сделанные в большем соответствии с установленной формой. Сами знаете: задний ряд стоит, старшие офицеры на стульях, первый ряд сидит перед ними по-турецки, а впереди, в качестве трофеев, разложены несколько мертвых феллахов.

Капитан Делавин злобно смотрит на меня. Мы рассаживаемся вокруг столов, стоящих в зале заседаний. У нас «сплоченный отряд соратников». Мои соратники-офицеры скорее умрут, чем позволят запятнать честь Легиона. Legio patria nostra. С другой стороны, они и пальцем не шевельнут, чтобы спасти честь арабской женщины. Эти люди — черное сердце белой Африки. Полковник и Шанталь отправляются за гостями, которые будут участвовать в нашем совещании.

Шанталь возвращается с пачкой документов. Затем входит Жуанвиль в сопровождении майора Кено из Восьмого парашютно-десантного полка Иностранного легиона и наших троих штатских гостей. Я с удивлением замечаю среди них Рауля Демюльза. Рауль с мимолетной улыбкой бросает взгляд в мою сторону. Я не знал, что он в форте. В другом госте я узнаю Потье, важную птицу из Оранской торговой палаты, но третьего я никогда раньше не видел. Потье носит украшенную золотистой головкой галстучную булавку рыцарей Верцингеторикса, и я теперь вижу, что, хотя никто из нас не надел знаков отличия, булавка Верцингеторикса красуется и на галстуке Жуанвиля.

На столе у полковника, рядом с книгой записей, всегда стоит изящный переносной будильничек, так что он может хронометрировать повестку дня. Сегодня полковник явился с целой охапкой разных предметов, которые он аккуратно располагает рядом с часами: небольшой самовар, скорпиона в бутылке и песчаную розу. Полковник объясняет, что принес эти предметы с целью кое-что продемонстрировать:

— В конце совещания, господа, все станет ясно.

И он учтиво улыбается. Полковник славится подобными броскими мистификациями.

— Можете курить.

Потом на лице Жуанвиля появляется выражение, характерное для человека, который вынужден заниматься политикой, лишь повинуясь долгу примерного христианина.

— С вашего позволения, приступим к первому пункту повестки дня…

Наверняка этот вопрос уже решен. Важные вопросы повестки дня, как правило, решаются заранее. Жуанвиль, скорее всего, уже выведал мнение майоров. Однако нам, прежде чем перейти к проблеме вероятного предателя в Форт-Тибериасе, придется, соблюдая все формальности, обсудить первый пункт. Кроме того, возникли вопросы, связанные с испытанием первой деголлевской водородной бомбы в Реггане, в нескольких сотнях миль к югу от нас. Мы должны будем обеспечить обязательную эвакуацию населяющих тот район племен. Имеется и ряд вопросов, касающихся дезертирства и укрепления дисциплины среди рядового и сержантского состава. В последнюю минуту в повестку дня включен и вопрос о смерти аль-Хади.

— У наших гостей очень плотный график. К вечеру они должны быть в Константине и задерживаться у нас не могут. Вероятно, не все из вас с ними знакомы, хотя я уверен, что майора Кено из нашего родного Легиона знают все — по крайней мере понаслышке.

Майор Кено улыбается нам, по-волчьи скаля зубы. Настоящий душегуб, хотя в драке помощь подобного типа была бы не лишней. Полковник продолжает:

— Думаю, нет необходимости перечислять поименно штатских участников нашего совещания. Достаточно сказать, что они представляют широкий спектр заинтересованных кругов в Алжире, Константине и Оране. Чем меньше людей узнают, что мы ведем с ними переговоры, тем лучше. Поэтому представляется желательным, чтобы они принимали участие в совещании нашей комиссии по безопасности, а не обращались к офицерскому корпусу в целом. По той же причине они будут находиться в этом помещении все время, которое потребуется для подготовки их самолета к вылету в Константину. Должен сказать, во время неофициальных переговоров с ними я пришел к заключению, что их доводы крайне важны для нашего общего будущего. Господа, турки уже у ворот Константинополя!

И в эту минуту Жуанвиль действительно похож на византийского ученого, чьи глубокие раздумья о неоплатонических триадах прерваны гулом турецких орудий за стенами. Он молча подает знак Раулю, и тот берет слово.

— Благодарю. Много времени я у вас не отниму. Я знаю, полковник, что вы можете ручаться за каждого из собравшихся здесь людей. Всем нам дороги интересы Франции. Но каковы эти интересы? Сейчас я должен спросить всех присутствующих, какую позицию, на ваш взгляд, займет Легион, если в Алжире начнутся массовые беспорядки — в частности, в отношении вероятности многочисленных жертв среди гражданских лиц европейского происхождения? Думаю, мы здесь предусматриваем вероятность того, что в ближайшие месяцы начнутся массовые демонстрации. В подобных условиях судьба белых алжирцев, возможно, висит на волоске.

— Именно здесь, в Форт-Тибериасе, находится оплот западной цивилизации, — бормочет Жуанвиль. — Жаль только, что она не особенно заслуживает защиты.

Рауль мимолетной улыбкой признает справедливость этих слов и продолжает:

— В более широком смысле мой вопрос таков: одобряет ли армия в целом новый курс французского правительства? Не думаю, чтобы кто-нибудь не знал о повсеместном беспокойстве, вызванном, как считают некоторые, «деголлевской изменой в Алжире». Об этом можно сожалеть, но, игнорируя факты, мы ничего не добьемся. В определенных кругах поговаривают о необходимости демонстрации силы со стороны достойных доверия групп. У майора Кено имеется список полковников десантных войск, который он в случае необходимости вам покажет. Офицеры, чьи фамилии внесены в этот список, проявляют беспокойство по поводу угрозы общественному порядку и вероятности жертв среди гражданского населения в ситуации, подобной той, которую мы предусматриваем. Жандармерия не возьмется за расчистку улиц, если армия не обеспечит ей прикрытие. Невозможно представить себе, что новобранцев бросят против французов в городах. Так вот, сюда мы, разумеется, приехали для того, чтобы выяснить, какую позицию займет Легион.

Рауль садится. Вращая своими блестящими белыми глазами, полковник оглядывает погрузившееся в полумрак помещение. Все внимательно слушали и теперь сидят насторожившись. В своем выступлении Рауль проявил нехарактерную для себя осмотрительность, но все мы понимаем, о чем шла речь: о восстании, государственном перевороте, об уличных демонстрациях, организованных милицейскими отрядами алжирцев европейского происхождения и молодежными группировками и рассчитанных на то, чтобы вынудить армию официально заявить, что она не имеет права стрелять в гражданское население. Это заявление, в свою очередь, стало бы всего лишь прелюдией к заговору против де Голля и его министров в самой Франции. Наша Пятая особая рота Легиона может сыграть во всем этом решающую роль. Речь отличалась напыщенным стилем, даже лицемерием, однако перед глазами у моих соратников возникает та же картина, которую видит, но не решается описать Рауль: стены, обклеенные прокламациями, брошюрки, кружась падающие на землю из окон административных зданий, возводящиеся баррикады, танки, курсирующие по улицам. Ну а потом — бурные дни победившей революции, женщины, крепко обнимающие военных и влезающие на танки с гирляндами цветов, безоглядные проявления солидарности и любви — время надежды.

Предатель среди предателей, я сижу, слушая, как осторожно и высокопарно рассуждают об измене родине эти люди, обреченные тупицы, вынужденные общаться со студентами-агитаторами и крайне взвинченными бакалейщиками. Мне чудится, будто в полумраке зала собрались призраки Дьен-Бьен-Фу, шепотом призывающие их отомстить за позор, которым покрыли себя французские войска в Индокитае. Я понимаю, что Легион постепенно приближается к катастрофе. Они думают, что это решение поможет им покончить с чувством стыда и нерешительностью. Но они не имеют понятия ни о материальном базисе перемен, ни о необходимости в революционном пролетариате, и потому их путч — не что иное, как китч. Те, кто не сообразует свои действия с направлением исторического процесса, обречены на бессилие. Я им, конечно, сочувствую, но жизнь они проживут впустую.

У Жуанвиля свои дурные предчувствия.

— В этой роте чересчур много венгров, — невразумительно бормочет он.

Окидывая взглядом зал, я вижу, что меня окружают друзья. Мы вместе пережили и веселые времена, и тяжелые. Выпили море пива. Я рад, что у меня хватило духу предать их. Кое-кому может показаться, что с Рокруа у меня особенно тесная связь, узы, сотканные из слов, но для слов слишком прочные. Рокруа стал для меня в Алжире тем, кем был во Вьетнаме Мерсье. Во время охоты на феллахов в горах Джебель мы с Рокруа говорили не только о семьях, солдатской одежде и женщинах, но и о принципиальных вещах. Мы говорили до тех пор, пока не начинало казаться, будто нам удалось наконец докопаться до истины (с женщинами подобные разговоры не ведут), хотя всякая истина, по-моему, имеет двойное дно. Сейчас мы с Рокруа обмениваемся улыбками через стол. Но опытом я с ним не обмениваюсь, а мой опыт подсказывает мне, что Рокруа — один из тех, кто заинтересован в насильственном продолжении экспроприации и угнетения несчастных людей, которым эта страна принадлежит по праву. Облавы, пытки, изнасилования — ни парой кружек пива, ни передачей некоторых конфиденциальных сведений тут дела не поправишь.

Наверняка кое-кто скажет, что мне промыли мозги вьетминевцы, но посмотрите на этих людей, узников своего сословия, своего общественного положения! Разве это свобода? Да и кто не подвергается обработке? Жизнь всем промывает мозги. Мои учителя в центре перевоспитания в Ланг-Транге, на берегу Тонкинского залива, попросту извлекли у меня из головы все, что вбили туда родители, лицей и Сен-Сир. По-моему, результатом стала значительно большая объективность.

Шанталь — единственная, кто выступает без околичностей. Она говорит о том, что надо раздавить красных и так называемых либеральных интеллигентов. Во время ее выступления Жуанвиль, не в силах вынести столь грубой прямоты, вжимается в стул. (Жуанвили — старые денежные мешки, а де Серкисяны, безусловно, новые.) Резко оборвав Шанталь, Жуанвиль подводит черту под прениями наших осторожных мелких заговорщиков:

— Окончательного ответа на этом совещании дать нельзя. Мне кажется, что мы непрерывно маршируем под звуки невидимого барабана. Он где-то далеко в пустыне, но его всегда можно услышать, стоит только остановиться и хорошенько прислушаться. Не мне говорить вам, кто на этом барабане играет, но все мы должны прислушаться к голосу своей совести, а в спешке это не делается. Есть еще вопросы?

Рокруа шепотом говорит Делавину, что был бы не прочь узнать, когда мы наконец доберемся до песчаной розы, скорпиона и самовара, но Жуанвиль не слышит…

— В таком случае переходим ко второму вопросу повестки дня.

Ну что ж, настала пора моего отчета об охране — вернее сказать, об отсутствии охраны — коммуникаций между фортом и Алжиром. Мой доклад, по крайней мере, так же скучен, как и все, что происходило ранее. В душе я ликую оттого, что способен нести подобный вздор, но слежу за тем, чтобы мой голос наводил такую же скуку, как и само сообщение. Оно носит самый общий характер. В своем докладе я требую повышенного внимания к нуждам службы безопасности. Паникерство было бы неуместным, и я подчеркиваю, что понадобится еще время для дополнительных перепроверок.

Пока я выступаю, все то и дело тянутся за сигаретами, а стулья то и дело скрипят. Я уже давно стараюсь прослыть плохим, скучным оратором. Полковник Жуанвиль берет песчаную розу и принимается созерцать ее призматические поверхности.

Я упорно продолжаю. Безусловно, были упущены кое-какие возможности, а во время недавних карательных операций против повстанцев допущено несколько досадных ошибок. Нельзя категорически отвергать вероятность существования в наших рядах двойного агента, даже на самом высоком уровне. Понадобится проверка. Она потребует много времени. У меня нет четких рекомендаций. Я просто напоминаю присутствующим об уже принятых мерах безопасности. Разумеется, я бы приветствовал замечания и конкретные вопросы со стороны других членов комиссии по безопасности или наших высоких гостей.

— Я не люблю длительных проверок службы безопасности и не думаю, что в данном случае таковая потребуется, — говорит Жуанвиль, не сводя взгляда с песчаной розы, которая вращается у него в руках. — Кажется, вы хотите что-то сказать, Шанталь?

Все оживляются. У Шанталь один из тех голосов, которые запросто доносятся из конца в конец Галери Лафайет.

— Я тоже разделяю беспокойство капитана Русселя и, как и он, изучаю архивы здесь и в Алжире в надежде обнаружить источник утечки, которая, как все мы знаем, имеет место. Это и в самом деле длительный процесс исключения вариантов и уменьшения их количества. В ходе моих изысканий я обнаружила, что наш разведывательный архив то и дело меня обескураживает. Я не первая, кто это заметил. Постепенно я скрепя сердце и лишь в порядке рабочей гипотезы пришла к выводу, что недостатки системы подшивки и хранения документов не могут служить помехой в решении проблемы… скорее наоборот, они многое объясняют.

Слушая Шанталь, я испытываю легкую тошноту. Неужели в то время, как я думал, что ее дурачу, она дурачила меня?

Шанталь продолжает:

— Должна сказать, что окончательные выводы делать рано. Я бы порекомендовала поручить детальное изучение архива в Форт-Тибериасе непредубежденному человеку. Вполне возможно, я и капитан Руссель настолько сроднились с этими документами, что уже не способны разобраться в той путанице, которую я в них заметила. Кроме того, полагаю, было бы небесполезно обязать всех, кто занимается проверкой и систематизацией разведывательного архива, подготовить отчеты о своей работе для…

Стерва! Стерва! Вслух она этого не говорит, но все прекрасно понимают, о чем она умалчивает. С одной стороны, я почти уверен, что сумею доказать свою невиновность. С другой стороны, Шанталь, по-моему, положила начало процессу, который будет длительным, но чей исход неминуем. События на совещании комиссии по безопасности развиваются слишком медленно. Пора их поторопить. Активные действия — лучшее решение проблем.

— Я знаю, как решить эту проблему, мой полковник!

Жуанвиль удивленно отрывается от созерцания песчаной розы. Я показываю ему свой «ТТ». Потом стреляю. От выстрела с такого близкого расстояния он летит назад вместе со стулом. Песчаная роза осыпается. Затем я убиваю этого чванливого торгаша Потье — просто потому, что он сидит рядом со мной и я панически боюсь, как бы он не вырвал у меня из рук пистолет. Дальнейшие мои — да и всех прочих — действия описанию поддаются с трудом. Люди мечутся в поисках укрытия. Кажется, моя третья пуля, предназначавшаяся Шанталь, просвистела у нее над спинкой кресла. Все кричат. У кого-то из присутствующих, вероятно у Рокруа, тоже есть пистолет, и от потолка рикошетирует пуля. Включается сирена на стене внутреннего двора, откуда тоже доносятся крики. Дверь распахивается. На пороге только один десантник. Второй, должно быть, побежал за подмогой. Я без труда убираю оставшегося, прежде чем он успевает поднять винтовку и выстрелить.

Я бросаюсь бежать по коридору. Сразу за углом обнаруживаю спешащих навстречу капитана Дезино и шестерых легионеров.

— Капитан Дезино, эти штатские… в зале заседаний команда смертников ФНО… полковник убит. Поставьте в коридоре охрану. И еще мне нужны люди на крыше. А также на противоположной стене — для наблюдения за окнами.

Ему непросто все это усвоить, но он кивает, и я бегу дальше. Во дворе я вижу, что через главные ворота мне не выбраться. Они надежно заперты на засов, и часовой там уже начеку. Можно было бы попытаться обмануть часового и выйти через ворота, но едва ли это получится. Неплохо бы по крайней мере вернуться в архив и там напоследок хорошенько напакостить, но бумага, к сожалению, горит очень медленно. Каким бы образом мне ни было суждено отсюда уехать — на джипе или в гробу, — я хотел бы причинить как можно больший ущерб. Ну, и куда теперь? Что дальше? Думай. Думай.

Глава седьмая

В коридоре, ведущем в прачечную, я останавливаюсь на полпути и проверяю, не идет ли кто-нибудь с той или другой стороны. Потом прислоняюсь к одной стене, достаю ногами до противоположной и, извиваясь, отталкиваюсь. Ширина коридора — метр с четвертью. Прижимаясь спиной к одной стене и упираясь ногами в другую, я постепенно поднимаюсь над проходом к потолку. На левой стене, в двух с половиной метрах от пола, есть место, которое я заприметил совсем недавно — и тогда еще не имел понятия, для чего оно может пригодиться. Это узкий выступ под самым потолком. Наверно, он образовался в результате неправильной прокладки труб в прачечную. Ширина этого пространства — сантиметров шестьдесят, длина — метр с четвертью, а высота — чуть меньше метра. Удобно там не устроишься. Это место очень похоже на камеры, в которых мы держим под арестом рядовых. Я намерен здесь переночевать. Пока внизу громко топают легионеры, у меня есть время подумать. Это все, что у меня есть.

Ну и что же мне теперь делать, черт подери? Я слушаю, как подо мной ходят легионеры. Обрывки разговоров ничего не дают. В сущности, солдаты почти ни о чем и не говорят. Они еще не знают, что случилось с полковником и со мной. Нас никто не видел. Ворота форта закрыты. Все увольнения отменены. Отменена и отправка большинства разведывательных групп.

Я лежу, растянувшись на выступе, и размышляю. Думать сразу о нескольких вещах — это мое проклятие. Вот и сейчас я думаю, как бы мне слезть с этого выступа и выбраться отсюда. Но при этом обмозговываю все, что произошло на совещании по безопасности, а также думаю о Шанталь. Мысли складываются в параллельные цепочки, которых никогда не бывает меньше двух.

В течение последних трех дней я пытал человека, после чего убил его. Потом уложил еще троих. Полковника я в общем-то уважал, даже любил, — и прикончил. Но убийство нельзя назвать убийством, если оно совершено исполнителем воли народа. Это казнь. Кроме того, я систематически обманывал женщину, с которой спал. Но я считаю, что такая женщина, как Шанталь, меня не достойна. Я могу отдавать должное ей и ее ценностям. Наверно, в известном смысле я ими восхищаюсь, но при этом категорически их не приемлю.

Многие мальчишки не усмотрели бы ничего плохого в том, что Шанталь поклялась возродить в двадцатом веке ценности д’Артаньяна, — как раз наоборот. Но об этом еще надо поразмыслить. Каковы ценности д’Артаньяна? Он — роялист. Шанталь — роялистка. По мнению Шанталь, с 21 октября 1791 года во Франции отсутствует законная форма правления. Д’Артаньян — католик старого закала. Шанталь — католичка старого закала. Он привержен традициям. Она привержена традициям. Оба они — пламенные патриоты. Д’Артаньян верил в то, что он вправе вершить правосудие своими руками, разве не наблюдал он за казнью Миледи де Винтер? Шанталь и ее друзья тоже не видят в этом ничего дурного. Их символы — шпага, топор и конь. Их происхождение и их вера дают им право повелевать арабами.

В темном, сумрачном мире Шанталь и д’Артаньяна мы стоим на опушке леса, который, похоже, тянется до бесконечности, и нас переполняет неизбывная тоска. В глубине леса мы с трудом различаем освещенные свечами окна часовни. По лику луны стелется дым из трубы крестьянской хижины. Предостерегающе звучит охотничий рог, потом еще и еще раз, и мы видим всадников, мелькающих между деревьями на опушке, — рыцарей в алых плащах с золотой бахромой. В свете факелов стальные шлемы отливают золотом, в лунном сиянии — серебром. Уже развернуто белое знамя с золотыми лилиями Франции — эмблемой династии Бурбонов. Орифламма уже вручена непорочной невесте, что стоит в лесной часовне у алтаря. По чему мы тоскуем? По священным таинствам? Или по тихим радостям прошлого?

Итак, Шанталь, в поте лица трудясь над плохо скопированной документацией в одном из построенных на скорую руку административных зданий пыльного Алжира, мечтает о тесном союзе аристократов и землепашцев. Но что до меня, то я на стороне угрюмых крестьян, которые смотрят на скачущих мимо рыцарей. Когда сердитый Жак твердо стоит на своем и отказывается снимать шапку перед этими нарядными охотниками, я готов стать плечом к плечу с Жаком.

Чтобы выбраться отсюда, я мог бы пододвинуться к краю выступа. Затем, когда в коридоре появится один из солдат, броситься на него, без шума с ним справиться, оттащить в прачечную, надеть его форму. Потом, низко надвинув на лицо кепи, я бы твердым шагом одолел плац и уговорил часового открыть ворота. Нет, это нелепо. Не так-то просто справиться с профессиональным военным без шума, к тому же с какой стати солдат будет носить кепи под таким неуставным углом и какого черта ему вдруг приспичит пойти погулять по пустыне? В форте меня знает каждая собака. Ворота закрыты, и так мне через них не выйти.

Кроме того, я не могу тратить время ни на Мерсье, ни на все эти либеральные ценности и прочее занудство. Эта корова де Бовуар в своем удобном кресле в Париже все твердит и твердит о пытках, якобы ставших бичом Французского Алжира… На подобную чепуху я обращаю куда меньше внимания, чем на убеждения истинных врагов. Строго говоря, либералы своими действиями поддерживают тираническую власть, оказывают ей мелкие услуги, которые только отдаляют неизбежную революцию, целительное кровопускание. Это пособники Молоха, намазывающие ему физиономию косметикой. Разумеется, если рассматривать алжирскую трагедию объективно, то в ней две пострадавшие стороны. Доводы другой стороны мне понятны. Марксисты обучены мыслить объективно. Однако рассматривать вещи с двух сторон — не значит проявлять нерешительность и слабость. Я верю в активные действия. Действия в защиту прав угнетенных!

Я запросто мог бы спрыгнуть вниз, прокрасться в прачечную, завернуться в простыню, прикинуться арабом… нелепо, нелепо. Все эти побеги, смерти и тайные убежища, то безвыходное положение, в котором я оказался, — и как только я мог до этого докатиться? Сам я к этому не стремился. Поначалу дело ограничивалось осторожно установленными контактами с людьми, знавшими людей, знавших руководителей подразделений ФНО, анонимными встречами, а затем — пустячными проверочными заданиями. Критических ситуаций не возникало — лишь постепенно возрастал риск, связанный с расширением поля деятельности, — до сегодняшнего утра, когда я готовился отправиться на совещание комиссии по безопасности и считал, что ничего не случится, но все же решил на всякий случай взять с собой на совещание пистолет.

Можно подождать здесь, пока не представится удобный случай взять заложника. Хорошо бы взять Шанталь. Тогда я сумел бы вынудить их предоставить мне джип и открыть ворота. Все это, конечно, полнейший абсурд. Кинорежиссер может рискнуть и включить в свой фильм столь нелепую сцену, но мне нельзя рисковать правдоподобием, поскольку в случае неудачи я погибну. Если под дулом моего пистолета Шанталь скажет: «Нет, я и шагу не сделаю», — как мне тогда поступить? Пристрелить ее или сказать: «Не бойся, я пошутил»? Даже если мне удастся пройти некоторое расстояние, толкая ее перед собой, их снайперы почти наверняка, рискуя убить ее, возьмут меня на мушку. Они попросту не могут позволить мне сбежать. Да и как, если мы получим джип, я буду крутить баранку, держа пистолет у виска Шанталь? Наверно, можно было бы заставить ее сесть за руль. Но джип очень быстро засекут с воздуха.

А этот Камю и вовсе несет ахинею. Будь я героем одного из его экзистенциалистских романов, я бы сейчас думал о том, чтобы пустить себе пулю в лоб. Чепуха для интеллектуалов, собравшихся за обеденным столом. Не для меня. О своем желании совершить самоубийство люди разглагольствуют только ради того, чтобы вызвать к себе интерес.

У меня такового не возникает. Маменькины сынки. Самоубийство — одна из курьезных страстишек буржуа.

Надо было раньше попытаться отсюда выбраться. Уговорить часового открыть ворота, пока никто до конца не осознал, что случилось. Проклятье, проклятье! Если бы только все это происходило вчера и я знал то, что знаю сегодня!

Быть может, если я все-таки попытаюсь сбежать, они мне мешать не станут? В надежде выяснить, куда я их приведу? Нет, на это нельзя рассчитывать. К тому же я не хочу привести их к своим товарищам.

Осторожно и бесшумно я, лежа на выступе, то и дело меняю позу. Я с тревогой думаю о своем теле. Наверно, у меня есть еще несколько минут или часов, чтобы в последний раз ощутить свое тело целым и невредимым — все ногти на месте, все зубы, по-прежнему прекрасный слух. Я по-прежнему в здравом уме и силен как мужчина. Оказывается, я, словно для самообороны, сцепил руки на яйцах. Это довольно странно, однако, возможно, сейчас стоит заняться мастурбацией? Наверняка это будет мой последний оргазм. Нет, мой мочевой пузырь переполнен, и, хотя весь я напряжен и разгорячен, пенис у меня холодный и вялый. Страх убивает желание, превращает мужика в импотента. Теперь я могу думать о Шанталь, не окрашивая свои мысли вожделением. Если судить о ней объективно, то удивительно, как такая красивая женщина может посвятить себя столь грязному делу? Нелегко отделаться от мысли, что прекрасное лицо — это внешнее выражение прекрасной души, что здоровое тело — лучшая оболочка для здорового духа. От этой мысли отделаться трудно, но я должен. Во все исторические периоды красивые женщины большей частью принадлежат к классу угнетателей. Интересно, что Шанталь думает сейчас обо мне? Профессиональному охотнику как-то не по себе теперь в роли жертвы. Вообще-то я должен знать все уловки. Но ничего подходящего мне пока на ум не приходит.

Можно было бы спуститься отсюда. Пойти в казарму третьего взвода. Выступить перед солдатами. Обратиться с призывом к старым воякам, ветеранам Гражданской войны в Испании. Поднять мятеж, организовать массовое дезертирство. Заявить, что мы выступаем в защиту де Голля и гражданской власти, против планируемого путча полковников в Алжире. Мои солдаты пойдут за мной куда угодно. Чушь! Не пойдут. Они меня почти не знают. Их благополучие меня почти не интересует. Все эти заботы я поручаю сержантскому составу. Они меня недолюбливают. Я — офицер, занимающийся грязной работой в камере номер два. Мне нелегко беспристрастно размышлять о том, как мои люди поступили бы с офицером, который выдавал своих товарищей Федерации национального освобождения.

На совещании по безопасности я произвел четыре выстрела. В обойме было восемь патронов. Разумеется, если не будет другого выхода, возможно, придется пустить себе пулю в лоб. Но есть немало других лбов, куда мне хотелось бы пустить пулю в первую очередь. Если я все-таки застрелюсь, в этом поступке не будет ничего благородного. Не хочу испытывать на себе сеанс рок-н-ролла в камере номер два. И крайне важно, чтобы мои сведения о порядке подчиненности в ФНО не достались противнику. Следовательно, ради сохранения революционных секретов необходимо было бы умереть. А вот объективно мне необходимо выбраться отсюда и сообщить все, что удалось узнать, товарищам в Алжире. Во-первых, сведения о неделе баррикад. Отряды бомбистов из ФНО сумеют ими воспользоваться. Во-вторых, дату операции «Зонтик» и подробные сведения о подготовительных мероприятиях к ней. Пока еще мне не удалось передать моим хозяевам даже информацию о том, что «Зонтик» (кодовое название испытания первой французской водородной бомбы в пустыне) состоится в начале будущего года. Вот почему эвакуируют племена, населяющие окрестности Реггана. В-третьих, в Алжире следует сообщить Тугрилу, как меня разоблачили, и убедить его принять какие-либо меры в отношении Шанталь.

Сумеет ли ФНО организовать спасательную операцию и вызволить меня отсюда? Куда там! Они даже не знают, что происходит, а я лишен возможности с ними связаться.

Ненавижу и обожаю эту женщину — это тело, эти бедра, как у кавалериста, и этот ум, подобный клоаке. Ангел и одновременно свинья, она возникает в моем воображении в виде летучей свиньи. Конечно, она предана идее «Action Française». Папашины имения в закладе у евреев и масонов. Де Голль — законспирированный коммунист, готовящийся нас предать. У нее в спальне в Алжире висит литографический портрет маршала Петена, стоящего в разгар бури на склоне холма. Плащ военного образца у него на плечах и трехцветный флаг над ним развеваются на ветру истории. Шанталь сказала, что мы должны совокупляться под Петеном, чтобы получать его благословение на наш союз. Едва отдышавшись, она добавила, что Петен — единственный человек в этом столетии, который предоставил Франции шанс на духовное возрождение.

А теперь, когда Петен мертв? Порядок, дисциплина, чистота — Шанталь и ее друзья полагают, что ценности прошлого можно возродить, но сперва придется проломить несколько голов. Ценности прошлого, простые ценности — разве к этим пустым словам придерешься? Шанталь преклоняется перед здоровьем, силой и красотой. Мы все преклоняемся перед ними, не правда ли? Шанталь никогда не переспит с мужчиной, который носит грыжевой бандаж. Мужчина, который носит грыжевой бандаж, хотя он, быть может, обладает множеством замечательных качеств и всю жизнь совершает благородные поступки, никогда не переспит с Шанталь. Не суждено это также ни еврею, ни арабу, да и ни одному из тех, кого ввергли в уныние и обезобразили нищета и болезни. Сейчас, вспоминая вчерашний день, я понимаю, что она наверняка уже знала, кто я такой, и, предаваясь любовным утехам со здоровым солдатским телом, в то же время снимала с безбожника-марксиста мерку для гроба. История с пистолетом была испытанием и предостережением, смертельно опасной попыткой раздразнить. Я думал, что вожу ее за нос. Теперь, убедившись, что она водила за нос меня, я знаю… Что я знаю? Я не знаю ничего.

Быть может, стоит затаиться здесь на пару дней, а то и на три, пока они не сочтут, что я, скорее всего, каким-то образом сбежал, и не прекратят поиски. А потом удрать? Нет, ничего не выйдет. Когда наконец появится возможность рвануть в пустыню, я уже наверняка ослабею от голода. К тому же я сейчас лопну, если не отолью. Это страх переполняет мой мочевой пузырь и мешает мне уснуть. А спать очень даже хочется. Вероятно, следствие шока.

Это постоянное давление в мочевом пузыре — нечто подобное творилось и в политико-воспитательном центре Ланг-Транг. Все, что мне давали выпить, попросту текло сквозь меня и сразу выливалось. На ногах у меня образовались страшные нарывы. К нарывам сползались клопы. Если у меня были свободны руки, я пытался ловить клопов и есть. Спать мне не позволяли никогда. Днем и ночью горел яркий свет, к тому же мне вывернули наизнанку веки и обрезали ресницы, так что глаза никогда не закрывались. Меня вынуждали просить разрешения пить мочу. Если мне позволяли выпить мою собственную, я считал, что мне очень повезло. Казалось бы, пустяк, но в подобных условиях даже мелкая поблажка может принести большую радость. Радость, правда, недолгую, поскольку моча была слишком соленой, чтобы утолить жажду. О том, что мне довелось испытать в лагере, я рассказал Рокруа и Мерсье. Но я так и не сказал им, как к этому отношусь. О Ланг-Транге я вспоминаю с ностальгией, а о своих воспитателях — с уважением. Разумеется, они растолковали мне марксистские истины. Но дело не только в этом. Генералам и политикам так не терпелось послать нас в Дьен-Бьен-Фу, но, как только Дьен-Бьен-Фу сдали противнику и эта стратегия перестала считаться гениальной, возникло ли у них столь же нетерпеливое желание вызволить нас из вьетминевского плена? В сущности, на нас им было наплевать. В руках противника мы сделались уцененным товаром. Если оценивать объективно, все мои дознаватели и учителя в Ланг-Транге были людьми жестокими, но моя судьба им была отнюдь не безразлична, и, на свой грубый манер, они заботились обо всех нас, в то время как родные генералы бросили нас на произвол судьбы.

Пара пустяков! Дождаться темноты. Мне известен распорядок караульной службы на стенах укреплений. Дождаться, когда часовой пройдет, потом перемахнуть через стену и спрыгнуть вниз, в темную пустыню. Ха-ха! Шучу, конечно. Это прыжок со стены в двенадцать с половиной метров высотой. Многие люди, даже кое-кто из алжирцев французского происхождения с побережья, которые по идее должны соображать, что к чему, думают, будто Сахара — это сплошь мягкие, волнистые песчаные дюны. Так вот, на мягких, волнистых песчаных дюнах Легион укрепленные узлы не сооружает. По меньшей мере на полмили вокруг — твердая каменистая почва и кустарник. Я бы сломал ногу.

Нет, я и вправду лопну, если не отолью. Придумал. Придумал! Дождусь здесь, наверху, появления следующего солдата. Потом помочусь ему на голову. А когда за мной придут, симулирую сумасшествие. Боже мой! Сейчас я уже не вполне уверен, что это будет симуляция. Загвоздка только в том, что за несколько сеансов рок-н-ролла, плавания брассом и пентотала натрия из меня довольно быстро выбьют эту дурь. Хочется есть. Было бы приятно помечтать о каком-нибудь горячем блюде, но мешает мысль о том, что первым делом у меня в желудке окажется, вероятно, длинная резиновая трубка.

Все решения, приходившие мне в голову, нелепы. Абсолютно смехотворны. Чепуха из приключений трех мушкетеров или из какого-нибудь другого юношеского сна, чреватого поллюцией. Однако вскоре бежать все-таки придется, причем согласно одному из этих абсолютно смехотворных планов. Один вопрос: которому из них?

Глава восьмая

Я слезаю со своего выступа. Наверху, рядом с лестницей, есть офицерский туалет. Отливаю. Так нервничаю, что брызгаю себе на брюки. Пересчитываю патроны.

Когда я выхожу на плац, уже вечереет. Неподалеку стоят и курят несколько солдат. Стараюсь на них не смотреть. Прислоняюсь к дверному косяку в тени. Я пока не знаю, что делать, но жду, когда снизойдет вдохновение — или что-нибудь достаточно близкое к таковому. Вижу капрала Бучалика, который лениво копается в одном из джипов. Засовываю руки в карманы и не спеша подхожу. Придаю своему голосу грубоватые нотки.

— Что с этим джипом, капрал?

— Да сцепление слегка заедает. Наверно, я мог бы… Бог ты мой! Капитан Руссель! А я думал, вас…

— Нет, я, как видите, жив-здоров. Учения службы безопасности уже закончились. Ключи у вас? Я реквизирую джип.

— Да, но…

— Давайте ключи, капрал! Джип мне нужен немедленно.

Не дожидаясь ответа, сажусь в машину. Он протягивает мне ключи, но при этом мнется, одолеваемый подозрениями.

— Нам сказали, что вы убиты… и полковник тоже. Прежде чем забрать джип, вам необходимо поговорить с майором. Впредь до особого распоряжения никто не должен выезжать за ворота. Не могли бы вы…

— Учения закончены, капрал. — Я уже включил зажигание. — Завтра утром вы с вашими людьми получите инструкции в отношении всей операции. Я жив-здоров, как и полковник.

— Постойте! Минуточку! Я же видел труп полковника, это было… Капитан, подождите!

Напрасно он это сказал. Джип, накренившись, мчится через внутренний двор, а капрал Бучалик бежит вдогонку. У ворот препирательства возобновляются.

— Сержант Хьюз, случилось нечто непредвиденное. Немедленно откройте ворота! Как только я уеду, позаботьтесь о том, чтобы они были закрыты, и обратитесь к майору Леви за дальнейшими распоряжениями.

Сержант принимается отпирать ворота, но с самого начала его гложут сомнения. Потом подбегает Бучалик. Он так взбешен и взволнован, что первым делом начинает орать на Хьюза по-польски. Хьюз совершенно обескуражен. Он явно колеблется. Распахивать ворота перед моим джипом он не намерен.

— Лучше утрясти этот вопрос с майором Леви, сэр. Кажется, у нас небольшое недоразумение.

Тяжело вздохнув, я вылезаю из джипа и подхожу к сержанту Хьюзу. Я сую ему в руки клочок бумаги — это повестка дня совещания по безопасности. Потом, пока он ломает над ней голову, я в него стреляю. Бучалик зайцем скачет по направлению к караульному помещению. С ним я возиться не намерен. Зато принимаюсь возиться с массивными воротами и открываю одну половину. Мне уже целую вечность не приходилось самому сидеть за рулем, и рычаг переключения передач слушается с трудом. Машина, накренившись, ползет вперед и слегка задевает за вторую половину ворот. Вот я снова в джипе и направляюсь в глубь пустыни.

В воздухе свистят камни, вылетающие из-под колес. Как я уже сказал, на полмили вокруг форта — изрытая колеями каменистая почва. Такого рода почву с мелким камнем мы называем «рег». Джип, подпрыгивая, преодолевает выбоины, и зубы выстукивают во рту барабанную дробь, но по такому грунту можно двигаться быстро. Кажется, я еду на север. Фары не включаю. Через несколько минут я оказываюсь в местности, которая уже ближе к представлению большинства людей о настоящей пустыне. От форта, скрещиваясь и перекрещиваясь, тянутся во все стороны по затвердевшему песку глубокие колеи — следы, оставленные грузовиками. Если возможно, при езде по пустыне обычно стараются двигаться по старому следу, но если колея делается слишком глубокой, возникает опасность, что центральный гребень повредит поддон картера. Так прокладывается новая колея, а потом еще одна. Глядя в зеркало джипа, я вижу, что на стенах форта уже зажглись прожекторы, но так далеко их свет не проникает, к тому же я все еще еду с выключенными фарами. Кажется, организовать погоню пока не пытаются. Наверно, утром поднимут в воздух самолеты-корректировщики. Это не к спеху. Сейчас они отправят телеграмму в Лагуат. Капрал Бучалик, похоже, решил, что я был одним из пострадавших в перестрелке во время совещания по безопасности. Что же все-таки там у них происходит?

Я направляюсь на север, к Средиземному морю. Можно, конечно, вести машину, ориентируясь по звездам. Найти Большую Медведицу, после чего нетрудно установить местонахождение Полярной звезды. Это возможно, однако при быстрой, нервной езде все звезды кажутся мне одинаковыми. Стоит мне только решить, что я уже засек эту треклятую путеводную звездочку, как джип начинает с глухим стуком дергаться на новых выбоинах. Поэтому я определяю направление, попросту полагаясь на интуицию. На север — но зачем? Я себя не обманываю. Утром начнется преследование, и меня найдут. Я уже почти покойник. Все, чего я добился, все, что у меня в жизни осталось, — это ночная езда по пустыне. Капитан Филипп Руссель — покойник, зомби.

В течение следующих двух часов дела идут неплохо. Через час кончается бензин, но есть еще канистра сзади. Потом изрытый колеями грунт сменяется чем-то другим — судя по атмосфере местности, я въезжаю в район песков, приближаюсь к границам Больших Восточных песчаных массивов.

Жутковато ехать в кромешной тьме, среди вздымающихся волнами высоких, змеистых дюн, не видя их, но зная, что они никуда не делись. Чувствуя, как джип, едва не опрокидываясь, кренится и скребется на ходу о песок. Я крепко держусь за баранку и молюсь, чтобы скорее наступил рассвет, но до него мы так и не дотягиваем. Поднявшись, наверно, на четырехсотый (наш с джипом) гребень, который внезапно начинает осыпаться, я сильно ударяю ногой по педали акселератора, но уже поздно. Колеса беспомощно вращаются в песке. Так, конечно, нельзя, но после нескольких осторожных попыток выехать из образовавшегося наноса я отказываюсь от всех попыток проявлять осторожность и сильно жму ногой на акселератор, все глубже и глубже зарывая колеса в песок. Потом опускаю голову на руль и начинаю ждать рассвета.

Когда я просыпаюсь, солнце исполняет у меня на лице огненный танец. Оно уже почти в зените, и лучшее для путешествия время дня я упустил. В подобных случаях, если, к примеру, заглох мотор, ни при каких обстоятельствах нельзя бросать машину, иначе надежды на спасение никакой. Я готовлюсь бросить джип. Отвинчиваю компас от коробки передач и с трудом засовываю увесистый прибор в один из карманов. Потом шарю под сиденьем в поисках фляжек с водой. Ну и говно этот Бучалик! Во всех автомобилях всегда должны быть наполненные фляжки, но в этом их нет. Правда, есть еще вода для заливки в радиатор. Я надолго прикладываюсь к канистре. На вкус вода отвратительна, и я чувствую ржавчину на зубах, но ржавчина успокаивает. Значит, я пью не ядовитую антикоррозионную жидкость. Я выпиваю почти весь литр, но тут ничего не поделаешь. Оставшуюся воду выплескиваю на себя.

Стоя на том, что осталось от гребня дюны, я без особого энтузиазма принимаюсь забрасывать джип песком, но вскоре бросаю это дело и пешком направляюсь на север. Скоро зима, но в полдень по — прежнему, наверно, не меньше ста градусов по Фаренгейту. В сущности, я не преследую никакой цели, кроме как уйти подальше от джипа, от той его части, что еще видна. Я сам волен выбирать себе смерть. Шансы засечь меня с воздуха невелики. Даже тому, кто хочет быть спасенным, трудно привлечь внимание самолета-корректировщика. Эти «Пайпер кабы» рассчитаны только на боковой обзор поверхности земли. Но даже если меня обнаружат, разве сможет самолет найти место для посадки среди этих громадных сыпучих дюн? Дважды в течение дня я слышу в воздухе слабый гул, бросаюсь на землю и зарываюсь в обжигающий песок. Ничего не происходит. В этих краях звуки распространяются на очень большое расстояние, но увидеть самолет невозможно.

Прекрасная Франция, единая и неделимая от Дюнкерка до Таманрассета. Франция — это страна, две части которой соединяет Средиземное море. Шагая по этим сыпучим, волнистым дюнам, выгоревшим до белизны на полуденном солнце, я искренне радуюсь тому, что прогуливаюсь по французской метрополии. Вон там, слева, можно было бы увидеть ратушу, табачный киоск, парочку кафешек и нескольких стариков, играющих во время обеденного перерыва в шары, — но вид заслоняет огромная песчаная дюна. А прямо впереди, там, куда я сейчас иду, вне всяких сомнений, расположен виноградник и бригада рабочих чистит канаву. Как жаль, что песчаная дюна чуть меньших размеров заслоняет вид! Куда ни глянь, куда ни повернись — всюду прекрасная, чудесная, процветающая, беспокойная Франция. Весь этот песок заслоняет ее, и она скрыта от взора, но она существует. Наши законодатели и картографы утверждают, что она существует, значит, скорее всего, так и есть. Я должен взять себя в руки.

Нет, дюны действительно очень красивы. Чтобы оценить их красоту по достоинству, надо взобраться на гребень одной из самых больших. То есть, поднявшись не меньше чем на сотню метров, можно получить более или менее истинное представление о масштабе их красоты. Я нахожусь в краю дюн, называемых барханами. Барханы имеют форму полумесяца и изогнуты в соответствии с направлением ветра. Они тянутся во все стороны сколько видит глаз, покрываясь рябью и наползая друг на друга. В хаотичных контурах пустыни человек, наделенный воображением, мог бы увидеть узоры, даже предметы и лица, но я не из таких. Нет, я просто пытаюсь идти по стрелке компаса прямо на север, но, что самое неприятное, едва заметное воздействие дюн, плавные изгибы то в одну сторону, то в другую делают это невозможным. Нельзя держать путь прямиком на север, если приходится преодолевать дюну за дюной. По наветренному склону бархана можно пройти без труда. Это пологий, довольно плотный песчаный откос, но для того, чтобы направиться на север, надо сперва подняться по крутому подветренному склону, который оседает от каждого шага. Хуже того — на подветренном склоне случаются внезапные оползни. Того и гляди будешь похоронен заживо в этих зыбучих песках. Однако обходить дюны вокруг их подошвы не менее утомительно, к тому же, отмахав полкилометра на восток или на запад, можно обнаружить, что один бархан сливается с другим и пройти между ними напрямик нелегко, после чего возникает подозрение, которое невозможно проверить: а вдруг неощутимые изгибы на самом деле завели тебя обратно на юг?

Впрочем, какое это имеет значение? Приходится постоянно напоминать себе, что я уже покойник. Каждый мой шаг — это огромное достижение. Без воды я протяну еще самое большее четыре дня, причем не следует забывать, что перед смертью я начну бредить и перестану понимать, жив я или мертв. Правда, существует вероятность смерти от теплового удара, особенно если продолжать путь под палящим солнцем. Это может случиться внезапно — хоть завтра. К жаре я уже привык. Ходьба в такой зной утомляет, но в остальном это пекло меня не беспокоит. Я наслаждаюсь строгой чистотой моей жизни. Строгой, безграничной, безмерной. Я именно тот человек, которым хочу быть, именно в том месте, где хочу находиться. Я, несомненно, умру, но не вызывает сомнений и то, что дело мое восторжествует. Чтобы это понять, надо лишь знать законы истории, каковые, безусловно, существуют. Разумеется, с помощью марксистских законов исторического развития нельзя с точностью до минуты предсказать поведение каждого отдельного человека, ведь и геолог не в силах проследить за движением отдельной песчинки, но форму этих дюн, общее поведение почти бесконечного множества отдельных песчинок можно предсказать при наличии сведений о преобладающем направлении ветра. Подобным образом обстоят дела и с историей: направление можно определить, стоит лишь понять суть трудовой теории стоимости. А поняв, в каком направлении движется история, надо быть глупцом, чтобы не двинуться туда же самому. Мы сражаемся на стороне пролетариата не потому, что это страдающий класс, а потому, что в конечном счете это класс победителей. Какой болван станет сознательно поддерживать сторону, терпящую поражение, то есть буржуазию? Поэтому даже сейчас меня ничто не тревожит. Да, я вынужден спасаться бегством, но это бегство на уровне отдельной песчинки. В неизмеримо большем масштабе спасаться бегством вынужден мировой капитализм.

Ближе к вечеру ветер начинает усиливаться. Становится прохладно. Солнце садится на юге. Я в изумлении смотрю на компас. Потом, постепенно сообразив, в чем дело, принимаюсь рычать на прибор. В кузовах этих джипов полным-полно стали, которая обладает довольно сильным магнитным полем. Этот компас был настроен по магнитному полю джипа. Треклятый прибор уже ни на что не годен. Начав рассуждать более здраво, я осознаю, что он был бесполезен с самого начала. Это попросту лишний груз. Я вдребезги разбиваю стекло прибора, при этом порезавшись. Пью свою кровь. Потом выпиваю ничтожное количество спирта, на поверхности которого плавала стрелка компаса, и выбрасываю треклятую окровавленную штуковину. Ветер спадает, и примерно на час снова становится жарко и влажно, однако песок сейчас достаточно прохладный, чтобы на нем растянуться. Я ложусь и почти мгновенно погружаюсь в беспокойную, полную сновидений дремоту. Мои сны истерзаны болью тела. Когда жара вновь начинает спадать, сон делается все более чутким. В конце концов я лежу с закрытыми глазами, но совершенно очнувшись от сна, и дрожу от холода. Пошатываясь, я встаю и мочусь в сложенные чашечкой ладони. Там остается не много, но я пью. Знаю, пользы от мочи никакой, но она увлажняет рот и к тому же воскрешает в памяти срок, который я отбыл в лагере для интернированных на берегу Тонкинского залива. Потом, перед самым рассветом, я отправляюсь в путь. Лицо у меня обгорело до волдырей, но я стучу зубами от холода. По крайней мере песок ранним утром холодный и твердый, и по нему легче идти. Чтобы согреться, понадобится еще часа два или три.

Где-то в середине дня в голове у меня возникает бессмысленное и непрошеное воспоминание. Нынче лето пятьдесят третьего, и я сижу развалясь в плетеном кресле на лужайке за домом, на семейной ферме в Нормандии. В тех краях вечерняя роса выпадает рано. Солнце заходит, и воздух, кажется, зеленеет, пока я неотрывно смотрю на увитую плющом стену за огородом и на фруктовый сад за стеной. Я чувствую запах бокала перно у меня в руке. Аромат и сейчас ничуть не слабее. Мне точно известно, что представляют собой звуки, которым я тогда внимал, — дикие голуби во фруктовом саду, лающая собака вдали на дороге и громыханье глиняной посуды на кухне у меня за спиной. То было лето пятьдесят третьего. Неделю спустя я сел на корабль, отплывавший в Индокитай — и в Дьен-Бьен-Фу. Потом воспоминание во всей его непрошеной яркости развеивается, а я, оказывается, поскальзываясь, спускаюсь с очередной песчаной дюны лишь с воспоминанием о воспоминании в голове. Я продолжаю идти, хотя и осознаю, что на самом деле уже скорее не иду, а просто шатаюсь. Мысли сменяют одна другую сами собой. Если подняться на гребень огромной дюны, то видно очень далеко, но потом, когда снова спустишься вниз, почти ничего не видно. Ни наверху, ни внизу смотреть в общем — то не на что. В сущности, довольно скучно умирать, когда приходится топать к смерти так долго.

Ближе к концу дня я вижу людей. По гребню песчаной дюны вереницей движутся арабы со своими верблюдами. Удивительный случай. Зачем кому-то понадобилось путешествовать по Большим Восточным песчаным массивам? Едва завидев людей, я сажусь. С какой стати я буду выбиваться из сил, чтобы к ним подойти? Любопытство наверняка приведет их ко мне. Что и происходит. Четверо мужчин, двое мальчишек и десять верблюдов.

Когда они подходят поближе, я издаю звуки, которые, надеюсь, похожи на фразу: «Помогите, прошу вас!» Говорить трудно, ибо не только потрескались и кровоточат губы, но и язык распух, заполнив собой весь рот, но я продолжаю:

— Я дезертировал из Легиона. Отведите меня к феллахам. Хочу вступить в ФНО. Я позабочусь о том, чтобы вам заплатили.

Они озадачены и подозревают неладное. Эти арабы, живущие в пустыне, — примитивный народец с примитивным отношением к территории, которую они населяют. Как сказано у Маркса, «перед кочевыми пастушескими племенами земля, как и все прочие природные условия, предстает в своей первозданной беспредельности». Они живут при дофеодальном способе производства. Когда начнется революция, эти кочующие анахронизмы будут уничтожены. После ликвидации последствий их беззакония они будут вынуждены вести оседлый образ жизни. Особо нежных чувств по отношению к этим благородным бедуинам я не испытываю.

Некоторое время они громко спорят между собой. Поскольку я говорил с ними по-французски, они предполагают, что арабского я не знаю. До меня долетают обрывки спора. Вертолеты Легиона могут помешать им добраться до феллахов… А может, я лазутчик… и меня отправили в пустыню, чтобы заманить их в ловушку… Как бы там ни было, они идут не в ту сторону, где находятся феллахи. Они опять поворачиваются ко мне:

— Мы мирные беду. Не хотеть неприятности. Французы — хорошо. Легион — хорошо. Мы лояльные граждане генерала де Гу-уля…

— Мы тебя не знаем, мы тебя не видели, — встревает один из них.

— Нет, вы меня видите, — возражаю я.

— Мы тебя не видели.

— Немного воды, прошу вас! — Я показываю на флягу, висящую на боку Хамидова верблюда. Фляга брошена к моим ногам.

— Ты брать вода. Не мы давать.

(Насколько я понимаю, это значит, что они не возьмут меня под свое покровительство.)

Они вновь начинают переговариваться между собой. Разгорается довольно глупый спор о том, могут ли у меня быть при себе сахар или сигареты. Один из них, круглый идиот, похоже, считает меня богатым американским туристом, который каким-то образом заблудился в пустыне. Кретин безмозглый! С тех пор как началась война, здесь не было ни одного туриста. Хамид, главный в группе, налагает вето на предложение перерезать мне горло и посмотреть, что у меня имеется при себе. С замиранием сердца я узнаю, что они направляются в Форт-Тибериас, где рассчитывают уговорить «синие кепи» продать им немного керосина и медикаментов. Хамид предлагает спасти мне жизнь — посадить меня на верблюда и отвезти обратно в Форт-Тибериас. Я достаю свой пистолет и целюсь в них. Мне бы хотелось, чтобы они пошли со мной. На север. Бесполезно. Они просто потихоньку отходят. И без прощальных церемоний уезжают верхом в ту сторону, где, судя по всему, находится Форт-Тибериас. Я смотрю, как они постепенно скрываются в дымке на горизонте.

Порой мне интересно, умеют ли кочевники читать чужие мысли и удается ли им в таком случае по незначительным изменениям интонации догадаться о моем презрительном отношении к их примитивному образу жизни. Арабы, живущие в пустыне, считаются знатоками сыскного дела. По маленькой кучке верблюжьих экскрементов они могут определить пол, возраст и состояние здоровья животного, какому племени оно принадлежит, когда и на каком выгоне питалось в последний раз и в каком направлении движется. Впечатляет, конечно, однако это мастерство анахронично. И их самих, и их средневековые ремесла искусственно хранят под защитой Легиона в интересах капиталистического туризма. Когда мы уходим, уходят и они. Самое обидное в том, что, судя по составленным мной досье, Хамид почти наверняка является посредником между ФНО и племенами, мало того — одним из связных аль-Хади. Жаль, я никогда не вел с ним дел напрямую. Треклятая ирония судьбы.

Неожиданно для себя я опять начинаю думать о роскошной жизни в Нормандии. Та жизнь не имела ко мне никакого отношения. Ее вел другой человек, тот, кто занимал тогда мое тело. Что до меня, то я родился в Индокитае. Наверно, я бы не отказался стать тем другим, что сидит в безопасности в своем обнесенном стеной саду. Надо было демобилизоваться из армии в пятьдесят третьем. Выпускнику Сен-Сира было бы нетрудно найти работу. В крайнем случае я мог бы устроиться кем-нибудь вроде торговца-международника в фармацевтическую фирму с главной конторой в Гренобле. Как ни странно, даже теперь я все еще думаю (а мыслю я, надеюсь, ясно), что для того, чтобы стать таким торговцем, потребовалось бы больше мужества, чем для того, чтобы пойти тем путем, которым я следую до сих пор. Когда я пытаюсь представить себе все сложности коммерческой корреспонденции и деловых свиданий, а также все сопутствующие обязанности, которые появляются вместе с неминуемой женитьбой, с детьми и ссудами из банка на покупку дома, то при одной мысли об этом у меня от страха сосет под ложечкой. Требуется мужество, чтобы пудрить людям мозги и продавать новую продукцию, ничего о ней, в сущности, не зная, чтобы уволить некомпетентного подчиненного, чтобы заботиться о престарелом родителе, лежащем на смертном одре, а может быть, и для того, чтобы наблюдать, как твой старший сын катится по наклонной, становясь сперва ворчливым безработным, а потом неизлечимым алкоголиком. Когда я думаю о том, какое огромное мужество нужно, чтобы до конца дней своих выносить пустоту буржуазной семейной жизни, меня прошибает холодный пот. Зато армейская жизнь отличается приятной простотой, а что до риска, которому подвергается действующий в рядах армии предатель — коммунист, то с такого рода риском свыкнуться нетрудно.

Пока я продолжаю брести без цели по пескам, возникает множество подобных мыслей. На такие обобщения и размышления наталкивают безлюдье и умозрительность пустыни. С наступлением вечера белые пески середины дня облачаются в красные, лиловые и синие наряды. Пока я за этим наблюдаю, мне начинает казаться, что моя голова превратилась в ком затвердевшей соли. Вчера я плохо видел из-за соленого пота, заливавшего глаза. Сегодня пота меньше и он стал угрожающе беспримесным. Завтра, наверное, начнутся судороги. Мое внимание уже почти все время сосредоточено лишь на том, чтобы, правильно шевеля руками и ногами, преодолевать очередной короткий отрезок пути по песку, однако по-прежнему сами собой возникают обрывочные мысли и воспоминания.

Эти сраные арабы — надо было всех перестрелять, как только они повернулись ко мне спиной. Неужто я обманываю, убиваю и пытаю людей ради того, чтобы стали свободными подобные типы? Да насрать на них! Да здравствует революция, долой арабов! Очень надеюсь — для его же блага, — что в моей части пустыни не появляется этот распроклятый Маленький Принц из книжки Сент-Экзюпери. В моем нынешнем состоянии я прострелил бы малышу башку, едва успев на него взглянуть. Трудно ли было убить Жуанвиля? В сущности, пара пустяков. Не труднее, чем пытать аль-Хади. Прошло так много времени с тех пор, как я впервые убил — да и пытал — человека, что я уже почти не помню, какие чувства при этом испытывал. Человек привыкает ко всему, и Маленькому Принцу незачем сейчас появляться и возмущенным тоном уверять меня, что пыткам и убийствам нет оправдания. Это же неправда. Гнусная религиозная демагогия. Лично я считаю, что жить надо в полном соответствии со своими убеждениями и либо судить обо всем согласно своим собственным моральным критериям, либо попросту от них отказаться.

Впрочем, правда ли то, что я убил полковника? По-моему, моих врагов едва ли можно считать живыми. Все офицеры в Форт-Тибериасе — это люди, вылепленные по правилам, выполняющие то, что, как их заверили, является их долгом, и постоянно проверяющие, все ли их подчиненные выполняют свой долг так же добросовестно, как они. Шанталь, с другой стороны, — отъявленная распутница, но она по крайней мере живая. Помню, когда она впервые за время своей службы приехала в Форт-Тибериас, Жуанвиль, который, как и большинство его соратников-офицеров, не доверяет развязным эмансипированным женщинам, вызвал ее к себе в кабинет, чтобы прочесть ей лекцию о том, как надо себя вести. Шанталь все выслушала и одарила его такой ласковой улыбкой, на какую только была способна. Она сказала ему, что тоже не любит развязных эмансипированных женщин.

«Я тоже полагаю, что мужчины от природы стоят выше женщин, полковник. Просто я пока еще не нашла мужчину, ниже которого стою».

Полковник страшно разнервничался. Вспомнив ее рассказ об этой встрече, я сажусь, и меня разбирает смех. Потом растягиваюсь на песке и хохочу до слез.

Глава девятая

Сегодня утром (это второе утро или третье? забыл) мне трудно даже встать. Но я встаю и плетусь дальше. Жара немного спадает. Воздух насыщен неприятной энергией. Начинается легкий кожный зуд, я смотрю вниз и вижу, что в порах возникают капли пота. Удивительно. Я и не предполагал, что во мне осталась какая-то влага. Яркая полуденная белизна непостижимым образом превратилась в тусклую желтизну. Вокруг лодыжек начинает призрачной дымкой виться песок. За спиной раздаются громыхание и потрескивание. Я знаю, что происходит сзади, но все же оборачиваюсь и смотрю. Прямо на меня лавиной несутся тяжелые бурые тучи песка, а в центре пыльной бури мечутся между небом и землей электрические скипетры молний. Я отворачиваюсь и продолжаю путь. Песок начинает хлестать мне в лицо. Приятного в этом мало. В такую песчаную бурю можно оказаться заживо освежеванным. Однажды я видел, как во время подобного самума была начисто содрана краска с джипа. Я повязываю на глаза кусок промасленной ветоши и иду дальше.

Слепой, идущий по пустыне средь огненных столбов — ну разве я не воплощение пророчества, не высшее олицетворение идей Маркса и Магомета? Слева и справа потрескивают молнии, но мне не страшно, ибо во всех существенных отношениях я уже покойник. Призрак бродит по алжирской пустыне. Призрак коммунизма. Я несу революционную заразу к Средиземному морю. В салонах, на ипподромах, в опере я буду возникать со своим свертком взрывчатки, орудием возмездия бедняков.

«Жизнь — это пустыня, а женщина — верблюд, который помогает нам ее пересечь», — гласит бедуинская пословица. Теперь, поразмыслив, я хотел бы прожить еще немного и быть отмщенным. За тот румянец торжества на лице Шанталь, когда она поднялась, чтобы разоблачить меня. Смелый шаг, неожиданный жест в разгар совещания комиссии, удивительно вульгарный, как все ее поступки и убеждения. Клеймо вульгарности стоит на всех фашистах — вспомните увешанных орденами толстых коротышек, ораторствующих с пышных псевдоклассических трибун и бредящих кровью и огнем. Фашизм — это не политическая доктрина наподобие анархизма и не научное представление о мире, каковое есть суть марксизма. Фашизм — это мода, фасон, причем вульгарный до мысков сапог. Поблескивающие кованые сапоги, измазанные слюной овчарок. Изгибы черного кожаного сапога, покрытого плевками, что вполне во вкусе Шанталь. Изгиб хлыста, презрительная усмешка, влажно поблескивающие глаза, влажно поблескивающие сапоги.

Я непременно доживу до того момента, когда буду отмщен, ибо, как сказано у Маркса, «человечество ставит перед собой только такие задачи, которые может решить». Не хотел бы я отправиться в мир иной, не прихватив с собой Шанталь. У Маркса также сказано: «Если ты полюбил, не пробудив ответной любви, значит, твоя любовь бессильна и несчастна». Впрочем, речь идет отнюдь не о любви. Я вернусь из пустыни, обожженный солнцем, израненный песком, и еще раз пересплю с ней — напоследок. Она будет злорадствовать по поводу моей предполагаемой медленной смерти в пустыне, и тут я возникну на пороге… Разумеется, ничего личного в моей мести не будет. Это все равно что усыпить бешеную собаку. Белая пена течет из ее пасти и капает ей на поблескивающие черные сапоги. Вульгарность Шанталь заразна, она передается во время объятий, ее можно подхватить в толпе. Я заставлю Шанталь пожалеть о том, как она со мной обошлась. Стоя передо мной на коленях, она со слезами на глазах признает свои ошибки, после чего я передам ее в руки народного правосудия.

Я могу идти вперед без передышки. Я взял на себя ответственность за тысячелетний ход истории. Чем дальше я пройду вперед, тем лучше. Это наглядное подтверждение трудовой теории стоимости. Чем больше труда я вкладываю в этот неуклюжий переход через пустыню, тем дороже он стоит. Только марксизм платит человеку его полную стоимость. Частью рассудка я сознаю, что нахожусь в бреду. Другая часть, однако, этого не знает. Дьявольская диалектика. Противоречия меня не беспокоят, ибо эти противоречия плодотворны. Я — властелин песков. Ветер дует туда, куда я прикажу. Человек, осознающий мир, который он сотворил, свободен. Человек, постигнувший законы истории, есть Бог, единственный Бог, который существует. Революция в касбе ждет моего пришествия, меня, несчастного штурмана в море истории, плавильщика революции. История развивается слишком медленно. Я ее потороплю.

Я рад возможности испытать голод и лишения угнетенных. Голод и лишения угнетенных. Голод и лишения угнетенных. Я падаю ничком и целую обжигающий песок. В мозгу у меня находится черный кулак.

Когда черный кулак исчезает, я прихожу в себя и тужусь, пытаясь поблевать на пустой желудок. Я ослеп. Ослеп! Потом вспоминаю о тряпке на глазах и снимаю ее. Я лежу и смотрю на дюну, что высится передо мной. Взобраться на нее нет никаких надежд. Лучше пока просто полежать и поразмыслить. Солнце — не более чем сверкающий медяк в насыщенном пылью небе, но песчаная буря уже миновала, воздух стал менее тяжелым, и снова можно ясно мыслить.

Я был в бреду, теперь это понятно. Неприятно сознавать, насколько нехватка воды и избыток солнца могут изменить образ мыслей. Оказывается, достичь высшей степени психопатического бреда проще простого. Разобраться в этой проблеме нелегко, ведь революционеру наверняка необходима жажда мести, смерти, убийства, пыток и деспотизма. Необходима, пожалуй, даже мания величия. Рассматривая эту проблему беспристрастно, я с удовольствием признаю, что лишь объективная роль революционера в историческом процессе отличает его поступки от поступков психопата. Однако различие существует, и оно является решающим.

Через час на гребне дюны появляется араб. Еще через несколько минут позади него возникают другие. Я лежу у подножия дюны и удивляюсь, зачем они поднялись на ее вершину. Потом они принимаются боком шагать и скользить вниз, осторожно, словно крабы, приближаясь ко мне. Лишь тогда, когда их главный оказывается прямо надо мной, я понимаю, что это Хамид.

Он говорит:

— Мир тебе. Мы были в Форт-Тибериасе. То, что мы там нашли, нам не понравилось. Сказать тебе, что мы там нашли? Мы нашли тело аль-Хади без савана, зарытое, как отбросы, в неприметной яме рядом с фортом. Почему ты не сказал, что ты друг аль-Хади?

Я лежу и молча смотрю на него. Во всем этом есть нечто, лишенное всякого смысла. Ну да, разве могли они за это время добраться до Форт-Тибериаса и вернуться обратно? А может, я шел по пустыне дольше, чем думаю? Или шел кругами? Кто сказал им, что я друг аль-Хади? Как бы то ни было, сказать я ничего не могу. Я не в силах говорить.

— Мы отвезем тебя к феллахам, и ты поможешь нам отомстить убийцам аль-Хади. Но это опасно. У тебя есть оружие?

Отвечать не обязательно, поскольку Хамид опускается надо мной на колени и вынимает «ТТ» из кобуры. Он рассматривает оружие со всех сторон, похоже, восхищаясь тем, как искусно оно сделано. Потом, явно довольный, целится мне в ноги, и раздается оглушительный выстрел.

Глава десятая

— Тише! Детей разбудите. — Сквозь мучительную боль я слышу этот голос. Потом боль проходит.

Открывая глаза, я вижу только белый потолок, но каждый раз я крепко-накрепко зажмуриваюсь от боли, которая набирает силу, когда кончается действие содержимого шприца. Однако следующий укол вновь дает мне возможность плыть по течению, и я могу спокойно вспоминать о боли, которую испытывал, когда от ноги отдирали окровавленную штанину, а это сродни размышлениям о собственном распятии на кресте. Уголком глаза я замечаю на своей руке две маленькие, похожие на черных бабочек, ладони, пытающиеся чуть-чуть сдвинуть руку в поисках новой вены для укола.

Открыв глаза в очередной раз, я вдруг вижу перед собой лицо. Лицо пленительное — пленительное, потому что хорошо знакомое. Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить, но уплываю дальше.

Боже, что за детский бред был у меня в пустыне! Конечно же, я бредил даже тогда, когда считал, что мыслю ясно. Но меня тревожит то, что мой рассудок способен на такие юношеские фантазии о всемогуществе. Должно быть, я уже не один день болтаю без умолку. Кажется, я в военном госпитале. А вдруг сестра, увидев, что я прихожу в себя, отправит меня на пытки? Лучше не открывать глаза. И все же я украдкой смотрю вверх сквозь полуприкрытые веки.

Ангел-хранитель вновь парит надо мной, вооруженный священным шприцем. Это смуглая женщина с большими карими глазами и сверкающими зубами. И тут я без труда вспоминаю, где видел это лицо раньше. Это было пять недель назад, во время моей последней встречи с аль-Хади, перед его отправкой с последним заданием в Алжир и арестом. Я предупредил аль-Хади, что за ним следят. О том, что слежка установлена по моему приказу, я умолчал. Бросить эту кость французской военной разведке решил я, но все происходило с одобрения Тугрила, который курирует мои операции от лица командной ячейки столичного ФНО. Ответное донесение гласило: «Революционная тройка пассажиров не берет». По-моему, Тугрил жертвует людьми просто из любви к искусству. Что касается меня, то я нуждался в небольшом успехе, дабы в очередной раз порадовать моих хозяев из военной разведки. Пожертвовать аль-Хади было объективно необходимо.

Мы встретились в Лагуате. Аль-Хади бен-Шайхун на свой весьма скромный лад был так же многогранен в своих предприятиях, как Морис де Серкисян. Мы встретились в его «отеле». На самом деле это были меблирашки, почти бордель, где жили танцовщицы из сети ночных заведений, когда в других подобных гостиницах не было мест. Женщины, работавшие в ночных заведениях, приезжали в такие города, как Бу-Саада и Лагуат, с юга. Они приезжали, чтобы танцами на публике и проституцией заработать себе приданое. Потом они возвращались в свои племена, надев на себя приданое в виде драгоценностей и продырявленных монет.

Порядок моей встречи с аль-Хади был оговорен заранее. Сначала я направился не в гостиницу аль-Хади, а в соседний дом терпимости, где выступала Ширина. Она стояла, покачиваясь, в длинном платье с оборками. При каждом движении позвякивали украшенные монетами тюрбан и пояс. Потом две женщины, сидевшие в углу, ударили в бубны, и Ширина начала «Танец кинжалов». Она принялась боком двигаться по комнате, все время поворачиваясь лицом к зрителям, сидевшим вдоль стен. Среди них были двое кабилов, сплевывавших на пол табак, и полдюжины легионеров, в одном из которых я узнал Маккеллара из моей роты. При каждом па Ширина топала босой ногой и выпячивала бедра. Руки извивались змеями то так, то эдак, после чего возвращались к груди, чтобы выставить ее напоказ, но браслеты с острыми шипами предостерегали зрителей от любых соблазнов. Сверкающие глаза, подведенные темной краской для век, призывали мужчин к наслаждению, но надменное лицо дикарки их отвергало. Словом, это была обычная фальшивая дешевка для сексуально озабоченных солдат и усталых коммивояжеров. Под конец Ширина принялась раскачиваться на пятках, то стискивая грудь, то выпячивая ее в мою сторону. Я дал понять, что заинтересовался, потом, как было условлено заранее, мы вместе вышли из комнаты, она отвела меня на другую сторону улицы и передала с рук на руки аль-Хади. На лестнице, перегнувшись через перила, стояли другие женщины из ночных заведений, и все же, благодаря нескольким респектабельным постояльцам, а еще в большей степени — детям аль-Хади, в гостинице царила домашняя атмосфера. У аль-Хади было трое детей, старшему — четыре года. Был ребенок и у одной из танцовщиц.

Мы с аль-Хади разговаривали за едой в гостиной — в неприятной близости от пластмассового детского горшочка. Неслышно вошла одна из овчарок аль-Хади и нежно обслюнявила хозяйское колено. В своих пристрастиях аль-Хади был настоящим западником, чем очень гордился. Не многим арабам нравится держать дома собак. Аль-Хади был запойным пьяницей, но добропорядочным мусульманином — по крайней мере в собственных глазах. «Бог прощает человека, который выполняет даже сотую часть данных ему обязательств» и «Человеку, отдавшему хотя бы четверть дирхама беднякам, никогда не будет грозить геенна огненная». Едва ли аль-Хади отдал намного больше, но подобная ложь во спасение частенько срывалась у него с языка. Его жена, Зора, принесла нам пиво. Потом, когда она принесла кускус и стручковый перец, аль-Хади наорал на нее и выгнал из комнаты. Пока блюда остывали, аль-Хади с гордостью показал мне, как он прячет взрывчатку за кафелем, которым была отделана часть стены.

— Что скажете, сиди? — взволнованно спросил он. Меня же занимал только один вопрос: что дернуло его отделать стену гостиной кафелем с цветочным узором для ванной? Но задавать его я не стал.

— Отлично, аль-Хади, — сказал я.

Через некоторое время вернулась Зора — кажется, выяснить, не нужно ли еще пива, — и он опять заорал: «Пошла вон, корова! Корова! Корова!» Она остановилась, устремив на него нежный взгляд карих глаз, а потом удалилась на кухню.

А теперь…

А теперь я уверен, что именно Зора вводит мне в вены обезболивающее средство. Она низко склонилась надо мной, и ее рябое лицо с грубой кожей — вероятно, в детстве она перенесла оспу — занимает большую часть моего поля зрения, а длинные, жирные черные волосы рассыпались у меня по груди. В ее лице есть что-то рептильное, не отталкивающее, а наводящее на мысль о некой древней мудрости, предшествовавшей появлению человека на земле, и о готовности смириться с тем, как сложилась жизнь, хотя Зора еще молода, по меньшей мере лет на десять моложе покойного мужа. Значит, моя сиделка — Зора. Я опять закрываю глаза и жду, когда болеутоляющее средство начнет циркулировать в крови. Вряд ли я нахожусь в госпитале. Наверно, это их спальня. Я мог бы и раньше догадаться, что лежу на кровати покойного аль-Хади. Хорошо бы ненадолго уплыть по течению… на минутку… или на денек…

Когда я вновь прихожу в себя, Зоры в спальне нет. Испытывая легкую боль, я поворачиваю голову и принимаюсь глазеть на настенный гобелен, на котором в беспорядочном смешении густых ярко — красного, багрового и желтовато-коричневого цветов можно различить оленей в лесу. В комнате стоит массивная европейская мебель. Большой платяной шкаф открыт, и я вижу, что у аль-Хади было два костюма западного покроя, а также масса арабских халатов. На комоде — пластмассовый кувшин с чашками и куча косметики, западной и восточной: губная помада, шампунь с хной, пуховка, мастика, сурьма. Помимо гобелена с оленями, на стене висит туристический плакат с видом Аннеси.

Зора возвращается с ребенком под мышкой, отпускает его ползать по полу и принимается возиться со шприцем.

— Что в шприце?

— Морфий. Я даю вам морфий, чтобы вы не кричали. Другие постояльцы не должны знать, что вы здесь.

Меня поражает хриплый, гортанный голос Зоры.

— В меня стрелял один из арабов.

— Они нашли вас в пустыне. Вас ранили в ногу.

— Значит, они спасли меня, а потом попытались убить?

— Это был несчастный случай. Хамид — простой араб, живущий в пустыне. Он никогда раньше пистолета не видел.

— Вздор!

— Нет. Раньше он оружия в руках не держал. Он и его братья тайком привезли вас в Лагуат. Они очень рисковали. Вы должны быть им благодарны.

— Ты знаешь, кто я такой?

— Знаю. Вы — тот солдат, который работал вместе с моим мужем. Вы с ним работали на ФНО.

— Хорошо. Теперь мне обязательно надо связаться с ФНО и передать донесение Тугрилу.

— Не волнуйтесь. Тугрил получит донесение. За ним уже послали.

— Когда он приедет?

Молчание. Обдумывает ответ.

— Скоро. Я рада, что вы здесь. Без мужчины в доме непросто, к тому же вы можете рассказать мне, как погиб мой муж. Он вами очень восхищался.

— Пора делать укол.

Перехватив тоскующий взгляд, который я устремил на шприц, она улыбается:

— Морфий трудно достать. Аптекари не продают лекарства, если думают, что ими будут лечить феллахов. Хорошо, что у меня есть друзья. Я оказываю услуги им, а они — мне. Но мы должны экономить наши запасы.

После двух неудачных попыток найти вену и наконец удачного, хотя и болезненного — Зора все — таки не профессиональная медсестра — укола в руку она отходит.

— Ну что, уже лучше? Вам это, по-моему, нравится больше, чем мне.

Это издевательство, а не выражение недовольства.

Стоя рядом с кроватью, она, словно в танце, слегка выгибается, выразительно показывая, как неудобно отвислым грудям и ягодицам внутри синего платья из искусственного шелка. Когда она выходит из комнаты, в ее развязной походке безошибочно угадываются самодовольство и насмешка. Думаю, она меня ненавидит. Объективно я это одобряю. Она, ее покойный муж и я — а также арабы в пустыне и угнетенные алжирские женщины — мы все заодно. Но даже при этом таким людям, как Зора, полезно ненавидеть таких людей, как я. Ведь, несмотря на то что я на ее стороне, она должна ненавидеть мужчину, европейца, выпускника Сен-Сира, офицера-колонизатора. Эту ненависть я одобряю. Объективно она полезна. Классовая ненависть — величайшая сила, работающая на всеобщее благо. Это орудие перемен. Нужно ненавидеть богатых, могущественных, преуспевающих, и хотя я связал свою судьбу с угнетенными, давняя близость к классу угнетателей растлила меня навсегда. Признавая это, я понимаю и одобряю двойственное отношение Зоры ко мне. По крайней мере, так мне кажется.

Боль не возвращается, ощущения после укола и вправду очень приятные — Мне вспоминается Ханой. Мы с Мерсье решили наведаться в притон курильщиков опиума — хотя это был не совсем притон, а так, маленький зальчик над ночным казино, куда можно было удалиться, чтобы курнуть. Я был слегка навеселе и лишь с большим трудом сумел сосредоточиться на нагревании шариков опиума над пламенем и на ритуале раскуривания трубок. Потом я попытался прочесть страничку «Лучшего из Ридерз дайджест», но и это оказалось нелегко. Лучше бы я остался танцевать внизу. Но тогда мы были молоды и считали, что до отправки на фронт надо успеть все перепробовать. Это было еще до Дьен-Бьен-Фу. Мы пили зеленый чай и ждали, когда начнет действовать содержимое наших трубок за десять пиастров. Я все время думал о той девушке, Кошинуа, с которой собирался танцевать. Меня то уносило во тьму, то выносило обратно, однако я полагал, что опиум не действует. И все же, думал я, тому, кто здесь побывал, будет что рассказать своей девушке во Франции. Когда в голове прояснилось, мне показалось, что Мерсье уже некоторое время говорит.

В тот год Мерсье читал Маркса и Мальро. Сейчас при мысли об этом я улыбаюсь. Тогда Мерсье пытался заделаться интеллектуалом. Эти попытки ни к чему не приводили — разве что к чтению новых книг. Читая книги, марксизм не усвоишь, его надо выстрадать в жизни. Впрочем, в то время меня подобные вещи не интересовали, однако на третьей нашей трубке Мерсье пустился в довольно бессвязные рассуждения о том, какой смысл вкладывал Маркс в слова: «Религия есть опиум для народа».

— Ты должен понять, — сказал он, — что в девятнадцатом веке опиум считался не наркотиком, а стимулятором. Рабочие парижских фабрик употребляли его, чтобы продержаться до конца смены. При внимательном прочтении высказывание Маркса: «Религиозное страдание есть одновременно выражение реального страдания и протест против реального страдания. Религия — это вздох угнетенного человека, сентиментальность бессердечного мира, душа бездушных обстоятельств. Религия есть опиум для народа…» — нельзя истолковать как решительное осуждение опиума или религии. Несомненно, можно быть добропорядочным католиком и в то же время марксистом.

Пока Мерсье говорил, китаец у двери не переставал кивать, но я не знаю, понимал ли он по-французски.

Затем Мерсье рассказал мне об окутанной туманом долине Дьен-Бьен-Фу, о выбросках десанта и о тяжелой артиллерии, стягиваемой на холмы, возвышающиеся над ней. Потом, помню, появился евразиец, вошедший в зальчик с концертино в руках. Этот тип заиграл на восточный манер карманьолу, а китаец заставил его прекратить. Однако евразийцу не хватало денег на трубку, поэтому он принялся ползать по комнате и гадать людям по руке. Взглянув на мою ладонь, а потом всмотревшись в лицо, он сказал: «Жить тебе осталось два месяца». Козел! Мое лицо ему явно не понравилось. В тот вечер мы с Мерсье и кем-то еще взяли с собой опиум. Мы решили, что он может пригодиться в бою. Когда в курильне опиума Мерсье рассказывал о той далекой долине и утренних туманах, я все это прекрасно себе представлял. Неделю спустя мы и в самом деле оказались там, и туман поднялся со дна долины, и противник открыл заградительный огонь.

Снова входит Зора и корчит гримасу, доставая судно.

— Мне надо уйти. Но не волнуйтесь. Вас будет охранять собака.

— Куда ты собралась? — Меня мучат подозрения.

— В баню. Сегодня там женский день. — Отыскав свой кошелек, она кладет его в сумочку. — Ах, вам бы там понравилось. Вы даже не представляете себе, как было бы хорошо мужчине в восточных банях. Сквозь пар движутся нежные тела, так много женщин без мужчин, мы ждем их, словно гурии в раю. Но мужчины не приходят, и мы томимся одиночеством.

Зора явно меня соблазняет, сомневаться не приходится. Изящно изогнувшись, она набрасывает поверх своего синего платья белую шаль и кутается в нее. Потом выскальзывает за дверь. К чему это словесное обольщение, зачем так издеваться над больным человеком? Впрочем, она меня не интересует, мне попросту не до нее. Мне хочется лишь одного: чтобы перестало ныть все тело. Да и она вряд ли испытывает влечение ко мне. Я чувствую, что за попытками меня раздразнить скрывается ее страх передо мной, а то, как она втыкает иглу, выдает скорее ненависть, нежели желание. Интересно знать, что за игру она ведет.

Я лежу и смотрю на высокое окно, пытаясь представить себе, что увижу, если сумею до него добраться. Насколько я помню, дом аль-Хади стоит в южной части Лагуата, в туземном районе. Если окно спальни выходит туда, куда я думаю, тогда, подойдя к нему, я бы посмотрел на север и увидел военный госпиталь, городской парк с трех сторон и теннисные корты. Лагуат расположен на краю Сахары — город-оазис, поглощаемый оборонительными сооружениями. Воображение на несколько часов уносит меня на его белые улицы. Жужжат мухи — наверно, над говном в детском горшочке. Время от времени ходит взад и вперед по комнате овчарка. Что-то долго нет Зоры.

Но вряд ли она пошла в баню. Мне кажется, я слышу, как она расхаживает по крыше надо мной, как звенят ее ножные браслеты. Судя по всему, она ходит кругами. Похоже, она что-то замышляет. Я верчусь на кровати, думая о том, как бы я мог обольстить эту женщину или быть обольщенным ею, но эта жажда обольщения умозрительна, ибо наркотик превращает меня в импотента. Все это только в мыслях. Существует такая штука, как физиогномика угнетенных. Тощее, рябое тело Зоры я могу сравнивать с Шанталь. Зора живет в мире тайных обид. Женщины удирают из женских помещений и шепотом поверяют друг дружке свои тайны, прижимая к губам края своих шалей, взволнованно переговариваясь за стиркой у городского фонтана.

Однако эту женщину, Зору, я, в сущности, знаю очень хорошо. Когда я допрашивал аль-Хади и в камере для допросов находились другие люди, то приходилось включать электроды. Но я не хотел, чтобы аль-Хади выдал больше сведений об операциях феллахов, чем было необходимо. С другой стороны, мне одновременно приходилось заботиться о том, чтобы оставался доволен мой напарник по пыткам лейтенант Шваб. Короче, вся штука была в том, чтобы исследовать половую жизнь аль-Хади. Аль-Хади это не нравилось, но, по-моему, он понимал, зачем я это делаю. Жутковато было слушать, как мужчина описывает величайшие из испытанных им сексуальных удовольствий, сопровождая свой рассказ криками и рыданиями. Так мы во всех подробностях узнали о том, как эта женщина, Зора, ведет себя в постели. Мы получили сведения обо всем, начиная с первого кровавого проникновения в перепуганную малолетнюю невесту и радостных возгласов во время демонстрации окровавленных простыней и кончая многолетним систематическим надругательством над этим тощим, изнуренным непосильной работой телом. Я объяснил лейтенанту, что это предел предательства. Если араб уронит свою честь, ее, как яйцо, уже не поднимешь.

Где моя одежда? Впрочем, это неважно. Здесь весьма уютно лежать, несмотря на странные боли и ломоту, волдыри и струпья, не имеющие никакого отношения ни к пуле в ноге, ни к тому, что кажется мне переломом малоберцовой кости. Весьма уютно быть освобожденным от борьбы по инвалидности. Ранение — мой пропуск на выход из этой борьбы. Однако проходит несколько часов, а я все жду возвращения Зоры и морфия, и нетерпение мое растет. Временами, готов поклясться, я слышу голос Зоры в соседней комнате.

Она входит, улыбаясь так, словно ей только что рассказали анекдот.

— Когда приедет Тугрил?

— Ах, возможно, через несколько дней… Сейчас ему приезжать небезопасно. Расскажите мне еще раз, как погиб мой муж… а то… а то не получите свою дозу, паршивец. — Зора улыбается, давая понять, что шутит, но, по-моему, она говорит серьезно.

— Я очень восхищался твоим мужем. Его смерть — невосполнимая утрата для нашего общего дела, но нет смерти более героической, чем мученическая гибель за идеалы революционного социализма.

— Что же случилось?

— Он слишком рисковал.

— Вы могли бы добиться его освобождения, паршивец, не отрицайте.

— Зора, это было не так-то просто.

— А защитить его?

— Он не был моим подопечным.

Она подходит и ложится рядом на кровать, занеся иглу шприца над моим плечом, словно коготь. Грустный, задумчивый взгляд устремлен мне в глаза.

— Не будьте таким скрытным. Мне вы можете рассказать. Как он погиб? От пули, или его задушили?

— Не знаю. Когда его убили, меня там не было.

— А следовало быть! Это ваш человек. Вы должны были его защищать.

Наконец она делает мне укол. Потом отходит к заваленному косметикой комоду и принимается чистить зубы — натирает их сажей. Покончив с этим, она задирает подол платья, садится по-турецки на шотландский плед, расстеленный на полу подле кровати, и расчесывает волосы. Затем, не раздеваясь, сворачивается калачиком и засыпает.

Наутро я высказываю мелочное подозрение, которое недавно закралось мне в душу:

— За дверью кто-то есть. Наверно, в соседней комнате кто-то шпионит за нами.

— В той комнате никого нет. Может, это дети. Вы говорите о моих малютках.

Мне бы хотелось провести расследование. Нет, правда, мне бы хотелось подняться и проверить, смогу ли я стоять на здоровой ноге, но Зора прижимается ко мне, и я вынужден вновь откинуться на подушку. Потом она высвобождается и встает.

Через некоторое время Зора приводит одного из своих детей, четырехлетнего мальчика.

— Это близкий друг твоего папы, милый малыш.

— А когда папа придет?

Впечатление такое, будто умилительный вопрос ребенка был отрепетирован.

— Без папы трудно. Ты должен заботиться о своей бедной маме.

Потом Зора отпускает сынишку, и тот ковыляет за дверь. Она улыбается. Эта ее загадочная улыбка начинает меня раздражать.

— Не приводи сюда этих чертовых детей! Я хочу еще морфия. Он мне необходим.

Она как безумная скалит зубы, резким движением поднимает шприц и наполняет его раствором морфия. Я слежу взглядом за кружащей надо мной иглой, потом она в меня вонзается. Зора ухаживает за мной неласково, и обе руки у меня уже покрыты царапинами и кровоподтеками.

— Тссс! Спите. Здесь вы в безопасности. Не разбудите детей.

Я уношусь по течению, думая о Зориных детях. Надо учредить ордена для матерей революции. Решающие факторы способа производства имеют отношение не только к промышленности и товарам, но и к людям. Половой член араба — это мощное революционное орудие. В начале века — четыре миллиона арабов. Ныне — почти десять миллионов, и в дальнейшем каждые десять лет население будет удваиваться. Белого человека в Африке просто сживают со свету…

Наутро, когда я просыпаюсь от жажды укола, Зора, как обычно, лежит рядом на полу. Обведя взглядом комнату с ее французской мебелью и гобеленом, я неодобрительно хмыкаю. Кое-кто из моих соратников-офицеров вдоволь поглумился бы над этой безвкусицей в силу собственного снобизма. Но я в этом непродуманном беспорядке вижу не дурновкусие, а очевидное доказательство решимости аль-Хади и Зоры примкнуть к буржуазии. После всего, что довелось испытать этой женщине, после всех уроков, преподанных ей революцией, она вознамерилась стать богатой мещанкой и скупать дорогие наряды и мебель.

— Зора! Зора! Проснись, прошу тебя! Сделай мне укол!

Она медленно поворачивается и остается лежать на полу, лениво глядя на меня. Появляется слабая, вялая улыбка.

— Зора! Укол, мне нужен укол. У меня опять все болит.

В комнату, спотыкаясь и спросонья протирая глаза, входит четырехлетний малыш, разбуженный непрерывными криками.

— Зора! Морфий! Зора, уже пора!

Овчарка в углу поднимается и рычит, но Зора все лежит, улыбаясь сама себе.

Оказывается, когда действие укола проходит, все начинает болеть. Все мое тело — сплошь холодная, серая боль. И все же ее можно устранить при помощи укола. Но Зора не шевелится. Господи! Да я сам все сумею сделать! Неужто я не доберусь до комода? Хватит валяться в постели. Я перекатываюсь к краю матраса и с трудом свешиваю ноги с кровати. И тут наконец, увидев, что я пытаюсь сделать, Зора начинает шевелиться. Поднявшись на ноги, она заталкивает меня обратно на матрас. Ей отчаянно хочется помешать мне встать. Зора — худая, изящная маленькая женщина, но я очень ослаб, и наша борьба длится долго.

Когда она прижимается ко мне, в голову ей приходит мысль удержать меня в постели другим способом. Не переставая наваливаться на меня, она с большим трудом выбирается из этого ужасного синего платья.

— Не вставайте с кровати, паршивец!

Зора набрасывается на меня, и ее длинный, как у ящерицы, язык принимается исследовать мой рот.

— Не молчи, милый. Расскажи, как погиб мой муж.

Ребенок и собака наблюдают за нашими попытками предаться любви. Это вызывает вожделение, но только в мыслях. К тому же, когда, как сейчас, кончается действие наркотика, меня, оказывается, начинает знобить. Зора лежит сверху, и я успеваю заметить, что в ее глазах отражается удовольствие, едва ли не восхищение, но восхищается она явно не мной, а моим ознобом и холодным потом, которым я обливаюсь. Вскоре мы прекращаем бесплодные попытки, и Зора со вздохом уступает.

— Ладно, сделаю вам укол. Получайте еще один укол, милый паршивец.

Укол приносит огромное облегчение. Теперь можно откинуться на подушку и вновь мыслить логически. Хотелось бы знать, зачем я здесь, какую роль отводит мне Зора в своем мире тайн, но сейчас, когда наркотик снова течет в моих венах, об этом можно не думать. Слабо улыбаясь, Зора вновь подходит и ложится рядом на кровать. Потом свистом подзывает овчарку и откидывается на подушку, с видимым удовольствием позволив собаке лизать пальцы ног.

В следующий раз, спустя несколько часов, все усложняется.

— Вы должны умолять меня сделать укол, паршивец.

Долго оставаться в ее власти нельзя. Это ясно.

— Когда приезжает Тугрил?

Она пожимает плечами:

— Кто такой Тугрил? Не знаю никакого Тугрила. Никто не приезжает.

Она выскальзывает из постели, и я не успеваю схватить ее за горло.

— Зора, что за игру ты ведешь?

— Не знаю я никаких игр. Никаких игр я не веду.

— Предупреждаю, обращаясь со мной подобным образом, ты совершаешь большую ошибку. Сделай мне укол и брось эти свои дурацкие игры. Потом я расскажу тебе, как связаться с ближайшей командной ячейкой феллахов. А теперь укол, прошу тебя.

— Капитан Руссель, вы не просто паршивец, вы еще и дурак набитый. Мне сказали, что моего мужа убили вы. Теперь расскажите мне, как вы его убили, а потом получите свой укол.

— Кто тебе это сказал?

Появляется слабая загадочная улыбка, но ответа нет.

— Это вздор!

— Нет, его убили вы. Я знаю.

Я откидываюсь на подушку и размышляю. Стоит ли оберегать ее — и меня — от правды?

— Да. Это была неизбежная жертва во имя революции. Сбежать он не сумел бы. Он мог заговорить. Я убил его так быстро, как только смог.

— Ах, паршивец, а что, если бы он заговорил? Что тогда? Признайтесь, вы ведь заставили его пожертвовать своей жизнью ради спасения вашей. С какой это стати ваша душа вдруг оказалась настолько важнее его души? Впрочем, вы его убили напрасно. Вас разоблачили. Та умная женщина разоблачила вас. А теперь вы лежите на нашей кровати, там, где когда-то лежали мы с мужем, и радуетесь, что я у вас и за прислугу, и за сиделку. По-моему, вы просто не человек. Вы — джинн, очень злой джинн. Думаю, больше морфия вы не получите. Да, представьте себе. А может, вы хотите рассказать мне нечто такое, что заставит меня передумать? Трудно вообразить. Сейчас я унесу морфий из комнаты. Наверное, я на какое-то время уеду к сестре. Когда я вернусь, вы, стоя на коленях, расскажете мне, как погиб мой муж.

И вот я лежу, заливая холодным потом и без того отсыревший матрас. Я чувствую мурашки по всему телу — впечатление такое, словно под кожей ожили тысячи крошечных личинок. Думаю, я расскажу ей все, что она захочет узнать. Ради того, чтобы поправиться, можно всем поступиться. Может, чем-то и нельзя, но я недостаточно ясно мыслю, чтобы вспомнить, чем именно. В голове такое ощущение, будто через ноздри в превратившийся в кашу мозг медленно вколачивают деревяшки с тупыми концами. Я бросаюсь на пол и… именно там, истошно вопящим, два часа спустя застает меня Зора.

Похоже, застав меня в таком состоянии, она разволновалась. У нее такой расстроенный вид, что я стараюсь не упустить эту возможность. Вскочив с пола, я бросаюсь к шприцу. Шприц падает, и вокруг нас разлетаются осколки стекла. Зато я стою на ногах и полон решимости отыскать новый шприц — а то и начать распоряжаться в квартире или убить эту стерву Зору. Сам не знаю, что лучше. Однако опираться на больную ногу становится все труднее. К тому же овчарка, рыча, выходит на середину комнаты и принимается яростно лаять. Вцепившись в Зору, я, как щитом, заслоняюсь ею от рассвирепевшей собаки. Зора дергается и, пытаясь вырваться, опрокидывает детский горшочек. Пол делается скользким от дерьма и мочи, хрустят осколки стекла, и из наших босых ног льется кровь. Собака, не переставая лаять, ходит кругами, норовя наброситься на меня за спиной у Зоры. Зора орет на меня и на собаку, и держать ее приходится обеими руками. Поэтому я думаю, как бы мне открыть дверь и выбраться из спальни, не дав при этом собаке вцепиться мне в горло. Стоять прямо я больше не в силах.

Но тут дверь распахивается, и на нас бросается какая-то черно-бурая тень. Мы с Зорой валимся на пол, и теперь мне приходится защищаться женщиной от двух овчарок. В комнате появляется еще кто-то. А, это одна из живущих внизу танцовщиц, вслед за которой входит четырехлетний сынишка Зоры. Это конец. Две женщины выгоняют овчарок, а меня укладывают в постель, но прежде одна собака успевает глубоко вонзить зубы в мою больную ногу, а другая — расцарапать когтями руку, и без того покрытую следами уколов. Лежа на кровати, я пытаюсь уговорить женщин найти шприц и сделать мне укол, но они, то и дело пронзительно крича друг на дружку, кудахчут на режущем слух арабском. Женщины спорят о том, пора или нет привести «господина».

— Он уже подготовлен.

— Да, он безнадежен, — соглашается вторая.

— Придется купить новый шприц.

Глава одиннадцатая

Примерно час спустя мне делают вожделенный укол, и я могу унестись по течению. Когда я вновь прихожу в себя, на некотором расстоянии от кровати, положив на колено пистолет, сидит на стуле Рауль. В комнате пахнет дезинфицирующим средством, но Зоры и след простыл. Похоже, Рауля вся эта ситуация слегка забавляет. Я любуюсь его элегантностью: легкий белый костюм-тройка из бумажной ткани и, рядом со стулом, соломенная панама.

— Полагаю, вы желаете знать, зачем вы здесь?

— Да.

— Похвальное желание.

Потом, минут через десять, он собирается с духом.

— Кажется, мы пока не решили, как с вами поступить. Шанталь и Шваб еще не приехали. Не всем удается так запросто покидать Форт-Тибериас, как вам, но завтра, полагаю, они будут здесь. Между тем мадам аль-Хади, кажется, уже не справляется со своими обязанностями. Так что вместо дамы приходящей няней побуду я. — Потом он кричит в соседнюю комнату: — Мадам! Мадам, будьте добры, принесите мне пива!

Торопливо входит Зора с банкой пива. Для меня пива нет. Рауль велит Зоре достать из шкафа одежду аль-Хади и избавиться от нее. У них явно нет причин для того, чтобы облегчить мне побег. Вдобавок Рауль заставляет ее найти ключ от спальни.

— Впрочем, думаю, голый наркоман с больной ногой в таком скромном городке, как Лагуат, далеко не уйдет.

Рауль тянется за своей шляпой и принимается ею обмахиваться.

— М-да, мы еще не решили, как с вами поступить. Но есть основания предполагать, что, так или иначе, вы можете нам пригодиться. (Если вы ответите отказом, я буду очень огорчен.) Шанталь полагает, что на противника вы работали по убеждению, однако убежденным марксистом сделались в одном из центров для интернированных в Индокитае. Как нам представляется, вам промыли мозги. По мнению Шанталь, если вам смогли промыть мозги таким образом, то можно промыть и иным. Есть такая вероятность. Мы могли бы попробовать.

Я лежу, молча уставившись в потолок. Жду, когда ему надоест болтать.

— Господи Иисусе! Если вы вообще откажетесь говорить, я буду огорчен. Шанталь потрясена вашими действиями — как до совещания комиссии, так и после. Подобного рода отчаянная храбрость и жестокость вызывают у нее уважение. Заметьте, это, возможно, не помешает ей кастрировать вас завтра тупым каменным ножом. — Рауль беззлобно смеется. — А если мы все-таки решим вас перевоспитать, должен предупредить, послаблений в этом процессе не будет. Да скажите же что-нибудь, ради всего святого! Слушайте, я хочу вам кое-что предложить — нечто вроде пари. Давайте подискутируем о марксизме. Если я сумею убедить вас, что марксизм в основе своей ошибочен и вреден, а мы, в свою очередь, убедимся, что вы действительно готовы переменить свои взгляды, то мы с Шанталь рады будем обрести в вашем лице соратника в борьбе.

Я фыркаю, но Рауль продолжает:

— Если же вы сумеете убедить меня, что марксизм верен, я отдам вам пистолет и вы беспрепятственно уйдете. Более того, я вступлю в партию и пойду с вами хоть на край света. Нет, серьезно. Я придерживаюсь правых взглядов, кое-кто счел бы, что крайне правых, но это не делает меня предубежденным дураком. Мне известно, что миллионы людей во всем мире стали коммунистами, причем без той промывки мозгов, которой подверглись вы. Вероятно, в этом что-то есть. Мне действительно хотелось бы узнать, что именно они нашли в коммунизме. Это интересно. Просветите меня.

— Бросьте, Демюльз. Это несерьезно.

— Нет, серьезно. Это вопрос жизни и смерти. Кажется, один английский епископ когда-то сказал: «Явления таковы, каковы они есть, а их последствия будут такими, какими будут. Так почему же мы хотим обманываться?» — Рауль бросает пистолет вверх и ловит, после чего продолжает: — Вот и я так думаю. Если вы правы, а я — нет, тогда я брошу все ради коммунизма. Нет никакого смысла жить бесчестно.

— Убирайтесь ко всем чертям!

— Да будет вам! Попробовать стоит. Быть может, я и фашист — уверен, что вы навесили на меня этот ярлык, — но фашист не прирожденный (между нами говоря, Шанталь — прелестное создание, но ее политическим воззрениям не хватает последовательности). Нет, я верю в здравый смысл. Более того, я полагаю, что именно способность рассуждать здраво позволила европейцам захватить гегемонию в большинстве стран мира.

— Наивный, нелогичный вздор! Это деньги позволили международному капиталу захватить гегемонию в большинстве стран мира.

— А, так, значит, мы заговорили! Продолжайте. Продолжайте и растолкуйте мне, что позволило Франции захватить власть в Алжире — деньги или здравый смысл? И почему я не должен поддерживать французское военное присутствие?

— Потому что французы терпят поражение. Глупо ставить на проигравших. Колониализм — это последний вздох охваченного кризисом капитализма.

— Что еще за кризис? Я никакого кризиса капитализма не вижу. Что случилось с капитализмом? — Рауль изображает шутовское недоумение.

— До сих пор капитализму удавалось предотвращать предсказанные Марксом острый экономический кризис и резкий спад деловой активности благодаря обнаружению дешевых рынков в колониях, но когда капиталисты перестанут контролировать эти рынки, тогда наступит кризис капитализма и торжество пролетариата. Что случилось с капитализмом? Да то, что он опирается на ложную и несправедливую систему ценностей. Возьмите любой товар: это ведь труд, а не капитал определяет стоимость, потому и вознаграждение полагается не капиталисту, а рабочему.

— Не вижу в этом поучительного смысла. Но как бы то ни было, откуда нам знать, что именно труд определяет стоимость товара? А как же… как же спрос? Снабжение? Капиталовложения? Стоимость, зависящая от полезности или исключительности товара? И разве не заслуживает капиталист некоторого вознаграждения за свою предприимчивость и за тот риск, которому он подвергается?

Я ложусь поудобнее, опершись на локоть, и мы улыбаемся друг другу. Мы оба знаем, что у меня почти нет шансов наброситься на него с его оружием. Пистолет лежит у него на коленях. Я вынужден молиться о том, чтобы он, увлекшись дискуссией, уронил пистолет на пол. Поэтому спор возобновляется. Время от времени заходит Зора с очередной банкой пива для Рауля. Я получаю воду и укол морфия. В шприце уже больше грана.

Один раз Рауль пытается вовлечь в дискуссию Зору:

— Что меня удручает, так это серость и убожество марксизма. Он мерзок как идея, да и с виду омерзителен. Полюбуйтесь на него, мадам! Лежит на вашей кровати, отпускает клочковатую бороденку и сверлит нас жгучим взглядом фанатика. Полюбуйтесь на него и вспомните о его вере в то, что цель оправдывает средства, благодаря которой он не видит ничего дурного в том, чтобы пытать, а потом убить вашего мужа. Как по-вашему, мадам, можно назвать такое существо привлекательным?

Заканчивает Рауль нелепой, претенциозной жестикуляцией. Кажется, он расставляет сети. Хочет, чтобы я рванулся к пистолету.

Раулев французский Зора понимает с трудом. На мгновение она останавливается и задумчиво смотрит на меня. Потом, ни слова не говоря, ставит поднос и выбегает за дверь.

Возвращаемся к трудовой теории стоимости. Рауль продолжает:

— Ни один капиталист не стал бы отрицать, что часть стоимости готовой продукции зависит от стоимости труда и что прибыль капиталиста, по крайней мере частично, определяется разницей между тем, сколько он должен платить своим рабочим, и тем, за сколько должен продавать свой товар. Но с какой стати это ослепляющее озарение должно превратить всех нас в марксистов?

Не думаю, что Рауля можно переубедить. Лишь в силу болезненной возбудимости как следствия приема наркотика я продолжаю спор. Рауль не может позволить себе отказаться от своих прежних представлений. Все мы обладаем имущественным правом на идеи, с которыми росли.

Появляется завтрак на подносе. Я то и дело перестаю следить за ходом спора. Человеку, так напичканному морфием, как я, нелегко все время слушать Рауля. Сдается мне, Рауль считает себя неким новым Сократом, без конца задающим каверзные вопросы, а меня — каким-нибудь тупым, узколобым учеником, что ковыляет вслед за ним по Акрополю, завороженный сократовскими вопросами, пока не добирается до истины, к которой все время подводил его великий философ. Однако у Сократа не было оружия. А я, взятый им в ученики, смотрю на MAC 35, лежа нагишом в грязной постели — нагишом, если не считать неудобной, сбившейся в комки повязки на колене, — и еще больше тупею из-за того, что кажется очень похожим на передозировку морфия. Я постоянно хочу пить — и страдаю болезненным запором.

— Да и что это за абстрактное понятие стоимости? Ведь труд имеет только цену — цену, которую наниматель готов за него платить! — Похоже, Рауль одержим навязчивой идеей вбить мне в голову эти дурацкие аргументы. Быть может, сейчас стоит попытаться на него наброситься? Когда-то же я должен совершить эту попытку. Но Рауль продолжает: — Вот я, к примеру, сейчас с вами спорю и одновременно целюсь в вас. — (Черт подери! Он опять поднял пистолет.) — Это труд — по крайней мере мне это представляется трудом. Скажите, какова стоимость моего труда и как это увязать с марксистской схемой?

Оба мы городим вздор, повторяясь и сами себе противореча. Мы затрагиваем торгово-промышленные циклы и экономический кризис, роль аграрного сектора при коммунистическом строе, вероятность того, что марксистские пророчества сбудутся сами собой, вопрос о том, произвольно ли деление общества на классы, невозможность постепенного проведения реформ и многое другое, но при этом то и дело возвращаемся к треклятой трудовой теории стоимости.

— Надеюсь, вы не обидитесь, Руссель, если я скажу, что все услышанное от вас кажется мне… немного странным. Нет, я вам больше скажу. Все это напоминает мне о человеке, которого я встретил пару недель назад на бульваре Гаспиньи. Он пытался продать мне несколько рисунков, скорее даже диаграмм, — множество кругов с лицами и загогулинами внутри. На нем была широкополая шляпа, из тех, что носят цыгане, и сначала я действительно принял его за настырного художника, но когда я вгляделся в тень под шляпой, у меня возникла другая догадка — догадка, которая подтвердилась, как только он начал свой рассказ. По его словам, он создал основанное на душевной гигиене учение, благодаря которому мог предвидеть будущее. Даже тогда, когда мы разговаривали, по бульвару Гаспиньи перемещались скрытые силы. Силы эти были скрыты от всех, кроме него. Он знал, что происходит, поскольку обладал способностью видеть радиоволны на улице. Все, что происходит в мире, основано на радиоволнах. Воздействием этих радиоволн можно объяснить все на свете. Однако из-за его познаний в этой области некоторые люди за ним охотятся. Директор автомобильного концерна «Рено» пытался организовать его убийство. Можете себе представить? Вид у этого типа был внушительный: большая шляпа, длинная седая борода. В его безумии чувствовалась своеобразная убежденность. Примерно через полчаса после нашей встречи я вдруг начал озираться по сторонам, опасаясь невидимых радиоволн и столь же невидимых агентов концерна «Рено». Абсурд! Потом мне пришло в голову, что все это свойственно и марксизму — заразная форма массового безумия, сплошь скрытые силы и тайные заговоры, тщательно подготовленные, и все объясняется в рамках учения, а учение целиком и полностью ложно. Только не обижайтесь.

Да, я могу представить себе, что это за старик — один из обездоленных Алжира, представитель пассивного люмпен-пролетариата, состоящего из белых бедняков, — и представляю себе Рауля, вежливо наклонившего голову, но при этом расплывающегося в улыбке, больше похожей на презрительную усмешку.

— Вы купили у старика рисунки?

Рауль, поморщившись, пропускает вопрос мимо ушей.

— Ну что ж, пора ставить точку, но от наших бесед я получаю удовольствие. Вы — первый коммунист, с которым мне удалось поболтать. Правда, в Париже, где в моде некая разновидность марксизма, я встречал несколько юных коммунистов, но мне показалось, что для молодых людей определенного типа все это — лишь тема для разговора на вечеринках и способ задирать девушкам юбки. — Рауль, улыбаясь, протирает очки. — А для нас с вами это вопрос жизни и смерти.

Потом он встает и направляется к выходу, но я все-таки хочу получить ответ на свой вопрос.

— Вы купили у старика рисунки?

Рауль радостно смеется:

— Нет. Разумеется нет. Этого старика я выдумал ради довода в споре. До чего же вы наивны, Филипп!

Помахав мне шляпой, он выходит. Потом, не в силах оставить при себе запоздалую мысль, вновь просовывает голову в дверь:

— Думаю, ваша приверженность к коммунизму начинает слабеть. Я поджег длинный фитиль, но в конце концов вы перейдете на нашу сторону.

Потом он исчезает, и в замке поворачивается ключ. Я дрожу от изнеможения, у меня все болит. Мне нелегко сосредоточить мысли на трудовой теории стоимости, и не потому, что в ней трудно разобраться — Рауль умышленно создает трудности, — а потому, что она дьявольски скучна. Теории я всегда предпочитал практику и активные действия. Вся эта чушь, пришедшая мне в голову в пустыне, насчет того, что требуется больше мужества, чтобы выполнять скучную и полезную работу и жить с женой и детьми, — да, порой я и вправду так думаю, но притом считаю все это несусветной чушью. Ни один торговец медикаментами из Гренобля не смог бы выдержать того, через что пришлось пройти мне ради общего дела. Чтобы кончить ранением, наркотиками и угрозами со стороны фашиствующего маньяка с пистолетом. Я мог бы добраться до окна, но знаю, что смотреть там не на что, поэтому попросту остаюсь лежать.

Пока я лежу, из соседней комнаты доносится приглушенный крик. На мгновение в голову мне приходит мысль о том, что Тугрил каким-то образом узнал, где я нахожусь, и товарищи пришли меня освобождать. Потом я слышу частое, ритмичное тяжелое дыхание, и до меня доходит, что Рауль овладел Зорой — возможно, на полу в гостиной.

Разобравшись во всем объективно, я понимаю, что победа в сегодняшнем споре отнюдь не за мной. Но это не обязательно значит, что Рауль прав. Умные люди всегда извращают факты к своей вящей выгоде. Ладно, пускай даже Рауль умней меня — ну и что с того? На моей стороне есть люди и поумнее. Люди, которые могли бы нарезать доводы Рауля мелкими кусочками и съесть на завтрак. Очень жаль, что никого из этих людей нет сейчас в этой комнате. И все же, каким бы Рауль ни был умным, рассудительным и эрудированным, ему не удастся заручиться моей поддержкой. Наконец-то прекратились стоны в соседней комнате.

Наутро наше исследование трудовой теории стоимости возобновляется.

— Цепной пес фашиствующих поджигателей войны и промышленных магнатов снова здесь, — говорит Рауль, вновь усаживаясь на стул. — Жаль, очень жаль, что вы не смогли меня переубедить. Я люблю язык коммунизма. Люблю всех этих «цепных псов» и «бумажных тигров», «кулаков», «промышленных магнатов» и «лакеев империализма». А теперь поведайте мне снова, что такое, по-вашему, трудовая теория стоимости, и на сей раз изъясняйтесь кратко и ясно. После полудня приедет Шанталь, и нам придется поспешно, а возможно, и безжалостно, завершить наш недолгий спор.

Я устало возвращаюсь к предмету вчерашней дискуссии, но Рауль меня перебивает:

— Мне пришли в голову дополнительные возражения против правильности трудовой теории стоимости. Предположим, хозяин нанимает двух человек для изготовления переносных будильников. Оба, изготавливая часы, затрачивают одинаковое количество труда, то есть времени, но один делает свои из золота, а другой — из цинка. Неужели вы будете уверять меня, что эти разные часы должны стоить одинаково?

— Вы мне осточертели, Демюльз! По правде говоря, вы не заслуживаете того, чтобы вас переубеждать. Наше общее дело в вас не нуждается. Вы полный профан в этих сложных вопросах и… и вам очень повезет, если ваши жалкие умственные потуги избавят вас от необходимости столкнуться с жизнью бидонвиля на окраине Лагуата, как и на окраине каждого алжирского города. Благодаря своей изворотливости вы можете не замечать этого поселка бедноты, где обездоленные ютятся в лачугах из картона и рифленого железа и пользуются водой из сточных канав, полных фекалий. Такие люди, как вы, недостойны того, чтобы с ними спорить.

Его благодушное настроение моментально улетучивается.

— Я хочу получить ответ, Руссель. Дайте мне ответ по поводу будильников из золота и из цинка, причем вразумительный, а не то я отстрелю вам пальцы правой руки.

Я тяжело вздыхаю:

— Я и не утверждаю, что золотые часы будут стоить в магазине столько же, сколько цинковые. Нельзя же и вправду полагать, будто таково мнение марксистов. Разумеется, золотые часы будут дороже, но в данном случае речь идет не о стоимости золота, а о его цене…

— Но эта мистическая «стоимость» очень напоминает невидимые радиоволны того безумца…

— Нет. Будь цена вещи такой же, как ее стоимость, откуда взялась бы прибыль? Разве можно извлечь прибыль при товарообмене, если разные товары — будильники, перочинные ножи, кастрюли и так далее — не имеют чего-то общего между собой? И это общее — стоимость. В этом нет ничего ни мистического, ни нравственного, это экономика, отвечающая здравому смыслу. Я не более высоконравственный человек, чем вы…

Рауль смеется.

— …да и вы не сделаетесь более высоконравственным, став марксистом, — ведь осознание того, что земля не плоская, а круглая, не заставляет человека помогать старушкам перейти улицу.

— Это понятно, однако вы утверждаете, что стоимость вещи определяется трудом человека… Тогда предположим, что у фирмы «Демюльз и компания» имеется промышленный робот, который изготавливает переносные будильники. Какова в таком случае стоимость золотого будильника?

Рауль размахивает пистолетом, словно указкой у классной доски. На миг мне приходит в голову, что несуществующий старик с бульвара Гаспиньи, возможно, не так уж и безумен.

— Простите, Демюльз, но, если нам придется продолжать, мне понадобится еще один укол.

— Мадам! Мадам аль-Хади! — орет Рауль. Он даже не потрудился узнать настоящую фамилию Зоры — мадам аль-Шайхун. — Принесите мне выпить, а нашему другу нужно немного подлечиться.

Зора кивает, но прежде, чем она успевает выйти из комнаты, я ее окликаю:

— Поверь, Зора, я не получил никакого удовольствия, убивая твоего мужа. Это убийство из милосердия. Даже если предположить, что можно было устроить побег, каким он вернулся бы тогда домой? Человек, которого даже недолгое время систематически подвергали пыткам, фактически перестает быть человеком. Но он действительно погиб за общее дело, и если ты будешь позволять таким людям, как этот… этот господин в костюме… по-твоему, он обладает правом сеньора? Жертва твоего мужа окажется совершенно напрасной… Короче, он тебя изнасиловал… тут нечего стыдиться. Таким образом они избавляются от чувства стыда, внушая его другим, но подлинный стыд должны испытывать империалисты и насильники.

— У каждого свое представление о том, как можно наилучшим образом помочь угнетенным народам Африки, — с улыбкой говорит Рауль.

Стройное, гибкое создание, одарив его развязной ухмылкой, смущенно, вперевалку выходит из комнаты. Рауль продолжает любезно улыбаться, глядя на закрывающуюся дверь, потом поворачивается ко мне:

— Посмотрите на себя, это же просто ужасно. И дело не только в том, как вы сейчас выглядите. Взгляните на свою жизнь. Вы же прирожденный неудачник, человек, вечно вынужденный браться за безнадежные дела. Ваша жалкая судьба привела вас в Дьен-Бьен-Фу. Однажды в жизни вас уже жестоко пытали. Сегодня днем, когда приедет Шанталь, вас снова будут пытать. Помните лейтенанта Шваба? Вижу, что помните. Вы с ним занимались аль-Хади. Шанталь удалось завербовать его, и сейчас оба они наверняка едут сюда. Подумайте об этом. Вы ввязываетесь в подобные истории по своей воле. Подсознательно вы мазохист, и марксизм для вас — попросту ваша личная разновидность мазохизма.

Входит Зора с банкой пива в одной руке и шприцем в другой. Следом, пытаясь ухватиться за край ее платья, идет четырехлетний малыш. Дождавшись, когда Рауль заметит ее присутствие, она отдает ему пиво. Я делаю последнюю попытку:

— Послушайте, Демюльз. Дело в том, что марксистская экономическая теория верна, но даже будь она ошибочной… даже будь она ошибочной, все равно стоило бы считать ее верной хотя бы для того, чтобы принять какие-то меры в отношении бидонвиля на окраине Лагуата.

По лицу Рауля пробегает легкая тень беспокойства.

— Не понял.

— Куда уж вам! — И с этими словами я, встав с кровати, хватаю и поднимаю перед собой четырехлетнего малыша. Я держу его за горло.

— Отдайте мне пистолет, Рауль, а не то я сломаю ребенку шею!

— Нет, не надо! Не трогайте малыша Рашида! — кричит Зора.

Рауль сидит неподвижно. Он полностью расслаблен, голова запрокинута, лишь полуприкрытые глаза поблескивают от удовольствия.

— Не на того напали, Руссель. Убейте ребенка, и продолжим наш спор.

Но если Рауль совершенно спокоен, то о Зоре этого не скажешь. Она вонзает Раулю в ухо шприц, целиком загнав туда иглу. Пока он сидит, издавая весьма странные булькающие звуки, я бросаю ребенка и выхватываю из его дрожащей руки пистолет.

Глава двенадцатая

— Куда подевалась одежда, от которой Рауль велел тебе избавиться?

— Я отдала ее Селиме на продажу.

Селима — танцовщица из ночного заведения, которая снимает комнату внизу.

— Пойди узнай, у нее ли еще одежда. Я пока присмотрю за твоими детьми.

Обменявшись испуганными взглядами с Рашидом, она поспешно уходит. Пока ее нет, я отдираю от стены гостиной часть кафеля и достаю сверток со взрывчаткой, который там хранил аль-Хади. Подрывные капсюли хранятся отдельно, в той же стене.

Рауля я оставил сидеть со шприцем в ухе, и он пронзительно кричит. Не думаю, что он выживет. В Тонкине я слыхал о человеке, который умер от удара шляпной булавкой в ухо, впрочем, судьба Рауля меня не интересует. С самого начала было ясно, что я оставлю его в дураках. Не для того я уцелел после гибельного перехода из Дьен-Бьен-Фу в Ланг-Транг, чтобы стать жертвой такого куска дерьма, ведь в душе у меня заключена неоконченная повесть — моя судьба. Перед лицом будущего нельзя беспомощно плыть по течению. Каждый человек способен добиться личного успеха, вдохновляясь примером успешных сталинских пятилеток.

Возвращается Зора с узлом одежды аль-Хади. Я надеваю костюм, который оказывается мне маловат. Аль-Хади был худее меня. Я с трудом засовываю пистолет за пояс под пиджаком. Потом иду в спальню и, опустившись на колени над Раулем, шарю по его карманам. Нахожу бумажник. Потом возвращаюсь к Зоре.

— Морфий?

Она показывает мне все, что у нее осталось. Крошечный пакетик, на один укол, максимум — на два.

— Шприц?

Она качает головой и показывает на иглу в Раулевом ухе. Пока Рауль бился в корчах, игла отломалась от шприца.

— А другого нет?

Она качает головой. У меня все чешется, дело плохо. Если мне станет хуже, я не смогу мыслить достаточно ясно, чтобы принимать решения. Угрожая пистолетом, я провожаю Зору в спальню, где лежит и стонет Рауль, и запираю дверь. Потом, с сумкой взрывчатых смесей в руке, выхожу на улицы Лагуата. День уже клонится к закату. Мне не сразу удается отыскать по памяти единственную в городе аптеку, притаившуюся в тени Епископского собора Сахары. Добравшись туда, я обнаруживаю, что хозяин уже закрывает лавочку. Я окликаю его и пытаюсь бегом пересечь площадь. О том, что будет с ногой, думать не хочется. Хозяин неохотно прекращает свои манипуляции со ставнями.

— Мне нужно немного морфия, месье.

— В самом деле? А эти дураки в госпитале не сказали вам, когда я закрываюсь?

Я молча смотрю на него.

— Ну ладно. Где ваш рецепт?

Я продолжаю молча на него смотреть. Мне кажется, будто я стою неподвижно как столб, но вдруг замечаю, что аптекарь внимательно смотрит на мои руки, которые страшно дрожат, и дрожь эта переходит на плечи. Меня всего колотит.

— Ох, да вы один из этих… Ах, какая жалость… Э-э, ничем не могу помочь… Вы, наверно, фронтовик?

В его взгляде и впрямь сквозит жалость. Это человек низкого роста, он даже ниже меня. У него слезящиеся глаза, а нос похож на распухшую малинину.

— Ну да, фронтовик, — бормочу я.

Впрочем, это правда.

— И когда вы попали в госпиталь с ранением в ногу… — Он уже достал ключи, но воспользоваться ими не торопится.

Его слова я воспринимаю как подсказку.

— Да-да… Мы вели боевые действия в Кабилии.

Я говорю очень быстро, тараторю, кажется, в том же темпе, в котором дрожат руки.

— Командиры у нас были замечательные, но операция не удалась… Даже не знаю… Была обнаружена группа феллахов, пытавшихся уйти через какую-то возвышенность. Нас отправили туда на вертолете, но все пошло наперекосяк, когда наше отделение высадили не на той высоте и мы не смогли найти остальных бойцов взвода. Мне приказали подняться на высоту и посмотреть, нет ли их следов за гребнем, но вместо них я натолкнулся на группу феллахов и заполучил пулю в ногу. Тут мне и крышка. Лежу в темноте, смотрю, как кровь сочится сквозь лоскут от рубашки, которым я рану перевязал, и мерзну, мерзну, пока кровь вытекает так медленно, точно ее выкачивают из тела неисправным насосом. Кричать я не стал — боялся, что феллахи снова меня обстреляют, а то и сами заявятся. Это и случилось прошлым летом с тремя моими товарищами в горах Ореса. Могу рассказать. Они почему-то сбились с пути, которым следовал взвод. Когда мы их нашли, глаза у них были выдавлены. Двое умерли от шока, третий еще дышал, и у каждого торчал во рту его отрезанный член. Третьего наш лейтенант пристрелил.

Аптекарь отворачивается, испытывая отвращение, но я крепко хватаю его за плечо:

— Ну, а что до случая со мной в Кабилии, то можете себе представить, какие мысли меня тогда одолевали. Только через несколько часов меня нашел капитан. Славный малый. Просидел рядом со мной до рассвета. Раньше меня забрать с плато не могли. Боль была страшная, к тому же меня растрясло в вертолете. Поэтому в госпитале мне стали колоть морфий. Они хотели как лучше, но я чувствую, что уже пристрастился к этому делу. Нога, как видите, месье, так и не зажила, а когда врачи поняли, что я стал наркоманом, они пару раз попытались заставить меня переломаться, но в конце концов оставили эти попытки. Меня демобилизовали по инвалидности. Во Францию мне возвращаться незачем. Месье, я заплачу за морфий. Сказать по правде, я без него не могу.

— Заходите.

Перебирая коробочки с порошками, он велит мне перестать называть его месье. Его зовут Эжен. Он принимается повсюду искать новую упаковку шприцев, а я тараторю как сумасшедший. Я говорю о том, как завидую ему, что у него есть эта аптека, есть работа, и как увлекательно, наверное, изучать аптечное дело. Постепенно его осеняет некая мысль, и тень ее зримо расползается по его лицу.

— Я сделаю вам укол сейчас. Правда, скоро вам, несомненно, понадобится еще один. Может, поедем ко мне домой? Вечером я сделаю вам еще один укол, и мы подумаем, как вам можно помочь. Можно пройти курс лечения, правда, не здесь, в Лaгуате, но…

(Мне становится интересно, уж не гомик ли он, а он продолжает…)

— О, разумеется, мы также пообедаем. Моя жена подает замечательные блюда, правда, возможно, не такие замечательные, как мой арманьяк.

— Отлично, согласен. Вы очень добры. Благодарю вас… э-э, Эжен.

— Да и нога ваша, похоже, требует лечения. Я, конечно, осмотрю ее, но завтра мы могли бы съездить в военный госпиталь. Меня это нисколько не затруднит. Мне все равно надо туда по делу.

Мы отправляемся в путь на его двухместной машине с открывающимся верхом. Дом стоит на самой окраине, задней стеной к рощам оазиса. В быстро удлиняющейся тени пальм валяется, как ни странно, пара свиней. Это свиньи аптекаря. Вдобавок он разводит пчел. До захода солнца еще есть время, но его жена уже навешивает на окна самодельные ставни — ночная мера предосторожности против снайперов ФНО, которые якобы рыщут в округе, хотя уже года два, как в Лагуате ничего подобного не случалось. Но страх не исчезает. Жена оборачивается, чтобы бессмысленно уставиться на нашу машину, под колесами которой захрустел гравий. В слабом свете заходящего солнца ее лицо похоже на желтый череп.

Пока жена подходит, чтобы познакомиться и пожать мне руку, аптекарь (надо приучиться называть его Эженом), как бы оправдываясь, объясняет:

— Солдатам-то хорошо… простите… у них бывают увольнения. А вот мы, штатские, непрерывно службу несем. Постоянно приходится быть начеку. Вон, смотрите! Соседи тоже навешивают ставни.

Эжен машет соседям рукой, а я, не желая быть замеченным ими, поспешно вхожу вслед за его женой, Ивонной, в дом.

— Видите, мы живем очень скромно.

Я с некоторым трудом опускаюсь в кресло.

— Нога все еще беспокоит? Вы должны позволить мне ее осмотреть — после обеда, когда вам все равно понадобится еще один укол.

У Эженовой супруги вытянутое, мертвенно-бледное скуластое лицо. Бледные кисти рук покрыты темно-коричневыми пятнами. Но характер у нее более жизнерадостный, чем показалось с первого взгляда на эту черепообразную физиономию, и сейчас, суетясь вокруг стола, она пытается вытянуть из Эжена весьма немногочисленные лагуатские сплетни. Наконец все готово, и мы садимся.

— У арабов есть пословица: «Незнакомец — друг всех прочих незнакомцев». Приятного аппетита, мой незнакомый друг, — говорит Эжен.

Передо мной рагу в глиняной миске. Хозяйские дочери уехали к тетушке в Константину. Как я уже сказал, жена симпатичнее, чем кажется с виду, и за столом мы непринужденно, оживленно болтаем. Я снова завожу разговор о том, как завидую Эжену, что у него есть аптека, и объясняю, что когда-то в Гренобле устраивался на работу торговцем фармацевтическими препаратами. Но потом меня призвали на военную службу, на мое место взяли другого, и, когда наш батальон был уже готов к отправке в Оран, моя невеста написала мне, что выходит за этого другого замуж.

Все это — полнейшая бессмыслица. Теперь, составив более ясное представление о себе в роли торговца медикаментами, живущего в Гренобле, я точно знаю, насколько бессмысленны эти прелести однообразной повседневной жизни. Если бы я стал торговцем медикаментами в Гренобле… С трудом представляю себе, каким я сделался бы безнравственным, какими бесчисленными мелкими пороками, какой ничтожной ложью своего повседневного буржуазного существования вносил бы свою лепту в общую безнравственность капитализма. Вообразив себя с аккуратными усиками и чемоданчиком, полным образцов товара, я едва сдерживаю смех. Ивонна испытующе смотрит на меня:

— По-моему, для призыва на военную службу вы староваты.

— Ах, это же было в пятьдесят пятом году, мадам, и с тех пор мне многое довелось пережить. После ранения и демобилизации я остался здесь. Мне незачем было возвращаться во Францию.

У Эжена озабоченный вид.

— Об этом поговорим потом. Но вы должны беречь себя. От этой истории с морфием можно преждевременно состариться, и с вами это, кажется, уже произошло.

— Ну, как бы то ни было, а я рада, что вы приехали сюда в качестве новобранца, — говорит Ивонна. — Это лучше, чем вступать в Легион. Здешние легионеры, точно цыгане, крадут все, что плохо лежит… Этот город они считают оккупированной иностранной территорией.

Они заговаривают о том, как война изменила город. Эжен вспоминает, что рос в Лагуате еще до того, как построили гостиницу «Трансатлантик».

В те времена в городе не были так распространены расистские предрассудки, и мальчишкой он играл на улицах с арабами и евреями. Нынче такое не часто увидишь. Ивонну воспитывали совсем по-другому. Родилась она не в Лагуате — приехала сюда с побережья. Она начинает предаваться воспоминаниям о своем девичестве и о первом бале в Алжире, в резиденции губернатора. Возможно, в этих бережно хранимых воспоминаниях есть доля снобизма, жажды чего-то большего, нежели та провинциальная жизнь, которой она вынуждена теперь довольствоваться. И все же Ивонна от души смеется над неуклюжестью и застенчивостью той девчонки, над ее мечтами о безумной любви к офицеру-кавалеристу.

— Я думала, все это будет продолжаться вечно — эти балы и дневные визиты…

Если я считаю жену симпатичной — да и Эжена, в общем-то, тоже, — это не значит, что они мне нравятся. Не люблю симпатичных людей. Да и вряд ли это значит, что я их пощажу. Сидя за столом и пережевывая свинину, я задаю себе вопрос, обязательно ли убивать эту престарелую чету — или просто желательно.

Появляется и передается через стол семейный альбом с фотографиями. Люблю рассматривать старые снимки. Вот юноша Эжен, играющий в карты с отцом в цветущем саду, вот Ивонна с какими-то офицерами на пикнике во время прогулки в нагорье Ахаггар, есть и множество снимков, сделанных в том году, когда они возили дочерей во Францию, чтобы показать их бабушке незадолго до ее смерти. Мне вспоминаются другие фотографии: та, на которой мать Шанталь сидит со спаниелем на коленях и рукой заслоняет глаза от яркого солнца. Это было всего за несколько дней до филипвильской резни.

И фото Мерсье и Жомара, стоящих под руку на краю металлической летной полосы в Дьен-Бьен-Фу. Жомар погиб при попытке вырваться из крепости Изабель. Если рассматривать снимки ретроспективно, складывается впечатление, будто люди, уставившиеся в объектив, на самом деле смотрят в дула винтовок перед расстрелом, что, в сущности, не так уж далеко от истины, ведь со временем все они умрут, и, открывая альбом с фотографиями, мы разглядываем мертвецов — погребенных мертвецов и мертвецов ходячих.

Хорошо бы выведать у них новости из Форт-Тибериаса. Хотелось бы узнать, дошла ли весть о происшествии в форте до жителей Лагуата, но это рискованно. Если уже начались поиски офицера-изменника из Легиона, я не хочу, чтобы из-за этого они изменили свое отношение ко мне. К тому же вскоре становится очевидно, что супруги не испытывают особого интереса ни к политике, ни к новостям с фронта.

— Э-э, разве из газет можно узнать, что происходит, я вас спрашиваю? Ложь, цензура и явная дезинформация. Глупо даже пытаться следить за текущими событиями.

— Политика — сплошная скука, — со вздохом соглашается Ивонна.

Эжен громко пердит, насыщая воздух запахом переваренного свиного рагу.

Ивонна вздрагивает. Я улыбаюсь. Хотя я поспешно принимаю серьезный вид, Эжен успевает заметить улыбку.

— Ангелы над головой пролетели, — говорит Ивонна.

Интересно, почему все партии и все мыслители, занимающиеся политикой, презирают мелких буржуа? Я разделяю это распространенное предубеждение. Однако беседа должна продолжаться, и потому я говорю им, что тоже никогда не интересовался политикой.

— Политикой увлекаются только позеры да незрелые умы. Они поднимают страшный шум, но есть ли на самом деле хоть какая-то разница между всеми этими левыми и правыми, коммунистами и фашистами? Эти самовлюбленные горлопаны только и толкуют, что о своих теориях и доктринах, но, когда они приходят к власти, все в конечном счете делают одно и то же.

Ивонна и Эжен радостно соглашаются с этим утешительным вздором, и Эжен начинает рассказывать мне о том, насколько пчелы интереснее политиков.

После фруктов Ивонна уносит тарелки на кухню. Она отклоняет мое предложение помочь вымыть посуду. Эжен наливает нам двоим немного арманьяка. Он явно хочет поговорить со мной по душам.

— Только не обижайтесь, Филипп, но (поправьте меня, если я ошибаюсь) я чувствую в вас чересчур утонченную натуру… Я видел, как вы посмотрели на мою жену… Да, я видел ту улыбку… Ну что ж, я буду с нами откровенен. Если человек не может пернуть при своей жене, значит, между ними нет подлинно интимных отношений. Мне кажется, что такой человек несчастлив в браке…

Он умолкает на полуслове, поскольку вошла Ивонна, чтобы пожелать нам спокойной ночи. Эжен говорит, что еще посидит немного, а потом позаботится о моем ночлеге. Он слушает, как она поднимается по лестнице, после чего продолжает свою речь:

— Женушка моя — хорошая женщина. Мы всем довольны… точнее, были довольны, пока не началась эта война… Э-э, там, во Франции, на нас смотрят свысока. Я знаю, по крайней мере могу себе представить. Конечно, я не читаю Камю и Роб-Грийе, а жена не может себе позволить одеваться так, как советует журнал «Вог». Я развожу свиней и держу пчел. Что в этом плохого? Э-э… В чем же я так провинился перед своими соотечественниками, что должен лишиться дома, сада, свинарника, распрощаться с церковью, в которую ходил, и со школой, где научился грамоте и где учатся теперь мои дочери? За какое такое преступление нас лишают средств к существованию и воспоминаний? Мы должны стать беженцами и получать пенсию от того самого человека, который нас предал. Этот влиятельный человек, генерал, щеголяет своими орденами перед объективами фотоаппаратов и рассуждает о «французах», но при этом имеет в виду не нас, а только самого себя. Сплошное безумие.

Зачем он мне все это говорит? Неужели думает, что я пользуюсь благосклонностью генерала? Вид у него такой, будто он сейчас заплачет, но в конце концов ему удается взять себя в руки.

— Э-э, ну что ж, пора осмотреть вашу ногу. — Он жестом приглашает меня следовать за ним, и мы входим в нечто вроде небольшого кабинета. Он просит меня снять брюки, но я говорю:

— Сперва укол.

Я закатываю рукав и протягиваю ему распухшую, исцарапанную руку. Укол сделан мастерски. Пора, наконец, кончать маскарад, но, поскольку по венам уже медленно растекается морфий, я абсолютно спокоен. Я достаю из-за пояса пистолет.

Неудобно держать человека под прицелом, одновременно вылезая из брюк, но мне это удается.

— Надо как следует перевязать.

Обрабатывая рану, Эжен время от времени поднимает на меня растерянный взгляд, но не произносит ни слова. Догадываясь, разумеется, чем кончится дело, он медлит, по всем правилам накладывая новую, чистую повязку. Когда он заканчивает, я стреляю ему в голову. Следить за тем, как часть черепа разлетается на куски при попадании пули, — точнее, не успевать следить, ведь все происходит так быстро, — это нечто необыкновенное. «Сила есть повивальная бабка каждого старого общественного строя, беременного новым. По сути она является экономическим фактором». Девиз Маркса — мой девиз.

Теперь я поднимаюсь по лестнице, надеясь застать жену в постели, но встречаю ее на полпути вниз и принимаюсь бить рукояткой пистолета по голове до тех пор, пока она, скатившись по ступенькам, не испускает дух в прихожей. Некоторое время я стою, затаив дыхание, и вслушиваюсь в тишину, чтобы выяснить, не привлек ли выстрел внимания соседей. Снова приходится пожалеть о том, что у моего «ТТ» нет глушителя, правда, при наличии глушителя уменьшается начальная скорость пули. Мой опыт позволяет утверждать, что идеального оружия не существует. Я пытаюсь на руках отнести женщину обратно наверх, но, не сумев поднять такую тяжесть, рывками затаскиваю ее волоком вверх по лестнице и бросаю на кровать. Потом задираю ей ночную рубашку и принимаюсь возиться с тесьмой и детонирующими шнурами. Покончив с этим, я раздумываю, не снабдить ли и труп мужа миной-ловушкой, но для должного эффекта хватит и одной. К тому же кончилась пластиковая взрывчатка. Все равно я больше не отважился бы носить с собой столь ненадежное вещество. Осталось лишь немного хлорида, но использовать его в минах-ловушках не так-то просто.

Я много раз читал лекции по этому предмету, но сам с тех пор, как прошел подготовку, ни с какими взрывчатыми веществами дела не имел. Сегодня я собой доволен. Нитроглицерин сам по себе не прост в обращении, а при наличии примеси пироксилина устройство делается еще более ненадежным, но именно эта ненадежность, представляющая собой такую проблему для минера, является основой крайне высокой чувствительности вещества к приведению в действие взрывателя ловушки. В данном случае я установил слегка видоизмененный проволочный размыкатель: шнур, привязанный к ногам Ивонны, натянувшись, выдергивает предохранительную шпильку, в результате чего приводится в действие подрывной капсюль, а затем взрывается основной заряд. Такого рода акты насилия вызывают гораздо больший переполох, чем обычный тактический удар по какой-нибудь железнодорожной ветке. Вероятно, в ближайшие два-три месяца еще несколько алжирцев французского происхождения решат покинуть Лагуат и переехать во Францию. Понятия не имею, почему гибель этой престарелой четы должна внушать такой страх. Впрочем, догадаться нетрудно. Они же европейцы. Вот если во время карательного налета бомбардировщиков в горах Кабилии гибнут сорок сельских жителей — это другое дело. Все это совершают люди в военной форме при поддержке государственных структур, к тому же погибшие люди — арабы, то есть люди неполноценные. Это совсем другое дело. Но мне не приходится оправдываться перед самим собой.

Больше ничего сегодня сделать нельзя. Ночью усиливается контроль на дорожных заставах и ведется интенсивное патрулирование — не говоря уже о риске (по иронии судьбы) угодить в засаду, устроенную бойцами ФНО. Задуманный мною эффект отчасти будет вызван предположением, что я убил невинных людей. Но они отнюдь не были невинными. Отнюдь. Они наживались за счет бедняков и сидели на шее у арабов. Арабу пришлось бы год трудиться, чтобы купить некоторые из Эженовых лекарств. Эжен угостил меня обедом, за что, конечно, спасибо, однако ни араба, ни бербера он бы угощать не стал. При том, что жизненный уровень у него в сорок раз выше, чем у коренных африканцев. А когда я пытал арабов в интересах французского Алжира, разве порывался этот человек меня остановить? Хотя бы письмо в газеты он написал? Он прекрасно знал, чем занимаются такие, как я. Камеры в нашей казарме стали похожи на скотобойни. Мы ходили, хлюпая по крови арабов, — и все ради того, чтобы «невинный» фармацевт не лишился своих ульев и свинарников. В условиях страны, где назревает революция, подобная невинность сродни злодейству.

Шанталь с тем лейтенантом наверняка уже приехали в Лагуат. Доживет ли Рауль до их приезда, чтобы все рассказать? Рискнет ли Зора остаться и навлечь на себя гнев Шанталь? Что Шанталь предпримет в дальнейшем? Впрочем, строить догадки бессмысленно. Нет смысла и бездельничать. Отдышавшись, я начинаю обыск в гостиной и вскоре нахожу то, что искал, — фотоаппарат и коробку с лампами-вспышками, хранившиеся в угловом шкафу. Я поднимаюсь наверх и фотографирую тело Ивонны, распростертое на кровати. Ноги у нее неестественно вывернуты, голову подпирает окровавленная подушка. Потом спускаюсь к Эжену и делаю снимки его тела во всевозможных нелепых ракурсах. Это интересное занятие с технической точки зрения — да и с эстетической тоже, поскольку искусство фотографии придает эстетичность любому злодеянию. Нынешние наши боевые действия в Алжире ведутся в черно-белом варианте, и, когда мне снится эта война, я все вижу в зернистом черно-белом изображении. Нет ни ярко-синего неба, ни желтого песка, ни пестрых арабских халатов — лишь изображенные двухцветной светотенью солдаты, политики и журналисты.

Фотография производит причудливый, зримо усиливающийся эффект. Когда в Гренобле какой — нибудь мелкий буржуа развернет за кофе с круассанами свою газету и наткнется на сделанный мною снимок Ивонны с пробитой головой, он увидит не то, что увидел я. В некоторых отношениях то, что он увидит, будет более ужасающим. Я и раньше замечал, что кровь, запечатленная фотокамерой, не похожа на кровь, — пот и кровь на подушке за головой у Ивонны будет, вероятно, больше походить на пятна дерьма вокруг унитаза, и кажется, будто в пробитой голове вместо мозга содержится некое странное вещество, черное и волокнистое. Правда, во Франции гражданские лица редко имеют возможность увидеть подобные фотографии — это может плохо повлиять на их моральное состояние. Но как бы там ни было, сей добропорядочный гражданин за утренним завтраком будет внимательно рассматривать сделанный мною снимок Ивонны. Он будет испытывать не только отвращение, но, пожалуй, и чувство вины за то, что не в силах ничего изменить, а со временем, совершенно деморализованный, ожесточится, и его перестанет волновать положение европейцев в Алжире. Положение миллионов людей, умирающих с голоду в Африке и Азии, его уже не волнует. Израсходовав все лампы-вспышки, я щелкаю затвором в темноте, пока не кончается пленка. Потом вынимаю пленку и кладу к себе в сумку.

Лежа на диване внизу, я размышляю, строю планы и дремлю почти до рассвета. Потом надеваю один из костюмов аптекаря, а забрызганный кровью костюм аль-Хади закапываю во дворе у черного хода. На двухместном автомобильчике я добираюсь до центра Лагуата и открываю ключами покойника его аптеку. Я беру, кажется, не меньше годового запаса морфия и несколько шприцев, а заодно и мелочь из кассы. Потом еду на север. В полумиле от Бу-Хары я бросаю машину среди пробковых деревьев и иду в городок пешком. На автовокзале обнаруживаю автобус, который через полчаса отправляется в Алжир. В автобусе, кроме меня, еще пара белых бедняков. Остальные — арабы, и автобус набит битком, даже некоторые дети стоят в проходе. Перед самым отправлением водитель обрызгивает пассажиров жасминовой водой. Предстоит пятичасовая поездка. Через два часа производится проверка документов. Офицер с новобранцем медленно движутся по проходу, внимательно изучая документы и раздраженно отталкивая детей к сиденьям. Когда они подходят поближе, я принимаюсь размахивать Раулевым удостоверением личности. Впрочем, даже эта жестикуляция оказывается излишней. Европейцы их не интересуют, только арабы. Облегченно вздохнув, я откидываюсь на спинку сиденья и задумываюсь о кроткой печали алжирцев. Они похожи на баранов, готовящихся к отправке на бойню. Хотя бараны, разумеется, к этому не готовятся. Я любуюсь видом из окна и размышляю. Эти пассивные, полусонные арабы покорно ступили на путь к рынку… По правде говоря, я считаю, что глупость тоже сродни злодейству… Если люди не хотят знать правду, они заслуживают наказания.

Столько глупцов вокруг — такое зрелище, наверно, должно нагонять тоску. Однако у меня вновь развязаны руки, и теперь можно разгуляться по — настоящему. Им за мной ни за что не угнаться. Я еще себя покажу.

Глава тринадцатая

Сидя у осеннего костра, я увидел женщину в костюме Арлекина, ходившую взад и вперед по ту сторону огня. У нее была размашистая мужская походка, но, несмотря на маску, я был уверен, что это женщина. Она всем предлагала фрукты. В оранжевом свете вечерней зари я сперва принял яблоки за апельсины. Потом она села рядом и познакомила меня со своей младшей сестрой. Тот деревенский праздник отмечали, когда мне было, наверное, лет десять. Значит, году этак в тридцать пятом? Не знаю, почему эта картина вдруг возникла у меня перед глазами.

В автобусе есть время поразмышлять. Учитывая мои наклонности, его даже многовато. Я бы предпочел действовать… И все-таки неплохо бы убедиться в том, что в убийстве Ивонны и Эжена не было ничего ни личного, ни патологического. Сосредоточившись на строгой самокритике, я принимаюсь изучать свои мотивы. В конце концов я остаюсь доволен. Я действительно испытываю ненависть ко всем старикам вообще, но это результат того, что мне представляется политической проницательностью. Да, неуклюжие, немощные старики вечно мешаются у меня под ногами — вот и сейчас, в автобусе, по другую сторону от прохода сидит пожилой бербер, который чертовски раздражает меня абсолютно беспричинными нерегулярными улыбками, и частым бормотанием себе под нос. Это старый, обнищавший представитель угнетенного народа. В его положении улыбаться просто глупо. И все же в отвращении, которое я питаю к старикам, отсутствуют личные причины. Взаимная ненависть стариков и молодежи во многом имеет под собой политическую подоплеку. Проще говоря, старики — это препятствие на пути революционных перемен, балласт для светлого будущего.

Я не дурак. Разумеется, и я когда-нибудь состарюсь. Надеюсь, тогда у меня хватит мужества себя возненавидеть. Если мы не научимся ненавидеть старость, бедность и болезни, мир никогда не изменится. Революция совершается ради Арлекина и яблок, которые сверкают, как маленькие солнца.

Но я не собираюсь четыре или пять часов подряд думать только о стариках. Мои мысли одновременно сосредоточены и на других проблемах. Что, если за нашим автобусом следят? Я не вижу явного хвоста, но это ничего не доказывает. Что, если хвост, ищейка, находится в автобусе? Им может оказаться этот полоумный старый бербер. Что, если Шанталь — а с ней и весь Отдел контрразведки, — полагая, что я еще жив, установила мое место назначения и доступные мне транспортные средства? Значит, когда автобус подъедет к конечной остановке, там уже будут ждать члены комитета по организации торжественной встречи — ждать и терпеливо постукивать дубинками по ладоням? Что, если, все-таки выйдя из автобуса в Алжире и попытавшись связаться со своими, я обнаружу, что ячейка, с которой мне необходимо установить контакт, уже расформирована? А что, если, когда я все-таки свяжусь с Тугрилом, окажется, что он перевербован Отделом контрразведки, — или — что еще хуже — мне так и не удастся это обнаружить?

Предусмотрительность — штука полезная, и в моей профессии желательно учитывать все возможные случайности, но зацикливаться на этом я не намерен. Стараясь отбросить мрачные мысли, я думаю о том, как хорошо, что, так долго проработав в одиночку, смогу теперь покончить и с одиночеством, и с ложью, смогу шагать плечом к плечу со своими товарищами. Как тяжело было играть все эти годы роль солдата и шпиона. Нельзя отчуждать от человека продукт его труда, да и индивидуалистом быть небезопасно. Люди должны трудиться сообща, подавая пример друг другу и приходя друг к другу на выручку. Я устал бороться в одиночку против всех. Хочу участвовать в общей борьбе. Мне нужно немного человеческого тепла.

Алжир, белая столица!

Автобус останавливается в районе под названием Нижний Мустафа, неподалеку от площади Раймона Пуанкаре. Перво-наперво необходимо отыскать туалет, где я смогу еще разок уколоться морфием — дело непростое, учитывая то, что в спешке можно уронить сумку или шприц. На стене туалета висит новый список разыскиваемых преступников с фотографиями. Моей физиономии там еще нет. Сколько же лет я прожил в этой стране? Кажется, почти восемь, и еще ни разу мне не приходилось пользоваться общественным транспортом. Через некоторое время я все-таки ухитряюсь разобраться в том, на каком трамвае можно доехать на другой конец города. Ждать на трамвайной остановке непривычно. Я чувствую себя жалким хромым оборванцем. Некогда коротко остриженные волосы стоят теперь торчком, словно колючки морского ежа, к тому же отросла клочковатая борода. Радует лишь то, что я не такой уж нудный тип, каким кажусь, — ведь у меня есть пакетики с морфием и хлористая взрывчатка.

В кафе напротив сидит за столиком человек, который, похоже, за мной наблюдает. Вскоре я убеждаюсь, что это отнюдь не так. Он любуется рыжеволосой еврейкой, стоящей в очереди рядом со мной. Кажется, его взгляд устремлен на швы ее чулок. Сейчас время пить анисовку, и почти все столики рядом с кафе напротив заняты. Счастливые минуты, как называют это время мерзкие американцы, однако мало кто из этих обывателей выглядит счастливым. Почти все сидят молча и попросту глазеют друг на друга. Между столиками бродит седобородый старик, пытающийся продать посетителям кафе нечто похожее на рисунки. Выбранные стариком жертвы поднимают на него взгляды, посетители, сидящие за другими столиками, с удовольствием наблюдают за тем, как они выпутываются из этого неприятного положения, а на этих посетителей с другой стороны улицы глазеют, в свою очередь, опершись на ограждение балкона, две женщины. А с улицы смотрят на балкон сбившиеся в стайку фатмы, и глаза их горят под чадрами то ли завистью, то ли злобой. Взгляды перекрещиваются. Вдруг мне ни к селу ни к городу вспоминаются Ивонна с Эженом и Эженов пердеж.

В конкурирующем кафе, через несколько зданий от этого, внимание пьяниц в основном сосредоточено на прохожих; одни мужчины глазеют на женщин, которые идут мимо, стуча высокими каблуками, а другие следят за взглядами своих собутыльников, выясняя, что за женщин те провожают глазами. Неподалеку стоит официант, готовый принимать новые заказы, но, по-моему, он то и дело перестает смотреть на посетителей и окидывает взглядом пол кафе и тротуар снаружи, проверяя, не оставил ли кто подозрительных свертков. Все это стало настолько неотъемлемой частью его жизни, что он уже не осознает собственных действий. Мимо слишком торопливо проходит какой-то человек, и даже с такого расстояния видно, что он обливается потом. Теперь все взгляды устремлены только на него. Направление всех взглядов в этом городе обусловлено праздностью, вожделением, а теперь и страхом. Город в страхе — мне это нравится, ведь страх — моя стихия, я живу со страхом, внутри страха, с того самого утра одиннадцатого марта пятьдесят четвертого года, когда был открыт орудийный огонь по крепости Габриель в долине Дьен-Бьен-Фу. Стоит мне посмотреть на этих жалких людишек, тоже живущих в страхе, как мое сердце начинает биться немного чаще!

На трамвае я доезжаю почти до самого входа в спортивный клуб «Гидра» на краю парка Маренго. Я покупаю временный членский билет, но сейчас мне не до плавания. Надо связаться с Тугрилом, явиться к Тугрилу, и тогда мое задание будет выполнено, но сделать это нелегко. Даже я не знаю, кто такой Тугрил и как с ним связаться напрямую. Конечно, «Тугрил» — не настоящее имя этого руководителя ячейки. Однако не исключено, что один из связных работает здесь, в клубе, спасателем. Мне известно, что через него передавались донесения Тугрилу, но настоящего имени даже этого человека, здешнего спасателя, я не знаю — знаю только кличку, поэтому придется попросить кого-нибудь из ребят позвать «Нунурса». Я останавливаюсь, залюбовавшись пляской бликов света, золотых лучиков на поверхности воды, а потом окликаю одного из мальчишек. Чтобы спросить «Плюшевого Медвежонка», мужчине надо собраться с духом, но, к счастью, улыбку это не вызывает. Мальчишка понимает, кто мне нужен.

Мальчик подходит к бортику бассейна. Впечатление такое, будто он зовет из пучины некое морское чудище. Громадная тень выскакивает из воды, поднимается, подтянувшись, на кафельный бортик и размеренной поступью направляется ко мне. Нунурс — настоящий великан с бородой и мощной мускулатурой — весело улыбается, что не мешает ему походить на свирепого берберийского пирата. Приветливая улыбка, однако, исчезает, когда до него доходит, что я не клиент, которому полагается улыбаться, а товарищ. Я вполголоса произношу опознавательный код и прошу связать меня с Тугрилом. Мы договариваемся встретиться в парке Маренго через полчаса, когда он сможет уйти с работы. Потом, еще раз расплывшись в ухмылке, обезобразившей лицо, как рана, он вновь принимается учить белых детей плавать. Эта ухмылка напоминает мне знаменитую «кабильскую улыбку». И в самом деле, кабильская улыбка тянется от уха до уха, но возникает она на горле, причем с помощью ножа.

У ворот парка Маренго я покупаю газету «Echo d’Alger». Про Форт-Тибериас ничего не пишут, впрочем, прошло столько времени, что эта история, разумеется, уже не новость, даже если военные и сообщили что-то журналистам. Не пишут и о «Зверском преступлении в Лагуате», но завтра сообщение о нем, несомненно, появится на видном месте.

Наконец у меня на плече возникает громадная лапа. По-моему, такой груды мяса на костях я еще за пределами мясной лавки не видел.

Голос Нунурса звучит как страшное рычание:

— Встретимся еще раз на северной стороне площади Дю-Лир. Идите туда немедленно.

На площади Дю-Лир Нунурс так и не появляется, но торговец спичками передает мне записку: «Через пятнадцать минут уходите с площади Дю-Лир, поднимитесь по улице Рандон и через контрольно-пропускной пункт «Медея» войдите в касбу. Потом налево, далее — по улице Афревиль до завии[6] Сиди М’Хамеда Шерифа, потом вверх по лестнице Барбароссы на улицу Абдалла, оттуда, через улицу Нфисса, — в тупик Рамадан. Напрямик нигде не идите. За вашей сумкой я присмотрю».

Разумеется, мне мучительно жаль расставаться с сумкой. Но я приучен соблюдать дисциплину и избегать ненужного риска. Я отдаю сумку товарищу, предупредив его, что нельзя допускать, чтобы в ней рылись контрразведчики. Думаю, некоторое время можно обойтись без морфия, ведь, в конце концов, вряд ли я уже стал наркоманом.

Касба низвергается с холма водопадом лесенок и узких улочек. Улицы с домами и внутренними двориками извиваются, переплетаясь. Победа в битве за город Алжир была одержана французами почти два года назад. Десантники Массю больше не охраняют входы в касбу. На контрольно-пропускном пункте «Медея» стоят лишь скучающие жандармы. Комендантский час отменен. Несмотря на это, когда начинает темнеть, я прибавляю шагу, да и те немногие люди, что встречаются мне в касбе, тоже торопятся так, точно пламя страха лижет им ноги. Даже до войны — хотя это и не война — ночами в касбе было небезопасно, и базары закрывались перед вечерней молитвой. В этом тесном лабиринте переулочков и крытых галерей с гладкими стенами — если не считать массивных раскрашенных и обитых гвоздями дверей, которые открываются, чтобы выпускать или впускать фигуры в чадрах и капюшонах, — человеку, наделенному воображением, может пригрезиться, будто он стоит или прогуливается в Каире «Тысячи и одной ночи» и упивается его тайнами. Мне недосуг заниматься подобной чепухой. Да и что интересного может быть в зловонии нищеты? А касба, безусловно, смердит — воняют гниющие овощи и дерьмо, воняет дезинфицирующее средство, сочащееся из огромных металлических бочек, которые под присмотром солдат в стальных касках катят по узкой улочке мальчишки в синих комбинезонах. Что за дерьмовый любитель литературы сможет получать удовольствие от пребывания в касбе, этом расовом гетто и лагере дешевой рабочей силы? Тоже мне зачарованный мир Гарун аль-Рашида! А что за человек станет всматриваться в эти украшенные многочисленными гвоздями двери и в окна, закрытые тесно переплетенной машрабийей, всерьез полагая, что там, за ними, творится некое волшебство? А на самом деле за дверью творится то, что там живет мужчина, у него слишком мало работы, слишком много детей и невежественная, неграмотная жена, смертельно боящаяся взбучки, которую муж непременно задаст ей вечером, прежде чем вспахать ее, как плодородное поле, а дети будут жаться по углам, все видя и слыша. Эти живописные домики являются цитаделями тирании, тюрьмами для женщин, а касба — местом заключения для алжирского народа. Касба — это место, где привольно живется преступникам и крысам, это рассадник душевных болезней.

Рядом с лестницей, ведущей наверх, к завие Бен М’Хамеда, я становлюсь свидетелем одной сцены.

Жандарм останавливает старуху, слишком дряхлую, чтобы ей нужно было прятать под чадрой покрытое татуировкой и бородавками лицо. В руках у нее горящий факел и ведро с водой. Куда она идет? Что замышляет? Пытаясь пройти, старуха визгливо кричит на ломаном французском, что она очень спешит. Факел нужен для того, чтобы поджечь рай, а вода — чтобы погасить геенну огненную, ибо нельзя жить ни в предвкушении первого, ни в страхе перед второй. Жандарм, улыбнувшись, пропускает ее — и многозначительно стучит себе по лбу. Потом, заметив меня, кричит, что мне следует побыстрее выбираться из этого района, и спрашивает, не нужен ли провожатый. Я энергично качаю головой и спешу дальше, в ту сторону, куда направилась старуха, но она исчезла.

Наверно, я уже минутах в десяти ходьбы от тупика Рамадан, но добраться до него мне так и не удается. Не успеваю я миновать тупик Гренады (где два года назад вел свой последний бой с десантниками Али ла Пуант), как некий тип плечом вталкивает меня в открытую дверь. Двое других, дожидавшихся в полумраке, валят меня на землю и после недолгой борьбы связывают мне руки. Огромная ручища закрывает мне рот. Потом долго ничего не происходит, слышно лишь, как люди в темноте пытаются перевести дух. Рука по-прежнему зажимает мне рот, и я знаю, что это рука Нунурса. Я боюсь задохнуться.

На крыше кто-то свистит. Во дворе становится светло, Нунурс волоком тащит меня в уже освещенную жилую комнату и бросает на диван, единственный в комнате предмет мебели. Нунурс осторожно опускается на диван рядом со мной. Изо рта у него пахнет хлоркой плавательного бассейна.

В комнату входят трое других. Двое подходят поближе и принимаются внимательно меня разглядывать. Наконец один говорит:

— Он самый, с бородой. Это товарищ «Ив», а точнее, раз уж его опознали, пускай будет капитаном Филиппом Русселем.

У меня вырывается громкий вздох облегчения.

Второй, улыбаясь, ставит на пол мою сумку:

— Это ваша сумка, товарищ?

Едва не расплакавшись от облегчения, я киваю.

— Слава Богу! — говорю я. — Теперь вы должны устроить мне встречу с Тугрилом. У меня есть для него информация из Форт-Тибериаса.

— Всему свое время, товарищ. Все можно устроить. Но сначала займемся тем, что наверняка имеет к вам более непосредственное отношение.

Сумка открывается, и хлорид осторожно кладется рядом. К дивану подходит человек с пакетиками морфия. Другой уже сел рядом со мной, и теперь я сижу между ним и Нунурсом. Он вертит пуговицу на моей манжете.

— Это ваше, товарищ капитан?

— Да. Это… Я это украл. Мне…

— Вы сами это употребляете? Зачем вам это вещество?

Прежде чем я успеваю ответить, раздается глубокий, низкий голос Нунурса:

— Товарищ капитан! Согласно статье пятой Устава Федерации национального освобождения, следующие преступления против морали, совершенные членами партии или военнослужащими Армии национального освобождения, будучи раскрыты, караются смертной казнью: педерастия, употребление алкоголя и употребление наркотиков. Эта статья отдельно обсуждалась и была утверждена всеми вилайями во время совещания на высшем уровне в Суннаме в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году.

— Ладно, только подождите, пока я…

— Смягчающих обстоятельств быть не может.

Человек, стоящий передо мной, принимается жонглировать пакетиками с морфием. Я не могу понять, зачем он это делает, пока, проследив за его взглядом, не прихожу к выводу, что он пытается от чего-то меня отвлечь. Я поворачиваю голову налево, но уже не успеваю помешать Нунурсу резко опустить руки и набросить мне на шею удавку.

Глава четырнадцатая

— Любите марки, капитан?

Шанталь, наклонившаяся над столом, выглядела донельзя соблазнительно, и я предположил, что «марки» — это кодовое слово, означающее нечто другое. Оказалось, что это отнюдь не так.

— Я о почтовых марках. Вы марки когда-нибудь собирали?

Я покачал головой, удивившись при этом, почему у Мориса, сидящего во главе стола, такой вид, будто он предчувствует недоброе, однако Шанталь продолжала:

— У меня великолепная коллекция марок. Если хотите, пойдемте наверх, я покажу вам свою коллекцию.

Ну что сказать об этих гнусных марках? Они были изящно размещены на вкладных листах плотной бумаги и снабжены надписями, сделанными каллиграфическим почерком. Шанталь листала страницы, торопливо переворачивая толстых французских сановников в миниатюре, а также банальные аллегорические виды Франции и ее провинций. На минуту Шанталь задержалась на новенькой серии с изображением военных эпизодов — сценок, свидетельствующих о «величии и тяготах солдатской жизни». К примеру, на марке ценой в один франк были изображены закутанные в медвежьи шкуры наполеоновские императорские гвардейцы, устало бредущие по сугробам, а сзади и справа от них — юноши в военной форме, вытянувшие руки в нацистском приветствии. На каждой марке стояла геральдическая печать — сложная монограмма с мечом и большой буквой «V», увенчанная стальной каской. Я наклонился, чтобы разобрать надпись на марках: «Французский добровольческий антибольшевистский легион», а Шанталь в это время положила руку мне на плечо.

— Марки полевой почты с Русского фронта. Дядя Меликян служил во Французском легионе, когда Паулюс капитулировал в Сталинграде. После этого он пропал без вести. Но давайте посмотрим этот альбом…

Она села на пол, поджав ноги по-турецки. Ее длинное платье, не подходившее для этой позы, растянулось до предела. Я устроился рядом, и, сидя на полу, мы принялись разглядывать ее коллекцию немецких марок. Тогда я еще не знал Шанталь, и те в высшей степени невинные полчаса были сродни страшному сну, в котором в любой момент могло произойти нечто столь же странное, но гораздо более неприятное.

— Вот видите, совсем другой стиль.

Скаковые лошади, оперные театры, дирижабли — на что я должен был смотреть, что искать? Некоторое время Шанталь с волнением следила за выражением моего лица, а потом, словно сосредоточившись на попытке внушить мне некую мысль, очень медленно заговорила:

— Таких марок больше не выпускают… Совсем другой стиль, не такой, как у нынешних марок… Это целый мир, который мы потеряли. Смотрите! — (Коротко стриженный юноша, играющий сигнал на горне.) — Этот мальчик не знает сомнений… А вон та марка! — (Современное здание в Бреслау — в серии, выпущенной в честь спортивных состязаний, состоявшихся там в тридцать восьмом году.) — В этих контурах тоже не видно сомнений… А эта! — (В том же комплекте — старое здание в Бреслау.) — Видите? Они разные, и тем не менее похожи. Тогда, до войны, в строительстве сохранялись европейские традиции. Европа не была американской колонией… Ну разве он не восхитителен? — (Конь, выигравший Кубок Вены в сорок третьем году.) — Разве не великолепен? Мы разводим чистокровных лошадей со времен Карла Великого и его рыцарей, так почему бы не начать разводить чистокровных людей?.. Смотрите! — (Зигфрид, стоящий на коленях над затянутой в стальной корсет валькирией.) — Как и сам Вагнер, эта марка доказывает нам, что можно быть сильными и в то же время прекрасными.

Мне стало неудобно сидеть на полу, и я поднялся. Шанталь принялась ощупью искать свой мундштук, а потом сигареты. Я нашел ей пепельницу.

— В нынешней Франции, в нашей Франции времен подлых ренегатов — Мендес-Франса, Блюма, Миттерана, — после войны стало модно высмеивать девиз «Сила через радость». Но, капитан… простите, Филипп… Филипп, как по-вашему, будут нам доставлять радость эти непонятные фильмы авангардистов с левого берега Сены, эти наркотики и коктейли из Америки, негритянская музыка и ложь, которую распространяют французское радио и телевидение? Поверьте, Филипп, я говорю на основании личного опыта. Женщина и та способна понять, какую радость приносит сила — и сколько сил придает радость.

Шанталь покраснела. Протянув руку, она вынудила меня снова опуститься на колени. Потом погасила окурок. Несомненно, Легион и офицерская столовая сделали мои эмоциональные рефлексы более грубыми, и все же я подумал: «Может, уже настал удобный момент? Может, фраза „Пойдем наверх, посмотрим мою коллекцию марок“ была сказана ради этой минуты?» Как выяснилось, ничего подобного. История с гардениями на кровати произошла лишь несколько дней спустя в моей квартире. А в тот первый вечер Шанталь, успокоившись, стала на колени лицом к окну, а я, стоя на коленях и чувствуя неловкость, принялся слушать, как она молится.

— О Боже, всемогущий и предвечный, который сделал Империю Франков орудием Своей священной воли в этом мире, всегда и везде озаряй сынов Франции небесным светом Своим, дабы знали они, что надо делать ради распространения Царствия Твоего!

Отметив окончание молитвы хлопком в ладоши, Шанталь встала и размашистым шагом подошла к шкатулке с драгоценностями, стоявшей на туалетном столике. Она решила показать мне кольцо с печаткой — массивную, грубо сработанную вещицу, слишком крупную для ее пальчиков. Печатка представляла собой сложную монограмму, которую я уже видел, — с большим мечом и буквой «V».

Такое кольцо есть у каждого «Сына Верцингеторикса». В 1948 году некоторые из оставшихся в живых ветеранов Французского антибольшевистского легиона собрались вместе и создали то, что поначалу было одновременно светским клубом и обществом взаимопомощи. Огорчало лишь слишком малое количество членов, и постепенно состав организации был расширен за счет приема всех тех, кто с тоской предавался воспоминаниям о неприступной Европе, успешно противостоявшей угрозе азиатско-сионистского большевизма, — уцелевших пожилых членов «Королевских молодчиков» и «Французского действия» — обществ, существовавших до войны, — нескольких бельгийских рексистов, опальных вишистских чиновников и тому подобных. После пятьдесят четвертого года и филипвильской резни был незначительный приток алжирцев европейского происхождения. Свежую струю и специальные знания привнесли в организацию озлобленные офицеры, вернувшиеся на родину после поражения в Индокитае. Ветеранский клуб преобразовался в полуподпольную элиту, решительно восставшую против заговора, организованного еврейско-большевистским Интернационалом совместно с его англо-американскими и негритянскими пособниками и имеющего целью уничтожение цивилизации в Африке. Обновленный союз получил название «Сыны Верцингеторикса». Разумеется, в него вступили и де Серкисяны. Марки были паршивые, зато Шанталь во время молитвы показалась мне весьма привлекательной. Какой-нибудь говорливый интеллектуал, возможно, объяснил бы это взаимным притяжением противоположностей, но, по-моему, все не так просто.

Увы, тем, кто меня захватил, эстетику фашистской филателии не растолкуешь. Такие люди, как они, вряд ли собирают марки — а что до неонацизма, то, по мнению большинства алжирских арабов, самое страшное преступление Гитлер совершил тогда, когда решил вплотную заняться евреями, а не французами. Мне вспоминается чувство разочарования и безысходности, которое я так часто испытывал в Форт-Тибериасе, читая этим придурковатым легионерам лекции по борьбе с повстанческим движением. Даже сейчас мне очень трудно объяснить людям, находящимся в этой комнате, почему «Сыны Верцингеторикса» представляют такую угрозу освободительному движению в Алжире. За прошедший год я отправил Тугрилу множество донесений по поводу «Сынов Верцингеторикса», и сейчас мне следовало бы разговаривать с ним, а не с этой шайкой дилетантов.

Набросив мне на шею гарроту, Нунурс помедлил, и я успел рявкнуть, как в лучшие времена на учебном плацу в Сен-Сире:

— Только без глупостей! Я — майор четвертой вилайи Армии национального освобождения. Это звание присвоил мне Командный совет Армии освобождения в Тунисе. Я требую, чтобы меня выслушали и допросили офицеры, равные или старшие по званию! Где полковник Тугрил? Только он должен решать, как я смогу наилучшим образом служить делу революции — погибнув или оставшись в живых!

Дослушав, Нунурс зарычал и затянул гарроту так, чтобы я больше ничего не сумел сказать. Но молодой человек, сидящий рядом со мной с другой стороны, плохо выбритый, в очках в стальной оправе, поднимает на Нунурса умоляющий взгляд:

— Наверное, прежде чем мы его убьем, он имеет право по крайней мере сделать признание.

— Да в чем тут признаваться?! — рычит Нунурс. — Ни наркоманов, ни гомиков я в своей ячейке не потерплю! Ну ладно, так и быть, осмотрите его, доктор, и скажите нам, наркоман он или нет?

— Вообще-то я еще не доктор — только студент, — говорит он мне с застенчивой улыбкой. Потом закатывает мне рукав рубашки. Прищелкивает языком.

— Ну конечно наркоман.

— Значит, я убью его! — рычит Нунурс.

— Сперва признание, — говорит «доктор», и остальные соглашаются.

— Так будет лучше.

Я уже совершенно спокоен. Шарада с удавкой на горле была разыграна только ради того, чтобы произвести впечатление или напугать меня. Ни того, ни другого ни вышло. Я докладываю обстановку, слегка подредактировав донесение, поскольку считаю, что некоторые данные предназначены исключительно для ушей Тугрила. В заключение я предлагаю принять самые решительные меры против «Сынов Верцингеторикса». В частности, настаиваю на том, чтобы была выделена специальная группа для убийства Шанталь. Благодаря положению, занимаемому ею как в неофашистском союзе, так и в военной разведке, она представляет прямую угрозу для операций ФНО в городе Алжире и в Сахаре. То ли из-за слишком сжатого изложения фактов (хотя я говорю уже больше часа), то ли потому, что я утаил некоторые сведения, предназначенные, по-моему, исключительно для ушей Тугрила, не знаю, но товарищи недовольны моим докладом.

Разговор начинает «доктор». Сумев спасти меня от Нунурсовой петли, теперь он, похоже, полон решимости устроить судебное заседание.

— Значит, вы пустили в ход оружие и сбежали с совещания по безопасности?

— Да.

— А потом пустили в ход оружие и сбежали из Форт-Тибериаса?

— Да.

— Отлично! — Но при этом «доктор» прищелкивает языком.

Потом Нунурс басит мне в другое ухо:

— Вы убили этого ловкача, этого… Рауля?

— Кажется, да… Да… э-э, то есть, по-моему, он умер.

— Надо знать наверняка. Надо их всегда добивать. — И, выпустив из рук удавку, Нунурс сопровождает свои слова резким красноречивым жестом.

— А Зору — ее вы убили?

— Зору? Ах да, конечно убил.

Зачем я вру? Я отнюдь не уверен, что Рауль был при смерти, когда я выходил из квартиры, а что до Зоры, то ее я точно не убивал. Помню, я поблагодарил ее за одежду — излишнее проявление вежливости, — а когда уходил, она успокаивала перепуганного ребенка. И все-таки, почему же я не прикончил Рауля и Зору? Во время дознания происходит нечто такое… Я и раньше это замечал, когда разыгрывал шарады с допросом феллахов в Форт-Тибериасе: что-то заставляет допрашиваемого панически лгать, городить бессмыслицу, которая не помогает ему ни замести следы, ни ввести в заблуждение тех, кто захватил его в плен… Но я — то с какой стати вру? Быть может, я попросту считаю, что мои слушатели не заслуживают правды?

Следствие продолжается.

— А этих людей, — интересуется «доктор», — этих Эжена и Ивонну Дютуа тоже убили вы?

— Ну конечно! Я уверен, что завтра об этом сообщат в газетах.

Нунурс удовлетворенно рычит, но не все мои трудности позади. В комнате находятся еще двое, и они продолжают допрос. Судя по всему, это простые работяги, не исключено даже, что представители огромной армии городских безработных. Возможно, они просто хотят во всем разобраться. И все же в каждом их вопросе чувствуется скрытая угроза.

— Вы убили товарища аль-Хади?

— Да. У меня не было выбора. Это было необходимо для того, чтобы избежать разоблачения.

— Но в то же время вы утверждаете, что не прошло и суток после этого столь необходимого убийства, как вас все-таки разоблачили?

— Да.

— Это весьма прискорбно, согласны?

— Конечно.

— Капитан, вы неделю бродили по пустыне без пищи и воды?

— Нет, не так долго. Дня три, может, четыре. Точно не знаю. Какое-то время я был в бреду, а под конец потерял сознание.

— Но ведь вы бродили по пустыне с пулей в ноге? Вы очень выносливый человек.

— Да нет же! Вы не понимаете. Это произошло в конце, когда меня подобрали арабы.

— Ах да, вы же об этом упоминали, но скажите, почему этот бедуин прострелил вам ногу?

— Не знаю. Возможно, это был, как сказала Зора, несчастный случай.

— Выходит, вы верите тому, что сказала эта Зора? Вы действительно ничего не помните до того момента, как очнулись в квартире, принадлежавшей аль-Хади? И долго эта необыкновенная женщина держала вас взаперти?

Нунурс отпускает какое-то замечание по поводу жены аль-Хади, слишком быстро, чтобы я успел расслышать, и все смеются. Но я тоже смеюсь, чтобы выразить солидарность с коллективом. На самом же деле я очень раздражен. Этой пустой болтовней они ничего не добьются. Никакого впечатления они на меня не производят.

«Доктор», то есть еще не доктор, наклоняется ко мне:

— Смейтесь, смейтесь, все равно вы уже покойник.

— Мы еще не видали, как смеются покойники, — поддакивает жонглер.

— Вам следовало бы знать, — продолжает «доктор», — что удушение с помощью гарроты — процесс более длительный, чем казнь через повешение на эшафоте. Как правило, при казни с помощью гарроты смерть наступает от асфиксии. Хотя не исключено, что в Нунурсовых руках у вас сломается шея — если раньше не порвется шнурок. Я все время уговариваю Нунурса пользоваться струной от рояля, но он и слушать не хочет. Думаю, не ошибусь, если скажу, что даже после того, как сломается шея, вы еще минуту или полторы будете находиться в сознании. А потом хлынет наружу все содержимое вашего кишечника.

«Доктор» поворачивается, чтобы обратиться к остальным присутствующим:

— А он еще смеется и даже не пытается в чем-то нас убедить!

— Нет, пытаюсь, черт побери! Это вы не желаете ни в чем убеждаться!

— Ну что ж, попробуем еще раз. Вопросов очень много, уж не взыщите. Надеюсь, вы не в претензии?

— Мы должны во всем разобраться.

— Да. Эта женщина, Зора, держала вас взаперти по просьбе этих ваших друзей, Рауля и Шанталь, а они — члены организации «Сыны Верцингеторикса»?

— Насчет Рауля не знаю. Он… был… другом Шанталь. А Шанталь несомненно состоит в организации.

— Когда Рауль пришел на квартиру Зоры, вы втянули его в долгую полемику о коммунизме?

— Да, вернее сказать, это он меня втянул. Как я уже говорил, он пытался заставить меня отказаться от марксистских убеждений. Разумеется, это ему не удалось.

— Гм-гм. Вам следовало бы знать, товарищ, что все присутствующие в этой комнате — социалисты, но в первую очередь мы — алжирские националисты. Мы не являемся марксистами и не собираемся подчиняться приказам Москвы или Пекина.

— Спасибо, товарищ, за это важное разъяснение. Надеюсь… даже уверен, что, несмотря на это, мы с вами участвуем в совместной борьбе против гегемонии французского монополистического капитализма в Алжире.

— Гм-гм.

Похоже, присутствующие не очень-то довольны, и допрос возобновляется.

— Как долго вы были пленником этой женщины, Зоры, и ее собаки?

— Господи, да откуда мне знать! Мне же давали наркотики! Неделю по меньшей мере. Это могло бы тянуться гораздо дольше.

Я стараюсь, чтобы в моем голосе звучали нотки панического страха. Этих людей я уже раскусил. Эта шайка уличных борцов за свободу, эта мелкая шушера хочет почувствовать, что я готов расколоться и признать их превосходство. Грубо воздействуя на мои эмоции, они явно добиваются компромисса. Ничего, они у меня еще за это поплатятся!

«Доктор» прищелкивает языком:

— Вы рассказали нам далеко не все. Подоплека этого дела заключается в том, что Шанталь и ее пособник, этот лейтенант Шваб, успели перехватить бедуинов раньше, чем другие армейские поисковые группы, заплатили бедуинам, чтобы те вас подобрали, связались с этой женщиной, Зорой, и, рассказав ей о том, как вы пытали и убили ее мужа, без труда уговорили ее взять вас под свою опеку и охранять до тех пор, пока Шанталь с Раулем, встретившись в Лагуате, не решат, как с вами следует поступить, но вам удалось сбежать до приезда Шанталь.

«Доктор» загибает пальцы, проверяя, не упустил ли он чего-нибудь. Здесь это единственный сообразительный человек — возможно, он даже немного умнее меня. Он имеет более ясное представление обо всем происшедшем. А вот Нунурс в недоумении чешет голову. Что за дурак сказал: «Тому, чью жизнь не исследуют, не стоит и жить»? Ведь существует опасность угодить в руки глупых исследователей. Эта компания применяет невероятно дилетантскую методику допроса. Если эта ячейка не будет расформирована, придется ее хорошенько обтесать.

— Да, наверно, так оно и было, — с наигранным смирением соглашаюсь я.

Однако «доктор» скребет ногтями свой плохо выбритый подбородок:

— И все же в этой истории много таинственного.

Жонглер с пакетиками морфия берется продолжить допрос:

— Вы утверждаете, что, являясь двойным агентом, уже шесть лет производите беспорядок в разведывательном архиве французской военщины и отправляете бесценные сведения в ФНО — сюда, в Алжир?

— Да, это так.

— Каков герой! — Однако этой похвале явно недостает энтузиазма.

— Мои слова может подтвердить полковник Тугрил.

— Жаль, здесь нет полковника Тугрила. Впрочем, ни о каком полковнике Тугриле мы и слыхом не слыхивали.

— А ведь мы здесь живем, — поддакивает жонглер, но тут же окидывает комнату (напоминающую своей скудной обстановкой приемную дантиста) таким взглядом, точно впервые ее видит.

Нунурс заливается жутким громоподобным хохотом, и удавка у меня на шее затягивается немного туже. (Кому же я тогда посылал донесения?)

В моем голосе появляется легкая хрипотца.

— Послушайте, коли на то пошло, как вы докажете, что действительно представляете собой ячейку ФНО? Все приходится принимать на веру, не правда ли? Задумайтесь хоть на минуту.

— Вы к нам пришли, а не мы к вам.

— Ради того, чтобы попасть к нам, вы, пустив в ход оружие, выбрались из форта легионеров, пересекли Сахару и убили неизвестно сколько людей.

— И вот теперь вы от нас не в восторге.

— А ребенка вы убили? — интересуется Нунурс.

— Ребенка? Какого ребенка?

— Ребенка той женщины, Зоры.

— A-а! Ну конечно, его я тоже убил.- (Мы превращаем все это в такую мелодраму, что я с трудом сдерживаю смех.) — Ей-богу, я убил ребенка.

— Вы славный малый, — задумчиво говорит Нунурс.

Жонглер возобновляет свои фокусы с пакетиками морфия. Кажется, будто груз вины и груз невинности, правды и лжи, застывают в неподвижности и взвешиваются то на одной, то на другой ладони. Мы все наблюдаем за жонглером. Внезапно моя удавка свободно свешивается с шеи, а Нунурс потягивается и устраивается поудобнее.

— На диване лягу я.

Он вызывающе оглядывается вокруг.

— Пора укладываться спать, — любезно объясняет мне «доктор». — До рассвета осталось шесть часов.

— Какое принято решение?

— Ничего еще не решено. Однако перед сном я должен осмотреть вашу ногу. Ложитесь вон туда. — И он показывает на место в углу комнаты, рядом с внутренней дверью.

Он осматривает ногу. Товарищи даже дают мне разрешение на еще один укол. Нунурс наверняка запретил бы этот акт милосердия, но, сделавшись единоличным владельцем дивана, он тотчас неуклюже растянулся, раскинув во все стороны руки и ноги, и громко захрапел. «Доктор» настолько любезен, что сам делает мне укол. Он говорит, что, прежде чем вставлять иглу в вену, надо выдавить из шприца каплю. Это предотвращает попадание пузырьков воздуха в кровь.

— Спасибо, доктор.

— Вообще-то я еще не доктор, — повторяет он. — Только студент. — И он вновь одаривает меня обаятельной застенчивой улыбкой. — Я — месье Жаллу.

Товарищи располагаются на ночлег на пыльном ковре. Некоторое время я лежу без сна. По словам «доктора», ничего еще не решено. Меня бесит то, с каким самомнением они попусту тратят время на проверку моих полномочий. Вся беда с революционерами-дилетантами в том, что они не могут обойтись без подобных историй с петлей на шее и шаблонными вопросами, — меня как будто принимали в какую-нибудь масонскую ложу. Такие ритуалы не имеют — по крайней мере не должны иметь — ничего общего с революционной деятельностью. Эти люди не смогли принять никаких решений — ни в отношении последствий моего разоблачения, ни в отношении уже почти неминуемого путча десантников и европейцев в столице. Однако я выжил и, покуда жив, способен на великие свершения даже с такими третьесортными кадрами, как эти. Храп Нунурса столь громоподобен, что трудно что-либо расслышать, но я почти уверен: из-за двери, рядом с которой я лежу, доносятся крики. Кажется, там раздаются нескончаемые причитания. Но трудно что-либо расслышать. Потом я тоже погружаюсь в глубокий, таинственный сон.

Наутро меня будит жонглер, настежь распахивающий ставни, а товарищи уже бродят по комнате в предрассветной мгле, собирая вещи. Жонглер развязывает мне руки. Из ближайшей мечети доносится призыв к молитве фаджр. Мне кажется, мы вот-вот покинем дом, но тут Нунурс подходит к двери, перед которой я лежал, и отпирает ее. Появляется целое семейство — мужчина, женщина и трое детей. В сумрачном свете у них сумрачный, испуганный вид. Нунурс принимается на них орать. Сдается мне, все это время мы были их незваными гостями. Товарищи оккупировали на ночь их жилище. Нунурс велит мужчине принести нам хлеба и стоит у него над душой, пока тот варит кофе. Не переставая орать, Нунурс размахивает перед носом у мужчины удавкой. После завтрака у Нунурса для каждого, а особенно для детей, находится милая улыбка. Мы пожимаем руки членам насмерть перепуганной семьи и выходим в касбу.

Жонглер и другой безымянный малый сразу исчезают. Я размышляю о том, что делать дальше и в чем бы проявить инициативу, но одновременно сочиняю фантастическую фугу, воображая, что стало бы с касбой, если бы в этом районе хозяйничали «Сыны Верцингеторикса». Мне представляется, что после того, как будут взорваны старые жилища — предпочтительно вместе с их обитателями, — мы увидим исполинское сооружение с подиумом и ареной для массовых митингов, увенчанное храмом памяти павших сынов Франции, а далее — проспект с псевдоклассическими колоннадами по сторонам, тянущийся вниз по склону холма. Долой арабский беспорядок! В строгих, четких контурах зданий будут гармонично сочетаться старые и новые традиции Европы.

Я лишь с трудом слышу, как Нунурс басит у меня за спиной:

— У нас есть для вас задание. Пойдете с Жаллу. Вы нам поможете. Будете делать все в точности, как он скажет. Помните, что я всегда где-то неподалеку, и не забывайте также, что вы мне не нравитесь, капитан Наркоман.

Глава пятнадцатая

Зачем я так беззастенчиво лгу? Как будто весь этот вздор диктует мне Кут Хуми — некий великий астральный дух. Думаю, Рауль не умер. Уверен, что Зора жива. Рано или поздно меня обязательно уличат во лжи. Пока мы осторожно выбираемся из касбы, мною овладевает страх: я боюсь, что у выхода из старого города мы случайно повстречаем Рауля с перевязанной головой или Зору в сопровождении ребенка и овчарки. Но это лишь минутная слабость. У меня нет времени на пессимизм — и на игру воображения. И то и другое — порождение буржуазно-индивидуалистического либерализма. Это плоды определенного исторического момента, всего лишь позы, предательски принимаемые в качестве реакции на тяготы промышленно развитого капитализма. Как сказано у Ленина, «мы можем (и должны) начинать строить социализм, причем не из фантастического материала, в основном созданного нашим воображением, а из материала, завещанного нам капитализмом».

— Куда мы идем?

— Нам нужен морфий, — говорит мне Жаллу.

— Что?

— А также кое-что еще. — Но больше ничего он рассказывать не намерен.

Мы выходим не через контрольно-пропускной пункт «Медея», а направляемся по улице Зуавов на запад, в сторону Баб-эль-Эда. У выхода сумку Жаллу подвергают досмотру, но ничего изобличающего там, разумеется, нет. Когда мы идем по Верденскому бульвару, Жаллу вновь делается словоохотливым. Он говорит, что мы направляемся в его больницу. На то время, что он готовится получить степень доктора, его зачислили в штат. Он пишет диссертацию по синестопатии, но дело продвигается туго.

Верденская клиника нервных заболеваний находится в двух шагах от большого мусульманского кладбища, за гражданской тюрьмой. Хотя здание больницы расположено недалеко от бульвара, за живописными рядами деревьев, оно похоже на тюрьму. И это не случайно, ибо, подобно тюрьме и казарме, больница является орудием социального контроля. У ворот больницы образовалась огромная очередь из утративших всякую надежду, отчаявшихся арабов — настолько отчаявшихся, что в очереди, по существу, никто не стоит. Некоторые, сбившись в кучки, заваривают чай на каменных плитах тротуара, а одна семья привела с собой козу. Жаллу достает из сумки белый халат и велит мне его надеть.

— Если кто-нибудь спросит, вы — майор Бофре из военно-санитарной службы, пришли утрясти некоторые вопросы, связанные с перечнем поставок. Все пройдет гладко.

И все-таки Жаллу, похоже, немного нервничает. Но все проходит гладко. Одетый в форму охранник у ворот пререкается со свирепой кабильской старухой, чьи неравномерно выкрашенные волосы и платье из разноцветных лоскутков делают ее похожей на знатную цыганку. Она бросается на охранника и, хотя кабильского языка я не знаю, наверняка призывает на его голову проклятия своих предков. Охранник кривит губы от отвращения.

— К доктору Фанону нельзя. У нас нет никакого доктора Фанона!

Жаллу показывает охраннику свой пропуск, и тот жестом разрешает нам пройти. Когда мы, войдя в больницу, шагаем по коридору, Жаллу начинает говорить вполголоса и торопливо:

— Ну вот, до обхода еще есть время. Могу показать вам больницу — увидите некоторых наших пациентов. Но сначала я хотел бы показать вам, как делается переливание крови.

И Жаллу показывает. Он приводит меня в нечто вроде чулана, куда, тщательно там прибравшись, понапихали тележки с наборами для переливания крови и прочую аппаратуру. Жаллу бешено тараторит, и перед глазами у меня возникают, тут же исчезая, трубки, иглы, пластиковые пакеты и антикоагулянт.

— Пожалуйста, будьте внимательны. Это важно.

И он показывает все сначала, только вдвое быстрее.

— Ну ладно, я уверен, что у вас получится, — говорит он наконец. — Лучше, чтобы нас здесь не застали. Я покажу вам одну или две палаты.

Он приводит меня в просторную, залитую солнцем палату. Некоторые больные уже в халатах, и один из них — «особый» пациент Жаллу. Он явно рад видеть Жаллу, но на меня, хоть я и друг Жаллу, смотрит с опаской. У больного проявляются симптомы, идеально соответствующие классическому случаю синестопатии. Речь у него затруднена из-за постоянного панического страха проглотить язык, но ради меня он, запинаясь, описывает, как все его тело беспрестанно испытывает удары электрическим током — будто без конца иголками колют, только гораздо больнее. Уже два года он почти совсем не спит. Кроме того, он смертельно боится притрагиваться к выключателям. Его случай представляет собой важную часть диссертации Жаллу, но вся сложность работы заключается в этиологическом аспекте заболевания. Эти симптомы впервые появились после того, как его арестовали и неделю допрашивали жандармы.

— Разумеется, мы с профессором сходимся во мнении, что никакой связи тут нет, — говорит Жаллу.

Соседнюю койку занимает лучший друг синестопата.

— За этим больным приходится наблюдать, — говорит Жаллу, жестом указывая на наблюдателя — монахиню, которая следит за пациентами из дальнего конца палаты, в то время как руки ее заняты каким-то шитьем. — Этот человек лежит здесь всего несколько месяцев и уже, кажется, раз пять пытался покончить с собой. Его жену изнасиловали во время беспорядков в провинции. Он тоже страдает галлюцинациями. В пятницу больные ели кускус с бараниной. А этот бедняга принял кусок баранины за сидящую в кускусе птицу, причем червивую. Потом, когда присмотрелся, ему померещилось, будто крупа в кускусе — тоже не крупа, а черви. Вот как, по его мнению, кормят в больнице. Однако лечим мы его от повреждений внутренних органов. Как он их получил — непонятно… В провинции они в клочья разносят нас взрывами, а мы здесь пытаемся их заштопать. — И Жаллу одаривает меня одной из своих странных улыбок.

— А вон тот больной вас, наверно, заинтересует.

Человек, на которого незаметно показывает Жаллу, находится в конце палаты. Это европеец, и мы не подходим к нему, опасаясь, как бы нас ненароком не услышала монахиня.

— Случай еще не совсем понятен. Кажется, больной прибил собаку гвоздями к какому-то колесу с электрическим приводом и запустил колесо с такой скоростью, что у собаки вылетели мозги. Возникли опасения за безопасность его семьи… А ведь у него были неплохие перспективы… Он был жандармом — стоял на посту и регулировал движение, но начальство ценило его так высоко, что поручило ему вести допросы.

Несчастный европеец, жертва этой ужасной войны, — но, по правде говоря, французы должны построить более вместительные больницы и лечить там всех арабов, ибо что такое революция с точки зрения колониста, как не уголовно-психопатическая реакция на влияние стабильного и упорядоченного общества? Больные, страдающие психозом, амнезией, летаргией, бессонницей, абулией, паранойей, разнообразными извращениями и парестезом, бродят по коридорам, то скрываясь в палатах, то вновь выходя. Почти то же самое происходит на улицах Алжира — разве что здешняя жизнь лишена притворства. Бродим вместе с ними и мы. Проходим мимо толстяка, сидящего в постели в отдельной палате и весело бубнящего себе под нос:

— Убивать. Убивать. Убивать чернокожих. Убивать. Убивать арабов. Убивать евреев. Убивать европейцев. Убивать. Убивать фликов. Убивать… С добрым утром, доктор! — радостно восклицает он, завидев нас, а удаляясь, мы слышим, как он продолжает бубнить: — Убивать врачей. Убивать. Убивать сестер…

Мы с Жаллу бросаемся в другую больничную кладовку. Дверь заперта, но у Жаллу есть ключ. Он достает из своей сумки два магазинных полиэтиленовых пакета, потом пригоршнями берет с полок лекарства — в том числе морфий — и кладет их в один из пакетов.

— Товарищи в провинции крайне нуждаются в этих лекарствах. Возможно, морфий нужен им даже больше, чем вам. Знаете что? Вы сумеете вынести это отсюда для нас. Человека с такой замечательной белой кожей, как у вас, обыскивать не станут. А пока что побудьте здесь. Я вас запру. Мне надо только узнать, подготовлен ли ваш пациент.

Я стою в темноте, жду и гадаю, то ли он и вправду вернется, то ли это какой-то нелепый розыгрыш. Не исключено, что Жаллу вернется с охранниками. А может, вообще не вернется. Время тянется очень медленно. Я жду и думаю о жандарме: вот доказательство — если вообще нужны доказательства — того, что пытки — тяжелый труд. Для того чтобы добиться нужных результатов, требуются опыт, интеллект, а зачастую и значительная физическая сила. Но труднее всего, конечно же, остаться после такого испытания человеком, не превратиться в психопата.

Все-таки Жаллу возвращается — в состоянии радостного возбуждения.

— Все готово! Больной напичкан успокоительными, а аппарат установлен возле койки и подсоединен. Наверное, надо рассказать вам и о пациенте. Вам будет интересно. Это офицер территориального резерва. Он имел несчастье попасть в плен к феллахам в Оресских горах. К сожалению, до того, как совершить побег, он перенес там много лишений. Сейчас он предрасположен к приступам тахикардии, но при этом наблюдаются психосоматические осложнения. Он сказал мне, что каждую ночь ему снится, будто вокруг койки собираются бледные феллахи в белых халатах и пьют кровь из его ран. Ну что ж, сегодня нам — точнее, вам — придется постараться, чтобы его страшный сон оказался в руку.

— Что?!

— Вы откачаете из него кровь. Кровь тоже нужна товарищам в провинции. Я показывал вам, как это делается. Все должно пройти гладко. Полиэтиленовых пакетов у нас литра на три. От такой потери крови он наверняка умрет. Но если вам покажется, что в пакеты столько не влезет, можно взять поменьше. Надеюсь, вы сами найдете дорогу из больницы. Как я уже сказал, на выходе вас вряд ли остановят. Я смогу встретиться с вами и забрать все это в двенадцать тридцать у обелиска в парке Жобер.

— А сейчас вы куда? Почему я должен делать это в одиночку?

— У нас с консультантом сейчас обход палат. Это будет моим алиби.

Прежде чем мы выходим из чулана, Жаллу для поправки здоровья делает мне укол морфия. Потом мы быстро шагаем по коридору. Жаллу показывает мне моего пациента, который лежит в отдельной палате и, по-видимому, спит. Жаллу ободряюще обнимает меня за плечи, а потом отправляется на свой обход. В свое время я прыгал с парашютом, управлял вертолетом, взрывал мосты, ремонтировал поддон картера грузовика, варил суп из змеиного мяса, ампутировал гангренозную ногу одному раненому и положил конец страданиям другого. Вот и сейчас я отступать не намерен. Игла вонзается в яремную вену. Хотя одна из резиновых трубок сильно протирается и часть крови проливается на простыни, в общем-то я собой вполне доволен. Быть может, надо было стать врачом? Но с другой стороны, если подумать, в некотором смысле я врач и есть — диагностирую болезни общества, а потом занимаюсь удалением образовавшихся в сердце этого общества раковых опухолей. «Собрат» мой, офицер, лежащий в этой койке, — одна из таких опухолей. Один раз больной открывает глаза и очень слабым голосом пытается что-то сказать. Я не обращаю на это внимания. От потери трех литров он, несомненно, умрет. Надеюсь, недалек тот день, когда настанет другая, лучшая жизнь и каждый будет вправе назвать мои поступки «ужасными и мерзкими». Но это светлое будущее пока еще не настало, и достичь его можно только в непрестанной борьбе. В этой борьбе нельзя ограничиваться полумерами. В белых перчатках революцию не совершишь — да и сопротивления ей не окажешь.

С кровью в сумке я выхожу из больницы. Никаких осложнений. Мне нужно убить несколько часов, и я прогуливаюсь до площади Дю-Лир. По дороге я замечаю, что в оперном театре — на редкость нелепая, самонадеянная затея — скоро будут давать все четыре части цикла «Кольцо нибелунга». Насколько мне известно, обычно они довольствуются опереттой, в лучшем случае — претенциозными постановками Гуно. Мне не дает покоя одна смутная мысль. Я покупаю газету и беру ее с собой в парк Жобер. Вот она, моя маленькая трагедия, на второй полосе. «Ужасное преступление в Лагуате». Слава газете «Echo d’Alger», компании РТФ, журналу «Тайм» и «Зарубежному вещанию Би-би-си»! Без них не было бы никакого смысла запихивать той женщине под рубашку пластиковую взрывчатку. Мало того, надеюсь, сегодня вечером, во всяком случае в скором времени, по Би-би-си передадут из Лондона дискуссионную программу о политике, там возникнет небольшая дискуссия по поводу зверств. ФНО, и все сойдутся во мнениях, что зверства и вправду зверские, но потом слово возьмет какой-нибудь интеллигент-либерал — а в Англии таких типов пруд пруди — и скажет: «Никоим образом не оправдывая подобные зверства, считаю, однако, что их следует рассматривать в контексте постоянного угнетения, являющегося характерной чертой…» — и так далее, и тому подобное. Именно ради этого замечательного представителя либеральной интеллигенции — и ради того, чтобы все услышали его мнение о преступлениях французского колониализма, — я и убил Эжена с Ивонной. И, разумеется, буду убивать в дальнейшем.

Жаллу так и не появляется, но меня это не удивляет. Таков уж стиль работы этой ячейки. Зато подходит мальчишка, который дергает меня за рукав и пытается отобрать пакеты. Он показывает в сторону ворот парка, а там стоит Нунурс, и Нунурс знаком велит мне отдать пакеты мальчишке. Мальчишка, взяв пакеты, стремглав бросается прочь, а Нунурс жестом велит мне следовать за ним — Нунурсом. Мы поспешно уходим. Лишь через пятнадцать минут он замедляет шаг, и мне удается его догнать.

— А, вот и вы, капитан Наркоман!

— Куда мы идем?

— Ко мне. Поживете пока у меня. Да будет мой дом вашим домом.

Я еще никогда не слышал, чтобы традиционную формулу арабского гостеприимства произносили таким грубым голосом. Нунурс продолжает:

— Вы сделали то, что велел Жаллу? В тех пакетах все, что нам нужно?

— Да.

— Хорошо. Но не забывайте, капитан Наркоман, я постоянно слежу за вами, и вы мне не нравитесь.

— У меня нет желания кому-то понравиться.

— Вы убили французского офицера в больнице?

— Да. Это ведь была проверка, не правда ли?

— Товарищам на фронте действительно нужна кровь.

Квартира Нунурса находится в Баб-эль-Эде. Баб-эль-Эд — это часть города, где ютятся стена в стену белые бедняки и арабы, конкурирующие друг с другом ради ничтожного заработка. Большую часть района занимают новые многоквартирные дома, в одном из которых и живет Нунурс. Пока мы поднимаемся по лестнице, соседи громко приветствуют Нунурса и осведомляются о его здоровье. В этом квартале Нунурс во всех отношениях большой человек.

Я официально и грубо представлен Нунурсовой жене, Сафие. Сафия одета в традиционное арабское платье, но без чадры. Мое почтительное приветствие она выслушивает, не поднимаясь со стула, а когда наконец встает и направляется на кухню, то начинает задыхаться от напряжения. Мне кажется, я слышу, как при ходьбе трутся друг о друга внутренние поверхности ее бедер. Сафия — женщина весьма упитанная. Едва ли она весит намного меньше Нунурса, зато на ее влажно поблескивающем лунном лике светятся глаза лани. Принеся из кухни несколько бутылок кока-колы, она садится и с каменным лицом, не сводя с меня глаз, принимается слушать наш разговор. Отвечать на ее взгляд было бы с моей стороны неразумно. Нунурс осведомляется насчет пирожных, и она лениво сообщает, что с едой придется повременить. Мне кажется, что Нунурс сейчас разорется, но не тут-то было.

— Жена — мое тяжкое испытание, — говорит Нунурс. — Она ниспослана мне с небес, чтобы испытать меня.

Сафия продолжает невозмутимо наблюдать за происходящим. Нунурс принимается откупоривать бутылки. У него свой метод. Он попросту сдавливает рукой стекло, и крышечка отскакивает. Заметив выражение моего лица, он говорит:

— Когда-то я был прекрасным спортсменом — не только пловцом, но также и борцом, и боксером. Я был чемпионом города Алжира по боксу. Вот смотрите!

Он встает со стула, поднимает его и крепко сжимает одну ножку зубами. Потом принимается расхаживать по маленькой комнатке со стулом в зубах, слегка напоминая при этом дрессированного тюленя. Наконец он ставит стул на место, сует мне под нос свои кулаки и угрожающе смотрит на меня.

— Этими кулаками я могу расколоть человеку голову, как кокос. Так что берегитесь, капитан Наркоман!

Сев и придя вдруг в хорошее расположение духа, он говорит мне:

— К тому же я был самым крутым бандитом в городе! Работал вышибалой в ночном клубе «Долли». У меня все бандиты по струнке ходили. Вы знаете клуб «Долли»? Я охранял торговцев наркотиками и проституток. Зарабатывал кучу денег и убивал людей, которые не уважали моего босса.

Ну и дела! Мне давно следовало догадаться, что за подноготная у этого типа. Нунурс — представитель «опасного сословия», подонков общества, пассивно разлагающейся массы, отвергнутой старым общественным строем. Он принадлежит к классу, который Маркс назвал «люмпен-пролетариатом». Как пишет Маркс в «Восемнадцатом брюмера Наполеона Бонапарта», люмпен-пролетариат состоит из «бродяг, бывших солдат, бывших заключенных, беглых каторжников, мошенников, шарлатанов, бездельников, воров-карманников, ловкачей, картежников, сутенеров, владельцев публичных домов, носильщиков, грамотных шарманщиков, тряпичников, точильщиков, жестянщиков, нищих», это «огромная аморфная, разобщенная масса». По утверждению Маркса, этот люмпен-пролетариат обладает ничтожным революционным потенциалом и представление о преступнике как о герое революции — это практически лишенное смысла романтическое заблуждение.

Нунурс придерживается несколько иного мнения по данному вопросу:

— Я был самым крутым бандитом в Алжире, но товарищи указали мне на порочность моего образа жизни. Они пришли ко мне и сказали: «Послушай, Нунурс, неужели тебе не ясно, как плохо то, что ты делаешь? Ты поставляешь шлюх грязным французам и убиваешь своих братьев-арабов этими гнусными наркотиками». Это было в пятьдесят четвертом году. И тогда я сказал себе: «Нунурс, ты можешь расколоть им головы, как кокосы. Наверняка за это многие будут тебя уважать, но сначала тебе следует подумать о том, что говорят эти добрые люди». Короче, поразмыслил я немного, посмотрел на шлюх в публичных домах и на улицах… не все шлюхи работают в борделях… вы меня понимаете?.. посмотрел на их накрашенные губы, похожие на кровавые раны, посмотрел на короткие юбки, под которые так и тянутся руки мужчин, и увидел мужчин, блюющих на улицах от чрезмерного количества алкоголя. И тогда я подумал: «Они говорят правду. Нас просто используют. Но ты, Нунурс, можешь все изменить». Короче, я убил своего босса. Это был грязный испанец, и теперь у меня, в прошлом самого крутого бандита во всем городе Алжире, своя революционная ячейка. Мы убрали сутенеров и торговцев наркотиками с улиц и сбросили их в море. Теперь все боятся меня, и я научился себя уважать. К тому же я возглавляю свою ячейку и отлично ею руковожу!

Сафия тяжело вздыхает.

День тянется медленно. Нунурс взял в спортклубе «Гидра» отгул, а Сафие просто нечем заняться. Мы перемежаем молчание бестолковыми разговорами. Нунурс интересуется моими впечатлениями о жизни в Иностранном легионе. Легион приводит его в восхищение. Он просто в восторге от Легиона.

— Там ребята и впрямь крутые. Профессионалы в своем деле. Не то что мы. Правда, у них есть вся необходимая боевая техника.

Я описываю свои приключения в больнице, и Нунурс говорит:

— Жаллу — хороший человек. Даже его профессор о нем высокого мнения.

На стенах квартиры висят наклеенные липкой лентой фотографии Елизаветы Второй и Джонни Вайсмюллера в роли Тарзана. Сафие нравится Джонни Вайсмюллер. Сафия гордится тем, что об этом заходит речь. Елизавета — предмет Нунурсовой страсти.

— Будь такая королева у французов, мы бы не воевали. Я бы жизнь отдал за эту женщину!

Нунурс — просто кладезь неверных сведений о ее величестве, о несчастливой жизни королевы и нехорошем поведении ее родственников, всю эту информацию он черпает из французских бульварных газет. Благодаря Нунурсу мне становится известно, что династия Виндзоров — главная бандитская семья в Англии. Проворачивая свои разнообразные махинации, королевское семейство всегда поступает по справедливости, хоть и круто.

— Я такой же, как англичане. Все это вызывает у меня уважение.

Впрочем, не только королевское семейство восхищает Нунурса. Англичане — самые классные футболисты. Это общеизвестно. Сила Нунурса — в его наивных взглядах на жизнь. Только этим он и похож на представителя подлинного пролетариата. Он силен своим простодушием. Я нахожу Нунурсову англофилию забавной. Французы, живущие в Алжире, ее не разделяют. Многие алжирцы европейского происхождения считают, что англичане пытаются дестабилизировать положение французов в Алжире и что английская секретная служба поставляет оружие бойцам ФНО. Слушать «Зарубежное вещание» — все равно что слушать «Голос Каира». Ненависть Шанталь к англичанам принимает крайние формы. Чтобы раздразнить Нунурса, я потчую его порцией убеждений Шанталь.

— Англия — это штаб-квартира масонов, прибежище евреев. Это средоточие сети заговоров. Масоны, занимающие высокое положение в английской армии, в банках и в Церкви, совместно замышляют совращение детей, моральное разложение семьи и создание социалистического общества по образцу муравейника. Агенты британской секретной службы лижут друг другу задницы. Это у них входит в обряд посвящения. Нет такого зверства, на которое не были бы способны англичане. Все эти люди, без исключения, — садисты и гомосексуалисты. Если их можно назвать людьми. Да нет, это не я так считаю.- (Ибо Нунурс уже вскочил на ноги, а я инстинктивно закрываю лицо руками.) — Я лишь пересказываю вам то, о чем все время твердит эта женщина, Шанталь. По ее словам, концентрационные лагеря придумали англичане во время англобурской войны. По ее словам, терроризм тоже придумали они. До Второй мировой войны терроризм был уделом лишь психически неуравновешенных одиночек — к примеру, анархистов с их адскими машинами. Но англичане показали всему миру, что такое организованный терроризм. Они послали агентов своей секретной службы в Чехословакию с заданием убить Гейдриха. Шанталь считает, что именно они убили Дарлана, бывшего при Петене губернатором здесь, в городе Алжире, и наверняка именно они платили коммунистам из французского Сопротивления за убийства немцев и бессмысленные акты насилия на улицах Франции. А Малайя, Кипр, Кения, Египет — едва ли у англичан есть хоть одна колония, где бы они не практиковали пытки, причем не в силу необходимости, а лишь ради удовлетворения своих низменных страстей.

Нунурс тяжело вздыхает:

— Да, эта женщина несомненно заслуживает смерти.

И все же атмосфера остается напряженной. Кажется, Нунурс по-прежнему подозревает, что я разделяю убеждения Шанталь. Однако он очень наивен, а разговаривать с человеком, с которым у меня так мало общего, скучно. Скучно просто сидеть и болтать о том о сем, убивая время. Мне не терпится покинуть эту убогую квартирку и заняться настоящим делом.

Наконец, вскоре после того, как бестолковый разговор, исчерпавшись, перешел в гнетущее молчание, входит Жаллу. Он пребывает в прекрасном расположении духа, и они с Нунурсом тотчас принимаются беситься. Жаллу дурачится, делая вид, будто он тоже чемпион по боксу, и они скачут по комнате, с воплями нанося и отражая удары. Сафия и не думает открывать глаза, да и мне надоело это ребячество. Чувства юмора я уже лишен. Впрочем, сейчас оно мне ни к чему. Как можно смеяться в стране пыток и смерти? В конце концов Жаллу, шатаясь и судорожно глотая воздух, подходит ко мне и делает не слишком удачную попытку похлопать меня по спине.

— Эй! Привет! Значит, сегодня утром вы убили офицера, вашего соратника! Браво! Вам уже пора вести счет своим убийствам — делать пометки мелом на какой-нибудь стене.

— Это не убийство, — говорю я ему. — Это было обязательное устранение врага народа.

— Ну и ну! Что за вздор! Человек спокойно лежал в своей постели, а вы его убили. Сестры с криками носятся взад и вперед, вся больница в полнейшем смятении. Что же это, как не убийство?

— Это нельзя назвать убийством. Вы же способный студент, Жаллу. Надеюсь, вы поймете то, что я сейчас скажу. Выслушайте меня, пожалуйста. Не так-то просто найти язык, чей словарный состав, да и сам грамматический строй, еще не присвоили себе угнетатели, стоящие у власти. Нам нужен язык, в котором слова не всегда приводят к умозаключениям, характерным для империалистов и либералов. По этой причине мы придаем новые значения таким словам, как «демократия», «мир», «насилие» и «обязательное исполнение народной воли». Эти слова не принадлежат ни алжирцам европейского происхождения, ни де Голлю, ни Соединенным Штатам, ни сионистам. Они принадлежат народу. Сегодня в больнице я исполнил волю народа. Я никого не убивал.

— Не сомневаюсь, что вы придали новые значения и таким словам, как «ложь» и «глупость».

Но при этом Жаллу нервно хихикает. На самом деле он не хочет со мной ссориться. Жаллу — способный молодой человек, возможно даже интеллектуал, но, как и Рауль, он не производит на меня никакого впечатления. Я не интеллектуал, зато я — марксист, а марксизм — это мощная машина, вырабатывающая идеи. Она формирует за меня мое мнение по очень широкому кругу спорных вопросов, дабы я мог более или менее на равных беседовать с какими-нибудь Жаллу или Раулем и был уверен в неуязвимости своей идеологии.

— Убийство того офицера было проверкой, подтвердившей, что я — тот, за кого себя выдаю? — спрашиваю я, собравшись с духом.

— Разумеется, но кровь нам действительно нужна, а они ее не дают. Приходится брать самим. — Помолчав, Жаллу продолжает: — Ну что ж, пора решать, что делать с вами и этой вашей барышней.

Глава шестнадцатая

Я хожу взад и вперед по комнате, нервно затягиваясь сигаретой через свой нелепый мундштук. Я молилась на коленях, обращаясь к Богу Франков за наставлением, но наставления не последовало. Меня терзают дурные предчувствия. Назревает нечто ужасное. Стоит мне только схватить Филиппа, как многие мои опасения сразу рассеются. Мне известно — пришлось допросить Зору, — что Филипп наверняка уже связался с Тугрилом. К сожалению, на основании умело состряпанных Филиппом разведывательных данных невозможно понять, кто такой Тугрил. Когда я настигну Филиппа, он поплатится за то, что бесцельно таскал нас за собой через весь Алжир. Он будет стоять передо мной на коленях и молить о пощаде. Когда я вспоминаю о том, как обманывала его в постели, меня разбирает злорадный смех.

Нет, это бесполезно. Я невольно превратил все это в пародию. Мои попытки проникнуть в мысли Шанталь кажутся мне жалкой детской фантазией, ведь, как сказано у Ленина, «мечтать надо, но лишь при условии, что у вас есть возможность верить в свои мечты». «Надо знать образ мыслей противника» — вот мой неизменный девиз, но о том, что творится в мыслях Шанталь, я не имею ни малейшего представления, да и, как выяснилось после инцидента на совещании по безопасности, никогда не имел. Отчасти проблема в том, что еще никогда моим противником не была женщина. И в Сен-Сире, и в Индокитае, и в Алжире я жил в мире мужчин. Дело не только в Шанталь, но и во всех женщинах в целом. Я не имею никакого понятия об их складе ума. Проникнуть в мысли женщины вообще нелегко, но в данном случае возникают дополнительные трудности. Шанталь не принадлежит к моему сословию. Де Серкисяны — богатые буржуа, даже, по-моему, плутократы. Еще никому не удавалось переступить границы классового сознания. Окончить Сен-Сир — еще не значит автоматически получить допуск к умонастроениям высшего общества. Шанталь — не только представитель противоположного пола и другого сословия (к тому же она моложе меня), она вдобавок фашистка. Каким образом мыслят фашисты?

Я хожу взад и вперед по комнате под наблюдением невозмутимой Сафии.

Я — Шанталь. Я уже вернулась в Алжир и почти уверена, что Филипп тоже в столице. Шагая кругами по комнате, я спрашиваю себя, есть ли возможность выяснить, где окажется и что предпримет Филипп в дальнейшем, и пытаюсь предположить, как я отреагирую на его дальнейшие действия — а может, как отреагирует он на мои? Скорее всего, Филиппу уже удалось передать в руки ФНО информацию о планируемом сотрудничестве между определенными кругами алжирцев европейского происхождения и десантниками. Наверняка Филипп страшно разозлился на меня за то, что я разоблачила его на совещании по безопасности. Безусловно, теперь он с большим уважением будет относиться к моим способностям, и устранение меня станет одной из его первоочередных задач. Мне следует менять время и маршруты своих поездок от виллы до работы и всегда брать с собой оружие. Надо усилить охрану на вилле. Скажу папе, чтобы поставил на стену побольше людей. Распоряжусь, чтобы всем нашим людям в городе сообщили приметы Филиппа. Правда, насколько я знаю, сейчас он выглядит не совсем так, как на своих старых фотографиях.

Нет, все-таки это бесполезно. И тем не менее мне непременно надо подготовиться к следующему ходу Шанталь. Я не раз бывал свидетелем того, как военные и разведывательные операции терпели неудачу, поскольку стратеги исходили из предположения, что, пока их подчиненные развивают бурную деятельность, противник бездействует, попросту дожидаясь удара.

Топот. Тяжелый топот. Несомненно, Шанталь ищет меня и принимает меры предосторожности. Эта истина банальна, как топот, но я хочу знать, как мыслит Шанталь и что она замышляет, — хочу вникнуть в романтический образ мышления этой фашистки. Морис — ультра старого закала, коллаборационист времен Виши; был, конечно, и дядя Меликян, однако фашистская идеология таких людей, как Шанталь, идеология, основанная на вере в то, что враг уже у порога, формировалась, надо полагать, из пустой болтовни на званых обедах, из мнений, которые высказывались за столом и легкомысленно отстаивались лишь ради того, чтобы эпатировать старших, — но со временем подобные мнения превращаются в твердые убеждения, и, отстаивая их, человек начинает неукоснительно их придерживаться. Мало-помалу скандальное романтическое легкомыслие перерастает в целое учение, в стройную и ложную систему взглядов. В этой системе и папе Шанталь, и ее вилле, и всей западной цивилизации в том виде, в каком ее представляет себе Шанталь, грозит опасность со стороны фанатичных последователей одного немецкого еврея, жившего в Лондоне в девятнадцатом веке. «Капитал» — это каббала воровского притона, где собрались психопаты-террористы, сторонники свободной любви, страдающие венерическими болезнями, комиссары лагерей смерти и отравители колодцев. Реальную угрозу привольному существованию Шанталь представляют скука и опустошенность, но она всю жизнь опасается того, чего хочет опасаться. То же самое касается и ее страстных увлечений — выдуманной ею ложной системы образов.

Например, эта ее страсть к д’Артаньяну. Не сомневаюсь, что, читая эту книгу, она закрывала глаза на самую суть. Вооруженный аналитическим методом, основанным на правильной идеологии, я понимаю, кто такой д’Артаньян на самом деле — карьерист почти плебейского происхождения, в лучшем случае — равнодушный защитник короля, абсолютно безразличный к церкви и, в общем, довольно сочувственно относящийся к республиканизму Кромвеля. Разве не говорит д’Артаньян королю Франции: «Глас народа — глас Божий»? Этот тип был выскочкой и снобом. Будь это не так, разве переспал бы он с Миледи де Винтер? Прославившийся бакалейщик, живший на доходы от виноделия и земельной собственности. Но, сидя с книгой на коленях и с закрытыми глазами в душном, неумеренно благоухающем саду, Шанталь грезит и тоскует о некоем д’Артаньяне, который представляет собой такую же галлюцинацию, какой было бы появление у нее в саду лилового паука в полтора метра ростом. Д’Артаньян в ее глазах — герой, а капитан Филипп Руссель, бывший офицер Иностранного легиона, — главный злодей, но это не мешает любовной…

Возвращение Жаллу кладет долгожданный конец моему бесплодному хождению по комнате. Они с Нунурсом больше часа назад вышли прогуляться вокруг дома. Жаллу пребывает в бодром настроении. Он велит Сафие оставить нас одних. Ей не хочется вставать со стула, и ему приходится силой загонять ее в спальню. В конце концов, вздыхая, покачиваясь и тряся телесами, она удаляется, чтобы повалиться на свою кровать. Жаллу достает из кармана конверт:

— Совсем забыл. Мы нашли у вас в сумке пленку, и один из товарищей мне ее проявил.

Да, это она, Ивонна, распростертая, точно брошенная тряпичная кукла с высыпавшейся из головы набивкой. Хороший снимок. Я не пытаюсь скрыть своего удовлетворения, но Жаллу говорит:

— Она вам в матери годится.

— Моим землякам-французам свойственно ставить матерей и Францию выше социальной справедливости, и это я могу понять. Это не абстракции. Франция — это семья и любимые люди, дома, которые мы построили, и возделанная земля. Не спорю, все это весьма привлекательно. Однако понимать — еще не значит соглашаться. Социальная справедливость превыше всего. И никаких полумер. Как сказано у Ленина, «всегда следует стараться быть не менее радикальным, чем сама действительность».

— Разговаривать с вами — все равно что нажимать на кнопку магнитофона, — говорит Жаллу и дарит мне очередную обезоруживающую улыбку.

Я ничего не отвечаю, но при этом думаю, что, поскольку я прав, мне все равно, предсказуемы ли мои слова.

Жаллу снова кладет снимки в карман и продолжает:

— Нунурс скоро вернется. У нас с ним был разговор — разумеется, о вас и о вашей информации. Рад сообщить вам, товарищ, что наша ячейка готова принять участие в срыве заговора, организованного союзом Верцингеторикса, и в «устранении», — (это слово он произносит с удовольствием и иронией), — Шанталь. Мы очень рассчитываем на вашу помощь. Кроме того, мы будем просить о содействии и смежные ячейки, работающие в Алжире.

— Благодарю вас, Жаллу. Не хочу показаться невежливым, но разве не следует сначала согласовать все это с вашим командиром? Не знаю, как вы его называете и кто он такой, но в настоящее время это единственный полковник ФНО в городе Алжире. Когда я посылал ему свои донесения, он пользовался кодовым именем «Тугрил». Если мы будем действовать без санкции сверху, боюсь, никому из нас не миновать «кабильской улыбки».

— Об этом можете не беспокоиться, — говорит Жаллу. — «Тугрил» — это я.

И он нервно, виновато хихикает.

— Вы не можете быть «Тугрилом». Ячейкой руководит Нунурс.

— Ячейкой руководит Нунурс, а я руковожу Нунурсом, как, впрочем, и всеми ячейками в городе Алжире. К счастью, не все ячейки возглавляют такие люди, как Нунурс, иначе у меня было бы слишком много хлопот.

Жаллу очень молод. Не знаю, верить ему или нет. Полагаю, придется действовать так, словно он и вправду тот, за кого себя выдает. Это никак не проверишь. Однако Жаллу утверждает, что читал все мои донесения и счел их весьма полезными.

— А знаете, Нунурс действительно хотел вашей смерти, — говорит Жаллу. — Мы с ним гуляли и разговаривали, а сейчас я велел ему еще немного прогуляться и поостыть.

Я решаю рискнуть:

— Таким людям, бывшим мелким преступникам…

— Преступления Нунурса мелкими не назовешь.

— …бывшим преступникам нельзя доверять, по крайней мере как руководителям революционных кадров. Вот послушайте, что утверждал Энгельс: «Каждый руководитель рабочих, который использует этих негодяев в качестве охранников или рассчитывает на их поддержку, ведет себя как предатель рабочего движения». Ради вашего же блага советую вам от него избавиться.

Жаллу учтиво улыбается:

— Я смотрю, вы с ним явно что-то не поделили. А теперь послушайте вы: Энгельс не руководит столичной вилайей. Здесь распоряжаюсь я, а не Энгельс с Марксом. Мусульманин не убивает мусульманина. Так социальной справедливости не добьешься. Я указал Нунурсу на все ваши достоинства и велел ему относиться к вам по-дружески. Теперь то же самое я приказываю вам. Нунурс славный малый.

— Да этот тип просто клоун! Фигляр! В лучшем случае — цирковой силач!

Жаллу радостно смеется:

— И то правда! Трепач, каких мало! По этому поводу могу рассказать одну историю. Это произошло два года назад, когда я еще был не полковником, а всего лишь майором. Нунурс был членом одной из ячеек, во главе группы которых поставили меня. Мне приказали сформировать из них десантно-диверсионный отряд и с помощью этого отряда хорошенько напугать французов. Согласно плану, мы должны были взорвать большой газовый завод неподалеку от доков. Взрыв был бы и вправду страшный — если бы все получилось. Наверно, вы помните этот случай? Завод был слишком явной мишенью, а французы не настолько глупы, чтобы этого не понимать. Газгольдер постоянно находился под усиленной охраной вооруженных жандармов. Я планировал направить туда отряд с бомбой замедленного действия, оснащенной коротким запалом. Отряд должен был с боем пробиться к стальному корпусу газгольдера, установить бомбу и рассыпаться, но не удаляться при этом настолько, чтобы не суметь с помощью снайперского огня держать поодаль жандармов и пожарных. Затем моим людям следовало постараться поодиночке вернуться в штаб. Однако, инструктируя своих бойцов, я не пытался утаить от них вероятность того, что они являются членами команды смертников. Они выслушали меня очень внимательно. Потом, когда я закончил, поднялся Нунурс и потребовал поручить ему командование именно тем подразделением, которое должно было установить бомбу. Нунурс сказал, что будет стоять над устройством со своим «стеном», пока оно не взорвется, а если взрыва не произойдет, приведет бомбу в действие зубами. Он колотил себя в грудь, как Тарзан. Честное слово! (Тут не обошлось без влияния Сафии. Она прямо помешалась на Тарзане. Постоянно читает комиксы.) Короче, Нунурс бил себя в грудь, во все горло хвастался, что он самый крутой бандит в городе Алжире, обещал поубивать кучу жандармов и все такое прочее. Все почтительно уставились на него. Но я присматривался к другому члену группы, не такому неугомонному, как Нунурс. Это был красильщик с кожевенного завода. Красильщик негромко сказал, что он, конечно, боится идти на задание, но собирается просто выполнить свой долг. Опыт у него небольшой, но свой долг он выполнит. Дальше рассказывать, в общем-то, почти нечего. В назначенный день я поставил Нунурса во главе того подразделения отряда, которое должно было установить бомбу. Не сделай я этого, он расколол бы мне голову, как кокос, но в ту же команду я включил и скромного молодого красильщика, который боялся признаться в том, что боится. Когда стемнело, товарищи направились к докам. Прощаясь с ними, я не мог сдержать слез. У них ничего не вышло. Подробности совершенно неинтересны. Добравшись до доков, товарищи заблудились, свернули с дороги, ведущей к газовому заводу, и оказались в тупике. Их заметил жандарм. К тому же в нашей системе безопасности, вероятно, произошла утечка информации, поскольку в ту ночь доки кишели и жандармами, и кадровыми военными. В этом коротком глухом переулке товарищи угодили в западню. И что же происходит? Нунурс подкладывает бомбу под стену в конце переулка и поджигает запал, а все ведут непрерывный огонь по солдатам и полицейским. Бомба взрывается. При взрыве двое товарищей получают ранения, а один погибает. Но те, кто в состоянии ходить, уходят сквозь стену, пока Нунурс прикрывает их отход, отстреливаясь и то и дело испуская свой тарзаний вопль. В результате у него кончаются патроны, и ему приходится добивать одного солдата прикладом. Потом Нунурс удирает. Удивительно, что ему удалось спастись, ведь он нес на себе еще одного человека, того молодого красильщика, который был слишком напуган, чтобы идти самостоятельно, причем ноша была не из приятных, поскольку красильщик наложил в штаны. В ту же ночь мы казнили красильщика за трусость в бою.

Жаллу скребет подбородок и испытующе смотрит мне прямо в глаза.

— Все это я рассказываю для того, чтобы вы поняли, что вещи не всегда таковы, какими кажутся. Вернее сказать, они именно таковы. Это парадокс.

И вновь я сомневаюсь, стоит ли верить Жаллу, но говорить об этом нет смысла.

— Наверно, лучше сделать вам еще один укол до прихода Нунурса. Он не любит, когда у него дома принимают наркотики.

Занимаясь приготовлением раствора и инъекцией, Жаллу не перестает говорить:

— Нунурсу можно доверять. Вот увидите. Он мне подчиняется. Все они подчиняются мне. Бьюсь об заклад, по-вашему, я слишком молод, чтобы руководить целой вилайей. Это не так. Несколько месяцев назад, летом, мне и некоторым товарищам пришлось поехать в Арзев на встречу с одним болгарином, по словам которого, там мы могли получить оружие из России. Вы бывали в Арзеве? Встреча состоялась на скалах у моря, где можно было убедиться в том, что за нами не следят. Мы повсюду расставили наблюдательные посты. Болгарин — возможно, как и вы, — не поверил, что я действительно возглавляю группу. Тогда я велел ему быть свидетелем того, что должно произойти, подал сигнал одному из своих наблюдателей, стоявшему на краю отвесной скалы, он бросился вниз и насмерть разбился о камни — вот таким образом. После этого сомнения болгарина рассеялись. Это правда. Нунурс тоже там был.

Жаллу тяжело вздыхает:

— Ну, а теперь я и мои люди в вашем распоряжении. Можете их ни в грош не ставить, как я. Каков ваш план?

Ни в коем случае нельзя проявлять нерешительность.

— До демонстрации и путча остается больше двух недель. У меня есть кое-какие мысли по этому поводу, но сначала я предлагаю вставить им палки в колеса, устранив Шанталь. Эта женщина опасна.

— Убить Шанталь? Почему бы и нет? — равнодушно говорит Жаллу. Похоже, мои предложения ему вовсе не интересны. — Почему бы и нет? Но как? И где?

— Как раз сегодня утром я заметил, что в оперном театре ставят цикл «Кольцо нибелунга». Послезавтра премьера «Золота Рейна» и…

— И Шанталь будет в театре.

— Там будет весь бывший петеновский сброд, они придут превозносить арийского художника — сверхчеловека. Во всяком случае, это гвоздь сезона. На премьеру де Серкисяны забронируют ложу. Это не вызывает сомнений.

— Опера… — Жаллу колеблется. — Это будет нелегко. Возможно, в театр вам, да и некоторым из нас, удастся пойти. Но как быть с оружием? Разве у входа нас не будут обыскивать? Что мы выберем — пистолет или бомбу? И как будем потом уходить? Никто из нас оперного театра не знает. Так ли уж обязательно это делать в опере?

— Опера — лучший вариант. И вилла де Серкисянов, и здание ОИДК, где работает Шанталь, усиленно охраняются. Кроме того, действию, как и выступлению оратора, присуща своя риторика. Акт насилия в опере произведет определенный эффект — и докажет всему миру, что эти люди нигде не могут чувствовать себя в безопасности.

Жаллу раздумывает.

— Ну хорошо. Это понятно, однако вся трудность в деталях. Необходимо получше ознакомиться с планировкой здания и расположением ложи де Серкисянов. Это важно. Возможно, понадобится время, чтобы «склонить» к сотрудничеству рабочих сцены или других работников театра. Это, наверное, можно сделать… но действовать нахрапом нельзя.

— Правильно. Я об этом подумал. «Золото Рейна» дают в понедельник. Три дня спустя — премьера «Валькирии». Затем идут «Зигфрид» и «Gotterdammerung». Поэтому я пойду на «Золото Рейна», произведу рекогносцировку и о результатах доложу. После чего, на одной из следующих премьер, мы совершим покушение.

Жаллу надолго задумывается. Кажется, он постепенно начинает верить в возможность удачи.

— Ну что ж, хорошо. Лучше всего убить эту женщину во время «Gotterdammerung». Это ведь значит «Гибель богов», да? Как вы выражаетесь, это произведет должный эффект.

Он встает и принимается расхаживать по комнате, возбужденно размахивая опустевшим шприцем.

— Но я тоже иду в театр! Я еще никогда не был в опере! Давайте, если получится, купим билеты в ложу… Нам понадобится приличная одежда, но это я смогу устроить. Все расходы будут оплачены из фондов ФНО. — Он хихикает, почти истерически. — Правда, я не знаю, что скажет по этому поводу Нунурс.

В этот момент открывается дверь.

— А, вот и вы, Нунурс! Легки на помине!

Глава семнадцатая

У Жаллу элегантный и взволнованный вид. Время от времени он смущенно проводит пальцами вниз по своему смокингу. Мне он раздобыл не только смокинг, но и шляпу, белые перчатки и шарф, гардению в петлицу — и темные очки. Из опасения, как бы меня не узнал кто-нибудь из бывших товарищей по оружию, я намерен надвинуть шляпу на глаза и закрыть подбородок шарфом. Я похож на принца Герольдштейнского — в исполнении бакалейщика из провинциальной любительской труппы. Хорошо еще, что приятелям Жаллу из касбы не удалось достать ленту ордена Почетного легиона. Увидев меня, Нунурс ревет от восторга и сильно бьет меня кулаком в живот. По правде говоря, у меня есть брюшко, но брюшко это мускулистое. Оно выдержит, если в него лягнет мул. Я даже хрипа не издаю. Нунурс как-то странно смотрит на меня.

Жаллу повсюду разыскивает свой бинокль и спрашивает меня, надо ли взять денег на мороженое. Сафию, сидящую на своем стуле, все больше раздражают шутки и нервная жестикуляция Жаллу. Я тоже раздражен и вдобавок обливаюсь потом, поскольку Жаллу уже два дня разбавляет дозы морфия водой.

В фойе я проталкиваюсь сквозь толпу толстых белых женщин с золотыми украшениями на груди и мужчин с лоснящимися лицами. Мужчины наклоняются, чтобы расслышать слова собеседников, и отшатываются, когда я, толкаясь, иду мимо. Ах, очарование высшего общества! Ну что ж, я полон решимости не поддаваться этому очарованию. Эти люди собрались здесь в душный, знойный вечер, чтобы продемонстрировать свое превосходство над внешним миром. Ведь за тысячу триста лет своей истории арабы не создали ничего даже отдаленно напоминающего вагнеровский цикл «Кольцо». Таким образом, втискивая свои задницы в кресла, эти бездельники совершают политический акт. Безусловно, оперу я терпеть не могу. Удивительно, что они тоже ее не выносят и при этом так неумело скрывают свое отвращение. Они будут говорить о чем угодно, только не о музыке, ради которой пришли, будут беспокойно ерзать в своих креслах. И все же они готовы идти на такие жертвы, лишь бы было о чем поболтать на званых обедах, этих единственных признаках жизни, которые подает город Алжир в мертвый зимний сезон. Если социалистическая революция увенчается только закрытием оперного театра и прекращением этих званых обедов, она уже будет совершена не зря. Лично я когда-то любил те похабные песенки, что мы распевали в казарме в Камеронову ночь. Нравятся мне и песни Эдит Пиаф. Она поет для простого люда.

Публика теснится в ограниченном пространстве, точно бесчисленное множество хищных птиц, гнездящихся на отвесной скале, — птиц, с пронзительными криками выпускающих свои унизанные драгоценностями когти. Мы сидим в ложе. В свой армейский бинокль Жаллу изучает балкон, главный ярус, бельэтаж и партер. Ни Шанталь, ни ее родственников нигде не видно. Хотя генерал Шалль здесь. Жаллу засек его в первом ряду партера. Если бы мы только пронесли сегодня в театр оружие… Я тоже разглядываю публику как одержимый. После возвращения в Алжир я все время ощущаю незримое присутствие Шанталь. Куда бы я ни пошел, всюду рядом она — призрак, идущий бок о бок, в ногу со мной, — а ночами я лежу не смыкая глаз, потому что мне не дает покоя вопрос: ходит ли рядом с нею мой призрак, присутствует ли он в постели в качестве третьего, когда она лежит там с другим, — ни на что не годный, но то и дело насилуемый? От яркости этой романтической и безусловно болезненной фантазии меня пробирает дрожь, а в учении Маркса все это объясняется весьма туманно. В его «Германской идеологии» сказано: «Фантомы, рождающиеся в мозгу человека, неизбежно являются также сублиматами материальных жизненных процессов, поддающихся эмпирической проверке и связанных с материальными посылками».

Шанталь должна быть сегодня здесь. Несомненно, многое поставлено на карту. Если Шанталь так и не появится, тогда Жаллу и товарищи перестанут мне доверять. По сравнению с оперными театрами больших городов Франции этот можно считать маленьким, но он претендует на грандиозность в миниатюре. Красные с золотом обои в полоску, красная бархатная обивка на балконах первого яруса, кремового цвета имперские орлы лепной работы, сменяющиеся причудливыми кариатидами с крыльями бабочек, — кажется, будто оперная культура прекратила существование в наполеоновскую эпоху. Общее впечатление от всей этой позолоты с кремом такое, словно сидишь внутри тошнотворного свадебного пирога.

Я наклоняюсь к Жаллу и шепотом говорю:

— Скоро, мой полковник, все это будет вашим.

Он смеется, но я продолжаю:

— Нет, я серьезно. Хотите, скажу, когда я в последний раз был в оперном театре?

— Да. Скажите, когда вы в последний раз были в оперном театре, — равнодушно говорит Жаллу. Он продолжает смотреть вокруг.

— Это было в Ханое в пятьдесят пятом году. Нас всех собрали в ханойском оперном театре. Я был в последней группе людей, подлежавших репатриации, — тех, кто уцелел после битвы при Дьен-Бьен-Фу и гибельного похода в плен. Несколько сот человек, в том числе и меня, привезли из Ланг-Транга. Сейчас меня поражает то, что ханойский оперный театр отличался такой же дешевой колониальной претенциозностью, как этот. Его балконы были украшены лепными и золотыми пальметтами в обрамлении мечей, копий и тропических листьев. В партере были выдраны все кресла, и те из нас, кто еще мог ходить, бесцельно бродили по зрительному залу. На сцене стояли желтые человечки в черной хлопчатобумажной форме и выкрикивали приказания, пытаясь должным образом разбить нас на группы. (Но так я, наверно, описывал бы все это до Дьен-Бьен-Фу. После Ланг-Транга я приучился говорить о них как о нас, а о нас как о них.) Капельдинерши там не было, но по залу ходил представитель Красного Креста и раздавал сигареты. Тогда я в первый раз переступил порог оперного театра, и для меня это было кошмарное мгновение. Впервые за много месяцев я встретился с людьми, которых учился ненавидеть, и они сказали, что меня отправляют обратно — в страну, бросившую меня на произвол судьбы.

— Наверное, это было ужасно.

— Не стоит принимать все это близко к сердцу.

Впрочем, Жаллу, в сущности, и не реагирует. Неужели заметно, что я превращаюсь в нудного ветерана революции? Я принимаюсь изучать программку, и мне вдруг становится интересно. Оперу я терпеть не могу. Опера — искусство, несомненно, реакционное. Высшее общество видит в ней свое приукрашенное изображение. Идея проста: подлинно благородное происхождение не скроешь, даже если тебя подменили во младенчестве цыгане, переодели трубадуром или везут на эшафот, и собравшимся под конец копьеносцам не остается ничего другого, кроме как признать это благородное происхождение. Но сейчас, принявшись изучать либретто, я начинаю понимать, что вагнеровское «Кольцо» — это, возможно, нечто другое. Своим знакомством с музыкой Вагнера я обязан Шанталь. Самой ужасной из ночей, проведенных нами вместе, была та ночь, когда Шанталь поставила на патефон пластинку и потребовала, чтобы я занялся с ней любовью строго в ритмах «Liebestod» из «Тристана и Изольды». Двух одинаковых оргазмов не бывает… Каждый оргазм — это новое открытие, однако если что-нибудь тянется так мучительно долго, как оргазм под «Liebestod», то такое открытие оказывается весьма неприятным.

Жаллу — способный студент. Он получил степень бакалавра и знает сюжет «Кармен», но на этом его познания в области оперного искусства заканчиваются. Не так-то просто растолковать ему сюжет «Золота Рейна». Но, сидя в ложе, можно сколько угодно шептаться и после начала спектакля. Мрачные ноты лейтмотива Кольца знаменуют исходную фантазию, то есть пробуждение сознания, которое по спирали поднимается сквозь темные воды, — я бы, пожалуй, назвал это даже пробуждением классового сознания в мире первобытного коммунизма, еще до того, как человек научился дорожить золотом больше, чем любовью.

Идеология — это ключ к пониманию всех видов искусства, поэтому, пока Шанталь слушает, наверно, как рожки выражают безысходную тоску по утраченным цитаделям Европы, я слышу нечто другое — жалобную песнь о том, как ради золота приносятся в жертву люди. Альберих обманывает рейнских дев. Его обкрадывает Вотан, который, в свою очередь, обманывает великанов. Фазольт убивает Фафнира. Все они стремятся получить кольцо могущества — то есть прибыль, — золотое кольцо, которое запускает механизм власти и отправляет состоящий из карликов пролетариат под землю трудиться ради пропитания… Все имеет свою цену. Таковы взгляды Вагнера. А боги обречены. Укрепления Валгаллы не прочнее фортификационных сооружений Сиди-Бель-Аббеса. Вот почему Вагнер велик. Он понял, в чем слабость врага.

Заканчивается первый акт. Фрейе (Криста Маннерлинг) устраивают бурную овацию. То, как она смотрится на сцене, вселяет надежду в матрон, сидящих в партере. Даже очень толстая женщина с тушью, растекшейся по лицу, может стать богиней. Антракта нет, но Жаллу, помирающий со скуки, выходит прогуляться по коридору первого яруса. Я остаюсь в ложе. Покидать ложу небезопасно. Вернувшись, Жаллу велит мне успокоиться (но если кто и нервничает, так это он!). Он заметил группу людей — это явно де Серкисяны. Они сидят в той же части зала — через дно ложи от нас. По его словам, Шанталь выглядит весьма привлекательно. Он раскраснелся и возбужден еще больше, чем прежде. Часть его возбуждения передается и мне. Месть! Скоро я буду отмщен! Просто находиться в одном здании с Шанталь, в то время как она не догадывается о моем присутствии, и незаметно подбираться к жертве — во всем этом есть нечто сексуальное.

Вотан и Логе вновь поднимаются из Нибельхайма, а я внимательно слушаю, как карлики стучат молотами по наковальням, когда мне достается легкий толчок локтем в ребро. Реагирую я не сразу, но в конце концов поворачиваюсь к Жаллу, чтобы выяснить, нравится ли ему эта сцена. Меня вдруг начинает слегка подташнивать. В темноте трудно что-либо разглядеть, но мне кажется, что у Жаллу почернело лицо, а голова как-то странно наклонена. Затаив дыхание, я медленно оборачиваюсь. Теперь я вижу, что дверь нашей ложи открыта. В глубине ложи, в полумраке, стоит Нунурс. Он прикладывает палец к губам — знак, что я должен молчать. В белом смокинге с камербандом Нунурс просто великолепен. Кажется, в нем что-то скрипит, когда он наклоняется, чтобы прошептать мне на ухо:

— Приготовьтесь бежать, капитан Наркоман, когда я скажу. Уходим налево по коридору. Только не отставайте.

Он незаметно передает мне оружие. Это мой верный старый «ТТ». Нунурс на цыпочках подходит к краю ложи. Вотан и Логе готовятся торговаться с великанами. Потом Нунурс хватает труп Жаллу и взваливает его на обитый красным бархатом парапет. Он испускает оглушительный бессловесный рев, заставляющий оркестр сфальшивить, а потом и совсем умолкнуть. Тогда с криком «Алжир будет свободным!» он сбрасывает тело Жаллу во тьму партера. Из всех уголков зрительного зала взлетающими птицами поднимаются пронзительные крики. Раздается выстрел.

— Бежим, капитан Наркоман!

В коридоре главного яруса Нунурс поворачивает не к парадной лестнице, а в противоположную сторону, туда, где, как я опасаюсь, может оказаться тупик. Чтобы угнаться за ним, мне приходится бежать из последних сил. На самом деле в конце кривого коридора находится дверь с надписью: «Посторонним вход воспрещен», и, вбежав в нее, мы оказываемся на колосниках. Рабочий сцены, который возился с канатами и противовесами, вытягивается в струнку, чтобы дать Нунурсу пробежать по мостику. Но я далеко не великан, да и двигаюсь медленнее, и он, набравшись храбрости, хватает меня за лацканы. Я ломаю ему пальцы и спускаюсь вслед за Нунурсом по приставной лестнице. У основания лестницы стоят еще трое рабочих, явно готовых остановить нас. Быть может, они думают, что мы всего-навсего буйные завсегдатаи премьер? Мы с Нунурсом, заорав во весь голос, спрыгиваем с лестницы, и они отступают — все, кроме одного, который получает по переносице жестким ребром Нунурсовой ладони. На его комбинезон брызжет кровь. Я сильно жму ему каблуком на подъем ноги и, пока он стоит, шатаясь, собираюсь приставить пистолет к его ключице, но Нунурс меня оттаскивает. Мы бегом спускаемся по короткому лестничному маршу и через служебный вход выбегаем на улицу.

Глава восемнадцатая

Пока мы бежим к автобусной остановке на Рю-Мишле, Нунурс объясняет:

— Жаллу купил мне билет. Он сказал, что сегодня вечером в опере вас надо убить.

Но это все, что Нунурс готов объяснить.

— Потом, потом.

В автобусе мы притягиваем к себе подозрительные взгляды из-за нашего вечернего туалета и из-за того, что едем вместе — араб и европеец, однако Нунурсу не терпится попасть домой, а брать такси он боится. Сидеть в автобусе неподвижно и спокойно нелегко. Когда кончается прилив адреналина, мне кажется, что вместо больной ноги у меня шаровая молния.

Едва войдя в квартиру, Нунурс орет на Сафию, веля ей вставать с кровати, и они принимаются поспешно бросать вещи в чемоданы и вязать из простыней узлы. Нунурс отправляет Сафию во Мтиджу, где у нее есть родственники. Сафия в последний раз с едва заметной укоризной в томном взгляде смотрит на Нунурса. Что на сей раз натворил ее Тарзан? Мы задерживаемся в квартире не больше пятнадцати минут, да и то главным образом потому, что Нунурс решает сбрить бороду — насухо, опасной бритвой.

— Идем, капитан Наркоман! — кричит Нунурс. — Или хотите подождать и выяснить, кто придет за нами раньше — флики или команда палачей из ФНО?

Выйдя в ночь, мы направляемся к предместью Бельвиль, и по дороге Нунурс приступает к непростому объяснению.

— Это Жаллу подал мне мысль бросить тело вниз из ложи, но когда эта мысль пришла ему в голову, он предполагал, что тело будет ваше. В тот первый день, когда мы с Жаллу вышли прогуляться вокруг дома, помните? Именно тогда он приказал мне вас убить. Тогда он предполагал поручить мне устроить вам несчастный случай в плавательном бассейне, но потом, когда вы задумали пойти в оперу, Жаллу решил, что будет эффектнее, если вас, неопознанного европейца, убьют во время спектакля. Да-да, Жаллу сидел и делал вид, будто слушает музыку и разыскивает эту женщину, Шанталь, но на самом деле он сидел и ждал, когда я незаметно проникну в ложу и тихо подберусь к вам сзади со своей удавкой.

Нунурс весело хрустит пальцами.

— Да, для него это был большой сюрприз! Я скажу вам, какого он был о вас мнения. Это было его мнение, а не мое. Только без обид, ладно? Понимаете? Мы прогуливались тогда вокруг дома, и он говорил мне: «Нунурс, этот капитан Филипп Руссель — просто бешеный пес. А как мы поступаем с бешеными псами? Правильно, Нунурс, мы их усыпляем. Этот Руссель — просто психопат. Вы же знаете, что такое психопат, не правда ли? Больше всего этот человек заинтересован в том, чтобы убивать людей. Революции такие, как он, не нужны. Вы же знаете, Нунурс, мы с вами — и Аит Ахмед, Абу Миссум, Хадир и все остальные — мы не марксисты, а мусульмане. Конечно, мы сражаемся с французами, но не находим такого удовольствия в убийстве, как этот человек. К тому же я не верю, что этот Филипп — настоящий марксист. Он просто любит авантюры и насилие, а о простых людях ничего не знает. У этого Филиппа бывают в голове идеи, но откуда они берутся? Они не соответствуют ни политике коммунистической партии в Алжире, ни политике Москвы. Это просто безумные идеи, тараканы в голове», — и Жаллу сказал, что вы опасны, потому что у вас жажда смерти — вашей смерти.

Слова Жаллу меня, конечно, очень удивляют, но спорить с ним я не собираюсь, ведь он мой командир. Потом Жаллу говорит: «Каково ваше мнение, мой славный Нунурс, о том, что он рассказывает нам об этой мадемуазель Шанталь де Серкисян? Вы еще об этом не думали? Я скажу вам, каково мое мнение. Я думаю, что эта женщина — самый большой таракан в голове у бешеного пса. Разумеется, он злится, потому что она разоблачила его как предателя в присутствии офицеров, однако не думаю, что это делает ее фашисткой. Я никогда не считал коллекционирование марок фашистским занятием — даже если марки немецкие. Я не позволю, чтобы средства нашей организации попусту тратились на осуществление безумных замыслов этого авантюриста и ренегата. Ему нельзя доверять. Избавьте меня от этого бешеного пса, Нунурс».

Я молчу и только киваю, как будто соглашаюсь с Жаллу. Но парень-то я хитрый, себе на уме. По правде говоря, я думаю, что убивать французов, пока они не уберутся из моей страны, — благое дело. По-моему, все, что вы сделали для нас, достойно восхищения. Потому я и решил тогда, что вы мне нравитесь, капитан Наркоман. Если вы — бешеный пес, тогда пускай среди наших товарищей будет побольше бешеных псов. «Вы знаете, что такое психопат, мой славный Нунурс?» — говорит Жаллу, но сам-то он что об этом знает? Он всего лишь студент, то есть не настоящий доктор.

На этом Нунурс умолкает до тех пор, пока мы не добираемся до квартиры Жаллу в Бельвиле. Свои мысли я оставляю при себе. Теперь, когда я поразмыслил, действия Жаллу меня уже не удивляют. На его месте я и сам мог бы отдать такой приказ. Его жестокость достойна уважения. В конце концов, он был так же безжалостен, как я, но ему недоставало моего везения — или того, что арабы называют «барака». И как это ни странно, будь я убит, мой призрак вряд ли стал бы возмущаться по этому поводу. Я служу делу революции отнюдь не из корыстных соображений. Как раз наоборот. И когда революция в Алжире победит, я не удивлюсь, если вместо благодарности мне сразу достанется участь жертвы политической чистки. История доказывает, что в любой стране после победы коммунизма одними из первых чистке подвергают членов авангардной партии. Из-за работы в авангарде у таких людей зачастую складывается преувеличенное представление об их положении в обществе, и они отказываются признавать необходимость партийной дисциплины. Эти люди являются продуктами определенного исторического момента. По прошествии этого момента пролетариат вполне сможет обойтись без их помощи. Если когда-нибудь мои товарищи решат, что меня надо устранить, думаю, я спокойно с этим примирюсь. Но что касается мысли Жаллу насчет моего желания умереть, то я все еще жив, а он — нет, и это очевидный факт, да и по поводу Шанталь Жаллу был не прав…

Когда мы подходим к квартире Жаллу, Нунурс ногой вышибает дверь, а потом забирает из тайников деньги и оружие. Нунурс хочет вынести все это раньше, чем будет опознано тело Жаллу и квартиру начнут обыскивать другие заинтересованные стороны. Меня огорчает то, что в комнате не удается обнаружить морфий. Наконец, уложив завернутую в джемперы добычу в бумажные пакеты, мы выходим и направляемся в одну из двух больших восточных бань Бельвиля. Уже за полночь, и все же Нунурс ухитряется найти человека, который берется хорошенько побрить его в фойе. Для посетителей баня закрывается, но нам предстоит ночевать здесь, на еще теплом кафеле парилки. Укладываясь спать, я вижу надвигающуюся на нас сквозь рассеивающийся пар процессию изнуренных призраков в изодранных белых одеяниях. Они молча движутся вокруг нас в поисках удобного места. В этой и других банях принято проявлять милосердие по отношению к местным нищим и холодными зимними ночами пускать их ночевать на полу.

Нунурсу не спится. Он поворачивается на другой бок и шепчет мне на ухо:

— «Вы знаете, что такое психопат, мой славный Нунурс?»

Тут Нунурс пытается изобразить нервное хихиканье Жаллу.

— Жаллу обычно говорил со мной так, точно я просто чурбан с мускулами. Я это в его голосе слышал. Неотесанный чурбан, который годен только на то, чтобы тяжести поднимать, славный старик Нунурс! Но я отнюдь не простак. Я большой хитрец. Нас с вами еще ждут великие дела, капитан Наркоман. Мы еще схватим этот город за горло!

Нунурсов шепот перерастает в привычный гул, и некоторые нищие робким ворчанием выражают недовольство, однако Нунурс еще не договорил:

— А слыхали бы вы, какие гадости говорил Жаллу о Маргарет, принцессе английской!

Несколько минут спустя раздается храп. Мне жаль нищих, но я сам очень устал и тоже быстро засыпаю. Наутро Нунурс встает первым и оглушительным ревом зовет брадобрея. Это обязательное бритье стало для него тяжким испытанием. Его репутация была тесно связана с его бородатой физиономией. Перестав быть берберийским корсаром, он стал больше похож на того человека, которым, в сущности, и является — на умственно неполноценную жертву обстоятельств. Безусловно, есть определенная доля иронии в том факте, что в целях маскировки ему пришлось лишиться бороды, тогда как я был вынужден бороду отпустить. С бородой я немного похож на Ландрю, мрачного убийцу женщин, орудовавшего в двадцатых годах, но меня это не особенно огорчает. От бритья я отказался с огромным удовольствием, и по мере роста бороды у меня возникает странное ощущение возврата к истокам коммунизма — подальше от этого бывшего «кулака», а ныне «аппаратчика», гладко выбритого Хрущева с его гнусными обвинениями в адрес Сталина, мимо Ленина с его жидкой бороденкой и назад к Марксу, к безмерной щедрости истого гения.

Днем Нунурс снимает для нас в этом районе комнату, воспользовавшись услугами одного уголовника, с которым был знаком до своего вступления в ФНО, и расплатившись с ним деньгами ФНО из квартиры Жаллу. Пару дней мы не выходим из дома. По нашим расчетам, через пару дней полиция утратит интерес к инциденту, связанному с убийством в оперном театре. В конце концов, в настоящее время в районе Бельвиль происходит двадцать убийств в день. Другое дело — ФНО. Трудно предположить, сколько времени им потребуется, чтобы выяснить, что Жаллу убит и кто убийца. К счастью, помимо Нунурса, только трое других членов ячейки знают меня в лицо. Ни в одной из прочих ячеек обо мне вообще ничего не известно. Мы с Нунурсом сходимся во мнении, что, когда представится возможность, ходить по магазинам и производить рекогносцировку для следующих наших актов насилия лучше всего мне. Нунурс развлекается отжиманиями от пола — сто раз подряд — и бегом: на месте в тесной комнатенке. Потом он садится и предается размышлениям, скрючившись, точно огромный джинн, угодивший в маленькую бутылочку. Теперь я его господин, однако до поры до времени у меня нет для него приказаний.

Собеседники мы никудышные. Я, как и он, места себе не нахожу, поскольку вынужден наконец-то «переламываться». Я испытываю чудовищные головные боли, то и дело вижу перед глазами яркие вспышки и постоянно обливаюсь потом, то холодным, то горячим. Все кажется очень пасмурным и пыльным. Даже когда я выхожу на улицу и поднимаю взгляд на голубое, как мне известно, небо, оно видится мне пасмурным и пыльным. Такой же серой — и безвкусной — кажется еда. Часто переходить с места на место нелегко, потому что меня то и дело самым мучительным образом подводит желудок. Чтобы заглушить боли в животе, приходится непрерывно болтать всякую чушь, и на улицах все, похоже, смотрят, как я болтаю сам с собой о боли у меня в желудке. Необходимо разрабатывать планы, однако сейчас мне трудно ясно мыслить. Мысли то и дело куда-то ускользают, к тому же мои идеи отнюдь не вызывают у меня энтузиазма. Это пройдет. Я знаю, но не могу этого себе представить.

Нунурс задает мне множество вопросов о Шанталь.

— Судя по всему, эта женщина — шлюха и стерва. Только скажите, когда — и я ее убью.

Лично я не думаю, что она доживет до премьеры «Гибели богов», однако близится назначенный заговорщиками день баррикад и путча, и этим необходимо заняться в первую очередь. В последующие дни я стараюсь исходить весь город вдоль и поперек. Дело не только в наблюдении за поставками и изучении местности. Дело в том, что мне нужна ясная голова — а может, и кое-что еще. По утрам все окутано густым белым туманом. Порой солнце пробивается сквозь него лишь к полудню. Однако для января погода на удивление мягкая. Проходит два дня, прежде чем я решаюсь покинуть наше убежище, и все же мне удается отыскать старый номер «Messager d’Alger» с сообщением об акте насилия в столичном оперном театре. В газете сказано, что студент-медик Жаллу бин М’хами сотрудничал с полицией города Алжира и предоставлял бесценную информацию. Однако он был зверски убит в оперном театре наймитом ФНО в расчете на то, что это послужит предостережением другим коллаборационистам. Некоторые зрители и музыканты оркестра видели убийцу, и, согласно описанию, это был высокий, худой и крепкий мужчина, возможно — рыжеволосый. В сообщении нет ни крупицы правды — по крайней мере на мой взгляд, — но и лжи не больше, чем во всем, что предположительно происходило до сих пор в этом городе Алжире.

Точно ничего не известно, но все знают, что в этом городе скоро что-то случится. Лишь немногие арабы рискуют покидать свои районы — Бельвиль, некоторые кварталы Баб-эль-Эда и, разумеется, касбу, гниющий кусок швейцарского сыра, катящийся с горки (как выразился генерал Массю). Толстым белым дамам стало не так просто нанять угодливого арабского мальчишку, готового отнести к ним домой тяжелые пакеты с покупками. На каждом углу собираются потолковать мужчины европейского происхождения. Мужчины, стоящие на улицах с соковыжималками для лимонов или апельсинов, раздают листовки. Зловещее предзнаменование уже, как говорится, начертано на стене. «Смерть де Голлю!», «Победу — ФНО!», «Власть — Массю!», «Да здравствует смерть! Долой разведку!» Несколько раз я замечаю нарисованные на стенах глаза с большими буками «V» внизу, похожими на мешки под глазами у человека, страдающего бессонницей. Это эмблемы «Сынов Верцингеторикса». Прогуливаясь, я не могу отделаться от мысли, что это мое прощание с городом. Никогда бы не поверил, что расставаться с ним будет так грустно. Я заглядываю в витрины обувных лавок, магазинов, где торгуют одеждой, кондитерских, где продают бриоши и шоколадки. Вижу арабских женщин в шалях, словно мстительные призраки заполняющих салоны европейских модисток, и хорошеньких молодых алжирок в парикмахерских. От моего внимания не ускользают архитектурные стили зданий, аккуратно подрезанные живые изгороди, даже подставочки под пивные кружки на столиках кафе, и меня переполняет грусть. Как сказано у Маркса, «все дома в наши дни отмечены таинственным красным крестом. Судья — это история, палач — пролетариат». Я не ставлю это под сомнение. И все же трудно поверить, что этот французский — истинно французский — город попросту исчезнет с лица земли и сам факт его существования в прошлом станет не более правдоподобным, чем факт существования Атлантиды. Я не чужд сентиментальности. Мне понятны взгляды бедных белых обитателей этого города. Но я их не разделяю.

Много времени я провожу в районе порта. Когда моя миссия будет выполнена, я намерен покинуть эту страну. Однажды туманным утром, когда я иду по набережной в сторону здания компании «Транс-атлантик», происходит то, чего я ждал давно и в то же время никак не ожидал. Кто-то останавливает меня, опустив руку мне на плечо. Резко обернувшись, я достаю из кармана «ТТ» и приставляю ствол к груди незнакомца. На человеке длинное теплое пальто из тех, что носят лишь бродяги да англофилы из высшего общества. На голове у него старомодная фетровая шляпа, а лицо по самые глаза закрыто шарфом. В этом лице есть нечто очень странное. Возможно, все дело в подернутых влагой, поблескивающих глазах. Явно не одобряя мои манипуляции с пистолетом, человек поднимает руки.

— Филипп, вы что, меня не узнаете? — Голос приглушен, но в нем слышны умоляющие нотки. — Не стреляйте, мой старый друг, мой старый спарринг-партнер. Неужели вы меня не узнаете?

— Как я могу узнать вас с этим сраным шарфом на роже?! — И я протягиваю руку, чтобы сорвать с него шарф.

Лучше бы я оставил шарф на месте. То, что я вижу, трудно описать. Мне не сразу удается уразуметь, чем именно поражает меня увиденное — эти большие глаза, полные мольбы, сострадания и благожелательности, гораздо ниже — рот с парой сломанных зубов, а между глазами и ртом — две большие щели, как на собачьей морде. Что-то в этом привидении наводит на мысль о «memento mori» — как будто смерть собственной персоной явилась сегодня в порт за мной. Лишь тогда, когда человек стыдливо отворачивается, чтобы помочь мне все это осмыслить, я осознаю увиденное. Этому человеку отрезали нос.

— Филипп, я — Рауль.

Будь это не Алжир, человека можно было бы принять за жертву запущенного сифилиса, но мне уже доводилось встречать жертв подобных операций на улицах столицы. В пятьдесят пятом году ФНО приказала всем мусульманам воздерживаться от курения. В заявлении говорилось, что лишь благодаря курению набивают мошну крупные колониальные табачные компании. Некоторые арабы, не обращая внимания на приказ ФНО, продолжали курить. Члены ФНО стали хватать таких людей и отрезать им носы. Кажется, при этом использовались секаторы, подобные тем, что обычно применяются в садоводстве. Департамент пропаганды генерала Массю распространял во Франции плакаты с изображением жертв. Мне уже доводилось видеть такие лица, но, разумеется, гораздо неприятнее, если это происходит с европейцем.

— Моя песенка спета. С мечтой об адвокатской практике можно распрощаться. Это очевидно. После вашего ухода Зора взяла детей и уехала — не знаю куда, — а мне удалось вытащить из уха застрявший там кусок иглы. Потом наконец приехала Шанталь с лейтенантом Швабом. Я пытался объяснить ему, как случилось, что вы сбежали, но они мне не поверили, а может, и поверили, но остались недовольны. Не знаю. Так или иначе, вот что они со мной сделали. Можно сказать, несчастный случай…

Рауль продолжает болтать свое. Я то и дело озираюсь по сторонам. Не исключено, что за Раулем следят ультра из «Сынов Верцингеторикса». Не исключено, что сегодня утром Нунурс вышел из дома и следует за мной по пятам. При мысли о том, какой будет его реакция, если он обнаружит, что Рауль еще жив, меня пробирает дрожь. Как бы там ни было, мне больше не хочется видеть Раулево лицо.

— Нет, я не злюсь. Странно, не правда ли? Вывод, который сделала Шанталь, логичен — логичен, но ошибочен. Но зла я не держу. Думаю, пора положить конец убийствам и увечьям. Я рад, что нашел вас, дружище. От наших споров я получал огромное удовольствие. После них я о многом задумывался. В самом деле, для меня это были последние по-настоящему счастливые минуты в жизни. Я знал, что рано или поздно вы приедете в Алжир, и надеялся вас снова повстречать. Я искал вас. После того случая я часто задавал себе вопрос, почему вы меня не убили.

Мне нечего сказать Раулю. А вот с Шанталь я бы поговорил. Меня поражает ее сила воли. Неужели она и вправду приказала это сделать? Просто восхитительная жестокость. Восхитительная, но в то же время животная, ведь, поскольку злодеяния крайне правых никак не способствуют делу гуманизма, все их зверства можно считать попросту неприятными, никчемными причудами истории — двухголовыми телятами политики. И все-таки жаль, что я не взял с собой фотоаппарат. Какая женщина! Рауль по-прежнему говорит, и теперь в его дрожащем голосе слышны злобные нотки:

— Причем я не раз жалел, что вы меня не убили. Но ведь жизнь должна продолжаться, правда? Сигарету хотите?

Я качаю головой. Он достает из кармана пальто сигарету «Бастос», закуривает, и вскоре из двух отверстий у него на лице начинает валить смрадный дым.

— Потом у меня возникли трудности в больнице. Пришлось сказать, что это дело рук террористов ФНО. Обмолвись я хоть словечком о «Сынах Верцингеторикса», думаю, и меня, и моих родителей уже давно бы прикончили. Там я читал «Дневник Анны Франк». Рекомендую. Это получше вашего Карла Маркса и всего, что может предложить Шанталь.

Он роется в карманах пальто, пытаясь что-то найти.

— Я жалею Шанталь и опасаюсь за ее психику. Вот, взгляните.

Он сует мне в руку рельефную карточку. Надпись гласит: «Мадмуазель Шанталь де Серкисян с большим удовольствием просит месье Рауля Демюльза присутствовать на приеме в честь постановки цикла «Кольцо» в Оперном театре Алжира и знакомства с исполнителями. Просьба ответить». До указанной на приглашении даты еще четыре дня.

— По-моему, это бестактность. Приглашение пришло по почте на прошлой неделе. Возможно, таким образом она удовлетворяет свои… Сначала я решил было и в самом деле явиться на ее прием и устроить… Впрочем, неважно. Знаете, какое нынче в ходу выражение? «Чемодан или гроб». По мне, так лучше чемодан. Между прочим, я уезжаю из города. Потому и пришел сюда — в судоходную компанию. Может быть, займусь живописью. Ну что ж, прощайте, старина. Берегите себя, хорошо? И обязательно поразмышляйте еще о трудовой теории стоимости. Все-таки вы рассуждали не очень логично.

Напоследок меня осеняет вдохновенная мысль.

— Отдайте мне это приглашение, Рауль.

Рауль отдает, и я смотрю, как он шаркающей походкой удаляется прочь по набережной. Думаю, в Шанталь меня привлекает то, что она не разделяет того преувеличенного страха насилия, который так распространен в среде буржуа. Рабочий класс этого страха не ведает. Рабочие способны понять, что насилие может приносить освобождение, а следовательно, и доставлять удовольствие. Не ведает его и Шанталь. Я отдыхаю, прислонившись к портовой стене, и внимательно смотрю, не следит ли кто-нибудь за Раулем.

Глава девятнадцатая

Выбравшись из портового района, я, вместо того чтобы возвращаться на квартиру, где снова пришлось бы отвечать на наивные вопросы Нунурса, заглядываю в бар — некое заведение в мавританском стиле. В подобных местах я еще не бывал. Мне хочется пропустить стаканчик — несколько стаканчиков, — дабы более стойко перенести громогласные Нунурсовы нападки на алкоголь и наркотики, а потом спокойно уснуть под его храп. Это вопрос времяпрепровождения, ожидания того момента, когда мы нанесем новый удар. В заведении полным-полно одиноких мужчин. Когда я вхожу, кабил, одетый в форму почтальона, поднимает голову и взглядом провожает меня до стойки. Я покупаю стакан красного вина и подхожу к бильярду-автомату. Отдавшись игре, я тем самым надеюсь оградить себя от любых попыток завязать разговор. Автомат американский, живописно оформленная модель «Досуг». «Состязаться интереснее!» Из-за одного буфера выглядывает подстриженный ежиком мальчишка, и надпись в овале у его рта гласит: «ПРИВЕТИК, КАК ДЕЛИШКИ?» — а на противоположной стороне игрового поля изображен другой овал: «КАКАЯ ДОСАДА! ПОПРОБУЙ ЕЩЕ РАЗОК!» Вся эта конструкция явно предвосхищает моду шестидесятых годов — десятилетия, в котором я, несмотря ни на что, сумел прожить уже две недели. С первого взгляда на эту омерзительную машину становится ясно, что в ближайшие десять лет будут царить хитрость, пронырливость, меркантильность и благонравие — о чем всю жизнь мечтают сидящие в этом баре горемыки. Первую партию я играю просто для того, чтобы освоиться с автоматом и посмотреть, как работают счетчики. Потом бросаю в щель еще несколько сантимов. Первый удар — решающий. С него начинает набегать выигрыш — загорается ряд лампочек в соответствии с количеством набранных очков, и я пытаюсь сосредоточиться, но в то же время не забываю о кабиле, чье призрачное отражение наблюдает за мной со стеклянной панели «Досуга».

Набрав почти максимальное количество очков, я готовлюсь к третьему удару, как вдруг сильный шлепок по спине отвлекает меня от игры, и шарик падает, прокатившись между воротцами. Все очки сгорают. Я резко оборачиваюсь, сунув руку в карман.

— Эй! Привет! Как дела?

Кто этот человек? Внушительное телосложение, большие уши, крючковатый нос и постная физиономия, на которой блуждает неловкая улыбка. Французский военный.

— Нет, я не привидение! А насчет игры не волнуйтесь. Я оплачу нам еще одну. К тому же «состязаться интереснее»! Давайте я наполню ваш стакан. Кажется, вам это сейчас просто необходимо. Чертовски рад вас видеть!

Он не спеша направляется к стойке. Кабил по — прежнему не сводит с меня взгляда. Что это за говнюк у стойки? Может, лучше уйти, пока он не вернулся с выпивкой? Я его не помню, но это еще ничего не доказывает. (Никогда не знаешь, кого доведется снова повстречать в этой жизни, а кого — нет. Можно годами жить с людьми душа в душу, а потом они исчезают раз и навсегда — или якобы навсегда. Этого не узнаешь до самой смерти. Другие люди то и дело появляются в вашей жизни в сотнях различных ситуаций, при странном стечении обстоятельств. Два дня назад из окна нашего тесного убежища я увидел на улице Зору. Она несла младенца, а ребенок постарше держал ее за руку — именно так я и представлял себе нашу новую встречу. За ней шагали двое мужчин в полушинелях. Еще долго после того, как женщина скрылась из виду, меня не покидала забавная мысль, что Зора вела фликов в некое место, где они могли бы обнаружить человека, с которым когда-то был связан ее муж — Тугрила. Потом мне пришла в голову забавная мысль, что это вовсе не Зора, ибо, откровенно говоря, угол обзора был неудобный, а женщина не очень походила на Зору. А может, люди в полушинелях не имели к ней никакого отношения. Или, что вполне вероятно, они вели эту безымянную женщину в морг, где она должна была опознать тело своего зверски убитого мужа. Едва ли я когда-нибудь узнаю правду.

— Вы меня, конечно, не помните, да?

Он возвращается с коньяком для меня и пивом для себя. Я издаю одобрительное, но ни к чему не обязывающее хмыканье.

— Раньше вы пили только коньяк. Это я точно помню. Вы еще говорили, что он помогает от дизентерии. Полнейшая чепуха, разумеется.

Действительно чепуха, да и не помню я, чтобы когда-нибудь это говорил, но он ободряюще ударяет меня кулаком по плечу:

— Ну! Ну! Дельта Красной реки! Хайфон! Тонкин! Охота на людей из племени шан! Теперь вспомнили? Славные времена!

Он качает головой и корчит дружелюбную гримасу. Однако при этом физиономия у него остается довольно мрачной, и, кажется, стоит мне сказать, что те времена не были славными или что я никак не могу вспомнить, где его видел, как он хорошенько врежет мне боковым справа. Поэтому я просто улыбаюсь. Он пытается улыбнуться в ответ, но его разинутый рот скорее наводит на мысль о зевоте.

— Имя — Эдмон Дюрталь. Я плачу, так что и начинать мне.

И он настраивает автомат на двоих. Пока он занимает место над воротцами, я небрежно облокачиваюсь на край конструкции, чтобы он не смог трясти игровой автомат как вздумается, — такова моя месть за тот шлепок по спине. Вскоре он проигрывает свою первую попытку.

Он пристально смотрит на меня:

— Между прочим, я мог бы и не узнать вас с этой бородой. Вы мне напоминаете художника… того художника с проститутками.

— Тулуз-Лотрека.

— Вот именно. К тому же вы сейчас в штатском. Даже не верится. Ну, как вам живется? Рассказывайте.

Я молча постукиваю пальцем себе по носу.

— A-а, понятно. Конспирация. В этом баре сплошь темные личности, да?

Он принимает это не совсем всерьез, но все-таки верит. Сейчас мой удар, но он прислоняется к автомату.

— Прошу прощения. Будьте любезны, убирайте локти, когда я бью.

Он нехотя отходит. Я добиваюсь неплохого результата, но все это время размышляю. Никак не могу вспомнить этого Эдмона. Не исключено, что все это сплошной обман. Может, тот кабил с ним? Может, задача этого Эдмона — задерживать меня пустяковым разговором, пока не вернется с подкреплением его помощник? Несмотря на все принятые сегодня утром меры предосторожности, за мной могли следить, да и Рауль мог привести за собой хвост на набережную. Он может быть как из ОИДК, так и из «Сынов Верцингеторикса». А может оказаться и «попутчиком», работающим на ФНО. Но, по-моему, скорее всего, он попросту идиот, каковым и кажется.

Пока он делает свою вторую попытку, я спрашиваю:

— А вы? Чем вы сейчас занимаетесь?

Он неуклюже поводит плечом в сторону столика у нас за спиной, где лежит его кепи:

— Административный отдел специальной службы. По-прежнему всего лишь капитан, но мне наплевать!

Выходит, он из «синих кепи», Сустелевых работников социальной сферы в униформе.

— Работа очень полезная. Я служу в большом лагере беженцев под Блидой. Каждый день что-то новое. Мастер на все руки и ни одной специальности! Сегодня организуешь группу для рытья траншей, завтра — уже клиника и лечение кисты на черепе у какой-нибудь старой Фатимы, послезавтра объясняешь им, как бороться с болезнями картофеля, а на следующий день учишь детей играть в футбол. Это наведение мостов. Я и не предполагал, что смогу быть так счастлив. А дети! Стоит завоевать их доверие, и они так тебе улыбаются!..

Если это притворство, то очень убедительное. Я ворчу, поскольку тоже бью мимо. Он подходит поближе и дергает меня за бороду, словно желая убедиться, что она настоящая. При этом он сверлит меня глазами. Потом вызывающе расправляет плечи, как бы изготавливаясь к бою.

— По-вашему, я стал слюнтяем, да?

— Ваша очередь бить. Нет, я так не думаю. По-моему, такие люди, как вы, делают благородное дело, заставляя стариков красить ворота своего лагеря, а фатм — составлять букеты цветов в консервных банках, пока такие, как я, ездят в провинцию и вышибают дух из их мужей.

Он ухитряется рассмеяться:

— Ну что ж, пожалуй, по-своему вы правы. Все тот же старый товарищ по оружию! Неисправимый циник. Вот таким вы и были в Индокитае, вечно неуклюжим новобранцем.

— Я не циник, Эдмон. Я действительно восхищаюсь тем, что вы делаете. Вы рискуете не меньше, чем все мы. В любой момент вы можете подорваться на мине или получить удар ножом в своей палатке. Требуется мужество, чтобы поворачиваться спиной к арабу — да и чтобы руку ему пожимать тоже, коли на то пошло. Мало того, именно вы можете выиграть за нас войну.

— Вот именно. Это смелое предприятие. Риск существует, но беспорядки прекратятся, если — и только если — мы сумеем создать некую основу для взаимного доверия. И в том лагере — конечно, не мне бы вам об этом говорить — я им как отец родной. Они приходят ко мне со своими проблемами, и мы всё подробно обсуждаем. Нет никакого слюнтяйства в готовности выслушать араба. Зачастую ему есть что сказать. Что нам необходимо сейчас в Алжире, так это вера ребенка и руки воина.

— Вера ребенка, руки воина.

Я задумчиво киваю, но думаю не об этом. Интересно, может ли он не знать, кем я стал и что совершил? Ведь все это сейчас неплохо афишируется. На каждом здании и каждом столбе висят объявления о розыске, и даже в общественной уборной мне трудно поссать, не стоя перед собственным портретом, наклеенным на стену. Я красуюсь в сериях из девяти или двенадцати фотографий разыскиваемых полицией людей — единственный европеец в серии, — и все эти люди — убийцы в бегах. Сожжены на своих фермах целые семейства, казнен с помощью постепенного нанесения увечий священник, выпотрошена беременная женщина и вырван из ее чрева плод, — и все же, как это ни жутко, почти на каждом зернистом моментальном снимке запечатлена улыбающаяся физиономия. Правда, большинство этих фотографий сделано в те времена, когда эти люди еще не потеряли надежды, до того, как были полностью разоблачены деспотические структуры колониальной государственной машины, тогда, когда этим людям еще не приходилось скрываться в горах и в подвалах. На некоторых из фотографий сохранились следы ретуши — наверно, снимки делались для свах или были подарены невестам. Самая широкая ухмылка — у Мулуда Бестуми, того типа, что искромсал женщину, и фотографировался он, судя по всему, в одной из будок на ярмарочной площади. В этой галерее не улыбаюсь только я — невзрачный, стриженный ежиком тип на фото для офицерского пропуска.

Эдмон уже вновь повернулся к автомату.

— Люблю пинбол. Игра не для снобов. Мне бы очень хотелось поставить несколько таких автоматов у нас в лагере. Людям бы это понравилось — сверкающие огоньки, яркие цвета и все такое прочее, но вряд ли генерал разрешит.

— И будет прав. Подобные машины вселяют в наших арабов напрасные надежды.

— Что, черт возьми, вы имеете в виду, старина?

— Да вы только взгляните!

Я показываю на рисунок на заднем стекле. Там стоит на подиуме блондинка с губками сердечком. На ней коротенькое черное выходное платьице в обтяжку, чьи фантастически изогнутые линии подчеркиваются блестящими световыми бликами. Блондинке поют серенаду молодые люди в белых смокингах, с прилизанными назад волосами и многозначительными ухмылками. От рисунка веет чем-то средним между школьным балом и борделем. Типичная сценка из воображаемой жизни при капитализме. Как написано у Маркса в «Германской идеологии», «фантомы, рождающиеся в мозгу человека, неизбежно являются также сублиматами материальных жизненных процессов, поддающихся эмпирической проверке и связанных с материальными посылками».

— Вот каков Запад на взгляд арабов. Они уверены, что каждому, кто сходит с парохода в Марселе, выдают белый смокинг и…

— Вы просто дьявольски циничны, мой дорогой!

— Я не циник. Циник, посмотрев, как работают люди, подобные вашим «синим кепи», сказал бы, что, отдавая арабам, вы мешаете им брать, а нужно научить арабов все брать самим. Но от меня вы этого никогда не услышите.

— Уже услышал.

На его лице застыло неприязненное выражение. Из-за этого он испытывает некоторую неловкость и не знает, что сказать. Быть может, он уйдет и оставит меня в покое. Пускай катится ко всем чертям и оставит меня в покое. Но не тут-то было…

— Дело вовсе не в сюсюканье с арабами, дело в умении излечивать раны, а не только их наносить. Откровенно говоря, если мы не будем гуманными… — Он осекается. — Вы все-таки считаете меня слюнтяем, да? — Кладет сжатые кулаки на игровой автомат. — Плюгавый засранец! Вы что, совсем ничего не помните? А как насчет того случая в Хоабине, в Саду молитв у резиденции епископа, когда мы с капелланом застали вас с той китайской шлюшкой? Я из вас тогда отбивную сделал. Могу по старой памяти повторить!

Я протестующе поднимаю руку:

— Да-да, вздули вы меня на славу, но сейчас ваш черед играть. Давайте на этот раз я куплю выпивку.

Я отхожу, задумавшись, и понимаю, что бояться мне нечего. Индокитай был давным-давно, да и я до Дьен-Бьен-Фу был совсем другим человеком. Это правда. Но я не уверен, что когда-нибудь бывал в Хоабине. В резиденцию епископа я точно никогда не ходил и не думаю, что смогу вспомнить об участии хоть в одной драке из-за китайской шлюхи. Да и что это, черт подери, был — или есть — за Сад молитв? И тут мне приходит в голову, что за все время, пока мы болтали о том о сем, он еще ни разу не назвал меня по имени — только «старым товарищем по оружию», «стариной» да «плюгавым засранцем». Вполне вероятно, мы встречались во время той или иной операции на Красной реке, но я совершенно уверен, что он принимает меня за кого-то другого. В таком случае сейчас самое время запутать его окончательно. Когда я возвращаюсь с успокоительным стаканом пива, меня тусклым взглядом провожает кабил.

А потом я как бы невзначай устраиваю проверку:

— Не хотелось бы с вами ссориться. Кстати, Эдмон, по-моему, вы забыли мое имя. Меня зовут Антуан — Антуан Галлан.

— Антуан! Превосходно! Ладно, мир… — Но его протянутая рука застывает в воздухе, так и не коснувшись моей. Он морщит нос. — Нет, минутку, наверно… я вас с кем-то спутал?.. Ну конечно… Филипп. Простите. Я принял вас за Филиппа Русселя. Но вы же были в команде Жуанвиля!

Мы оба молчим, затаив дыхание. Потом он пытается издать смешок:

— Нет. Конечно, Антуан. Правильно. Я просто забыл…

— Нет, Эдмон. Как раз наоборот, вы вспомнили. Да, я Филипп Руссель. Держите руку подальше от кобуры. Я уже убивал и буду убивать в дальнейшем.

И я осторожно высовываю из кармана рукоятку моего «ТТ» — настолько, чтобы Эдмон ее увидел.

— Я хочу, чтобы вы пошли и сели вон там. Хочу, чтобы вы сидели сложа руки.

— Что?

— Чтобы вы сидели сложа руки. Для вас, колонизаторов-либералов, это дело привычное.

Он качает головой, но делает, как я велю. Обняв его по-братски за плечи, я низко наклоняюсь над ним, незаметно для посетителей бара вынимаю пистолет из его кобуры и кладу во внутренний карман своего пиджака. Пора начинать следующую азартную игру. Я говорю очень тихо, и, чтобы все расслышать, ему приходится наклонить голову.

— Только сразу не оборачивайтесь. Сзади сидит человек, тот, что в форме почтальона и перчатках с крагами. Вы его, наверно, уже заметили. Пока мы разговаривали, он все время держал вас под наблюдением. Это один из моих людей. Через минуту я отсюда выйду. Ладно, теперь можете повернуть голову и посмотреть на него.

Взгляд кабила, который на миг опустил глаза, вновь устремлен на нас. Раздражающе безмятежный взгляд.

— Теперь, Эдмон, я хочу, чтобы вы просто посидели и немного подумали. Вы просидите здесь еще десять минут после того, как уйдет мой человек. Потом, конечно, можете поднимать тревогу, но в конечном счете, полагаю, будет лучше, если вы сумеете забыть, что мы когда-либо встречались. Согласны? В вашем гнусном лагере беженцев в Блиде есть наши люди. Они могут в любой момент снести вам голову с плеч. Приятно было с вами поболтать, Эдмон. Жаль только, я не смог вспомнить вас так же хорошо, как вы меня.

И я вновь направляюсь к стойке. Главное — не оглядываться. Я покупаю пиво. Потом подхожу к почтальону и протягиваю ему бокал:

— В эти грозные времена вы, почтальоны, делаете очень важное дело. Вон тот офицер передает вам привет и пиво.

При ближайшем рассмотрении становится ясно, что я угадал. Почтальон почти вдребезги пьян. Рукой в перчатке он с трудом поднимает бокал, но изображает при этом некое подобие тоста за Эдмона и в замешательстве устремляет на него затуманенный взор. Я потихоньку кладу ему на колени Эдмонов пистолет. Почтальон настолько отупел, что, похоже, этого не замечает.

Потом я выхожу из бара. Главное — не бежать. Пускай бегут мои враги. Однако, признаюсь, я несколько обеспокоен. Я бродил по этому городу, пребывая в некоем иллюзорном мире — возомнив себя кем-то вроде Фантомаса, великого преступника, чью подлинную личность не в состоянии установить ни полиция, ни власти. И вот дважды за день меня узнают. Так рисковать не стоит. На улице туманно и тихо. Потом до меня доносится сухой треск выстрелов. Откуда — определить невозможно. В этом городе и часа не проходит без звуков стрельбы. Вряд ли мы с Нунурсом еще долго сможем прожить в той тесной комнатенке, не попытавшись убить друг друга. Я уже перестаю владеть собой, делаюсь опасным для себя самого. Становится очевидно, что наш последний удар в Алжире должен быть нанесен как можно скорее.

Глава двадцатая

Возводятся баррикады. В субботу лавочники и рабочие, вышедшие на улицы с кирками и лопатами, принимаются разрубать дорожное покрытие на огромные глыбы и кучами этих глыб перегораживать дороги. Эти новые стены увенчиваются бревнами и колючей проволокой. Отряды милиции, тоже появившиеся на улицах, щеголяют оружием и довольно неуклюже несут охрану строящихся баррикад. Изредка неторопливо подходит полицейский или десантник и заводит непринужденный разговор с милиционерами и лавочниками. Но большую часть времени полицейские ни во что не вмешиваются и с удовольствием играют в карты в тени своих бронированных «черных марий». Руководители демонстрации и забастовки, прогуливаясь по улицам, ведут уклончивые разговоры и то и дело переводят взгляды на своих товарищей, выясняя, чем те занимаются. Повсюду люди ждут, когда что-то сделают люди, находящиеся где-то в другом месте. В магазинах я слышу фразы, ставшие разменной монетой в валюте разговоров нынешнего сезона. «Чемодан или гроб», «Теперь или никогда», «Это наши последние пятнадцать минут», «Дни надежды, как в Венгрии в пятьдесят шестом».

В разгаре зима, но погода весенняя, и девушки, которые приносят мужчинам на баррикады корзинки с едой, одеты в летние платья. Молодые мужчины прилизывают волосы назад и перебрасываются с девушками шутками. Вечерами в местах традиционных прогулок на бульваре Гиллемен и в районе Трех башенных часов устраиваются уличные вечеринки, на которых молодежь танцует румбу и ча-ча-ча, а старики — в кои-то веки — снисходительно наблюдают. Там, где еще можно проехать, целыми колоннами бесцельно разъезжают автомобили, непрерывно сигналящие в ритме «Al-ger-ie fran-çaise».

В прошлый раз, когда они затеяли эту игру, алжирцы европейского происхождения заняли Дом правительства и вывели на балкон генералов Салана и Массю. Те прекратили всякие уступки арабам, ускорили падение правительства во Франции и привели к власти де Голля. На сей раз — вновь никаких уступок арабам, и при этом они планируют сместить де Голля с поста. На улицах постоянно слышны резкие выражения и похвальба, но у меня в голове все время вертится фраза Маркса: «В первый раз как трагедия, во второй раз — как фарс». Путчисты сформируют Комитет общественной безопасности и потребуют вернуть в город Алжир Жака Массю, палача касбы. Только зря они забывают при этом о капитане Филиппе Русселе.

Наступает день забастовки, 24 января 1960 года. В центре города и в «белых» предместьях опускаются ставни. Толпы мужчин на углах улиц растут. В каждой толпе орет транзисторный приемник. Люди непринужденно разговаривают и разглядывают другие компании, собравшиеся на той же улице. Наконец из холмистых районов города по изрезанным оврагами дорогам и лестничным маршам начинают ручейками спускаться небольшие организованные группы. Они вливаются в людские потоки, устремившиеся к площади Правительства. Согласно стратегии, разработанной «Сынами Верцингеторикса» и другими группировками ультра, их отряды милиции и огромное большинство белого населения Алжира обрушатся на Дом правительства в таком большом количестве, что жандармы, охраняющие здание, вынуждены будут отступить, а комиссар полиции вызовет десантников и Иностранный легион. Затем офицеры, занимающие ключевые должности в этих полках, заявят о своем переходе на сторону демонстрантов, и в этот момент, собственно, и начнется переворот. Для того чтобы военные сделали такое заявление, жандармов необходимо убрать с дороги как можно более мирно, поэтому, хотя милиционеры маршируют под своими знаменами с устарелыми винтовками Лебедя на плечах, винтовки эти — только для виду.

На площади Правительства все готово к приему демонстрантов. Перед цветочными часами в три шеренги выстроились жандармы в стальных касках и перчатках с крагами. Вид у них суровый, в руках дубинки, но они наверняка понимают, что перед лицом столь многочисленной демонстрации придется отступить. За цветочными часами уже установили камеры на платформы французские и иностранные кинооператоры. Мы с Нунурсом лежим, вытянувшись, на крыше одного из административных зданий с краю площади.

Толпа заполняет площадь. Наступление возглавляет человек в полосатой форме бывшего узника Бельзена, справа и слева от него шагают двое ветеранов Первой мировой войны. На их знамени начертан лозунг: «АЛЖИР — НАША РОДИНА-МАТЬ. ОТ МАТЕРИ НЕ ОТКАЗЫВАЮТСЯ».

Они несут венки алжирцам французского происхождения, погибшим на двух мировых войнах. Позади них заметен Лагайар, бывший десантник, которого называют «д’Артаньяном баррикад». Все лидеры стараются улыбаться для кинооператоров. Лет через двадцать, а по моим расчетам даже раньше, эти опасливо улыбающиеся лица будут походить на посмертные маски. Доносящиеся до нашей крыши крики толпы напоминают шум прибоя, отступающего по галечнику к морю. Сверху мы наблюдаем, как образуют тысячи извивающихся линий трехцветные флаги, плакаты, кепи, головные повязки, береты и стальные каски, как мечутся над головами сжатые кулаки. Потрясающее зрелище! Как раз такая массовая демонстрация фальшивой сплоченности и благородного душевного волнения должна вызывать у Шанталь трепет в позвоночнике.

Толпа останавливается примерно в метре от первой шеренги жандармов. Люди шаркают ногами, переглядываются, и передние ряды неуверенно колышутся. Слышно множество колкостей — каждый подбивает соседа продвинуться немного дальше, чем он сам, и рискнуть оказаться в пределах досягаемости дубинки. Разумеется, люди в глубине толпы теряют терпение и пытаются пробиться вперед, и все же настроение с обеих сторон довольно благодушное — больше ядовитых насмешек, чем откровенных угроз. Кое-где возникает суматоха, кое-кто замахивается для удара. Вместо того чтобы внезапно наброситься на толпу и спровоцировать серьезные беспорядки, полиция шаг за шагом отступает. Это напоминает мне забавную кинохронику, пущенную задом наперед. Даже теперь, когда полиция продолжает организованно отходить, обе стороны стараются не растоптать цветочные часы — знаменитые цветочные часы на площади Правительства, которые отмечали время столь многих демонстраций. Но стрелки этих часов показывают, что это и вправду наши последние пятнадцать минут.

Пора злой фее Карабос прервать «медовый месяц» этой толпы. Расстояние очень большое. У нас с Нунурсом только пистолеты, но ряды жандармов тесно сомкнуты, к тому же попадать в них не обязательно. Нам надо лишь заставить их осознать, что по ним открыли огонь. Мы прицеливаемся и стреляем. Один из жандармов все-таки падает. Двое офицеров полиции стреляют поверх голов толпы. Милиционеры, стоящие впереди, опускаются на колени, чтобы открыть ответный огонь, но стреляет милиция в шеренги полицейских. Мы с Нунурсом снова стреляем. Падает еще парочка жандармов. Такого никто не ожидал, и, похоже, никому из полицейских, кроме офицеров, не выдали патронов.

В движении толпы есть своя хореография. Толпа распадается на части, как взорвавшаяся звезда. На улицы, отходящие от площади, выбрасываются людские языки пламени. Я с интересом замечаю, что, хотя все бегут, никто не бежит со всех ног. Я прихожу к заключению, что тому есть две причины. Во-первых, когда толпа спасается бегством, каждый бежит сгорбившись и низко опустив голову в ожидании пули в спину, а быстро бежать в таком положении нелегко. Во-вторых, толпа не может бежать быстро из страха, что люди затопчут друг друга. Спасаясь бегством, толпа движется трусцой.

За несколько минут площадь, которая была запружена народом, почти пустеет. Остались милиционеры, стреляющие с лестниц и из-за платформ с кинокамерами. Полицейские бросают в центр площади гранаты со слезоточивым газом. Я вижу, что уже не менее дюжины жандармов лежат без движения, прижимаясь к мостовой так, словно пытаются согреться теплом ее каменных плит. Площадь усеяна брошенными плакатами, закусками для завтрака на свежем воздухе и туфлями на высоких каблуках. За всем этим недоуменно наблюдают, сунув большие пальцы в рот, двое потерявшихся детей. С той минуты, как началась стрельба, с обеих сторон раздаются крики «Прекратить огонь!», «Перестаньте стрелять!», но отдельные выстрелы еще слышны. Ни одного солдата не видно.

Я нахожу все происходящее чрезвычайно увлекательным и долго лежу, выглядывая за край крыши. Вот живые и мертвые доказательства того, что я знал всегда: понять насильственные революционные перемены можно, лишь принимая в них непосредственное участие. Оказавшись в нужном месте в нужное время, я определяю ход истории. Я показываю Нунурсу на залитый кровью город под нами и цитирую Ленина: «И когда на земле, которая наконец-то покорена и очищена от врагов, в крови правых и неправых утонет последнее беззаконие, тогда Государство, достигшее предела абсолютной власти, чудовищный идол, захвативший всю землю, будет осторожно поглощено мирным городом под названием Справедливость». В конце концов, когда становится ясно, что главные события разворачиваются уже не на площади Правительства, я переворачиваюсь на спину, чтобы погреться на нашем прекрасном алжирском солнце. Мы с Нунурсом лениво болтаем о том о сем. Я нахожу его общество более утомительным, чем когда-либо. Эта простая душа полагает, что я поддерживаю арабов. Разумеется, он заблуждается. То, что происходит в городе Алжире, да и во всем мире, — не футбольный матч, где все — и игроки, и зрители — либо за французов, либо за арабов, а ты бездумно улюлюкаешь и размахиваешь трещоткой. Однако мы с Нунурсом сходимся во мнении, что сегодня утром мы потрудились на славу, и я уже думаю о том, как бы разделаться с Шанталь и выводком Верцингеторикса.

Когда мы спускаемся с крыши, уже смеркается. Все «как в Венгрии в пятьдесят шестом», но, как и в Венгрии в пятьдесят шестом, все вступает в более мрачную стадию. Баррикады из шин охвачены огнем, и в темно-синее небо поднимается отвратительный черный дым. Угрюмые лавочники собирают за баррикадами коллекции бутылок, наполненных бензином. Признаков появления армии по-прежнему нет. С одной стороны, убито слишком много французских полицейских, и десантники уже не решаются заявить о своем переходе на сторону мятежников. С другой стороны, кругом слишком много мятежников, и войска пока не решаются предпринять попытку снова взять город под свой контроль. Никто не знает, что будет дальше. Неодолимый Страх овладел народом.

Пока мы осторожно пробираемся к Бельвилю, меня вновь поражает способность революции порождать беспорядок. Разорванные знамена, лужи крови и бензина, накрытые газетами трупы арабов — жертв беспорядочного линчевания. Да и обычные отбросы, которые не убирали с тех пор, как началась забастовка, вываливаются из переполненных мусорных ведер и мешков. Крысы уже появились на улицах — и здесь, и в Константине, Филипвиле, Оране.

Глава двадцать первая

«Gotterdammerung» отложили. Губернатор города Алжира ввел комендантский час. В обращении по радио и телевидению де Голль призвал армию и народ занять твердую позицию. Когда француз стреляет во француза, тогда «Франции на глазах у всего мира наносится удар в спину», но «для француза ничего не потеряно, если он воссоединяется со своей матерью», и фактически военный переворот так и не осуществляется. Погода портится, и люди постепенно покидают баррикады. Над городом клубятся грозовые тучи, и размытые дороги с их крутыми подъемами превращаются в опасные шлюзы. Наконец появляется армия, чтобы помочь лавочникам разобрать баррикады. Комендантский час отменен, но слишком поздно для постановки последней части цикла «Кольцо». Тем не менее о предстоящем приеме у де Серкисянов в честь приглашенных исполнителей объявлено в «Gazette d’Algerie».

Утром в день приема я пробуждаюсь от странного сна. Мне снилось, будто мы с Шанталь — близнецы, стиснувшие друг друга в объятиях в коконе, отложенном крылатым существом с человеческой головой и брошенном качаться на волнах бухты Алжира. Потом резко опускается тяжелый красный занавес, и больше ничего не видно. Вот и весь сон. Живи я и в самом деле внутри некой оперной мелодрамы, то, придя сегодня вечером на виллу, пожалуй, действительно обнаружил бы, что мы с Шанталь близнецы. Я был бы тем из них, кого сразу после появления на свет похитил странствующий бедуин. На вилле меня узнала бы по родимому пятну старая кормилица Шанталь. Она рассказала бы обо всем Морису и хору собравшихся гостей, а я отказался бы от своих кровожадных замыслов, но слишком поздно, ибо Шанталь уже выпила бы яд. Хотя этот сон вселяет в меня дурные предчувствия, толковать сновидения мне недосуг, и к тому же я сам стремлюсь к весьма гнусной цели.

Мы с Нунурсом действуем друг другу на нервы, да и в квартире после того, как испортилась погода, стало очень холодно, а отопления нет. Нам нечем заняться, кроме как чистить свое оружие. Мой верный старый «ТТ» по-прежнему при мне, однако в обойме сталось всего три патрона. Меня терзают сомнения. Не могу представить себе, как снова встречусь лицом к лицу с Шанталь и возьму ее на мушку. Впрочем, дело не только в этом. Я уже не уверен в том, из каких побуждений отправляюсь сегодня на виллу. Не сказал бы, что считаю себя жертвой темных подсознательных сил. Да и вообще нет никаких оснований полагать, что существует такая штука, как подсознание. Это плод буржуазной мысли девятнадцатого века. Благодаря ему доктора богатеют, а буржуа думают, будто заслуживают к себе большего внимания, чем могли когда-либо предположить. Нет, никакого подсознания! Однако если рассматривать мою проблему с объективной, материалистической точки зрения, то возникает вопрос простого сексуального желания.

Если верить арабскому фольклору, то существует такая штука, как магнитное мясо. В море плавает некая рыба, притягивающая к себе жертв посредством своего намагниченного тела. Возможно, нечто подобное происходит со мной и Шанталь. Чем бы ни была занята голова, все равно мясо тянется к мясу. Это патология…

Наконец — если мы договоримся не спеша прогуляться до виллы — пора собираться. Оперная экипировка еще при нас, хотя оба костюма сильно помялись, а Нунурсов слегка испачкан. Нунурс украл зонтик, и, прижавшись под ним друг к другу, мы поднимаемся в гору по дороге, идущей мимо казино, и подходим к вилле Серкисянов. У ворот стоит полицейский фургон, но жандармы не намерены останавливать людей в смокингах, даже очень мятых и мокрых. Вдоль подъездной аллеи выстроились угрюмые вооруженные корсиканцы. У входа я размахиваю перед носом у охранника Раулевым приглашением и резко показываю большим пальцем на идущего позади Нунурса:

— Мой телохранитель.

Охранник не дает себе труда внимательно рассмотреть карточку, и мы входим. У самого порога стоит Паоли, Морисов мажордом, поджидающий вновь прибывших, чтобы пожимать им руки и показывать дорогу к напиткам.

— Месье Руж, — говорю я, самодовольно поглаживая бороду. Паоли явно озадачен. Возможно, ему знакомо мое лицо, но он никак не может вспомнить, где меня видел. Наконец, нерешительно:

— Разумеется. Очень мило с вашей стороны, что вы пришли.

— На вашем месте я бы не стал подавать руку моему телохранителю. У него довольно крепкое рукопожатие.

Паоли восхищенно взирает на Нунурса. Я уверен, что в доме Мориса для Нунурса нашлась бы работа. Нунурс, глядя на Паоли, свирепо скалит зубы.

— Ну, в таком случае не буду, но разрешите мне предложить вам обоим выпить.

— Я выпью джина, а ему — фруктовый сок.

Он провожает нас к стойке, за которой занят приготовлением сложных коктейлей чернокожий официант. Мы получаем наши напитки, а Паоли снова зовут к двери. Я возбужден и в то же время предчувствую недоброе. Похлопывая себя по бедру, дабы убедиться, что пистолет еще на месте, я замечаю, что у меня началась эрекция. Я поворачиваюсь лицом к гостям. Насколько мне известно, это не костюмированный бал, но я вижу здесь множество клоунов. Явно пожилые представители золотой молодежи, алкоголики-землевладельцы, государственные служащие, удалившиеся от дел после Виши, офицеры, вышедшие в отставку, чтобы стать профессиональными наемниками, и целая мафия знатных дам, которые заправляют крупнейшими в этих краях благотворительными обществами. Некоторые из них выставляют напоказ галстучные булавки или броши Верцингеторикса. Да и вообще у многих гостей грудь в орденах. Правда, Железного креста я пока ни у кого не вижу, зато присутствует человек с моноклем и дуэльными шрамами. Шанталь нигде не видно.

Когда мажордом возвращается к стойке с двумя вновь прибывшими, я его окликаю:

— Эй, Паоли! Где же очаровательная хозяйская дочь, Шанталь? Кажется, так ее зовут? В прошлый раз я был очень рад с ней познакомиться.

— У Шанталь разболелась голова, и она прилегла наверху, но попозже обещала спуститься.

У Паоли и у самого довольно страдальческий вид. Не знаю почему, но я уверен, что он лжет.

— А где наш хозяин, Морис?

— Ухаживает за Шанталь.

Помолчав, он продолжает:

— Однако разрешите мне познакомить вас с некоторыми гостями.

— Это не обязательно. А вон там, часом, не Криста Маннерлинг? Пойду-ка я ей представлюсь.

Нунурс отходит и прислоняется к стене, а я направляюсь к Кристе Маннерлинг. Груди у Кристы (Фрейя в «Золоте Рейна» и Брунгильда в «Валькирии») напоминают покрытые слезинками головки сыра. Только богатое общество могло бы произвести все первосортное мясо, втиснутое в корсет этой дамы. Я пробираюсь сквозь собравшуюся вокруг нее толпу внимательных слушателей. Мне нечего ей сказать. Я просто хочу тихо, не привлекая к себе внимания, постоять среди этих людей и продумать свой следующий шаг. Я знал, что попасть сюда будет легко. Выбраться отсюда будет трудно, и я еще не знаю, как это сделать. Один выстрел в стенах виллы — и сад будет кишеть полицейскими и Морисовыми громилами. Может быть, даже хорошо, что Шанталь лежит сейчас на кровати у себя наверху, где можно, воспользовавшись случаем, убить ее без шума.

Ну что ж, тогда, заметив, что Морис снова спустился вниз, я тотчас должен ускользнуть от этой компании зануд и спокойно подняться по лестнице, а потом надо… а потом… а потом я осторожно поверну дверную ручку и неслышно войду в комнату. Шанталь будет лежать на кровати в длинном вечернем платье. На ночном столике — знакомое распятие и захватанный экземпляр «Хоббита». Когда она увидит меня, глаза у нее расширятся. Угрожая пистолетом, я велю ей раздеться. Как только Шанталь вылезает из трусиков, она закрывает руками грудь. Умоляющий жест. Мясо тянется к мясу. Позабыв об оружии, я роняю его на ночной столик и делаю шаг вперед, чтобы обнять Шанталь, как вдруг она хватает пистолет и торжествующе целится в меня. Я велю ей стрелять. «Он не заряжен».

— А вы чем занимаетесь, месье… э-э?.. — интересуется Криста, бесцеремонно прерывая мои мечтания.

— Я, мадам? Я, э-э… торгую фармацевтическими препаратами в Гренобле.

— Как интересно!

— Ну что ж, благодарю за любезность, Криста, но, похоже, вы говорите не то, что думаете. А это и в самом деле интересно. В торговле фармацевтическими препаратами в Гренобле я самый большой человек. Запомните фамилию — Руж. А если я считаю себя самым большим человеком в Гренобле, значит, речь идет об очень больших деньгах — до вычета налогов мой оборот составляет около двух миллиардов франков. Вы слышали когда-нибудь о филодоксидрине?

Она качает головой.

— О нем знают лишь очень немногие люди вашего круга. Но это весьма ходкий товар, особенно в Африке — в Африке он идет нарасхват, и именно благодаря налогам с возрастающего оборота таких компаний, как моя, в этих краях все еще существуют и опера, и армия.

Продолжая говорить, я замечаю, что Паоли с одним из своих прихвостней подошли к нам и присоединились к группе слушателей.

— Но, по правде сказать, я не уверен, что мы здесь нуждаемся в армии. Как крупный налогоплательщик, могу вас заверить, что это непомерное фискальное бремя, а как крупный экспортер товаров в Африку, могу вас заверить, что нас приятно удивило то, как быстро вырос наш товарооборот в наших бывших колониях после объявления независимости. При старом режиме существовало множество ограничительных инструкций, которые очень мешали эффективному ценообразованию и целесообразному распределению наших медикаментов. Короче говоря, суть в том, что, даже если колонизаторы уйдут, мы все равно будем получать барыши.

Вид у Паоли кровожадный. Я поворачиваюсь и смотрю ему прямо в глаза.

— Теперь, когда бельгийцы выводят войска из Конго, мы видим там прекрасные перспективы. В общем, мы видим множество возможностей в странах Африки, недавно получивших независимость… Насколько можно судить по опыту работы моей компании в Сенегале, в этих Людоедских Народных Республиках может сойти с рук и убийство. Ну, не убийство, так сбыт противозачаточных средств под видом таблеток для повышения потенции и…

Кто-то заиграл на рояле тему шлема-невидимки из «Золота Рейна», и Криста направляется в ту сторону. Паоли шепчется со своим подельником. Этот тип чем-то неуловимо похож на военного. Я тычу подельнику пальцем в грудь:

— Настоящих пиратов нашего времени не сыщешь ни в Иностранном легионе, ни в парашютно-десантных войсках, несмотря на все их элегантные мундиры. Да-да! Нынешние авантюристы устремились на передний край совершенствования новых технологий. Не отстают от них и фармацевты, и я горжусь своей ролью в этой отрасли.

Я говорю все громче и громче. Но это бесполезно. Они меня не слушают. Фактически я разговариваю сам с собой. Я возвращаюсь к своему джину и к созерцанию лестницы — мрачного ряда ступеней на эшафот для подведения итогов мучительной любви, убитой женщиной, которую я люблю, а фактически — для казни приговорившего себя к смерти террориста. Чушь, сплошная чушь! Не хочу я умирать! Я приношу слишком большую пользу революции. Если мне и свойственно стремление к смерти, то оно принимает форму пожелания скорой смерти всем угнетателям и коллаборационистам. Но сейчас, когда я обвожу взглядом комнату, мне кажется, что все эти люди, имевшие когда-то шансы на успех у Гитлера и Муссолини, всё прошляпили. Что же до неофашизма, то «в первый раз как трагедия, во второй раз — как фарс». При взгляде на «Сынов Верцингеторикса», которые разбрелись по комнате, меня еще больше, чем прежде, поражает их нелепый вид. Это дилетанты от революции. История развивается не по их указке, и в самых глубоких тайниках своих усохших душонок они это сознают.

Жестокость уже перестала быть монополией прусских юнкеров, нацистов, рабовладельцев и плантаторов. В мое время политически мобилизованный рабочий класс, а также борцы за свободу народов Африки и Азии научились применять террористические акты и пытки гораздо эффективнее, чем когда-либо удавалось этим вышедшим в тираж реакционерам. К тому же умники, собравшиеся в этой комнате, — отнюдь не истинный противник. Истинный противник — это месье Руж, столь крупный торговец медикаментами из Гренобля, его приятель месье Жён, технократ из одного парижского министерства, месье Блю, руководитель профсоюза фермеров, месье Верт, романист с левого берега Сены, чьи книги все они читают, а также огромное большинство адвокатов, врачей, издателей, журналистов, библиотекарей и предпринимателей, которые трудятся на благо репрессивных демократических государств западного мира. Структуры тирании действительно многолики и коварны.

Отсюда следует, что Шанталь — попросту очаровательный анахронизм. Все, я ухожу. В конце концов, любовь к развратной женщине может лишь повредить моей репутации. Я жестом подзываю Нунурса, и мы вдвоем сталкиваемся лицом к лицу с Паоли.

— Было весьма приятно поболтать с вашими гостями. Очень жаль, что не удалось поблагодарить хозяина, но нам уже пора.

— Но вы же только что пришли! Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете?

— Я чувствую себя прекрасно — разве что немного скучаю. Но благодарю вас за то, что оказали мне честь и приняли меня в доме де Серкисянов.

Не стой рядом со мной Нунурс, думаю, Паоли отказался бы пожать мою протянутую руку. Я подхожу к Кристе Маннерлинг, чтобы попрощаться и с ней. Предлагаю послать ей бесплатный образец пилюль для похудания, выпускаемых моей компанией. Потом:

— Все, Нунурс, идем отсюда.

Нынешней зимой французы потерпели поражение в Алжире. Года через два, от силы — через три, они признают независимость и выведут войска. Наверно, завтра я пойду в контору компании «Транс-атлантик»… Возможно, мы отправимся на Кубу — а может, и в Конго.

— Найдите зонтик, Нунурс.

Однако Нунурс преграждает мне путь. Мне следовало предвидеть, что с ним будет больше хлопот, чем он того заслуживает.

— Я пришел сюда не для того, чтобы пить фруктовый сок и слушать, как вы подшучиваете над своими белыми друзьями, капитан Наркоман. — Нунурс говорит шепотом, но его громовой шепот наверняка слышат Паоли и половина людей, стоящих в комнате у меня за спиной. — Легионер вы или мокрая курица? Что с вами? Ваша Шанталь должна умереть, и я пришел сюда ей это устроить. Сейчас я это сделаю, а вы мне поможете. Или мы немедленно идем наверх, или я вас тут же пристрелю.

Спорить с Нунурсом сейчас не время и не место. Я и сам только что понял, насколько бессмысленным будет убийство Шанталь.

— Довольно! Идем отсюда, Нунурс. Что-то стряслось. Где Шанталь? Где Морис? Похоже, все идет из рук вон плохо.

— Мы найдем ее наверху, а потом убьем.

Так мы и стоим, пристально глядя друг на друга, когда у меня за спиной раздается громкий крик:

— Капитан Руссель! Это же вы с бородой, не правда ли? Я прошу вас остаться!

Крик доносится из глубины комнаты, а голос принадлежит Морису. Паоли, который все это время стоял у открытой двери, готовясь провожать нас, снова закрывает дверь. Гости между нами расступаются, и Морис согнутым пальцем подзывает нас к себе. Мы направляемся к нему, но не успеваем приблизиться, как он кивком показывает в сторону лестницы:

— Вы нужны наверху. Сейчас вы необходимы моей дочери. Пожалуйста, поднимитесь.

В его голосе звучит нечто не совсем понятное. Угроза — безусловно, однако к ней, похоже, примешиваются вкрадчивые нотки.

— Идите наверх. Кажется, вас ждут. Ради Бога, быстрее!

Я смотрю на Нунурса. Готов ли и он действовать? Но он, похоже, совершенно сбит с толку и напуган. Мы поднимаемся по лестнице. Морис и Паоли стоят внизу и наблюдают за нами. Почему бы им сейчас не пристрелить нас? Или это должно произойти наверху, втайне от гостей? Ну конечно, на верхней площадке лестницы стоит корсиканец с винтовкой, а в дальнем конце коридора я замечаю другого, с таким же оружием. Ближайший из двоих охранников приветствует нас кивком.

— Ее спальня вон там, но, прежде чем войти, вы должны постучаться. — И он жестом велит нам проходить.

Несомненно, все идет из рук вон плохо, но я не вижу выхода из этой западни. Нунурс, утративший свою самоуверенность, заставляет меня стучаться в дверь, а сам плотно прижимается к стене и вертит головой, глядя то на одного корсиканца, то на другого. Из-за двери доносится странный звук, похожий на мяуканье. Я принимаю его за разрешение войти. Спальня большей частью погружена в темноту, но настольная лампа освещает кровать, на которой что-то трясется под одеялом. Пока Нунурс прикрывает меня пистолетом, я подхожу и срываю одеяло с кровати. Мяукающий звук делается еще громче. Его издает лежащее на кровати окровавленное существо — тело, закутанное в испещренную красными пятнами шелковую ткань. Я ничего не могу понять. Из ванной комнаты выходит Рауль и что-то говорит нам, но я не разбираю слов, ибо постепенно начинаю понимать, на что смотрю. Веки у Шанталь как-то странно дрожат — она непрерывно моргает. Я смотрю на Шанталь, но на Шанталь она не похожа.

— …а упрекать ее нет смысла. Она не сможет возразить.

Рауль одет в спортивную куртку, в руке у него пистолет, но он дружелюбно смотрит на Нунурса, и становится ясно, что перестрелки в этой комнате не будет.

— В коридоре еще стоят вооруженные громилы? А внизу действительно идет прием, мне не послышалось? Невероятно! Я вас уже заждался. Что это за горилла? Насколько я понимаю, это ваш человек? Я здесь уже больше трех часов, но я ждал, поскольку был уверен, что вы придете. Я сказал Морису, что вы точно придете, и велел ему — более того, приказал — сразу отправить вас наверх.

Несмотря на беспечность в отношении одежды, ведет себя Рауль отнюдь не беспечно. Он обливается потом и без умолку трещит. Похоже, отверстия у него на лице расширились. По-моему, все это сплошная бессмыслица. Я иду и сажусь, прислонившись спиной к стене. Потом прошу его объясниться.

— Когда мы встретились на пристани и вы взяли у меня приглашение, мне нетрудно было догадаться, зачем оно вам понадобилось и что вы намерены сделать с Шанталь. Тогда я задумался о Шанталь и ее ценностях, после чего вспомнил об Анне Франк и ее ценностях. (Я ведь говорил вам, что читал ее «Дневник», не правда ли?) Потом я подумал о ваших ценностях и о том, чего вы пытаетесь добиться в жизни. Пелена спала с моих глаз, когда я начал подвергать ревизии собственные ценности — предрассудки, как я их теперь называю, — и осознал, что попросту использовал софистику для защиты интересов своей классовой прослойки. Тогда я стал подробно вспоминать все дискуссии, которые мы вели в Лагуате, и понял, что вы были правы насчет трудовой теории стоимости! Для меня это была чудесная минута. Теперь я понимаю, что труд не может иметь две стоимости — одну для рабочего и одну для капиталиста, который его нанимает. (При этом речь идет о прибыли капиталиста, не правда ли?) Как сказано у Энгельса, «как бы мы ни изворачивались, мы не сумеем избавиться от этого противоречия до тех пор, пока говорим о купле и продаже труда, о стоимости труда». Нет, речь должна идти о купле и продаже рабочей силы! Рабочая сила…

— Заткнитесь, Рауль! Все это вздор. Расскажите лучше, зачем вы здесь.

Тут Нунурс, который все это время, не обращая на нас внимания, стоял над кроватью и круглыми глазами смотрел на Шанталь, поднимает голову, желая узнать, как будет оправдываться этот безумец. Рауль улыбается мне и Нунурсу, словно собираясь нас слегка подбодрить.

— Разумеется, вы правы. Однако дело в том, что все логически вытекает из трудовой теории стоимости. Это стержень марксистского учения. Все логически вытекает из нее, как в прекрасно выстроенном произведении…

— Хватит, Рауль!

— Я просто пытаюсь убедить вас в том, что я на вашей стороне. «Явления таковы, каковы они есть, а их последствия будут такими, какими будут. Так почему же мы хотим обманываться?» Марксизм — верное учение, а вам не мешало бы знать, что, на мой взгляд, если уж что-то верно, то верно во всех отношениях. Я понял, что не может быть и речи о том, чтобы простить Шанталь. Она — враг. К тому же я решил, что мне необходимо снова связаться с вами. Было только одно место, где я наверняка мог вас найти. Поэтому в самом начале приема я пришел сюда, прихватив с собой пистолет и опасную бритву. Я не стал убивать Шанталь, решив, что нам, возможно, понадобится увести ее из этого дома. Вот я и провел здесь последние три часа. Мы спорили, но я все время держал ее на мушке. По существу, нечто подобное происходило в Лагуате, только по-другому.

Он смеется, предаваясь воспоминаниям.

— Изредка я перебрасывался словечком-другим с Морисом и его людьми. Как уже было сказано, я велел ему дождаться вас и впустить.

Тут вмешивается Нунурс. Он с трудом осознает происходящее.

— Вы что, отрезали ей язык?

Рауль смотрит на меня, ожидая одобрения.

— Во время разговора она вела свою обычную фашистскую пропаганду. Шанталь уже не переделаешь. Поэтому я только что пресек ее болтовню. Похоже, вместе с носом я потерял не только нюх, но и вкус к политическим дискуссиям. За язык трудно ухватиться, он скользкий, и работенка оказалась более грязной, чем я предполагал. Как видите, тут море крови, но ее жизнь вне опасности. Как бы там ни было, от нее я больше ничего не желаю слышать. Я давно полагал, что существует такая штука, как репрессивная терпимость, и, как мне теперь представляется, для Шанталь, ее отца и отцовских друзей свобода слова — это свобода возводить напраслину на других людей. Я больше не желаю слушать все эти старые сладкозвучные песни. Империалистические и расистские идеи не заслуживают словесного выражения. Время дискуссий миновало. Пора действовать!

Нунурс просто сияет, и, заметив у него на лице одобрительное выражение, Рауль торжествующе взмахивает бритвой:

— Ну что, укоротим Клеопатре нос, изменим облик современного мира?

Нунурс о Клеопатре слыхом не слыхивал. Что до меня, то я отнюдь не уверен, что все это достойно одобрения. Безусловно, жестокость я одобряю. Но эта мелодраматическая личная месть, это позерство и все это типичное для новообращенного перевозбуждение… Я не уверен. Однако вряд ли это сейчас имеет значение. Рауль прав, пора действовать.

— Бросьте! Как нам отсюда выбраться?

— Моя машина возле дома. Выходим вместе с Шанталь. В такой толпе им придется трудно. Я велел Морису не отменять этот скромный званый вечер. Пока с нами будет Шанталь, нас не посмеют тронуть. Будем кататься по городу, пока не отделаемся от всех хвостов, которые они к нам приставят. А там посмотрим.

— Тогда не будем терять времени.

Мы с Раулем помогаем Шанталь одеться, а Нунурс стыдливо поворачивается к нам спиной. Шанталь дрожит от холода, но пульс сильно учащен, как при высокой температуре. Я целую ее в плотно сжатые губы. Рауль странно смотрит на меня, но в этом поцелуе нет ничего сексуального. В сущности, я никогда не любил Шанталь. Для меня это было попросту невозможно. Энгельс был прав, когда утверждал: «Половая любовь в отношениях между мужчиной и женщиной становится — или может становиться — нормой только среди представителей угнетенного класса, среди пролетариев». Я тружусь ради пролетариата, но знаю, что никогда не смогу его полюбить. Мир я вижу таким, каков он есть. Я целуюсь с открытыми глазами, сознательно, и целую не женщину, а изуродованный образ, воплощение всех потерь, которые мы понесли и еще понесем на этой войне в Алжире. Глаза Шанталь — это удивительные глаза ведьмы, являющейся людям в кошмарах.

Рауль достает сигарету и закуривает. Дым, поваливший из отверстий на Раулевом лице, производит на Нунурса такое же неизгладимое впечатление, как раньше на меня. Потом мы поднимаем Шанталь и ставим ее на ноги. Идти без посторонней помощи она не сможет. Мы с Раулем с двух сторон берем ее под руки и выходим в коридор, а Нунурс, замыкая шествие, прикрывает нас пистолетом. Корсиканцы кладут винтовки на пол и смотрят, как мы проходим мимо. У одного такой вид, точно его сейчас вырвет. Внизу кто-то играет на рояле «Кекуок». В другое время Морис не потерпел бы у себя в доме этого «негритянского буги-вуги, музыки для дерганых», но сейчас его, очевидно, занимают другие мысли. Думаю, мы поедем в Конго. Эта минута обладает свойствами дурного сна, но я расцениваю наше поведение, поведение всех в этом доме, как проявление, одно из многочисленных проявлений странных особенностей загнивающего, бьющегося в предсмертных судорогах капиталистического мира. Разве не прав был Маркс, когда писал, что капитализм «может с такой же легкостью превращать объективно существующие, врожденные, неотъемлемые способности человека в абстрактные понятия, как объективно существующие изъяны ума и плоды воображения — в неотъемлемые физические и умственные способности»? Когда мы спускаемся по лестнице, музыка умолкает.

Примечания

1

Альбер Камю, «Человек бунтующий».

2

Кавалерийские части во французских колониальных войсках в Сев. Африке.

3

Здесь: цитадель в системе городских укреплений (или: самая старая или укрепленная часть города; резиденция правителей.

4

«Берега Роны» (фр.).

5

Одно из названий отрядов французских партизан во время Второй мировой войны.

6

Мусульманский культовый комплекс.

Content

Роберт Ирвин
Алжирские тайны

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Примечания