Голубев Павел Арсеньевич

Ефимка-партизан

П. Голубев

Ефимка-партизан

I

Тимошка Карташев, волостной ямщик, только что вернувшийся из Федосеевки, куда он возил милиционера, каждому встречному, захлебываясь, сообщал невероятную новость:

— Слышали? Вчера ночью начисто обчистили федосеевского попа и лавочника Богатырева... лопни мои глаза, не вру, — божился он в подтверждение своих слов. — Попа, было, с собой забрали, да откупился — лошадь свою с тележкой отдал; она у него у церковного старосты стояла... Все верхами... вооруженные... одеты хорошо — в солдатскую форму.

Подробностей было не нужно: всем было понятно, что эти набеги совершают «банды» под видом солдат. Тревожные слухи о большевике Дубкове давно уж лишили спокойствия петуховцев, а последняя новость, сообщенная Тимошкой, еще больше усилила страх взволнованных крестьян. По деревням ходили разноречивые слухи: одни уверяли, что Дубков — бежавший с фронта солдат, который теперь, скрываясь от начальства, занимается грабежами и убийствами, другие, — что Дубков вовсе не грабитель, а честный мужик из Малаховки. Прибыл с фронта, подбивает мужиков восстать на богачей, отобрать у них лишнее и разделить между бедными, чтобы, значит, поровну — «никому не обидно». И в деревне Петуховой, раскинувшейся среди кедрового бора по обеим сторонам таежных речек «Басандайки» и «Песчанки», были такие мужики, которые втайне сочувствовали Дубкову, удивлялись его смелости и одобряли его поступки. Даже называли имена некоторых мужиков из соседних деревень, которые бросали свои хозяйства и уходили к Дубкову.

Особенно трусили богатые...

Тимошкин дядя — Иван Петрович с сыном Ефимкой был на полях, тетка была на огороде, дома оставалась девятилетняя Нюрка, краснощекая, черноглазая с двухгодовалым «ревой» Санькой.

Нюрка сидела у ворот и со слезами на глазах с завистью смотрела на улицу, где у Тимошкиной избы играли девчонки. Мать строго-на-строго запретила ей оставлять дом «пустым» и приказала ей сидеть дома и смотреть за Санькой.

А Нюрке так хотелось поиграть!

Хоть бы Ефимка с тятей скорее вернулись.

— Нюрка, ваши едут! — закричали девчонки. И действительно, из-за угла сперва показалась голова «Пегашки», затем и воз с дровами. На возу сидел Ефимка, а отец шел сзади.

— Нюрка, открой ворота! — крикнул Ефимка.

Нюрка открыла ворота и, когда воз проезжал мимо, посадила Саньку на воз к Ефимке.

— Чего ревела? кто тебя? — участливо спросил Ефимка, заметив слезы на глазах Нюрки.

— Никто, — ответила Нюрка, — мама не пускает...

— Не плачь, завтра на пашню возьмем тебя, — успокоил Ефимка.

— А Санька?

— И Саньку возьмем.

Нюрка улыбнулась, личико повеселело, только две крупные слезинки задержались на ресницах.

Ефимка любил Нюрку, в особенности когда она улыбалась: будто солнышко выглядывало из-за туч, и так весело становилось.

— Нюрка, самовар поставлен? Где мать? — спросил отец.

Нюрка сбегала в избу.

— Поставлен, тятя, скоро закипит!

Вернулась мать.

— А я боялась за вас, — сказала она мужу, — как бы, думаю, лошаденку не отобрали: Дубков-то, говори, и лошадей угоняет.

— Ничего ты, баба, не понимаешь; что он — вор, что ли? За нашего брата стоит... Слышала, сват Федот рассказывал про Ивана Голышева, аксеновского... Дубков ему лошадь с коровой сам привел. Вот, говорит, тебе, поправляйся, будь настоящим крестьянином. А ты говоришь — лошаденку угонит...

— Врут, однако все, — стояла на своем жена, накрывая на стол.

Принесла самовар, нарезала хлеба, поставила чашку с кислым молоком и позвала пить чай.

— Ефимка, Нюрка, садитесь за стол.

Чай пили молча, только дядя Иван после шестого стакана, обтирая градом катившийся пот, шутил:

— Налей еще чепарушечку... люблю с устатка чайку попить.

Не успели вылезти из-за стола, как во двор въехали четыре всадника верхами, хорошо одетые, в солдатской форме, с ружьями за плечами: трое совсем молодые, а один постарше, бородатый.

— Тетка, — сказал бородатый, — молочко найдется или там творожок?.. да самоварчик подогрей... есть хочется.

— Найдется, — испуганно ответила Ефимкина мать и пошла подогревать самовар.

Иван Петрович не то чтобы уж очень испугался, а все-таки потрушивал, — кто их знает, что за солдаты, теперь разве разберешь. Робко спросил:

— Далеко ли, землячки, едете?

— В Богородское, в свою часть.

— Там стоите или на разведке? — не без хитрости задал дядя Иван вопрос.

Бородатый, не задумываясь, ответил:

— На разведке, отец, на разведке.

— Ну, ребята, — скомандовал бородатый своим товарищам, — подзакусим здесь, отдохнем, да и в путь.

Лошадей поставили под навес, попили чаю, закусили и легли в холодок отдохнуть. Через два часа бородатый разбудил своих товарищей, рассчитался за молоко, творог и чай, дал Саньке кусок сахару, потом все сели на коней, выехали со двора и шагом поехали по деревне.

К вечеру Ивана Петровича позвали в волость на собрание обсуждать насчет «бандов» и грабежей.

II

Яркое солнечное утро. Еще рожок пастуха не будил деревни. Было немножко холодновато от утренней свежести и обильной росы. Дядя Иван подмазал телегу и стал запрягать.

Решено было так: Ефимка с Нюркой на Пегашке сейчас поедут, а дядя Иван с Санькой приедет после обеда, на второй лошади.

Ефимка вынес мешок с хлебом, туяс[1] с молоком, посадил Нюрку, и поехали.

Переезжали вброд Басандайку, не глубоко, лошади по колено.

— Как весело! — закричала Нюрка. — Смотри, Ефимка! — и Нюрка указала, как от ног Пегашки летели брызги во все стороны и сверкали на солнце разноцветными огнями.

Проехали деревню, поднялись на горку в кедровник. Пахнуло свежестью и смолой.

— Ох, нынче и шишек будет — захлебывалась от восторга Нюрка. У Ефимки тоже глаза загорелись:

— Вот, Нюрка, мы с тятей сюда и приедем бить шишки... Смотри, какие! И много. Вот только худо, что у нас подбирать-то некому, только мать.

— А я? — с жаром заметила Нюрка.

— Ну, где тебе, это ведь не легко.

У паскотинских[2] ворот нагнали многих деревенских. Все были возбуждены вчерашним происшествием с попом.

— Говорят, сам Дубков, — услыхал Ефимка, обгоняя своего крестного, едущего шагом.

— Ефимка, кто такой Дубков? — спросила любопытная Нюрка, — разбойник, он всех режет?

— Тятя вчера вечером говорил, — таинственно посвящал Ефимка Нюрку, — на собрании сказывали, что это главарь шайки.

— Какой главарь, какой шайки — деревянной? — наивно удивлялась и не понимала Нюрка.

— Ну, значит, самый старший, это главарь и есть, а все остальные разбойники — шайкой называются, ну, которые обчищают, как попа федосеевского третьеводни.

— Сказывали, что бумага получена из города: кто Дубкова поймает живого, тому тыщу рублей награды, а кто мертвого — полтыщи.

— За мертвого меньше?! — удивилась Нюрка.

— Ну, знамо, меньше: что из него, из мертвого-то: закопать в яму, да и все, а живой-то все-таки...

— А тятя наш может его поймать? Вот бы хорошо, — замечтала Нюрка, — тогда бы платок красный мне купили и кренделей связку...

— Дура! Тятя?! Его, говорят, никто не может поймать. Целое войско не может, а ты — тятя! Нет, уж лучше бы и не встречаться с ним.

— Ой, страшно, — съежилась Нюрка, — у него, наверное, Ефимка, в каждой руке по ножу, а глаза страшнущие, страшнущие...

Нюрка запахнулась плотнее в кафтан и прижалась к Ефимке:

— Боюсь я!

— Ну, ребятишек-то он наверно не тронет, что ему ребята-то.

Подъехали к избушке на пашне. Ефимка выпряг лошадь, наладил постромки, запряг Пегашку в борону и стал боронить полосу. Нюрка убежала искать кислицу и рвать цветы.

Отец все не ехал. Солнце высоко. Ефимка уморился. Отстегнул постромки, пустил лошадь на траву, а сам лег под телегу отдохнуть. Глаза слипаются, сном так и давит. Нюрка где-то порхала, как бабочка, и только сквозь дремоту Ефимка слышал, что тонкий ее голосок звенел, как колокольчик:

Я на реченьку ходила,

платок алый опустила;

мой платочек аленький

да подарок маменькин.

— Как жаворонок заливается, — улыбнулся Ефимка и сладко зевнул.

Потом сквозь сон слышал какой-то мужской голос, и пред глазами его предстали вчерашние всадники.

«Что это мне видится все», — подумал Ефимка и приподнял голову.

«Да и впрямь это вчерашние, а может быть, только похожие. Нюрку о чем-то спрашивают».

Ефимка только слышал последние слова Нюрки:

— Тяти нет, Ефимка только, брат мой; вон там отдыхает.

Ефимка встал и пошел к всадникам.

— Чьи это поля, паренек? — спросил бородатый.

— Петуховские, а дальше витебские, а туда вот — басандайские, — указал Ефимка к востоку, — там и железная дорога проходит.

— А знаешь ты заимку Кондаковых? — спросил бородатый.

— Знаю!

— А далеко это?

— Нет, верст семь, больше не будет. Вот как выедете на дорогу и направо, а там свернете на тропинку, лесом — прямо на пасеку и выедете.

— Вы Дубкова ловите? — не утерпела Нюрка.

Бородатый посмотрел на нее сердито, потом улыбнулся и уж весело сказал:

— Да, да, его, окаянного! — и все засмеялись.

— Вам его не поймать, Ефимка говорит, что целое войско не может поймать, — не унималась Нюрка

— Какой Ефимка?

— А вот, наш Ефимка, — и Нюрка указала на брата.

— Ну, много твой Ефимка знает. Как еще поймаем-то и руки ему веревочкой свяжем и к начальству представим. Ха, ха, ха, — засмеялся бородатый.

— И тыщу получите? — бойко трещала Нюрка.

— Какую тыщу? — удивился бородатый.

— А за Дубкова... кто поймает живого — тыщу, а за мертвого — полтыщи... бумага из города пришла, чтоб ловили.

Всадники переглянулись, бородатый подмигнул своим.

— А Дубков был в вашей деревне? — обратился бородатый к Ефимке, — его кто-нибудь знает?

— Нет, не был, а то бы всю деревню перерезал. Да его, сказывают, и узнать нельзя: то бабой нарядится, то мужиком, то с бородой, то без бороды.

— Ну, мы-то узнаем, если и бабой нарядится, — весело сказал бородатый, — от нас не уйдет. Ну, товарищи, подзакусим здесь, у этих молодых хозяев, уж ребята-то больно хороши, — и бородатый потрепал Ефимку по плечу.

— Сколько годов-то?

— Двенадцать, — ответил Ефим.

— А ей? — указал на Нюрку бородатый.

— Десятый.

— Давай-ка, Ефим, чайник-то! — обратился один из всадников.

Вскипятили чай и сели все в кружок. Бородатый достал из сумки сахар, баранки, булки, мясо жареное.

— Ешьте, ребята, досыта.

Нюрка, любившая больше всего на свете баранки, принялась уписывать их за обе щеки; Ефимка держался степеннее.

Все ели молча, бородатый что-то обдумывал.

Напились чаю. Солдаты собрали остатки еды в сумки и сели на коней.

— Ну, Ефимка, ты нас должен проводить до Кондаковской заимки, — твердо сказал бородатый.

Ефимка перепугался, не зная, что ответить.

— И я с Ефимкой! — заявила Нюрка.

— Ну, ладно, — сказал бородатый, — оба поедете.

— Запрягай живо!

Ефимка мигом запряг Пегашку в телегу и поехал впереди.

— Нюрка, ты не боишься? — тихо спросил Ефимка сестру.

— Нет, — тряхнула головой Нюрка, — они добрые: кренделей дали.

— Ты беги-ка, Нюрка, домой, найдешь дорогу-то, — тихонько советовал Ефимка Нюрке. — Вот сейчас будет торная дорога, прямо по ней и беги. Тяте скажи, что я с солдатами уехал до Кондаков; я к вечеру вернусь.

— Ну, ладно, — согласилась Нюрка и спрыгнула с телеги.

— Прощайте, дяденьки, спасибо за крендели.

— Куда это? — загородил дорогу бородатый.

— А домой, тяте сказать, а то он искать будет, — бойко ответила Нюрка.

— Ну, хорошо, беги, беги, да смотри, не заблудись. Тяте скажи, что Ефимка к вечеру приедет, а может быть, и все вместе к вам приедем.

— Натко вот еще крендельков, погрызи дорогой. Да скажи, чтоб Дубкова хорошенько подстерегали, а мы на него здесь будем нажимать. Не уйдет тогда! — шутил бородатый.

Нюрка, получив связку кренделей, вспорхнула, как мотылек, и исчезла за поворотом, только издали звенело:

— Ефимка, приезжай скорее!

III

Пегашка плохо шел по непросохшей еще дороге. Оказалось, что через Басандайку не был исправлен мост, пришлось ехать вброд. Басандайка, таежная речка, недовольно ворчала на коряжины и бурелом, мешавшие ей весело бежать средь тенистых и душистых от кустов смородины берегов. Сквозь редеющий лес было видно зарево заката.

«Как будто в лесу горит, — подумал Ефимка, — красиво и страшно».

Из болот и речки поднимался пар, — чувствовались сырость и холод. Стемнело, когда подъехали к воротам заимки Кондакова.

Цепная собака с хриплым лаем бежала из глубины двора, звеня цепью на проволоке.

— Кто там? — послышалось из темноты. — Мильтон, назад! — сердито крикнул голос у самой калитки. — Кто?

— Это я, дядя Степан, из Петуховой солдат привез, — сказал Ефимка.

— Каких солдат?

Калитка отворилась, и Ефимка увидал большую фигуру дяди Степана в большой бараньей шапке, с ружьем в руках.

— Нам ночлег пятерым с лошадьми, — твердо сказал бородатый, — и самовар!

Дядя Степан опешил: голос был властный, и не подчиниться ему было нельзя.

— Откуда вы, братцы? — робко спросил дядя Степан.

— Из Тайги. Погоня за Дубковым.

— A-а, пожалуйте, пожалуйте, очень рад... Такого страху нагнал тут, окаянный... Боимся... Как сумерки, так и на запор. Слышали, федосеевского-то попа... начисто. К нам третьего дня подходили дьяволы, да я зарядов десять выпустил, ушли.

Дядя Степан, привязав Мильтона, крикнул в окошко:

— Лукерья, самовар!

И стал помогать убирать лошадей.

Выпрягли Пегашку, задали всем лошадям сена и пошли в хату.

В горнице было чисто, пол был застлан широкими шерстяными половиками, на окнах белые занавески, цветы большие в переднем углу и на столах белые скатерти.

— Житья не стало от этих проклятых банд, — толковал дядя Степан.

— А вас трогали? — как-то по-серьезному спросил бородатый, и Ефимке показалось, что у бородатого глаза сделались злые.

— Да нет, пока еще миловали, а так, по суседям; да слышно, и до нас добираются.

Лукерья Ивановна, как ее звал дядя Степан, внесла самовар, калачей, молока, сметаны, меду сотового.

— Кушайте на доброе здоровье, не стесняйтесь... свое все, — ласково угощала она.

— Ты чей парень? — спросил дядя Степан Ефимку.

— Ивана Колесника, — ответил Ефим.

— A-а, чтой-то я тебя не узнал. Ну, у вас как Дубкова-то ждут?

— Да-а! Поп вчера на собрании говорил, что караул нужно установить, и кто первый увидит разбойников или услышит, что идут, бить в набат, как на пожар.

— Поп шибко боится... сундуки и лошади стоят у дяди Силантия: все, говорит, не сразу по миру пустит.

— Ну, теперь спать, — вставая заявил бородатый. — Ты, Ефимка, ложись здесь, а нас проводи, хозяин, на сеновал, вольготнее там нашему брату.

Лукерья Ивановна убрала со стола, погасила огонь за пологом и скоро захрапела.

Ефимка долго не мог заснуть, ворочался, все думал, что его дома ждут и беспокоятся. Сон брал свое, — и Ефимка заснул тревожным сном. То снилось, что отец его больной, худой, закидывает с крестным невод в омуте Песчанки, а мать ходит по берегу, да благим матом ревет, волосы распущены. Нюрка тут стоит, а слезы у ней так и текут... «Кто-то утонул, видно, — соображает Ефимка, — неужели Санька», а кругом бабы, ребята, девчонки.

— Чего это Клавдия-то ревет? — слышит Ефимка разговор среди баб.

— Ефимка, слышь, утонул, вот и ищут.

— Ах ты, грех какой случился... Так уж видно греху быть, — сердобольно жалели старухи.

— Тятя! Нюрка! — хочет крикнуть Ефимка, — я живой, — но язык не поворачивается: хочет подойти ближе, ноги не действуют.

«Что это со мной?» — думает Ефимка и проснулся. Темно в горнице, только из-за занавеси слышно, как храпит Лукерья Ивановна.

Ефимка закрылся одеялом с головой; какой-то разговор где-то... и какой-то голос, знакомый, знакомый, говорит так твердо, сердито.

— Ты знаешь меня? Я — Дубков!

Ефимка чувствует, как у него шевелятся волосы, а голос продолжал более твердо:

— Похож я на разбойника, а? Похож на грабителя, а? Кулачье проклятое!! Ведь с тобой следовало бы поступить в два счета раз, два и — конец! Понял? Я ведь не зверь, а человек... За правду стою! Понимаешь ты, иродова душа, настоящую правду? Запряжешь коней... муки нагреби кулей десять, сала... меду... а сам до восхода солнца сиди тут.

Где-то брякали ключами, а знакомый голос все гудел:

— Запомни: Дубков, сам Дубков у тебя был в гостях... За честь должен считать

Голос будто ближе... Лицо какое-то видно: стал Ефимка всматриваться — отец.

— Фу, ты, — вздохнул облегченно Ефимка и проснулся.

«Какой страшный сон! К чему это Дубков приснился?» — подумал Ефимка, вытирая со лба холодный пот.

На дворе разговаривали, смеялись, лошади ржали. В горницу вошел бородатый.

— Ты проснулся, Ефим, вот хорошо. Вставай, проводишь нас до Куташовой. Твой Пегашка пусть отдохнет... Дядя Степан своих нам даст коней, провиант надо везти.

Ефимка вскочил, быстро оделся и вышел.

На дворе стояли две запряженные в телеги лошади с увязанными возами.

— На переднюю садись, — скомандовал бородатый.

Ефим залез на воз.

— Трогай!

Ефим дернул вожжами и выехал из двора. Ни Мильтона, ни дяди Степана во дворе не было,

«Почему дядя Степан не провожает?» — мелькнуло в голове Ефима, но, не придав этому серьезного значения, успокоился.

Первое время бородатый ехал впереди, а трое сзади.

IV

Стояла жуткая тишина, в лесу ни одной птицы не слышно. Темное небо было усеяно звездами. Где-то горланили петухи.

«Должно быть полночь, — думает Ефимка, — что-то рано выехали».

С проселка свернули на лесную дорогу. Ефимке сделалось страшно. Вспомнил он свою Петуховку, Нюрку, Саньку, отца, мать, всегда озлобленную на ребятишек, которые ни днем, ни ночью не дают покоя. Жалко стало всех. Так захотелось ему сейчас на печку. К горлу подступал какой-то комок, того и гляди заплачет, громко разревется.

Бородатый посторонился, пропустил воз вперед, а сам поехал сзади.

Ефимка чувствовал себя самым разнесчастным человеком.

— Стой? Кто едет? — вдруг раздалось среди темноты, и перед самой лошадиной мордой вырос черный человек с ружьем в руках. Лица не видно, но чувствовалось по твердому голосу, что солдат.

У Ефимки от страха дух захватило.

— Из Петуховой солдат везу, — чуть слышно ответил Ефимка.

— Каких солдат? — сердито спрашивал голос и остановил лошадь.

— Погоня за Дубковым, из города.

— A-а! Значит, наши! Старший где?

— Что такое, в чем дело? — подскочил бородатый.

— Застава! — ответил важно солдат, — Какой части будете?

— Особого назначения. Не слышно ничего про Дубкова? — спросил бородатый.

— Не видать. Болтают много. Вчера какая-то банда подходила к нашей заставе; ничего, всыпали, до новых веников не забудут, дьяволы.

— Трогай, Ефим, — спокойно сказал бородатый.

Поехали. Застава пропустила, не сказав ни слова. Петухи еще раз где-то принимались петь, потом еще, чуть-чуть слышно. Стало рассветать. Ефима клонило ко сну.

«Утром всегда спать хочется, — сладко зевнул Ефимка. — Что-то Куташевой долго нет?» — мелькнуло в голове у него, но, одолеваемый сном, быстро забыл об этом.

V

Радостное и разноголосое пение птиц, журчание ручья и шум тайги, — вот что прежде всего услыхал Ефимка, когда проснулся и открыл глаза.

День ясный, теплый — весело!

Ефим сел и понять не может, где он.

Какая-то поляна, кругом лес. На поляне солдатские палатки; около — кони стреножены, оседланными ходят, и ни одного человека. Под низом ручей булькает.

«Что за чудеса, куда же я попал?» — Лес совершенно незнакомый. Спустился к ручью, напился, намочил голову, умылся — вода холодная. «Как у нас в Песчанке», — подумал Ефимка. Поднялся на берег, заглянул в палатку, спят трое вчерашних солдат, только бородатого не было. Обошел все палатки, во всех спят солдаты, а около них лежат ружья, сабли, сумки с патронами.

— Ага, значит здесь целое войско. Ну, Дубков не уйдет.

Ефимке сделалось весело, но вспомнилась почему-то звонкоголосая Нюрка, и опять стало тоскливо.

«Домой надо утекать, — думает Ефимка. — Пегашка выстоялся, наелся у дяди Степана, живо докачу до дому. Сказаться бы надо, а то потеряют меня. Но куда побежишь: дороги не видать, лес незнакомый, как раз заплутаешь».

Ефимка сел на пенек. Под ногами что-то зашуршало, Ефимка испугался, вскочил и стал наблюдать: вдруг из травы выскочил полосатенький с пушистым хвостом зверек, вскочил на дерево и быстро помчался по стволу кверху.

— Фу ты, как напугал; бурундук[3], а я думал — змея, — облегченно вздохнул Ефимка.

Бах! Бах! раздалось, и эхо забабахало, по всему лесу.

— Что это, стреляют? — У Ефимки затряслись поджилки. — Может, охотники тетеревов лупят?

Бах! Бах! Бах! Лес наполнился шумом, гулом. Где-то вдали трещало: тра-та-та-та...

— Нет, это не охотники, — решил Ефимка и стал прислушиваться, а у самого душа в пятки ушла от страха. Лес ожил, но как-то по-другому, по-новому.

Знал Ефимка лес в грозу, в бурю, когда трещало, стонало, гремело, делалось темно — ох, и жутко! Или в шишкобой[4], когда триста колотушек стучат на перебой по кедрам, такой стукоток идет, точно дятлы в свои барабаны бубнят, но тогда весело и радостно.

А тут не то: солнце светит, как в шишкобой, а шум и буханье, как в грозу, — и страшно и весело.

«Что-то будет!» — подумал Ефимка и почувствовал, что недоброе надвигается.

Из лесу прискакал бородатый, громко свистнул в свисток у первой палатки, потом у второй, у третьей. Миг — и поляна ожила. Забегали солдаты. Седлали лошадей, надевали сумки с патронами, ружья, сабли.

— Домой тебе, Ефим, не пройти, — сказал бородатый, подъехав к Ефимке. — Ты останешься у нас, пока не пробьем себе дороги. Нас обошли банды! Понимаешь?

Ефимка понял только одно, что дома своего он теперь совсем не увидит, никогда, никогда! — И слезы подступили к горлу.

— Стрелять умеешь? — спросил бородатый.

Ефимка от страха не мог произнести ни слова и только покачал головой.

— На вот, поди поучись, — и бородатый вытащил из-за пояса револьвер и подал Ефимке.

— Вот туда пойди, к старой сосне, нажимай эту собачку и пали, пока не натореешь.

У Ефимки показались слезы.

— Э-ге, брат, никак слезы! Анютка твоя бойчее тебя, жалко, что она ушла, вот бы тебя пристыдила.

— Будь солдатом, вот как я! — и с этими словами бородатый выхватил из кармана револьвер и выстрелил вверх.

Ефимка вздрогнул; в ушах зазвенело.

— Иди! — твердо сказал бородатый и отъехал к выстроившимся солдатам.

У Ефимки в руках никогда не бывало ни ружья, ни револьвера. Потрогал рукой холодное стальное дуло, и дрожь пробежала по телу.

Боязно, а попробовать надо. Захотелось Ефимке быть таким же смелым, как этот бородатый, который все больше и больше ему нравился. Ефимка подошел к сосне, поднял револьвер, отвернулся, зажмурился и нажал собачку.

Бахнуло. Толкнуло что-то в руку, в ушах зазвенело, оглушило. Ефим открыл глаза — ничего, живой, только в ушах еще шумело.

— Не так страшно, — усмехнулся Ефимка.

Поднял еще, хотел смотреть, как пуля вылетит, но когда нажимал собачку, глаза сами закрылись.

Четвертый раз Ефимка выстрелил, не закрывая глаз, а шестой — старался всадить пулю в сучок.

Обернувшись назад, Ефим видел, как бородатый что-то громко говорил солдатам, размахивал руками, грозил кому-то кулаком. Последние слова Ефимка ясно слышал:

— Поняли? Вот так и валяйте... а Ефимка со мной пойдет.

— Научился? — спросил бородатый Ефимку, когда тот подошел поближе. — Давай револьвер, — и, зарядив, передал ему обратно.

— Катай еще в сосну, да меться, чтобы в цель!

VI

— Ну, вот, теперь ты настоящий партизан! — и бородатый похлопал Ефимку по плечу.

Ефимка не знал, что это: плохо или хорошо, но по голосу бородатого он решил, что лестно, и ему стало веселее.

С поляны солдаты все ускакали в лес, остались только двое вчерашних молодых солдат и бородатый.

Ефимке дали куртку и солдатский картуз.

— А вот тебе и оружие, и будешь ты Аника-воин, славный партизан. Врага рази без пощады, за товарища — умри. Вот наша клятва! — и бородатый передал Ефимке заряженный револьвер и запасные патроны.

Ефимка подпоясался кожаным поясом, заткнул револьвер за пояс, надел лихо шапку набекрень и погрозил кулаком:

— Теперь Дубков не уйдет!

— Ого! Да ты храбрость начинаешь проявлять, напрасно я тебя с теми ребятами не отправил.

— А куда они поехали, Дубкова ловить?

— Его, дьявола... только живым его трудно поймать, не таковский он.

— А ты видел его, дядя? — спросил Ефимка.

— Как же, вот как тебя.

— И не поймал его? — поразился Ефимка.

— Нельзя было, в гостях мы встретились...

— Н-ну? Где же это было! — удивился солдат, которого бородатый звал Зозулей.

— Да в Осиновке, на прошлой неделе...

— Расскажи, пожалуйста, ты нам про это не рассказывал, — попросил Зозуля.

— Ну, заехал я к Вандеихе, думаю: передохну и конь подкормится... захожу, а там гости: начальник милиции, два казака, офицер какой-то, да еще человека три солдат... Ну, от компании и я не прочь... Выпивали, как полагается, закусывали... Все говорили про Дубкова, что поймали, расстреляли... Офицерик божился, что он его ловил, и сам ему руки назад скручивал, и что Дубков плакал, в ногах валялся, просил отпустить... одним словом, размазня, а не главарь шайки. Один гость встал из-за стола, поблагодарил хозяйку, за ручку со всеми простился, подошел к офицерику-то последнему, погрозил ему пальцем и тихонько говорит:

— Благодари хозяйку, что я здесь услыхал твою брехню, а то посмотрел бы я, кто из нас размазня.

Потом обернулся ко всем и сказал:

— До свидания, граждане. Не верьте этому брехуну. У Дубкова не шайка, а отряд, и не разбойничает он, а борется с кулаками и мироедами... Сам же он жив и здоров и вам того желает!

Поклонился и скрылся за дверь.

Мы все опешили, глаза вытаращили: ведь это сам Дубков! Выбежали на улицу, а его след простыл.

Ефимка слушал с затаенным дыханием.

— А страшный он? — спросил Ефимка.

— Нет, простой, веселый, с бородкой... Ну, погоди, может сам увидишь, сцапаем мы его, голубчика... не долго ему гулять! — весело сказал бородатый, и солдаты рассмеялись.

Рассказ бородатого захватил Ефимку. Он забыл и дом, и Нюрку, и захотелось пробраться к Дубкову и вместе с ним совершать набеги.

Вспомнились ему сказки дачника Володи про морских разбойников, про отважных атаманов. Значит, не врут в книжках, бывают же вот такие смелые, настоящие люди.

В лесу раздался пронзительный свист.

— Пора, — сказал бородатый. — Зозуля и Бараш, вперед, Ефим со мной.

Солдаты двинулись вперед. Ефим с бородатым сзади.

Послышались два свистка.

Выстрелы стали чаще, пули жужжали, как пчелы.

— Ну, дела наши плохи... обходят, черти, знать, много их нагнали. За мной! — крикнул бородатый и поскакал в другую сторону от свиста.

Все ехали за ним, едва успевали.

Выехали к маленькой деревушке. У крайней хаты человек десяток мужиков, видимо, знакомых солдатам.

— Мир честной компании! — поздоровался бородатый, слезая с коня.

— Здорово, — ответили мужики.

— Что нового слышно? — спросил бородатый.

— Нового-то много, брат... видишь, скольких хат нет, — указали мужики на середину деревни, где торчали обгорелые столбы и печные трубы.

— Что, пожар был? — поразились солдаты, — когда?

— На прошлой неделе сожгли проклятые разбойники... хорошо, что старики-то во-время уехали, а то что бы с ними сделали?!

— Чьи хаты-то? — спросил бородатый.

— Две Костюхиных, да Михаила Бубнова. Костюхины-то ребята перебежали к вам, ну, и старики за ними подались...

— А Михайла за что? — интересовался бородатый.

— По доносу аксеновского мельника... зря пострадал мужик!

— Ну, не отчаивайтесь, — сказал бородатый — скоро конец будет поджигателям... Вы знаете, нет ни одной подтаежной деревни, чтобы из них не было у нас добровольцев.

— Знаем, — отвечали мужики, — через нас каждый день перебегают солдаты.

— Дяденька, я зайду в хату напиться? — спросил Ефимка у бородатого.

— Зайди, зайди...

Ефимка забежал в избу.

— Тебе чего, паренек? — встретила его старуха.

— Нет ли водицы напиться? — спросил Ефим.

— А вот квас в ковшике, пей на здоровье. Хорошо в жар-то.

Ефим с жадностью выпил полковша.

— И у вас значит банды были? — спросил Ефим, указывая на обгорелые хаты. — Ишь ведь, какой пожарище устроили!

— А кабы не были, милый, и дело бы другое было... Само бы не загорелось.

— И Дубков был у вас?

— Дубков-то был, дай бог ему здоровья, — перекрестилась старуха, — старика моего от петли спас... Захватили душегубы... так, ни за што... Ну, да спасибо, Дубков то был неподалече, выручил... Ах, что было-то у нас, паренек... Как бы не Дубков — всю бы деревню спалили, окаянные...

— Ну, что, напился парень-то? — прервал словоохотливую старуху мужичий голос под окном, — ждут!

— Сейчас! — спохватился Ефимка, — спасибо, бабка! — поблагодарил он старуху и побежал на улицу, а в голове, как живой, Дубков, бесстрашный, отбивающий от разбойников бабкиного старика и спасающий деревню от поджигателей.

— Ну, забирайся, Ефим, — и бородатый подал ему руку и посадил на лошадь.

Послышались в лесу близкие выстрелы...

— Ну, прощайте, надо спешить, — сказал бородатый.

— Счастливый путь, — ответили мужики, — Костюхиных увидите, пусть не тужат: выстроить хаты подсобим!

Ехали долго лесом, без всякой дороги. Порой приходилось слезать с коней и пролезать сквозь чащу. Выстрелы слышались реже.

Выехали к болоту — выстрелов не слышно.

— Правильно едем, — сказал бородатый, и поехали шагом в объезд болота.

Выехали к какой-то заимке. У изгороди стояло до десятка оседланных лошадей.

— Чья бы это заимка? — как бы сам про себя сказал бородатый. — Лошади какие-то...

— А я сбегаю... узнаю, — вызвался Ефимка и, быстро сняв куртку с поясом, да кстати и сапоги, чтобы легче бежать, помчался к заимке.

Забежал во двор, где под навесом стояло еще несколько оседланных лошадей. Из растворенной настежь двери слышался громкий разговор, смех. Ефимка к двери — солдаты, есть и офицеры, все пьют чай, закусывают.

«Еще подмога, — подумал Ефимка, — вот хорошо».

Ему как-то сделалось веселее, но Дубкова стало жалко, если поймают. Сказать бы ему, чтобы убегал, но где найти?.. Опять и бородатого жалко... А, может, эти не Дубкова ловят? Спросить бы, может быть, куда они едут?..

— Ты что, мальчик, заглядываешь, заходи, — раздался приятный голос из избы. Ефим зашел.

— Ты здешний? Где твой отец?

— В Петуховой, — ответил Ефимка.

— А мать?

— Тоже в Петуховой.

— Когда они уехали? И почему?

— Они там и жили завсегда...

— Как это так? Ты, брат, не завирайся! Дубков заезжал к вам третьего дня?

— Не знаю...

— А ты видел Дубкова? — продолжал допрос тот же нарядный солдат.

— Нет, не видел.

— А брат где твой?

— Санька? Дома с тятей.

— Да ты дурака-то не строй! — начал сердиться солдат, — к Дубкову ушел, а не с тятей...

— А сестра где?

— Нюрка! Домой побежала. Неужто заблудилась?! — вырвалось у Ефимки, и сердце заныло.

— Как заблудилась? Куда она побежала? — все закусывающие внимательно следили за допросом Ефимки.

— Да всыпать ему хорошенько, небойсь, все скажет, — раздался из другой комнаты злой голос.

— Не лезь, когда не спрашивают, — осадил его первый.

— Как тебя звать-то? — уж более мягко спросил первый Ефимку.

— Ефимкой, — робко ответил Ефим и подумал: «Уж не банда ли, больно злющие; опять на Дубкова напирают, ничего не понимаю».

— Вот что, Ефимка, — мягко продолжал первый, — мы тебе ничего не сделаем, скажи по правде: часто к вам Дубков заезжал? Говори, не бойся!

— Он к нам никогда не заезжал.

— И отец твой к нему не ездил?

— Нет.

— Да говорю — всыпать, — настаивал тот же злой голос.

— Ну, а лошади где?

— Одна у дяди Степана Кондакова, а другая — дома.

— Ну, парень, что-то врешь. Придется видно тебе березовой каши попробовать.

— Да про что же я и говорю... сразу язык развяжет... Вот я сейчас покажу ему, где раки зимуют!

Ефимка весь задрожал, боялся пошевельнуться, а в голове стояло:

«Вот, видно, банды-то какие!»

Из другой комнаты вышел солдат, от него несло вином.

— Снимай штаны, стрекулист!

Ефимка заревел. А солдат схватил его подмышку, вытащил на двор, выдернул из метлы толстый прут да и начал стегать.

— А, а? вот тебе — не знаю, вот тебе — не ведаю. Казанская сирота! Маленький, а туда же дурачком прикидывается.

Больше Ефим ничего не слыхал, так как похожая на ожоги боль в спине и задней части лишила его сознания. Помнит, что сначала он только кричал «благим матом» на весь двор, а потом очнулся от страшного крика, драки, стрельбы, и какой-то голос, страшно знакомый Ефимке, кричал;

— Идолы поганые... вам ребятишек избивать... трусы подлые...

И слышал Ефимка, как сыпались удары, как лязгало железо, кто-то кричал... стонал. Чувствовал, что тут что-то страшное творится, но подняться не мог от боли.

Открыл глаза и увидел перед собой бородатого, всклокоченного, потного.

— Держись за шею, Ефимка, крепче!

Ефимка схватился за шею, бородатый мигом вскочил на лошадь и поскакал, отстреливаясь направо и налево.

Ефимка закрыл глаза, чтобы не видеть, что делается. — Чувствовал, мчатся, что есть силы.

Ехали долго. Приехали на заимку. Бородатый слез с лошади, внес Ефимку в избу.

— Тетка Марья, полечи-ка парнишку, насилу отстоял, чуть до смерти не задрали. Ироды! — сказал бородатый хозяйке, а сам вышел привязать лошадь.

— Кто это тебя, родимый? — ласково сказала тетка Марья.

Ефимка заплакал:

— Банды...

— У, проклятущие... — возмутилась тетка Марья. — Ну, я скоро вылечу...

Взяла в шкафике баночку с какой-то мазью, намазала тряпку и приложила к больному месту.

— Лежи вот так, на брюхе... а я самовар поставлю... покормить надо Мироныча-то.

После пережитых ужасов Ефимке так было приятно лежать на мягкой постели, что он скоро заснул.

VII

Через два дня Ефимка мог уже ходить и боли почти не чувствовал. Мироныча, как назвала хозяйка бородатого, он так и не видал. Тетка Марья на его вопрос — где солдат, что его привез сюда, ответила, что скоро приедет.

Действительно, в субботу вечером человек пять верховых въехали во двор.

— Тетка Марья, баню истопила? — послышался знакомый Ефимке голос.

Он выбежал во двор — солдаты незнакомые, что за чудо? Голос бородатого, а его нет.

— А, Аника-воин! Как здоров? Тетка Марья лучше всяких докторов вылечит. Не узнаешь без бороды-то?

Только сейчас Ефимка рассмотрел и узнал Мироныча.

— А я тебя и не узнал, а где те твои товарищи? — спросил Ефимка.

— Там, брат, остались. Хорошие ребята, — и Мироныч больше ничего не сказал.

Вымылись в бане, сели пить чай и ужинать.

— Ну, Ефим, молод ты еще быть партизаном, подрасти еще... Завтра мы тебя проводим домой...

— А мне так хотелось Дубкова повидать!

— Дубкова? Может быть, дорогой и встретим, почем знать.

Ночью Ефимку подняли сонного, уложили на телегу и двинулись в путь.

Ефимка проснулся, когда остановились у петуховской паскотины открывать ворота.

— Никак наш кедровник? — радостно сказал Ефимка.

— Ваш, ваш! — сказал незнакомый мужик, правивший лошадью.

— А где же солдаты? — спросил Ефимка.

— Вон поджидают нас у лесной дороги.

— Ну, теперь добежишь домой, а мне скорей надо до дому добираться, слезай!

Ефимка слез и остановился.

Мироныч нагнулся с коня.

— Ну, Ефимка, прощай. Очень хочется тебе увидать Дубкова? Ну, смотри, вот он, — Мироныч ткнул себя в грудь и ласково посмотрел в глаза Ефимке.

— Не верь, что я разбойник... Я — партизан... Боремся мы с теми, помнишь, там на заимке, где я тебя выручил... А по тайге прячемся, пока нас мало... Зря мы никого не грабим, а только, когда нам приходится туго — берем у богачей... Ну, нам пора, прощай. Не поминай Дубкова лихом... А эти гостинцы передай Нюрке, — и Мироныч подал пяток кренделей, тронул коня и скрылся вместе с товарищами в густом кедровнике.

1923 год.

Примечания

1

Бурак.

2

У выгона, где пасется скотина.

3

Полосатая сибирская земляная белка, значительно меньше обыкновенной белки. Питается хлебными зернами и кедровыми орехами.

4

Шишкобой — когда сбивают с кедра шишки с орехами.

Content

Голубев Павел Арсеньевич Ефимка-партизан

П. Голубев Ефимка-партизан

I

II

III

IV

V

VI

VII

Примечания