Александр Чернобровкин

Еврейское счастье

Шлёма Клейман с детства мечтал стать знаменитостью, не важно в чем. Точнее, так мечтала его мать — мадам Софочка, как называли ее знакомые, — очень маленькая, но очень властная и честолюбивая женщина. Сначала эту ее мечту обязан был осуществить муж, Моня Клейман, самый красивый парень Пересыпи и первый шутник, которого она заставила жениться на себе, хотя он пытался брыкаться и высокомерно заявлял: «На этой?! Да я через вам удивляюсь!». На сына она переключилась после того, как муж, уставший становиться знаменитым, пошутил последний раз, выбрав слишком короткую веревку. С годами Шлёма сжился с этой мечтой и даже стал принимать ее всерьез.

Не смотря на все старания мадам Софочки, моральные, материальные и сексуальные, в институт ее сына не приняли. И на работе он нигде долго не задерживался. Везде ведь руководят отъявленные антисемиты, которые с радостью отыгрывались на еврейском несчастье — беспробудном пьянстве. Беспробудном — в прямом смысле слова: приняв на грудь, с годами всё меньшую дозу, Шлёма надолго выпадал в осадок, привести в чувство его не могли даже блюстители порядка. От их стараний на разных частях Шлёминого тела лишь оставались серые отпечатки сапог. Погнали его даже из такой лишенной предрассудков организации, как «Горканализация». В советские времена руководителей предприятий заставляли принимать Шлёму на работу, а его на эту работу являться, но потом пришел капитализм — и ля обеих сторон муки закончились.

Поняв, что на сыне природа не просто отдохнула, а вылежалась в полный рост, мадам Софочка решила отыграться на внуках. Она женила сына на Кляче, у которой, конечно, были имя и фамилия, но никто их не помнил, даже она сама: в загсе, когда заполняла бланк заявления, ей пришлось заглянуть в паспорт. Это была некрасивая женщина, не худая, но казалась изможденной из-за несоразмеримо крупных локтевых и коленных суставов. Из-за них и получила кличку. У Клячи было три достоинства: во-первых, родители-алкоголики наградили ее аллергией на алкоголь, и Софочка надеялась, что эта положительная черта передастся и внукам; во-вторых, и это главное, Кляча была готова выйти замуж за Шлёму, потому что больше никто не брал; и в-третьих, как вам во-первых?! Но на детей они так и не расстарались. Может, Шлёма сачковал слишком часто, а может, Кляча неспособна была, ведь до замужества были у нее другие мужчины, которые не шибко с ней цацкались, но крикливых последствий не случалось. Этого мадам Софочка выдержать уже не смогла.

После смерти мутерши, как называл ее непутевый сын, Шлёма почти полностью похерил супружеские обязанности. То есть, иногда вспоминал о них, обычно между вторым и третьим стаканом и, если Кляча оказывалась под боком, пытался изобразить что-то полузабытое. Иногда получалось что-то полупохожее. Именно из-за своей сексуальной лени Шлёма таки стал знаменитым. Если раньше его знали только соседи и собутыльники, тоже, кстати, немалое количество людей, то теперь — вся Одесса и даже ее московская околица. Если увидите в передаче «Простые вещи», как Михал Михалыч делает круглые глаза, выгибает дугой рот и трет рукой нос, а потом, после паузы, вдруг начинает с тем занудством, с каким, наверное, это делали его учителя, поучать нас «чтоб мы так жили», знайте, что он вспомнил Шлёму, попытался обхохмить, но не получилось, и с горя…

Началось все с того, что Кляча попала в больницу. Диагноз — стопка. Кляча с ее помощью ублажала себя, но увлеклась — и стопка оказалась слишком глубоко. Самое интересное, что все, кто узнал об этом случае, а за день узнала вся Одесса, тащились не с Клячи, а с ее мужа. Достали его так, что Шлёма в промежутке между вторым и третьим стаканами поперся в больницу. Внутрь его не пустили.

Шлёма вытребовал жену к окну и, когда она выглянула, крикнул:

— Дура, надо было чайник взять: он с ручкой!

Если бы Шлёма на этом и остановился, то был бы всего лишь городской знаменитостью.

Но он пошел дальше. Несколько дней он не пил, работал грузчиком на Привозе. Нарубленная капуста была потрачена на бухало для всех знакомых и незнакомых пьяниц, которые согласятся принять участие в его мести. Он решил наказать жену — усыпить Клячу и пустить на хор, чтобы ей перехотелось на всю оставшуюся жизнь.

Когда жена вернулась из больницы, Шлёма изложил свой план корешам.

За всех ответил Профессор:

— Кто-то б стал спорить, а мы разве будем!

Профессор вырос в интеллигентной семье — папа-профессор и мама-профессор, учился в английской спецшколе и почти целый семестр в институте и по одесским меркам считался очень образованным человеком. Он даже мог отличить Бебеля от Бабеля и кобеля от кабеля.

Профессор с сомнением посмотрел на Шлёминых корешей и сказал:

— Снотворное я тебе дам, после маман его много осталось, а вот на счет хора… — он почесал бородку, которую отрастил, чтобы соответствовать кличке. — Есть у меня одна идея, но надо сходить кое-куда. Придержите мою пайку до возвращения?

— Какие базары, братан! — заверил Котя-зек, очень авторитетный товарищ, отсидевший в советские времена пятнадцать суток за тунеядство.

Кляча была очень удивленна, когда муж приперся домой с собутыльниками и бухалом, пригласил ее за стол и угостил апельсиновым соком, купленным специально для нее. Приняла за заботу о больной. Она выдула почти литр, пока не заклевала носом. Заботливый Шлёма отвел ее в спальню, помог раздеться и уложил в постель. Кляча вырубилась, едва коснулась головой подушки.

Вернувшись на кухню, Шлёма распорядился:

— Дальше наливаю только тем, кто вдует Клячу!

Собутыльники долго мялись, не решаясь совершить такое непривычное для них деяние.

Первым, как самый отчаянный, пошел Котя-зек, заявив патетично:

— Для кореша я на всё готов!

Отсутствовал он недолго.

На насмешки собутыльников рявкнул, раскинув пальцы веером:

— Ша, контра, в ЧК заберу! — а потом более спокойным тоном объяснил: — Я пьяница, а не ебарь. Да и баба — не Фонтан.

Посмотрев, как Котя-зек употребляет заслуженное вознаграждение, и остальные заторопились поиметь Клячу. Отстреливались они подозрительно быстро, но Шлёма и сам не числился в ударниках, поэтому ничего не заподозрил.

Тут подошел Профессор и привел улыбчивого мулата по имени Джоэль, матроса с судна под либерийским флагом, которое стояло в порту.

— Хотел чистого негритоса найти, чтобы Клячу в доску задолбал, но ни одного свободного не было, — сообщил Профессор. — Ничего, сойдет и этот.

Шлёма налил обоим штрафную — по полному стакану, а сам стал из-за стола, сообщив о своем намерении поменять рыбкам воду. Это была его любимая фраза еще с тех далеких времен, когда увлекался пивом и его живот напоминал аквариум: три-четыре литра пива и несколько вяленых бычков.

Выпив, Джоэль заулыбался еще веселее и начал постреливать глазами в собутыльников. Профессор на ломаном английском пресек эти поползновения и объяснил мулату, какая есть его задача. Джоэль сначала делал вид, что не понимает, а потом честно признался, что активный гомосексуалист, что женщины его не интересует. Отмаз не проканал, потому что был принят за хитрый маневр.

Тут вернулся ходивший отливать Котя-зек и пригрозил:

— Поторопись, черножопый, пока Шлёма не вернулся. А то он тебе за такое неуважение его жены кишки на пику намотает, — и повертел у горла мулата большой кухонный нож, тупой и с пятнами ржавчины.

— Шлема там не заснул на параше? — поинтересовался Профессор.

— Нет, смычкует, да так, что унитаз, наверно, вздрагивает, — пошутил Котя-зек и со злорадной улыбкой посмотрел на Джоэля. — Пришлось мне в ванной отливать.

Джоэль понял информацию правильно и покорно пошел в спальню.

Через какое-то время на кухню зашла Кляча. Она была в халате, надетом на голое тело и застегнутом на одну пуговицу. Лицо было бледным, с синюшным оттенком.

— Как мне погано, думала, кишки вырыгаю, — пожаловалась она. — Сок был прокисший, чи шо?!

— Прокисший, наверно, — согласился Профессор.

— И какая-то падла весь живот мне обфафлила, — продолжила Кляча. — Шлема проснется — вот хай будет!

— Так это ты в параше была?! — дошло до Коти-зека. — А кого же тогда?..

Он не закончил вопрос, потому что на кухню вернулся радостно улыбающийся Джоэль и сообщил, что задание партии и правительства выполнил с честью.

Все, кроме мулата, ломанулись в спальню. Шлема лежал в отключке и с порванным очком.

— Убить черножопого! — предложил Котя-зек.

Но мулат успел выпулиться из квартиры. Уже, наверное, пересек всю Пересыпь и подгреб к своему судну.

Собутыльники вернулись на кухню и принялись обсасывать ситуацию.

— Получается, что со Шлёмой теперь западло бухать, — сделал вывод Котя-зек.

– Один раз – не пидор, – возразил Профессор и после паузы добавил: – Теперь я знаю, что такое «еврейское счастье»: это когда получаешь даже больше, чем просил, но не в ту дыру!

Content

Александр Чернобровкин
Еврейское счастье