Валентина Демьянова

СТРАСТИ ПО ВЕЛАСКЕСУ

Нежно звякнуло стекло, коротко стукнула задвижка, сухо скрипнула рассохшаяся створка окна… Сунув инструменты в висевшую на поясе сумку, человек перекинул ноги через подоконник и в следующую секунду уже стоял на полу. Замерев на месте, он несколько минут чутко прислушивался к ночным звукам. Не услышав ничего тревожного, выскользнул из-за шторы и сделал сначала один осторожный шаг, потом другой… Все вокруг было погружено в непроглядную тьму. Плотные, тщательно задернутые на ночь портьеры надежно отгораживали комнату от внешнего мира, не пропуская с улицы ни света луны, ни отблеска звезд. Но тот, кто проник в комнату, уже бывал здесь раньше и потому точно знал, где находится то, что ему нужно. Подсвечивая себе фонарем-карандашиком, человек направился в самый дальний конец гостиной.

Узкий луч света заметался по стене, выхватывая из темноты цветные пятна картин в тяжелых рамах, и наконец остановился на изображении головы Спасителя в терновом венце.

— Вот она! — послышался еле слышный вздох.

Зажать фонарь в зубах и освободившимися руками ловко снять картину с гвоздя, было делом одной минуты. Проделано все это было деловито и хладнокровно, но душа ликовала. Несмотря на сложности, все получилось!

Это был миг торжества, и тем неожиданней оказалось то, что произошло в следующее мгновение. Под потолком вдруг вспыхнула люстра, а за спиной раздался негромкий голос:

— Все-таки решились!

В дверях стояла полностью одетая и без каких-либо следов сна на лице хозяйка дома. Встретившись взглядом с ночным визитером, она спокойно сказала:

— Я ждала вас. Уже вторую ночь дежурю без сна в соседней комнате.

— Вы… догадались?

Звуки, с натугой вырвавшиеся из пересохшего от волнения горла, напоминали скорее скрипучее карканье вороны, чем человеческий голос.

— Это было нетрудно… вас выдали глаза. Обходя комнату, вы так и шарили ими по стенам… а, увидев картину, не смогли скрыть волнения…

— И вы… вы все равно позволили?..

— Нужно же вам было убедиться, что это та самаякартина, — сухо усмехнулась она в ответ.

Секунду длилось замешательство, потом руки с зажатым в них полотном протянулись к крюку на стене.

— Нет! Нет! Раз уж позарились, берите! — живо воскликнула хозяйка, пресекая попытку вернуть картину на ее прежнее место. — Только и проклятие тогда тоже ваше!

В ее голосе слышалось еле сдерживаемое ликование.

— Проклятие…

— Оно самое! Дело, видите ли, в том, что у этого полотна плохая история. Давным-давно, много лет назад, эту картину обманом отняли у ее законной хозяйки. А она очень ею дорожила… было у нее связано с ней что-то очень личное… вот в гневе и прокляла тех, кто это сделал.

— Но ко мне-то это какое имеет отношение?

— Прямое. Проклятие-то никто не снимал. Той женщины давно уже нет в живых. Да и вряд ли она стала бы это делать. Характер был не тот… Вот и выходит, что всякий, кто хочет завладеть картиной, получает и все связанные с ней неприятности. Эта картина не раз переходила из рук в руки и никому еще не приносила счастья.

Настороженные глаза гостя нехотя переползли на зажатый в руках кусок холста. То, что на нем было изображено, показалось вдруг зловещим и вызвало невольную зябкую дрожь. Задний фон полыхал тревожными багряными тонами, а изможденный Христос в терновом венце со стекающими по запавшим щекам струйками крови, пронзительно смотрел из-под гневно насупленных бровей. И не было в том взгляде ни привычной благостности, ни тихой ангельской кротости. Он, казалось, пробирал насквозь, читал самые потаенные мысли и не сулил ничего хорошего.

Хозяйка, с жадным любопытством следившая за моральными корчами ночного гостя, услужливо предложила:

— Если интересно, могу поведать, что вас ожидает в будущем. И поверьте, я не пугаю, эта картина просто пропитана злобой. Так что, хотите узнать, как именно звучит проклятие?

Некоторое время она выжидала, но, так и не получив согласия, торжественно произнесла:

— Будьте вы прокляты! Вы и ваши потомки! До гробовой доски, до седьмого колена! Вы украли не вещь, вы отняли свидетельство безвозвратно ушедшей любви. Вы забрали самое дорогое, что у меня еще оставалось. Вы лишили меня последней радости, и теперь ни вы, ни ваши дети никогда не будете счастливы. Горе станет вашей судьбой. Напрасно будете молиться и плакать, слезы не помогут. Несчастья, болезни и смерть будут преследовать вас до тех пор, пока не исчезните все до единого с лица земли!

Выпалив все это на одном дыхании, она с усмешкой поинтересовалась:

— Ну, не передумали? По-прежнему хотите ее получить?

Глава 1

Уже, наверное, в сотый раз я вчитывалась в злополучные строки в тихой надежде, что случится чудо, и они вдруг бесследно исчезнут. К сожалению, если чудеса в этой жизни и происходят, то уж точно не со мной. Сколько я ни старалась, сколько ни напрягала глаза, нахальные буквы продолжали упорно мерцать на сером экране монитора. Текст сообщения был сух и лаконичен: «Поручаю найти картину Веласкеса «Христос в терновом венце», незаконно изъятую в 1924 г. у княгини Екатерины Павловны Щербацкой. В расходах не лимитирую, в случае успеха гарантирую очень щедрое вознаграждение».

Письмо пришло ночью. Хотя бы в этом никаких сомнений быть не могло. Накануне вечером я проверяла электронную почту, и ничего подобного там не было. А сегодня утром вдруг обнаружила это послание, прочитала, и оно мне не понравилось. Не понравился тон, каким оно было написано, не понравилась его анонимность, но больше всего не понравилось, что адресовано оно было именно мне. Я свой адрес всем желающим не сообщаю, а если быть точной, известен он довольно узкому кругу лиц. И еще, самое главное, я не привыкла получать заказы на работу подобным образом. Для этого существуют другие каналы. И правила, обычно строго соблюдаемые всеми заинтересованными лицами.

Я вскочила с места и заметалась по комнате. К счастью, она не маленькая и мебели в ней не много, так что места для моих хаотичных перемещений было более чем достаточно. После некоторых кругов стало ясно, что проку от этой беготни — ноль и, если я не хочу взорваться от раздражения, мне следует немедленно предпринять что-то более действенное. Но то ли в тот день я была не в форме, то ли с умными мыслями у меня в принципе проблемы, ничего более стоящего, чем схватиться за телефон и, устроившись с ногами на диване, начать методично обзванивать знакомых, придумать я не смогла.

Дело происходило ранним утром, и нужных людей удавалось достать с первой попытки, но это, к сожалению, оказалось моей единственной удачей в тот момент. Все до одного клятвенно заверили меня, что к странному посланию никакого отношения не имеют. И это здорово огорчало. Оснований не верить им у меня не было, и оттого происходящее нравилось все меньше и меньше. Меня не покидало ощущение, что это какая-то провокация, а значит, не сулит ничего хорошего. Занимаясь таким бизнесом, как мой, невозможно не перейти кому-то дорогу и не нажить хотя бы пару-тройку врагов, а у меня их было значительно больше. Это я знала наверняка. Многие, конечно, мне были известны, но могли ведь быть и такие, о существовании которых я даже не подозревала. И это теперь не на шутку беспокоило.

Минуты тягостных раздумий не прошли даром, и я опять схватилась за телефон. В этот раз дозваниваться пришлось долго. Трубку упорно не брали и, не знай я, с кем имею дело, на десятом гудке точно потеряла бы терпение.

Наконец на смену осточертевшему монотонному пиканью пришло сначала невнятное кряхтение, а потом недовольный хриплый голос лениво осведомился:

— Ну и кому это так неймется?

Раздосадованная долгим ожиданием и еще больше тем, что некоторые дрыхнут без задних ног, а неприятности их все равно седьмой дорогой обходят, я прямо-таки зашлась в приступе праведного гнева:

— Что, разбудила? А на улице, между прочим, день в полном разгаре и все нормальные люди делом заняты…

— Их проблема! На то они и нормальные, чтобы горбатиться от звонка до звонка, — сердито оборвал меня голос, разом пресекая возможное попытки развить тему трудовой дисциплины.

Вообще-то упрекать Геру я не имела никакого права, у меня самой ненормированный рабочий день, и бывают периоды, когда я неделями не занимаюсь делами, но на тот момент он был моей единственной надеждой.

— Гера, давай просыпайся. Мне помощь нужна, — сбавила обороты я.

— Сто раз просил: не называй меня Герой! Меня зовут Герасим. Неужели трудно запомнить!

— Не трудно, просто так короче!

— Я не собака, и не надо мне клички давать.

Чувствовалось, что мой собеседник завелся не на шутку, и я по опыту знала, что, если сейчас же не сменить тактику, разговора не получится. В других обстоятельствах, я, конечно, не отказала бы себе в удовольствии немного позлить Геру, потому что он, сердясь, становится ужасно забавным. У него напрочь отсутствовало чувство юмора. Любую подначку он воспринимал всерьез, моментально обижался, и наладить с ним после этого отношения было непросто.

Решив не рисковать, я примирительно сказала:

— Ну, не кипятись. Я не виновата, что ты всю ночь просидел в Интернете, спать лег на рассвете, и теперь глаза разлепить не можешь.

На этом можно было бы поставить точку в обмене взаимными любезностями, и перейти непосредственно к делу, но разбуженный раньше времени Гера продолжал вредничать:

— Если ты все так хорошо понимаешь, чего тогда звонишь? Не могла до вечера подождать?

— Не могла. У меня возникла проблема, и мне с ней без твоей помощи не справиться.

— У тебя, Анька, всю жизнь проблемы, — кисло отозвался Герасим. — Талант у тебя такой — проблемы себе находить.

По большому счету, он был абсолютно прав.

— Ты, Герасим, мне вот что скажи… можно ли узнать адрес человека, который прислал мне сообщение по Интернету?

Герасим сладко зевнул и покладисто ответил:

— Отчего ж нельзя? Можно! Обратись в городскую справочную, там тебе по имени и фамилии любой адрес найдут.

Я презрительно фыркнула:

— Этот путь мне и без тебя известен. Вся беда в том, что послание анонимное. Без подписи оно! Понимаешь?

На Геру мой гнев впечатления не произвел, в ответ он лишь лениво протянул:

— Тоже мне проблема… В полученном тобой сообщении должен быть адрес отправителя. От него и пляши.

— Вот как? — заинтересовалась я. — И где его искать?

Гера еще раз звучно зевнул и снисходительно пояснил:

— Вверху страницы. Там сначала идет строчка «Кому», а ниже «От кого».

Хлопнув себя по лбу — как же я об этом забыла! — я сорвалась с дивана, кинулась к компьютеру. Строчка действительно нашлась, только легче мне от этого не стало. Вместо внятного адреса или хотя бы фамилии, там стояли цифры «1-9-2-4».

— Тьфу! — моему возмущению не было предела.

— Ну что там у тебя? — лениво поинтересовался компьютерный гений.

— Ничего нет. Только цифры!

— Действительно, аноним, — хмыкнул Гера.

— И ничего нельзя сделать? — с надеждой спросила я.

Герасим посопел немного, потом неохотно промямлил:

— В принципе, можно и с этим повозиться, только время потребуется.

— Ох, спасибо тебе большое, ты — мой спаситель, — зачастила я. — Сейчас закину тебе дискету и приступай.

— Зря только прокатишься, — сладко зевнув, заметил Гера.

— Это еще почему? — насторожилась я.

— С твоим умением, на дискету ты сможешь сбросить только текст письма, а не его свойства.

Тон, которым он это сказал, был полон высокомерия. Но я сдержалась.

— Говори, что нужно делать! Быстро!

Гера с неохотой пробурчал:

— Когда станешь копировать на дискету текст письма, не забудь сохранить его свойства в отдельном файле.

— А попроще?

Гера хмыкнул, но от комментариев благоразумно воздержался.

— В меню «Письмо» выбираешь пункт «Свойства». Появляется окно, «мышью» выделишь все. После этого копируешь в буфер и сохраняешь в Word’е. Уловила?

— Может, тебя это и удивит, но я отвечу утвердительно. Жди, скоро буду!

— Только не это, — горестно простонал ас компьютерного дела. — Слушай, давай в другой раз, а?

— Не поняла…

— Не нужно приезжать. Я сейчас никакой и соображаю плохо. Мозги как вата. Если даже приедешь, сразу я сделать ничего не смогу.

— Ты, Гера, эти шуточки своим девочкам оставь, — посуровела я. — Мне эта информация позарез нужна, и ждать, пока ты очухаешься, я не буду. Становись под холодный душ, приводи себя в чувство, я сейчас приеду.

— Валяй, приезжай. Только я ведь и не открыть могу… — В голосе Герасима звучало неприкрытое злорадство.

— Ну что ж, спасибо, что помочь не отказался. Всего доброго тебе, Герасим. Да, вот еще что… в следующий раз, когда задумаешь модернизировать свои балалайки, ко мне за долгосрочным кредитом не обращайся. Получишь шиш, — ласково промурлыкала я.

Угроза эта, оброненная мной как бы невзначай, на самом деле была нешуточной. Я являюсь главным и единственным Гериным спонсором. Я дала ему деньги на открытие его фирмы, я финансировала его оснащение, и опять же я осуществляла материальную поддержку в трудные для моего строптивого знакомого периоды. Неудивительно, что намек на прекращение кредитования оказал на него просто магическое воздействие.

— Да ладно, не кипятись. Я же в шутку сказал… — принялся отыгрывать он назад.

— Я тоже пошутила, — покладисто отозвалась я, но Герасим, казалось, мне не поверил.

— Анька, перестань… Ну что ты злишься по пустякам? — миролюбиво прохрипел он.

— Помощь ближнему — не пустяк, а святая обязанность каждого, — не упустила я возможность вразумить толстокожего ленивца.

— Я тебе когда отказывал? — не на шутку обиделся Гера.

— Только что!

— Сама знаешь, это не всерьез. Просто ты позвонила не вовремя, — виновато сказал он, и вся моя обида на него моментально испарилась.

Думаю, на этом бы мы и поладили, но из телефонной трубки вдруг донесся неясный шум, а потом сонный женский голос капризно простонал:

— Господи, вот привязалась! Да пошли ты ее к черту, спать же охота!

Этого оказалось достаточно, чтобы наше с Герой хрупкое перемирие с оглушительным звоном разлетелось на мелкие осколки. Оскорбленная наглым вмешательством неизвестной девицы, наверняка подцепленной неразборчивым в связях Герасимом на дискотеке и оказавшейся в его постели по чистой случайности, я моментально вскипела и гневно рыкнула:

— Скажи своей Муму, чтоб заткнулась и сопела в подушку, когда люди разговаривают!

Странно, но Герасим, как мне вдруг показалось, оскорбился.

— Ее зовут Лена.

То, что Гера встал на защиту неизвестной и даже вспомнил ее имя, хотя обычно такое за ним не водилось, почему-то не на шутку меня задело.

— А мне без разницы! Посоветуй ей не доставать меня, я…

— Все! Кончай пылить и вези дискету, — оборвал мою гневную тираду Герасим.

Дело для меня всегда было превыше всего, поэтому я тут же заткнулась и коротко сказала:

— Еду.

Компьютерный гений жил на другом конце старой Москвы, что не так и далеко от меня, но из-за пробок добираться мне пришлось минут сорок. Оставив машину у подъезда, я не стала дожидаться лифта и привычно понеслась вверх по хорошо знакомой лестнице, прыгая через две ступени.

В самом начале своей карьеры я прожила в этом доме три года, снимая каморку в огромной коммуналке и упорно осваивая азы будущей профессии. Именно тогда я подружилась с Герасимом, занимавшим вместе с матерью две комнаты в дальнем конце коридора. Он учился в школе и самозабвенно мечтал о собственном компьютере, которого у него на тот момент не было, и быть не могло. Зарплаты медсестры едва хватало, чтобы прокормить сына, а ведь нужно было еще покупать ему одежду, которая на шустром парне буквально горела. Мы с ним сошлись на почве ужинов и моей бесхозяйственности. В том смысле, что я не была приучена к домашней пище. Мамаша, которой до меня никогда дела не было, в пьяном угаре о таких пустяках, как еда, обычно не вспоминала. В моменты просветления она баловала меня пирожками, что продавались рядом с заветным ларьком с выпивкой.

Поселившись отдельно, я многолетней привычке не изменила и продолжала питаться всухомятку. Возвращаясь домой, по пути заскакивала в магазин, покупала колбасу, сыр, консервы — и это был мой ужин. Тянущийся вверх и поэтому вечно голодный Герасим вечерами, пока мать дежурила в больнице, крутился на кухне, наливаясь пустым чаем и исподтишка косясь на ужинающих соседей. Не знаю, как другие, но я под этим тоскливым взглядом чувствовала себя неуютно и поэтому уже на второй вечер пригласила его к своему столу. Парень ломаться не стал и предложение принял охотно, а в знак благодарности принялся развлекать меня рассказами о тонкостях компьютерных технологий. С того вечера так и повелось: я приносила провизию на кухню, а меня там уже поджидал горячий чайник и голодный Герасим.

Прошла неделя, и в один из вечеров Гера однажды заявил:

— Если одними бутербродами питаться, никаких денег не хватит. Тебе что, лень нормальную еду сварганить?

Сознаваться зеленому пацану, что ничего готовить я не умею, было стыдно, поэтому пришлось соврать:

— Нет сил возиться. Устаю на работе.

Парень понимающе кивнул и предложил:

— Давай я кашеварить буду. Ты только продукты купи.

— А что нужно? — растерялась я, имеющая лишь приблизительное представление, что из чего получается.

— Картошки! — ответил Гера. — Нажарю сковородку, вот и наедимся!

Идея так мне приглянулась, что я, не раздумывая, выдала ему деньги. Следующие три года мы изо дня в день ели жареную картошку, потому что ничего другого, как оказалось, Герасим готовить не умел. Кому-то, более обласканному жизнью, такое однообразие быстро надоело бы, но я была счастлива. Впервые в жизни меня вечерами ждала горячая еда, причем приготовленная специально для меня.

Дверь отворилась, и в полутьме коридора возник Герасим. И я снова подумала, что за прошедшие со времен нашего знакомства годы он окреп, возмужал и раздался в плечах. Ничего в нем теперь не напоминало того тощего пацана, с которым мы ели картошку прямо из сковороды на огромной коммунальной кухне. Правда, в то утро выглядел он не лучшим образом: заспанная физиономия и торчащие во все стороны вихры ясно свидетельствовали о бессонной ночи. Я вспомнила девичий голос в трубке и невольно расплылась в улыбке.

— Что? — недовольно скривился Герасим.

— Классный видок.

— На себя посмотри, — беззлобно огрызнулся он.

Препираться мы могли до бесконечности, и оба получали от пикировки искреннее удовольствие. В другое время ни за что не упустила бы возможности подколоть его, но на этот момент настроение у меня было препаршивейшее. Душу будоражила неясная тревога, причиной которой было злополучное послание. Держаться я старалась бодро, но Герасим сразу заметил неладное.

— Что с тобой? — насторожился он.

— Сама понять не могу. Вроде ничего серьезного, а на сердце неспокойно.

Стараясь избегать излишних эмоций, коротко изложила суть возникшей проблемы, особо отметив непонятную осведомленность отправителя.

Герасим слушал внимательно и вроде бы даже сочувственно, но, когда я умолкла, раздраженно пожал плечами:

— Ну и что ты так волнуешься? Что тебе заказчик неизвестен? Тебе это так важно — знать в лицо того, кто хочет получить эту картину? По-моему, нет. Главное — человек готов щедро заплатить. Или для тебя деньги уже перестали что-либо значить?

Я страдальчески поморщилась:

— Нет, конечно.

— Тогда я не понимаю, чего ты дурью маешься. Кончай бренчать нервами и приступай к работе.

Мы постояли немного, сверля друг друга гневными взглядами, потом Гера взял меня за руку и мягко спросил:

— Почему ты так нервничаешь?

— Трудно сказать… Но ты же знаешь, чем я занимаюсь. Тут любой пустяк может подлянкой обернуться.

Герасим понимающе кивнул. Он, в отличие от многих моих знакомых, действительно знал, чем я зарабатываю на жизнь. Поделилась я с ним своим секретом давно, и произошло это случайно, под влиянием моей минутной слабости. В то время я была очень одинока, не имела ни настоящей родни, ни преданных друзей. Родственников мне заменял мой наставник Павел Иванович, а единственным другом был тощий подросток Герасим.

— Ты разыскиваешь старинные картины?

Помню, какими широко распахнутыми недоумевающими глазами смотрел он на меня тогда.

— Не только картины… Это могут быть и украшения, ордена, миниатюры. Есть любители старины, коллекционеры. В общем, люди, собирающие произведения искусства и мечтающие заполучить ту или иную вещь в свое собрание. Вот мы с Павлом Ивановичем и помогаем им осуществить свою мечту.

— А сами они не могут купить? Зачем им вы?

— Ну… — замялась я. — Не всегда хозяева редкостей горят желанием с ними расстаться.

Не знаю, что тогда вынес парнишка из моего уклончивого объяснения, но больше мы к этой теме не возвращались. Однако каждый раз, когда я на время исчезала, по возвращении в глазах Герасима читался немой тревожный вопрос.

— Сможешь помочь? — вернулась я из прошлого в настоящее.

— Попробую. Начнем с отправителя. Покручу его письмо, а там посмотрим, как карта ляжет.

Мы почти дошли до его комнаты, как вдруг Герасим остановился и смущенно предупредил:

— У меня там… подруга. Ты уж без… комментариев, пожалуйста.

Я согласно кивнула.

— Конечно! Разве я не понимаю? Ты уже вырос и имеешь право на личную жизнь.

— В отличие от тебя, — не удержался он.

Развивать эту тему у меня настроения не было, и я сделала единственное возможное — пропустила реплику мимо ушей.

Комната у Герасима была большая, но, ввиду крайней захламленности металлоломом, впечатления таковой не производила. Из мебели кроме длинных столов, заваленных различными блоками и деталями, имелись только платяной шкаф и широкая тахта. На момент нашего появления она была занята: на ней безмятежно спала Герина знакомая. Мне, конечно, было любопытно, что за подружку завел себе мой приятель, но разглядеть ее возможности не оказалось. Девушка лежала лицом вниз, даже еще укрывшись по самую макушку. В общем, из всех ее достоинств по-настоящему оценить я могла только копну волос, видневшуюся из-под одеяла. Об остальном нужно было догадываться лишь по неясным очертаниям.

Не обращая внимания на спящую, Герасим подсел к компьютеру и защелкал клавишами. Я быстро пристроилась за его спиной, но он раздраженно бросил:

— Не стой над душой. Разберусь, тогда все и расскажу.

Резкость его тона меня не обидела. Я и сама не люблю, когда мне через плечо заглядывают. Стараясь не шуметь, отошла к окну и привычно уперлась лбом в стекло. Этот двор я видела в разное время года в течение нескольких лет, и тогда он казался мне жутко убогим. Я мечтала накопить денег, купить собственное жилье и вырваться отсюда. Мечта осуществилась, и теперь я владею прекрасной квартирой в престижном районе столицы, но странное дело… Каждый раз, когда я возвращаюсь сюда, — а это бывает не часто, — у меня щемит сердце. Мне кажется, что с переездом я потеряла что-то очень хорошее. Однажды я поделилась этими мыслями с Павлом Ивановичем, но сочувствия, естественно, не дождалась. Он обозвал меня сентиментальной дурой и приказал выкинуть эту блажь из головы.

— Немедленно расставайся с такими мыслями. Человек всегда должен стремиться к лучшему. Должен иметь стимул. Только тогда он хорошо и продуктивно трудится. Мысли, подобные твоим, расслабляют, а значит, мешают работе.

Наверное, мой шеф был прав, но в глубине души я по-прежнему была уверена, что тогда было очень счастливое время.

Мои невеселые размышления прервал голос Герасима:

— Подойди сюда.

Я вздрогнула и кинулась к нему.

— Гляди. — Он с хмурым видом ткнул пальцем в экран. — Видишь эту строку?

— Ну…

— Это адрес того, кто прислал тебе письмо. Вот тут, — Гера еще раз прикоснулся к экрану, — должна стоять его фамилия. Взрослые, серьезные люди обычно не мудрят и не прячутся за дурацкими кличками. Этим больше молодняк балуется.

— Тут нет ничего! Только цифры. 1-9-2-4.

— Точно! Значит, он просто не хочет ее указывать, или была у него на то серьезная причина…

— Выходит, мы так и не сможем узнать, кто он?

— Сможем, если повезет. Только время потребуется. Сейчас запущу специальную программу и займусь поисками почтовой службы отправителя. Потом попытаюсь найти ссылку на техническую поддержку и выйти на его провайдера… — старательно подбирая слова и, как я понимала, упрощая свои комментарии до предела, объяснил Герасим.

— Не нужно мне всего этого рассказывать. Все равно я ничего не пойму, — вздохнула я. — Давай сделаем так. Я сейчас поеду по своим делам. А ты, как разузнаешь что интересное, звони. Только помни, что для меня это очень важно.

— Говорила уже. Чего зря повторять? — укоризненно покачал головой Гера.

— Чтоб проникся и не отлынивал. А то знаю я тебя, динамщика.

Герасим страдальчески вздохнул и вдруг сказал:

— Слушай, а может, плюнешь на все это? Раз уж ты не собираешься браться за эту работу, зачем тебе докапываться до этого анонимщика? Выкинь его из головы и забудь.

— Это еще почему? — опешила я от такого предложения.

Гера немного помолчал и, взглянув мне в лицо, тихо произнес:

— Чтобы чего не вышло!

Глава 2

После разговора с Герой на душе стало еще муторнее, и уже на полпути к дому я вдруг поняла, что возвращаться в пустую квартиру, где меня ждет одиночество, просто невыносимо. Недолго раздумывая, я развернулась и поехала к Даше на работу.

Даша была моей самой близкой подругой и неоценимым помощником. Она работала в одном очень солидном НИИ, созданном еще в стабильные советские времена. Первоначально он задумывался как учреждение, занимающееся исключительно научным изучением произведений искусства, но постепенно поле его деятельности расширилось. К помощи физических и химических лабораторий стали прибегать реставрационные мастерские музеев, у которых постоянно возникала нужда провести то микроанализ красочных пигментов для установления подлинности картины, то рентгеноскопию очередного полотна, «подозреваемого» в более позднем дописывании. Занимаясь оказанием технической помощи музеям, институт постепенно оброс собственными мастерскими и превратился в научно-реставрационный комплекс, в котором теперь можно и восстановить пришедшее в плачевное состояние произведение искусства, и любое исследование в лаборатории провести. Заведующей одной из таких лабораторий и была Дарья. В тех случаях, когда мне в руки попадало произведение искусства, подлинность которого вызывала сомнение, я обращалась к ней за помощью. Даша проводила необходимые исследования и выносила вердикт, которому я верила безоговорочно. Она была специалистом высокого класса.

Подругу я нашла в дальнем закутке, где она, пристроившись за столом, писала очередной отчет.

— Садись, скоро закончу, — не отрываясь от бумаг, махнула Даша рукой в сторону ближайшего стула.

Я покорно опустилась на продранное сиденье, сложила руки на коленях и замерла. Дарья написала несколько строк, потом вдруг подняла голову и тревожно спросила:

— Что случилось? Ты сама на себя не похожа.

— Неужели так заметно? — вяло откликнулась я.

— Другим, может, и не заметно, но я-то тебя хорошо знаю. Это ж надо! Пришла и сидит молча, словно сиротка. Рассказывай, что у тебя стряслось.

— По большому счету, ничего трагического. Просто получила по Интернету письмо, и оно меня расстроило.

— И что в нем было?

— Предложение. Требуют разыскать картину.

Дарья удивленно вздернула брови:

— Ты правильное слово употребила? Не просят, а именно требуют?

— Да, — хмуро откликнулась я и процитировала по памяти: «Поручаю найти картину Веласкеса «Христос в терновом венце», незаконно изъятую в 1924 году у княгини Екатерины Павловны Щербацкой. В расходах не лимитирую, в случае успеха гарантирую оченьщедрое вознаграждение».

— И что?

— А то! Не нравится мне это послание!

— Чем? — невозмутимо поинтересовалась подруга.

— Всем! — взвилась я. — Это не просьба и не предложение! Это приказ!

— Ну, ты преувеличиваешь! Не спорю, изложено очень сухо и лаконично. Можно было бы, конечно, написать и полюбезнее, но, возможно, автор письма человек деловой и не привык тратить время на пустые слова. Вот и ограничился только сутью.

— Деловой, говоришь? — фыркнула я. — Деловые люди не имеют привычки рассылать анонимные сообщения. Они обычно подписываются и оставляют координаты, по которым с ними можно связаться.

— А тут?

— А тут и близко ничего нет! Эта сволочь все свои данные закодировала. Вместо слов цифры проставила!

— Может, кто из подростков пошутил? — высказала предположение Дарья, но уверенности в ее голосе я не услышала.

— Ты сама-то хоть веришь в то, что говоришь? — раздраженно фыркнула я.

— Не очень. Язык письма явно не подростковый. Писал взрослый человек.

— Вот и я так думаю. И потом! Откуда этот «подросток» вообще обо мне знает? Где взял мой адрес? Никому постороннему я его не сообщала. Он вообще известен ограниченному кругу лиц. Только вот какая странность: я обзвонила их, и все они в один голос заявили, что ничего подобного мне не посылали.

— И какие у тебя предложения?

— Никаких. Одна неясная тревога.

— Так в чем же дело? — Дарья пожала плечами. — На мой взгляд, предложение просто классное. Тебя просят выполнить привычную работу за щедрое вознаграждение. О таком можно только мечтать, а ты психуешь.

— Все ты правильно говоришь, — тоскливо вздохнула я. — Только эта сволочь меня слишком хорошо знает… Просто отлично! Видишь, как он послание составил? «В расходах не лимитирую, в случае успеха гарантирую оченьщедрое вознаграждение». Разве я могу от такого отказаться? Да ни в жизнь! И он это отлично знает, гад!

— Почему «он»? А вдруг это «она»! — вяло возразила подруга.

— Да это я просто так сказала. Он, она… мне без разницы! Беда в другом… Можешь смеяться, но мне кажется, что это провокация.

Лицо у Дарьи вытянулось от удивления. Другой реакции от своей здравомыслящей подруги я и не ожидала.

— Можешь не смотреть на меня так! Сама понимаю, что выгляжу полной дурой. Но у меня нехорошее предчувствие, и ничего с этим я поделать не могу!

— Успокойся и объясни толком, — попросила Даша.

Я глубоко вздохнула, пытаясь обрести ровное состояние духа, и сказала:

— Мне кажется, что меня хотят втянуть в историю. Меня не покидает ощущение, что здесь что-то нечисто, и что именно по этой причине заказчик не оставил своих координат. А чтобы я не насторожилась и не отказалась, предложение сделали на таких замечательных условиях. Очень заманчиво. Никаких ограничений в расходах, щедрое вознаграждение по окончании работы. — Мой голос упал до шепота. — Да, кто-то слишком хорошо меня знает…

— А ты не усложняешь? — с сомнением произнесла Дарья. — Зачем так мудрить, если можно поступить проще? Например, встретить тебя ночью во дворе и покалечить? А то и вовсе убить?

— Знаешь, я над этим тоже думала. А может, такой путь для него слишком примитивен?

— Ты кого-то подозреваешь? — спросила Даша.

Я неопределенно пожала плечами.

— Павла Ивановича?

Ее предположение было настолько неожиданным, что я изумленно моргнула:

— Как тебе такое в голову могло прийти?

— Не знаю… но ведь пришло же.

— Павел Иванович? — протянула я и задумалась.

Бывший шеф был в моей жизни человеком, который многое для меня сделал. Попросту говоря, он подобрал меня, голенастую, худую и голодную, на Курском вокзале. В тот день моя мать привела в дом очередного хахаля. Они хорошенько выпили, пришли в игривое настроение, и ухажер, подзуживаемый моей развеселой мамашей, стал ко мне приставать. Мне это здорово не понравилось, и, не раздумывая долго, я треснула его подвернувшейся под руку разделочной доской, после чего сбежала. Идти мне было некуда, на улице стоял холод, и я отправилась на вокзал. Устроилась в зале ожидания на скамейке и задремала в тепле.

Павел Иванович появился в тот момент, когда пьяный хулиган волок меня за руку на улицу. Стояла глубокая ночь, в зале ожидания кто спал, кто делал вид, что спит, и в результате Павел Иванович оказался единственным, пожелавшим вмешаться в вокзальный скандал. Поскольку он никогда не ходил один, то сила оказалась на его стороне, и меня моментально оставили в покое. Впоследствии я не раз допытывалась, почему он не прошел тогда мимо, но ответ был всегда один: пожалел. Я в бескорыстную доброту тогда не верила и первое время держалась настороженно. Честно говоря, не ушла только потому, что податься было некуда. Ну, и еще потому, что меня там кормили. Первое время я ела без остановки и все не могла наесться досыта.

Павел Иванович держался хоть и доброжелательно, но отстраненно. Все больше молчал и присматривался. Прошло около месяца, прежде чем состоялся наш памятный разговор, который определил мою дальнейшую жизнь.

— Аня, мне нужна помощница. Предлагаю тебе ею стать.

— А вы кто? — растерялась я.

— Искусствовед. Занимаюсь антиквариатом и произведениями искусства.

— Значит, и я стану искусствоведом? — восхитилась я, в свои неполные шестнадцать лет не понимая толком значения этого красивого слова.

— Нет, — усмехнулся Павел Иванович. — Из тебя я сделаю специалиста… широкого профиля, если, конечно, ты окажешься старательной ученицей. Природные задатки у тебя имеются, но их нужно еще развивать. К тому же ты абсолютно необразованна.

Замечание меня задело, но спорить я не стала, поскольку свое образование я большей частью получала среди дворовой шпаны, где об антиквариате и подобных вещах и слыхом не слыхивали. Там были в ходу совсем другие ценности. Справедливости ради следует сказать, что Павел Иванович выполнил свое обещание. Он потратил на меня немало сил и многому научил. Ради той же справедливости следует отметить, что училась я с похвальным рвением и впоследствии помогла моему наставнику положить в карман не одну тысячу долларов, и это еще мягко сказано.

— Зря ты, Даша, на него нападаешь, — тряхнула я головой. — Мы с ним, конечно, расстались не лучшим образом, но в нашу последнюю встречу заключили перемирие. Он даже предложил забыть старые обиды и снова начать работать вместе. Я, кстати, обещала подумать.

— Ты ему веришь?

— Ну, он, конечно, тот еще хитрец, но такие трюки не в его стиле. Если дело не сулит прибыли, он и пальцем не пошевелит. Пакость ради пакости — не его амплуа! Его цель — живые деньги, а тут…

— Считаешь, у тебя есть тайный недоброжелатель?

Я утвердительно качнула головой.

— И он хочет устроить тебе западню?

Я кивнула в знак согласия.

— Ну, если ты такое подозреваешь, так держись от всего этого подальше. Просто проигнорируй сообщение, и все, — фыркнула Дарья.

Я удрученно вздохнула:

— Все правильно говоришь, подружка.

Как ни странно, моя покладистость подругу не успокоила.

— Что ты киваешь, как китайский болванчик? — вспылила она, раздраженно швыряя ручку на стол.

— Потому что ты абсолютно права! Не стоит мне влезать в это дело. В общем, я немедленно и навсегда выкидываю его из головы. Да будет так!

Даша помолчала, перевела дух и примирительно произнесла:

— Извини, нервы ни к черту. А что касается твоего решения, то, конечно, можно поступить и так. Только сдается мне, что ты просто сама себе накручиваешь. Все твои страхи надуманы, а реальность заключается в том, что тебе предлагают приличные деньги за работу, которую ты способна с блеском выполнить. И мой тебе совет — не мучайся дурью, приступай!

Давая обещание не ввязываться в авантюру с картиной, я не лукавила. Говорила искренне и свято верила в собственные слова. С этой уверенностью я добралась до дома и с ней же успела войти в подъезд. И тут зазвонил мой мобильник.

— Слушаю.

— Загляни в почтовый ящик, — прошептал мне в ухо бесцветный голос.

Несколько секунд я пребывала в растерянности. Просто стояла и тупо смотрела перед собой. Но потом, кое-как заставив себя, на ватных ногах одолела пять ступеней и подошла к ящикам. Замок негромко щелкнул, дверца распахнулась, и прямо мне в руки вывалился перетянутый резинкой продолговатый белый конверт. Я задумчиво взвесила его на ладони, немного поколебалась и решительно сдернула резинку. Внутри оказалось то, о чем я в принципе и думала. Пачка долларов. Совсем новеньких, будто только из типографии. И еще там была записка. Очень лаконичная. На голубоватом квадратном листке красным фломастером было небрежно начертано одно-единственное слово: «Аванс».

Я стояла с деньгами в руках, смотрела на них и не знала, что делать. Неожиданно за спиной хлопнула входная дверь и на площадке появилась пожилая женщина. Соседка, что живет двумя этажами выше. Она покосилась на меня и, не говоря ни слова, торопливо шагнула в лифт. Тут до меня дошло, как по-дурацки я выгляжу, стоя посреди площадки с пачкой денег в руках. Торопливо сунув доллары в сумку, я сорвалась с места и понеслась вверх по лестнице.

Не успела я вставить ключ в замочную скважину, как дверь квартиры напротив отворилась, и из нее стрелой вылетел коричневый таксенок. Заливаясь веселым лаем, он со всех лап кинулся ко мне и принялся самозабвенно дергать меня за штанину.

— Тутс, прекрати! — строго сказала появившаяся следом хозяйка.

Щенок даже ухом не повел и продолжал с упоением теребить мои джинсы. Правда, при этом хитрец не забывал косить плутовским глазом в сторону хозяйки, и стоило той сделать шаг в сторону, как он мгновенно спрятался за моей стоящей на полу сумкой. Высунув из-за нее лисий носик, таксик с любопытством следил за маневрами хозяйки, готовый в любую секунду сорваться с места и унестись вверх по лестнице.

— Хватайте его, — приказала соседка. — Он к вам ближе, мне не успеть.

Сунув ключ в карман, я подхватила не ожидавшего с моей стороны такой пакости щенка и протянула хозяйке.

— Иди к мамочке, негодник! — защебетала та, нежно прижимая к груди яростно выворачивающееся тельце.

Недовольный таксик в ответ коротко тявкнул и начал вырываться с удвоенной силой.

— Гулять хочет, — с умилением сообщила хозяйка и заспешила вниз.

Где-то на середине пролета она вдруг обернулась и сказала:

— Да, к вам сегодня приходили.

Я так и замерла в дверях:

— Кто?!

Сообщение мне не понравилось. Несмотря на обширный круг знакомых, тех, кто знал мой адрес и приходил в гости, можно было пересчитать по пальцам, причем только одной руки. А если уж быть совсем точной, таких имелось всего двое: Дарья и Герасим. Раньше, конечно, захаживал еще Павел Иванович, но, после того как мы с ним разбежались, он ни разу не нанес мне визита. С работы прийти не могли по той простой причине, что официально я нигде не трудилась. Из поликлиники? Так там даже карты моей не было, я благоразумно лечилась у частных докторов. Из ЖЭКа? Я и с ними принципиально дел не имела. И даже не потому, что их слесари и водопроводчики отъявленные халтурщики и вымогатели, а потому, что все они ужасные сплетники. Ходят по квартирам, все про всех знают и охотно делятся этой информацией с окружающими. А мне известность ни к чему! Предпочитаю жить в тени и без нужды не светиться.

— Так кто приходил?

— Понятия не имею, но Тутсик просто заходился от лая.

— Может, уборщица площадку мыла?

— Она вчера убиралась, значит, теперь придет только через два дня, — возразила соседка.

— Вы уверены, что это ко мне приходили?

— А к кому же еще? — изумилась она. — На площадке всего-то две квартиры: ваша да моя. Если не ко мне, значит, к вам.

— Да, конечно, — пробормотала я и торопливо шагнула через порог.

Оказавшись в квартире, первое, что я сделала, это уселась на стул рядом с входной дверью и пересчитала деньги. Сумма для аванса оказалась впечатляющей. Десять тысяч долларов!

«И как теперь быть? — тоскливо подумала я. — Если не собираюсь искать картину, значит, нужно немедленно вернуть деньги. А каким образом? Мне же ничего не известно об этом таинственном заказчике».

Я неуверенно посмотрела на доллары.

«А может, заняться? Все равно на ближайшее время нет никаких планов…»

Деньги всегда оказывали на меня магическое действие, поэтому неудивительно, что я невольно начинала просчитывать, что можно предпринять в этой ситуации. Процесс настолько увлек, что я не сразу сообразила, над чем ломаю голову. Очнувшись, я отругала себя, но какая-то часть меня осталась равнодушной к этой отповеди.

Посидев еще немного, я решительно встала и направилась в спальню. Заперев деньги вместе с запиской в сейф, сурово сказала самой себе:

— Вот так! Пускай полежат. Когда заказчику надоест ждать, и он даст о себе знать, тогда и сообщу ему, что этим делом я заниматься отказываюсь и деньги возвращаю.

На душе сразу полегчало, и я, довольная, что сумела найти выход, отправилась на кухню. Налив себе огромную чашку кофе, я вернулась в комнату и, забравшись с ногами на диван, затихла. Всю противоположную стену занимали стеллажи, и взгляд невольно заскользил по разноцветным корешкам. Некоторое время я предавалась этому занятию бездумно, но потом вдруг поймала себя на мысли, что уже добрых пять минут сверлю взглядом полку с альбомами репродукций. Рассердившись на собственную бесхребетность, я сердито фыркнула и отвернулась к окну. Но то ли пейзаж не особо впечатлял, то ли характер у меня действительно жидковат, только неожиданно для себя я вдруг отставила чашку в сторону и рванула к книгам.

Долго искать не пришлось. Библиотека у меня содержится в образцовом порядке, и поэтому глянцевая монография со строгой надписью «Диего Веласкес» нашлась сразу.

Стыдясь собственной слабости, я вернулась на диван и, прихлебывая кофе, углубилась в чтение. Сначала шла биография художника. Диего Родригес де Сильва Веласкес родился в Севилье в 1599 году. Отец — Хуан Родригес де Сильва, мать — Херонима Веласкес, оба принадлежали к небогатому дворянству… но о создании картины «Христос в терновом венце» в ней не было ни слова.

Вторая часть книги включала в себя репродукции, сопровождавшиеся подробным изложением истории создания каждой картины. В общей сложности было приведено двадцать восемь работ Веласкеса, но нужной среди них не оказалось. Из всего, чем я располагала, под название «Христос в терновом венце» подходила только картина «Распятие», изображавшая висящего на кресте Спасителя. На голове у него действительно имелся терновый венец, но рядом с репродукцией было дано четкое указание местонахождения картины: Мадрид, Прадо. И это короткое примечание сводило на нет все попытки рассматривать «Распятие» в качестве искомого полотна. И дело здесь было вовсе не в том, что название было другим, и экспонировался этот шедевр в одном из самых знаменитых музеев мира. Этот факт как раз не имел ровно никакого значения, потому что в вихрях войн и революций с произведениями искусства случалось всякое. Одни бесследно исчезали навсегда, другие через какое-то время возникали из небытия под иными названиями, третьи перекочевывали за границу и там становились украшением чьих-то коллекций. Проблема заключалась в моем анонимном заказчике. Если он был серьезно настроен найти эту картину, а именно так оно, по всей видимости, и было, раз очень весомый аванс за ее поиски был вложен без раздумий, значит, не мог не знать, что «Распятие» хранится в Прадо. И если, несмотря на это, он обратился ко мне, значит, «Христос в терновом венце» был абсолютно другой картиной.

Я подложила под спину подушку, устроилась поудобнее и попробовала порассуждать логически: «Что же это за картина, если ее не включили в альбом?.. Почему? Может, потому, что хоть она и дорога моему заказчику, но сама по себе не является шедевром?»

Нелепость такого предположения была настолько явной, что я невольно фыркнула: «Ага, как же! Да любой клочок с самым небрежным его наброском представляет сегодня огромную ценность. Ведь речь идет о Веласкесе! Никому не известная картина великого мастера? Тоже бред! Раз дается точное указание, кисти какого художника принадлежит полотно, значит, история создания картины абсолютна прозрачна, и в ней нет никакой тайны. Но что тогда?»

Я нервно заерзала, стараясь отогнать неизбежно напрашивающуюся мысль: «А может, такой картины вообще не существует? Может, она — всего лишь предлог, позволяющий втянуть меня в чью-то непонятную игру?»

Эта мысль посетила меня не впервые: подобные подозрения приходили в голову и раньше. Чувствуя, что начинаю паниковать, я сердито сказала себе: «Прекрати истерить и успокойся. Раскладов может быть множество, причем самых неожиданных. С картинами, как ты знаешь, порой происходят просто невероятные вещи. Случается, что хорошо известная картина долгие годы «живет» под чужим именем и с чужим авторством. И сколько таких историй! Поэтому не дергайся и не фантазируй, а лучше хорошенько подумай, какие шаги следует предпринять в сложившейся ситуации, раз уж она так тебя тревожит».

Мысль была здравой, и я не стала упрямиться. Тем более что по жизни мне не свойственно впадать в панику. По крайней мере, я так считала до тех пор, пока неожиданно не затрещал дверной звонок. Противный резкий звук прокатился по квартире и, хлестнув по нервам, заставил вздрогнуть.

«Интересно, кто бы это мог быть? — пронеслось в голове, и мне вдруг почему-то стало зябко.

Вжавшись спиной в диванные подушки, я не находила в себе сил двинуться с места. Прошла минута, и звонок снова залился длинной, требовательной трелью. Пронзительная трель вывела меня из оцепенения, и я вдруг поймала себя на том, что сижу вытянувшись в струнку и напряженно смотрю в сторону прихожей. Разозлившись на собственную трусость, я заставила себя слезть с дивана и, беззвучно ступая босыми ногами по паркету, на цыпочках приблизилась к двери. Заглянуть в глазок я побоялась, памятуя о том, чем иногда заканчиваются подобные неосторожные поступки, поэтому просто замерла рядом с бронированной плитой, настороженно прислушиваясь к звукам на площадке. Оттуда не доносилось ни малейшего шороха, и от этого я еще больше занервничала. Возможно, я так и простояла бы до второго пришествия, не решаясь открыть дверь, только вдруг послышалось громыхание нашего допотопного лифта. Клацнула открывающаяся дверь, раздался задорный лай Тутсика, и послышался увещевающий голос его хозяйки:

— Успокойся, детка, не злись. Сейчас покушаем, поспим и снова пойдем гулять…

Быстро откинув цепочки, я просунула голову в узкую щель и огляделась. Никого, кроме соседки с ее непослушным питомцем. Похоже, видок у меня был еще тот, потому что хозяйка Тутсика замерла на месте и, крепко прижав к груди изворотливого малыша, внезапно севшим голосом просипела:

— Что-то случилось?

— Показалось, что в дверь позвонили. Вы по дороге никого не встретили? — смущенно пролепетала я.

Все еще глядя на меня круглыми глазами, она отрицательно помотала головой. Не желая провоцировать лишние кривотолки, я ободряюще улыбнулась, всем своим видом демонстрируя, что ничего необычного не произошло, а если ей чего и мерещилось, так я здесь абсолютно ни при чем. Уловка не сработала, и, медленно отступая к своей двери, соседка неуверенно пояснила:

— Внизу — никого, а наверх мы на лифте ехали.

«Могли в это время сбежать по лестнице, а могли подняться этажом выше», — мрачно подумала я, но проверять правильность своей догадки почему-то не хотелось. На всякий случай я еще раз лучезарно улыбнулась, и уже собралась было захлопнуть дверь, как соседка вдруг удивленно воскликнула:

— Ой, а это что?

Я проследила взглядом за ее пальцем и рядом со своим половиком увидела сложенный пополам лист бумаги. Он преспокойно лежал в стороне, у самой стены, и, если бы не глазастая соседка, я бы его и не заметила.

— И часто вам письма под двери подбрасывают? — подозрительно равнодушно поинтересовалась хозяйка Тутса.

— Пошутил кто-то. Поклонников тьма, вот и изощряются, — хмыкнула я, схватила записку и захлопнула дверь перед носом изнывающей от любопытства соседки.

Читать начала прямо в прихожей. Блокнотный лист в клеточку был исписан неровным, торопливым почерком: «Картину искать не нужно. Если ввяжетесь, потом горько пожалеете. Человек, затеявший все это, — подлый и беспринципный негодяй. Держитесь от него подальше, здоровее будете».

— Интересное кино, — промычала я, в третий раз перечитывая текст. — Кто-то всерьез озабочен моей судьбой и хочет уберечь от непродуманных шагов. Спасибо ему за это огромное, жаль только, что и он не подписался.

Сунув письмо в карман, я побрела в комнату. Странная складывалась ситуация: совершенно неожиданно и помимо моего желания в мою жизнь вошли два незнакомых человека. Один предлагал работу и деньги, другой отговаривал, но обоих объединяла общая черта — и тот и другой не хотели играть в открытую.

Оставаться один на один с такими мыслями было тягостно, и я набрала Дашин номер. Конечно, ничем конкретно подруга помочь мне сейчас не могла, но облегчение принес бы даже просто звук ее голоса. К сожалению Дарьи на месте не оказалось, трубку взяла лаборантка и, не скрывая переполнявшей ее радости, весело сообщила:

— А заведующей сегодня уже не будет. У них газовые трубы меняют, и она поехала домой.

Поблагодарив за информацию, я начала названивать подруге. Но увы, к телефону на том конце никто так и не подошел.

Разочарованно вздохнув, я отошла к окну и бездумно уставилась на крыши домов. Открывающийся из моих окон вид мне очень нравился, я, честно говоря, и квартиру-то эту купила только потому, что всегда мечтала жить в старинном доме, стоящем в тихом московском переулке. Потомившись немного, я снова вернулась к телефону и набрала номер Герасима. Он, конечно, не Даша, но и с ним можно поговорить, тем более что у меня уже не было сил находиться в пустой квартире наедине со своими осточертевшими мыслями. Мне остро требовалось услышать живой дружеский голос, но, к сожалению, и этот звонок оказался неудачным.

— Интересно, где это его носит в середине дня? Когда не надо, безвылазно сидит перед своим компьютером, а тут… — сварливо бормотала я, вслушиваясь в несущиеся из трубки гудки.

Настроение все не улучшалось, и я занялась аутотренингом, повторяя себе, что ничего страшного пока не случилось, а тому, что происходит, удивляться не следует. Что подобные вещи неизбежно возникают в процессе работы, если занимаешься таким бизнесом, как мой. А если уж на то пошло, то случались со мной истории и пострашнее анонимных писем… В общем, я очень старалась, но успокоить себя мне так и не удалось… И тогда, не придумав ничего лучшего, я снова потянулась за монографией с репродукциями.

— Выпущена в тысяча девятьсот девяносто пятом году издательством «Мир живописи». Автор текста — Виктор Бардин. На момент выпуска книги издательство располагалось в Новопетровском переулке. Если оно еще существует, тогда можно бы наведаться и задать несколько вопросов, — бормотала я, скрупулезно изучая выходные данные книги.

Мысль мне понравилась, и, не откладывая дело в долгий ящик, я начала действовать. Первым делом позвонила в городскую справочную. К моей огромной радости, оказалось, что издательство не обанкротилось, не растворилось в воздухе, а благополучно существует по сию пору и находится все по тому же адресу. Захлопнув книгу, я бодро направилась к платяному шкафу. В голове созрел план действий, и мне не терпелось приступить к его воплощению в жизнь.

Глава 3

Приемная издательства поражала аскетичной скромностью. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что тысячными тиражами здесь и не пахнет. Издательство еле сводило концы с концами, в нем царила строжайшая экономия, и потому за секретарским столом вместо длинноногой прелестницы с тщательно наложенным макияжем и пустым взглядом сидела скромная женщина лет пятидесяти в аккуратной белой блузке. Повернув ко мне гладко причесанную голову, она приветливо поинтересовалась:

— Вы по какому вопросу?

— Хочу проконсультироваться по поводу размещения заказа, — ответила я заранее заготовленной фразой.

Она окинула меня быстрым взглядом и, судя по прояснившемуся лицу, осмотром осталась довольна. Ничего другого я и не ожидала, ведь, отправляясь на эту встречу, четко представляла себе, что за роль мне предстоит играть, и поэтому экипировалась соответствующим образом. Строгий черный костюм с узкой юбкой умеренной длины должен был показать, что женщина я деловая и намерения у меня самые серьезные. Изящная бриллиантовая брошь на лацкане пиджака намекала на мою платежеспособность, а туфли и сумочка ставили последнюю точку в облике состоятельной, уверенной в себе дамы. От меня так и веяло скромным обаянием буржуазии и большими деньгами. Одним словом, выглядела я так, что любому предпринимателю приятно было бы иметь со мной дело.

— Присядьте, я сейчас доложу, — улыбнулась секретарша и исчезла в недрах директорского кабинета. Отсутствие длилось не более минуты, и назад она вернулась с сияющими глазами. Стремясь продемонстрировать свое расположение, услужливо распахнула дверь и торжественно сообщила:

— Проходите пожалуйста, Владилен Иванович ждет вас.

Оказавшись в скудно обставленном кабинете с пачками уже отпечатанной продукции по углам, я не стала тратить попусту время и сразу приступила к изложению сути дела:

— Мне необходимы пятьдесят альбомов с репродукциями картин Веласкеса, и этот заказ я намерена разместить у вас.

Усталый человек за столом ожидал явно другого, и лицо его разочарованно вытянулось.

— Конечно. Мы можем выполнить такой заказ, но тираж уж очень маленький…

Меня подобная реакция не удивила, я и рассчитывала на нечто подобное. Конечно, маленький! Но для той легенды, что я придумала, большой тираж был абсолютно ни к чему. Изюминка заключалась в другом. Поэтому, не обращая внимания на поникший вид собеседника, я деловито продолжила:

— Альбомы предназначаются для подарков партнерам по бизнесу. Все они — люди солидные, понимают толк в хороших вещах, и потому я хочу высказать несколько пожеланий. Во-первых, в альбоме должны быть представлены все без исключения работы художника. Начиная от самых известных до второстепенных, включая эскизы и наброски. Это обязательное и самое главное условие. Кроме того, каждая репродукция должна быть наклеена на плотный лист картона и проложена папирусной бумагой. Переплет желателен кожаный, ручной работы. Каждый альбом должен быть пронумерован и помещен в специальный футляр с тиснением.

Чем дольше слушал меня глава издательства «Мир живописи», тем заинтересованнее становилось выражение его лица, а когда я наконец закончила, он с энтузиазмом воскликнул:

— Что ж, заказ непростой, но справится с ним нам по силам! Полиграфические работы выполним в Финляндии, а футляры и переплет закажем здесь. Имеются прекрасные российские мастера, великолепно работающие с кожей.

Он на секунду запнулся, потом посмотрел мне в глаза и твердо закончил:

— Стоить это будет немало.

— Пусть это вас не беспокоит. Мой патрон — сам господин Ставинскас, — высокомерно сказала я, выразительно вздернув бровь.

Мол, думаю, что и кому говоришь! Однако произнесенная с придыханием фамилия на Владилена Ивановича не произвела ровно никакого впечатления. Он как смотрел на меня упрямо набычившись, так и продолжал смотреть, всем своим видом показывая, что цену снижать не собирается. Честно говоря, я даже немного растерялась. Мне казалось, что такая благозвучная фамилия, как Ставинскас, должна была заинтересовать издателя и сделать его сговорчивее. Даром я, что ли, всю дорогу старательно тасовала в голове самые разные фамилии, подыскивая ту, что позатейливей. Задумка не сработала, и, загнав разочарование поглубже, я небрежно бросила:

— Стоимость никого не интересует. Мой патрон — человек состоятельный и за свои капризы платит не скупясь.

— Тогда мы все посчитаем и предоставим вам предварительную калькуляцию, — моментально воодушевился издатель.

— Отлично, — милостиво кивнула я.

Владилен Иванович посчитал переговоры удачно завершенными и даже в кресле привстал, готовясь начать ритуал прощания. Но я-то своей цели пока так и не достигла! Уходить же ни с чем я не собиралась и поэтому холодно проронила:

— В этом деле имеется еще один нюанс.

— Слушаю, — моментально насторожился хозяин кабинета и снова опустился в кресло.

— Каждая картина должна сопровождаться подробным описанием истории ее создания, — строго сказала я.

— И только? — облегченно выдохнул Владилен Иванович, явно настроившись услышать что-то значительно худшее. — Нет проблем!

Я строго посмотрела на него:

— Не будьте так оптимистичны! Все не так просто. Текст нужен очень качественный. Тот, кто будет его писать, должен досконально знать творчество Веласкеса. Есть у вас такие?

— Господи! — простонал Владилен Иванович. — Да мы вам хоть профессора, хоть доктора искусствоведения вмиг спроворим. Вы только заплатите, а уж он что скажет, то и напишет!

— Не нравится мне это, — поморщилась я. — Как-то слишком легко у вас все выходит. Тяп-ляп, и готово! А я боюсь прокола, мне перед патроном отчитываться. Он небрежности в работе не терпит и за малейший промах спросит без колебаний.

Я сделала вид, что мучительно задумалась. Даже глаза прикрыла. Но сквозь ресницы видела, что Владилен Иванович затаился в кресле и со страдальческой миной на лице настороженно следит за мной. Выдержав достаточную, по моему разумению, паузу, я открыла глаза и задумчиво, будто эту чудесная мысль только-только пришла мне в голову, произнесла:

— Вот как мы сделаем…

Владилен Иванович всем корпусом подался вперед и, как мне показалось, даже перестал дышать.

— Я лично встречусь с вашим искусствоведом и сама поговорю с ним, — тоном, не допускающим возражений, объявила я.

Владилен Иванович облегченно откинулся на спинку кресла:

— Да пожалуйста! Сейчас позвоню любому и договорюсь о встрече.

— Любого не нужно! Нам самый лучший требуется, — возразила я.

— Если лучший, тогда к Бардину. Он как раз специализируется на Веласкесе. Вот только…

— Да? — насторожилась я.

Владилен Иванович нервно дернул плечом и неохотно выдавил:

— Есть у него свои странности, но, думаю, вас они не коснутся.

Господин Бардин обманул все мои ожидания. Я настроилась увидеть человека преклонных лет, посвятившего всю свою долгую жизнь кропотливому изучения творчества Веласкеса, защитившего по нему кандидатскую, а затем и докторскую диссертацию и теперь зарабатывающего себе на хлеб с маслом писанием коммерческих статей о наследии великого художника. А передо мной стоял крепкий, ладно скроенный гражданин лет сорока, одетый в потертые джинсы и кожаную жилетку прямо на голое тело. Глядя на его коренастую фигуру и массивные плечи с бугрящимися мускулами, на ум приходило сравнение с борцом или тяжеловесом, но никак не искусствоведом. Принять его за работника умственного труда мог только сумасшедший, а я таковой себя не считала и поэтому взирала на стоящего в дверях человека с большим сомнением. Наконец осознав, что молчание слишком затянулось, я деликатно кашлянула и неуверенно спросила:

— Это квартира Бардиных? Я не ошиблась?

Не сводя с меня внимательного взгляда, человек на пороге молча наклонил голову в знак согласия.

Все еще лелея в душе робкую надежду, что этот тип — не тот, кто мне нужен, я осторожно поинтересовалась:

— А могу я видеть Виктора Петровича?

— Можете, — энергично тряхнул он коротко стриженой головой.

Я машинально отметила, что голова у него хоть и крупновата, но прекрасной лепки, а тугие завитки темных волос смотрятся на ней вполне уместно. Вообще, если бы не хрящеватый нос, очень некстати «украшенный» дурацкими очками в тонкой металлической оправе, вид у него был пусть и не слишком интеллигентный, но все же достаточно приемлемый.

— Можете, — повторил крепыш. — Он перед вами.

Ответ не оставлял места для сомнений. Этот агрессивный, с накаченной мускулатурой мужчина и был тем самым столь необходимым мне непревзойденным специалистом по Веласкесу. Я еще раз взглянула на Бардина, и с сожалением констатировала, что он мне активно не нравится. Было в его облике что-то неуловимо хищное, и это неприятное впечатление усугублялось тем, что за поблескивающими стеклами очков в сумраке прихожей абсолютно невозможно было разглядеть выражение его глаз.

— Ну и долго вы собираетесь так стоять? — с легким раздражением полюбопытствовал хозяин квартиры. — Чем я вас так поразил, что уже добрых пять минут вы не можете прийти в себя?

Усилием воли стряхнув с себя странное оцепенение, я промямлила:

— Ожидала встретить совсем другого человека…

— Вот как! И кого именно? Старого мухомора с клюкой в руках? — хохотнул он.

Да, этот хваленый знаток Веласкеса слишком легко прочел мои мысли.

От Бардина не укрылось мое замешательство:

— Не смущайтесь. Скажу по секрету, я тоже рассчитывал встретить совершенно другого человека.

Поймав мой удивленный взгляд, он спросил:

— Вы ведь Анна? Это по поводу вас мне звонили из редакции?

Я молча кивнула.

— Пока я ждал вашего прихода, то от скуки нафантазировал бог знает что. Мне казалось, что ко мне явится напористая дама килограммов под сто, с головы до пят увешанная бриллиантами… и, как оказалось, ошибся. Вместо нее, на мое счастье, прибыла милая, изящная и необыкновенно элегантная барышня. Должен признать, что очарован!

Неожиданно для себя я почувствовала, как к щекам медленно приливает кровь. Факт сам по себе удивительный, ведь я девушка довольно циничная, успевшая за свою не слишком долгую жизнь повидать много и краснеть в принципе не умеющая.

— Вы смутились! — торжествующе воскликнул Бардин и вдруг, совершенно неожиданно для меня, произнес с подкупающей теплотой:

— Вам очень идет, когда вы краснеете. Становитесь еще милей.

Я почувствовала легкий озноб, а этот змей легонько коснулся кончиками пальцев моей руки и мягко предложил:

— Пойдемте в кабинет. Там и поговорим.

У меня возникло тревожное чувство, что, пока не поздно, нужно повернуться и немедленно бежать прочь. Но я покорно потопала следом за Бардиным вглубь квартиры.

Кабинет оказался большой комнатой, сплошь забитой книгами. Они стояли ровными рядами за стеклами старинных шкафов, возвышались аккуратными стопками на полу и подоконниках, громоздились на полках под потолком.

Бардин прошел к столу в центре комнаты, а я замерла на пороге и выпалила первое, что пришло на ум:

— Как много книг!

С мягкой грацией хозяин плавно развернулся ко мне:

— Действительно много.

Сказал и замолчал, а комната вдруг наполнилась напряженной, почти осязаемой тишиной. Я как завороженная смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Бардин тоже хранил молчание. Казалось, моя невинная фраза затронула какую-то скрытую струну в его душе и неожиданно повергла в глубокую задумчивость. К счастью, тягостная пауза длилась недолго. Хозяин слегка повел головой, будто стряхивая тяжелые мысли, и бодро пояснил:

— Библиотеку собирало не одно поколение. То, что находится здесь, лишь малые крохи былого. Сами понимаете: революция, война… Многое не удалось сохранить… но тем, что я осталось, я дорожу и по мере сил продолжаю пополнять.

Посчитав, что на вопрос дан исчерпывающий ответ, Бардин радушно предложил:

— Присаживайтесь.

Дождавшись, пока я усядусь на стул с высокой резной спинкой, он опустился на другой такой же и сказал:

— Устраивайтесь поудобней и рассказывайте, с чем пожаловали.

— Но ведь вам звонили из издательства… — растерянно пролепетала я.

— Конечно, звонили! Сказали, приедет заказчица и все объяснит.

Он снял очки, аккуратно положил их перед собой и приготовился слушать. Стоило мне встретиться с ним взглядом, как Веласкес, его картина, неизвестный заказчик — все мигов вылетело из головы, а мои щеки снова запылали. Стараясь справиться со смущением, я торопливо опустила очи долу и занялась разглядыванием узора на скатерти. Мне потребовалось время, чтобы собрать расползающиеся мысли воедино, а когда я снова подняла на него глаза… неожиданно для себя сказала совсем не то, что намеревалась:

— Мне нужна консультация по одной из картин Веласкеса. Меня интересует абсолютно все, что с ней связано. Мне посоветовали обратиться к вам…

— Что за картина?

— Не знаю, под каким названием она известна специалистам… это «Христос в терновом венце».

— Кто вам о ней говорил? — резко подался вперед Бардин.

Его серые глаза вдруг стали похожи на капельки расплавленного серебра, которые теперь жгли меня и требовали ответа. И снова я поступила так, как не поступала никогда: сказала правду незнакомому человеку.

— Не знаю.

— Вы, барышня, как-то странно себя ведете. Обращаетесь ко мне за помощью, а сами что-то темните, — нахмурился он.

— Нет! Вовсе нет! Я действительно не знаю! Так получилось, что имя человека, поручившего мне найти эту картину, мне неизвестно. Самой это не слишком нравится… — принялась оправдываться я, умирая от страха, что он может не поверить и в гневе выгнать меня вон.

— Не нравится — откажитесь! — резко оборвал Бардин.

— Не могу! — выпалила я, мучаясь от невозможности объяснить то, что и объяснить практически невозможно.

Бардин удивленно вздернул брови и неопределенно хмыкнул, а я вдруг разозлилась.

Разве могла я сказать, что деньги уже получила, что в случае отказа их придется вернуть, а это выше моих сил? Что ничто в жизни я не ценю так, как деньги, потому что они дают мне свободу, уверенность в себе и возможность жить так, как я того хочу. Да что там лукавить, они просто делают меня счастливой! Дарья знает эту мою слабость и снисходительно посмеивается над ней, но даже ей, ближайшей подруге, до конца меня не понять. Откуда человеку, выросшему в нормальной семье, где были рачительный отец и заботливая мать, знать, что такое голод и одиночество? Мою родительницу я давно перестала считать матерью, тем более что и она сама себя таковой никогда не ощущала. Что же касается моего отца, то здесь все и вовсе покрыто мраком, потому как моя развеселая мамаша даже в редкие моменты протрезвления не могла назвать мне даже его имя. То ли не помнила, то ли никогда не знала. В общем, в жизни я привыкла полагаться только на себя. И еще на деньги.

Да и вообще, что он мнит о себе, этот чистоплюй? Живет себе в своем благополучном мирке, где есть место только книгам и картинам, и, наверное, думает, что имеет право судить таких, как я? Что он вообще знает о жизни? Ну да, я занимаюсь специфическим бизнесом, и что? Торговля антиквариатом никогда не была чистым делом, и в нем всегда есть нужда в таких ищейках, как я. Произведения искусства — ходкий товар, а потому тем, кто их добывает, хорошо платят. Не знаю, как для других, а для меня это веский аргумент. Да, я часто работаю на грани фола, когда есть опасность попасть в переплет и не выбраться, но это исключительно моя проблема, и она не касается никого, кроме меня.

Я перевела дух и постаралась расслабиться. Да что со мной? Знаю этого человека меньше часа, а от одной мысли о том, что он может подумать обо мне с пренебрежением, в глазах темнело. Это было так не похоже на меня, что я сама себя не узнавала.

Вдоволь намолчавшись, Бардин наконец заговорил:

— Как я понимаю, вы очень и очень заинтересованы в выполнении возложенного на вас поручения.

Это был не вопрос, а утверждение, и ответа он не ждал. Я вздохнула и с надеждой заглянула ему в глаза:

— Поможете?

Конечно, зря я так опрометчиво поступила. Стоило встретиться с ним взглядом, как голова сразу же закружилась, а мысли приобрели легкомысленный оттенок. К счастью, помутнение рассудка длилось недолго, и через минуту я уже полностью владела собой.

«Иммунитет вырабатывается, — промелькнуло в голове, и я довольно усмехнулась. — Еще немного — и его чары вовсе на меня действовать перестанут».

— Всем, чем смогу. Спрашивайте, — с самым серьезным видом кивнул Бардин.

— Такая картина действительно существовала?

— Несомненно. Она была написана Веласкесом во время его второй поездки в Италию. Заказ поступил от самого папы Иннокентия Десятого, что было необычайно высокой честью для художника. Польщенный оказанным доверием, он работал с увлечением и выполнил работу в рекордно короткий срок. К сожалению, заказчику она не понравилась, и он отказался ее приобрести.

— Почему?

— Посчитал, что Христу на картине не хватает кротости. Гневный вышел лик у Спасителя.

— И какова ее дальнейшая судьба?

— Художник был очень расстроен. Подобная оценка его труда со стороны папы привела Веласкеса сначала в уныние, а потом в ярость. Он даже намеревался изрезать картину на куски, чтобы навсегда исчез предмет его позора. К счастью, вмешались друзья и непоправимое не совершилось. Полотно купила очень богатая и влиятельная семья Сконци. В их собрании она хранилась до тысяча восемьсот пятнадцатого года, когда умер последний потомок этого славного рода. Все имущество семьи распродавалось, и картину приобрел путешествующий в то время по Италии князь Батурин.

— Значит, картина была привезена в Россию?

— Да. Князь подарил ее своей молодой жене в знак любви и душевной привязанности. До тысяча девятьсот тринадцатого года, согласно документам, картина неотлучно находилась в имении Батуриных Озерки Московской губернии. С легкой руки князя она стала считаться чем-то вроде семейного талисмана.

— А в тысяча девятьсот тринадцатом году что случилось?

— Она исчезла.

— Исчезла? Как? — ахнула я.

— Бесследно, — усмехнулся Бардин.

Глава 4

Я шагнула из подъезда на тротуар и застыла на месте, стараясь унять расходившееся сердце. На улице похолодало, с неба сыпался крупный, частый дождь. Редкие прохожие ежились под зонтами и, втягивая головы в плечи, трусцой пробегали мимо. Будь я в другом настроении, тоже опрометью кинулась бы к своей машине, торопясь поскорее укрыться от непогоды в ее уютном, пахнущем кожей и духами салоне. Но я покинула квартиру Бардина в таком смятении, что испортившаяся погода казалась не более чем досадной мелочью. Запрокинул голову, я подставила лицо под струи дождя и закрыла глаза. Было приятно ощущать, как холодные капли падают на щеки и лоб, скатываются по подбородку и уже значительно потеплевшими стекают на грудь. Казалось, они смывают с меня не только косметику, но и напряжение, в котором я пребывала в последнее время.

Постояв так немного, я медленно побрела вдоль улицы. Ни холода, ни липнущей к плечам одежды, ни хлюпающей в туфлях воды я не замечала, перебирая в голове наиболее запомнившиеся моменты недавней встречи. Не совершила ли я глупость, разоткровенничавшись с Бардиным? Откровенность вообще не та черта, которую следует приветствовать в отношениях с малознакомыми людьми, а уж для человека моей профессии она и вовсе недопустима. Эту прописную истину я взяла на вооружение очень давно и всегда неуклонно ей следовала. Обидно будет, если, невольно изменив своим принципам, я ошиблась. Одно утешение — винить в этой глупости, кроме самой себя, будет некого.

Я подошла к машине и уже собралась достать из сумочки ключи, когда услышала за спиной торопливые шаги. Сердце громко ухнуло и забилось в три раза быстрее, чем ему полагалось. Меня бросило в жар, а руки почему-то вдруг стали ледяными. Стараясь справиться с взбунтовавшимся организмом и убрать хотя бы с лица признаки предательского волнения, я закрыла глаза и несколько раз глубоко вздохнула.

Когда шаги раздавались уже совсем рядом, я медленно обернулась, и вид у меня при этом был самый что ни на есть безразличный. Глядя на меня, никто, в том числе и внимательный Бардин, не смог бы заподозрить, что нервы мои в этот момент были натянуты как струна. По крайней мере, я очень надеялась на это. Запыхавшийся искусствовед подбежал ко мне:

— Вы еще здесь! Как хорошо!

— Забыли что-то сказать? — улыбнулась я.

— Забыл сказать? Нет! А в общем… да! Забыл! Только не сказать, а спросить!

Бардин запнулся и вдруг широко улыбнулся. Вот уж не думала, что он умеет такулыбаться! Сердце зашлось в бешеном ритме румбы, и мне показалось, что я вот-вот грохнусь в обморок.

— Представляете, вы ушли, а я стою у двери и не могу понять, отчего мне так муторно. Послонялся немного по квартире, и вдруг в голову пришла мысль, что вы исчезли навсегда, и я не смогу вас увидеть. Ведь вы не оставили ни визитки, ни номера телефона, а я, кроме имени, ничего о вас не знаю.

Я, отказываясь поверить в услышанное, недоверчиво спросила:

— Так вы ради этого бежали за мной?

— Конечно! А зачем же еще?

Казалось, мой вопрос вызывает у него искреннее недоумение.

— Ну, не знаю. Мало ли… — пожала плечами я.

— Дадите мне свой телефон? — снова улыбнулся Бардин.

Сердце подпрыгнуло и замерло.

— А почему бы и нет? — сказала я и улыбнулась в ответ.

После встречи с Бардиным настроение у меня явно улучшилось, и теперь мне даже вспоминать было смешно, в каком унынии и тревоге я пребывала еще совсем недавно. Теперь мне все виделось в розовом свете, к поискам картины хотелось приступить немедленно, не теряя ни единой драгоценной минуты, а что касается таинственного заказчика, так ничего странного в его поведении я уже не находила. Ну, не пожелал человек представиться, захотел остаться анонимным. Так это же его право! Он ведь платит, значит, может и музыку по своему вкусу заказывать.

Я невольно расплылась в улыбке, представив себе этакого толстячка с потной лысиной и огромными усами, трясущего пачкой баксов и требующего сыграть любимую «Семь сорок».

Бритоголовый детина в серебристом «лексусе», стоящем рядом со мной на светофоре, решил, что улыбка адресована ему, и, высунувшись из окна, спросил с ухмылочкой:

— Девушка, телефончиком не снабдите? Вместе повеселимся. Поехали в сауну со мной, а?

— Отвали, урод! — фыркнула я и, воспользовавшись его замешательством, резко рванула вперед.

Машина с незадачливым ухажером осталась далеко позади, и я тут же про нее забыла, вернувшись в мыслях к своему странному клиенту. Все-таки любопытно, кто он, этот Крез. Нужно позвонить Гере и узнать, выяснил ли он что-нибудь.

Свободной рукой я извлекла из кармана мобильник и набрала Герин номер. В этот раз, в отличие от предыдущего, он взял трубку стразу, вот только голос звучал несколько неприветливо:

— Слушаю!

— Гера, ты? — по привычке спросила я.

— Конечно, я! А кого ты рассчитывала тут застать, если звонишь мне? — сварливо осведомился он.

— Да ладно тебе… — начала было я, но тут из телефонной трубки донесся звон разбиваемого стекла и пронзительный женский визг:

— Вы меня еще не знаете! Всех вас выведу на чистую воду! И тебя, Герочка, тоже. Не рассчитывай на мое прощение! Нет, ну надо же, защитник выискался! Ненавижу!

— Слушай, ты, истеричка! Закрой дверь с той стороны и больше никогда здесь не появляйся. Я твоими закидонами сыт по горло! Я с тобой уже сам неврастеником стал! — в ярости заорал Гера, забыв, что держит в руке трубку.

— Пожалуйста, уйду! Только я этого так не оставлю! — прозвучало в ответ, а следом раздался страшный грохот.

— Что там у тебя? Стена обвалилась? — осторожно поинтересовалась я, боясь вызвать у Геры новую вспышку гнева.

— Лизка дверью шарахнула.

— А перед этим что-то вроде разбилось?

— Она стаканом в окно запустила, — тусклым голосом пояснил Герасим.

Мне стало жаль Геру. Он, конечно, не подарок, а временами бывает просто невыносим, но оказаться в эпицентре женских истерик — это и врагу не пожелаешь!

— По какому поводу собачитесь?

— Лизка дурью мается. Она вторую жену своего отца ненавидит, и из-за этого у нее временами желчь разливается. В такие моменты с ней сладу нет — скандалит и все крушит, что под руку попадается.

— Она вроде и на тебя орала… или я чего-то не поняла?

— Все ты правильно поняла. Я, видишь ли, не поддержал ее в нападках на мачеху.

— Да ты что?!

— Угу. Сказал, что она нормальная баба… и даже очень симпатичная.

— Да ты что! Кто ж такие вещи под горячую руку говорит?!

— А ну вас всех! — в сердцах заявил Герасим. — Ты сама-то чего звонишь?

— Моей проблемой занимался?

Вопрос Гере не понравился, но оправдание себе он нашел быстро:

— Некогда мне было. Ну ты ж сама слышала — то одно, то другое! За компом спокойно посидеть возможности нет!

— И когда можно надеяться на результат?

— Как сделаю, так сразу и позвоню, — ответил Гера и, не желая развивать тему, повесил трубку.

Мы с Дашей сидели на ее кухне и пили чай. Нет, не так! Это я, закутанная в ее толстый банный халат, сидела с чашкой в руках и делала вид, что наслаждаюсь крутым кипятком. Что же касается Дарьи, то она моталась из угла в угол и сердито бубнила:

— Ну, как можно быть такой легкомысленной? Выложить всю подноготную первому встречному! До этого ж додуматься надо!

С тихой улыбкой я наблюдала за подругой и в нужных местах покорно кивала. Спорить настроения не было, тем более что права она была на все сто! Я и сама бы все это себе сказала, причем в куда более емких выражениях.

— Чего молчишь? — ворчливо поинтересовалась Дарья.

— Слушаю и соглашаюсь, — миролюбиво откликнулась я ей в спину.

Дарья швырнула ложку в кастрюлю, развернулась ко мне и, уперев руки в крутые бока, воскликнула:

— Соглашается она! Ты ж вроде говорила, что этим делом заниматься не будешь?

— Говорила, — покаянно вздохнула я.

— Так зачем поехала?!

— Из любопытства.

— Врешь ты все! — притопнула ногой подруга. — Врешь! Деньги отдавать тебе жалко стало. И не строй из себя лапочку, на меня твои ужимки не действуют, я тебя как облупленную знаю!

Ох, правду говорила подруга! Конечно, занялась я этим делом исключительно из-за денег, отрицать это было бы глупо. Но… и это главное! Я вовсе не собиралась этого стыдиться!

— Ну что ты разошлась, честное слово? Да, я на деньги позарилась. Так ведь и сумма не маленькая! Согласись, нужно умом тронуться, чтоб не попытаться их заработать. А что касается неприятностей с Бардиным… так, может, даст Бог, ничего такого и не случится, а мы еще и в прибыли окажемся.

— Если случится, поздно каяться будет, — проворчала Дарья, но по голосу чувствовалось, что гнев ее пошел на убыль.

Уже в следующую минуту Дарья вдруг подсела к столу и, заговорщицки понизив голос, произнесла:

— Я ведь знала, что так и будет. Чуяло мое сердце, что ты не сдержишься и влезешь в это дерьмо.

Я досадливо поморщилась:

— Ну сколько можно об одном и том же?

Подруга на мое недовольство внимания не обратила:

— Что делать думаешь?

— Следы картины искать. Визит к Бардину многое прояснил. Теперь я точно знаю, что картина — не фикция. Она действительно существовала, по крайней мере, до тысяча девятьсот тринадцатого года.

— И что тебе это дает?

— Немало. Во-первых, появляются основания надеяться, что этот заказ не пустышка и не провокация. А во-вторых, понятно, в каком направлении нужно двигаться дальше. Сначала выясним, кто похитил картину из дома Батуриных, а уж потом проследим ее дальнейшую судьбу.

— Умная! Через столько лет искать собралась, — фыркнула Дарья.

— Кстати, скажи, как у тебя самой с деньгами.

— Нашла о чем спрашивать! Все как всегда! Полный абзац!

— Вот тебе еще один повод активно заняться поисками картины. — Я вытащила из сумки несколько стодолларовых купюр и положила перед подругой. — Пока ничего не заработали, держи это.

— Зачем?

— Затем, чтоб с голодухи не померла! Кто тогда меня пилить будет, а? Да я с непривычки от такой райской жизни заскучаю, впаду в тоску и безвременно погибну.

Дарья согласно кивнула, сгребла деньги и сунула их в карман халата:

— Ну, если это нужно для твоего спасения…

Решив, что с лирическими отступлениями покончено, я вернулась к прерванному разговору:

— Для начала нужно выяснить все, что только возможно, о Батуриных и княгине Щербацкой. Конечно, придется потратить уйму времени, копаясь в архивах, но другого выхода не вижу.

Дарья хитро прищурилась:

— Можно и так, но я тут между делом позвонила кое-кому и справки навела.

— Даже так? — хмыкнула я.

— Даже!

— И чем стоящим разжилась?

— Ты знаешь, что в Москве есть организация, занимающаяся генеалогическими исследованиями?

— Нет. Впервые слышу.

— Есть. Академия генеалогических изысканий называется. Создались недавно, но клиентуру уже сколотили приличную.

— Отлично! Думаю, они смогут нам помочь в наших поисках.

— Учти, учреждение платное.

— Само собой! Кто ж даром работать будет?

— Мне сказали, ребятишки там ушлые сидят. Бабки делают в основном на нуворишах, которых просто богатство уже не греет, им громкий титул подавай. Смотри, обдерут тебя как липку эти изыскатели!

— Ну, это мы еще посмотрим, кто кого, — ухмыльнулась я.

Вдоволь наболтавшись в Дашей, я в самом радужном настроении возвращалась домой. День, начавшийся, прямо скажем, не лучшим образом, закончился, как ни странно, просто отлично. Я наконец приняла окончательное решение в отношении полученной работы, тревога отступила на задний план, и я ее почти не ощущала, а самое главное, я познакомилась с искусствоведом Бардиным. При одном воспоминании о нем на душе потеплело, а губы сами собой растянулись в улыбке. В голову лезли очень непривычные для меня мысли. Жаль только, что предаться сладостным мечтаниям мне так и не удалось, потому как в кармане неожиданно зазвонил телефон.

— Анна… Это Анна? Да? Анна? — раздался в трубке полузадушенный шепот.

— Да, это я. Кто говорит?

— Елизавета, подруга Герасима.

Ответ был настолько неожиданным, что я непроизвольно переспросила:

— Кто?!

— Лиза! Лизавета!

— Откуда у вас мой номер?!

Ответа на свой вопрос я не получила, зато вместо этого услышала:

— Анна! Спасите меня! Пожалуйста!

Голоса говорившая не повысила, из трубки по-прежнему несся хриплый шепот, но, судя по интонациям, девушка была близка к истерике.

Ситуация была абсолютно абсурдной.

— Спасти? От кого?

— Приезжайте быстрее, иначе меня убьют, — горячечно умолял голос.

— Кто убьет? За что?

— Нет времени объяснять. Анна, приезжайте… немедленно… пожалуйста! Спасосвятительский переулок, дом три. Запомнили?! Спасосвятительский, три!

Связь прервалась, и в трубке раздались гудки отбоя. Я сунула мобильник в карман и раздраженно подумала: «Ну и ну! С чего бы Гериной подружке звонить в поисках спасения совершенно незнакомому человеку, то есть мне. Что это? Помутнение рассудка на почве крайнего перевозбуждения или у нее просто шутки такие?»

Некоторое время я, стараясь отогнать прочь неприятное чувство тревоги, пыталась размышлять, откуда девушка знает номер моего мобильного. В том, что Гера ей его не давал, я была уверена на все сто. Не найдя ответа, я схватилась за мобильник. Названивала, конечно, Гере, но его, видимо, опять не было дома.

Раздражение нарастало как снежный ком.

Я уж было собралась отшвырнуть в сторону бесполезный кусок пластмассы, как вдруг вспомнила, что приятель недавно обзавелся сотовым и даже заботливо сообщил мне об этом.

— Идиотка, — выругалась я и снова заклацала кнопками.

В этот раз Гера откликнулся моментально:

— Слушаю.

— Ты где?

— Неважно. Тебе чего?

Голос приятеля снова звучал недовольно. По всей видимости, любвеобильный Гера опять был не один. Я заботливо поинтересовалась:

— Неудобно говорить?

— Слушай… — злобно прошипел Гера. — Ты сегодня целый день меня достаешь. Неужели нельзя хоть ненадолго оставить в покое?

— У меня к тебе срочное дело, — пытаясь не растерять остатки терпения, сообщила я.

— Если ты опять по поводу своего клиента, так мне пока нечего сказать.

— Клиент здесь ни при чем. Дело касается твоей подружки.

— Какой именно?

— А у тебя их несколько?

— Все может быть! Так о ком речь?

— Только что мне звонила твоя Лизавета.

— Звонила тебе?!

По тому, как мой приятель напрягся, чувствовалось, что новость эта ему не понравилась.

— И просила ее спасти.

— Шутишь? — Голос Геры звучал очень зло.

— Я? Нет! А вот Лизавета сказала, что ее собираются убить, и просила меня приехать.

— Забудь! — посоветовал он. — Очередной параноидальный бред. Она психопатка, и шутки у нее соответствующие.

Герины слова меня совершенно не убедили.

— Знаешь, я и сама сначала об этом подумала. Но потом… понимаешь, как-то странно она говорила. Чем дольше я размышляю над этим, тем сильнее мне кажется, что девочка действительно была испугана.

— Чушь! Лизка та еще актриса! Она и не такое способна изобразить. Выкинь все из головы и не тревожься.

Теперь Гера говорил со мной в приказном тоне, чем и разозлил меня окончательно:

— Послушай, дорогой! Мне твое поведение непонятно. Я эту Лизавету совсем не знаю, и то меня беспокоит ее судьба, а ведь ты с ней знаком, и очень даже близко.

— Пообщалась бы с ней хоть денек, и тебе все стало бы понятно, — огрызнулся Гера.

Я вздохнула. Препираться с Герой можно было до бесконечности, но нужно было определиться, что делать с Лизаветиной просьбой. И я приняла решение.

— В общем, так! Хватит дурака валять. Ты где?

— А что?

— То! Бросай все и дуй по адресу: Спасосвятительский переулок, дом три. Я тебя там буду ждать. И не вздумай не приехать. Даром тебе такой фортель не пройдет.

На какое-то время в трубке воцарилась тишина, а потом Гера спросил:

— Это она тебе этот адрес дала?

— А ты считаешь, я его сама придумала?

— Нет.

— Тогда в чем проблема?

— Это квартира ее отца.

Дорога до Спасосвятительского переулка много времени не заняла, но, когда я подъехала, Гера уже был там.

— Машину где поставил? — оглянулась я в поисках старенькой Гериной «тойоты».

— Она в ремонте. Я на такси.

Он все еще дулся на меня за то, что я помешала ему налаживать контакты с противоположным полом. Сделав вид, что не замечаю Гериного отвратительного настроения, я бодро предложила:

— Давай не будем время терять.

Гера мрачно посмотрел в мою сторону и невнятно пробурчал:

— Был тут неподалеку.

Потом вдруг, развернувшись ко мне, резко выпалил:

— Ну, давай, командирша, говори, что будем делать, и разбежимся. Мне, знаешь ли, недосуг. Дел полно.

Я примирительно улыбнулась:

— Понимаю. Сейчас найдем дом номер три, выясним, чем там занимается твоя подружка Лиза, и ты свободен.

— Что ж его искать, если вон он стоит? — хмыкнул Герасим.

Я посмотрела в указанном направлении и увидела очень симпатичный трехэтажный особнячок. Построенный от силы пару лет назад, он выгодно отличался от стоящих вокруг домов аккуратной покраской стен, добротными оконными рамами и изысканными коваными украшениями.

— Отличный домишко! — одобрила я. — Пошли, что ли!

— Так нас и пустят! Там охрана, без разрешения хозяев даже в холл не пройдешь. А нас, насколько я знаю, в гости никто не приглашал.

— Ты уже бывал здесь?

— Один раз. Вместе с Лизой заезжал.

— Она здесь живет?

— Нет. У нее отдельная квартира. Не слишком большая, но приличная. Отец ей подарил. Он вообще отличный мужик. Хоть и женился на другой, но о прежней семье не забывает и дочь не обижает. Квартиру купил, машину, денег дает. Лизка-то не работает, но в средствах не нуждается. А в этих хоромах он сам живет.

Упоминание о родителях девушки привело меня в замешательство. Как же я сама о них не подумала?! Что ж, если раньше у меня были только слабые сомнения в правильности своих действий, то после Гериных слов я поняла, что сваляла дурочку.

— Чего ж она матери не позвонила?

Гера глянул на меня с удивлением:

— Какой матери? Я ж тебе объясняю: Лизавета живет одна! Мать у нее умерла! Бабка ее воспитывала.

— Ну, хорошо. Бабке почему не позвонила? Или она тоже умерла?

Гера пожал плечами:

— Понятия не имею. Лизка про нее никогда не вспоминала, один раз как-то мимоходом обмолвилась и все…

— А отец? К нему она почему не обратилась?

— Ее отец сейчас живет на даче в Зубовке. Он серьезно болен и оттуда не выезжает.

— Ясно, но позвонить-то она ему могла! Он бы охрану прислал! Так почему не позвонила?

Герасим недоуменно развел руками:

— Ты меня спрашиваешь? А я откуда знаю? Меня рядом с ней в тот момент не было!

Чувствовалось, что мои вопросы разозлили его, и что он уже готов плюнуть на нашу затею и отправится восвояси. Не желая доводить до конфликта, я примирительно сказала:

— Не горячись. К тебе претензий нет. Я просто вслух рассуждаю.

— И на том спасибо!

Мы еще немного постояли, поглядывая в сторону особняка и старательно избегая встречаться глазами друг с другом. Наконец Герасим процедил:

— Что стоять без толку. Идем, что ли!

Войти в дом мы не успели. Только перешли улицу и собрались подняться на мраморное крыльцо, как, нежно шурша шинами и тускло поблескивая лаковыми боками в свете уличных фонарей, к дому подкатил роскошный «мерседес».

Из машины вышла молодая женщина и, пипикнув сигнализацией, заспешила ко входу.

— Идем! — зашипела я на Герасима. — Может, успеем за ней проскочить.

Но мой приятель, похоже, не слышал меня, продолжая во все глаза таращиться на незнакомку, и в ближайшие несколько минут явно не собирался двигаться с места. Я окинула женщину быстрым взглядом и должна была с сожалением признать, что его вполне можно понять. Она действительно выглядела очень эффектно. Высокий рост, прекрасная фигура спортсменки, роскошная копна волос. Одета чрезвычайно просто и даже небрежно. Светлые брюки, легкий пиджак, темная шелковая блузка и, насколько я могла заметить, никаких украшений — ничего, что бросалось бы в глаза. Вот только эта кажущаяся простота стоила бешеных денег — уж кому как не мне, азартно тратящей значительную часть своих доходов на тряпки, знать это! Одного мимолетного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять — эта женщина знает себе цену и умеет себя подать.

Легко взлетев по ступеням, она уже взялась за ручку двери, как Герасим произнес каким-то сиплым шепотом:

— Добрый вечер, Елена.

Незнакомка остановилась и внимательно посмотрела на него. Сначала в ее светлых глазах не было ничего, кроме настороженного недоумения, но потом в них мелькнул огонек узнавания, и она улыбнулась. Улыбка у нее оказалась на редкость приятной и мигом преобразила холодную, хваткую бизнес-леди в милую женщину.

— Здравствуйте. Вы ведь с Лизой к нам приезжали? Я не ошибаюсь?

— Точно, — расплылся в улыбке Гера и облегченно вздохнул.

— И вас зовут… Герасим!

— Совершенно верно.

Елена одарила его еще одной улыбкой, а потом недоуменно спросила:

— А где же Лиза?

Не успел Герасим открыть рот, как в разговор вступила я.

— Она в доме. Ждет нас.

Женщина быстро посмотрела в мою сторону. Пользуясь моментом, я энергично взяла инициативу в собственные руки. Со скромным достоинством я выступила чуть вперед и представилась:

— Меня зовут Анна. Мы с вами видимся впервые, потому что с Лизой я познакомилась недавно.

Она окинула меня цепким взглядом и, видимо, осталась довольна осмотром, потому что ее лицо озарилось очередной улыбкой:

— Очень приятно. Елена.

— Я знаю. Наслышана о вас от Лизы, — без зазрения совести соврала я.

Улыбка погасла, и Елена вдруг словно спохватилась:

— Что же мы стоим на пороге? Пойдемте!

Оказавшись в холле, я мысленно присвистнула: живут же люди! Красота вокруг царила невероятная. Колонны, мрамор, мозаичный пол. У входа возвышался суровый охранник в отутюженной форме и с пистолетом на боку.

На охранника Елена даже не взглянула, а вот к консьержу за стойкой соизволила обратиться:

— Добрый вечер. Почту, пожалуйста.

Тот, и так уже вскочивший с места при нашем появлении, буквально расцвел при этих словах и, не глядя, ловким движением руки выхватив из лотка за спиной пачку газет, с легким поклоном протянул Елене. При этом парень просто-таки ел женщину глазами, всем своим видом демонстрируя горячее желание услужить.

Я усмехнулась, издали наблюдая за этой сценой.

Нужно сказать, что не только я обратила внимание на поведение консьержа, для Герасима пылкие взгляды парня тоже не остались незамеченными, и только Елена, хоть и была предельно вежлива с консьержем, смотрела на него, как на пустое место.

— Спасибо. Лиза давно пришла?

Физиономия служащего удивленно вытянулась:

— Елизавета Андреевна сегодня не приходила.

Елена посмотрела долгим взглядом сначала на него, потом повернулась к нам с Герасимом. Понимая, что она ждет объяснений, но, не желая разговаривать на эту тему на глазах у посторонних, я со вздохом предложила:

— Давайте войдем в квартиру и спокойно поговорим.

При этих словах охранник у двери напрягся и сделал шаг в нашу сторону. Мне даже на мгновение показалось, что сейчас он выхватит из кобуры пистолет и грозно рявкнет: «Лицом к стене! Руки за голову! Ноги на ширину плеч!»

Очевидно, такая мысль пришла в голову не только мне, потому что Гера тоже занервничал и суетливо завертел головой в Поисках путей к отступлению. На наше с ним счастье, вмешалась Елена. Она небрежным жестом остановила охранника и сухо сказала:

— Все в порядке.

Страж моментально утратил к нам интерес. Мы с Герой тоже облегченно перевели дух, а красавица пригласила:

— Пойдемте.

Поднявшись по низким и широким ступеням, покрытым ковровой дорожкой, мы оказались на обширной площадке с двумя дверями. Елена подошла к той, что была справа, и извлекла из сумочки связку ключей.

— Сколько в доме квартир? — не удержалась и спросила я.

— Две. Два этажа жилых, на третьем зимний сад.

Справившись с замками, Елена первой вошла в квартиру.

Не знаю, чем зарабатывал на жизнь ее супруг, но его жилище впечатляло не меньше, чем вестибюль. Переступив порог, мы оказались в небольшом овальном зале, пышностью оформления не уступавшим дворцовым интерьерам Зимнего. У меня даже в глазах зарябило от обилия позолоты и зеркал.

«Если это прихожая, то что же в комнатах?» — мелькнула в голове мысль и тут же исчезла, потому что пускать нас дальше прихожей хозяйка явно не собиралась.

— Так что это за странная история с приглашением в гости? Как вы слышали, Лизу здесь нет и не было! — очень спокойно спросила Елена.

Обращалась она исключительно к Герасиму, очевидно памятуя о его дружбе с падчерицей, в мою сторону даже не глядела, и вообще от ее недавней приветливости не осталось и следа. Теперь от женщины веяло настоящим арктическим холодом, щедро приправленным подозрительностью. Под прицелом ее строгих глаз Герасим чувствовал себя крайне неуютно и уже начал медленно багроветь, а так как виновницей создавшейся ситуации он считал исключительно меня, то в свою очередь послал мне полный праведного гнева взгляд.

Хорошо, что взгляды не материальны, иначе Гера испепелил бы меня на месте. На самом деле я признавала справедливость его недовольства и понимала, что это по моей милости он попал в дурацкое положение. Приятеля нужно было срочно спасать, и я подала голос:

— История действительно странная, но Герасим здесь ни при чем. Если кто и виноват, так только я.

Елена моментально потеряла интерес к Гере.

— Вот как? — вздернула она брови. — Тогда, может быть, вы возьмете на себя труд объяснить, что происходит?

— Возьму, — покладисто согласилась я.

Конечно, Елена была встревожена, и я ее вполне понимала, но то, что она разговаривала со мной, как с проштрафившейся прислугой, которую застала со столовой ложкой в руках за поеданием любимого хозяйского варенья, меня задело.

Однако в мои планы совсем не входило ссориться с Еленой, и я, успокоив приятеля взглядом, пустилась в разъяснения:

— Мы оказались здесь исключительно потому, что мне позвонила Лиза и попросила нас приехать.

— Куда?

— Сюда. Она дала этот адрес.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Ничего не понимаю. Вы же слышали, что сказал охранник? — озадаченно округлила глаза Елена.

Герасим, обрадованный тем, что красавица перестала гневаться, с готовностью закивал в знак согласия. При этом он с таким обожанием смотрел на нее, что я искренне засомневалась, с Лизаветой ли у него роман. Между тем Елена обдумала полученную информацию, и она, по всей видимости, показалась ей скудной.

— Что конкретно сказала Лиза? Она хотела видеть вас по делу или просто пригласила в гости?

Чувствовалось, что она изо всех сил пытается понять, зачем же мы явились к ней.

— Ни то, ни другое. Лиза кричала, что ее собираются убить.

— Ах вот оно что! — разочарованно выдохнула Елена. — Тогда все понятно! Очередные Лизины штучки!

Герасим опять закивал, всем своим видом показывая, что ему тоже все ясно как божий день, и он целиком и полностью разделяет точку зрения хозяйки дома. По совести говоря, мне и самой все происходящее, начиная со звонка и заканчивая нашим визитом сюда, начало казаться абсурдом, а подобострастное поведение приятеля по отношению к красавице Елене и полное пренебрежение ко мне совершенно не льстили моему самолюбию.

Вдруг нестерпимо захотелось домой. Но бросать дела на середине не в моих правилах. К тому же, несмотря на абсолютную понятность ситуации, внутри копошился крохотный червячок сомнения, который не позволял до конца поверить, что здесь все чисто, и весь наш визит является результатом всего лишь инфантильного поведения взбалмошной девицы. И я сказала:

— А вот мне далеко не все понятно.

От звука моего голоса Гера и хозяйка дома вздрогнули и дружно воззрились в мою сторону. При этом Герасим смотрел на меня, свою давнюю подругу, как на буйно помешанную. Елена же выглядела просто удивленной.

— Понимаю. Стороннему человеку нелегко разобраться в том, что происходит. Особенно если он плохо знает Лизу. А вы ведь сами сказали, что знакомы с ней недавно.

Голос Елены звучал светски и очень ровно, но в нем чувствовалась тяжелая, разъедающая усталость. Да и сама Елена вдруг прямо на глазах словно постарела и перестала казаться юной и уверенной в себе красавицей.

«На самом деле она не так уж и молода», — мелькнула в голове мстительная бабья мыслишка.

Мелькнула, согрела душу и тут же исчезла, а я моментально устыдилась того, что она вообще могла прийти мне в голову. Елена, не подозревая о моих черных чувствах, тем временем предложила:

— Пройдемте в малую гостиную. Там нам удобнее будет разговаривать.

«Малая» гостиная оказалась комнатой внушительных размеров, выдержанной в голубых тонах и обставленной все с той же утомительной дворцовой пышностью. Единственной деталью, радовавшей глаз, были картины. Их было не много. Ровно столько, сколько требовалось для такой комнаты, чтобы каждое полотно, не «забивая» соседние, представало во всей красе. А посмотреть там было на что, потому как все они были творениями настоящих мастеров.

— Увлекаетесь живописью? — не удержалась и спросила я.

Елена расценила мой вопрос как попытку завести светскую беседу и ответила тоном любезной хозяйки:

— Увлечением это назвать нельзя. Слишком сильное слово для такого человека, как я. Точнее буде сказать, что мне нравятся произведения искусства, и у меня есть деньги, чтобы их приобрести. Короче, я вкладываю капитал.

При этих словах она улыбнулась, давая понять, что вполне осознает цинизм своих слов, но отнюдь не стыдится этого.

— Но почему картины? Мало ли какие предметы искусства можно собирать! Почему же именно живопись?

Елена на секунду задумалась, потом очень серьезно сказала:

— Толчком послужила одна история… Я узнала ее случайно, и она меня поразила.

— Это связано с картиной?

— Да. Судьба картины, тесно переплетенная с судьбой ее владельцев…

— Вы романтик!

— Ошибаетесь, я прагматик до мозга костей! — усмехнулась она.

Грациозно опустившись в обтянутое полосатым сине-золотым шелком кресло, хозяйка любезно предложила:

— Может быть, чаю или кофе?

Она мне нравилась, и поэтому я чувствовала себя немного не в своей тарелке. Я проклинала тот миг, когда Лизе взбрело в голову позвонить мне и втянуть в свои семейные дрязги. Я последними словами ругала себя за то, что поверила ей и не пропустила тот звонок мимо ушей. Но больше всего я была рассержена на себя за то, что сейчас не могла просто плюнуть на все, встать и уйти. Потому, что мне хотелось разобраться во всем, убедиться, что с девчонкой действительно все в порядке. Не желая затягивать тягостную встречу, я угрюмо пробормотала:

— Спасибо, не стоит беспокоиться.

В ответ Елена звонко рассмеялась:

— Вам спасибо.

Заметив наше с Герой недоумение, она с замечательной непосредственностью пояснила:

— У прислуги сегодня выходной, а я на собственной кухне чувствую себя гостью. Вы отказались от чая и тем избавили меня от неловкости. Не поверите, но я понятия не имею, где там что лежит!

Мы дружно рассмеялись: Елена легко и открыто, Герасим смущенно, а я — чтобы не отставать от остальных. Отсмеявшись, хозяйка согнала с лица улыбку и сразу превратилась в деловую женщину, не привыкшую тратить время попусту.

— Во сколько звонила Лиза? — вернулась она к выяснению обстоятельств.

Я глянула на часы:

— Сейчас девять вечера… Думаю, было около семи.

— И что она сказала? Если можно, повторите дословно.

— Ну, так точно я не вспомню… Ее звонок был настолько неожиданным, что я растерялась. Но что-то вроде: «Анна! Спасите! Приезжайте быстрее, а то меня убьют!» — она прокричала точно.

— Так и сказала? Убьют?

— Именно так.

— А кто убьет и за что, не говорила?

— Я, естественно, пыталась это выяснить, но Лиза лишь сказала, что нет времени объяснять, и просила приехать немедленно.

— И назвала этот адрес?

— Да. Спасосвятительный переулок, дом три.

— Вы уверены? Именно этот адрес? Не другой?

Елена сверлила меня взглядом, словно старалась проникнуть в мой мозг и убедиться, что все сказанное мной — правда. Ее явное недоверие вызывало у меня глухое раздражение. Я чувствовала себя в лучшем случае лгуньей с необычайно буйной фантазией, а в худшем — аферисткой, сочинившей невероятную историю с целью втереться в доверие к состоятельным людям. Мне, конечно, по роду своей деятельности доводилось выступать и в той и в другой роли, но в данном случае моя совесть была чиста. Ввязавшись в эту историю, я не преследовала никаких корыстных целей, мне просто стало жаль испуганную девчонку, молившую меня о помощи. Никак не проявив своих эмоций, я спокойно ответила:

— Этот, этот адрес. Не сомневайтесь. Она его два раза повторила.

— Вы поняли ее слова правильно, ничего не перепутали? — продолжала допытываться Елена, испытующе заглядывая мне в глаза.

Мое терпение не было бесконечным. И сейчас оно подходило к концу:

— Чего вы добиваетесь? Хотите сказать, что я все это выдумала? Но ради чего? Чтобы иметь возможность прийти к вам в гости и посидеть на этом атласном диване?

Моя вспышка не произвела на нее равно никакого впечатления, Елена осталась невозмутимой.

— Ну зачем же так? — равнодушно проронила она.

— Затем, что я говорю правду, а вы упрямо отказываетесь мне верить!

— Ну что вы!

— К чему тогда все эти расспросы?

Елена тяжело вздохнула:

— Все так непросто! Конечно же, я верю, что Лиза вам звонила. И в то, что просила спасти ее, тоже верю.

— Отлично! В чем же тогда проблема?

— Частично в вас, но главным образом в Лизе.

— Во мне? Да я в этой истории случайный человек!

— В том-то и беда! Как объяснить постороннему человеку трагедию, разыгравшуюся в нашей семье? Да никак! Вот Лиза вам позвонила, немного поплакала, и вы сразу поверили, что с ней приключилась беда и примчались спасать! Ведь вы поверили?

Я неопределенно дернула плечом.

— Вот именно! Я бы тоже поверила и заподозрила что-то ужасное, позвони мне малознакомая девочка и начни взывать о помощи. А вся трагедия в том, что Лиза не совсем здорова. Конечно, внешне это не очень заметно, да и мы этот прискорбный факт тщательно скрываем… В общем, не так много людей знает о нашем горе, но время от времени Лиза срывается. Она очень ранима, мнительна, легко подвержена стрессам, а результатом становятся некоторые… фантазии. Ей начинает казаться, что ее хотят обидеть, преследуют или, что уж совсем ужасно, замышляют похитить или убить. Короче, чем сильнее приступ, тем невероятней фантазии. В такие моменты она почти в каждом человеке видит врага, и им может стать как случайный человек, так и самый близкий. Близкий даже предпочтительнее, поскольку с ним она сталкивается чаще и поэтому поводов для обид имеет больше. В таких случаях она начинает скандалить или метаться по улицам и названивать по телефону… соседям… друзьям. Сегодня она звонила вам, и это значит, что у нее снова был приступ.

— Но почему мне? Мы же с ней почти незнакомы.

Говоря это «почти», я сильно искажала действительность. Говоря по правде, там мы и вовсе не были с ней знакомы. Ведь нельзя считать знакомством то, что я мельком видела ее в кровати Герасима, и о том, что ее зовут Лизой, мне стало известно исключительно с его же слов.

— Именно поэтому! Значит, и обид на вас у нее пока не накопилось, вот она и увидела в вас свою возможную спасительницу.

— А почему она не обратилась к вам? Вы человек уравновешенный, здравомыслящий. К тому же вам известно о ее недуге. Вы же не могли ее обидеть, я думаю.

— И зря! Лиза считает, что я нанесла ей очень большую обиду, став второй женой ее отца. Я для нее — Разлучница с большой буквы! Я отняла у нее любовь папы. То, что в действительности это не так, для Лизы значения не имеет. Меня она ненавидит и по одной этой причине никогда бы не стала просить о помощи.

— Она так привязана к отцу?

— Она его обожает! Его уход из семьи и стал толчком к развитию болезни. Хотя, думаю, там и раньше не все было благополучно, просто никто не заострял на этом внимания. Мать у Лизы была особой, мягко говоря, была не очень уравновешенной, и девочка росла в атмосфере постоянных истерик и скандалов.

— Если дело обстоит таким печальным образом, то мое сообщение не должно было вас удивить. Почему же вы устроили мне настоящий допрос и с таким недоверием отнеслись к моим словам?

— Если вы восприняли все именно так, прошу меня извинить. Но мне в самом деле было важно знать, что именно сказала Лиза. Понимаете, поток ее мыслей невольно отражает внутреннее состояние. Тут каждое слово имеет значение… В данном случае она говорила о покушении на убийство, значит, приступ был сильный. А в то, что она назвала адрес отца, я сначала даже не поверила. Никогда раньше она не записывала его во враги. Это очень серьезно, поэтому я и мучила вас расспросами. Знать бы еще, чем эта вспышка спровоцирована…

На этот счет у меня были некоторые соображения. Я отлично помнила отголоски скандала, случайно подслушанные мной по телефону. Судя по тому, как нервно заерзал на атласном сиденье Гера, этот инцидент припомнился и ему. Он послал мне тревожный, полный молчаливой мольбы взгляд, я же, в отместку за его недавнее ренегатство, в ответ ехидно усмехнулась и задумчиво протянула:

— Действительно, странный случай. Я ведь видела Лизу сегодня.

Можно было бы уточнить, что не просто видела, а застала дрыхнущей без задних ног в койке у Герасима, но я не стала этого делать. Я собиралась только подразнить приятеля, а не подставлять его. Хотя и этой невинной фразы хватило, чтобы он побледнел как полотно. Справедливости ради следует сказать, что и Елену она не оставила равнодушной. Она так и подалась вперед:

— Видели?! Где?

Отвечать на вопрос я не собиралась. Ответы могли завести слишком далеко, и я поторопилась сменить тему разговора:

— Вы вот сказали… Раз Лиза назвала этот адрес, значит, записала во враги собственного отца… А почему не вас? Вы же тоже здесь живете!

— Живу, но Лиза с юношеским максимализмом считает, что все имущество, имеющееся у нас, принадлежит только ему… ну и ей, конечно. Я, честно говоря, не возражаю, ведь у меня есть собственная квартира.

Возможно, женщина рассказала бы что-то еще, но Герасим, опасающийся, что я сболтну лишнее, поспешил закруглить нашу встречу:

— Анна, нам пора. Елена, извините нас за неожиданное вторжение, но мы были очень обеспокоены звонком и хотели удостовериться, что с Лизой все в порядке.

Елена расцвела в улыбке:

— Не нужно извиняться! Я все понимаю и рада, что у Лизы такие преданные друзья. Теперь, когда недоразумение разъяснилось, поеду к мужу на дачу. Нужно поставить его в известность и предпринять какие-то меры.

Елена встала, вскочил на ноги Гера, и только я продолжала сидеть. Хозяйка была слишком хорошо воспитана, чтобы высказать свое удивление, а вот мой приятель не выдержал и с раздражением осведомился:

— Ты идешь?

— Нет. Но ты, если торопишься, можешь отправляться, куда тебе нужно, а мне хотелось бы довести дело до конца. Чтоб не оставалось неясностей.

После этого заявления даже Елена не смогла скрыть своего недовольства моим поведением:

— Разве еще остались какие-то неясности? Мне кажется, я вам достаточно подробно все объяснила.

— Да, но на самом деле ни вы, ни мы с Герасимом не знаем, что же произошло в действительности.

— Но я…

— Вас ведь не было дома, верно?

— Да, я весь день моталась по делам.

— Вот видите! Значит, вы никак не могли знать, что произошло в квартире в ваше отсутствие. А вдруг с Лизой и правда приключилась беда?

— Но охранник сказал, что она сюда не приезжала! — теряя терпение, воскликнула Елена.

— Вы так наивны, что верите всякому сказанному слову?

— Что ты несешь? — злобно зашипел Гера.

Совладав с собой, Елена поинтересовалась у меня:

— Чего вы добиваетесь?

Еще минуту назад любезный, ее голос теперь звучал жестко и холодно.

— Хочу осмотреть дом, — твердо заявила я в ответ.

Герасим только горестно охнул. Елена же, не подав вида, что моя наглость ее потрясла, суха сказала:

— Извольте.

Ни голосом, ни выражением лица эта железная женщина не высказала своего раздражения, но по тому, как она печатала шаг, с каким треском распахивала одну дверь за другой и какие комментарии отпускала, можно было догадаться, в каком она бешенстве.

— Большая гостиная. Мы ею не пользуемся с тех пор, как заболел муж, — объявила Елена, обеими руками решительно толкая массивные створки.

Мы оказались в огромной комнате с чудесным камином, большим французским окном и массивными диванами и креслами. Кроме мягкой мебели здесь было большое количество столиков и горок с фарфоровыми безделушками.

Позволив нам насладиться всем этим великолепием, хозяйка крутанулась на каблуках и последовала к следующей двери.

— Столовая, — торжественно объявила она. — Последний раз я сюда заглядывала два месяца назад.

Столовая не уступала гостиной ни размерами, ни обстановкой. По моим прикидкам, в ней могло разместиться человек пятьдесят, и им не было бы тесно.

— Кухня. Здесь я вообще не бываю.

Не изменила Елена своим привычкам и сейчас. Оснащенную по последнему слову техники кухню мы осматривали с Герой вдвоем, хозяйка же осталась за порогом, терпеливо дожидаясь, пока гости удовлетворят свое любопытство.

— Туалетная комната. Желающие могут заглянуть.

Сказано это было таким тоном, что Герасим моментально побагровел и застыл на месте. На меня же это никакого впечатления не произвело, и я в очередной раз старательно осмотрела все закоулки помещения. Множество затейливых хромированных штучек, сантехника самых престижных марок и радующее глаз сияние дорогого кафеля — вот все, что мне удалось обнаружить.

К сожалению, моя добросовестность не принесла ощутимых результатов. Ни здесь, ни в остальных комнатах я не заметила ничего подозрительного. Везде царил идеальный порядок, все вещи лежали на своих местах, и нигде не было ни следа пребывания Лизы.

— Кабинет. Если я не в офисе и не на даче, то все свое время провожу именно здесь.

К уже виденным мною комнатам я отнеслась с философским спокойствием, памятуя, что у богатых свои причуды, и если кому-то нравится жить в музее, то это его личное дело.

Кабинет Елены меня поразил. Он разительно отличался от остальных помещений. Здесь была строгая, почти аскетическая обстановка. Большущий стол с разбросанными в деловом беспорядке бумагами, удобное рабочее кресло, простые стеллажи с книгами. Ни позолоты, ни бронзы, ни сверкающих зеркал. Единственной уступкой роскоши был ковер на полу, а единственным украшением служило огромное окно. Впрочем, как раз его и не было видно, потому что весь пол перед ним был заставлен горшками, вазонами и кадками с комнатными растениями.

Перехватив мой удивленный взгляд, хозяйка пояснила:

— Я люблю цветы. Они помогают мне расслабиться. Глаза отдыхают, и вообще я себя лучше чувствую рядом с растениями.

Заинтригованная, я решила поближе рассмотреть предметы душевной привязанности Елены. Да и как было не заинтересоваться, если впервые за весь вечер наша холодная и сдержанная хозяйка призналась, что она что-то любит. Пересекая комнату, я ненароком оказалась у стола, но заглянуть в документы даже одним глазком мне не удалось. Елена следовала за мной по пятам, а когда я приблизилась к столу почти вплотную, бесцеремонно оттерла меня плечом. А потом одним движением скребла все бумаги в кучу и сунула их в ящик стола. Как человеку воспитанному, мне не оставалось ничего другого, как сделать вид, что ничего не произошло. С невозмутимым видом я прошествовала к окну и в немом восхищении остановилась перед зеленой стеной. Там действительно было чем восхищаться, и было на что посмотреть. Огромные лианы, толстыми канатами обвивающие подпиравшие потолок пальмы, привносили экзотическую ноту в интерьер городской комнаты. А более низкие растения, густо покрытые диковинными цветами самых невероятных оттенков, приятно разнообразили монотонную зелень, придавая ей некую праздничность. Несмотря на то, что в моей собственной квартире нет ни одного цветка, эта красота не могла не вызвать у меня восхищения.

— Чудо! Даже не верится, что такое можно вырастить в комнате! — с чувством произнесла я.

Неподдельный восторг, с которым это было сказано, растопил холодок в глазах хозяйки, и, забыв свое недавнее недовольство, она с азартом пустилась в объяснения. Цветы действительно были ее страстью, и я получала истинное удовольствие, слушая ее. Хозяйке это явно льстило, и мы, очень довольные друг другом, миролюбиво вели увлекательную беседу, медленно перемещаясь вдоль кромки растений.

Казалось, уже ничто в мире не сможет нарушить установившегося между нами взаимопонимания, когда Елена вдруг побледнела и замерла на месте. Не понимая, что произошло, я озадаченно закрутила головой по сторонам, но ничего из ряда вон выходящего не заметила.

Герасим вел себя вполне прилично. Он стоял на пороге кабинета, не собираясь входить, и всем своим видом демонстрировал страстное желание покинуть дом при первой же возможности. Вокруг царил идеальный порядок. Все вещи стояли на своих местах. Легкий сквознячок слегка колыхал белые занавески, принося с улицы приятную свежесть и звонкий ребячий гомон.

«Неудобное соседство. Детский сад под самыми окнами», — мелькнуло в голове и тут же улетучилось.

Пребывая в легкой растерянности, я покосилась на Елену. Та смотрела прямо перед собой остекленевшими глазами и двигаться вообще не собиралась. Проследив направление ее взгляда, я с удивлением обнаружила, что в шоковое состояние Елену ввергла рассыпанная по полу земля. Не веря, что такое возможно, я осторожно окликнула ее:

— Елена, что с вами?

Звук моего голоса вывел ее из оцепенения, и она еле слышно пробормотала:

— Это еще что такое?

— Это же просто земля, — на правах новоявленной подруги рискнула заметить я и тут же получила по заслугам за чрезмерную самонадеянность.

— Я сама вижу, что это земля, но ее здесь быть не должно, — сверкнула глазами Елена, и столько в ее голосе было холодной ярости, что я невольно сделала шаг назад.

Наткнувшись на мой откровенно изумленный взгляд, Елена опомнилась и, стараясь скрыть смущение, зачастила скороговоркой:

— Сколько ни плати этой прислуге, они все равно не желают добросовестно выполнять свою работу! Ленятся лишний раз тряпку с веником в руки взять. Пользуются тем, что я дома бываю редко, и совсем распустились. Завтра же уволю всех к чертовой матери!

Выпалив все это на одном дыхании, Елена немного успокоилась:

— Как ни прошу их обращаться с цветами осторожно — все впустую. Дня не проходит, чтоб ветку не сломали или горшок не перевернули… А для меня эти растения как дети. За каждое — сердце болит.

Инцидент вроде бы и незначительный, но он разрушил хрупкое очарование задушевной беседы, и мы с Еленой обе это почувствовали. Не глядя мне в глаза, она холодно поинтересовалась:

— На этом осмотр дома закончен или желаете продолжить?

Гера, само собой, ничего подобного не желал, и собрался было заявить об этом, но я опередила его, ответив за нас обоих:

— Продолжим.

Герасима мое заявление, естественно, не порадовало, но в спор он ввязываться не стал и безропотно поплелся следом за нами на второй этаж. Там, правда, он сразу же уселся на мягкий диванчик в холле и всем своим видом продемонстрировал мне, что не желает двигаться дальше, унижая тем самым красавицу хозяйку. Решив не тратить сил на уговоры, я просто прошла молча мимо подлого предателя.

Оттого ли, что у меня испортилось настроение, а может, потому, что смотреть здесь, в сущности, было не на что, но осмотр второго этажа завершился с молниеносной быстротой. Весь этаж был занят спальнями, сияющими чистотой и отличающимися друг от друга лишь цветом обоев да обивкой мебели. Исключение составила только одна комната. Она была значительно больше других, и в ней царил ужасный беспорядок. На кресле, что стояло рядом с огромным, во всю стену, платяным шкафом, был навален целый ворох женской одежды. Часть вещей, не удержавшись на вершине этого монблана, сползла вниз и теперь валялась на полу. Широкая постель была собрана и смята. На одной тумбочке у изголовья громоздилась гора глянцевых журналов, на другой стояла тарелка с огрызками фруктов и полная окурков пепельница. По ковру были разбросаны листы каких-то черновиков, на стуле, под прикрытие ажурного бюстгальтера, тосковал забытый хозяйкой мобильник. Долго любоваться изнанкой собственной жизни Елена мне не позволила. Не успела я просунуть голову в комнату, как она довольно бесцеремонно оттеснила меня в сторону и со словами:

— Гостей не ждала, — с треском захлопнула дверь перед моим любопытным носом.

Ее резкость меня не обидела. Во-первых, она была вполне объяснима, а во-вторых, мне хватило и несколько коротких мгновений, чтобы убедиться, что людей в комнате нет.

Посещение зимнего сада положительных результатов тоже не дало. Он был не слишком велик, и укромных мест, где можно было бы спрятать человека, в нем не имелось. И тем не менее, я честно обошла его по периметру, добросовестно заглядывая в многочисленные огромные вазоны.

В тот момент, когда я тыкала палкой в контейнер с неизвестным мне развесистым и до безобразия колючим растением, за спиной раздался полный недовольства голос:

— Может, хватит придуриваться? Ясно же, того, что ты ищешь, здесь нет и быть не может.

Это Герасим, не выдержав, притащился-таки следом и теперь взирал на меня полными праведного возмущения глазами. Я и сама отлично понимала, что он прав, но поведение приятеля, предательски переметнувшегося на сторону Елены, так возмутило меня, что я решила повредничать.

— Тут нет, но мы еще не осмотрели подвал, — задумчиво пробормотала я.

Честно говоря, вся эту тягомотина с обыском чужой квартиры мне уже порядком надоела, а перспектива лезть в холодный и сырой подвал и вовсе не прельщала, но ради того, чтобы проучить коварного Герасима, я в тот момент была готова снести любые неудобства.

Мои слова заставили Геру побледнеть от злости. На мгновение мне показалось, что беднягу вот-вот хватит удар:

— Издеваешься, да?

— Отнюдь! — с оптимизмом сказала я. — Просто пытаюсь честно довести дело до конца.

Конец зарождающейся склоке положила Елена, которая до того момента с отрешенным видом стояла в стороне.

— Подвала в доме нет.

— Вот как! Тогда и спорить не о чем, — покладисто согласилась я и направилась к выходу.

До порога квартиры мы дошли в полном молчании. Елена не скрывала своего недовольства и страстного желания поскорее расстаться с нежеланными гостями, Герасим всем своим видом демонстрировал сожаление по поводу доставленных очаровательной хозяйке неудобств, что же касается меня, так я была просто счастлива завершить этот тягостный и абсолютно ненужный мне визит.

Оказавшись на лестничной площадке, с облегчением пробормотала слова прощания и, не оглядываясь, заторопилась прочь. Сбегая по ступеням в холл, я слышала, как за моей спиной Герасим потерянно бормочет:

— Всего вам доброго, Елена. Извините за дурацкое вторжение. Никак не ожидал, что наш визит выльется в такой фарс. Если бы знал, что наша встреча обернется…

— Надеюсь, это была моя последняя встреча с вами обоими, — грубо она оборвала его причитания и с грохотом захлопнула бронированную дверь.

— Ну и чего ты добилась? — сердито прошипел Гера, едва мы оказались на улице.

— Я ничего не добивалась. Просто хотела убедиться, что девушки там нет.

— Ее и не могло там быть! Это просто Лизкины шуточки.

— С мной-то ей зачем шутить? Я ее один раз всего видела. В твоей койке и со спины.

— Ты просто не представляешь, какой у нее пакостный характер. Она всю эту кашу заварила мне в отместку. Сама слышала, мы с ней сегодня здорово поскандалили.

— Это я помню. Странно только, что скандалил с ней ты, а позвонила она мне. Я-то тут с какого бока? И еще интересный момент… Телефончик мой, кстати, она откуда узнала?

Гера презрительно фыркнул:

— Тоже мне загадка. Да в моей записной книжке нашла! Она ж любопытная, как сорока. Заняться нечем, вот и вынюхивает, подсматривает, подслушивает…

— Прекрасный портрет. Что ж ты с такой неприятной особой общаешься? Не проще ли с ней расстаться?

Гера досадливо поморщился:

— Пробовал, не получается.

— Что так?

— Да жалко в последний момент становится. Она, конечно, не подарок и своими штучками может кого угодно довести до белого каления, но, в сущности, неплохой человек. Все ее выходки и психозы только от обиды и одиночества. По большому счету, она никому не нужна. Матери нет. Отец ее, конечно, любит, но он всегда был поглощен бизнесом, на дочь времени не оставалось. А потом еще Елена появилась… Эта новая отцовская любовь Лизку вообще из колеи выбила.

— Все понять могу. Неустойчивая психика, детские обиды на родственников, желание им досадить. Но я-то тут при чем?

Моя настойчивость окончательно разозлила Герасима, и он проорал мне в лицо:

— Притом, что ты мой самый близкий друг! Понимаешь?

— Нет, — покачала я головой.

Гера вздохнул:

— Мне она со своими воплями о помощи позвонить не могла. Я бы ее сразу послал. Ты же все приняла за чистую монету. Сама взбудоражилась, меня на уши поставила, и все получилось, как она хотела. Лизка — хитрюга, на несколько шагов вперед все просчитывает.

Глава 5

Я задумчиво разглядывала носок своей туфельки и небрежно покачивала ногой в такт словам молодого человека, что разместился в кресле напротив. Вид у меня был донельзя скучающий, и моего собеседника, видимо, с самого начала нашей встречи не покидало ощущение, что я не понимаю и половины того, что он пытается до меня донести.

— Вы следите за моей мыслью? — в очередной раз любезно осведомился он.

Я оторвалась от созерцания собственной обуви и, похлопав густо накрашенными ресницами, подняла глаза на хозяина кабинета. Встретившись с мои пустым взглядом, президент Академии генеалогических изысканий нервно вздрогнул, но тут же взял себя в руки и улыбнулся. Я ответила ему ленивой улыбкой и хорошо рассчитанным движением закинула ногу на ногу. При виде моих стройных, обнаженных по самое «ух ты!» нижних конечностей, он слегка побледнел и нервно поправил наманикюренной рукой узел галстука. Его растерянный вид не оставлял сомнений в том, что незамысловатый маневр произвел нужное впечатление, и моему собеседнику пришлось проявить недюжинную силу воли, дабы изгнать из головы блудливые мысли.

— Так вы следите за моими рассуждениями? — повторил он и проникновенно посмотрел мне в глаза.

В ответ я распахнула их пошире, отчего взгляд, и раньше не блиставший умом, приобрел совсем уж коровье выражение, и неуверенно кивнула. Мой собеседник конечно же не поверил мне и поэтому еле заметно нахмурился.

Уже битый час этот лощеный господин в дорогом костюме разливался передо мной соловьем, рассказывая о возможностях своей академии, а к заветному моменту подписания договора так и не приблизился. Я слушала, хлопала ресницами и тупо молчала. Сообразив, что все усилия пропали даром, он еле заметно вздохнул и пустился в объяснения по новой.

Что касается меня, то я с блаженным видом откинулась в кресле и рассеянно смотрела вдаль поверх его головы. Время от времени я окидывала говорящего благосклонным взглядом и томно кивала. Он, конечно, считал, что я выражаю одобрение его мыслей, на самом же деле я соглашалась с собственными. А они у меня были самыми что ни на есть незатейливые! Сначала я, например, размышляла над тем, насколько идеально президент соответствует солидной обстановке своего кабинета. Дорогой, стерильный и безликий. Эти слова в равной мере относились и к помещению, и к человеку. У меня даже мелькнула шальная мысль, что последний тоже является предметом интерьера, только говорящим.

Потом я с усмешкой подумала, что сама выгляжу как надо. Собираясь в академию, я долго работала над образом и теперь с удовлетворением осознавала, что время было потрачено не зря. Если он щеголял в костюме от Армани, то я нацепила на себя лаковые шортики цвета спелой вишни. Размером они напоминали скорее плавки, чем одежду для улицы, но их задача в том и заключалась, чтобы ничего не скрывать. При моей худобе и росте в метр восемьдесят смотрелись на мне эти кожаные лоскутки просто потрясающе, и я прекрасно это понимала. Но на этом мои попытки довести свой облик до абсурда не кончались, и я нацепила туфли с невероятно высокими каблуками. Тут я опустила глаза и с удовольствием обозрела свои стройные ножки. То, что нужно! Против такой красоты ни стильная обстановка, ни дорогущий костюм не потянут. Мой наряд довершала шелковая блузка с длинными рукавами. Эту белую блузку я считала своей маленькой находкой и очень ею гордилась. Покрой ее был настолько строг, что контраст с легкомысленностью шорт просто резал глаза. Но главной фишкой моего сегодняшнего облика было то, что пуговицы на блузке я не застегнула, и теперь при каждом неосторожном движении ее полы так и норовили разъехаться в разные стороны.

Я улыбнулась и осторожно поправила на груди массивный крест из черного янтаря. Крест был старинный, украшенный бриллиантами и когда-то принадлежал Лопухиной. Стоил он немалых денег и, в сочетании с моим прикидом, смотрелся изумительно вульгарно.

Вдруг я вспомнила, что уже несколько минут сижу спокойно и никак не провоцирую своего собеседника. От одной этой мысли я пришла в ужас и поспешила немедленно исправить оплошность. Слегка переменив позу, я чуть наклонилась вперед и томно поинтересовалась:

— Так что вы там говорили про дерево?

На последнем слове я глубоко вздохнула, и от этого вздоха блузка на моей груди разошлась, а сама грудь, шаловливо качнувшись, попыталась выскользнуть наружу. При виде происходящего глаза собеседника округлились до размера чайных блюдец, и он запнулся на полуслове.

Я улыбнулась и с удовлетворением подумала, что фокус удался, и теперь некоторое время он будет пребывать в состоянии шока.

— Я же объяснял, как выстраивается генеалогическое древо, — неожиданно севшим голосом произнес хозяин кабинета.

— Господи, да мне-то оно зачем? — вернулась я в недра необъятного кресла, не забыв возмущенно колыхнуть грудью.

— Но в этом весь смысл… — попытался вразумить меня он.

— Для меня в этом смысла нет! — отрезала я и для пущей убедительности снова тряхнула своим «богатством». — Вот вы все говорите, говорите, а к чему мне эти разговоры?! Я половины даже понять не могу!

— Хорошо, я изложу все более доступно, — елейным голосом заверил меня собеседник, шаря жадным взглядом в вырезе моей блузки. — Но поверьте, без построения генеалогического древа вы не сможете…

— Да не нужны мне эти деревья! Я за другим пришла!

— В таком случае, объясните, чего же вы хотите? — теряя терпение, простонал он.

— Я хочу, чтобы у меня были знатные родственники. И чтоб эта сучка передо мной не заносилась! — на одном дыхании выпалила я.

— Какая сучка? — опешил он.

— Иваниха! Жена компаньона моего мужа! Сама выглядит, как моль белая… тощая, словно палка, волосики за ушки зачесаны, груди и в помине нет. Глазу остановиться не на чем, а туда же, нос дерет! Только и слышу от нее: «Мои дворянские предки, мои дворянские предки…» И глядит она на меня при этом, как на… Ну сами знаете, как на кого!

Ошарашенный моей трескотней президент только судорожно мотнул головой.

— Ну вот… я сказала мужу, что тоже хочу иметь это… забыла…

Я достала из сумки миниатюрную записную книжку и, морща лоб от старательности, четко выговорила:

— Аристократические корни. Вот, я этохочу! Я мужу так и заявила: «Хочу, чтоб в следующий раз, когда наша вобла начнет хвастаться своей родней, у меня тоже было что ответить. Пусть умоется!» А муж засмеялся: «Да пожалуйста!» — и тут же фамилию моим будущим родственникам придумал.

— Вот как? И какую же?

Я опять заглянула в книжку и торжественно произнесла:

— Батурины. Князья.

— Откуда ваш муж взял эту фамилию?

— Вычитал где-то. А что, нельзя?

— Можно, если эти люди реально существовали.

— Раз муж так сказал, значит, существовали! Он-то знает! У них еще имение в Московской области было… Озерки называлось.

Тут я сокрушенно вздохнула и впала в задумчивость:

— Слишком много он читает… не на пользу это. Я вот по себе знаю… чуть почитаю и сразу засыпаю. Устаю здорово. Муж говорит, это потому, что я головой слаба. И еще говорит, что голова для меня не главное — у меня масса других достоинств.

Собеседник терпеливо слушал мои откровения, но, как только представилась возможность, сразу вернул разговор в интересующее его русло:

— Хорошо, мы проведем необходимые изыскания, выстроим генеалогическое древо…

— Опять вы за свое! — выпалила я, мигом растеряв всю свою томность. — Ну объясняла же! Не нужно мне дерево, не за этим я пришла! Что я, по-вашему, буду делать с этим деревом? Мне другое требуется! Нос этой зазнайке утереть! Мне нужны родственники. Дедушки, бабушки, дяди, тети. И побольше подробностей! Где жили, с кем дружили, кого ненавидели, куда налево ходили… Ну, сами понимаете, чтоб поговорить о чем было. Муж предложил Батуриных. Хорошо, я согласна. Мне без разницы, лишь бы князьями были! Чтоб, когда она опять начнет рассказывать про свою бабушку-дворянку, я тоже могла родней похвастаться. Кстати…

Тут я задохнулась от восхищения собственной гениальностью и надолго замолчала. Хозяин сначала смиренно ждал, когда же я соизволю прийти в себя, потом, потеряв терпение, деликатно кашлянул. Я очнулась от сладких мечтаний и поторопилась поделиться пришедшей в голову идеей:

— Вы вот что… попутно семейку этой зазнайки проверьте! Их фамилия Щербацкие. Князья Щербацкие. Насчет князей я, конечно, сильно сомневаюсь. Это онатак говорит! Ну, а мы ее теперь и проверим! Представляете, как у нее морда вытянется, когда я со знанием дела начну рассуждать о ее любимой бабушке Екатерине Павловне. Только вы уж постарайтесь побольше подробностей нарыть, чтоб я дурочкой не выглядела. И подробности желательно — поскандальнее. Хорошо, если б у нее в семье, например, убийца обнаружился… Или, на крайний случай, шлю… то есть блудница какая… За такое я бы ничего не пожалела.

— Но мы не занимаемся подобными делами, — сделал попытку возразить собеседник.

— Это еще почему?! — опешила я.

— Не наш профиль. Как я уже объяснял, академия проводит исключительно генеалогические изыскания. Наши клиенты — очень солидные люди, серьезно относящиеся к собственному имиджу и желающие знать свои исторические корни. Мы подбираем необходимые документы, на основании которых и составляем родословную заказчика. А то, о чем вы просите, никакого отношения к этому не имеет.

— Но я же заплачу! — возмутилась я.

Упоминание о деньгах, как я и рассчитывала, сделало свое дело, и президент заколебался. Какой бы серьезной ни была его академия, и как бы он ею не кичился, но упускать реальную возможность подзаработать ему не хотелось.

— Это очень кропотливая работа. Нужно поднимать архивы, разыскивать частные письма, дневники, — неуверенно промямлил он.

— Ну так поднимите! Неужели трудно?

— Если такая семья действительно существовала, то это будет нетрудно, но очень хлопотно. А значит, дорого!

— Сколько?

Он помолчал, прикидывая, какую цифру назвать, потом, не моргнув глазом, объявил:

— Учитывая объем работы, три тысячи долларов.

— Всего-то! — фыркнула я.

Сообразив, что допустил промашку, хозяин кабинета тут же поторопился ее исправить:

— За каждую семью.

— Ну! Я и говорю, дешевка, — довольно улыбнулась я.

— Рад, что эта сумма не показалась вам чрезмерной, — кисло проронил он, явно огорченный тем, что не запросил больше.

— Аванс платить или все на доверии? — деловито поинтересовалась я, решив, что мы договорились.

— Обязательно! Тысячу! — строго взглянул на меня президент и поспешил предусмотрительно уточнить:

— За каждую семью!

— Ну, тогда уж давайте и договорчик подпишем, — завредничала я, как бы рассерженная его необоснованной подозрительностью к моей платежеспособности.

Хозяин кабинета спорить не стал, вытащил из стола образец договора и молча вручил мне. Получив его, я медленно поползла глазами по тексту, вчитываясь в каждое слово. Документ оказался типовым. Дочитав до конца, я ткнула алым ногтем в один из последних пунктов и сурово спросила:

— Это что?

— Обязательства сторон. Если вы не заплатите нам в срок и в полном объеме оговоренный гонорар, академии предоставляется право требовать от вас уплаты штрафа в размере двух процентов от указанной в договоре суммы за каждый день просрочки.

— Мне это не нравится!

— Но почему? Ничего необычного в этом нет, это общепринятая формулировка. Почему она так взволновала вас?

— Потому что так нечестно! С чего это такие права есть только у вас? А я? Я тоже хочу!

— Простите, не понял.

Я объяснила:

— Если не заплачу, академия меня оштрафует. А если вы не выполните поставленную мной задачу, то никакого наказания не понесете. Это нечестно!

— И что же вы предлагаете? — искренне удивился мой собеседник.

— В этом случае гонораром академии будет оставленный мной задаток. И больше ни копейки!

Я немного подумала и добавила:

— А лучше, если вы мне еще и приплатите за потерянное время, моральный ущерб и несбывшиеся надежды.

Услышав последнюю фразу, хозяин кабинета пошел красными пятнами.

— В контракте этого нет.

— Напишите! Долго ли?

— Извините, но это невозможно.

— Почему? — наивно округлив глаза, поинтересовалась я.

— Потому, что это не принято. Так никто не делает.

— Тогда я ничего подписывать не буду, — капризно надула я губки и швырнула листки бланка договора на стоящий рядом столик. — Из ваших бумажек все выглядит так, будто вы со своей академией — все в белом, а я — мошенница и проходимка. Это оскорбительно, и я… Я мужу пожалуюсь. Пусть он вас приструнит!

С этими словами я вскочила с места и, подхватив сумочку, направилась к двери. Видя, что клиентка, на которую он потратил чертову уйму времени, покидает кабинет, не выложив ни копейки, хозяин академии сорвался с кресла, забежал вперед и преградил мне дорогу.

— Подождите, ну зачем же так горячиться? — ласково спросил он, заглядывая мне в глаза.

— Потому что вы меня обидели, — заявила я и несколько раз выразительно хлопнула ресницами, прогоняя с глаз несуществующую слезу.

— Ни в коем случае! И в мыслях такого не было! Это просто недоразумение.

— Вы так думаете? — недоверчиво посмотрела я на него сверху вниз.

— Конечно! Мы же разумные люди и можем договориться.

— Вы точно не имели в виду ничего плохого? — очень натурально засомневалась я.

— Век воли не видать! — неожиданно сказал он.

— Ну, если так… тогда я вас прощаю.

Я мило улыбнулась и, грациозно покачивая бедрами, поплыла назад к креслу. При этом я, ни на секунду не закрывая рта, трещала как заведенная:

— Если вы со мной по-хорошему, так я и упираться не стану. От пункта про денежную компенсацию откажусь. Ну его! Запишем только слова про оплату в случае плохо выполненной работы. Хорошо? Вы же не обидитесь? Вы понимаете, что это просто формулировка такая, да?

— Конечно, — устало кивнул он, вконец измотанный моими капризами.

Мне стало немного жаль страдальца, и я поспешила его утешить:

— Не переживайте так. Думаю, все обойдется. Вы выполните мой заказ, я тут же заплачу наличкой, а этот дурацкий договор на ваших глазах разорву. Только у меня будет еще одно пожелание…

— Вот как? — насторожился хозяин кабинета.

— Да. Совсем маленькое. Когда будете собирать информацию, далеко в прошлое не лезьте. Мне ведь все равно много не запомнить.

— Каким сроком желаете ограничиться? — еле сдерживая радость от того, что я не потребовала звезду с неба, спросил мой собеседник.

— Пусть будет пятьдесят лет назад, от семнадцатого года, конечно. И, пожалуйста, как следует все разузнайте, не пропустите чего важного. В нашем деле факты решают все!

Распрощавшись с президентом, я покинула уютный особняк академии и заторопилась домой. Дарья обещала в этот день уйти с работы пораньше и забежать ко мне потрепаться, а так как из-за моих отлучек подобные посиделки у нас случались не часто, то я ими очень дорожила.

Неслась я сломя голову и по пути умудрилась нарушить не одно правило дорожного движения, но, на мое счастье, в тот момент поблизости не оказалось бдительных стражей порядка и до дома мне удалось добраться без приключений.

— Привет! — широко улыбнулась я, как только на пороге возникла массивная фигура подруги.

При виде меня Дарья испуганно охнула:

— Откуда ты?

— По делам ездила, — отмахнулась я и, чмокнув ее в щеку, проскользнула в квартиру.

— В таком виде?! Ты знаешь, что похожа на шлюху?

— Естественно! Я же перед выходом на себя в зеркало смотрела.

Повесив сумку на крюк, я скинула осточертевшие туфли и блаженно простонала:

— Хорошо-то как, господи! И как это женщины целыми днями умудряются ходить на этих ходулях? Тут на несколько часов на них встанешь — и уже без ног.

Дашуля продолжала молча взирать на меня округлившимися от изумления глазами.

— Ты чего такая? Случилось что? — удивилась я.

— Нет… у меня все нормально, а вот ты…

— Говорю же, по делу ездила!

И тут вдруг до меня дошло, что подруга, несмотря на наше долгое знакомство, никогда не видела меня в «маскараде». Она, конечно, была в курсе моих дел и отлично знала, чем именно я занимаюсь, но в детали я ее никогда не посвящала.

— Подожди, сейчас переоденусь и все объясню, — сказала я и поплелась в ванную смывать с себя килограммы косметики.

Когда через пятнадцать минут я, сияя чистотой и благоухая свежестью, появилась на кухне, Даша уже заварила чай и теперь горела желанием узнать подробности.

— Объясни толком, что происходит? Куда ты ездила в таком виде? — накинулась она на меня.

— В академию генеалогических изысканий.

— Ты шутишь?

— Нет, конечно! Какие могут быть шутки, когда разговор касается дела?

— В таком виде?! — ужаснулась подруга.

— А чем он тебе не нравится? Там каждая шмотка на полштуки баксов тянет, — усмехнулась я.

— Прекрати ваньку валять! Ненавижу, когда ты такой становишься! — грозно сказала Дарья, темнея лицом от гнева.

Гневаться Даша любит. Делает она это часто, шумно и по любому поводу, но я давно уже научилась различать за ее привычной громогласностью настоящую ярость, последствия которой обычно бывают непредсказуемы. Сейчас был именно такой случай. Благоразумно решив не нарываться, я смолчала, прошла к столу и, упав на диванчик, горько пожаловалась:

— Устала, сил нет! Ты и представить себе не можешь, до чего тяжело в течение нескольких часов изображать полную дурочку. Ощущение такое, будто смену у станка отстояла.

К сожалению, проверенная уловка в этот раз не сработала, и подруга не пожелала сменить гнев на милость. Уперев руки в массивные бока, она ехидно поинтересовалась:

— И что за нужда заставила тебя это сделать?

— Были причины… — вздохнула я.

— Может, объяснишь?

Я подняла на нее глаза и очень серьезно сказала:

— Мне, Даша, часто приходится играть самые разные роли. Работа такая. Не всегда можно людям все честно выложить. Результат может оказаться не тем, какой мне нужен.

— И сегодня так? — недоверчиво спросила подруга.

— И сегодня, — вздохнула я. — Прикинь, являюсь я в эту академию со странной просьбой — раскопать для меня подробности частной жизни двух давно канувших в Лету семейств. А они, заметь, все там такие важные, занимаются исключительно серьезными исследованиями, генеалогические древа без устали рисуют. Выложи я им все начистоту, стали бы они иметь со мной дело? Наверняка нет! Заподозрили бы неладное и быстренько оказали. А я придумала себе образ, в устах которого самая бредовая просьба выглядит естественно, и все получилось. Ну, кроме этого были у меня еще кое-какие причины для маскарада, но это так… мелочи.

— И чем закончился визит? — совсем уж мирно спросила Дарья.

— Договор заключила. Обещают покопаться в архивах и подобрать нужный материал, — хмыкнула я.

— И сколько они с тебя слупили за эту работу?

— В общей сложности, шесть тысяч. Долларов, естественно. Аванс в две тысячи я уже внесла.

— С ума сошла! Это же уйма денег!

— Не бери в голову. Придумаю что-нибудь, — отмахнулась я.

— Считаешь, будут результаты?

— Загляну через недельку, справлюсь. Особых надежд не питаю. Для выполнения моего задания им нужно найти письма, дневники. А всего этого может и не обнаружиться. В общем, все пока зыбко и никакой уверенности в положительном результате нет.

Дарья перевела взгляд на окно за моей спиной и задумчиво произнесла:

— Я тут на досуге размышляла о твоей картине…

При этих словах я насторожилась. Дарья не зря слыла среди коллег и друзей большой умницей, если уж она чем серьезно озадачивалась, то результаты всегда были блестящими.

— И что? — спросила я, лелея в душе робкую надежду, что подруга присоветует нечто дельное.

— То, что ты ищешь следы Щербацкой правильно, но этого недостаточно. Одним этим ограничиваться нельзя. Может оказаться, пустышку тянешь, — сказала Даша.

Спорить с этим было бы глупо, сама столько раз тратила время впустую, идя по ложному следу.

— Так часто бывает, — нетерпеливо согласилась я и замерла в ожидании.

— Я вот что думаю… Картину у Щербацкой ведь в двадцать четвертом году отняли, так?

Я торопливо кивнула.

— А это было уже советское время! Кто тогда занимался изъятием ценностей у буржуазии и дворянства? Власти!

— А может, автор письма имеет в виду вульгарное воровство?

— Все может быть! — рассердилась Даша. — Не сбивай меня с мысли. Мы сейчас мой вариант разбираем. Так вот… Он ведь не написал «украли», нет! Он употребил словосочетание «незаконно изъяли»! По сути это одно и то же, но оттенок разный, и это наводит на определенные размышления.

— К чему ты клонишь?

— Объясняю! Вывоз художественных ценностей из усадеб и городских домов для тебя не новость, так?

— Так!

— Так, может быть, стоит проверить, не государство ли прикарманило картину?

— Мысль хорошая, но… Где ее теперь искать? Объем поступавших предметов искусства был так велик, что даже в царившей тогда суматохе систематизировать их возможности не было. Ты же знаешь: многие из них как осели в запасниках, так и лежат там до сих пор, неопознанные. Очереди своей дожидаются. Попробуй найди!

— Не все так плохо, подруга! Художественные ценности вывозились в основном в Москву. Конечно, кое-что оставляли и на местах, но самое ценное отправлялось в центр, где распределялось по государственным хранилищам. Книги направлялись в библиотечное хранилище, документы — в архивное, картины, фарфор, предметы интерьера — в музейное. И тут у нас есть зацепка!

— Вот как? — заметила я, памятуя об обширном круге Дашиных знакомых.

— Конечно! Несколько лет назад у нас в институте работала очень милая женщина. Как-то мы с ней разговорились о судьбе художественных ценностей, изъятых из усадеб после революции. Помнится, я тогда бурно возмущалась тем, что этот вывоз сопровождался большими потерями. Мол, мало того, что часть вещей погибла от неосторожного обращения, а часть была просто расхищена всякого рода проходимцами, так даже тем, что удалось сохранить, не могли распорядиться с умом. Да, я была права, но говорила, как это часто со мной бывает, чересчур резко, и она вдруг возмутилась и стала со мной спорить. Доказывала, что изъятие произведений искусства из усадеб было единственно возможным путем их спасения от гибели, и что люди, занимающиеся этим, были настоящими подвижниками. Как потом оказалось, ее дед работал в Национальном музейном фонде и имел прямое отношение к изъятию художественных ценностей из «дворянских гнезд». Помнится, она упоминала, что после него остались какие-то бумаги.

— Интересно было бы взглянуть.

— Хочешь, позвоню ей?

— Несмотря на ссору, поддерживаете отношения?

— Какая там ссора! Так, немного погорячились обе, покричали и мирно разошлись. Мы с ней в прекрасных отношениях.

— Валяй, звони, а я пока ужином займусь.

— Только не это! Знаю я твои кулинарные таланты. Только испортишь все.

— Я очень хорошо умею жарить картошку, — напомнила я.

— Вот-вот, и я о том же. Твоей картошкой я сыта по горло. И потом, я на диете. Уже две недели как худею, так что, милая, ты посиди в уголочке и ничего не трогай, а я позвоню и потом быстренько сварганю что-нибудь съедобное.

Возразить было нечего. Большую часть времени я провожу в разъездах, домашнее хозяйство веду через пень-колоду, а по часть готовки и вовсе была полным нулем.

Дарья отправилась в комнату звонить, а я устроилась поудобнее на диване и задумалась: «Последнее время я много суечусь, а результатов никаких. От Герасима до сих пор нет известий. То ли он сильно занят, и у него пока руки не дошли до того, о чем я его просила, то ли дело оказалось не таким уж простым. Что ж, подожду еще денек и начну теребить парня. На академию тоже особой надежды нет. Семейные документы, если они сохранились, могут быть рассеянны по разным архивам, и найти их будет непросто. А уж сколько кропотливой работы потребуется проделать, чтобы раскопать все необходимое!»

Вернулась Дарья и торжествующе объявила:

— Договорилась! Бумаги у нее на даче. Если хочешь, она может съездить туда с тобой в ближайшие выходные.

— Съезжу обязательно, хоть и не очень верю, что найду там что-нибудь стоящее.

— Вот здесь все и лежит, — указала Вера Геннадиевна на четыре довольно больших фанерных ящика у стены. — Все рассортировано по годам, каждый ящик подписан. Когда архив вывозили на дачу, дед, хотя и был уже слаб, лично следил за упаковкой.

— А почему вдруг решили все бумаги перевезти сюда?

— И вовсе не вдруг! Я долго добивалась согласия деда на это. Квартира маленькая, а нас ведь в ней четверо кроме самого деда поживало. Мы с мужем и двое детей. Шагу невозможно было сделать, чтобы не ушибиться обо что-нибудь, или, того хуже, чтобы тюк на голову не свалился. А тут еще это! Ужас!

— Как же вам удалось его уговорить?

— Старшая наша подросла, а спать ей было не на чем. Так все заставлено, диванчик приткнуть некуда было. Вот он скрепя сердце и согласился.

Вера Геннадиевна досадливо махнула рукой, отгоняя неприятные воспоминания, и решительно откинула крышку ближайшего ящика.

— Книга регистрации. Дневники деда. Расписки, — деловито поясняла она, перебирая находящиеся в нем бумаги.

— Расписки?

— Ну да! Изъятие художественных ценностей из имений — это вовсе не был грабеж, как утверждает Дарья. Оно производилось на законных основаниях, согласно постановлению правительства, и осуществлялось специальными людьми. Кроме эмиссаров из центра на вывозе работали местные энтузиасты из интеллигенции, сознательных рабочих и крестьян. И вывозилось имущество отнюдь не «скопом», как сейчас любят кричать на всех углах. На изымаемые вещи владельцам давалась расписка, с номером, с подробным перечнем вещей и подписью эмиссара. Она заполнялась в двух экземплярах, один оставался у владельца, а другой руководитель группы сдавал в музейный фонд вместе с привезенными ценностями.

— И в этих ящиках находятся те самые расписки?

— Нет, конечно! Их копии. Подлинные теперь рассеяны по разным городам. Ведь государственные хранилища не были конечным пунктом назначения для всего, что привозилось. По сути, они были временными складами, откуда произведения искусства распределялись дальше.

— Куда именно?

— Большая часть уходила в музеи, причем не только в крупные, но и в небольшие, провинциальные. В этом случае вместе с предметами искусства туда передавались и соответствующие расписки. Если же… — Вера Геннадиевна замялась, — единицы хранения предназначались для других целей… например, на продажу за границу, то расписки просто уничтожались.

— А что же здесь подлинное? Дневники?

— Само собой, дневники и еще книги регистраций. После закрытия фонда их было решено уничтожить за ненадобностью, поскольку они являлись документами временного пользования и велись исключительно для внутренней отчетности.

Я окинула взглядом неподъемные ящики и не удержалась, спросила:

— Можно узнать, с какой целью ваш дедушка проделал такую кропотливую работу?

— Дед считал, что все эти материалы, собранные вместе, будут представлять чрезвычайный интерес для тех, кто через много лет займется изучением истории становления музейного дела в Советском государстве.

— Он был образованным человеком?

— Дед получил прекрасное образование. Вначале учился в Москве, потом в Высшей художественной школе в Париже.

— Значит, не из пролетариев?

— Дворянин.

— А как же служба в советском учреждении… или другого выхода не оставили?

— Если вы имеете в виду принуждение, то с новой властью дед сотрудничал абсолютно добровольно. Как искусствовед он понимал, какие неизмеримые художественные ценности рассеянны по усадьбам, а как гражданин рассматривал их как национальное достояние.

— Значит, с его точки зрения, их изъятие у законных владельцев не был грабежом?

— О чем вы говорите! В условиях Гражданской войны и нищеты вывоз был единственным путем спасения художественных ценностей от гибели.

— Сейчас бытует иная точка зрения.

— Знаю, что раз слышала! Только это все сплошная демагогия! Так рассуждают те, кто не жил в то время и представления не имеет, что в реальности происходило в деревнях. Вывоз уникальных произведений искусства был единственным верным решением.

В словах Веры Геннадиевны была немалая доля истины, хотя, по моему убеждению, тут было о чем поспорить. Мутное было время, и не один прохиндей погрел руки на тех вывозах, но вдаваться в обсуждение этой темы я не собиралась, а хозяйка, посчитав нашу дискуссию завершенной, спросила:

— Вас заинтересовали эти документы? Вы хотите с ними ознакомиться?

— Хотелось бы. Если позволите, взяла бы два ящика.

— Конечно, о чем разговор!

— С этими бумагами кроме него самого кто-нибудь еще работал?

Вера Геннадиевна помрачнела:

— Нет. Тема дворянства и все связанное с ней в советское время оказались под запретом. Признавать, что шедевры, которыми гордится страна, на самом деле является наследством ненавистных эксплуататоров, никто не собирался. Дед, конечно, был идеалистом, но даже он понимал, что с ним могут сделать за антисоветскую пропаганду. Поэтому и предпочитал отмалчиваться.

— Выходит, никто не знает о существовании этого архива?

Вера Геннадиевна пожала плечами:

— Откуда? Я никогда и никому о нем не рассказывала. Дед приучил молчать. Однажды только Дарье проговорилась в запале, и вот, пожалуйста — вы объявились.

— Но эти бумаги могли бы оказаться очень полезными исследователям.

— Дед тоже так считал, а я думаю иначе. Я при его жизни столько из-за этого архива вытерпела, что теперь предпочитаю о нем не вспоминать. Привезла сюда, сложила, и точка. Храню все это исключительно из уважения к памяти деда. Рука не поднимается выбросить.

Решив, что сказала достаточно, она немного резковато спросила:

— С какого года начнете?

— С самого первого, с восемнадцатого. Если уж в мои руки попали столь ценные документы, то изучать их следует с самого начала и ничего не пропуская. Это мой принцип работы.

Глава 6

Я откинулась на спинку кресла и закрыла уставшие глаза. С дачи, после встречи с коллегой Дарьи, я вернулась около полудня, а теперь день уже клонился к вечеру, и солнце грозило вот-вот спрятаться за крышами соседних домов.

Не успев затащить в дом почти неподъемные ящики и отдышаться, я, снедаемая любопытством и нетерпением, кинулась разбирать привезенный архив. Большую его часть поставляли перевязанные бечевкой пачки пожелтевшей бумаги. Как я понимала, это были те самые копии расписок, которые выдавались владельцам взамен изъятых ценностей. Вверху каждого листа стоял номер, а дальше шел перечень вещей. Расписок было множество, и времени на их прочтение потребовалось бы немало, поэтому я отложила их в сторону и занялась тетрадями. Их было четыре. Этакие толстые «амбарные» книги в картонных переплетах, какие теперь можно встретить разве только в музеях. Одна из них была дневником, три других имели название «Книга регистрации вещей, переданных на хранение из дворянских усадеб». Каждый лист внутри был расчерчен на графы: «Усадьба», «Что вывезено», «Когда и кем», «№ расписки», «Примечание». Бегло проглядев начало, я поняла, что в книгу заносились общие сведения по изъятию ценностей, а подробная опись вещей содержалась в расписках.

Приступала к чтению с единственной целью: найти знакомую фамилию. Щербацких или Батуриных. Щербацких высматривала с большим вниманием, и причиной тому было полученное мной письмо. Заказчик четко указывал, что картина у Щербацких была изъята незаконно, и если под этим он подразумевал конфискацию, то существовал небольшой шанс обнаружить запись об этом в одной из «амбарных» книг. Несколько смущал год. Двадцать четвертый. К тому времени кампания по изъятию произведений искусства в основном уже была закончена, а записи, по словам Веры Геннадиевны, охватывали период с 1918 по 1922 год. Однако здесь могли быть варианты. Во-первых, мой аноним мог ошибаться и неверно указывать год реквизиции, во-вторых, записи деда Веры Геннадиевны могли касаться в основном периода с восемнадцатого по двадцать второй год, а о двадцать третьем и двадцать четвертым годах содержать отрывочные сведения. В общем, все, как, впрочем, и всегда в нашем деле, зависело от Случая, и я без долгих колебаний на него и положилась. В конце концов, если суждено мне найти след этой картины, так я его обязательно найду!

С Батуриными дело обстояло иначе. Я искала их исключительно из стервозной привычки ничего не пропускать и проверять любую, даже самую незначительную, информацию. По словам Бардина, Батурины владели картиной «Христос в терновом венце» до 1913 года, когда ее у них не выкрали. Подозревать искусствоведа во лжи или некомпетентности оснований не было, но и верить безоглядно всему сказанному я не собиралась. Неизвестно, откуда он почерпнул все эти сведения, и на какие данные опирался, говоря о краже. У меня создалось впечатление, что в распоряжении Бардина имелись некие документы, но я тех бумаг в глаза не видела и определить, насколько они достоверны, не могла.

Сначала я лишь бегло просматривала страницы, но постепенно увлеклась и начала читать все записи подряд.

«Ильинка, Московская губерния. Вывезен семейный архив (три ящика), книги, мраморный бюст, картины, фарфор. Вывоз осуществил Махов. 22 декабря 1918 г. Привез Иващенко. Расписка №… владельцы Румянцевы».

То, что с первой строки и далее на протяжении многих страниц шли подряд названия усадеб исключительно Московской губернии, поначалу удивило меня, но потом я сообразила, что все дело заключалось в их местоположении. Естественно, что с началом кампании по изъятию первыми начали «зачищать» те имения, что находились в непосредственной близости от столицы. Пока в более удаленных местах еще только раскачивались, тут уже работали вовсю.

Прошло несколько часов. От бесконечного перечисления картин, книг, фарфора, бронзы и мебели уже рябило в глазах. Названия усадеб перемешались в голове, а фамилии тех, кто вывозил из них ценности, забывались сразу после прочтения. В основном это касалось случайных людей, тех, кто мелькал один-два раза и исчезал. Штатных эмиссаров было не так много, их имена повторялись регулярно, и некоторые я даже запомнила.

От обилия впечатлений навалилась усталость, внимание ослабло, и просто удивительно, как это я не пропустила заветную запись. Из середины очередной страницы, ничем не отличавшейся от множества других, взгляд вдруг выхватил знакомую фамилию. Батурины. Не веря в удачу, я протерла глаза и еще раз, уже медленно, перечитала написанное: «Московская губерния, Озерки. Вывезено: 3 портрета, 2 картины, бронзовые часы, 4 вазы, фарфоровая посуда, книги. Имение Батуриных». Точно, Батурины! Неужели повезло?

Поспешно переписав номера расписок, я метнулась к разложенным на полу пачкам. Ломая ногти от нетерпения, торопливо развязывала бечевки и нервно перебирала хрупкие листы. Наконец нашла нужное и заскользила пальцем по описи: два овальных портрета (мужской и женский); один детский портрет в золоченой раме, все — конца восемнадцатого века, художник неизвестен; старинные бронзовые часы середины восемнадцатого века; 4 золоченые вазы; 2 пейзажные картины, восемнадцатый век, художник неизвестен; китайский синий сервиз, 42 предмета; 227 книг (список приводится).

Картина Веласкеса «Христос в терновом венце» среди изъятых вещей не числилась. Или ее у Батуриных никогда не было, или Бардин был прав, утверждая, что ее у них украли за несколько лет до революции. В любом случае, отсутствие «Христа в терновом венце» среди реквизированных ценностей меня не особенно удивило, а вот сам перечень поразил. Если судить по этим распискам, особенно брать у Батуриных было нечего. Батурины не были богаты.

За окном давно стемнело. Шли третьи сутки моего безвылазного сидения над бумагами. В самом начале мне повезло, я неожиданно наткнулась на расписку Батуриных, но это так и оставалось моим единственным успехом. Слегка улыбнувшись, Удача покинула меня. За прошедшее время я не раз пролистала все три книги «Регистрации» от корки до корки, но того, что искала, так и не нашла. Фамилия Щербацких нигде не упоминалась, а напряжение предыдущих дней даром не прошло. Глаза покраснели и слезились, голова казалась налитой свинцом, а в горле першило от выкуренных сигарет. Чувствовала я себя совершенно разбитой и умом понимала, что в самое время отложить все в сторону и завалиться спать. К сожалению, когда я впадаю в азарт, голос разума не может докричаться до меня. Я просто не обращаю на него внимания.

Захлопнув последний том «Регистрации», я на ватных ногах побрела к ящику и, превозмогая усталость, с ослиным упрямством занялась чтением расписок. Вера Геннадиевна говорила чистую правду, ее дед действительно работал с бумагами. Я это поняла еще в тот раз, когда искала расписку Батуриных. Если в «Книгах» никакой системы не было, и ценности просто регистрировались по мере их поступления, то с расписками дело обстояло иначе. Все они были подобраны не то что по губерниям — по уездам! Каждая пачка была тщательно перевязана, а расписки внутри нее уложены в алфавитном порядке.

Начав с Московской губернии, я дошла уже до содержимого второго ящика, когда нервы неожиданно сдали. Я перечитала столько записей, передержала в своих руках столько бумаг, а то, что мне было нужно, все не попадалось! На меня вдруг накатила такая злость, что я, не помня себя, размахнулась и отшвырнула в сторону очередную пачку расписок, которые в тот момент пыталась читать. Листы вспорхнули, разлетелись по комнате и с тихим шелестом опустились на ковер. Целую минуту я смотрела на устланный бумагами пол, потом уныло пробормотала:

— Все! Ты, Анька, сбрендила.

Некрасивая получилась вспышка, но зато злость моментально ушла, я успокоилась и благоразумно постановила перенести очередной просмотр документов на следующий день. Мучаясь совестью, я принялась собирать покрывшие пол расписки, и тут случилось то, о чем я не могла и мечтать. Нет, не зря я всегда так свято верю в Случай! Хотя, по большому счету, эта вера не была случайной, и у меня имелись убедительные причины считать так.

Давно, на заре своей карьеры, я приехала в поисках документов в одну деревню. Места вокруг были сказочные! Леса, луг, речка… и никаких следов усадьбы. Ни камешка. Спрашиваю местных жителей, те в ответ головами качают. И правда, откуда им знать, что тут было в середине девятнадцатого века, если от деревни уже ничего не осталось. Кругом одни дачи. Отчаявшись, обратилась с вопросом к идущей мимо пожилой женщине. А она вдруг кивнула: «Да. Была усадьба. Вон там, на берегу реки, стояла. И принадлежала нашей семье». Я сначала ей не поверила, но, когда она пригласила меня к себе и показала все документы, вплоть до купчей, тут же сомнения отпали. Для меня те документы были большой удачей, и поскольку обнаружила я их вопреки всякой логике, то с тех пор и поверила в Случай. Случай и Удача — вот что помогало мне в жизни!

Вот и теперь! Если бы не Он, так и пропустила бы тот листок. Он одиноко лежал в сторонке, под диваном, только крохотный уголок наружу торчал. Ничем не примечательный, поднимая его, я не ждала никаких сюрпризов. Скользнув по нему взглядом, я наугад выхватила строчку, и в глаза вдруг бросились два слова: Диего Веласкес!

От предчувствия удачи потемнело в глазах. Стараясь сдержать нетерпение, нарочито неспешной походкой я вернулась к столу и медленно опустилась в кресло. Аккуратно положив листок перед собой, строго предупредила себя:

— Не питай особых надежд. Это может быть совсем другая картина!

Сказать-то сказала, но эти слова в тот момент ровно ничего не значили. Удары сердца гулко отдавались в висках, а руки от волнения затряслись мелкой дрожью. Глубоко вздохнув, я принялась разбирать убористый почерк:

«Расписка № 14.

26 ноября 1918 года мной, Дядиком Гавриилом Ивановичем, из усадьбы Павловка Владимирской губернии вывезены следующие вещи:

Игральный стол красного дерева с бронзовыми накладками, 1754 г.

Секретер с вставками севрского фарфора, 1780 г.

Бюро, 1770 г.

Консольное зеркало в золоченой резной раме. Богемия, 1847 г.»

В общей сложности было реквизировано двадцать два предмета мебели, и каждый из них был уникален.

Кроме мебели из усадьбы Павловка вывозилась посуда:

«Сервиз из белого фаянса с черным рисунком аллегорического содержания, конец XVIII века.

Сервиз чайный с зеленым мозаичным декором и пестрыми цветами, 1780 г.

Сервиз парадный с картинным изображением по Рубенсу. Примерно 1820 г.»

Длинный список вывозимого фарфора заканчивался записью: «2 парадные вазы с крышками, фаянсовые, с дальневосточным декором. Дефольт, примерно 1700 г.»

После мебели и фарфора шли фламандские гобелены в количестве двух штук, за ним следовала обозначенная одной строкой коллекция миниатюр, и только перевернув лист, я наконец добралась до того, что искала. Обратная сторона расписки начиналась с перечисления изъятых картин, и в середине этого списка обнаружилась нужная мне строка. Черным по белому было написано: «Диего Веласкес, Испания, «Христос в терновом венце». 1650 г.»

Не веря до конца в удачу, я еще раз перечитала запись. Все правильно! Действительно Веласкес и действительно — «Христос в терновом венце».

Теперь оставалось посмотреть в «Книге регистрации», кто же проживал в Павловке и владел картиной на момент изъятия. Хотя, кем бы он ни оказался, уже можно было сказать, что в Подмосковье за документами я поехала не зря.

Сначала я пыталась найти нужную мне запись по номеру расписки, но это оказалось делом сложным. Мало того, что номера часто дублировались, так еще и в их расположении отсутствовала всякая система. Гораздо проще было искать по фамилии эмиссара, тем более что она не была особо распространенной. Выбранный путь оказался верным, и, потратив не так уж много времени, я нашла то, что нужно. 26 ноября 1918 года из усадьбы Павловка Владимирской губернии уполномоченным Дядиком Г. И. было вывезено большое количество вещей. Приведенный перечень удивления не вызвал, так как полностью совпадал с распиской, но вот владельцами всего этого добра числились некие Мансдорфы.

Прочитав незнакомую фамилию, я глазам своим не поверила. Что за Мансдорфы? Кто такие? Каким образом картина, таинственно пропавшая в 1913 году из имения Батуриных в Московской губернии, вдруг через несколько лет объявилась во Владимирской губернии у Мансдорфов? За время, что занималась этой историей, я уже свыклась с мыслью, что в ней замешаны Батурины и Щербацкие, а о Мансдорфах и слыхом не слыхивала. И Бардин о них не упоминал, хотя, похоже, о картине знал немало.

При мысли о Бардине рука сама собой потянулась к телефону.

«Отличный повод позвонить. И подозрительно выглядеть это не будет», — мелькнуло в голове, но тут, на мое счастье, взгляд упал на часы. Был третий час ночи. Я отдернула руку от телефонного аппарата и тихо выругалась:

— Совсем ополоумела. Сейчас разбудила бы практически незнакомого человека среди ночи. Представляю, что бы он обо мне подумал?

Вздохнув, я постаралась отвлечься от мыслей о Бардине и сосредоточиться на обдумывании проблемы неизвестно откуда возникших Мансдорфов.

Первая моя догадка была очень скорой и поэтому совершенно неумной. Картина — краденая! В 1913 году она была выкрадена у Батуриных по заказу Мансдорфов!

«Ерунда, — подумала я. — Вспомни перечень ценностей, вывезенных из имения Мансдорфов. Там вещей хватит, чтобы по-царски обставить небольшой дворец. Зачем им было красть чужую картину, если и среди своих раритетов хватало? И потом… Мансдорфы были, несомненно, богаты и, значит, имели положение в обществе, которое ко многому обязывало… А они не скрывали свое владение картиной, выходит, имели на нее права».

Вторая догадка была несколько умнее, хотя и оригинальностью тоже не блистала и оставляла много места для раздумий. Картину Мансдорфы купили, но о том, что она краденая, не знали. Это больше походило на правду, но тут сразу же возникал закономерный вопрос: кто? Кто продал ее Мансдорфам?

Глава 7

Утром я первым делом набрала номер Бардина. Новые факты о судьбе интересующих нас обоих картины — отличный повод для обстоятельного разговора, и упускать такую чудесную возможность я не собиралась. Бардин узнал меня сразу, не пришлось даже прибегать к унизительным объяснениям.

— Виктор Петрович, у меня чудесная новость! Я, кажется, напала на след «Христа в терновом венце».

— Как вам удалось?! — задохнулся Бардин.

— В документах Национального музейного фонда. Представляете, всю ночь читала и все-таки кое-что нашла!

— Они что, находятся у вас дома? — недоверчиво уточнил он.

— Конечно, ведь я работаю с ними!

— Стоп! — сказал Бардин. — Давайте медленно и по порядку.

— Давайте, — покладисто согласилась я.

Мой звонок оборачивался не просто деловым коротким разговором, а настоящей длинной беседой. О таком везении я могла только мечтать.

— Ну, так что там с архивом?

Стараясь не упустить ни одной подробности, я начала рассказывать. Выходило длинно и не очень складно, но Бардин слушал терпеливо и недовольства не проявлял. Только когда я дошла до страсти деда Веры Геннадиевны к копированию документов, он меня перебил:

— Снимал копии с бумаг?! И хранил их у себя?!

— Именно!

— Фантастика! Вот что, Анна, такие новости по телефону выслушивать — грех. Вы можете приехать ко мне прямо сейчас? Я должен видеть ваше лицо, когда вы все это будете мне рассказывать.

Повторять свое приглашение дважды ему не пришлось. Дав согласие, я отшвырнула трубку в сторону и кинулась к шкафу с одеждой.

Дверь мне, как и в прошлый раз, открыл сам хозяин. Следуя за ним по пятам в направлении кабинета, я прислушивалась к звукам в квартире, но за закрытыми дверями царила тишина. Надежда на то, что Бардин живет один, окончательно превратилась в уверенность, когда он стал накрывать стол к чаю. По моему разумению, ни один имеющий жену мужчина не будет так ловко управляться с салфетками, чашками и ложками. И, уж конечно, он точно не будет знать, есть ли в доме варенье, и где стоят вазочки для него.

Снабдив меня всем, чем полагается, Бардин устроился напротив и попросил:

— Рассказывайте.

Мне и самой не терпелось приступить к разговору, поэтому, мерно позвякивая ложечкой о край чашки из тончайшего фарфора, я принялась излагать. Рассказывала подробно, не считая нужным что-либо утаивать, ну, а если, что вдруг пропускала, дотошный Бардин тут же начинал задавать уточняющие вопросы.

— Очень интересно, — задумчиво проговорил Бардин. — Я ведь тоже несколько лет назад пытался разыскать документы музейного фонда, но у меня ничего не получилось. Ответ был категоричный и неутешительный: все уничтожено за ненадобностью при ликвидации НМФ. А вы, Анна, молодец…

— Мне просто повезло, — пожала я плечами. — Удачное стечение обстоятельств. Даша знакома с Верой Геннадиевной, а у той дед…

— Не оправдывайтесь. В нашей стране знакомства решаю все. Мы по знакомству лечимся, устраиваемся на работу, поступаем в институты… По большому счету, все это не имеет значения. Главное, вы их нашли, и важность сделанного вами открытия невозможно переоценить.

Очень натурально смутившись и даже слегка порозовев, я с энтузиазмом пообещала:

— Если появятся еще какие-то новости, я обязательно вам расскажу.

— Буду искренне благодарен, — не стался в долгу он и одарил меня долгим проникновенным взглядом.

Мне показалось, что в этом взгляде промелькнуло нечто большее, чем простая признательность, и я слегка занервничала. Стараясь побороть некстати накатившее волнение, с невинным видом спросила:

— Виктор Петрович, в нашу прошлую встречу, рассказывая о картине, вы ссылались на некие документы. У меня сложилось впечатление, что они находятся в вашем личном архиве. Это действительно так? Я ничего не перепутала?

Теперь Бардин смотрел на меня настороженно и даже неприязненно. От его недавней задушевности не осталось и следа.

— Все верно. Я действительно владею кое-чем.

Разительная перемена, происшедшая с хозяином дома, неприятно поразила меня. Сначала я почувствовала себя неуютно, а потом разозлилась. Какого черта? Так не поступают, делиться так делиться!

— Надеюсь, вы не откажетесь показать их мне? — с нажимом спросила я, глядя ему прямо в глаза.

— Сожалею, но не могу. Это частные бумаги, и писались они без расчета на то, что их будут читать посторонние, — с каменным лицом отозвался Батурин и даже отодвинулся подальше от меня.

— Но вы же их читали! — стараясь скрыть обиду, заметила я.

— Мной на то было получено разрешение. Мне их подарили.

Ответ прозвучал почти грубо. Всем своим видом хозяин кабинета демонстрировал, что не намерен уступать. Настаивать было бесполезно и даже рискованно.

— Не будем спорить. Не хотите показывать и не надо! — миролюбиво согласилась я.

Лицо Бардина разгладилось, уголки губ изогнулись в улыбке.

— Не обижайтесь. Действительно, не могу, — развел руками он, и глаза его вновь засветились тихой нежностью. — Скажу только одно: если бы не эти документы, я никогда бы не увлекся творчеством Веласкеса.

Я торопливо закивала, всем видом показывая, что понимаю важность только что сказанного, и заискивающе пролепетала:

— А изображение картины, о которой идет речь, у вас случайно нигде не припрятано? Очень хотелось бы посмотреть, что же именно я разыскиваю.

— Ну, разве что совершенно случайно. Фотография вас устроит? — осведомился Бардин и, не дожидаясь ответа, вытащил из ящика старинного бюро плотный квадрат картона.

«Заранее приготовил», — мелькнуло у меня в голове.

— Предполагал, что вы захотите взглянуть, — улыбнулся он.

Видно было, что фотография сделана в частном доме. На затейливом, обитом пестрой тканью диване сидел, закинув ногу на ногу, подтянутый господин в темном костюме. Одна его рука лежала на колене, другая покоилась на невысокой спинке. Рядом с диваном стоял столик на гнутых ножках, на нем лампа с абажуром. За спиной мужчины на светлой стене висела картина в массивной раме. Хотя фото было черно-белым, а изображение довольно мелким, но тем не менее оно давало представление об исчезнувшем полотне. Картина была поясной. Христос изображен был вполоборота к зрителю. Хорошо была видна оливковая ветвь в его правой руке, а вот терновый венец я не разглядела.

— А это кто? — ткнула я пальцем в мужчину на фото.

— Последний владелец картины. Князь Николай Батурин собственной персоной, — с пренебрежением отозвался Бардин.

Я подняла на него глаза:

— Он вам не нравится?

— А что в нем может нравиться? — удивился Бардин. — К тому же, насколько мне известно, он был довольно неприятным человеком.

— Вот как, — пробормотала я, всматриваясь в лицо на фотографии.

На мой взгляд, князь Николай был очень даже ничего. Мужественное лицо, приятные, но не слащавые черты, открытый взгляд. Густые и очень светлые волосы зачесаны назад, открывая высокий лоб, над верхней губой аккуратная щеточка усов. Красавец, но смотреть на него приятно.

— Почему вы так настроены против него? Он не производит впечатления нехорошего человека.

— Вы хоть что-нибудь о нем знаете? — спросил Бардин.

— Ничего.

— Значит, ваше мнение основывается исключительно на впечатлении от внешности князя? — презрительно скривился Бардин.

Мне не понравился ни тон, ни выражение лица. Откуда у современного человека такая ненависть к давно усопшему князю? Мой ответ прозвучал очень сдержанно:

— Можно сказать и так. Но этого, видимо, недостаточно?

— Для кого как! Вам, женщинам, этого всегда за глаза хватало.

«Да ты женоненавистник! — мысленно ахнула я и с сожалением уставилась на Бардина. — Вот жалость-то какая!»

А Виктор Петрович продолжал:

— Хотите, расскажу, каким на самом деле был этот красавец?

Я молча кивнула.

— Богатый помещик, успешно служил в Петербурге, делал блестящую карьеру, а после смерти отца вышел в отставку и вернулся в родовое имение…

— Ничего особенного, все так жили, — заметила я.

Мое замечание его рассердило, и он фыркнул:

— А почему он вернулся, можете догадаться?

Я молча покачала головой.

— Потому что его отец, старый князь Василий, умудрился не только прожить все свое состояние, но еще и огромные долги после себя оставить. У молодого князя просто не было другого выхода, как подать в отставку и покинуть столицу. На расточительный образ жизни гвардейского офицера у него уже не было средств.

— Думаю, для него это было ударом, — сочувственно пробормотала я.

Несмотря на неприязнь к нему Бардина, мужчина на фото был мне симпатичен, и мне было жаль, что он попал в такую затруднительную ситуацию.

— Еще каким! — ухмыльнулся Бардин. — Ему пришлось взять на себя управление имением. Кредиторы наседали и требовали возмещения долгов, а денег не было. Тогда князь продал те земли, что у них еще оставались, но этого не хватило, чтобы покрыть даже часть долгов. Положение становилось критическим, и единственным выходом была продажа Озерков. Наследник, нужно сказать, был очень привязан к родовому имению, и даже мысли не допускал, что оно может уйти в чужие руки.

Помолчав, он усмехнулся своим собственным мыслям:

— Но князь Николай недаром слыл талантливым стратегом, он и в этой, казалось бы, безвыходной ситуации нашел лазейку.

— Какую?

— Выгодно женился! Нужно сказать, что местным обществом он, несмотря на материальные затруднения, был встречен очень приветливо. Можно даже сказать, с распростертыми объятьями… но это в основном касалось дам. Еще бы! Столичный лоск, любезные манеры!.. Князь Николай умел пускать пыль в глаза! Первые красавицы уезда млели от одного взгляда его голубых глаз и готовы были без промедления пасть в объятия. Но блестящий франт женился на сироте с самой заурядной внешностью… правда, с миллионным состоянием. Несмотря на то, что она не была юна, она считалась одной из первых невест в уезде. Теоретически… Дело, видите ли, в том, что тихая и богомольная девица мечтала только о монастыре… пока не появился князь Николай, и все ее планы не пошли прахом. Конечно, ее опекун неожиданному увлечению противился, как мог. Если уж его подопечной вдруг захотелось замуж, она могла бы составить более приличную партию, но девушка взбунтовалась и твердо объявила, что желает выйти замуж исключительно за обожаемого ею князя Батурина. В ином случае даже жить не намерена и покончит жизнь самоубийством. Поначалу опекун сопротивлялся, но, когда влюбленная девица предприняла попытку отравиться, не стал брать грех на душу и дал согласие на этот брак.

— Но Николай хотя бы любил ее? Или это был банальный брак по расчету?

— Не знаю, но в день венчания он подарил ей «Христа в терновом венце».

— И что было дальше?

— После женитьбы князь привез супругу в Озерки и попытался стать настоящим помещиком. К сожалению, ни умения, ни склонности к занятию сельским хозяйством у Николая, как и у его батюшки, не было, и скоро игра в барина ему наскучила. Куда больше князя привлекали охота, визиты к соседям, танцы на балах и игра в карты. Жена же его, как на грех, оказалась домоседкой, выезжала неохотно, и скоро молодой муж стал тяготиться домом и все чаще исчезать по вечерам.

— Изменял?

— Может, и не изменял — этого мы уже не узнаем, — но за картами просиживал допоздна. Домой мог вернуться под утро, веселый, пахнущий табаком и вином… а его встречала не сомкнувшая за ночь глаз заплаканная жена. Следовали сцены ревности, упреки, мольбы. Он падал на колени, целовал ей руки, просил прощения. Супруги мирились, а на следующий вечер он снова исчезал.

— И чем все закончилось?

— Тем, что и должно было — промотал князь ее состояние.

— Если дела Батуриных были расстроены, то пропажа дорогой картины должна была стать для них тяжелым ударом, — заметила я. — Честно говоря, я не представляю, как такое вообще могло случиться. Это ведь не проходной двор был, а частное владение. Там же имелись надежные запоры, слуги, охрана.

— Значит, могло, раз она пропала.

— Но как?!

— Если верить документам, то еще накануне вечером картина висела на привычном месте в гостиной, а утром ее уже там не оказалось. Исчезновение полотна заметили, доложили хозяйке, та сильно разгневалась и тут же отправила нарочного в город за полицией. В ожидании прибытия представителя власти собрала слуг и сама учинила им допрос с пристрастием.

— Удалось что-нибудь выяснить?

— Нет. Если слуги и знали что, то сказать не успели. Вернулся с утренней верховой прогулки Николай и приказал прекратить допрос.

— Но почему?

Губы Бардина искривились в усмешке:

— Неизвестно. Просто приказал, и все. Князья в те времена, знаете ли, в собственных владениях были полноправными хозяевами и отчета в своих действиях никому не давали.

— Даже супруге?

— В данном случае даже ей. Судя по записям в ее дневнике, княгиня не однажды пыталась поговорить с мужем на эту тему, но он всякий раз просто поворачивался и уходил. Она так ничего от него и не добилась.

— Но ведь картина дорого стоила… Неужели ему не было жаль ее потерять? Какая странная история.

— Ну, это как посмотреть. Случались и постраннее. А что касается стоимости… то не деньги здесь главное. Если бы потеря исчислялась только в золотых червонцах, вокруг этой истории не бушевало бы столько страстей. Дело было в другом. Как я уже упоминал, картина являлась своего рода семейным талисманом Батуриных, переходила от одного старшего сына к другому, а те в свою очередь дарили ее своим женам. Исчезновение картины было расценено княгиней как дурной знак.

— Суеверие, — неуверенно сказала я.

— Суеверие. Только после этого счастье окончательно отвернулось от Батуриных. Князь Николай погиб в застенках ЧК. Их старший сын Глеб был расстрелян вместе с другими юнкерами. Княгиня покончила жизнь самоубийством.

— А остальные дети?

— Что? — в глазах Батурина читалось недоумение.

— Ну вы же сказали, что Глеб был старшим. Значит, имелись и младшие?

— Ах да, конечно! Были, кажется, еще дочь и маленький сын. С уверенностью сказать не могу.

— И как сложилась их судьба?

— Понятия не имею.

Несколько минут я молчала, находясь под впечатлением услышанного. Сказать честно, я размышляла не над судьбой давно канувшего в небытие князя с его семейными проблемами, а над тем, что же мне делать дальше. Бардин тоже молчал.

Смущенно кашлянув, я произнесла:

— Виктор Петрович, я очень благодарна вам за этот рассказ.

— Рад, что смог быть вам полезен, — усмехнулся Бардин.

Говорить больше было не о чем, и я собралась уходить. Но перед тем как покинуть квартиру, задала последний вопрос:

— Вы знаете такие подробности обо всех картинах Веласкеса или только об этой?

Бардин, немного помолчав, все же ответил:

— Только об этой. У меня к ней особый интерес.

Домой я вернулась в отличном расположении духа. Теперь я точно была уверена, что Бардин в истории с картиной человек далеко не случайный. В основе его пристального интереса к «Христу» лежат мотивы отнюдь не научные, а раз так, он должен знать о картине нечто очень важное.

Бурлившее во мне возбуждение требовало немедленного выхода, и я, не в силах усидеть на месте, привычно засновала по комнате. Когда проходила мимо стеллажа с книгами, взгляд ненароком скользнул по фотографии, стоявшей на полке. Снимок был сделан прошлым летом. Помнится, Гера пришел ко мне очень счастливый и сообщил, что едет на неделю гостить к знакомым, у которых есть собственный загородный дом. О том, что это не бревенчатая изба, а настоящий коттедж со всеми удобствами, он упомянул как-то мимоходом, но по особому блеску в его глазах было понятно, что приглашение ему льстит. Я тогда от всей души порадовалась за нашего мальчика и щелкнула его сияющую физиономию на память.

В общем, я вспомнила про Герасима и тут же принялась ему названивать. В конце концов, сколько времени прошло, а от него ни звука.

Герасим оказался на месте, и, судя по доносившимся из трубки смешкам, он снова был не один. И настроение у него было замечательным, правда, только до того момента, когда он понял, кто его беспокоит.

Мой приятель стразу впал в уныние и с тяжелым вздохом пробурчал:

— А, это ты…

— А кто ж еще? — удивилась я. — От Лизаветы новости есть?

— Откуда?

— Помнится, ты собирался обзвонить ее друзей!..

— Звонил кое-кому… Никто Лизку последнее время не видел. Как в воду канула! Вообще-то это на нее не похоже… Она девушка общительная и все время кому-нибудь надоедает…

— Тем более! Не понимаю я тебя, Герасим! Исчезла твоя подружка, а тебе и дела нет! Ну разве так можно?

— Ничего, никуда не денется! Пройдет неделька, и она снова объявится.

— Что ж, тебе видней. В конце концов, мне до нее дела нет. Сам разбирайся со своими женщинами. А для меня что-нибудь сделал? — поинтересовалась я.

— Нет. Времени не было, — неохотно признался Герасим и тяжко вздохнул.

— И чем же полезным ты был занят? — с ехидством поинтересовалась я.

— Так, кой-какие дела были… срочные, — невнятно промычал Гера.

— А моя просьба, значит, к таковым отношение не имеет? — допытывалась я, решив не отставать до тех пор, пока у него не проснется совесть.

— Ну почему же?.. Этим я тоже занимаюсь, но тут некоторые сложности возникли, — неубедительно соврал он, вероятно, в надежде, что я все же отстану.

— Ясненько, — протянула я.

— Ты обиделась? Брось, Анька, не бери в голову. Рассосется тут кой-чего, и я все быстренько сделаю. Ты ж меня знаешь: результат гарантирован, — зачастил он.

— И когда можно ждать результата?

Гере такая постановка вопроса явно не понравилась. Он сердито засопел в трубку, придумывая, что бы такого пообещать, но не придумал ничего толковей, чем брякнуть:

— Будет ясность, сразу позвоню.

Понимая, что это совсем не то, что я хотела от него услышать, он попытался перевести разговор в другое русло:

— Да бог с ним, ты лучше скажи, твои-то дела как? Движутся?

Подхалимские нотки в голосе друга меня не обманули, но и идти на открытый конфликт мне сейчас не хотелось.

— Твоими молитвами, — усмехнулась я.

— Неужели картину нашла? — насторожился Гера.

— Почти, — внаглую соврала я. Пусть знает, что незаменимых нет, и я вполне могу обойтись и без его помощи!

— Да ты что? — восхищенно ахнул Гера. — Ну, ты, Анька, молоток!

Похвала приятеля прозвучала так искренне, что лед в моем сердце растаял в мгновение ока. Меня в жизни хвалили не часто, и отчасти потому, что и хвалить-то особенно было некому. Из-за этого, наверное, я была так рада всякому доброму слову. Расчувствовавшись, я не удержалась и похвастала:

— Я тут такие старые документы откопала — закачаешься! Целый архив!

— Действительно архив? Самый настоящий? — недоверчиво переспросил Гера.

— Именно! С его помощью картину найти — не проблема.

Заявление было, мягко говоря, очень смелым, но я уже завелась, и сама начала верить, что именно так все и обстоит.

— Я привезла только половину документов, но даже этого мне за глаза хватит. Там такие факты приведены, такие… — захлебывалась я от восторга.

— Где нашла? — перебил меня Гера, неожиданно проявляя живой интерес к ходу поисков.

— Да рядом совсем. В дачном поселке под Москвой.

Подробно рассказав о Вере Геннадиевне, даче, ящиках с документами, и получив в ответ от Геры миллион пожеланий удачи, я, очень довольная, положила трубку и улыбнулась. Несмотря на то, что реальных результатов беседа не принесла, чувствовала я себя превосходно. Объяснение было простым: настоящих друзей у меня мало. Знакомых, с которыми я общаюсь очень охотно и по самым разным поводам, — полно, в друзей всего двое: Дарья и Герасим. Им я верю безоговорочно, очень дорожу их дружбой и бываю искренне благодарна за любое проявление их доброго отношения ко мне.

Неожиданно заверещал телефон. Не успела снять трубку, как услышала раздраженный голос той самой Дарьи, о которой только что думала с таким теплом:

— Послушай, это просто невыносимо! С кем ты столько времени болтаешь? Передохнула бы! К тебе, знаешь ли, дозвониться невозможно, а у меня ведь и другие дела есть. Я человек занятой, часами, как некоторые, на телефоне висеть не могу!

— Легка на помине! А я о тебе только что вспоминала.

— По какому поводу? — насторожилась Дарья.

— Успокойся, по хорошему. Можно даже сказать, по отличному поводу.

Подруга поняла мой ответ по-своему и обрадовалась:

— Вышло что-то путное с теми старыми бумагами? Значит, не зря я тебя туда гоняла?

— Не зря, — заверила я ее. — Правда, пока я проработала только небольшую часть архива, но все равно кое-что уже наклевывается. Теперь нужно смотаться на дачу и забрать остальное. Я сдуру отказалась вывезти все зараз, теперь вот локти кусаю.

— Так документов действительно много? — поразилась Даша.

— Прилично! И то, что я успела просмотреть, содержит массу интересных сведений. Знаешь, такие бумаги могут оказаться полезными не только для этой разработки, их вообще хорошо все время иметь под рукой. По большому счету, для таких, как мы с тобой, им вообще цены нет.

— Да ты что?!

— Точно тебе говорю. Дашуся, я хотела бы их выкупить. Как думаешь, Вера Геннадиевна согласится?

— Конечно, и еще рада будет, что дедовские бумаги кому-то для дела сгодились. Они ж у нее мертвым грузом лежат.

Отведя душу общением с приятными мне людьми, я с чистой совестью и в отличном настроении приступила к работе. Первым делом снова вернулась к записям в амбарной книге. Перечитав несколько раз уже знакомые строки о Мансдорфах, перебралась в графу «Примечания», и здесь меня ждало огромное разочарование. Среди перечня всякой незначительной ерунды четким почерком деда Веры Геннадиевны было аккуратно выведено: «Картина Веласкеса утеряна при транспортировке».

— Как утеряна? — растерялась я. — Как могла потеряться бесценная картина?! И что за странное объяснение? Просто отметил: что пропала, мол, и дало с концом!

Вскочив, я заметалась по комнате:

— Человек, писавший эти строки, был искусствоведом. Так неужели он не понимал истинной ценности картины? Глупости! Откуда же такое равнодушие? Одна сухая строчка, и никаких комментариев. Неужели у него не возникло вопросов к этому… как его… Дядику?

Тут я запнулась и столбом замерла на месте. А ведь эта странная фамилия встречалась мне не один раз, и было с ней связано что-то, очень меня удивившее.

Вернувшись к столу, я в спешке начала просматривать одну страницу тетради за другой и в результате обнаружила интересную запись. 15 октября 1918 года из Тульской губернии эмиссаром Дядиком было вывезено пять картин, но в Москву они доставлены не были. В графе «Примечания» было лаконично помечено: «Сгорели».

Глава 8

Все, что можно было выжать из «Книги регистрации вещей, переданных на хранение из дворянских усадеб» за 1918 год, я выжала, а вопросов между тем накопилось тьма. Я просто изнывала от желания получить на них ответы и все надежды возлагала на дневник. До того моменты я была так занята другими бумагами, что до него просто руки не доходили. Но теперь пришло и его время.

Дед Веры Геннадиевны оказался человеком обстоятельным и педантичным. День за днем, не пропуская ни единой даты, он скрупулезно заносил в тетрадь происходящие события. Я не стала читать все подряд, хотя многое было мне интересно, а сразу принялась просматривать листы, помеченные октябрем.

Интересующая меня запись была сделана 21 октября: «Вернулся из-под Тулы Гаврик. Очень измучен и душевно раздавлен. Поездка оказалась крайне тяжелой. Переговоры шли сложно, найти общий язык с местными товарищами оказалось нелегко. Волостной совдеп сам претендовал на вещи из усадьбы и категорически не позволял вывозить что-либо. Гаврик рассказывает, что дело чуть не дошло до рукопашной и из-за безысходности ситуации пришлось прибегнуть к угрозам (это при его-то мягком характере!). Только обещание вызвать подкрепление из местной ЧК охолонуло горячие головы. В результате изматывающей торговли местные активисты согласились отдать пять картин. Только пять! Гаврик говорит, что они буквально толпой ходили за ним по комнатам и требовали выбирать те, что размером поменьше. К счастью, качество полотна не определяется его форматом, так что без лишних склок удалось отобрать очень приличные.

Однако на этом злоключения не кончились, даже их он не смог в целости и сохранности довести до Москвы. Не решаясь отправляться в дорогу на ночь глядя, Гаврик заночевал в местном клубе, а под утро вдруг начался пожар. Гаврик говорит, что заполыхало сразу с нескольких концов, и это был явный поджог. Чтобы не задохнуться в клубах дыма, ему пришлось спешно покидать комнату. Дом был деревянный, так что, пока прибежали мужики с ведрами, все выгорело дотла. Картины тоже».

Ясности прочитанное не прибавило, и я принялась бегло просматривать один лист за другим в надежде обнаружить что-то еще. Следующее упоминание о Дядике нашлось в записи за 29 ноября. К сожалению, оно было кратким, и интересными фактами разжиться не удалось:

«Сегодня вечером вернулся Гаврик. Вместе с Сидоренкой они пригнали из Владимирской губернии целый обоз подвод. Я торопился по делам в Наркомпрос, расписки просматривал буквально на ходу, но даже из этого беглого чтения было ясно, что им удалось привезти чрезвычайно ценные вещи. Искренне поздравил его с удачной поездкой, но Гаврик только хмуро кивнул и тут же ушел».

Следующая запись относилась к 3 декабря. «Утро началось с неприятностей. Явился заведующий складом и, понизив голос, сообщил, что количество привезенных Дядиком вещей не соответствует описи. Не хватает одной картины. Я, кончено, огорчился, потому как подобные факты всегда неприятны, но особой тревоги не почувствовал. Время от времени такое случается, и если картина не особенно ценная, а объяснение дается вполне разумное, то все остается без последствий. Но потом завхоз добавил, что это был Веласкес, и вот тут-то я схватился за голову. Приказал секретарю садиться в пролетку и, не медля ни минуты, найти Дядика. Надеялся, что это простое недоразумение, что Гаврик приедет и все толком объяснит. К сожалению, разговора у нас не получилось. На все мои вопросы он отмалчивался, и я в конец потерял терпение: «Понимаешь ли ты, голова садовая, что я должен сообщить об этом в угро?» В ответ Гаврик только равнодушно пожал плечами, и не единого слова от него я так и не дождался».

«5 декабря.

Приезжал агент Московского угро Агапов. Ему поручено разбираться в деле об исчезновении Веласкеса, и он хотел провести допросы. Начал с меня, как с непосредственного начальника Дядика, и я, конечно, характеризовал своего сотрудника с самой лучшей стороны.

«Своих не сдаете?» — неприятно улыбнулся тогда Агапов.

Неожиданно для себя я не сдержался: «Ваших странных намеков, товарищ, не понимаю. Что касается Гавриила Дядика, так он честнейший человек, я за него головой ручаюсь. А пропажа картины — недоразумение. Уверен, все скоро выяснится».

Агапов тяжелым взглядом посмотрел на меня: «А чего это вы его так защищаете? Не потому ли, что это по вашей рекомендации Дядика взяли на работу в НМФ? У вас ведь с ним давние и совсем не служебные отношения. Или я ошибаюсь?»

С трудом сдерживая бешенство, я ответил: «Не ошибаетесь! Я действительно рекомендовал Гавриила Дядика на работу и скрывать этого не собираюсь. Точно так же, как не собираюсь скрывать и тот факт, что был хорошо знаком с его отцом. Мы вместе отбывали ссылку. Кстати, после той ссылки он долго не прожил, умер от туберкулеза. И мать его я знал. Она занималась беспризорными детьми, и ее, в припадке истерии, зарезал подросток-психопат. Но, беря Гавриила на работу, я руководствовался вовсе не этим, а исключительно его человеческими качествами. Он очень достойный молодой человек. Немного фантазер и мечтатель, но ведь это делу не помеха…»

«Я тут уже беседовал кое с кем», — перебил меня Агапов и положил передо мной замусоленный тетрадный лист.

«Что это?» — удивился я.

«А вы поглядите», — неприятно усмехнулся он.

Листок оказался объяснительной Сидоренки, в которой он писал: «…как я есть партиец в дореволюционным стажем, считаю своим долгом на поставленные вопросы ответить с пролетарской прямотой ничего не утаивая. С Дядиком Г. дружбу не вожу, но по работе знаком. Вместе ездили в Московскую, Тульскую и Владимирскую губернии отбирать у буржуев добро, нажитое на крови трудового народа. По существу дела могу заявить, что хоть Дядик и прикидывается сочувствующим нашей родной пролетарской власти, но нутро у него насквозь гнилое. Во время рейдов не раз замечал, что нет в нем настоящей революционной ненависти к буржуйским недобиткам, и он им вроде даже сочувствует. Я ему не раз, как товарищ товарищу по общему революционному делу, указывал на ненужное миндальничание, только он отмалчивался и еще больше сторонился.

О пропаже картины пролетарского художника товарища Веласкеса показываю следующее: украл ее Дядик. Больше некому. Нас там всего четверо было: я, два бойца из охраны и Дядик. 26 ноября мы грузили добро на подводы. Помогали нам мужики из местного трудового крестьянства. Как закончили, я с бойцами Василенко и Кирьяновым отправился в деревню за продуктами на дорогу, а с обозом остался Дядик. Он сам вызвался, и я тогда принял его предложение за заботу о товарищах и порадовался за него искренней пролетарской радостью, а теперь ясно вижу, что Дядик просто хотел остаться один, чтоб исполнить свой черный замысел. Только пока мы занимались добыванием провианта, он мог забрать картину с телеги и спрятать, потому как остальное время мы все днем и ночью были вместе».

Текст объяснительной привожу по памяти, но за точность ручаюсь — настолько он меня огорошил.

8 декабря.

Сегодня вызывали к начальнику Московского угро. Дядик арестован и ведет себя странно. Читал его показания: «Я, Дядик Г.И., по существу поставленного мне вопроса о пропаже картины Диего Веласкеса «Христос в терновом венце» могу показать следующее: картину не брал, и куда она девалась — сказать не могу».

Я перевернула последнюю страницу дневника и сладко потянулась. За окном уже светало, часы показывали пять, а сна не было ни в одном глазу. Просидела над бумагами почти сутки, но усталости не чувствовала. Подобное случалось каждый раз, стоило мне напасть на след.

В такие минуты я забывала обо всем на свете, могла сутками не есть, не пить и не спать. Азарт подстегивал меня, не позволяя остановиться даже на мгновение. Вот и теперь, едва дочитав дневник, я уже была готова бежать к Вере Геннадиевне. Мне не терпелось забрать остальные документы, и, если бы могла, я отправилась бы к ней на дачу немедленно.

Встав из-за стола, я начала мерить комнату шагами, прикидывая, в каком направлении мне двигаться дальше. Путь с дневниками казался мне перспективным, но в ближайшие несколько часов я не могла предпринять никаких шагов, и это меня ужасно нервировало. Оттого что никуда не нужно было бежать, незаметно накатила усталость. Потерев кулаками слезящиеся от бессонницы глаза, я вдруг подумала, что, чем мучиться от нетерпения, лучше лечь спать. Несколько часов отдыха мне не помешают, а уж потом можно будет звонить Вере Геннадиевне и вообще заниматься делами.

Проснулась оттого, что в комнате стояла невыносимая духота. Я глянула на часы и ахнула. Половина шестого! День клонился к вечеру, а я все дрыхла. Резко соскочив с постели, я бросилась к телефону.

Сначала на звонки никто не отвечал, и я уж начала опасаться, что в квартире Веры Геннадиевны никого нет, но потом трубку все-таки взяли и звонкий девичий голос торопливо произнес:

— Але!

Не успела я открыть рот и объяснить, по какому вопросу беспокою, как она крикнула кому-то в глубине комнаты:

— Да иду, иду! Слышал же, телефон звонит! Да! — неторопливо произнесла она, и это уже относилось ко мне.

Боясь, что она бросит трубку, так и не выслушав меня, я торопливо спросила:

— А Веру Геннадиевну можно услышать?

— Нет ее.

— Она на работе?

— В командировке.

— И когда будет? — севшим от огорчения голосом поинтересовалась я.

— Не знаю. Звоните, — безразлично ответила девушка и положила трубку, даже не подозревая, какой удар только что мне нанесла.

Пережить свалившуюся на меня неудачу было нелегко. Я так рассчитывала на эти дневники, я уже предвкушала, как засяду за них. И вдруг такой облом! И что же мне теперь делать? Ждать, пока их хозяйка вернется из поездки? Да я же с ума сойду от нетерпения!

Дрожащей рукой я набрала номер Даши.

— Даш, у меня неприятности, — с ходу сообщила я, едва услышав в трубке знакомый голос.

— Что случилось? — рассеянно поинтересовалась Даша, чем-то шурша.

— Вторая половина нужных мне документов осталась на даче, а забрать я их не могу. Вера Геннадиевна в командировке.

— Тоже мне неприятность, — хмыкнула Дарья, сопровождая свои слова мягким постукиванием по клавиатуре. — Вернется из командировки, все и заберешь.

— Я понимаю, ты занятой человек. Ты работаешь, и тебе не до меня и моих проблем. Только я тут места себе не нахожу и боюсь, как бы со мной от этого не случилось чего. Даша, нужно срочно придумать, чем бы мне себя занять!

— Ну, на этот счет я абсолютно спокойна. Ты у нас натура творческая, фантазией наделена сверх меры, а тормоза у тебя отсутствуют. Не печалься, ты скоро найдешь, во что вляпаться, — хохотнула Дарья и положила трубку.

Разговор с Дашей привел меня в чувство. Подруга была абсолютно права, я извожу себя по пустякам. Какой смысл психовать, если до возвращения Веры Геннадиевны все равно нельзя ничего изменить? Не разумнее ли будет просто выкинуть на время из головы все мысли, связанные с архивом, и передохнуть?

Решение я приняла, вот только воплотить в жизнь его было очень не просто. По характеру я похожа на ищейку: взяв след, упорно иду до конца, не отвлекаясь уже ни на что иное. Если след вдруг теряется, впадаю в депрессию и начинаю настойчиво кружить на месте в надежде, что он объявится снова. Единственным спасением в такой ситуации может стать только появление другого следа.

В данном случае помимо архива существовала еще и проблема анонима. Как только я вспомнила о ней, на душе сразу полегчало: я нашла, чем занять себя в ближайшее время.

Герасим оказался дома, что, в общем, было нормально, и с готовностью отозвался после первого же звонка, что было уже странно. Обычно он, поглощенный сидением за своим компьютером, на посторонние звуки откликался с большой неохотой. А тут не успела я набрать номер, как в трубке раздалось поспешное:

— Слушаю.

— Привет! — радостно поздоровалась я, довольная, что приятель на месте, и я могу незамедлительно приступить к расспросам.

— А, это ты, — разочарованно протянул Гера.

— Я тоже рада тебя слышать, — поспешно заверила я его. — Ждал звонка от кого-то другого?

— Да нет…

Ответ показался мне неубедительным, но допытываться я не стала.

— Отлично! Значит, мы можем спокойно поболтать. Как твои дела?

— Нормально.

Тон, каким это было произнесено, полностью опровергал смысл сказанного. Даже те малые крохи оптимизма, что раньше хоть как-то прослушивались в его голосе, теперь исчезли. Герин голос звучал глухо и необычайно уныло.

— У тебя неприятности? — осторожно поинтересовалась я.

— У меня? С чего ты взяла? — до крайности ненатурально изумился Гера.

— Ты сегодня сам на себя не похож. Озабоченный какой-то, что ли.

Мое невинное замечание вызвало у Геры неожиданную вспышку раздражения.

— Ну извини, не у всех такой чудесный характер, как у тебя, Анька! Ты, вообще, чего звонишь-то?

— От Лизаветы есть известия?

— Звонила тут на днях, — неохотно пробурчал Герасим.

— Хорошая новость. Как она?

— Нормально.

— Что сказала?

— Господи, ну что может сказать Лизка? Сообщила, что гостит у друзей за городом, что у нее все в порядке и что явится через несколько дней.

— А что это за шутка была с убийством и криками о помощи?

— Забыл спросить. Послушай, Анна… ты ведь права. Я действительно жду звонка. Очень важного. Давай потом созвонимся, лады?

— Нет проблем. Но вообще-то я хотела к тебе заехать. Не помешаю?

— Сегодня?

— Прямо сейчас.

— Нет. Не нужно. Только не сегодня, — торопливо сказал Герасим и добавил:

— Мне сегодня не до трепа.

— Проблемы?

— Никаких проблем. Просто занят. Работы много. Давай увидимся в другой раз.

И бросил трубку, даже не попрощавшись со мной.

Озадаченная, я несколько секунд тупо смотрела перед собой, после чего быстро собралась, вышла на улицу, села в машину и поехала в сторону Гериного дома.

Дверь открыла мать Герасима.

— Анечка! Наконец-то выбрала время навестить нас. Совсем забыла старых знакомых.

Герину мать я любила и потому сразу же начала оправдываться:

— Скажете тоже! Забыла! Да совсем недавно забегала.

— Надо же! — огорчилась она. — А Герка, паршивец, даже словом не обмолвился.

При упоминании о сыне ее добродушное лицо омрачилось, и она пожаловалась мне:

— Странный он какой-то последнее время, Анечка. Мрачный и все больше молчит. А если спросишь что, так сразу сердится.

Она горько вздохнула, как могут вздыхать только измученные тяжелой жизнью женщины, и упавшим голосом закончила:

— А со вчерашнего дня так вообще сам на себя не похож. Мечется из угла в угол, места найти не может.

— Сейчас он дома?

— В супермаркет его послала. Обед на завтра затеяла готовить, а у нас картошка закончилась. Да ты проходи, он скоро будет.

Герина мать вернулась на кухню, а я пошла в комнату к Герасиму. В ней царил привычный рабочий беспорядок, разобраться в котором было под силу только хозяину. По всем столам были разложены детали, блоки, узлы и всякие железки от компьютеров. На стенах в специальных боксах развешены были инструменты. На полках плотными рядами стояли коробки с лазерными дисками. В углу мерцал огромный монитор оставленного без присмотра компьютера.

Занять себя до возвращения Геры было нечем. В его комнате все, так или иначе, было связано с компьютерами, которые меня никогда не интересовали. От скуки я присела к столу и клацнула «мышью». Радужное мерцание прекратилось, и на экране высветился текст письма. Похоже, перед уходом Герасим сидел в Интернете и проверял почту. Я лениво и безо всякой цели заскользила взглядом по строчкам и вдруг поняла, что читаю нечто знакомое: «Поручаю найти картину Веласкеса «Христос в терновом венце», незаконно изъятую в 1924 году у княгини Екатерины Павловны Щербацкой. В расходах не лимитирую, в случае успеха гарантирую оченьщедрое вознаграждение».

Не веря самой себе, я таращилась на знакомое до последней запятой послание, а в голове очумело метались, сбивались в кучу и снова разлетались в разные стороны, самые безумные мысли.

Что это значит? Почему письмо, которое прислал мне неизвестный, и из-за которого я истрепала себе столько нервов, находится в компьютере моего закадычного друга? Это что же получается? Его сочинил Герасим? Зачем? Пошутил? Хороши шутки! Картина существовала в действительности, я это уже выяснила. Почему же, когда я явилась к нему с просьбой помочь, он не сознался? Видел же, что мне не по себе! Почему не пожалел? Почему предпочел молчать? Стоп! По поводу просьбы… Я же сама передала ему этот текст!

От сердца моментально отлегло, и я рассмеялась. Ну, конечно! Это же копия моего письма. А я, идиотка, завелась и невесть что нафантазировала.

С благодушным видом я откинулась на спинку кресла и широко улыбнулась… Дура! Напридумывала тоже! Вот вернется Герка, расскажу ему о своих подозрениях. Представляю, как он будет смеяться…

К сожалению, посмеяться нам не пришлось. Будто черт дернул меня за руку, и я снова потянулась за «мышью». Письмо медленно поползло вверх, уступая место следующему…

— А это что такое? — вырвалось у меня.

Дочитав до конца, я убрала текст с экрана и вскочила на ноги. В голове не укладывалось, что за всей этой историей с поисками картины стоит мой дорогой друг. Зачем ему это, и откуда у него взялись деньги, чтобы оплачивать такую дорогую работу? К счастью, когда дело касалось денег, я всегда обретала способность мыслить здраво. Так было и в этот раз. Итак. В качестве аванса Герка прислал мне десять тысяч долларов и, в случае успеха, обещал заплатить еще. Правильно? Да. Но на правду не похоже. У Герасима в принципе не могло быть таких денег! А если бы они вдруг появились, он не стал бы спускать их на поиски какой-то картины. Никогда! Скорее истратил бы их на новый компьютер, дорогие программы или что-то подобное, но уж никак не на картину, это точно! Но он же выплатил мне аванс! Значит, располагал нужной суммой? Без сомнения, но только деньги эти — не его! Их ему кто-то дал! И, поручая мне это расследование, он просто выполнял чье-то задание!

Дойдя до этой точки в своих рассуждениях, я забуксовала. Придумать, кто бы мог быть этим человеком, я никак не могла. Прикидывала и так и этак, по очереди помещала на место заказчика всех известных мне людей, но ничего путного у меня не выходило, пока я не вспомнила о Елене и ее новом увлечении. Может, это все ее затея? Мадам ведь самолично призналась, что вкладывает деньги в живопись. А в этом случае и Геркина роль ясна. Он ей помогает!

Это походило на правду, но сбивало с мысли то, как все это было обставлено. К чему такая секретность? Почему нельзя было просто и открыто предложить мне поработать?

Разумного объяснения я не находила и потому потихоньку начала закипать от злости. Мне не терпелось увидеться с Герой, чтобы задать ему все эти вопросы. Думаю, разговор получился бы очень интересным.

Взгляд упал на небрежно брошенную на кровать газету. Одна заметка была жирно обведена фломастером. Статейка называлась «Известный бизнесмен убит в собственной постели» и помещалась в разделе «Срочно в номер». В ней в характерном для подобных заметок тоне сообщалось, что известный московский бизнесмен Андрей Фризен был убит накануне днем в своем загородном доме в деревне Зубовка. Тело обнаружила жена. Женщина отсутствовала весь день и, вернувшись вечером с работы, сразу же пошла проведать мужа, который вот уже несколько месяцев не вставал с постели по причине тяжелой болезни. Зайдя в комнату, она нашла супруга мертвым с многочисленными ножевыми ранами на теле. Все вокруг было обильно забрызгано кровью. Женщина с криком выбежала во двор, где и упала без чувств. Далее сообщалось, что ведется следствие и одновременно прорабатывается несколько версий. Одна из них, что убийство связано с коммерческой деятельностью бизнесмена, проверятся, но кажется следствию маловероятной. Фризен слыл человеком осторожным, в сомнительные аферы не лез, конфликты предпочитал решать мирным путем. Последнее же время из-за болезни он вообще полностью отошел от дел, передав бразды правления фирмой своему партнеру и жене Елене Соловьевой. Более перспективной кажется версия убийства на почве личных мотивов, и здесь подозрение падает на дочь Фризена от первого брака. По словам родных, она страдает тяжелым психическим заболеванием и склонна к неожиданным проявлениям немотивированной агрессии. Версия также проверяется, а саму Елизавету Фризен найти пока не удается…»

Я дочитывала последние строки, когда в комнату вошел Гера.

— Это про отца Лизаветы заметка? — спросила я.

Он отобрал у меня газету и, не говоря ни слова, снова швырнул ее на кровать.

— А ты вроде говорил, что у Лизы все нормально, — не отставала я.

— У нее все нормально, — тусклым голосом отозвался Герасим.

— То, что ее обвиняют в убийстве собственного отца, ты считаешь нормальным?!

— Отстань от меня, ладно? И без тебя тошно, — окрысился Гера.

Отставать я не собиралась, но тут зазвонил телефон. Герасим схватил трубку и тревожно выдохнул:

— Слушаю.

После этого наступила долгая пауза: Гера с напряженным вниманием вслушивался в то, что ему говорил звонивший. Наконец он прервал затянувшееся молчание и торопливо сказал:

— Да, да, все понял. Буду.

И вновь прильнул к трубке. На этот раз молчание было не таким продолжительным и окончилось вопросом Герасима:

— А почему именно там?

Ему что-то сказали, и он поспешил успокоить собеседника:

— Нет, все в порядке.

Похоже, его заверения не убедили звонившего, и тот попытался еще что-то добавить, но Герасим его прервал:

— Я совсем не против. Просто место для встречи странное.

Глава 9

Почти не таясь, я шла за спешившим впереди меня Герасимом. Уже окончательно стемнело, фонарей вокруг было не много, да и Гера шел, не оглядываясь, так что следить за ним особого труда не составляло. Иногда, просто из предосторожности, я притормаживала, пережидая, пока Герасим минует пространство, а потом снова ускоряла шаг.

Поговорив по телефону, Гера швырнул трубку на рычаг и, не сказав ни слова, выбежал из комнаты. Мать, заслышав его шаги, выглянула из кухни и тревожно спросила:

— Куда это ты?

Не останавливаясь, он бросил:

— Я не надолго!

В следующее мгновение он уже был на лестнице.

— Нет, ну ты глянь, что делает, — плачущим голосом обратилась она ко мне.

Конечно, мне нужно было бы остаться и успокоить бедную женщину, но я так боялась потерять Геру из вида, что, чмокнув ее в щеку, выскочила за дверь:

— Я присмотрю за ним!

Топот шагов доносился уже откуда-то с первого этажа, а потом гулко ухнула входная дверь, и в подъезде стало тихо.

Едва касаясь ногами щербатых ступеней, слегка придерживаясь рукой за шершавые перила и думая только о том, чтоб случайно не поскользнуться и не упасть, я стремительно полетела вниз. Расстояние до первого этажа я преодолела в рекордно короткий срок, и все равно, когда выскочила наружу, Гера уже был в дальнем конце двора. Сначала я предположила, что он собирается поехать на машине, которая как раз там и стояла, и метнулась в сторону собственного джипа. Несясь к детской площадке, возле которой он был припаркован, я думала только об одном: «Как же я за ним поеду? Он же обязательно заметит!» Но Гера миновал свою развалюху и заспешил дальше. Туда, где, насколько я помнила, между домами был проход в соседний переулок.

«Если упущу его, он моментально затеряется в проходных дворах, и тогда мне его точно не найти!» — испугалась я и побежала за ним. И вот теперь Гера шел впереди, а я, по мере сил выдерживая дистанцию, топала сзади.

Переходя из одного двора в другой, мы постепенно отдалялись от его дома, углубляясь в переплетение кривых улочек и узких переулков, сплошь состоящих из двух- и трехэтажных домов еще дореволюционной застройки.

Район я знала неплохо и теперь, следуя по пятам за Герой, все пыталась угадать, куда же он направляется. Укромных уголков в округе было полно, а я даже понятия не имела, с кем он собирается встречаться. Гадать тут можно было до бесконечности, но я сейчас просто пыталась хоть чем-то себя занять.

Когда Герасим вошел в очередной узкий двор, я немного поотстала. Решив не светиться, затаилась в тени большого дерева и спокойно пережидала, пока он пересечет открытое пространство и войдет в арку. Это стало моей ошибкой. Едва он ступил в темноту низкого прохода, как до меня донесся короткий, полный невыразимой боли, крик. Он взметнулся к каменному своду, ударился о него, гулким эхом прокатился по двору и смолк так же внезапно, как и возник.

Сердце тревожно екнуло и ушло в пятки. Отбросив всякую конспирацию, я сорвалась с места и со всех ног понеслась к темному проему. Помнится, на бегу я громко кричала:

— Герка, держись! Я тут!

А может, и не кричала. Может, мне так только казалось, а на самом деле я шептала все это себе под нос.

Во дворе было темно по причине отсутствия фонарей, но там хоть какой-то свет пробивался из-за штор на окнах, а вот в арке темень была прямо-таки кромешной. Я испугалась, что ничего не смогу разглядеть, но эта мысль, не успев родиться, тут же исчезла, потому что далеко идти мне не пришлось. Уже на первых шагах я споткнулась о что-то мягкое и жутко, так что мурашки поползли по телу, хрипящее.

Не удержавшись на ногах, я упала на колени и невольно ткнулась лицом в мягкую шерстяную ткань. Нос уловил еле различимый, но до боли знакомый запах французского парфюма. Несколько лет назад я подарила Гере этот одеколон на день рождения, и с тех пор он пользовался исключительно им.

— Гера, Герочка… Что с тобой?.. — зашептала я, нервно ощупывая его непослушными руками.

Он же, то ли находясь в беспамятстве, то ли не имея сил говорить, в ответ только протяжно стонал.

Неожиданно моя рука наткнулась на шершавый металлический прут, торчащий, к моему безмерному ужасу, прямо из Гериного живота. Мое прикосновение было совсем легким, и все равно Гера глухо охнул, а я невольно отпрянула назад. Мой полубезумный взгляд заметался из стороны в сторону, и я вдруг осознала, что вокруг не так уж и темно. Глаза немного попривыкли, и теперь я уже без труда различала низкий сводчатый потолок над головой и стены узкого, похожего на тоннель, пространства. В дальнем конце, видимо заколоченном досками, копились густые, зловещие тени, а там, где находились мы с Герой, все было более-менее различимо. Во всяком случае, я могла без труда различить белое пятно Гериного лица. Выхватив из кармана мобильник, я торопливо набрала номер «скорой помощи».

Врачи прибыли через двадцать две минуты. Все это время я сидела, скрючившись, рядом с Герой, держала его за руку и шепотом несла невозможные глупости. Он лежал совсем тихо, даже стонать перестал и, скорее всего пребывая без сознания, просто меня не слышал, но я упорно не хотела принимать это во внимание и занудливо перечисляла ему накопившиеся за годы нашего знакомства обиды. В тот момент моему совершенно помутившемуся от горя разуму искренне верилось, что звук моего голоса способен удержать Герасима в мире живых, а излагаемые мною абсурдные претензии заставят его выжить хотя бы для того, чтобы дать мне достойный ответ. Странно, за все это время я всего лишь раз вспомнила об убийце. В отупевшей от горя голове туманная мысль, что он должен находиться где-то рядом, посетила меня лишь раз, когда я поняла, что у арки нет просвета. Ни страха, ни паники я не почувствовала, а весь выход из этого каменного мешка был только один. За моей спиной.

Стоило машине «скорой помощи» огласить двор воем сирены, как он вдруг заполнился невесть откуда появившимися людьми. Они толпились вокруг машины, вытягивали шеи и негромкими скорбными голосами делились впечатлениями. Самых любознательных скудность передаваемой по кругу информации угнетала, и они, оторвавшись от кольца зевак, один за другим бесстрашно ныряли в арку. Окрики и уговоры врачей на них не действовали.

Обступив раненого, зеваки со странным любопытством жадно заглядывали ему в лицо и громко обсуждали увиденное. Видеть это было тягостно, но я, стиснув зубы, терпела. Только, когда рядом с Герой не нашлось свободного места, чтобы опустить на землю носилки, я перестала сдерживаться и разразилась руганью. Запас слов у меня богатый, и пользуюсь я им виртуозно, так что впечатление от моего выступления было огромное. Любопытствующие охнули и расступились.

Выяснив у замотанного врача, в какую больницу повезут Геру, я не стала дожидаться прибытия милиции и моментально затерялась в толпе. Несясь сломя голову к Гере домой, я всю дорогу старательно репетировала, и у меня вроде даже неплохо выходило, но сообщить матери Герасима о случившемся несчастье так, как хотела, я в результате не смогла. Едва завидев меня, она тревожно спросила:

— Ты одна? А Герка где?

При виде ее глаз я, враз позабыв все заготовленные слова, разревелась как дура и с ходу ляпнула:

— В больнице.

Побледнев, она начала медленно оседать на пол.

Следующие двадцать минут я потратила на то, чтобы убедить ее, что с Герасимом абсолютно ничего страшного не произошло, его жизни ничто не угрожает, а в больницу он попал исключительно по недоразумению.

Как я изворачивалась! Как врала! Еще никогда в жизни я так безбожно и так убедительно не врала! Хотя, говоря честно и без лишней скромности, врать мне не в новинку, и в этом деле я большая мастерица, но сейчас просто превзошла саму себя. Я буквально фонтанировала красноречием. Приводимые мной доводы казались несокрушимыми, как Великая Китайская стена, а слетавшие с языка клятвы напоминали заклинания. Не веря ни единому собственному слову, я умудрялась выглядеть настолько убедительной, что Герина мать в конце концов поверила мне, перестала плакать и начала собираться в больницу. Пока она металась по квартире, я прошла в комнату Герасима и проверила определитель номера.

Звонков оказалось немного, что, в общем, было неудивительно. Герасим с детства «повернут» на компьютерах и всегда предпочитал общение через Интернет. Из нормальных людей в некогда плотно населенной коммуналке остались только Герина мать, пожилая супружеская пара и энергичный гражданин лет сорока. Старикам давно уже никто не звонил, сосед обзавелся мобильником и напрочь позабыл, как пользоваться обычной телефонной связью, а мать Герасима общительностью не отличалась. В тот день звонивших оказалось всего трое, и двоих из них я отлично знала. Первой была Герина бабка, ее номер я помнила наизусть еще с тех времен, когда снимала здесь комнату. Второй звонок был сделан с мобильного телефона. Моего. Тут тоже все было ясно. С третьим звонком дело обстояло иначе.

— Ну что, едем? Я готова, — появилась в дверях комнаты Герина мама.

— Не знаете, кому может принадлежать этот номер? — ткнула я пальцем в сторону телефонного аппарата.

Она посмотрела на светящиеся цифры и озадаченно покачала головой:

— Понятия не имею.

Иного ответа я и не ожидала, но лицо у меня, видимо, непроизвольно вытянулось от огорчения, и это не осталось для Гериной матери незамеченным.

— Это важно? — моментально всполошилась она.

Мысленно ругнув себя за потерю бдительности, я как можно беззаботнее отмахнулась:

— Нет! Ничего особенного, просто так спросила.

Ей, занятой собственными переживаниями, моего ответа оказалось достаточно. Мгновенно успокоившись, она заторопилась к выходу. Все ее мысли уже были там, в больнице, и остальное значение не имело. Поэтому она и не удивилась, когда я, следуя за ней по пятам, попросила:

— Никому не говорите, что я сегодня сюда приходила. Никому! Даже если слишком настойчиво допытываться будут. Это очень важно!

Ночь я провела плохо. Заснула только на рассвете, с постели встала с больной головой и ощущением непоправимой беды. Стоило наткнуться взглядом на телефон, как сразу вспомнилось, что нужно договориться с матерью Геры о поездке в больницу. Пережив кошмарную ночь, она теперь держалась уже много лучше. Вчерашний шок прошел, и, понимая, что сыну потребуется поддержка, она была собрана и очень деловита:

— Нет, Анечка, тебе ехать в больницу смысла нет. Гера в реанимации, к нему не пускают… Нет, везти меня не нужно, я доберусь на метро. Тут недалеко… Спасибо, дорогая, деньги у меня есть.

Тепло попрощавшись и попросив обращаться при малейшей необходимости, я задумалась. Раз поездка в больницу отпадала, и у меня высвобождался целый день, провести его следовало с пользой. Первым делом я созвонилась с одним знакомым в МВД и договорилась о встрече в условленном месте. Он пообещал быть там ровно через час. Времени оставалось в обрез, только собраться и выпить чашку кофе.

Знакомый был человеком пунктуальным и время свое ценил, поэтому встреча состоялась точно в назначенное время и длилась недолго. Не вдаваясь в подробности, я изложила свою просьбу и тут же заплатила, сколько следовало, за хлопоты. Человек небрежно сунул конверт в карман и пообещал, что через пару часов я буду знать, кто и откуда вчера звонил Гере.

Мне немного полегчало. С вчерашнего вечера я ни на минуту не переставала мучиться угрызениями совести из-за того, что позволила Гере одному зайти в эту чертову арку. Мне казалось, что, пойди я следом, злоумышленник увидел бы меня и не решился напасть. Но я не пошла…

Теперь мне не оставалось ничего другого, как развивать бурную деятельность. Только это могло отвлечь от тягостных мыслей и хоть немного успокоить нервы.

Я снова стояла под деревом в злополучном дворе и смотрела на арку. Теперь, когда в небе светило солнце, и все вокруг было совершенно безобидным, этот проход между дворами тоже не выглядел таким мрачным, как мне показалось накануне. Твердя самой себе, что ничего зловещего в этом месте нет, а все случившееся — результат стечения неизвестных мне обстоятельств, я шагнула под сумрачный свод. Шагнула и остановилась. При одном воспоминании о том, что Гера лежал здесь, истекая кровью, меня начало трясти, и потребовалась целая долгая минута, чтобы я смогла отогнать мрачные видения.

Аккуратно обойдя это место, я заторопилась в дальний конец прохода. Все утро меня мучила мысль о том, куда делся преступник. Я была абсолютно уверена в том, что сразу после покушения из арки никто не выбегал, а когда появились врачи, это стало просто невозможным. Услышав крик, я бросилась за Герасимом и до приезда «скорой» неотлучно сидела рядом с ним. Вход в арку находился за моей спиной, и мимо никто не проходил. Значит, должен был быть другой выход, и я хотела его найти.

Каменный тоннель оказался значительно длиннее, чем я себе представляла, а слева в стене имелась глубокая ниша с дверью. Стараясь сдержать волнение, я поднялась на каменную ступень и подергала за ржавую ручку. Массивная створка, покрытая нецензурными надписями и вздыбившимися чешуйками старой краски, даже не шелохнулась. Решив, что от времени и сырости дверь могла разбухнуть и перекоситься, я покрепче ухватилась за ручку и изо всей силы рванула на себя. В следующую секунду я оказалась на земле и, потирая болезненную ноющую «пятую точку», снова пошла на приступ. В этот раз я действовала более обдуманно. Вытащив из сумки фонарик, который всегда ношу с собой, я принялась не спеша, сантиметр за сантиметром, обследовать облупленную поверхность. Увы, положительных результатов это не принесло. Дверь была надежно заперта, и явных следов того, что ее недавно открывали, обнаружить не удалось. Во всяком случае, мне.

Разочарованно вздохнув, я оставили дверь в покое и двинулась к дальнему концу прохода. К сожалению, здесь меня тоже ничего хорошего не ждало. Выход, как я и предполагала вчера, был наглухо перегорожен сколоченным из толстых досок щитом. Тем не менее, я с дотошной педантичностью ощупала каждую плашку, вследствие чего обзавелась несметным количеством заноз и уверенностью, что все доски прибиты намертво. Пришлось признать, что этим путем преступник уйти не мог. А он между тем как-то ушел. Исчез. Испарился.

Развернувшись, не спеша побрела назад, внимательно оглядывая по пути стены и пол этого каменного мешка, но ничего интересного так и не обнаружила. Но ведь должен здесь быть еще один выход! Должен! Не мог тот подлец бесследно исчезнуть, если только он не волшебник. А в волшебников я не верила никогда, даже в детстве.

Выйдя из арки, я прислонилась спиной к нагретой солнцем стене и закрыла глаза. Чтобы понять врага, нужно его представить. Моим врагом стал человек, назначивший свидание Гере. Кто же это мог быть? Несомненно, кто-то, хорошо знакомый моему приятелю. Герасим ждал этого звонка, и связанные с ним дела очень его волновали.

Я призадумалась. А может, он чего-то боялся? Сосредоточившись, я принялась прокручивать в голове картинки того вечера. Нет, страха не было. Было беспокойство, нервозность, раздражение. Только не испуг. Звонившему он доверял, на свидание шел без опаски и под арку входил, не ожидая ничего плохого. Ну и кто этот человек, дела которого Герасим принимал так близко к сердцу? И тут меня осенило:

— Лиза Фризен!

Та обведенная фломастером заметка в газете говорила сама за себя. Возможно, именно из нее Гера и узнал, что его подружку обвиняют в убийстве. Узнал и разволновался. Несмотря на некоторую невоспитанность, он парень отзывчивый. А может, сама Лизавета позвонила ему и попросила о помощи. По какой-то причине она не смогла говорить долго и пообещала связаться с ним еще раз. Ее-то звонка и ждал Гера, а когда она наконец объявилась и назвала место встречи, он тут же без раздумий понесся сюда.

До этого момента все в моих рассуждениях шло гладко, но, когда дело доходило до момента покушения, все мои логические построения летели кувырком. Зачем она пырнула его заточенным прутом, если он хотел ей помочь! Зачем?

В кармане нежно затренькал мобильник. Звонил тот самый знакомый, с которым я встречалась утром. На то, чтоб пробить интересующий меня номер, потребовалось значительно меньше времени, чем предполагалось. Он оказался зарегистрирован на солидную московскую фирму, а владельцем ее числился бизнесмен по фамилии Фризен.

«Ныне покойный», — подумала я, но вслух ничего говорить не стала. Нужному человеку на сей факт было глубоко наплевать, поскольку его интересы лежали совсем в другой области, а мне самой незачем было светиться информацией без особой на то нужды. Знакомый четко продиктовал адрес фирмы, сдержанно, но доброжелательно попрощался и отключился, оставив меня наедине с моими мыслями.

А мысли у меня сейчас были самые мрачные. Фирма принадлежала Фризену. Улица, на которой она располагалась, находилась совсем рядом отсюда. Лизавета была дочерью Фризена. Она могла спокойно зайти в любой кабинет и позвонить. А потом отправится на встречу с Герасимом.

Глава 10

В полном боевом облачении я стояла перед входом в солидное сталинское здание. Раньше в нем размещался крупный институт, потом он вынужден был потесниться, и теперь дом под самую крышу оказался забит фирмами. Времени на сборы у меня было не так много, поэтому мудрить не стала и легенду выбрала себе самую что ни на есть примитивную. Решила, прикинувшись журналисткой, нагло затесаться в дружные ряды истинных работников пера и микрофона. После убийства сотрудника фирму наверняка осаждала пресса, а значит, появление еще одного его настырного представителя никого не должно удивить. Избранная роль не требовала специального грима, форма одежды могла быть произвольной, при этом попробовать пройти, можно было куда угодно. В общем, не роль, а конфетка, если бы не одно обстоятельство. Во время этой вылазки я могла ненароком столкнуться нос к носу с госпожой Еленой Соловьевой, что совершенно не входило в мои планы. Она бы обязательно вспомнила, где и при каких обстоятельствах мы с ней уже встречались, стала бы задавать ненужные вопросы… Короче, явиться в офис в своем натуральном обличье я не могла и поэтому должна была замаскироваться.

В создании образа я решила идти от обратного. Свои короткие темные волосы я прикрыла белокурым париком с роскошными локонами и челкой до самых глаз. Как только водрузила эту копну себе на голову, моментально превратилась в экзотическую мулатку, перекрасившуюся в платиновую блондинку. Это было чересчур. Чрезмерную смуглость кожи пришлось срочно ликвидировать с помощью тонального крема. Современная косметика творит чудеса, и через пару минут из зеркала на меня глядело белорозовое чудо. Загар исчез без следа, но нести такое лицо в люди однозначно было нельзя, и я принялась спешно дорисовывать на нем недостающие детали. После того как глаза были обведены черным карандашом, а рот обозначен помадой, картина волшебно изменилась. Все привычные части лица вернулись на свое место, но вот сама я стала похожа на представительницу древнейшей профессии.

— Холера! — в сердцах вырвалось у меня, но менять что-либо времени уже не было, и я ограничилась тем, что приколола к груди табличку с надписью «Пресса».

В конце концов, журналистика тоже достаточно продажная профессия, и, значит, если имеется точное указание, о какой именно из этих двух профессий идет речь, путаницы возникнуть не должно.

Поправив ремешок сумки на плече, я решительно толкнула массивную дверь. Охранник у входа хлопот мне не доставил. Он сидел в своей стеклянной будке, с увлечением читал газету и на сновавших мимо него многочисленных посетителей внимания не обращал. Посчитав такое начало хорошим знаком, сулившим удачу всему предприятию, я быстренько прошмыгнула к лифту и присоединилась к толпе ожидающих.

Пока поднималась на девятый этаж, где, если верить висевшей на стене схеме, располагался нужный мне офис, я размышляла над тем, кто у них сидит на месте секретаря. Вторгнуться мне предстояло в святая святых владений покойного господина Фризена, в его приемную, и в связи с этим сей факт имел немаловажное значение. Если молоденькая девушка, то трудностей возникнуть не могло, я умела отлично договариваться с этими легкомысленными созданиями, но если матрона лет пятидесяти, то на моей миссии можно было поставить большой жирный крест. По своему богатому опыту я знала, что разговорить этих прожженных профессионалок, прошедших суровую школу высших советских учреждений, практически невозможно.

Попросив судьбу об удаче, я шагнула из дверей лифта в ярко освещенный коридор и оказалась лицом к лицу с детиной в камуфляжной форме. Если б не табличка на груди, любезно информирующая окружающих, что перед ним находится представитель службы безопасности, можно было бы без раздумий принять его за бандита. «Бандит» заступил мне дорогу и вежливо поинтересовался:

— Вы к кому и по какому вопросу?

— Пресса! — гордо возвестила я.

— Есть договоренность об интервью?

— Естественно!

Изумление было сыграно на «пять», и не моя вина, что на охранника оно не произвело должного впечатления. Вероятно, ему щедро платили.

— Фамилию, пожалуйста, — попросил он.

— Чью?

— Вашу, конечно. Ведь это вы будете работать с нашими сотрудниками. Кстати, с кем вы намерены встретиться?

— Сначала планирую зайти в секретариат, а потом… Там видно будет.

— Хорошо. Фамилию, пожалуйста.

— Минкина, — ляпнула я первое, что пришло на ум.

Последовало легкое замешательство, потом он уважительно спросил:

— Вы не жена того самого… знаменитого?

— Сестра, — лучезарно улыбнулась я, решив чересчур не наглеть.

— Проверь по списку, — приказал охранник своему напарнику, томящемуся у элегантной стойки.

Тот быстро пробежал взглядом по страницам журнала и возвестил:

— Такой нет.

Отступать при первой же неудаче никогда не было моей привычкой, и я без раздумий ринулась в бой:

— Не может быть! Наш редактор лично звонил вашему руководству. Черт знает что! Договариваешься, тратишь время, стоишь в пробках по всему городу и, пожалуйста! Никто ничего не знает!

Видно, возмущалась я очень натурально, потому что первый охранник примирительно сказал:

— Минуту, не нужно нервничать. Сейчас все выясним.

Я презрительно фыркнула и отвернулась. Со стороны могло показаться, что я возмущена до предела. На самом же деле эмоции были ни при чем, просто я пыталась продуктивно использовать последние мгновения своего пребывания в этом офисе, чтобы все запомнить и разглядеть. Должны же быть, черт побери, иные пути проникновения в него!

Охранник между тем извлек из кармана рацию и произнес:

— Нина, это первый пост. Подойди к нам.

Через секунду в дальнем конце коридора распахнулась дверь, и по зеленой ковровой дорожке в нашу сторону заспешила тоненькая фигурка. Издали мне показалось, что это идет юная девушка, но стоило ей приблизиться, как стало понятно, что это впечатление ошибочно. Нине было никак не меньше тридцати.

— Добрый день, — с заученной приветливостью поздоровалась она.

— Добрый, — с неприкрытым недовольством откликнулась я.

На самом деле никаких претензий у меня к ней, конечно же, не было. Просто ситуация и выбранная мною роль требовали проявления недовольства, вот я честно его и демонстрировала.

Нина бросила на охранника вопросительный взгляд, он тут же пустился в объяснения:

— Это журналистка. Утверждает, что есть договоренность об интервью, но в списке ее нет.

— Про список ничего сказать не могу, не знаю, — встряла я. — Но мне доподлинно известно, что наш главный редактор вчера лично звонил сюда и договаривался о встрече.

— Нам никто не звонил, — тихо, но очень категорично проронила Нина.

— Откуда вы знаете? Может, он говорил с кем-то из руководства! — возмутилась я.

Моя бурная реакция не произвела на нее совершенно никакого впечатления; вежливый голос прозвучал по-прежнему тихо и без эмоций:

— Никто, кроме Елены Анатольевны, такого решения дать не может. Ее вчера не было на работе, все звонки принимала я, и ни один главный редактор мне не звонил.

— А вы, собственно, кто?

— Личный секретарь президента компании, — последовал спокойный ответ.

— И с вами никто не связывался?

Она отрицательно качнула головой.

— Ничего не понимаю! — обиженно воскликнула я. — Меня срывают с работы, посылают сюда, а здесь, оказывается, никто не ждет! А у меня, между прочим, своих дел по горло. Мне репортаж срочно сдавать нужно!

Я так вжилась в роль, что сама уже почти верила в то, что говорила. Нина же слушала мои причитания с каменным лицом, и видно было, что выражать сочувствие она не собирается.

Двери лифта открылись, и из него выпорхнула субтильная девица в потертых джинсах и безразмерной клетчатой рубахе. Ее выкрашенные во все цвета радуги волосики прикрывала кокетливая панамка с надписью «Coca-Cola light», правую ноздрю украшало малюсенькое колечко с синей стекляшкой, а к груди это колоритное создание прижимало внушительную стопку канцелярских папок. Завидев нашу дружную компанию, девица напрочь забыла, куда шла, и замерла на месте, весело поблескивая круглыми глазенками и с любопытством прислушиваясь к моему монологу.

— Столько времени зря потеряла! — продолжала я сокрушаться, краем глаза наблюдая за вновь прибывшей.

Присутствие незапланированного зрителя, да еще такой экзотической внешности, здорово отвлекало и мешало сосредоточиться. Я чувствовала, что сбиваюсь и постепенно начинаю выходить из роли. Допустить этого я никак не могла и уже с раздражением начала подумывать, как бы половчее шугануть эту «райскую птичку», но меня опередила Нина.

— В чем дело, Люся? — ледяным тоном поинтересовалась она.

— Ни в чем! — безмятежно откликнулась девица, продолжая беззастенчиво пялиться на меня.

— Почему же ты здесь стоишь?

Вопрос был чисто риторическим, и Люся его отлично поняла. Поэтому и отвечать на него не стала, а лишь передернула костлявыми плечиками да перехватила поудобнее выскальзывающие из рук папки.

— Марш в канцелярию. Там тебя с самого утра ждут, — сердито приказала Нина.

Люся презрительно фыркнула, независимо тряхнула челкой цвета зеленки, но все-таки подчинилась. Похоже, Нина хоть и числилась всего лишь секретарем, но власть здесь имела немалую. Правда, и Люся тоже оказалась не лыком шита и, покидая наше общество, все же оставила последнее слово за собой. Проходя мимо, она отчетливо пробормотала себе под нос:

— Раскомандовалась, отставной козы барабанщица.

Нина пошла красными пятнами, но ничего не сказала, а лишь с неприязнью посмотрела вслед бунтовщице.

Нелепая Люся удалилась, и над нашей маленькой компанией повило неуютное молчание. Охранники, вызвав ко мне секретаршу, посчитали свою миссию выполненной, Нина переживала только что нанесенное оскорбление, что же касается меня, то я, честно говоря, уже начала выдыхаться. Вести роль самостоятельно, без какой-либо реакции со стороны собеседника всегда довольно сложно, но сдаваться мне не хотелось. Напустив на себя глубокомысленный вид, я вздохнула и примирительно сказала:

— Ну что теперь возмущаться. Разгильдяев везде хватает, и наша редакция не исключение. Опять они напутали что-то.

Нина смотрела на меня рыбьими глазами и молчала.

«Вобла сушеная», — сердито подумала я и, уже агонизируя, предприняла последнюю попытку прорваться. Дружелюбно улыбнувшись, что далось мне, прямо сказать непросто, я предложила:

— А давайте я возьму интервью у вас. Расскажите о компании, о людях, что в ней работают. И поверьте, завтра вы проснетесь знаменитой.

— Это невозможно. Без разрешения руководства любую информацию нам давать воспрещается, — охладила мой пыл Нина и решительно повернулась ко мне спиной.

Шел третий час моего сидения в «засаде», а толку было ноль. Нина не появлялась. Правда, комфортабельное полулежание на кожаном сиденье собственной машины, покуривание сигареты и необременительное наблюдение за входом в бывший институт, вряд ли можно назвать сидением в засаде. В салоне было тепло и уютно, привычно пахло духами, а я все равно нервничала. И дело было не в том, что мне надоело ждать. Терпение — одно из главных качеств нашей профессии, а дергалась я исключительно потому, что боялась упустить секретаршу Фризена.

После своего бесславного выдворения из офиса я не поленилась обойти все здание и, к своему ужасу, обнаружила, что помимо главного подъезда здесь имелись еще два других, и выходили они, на мое несчастье, в соседний переулок. Одновременно держать все три двери в поле зрения не было никакой возможности, и, немного помучившись, я приняла решение сосредоточиться на центральной. Рассуждала просто: если у Нины нет причин прятаться, она выйдет обычным путем, как все сотрудники. Если же ускользнет через запасной выход, значит, мой визит ее обеспокоил, значит, ей есть что скрывать. Подобный поворот сюжета мне не очень нравился, так как сулил осложнения, но я утешала себя тем, что не бывает худа без добра. Исчезновение Нины покажет, что я нахожусь на верном пути.

Рабочий день давно закончился. Ровно в семь центральный вход в здание распахнулся, и из него нескончаемым потоком потекли служащие. Люди шли по одному, по двое и группами по нескольку человек. Торопливо перекинувшись прощальными словами, они расходились в стороны и бесследно исчезали в ближайших переулках. Постепенно дверь хлопала все реже и реже, а потом и вовсе наступила тишина. Похоже, даже самые отъявленные трудоголики не выдержали, покинули рабочие места и бесславно дезертировали по домам. А Нины все не было.

Я закурила неизвестно какую по счету сигарету и дала себе еще тридцать минут.

«Если она не появится в течение получаса, прекращаю дежурство и еду домой», — объявила я себе самой, и в следующий миг дверь хлопнула, а на тротуаре возникла уже знакомая мне худенькая фигурка.

Нина шла спокойно, по сторонам не глядела и, казалось, никуда не спешила. Дав ей немного отойти, я завела мотор и медленно двинулась следом. Возможно, я чересчур осторожничала, но мне почему-то не хотелось разговаривать с ней прямо у входа в здание. Казалось, будет лучше, если наша встреча произойдет без посторонних глаз.

Удобный момент для начала разговора подвернулся, когда Нина остановилась перед уличным лотком с овощами. Пока она выбирала яблоки, я успела выйти из машины и стать за ее спиной. Дождавшись, пока Нина расплатится, я легонько тронула ее за локоть:

— Добрый вечер.

Реакция оказалась неожиданной. Девушка вздрогнула и выронила пакет, тот с громким шлепком упал на тротуар, и из него в разные стороны покатились румяные яблоки.

— Господи, как вы меня напугали! — прошептала она побелевшими губами.

— Извините, я не нарочно! — огорченно воскликнула я, тоже не ожидавшая ничего подобного.

Стараясь загладить свою вину, я присела на корточки и принялась собирать раскатившиеся в разные стороны фрукты. Пока я старательно ползала вокруг лотка, Нина стояла столбом и не делала ни малейшей попытки мне помочь. Когда, наконец, последнее яблоко было положено в пакет, я сунула его Нине в руки, смахнула с потного лба прилипшую челку парика и решительно заявила:

— Мне нужно с вами поговорить.

Она еще до конца не пришла в себя и поэтому отреагировала вяло:

— Поговорить? О чем?

— Об убийстве и еще кое о чем, очень для меня важном.

И тут Нина меня снова удивила. Только что испуганная и растерянная, она на глазах подобралась и звенящим металлическими нотками голосом отрубила:

— Исключено. Нам категорически запрещено обсуждать с посторонними дела фирмы.

— Что за странные порядки! — возмутилась я. — У вас же не оборонное предприятие. Как можно запретить сотрудникам разговаривать на интересующие их темы? И потом, никто не собирается выпытывать у вас секреты. Я всего лишь хочу поговорить о вашем патроне.

— Все, что касается фирмы, коммерческая тайна.

— Его убили, понимаете? Убийство — не коммерческая тайна. Убийство — это кровь, грязь и смерть.

— Все равно не стану об этом разговаривать! Придумали! Обсуждать с журналисткой смерть Андрея Егоровича! Да у нас за меньшее с треском увольняют!

— Похоже, ваш покойный хозяин страдал маниакальной подозрительностью, — с горечью процедила я.

— Не смейте так говорить! Он здесь ни при чем, — вспыхнула Нина.

— Неужели?

— Он был замечательным человеком! Добрым, отзывчивым, открытым. Ему подобные глупости даже в голову прийти не могли, — запальчиво сказала она.

— А кому могли? Кто же ввел эту жесткую цензуру?

Нина молчала.

— Елена Анатольевна! — продолжала напирать я. — Больше некому, ведь это она теперь заправляет фирмой? Да?

Нина кивнула.

— Почему она запретила обсуждать эту тему? Чего опасается? Боится, что в разговоре ненароком всплывет что-то опасное для нее?

— Да вы что! — испуганно охнула Нина. — Придет же такое в голову! Дело вовсе не в этом.

— А в чем же тогда?

— Просто я нее характер такой… Закрытый. Не любит, когда о ней говорят, из всякого пустяка делает тайну. Это никак не связано с гибелью патрона, она всегда была такой.

Разговор обещал стать интересным, и я предложила:

— Нина, давайте я отвезу вас домой, а по дороге спокойно поговорим.

— Нет, не нужно. Если на работе узнают, что я с вами разговаривала, вышибут в тот же миг.

— Откуда узнают? Вы же не скажете, я тоже буду молчать.

— Но вы же журналистка! Напишите статью, ее опубликуют…

— Пока я только собираю материал. До публикации еще далеко. И потом… Вы же сами только что сказали, что никаких секретов нет. А раз так, то бояться нечего! Вы просто введете меня в курс дела: кто есть кто в вашей компании. В конце концов, все это я могу узнать и у других людей. Просто времени уйдет больше.

— Ну… хорошо, — неуверенно сказала она. — Спрашивайте, только имейте в виду, я действительно не знаю ничего интересного.

— Расскажите, что знаете. Вот, например, ваш патрон, господин Фризен…

— Он был необыкновенным! Умным, добрым, талантливым!

— И богатым.

Замечание Нине не понравилось, и она сердито огрызнулась:

— Богатым! Ну и что? Свое богатство он заработал сам, причем честным путем. Начинал с малого, с небольшой фирмы, в которой работал он и еще трое молодых ребят.

— Торговали?

— Компьютеры ремонтировали, небольшие программы писали. Это сейчас у нас огромный штат, и сотрудничаем мы только с крупными компаниями и серьезными банками. А тогда, в начале перестройки, все сидели в подвале и считали каждую копейку.

— Как же ему удалось так развернуться? Повезло?

— Он работал! Работал как проклятый. С утра и до ночи. Без праздников и выходных.

— Такой блестящей карьере можно только позавидовать. У него были завистники?

— Вы удивитесь, но ему не завидовали. Он был необыкновенно светлый человек… Его любили.

— За что?

— Он был добрый и щедрый. На сотрудниках никогда не экономил. Зарплаты у нас всегда были нормальные, а уж когда он развернулся… тут уж мы зажили просто по-царски. Премии к праздникам, бесплатное питание, оплата занятий спортом, раз в год путевка в санаторий, дотации. Вот дом для сотрудников начал строить… — Нина вздохнула. — Теперь, наверное, все свернут.

— Почему?

— Елена другая… Прагматичная очень, прижимистая, над каждой копейкой трясется. Оклады всем уже урезала. Нет, она такую политику вести не будет.

— Они вместе начинали?

— Что вы! Вместе с ним начинала я! А она пришла к нам потом. В договорной отдел, рядовым сотрудником.

— И стала вице-президентом? Головокружительная карьера!

Замечание Нине не понравилось, но она промолчала. Только поджала губы.

— Ну, ничего необычного в этом нет. Она женщина красивая, против такой трудно устоять, — как ни в чем не бывало продолжала рассуждать я, и это сработало.

Нина не выдержала и презрительно фыркнула:

— При чем здесь красота? Никакой особой красоты там нет! Просто она подать себя умеет. Мол, такая энергичная, такая толковая, что и замены ей не найти.

— Мне кажется, вы ее недолюбливаете, — осторожно заметила я.

Нина дернула плечом:

— Не люблю. У нас ее никто не любит. Только это значения не имеет. Важно то, что он ее любил. Очень. Хотя не знаю, что особенного он в ней нашел.

— Никто не любит? Почему?

— А как ее можно любить? — скривилась Нина. — Она же вещь в себе. Ей никто не нужен. Вежливая, со всеми ровная, но от нее холодом веет. Ледышка.

— Но Елена вышла за Фризена замуж… значит, любила… или по расчету?

— Кто знает…

— Он оставил ради нее семью?

— Нет, с женой он расстался задолго до встречи с Еленой. Здесь-то она не виновата.

— В этом не виновата… А в чем виновата?

— Ни в чем! Это я так… обмолвилась.

— А может, она виновата в его смерти? Ей же выгодна его смерть, правда?

От этого моего предположения Нина опешила. Не меньше минуты она смотрела на меня, потом удивленно переспросила:

— Намекаете, это она его убила?!

Я пожала плечами:

— Всякое случается.

Нина усмехнулась и с нескрываемым сожалением произнесла:

— Это не Елена. Она весь тот день была на людях.

— Нина, расскажите, как прошел день, когда случилось убийство.

— Ничего необычного. Елена прибыла в офис в десять. Она всегда в это время приезжает.

— Вы уже были на месте?

— Мой рабочий день начинается на час раньше. К ее появлению я подготовила бумаги для совещания и разложила на столе в конференц-зале.

— Что за совещание?

— Плановое. С руководителями подразделений.

— Долго длилось?

— Больше двух часов.

— Потом?

— Встреча с представителями рекламного агентства. Елена была недовольна компанией, с которой мы традиционно работали, и решила сменить ее на другую. В тот день она ездила к ним на переговоры.

— Выходит, какое-то время ее не было в офисе?

— С тринадцати до шестнадцати.

— А потом?

— Она вернулась и сидела в кабинете до конца рабочего дня.

— Во сколько ушла?

— В шесть.

— Так рано?

— Елена всегда так уходит, если собирается ехать за город к мужу.

— Она никуда не отлучалась? Точно с четырех до шести вечера находилась в кабинете?

— Точно. К ней же сотрудники без конца заходили. И потом, милиция сказала, что Андрея Егоровича как раз и убили между шестнадцатью и восемнадцатью часами.

— Значит, не она?

— Нет, — вздохнула Нина.

Классная версия о том, что красавица-жена убила опостылевшего мужа-инвалида, с треском провалилась, но я особо не огорчалась. У меня в запасе была еще одна, не менее интересная. Ради нее, собственно, я и затеяла весь этот разговор. Жаль только, уверенности, что Нина отнесется к ней с пониманием, у меня не было.

— Фризен был убит в собственном доме, куда постороннему проникнуть не просто… поэтому ходят слухи, что сделать это мог только кто-то из близких… например, его дочь, — заметила я.

Как только до Нины дошел смысл сказанного, она коршуном накинулась на меня:

— Кто?! Лизка?! Лизка убила Андрея Егоровича?! Что за чушь? Да она обожала отца!

— И тем не менее после убийства девушка исчезла, — с тихим упрямством сказала я.

— Она вечно исчезает! Тоже мне довод! Да ей никогда на месте не сиделось. Она же шалая! И всегда такая была! С детства по подружкам кочует.

— Может, обычно так и бывало, но теперь-то ее ищет милиция и найти почему-то не может.

— Объявится! Надоест жить в чужой квартире — и объявится.

— Она что, не в курсе, что у нее отец погиб? Газет не читает?

— Может, и не в курсе. Лизка газету отродясь в руки не брала.

Нина так разгорячилась, что совсем забылась и выпалила:

— Да Лизка никуда не исчезала, я точно знаю. Тут она, в Москве.

Я подалась вперед и вкрадчиво спросила:

— Вы с ней встречались?

Нина уже сообразила, что сболтнула лишнее, но отступать было некуда, и она нехотя призналась:

— По телефону разговаривала. Она мне вчера звонила.

— И что хотела?

— Елену спрашивала. Собиралась в офис приехать.

— Зачем?

— Деньги кончились. Хотела у Елены поклянчить. Лизе каждый месяц выдается определенная сумма, но она вечно сидит на мели. Не умеет с деньгами обращаться, и они у нее не держатся.

— Она вам все это сказала? У вас такие доверительные отношения?

— Отношения у нас с ней очень хорошие. Мы же столько лет с ней знакомы! Мне семнадцать было, когда я с Андреем Егоровичем работать начала. А сказала она мне это потому, что Елены на месте не оказалось, и вернуться в офис она обещала только к восьми. Я Лизке так и объяснила.

— А она?

— Собиралась к этому времени подъехать.

— Приезжала?

— Приезжала, но я ее не видела. Вчера у меня на вторую половину дня был талон к зубному, и я ушла с работы перед обедом.

— Откуда же знаете, что она приезжала?

— Этого нельзя не заметить. После каждого ее визита в офис нужно вызывать бригаду уборщиков. В этот раз было все то же самое. Пришла на работу, а на столе у меня чашка с недопитым чаем и огрызки печенья. По всей комнате конфетные фантики разбросаны. Между прочим, Лизкиных любимых. Она их как семечки грызет. А в пепельнице окурки и пустая пачка от «Вог». Такое свинство только дочь патрона может устроить, никто другой не решится.

— А может, это Елена?

— Смеетесь? Елена никогда не позволит себе такого — она слишком аккуратна. И потом, она не курит, а Лизка смолит без передыху, и именно «Вог».

Глава 11

Следующий день начался с уже привычного звонка Гериной матери. Ничего утешительного она мне сообщить не смогла: Герасим по-прежнему балансировал между жизнью и смертью. Настроение мое после этого разговора лучше не стало, но сидеть и киснуть времени не было. У трудового люда рабочий день уже начался, а значит, и мне тоже нечего было лениться. Если я хотела помочь другу, нужно было нестись в институт, где арендовала площади фирма Фризена, и пытаться разговорить охранника на первом этаже.

— Можно вас на минутку?

Охранник не спеша опустил газету и с нескрываемым недовольством воззрился на меня. В этот день на первом этаже бывшего института дежурил уже другой человек, но и он, подобно своему коллеге, нисколько не интересовался снующими мимо него людьми и предпочитал проводить рабочее время за чтением прессы.

— Извините, что надоедаю, но мне очень нужна помощь, — жалобно проблеяла я, сопроводив свои слова самым умоляющим взглядом, на какой только была способна. А я, могу сказать это без лишней скромности, при необходимости способна на многое, поэтому ничуть нем удивилась, когда хмурое лицо дежурного прояснилось, и он вполне миролюбиво пророкотал:

— Помощь? Какая помощь?

Напустив на себя смущенный вид, я сбивчиво залопотала:

— Разрешите задать вопрос… он может показаться странным… но тут дело не совсем обычное…

Охранник оказался мужиком не злым и при виде моих наполнившихся слезами глаз разом утратил свою суровость:

— Господи, да что случилось-то? Говори толком!

— Понимаете, у меня пропала сестра… она младше меня, совсем еще девчонка… и вдруг исчезла… нигде нет, представляете… а тут вдруг мне сказали, что видели, как она входила в это здание… это было позавчера… вечером… часов в восемь-девять.

Рассказывая байку о сестре, я имела в виду, конечно же, Лизавету. Приход Лизы в офис отца очень заинтересовал меня, так как по времени совпадал с роковым звонком Герасиму. Ситуация требовала уточнения, а поскольку соваться снова на девятый этаж смысла не имело, то я решилась попробовать разговорить охранника внизу.

— Ох ты, горе какое! — посетовал дежурный, причем так искренне, что я расчувствовалась, и слезы сами собой градом повалили из глаз.

Заметив, что я плачу, несчастный мужик совсем растерялся и неловко забормотал:

— Ну, ты… это… успокойся. Может, все еще и обойдется.

В ответ я всхлипнула и полезла в карман за носовым платком. Пока я вытирала слезы, охранник молчал, потом смущенно кашлянул и спросил:

— А сестра-то здесь работает, что ли?

— Нет, — помотала я головой.

— Может, знакомые у нее здесь есть? — не отставал дежурный.

Я неопределенно пожала плечами.

— Ясно, — вздохнул дежурный. — Значит, спрашивать не у кого.

— А ваши сотрудники? Они же здесь дежурят и видят всех входящих… — прошептала я, с надеждой глядя на него.

— Наших спросить можно, да что толку-то? Никто все равно ничего не скажет. Гляди, сколько народу тут снует. Разве всех упомнишь?

— А разве вы не проверяете всех входящих?

— Нет, конечно. Мы дежурим на случай беспорядков. Если, к примеру, хулиган какой ворвется, или пьяный ненароком забредет. А за тем, кто к нему ходит, мы следить не обязаны: глаз не хватит.

— А на этажах дежурные есть?

— Кое-где.

Вообще-то ответ я знала и без него, вчера вечером имела «счастье» лично познакомится с бравыми ребятами из службы безопасности, а вопрос задала исключительно с одной целью: хотела выяснить, могла ли Лиза проникнуть в офис незамеченной.

— Так, может, мне по этажам пройтись, людей поспрашивать? Вдруг ее видел кто?

— Говоришь, это в восемь вечера было?

Я торопливо кивнула.

— Тогда и спрашивать нечего! Рабочий день заканчивается в семь.

— Так дежурные…

— И не надейся! Охрана уходит вместе со всеми. Пойми ты, они там, наверху, тоже сидят на случай беспорядков. А если день закончился, посетители больше не идут, чего ж им там торчать? Тем более что тут, внизу, мы сторожим. Они запирают помещение и уходят.

— Но если сестра заходила сюда в восемь… значит, центральный вход был открыт, и в здании кто-то оставался, — упрямо стояла я на своем.

— Все верно. Эту дверь мы держим открытой до двадцати одного часа, на случай, если кто из служащих задержится на работе.

— Непонятно все это как-то, — жалобно протянула я. — Посетителей уже не было, сотрудники почти все ушли… Выходит, мимо вашего поста почти никто не проходил, а вы говорите, мою сестру все равно могли не заметить… Как же так?

Мои расспросы уже порядком поднадоели дежурному, и он уже начал раздражаться:

— Не для того мы тут посажены, чтоб разглядывать всех входящих и выходящих! У нас другая задача, и если приличный человек тихо-мирно мимо идет, так значит, дело у него здесь имеется, и мы к нему цепляться не станем!

Решив, что объяснил все путем и говорить нам больше не о чем, охранник потерял ко мне интерес и переключился на другой, более интересный объект.

— Привет! Куда это ты собралась? — дружески прокричал он кому-то за моей спиной, и губы у него самопроизвольно растянулись в улыбке.

— На кудыкину гору, — последовал сердитый ответ.

Обернувшись, я увидела на ведущих к выходу ступенях уже знакомую девушку.

В этот день вместо потертых джинсов и клетчатой рубахи она была одета в цветастую юбку до пят и бесформенную шерстяную кофту. На ногах красовались грубые ботинки на толстой подошве, а голова сияла всеми цветами радуги. Тому, кто хоть раз видел это колоритное создание, забыть его уже было не под силу. И я не была исключением. Одного взгляда хватило, чтобы узнать в девушке давешнюю Люсю. Как и накануне, она была нагружена под завязку, но теперь вместо внушительной стопки канцелярских папок держала в каждой руке по огромной хозяйственной сумке.

— Все хохмишь? — ухмыльнулся охранник.

Согнувшись в три погибели под тяжестью непомерной ноши, Люся в сторону говорящего даже не взглянула и лишь сердито проворчала:

— Тебе б такие хохмы. Нагрузили, как ломовую лошадь, и давай, Люся, тащи этот хлам на край Москвы. А до Теплого Стана, между прочим, не близко, и я тут курьером числюсь, а не грузчиком.

— Машину не дали? — посочувствовал мужчина.

— Эти дадут! Догонят и еще дадут. Такие, как я, для Ленки не люди, — прошипела Люся, с усилием пропихивая тяжело набитые баулы в проем двери.

Забыв о своем недавнем собеседнике, я сорвалась с места и устремилась следом. Перехватив ее на тротуаре в нескольких шагах от выхода, я небрежно предложила:

— Вам, я слышала, в Теплый Стан? Давайте подвезу. Мне по пути.

В это раз я была без грима, а так как мой истинный облик даже отдаленно не напоминал вчерашнюю «журналистку», то разоблачения я не боялась.

Люся бухнула сумки на асфальт и категорично заявила:

— Адресом ошиблась. У меня на тачку денег нет.

— Зачем же так? — обиделась я. — Я без всякой корысти предложила.

— Добрая? — ехидно прищурилась она.

Я молча пожала плечами.

Люся несколько секунд разглядывала меня, но перспектива тащить баулы на себе через весь город ее все-таки не грела, и девушка милостиво кивнула:

— Ну, если без денег, тогда поехали.

Когда совместными усилиями нам наконец удалось запихнуть неподъемные Люсины сумки в багажник, я перевела дыхание и поинтересовалась:

— Чем это они набиты? Камнями?

— Документами, — широко улыбнулась Люся. — Мадам очищает офис от лишнего хлама, вот и приказала свезти все в усадьбу.

— Усадьба в Теплом Стане раскинулась? — насмешливо спросила я.

Расположившись рядом со мной, Люся искренне наслаждалась комфортом, а потому была миролюбива и в ответ лишь добродушно усмехнулась:

— Где там! «Теплый Стан» — это ж станция метро, а от нее надо еще двадцать минут на маршрутке пилить.

— Действительно усадьба или только так говорится?

— А вот поехали со мной и сама все увидишь, — хитренько улыбнулась она и со вкусом затянулась до отвращения вонючей сигареткой «Родопи». Вежливо подождав, пока я перестану кашлять, она продолжила:

— А деревня называется Зубовка. Знаешь такую?

— Слышала, — отозвалась я. — Место не из дешевых. Видно, ваша хозяйка действительно богатая дама.

— Теперь, когда муж преставился, и правда богатая, а раньше как все мы была, — пренебрежительно хмыкнула девушка.

— Муж от старости, что ли, умер?

— Да нет, помогли…

— Убили? — охнула я и в ужасе закатила глаза.

Разговорчивой Люсе такая реакция пришлась по душе, и она с довольным видом кивнула:

— В точку! Убили!

— Какой ужас! Интересно-то как! Расскажите подробно! — попросила я.

Люся, похоже, и сама была не прочь посудачить, поэтому ломаться не стала и, раскурив очередную вонючку, начала обстоятельно излагать:

— Хозяин последнее время сильно болел. Чем конкретно — не скажу, не помню просто. Название там какое-то длинное и мудреное. Наши бабы говорили, да я внимания не обратила. Оно мне надо? Чувствовал себя он хреново, на работе не появлялся, все дела передал жене.

— У него был рак?

— Да нет! Я ж говорю, что-то мудреное! С постели Аркадий Егорович, конечно, не вставал, но болезнь была не смертельная. При нормальном уходе он еще долго протянуть бы мог, но ему помогли, и все отошло Ленке Соловьевой.

— А почему ты ее так называешь… неуважительно?

Люся повернулась всем корпусом в мою сторону и посмотрела как на больную:

— Потому что он — Фризен, а она — Ленка Соловьева, и женаты они были всего ничего. Пришла к нам работать и вытащила свой счастливый билет. Такого мужика отхватила!

— Повезло, значит.

— Наши клуши тоже так говорят, но я с ними не согласна. Считаю, Ленка этот приз заслужила! Она его, можно сказать, зубами выгрызла!

Что ответить на это заявление, я не знала и потому благоразумно промолчала. Люся покосилась на меня и сердито спросила:

— Не согласна?

— Как я могу быть не согласна, если я никого из этой истории не знаю?

Люся оказалась по характеру девушкой отходчивой и тут же покладисто согласилась:

— Ах да! Конечно! Не бери в голову! Это я к тебе по инерции прицепилась. Привыкла с нашими бабами спорить. Они Ленке люто завидуют, вот и болтают всякие глупости. А я по-другому считаю. Просто так ведь никому не везет. Везение нужно заслужить! Верно?

Я согласно кивнула, и довольная Люся, не забыв снова закурить, пустилась в объяснения:

— Я вот как рассуждаю. Во-первых, Ленка красавица. Тут двух мнений не может быть. Понимаешь, не хорошенькая, не смазливенькая, а настоящая красавица. Без балды. И не просто красавица! В ней есть шик. Порода. Правда, откуда у девчонки из нищей семьи это взялось, для меня загадка. Но это есть, и оно работает. На все сто!

— Кто ее родители?

— Неизвестно. Про нее никто ничего толком не знает. Ленка про себя никогда ничего не рассказывала. Даже когда наши бабы ей в лоб вопросы задавали, она умудрялась отмалчиваться или от ответа уходить. Кстати, еще одна из причин, почему ее у нас не любят.

— С чего ж ты взяла, что она из бедной семьи?

Люся самодовольно усмехнулась:

— А я наблюдательная, знаешь, и любопытная очень. Там словечко услышу, здесь в щелочку подсмотрю, и уже что-то понятно становится. Как Ленка не скрытничала, а кое-что в разговоре проскальзывало, и это кое-что наводило на мысль, что раньше ее жизнь не была особо сладкой. И потом… когда она к нам пришла, от нее бедностью пахло. Замаскированной, тщательно скрываемой, но бедностью. Меня не проведешь, я сама нищая, так что чужую нищету за версту чую.

— Если ты такая смышленая, так, может, знаешь и за что хозяина убили?

Люся энергично тряхнула разноцветными кудрями:

— Нет, этого не знаю. Врать не стану.

— Жена постаралась?

Мое предположение рассмешило Люсю, и она фыркнула:

— Ленка? Да зачем ей?

Я пожала плечами, а Люся сказала:

— Уж не знаю, кто это сделал, но точно не Ленка. У нее и так все путем было. Андрей Егорович болел, она фирмой заправляла, все деньги у нее в руках были. Чего еще нужно? А теперь, после его смерти, неизвестно, как все обернется. У него ведь дочь от первого бака имеется. И то, что эта щука на имущество претендовать будет, ясно как божий день. Нет, Ленке его смерть не нужна была.

— А как насчет дочери?

— Лизка?

Люся ухватилась за лиловую прядь своих разноцветных волос и, задумчиво наматывая ее на палец, углубилась в размышления. Боясь помешать, я тоже молчала. Когда Люся наконец заговорила, голос ее был печален:

— Что касается Лизки, так она вполне могла это сделать. Очень неуравновешенная девица. У нее настроение менялось каждые пять минут. Только что она тебя любила, теперь уже терпеть не может.

— А с отцом у нее какие отношения были? Его она любила?

— Нинка, наша секретарша, на всех углах кричит, что да. Только, по-моему мнению, это все ее собственные иллюзии. Если требование денег есть проявление любви, значит, Лизка отца просто обожала.

— Он ее содержал, и, значит, ей, как и Елене, невыгодно было его убивать.

— По уму-то оно так, но Лизка с умом не дружит. У нее в голове такие фазаны гуляют, что ей не до рассуждений. Под горячую руку может и шлепнуть.

— Считаешь, дочь?

— Да ничего я не считаю! — неожиданно рассердилась Люся. — Тут на кого угодно думать можно. Если на то пошло, хоть на ту же Нинку… Ее в момент убийства в офисе, между прочим, не было. Утверждает, что была у зубного. Зубы она уже какой день лечит, а это кто-нибудь проверял?

— А ей зачем патрона убивать?

— Это он сейчас патрон. А раньше… до появления Ленки… у них с Андреем Егоровичем очень даже теплые отношения были… недаром они с Ленкой друг друга терпеть не могут.

Люся презрительно скривилась:

— Смотреть на них смешно. Особенно на Ленку. Нинку хоть понять можно. Столько сил и времени на патрона ухлопала, а все впустую. Как пришла в нашу контору в штопаных колготках и дешевеньком платьишке, так в них и уйдет. Ей есть от чего злиться. А Ленка-то чего? Всего ж добилась!

Люся замолчала, мрачно попыхивая сигаретой. Я уж было решила, что она выдохлась, но девушка вдруг хихикнула:

— А в день убийство вообще смешно получилось. Не успела Ленка умотать на переговоры, как Нинка тут же следом слиняла. Сказала, талончик у нее к зубному, посадила меня на свое место в приемной и убежала. Она, естественно, рассчитывала вернуться раньше Елены, а та возьми да и появись в четыре! Заходит в приемную, а Нинки-то нет! На ее месте я восседаю. Представляешь картинку?

Воображение у меня живое, и я не смогла удержаться, рассмеялась.

— Вот, — довольно кивнула Люся. — Веришь, Ленка аж зашлась от злости: «Почему ты здесь? Нина где?» — шипит. А я тут при чем? Мне бояться нечего, поэтому спокойненько так отвечаю: «У зубного». Ленка как услышала это, так ее и повело. Побелела вся и, как была в плаще, так, не раздеваясь, плюхнулась на стул. Представляешь, сидит и молчит. Что уж она там думала, не знаю, но я тоже молчала от греха подальше. А она вдруг очнулась и как рявкнет: «Кофе принеси!» Ну, я к девчонкам сгоняла, у них всегда чайник горячий, притащила чашку растворимого. Подаю ей, а у нее руки трясутся. Ленка в блюдце вцепилась, а оно ходуном так и ходит. И вдруг… бац! Чашка соскользнула с блюдца и на плащ. А пыльник-то, мама дорогая, белый!

Люся захохотала во все горло, и чувствовалось, что воспоминание об этом доставляет ей огромное удовольствие.

— С чего это она так разнервничалась?

— Из-за Нинки! Та на каждом шагу подчеркивает, что Ленка не хозяйка на фирме. И тут ушла, не спросив разрешения, Ленка это расценила как вызов и, естественно, психанула. В результате Нинка получила выговор, а Ленке пришлось срочно переодеваться. Бабская война.

— Домой съездила?

— Зачем? У нее в комнате отдыха гардероб с нарядами. На всякий непредвиденный случай.

— А Нина во сколько вернулась?

— К концу рабочего дня. Почти в шесть.

— Не сказала, почему задержалась?

Люся хитро прищурилась:

— Зуб пришлось рвать.

Только я собралась спросить, что означает эта ее странная гримаса, как Люся заорала:

— Эй, ты не туда свернула! Нам в конец улицы, к тому дому, что у леса.

До самого дома ехать я отказалась. Выгрузив Люсю и ее поклажу на перекрестке, я на прощание поинтересовалась:

— Почему у тебя было такое странное лицо, когда рассказывала про Нину и поликлинику? Ты ей не веришь?

Люся замедлила шаг и бросила через плечо:

— А я никому на слово не верю. И тебе в том числе!

— Учтем, — процедила я, поворачиваясь к ней спиной и усаживаясь в машину. Пока не свернула за угол, в зеркало хорошо было видно, что тяжелая ноша не мешала недоверчивой Люсе время от времени останавливаться и смотреть мне вслед.

— Проверяет, мать твою, — процедила я, вдавила в пол педаль газа и понеслась в направлении Москвы. Делать мне в этом поселке больше было нечего. По крайней мере, пока.

До вечера оставалась еще уйма времени, и нужно было чем-то себя занять. Конечно, по большому счету, следовало бы попристальнее приглядеться к дамам, до недавнего времени столь тесно окружавшим ныне покойного господина Фризена. В результате откровений, которыми меня осчастливила курьер Люся, у меня возникла новая подозреваемая. Секретарша Нина. Как оказалось, в день убийства она отсутствовала на работе всю вторую половину дня. Правда, повод был уважительный. Девушка ходила лечить зубы, но это еще требовалось проверить. Кроме того, в несколько ином свете предстала и Лизавета. Возможно, при более тщательном рассмотрении окажется, что она не так уж и любила своего отца. В общем, передо мной открылись новые горизонты и непочатый край работы, но я решила не пороть горячку. Спешка хороша при других обстоятельствах, а здесь дело было серьезное. Лучше, если все спокойно уляжется в голове, и тогда завтра я уже буду точно знать, в каком направлении двигаться. Но это все будет завтра, а сейчас я ехала к Москве, и до вечера мне нужно было чем-то себя занять. Желательно, интересным. Я улыбнулась и схватилась за телефон.

Звонила я в академию генеалогических изысканий. Конечно, времени с момента подписания договора прошло не так много, и никаких результатов могло еще не быть, но я все равно позвонила. Как ни странно, в академии моему звонку не удивились и даже сообщили, что все готово, и я могу приехать. Известие настолько заинтриговало меня, что я отшвырнула трубку на соседнее сиденье и прибавила газу.

Влетев в квартиру, я в панике заметалась по комнатам. Если мне не хотелось испортить себе удовольствие, к собственному внешнему виду и выбору туалета следовало подойти творчески, а времени на этот процесс отводилось мало.

— Лучше всего белое. Нечто простое и целомудренное, — невнятно бормотала я, погрузившись по пояс в безразмерный платяной шкаф. — Никакой экзотики, никаких кричащих тряпок. Сегодня я должна выглядеть воплощением самой невинности с наивными детскими глазами. Этакая беззащитная сиротка… Апчхи! Господи, откуда здесь столько пыли? Вроде чистила все недавно… Неужели он садист и возьмет грех на душу, обидит сироту… Апчхи!

Я нервно шуровала в шкафу, придирчиво перебирая многочисленные наряды и тут же отвергая их один за другим. Наконец сдернула с вешалки белое платье из хлопка с шелковой нитью и задумалась. Вроде то, что требуется. Скромный вырез, обнаженные руки, гладкий лиф. Все очень достойно, строго, и никаких вульгарных декольте. Впечатление портили лишь два глубоких разреза по бокам юбки, открывавших при ходьбе ноги почти до середины бедра. Я нахмурилась, прикидывая, как поступить, и после нескольких минут тяжких раздумий в конце концов вынесла решение:

— Ничего страшного. Капля провокации делу не помешает. Когда совсем уж постно — так тоже плохо.

Собралась я в рекордно короткий срок, но на конечном результате это не отразилось. То, что я не прогадала, стало ясно с первой секунды встречи. Едва с загадочной улыбкой на устах и потупленными глазами появилась в кабинете, как с его хозяином случился легкий шок. Авторучка выпала из рук и покатилась по столу, оставляя на дорогущей зеленой коже безобразные зеленые следы. А владелец даже не заметил нанесенного его добру ущерба, потому как сидел с отвисшей челюстью и глупо вытаращенными глазами.

«Конечно, — мысленно усмехнулась я, — в нашу предыдущую встречу я выглядела совсем иначе, и теперь ты снова ожидал увидеть вульгарную девицу, выскочившую замуж за мошну с деньгами».

— Добрый день, — еле слышно прошелестела я и, взмахнув ресницами, посмотрела на хозяина кабинета.

— Добрый. Проходите… пожалуйста, — запинаясь, сказал он, неопределенно поведя рукой в сторону кресел.

— Спасибо, — прошептала я. Усаживаясь с большой осторожностью, чтоб проклятые разрезы не распахнулись случайно, не открыли бедра и, не дай бог, не испортили впечатление. К счастью, все обошлось. Я благополучно приземлилась, благонравно сложила руки на коленях и смущенно спросила:

— Вы исполнили то, о чем я просила?

Президент нервно мотнул головой, стряхивая наваждение, и преувеличенно деловито зашуршал лежащими перед ним бумагами.

— Сделали все, что смогли. К сожалению, архивы обеих семей не сохранились в полном объеме. Пришлось собирать по крохам.

Он вышел из-за стола и протянул мне несколько сколотых скрепкой листов. Я одобрительно кивнула и тут же забыла о нем, с головой погрузившись в чтение:

«Батурины… старинный род, берет начало от черниговского боярина Батуры, перешедшего на службу к московским князьям в 1342 году… В Первопрестольной судьба Батуриным благоприятствовала. Мужчины служили, успешно делая карьеру… за преданность и отвагу получали чины и звания, приносившие им уважение в обществе и материальное благосостояние… выгодно женились, удачно выдавали замуж сестер и дочерей… в результате Батурины породнились со многими известными фамилиями. Нарышкины, Гагарины, Апраксины, Голицыны… все они приходились Батуриным родней разной степени дальности…»

Интересно, но к нашему расследованию все это имеет весьма косвенное отношение… Ага, вот!

«Усадьба Озерки… родовое имение младшей ветви Батуриных. Последний владелец — князь Николай Васильевич. Согласно семейной традиции пошел по военной стезе, подростком поступив в Пажеский корпус, самое привилегированное учебное заведение своего времени. В семнадцать лет выпустился офицером в гвардию с похвальной записью в послужном списке и начал делать карьеру.

Она у юного князя складывалась блестяще. К тридцати годам князь Николай — уже полковник и помощник командира гусарского полка. Никто не сомневался, что в скором будущем Батурина ждет генеральский чин, но неожиданно для всех Николай Васильевич подал в отставку и покинул столицу. Внезапный отъезд князя был связан с кончиной его отца, Василия Борисовича. Старый князь унаследовал от родителей значительное состояние, получив во владение крупные имения в Московской, Калужской и Рязанской губерниях, но так как ни умением вести дела, ни бережливостью он не отличался, то уже к моменту рождения сына Николая часть громадных земельных угодий была им распродана. Легкомысленного Василия Борисовича потери не огорчили, и он продолжал жить на широкую ногу, безрассудно проматывая некогда изрядное состояние.

Тянущиеся бесконечной чередой праздники, экстравагантные подарки молоденьким балеринам, покупка редких картин и породистых лошадей и карточные долги в конце концов поглотили все до копейки. Со смертью Василия Борисовича вдруг выяснилось, что ничего, кроме огромных долгов и заложенного родового имения, он в наследство сыну не оставил… В 1895 году князь Николай сочетался браком с Варварой Андреевной Мятловой».

— И это все? — подняла я удивленные глаза на собеседника. — Но тут нет ничего из того, о чем я просила!

— Вы зря проявляете недовольство. Все эти факты пришлось собирать буквально по крупицам, документов крайне мало. В пятидесятые годы местный музей был ограблен, пропала большая часть архивов Батуриных.

— Ясно, — разочарованно вздохнула я и снова уткнулась в бумаги.

«Щербацкая Екатерина Павловна — единственная дочь князя Павла Сергеевича Щербацкого и княгини Татьяны Афанасьевны. Щербацкие — род старинный, но небогатый. Единственное владение — небольшое имение Ильинка в Тульской губернии. Князь Павел отличался тяжелым и вспыльчивым нравом, от которого страдали не только слуги, но и жена. Единственным человеком, на которого он никогда не повышал голос, была дочь. Ее он любил самозабвенно, потакал всем капризам и ничего для нее не жалел. Несмотря на стесненные средства, Екатерине выписывались из города учителя русского и французского языков, преподаватели танцев, музыки и рисования. По воспоминаниям соседки Щербацких Н. С. Епишкиной (Тульский архив), Катенька с детства отличалась миловидностью, а когда повзрослела, то превратилась в настоящую красавицу. Выросшая на свежем деревенском воздухе, в постоянном движении, она имела отменный цвет лица и великолепную фигуру. Сильная и ловкая, Екатерина была отличной наездницей и в любую непогоду без устали скакала на лошади по округе. Когда девушку стали вывозить в свет, у нее сразу появилось множество поклонников. Честолюбивый родитель очень гордился успехом дочери в обществе и втайне надеялся, что благодаря красоте она сделает блестящую партию. Однако отсутствие приданого, а главное, независимость и острый язычок Екатерины отпугивали воздыхателей, и никто из местных помещиков не спешил с предложением руки и сердца. Огорченный отец попытался наставить дочь на путь истинный, но неожиданно получил отпор. Девушка твердо заявила, что сейчас она никого не любит, а без любви замуж идти не намерена. Не помогли ни родительские уговоры, ни угрозы. Меняться она не собиралась, напротив, после каждого такого разговора становилась еще насмешливей, еще язвительней. Постепенно за Щербацкой закрепилась слава неуживчивой девицы с дурным характером, и круг поклонников, очарованных ее внешностью и чудесным голосом, постепенно сузился. Когда ей исполнилось двадцать два года, и по меркам того времени она уже считалась засидевшей в девках, к Екатерине неожиданно посватался помещик Поливанов. Он был значительно старшее нее, вдовец с детьми и не богат, но родители были счастливы и умоляли дочь принять предложение. Однако Екатерина отказала Поливанову, причем в настолько резкой форме, что он уехал крайне разобиженный и потом всем знакомым говорил о ней гадости. Нежелание выйти замуж окончательно испортили ее и без того не слишком хорошие отношения с отцом. Произошла громкая ссора, после которой она тайком сбежала из дома. Узнав о побеге, родители, чтоб в очередной раз не стать посмешищем в глазах соседей, объявили всем любопытствующим, что дочь уехала погостить к родственнице. Дальнейшая судьба Екатерины Щербацкой не известна».

— Не слишком много, — пробормотала я.

— Все, что смогли найти, — холодно произнес президент.

— Неужели больше никаких фактов? — жалобно пискнула я, с робкой надеждой заглядывая в глаза хозяина кабинета.

Тот состроил непроницаемое лицо и процедил:

— Никаких.

— Но мы же договаривались… Вы обещали, что поищите сведения о родственниках и друзьях… — невнятно забормотала я с растерянным видом.

Но президент безжалостно пресек мои причитания и твердо заявил:

— Не понимаю вашего недовольства. Все условия, оговоренные в нашем с вами соглашении, мы честно выполнили. Вам предоставлен самый полный отчет, какой только возможно. Основные факты биографии фигурантов изложены, упоминания о родителях, женихах, соседях, невестах, кузинах, на которых вы очень настаивали, присутствуют. Какие еще к нам могут быть претензии?

— Но этого мало, — мяукнула я.

— Сколько есть! — грубо отрезал он.

— А если я в суд подам? — неуверенно промямлила я.

— Да пожалуйста, — развеселился мой собеседник. — Только на лишние деньги попадете. Мы без труда докажем, что при отсутствии архивов сделать больше просто невозможно.

Я слушала его с потерянным видом, а он вдруг перестал смеяться и сурово приказал:

— Идите в кассу и платите! Между прочим, эта жалкая сумма даже наших расходов не покроет. Чтобы выполнить ваше поручение, пришлось задействовать всех наших сотрудников. Часть работала в московских архивах, а часть выезжала на места…

— Не могу понять, с чего это вы вдруг решили, что мои уши подходят для развешивания вашей лапши, — задумчиво произнесла я.

Президент недоуменно посмотрел на меня:

— Простите?

— И не подумаю! Что вы там плели про деньги? Их не хватает на покрытие расходов? Как интересно! Это ж какие командировочные нужно платить сотрудникам, чтобы за несколько дней профукать две тысячи долларов? Несколько сотенных в день? Представляю, какое впечатление это произведет на судью, месячный оклад которого — пять-семь тысяч. Да вы одним этим заявлением подпишите себе обвинительный приговор. А когда я упомяну о картине Веласкеса…

— Какая картина? При чем здесь картина?

— Вы же рылись в архивах, должны знать, о чем речь, — ехидно заметила я, от всей души наслаждаясь его замешательством. — Картина Диего Веласкеса была гордостью Батуриных, они хранили ее многие годы, но в тысяча девятьсот тринадцатом году полотно было украдено. Если бы вы серьезно отнеслись к поставленной перед вами задаче, то должны были знать об этом.

— Вы блефуете! — взвизгнул глава академии, растеряв от накатившей злости весь свой лоск и светские манеры.

— Я ведь могу и документы предоставить. Картина действительно существовала, а возможно, существует и по сей день. Во всяком случае, некоторые так считают.

Довольная своей маленькой победой, я улыбнулась и задушевно пообещала:

— Будьте уверены, одним судом я не ограничусь. Не успокоюсь, пока вашу академию с землей не сравняю. Знакомых у меня тьма, и я вас на всю Москву ославлю. На каждом углу буду рассказывать, что ваше заведение — просто шалман, где лохов на деньги разводят.

— Чего вы добиваетесь? — прохрипел он.

— Справедливости! — с пафосом ответила я.

— Хорошо! Забирайте деньги, забирайте бумаги и уходите. И сделайте так, чтобы я больше вас никогда не видел.

— Я не отказываюсь платить, — возразила я. — Я куплю эти сведения, но за разумную цену.

— И какая сумма вам кажется разумной? — обреченно спросил президент.

— Две тысячи вы уже получили, — рассудительно заметила я. — Будь справки пообширнее, я бы еще приплатила, а так, думаю, и их за глаза хватит.

— Идет!

— Не перебивайте. Я еще не все сказала. Так вот… Я оставляю эти деньги в обмен на уже имеющиеся факты плюс дополнительные сведения о Мансдорфах.

Это была уже, конечно, наглость с моей стороны, но уж очень хотелось проучить этого самодовольного индюка. Ну, и надежда получить важную информацию на халяву тоже сыграла не последнюю роль.

Он принял мои требования без возражений:

— Кто такие эти Мансдорфы — вы знаете?

— Дворяне. Владели имением Павловка во Владимирской губернии.

— Хорошо. Сейчас посмотрим, что можно сделать, — пробурчал мой собеседник и, подняв телефонную трубку, сердито приказал:

— Пусть посмотрят, что у нас есть на Мансдорфов. Владимирская губерния.

Через несколько минут в кабинете неслышно возникла секретарша с компьютерной распечаткой, и осторожно положила ее перед начальником:

— Тут все, что удалось найти. Мы Мансдорфами никогда специально не занимались, поэтому материла на них мало. Только то, что случайно встречалось в процессе других разработок.

— Хорошо. Вы свободны, — раздраженно буркнул начальник, и бедную девушку как ветром сдуло.

— Пожалуйста, — с отвращением посмотрев на меня, процедил президент.

Я ответила ему полным тихой ласки взглядом, от которого хозяина кабинета так и передернуло, и занялась принесенными бумагами.

«Мансдорф Август Иванович, барон, — читала я, — родился в 1854 году в Петербурге, последний владелец имения Павловка. Имел обширные земельные угодья во Владимирской и Харьковской губерниях, а так же собственный дом на Маросейке в Москве. Получил образование за границей в Лейпцигском университете, много путешествовал, подолгу жил в Италии. Был известен как ценитель и большой знаток живописи. В его имении Павловка хранились ценнейшие коллекции произведений искусства, которые он собирал в течение всей жизни. Современники называли Павловку «маленьким Лувром». Был женат, но сведения о жене очень скудные. В документах есть упоминание о том, что она была значительно моложе него и происходила из хорошего, но обедневшего рода».

— Маловато, — покачала я головой. — Может, стоит еще поработать в этом направлении?

— Мы больше ничего для вас сделать не сможем, — твердо произнес президент академии, с ненавистью глядя на меня. Это было его последнее слово, и настаивать на своем не имело смысла. Кроме того, я поняла, что обзавелась еще одним заклятым врагом.

Глава 12

Я свернула с асфальта на размытую дождями грунтовку и, лавируя между колдобинами, стала осторожно пробираться к видневшимся в конце аллеи развалинам. Сказать, что у меня в тот момент было прекрасное настроение, значило бы солгать. Было оно хуже некуда, и все потому, что меня мучила совесть. Всю дорогу она, подлая, грызла меня, нашептывая, что я не имею права заниматься своими дурацкими изысканиями, в то время как Гера в тяжелом состоянии лежит в больнице. Вместо того чтобы рыскать по старым развалинам, мне следовало бы сосредоточить все силы на поисках того, кто совершил на него нападение. Беспокойство сводило на нет все удовольствие от поездки, хотя, по большому счету, совесть была не права и допекала меня совершенно напрасно. Я вовсе не отлынивала от взятых на себя обязательств, просто заняться Гериными проблемами можно было, по независящим от меня причинам, только вечером.

Аллея кончилась, и я въехала на обширную, поросшую высокой травой, поляну. Прямо передо мной возвышались остатки трехэтажного здания, мрачно смотрящего на окружающий мир темными провалами окон. Ни крыши, ни дверей, ни оконных рам не сохранилось. Все давно было вырвано с корнем и растащено по соседним деревням, даже мраморные плиты парадного крыльца кто-то — не поленился — вывернул. Руины да могучие липы по обеим сторонам дороги — вот и все, что осталось от некогда богатой усадьбы баронов Мандорфов. Немного, но это было именно то место, где последний раз видели «Спасителя в терновом венце», и ради одного этого сюда стоило приехать. Миновав церковь без куполов, я подкатила к ближайшим деревьям и остановилась. Выбравшись из машины, на затекших от долгого сидения ногах я побрела к развалинам. Поднявшись по ступеням, остановилась между облупленными колоннами и огляделась. Изумительные места, и их не портили ни эти печальные развалины на поляне, ни старые изгибы вдоль границы заросшего парка.

Неожиданно из-за угла одного из домов вышла пожилая женщина в белом платочке и, гремя пустыми ведрами, не спеша направилась в мою сторону. Подойдя ближе, она приветливо улыбнулась и нараспев произнесла:

— День добрый.

Обрадованная неожиданно появившемуся собеседнику, я торопливо поприветствовала ее:

— Здравствуйте.

— Кого-то ищите?

— Нет, просто любопытствую. Ехала мимо, увидела остатки старой усадьбы и свернула посмотреть. Не скажете, чья она?

Конечно, я и сама все отлично знала, но нужно же было как-то завязать разговор.

— Барская, — снова улыбнулась старушка. — Барона Мансдорфа.

Ободренная ее явным дружелюбием, я решила попытать удачу:

— А нет ли кого в вашей деревне, кто мог бы рассказать об обитателях этого дома? Я понимаю, давно это было и живых свидетелей тех лет не сохранилось, но, может, люди помнят рассказы родственников. Была же у баронов прислуга!

— Вы про дворовых? Да мы все тут бывшие дворовые. Десять домов, и в каждом живет потомки дворни. У меня самой бабка при кухне была, а дед лакеем во дворце служил.

— Правда? — ахнула я.

— Неужели на старости лет врать стану? — рассмеялась она.

— И знаете, как последние хозяева жили?

— Хорошо жили. Весело. Бабка сказывала, что ни день, то праздник. Каждый вечер гости наезжали, и если не танцевали, так в карты играли. А то соберутся большой компанией и во главе с баронессой на лошадях по округе гарцуют. Барыня была большой любительницей лошадей и в седле, сказывают, держалась прекрасно. Наездятся, а потом ужинают до полуночи.

— Нелегко приходилось прислуге.

— Работать всегда трудно, а только бабка на бар не обижалась. Говорила, хорошие были господа. Не злые. Барон, тот временами был крутенек, а про барыню ничего худого не сказывала. И дворовых она лечила, и деньгами помогала, если кто нуждался, и в избы не брезговала заходить. Говорили, это потому, что сама была не из богатых. По утрам, пока гостей не было, баронесса по парку гуляла. Он у нас видите, какой огромный! Почти лес… Так вот наша барыня очень любила по нему бродить. Какая бы погода ни была, а она собиралась и отправлялась на прогулку. Идет, бывало, не спеша, и думает о чем-то своем… часами могла так ходить… а поодаль компаньонка всегда тащится — с книгой, вышиванием, складной скамеечкой и всякой другой дребеденью. По вечерам, если гости все-таки наезжали, барон их в карты усаживал играть. Говорят, хозяйка очень к картам плохо относилась и никогда в руки не брала, а вот барон страсть как любил поиграть. И еще, говорят, везучий был! Гостей, случалось, до нитки обирал.

Старушка понизила голос и, округлив глаза, прошептала:

— Сказывали, его огромное богатство на той игре было построено, и все потому, что душу продал.

— Кому?

— Ему! — гневно ткнула она скрюченным пальцем себе под ноги.

Сообразив, что невольно рассердила собеседницу своей непонятливостью, я поспешила перевести разговор на другое:

— Гости обижались, что их обыгрывали?

— А чего ж обижаться? Насильно за стол никого не тянули. Не хочешь, или денег нет, так не садись! Хотя люди, конечно, разные бывали. Дед, прислуживая, всякого тут нагляделся. Одни проигрывались маленько и больше уже карты в руки не брали, а другие страсть до чего азартные были. Не везло им, и все равно каждый вечер опять приезжали. Бывал тут один барин… играл всегда по-крупному и всегда проигрывался. Любил дед его вспоминать… говорил, приятно было поглядеть, как тот барин держался… другой бы пулю в лоб после такого проигрыша, а тот только тряхнет головой и расхохочется. Очень нравился он моему деду…

Пожилая женщина смолкла, невидяще глядя куда-то вдаль, а потом вдруг посмотрела на меня и сказала:

— Хотя был один раз, когда и этот духом пал. Дед как раз в гостиной был, когда это случилось. Проигрался барин, по своему обыкновению, кинул карты на стол и говорит так спокойно: «Сейчас у меня таких денег в наличии нет, прошу отсрочки».

— И что?

— Барон засмеялся да и спрашивает: «Зачем же вы, милостивый государь, садитесь играть по-крупному, коли средств достаточно не имеете? В карты играть — это не головы дамам кружить. Тут одних пустых обещаний мало, тут наличные нужны». Молодой барин эту издевку с трудом снес. Побледнел весь, от гнева у него аж желваки на щеках заходили, но сдержал себя и через силу отвечает: «Дайте мне неделю, и требуемую сумму я найду». А наш барин вкрадчиво так ему и говорит: «К чему ж искать деньги на стороне, коли у вас самого такая жемчужина имеется? Я без слов приму «Спасителя» в счет долга». А сам нехорошо так смотрит… недобро. Вишь, что удумал! Иконой хотел карточный долг получить. Безбожник, право слово!

— И что ответил проигравший?

— С лица спал да сквозь зубы процедил: «Я подумаю».

— А не помните, как звали того барина?

Женщина покачала головой:

— Откуда? Дед никогда его по имени не называл.

Увидев мое огорченное лицо, она задумчиво сказала:

— Может, Митрофановна знает. Ее мать старшей горничной у баронессы служила, все разговоры слышала.

— А поговорить с ней можно? — с надеждой спросила я.

— Идемте. Сведу вас.

Кинув ведра прямо посреди лужайки, старушка споро засеменила по тропинке к дальней избе, а я, радостно пританцовывая в предвкушении интересного знакомства, припустила следом. Уже поднимаясь на крыльцо, краем глаза заметила, что машин на поляне прибавилось. Теперь возле церкви стояла новенькая «десятка» золотистого цвета, а чуть поодаль красовался роскошный черный «опель» последней модели.

«Надо же! Не одна я, выходит, интересуюсь стариной. День только начинается, а тут уже наплыв посетителей», — подумала я и торопливо нырнула в темные сени.

— Митрофановна, ты дома? — громко крикнула моя провожатая.

— А где ж еще мне быть? — сердито отозвался голос из горницы.

— Заходите! — жизнерадостно пригласила меня новая знакомая и первая шагнула через порог.

— Вот, гостью к тебе привела. Из города приехала, интересуется барским житием, — объявила она, едва мы вошли в мрачноватую, с низким потолком, горницу.

— А чего им интересоваться? Давно это было, все уже быльем поросло… — вышла к нам хозяйка и с ходу одарила меня неприветливым взглядом…

Была она значительно старше моей провожатой, очень худая и вся какая-то… темная. Рядом с ней мне было неуютно, хотелось повернуться и выйти из сумрака избы на яркий солнечный свет. Что касается моей спутницы, то она на слова соседки внимания не обратила:

— Зря ты так. Раз расспрашивает человек, значит, нужда в том есть. Ты лучше скажи, как того барина звали, что каждый вечер тут бывал?

— Много их тут бывало, — проворчала Митрофановна.

— Ну что за характер! — всплеснула руками моя новая знакомая. — Знаешь же, про кого спрашиваю, а упрямишься. Я про того красавца говорю, из-за которого промеж господ ссора вышла. Ну, помнишь, перед отъездом барыни в Малороссию? Мамаша твоя, царствие ей небесное, сто раз нам про него рассказывала.

— Что за ссора? — не выдержала и вмешалась я.

Ответила мне Митрофановна:

— Бог их знает! Господа ж не так, как мы ссорились. У них все тихо было, и говорили они все больше по-французски. А имя того красавца точно часто поминали, и барон при этом сильно гневался. А вскоре барыня собралась и вместе с компаньонкой и любимой горничной из имения уехала. Дворовым объявили, что она поправлять здоровье на юг отправилась.

— Чем болела баронесса?

— Кто ж теперь скажет? С виду она цветущая была, а доктора утверждали, что здоровье слабое, — уклончиво ответила Митрофановна и отвела взгляд в сторону.

— А я от бабки слышала, что это барон отослал ее с глаз долой. Беременна она была, да не от него, — вмешалась в разговор моя провожатая.

— Люди и не такое наплетут! Верь им больше! — презрительно фыркнула Митрофановна.

— А не скажи! Недаром старый барон на ребенка даже и не глянул, когда барыня через полгода назад с младенцем воротилась. Сказывали, так до самой своей лютой смерти и не оттаял душой.

— Он погиб насильственной смертью? — поинтересовалась я.

— Погиб, погиб! А страшно-то как! Жуть!

— Что с ним случилось?

— Поехал на прогулку, а через час всего лошадь уже назад вернулась, да без седока. Кинулись искать хозяина и нашли в кустах на дальнем краю парка. С прострелянной грудью. Во как!

— Кто ж его?

— А неизвестно! Убийцу так и не нашли. Люди судачили, должник обобранный рассчитался…

— Хватит! — гневно прервала рассказ хозяйка. — Ни барона, ни баронессы уже в живых давно нет, чего ж имя их попусту трепать?!

Чувствуя, что скоро нас выставят за дверь, я рискнула спросить:

— А как звали того барина, что к хозяевам ездил?

— Озерковский был барин. Батурин его фамилия, — неохотно процедила старуха.

Глава 13

Судя по тому, что очереди к стоматологическому кабинету не было, у всех жителей этого района были отличные зубы. Однако красная лампочка над дверью все же горела, и я терпеливо застыла у стены, дожидаясь, когда врач освободится и можно будет войти. Задержка меня не огорчила, ведь пройдет всего несколько минут, и я узнаю, сколько времени провела Нина в этом кабинете в день убийства ее патрона. Накануне вечером я проделала неплохую работу и теперь собиралась пожинать плоды.

Вернувшись из Павловки, я оставила машину на стоянке, а сама отправилась к офису Фризена. Приехала немного рановато, и потому больше часа пришлось слоняться по улице, дожидаясь, когда же закончится рабочий день. Как только из здания начали выходить люди, я предусмотрительно отступила под прикрытие ближайшего ларька. Нина вышла в начале восьмого, и я тут же пристроилась за ее спиной. Опасений, что она заметит слежку, у меня не было, в направлении метро из всех ближайших учреждений валом валили служащие. Без всяких осложнений я проводила Нину до самой квартиры, потому спустилась вниз и очень плодотворно побеседовала с местной собачницей. Женщина выгуливала перед подъездом еле двигающуюся от старости болонку и очень скучала. Наше с ней общение началось с общих фраз о любви к животным, а в результате я узнала все, что хотела.

Фамилия Нины была Титаренко, жила она в этом доме с детства и лечилась в районной поликлинике за углом. Женщина производила впечатление очень осведомленной особы, и потому всему сказанному ею можно было верить.

Вот только относительно поликлиники я высказала робкое сомнение. Как-никак Нина не один год трудилась в коммерческой фирме и могла, наверное, позволить себе обслуживаться у платных врачей. Соседка мои сомнения пресекла в корне, назвав смешными, и твердо заявила, что больших денег у Нины никогда не было. Это она знала абсолютно точно. И платными врачами девушка пренебрегала, отдавая предпочтение родной поликлинике. Женщина за свои сведения ручалась, потому как совсем недавно столкнулась с Ниной в том самом заведении. К сожалению, дату встречи вспомнить она не смогла.

Утром следующего дня я прибыла в поликлинику и, переждав наплыв людей, душевно поговорила с дежурившей в регистратуре девушкой. Медицинской карты Титаренко на месте не оказалось, и тогда я высказала предположение, что Нина посещала стоматологический кабинет. Девушка не поленилась, позвонила наверх и после непродолжительной консультации выяснила, что карта Титаренко действительно находится там.

— К хирургу идите, — напутствовала меня регистраторша, аккуратно пряча в карман презентованную мной купюру.

Дверь в стоматологический кабинет отворилась, и из нее стремглав выскочил гражданин с бледным лицом. Нежно прикрывая ладонью щеку, он скользнул по мне сочувствующим взглядом и засеменил прочь. Решив, что ждать больше нечего, я без стука вошла в кабинет. Врач стоял у раковины и мыл руки.

— Давайте вашу карту и садитесь в кресло. Я сейчас, — сказал он, даже не взглянув на меня.

— Доктор, я не пациент, — стараясь не вспугнуть его, деликатно произнесла я.

— Вот как? — удивился хирург и наконец повернулся ко мне.

Я разглядывала его с любопытством. До того момента мне не приходилось сталкиваться с такими молодыми хирургами. А этот был совсем юный, ну просто мальчишка. «Наверное, студент, практику здесь проходит», — подумала я, и от этой мысли по спине пробежал неприятный холодок.

— Доктор, я по другому вопросу.

— Да? И по какому же? — В его голосе неожиданно завибрировали игривые нотки.

«О господи! И это дитя туда же!» — мысленно охнула я.

— Меня интересует Нина Титаренко.

Доктор дернулся, выронил полотенце, которым все еще вытирал руки, и слегка изменившимся голосом переспросил:

— Кто? Титаренко?

— Именно. Она ведь ваша пациентка?

Какое-то время он смотрел сквозь меня остекленевшим взглядом, но потом все же вышел из оцепенения:

— Ах, ну да, конечно! Титаренко! Как же! Да, она лечится у нас.

— Отлично. В таком случае мне бы хотелось побеседовать с вами.

— Побеседовать? На какой предмет?

— Меня интересуют даты ее визитов и, главное, их продолжительность.

При этих словах доктор окинул меня неприязненным взглядом.

— А вы, собственно, кто? — поинтересовался он.

— Я из отдела кадров фирмы, в которой работает Титаренко. Провожу служебное расследование. Мы подозреваем ее в прогулах.

— Частное лицо, — с облегчением выдохнул он.

— В некотором роде да. Я служащая и выполняю свою работу, — осторожно подбирая слова, пояснила я.

Зря старалась. Ответ последовал незамедлительно:

— Посторонним мы не даем никакой информации.

— Почему? Что в этом секретного? Я же не историей болезни интересуюсь, — удивилась я.

— Это вмешательство в личную жизнь, — твердо заявил юный эскулап, всем своим видом показывая, что говорить нам с ним больше не о чем.

«Козел», — подумала я и обаятельно улыбнулась.

— Помилуйте, доктор! Какое вмешательство? Это нужно для дела. Наша сотрудница получает высокий оклад, и нам, конечно, хочется быть уверенными, что она действительно лечится. Мы категорически возражаем против прогулов.

— Боюсь, что ничем не смогу вам помочь, — ответил доктор.

Я бы, конечно, так легко от него не отстала, но тут из-за ширмы вышла женщина в синем халате санитарки. Проходя за спиной доктора к двери, она многозначительно посмотрела на меня и подмигнула.

— Ну что ж! Нет, значит, нет, — легко согласилась я.

Оставив его стоять в растерянности, я торопливо простилась и бодрым шагом направилась к выходу. Уборщица ждала меня в коридоре.

— Пойдем отсюда, а то еще увидит, — опасливо шепнула она и, не оглядываясь, иду ли я следом, заторопилась прочь.

Пройдя по коридору, мы оказались на лестничной площадке, где не было ни души, и где мы смогли, наконец, поговорить.

— Титаренкой интересуешься? — спросила санитарка.

— Да.

— Зря только время потратила. Он бы тебе все равно ничего не сказал.

— Почему?

— Не знаю.

Лицо у меня вытянулось. Ну вот, еще одна убогая на мою голову!

— Не знаю, — упрямо повторила уборщица. — Одно могу сказать: что-то ужасное случилось, и связано это с твоей Титаренкой.

— С чего вы взяли?

— Своими ушами слышала, как его сестра…

— Какая сестра?

— Ну не родная же! Медицинская! В стоматологии работает.

— Да-да! Понимаю.

— Так вот! Встретила я ее тут на днях в коридоре. Несется навстречу как оглашенная, вокруг ничего не видит и все причитает: «Титаренко! Ужас! Ужас! Эта Титаренко! Кто бы мог подумать!» А на самой лица нет, и губы белые.

— Уверены, что она именно эту фамилию повторяла?

Женщина строго посмотрела на меня:

— Уверена. У моего кума такая же.

— Не пробовали поподробнее разузнать?

— Прямо сразу? Нет! Не до того было. Меня люди в подсобке ждали. А потом возможности не было. С тех пор я Ольгу больше не видела.

Я выразительно посмотрела на нее. Уборщица всплеснула руками:

— Да нет! Что это ты такое подумала! На больничном она, с ребенком сидит.

— День, когда это случилось, не помните?

— Двадцатое августа, — не задумываясь, ответила она.

— Точно?

— Конечно. Это ж день моего рождения. Говорю же, в подсобку торопилась. Подруги ждали. Рождение собиралась праздновать, потому и с Ольгой не стала задерживаться.

— Мне бы хотелось ее поподробнее расспросить. Не дадите мне ее адрес и телефон?

— Нет.

— Отчего так?

— Она меня отругает. Не дело это — случайным людям адреса разглашать. Ты, конечно, с виду женщина приличная, но мало ли что!

— Хорошо, не нужно адрес. Телефон дайте.

— Вот, честное слово, заладила! Дайте, дайте! А мне кто чего даст? Ольга с тебя денежки получит, а я? В стороне останусь? А между прочим, если б не я, так ты и не узнала бы про эту Ольгу.

— Вы первая свое получите, — улыбнулась я и сунула в карман ее халата две шуршащие бумажки.

Она тут же их вытащила, изучила и с довольным видом вернула на место. Теперь, когда взаимопонимание было достигнуто, разговаривать сразу стало легче.

— Адреса все равно не дам, — извиняющимся тоном сказала женщина. — Не хочу неприятностей. А с Ольгой поговорю обязательно. Скажу, чтоб сама позвонила. Ты только номер свой оставь, а уж я с нее не слезу, пока своего не добьюсь.

— Хорошо. Вот тут мой телефон. Передайте его Ольге. Пускай она со мной свяжется, — неохотно согласилась я, протягивая одну из своих визиток.

— Все будет сделано в лучшем виде, не беспокойся, — заверила она и с довольным видом зашуршала в кармане только что полученными деньгами.

Кивнув на прощание, я заспешила вниз по лестнице и пролетом ниже столкнулась с Бардиным.

— Анна? — смущенно выпалил он.

Взбешенная, я смотрела на него в упор, одновременно лихорадочно прикидывая, сколько уже времени он здесь топчется, и что ему удалось услышать. По всему выходило, что подслушать нас труда не составляло. Пролеты, конечно, были длинными, но лестница — боковая и потому пустынная, а моя недавняя собеседница оказалась женщиной горластой, к тому же разговаривали мы не таясь. В общем, при желании…

— Что вы тут делаете? — торопливо прервал Бардин неловкую паузу.

Раздосадованная до предела, я в долгу не сталась.

— А вы?

Не ожидавший от меня такой невоспитанности Бардин опешил, но сразу нашелся:

— У меня тут родственница работает. Прекрасный специалист. Приехал кое о чем с ней проконсультироваться.

— Удачное совпадение! А я знакомую привозила показаться врачу, — сердито бросила я, обошла его и быстро заскользила вниз по лестнице.

До обеда оставалось не так много времени, а мне еще нужно было успеть попасть в Спасосвятительский переулок. Расстояние от поликлиники до дома, где обитала Елена, я преодолела за рекордно короткий срок и ровно в два часа дня уже парковалась напротив детского сада. Место, на мой взгляд, я выбрала очень удачно, потому что дошкольное учреждение тесно соседствовало с нужным мне домом, и разделял их лишь легкий забор из металлической сетки. Из моей машины вход в особняк просматривался отлично, а сама она, затерявшись среди множества других, выстроившихся в ряд автомобилей, никому не бросалась в глаза.

Устроившись поудобней, я закурила и приготовилась ждать. Мне нужен был молодой человек, что заведовал почтой в шикарном особняке, но заходить внутрь и пускаться в расспросы в присутствии охранника смысла не имело. Моя любознательность могла ему не понравиться, а консьерж, стесняясь присутствия ненужного свидетеля, наверняка замкнется и откровенничать не станет. В общем, оставался один путь: сидеть и ждать, когда молодой человек покинет пост и выйдет на улицу. В том, что это обязательно случится, я не сомневалась. Рабочий день длинный, а должен же консьерж ходить обедать. Не станет же хлебать суп из принесенной из дома литровой банки и заваривать чай кипятильником. Исключено! Не вязалось подобное с фигурными бронзовыми ручками, мраморными колоннами и мозаичными полами. А самое главное, ему бы этого никогда не позволили его напыщенные хозяева.

Он вышел в четырнадцать часов. Завидев приближающуюся фигуру, я поспешно схватила журнал и прикрыла им лицо. Как оказалось, зря. Могла бы сидеть спокойно и не дергаться. Парень по сторонам не глядел, бодро шагал вперед, и ничего вокруг его не интересовало. Переждав, пока он пройдет мимо, я вышла из машины и двинулась следом. Далеко идти не пришлось. В конце квартала молодой человек притормозил и привычно нырнул в дверь маленького кафе. Через стекло витрины было видно, как он брал со стойки тарелки и нес их к свободному столику в дальнем закутке. Как только он приступил к еде, я толкнула дверь и вошла.

Парень сидел спиной к входу, и потому мое появление у стола стало для него приятной неожиданностью. Несомненно приятной, потому что при виде меня он заулыбался.

— Узнаете меня?

— Еще бы! Вы с Еленой Анатольевной к нам приходили.

При воспоминании о Елене по его лицу словно солнечный зайчик пробежал.

— Совершенно верно. Можно присесть?

— Конечно!

Подождав, пока я протиснусь в узкое пространство между столом и стеной и умощусь на шатком пластиковом стуле, вежливо спросил:

— Тоже бизнесом занимаетесь, как Елена Анатольевна?

Понимая, что моя персона его совершенно не интересует и вопрос задан исключительно в целях поддержания непринужденной беседы, небрежно ответила:

— Нет, бизнес не мой профиль.

— Значит, муж богатый и работать не нужно, — понимающе подмигнул он.

Я поморщилась: парень-то оказался нагловатым. Теперь, когда он находился не при исполнении, вся его подобострастность улетучилась неизвестно куда. А я фамильярность в принципе не приемлю. Сообразив, что товарища нужно было срочно ставить на место, я обдала его ледяным холодом:

— Мужа нет, и трудиться приходится. Детективом в частном агентстве.

Это произвело впечатление. От изумления молодой человек забыл, что нес вилку ко рту.

— Круто. Никогда бы не подумал, что такая эффектная женщина работает детективом, — покачал он головой, озадаченно глядя на меня.

— Именно такие детективы и работают качественнее всех, — скупо улыбнулась я. — И сейчас прошу вас мне помочь.

— Да? А что нужно делать? — насторожился он.

— Ответить на несколько вопросов.

Молодой человек сразу сник:

— Нам не разрешают распространяться о наших жильцах. Мы подписку давали.

— Я человек не посторонний. Сами видели, я хорошо знакома с Еленой Анатольевной и даже скажу больше…

Я слегка подалась вперед, и, понизив голос, поделилась:

— Выполняю для нее одну очень деликатную работу. Конечно, я не должна бы этого вам говорить, но что-то мне подсказывает, что вы к этой истории не причастны, а неприятности себе нажить можете.

Парень смотрел на меня настороженно и молчал, но я ясно видела, как тревожно вдруг ему стало. Честно говоря, я отлично его понимала. Работа не пыльная, зарплата нормальная, и интерьер вокруг вполне приятный, но пади на него хоть малейшее подозрение, вылетит он с этого места как пробка из бутылки. И это в том случае, если ни в чем не виноват, а уж если сочтут виновным…

Подождав, пока до него окончательно дойдет смысл сказанного, я принялась нагнетать обстановку:

— Елене Анатольевне кажется, что в тот день в ее квартире кто-то побывал. Без спроса, само собой, — зашептала я. — Пока она не хочет поднимать шум, потому и пригласила меня. Но если я не добьюсь успеха… кто знает, как все обернется! В общем, не только мне одной нужна помощь.

Я заглянула ему в глаза и с нажимом спросила:

— Вы ведь не откажетесь помочь?

Ход с моей стороны был сильный, но до конца сопротивление не сломил. По тому, как он хмурился, видно было: парня терзают сомнения.

— Я не спрошу ничего секретного. Вы ничем не рискуете. Мне всего-то и нужно уточнить кое-какие детали, — продолжала искушать его я.

Наконец после долгих колебаний он с большой неохотой согласился:

— Спрашивайте.

— Вопрос первый. В отсутствие хозяйки в квартиру никто не заходил?

— Как можно? — искренне оскорбился он.

— Я не имею в виду посторонних. Дело касается родственников.

Немного помедлив, я доверительно прошептала:

— У них там своя драчка. Семейная.

И, дав понять, что я на его стороне, замерла в ожидании ответа. Мой собеседник мгновенно оценил ситуацию, решил, что лучше топить чужих, чем себя любимого, и потому принялся охотно делиться информацией:

— Ключ есть у мужа Елены Анатольевны, только он тут давно не появлялся. И еще у Елизаветы Андреевны.

— Лиза часто навещает Елену Анатольевну?

— Елизавета Андреевна? Нет. Раньше иногда забегала, теперь нет. В тот день она тоже не приходила, — с явным сожалением заметил он.

Да уж, загляни в тот день Лиза на квартиру отца, и у парня не было бы проблем. Дочь хозяина имеет право приходить, а остальное его не касается!

— Какой у вас график работы?

— Мы с дневным охранником каждый день заступаем в десять утра и работаем до двадцати одного часа. Потом на всю ночь выходят ночные дежурные.

— В тот день, когда мы с вами встретились, все было как обычно?

— Конечно.

— Скажите, во сколько Елена Анатольевна ушла в то утро из дома? Только точно.

— Не знаю.

— Вас не было на месте?

— Я заступаю в десять утра, а она обычно уходит раньше. По утрам я ее никогда не вижу. Так было и в тот день.

Похоже, она ему очень нравилась, потому что в голосе чувствовалось явное сожаление.

— Вернулась она вместе со мной. Правильно?

— Да.

— Выходит, ее весь день не было дома?

— Совершенно верно.

— Во сколько она обычно возвращается?

— Как когда. Иногда в восемь, чаще позже. И тогда я, бывает, ее за день ни разу не вижу. Мы с напарником к тому времени работу заканчиваем и уходим, — сказал он и вдруг подозрительно спросил:

— А почему все эти вопросы вы не задаете самой Елене Анатольевне?

— Если я буду ее дергать по всяким пустякам, ей это не понравится, — небрежно бросила я, словно речь действительно шла о ерунде.

— Да, наверное, — неуверенно согласился парень и вдруг заторопился:

— Извините, но мне пора идти.

— Но вы так и не поели!

— У меня перерыв всего тридцать минут. Опаздывать не рекомендуется, — через силу улыбнулся он, вскочил и, не оглядываясь, пошел к выходу.

Парень ушел, а я осталась. Посидев еще минут пятнадцать и выпив две чашки кофе с рогаликом, я покинула кафе и неспешно побрела назад. Полученные ответы внесли некоторую ясность в историю с Лизой. Охранник сказал, что в квартиру отца в тот день она не заходила, и не поверить ему оснований не было. А вот с милейшей Еленой Анатольевной все оказывалось не так просто. Приди ей в голову мысль остаться в один из дней дома, сутки безвылазно просидеть в квартире и выйти из нее только на следующее утро, никто и не догадается об этом маленьком трюке. Дневные охранники решат, что она уехала как всегда, а ночные подумают, что она вышла позже обычного. Забавно.

Размышляя над этим, я продолжала внимательно смотреть по сторонам, и потому проход между забором детского сада и глухой стеной соседнего офисного здания не остался мной не замеченным. Тем более что этот детский сад меня заинтересовал. Я очень нуждалась в показаниях очевидцев, а более приметливых свидетелей, чем дети, на свете не существует. Любопытные от природы, не обремененные повседневными житейскими заботами, напрочь отбивающими у взрослых интерес к жизни, они все видят, все подмечают, и до всего им есть дело.

«Давно нужно было сюда прийти. Чего тянула?» — отругала я себя и, без долгих раздумий свернув с тротуара на утоптанную тропинку, двинулась вглубь квартала. Тропинка сначала привела к бетонному забору, потом свернула влево, обогнула территорию детского сада и снова побежала вперед. Теперь с одной стороны от меня возвышались бетонные плиты, с другой тянулся забор из «рабицы», из-за которого доносились звонкие детские голоса. Особняк теперь маячил впереди.

Дорожка привела меня на задний двор. Совсем крошечный, вымощенный тротуарной плиткой, с полоской подстриженной травы вдоль забора и матовыми фонарями по периметру, этот аккуратненький дворик вызывал зависть своей буржуазной благоустроенностью и чистотой. Если что и портило впечатление, так это синие пластиковые бочки у забора, видимо оставшиеся здесь со времен последнего ремонта.

«Непорядок», — покачала я головой, с неодобрением глядя на инородные предметы, так не вяжущиеся с общим благостным видом. И вообще.

Одна бочка хотя бы стояла, а другая так и вовсе лежала на боку. Перевернули ее, судя по круглой проплешине на траве, совсем недавно. Пятно зияло влажным черноземом и зарасти еще не успело.

Осудив российскую безалаберность, я направилась в сторону детского сада. Судя по количеству детей, снующих по его территории, на прогулку одновременно вывели всех воспитанников. Каждый из них мог оказаться моим потенциальным помощником, но находились они, к сожалению, слишком далеко от меня. Ни поговорить, ни даже просто привлечь их внимание к себе возможности не было.

— Тоже в окно лезть будешь? — вдруг раздалось из кустов.

Вздрогнув от неожиданности, я обернулась на голос. Припав лицами к металлической сетке, из-за забора на меня с любопытством глядели две девчушки. Маленькие, лет пяти, и очень похожие друг на друга.

— А вы что здесь делаете? — притворно нахмурилась я.

Моя напускная строгость их не обманула и даже, как мне показалось, позабавила. Они понимающе переглянулись и разом заулыбались.

— Нас на прогулку выпустили. Когда мы с сестрой не спим и не кушаем, то всегда гуляем, — снисходительно пояснила та, что выглядела покрепче.

— Раз выпустили, значит, нужно играть, а не по кустам лазать, — попеняла я.

— Там не интересно, — сказала девочка, не удостоив снующих по детской площадке воспитанников даже взглядом.

— Так ты полезешь в окно? — вернулась к интересующей их теме другая сестра.

— Это еще зачем? В окно никто не лазит. Для этого двери существуют.

— Неправда. Тетенька лазила. Мы ее сами видели, — возразила она.

— И еще дяденька, — добавила другая и хихикнула.

— Шутите? Разве туда можно забраться? Вон как высоко! — кивнула я в сторону окон, которые действительно располагались значительно выше человеческого роста.

Девочки переглянулись и дружно захихикали над моей глупостью. Потом старшая снисходительно подсказала:

— Бочку нужно подставить.

— И тогда достанешь?

Они дружно кивнули.

— А в какое нужно лезть? В это? — Я наугад ткнула пальцем в сторону ближайшего окна.

— Нет! — хором сказали девочки.

— В большое. — Старшая уверенно показала на окно в торце здания, сквозь широкие квадраты оконных переплетов которого хорошо просматривались зеленые листья растений.

— А вы ничего не придумываете?

Девочки снова переглянулись и загадочно заулыбались.

— Так вы меня обманываете! — обиделась я.

По детской наивности они сразу попались на эту нехитрую уловку, разволновались и наперебой стали убеждать меня в своей правоте.

— Правда, правда! Так было! Мы видели!

— Мы здесь играли в кустах, а она прибежала!

— На бочку запрыгнула и полезла в окно.

— Точно? А когда это случилось?

— Давно уже, — махнула рукой одна.

— Наверное, пять дней назад, — уточнила другая.

— Или десять! — рассмеялась ее сестра, радуясь новой игре.

— Значит, вы не помните, — подвела я итог.

От Спасосвятительного переулка до Маросейки — рукой подать, даже за пределы Садового кольца выезжать не нужно. Маросейка — улица старинная, застраиваться начала еще в семнадцатом веке. Первыми здесь стали селиться украинцы, или, как их тогда официально называли, малороссы. Отсюда название и самой улицы — Маросейка. Кроме украинцев здесь жили иностранцы, позже выселенные в Немецкую слободу, а в восемнадцатом веке это место облюбовали торговцы-армяне. Не обходили своим вниманием эти места и русские дворяне, охотно селясь в непосредственной близости от Кремля. По утверждению специалистов академии, Московский особняк Мансдорфа находился именно на Маросейке, и, пока тотальная реконструкция не коснулась этого уголка старой Москвы, существовал вполне реальный шанс найти нужный мне дом.

Он действительно стоял на прежнем месте и даже выглядел вполне прилично. Пройдя сквозь кованые ворота с широко распахнутыми ажурными створками, я оказалась в уютном дворе. Самой себе было неловко сознаваться, но явилась я туда с единственной целью — разыскать следы дочери Августа Мансдорфа. Той самой, к рождению которой барон отнесся с такой прохладой. Старушка из Павловки утверждала, что до шестьдесят первого года она точно обитала в своем бывшем московском доме. Мол, сама рассказывала, когда приезжала навестить родные места. Но мне требовалось просто фантастическое везение. Начнем с того, что старушка могла и напутать все, и после семнадцатого года наследница барона здесь никогда не появлялась. Другая проблема заключалась в том, что жительница Павловки называла бывшую хозяйку просто «барышней». И как прикажете о ней расспрашивать? Кого искать? Баронессу Мансдорф? А если она вышла замуж и сменила фамилию? Разыскивать ее как дочь бывшего владельца этого дома? Вряд ли кто-то из нынешних жильцов помнит старого барона.

Тяжело вздохнув, я направилась к двум молодым мамашам с колясками.

— Добрый день.

Женщины перестали щебетать, развернулись в мою сторону и дружно откликнулись:

— Здравствуйте!

— Я разыскиваю одну пожилую женщину. Мне сказали, что она может проживать в этом доме.

— Фамилия как? — поинтересовалась та из мамаш, что была постарше и побойчее.

— В девичестве была Мансдорф, по потом могла фамилию сменить.

Женщины озадаченно переглянулись и покачали головами.

— Может, имя знаете? — спросила вторая, поглядывая на меня с явным недоверием.

Что касается имени, то тут я могла ответить с большей определенностью. Старушка один раз назвала дочь барона «барышней Софьей Августовной».

— Софья Августовна.

— Зачем она вам? — раздалось сзади.

От неожиданности я вздрогнула. Шагов за спиной не слышала, и потому появление еще одного собеседника оказалось для меня сюрпризом. Повернувшись, я обнаружила рядом с собой массивную фигуру дворничихи с метлой в руке. Поудобнее перехватив орудие труда, та сурово потребовала ответа:

— Вы кто такая? По какому праву тут слоняетесь и о жильцах выпрашиваете?

— Да что ты, Роза, в самом деле? Она женщину одну разыскивает. Фамилии не знает, только имя — Софья Августовна, — вступилась за меня одна из мамаш.

— Сама слышала. Не глухая, — огрызнулась Роза и снова принялась за меня:

— Зачем вам Софья Августовна?

— Дело у меня к ней.

Дворничиха еще больше помрачнела и неприязненно проворчала:

— Какие с ней могут быть дела? Стара она уже для дел.

— Так она живет здесь? — с надеждой спросила я.

Вопрос Роза проигнорировала.

— И расстраивать ее нельзя. Здоровье совсем некуда. Чуть поволнуется, так сразу сердце прихватывает.

— Я не собираюсь ее расстраивать. Просто хочу передать привет от старых друзей. Я недавно была в местах, где прошло детство Софьи Августовны. Думаю, ей будет приятно.

— Значит, вы не от этого отродья? — недоверчиво уточнила она.

— От кого?!

Ответа я снова не получила, вместо этого дворничиха аккуратно прислонила метлу к дереву и сердито приказала:

— За мной идите.

Боясь, что она передумает, я торопливо кивнула, всем своим видом выражая готовность немедленно следовать за ней.

Далеко идти не пришлось. Мы пересекли двор и оказались перед малозаметной дверью, ведущей в подвал.

— Здесь ждите, — сухо обронила Роза и скрылась за облупленной створкой.

Снаружи слышно было, как она громко крикнула от входа:

— Софья Августовна, к вам гости.

Этого оказалось достаточно, чтобы я, не раздумывая, вошла за ней следом. Мое вторжение очень рассердило Розу. Развернувшись, она напустилась на меня:

— Я же сказала — ждать за дверью! Кто вам позволил сюда заходить?

Думаю, она вышвырнула бы меня на улицу, но откуда-то из глубины вдруг послышался негромкий голос:

— Роза, в чем дело? Почему ты шумишь?

Дворничиха замерла и прислушалась.

— Роза, что случилось? — уже строго повторил голос, и несокрушимая Роза дрогнула.

Сердито погрозив мне пальцем, пошла на голос, не забыв при этом плотно задернуть за собой закрывающую дверной проем штору. Оказавшись в одиночестве, я нисколько не огорчилась: без угрюмого и подозрительного Розиного взгляда у меня было больше возможностей разглядеть все толком.

Сумрачная комната с небольшим оконцем под потолком производила тягостное впечатление. От вида сырых, в рыжих потеках, стен по телу проползли мурашки, и я вдруг почувствовала себя заживо замурованной в глухом каменном мешке и зябко поежилась. Захотелось оказаться на улице и вместо этого затхлого воздуха набрать в легкие привычной гари московских улиц. Хотя, возможно, виной всему было мое чересчур разгулявшееся воображение. Комната казалась жилой, все вокруг было чисто убрано, вот только при виде мебели даже у старьевщика случился бы удар на почве острой жалости к ее владельцам.

Неожиданно штора колыхнулась, и в образовавшуюся щель посунулась голова дворничихи.

— Проходите, — неприветливо буркнула она и снова скрылась.

Я не заставила повторять приглашение дважды. Оказавшись за шторой, поняла, что комната служит спальней, но разглядеть ничего не успела. С первой же секунды все мое внимание сосредоточилось на сидящей в глубоком кресле женщине. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что она очень и очень стара. Худенькое личико ее было сплошь покрыто морщинами, но выглядела наследница барона Мансдорфа очень достойно. Реденькие волосы были аккуратно подстрижены, а темное платье, украшенное старомодным кружевным воротником, делало ее нарядной.

Женщина сидела абсолютно неподвижно и могла бы показаться неживой, если бы не мерцающие агатовым блеском глаза.

— Вы ко мне? Я вас не знаю, — прошелестела она.

— Мы не знакомы, — кивнула я и выразительно посмотрела на топчущуюся у двери дворничиху.

Она жадно прислушивалась к разговору и, судя по упрямому выражению на лице, уходить не собиралась. Хозяйка перехватила мой взгляд, слабо шевельнула сухонькой кистью и попросила:

— Роза, оставь нас.

Дворничиха набычилась и хотела возразить, но в последний момент передумала и с неохотой подчинилась. Как только хлопнула входная дверь, Софья Августовна спросила:

— Так что у вас за дело ко мне?

В ее голосе мне послышалась некоторая напряженность, и, не желая попусту волновать ее, я поспешно пустилась в объяснения:

— Меня зовут Анна. Недавно я заезжала в Павловку по делам и от местных жителей узнала, что вы живете в Москве. Решила, что вам будет интересно узнать, как обстоят дела в вашем бывшем имении.

Конечно, мое объяснение было притянуто за уши, и любой, даже не самый подозрительный, человек засыпал бы меня вопросами, но не Софья Августовна. С аристократическим тактом она приняла его и мечтательно протянула:

— Павловка… когда-то я очень ее любила…

Синеватые старческие губы растянулись в улыбке, а лицо приобрело отстраненное выражение, будто она в своих мыслях вдруг улетела далеко-далеко в прошлое, куда посторонним ход был заказан. Я стояла посреди комнаты и смотрела на нее, боясь пошевелиться. А Софья Августовна вдруг тихонько засмеялась и сказала:

— Знаете, ведь мы с мамой ездили туда! Несмотря на запрещение. А в шестьдесят первом я навестила Павловку одна. Правда, долго мне там побыть не удалось. Уже через час местный милиционер каким-то образом узнал о моем появлении и явился с требованием немедленно покинуть вверенную ему территорию.

— Почему?!

Она насмешливо улыбнулась:

— Наверное, опасался, что я подниму бунт в отдельно взятой деревне.

Софья Августовна качнула головой, прогоняя неприятные воспоминания, и поинтересовалась:

— А дом… он еще стоит?

Я замялась, подыскивая слова, но она выручила меня и сама ответила на свой вопрос:

— Одни стены, наверное, остались. Или и стен уже тоже нет?

— Стены остались.

Она вздохнула:

— Неудивительно. Раньше ведь строили на совесть. А парк цел? Не вырубили?

— Зарос сильно.

Софья Августовна грустно кивнула, а я, стараясь отвлечь ее от печальных мыслей, оживленно затараторила:

— В деревне вашу семью до сих пор помнят. И все, как один, добрым словом отзываются. Говорят, много хорошего делали. Особенно тепло вспоминают вашу матушку.

Софья Августовна улыбнулась:

— В моих детских воспоминаниях мать тоже осталась молодой, красивой и очень доброй. Это и не удивительно, ребенку его мать всегда кажется самой красивой и доброй. Но чтоб бывшие дворовые… Вы меня, признаться, удивили. Но все равно спасибо.

Она помолчала немного и произнесла:

— Но вы, как я понимаю, не затем ко мне пришли, чтобы о бывшей усадьбе рассказывать. У вас ведь ко мне дело?

— Я пишу книгу о картине Веласкеса «Христос в терновом венце». Пытаюсь проследить судьбу этой картины после того, как ее привезли из Италии в Россию. Потому и ездила в Павловку. Хотела своими глазами увидеть это место. Ведь до восемнадцатого года ею владела ваша семья?

Взгляд Софьи Августовны затуманился.

— Мать. Мой отец подарил ее ей. Он очень дорожил картиной, и это было выражением его чувства к ней и ко мне.

— А к вашему отцу она как попала?

Софья Августовна недоуменно взглянула на меня и с гордостью сказала:

— Она всегда принадлежала ему.

Глава 14

Опасаясь нечаянной встречи с Еленой, в Зубовку я отправилась во второй половине дня. К поискам картины эта поездка отношения не имела, и, если бы дело не касалось Герасима, я бы, конечно, и пальцем не шевельнула, чтобы разобраться во всей этой нехорошей истории. Ни Елена, ни Лиза сами по себе меня ничуть не интересовали, но, к сожалению, здесь был замешан мой друг. И хотя очень многое мне было непонятно, сомнений в том, что приятель каким-то образом причастен к случившейся у Фризенов трагедии, у меня не оставалось. Конечно, пока что он лежал в больнице и считался потерпевшим, однако я испытывала сильные опасения, как бы в один момент он вдруг из жертвы не превратился в главного подозреваемого. Как ни крути, но неспроста же его прутом в живот пырнули.

Проехав для начала деревню Зубовка из конца в конец, я пришла к выводу, что она большая, бестолково построенная и нищая. Состоятельные господа только-только начали осваивать это место, и солидные особняки с черепичными крышами можно было по пальцам пересчитать. На фоне старых бревенчатых изб и покосившихся заборов эти строения казались инородными телами, невесть как попавшими сюда. Что касается дома Фризена, он был настолько роскошен, что казался и вовсе неуместным среди всеобщего убожества.

К владениям господина Фризена я шла пешком, благоразумно оставив машину на соседней улице. Остановившись перед воротами, я принялась разглядывать сквозь ажурное плетение чугунных узоров яркие клумбы, ухоженные лужайки, деревья и видимую часть скрытого зеленью особняка.

— Недурно, — пробормотала я.

Территория «усадьбы», как ее недавно обозвала, иначе и не скажешь, Люся, выглядела пустынно. Ни людских голосов, ни посторонних звуков до меня не доносилось, только шелест листвы да чириканье птиц. Однако меня почему-то не покидала уверенность, что долго скучать в одиночестве не придется. И я не ошиблась. Прошло всего несколько минут, как из-за дома вынырнул крепкого вида молодой человек в камуфляжной форме и по мощенной брусчаткой дороге бегом направился в мою сторону.

— Это частное владение. Здесь стоять нельзя! — еще издали закричал он.

Я такую неуклюжую попытку завязать беседу просто проигнорировала. Не перекликаться же мне с ним через ограду. Набравшись терпения, я дождалась, когда он подойдет поближе, и сладко-сладко ему улыбнулась. От подобных улыбок за версту веет скудоумием, но для налаживания контактов с сильным полом они бывают исключительно полезны, поэтому я и держу их в своем арсенале. К сожалению, в этом случае проверенная уловка не сработала. Цербер, несмотря на типичную внешность бабника, остался равнодушным к моим чарам.

— Отойдите. Здесь посторонним находиться нельзя! — уже с явной угрозой в голосе рявкнул он.

Я невозмутимо улыбнулась еще раз, правда более сдержанно, и произнесла:

— Добрый день! Я журналистка и хотела бы взять интервью.

— Никаких интервью.

— Простите?

— Я сказал, вали отсюда, пока цела! — свирепо пролаял он.

Намерения его не оставляли сомнений, и я благоразумно перешла на другую сторону дороги. Парень смерил меня неприязненным взглядом, и, видимо, придя к выводу, что теперь я опасности больше не представляю, развернулся и ушел в дом.

— Здорово он тебя! — подал голос сидящий на лавке под забором мужичонка. Его помятое пропитое лицо вызывало тихую жалость, а накинутый на голые плечи пиджак и сапоги на босу ногу наводили на мысль о стесненных материальных обстоятельствах.

— Думаешь, это было здорово? — засомневалась я.

— А то! Такую кралю ради хозяйского добра отлаял! Не каждый на такое способен, — одобрительно прохрипел он севшим от беспрерывной пьянки голосом.

— А что это он такой сердитый? — поинтересовалась я, устраиваясь рядом с ним на скамейке.

— Так надоели вы ему.

— Ты это про кого? — опешила я.

— Как — про кого? Про вашу братию! Про журналистов! Ездите и ездите сюда. Дня не проходит, чтоб кто не заявился. Лезут с камерами, все вопросы норовят задавать. Вот Аркаша и озверел.

— Правильно, ездят! Работа у людей такая — новости искать! А ему-то чего злиться? Убудет у него, что ли, если расскажет, как хозяина убили? И потом… на этом ведь неплохо заработать можно.

Я покосилась на своего собеседника. При упоминании о деньгах он явно занервничал.

— Аркаше откровенничать нельзя: работу потерять может, — рассудительно заметил он и маетно вздохнул.

Я терпеливо ждала того, что, по моим расчетам, вот-вот должно было последовать дальше.

— Вот если б кто со мной догадался поговорить… Я не Аркаша, мне опасаться нечего.

— Что толку с тобой разговаривать! Ты ж не очевидец.

— А ты попробуй! — оживился мужичонка.

— Неужели что-то знаешь?!

Он ответил мне полным загадки взглядом.

— Что-то слышал или видел?

— Я в доме был, когда все случилось… — со скромной гордостью объявил он.

— В момент убийства?

— Точно!

— Иди ты! — не поверила я.

— Сама туда иди, — добродушно огрызнулся он.

— Можешь все рассказать? — взяла я быка за рога.

— Сколько заплатишь?

— В зависимости от информации.

— Меньше стольника не возьму, — сурово предупредил он.

Я вытащила кошелек и помахала бумажкой перед его лицом.

— Видишь? Они уже твои. А расскажешь что путное, еще столько же добавлю.

И он не заставил себя упрашивать.

— В то утро я с ранья поругался со своей старухой.

— С женой?

— С матерью. Жены у меня нет.

— Ясно. По какому поводу сцепились?

— Я в магазин намылился сгонять… неважно себя чувствовал и хотел немного здоровье поправить… А эта старая перечница пенсию зажилила и ни в какую не отдает. Ну, стоим мы тут посреди двора, лаемся, как вдруг Аркаша появляется. Подбежал он так шустро к воротам, открыл их, а тут и хозяйка на машине выкатывает. На работу, значит, собралась. Я, как только их увидел, сразу смекнул, кто меня выручить может. К забору подбежал и знаками Аркаше показываю, мол, пропадаю, спасай. Аркаша у нас человек душевный, не то что эта кукла.

— Чем это она тебе не угодила?

— А тем, что не умеет по-соседски жить! — злобно прохрипел он.

Я немедленно изобразила удивление.

— Я к ней как-то тут подошел и попросил взаймы. По-дружески, как сосед соседку. Так она знаешь, что мне сказала?

— Что?

— И повторять не стану! Приличному человеку таких слов знать не положено.

— Так, значит, не любишь ты Аркашину хозяйку.

— Не люблю.

— Ну и ладно. Дальше-то что было?

— Что дальше? Аркаша заметил мои знаки и сразу все понял. Разговаривать при своей селедке он, конечно, не мог и поэтому просто кивнул. Мол, все понял, жди. Ну, я присел тут на лавочке и томлюсь. Жду, значит, когда Аркаша освободится. А эта вобла… Нет, чтоб сразу уехать, так она еще минут пятнадцать стояла вот тут на дороге и мозги ему конопатила. Последние указания, блин, давала, а у меня за это время чуть все трубы не полопались. Наконец она выговорилась, в машину влезла и укатила. Я, естественно, пулей к Аркаше. Выручай, мол, друг, погибаю.

— Помог?

— Две банки пива из сторожки вынес. А так сказал к часу подгребать.

— Денег обещал дать?

— Денег он никогда не дает, а наливать не отказывается. Да я ему особенно не надоедаю. Только в конце месяца, когда пенсия кончается.

— И ты к нему пошел?

— Естественно! В тринадцать ноль-ноль как штык был у него.

— Где гуляли?

— В доме, на кухне. Только это была не та гулянка. Я один пил. Аркаша по делам крутился. У них же теперь прислуги нет, так он всем заправляет.

— Совсем нет?

— Как хозяин заболел, так всех и уволили.

— А убирает кто? Дом вон какой огромный.

— Женщина приезжает два раза в неделю.

— Почему же уволили прислугу?

— Говорили, хозяин сильно раздражался. Болел он, и чужие люди ему на психику давили. А может, из-за денег… Чего платить всей этой команде, если им заняться нечем? Это раньше у них гости да гулянки, почитай, каждый день были, а как сам занеможел, все разом и прекратилось.

— А еду кто готовил?

— Какая еда? Хозяйка в городе питалась, а хозяин на диете сидел. Супчики, каши да кефир с творогом. С этим и Аркаша справлялся. Он и лекарства давал.

— Все равно нелегко ему, наверное, приходилось. И дом сторожить, и больного нянчить.

— Может, и так, да только он не жаловался. Думаю, она ему платила хорошо.

— А что происходило, когда ты в доме-то был.

— А ничего не происходило. Я сидел за столом, выпивал потихоньку и телек смотрел. Аркаша возле плиты крутился. Обед готовил. Еще наверх бегал.

— Зачем?

— Как зачем? К хозяину! Тот же не вставал. Как ему что понадобится, он кнопочку нажимает и звонком Аркашу к себе вызывает. Беспокойный был человек, честное слово. То одно ему нужно, то другое. А еще хозяйка без конца по телефону названивала, все спрашивала, как дома дела.

— Часто звонила?

— При мне два раза.

Мужик пригорюнился и затих. Помолчав немного, он доверительно сообщил:

— Замордовали они Аркашу. Тут никаких денег не захочешь. Я бы лично не согласился так мотаться.

Я покосилась на него и признала, что говорил он совершенно искренне. Такие личности действительно без копейки куковать будут, но себя утруждать не станут.

— Долго сидели?

— Я на часы не смотрел… Часа три точно, а может, и больше.

— Потом что было?

— Аркаша поднялся наверх, побыл там немного, вернулся и сказал, что хозяин отдыхать собирается. Теперь, сказал, он часа полтора спать будет, можем на улицу выйти. Мы перешли в сторожку и сидели там, пока хозяйка не приехала.

— Могли его убить, когда вы в доме находились?

Он выкатил на меня глаза и выразительно постучал пальцем по лбу:

— Соображаешь, что говоришь? Аркаша туда и обратно ежеминутно сновал, кухня рядом с входом в дом, дверь в коридор была открыта, а я как раз против нее сидел.

— Может, Аркадий сам и убил? Пока наверху находился, — вкрадчиво намекнула я.

— Дура ты, — безнадежно вздохнул мой собеседник.

— Долго он наверху оставался?

— Больше чем на несколько минут не задерживался. Не успел бы он. Понимаешь, просто по времени не успел бы. И потом… Говорили, там все кровищей было заляпано, как же он чистым бы умудрился остаться?

Мужичок покрутил головой и осуждающе просипел:

— Бредятину гонишь.

— Выходит, что его убили позже, когда вас уже в доме не было?

— Выходит, что так, — удрученно согласился он.

— Значит, где-то после четырех убийца забрался в дом и убил беззащитного больного. А как же он внутрь пробрался?

— Сам голову ломаю. У ворот ведь мы с Аркашей сидели.

— Через забор, — подсказала я.

— Думай, что говоришь, — отмахнулся он. — Через такой заборище не перелезть. Гляди, какие пики острые. Враз напорешься.

— Ходят слухи, что это его родная дочь сделала.

Он равнодушно пожал плечами:

— Чего только в жизни не бывает. Слышал я такую мысль.

— И чья ж это была мысль?

— Хозяйкина. Она голосила: «Лиза! Лиза Андрюшу убила!»

— Когда это было?

— Ну, когда тело она нашла… выскочила из дома и к нам… тогда и кричала про Лизу. Потом, наверное, и милиции так сказала.

Нашу задушевную беседу прервало неожиданное событие. Мягко шурша шинами, к воротам Фризена подкатил роскошный темный лимузин. Дверца распахнулась, и наружу разъяренной фурией вылетела Елена. Подскочив ко мне, она закричала:

— Опять вы?! На это раз что вам нужно?! Теперь что вынюхиваете?! Убирайтесь отсюда немедленно, или я вызываю милицию!

Ее крик сорвался на визг, лицо перекосилось, и в нем не осталось ничего привлекательного. Вместо утонченной, полной сдержанного достоинства дамы передо мной возникла тертая жизнью, а в настоящий момент просто клокочущая яростью девица.

Отвечать я не стала. Ослепленная злостью, она все равно бы меня не услышала. Я действительно встала и ушла. Недалеко. Только до конца улицы. А там свернула за угол и бодрым шагом отправилась изучать окрестности. По заросшей тропинке добралась до забора, огораживающего владения Фризенов, и не спеша, присматриваясь к каждой кочке и к каждому кусту, побрела вдоль него. Не верила я и в материализовавшегося невесть откуда убийцу. Если он не проходил через ворота, значит, проник через ограду.

Прошло немало времени, прежде чем я обошла весь участок по периметру, но кое-что интересное мне все-таки удалось обнаружить. Ложбинку. Неглубокую, сантиметров двадцать. Если не присматриваться, так за травой ее и вовсе не заметишь. Но она была, и ее наличие существенно увеличивало расстояние между землей и нижним краем забора. Лежа на спине, по ней вполне мог проползти человек. Только он должен быть очень худым и не бояться испачкать одежду.

Думаю, я бы попробовала проверить свою догадку и рискнула бы пролезть на тут сторону. Я уже собралась это сделать, но в кармане запиликал мобильник.

— Слушаю, — рассеянно отозвалась я, полностью поглощенная разглядыванием травы у своих ног.

Мне показалось, что она слегка примята, и в тот момент я пыталась решить, так ли это на самом деле или мне просто чудится.

— Анна? — донеслось из трубки.

— Да?

Говорившую я не узнала, голос был незнакомым, к тому же было очень плохо слышно.

— Анна, это я! Лиза.

Вот этого я никак не ожидала.

— Лиза? — переспросила я, не веря своим ушам.

— Да-да! Лиза! Анна, помогите мне.

«Ну вот, опять!» — зло подумала я.

— Анна! Вы меня слышите?

— Куда вы пропали? После того странного звонка я ведь вас искала. Даже в Спасосвятительский переулок съездила. Но вас так не оказалось, а я в результате выглядела полной дурой.

— Анна, поверьте, я не нарочно. Так получилось, — потерянно пробормотала девушка.

Мне показалось, что Лиза с трудом сдерживает слезы, и мне стало неловко. Однако я вовремя вспомнила, как она надула меня в прошлый раз, и мне сразу полегчало.

— Лиза, а вы в курсе, что вас разыскивает милиция?

— Да-да! Я все знаю! Анна, я не могу долго говорить. Сейчас я у метро. Пожалуйста, заберите меня отсюда.

Никуда ехать я не собиралась, и Лиза правильно поняла мое молчание.

— Умоляю! Приезжайте… Мне страшно! — в отчаянии прошептала она и зарыдала.

Я вздохнула, мысленно проклиная себя за мягкотелость, и спросила:

— Где вы?

— У метро «Теплый Стан»! Пожалуйста, приезжайте.

— Лиза, слушайте меня внимательно. Я буду там минут через двадцать. Никуда не уходите. Станьте… — я назвала место, — и ждите меня. Поняли?

— Да-да! Все сделаю! Приезжайте! — прокричала она, и связь прервалась.

Забыв о своих планах, я побежала к машине.

Всю дорогу я убеждала себя, что внезапное появление Лизаветы оказалось как нельзя кстати. Теперь не придется мучиться сомнениями, с ее помощью я получу ответы на многие вопросы и наконец пойму, что же на самом деле произошло с Герой.

Как оказалось, надеялась я на это совершенно напрасно. Лизаветы в условном месте не оказалось. Не веря собственным глазам, я обежала площадь и никого не нашла. Сделав еще несколько кругов, я попробовала расспросить торговок, стоящих со своим нехитрым товаром рядом с метро, и ничего не добилась. Потом, уже ни на что не рассчитывая, долго простояла на пятачке перед одним из входов. Толпа обтекала меня со всех сторон, а я все не уходила. Лиза так и не появилась. Может быть, девушку кто-то спугнул, и она убежала. Может быть, это была ее очередная шутка.

Глава 15

Поездка в Зубовку удовлетворения мне не принесла. Мало того, что она не имела никакого отношения к поискам картины, так ведь и результатов не дала. Лизу я упустила, точнее, так и не встретила, и об убийстве ничего путного не узнала. Вообще, все складывалось не так, как мне хотелось. Ради Герасима пришлось ввязаться в расследование преступления, тратить время и силы, пытаясь разобраться в причинах приключившегося с Герой несчастья. Но все мои усилия пропали впустую.

Другой бы на моем месте огорчился, а я к неудаче относилась философски. В конце концов, еще не вечер! Не удалось в этот раз, получится в другой. Главное, отказываться от своих намерений докопаться до истины я не собиралась. А раз так, значит, обязательно будут и результаты. Нужно только хорошенько потрудиться!

Причина моего оптимистичного настроения заключалась в знакомстве с Софьей Августовной. Мне повезло не просто найти живого свидетеля событий тех лет, я отыскала человека, который собственными глазами видел «Христа в терновом венце» и, возможно, даже знал, где он находится теперь. О такой сумасшедшей удаче я и мечтать не смела! Это был подарок Судьбы, и мне из личного опыта было известно: если уж Она решила расщедриться, то не станет размениваться по мелочам.

В первую встречу с Софьей Августовной меня буквально распирало от желания забросать ее вопросами, но я понимала, что торопиться не стоит. Мы были еще слишком мало знакомы, и мое чрезмерное любопытство могло ей не понравиться. Кроме того, у Софьи Августовны могли иметься собственные причины не особо откровенничать со случайным человеком о столь дорогой вещи, как картина кисти Веласкеса. В общем, как ни хотелось мне тогда посидеть еще, я заставила себя встать и уйти. Утешением в тот момент служило только разрешение наведываться к ней запросто и в любое время.

И вот теперь, возвращаясь из Зубовки ни с чем, я решила воспользоваться этим приглашением и заглянуть к Софье Августовне. Заехав по дороге в супермаркет, я накупила вкусностей к чаю и уже через час сидела с Софьей Августовной за столом.

— В Павловке мы с матерью жили до того момента, пока не вышел указ, запрещающий бывшим помещикам проживать в пределах принадлежащих им ранее имений, — рассказывала старушка, аккуратно отправляя в рот крохотный кусочек миндального пирожного. — Документ был подписан самим Лениным, что придавало ему особую значимость и делало его исполнение обязательным. Мама совсем не удивилась, когда из ближайшего уездного города к нам прибыл нарочный со строжайшим предписанием покинуть Павловку в течение двадцати четырех часов. По сути, она узнала о неминуемости отъезда, как только прочитала в газете текст указа. Весь вопрос состоял в том, куда ехать и где искать приюта.

— Все было настолько плохо? Неужели не было места, где бы вы могли остановиться?

— До Октябрьского переворота такой проблемы у нас не было. Имелись и другие поместья, и этот дом в Москве, и множество самых разных знакомых, готовых с радостью принять мою мать у себя. После семнадцатого года все изменилось… Те из нашего круга, кто не уехал, были арестованы, а то и вовсе расстреляны. Те же, кому чудом удалось уцелеть, сидели тихо, опасаясь репрессий, и не рискнули предоставить нам свой кров.

Горькая усмешка тронула губы Софьи Августовны:

— В общем, нас никто и нигде не ждал.

— Как же вы оказались в Москве?

— После долгих и мучительных раздумий мать в конце концов приняла решение ехать сюда. Здесь нам тоже опереться было не на кого, но Москва — не Павловка, где мы были на виду. В большом городе затеряться легче… и потом, здесь имелся особняк Мансдорфов — привычные родные стены. Мама, конечно, не рассчитывала жить в самом доме, но надеялась приткнуться в помещении для прислуги.

— Получилось?

— Нам повезло. Удалось устроиться в дворницкой. Обе комнаты занимал дворник с женой, но он, помня о благодеяниях бывших хозяев, потеснился и пустил нас в меньшую.

— И никто не донес на вас властям?

— Некому было. Прислуга давно разбежалась, дом заселили новыми жильцами. В основном служащими вновь созданных советских учреждений. В лицо нас никто не знал, а если и интересовались, то дворник говорил, что мы дальние родственники его жены.

— Верили?

— Конечно! После голода, скитаний и потери близких людей мать сильно изменилась. Худенькая, печальная, скромно одетая молодая женщина с ребенком… таких тогда было тысячи.

— А документы? Неужели ни разу не проверили?

— У нас была справка. Нам ее добыл все тот же дворник. Обменял на мамино кольцо с бриллиантом. По ней мама числилась вдовой красноармейца. Справка, конечно, была слабенькая, на работу с такой справкой идти устраиваться было опасно… могли ведь и проверить… поэтому мы старались не высовываться, даже от дома дальше чем на пару кварталов не отходили.

— На что же вы жили?

— Чтоб не умереть с голоду, мама подрабатывала мытьем полов у новых жильцов нашего бывшего дома.

— Бедная! Как же ужасно она себя при этом чувствовала!

Софья Августовна печально качнула головой:

— Теперь мне понятно, насколько ей было тяжело, но тогда, девочкой, я этого, конечно, не сознавала.

— Она никогда не жаловалась?

— Моя мать была сильным человеком и все беды переносила стойко. Кое-как обустроив комнату теми немногими вещами, что удалось привезти с собой из Павловки, она вела себя так, будто это место и было нашим настоящим домом, и ничего другого мы никогда не знали.

— Вам удалось вывезти из Павловки часть вещей?

— Ну, это громко сказано! Как думаете, сколько могли унести на себе молодая женщина и ребенок?

— Не много.

— Вот именно!

— А картина? «Христос в терновом венце»? С ней что стало? — с замиранием сердца спросила я.

— Мы привезли ее с собой, — кротко отозвалась Софья Августовна.

— Вот как… — растерянно пробормотала я, чувствуя, что голова потихоньку начинает идти кругом.

— Она висела в нашей комнате, вон на той стене. Правда, недолго, — с безмятежным видом продолжала рассказывать старушка.

— Украли?!

— Нет, мать отдала ее собственными руками.

У меня и раньше-то не сходились концы с концами, а тут я совсем растерялась:

— Кому?

— Юрию Всеволодовичу Краснову.

Сообщила она это с таким видом, словно я отлично знала Юрия Всеволодовича и потому любые объяснения тут были излишни.

— Чудненько! Драгоценную картину сняли со стены и без лишних слов вручили какому-то господину. И вы говорите об этом так спокойно? Но это же был Веласкес! И потом, это же был талисман вашей семьи! — не удержалась я.

Ответом мне было невозмутимое молчание и ироничный взгляд не по-старчески ярких глаз.

— Хорошо, не хотите объяснять, почему ваша мать совершила этот безумный поступок, и не нужно! Но тогда хотя бы, сделайте милость, намекните, откуда взялся этот тип?

Мое поведение уже выходило за рамки дозволенного, а значит, грозило мне неприятностями. Софья Августовна могла не на шутку обидеться, и тогда наши отношения прервались бы, едва начавшись. Все это я отлично понимала, но кипевшее во мне в тот момент раздражение выплеснулось наружу помимо моей воли, и поделать с собой я ничего не смогла. Странно, но Софья Августовна отнеслась к моему фырканью неожиданно мирно. Одарив меня долгим взглядом, она помолчала, будто прикидывая что-то в уме, а потом спокойно сказала:

— Пропажа картины меня действительно не волнует. Прожив на свете столько лет, перестаешь дорожить подобными вещами. Что касается Юрия Всеволодовича Краснова, моя мать знала его с давних времен. Он служил врачом в лечебнице.

— В Павловке?

— Да, лечебница была построена и содержалась на средства Мансдорфов.

Я слушала Софью Августовну и мучилась от нетерпения, ожидая, когда же она наконец назовет причину, по которой бесценная картина могла оказаться в руках доктора. То, что он некогда жил в Павловке, с моей точки зрения, не могло служить достаточным основанием для такого поступка.

Софья Августовна, несомненно, знала о моем нетерпении, но делала вид, что ничего не замечает, и рассказывала с прежней обстоятельностью:

— Юрий Всеволодович был человеком не только образованным, но и очень приятным в общении. Его с женой охотно принимали у нас в доме.

— Дружили семьями?

— Дружбой это назвать, конечно, было нельзя, но добрые отношения точно присутствовали. Когда у доктора родился ребенок, барон и баронесса стали его крестными родителями. Мансдорфы постоянно помогали семье Юрия Всеволодовича материально.

— Я все понимаю. Ваша мать хорошо знала доктора, он часто бывал в вашем доме, но ведь он все равно оставался чужим человеком. Софья Августовна, я никак не могу уразуметь, что заставило ее добровольно отдать ему картину? Неужели она ею не дорожила?

— Потому и отдала, что ничего ценнее у нее не было.

Ответ был дан, но он ничего не объяснил, и я разочарованно вздохнула. Я чувствовала, что мы еще долго будем ходить вокруг да около, пока наконец не доберемся до сути.

Софья Августовна усмехнулась и мягко сказала:

— Анна, отвлекитесь на время от мыслей о картине и представьте себе обстановку тех дней. Революция, крах привычного образа жизни, потеря близких людей, голод, каждодневная борьба за выживание. Да, моя мать была сильной личностью и держалась изо всех сил, но ведь душевные силы не безграничны. Поймите, к тому моменту она уже была и морально, и физически истощена. И когда она вдруг увидела на пороге своего дома старинного знакомого, человека из своей прошлой, счастливой жизни, которая теперь существовала только в ее воспоминаниях, она, конечно, расчувствовалась. Это же так естественно, Анна!

— Откуда же он взялся?

— Специально разыскивал нас.

— Все это время?

— Нет, конечно! Однажды ехал в пролетке и случайно увидел идущую по улице женщину. Что-то в ее облике показалось ему знакомым, он попытался вспомнить, но на ум ничего не пришло, и вскоре он забыл об этой встрече. Потом кто-то из общих знакомых обмолвился, что мать живет в Москве, но так как обитали мы здесь на птичьих правах, и прописка нам не полагалась, то и найти нас было непросто. Правда, в конце концов, Юрий Всеволодович догадался заглянуть в бывший дом Мансдорфов и нашел нас в этом подвале. Когда он появился в нашей квартире, моя стойкая и сильная мать расплакалась. Краснов тоже расчувствовался. Прослезился, поцеловал маме руку и воскликнул: «Благодетельница!» Мама попросила не называть ее так, но он ответил: «Нет-нет! Именно так! Я знаю, все звания отменены, но для меня вы были и всегда останетесь госпожой и благодетельницей». Тут мама опять заплакала, а доктор еще раз поцеловал ей руку и сказал, что поражен, найдя нас в таком удручающем положении, и что когда он ехал сюда, то предполагал, конечно, что живется нам не просто, но не ожидал, что все обстоит подобным образом… Знаете, голос его дрожал, а в глазах стояли слезы. Юрий Всеволодович вытащил из кармана платок и промокнул глаза. Немного успокоившись, решительно сказал: «С этой минуты все ваши беды кончились. Обещаю, теперь вы ни в чем не будете знать нужды. Я сполна отплачу за то добро, что видел от вашей щедрой семьи. Даю в том свое честное слово!» Для моей измученной матери услышать, что хоть кто-то озабочен ее судьбой, было просто потрясением.

— Что же Краснов делал в столице? Зачем он приехал?

— Он уже несколько лет здесь жил.

— И что было дальше?

— Юрий Всеволодович сдержал свое обещание. Он каждую неделю заезжал к нам и привозил продукты, деньги, мануфактуру. Последнему мать было особенно рада. Наша одежда давно пришла в негодность, и мы изворачивались, как могли, чтобы только продлить ей жизнь.

— Где же доктор все это брал?

— Он служил в Реввоенсовете.

— Как же бывший врач попал в Реввоенсовет?

— Мы и сами этому удивлялись. Он ведь был из дворян. И, тем не менее, Юрий Всеволодович носил на воротнике ромбики, указывающие на высокий военный чин, и имел в личном пользовании экипаж с лошадью. Судя по всему, он занимал значительный пост.

— Какое кардинальное изменение судьбы!

— После семнадцатого года он действительно зажил совсем другой жизнью. Стал большевиком, переехал в Москву, поступил на службу. В его распоряжении имелась прекрасная квартира, в доме была прислуга, детьми занималась бонна. В общем, он жил на широкую ногу, но с нами всегда держался просто и был к нам очень добр.

— Вы бывали у него?

— Конечно, и не один раз! В каждый наш визит Юрий Всеволодович присылал за нами свою шикарную, сверкающую пролетку, а к нашему приезду специально накрывали стол. Мне, привыкшей вести полуголодное существование, царившее у них изобилие, казалось невероятным чудом. В его доме мать оттаивала душой. Он оказывал ей всяческое уважение, задаривал подарками, а если мать начинала возражать, Юрий Всеволодович брал ее руку, нежно целовал и проникновенно говорил: «Благодетельница, за то добро, что я видел от вашей семьи, мне никогда не расплатиться. Я готов для вас сделать все! А это что? Так, пустяк!» Его хорошенькая жена Кора обычно при этом округляла глаза, охала и приговаривала: «Берите, берите! Нам для вас ничего не жалко!» Выглядело это очень смешно, ведь на самом деле она совсем не знала маму.

— А разве они…

— Мама была знакома с первой женой Краснова. В восемнадцатом году та умерла от тифа, и он женился вторично. Кора была много моложе его и очень хорошенькая.

— Сколько у них было детей?

— Двое. Мальчик, его звали Федя, и девочка, Тоня. Тоня походила на куклу. Вечно носила огромный бант на голове и платье с множеством оборок. Федя же был чудо как красив, но очень утомителен в общении. Крайне неуравновешенный характер. Только что веселился и вот уже сидит угрюмый. Или, что еще хуже, резкость какую скажет. Справиться с ним мог только Юрий Всеволодович. Его Федя обожал и подчинялся беспрекословно. Коре же с ним приходилось нелегко. Даже моя мама, которая ко всем относилась ровно, Федю недолюбливала.

Думаю, не прерви нас Роза, Софья Августовна во всех подробностях изложила бы мне непростые взаимоотношения между домашними ответственного члена Реввоенсовета. Видно было, что ей хочется поговорить, и она охотно вспоминает события своей давно минувшей юности. Но дверь вдруг распахнулась, и в комнату ввалилась пылающая гневом дворничиха.

— Это что еще за посиделки? — грозно спросила она.

Софья Августовна умолкла на полуслове и в легком замешательстве воззрилась на вошедшую.

— Что ж это вы вытворяете, Софья Августовна? — продолжала гневаться дворничиха. — На дворе скоро полночь, а вы до сих пор не спите!

— Неужели так поздно? Надо же! А мы заболтались и не заметили, — смущенно улыбнулась старушка.

— Заболтались оне! А завтра с постели встать не сможете. Забыли, что докторша велела? — наступала Роза.

— С головой у меня все в порядке, и напоминать мне ничего не нужно, а вот ты, Роза, сегодня что-то сильно разошлась, — поджала губы Софья Августовна.

— Я не разошлась, о вас же забочусь. Не то что некоторые, — обиженно вспыхнула Роза.

Софья Августовна выпрямилась в кресле:

— Ты знаешь, я это ценю. Очень. Но не нужно обращаться со мной, как с несмышленым ребенком. Я уже давно взрослая.

Под ее ледяным взглядом Роза съежилась и даже будто стала ниже ростом.

— Пожалуйста, делайте, что хотите! Только, когда плохо станет, меня не зовите, — хлюпнула она носом и, громко хлопнув дверью, покинула комнату.

— Ревнует, — сухо усмехнулась Софья Августовна.

После этой сцены я почувствовала себя лишней и начала прощаться. Софья Августовна меня не удерживала, и я, пожелав ей спокойной ночи, вышла на улицу. На дворе давно наступила ночь, фонари не горели, но темнота не помешала мне заметить две фигуры, синхронно поднявшиеся с лавки при моем появлении. Пока они вразвалочку огибали детскую песочницу, я быстрым шагом шла к воротам. Можно было бы, конечно, и пробежаться: до машины, припаркованной на улице, было всего ничего. Вполне успела бы уехать, до того как эти тяжеловозы сообразили бы, что происходит, и бросились вдогонку. Вот только бежать мне совсем не хотелось…

Как я и ожидала, они настигли меня возле машины.

— Куда это ты так торопишься? — хмуро поинтересовался один из них.

Я оглядела их крепкие фигуры, стриженые головы на коротких шеях и поняла, что это не местная шпана. Эти тоже, конечно, были птицами невысокого полета, но все же…

— Домой спешу.

— Домой? Это хорошо, но ты задержись на минуту. Парой слов перекинуться нужно, — важно сообщил тот, что стоял ближе.

Второй лениво усмехнулся и, вытащив из кармана опасную бритву, принялся лениво поигрывать ею.

— Слушаю вас.

— Молодец. Ты вот что, кончай мельтешить. Если не хочешь неприятностей, займись своими делами и не суй нос, куда не следует.

— Почему?

— А вот это уже не твоего ума дело. Отвянь и баста! Усекла?

— Конечно.

— Тогда все. Бывай!

Качки дружно развернулись и так же не спеша, как и появились, скрылись в темноте двора. Я не садилась в машину до тех пор, пока они не отошли на достаточное расстояние. Только когда перестала различать их силуэты, завела машину и поехала домой. Всю дорогу я думала об этой встрече. То, что мне не собирались причинять вреда, по крайней мере, в этот раз, сомнению не подлежало. Ребят просто послали передать мне предостережение. Проблема заключалась ни в них, а в том, кто все это затеял.

Занятая своими мыслями, я по сторонам особо не глядела и, только свернув в свой переулок, заметила за спиной темный «опель». В голове что-то щелкнуло, и мне вдруг показалось, что он едет за мной уже давно. Вроде бы я его уже видела рядом с собой, и не раз… Однако, когда я свернула во двор, а «опель» как ни в чем не бывало проследовал дальше, стало ясно, что это всего лишь игра моего разыгравшегося воображения.

Глава 16

Начало дня ознаменовалось хорошей новостью. Позвонив, как обычно, домой Герасиму, я узнала, что его перевели из реанимации в интенсивную терапию. Мать Геры сообщила мне это со слезами радости в голосе, и я ее прекрасно понимала. Обсудив новость, мы на радостях договорились вместе ехать в больницу.

Это было мое первое посещение Геры, и я волновалась. Входя в палату, чувствовала, как потеют ладони.

— Это что еще за веник? — вместо приветствия поинтересовался Гера, показав глазами на цветы у меня в руках.

— Это не веник, а букет. Над ним дизайнер трудился. Эксклюзивная, между прочим, вещь и стоит огромных бабок, — оскорбилась я, с любовью оглядывая роскошное сооружение из цветов, веточек и ленточек.

— Лучше бы ты мне их наличкой отдала, — слабо улыбнулся Гера бесцветными, почти белыми губами.

Герина мама не сдержалась:

— Как тебе не стыдно? Человек к тебе всей душой, а ты!..

— Не кричи на меня. Я больной, — ухмыльнулся Герасим.

— У тебя живот болит, а думать ты должен головой. Так что не придуривайся и веди себя как следует, — сказала ему мать и, отобрав у меня букет, который и правда, несмотря на цену, здорово смахивал на веник, отправилась на поиски пустой трехлитровой банки.

— Как ты тут? — осведомилась я, неловко переминаясь с ноги на ногу у кровати.

— Нормально. Выкарабкиваюсь потихоньку.

— Говорят, тебе здорово повезло — удар не задел важные органы.

— Точно. Сам себе временами завидую, — попробовал пошутить он, но вышло невесело.

— Кто ж это тебя так?

Гера отвел глаза в сторону:

— Не знаю. Темно было, не разглядел.

Я укоризненно покачала головой:

— Кому ты врешь?

— Я правда не знаю.

Я глубоко вздохнула и, пожелав себе терпения, ласково сказала:

— Послушай, Герасим. Ты эту лапшу можешь развешивать на уши милиции, хотя, думаю, и они тебе не поверят, но мне-то зачем врать? Я же слышала тот разговор по телефону. Забыл? Ты шел на встречу с определенным человеком, и это он ударил тебя. Я это точно знаю.

Гера смотрел на стену перед собой и мертво молчал. Я знала отлично: упрямства ему не занимать. Если уж он решил отмолачиваться, то разговорить его можно было и не пытаться. Только время зря потеряешь. В любом другом случае я бы отступилась, но тут не стала идти у него на поводу и спросила в лоб:

— Это связано с убийством Фризена?

Он наконец разлепил губы и зло процедил:

— Анна, прошу, не вмешивайся, тебя это не касается. Я сам разберусь.

То, как легко он перевел меня из друзей в посторонние, меня здорово задело:

— Ну и кого же ты выгораживаешь? Лизу?

Гера плотно сжал губы и промолчал.

— Что, я права? Ее? Это она тебя ударила?

И здесь Гера не выдержал.

— Что ты мне нервы мотаешь? — зашипел он, побелев от злости. — Без тебя тошно!

— Тебе тошно потому, что дурью маешься! — не осталась в долгу я.

— Что тут у вас происходит? — встревоженно спросила мать Геры, возникая на пороге палаты.

— Скажи ей, чтоб ушла, — процедил Герасим и демонстративно отвернулся к стене.

Лицо его матери вытянулось от удивления:

— Сынок, что ты себе позволяешь?

— Мама, пусть она уйдет!

— Гера, как ты можешь?

— Оставьте меня в покое. Я устал. Я хочу спать, наконец!

Впечатление о встречи с ближайшим другом осталось тягостное. Не такой я себе ее представляла. Меня очень обидела та враждебность, с которой он меня встретил. До этого момента я считала, что мы друзья и между нами нет секретов. Но на самом деле все оказалось не так. У Геры была своя жизнь и свои тайны, посвящать меня в которые он не собирался. Он ясно дал мне понять, что я для него — чужой человек, и совать нос в его дела не имею права. После нескольких лет дружбы такое открытие было неожиданным и оттого до слез обидным.

В кризисные моменты каждый лечит душу по-своему, а лично для меня нет более успокаивающего занятия, чем прикосновение к старине. И неважно, будет ли это охота за очередным раритетом, копание в груде старой рухляди на пыльном чердаке или просто беседа с человеком, знающим хоть что-то о старинных вещах. Неудивительно, что, покинув больницу, я без раздумий направилась именно к такому человеку.

— В прошлый раз вы так и не рассказали, что же дальше приключилось с картиной, — обратилась я к Софье Августовне, просительно заглядывая ей в глаза.

Она пожала худеньким плечиком:

— Честно говоря, я и сама толком не знаю.

«Отлично! — подумалось мне. — Только этого в придачу ко всем неприятностям мне не хватало!»

— История с картиной — очень запутанная, и спросить, что же произошло на самом деле, теперь уже, к сожалению, не у кого. А дело было так… Однажды утром к нам прибежала чрезвычайно взволнованная Кора и сказала, что в городе грядут новые обыски. Мол, есть постановление властей забрать те ценности, что еще остались на руках у затаившейся буржуазии. Мама к известию отнеслась спокойно, пожала плечами и заявила: «Пусть приходят. У нас ничего нет. Мы с Софьей нищие». Кора тогда всплеснула руками: «Как нет?» «Вот так!» «А драгоценности? Юрий говорил, что Мансдорфам принадлежала уникальная коллекция драгоценностей. Вроде бы барон незадолго до гибели приобрел несколько украшений Марии Антуанетты!» Но мама лишь сухо усмехнулась: «Все осталось в банковском сейфе и давно, думаю, реквизировано товарищами». А Кора воззрилась на нее с недоверием и спросила, неужели мы не пытались забрать их? Услышав, что нет, не пытались, она сочувственно покивала, явно жалея мою непрактичную маму, но потом, окинув нашу убогую каморку взглядом, она вдруг спросила: «А картину вы ценностью не считаете?» Мать растерянно оглянулась на висящее на стене полотно: «Думаете, его могут забрать?» Кора воскликнула: «Несомненно! Это же Веласкес!» Мама тогда без сил упала на стул. «Господи, что же делать? Ее здесь и спрятать-то негде», — простонала она. «Спрячьте ее, обязательно спрячьте, — настаивала Кора. — Иначе придут и точно унесут». «Да кто придет-то?» — раздался из соседней комнаты голос нашего хозяина. Обычно дворник вел себя очень почтительно, а тут вдруг не только позволил себе вмешаться в разговор, но еще без приглашения явился на нашу половину. Осуждающе посмотрев на Кору с высоты своего огромного роста, он пробасил: «Что вы, дамочка, глупости говорите, барыню по пустякам пугаете? Кто ж сюда прийти может?» Кора тогда вскочила на ноги и запальчиво выкрикнула прямо ему в лицо: «Чекисты придут! Ценности изымать, что прячут недобитые буржуйские!»

По бесцветным старческим губам Софьи Августовны скользнула горькая усмешка:

— Столько лет прошло, а до сих пор помню, как больно тогда меня хлестнули эти слова. По моему изменившемуся лицу Кора поняла, что сгоряча сболтнула лишнее. Стараясь загладить неловкость, она кинулась на колени перед матерью, схватила ее руки и, покрывая их поцелуями, умоляюще запричитала: «Дорогая, не обижайтесь! Я не вас с Софочкой имела в виду. Это у меня… так… по привычке вырвалось… Вы же знаете, как я к вам отношусь…» Мама осторожно высвободила руки и сказала: «Оставьте, Кора. Все это такие пустяки. Сейчас гораздо важнее решить, что делать с картиной. Да, ее нужно спрятать, но где? Знакомых у меня мало, к тому же новым людям я доверить ее не решусь, а те, кого знаю по прошлым временам, сами находятся в таком же положении, что и я». А Кора предложила отдать Веласкеса им с Юрием Всеволодовичем и заверила, что в их дом чекисты не сунутся. Наш дворник, я помню, был тогда очень против и все ворчал, что, мол, не дело это — отдавать ценную вещь в чужие руки. Кора сердилась на него, даже кричала. Говорила, что у них с доктором ближе нас с мамой никого нет. Мама молча слушала их, а потом сдернула со стены скатерть, тщательно завернула в нее картину и вручила Коре. «Не волнуйтесь, — заверила та. — Через неделю все кончится, и вы получите свое сокровище назад в целости и сохранности».

Напрасно утром я радовалась, что день выдался на редкость удачный. Ошиблась. Для того чтобы это понять, за глаза хватило бы встречи с Герасимом. А теперь еще и это. Выйдя от Софьи Августовны, я обнаружила, что стекла моей машины расколоты самым варварским способом. Люди, которые это сделали, потрудились на славу. Они так добросовестно подошли к порученному делу, что не только изуродовали мне машину, но и уведомление не забыли оставить. На сиденье среди льдистой стеклянной крошки лежал листок бумаги. «Сука, это последнее предупреждение. Не успокоишься, с тобой будет то же самое». Прочитав записку, я зло скомкала ее и швырнула на асфальт. Не глядя по сторонам, кое-как очистила сиденье от осколков, завела мотор и поехала домой. Конечно, по уму следовало бы отправиться в автосервис, но меня вдруг охватила апатия. Захотелось как можно скорее попасть в свою квартиру, закрыть за собой дверь и отгородиться от всего мира. Пропади оно все пропадом! Поиски картины, расследование убийства, чокнутые заказчики и плодящиеся как кролики подозреваемые, да еще не желающие говорить свидетели… Кстати, о свидетелях! Медсестра из стоматологии мне до сих пор не позвонила.

Не успела я вырулить на проезжую часть, как из соседней подворотни вынырнул темно-синий «опель» и нагло пристроился у меня на хвосте. Навязчивое соседство мне не понравилось, и я предприняла несколько попыток оторваться, но делала это так вяло, что они каждый раз кончались неудачей. В конце концов, игра мне надоела, и я просто плюнула на своих преследователей. Хотят неизвестные придурки таскаться за мной — их дело, а меня это не колышет.

«Опель» шел за мной как приклеенный до самого дома. Во двор, правда, он въезжать не стал. Поставив машину на платную стоянку, которая, по счастью, располагалась в нашем же дворе, я пулей влетела в подъезд и быстро захлопнула за собой дверь. Поднимаясь на свой этаж, я еще искренне верила, что все неудачи, отпущенные судьбой на этот день, кончились, но стоило подойти к своей квартире, как я поняла, что совершенно зря так рано расслабилась. Из дверей напротив вынырнула соседка и обеспокоенно сообщила:

— К вам сегодня приходили.

— Кто?

Она осуждающе поджала губы и процедила:

— Двое мужчин.

Новость была ошеломляющей. Никаких мужчин, тем более двоих, я в гости не ждала. Соседка продолжала стоять в дверном проеме, и во взгляде ее читалось любопытство. Я равнодушно поинтересовалась:

— И чего они хотели?

Соседка пожала плечами:

— Я не спрашивала.

— А! Ну ладно… — пробормотала я и вытащила из кармана ключ.

— Вам что, совсем не интересно, что здесь произошло? — возмутилась соседка.

— А что, что-то случилось?

— Они пытались вскрыть вашу дверь! Я даже милицию собиралась вызвать.

— Не вызвали?

— Они сразу ушли, как только я на них закричала. Дверь я, естественно, не открывала, но они все равно испугались.

— Спасибо! — с чувством поблагодарила я.

— Соседи должны выручать друг друга. И, обратите внимание, один из них копался в замке. Через глазок я это прекрасно видела.

Она ждала моей реакции, и, не желая лишать человека заслуженного развлечения, я послушно наклонилась к замочной скважине и с озабоченным видом принялась ее рассматривать. Как оказалось, старалась не зря, вокруг отверстия действительно обнаружились свежие царапины. Раньше их там не было, в этом я была абсолютно уверена. Похоже, с дверью и правда пытались поработать отмычкой.

— Ну что?

— Вы абсолютно правы. Спасибо огромное.

Мои слова пришлись соседке по душе. В сущности, она была неплохой женщиной. Немного вздорной, слегка упрямой, но, в общем, не злой. Услышав признание своей правоты и посчитав свою миссию выполненной, она почувствовала себя полностью удовлетворенной и заторопилась к себе.

— Если придет кто-то еще, смело говорите, чтоб зря не старались. Квартира стоит на сигнализации! — крикнула я ей в спину.

Глава 17

Почти весь следующий день я провела в разъездах. Сначала торчала в автосервисе, дожидаясь, пока поменяют стекла, потом ездила вместе с Верой Геннадиевной за город в надежде забрать остальную часть архива. Новыми стеклами я обзавелась, а вот с архивом ничего не вышло. Коробок на месте не оказалось. Вера Геннадиевна обежала соседей и в результате дотошного опроса выяснила, что чужие на участке не появлялись, но зато видели зятя Веры Геннадиевны. Явился он поздно вечером, на машине, и потом в доме долго горел свет. Утром ни зятя, ни машины уже не было. Упоминание о машине Веру Геннадиевну ужасно расстроило.

— Привез кого-то и продал все дедовские бумаги, — твердила она, бестолково мечась по комнате.

— Почему вы так решили?

— Своего транспорта у нас нет, значит, на чужом приезжал. А зачем? За архивом! Ничего святого нет у человека! Все готов спустить за копейки.

Назад мы с ней возвращались в молчании. Вера Геннадиевна шумно вздыхала, гневаясь на зятя-пройдоху, тихо грустила об утраченных документах. Отвлечь ее от мыслей о коварном родственнике я решилась только один раз:

— Вы фамилию Дядик слышали?

— Естественно. Я даже читала дедовские записи.

— Как сложилась его судьба?

— Расстреляли. За мародерство. Однако дед был уверен, что в этой истории не все просто.

Высадив Веру Геннадиевну возле дома, я заскочила еще в пару мест и только потом добралась наконец до Даши. Она, как всегда, была по горло завалена работой, однако, услышав о моей встрече с парнями, слежке и покалеченной машине, тут же забыла о всех срочных делах.

— Может, тебе перестать ездить к этой старухе? Сдалась она тебе! — воскликнула подруга.

— Вряд ли это из-за нее. Какие у нас дела? Так, невинные разговоры о давно минувших днях. Кого из серьезных людей это может заинтересовать? — рассеянно откликнулась я, любуясь идеальным порядком на Дашином столе.

— Тогда с чем же это связано?

Я пожала плечами:

— Скорее уж с поисками Лизы.

Высказанное предположение Дарью заинтересовало, и она замолчала, с головой уйдя в размышления. Довольная, что подруга нашла себе занятие по душе и на время забыла обо мне, я занялась разложенными на столах экспонатами. К сожалению, долго наслаждаться не пришлось. Даша снова подала голос:

— Кто об этом знает?

— О чем?

— О том, что ты ищешь эту придурочную Лизу!

— Гера знает… Еще Елена, ее мачеха.

— Кого подозреваешь?

— В том-то и беда, что никого.

— Совсем-совсем никого?

— А кого, по-твоему, можно подозревать? Герку? Так я его как облупленного знаю, не один год знакомы. И потом… ну что за чушь? Неужели ты серьезно думаешь, что он мог подослать ко мне тех мордоворотов?

— Что я считаю — это мое дело. Скажу одно: твой Гера — тот еще тип! Хитрый и скользкий. То, что ты называла дружбой, для него всегда было бесплатной кормушкой. Сколько он тебе должен?

Отвечать не хотелось, и я демонстративно отвернулась в сторону.

— Молчишь? И молчи! Я и без тебя знаю, что кучу баксов!

— Это к делу не относится, — сдержанно заметила я.

— Хорошо. Оставим Геру в покое! Кто у нас еще есть?

— Елена, но она дама во всех отношениях положительная, ни в чем предосудительном не замечена. Даже на момент убийства собственного мужа у нее есть железное алиби.

— Что это у тебя за странный голос?

Я усмехнулась:

— Стыжусь собственной глупости. Представляешь, сегодня днем заезжала в рекламное бюро. В то самое, где Елена была на переговорах в день убийства.

— Зачем? Ты только что сама сказала, что подозревать ее нет оснований.

— От бессилия. Понимаешь, все ниточки оборваны. Наиболее перспективная подозреваемая — сама Лиза, но она исчезла. Остались Гера и Елена. Геру я подозревать не могу, Елену нет оснований…

— Зачем же тогда ездила к рекламщику?

— Душу отвести. Чтобы только не сидеть сложа руки.

Такое объяснение Дарью не удивило. Она хорошо знала мой характер и ничего необычного в моем поступке не видела.

— И каков результат?

— Повидалась с владельцем. Он как раз собирал вещи. Фирма переезжает в новый офис. Говорить со мной отказался, сославшись на крайнюю занятость.

— Думаю, он в любом случае не стал бы с тобой обсуждать Елену. Она его клиентка.

Спорить я не стала, ибо сама придерживалась того же мнения, а вместо этого высказала мысль, которая мучила меня последнее время:

— Знаешь, меня не покидает ощущение, что за всем за этим стоит Лиза.

— В каком смысле?

— Она то появляется, то исчезает… Потом, эти странные звонки, вопли по телефону. Не удивлюсь, если и парни с угрозами явились по мою душу с ее подачи.

— Ну, так оставь эти поиски! Плюнь, и пускай делает, что хочет! Тебе до нее что за дело? Ань, ну прошу тебя!

Дарья разволновалась не на шутку, и по всему чувствовалось, что, начни я возражать, наша встреча обернется нешуточной ссорой. Не желая лезть на рожон, я примирительно сказала:

— Не шуми, я и сама так думаю. Затеяла все это я только ради Геры, но он дал мне понять, что не хочет, чтоб я лезла в его дела. Ну и отлично! Значит, теперь у меня нет повода искать его Лизу, и я могу полностью сосредоточиться на картине.

Даше моя покладистость понравилась. Она моментально успокоилась и даже похвалила меня за благоразумие. Скромно потупившись, я слушала ее и тихо радовалась, что не разболтала подруге ни о том, что успела разузнать в Спасосвятительском, ни о компьютерной переписке Герасима. Имея представление о моей настырности, она легко могла бы представить себе дальнейшее развитие событий и уж точно не была бы сейчас настроена столь благодушно.

Расставшись с Дашей, я немного поколебалась, а потом, плюнув на все дела, поехала к Софье Августовне. Странно, но чувствовала, что привыкла к ее обществу, и даже немного скучаю по ней.

Мое появление Софью Августовну обрадовало:

— Как хорошо, что вы зашли! Сижу тут одна, как сыч. Так хочется порой, знаете ли, поболтать, а не с кем.

Поговорить я и сама была не прочь, поэтому тут же и приступила к расспросам:

— Софья Августовна, а Кора правду сказала? Обыски действительно были?

— Не знаю. К нам никто не заходил, а что в городе делалось… понятия не имею.

— Дворник ничего не рассказывал?

— Может, и рассказывал, но я этого не помню. Юна тогда была… обыски… картины… связанные с ними воспоминания… все это меня мало интересовало. Больше волновало то, что мама из предосторожности во двор не выпускала. Вот это я помню отлично. Уж очень тоскливо было сидеть в четырех стенах.

— А что ваша матушка? Как она себя вела?

— Как обычно. Была спокойна, сдержанна и очень строга.

Бледные губы дрогнули в легкой улыбке:

— Она меня держала в ежовых рукавицах. Никакого сюсюканья, никаких поблажек и баловства.

— Вас это обижало?

Вопрос был откровенно бестактный, и задавать его практически незнакомому человеку я не имела никакого права. Но не сдержалась, задала. И все потому, что Дарья в моменты наших ссор с апломбом утверждала, что мой неуравновешенный характер — следствие отсутствия материнской ласки в нежном детском возрасте. Я не спорю, характер у меня мог бы быть и получше, но к Дарьиным заявлениям относилась со скепсисом. Мне кажется, что все дело не в недостатке тепла, а в дурной наследственности. Если бы я знала свою родню, а мне, к сожалению, даже о собственном отце ничего не известно, то наверняка точно такой же паскудный характер отыскался бы, например, у двоюродной бабушки или у троюродного дедушки. Однако, несмотря на разногласие с Дашей, проблема взаимоотношений матери и дочери меня интересовала, и я часто, особенно когда мне вдруг становилось грустно, раздумывала над этим.

Софью Августовну моя очередная бестактность не шокировала. На секунду призадумавшись, она твердо заявила:

— Тогда обижало, но теперь я ее понимаю. Мама была необыкновенным человеком. Конечно, со мной она держалась строго, иногда даже чересчур, но делала это из лучших побуждений. Лишившись дома, потеряв всех близких, она, сильная духом и очень разумная, пыталась подготовить меня к взрослой жизни и будущим испытаниям. Я ей за это благодарна. Бог знает, удалось бы мне выдержать все то, что выпало потом на мою долю, если бы не мамино воспитание.

Мне давно хотелось узнать, почему Софья Августовна живет одна, но удобного случая все как-то не представлялось. А тут вдруг разговор сам собой повернулся таким образом, что можно было задавать очередной бестактный вопрос без опасения нарваться на молчание и ледяной взгляд.

Упустить такую возможность я конечно же не могла и уже приготовилась спросить, как раздался звон разбиваемого стекла. Мы с Софьей Августовной дружно вздрогнули от неожиданности и разом повернулись в сторону окна. Но разглядеть ничего не успели, потому что следом за оконным стеклом разлетелась на куски висящая над столом электрическая лампочка. Все вокруг моментально погрузилось во тьму. Я услышала, как Софья Авугстовна сдавленно охнула, и, желая ее успокоить, наклонилась вперед. Ни слова сказать я не успела, в следующий момент по комнате заметались хвостатые кометы, с шипением разбрасывая во все стороны разноцветные искры. Ошарашенная, я замерла на стуле, пытаясь сообразить, что бы все это могло значить, но тут где-то возле окна прогремел взрыв и положил конец моим раздумьям. Уразумев, что дело принимает нешуточный оборот и медлить дольше нельзя, я сорвалась с места и кинулась туда, где только что сидела Софья Августовна. Ее стул по-прежнему стоял возле стола, но сама старушка лежала на полу и не подавала признаков жизни.

Быстрым шагом я двигалась по бесконечному, остро пахнувшему лекарствами и казенной пищей больничному коридору. Взгляд скользил по окрашенным голубой масляной краской стенам, а в голове копошились невеселые мысли. Что-то слишком много больниц появилось в моей жизни за последнее время. В одной лежит Гера, в этой — Софья Августовна. Хорошо хоть ее самочувствие не внушает врачам особых опасений. В тот вечер, когда было совершено нападение, я пережила массу неприятных минут. Решив с перепугу, что моя знакомая при смерти, я без всякой деликатности сгребла ее в охапку и в мгновение ока вытащила на улицу. Уложив обмякшее тело на траву, выхватила мобильник и разом вызвала на место происшествия «скорую», милицию, пожарных и МЧС. Как ни странно, представители всех служб явились быстро и практически одновременно, что мгновенно создало в небольшом дворе страшную толчею. Жильцы дома при первых же звуках сирены высыпали из своих квартир и, несмотря на все увещевания, упорно не желали расходиться. В результате вокруг нас суетились пожарные со шлангами, сновали милиционеры, толпились жильцы, носились ошалевшие от неожиданного развлечения дети, и все это выглядело, как большой сумасшедший дом на прогулке.

Прибывшие врачи констатировали у Софьи Августовны отсутствие явных травм и повреждений, предположили наличие шокового состояния и постановили срочно везти в больницу. Результаты осмотра меня обрадовали — пусть и в шоковом состоянии, но ведь жива! — но отпускать ее одну, без присмотра, я не решилась. Зная наше здравоохранение, я ничего хорошего от него не ждала, потому запрыгнула в «скорую» следом за носилками и решительно захлопнула за собой дверь.

Как оказалось впоследствии, поступила я совершенно правильно, потому что, если бы не мое присутствие, убедительный голос и приятное шуршание «зелени», лежала бы Софья Августовна сейчас в коридоре на сквозняке, и хрен бы к ней до утра кто подошел. А так все разрешилось самым чудесным образом: пострадавшую поместили в отдельную палату, постелили ей чистое, почти новое белье, и дежурная сестра клятвенно пообещала в течение ночи навещать мою подопечную ежечасно.

То ли в результате хорошего ухода, то ли благодаря крепости организма, но Софья Августовна уверенно шла на поправку. Теперь проблема была в том, куда ей возвращаться после выписки. Ее квартира имела плачевный вид, это я знала точно, потому что специально заезжала посмотреть. Попасть внутрь не удалось, но я заглянула в окно большой комнаты и ужаснулась. Закопченные стены, обгоревшая мебель, отсыревший пол и потолок. По всему выходило, что, после того как я выволокла на улицу потерявшую сознание Софью Августовну, внутри действительно начался пожар, а я-то, балда, решила, что пожарные просто для проформы шланги по двору таскали.

С квартирой нужно было срочно что-то делать, и этот непростой вопрос я как раз собиралась обсуждать с Софьей Августовной. Сложность заключалась не в ремонте. Какие проблемы могут быть с ремонтом при наличии денег? Деньги у меня имелись, и я готова была их потратить, чтобы привести в порядок пришедшие в негодность жилище Софьи Августовны. Вот только сильно сомневалась, что она, с ее независимым характером, мне это позволит.

Объяснение предстояло непростое, и я как раз перебирала в голове самые убедительные доводы, когда зазвонил мой мобильник. Звонок был явно не ко времени, и оттого мой голос прозвучал, вероятно, не слишком приветливо. Как оказалось, зря. Звонила медсестра из стоматологии. Разговорчивостью она не отличалась и все, что хотела сказать, уместила в несколько фраз, но ясность в ситуацию тем не менее внесла.

— Спасибо за звонок, — поблагодарила я и толкнула дверь палаты. Первое, что бросилось в глаза, было сердитое лицо Софьи Августовны, а второе — широкая спина сидящего рядом с кроватью мужчины. При моем появлении их бурный разговор прервался, они дружно уставились на меня. Мелькнувшая было мысль, что я явилась не вовремя и помешала, тут же улетучилась. Облегчение, которое испытала Софья Августовна при виде меня, не оставляло сомнений: она была несказанно рада прекратить неприятную беседу.

С несвойственным ей оживлением Софья Августовна радостно защебетала:

— Анечка! Наконец-то! А я все вас вспоминаю. Думаю, куда это вы пропали?

Никуда я не пропадала, буквально вчера приезжала в больницу, и по глазам Софьи Августовны было видно, что она это прекрасно помнит. Шла какая-то игра, правил которой я не знала, и мне ничего не оставалось, как с ходу включиться в нее:

— Дела, Софья Августовна! Дела! С утра до вечера кручусь как белка в колесе.

— И нет ни минуты времени, чтобы навестить немощную старуху. Понимаю, все отлично понимаю. Сама в молодости такая была, — ответила мне в тон и с умилением улыбнулась.

Ласковость голоса и улыбка предназначались исключительно мне, как только она повернулась к сидящему рядом с ее кроватью мужчине, улыбка пропала, а голос стал сухим и неприветливым.

— Думаю, наш с вами разговор, товарищ, закончен. Все, что я знала, рассказала вам, и больше мне добавить нечего.

— Я так не считаю, но на сегодня, пожалуй, действительно хватит. Всего доброго, — отозвался мужчина и, подхватив портфель, покинул палату.

— Кто это? — кивнула я на дверь.

Софья Августовна откинулась на подушку и устало выдохнула:

— Следователь.

— Чего хотел?

— Пытается найти разъяснение происшедшему.

— И?..

— Объяснение одно, и очень простое, — раздраженно вспыхнула Софья Августовна. — Подростки решили позабавиться, разбили камнем стекло и бросили внутрь подожженные петарды. Обычное хулиганство. Жаль только, что власти не хотят этого понять. Ходят сюда, допытываются. Напридумывали бог знает чего.

— А взрыв?

— Со взрывом тоже все ясно. Следователь сам сказал: это была самодельная бомбочка. В комнате нашли остатки пластикового контейнера для фотопленки. Его набили порохом из петард, прикрепили фитиль… и швырнули мне в окно.

— И вы уверены, что все это проделали подростки?

— А кто же еще?!

— Понятия не имею, только ваше окно выходит в такой закуток, что заметить его не просто. И по размеру оно не велико… Случайно не найдешь, знать нужно.

— Вот и вы туда же! Я же не утверждаю, что это были совсем посторонние! Может, они в соседнем дворе живут! Или на соседней улице!

Спорить с ней в мои планы не входило, тем более что сама я никакого мнения на этот счет не имела.

— Возможно, так оно и было, — примирительно промямлила я.

— Именно так, — твердо заявила Софья Августовна и сурово поджала губы.

В разговоре повисла тяжелая пауза, нарушить которую никто из нас не спешил. Я молчала из предосторожности, не желая упоминанием о ремонте вызвать новую вспышку раздражения. Софья Августовна смотрела прямо перед собой, дулась и не могла справиться с накатившим на нее недовольством.

Вернее, это я так расценивала ее молчание, и, как оказалось позднее, ошибалась. Намолчавшись вдоволь, Софья Августовна вдруг поманила меня пальцем. Ее поведение было настолько странным, а жест таким несвойственным ей, что я не смогла скрыть удивления. Предупреждая мой вопрос, она многозначительно показала глазами на дверь. Не успела я наклониться над кроватью, как она схватила меня за руку и горячо зашептала прямо в ухо:

— Я не сказала им, что вы находились со мной в тот вечер. Пусть думают, одна я была.

Я пристально посмотрела на нее, пытаясь сообразить, что бы все это значило, а Софья Августовна еще сильнее вцепилась в меня и с еще большей горячностью зашептала:

— Зачем вам впутываться в эту историю?

— Да я не впутываюсь… Просто считаю, что скрывать здесь нечего. Ну, была и была…

— Не было вас там! Слышите! Не было! Одна я в тот вечер сидела! Я всем так и сказала! И вы так должны говорить!

— Хорошо… Только к чему такие тайны?

— К тому! — вспыхнула она, но потом, чуть позже, уже спокойно объяснила:

— Пойдут вызовы в милицию, допросы. А с органами шутки плохи. Им в руки только попади, потом долго не отвяжутся. Я знаю! Вы — человек случайный, незачем вам страдать.

С милицией я и сама не очень люблю иметь дело, но в этой истории моя роль была настолько невинна, что мне и в голову не приходило чего-либо опасаться. Однако раз Софья Августовна рассуждала иначе, я спорить не стала. В конце концов, это ее история, не моя, а значит, ей и решать, что говорить, а о чем молчать.

— Я сказала, что сама выбралась на улицу, сама вызвала милицию и пожарных, а потом потеряла сознание. Никого рядом не было. Запомнили? — продолжала настойчиво теребить меня Софья Августовна.

Стараясь успокоить чересчур разволновавшуюся старушку, я согласилась:

— Не волнуйтесь. Как сказали, так и пусть все останется. Я не собираюсь высовываться со своими показаниями. Честно говоря, меня сейчас другое заботит.

Софья Августовна выпустила мою руку и настороженно посмотрела на меня:

— Да? И что же именно?

— Ваша квартира. В ней царит полный разгром.

— Ах это!

Софья Августовна расслабленно махнула рукой и усмехнулась:

— Не беспокойтесь о пустяках. Вернусь и потихоньку наведу порядок. Свободного времени у меня много.

— Боюсь, вы не представляете, о чем идет речь. Внутри был пожар. Не пугайтесь, небольшой, но и помещение и вещи испорчены. Нужно делать ремонт.

Новость была не из приятных, но Софья Августовна восприняла ее стойко. Ни слез, ни громких причитаний не последовало. Только посерьезнела и сухо сказала:

— Исключено. Ремонт мне не по средствам.

Я глядела на нее и понимала, что не посмею даже заикнуться о своей инициативе. Она не потерпит никакой благотворительности и в гневе просто прогонит меня с глаз долой.

— Дело в том, что это ничего не будет стоить, — начала я, осторожно подбирая слова. — По закону ремонт должен сделать ЖЭК.

Красиво очерченные брови недоверчиво взлетели вверх:

— Да? А разве так бывает?

— В Москве существует специальная помощь одиноким пенсионерам.

Врать с самым честным видом мне не привыкать. Всю свою жизнь только этим, можно сказать, и занимаюсь. А в той профессии, что я выбрала, вообще редко удается идти прямым путем. Чаще приходится рядиться в чужие одежды и врать, врать, врать, пытаясь добыть нужную информацию. В общем, я давно достигла в этом нелегком деле больших высот, и обвести вокруг пальца доверчивую душу вроде Софьи Августовны большого труда для меня не представляло.

— Всем известно, что пенсии маленькие, а цены высокие. Если вдруг случается беда, старики не в силах справиться с ней сами. Вот тут и подключаются городские власти.

— Как чудесно! Раньше такого не было, — с детской наивностью восхитилась Софья Августовна.

— Теперь времена другие.

— А что требуется от меня?

— Разрешение.

Глава 18

— Господи, да это же подвал! — ахнула Дарья, переступая порог.

— Бывшая дворницкая, — буркнула я, хмуро оглядывая помещение.

— Слушай, разве здесь можно жить? Тут даже окон почти нет. Дышать нечем, и стены сырые… Нора какая-то! — не унималась Даша.

— Ясно, что не дворец.

— Что ты злишься? Что я такого сказала?

— Болтаешь много. А то я сама не вижу, что здесь жить нельзя, — не сдержалась я.

Было воскресенье, и я, разрушив все планы подруги на спокойный отдых, притащила ее сюда. Мне нужна была помощь и, не колеблясь ни минуты, я нахально подписала под это Дарью.

— Слушай, кончай выступать! Тут работы немерено, а ты стоишь и руками разводишь. Завтра прибудут рабочие, и за сегодня мы должны успеть упаковать все вещи.

— Должны? Я не ослышалась? Ты так и сказала? Должны?

— Не ослышалась, не ослышалась! Так и сказала!

— И почему же мы должны?

— Послушай! Она тут прожила всю жизнь. Понимаешь? Всю жизнь! Это ее дом, и она хочет сюда вернуться!

— Это я понимаю. Тут мне и объяснять ничего не нужно. Неясно одно: чего ты-то ввязалась в эту историю? Тебе что за дело?

Вопрос был закономерный, и я предполагала, что Дарья в конце концов задаст его мне. Поэтому так и нервничала.

— У тебя какой интерес? Старушка владеет информацией или чем-то еще более ценным? Хочешь к ней в доверие войти?

Проигнорировав удивленный Дашин взгляд, я отвернулась в сторону и угрюмо уставилась на закопченную стену.

Дарьина настырность потому и вызывала раздражение, что мне нечего было ей ответить. Если бы дело обстояло так, как предполагала подруга, я бы не стала темнить и честно созналась. Беда была в том, что никаких корыстных целей я не преследовала.

— Почему бы тебе не заткнуться? Хоть на время, пока я коробки из багажника притащу, — сквозь зубы процедила я и сама почувствовала, что вышло уж очень грубо.

Дарья сделала шаг и мягко погладила меня по плечу:

— Знаешь, кого ты мне напоминаешь?

— Ну?

— Потерявшегося щенка. Бегаешь от одного к другому, тыкаешься носом в надежде, что кто-то тебя пригреет и полюбит.

— Сама ты щенок. Стокилограммовый, — счастливо фыркнула я и обняла подругу.

Дарье ничего объяснять не нужно. Она и так все понимает. Без слов.

— Дашунь, как ты тут? — поинтересовалась я, входя в спальню.

Даша подняла голову от коробки, в которую аккуратно перекладывала содержимое дряхлой тумбочки:

— Заканчиваю. Смотри, что я нашла.

Она протянула мне синий бархатный бумажник. Вещь была явно старинная и за долгие годы перенесшая немало испытаний. Бархат залоснился и вытерся на сгибах, шелковое шитье истрепалось, от крохотной золотой застежки сохранилась только половинка. Внутри прощупывалось что-то твердое, и я не удержалась, открыла. Одно отделение было пустым, а в другом лежала фотография. На плотном куске картона был изображен щеголеватый господин средних лет. Мужественные черты, светлые, тщательно зачесанные назад волосы, высокий лоб, над верхней губой аккуратная щеточка усов…

— Кто ж его так? — тихонько ахнула Даша, заглядывая мне через плечо.

— Наверное, хозяйка бумажника. Больше некому, раз это хранится среди ее вещей, — рассеянно пробормотала я, вглядываясь в лицо на фотографии. Приятное было бы лицо, если бы не пустые глазницы.

— Выколола маникюрными ножницами глаза и всю жизнь хранила изуродованное изображение? — изумилась Даша.

— Она еще вот что нацарапала, — ткнула я пальцем в надпись, размашисто протянувшуюся от одного угла фото в другой.

— «Будь проклят», — шепотом прочитала Дарья.

— Как же она его ненавидела… — пробормотала я.

— Что это вы здесь делаете? — раздался за нашей спиной грозный голос.

Увлекшись рассматриванием фотокарточки, мы и не заметили, что в комнату вошла Роза.

— Кто вам позволил тут хозяйничать? — пророкотала она, надвигаясь на нас с Дашей.

Чувствовалось, что еще минута, и она набросится на нас с кулаками.

— Мы здесь по поручению Софьи Августовны, — поспешно выпалила я.

— Хочешь сказать, она сама вам ключ дала и приказала в своих вещах копаться? — недоверчиво набычилась Роза, замерев на месте.

— Мы не копаемся, а готовимся к ремонту, — влезла с пояснением Даша.

Влезла и все испортила.

— Вот ты и проговорилась, врушка! — встрепенулась дворничиха. — Если бы вы ключ получили из рук самой барышни, то ни о каком ремонте речи не заводили бы! Знали бы, что одно упоминание о нем ее в ярость приводит.

Заявление было довольно странным, и мы с Дашей заинтересованно переглянулись.

— Заврались вы, дорогуши, и я сейчас позвоню в милицию! Пускай разберутся, что вы тут затеяли, — торжествующе погрозила нам Роза толстым, как сосиска, пальцем.

— Подождем с милицией, — осадила я ее. — Вот документ, читайте! Написан Софьей Августовной собственноручно, заверен нотариусом, все путем. Она поручает нам привести квартиру в порядок и доверяет совершить все необходимые для этого шаги.

Роза осторожно взяла бумагу и недоверчиво уставилась на нее. Прошло довольно много времени, прежде чем она неохотно признала:

— Почерк действительно ее и печать имеется.

Я отобрала документ и решительно заключила:

— Значит, все в порядке, и мы можем продолжать.

Роза проследила взглядом за моей рукой и обиженно пробормотала:

— Что ж она мне ни словечка не сказала? Я ж у нее была на днях…

Огорчена она была так сильно, что мне стало ее жаль.

— Наверное, не хотела доставлять лишних хлопот. У вас и так их хватает. Семья, работа. А мы женщины молодые, одинокие, — рассеянно отозвалась я и тут же раскаялась в этом.

Мой легкомысленный ответ в мгновение ока нарушил установившееся было хрупкое перемирие.

— И она вас знать не знает! Кто такие? Откуда? Спроси ее, так не скажет, потому как сама толком не представляет. А может, вы аферистки какие? Может, вы под шумок все добро отсюда вывезете? Вон, смотрю, все вещи уже собраны и в коробки упакованы. И куда их теперь? К себе домой? — взорвалась Роза.

Мы с Дашей бросили озадаченные взгляды на набитые древним хламом коробки и, не сговариваясь, захохотали.

— Чего ржете, кобылы гадкие? Рады, что хозяйка старая и немощная? Думаете, за нее и заступиться некому?

Пододвинув ногой табуретку, дворничиха грузно плюхнулась на нее и злорадно объявила:

— Зря радуетесь! Вот сяду тут и глаз с вас не спущу!

— Да сидите сколько хотите! — огрызнулась я. — Не помешаете.

— А мне так даже приятно! — подхалимски влезла Даша. — Между делом можно будет поговорить с умным человеком.

Я решила, что Роза воспримет ее слова как насмешку и пошлет куда подальше, но ошиблась. Дворничиха хмуро глянула на Дашу, но промолчала.

Со спокойным сердцем оставив сдружившуюся парочку, я ушла в соседнюю комнату освобождать пространство для будущего ремонта. Таская вещи, краем уха прислушивалась к разговору.

— И кем же вы доводитесь Софье Августовне? — любезно вопрошала Даша, складывая в угол коробки.

— Мой дед у них служил. Дворником, — неохотно пробурчала в ответ Роза.

— Здесь, в московском доме? — доброжелательно уточняла Даша.

— А где ж еще?!

— Ну, не знаю… Я в этом плохо разбираюсь.

— Здесь служил… И жил здесь, в этих комнатах. А когда барыня с ребенком пришли, потеснил семейство и поселил их в спаленке.

— Пожалел?

— Конечно! А как не пожалеть? Она ж одна была! Да с малым дитем! Куда ей идти?

— И долго вместе жили?

— До конца двадцать четвертого. Потом деда с семейством в коммуналку переселили, а барыня с дочкой здесь остались.

— Отношения продолжали поддерживать?

— Какие отношения? — хмыкнула Роза. — Она барыня, он дворник… так, захаживали, помогали, чем могли…

— Теперь вы помогаете…

Совершенно невинная фраза произвела на Розу странное впечатление: она вдруг замкнулась и сухо обронила:

— Дед так завещал.

— Съезжаете?

Я оставила в покое кастрюли, с которыми возилась, посмотрела на незваного гостя, и он мне не понравился. Черный костюм, портфель, очки на длинном носу и бесцветная, постная до омерзения физиономия. В душе мгновенно зародилась устойчивая неприязнь, которую незнакомец мог бы без труда прочесть на моем лице, если бы дал себе труд хоть раз взглянуть в мою сторону. Он же обращал на меня внимания не больше, чем на пустое место, зато с неподдельным интересом обозревал закопченные стены и мокрый потолок. Вдоволь налюбовавшись, гость растянул тонкие губы в улыбке и с удовлетворением изрек:

— Знатно бабахнуло. Теперь, чтоб все это привести в порядок, приличную сумму выложить нужно.

— Точно, — охотно согласилась я, хотя лично ко мне никто не обращался.

Тут он наконец изволил заметить меня и с кислой миной процедил:

— Когда съезжаете?

— Все, кому нужно, уже уехали, — прямо-таки лучась приветливостью, поделилась я.

Туманность ответа гостю не понравилась, и он строго нахмурился:

— А вы, собственно, кто и что здесь делаете?

Я расплылась в простодушной улыбке:

— К ремонту готовлюсь.

— К ремонту? — переспросил посетитель и озадаченно сдвинул белесые брови.

Посчитав это началом настоящей беседы, я выкатила глаза и с энтузиазмом пустилась в объяснения:

— Ну! Сами ж видите, что здесь творится. Просто места живого не осталось. В таких условиях жить невозможно, ремонт нужен. Материалы уже закуплены, завтра придут рабочие, и через недельку, думаю, можно будет вселяться.

От моей трескотни гость опешил, и, забыв о своей значимости, на секунду вышел из образа.

— Постойте, постойте! Как это — вселяться? Хозяйка этих комнат — старая карга… — рассеянно забормотал он.

— Софья Августовна, — услужливо подсказала я.

— Ну да! Где она, кстати?

— В больнице. С травмами после взрыва.

Мой ответ повлиял на него самым благоприятным образом. Гость пришел в себя, посуровел и с металлом в голосе изрек:

— Со старухой все ясно. Ну а вы что здесь делаете?

— Так я же уже объяснила! — всплеснула я руками. — К ремонту готовлюсь.

— Это я уже понял. Что вы заладили про ремонт? Я спрашиваю, кто вы такая? Почему хозяйничаете в чужом помещении? — теряя терпение, грозно сдвинул он брови.

— Ну, оно мне не совсем чужое, — засмущалась я.

— То есть как? Жить здесь собираетесь?

— Жить? Нет, конечно! — искренне удивилась я. — У меня совсем другие планы.

Упоминание о планах непрошеного гостя здорово разозлило, и, разом растеряв всю солидность, он закричал:

— Планы?! Черт знает что! Да кто ты такая, дьявол тебя побери, чтобы строить планы? Откуда ты вообще взялась?

Не знаю, как другие, но я лично терпеть не могу, когда на меня орут. И потому в долгу я не осталась, ответ дала немедленно и в весьма доходчивой форме. Начала с простого:

— А ты кто такой?

Как потом утверждала Дарья, эта фраза оказалась самой приличной из всей моей развернутой речи. Все остальные сплошь состояли из междометий и непереводимых идиоматических выражений. Я с ней не спорила, потому что сама точно не помнила, что именно говорила я в запале. Как это часто бывает, чужое хамство охладило ярость пришельца, и он поспешно успокоился.

— Даю тебе, девушка, сроку до завтра. Чтобы не было тут не тебя, ни рабочих, ни стройматериалов, — ласково сказал он.

— А если я не послушаюсь, что делать будешь? По попке отшлепаешь? — в тон ему поинтересовалась я.

Ответ был предельно краток и поэтому впечатлял:

— Прибью.

Он не шутил, и мне вмиг расхотелось ерничать. Гость это заметил, коротко хохотнул и снисходительно бросил:

— Держись отсюда подальше, дурища. Сама не понимаешь, с кем связалась.

— Но Софья Августовна…

— Забудь. О ней найдется, кому позаботиться.

С этими словами гость покинул помещение, не преминув аккуратно притворить за собой входную дверь. Что касается меня, так я осталась на месте, глядя ему вслед с глубокой задумчивостью.

От неприятных мыслей меня отвлекла дворничиха, неожиданно возникшая на пороге спальни и возмущенно заблажившая:

— Нет, ну ты глянь, что делается! Средь бела дня является в дом и угрожает!

Я с интересом посмотрела на нее:

— Знаете его, Роза?

— А то нет! Это ж директор той фирмы, что скупил здесь весь первый этаж, — сердито фыркнула та.

— А сюда чего ходит?

— Помещение ему приглянулось. Расшириться хочет. Предложил барышне съехать, а она отказалась.

— Съехать? Куда?

— В деревню. Дом ей там сулил.

— Отработанная схема. Меняешь квартиру в Москве на домик в деревне и в результате оказываешься на улице.

— Она тоже так рассудила и отказалась. Ну и началось…

— Что именно?

— То стекла побьют, то какую-нибудь гадость к двери подбросят. Пожар, думаю, тоже их рук дело. Выживают они Софью Августовну.

«Странно. Чем столько возиться, проще убить», — подумала я, но вслух ничего говорить не стала. Такие мысли лучше держать при себе.

— А ты зря с ним сцепилась. Теперь и тебе житья не будет. Может, оступишься? — скорбно вздохнула Роза.

— Это вы о чем?

— Да о Софье Августовне. Кто она тебе? Чужой человек. Что ж тебе из-за нее страдать?

Минуту я молчала, обдумывая ее слова, потом тряхнула головой и объявила:

— Точно, чужой. А страдать я вообще не люблю. Не мой профиль.

Звонить Голубкину не хотелось. До головной боли, до тошноты, до печеночных колик. От одной только перспективы набрать знакомый номер и услышать его голос разом испортилось настроение. Звонит ему первой, да еще просить об одолжении, было верхом глупости. Ну, все равно как кролику совать голову в пасть удава и наивно надеяться при этом, что все обойдется. Но я-то кроликом не была и прекрасно понимала, чем мне это грозит. Понимала и все равно подняла трубку и позвонила.

Как назло, линия оказалась свободна, и Голубкин взял трубку сразу. Трусливая надежда, что поговорить не удастся, умерла, не успев окрепнуть.

— Алло! — раздраженно вибрировало в трубке, а я вслушивалась и молчала.

Еще был шанс вырваться. Был. Нужно было только нажать на кнопку и все бы разом закончилось. Отличный выход, но не в этой ситуации.

— Привет, — обреченно выдохнула я.

— Анна?

Нетерпение сменилось сначала удивлением, а потом радостью. Хотя насчет радости большой уверенности у меня не было: мелькнуло что-то такое в голосе и тут же исчезло. Скорей всего, мне это только померещилось, потому как причин радоваться моему звонку у него не было. Не те у нас с ним были отношения, чтобы радоваться.

— Надо же! А я уж и не надеялся когда-нибудь услышать твой ангельский голосок. Помнится, в нашу последнюю встречу ты клялась, что обратиться ко мне тебя не заставит даже угроза смерти. И еще, если не изменяет память, ты приказала мне не приближаться к тебе ближе чем на километр. Или что-то путаю?

Вот теперь все было правильно! Дурашливость, круто приправленная ехидством. Тут ошибки точно быть не могло. Обычная манера любой разговор превращать в балаган, по крайней мере, в общении со мной.

— Я пошутила, — мрачно отозвалась я.

— Значит, ты звонишь, чтобы сказать «да»?

— Нет.

— Твой ответ нужно понимать, как очередной отказ выйти за меня замуж?

— Именно так.

— И ты звонишь только за тем, чтобы сообщить мне это? — заинтересовался Голубкин.

Я открыла рот, чтобы ответить, но не успела. Голубкина уже понесло.

— Тронут. Искренне тронут. Да нет! Что это я такое болтаю? Я просто счастлив, — ликовал он.

— Тебе расхотелось на мне жениться? — с надеждой спросила я.

— Не дождешься! Это мечта всей моей жизни, и я не променяю ее ни на что, — с пафосом возвестил он и тут же сам не выдержал, расхохотался.

От его идиотского веселья на меня волной накатило раздражение, и, с трудом сдерживаясь, я процедила:

— Чему ж тогда радуешься?

Вышло совсем плохо, я это почувствовала и разозлилась на саму себя. Мое настроение не могло укрыться от Голубкина, слишком хорошо он меня знал.

— Наши отношения сдвинулись с мертвой точки. Сегодня ты звонишь для того, чтобы сказать «нет», значит, завтра обязательно скажешь «да», — уверенно заявил он.

Если б после этого в трубке не раздалось ехидное хрюканье, я бы его простила. Ну, дурак! Что с такого возьмешь? Но тут был другой случай. Он просто издевался надо мной, и вынести это было сложно.

— И не мечтай. Этого никогда не случится. Лучше в петлю, — выпалила я, понимая, что совершаю ошибку.

Это могло продолжаться бесконечно. Одной из причин, причем не последней и не самой худшей, по которой я категорически отказывалась стать женой Голубкина, была его страсть к ерничеству. Жить бок о бок с человеком, который из любой ситуации утраивает цирк, невыносимо. Это я знала наверняка. У самой такой же характер. Рассудив, что два шута в одной семье — явный перебор, я его послала.

В трубке наступила тишина, а потом он спросил:

— У тебя неприятности?

Теперь его голос звучал серьезно, и это было так неожиданно, что я даже растерялась.

— Мне нужна помощь, — прошептала я.

— Я так и подумал, — вдохнул Голубкин. — Ну что ж, излагай.

Излагала я кратко, четко и по существу. Только самое главное и никаких эмоций.

— И что от меня требуется?

— Сделай так, чтобы они отстали.

— Ты прелесть, — расхохотался Голубкин. — Звонишь через два года после ссоры и с детской непосредственностью просишь разобраться с сердитыми дядьками. А если мне это не по силам?

Тут он, конечно, кокетничал. Мало что в этом городе было ему не по силам. То, что нельзя было купить за деньги, Голубкин получал с помощью авторитета. А если не работало ни то, ни другое, то в ход шла сила. Тоже, кстати, не малая. Насчет всего этого меня давным-давно просветил мой бывший шеф Павел Иванович, когда отправлял на первую встречу с Голубкиным.

За долгие годы занятий антиквариатом мой шеф обзавелся обширными связями, которые жизненно необходимы в нашем сложном бизнесе. С помощью знакомых он не только сбывал попадавшие ему в руки вещи, но и постоянно собирал сведения о самых разных людях. Москва — город интересный. Сюда не только деньги стекаются, но и те, у кого в руках эти деньги заводятся. Павел Иванович тщательно отслеживал появление таких личностей, дотошно вызнавал их возможности, увлечения, маленькие слабости и потому использовал эти знания с большой выгодой для себя. Павел Иванович любил повторять, что мало найти хорошую вещь, нужно еще иметь клиента, который купит ее у тебя за хорошие деньги. Охотнее всего платили коллекционеры — люди, одержимые идеей собирательства и готовые выложить за обладание вожделенной вещью любую сумму. Голубкин, помимо того что владел крупным бизнесом, был именно таким коллекционером. Его слабым местом был Наполеон. Он восхищался маленьким корсиканцем и собирал принадлежащие ему вещи. Неудивительно, что, как только в руки Павла Ивановича попали дорожные часы полководца, он сразу прикинул, кто станет их следующим владельцем. Однако старый прохиндей не был бы самим собой, если бы просто предложил их для продажи. Такой простой путь был не для моего патрона. С присущей ему страстью к интригам он разработал коварный план. По его задумке, ставка делалась на меня. Мне следовало якобы случайно познакомиться с Голубкиным, завести с ним легкий роман и только потом ненароком обмолвиться об имеющихся в моем распоряжении часах. Я отбивалась, как могла, но на патрона, если он вбивал себе что-то в голову, никакие доводы уже не действовали. «Со мной он будет торговаться, а перед тобой распушит хвост и выложит, не моргнув глазом, тройную цену», — твердо заявил мне Павел Иванович и поставил точку в наших дебатах. Подчиняясь приказу, я поехала на выставку и нашла возможность познакомиться с Голубкиным. Тогда нам с Павлом Ивановичем казалось, что его задумка удалась и все получится, как он хотел. И только позже, когда в нашем с Голубкиным бурном романе наступил финал, я узнала, как мы с патроном ошибались. Голубкин наше знакомство ни одной секунды не расценивал как случайное, он тут же навел справки, и все встало на свои места. Однако он продолжал встречаться со мной с завидной регулярностью и даже в конце концов за дикие деньги купил те самые часы. Продажа антикварной вещицы уже давно отошла в прошлое, а мои отношения с Голубкиным продолжались, и все потому, что меня мучила совесть. Каждый раз, когда Голубкин предлагал встретиться, она просыпалась и начинала нашептывать мне, что однажды я обобрала его и теперь не имею морального права обижать еще раз. Голубкин же угрызений совести в принципе не испытывал и пользовался моей слабохарактерностью на полную катушку. Он беспрестанно напрашивался в гости, таскал меня по ресторанам, задаривал корзинами цветов и осыпал комплиментами. Наконец он стал уговаривать меня выйти за него замуж. Когда Голубкин первый раз сделал мне предложение, я отказала очень мягко, и в ответ он просто шваркнул подаренный им же букет о стену. Последующие отказы сопровождались более бурными проявлениями темперамента. Предметы интерьера так и порхали вокруг нас, и я, не скрою, радовалась от всей души, что выяснение отношений происходит на его территории. Последнее же свое предложение ему пришла идея сделать в ресторане. Услышав ставший уже привычным ответ, он впал в ярость и с воплем перевернул стол, за которым мы сидели. Все, что на нем стояло, естественно, разлетелось вдребезги, привлеченные скандалом посетители с любопытством глазели на нас и радостно делились впечатлениями. Тут я уже не выдержала. Ангельское терпение покинуло меня, я встала и ушла, но напоследок сказала все, что хотела.

И вот теперь, после всего, что произошло, я просила Голубкина о помощи.

— А если мне это не по силам? — донеслось до меня из трубки.

Поспешно вынырнув из глубины воспоминаний, я горячо заверила его:

— Ты сможешь. Ты все можешь, если хочешь.

Слишком горячо. Голубкин понял меня неправильно и опять завелся:

— Ошибаешься, дорогая. Не все! Вот очень хочу жениться на тебе, а уговорить не могу.

Черт, слишком много времени прошло с нашей последней встречи, и я совсем забыла, что за фрукт этот Голубкин. С ним постоянно нужно держать ухо востро и не давать ни малейшего повода для провокаций. А я потеряла сноровку, расслабилась, и вот, пожалуйста — опять все начинается сначала.

— Я не типичный случай, — хмуро буркнула я.

— Это уж точно! Таких, как ты, еще поискать нужно.

Не разобрав, похвала это или наоборот, я предпочла отмолчаться. Голубкин понял, что наживка осталась нетронутой, и разочарованно протянул:

— Ладно, постараюсь разобраться. Да, вот еще что… Я к тебе одного человека подошлю, так что не дергайся, когда его увидишь.

— Как я догадаюсь, что он от тебя? Мало ли кто рядом может крутиться…

— Не волнуйся, ты его хорошо знаешь.

— Ну, если так… Спасибо тебе.

— Пока не за что, но все равно пожалуйста. И последнее, веди себя как обычно. Постарайся не привлекать внимания своего «хвоста» к моему человеку.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, не нужно радостно улыбаться, громко ахать, кидаться к нему на шею с поцелуями…

— С ума сошел?

— Да ты не обижайся. Это я так, на всякий случай предупреждаю. Ты со своей непосредственностью…

Он опять надо мной издевается! Я просто заклокотала от ярости и невозможности достойно ответить этому нахалу. Голубкин это почувствовал и довольно захохотал. И тогда я решила, что он должен мне за это заплатить. Раз я не могу отвести душу скандалом, значит, заставлю его сторицей отработать каждую высказанную в мой адрес гадость!

— Я не обижаюсь. Ты прав, и раз уж мы заговорили о моей непосредственности… У меня к тебе будут еще просьбы. Это, наверное, уже свинство с моей стороны, — загружать тебя подобными вещами, но все равно не откажи, помоги.

Голубкин выслушал меня и насмешливо хмыкнул:

— Да уж, действительно напоручала.

— Поможешь?

— Попробую.

Глава 19

— Не нравится? — понимающе вздохнула я.

Мы с Софьей Августовной снова, совсем как в тот неудавшийся вечер, сидели за столом друг против друга. Ее возвращение из больницы мы с Розой решили отметить праздничным обедом. Продукты к нему взялась купить я, а вот готовить, ввиду моей полной неспособности сотворить что-либо путное, пришлось Розе. Обед, вопреки опасениям, прошел неожиданно гладко. Софья Августовна была спокойна, благодушна и временами даже шутила, но, когда Роза ушла, и мы остались вдвоем, хозяйка вдруг загрустила.

— Я понимаю, тяжело вернуться в собственную квартиру и обнаружить, что хорошо знакомых вещей нет на их привычных местах. Вроде и твой дом, и в то же время чужой… Поверьте, я все это отлично понимаю, только выхода не было. Здесь все было безнадежно испорчено… что-то водой, что-то огнем… Вещи не подлежали восстановлению, — горячо затараторила я, стараясь отвлечь ее от тягостных мыслей.

Софья Августовна перегнулась через стол и накрыла сухонькой ладонью мою руку:

— Что вы так разволновались? Я все понимаю. Да и не было в этой комнате дорогих моему сердцу вещей… Так, одна рухлядь. То, чем я действительно дорожила, ушло значительно раньше. И пожар здесь был ни при чем.

— Вы имеете в виду «Христа в терновом венце»?

— Картина? Это всего лишь вещь. Сколько таких вещей было потеряно… Нет, я говорю об ушедших от меня людях.

Испугавшись, что она окончательно расстроится и наш маленький праздник будет испорчен, я поспешила сменить тему разговора:

— Вы помните, как вывозили ценности из имения в восемнадцатом году?

— Этого мне никогда не забыть. Несколько дней подряд красноармейцы разоряли дом. Пачкая грязными сапогами ковры, ругаясь и гася окурки о стены, они переходили из зала в зал и брали то, что им нравилось. Потом все сносили вниз, паковали и грузили на телеги. Обоз был готов к отправке, когда мать взяла меня за руку и сурово сказала: «Пойдем, и не смей плакать. Нам нужно выручить подарок твоего отца». Мы спустились по парадной лестнице, вышли во двор и приблизились к молодому человеку, что одиноко стоял с телегами. Не дойдя до него несколько шагов, мать рухнула на колени. Так получилось, что она угодила в непросохшую после дождя лужицу, и грязные брызги веером взлетели вверх, густо пачкая ей платье и лицо. Она этого даже не заметила. Резко дернула меня за руку, приказывая сделать то же самое, и поползла к красноармейцу. Мне кажется, он был совсем молодой, с симпатичным и даже добрым лицом. Хотя и не уверена. Была так напугана, и мне так хотелось, чтобы он оказался добрым, что я могла это и придумать. Мать обхватила его стоптанные сапоги руками, припала к ним щекой и принялась рыдать. Заливаясь слезами, она молила: «Будьте милосердны! Заклинаю! Верните «Спасителя»! Мне ничего, кроме него, не нужно. Забирайте все! Там еще много всего осталось! Картины! Гобелены! Посуда! Очень ценные! Забирайте! Пользуйтесь! А не хотите, разорите все до основания, сожгите дотла, чтобы одни головешки остались, мне не жалко!» Голос матери упал до хриплого шепота, волосы разметались по плечам, лицо ее было страшным, почти безумным. «Верните «Спасителя», — молила она. — Эта картина — подарок отца вот этому ребенку. Его уже нет в живых. Ваша власть забрала у меня любимого мужа, а у нее любящего отца, так оставьте нам хотя бы память о нем. Пролетарии не станут беднее, если у них не будет одной картины, а для нас в ней заключено все! Верните «Спасителя»!

Губы Софьи Августовны задрожали, на глаза навернулись слезы. Стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, я спросила:

— Что было дальше?

— Он нам ее отдал, — просто ответила она.

Звонок от Голубкина раздался поздно вечером. Вот уж не думала, что он до сих пор помнит мой номер.

— Чем занимаешься?

— Лежу в кровати и собираюсь заснуть.

— Извини, что не вовремя, но, веришь, за весь день ни одной минуты нет свободной.

— Ты сейчас где?

— На работе.

Если он и находился в офисе, то совсем не один. Судя по доносившимся до меня голосам и взрывам смеха, рядом с ним вовсю кипела жизнь.

— Работаешь?

— У меня совещание. Сейчас у нас небольшой перерыв, и я могу с тобой поговорить. Слушай, что мне сегодня сообщили. Фризен был убит ножом в своей постели. Первый удар был произведен в основание черепа, и смерть наступила сразу. Убийца попал в область спинного мозга, в этом случае человек умирает мгновенно. Моря крови, о котором ты мне так живописала, не было. Почти все, что вытекло из раны на шее, впитала в себя подушка. Что-то могло попасть на руки и одежду убийцы, но совсем немного, потому что остальные множественные удары были нанесены уже после того, как он скончался. А из мертвого тела, как ты догадываешься, кровь не бьет фонтаном. Вот вкратце и все, что касается твоего поручения. Крепко целую. Спокойной тебе ночи. — И он положил трубку.

Я еще какое-то время истуканом сидела на кровати, потом до меня наконец дошло, что именно он сказал, и меня сдуло с кровати в сторону платяного шкафа.

Дарья меня не ждала, и, судя по ее виду, мое внезапное появление радости ей не принесло.

— Ты чего без звонка? Случилось что? — недовольно спросила она.

— У меня все в порядке. А ты чего такая злая?

— Я не злая. Просто мне завтра на службу, и я должна выспаться, иначе работать не смогу, — огрызнулась она.

— Не злись. Ты же все равно не спишь. Вон даже не переодевалась еще.

Однако у Дарьи в этот вечер было явно не лучшее настроение.

— Я как раз собиралась раздеться и идти чистить зубы, — заявила она. — Теперь ты будешь сидеть у меня полночи. А я завтра носом клевать буду.

Слушать все это у меня не было сил, и я довольно бесцеремонно ее перебила:

— Перестань бухтеть. Послушай лучше, что мне удалось узнать.

— О чем?

— Об убийстве Фризена!

Дарья разом забыла, что еще минуту назад очень хотела спать:

— Так ты ради этого приехала? Это так важно?

— Очень! Теперь все наконец становится на свои места.

— Рассказывай, — приказала Даша, устраиваясь на диване.

Сообщать ей о том, что я опять связалась с Голубкиным, мне не хотелось. Подруга начала бы меня пилить, и в результате все закончилось бы ссорой, поэтому я благоразумно решила не вдаваться в детали.

— Я теперь точно знаю, как убили отца Лизаветы! — торжественно объявила я.

— Мы вроде и раньше это знали, — осторожно заметила Дарья.

— Теперь я узнала подробности! Вот слушай! Его ударили ножом в шею. Попали в область позвоночника. Смерть в таких случаях наступает мгновенно. А теперь прикинь, кто мог подойти к нему совсем близко и не вызвать подозрения?

Даша нахмурилась:

— Ну кто? Жена, дочь, прислуга, охранник.

— Правильно! Теперь давай рассуждать. Жена отпадает, она в тот момент была на работе, и ее видели. Прислуга отсутствовала: это был не ее день.

— Тогда охранник или дочь.

— Давай разберемся с охранником. Его, кстати, зовут Аркадий. Он имел возможность убить. Все время был в доме, сновал туда сюда и мог, не вызывая подозрений, приблизиться к хозяину. Он мог убить, только зачем ему это? У него там теплое и сытное место, непыльная работа. Хозяйки днями нет дома, хозяин с постели не встает. Ну приходится ему за ним приглядывать, так за то хорошо платят. Убивать-то зачем? Для этого должна быть очень веская причина…

— Может, она и была, просто ты об этом не знаешь, — возразила Даша.

— Если даже и была! Он же должен понимать, что на него первого подумают. Если уж хотел убить, то должен был сделать это по-умному. Знаешь, этот Аркадий на дурака совсем не похож.

— Ну да… там же еще этот сосед сидел. Он бы обязательно кровь на одежде заметил.

— Кстати о крови! Никаких озер крови там не было!

— Как это? Писали же, что его просто истыкали ножом.

— После смерти! Обрати на это внимание. Уже тогда, когда он был мертв. И это еще одно доказательство невиновности охранника. Зачем ему эти страсти? Он ударил бы один раз, но наверняка.

— Кто-то здорово этого Фризена не любил…

— Или сначала очень любил, а потом вдруг возненавидел.

— Ты это про Лизу?

— А про кого ж еще? Даш, послушай, а ведь это точно она! Не знаю, как у остальных, но у нее был очень серьезный мотив. К тому же Лизавета — взбалмошная и неуравновешенная девица, способная на неожиданные поступки. Она обожала отца и его женитьбу на Елене восприняла как предательство. Скажешь, не повод?

Дарья пожала плечами:

— Повод, конечно. Только что в этом нового? Ее и так подозревают… Но как она попала в дом?

— Вот! Ради этого я к тебе и приехала! Лиза уже была в доме! До убийства! Ее впустил туда охранник.

Подруга ничего не сказала, лишь посмотрела на меня, как на больную.

— Даша, я говорю правду. Все так и было. Послушай, что я тебе расскажу. Тут на днях я была в Спасосвятительном переулке и случайно забрела на задворки дома, в котором находится квартира Фризена. Пока там все осматривала, познакомилась с двумя девочками. Представляешь, они видели, как через окно в эту квартиру влез сначала мужчина, а потом женщина. Тогда мне не удалось их толком расспросить, они убежали, поэтому я позже поехала туда еще раз. И вот что мне удалось узнать… В тот день, когда мне впервые позвонила Лиза, во дворе появился сначала мужчина. Подкатил бочку под окно и влез. Потом прибежала девушка… они ее назвали тетей, но для них любой, кто немного старше, уже не тетя. Девушка запрыгнула на бочку и тоже нырнула в окно. Прошло совсем немного времени, подружки по-прежнему играли в кустах, как открылось совсем другое окно, и из него на землю спрыгнул все тот же мужчина. Он сбегал к бочке, перекатил ее на новое место и помог выбраться из окна девушке, а бочку отшвырнул к забору.

— Путано все как-то. Тебе не кажется, что все это детские фантазии?

— Не кажется! То окно, в которое они влезли, ведет в кабинет. На полу возле него была рассыпана земля. Помнишь, я рассказывала тебе, как Елена разозлилась… Так вот, та земля вывалилась из цветочного горшка, который кто-то из визитеров ненароком перевернул. А что касается другого окна… Понимаешь, когда мы заглядывали в большую гостиную, Елена сказала, что они ею не пользуются с тех пор, как заболел муж. А между тем створка французского окна была всего лишь притворена, причем так неловко, что защемила штору. Не думаю, что такая неряшливость у них в обычае. Квартира огромная, но в каждой комнате все, вплоть до мельчайшей безделушки, вылизано до блеска.

— И чем все кончилось?

— Мужчина взял девушку под руку, и они ушли. Тут девочек позвали с прогулки, и они забыли про эту странную пару.

— С чего ты взяла, что это была Лиза с охранником?

— А кто ж еще? Примерно в это время Лиза звонила мне и кричала, что находится в квартире своего отца. Если даже все остальное она придумала, адрес-то назвала правильно. А теперь касательно охранника… внимание девочек привлекла прическа этого мужчины. У него были непривычно длинные волосы. К твоему сведению, у этого Аркадия темные кудри до плеч.

— На мой взгляд, не очень убедительно, но спорить не буду. И что все это значит?

— То, что убийство спланировали и совершили Лиза с охранником.

Даша скептически скривилась.

— Ты не морщись, а слушай и вникай. Сначала эта парочка залезла в квартиру в Спасосвятительском переулке. Можешь не спрашивать меня, зачем они это сделали, я не знаю! А потом поехали в Зубовку. Лизавета через лаз проникла в дом и спряталась там.

— И что, ее никто не обнаружил?

— И кто, по-твоему, мог ее обнаружить? Елена наезжала не каждый день, уборщица бывала и того реже. Дом огромный, комнат много, в некоторые, я думаю, подолгу не заглядывают.

— Хорошо, допустим, ты права.

— Я действительно права!

— Если объяснишь мне одну простую вещь! Зачем Лиза тебе звонила?

— И объяснять нечего! Ей нужно было исчезнуть, но не просто так, а чтобы это заметили. Она готовила почву для будущего убийства. Все должно было выглядеть, как звенья одной цепи. Сначала похищают дочь, потом убивают отца. Две невинные жертвы.

— Тогда ей нужно было звонить не тебе, а своим хорошим знакомым.

— Ошибаешься, именно мне. Хороший знакомый может сдуру заявить в милицию или, того хуже, сам отправиться выручать подругу из беды. А я человек сторонний, мне ее проблемы до фонаря, и никого искать я не побегу. Другое дело, что в нужный момент, когда газеты запестрят сообщениями об убийстве известного предпринимателя, я, конечно, вспомню о странном звонке, и это будет очень кстати.

— Она тебе два раза звонила. Не забыла?

— Второй звонок раздался, когда я стояла у забора, и это мог быть всего лишь отвлекающий маневр. Дом высокий, Лиза могла случайно заметить из окна верхнего этажа, что я нахожусь рядом с лазом, и постаралась побыстрее убрать меня с опасного места. Ей совсем не хотелось, чтоб я догадалась, что кто-то имеет привычку покидать участок таким путем.

— Допустим, ты права. И что собираешься делать со всеми этими фактами?

— Поеду в Зубовку. Прямо сейчас.

— Зачем?!

— Чувствую, она там, в доме. Лучшего места ей не найти. Никому и в голову не придет, что она может прятаться там. Идеальное место, чтобы отсидеться.

Дарья нервно заерзала на своем диване:

— Послушай, подруга. Не нужно тебе туда ездить! Какой в этом смысл?

Я прекрасно понимала беспокойство Даши, но уговорить меня отказаться от своей затеи, было уже невозможно:

— Не нужно ей было втягивать меня в эти игры. Прекрасно знаешь, я терпеть не могу, когда из меня делают дуру.

В Зубовку я приехала значительно позже, чем рассчитывала. Сначала меня задержала Дарья. Ей вдруг взбрело в голову перед отъездом напоить меня кофе с бутербродами. Как я ни отказывалась, как ни уверяла, что не голодна, подруга стояла на своем. После долгих препирательств мы сошлись на том, что я по-быстрому выпью кофе, причем без всяких бутербродов, и отчалю. Едва мы успокоились, как тут вдруг выяснилось, что кофе у Даши кончился. Только я успела обрадоваться такой удаче, как подруга швырнула пустую банку в ведро и метнулась к выходу.

— Куда ты, ненормальная? — успела я крикнуть ей в спину.

— К соседке. Она все равно еще не спит. Не волнуйся, я мигом.

Дашин «миг» растянулся на добрых пятнадцать минут. Кипя от злости, я несколько раз порывалась уйти, но всякий раз меня останавливало нежелание обидеть Дашу. В конце концов лишние пятнадцать минут — двадцать минут для меня ничего не решают, а Дарья так суетилась исключительно потому, что пыталась проявить заботу обо мне. Конечно, все эти мысли я держала при себе и, когда она, красная и запыхавшаяся, ворвалась в квартиру, не преминула накинуться на нее с упреком:

— Чего так долго? Тебя только за смертью посылать!

— Извини, задержалась, — пробормотала Даша и показала мне добытый трофей — полбанки мерзейшего растворимого кофе.

Вырвавшись наконец из цепких Дашиных рук, я рванула на улицу в надежде, что теперь-то смогу спокойно уехать. Не тут-то было! Переднее левое колесо машины было спущено.

— Черт! — выпалила я, с досадой разглядывая сплющенную шину. Не иначе как на гвоздь ненароком наскочила… А может, какой придурок от скуки ножичком ткнул… мимоходом. Мало ли их, таких шутников…

На мое счастье, разъезды по разбитым дорогам российской глубинки научили меня справляться со многими проблемами. Самой менять колеса тоже приходилось, поэтому, не теряя времени, я вытащила запаску и принялась за дело. Операция по замене колеса прошла гладко, но времени заняла порядочно, и, когда я тронулась с места, уже стояла глубокая ночь.

В саму Зубовку я заезжать не стала. Предусмотрительно объехав деревню, свернула на грунтовую дорогу. Приткнув машину в лесочке, где она никому не бросалась бы в глаза, я, захватив фонарик, пешком побрела к забору. Осмотрев еще раз так заинтересовавшую меня ложбинку, я пришла к выводу, что пролезть под забором на ту сторону мне будет не так уж и трудно. Ямка была неглубокой, но если лечь на спину, то проползти можно.

Гипотезу следовало проверить опытным путем, поэтому тянуть не стала, улеглась на землю и ухватилась руками за нижнюю перекладину забора. Уже в следующую минуту я была в саду у Фризенов. Странное дело, стоило оказаться на чужой территории, как меня вдруг охватило странное беспокойство. Вскочив на ноги, я стояла и всматривалась в чернильную темноту, напряженно прислушивалась к ночным шорохам и не трогалась с места. Прошло немало времени, прежде чем тревога отпустила меня, и я, не рискнувшая включить фонарь, стала различать стволы деревьев и темневшую за ними громаду дома. Осторожно нащупывая путь ногами и отводя ветки от лица, я медленно двинулась в его сторону.

Дом стоял тихий и мрачный. Он мог бы показаться нежилым, если бы на первом этаже не светилось крайнее окно.

Стараясь случайно не споткнуться о корень, я подобралась совсем близко и спряталась среди кустов. Цокольный этаж был достаточно высоким, потому через незашторенное окно я могла видеть только угол комнаты. Судя по шкафам на дальней стене, это была кухня. Я уж было решила, что в помещении никого нет, но тут в проеме окна возник Аркадий. В одной руке у него был стакан, другой он оперся о подоконник, чтоб не упасть, потому что даже на расстоянии можно было понять, что он сильно пьян. Охранник стоял лицом ко мне, и я отчетливо видела, как он с хмурой внимательностью всматривается сквозь стекло в сад. Вокруг стояла темень, и из ярко освещенной комнаты он вряд ли мог заметить меня, но мне стало не по себе. Что-то пробурчав, он уже собрался опрокинуть содержимое стакана себе в рот, но тут некто, невидимый мне, окликнул его. Окно было закрыто, и голосов я не услышала, но по тому, как Аркадий вдруг откинул голову назад и расхохотался, было понятно, что сказали ему нечто смешное. Все происходящее напоминало мне яркую картину, висящую на темной стене, где фоном служило освещенное окно, а окантовкой — оконный проем. Мужчина все еще продолжал хохотать, когда сбоку появились руки. Две тонкие женские руки, словно две гибкие змеи. Одна нежно погладила его по волосам и замерла на затылке, другая молниеносным движением всадила ему в шею нож. Дальше все произошло очень быстро. Руки разомкнулись и как бы втянулись назад, за пределы освещенного пространства. Аркадий покачнулся и рухнул. Свет в кухне погас, и дом погрузился в темноту.

В первое мгновение я не поверила глазам. Было ощущение, что все это мне просто привиделось. Потом до меня дошло, что я только что видела убийство и сейчас, буквально в следующую минуту, та, которая совершила его, может покинуть дом. Забыв о конспирации, я выскочила из кустов и прямо по клумбам рванула в сторону крыльца. К сожалению, входная дверь находилась на противоположной стороне дома, и мне пришлось огибать угол. Пока бежала, думала только о том, как бы догнать злодейку, но на крыльце и на ведущей к воротам дорожке никого не оказалось. В запале я взлетела по ступеням и с силой дернула за ручку. Дверь была крепко заперта. До того момента я пребывала в таком состоянии, что плохо соображала, к чему может привести моя попытка попасть внутрь. Но вдруг до меня дошло, что там, прямо за дверью, стоит вооруженный ножом убийца. Только что она хладнокровно зарезала человека и, если понадобится, так же хладнокровно зарежет меня. Причин безрассудно рваться вперед и добровольно насаживаться на нож, у меня не было, поэтому я развернулась и пошла прочь. Я как раз заворачивала за угол дома, когда зазвонил мой мобильный телефон.

— Слушаю, — отозвалась я, продолжая шагать вперед.

В трубке послышалось хриплое дыхание, потом срывающийся испуганный голос еле слышно прошептал:

— Анна! Это вы, Анна?

— Кто это? — спросила я, хотя в этом не было необходимости. Ответ я уже знала.

— Это я, Лиза, — прошелестел голос.

Я остановилась, ожидая, что последует дальше. Сначала в трубке стояла тишина, потом раздалось тихое хихиканье, и все тот же голос, превратившись из испуганного в ехидный, спросил:

— Анна, вы пришли меня спасать?

Говорить что-либо не имело смысла, и я промолчала. Не дожидаясь ответа, моя собеседница заговорила снова, на этот раз очень жестко:

— Правильно, не нужно меня спасать. У меня все в порядке. А вы в следующий раз не суйтесь на чужую территорию, хозяевам это может не понравиться, и вас жестоко накажут. И о камерах слежения тоже не забывайте.

Глава 20

О Софье Августовне я вспомнила только к вечеру. Ночные приключения не выходили из моей головы.

«Неважно идут твои дела, Анька, — думала я, вяло слоняясь из угла в угол. — И если б проблемы были только с расследованием, так черт бы с ними! Не первое оно в твоей жизни и, наверное, не последнее, но вот Гера…»

Мысли о Гере не покидали меня ни на минуту. Чем бы ни занималась, с кем бы ни разговаривала, настырные мысли точили меня, точили… Неприятные они были, мои мысли, и очень грустные. Вот и теперь и пыталась весь день найти себе занятие, но все валилось из рук, и ничего не хотелось. Идея навестить старушку возникла внезапно, и я только диву далась, как это он не пришла мне в голову раньше.

Через час я уже стояла перед входом в бывшую дворницкую и деликатно стучала в дверь. На мой стук никто не отозвался, и это меня озадачило. Софья Августовна обычно всегда была дома. Стукнув для очистки совести еще пару раз и снова не получив ответа, я без малейшего колебания забарабанила уже кулаком. Учиненный мной грохот мог бы поднять и мертвого, а из дворницкой между тем по-прежнему не доносилось ни звука. Озадаченная и здорово огорченная, я уж было собралась ретироваться ни с чем, но врожденная настырность заставила предпринять последнюю попытку. Ни на что особенно не надеясь, я налегла на створку, и она вдруг с тягучим скрипом приотворилась. Просунув голову в образовавшуюся щель, я громко позвала:

— Софья Августовна! Вы дома?

Ответа не последовало и в этот раз, но мне показалось, что из глубины квартиры донесся неясный шорох. Без долгих раздумий я с силой толкнула плечом тяжелую дверь, та поддалась, и я влетела в комнату. Пролетев по инерции пору метров, я притормозила и настороженно огляделась. С моего прошлого визита в квартирке ничего не изменилось. Здесь был все тот же идеальный порядок, и все вещи находились на своих местах, даже штора, загораживающая вход в соседнюю комнату, была тщательно задернута. Еще раз оглядевшись, я подошла к проему и откинула в сторону тяжелую ткань.

Пробитое в толстой стене оконце пропускало слишком мало света. В спальне царил унылый полумрак. Слабый язычок лампады перед иконой не в силах был рассеять копящиеся по углам тени.

Софья Августовна лежала на кровати. В неверном свете лампады было видно, что глаза ее закрыты, редкие седые волосы прилипли ко лбу, маленькое личико настолько бледно, что почти слилось с подушкой. Особенно меня испугали глубоко запавшие виски и заострившийся нос.

— Софья Августовна! — охнула я и одним прыжком очутилась у кровати.

Тяжелые веки медленно приподнялись, и на меня в упор глянули агатовые глаза

— Анна?

Голос Софьи Августовны звучал тихо, но говорила она отчетливо, и взгляд ее был вполне осмысленным. Выглядела старушка, конечно, неважно, но это было ничто по сравнению с тем, чего я боялась. Обрадованная, что она жива и узнала меня, я радостно затараторила:

— Ну да! Это я! Зашла вас проведать, стучусь, стучусь, а никто не отзывается. Я испугалась и… вошла. Кстати, вы знаете, что у вас дверь нараспашку?

Софья Августовна еле заметно кивнула:

— На всякий случай. Если вдруг умру во сне, соседям не придется трудиться и выламывать ее. Терпеть не могу доставлять хлопоты посторонним.

Пораженная, я не нашлась что сказать и лишь растерянно спросила:

— Не страшно?

Бесцветные губы растянулись в насмешливой улыбке:

— Я уже давно ничего не боюсь. Да и кому я нужна, старая?

— Могут бродяги ненароком забрести… ограбить.

— Брать у меня, сами знаете, нечего. А бродяги что? Бродяги тоже люди… Было время, когда мы с матерью не имели своего угла и не могли порой найти, где голову приклонить. Отовсюду нас гнали, и мы были счастливы, если удавалось переночевать на вокзале. Хоть и шумно, и грязно, и небезопасно, но тепло. Так что, Анна, я и сама немного бродяга…

И без того не слишком громкий голос звучал все тише, слова слетали с губ все медленнее… Казалось, каждая следующая фраза давалась ей все с большим трудом, и, когда она вдруг замолчала, я не на шутку перепугалась:

— Софья Августовна, вам плохо? Может, врача вызвать?

Она вновь взглянула на меня, и я явственно разглядела, как в агатовых глазах вдруг заплясали чертенята. Похоже было, что мое беспокойство ее сильно позабавило.

— Зачем, деточка?

— Но вы же едва говорите…

— Это все старость. Забудьте про врачей, от старости лекарства нет.

Голос Софьи Августовны упал до еле различимого шепота:

— Как, впрочем, и от одиночества.

— У вас совсем никого нет?

Софья Августовна отвела глаза в сторону и, глядя в стену, равнодушно промолвила:

— У меня есть Роза. Она, добрая душа, присматривает за мной, забегает иногда, помогает по хозяйству. Не часто, конечно, но ведь у нее своя семья, так что и на том спасибо.

— А родственники? — не отставала я.

— Раньше были, теперь нет. Одна я осталась.

В комнате повисла тишина. Выносить эту тягостную, разрывающую сердце тишину не было сил, и я предложила:

— А давайте пить чай.

Софья Августовна беспокойно шевельнулась, делая попытку привстать, но я ее остановила.

— Лежите, лежите! Сама все сделаю, мне не трудно.

Большая комната служила хозяйке и кухней и столовой одновременно, о чем явственно свидетельствовала газовая плита. Мебели было немного, и единственным местом, где могли храниться припасы, был буфет. Суетливо распахивая дверцы, я поочередно обследовала одно отделение за другим и ничего не находила. Если не считать небольшого количества посуды, полки были девственно пусты. Никаких следов заварки или сахара, не говоря уже о более существенных продуктах. В растерянности я оглянулась на лежащую на кровати Софью Августовну. Она ответила мне смущенным взглядом и неловко пояснила:

— Наверное, кончилось все.

Моя растерянность длилась недолго. Сообразив, что причина ее недомогания вызвана исключительно голодом, я пулей вылетела из дворницкой, едва успев крикнуть на бегу:

— Я скоро!

Я толкала перед собой громыхающую тележку вдоль ломящихся от изобилия полок модного супермаркета и сметала в нее все, что только попадалось на глаза. Когда гора разноцветных брикетов, коробок и пакетов превысила все разумные пределы и продукты уже просто некуда было класть, я наконец прекратила свой опустошительный марш, развернулась и осторожно покатила тележку к кассе.

Мое появление вызвало легкую панику даже у привыкшей ко всему кассирши. Пока она, недоуменно поглядывая на меня, занималась пробиванием чеков, я в нетерпении топталась рядом, дожидаясь момента, когда же можно будет все забрать и рвануть назад. Наконец покупки были оплачены и аккуратно упакованы в фирменные пакеты. И тут я вдруг поняла, что донести эту необъятную гору мешков до стоящей в конце квартала машины мне одной не под силу.

Мысленно кляня хозяев магазина, не удосужившихся организовать парковку и не разрешающим вывозить тележки из здания, многочисленных покупателей, понаехавших со всей Москвы и загородивших своими авто все подъезды к супермаркету, и собственную глупость, заставившую меня явиться именно сюда, я завертела головой в поисках помощников. Таковые не замедлили найтись.

Стоящий неподалеку щеголеватый молодой человек (интересно, они охранников из модельных агентств набирают, что ли?!) делал вид, что разговаривает по мобильнику, сам же слишком часто поглядывал в мою сторону. Рассудив, что за удовольствие любоваться мной парень должен заплатить, я сердито крикнула ему:

— Ну что стоишь? Помоги!

Тот сначала вроде немного опешил, но потом торопливо сунул мобильник в карман отлично отутюженных брюк и с готовностью шагнул в мою сторону.

— Бери пакеты, мне одной не управиться, — деловито скомандовала я.

Он без звука подчинился и принялся споро сгребать со стойки шуршащие мешки. Довольная, я повернулась к другому молодому человеку, стоявшему за мной в очереди, и, доверительно понизив голос, поделилась:

— Чем мне нравятся дорогие магазины, так это тем, что обслуга в них всегда готова прийти на помощь. Не успела высказать просьбу — и пожалуйста… все уже несут к машине. За такое и переплатить не жаль. Верно?

От неожиданности парень вздрогнул и начал краснеть.

— Горчицу забыл купить, — невнятно пробормотал он и, расталкивая людей, рванулся назад в торговый зал.

Я проводила его взглядом и, когда долговязая фигура затерялась среди полок, удовлетворенно прошептала:

— Не фига таскаться за мной по пятам.

Шуганув незадачливого филера, который прицепился еще возле дома Софьи Августовны и следовал за мной словно приклеенный, я почувствовала духовный подъем. Конечно, этот мой маневр не освободит меня от навязчивого внимания со стороны неизвестных граждан, но все равно он принес мне моральное удовлетворение.

Чтобы загрузить покупки в багажник, много времени не потребовалось, и я уж было собралась дать моему помощнику заслуженные чаевые, как парень вдруг подмигнул:

— Номерок мобильника не оставишь?

— Это еще зачем? — ахнула я.

— А вдруг я тебя на свидание решу пригласить? Как же без телефончика? — пояснил он.

— Вот еще! — фыркнула я. — Я скромная девушка, и подобное не в моих правилах!

— Ну и что? Для меня могла бы сделать исключение. Я, между прочим, тоже не каждый день самолично таскаю чужие покупки.

Высокомерный тон, каким это было сказано, мне не понравился, и я ехидно прищурилась:

— Намекаешь, что ты здесь не простым охранником служишь? А может, ты у нас начальник?!

К сожалению, долго наслаждаться его растерянностью мне не пришлось. Не тот он был парень, чтобы легко уступать победу. Уже в следующую минуту он широко улыбнулся и, нахально припав к моему уху, прошептал:

— Бери выше! Я из службы безопасности.

— Чьей? — нежно поинтересовалась я.

Ухмылка стала еще шире:

— Твоей, конечно!

Я тяжело вздохнула и уже совершенно серьезно заметила:

— Это и настораживает. Я, Голубкин, как только увидела тебя, сразу почувствовала неладное. Чего сам приперся? Совсем мои дела плохи или у тебя людей не хватает?

— Ни то, ни другое. Просто решил своими глазами увидеть, что тут вокруг тебя происходит. Я же предупреждал, что приеду лично, — так же серьезно ответил Алексей.

Только Голубкин не был бы Голубкиным, если бы последнее слово не осталось за ним. В тот момент, когда я уже не ожидала провокации и непростительно расслабилась, он как бы между прочим заявил:

— Ну и тебя, конечно, хотел побаловать. Мы с тобой столько не виделись, соскучилась, наверное, до смерти!

До дома Софьи Августовны мы с Голубкиным добирались порознь. Я уехала первой, а Алексей пообещал отправится следом. Пообещать-то пообещал, но, сколько я ни смотрела в зеркало, понять, сопровождает ли он меня, так и не смогла. Вконец разочарованная, я даже подумала было, что Голубкин отказался от своей затеи и по пути незаметно исчез. Однако стоило подъехать к дому Софьи Августовны, как стало понятно, что зря я возводила на него напраслину.

По переулку и в обычные дни нелегко было проехать из-за припаркованных на обочине машин, а теперь в нем царило просто необычайное столпотворение. Прямо напротив арки, перекрывая въезд, громоздился «мерседес» цвета «мокрый асфальт». Лоб и тыл ему прикрывали угрюмого вида джипы, а тротуар был просто запружен толпой молодых людей в одинаковых темных костюмах. С трудом найдя место для своей машины, я со злостью хлопнула дверцей и заспешила к Голубкину.

— Что за цирк ты тут устроил? Зачем притащил сюда весь этот караван? — накинулась я на него, подлетая на всех парах.

Голубкин окинул свое окружение взглядом и довольно хмыкнул:

— На мой взгляд, очень впечатляет.

— Не сомневайся! Жители окрестных домов еще будут обсуждать твое «явление народу».

— Я тоже считаю, что неплохо придумано.

— Ошибаешься, плохо! Просто отвратительно! Ты привлек ко мне внимание! Зачем это нужно?

— Затем! Если те, кто к тебе привязался, — просто местная шпана, они поймут, с кем связались, и бесследно исчезнут. А если люди серьезные…

— Да, если последнее?

— Тогда попробуем договориться. Но теперь я могу быть уверен, что они не станут предпринимать опрометчивых шагов.

Безнадежно махнув рукой, я проворчала:

— Прикажи своим бездельникам пакеты выгрузить. Хоть какая-то от них польза будет.

Хоть мы и были знакомы с Голубкиным давно, и мне казалось, что я его отлично знаю, но таким точно не видела никогда. Небрежно кивнув одному из парней в сторону моей машины, он подхватил меня под руку и, нежно воркуя, повлек во двор:

— Ну что ты так нервничаешь? Все идет просто отлично.

Я попыталась вывернуться, но Голубкин был настороже и не позволил мне это сделать. Не успела я даже глазом моргнуть, как он ловко переместил свою лапищу мне на талию и тесно прижал меня к себе.

— Расслабься и получи удовольствие, — прошептал он.

— Об удовольствии говорить не приходится.

— Я понимаю, ты мечтаешь совсем о другом, но, пойми, здесь место неподходящее. Вот останемся вдвоем…

Это было чересчур! Тут бы даже ангел не сдержался, а я ангелом никогда не была и потому свирепо рявкнула:

— Убери руки!

— Зря ты так! Люди смотрят. Еще подумают, что у нас с тобой нелады, — озабоченно сказал Голубкин вполголоса.

— Да пусть думают, что хотят! Руки убери!

— А вот тут ты, дорогая, не права. Те, кто на нас сейчас смотрят, должны усвоить, что у нас с тобой любовь и, если с тобой что-то случится, я буду страшно расстроен.

Мой гнев иссяк мгновенно, и я тревожно заглянула Голубкину в глаза. Алексей ответил мне очень серьезным взглядом.

— Я не знаю, во что ты вляпалась. Людей к тебе я, конечно, приставлю, и от обычного наезда это сработает. Но если это что-то серьезное, то лучше поступить так, как я придумал, — прошептал он. — Побудем немного влюбленной парой.

Голубкин настолько вошел в роль, что даже порывался самолично занести мои пакеты с провизией в дворницкую. Мне такое усердие показалось чрезмерным, и я решительным образом отказалась от помощи, все же оставив ему на прощание номер своего мобильника.

Когда я, нагруженная как ослица, ввалилась в квартиру, то обнаружила полностью одетую и аккуратно причесанную Софью Августовну сидящей в кресле в большой комнате.

— Зачем вы встали? — охнула я, от удивления роняя часть поклажи на пол.

— Неприлично хозяйке лежать в постели, если в доме гости, — попыталась пошутить она, но улыбка получилась вымученной.

— Вы нездоровы!

— Меня в детстве учили, что нет слова «не могу», есть только «должна», — мягко, но от этого не менее категорично заявила Софья Августовна и, посчитав вопрос закрытым, кивнула в сторону пакетов.

— Что это вы такое принесли? — поинтересовалась хозяйка, и, несмотря на слабость, голос ее звучал очень строго.

— Пустяки. Кое-что купила. Сейчас разгружусь и будем пить чай, — небрежно отмахнулась я и наклонилась с намерением подхватить сумки и перетащить к буфету.

— Ну-ка погодите! — остановила меня Софья Августовна.

Почувствовав недоброе, я разогнулась и с неохотой приблизилась к креслу, в котором она сидела.

— Так что там?

— Продукты, — смущенно пролепетала я.

— Зачем?

— Но у вас же ничего нет! Полки в шкафу пустые!

— Пустые? И что из того? Разве это повод самовольничать?

Голоса она не повышала, но я все равно почувствовала себя неуютно. Не зная, что сказать, я удрученно молчала и ждала только подходящего момента, когда можно будет повернуться и уйти.

Неожиданно Софья Августовна смягчилась, взяла меня за руку и миролюбиво произнесла:

— Аня, я все понимаю. Вы действительно из добрых побуждений, но так не делается. Поймите, своим поступком вы поставили меня в неловкое положение.

— Я хотела как лучше! Но если вы к этому так относитесь, давайте я сейчас же отнесу все это на помойку! — вспыхнула я.

— Ну это, положим, лишнее, — усмехнулась она. — Я не настолько сумасбродна, чтобы разбрасываться едой.

— Заносчивая снобка, вот вы кто! — выпалила я, сжигая за собой все мосты.

Софья Августовна, вместо того чтобы указать мне на дверь, улыбнулась:

— Есть немного. Думаю, это говорит во мне кровь предков. Но если не будете обращать внимания на мои, как это сейчас говорят, «взбрыки», то мы подружимся, и вы поймете, что я старуха очень даже ничего.

Ужин прошел прекрасно. Готовить ничего не стали (Софья Августовна — по причине слабости, я — потому, что ничего не умею) и обошлись холодными закусками.

После еды щеки у Софьи Августовны порозовели, и, глядя на нее, я подумала, что ничем она не больна, просто здорово истощена недоеданием. Грустить она тоже перестала, охотно смеялась и вообще пребывала в умиротворенном настроении. Решив не упускать момента, я аккуратно положила перед ней бархатный бумажник:

— Софья Августовна, в прошлый раз забыла вернуть вот это. Нашла, когда паковала вещи.

Старуха не спеша извлекла из его потертых внутренностей фотографию и, держа ее на ладони, задумчиво посмотрела на нее.

— Кто это?

— Князь Батурин, — отрешенно произнесла она, не отводя взгляда от фото.

Сказанное не стало для меня новостью. Однажды я уже выдела изображение этого человека. Мне его показывал Бардин. Правда, то была другая фотография, но и на этой, несмотря на изуродованное лицо, я без труда узнала красавца князя.

— Кто это его так?

— Женщина… Кто еще способен и любить и ненавидеть одновременно? — слабо усмехнулась Софья Августовна, по-прежнему разглядывая карточку.

— Ваша мать? — не удержавшись, спросила я.

И это было ошибкой. Софья Августовна вздрогнула и быстро убрала портрет назад в бумажник.

— Теперь это уже неважно, — резко бросила она, и на меня вдруг повеяло таким холодом, что я невольно поежилась.

И еще испугалась. Того, что меня сейчас выгонят и на порог больше не пустят. И прекратятся наши задушевные беседы о прошлой жизни, а ведь я так ничего толком и не узнала.

— Вы ко мне только затем и заехали, чтобы вернуть эту вещь, или еще какое дело имеете? — сухо поинтересовалась Софья Августовна, глядя куда-то мимо меня.

То, что она все же снизошла до разговора, было хорошим знаком, и я попыталась не упустить свой шанс.

— Хотела поговорить… Я ведь книгу пишу о вашей картине. Мне каждая мелочь важна, а в тот вечер, когда случился пожар, вы рассказывали, как отдали «Спасителя» Коре… — напомнила я с самым несчастным видом.

— Я помню, — оборвала она меня и раздраженно спросила:

— Не надоело каждый раз ходить вокруг да около? Что конкретно вас интересует?

— Что случилось потом?

Софья Августовна покосилась на меня, и на губах ее вдруг мелькнула улыбка. Легкая, еле уловимая. Мелькнула и тут же исчезла. Мое лицедейство ее не обмануло. Она давно поняла, что я не та, за кого себя выдаю. И не рассердилась. «Похоже, старушка и сама не прочь иногда повалять дурака», — с усмешкой подумала я.

Софья Августовна побарабанила пальцами по столу, будто собираясь с мыслями, потом задумчиво произнесла:

— Прошла неделя или дней десять, сейчас уже не помню, прежде чем мать заволновалась. Совершенно неожиданно, как это, впрочем, с ней не раз бывало, она вдруг объявила, что мы идеи забирать нашу картину. Не скрою, я тоже почувствовала беспокойство. Зная ее взрывной характер и опасаясь неприятной сцены с Корой, я сделала робкую попытку уговорить ее подождать еще немного, но мои усилия ни к чему не привели.

«Я не могу больше ждать. Прошло достаточно времени, а Кора к нам носа не кажет. Мы немедленно отправляемся к ней. Одевайся!» — приказала мне мать, и спорить с ней было бесполезно. Дверь нам открыл сам хозяин. В бархатном халате с атласными отворотами, накинутом поверх белоснежной рубашки и тщательно отутюженных брюк, он выглядел барином. При виде моей мамы Юрий Всеволодович удивился и даже немного растерялся. Понять его было можно, ведь никогда раньше мы сами без приглашения к ним не приходили. Он спросил маму, не случилось ли чего. Но она вопрос проигнорировала и только спросила: «Кора дома?» Но оказалось, что та ушла к подруге… Мама, расстроенная тем, что не удалось застать Кору дома, извинилась за наш приход и уже собиралась прощаться, но Юрий Всеволодович упросил ее остаться и подождать немного — Кора ушла ненадолго.

Схватив маму за руку, он насильно повлек ее за собой в комнату. Я шла за ними и думала, что мы пришли зря. Коры нет, и о картине ничего узнать не удастся. Повернуться и уйти, тоже было теперь невозможно — это обидело бы Юрия Всеволодовича. Теперь придется сидеть и вести разговоры о пустяках, а потом по темным улицам возвращаться домой.

Едва мы вошли в гостиную, как мама нервно завертела головой по сторонам. Я понимала, она ищет картину. Сама непроизвольно сделала то же самое. Картины в комнате не оказалось, что, впрочем, было неудивительно. Кора взяла ее у нас, чтобы спрятать, а не затем, чтобы вывешивать на всеобщее обозрение.

Юрий Всеволодович между тем развил кипучую деятельность. Сбегав на кухню, принес горячий чайник и чашки. Торопливо расставив все на столе, тут же развернулся и снова исчез. В следующий раз он вернулся с тарелкой ветчины в одной руке и блюдом пирожных в другой. При виде этой роскоши мой рот непроизвольно наполнился слюной. На маму, в отличие от меня, все это гастрономическое изобилие впечатления не произвело. По-моему, она его даже не заметила. Вытянувшись в струнку, мама сидела на краешке стула с каменным лицом и смотрела прямо перед собой.

«Что с вами? Вы чем-то озабочены?» — забеспокоился Юрий Всеволодович. «Озабочена? Нет. Просто у меня дело к Коре, и я огорчена, что не застала ее». «Может быть, я смогу вам помочь?» — неуверенно предложил Юрий Всеволодович. Мама секунду раздумывала, потом наклонила голову: «Да, вполне. Я хотела бы забрать свою картину». «Какую картину?» — опешил хозяин. Мама посмотрела ему в лицо и, чеканя каждое слово, произнесла: «Картину Веласкеса «Христос в терновом венце», которую Кора взяла у меня на хранение». — «Картину Веласкеса «Христос в терновом венце»? Кора взяла на хранение?» Юрий Всеволодович не помнил себя от растерянности и не замечал, что повторяет следом за мамой ее фразы. «Именно так». — «Но здесь нет никакой картины!» Юрий Всеволодович тоже огляделся по сторонам, ничего, естественно, не обнаружил и беспомощно развел руками. «Кора вам ничего не рассказывала?» — уточнила мама. «Не-ет». — «Ваша жена пришла к нам и сказала, что в городе начались обыски. Она предложила спрятать Веласкеса у себя, и я согласилась, но теперь уже прошло достаточно времени, и я хочу вернуть свою картину».

Хозяин потерянно смотрел на нее и молчал.

«Или никаких обысков не было?» — задала вопрос мама. «Да, конечно… они проводились… но картина… Про картину я ничего не знаю. Кора мне даже ничего не сказала», — промямлил Юрий Всеволодович, растерянно переводя взгляд с мамы на меня. «О чем я тебе не сказала?» — раздался веселый голосок, и в комнату впорхнула нарядная Кора. Увлеченные выяснением отношений, мы и не заметили, как хлопнула входная дверь. «О моей картине», — подала голос мама.

Кора резко развернулась в ее сторону.

«Да. И ты ничего не сказала мне. Почему?» — спросил жену Юрий Всеволодович. Он изо всех сил старался говорить строго, но голос его звучал неуверенно, и вид он имел довольно жалкий. Кора смерила мужа долгим взглядом, потом легкомысленно пожала плечами: «А зачем?» — «Но должен же я знать, что происходит…» — «Ничего не происходит, — резко оборвала его супруга. — Я взяла на хранение картину, потом вернула ее. Вот и все. Не понимаю, о чем тут вообще говорить!» «Как вернули? Кому?» — ахнула мама. «Человеку, которого вы за ней прислали. Дворнику!»

— Ее действительно забрал дворник? — спросила я.

Софья Августовна неопределенно пожала плечами. Ответ меня не удовлетворил, и я уже собралась снова пристать к ней с расспросами, но тут распахнулась входная дверь, и в комнату ввалилась Роза.

— Легка на помине, — усмехнулась Софья Августовна.

— Про меня, что ли, говорили? — спросила дворничиха, с грохотом опуская ведро на пол.

— Про деда твоего. Про мамину картину. Про Кору.

— Нашли, кого вспоминать! Да эта змея подколодная и слова доброго не стоит, не то чтобы разговоры о ней разговаривать! Так честного человека ни за что оболгать! — возмутилась Роза.

Потом усмехнулась и со злорадством сообщила:

— Дед помирал, а ее все равно не простил.

— Грех это — на смертном одре зло держать, — назидательно заметила Софья Августовна и погрозила Розе пальцем.

— А охаять честного человека — это, по-вашему, не зло? — так и вскинулась дворничиха. — Хорошо, матушка ваша, добрая душа, не поверила подлюке. А если б иначе случилось? Так и жил бы мой дед с клеймом вора?

— Не кипятись. Она же тогда поверила ему, — вяло отозвалась Софья Августовна.

— А как она могла не поверить, если он на коленях перед ней стоял и здоровьем детей клялся?!

— Перестань! Нашла, что вспомнить, — махнула рукой Софья Августовна.

— Всегда помнить буду, — отрезала Роза. — И Корину подлость, и великодушие вашей маменьки. Дед так наказал.

Софья Августовна лишь вздохнула:

— Прекрати болтать глупости. Ну, в чем ты углядела великодушие?

Роза изумленно ахнула:

— Да как же! Ее милость поверила не этой вертихвостке, с которой пила и ела за одним столом, а своему дворовому человеку. Дед каждый раз как рассказывал об этом, так и плакал.

— Если ваш дед не забирал картину, так куда ж она делать? — не выдержала я.

— У нее осталась! У этой гадины! — зло сказала Роза.

— И вы не пытались ее вернуть? — обратилась я к Софье Августовне.

— Пытались. Мы с матерью еще раз ходили к Коре. Все вышло ужасно. Даже вспоминать не хочется, — вздохнула она.

Лицо у нее стало глубоко несчастным. Чувствовалось, что ей не нравится разговор и очень хочется его прекратить. Я сложила руки на груди и, умоляюще заглядывая в глаза, запричитала:

— Софья Августовна! Миленькая! Расскажите. Это для меня так важно!

— Сначала Кора вообще не хотела с нами разговаривать и даже дверь не открывала. Потом, испугавшись скандала на площадке и любопытных соседей, все-таки впустила в квартиру. Прямо в прихожей мама начала требовать вернуть ей картину, а Кора упорно стояла на своем и твердила, что она ее отдала. Наконец мама не выдержала и пригрозила ей милицией, но Кора только рассвирепела и принялась нас оскорблять. Столько гадостей в свой адрес я никогда больше не слышала. Окончательно разойдясь, она вдруг крикнула, что сама сдаст нас в милицию и там этому будут только рады, потому что мы обе — контрреволюционерки, живем по поддельным документам и место наше в тюрьме. «Ты и твоя дочь будете заживо гнить в камере, и никакая картина вам уже не будет нужна!» — выкрикнула она, и тут моя мать…

Софья Августовна оборвала себя на половине фразы и вдруг всхлипнула.

— Почему вы плачете? Что такого ужасного сделал ваша мама?

— Она ее прокляла, — горестно прошептала Софья Августовна и прикрыла глаза. Маленькие слезинки одна за другой покатились из-под крепко сжатых век и сбегали по морщинистым щекам.

Я наклонилась вперед и осторожно погладила Софью Августовну по худому плечику:

— Не стоит расстраиваться. Не принимайте это так уж всерьез. Ну, прокляла, и ладно! Великое дело!

— Как вы не понимаете? Проклинать другого человека — величайший грех. Проклятие всегда возвращается назад. Я это на себе испытала. Все плохое, что ты пожелал другому, вернется к тебе и твоим родным сторицей. Мама была верующим человеком, знала это и все равно не сдержалась.

Софья Августовна подняла на меня заплаканные глаза:

— Но самое ужасное заключалось в том, что она слово в слово повторила сказанное… когда-то давно одной женщиной… Мама ненавидела ее, осуждала и вдруг сама… сама повторила то же самое.

— Все правильно она сделала. Ничего другого эта гадина Кора и не заслуживала, — вмешалась Роза.

— Что ты понимаешь! — всхлипнула Софья Августовна. — То, что сделала моя мама, ей во век не простится.

— Да что ж такого она сказала? — В глазах Розы плескалось жгучее любопытство.

Софья Августовна посмотрела на нее несчастным взглядом и тихо произнесла:

— Будь проклят тот, кто бесчестно завладел этой картиной, единственно дорогим, что у меня осталось. Теперь ни он сам, ни его потомки до седьмого колена не будут знать счастья…

— Ну и что? Как есть, так и сказала, — фыркнула дворничиха.

— Как ты можешь? Своим проклятием она обрекла их на вечное горе. Всех! Детей, внуков, правнуков! А ведь они не в чем ни виноваты и теперь даже не знают, почему страдают. Им даже в голову не приходит, что все это из-за какой-то картины. Может, они никогда о ней даже не слышали. Пойми ты! Ни одна, даже самая лучшая в мире, картина не стоит людского счастья.

Софья Августовна повернулась ко мне и спросила:

— Почему им так нужна была эта картина? Зачем они все так за нее цеплялись?

— Вы имеете в виду вашу маму и Кору?

— Не только.

— А кто была та, другая женщина?

Софья Августовна опустила голову и тихо прошептала:

— Неважно.

Глава 21

Разговор в дворницкой получился тягостный. Софья Августовна расстроилась, и так славно начавшийся ужин закончился слезами. Почувствовав себя неловко, я заторопилась домой, а Роза, до того момента никуда не собиравшаяся, вдруг подхватилась и пошла меня провожать.

— Где же теперь искать эту картину? У кого? — задумчиво произнесла я, не замечая, что говорю вслух.

— У нее, у змеи подколодной. Где ж еще? — проворчала идущая рядом Роза.

От неожиданности я вздрогнула и покосилась на дворничиху:

— Считаете, она действительно осталась у Коры?

Вопрос Розе не понравился.

— На что это ты намекаешь? — возмутилась она.

— Ни на что, — удивилась я.

Я не придуривалась, изумление мое было искренним, и никакого подтекста в моих словах не содержалось. Разговор с Софьей Августовной настолько меня вымотал, а голова была так занята мыслями о пропавшей картине, что Розе я ответила чисто машинально. Сказала первое, что пришло в голову. Она же мои слова истолковала по-своему:

— Думаешь, мой дед взял эту картину? Ведь так? Только это неправда. Если бы Кора, змеюка подколодная, не была виновата, она бы сюда не приходила и прощения бы у барыни не просила.

Сообщение было настолько неожиданным, что я оцепенела и потрясенно уставилась на Розу.

— Кора просила прощения? — переспросила я, думая, что ослышалась.

— А я тебе о чем толкую?

— Когда это случилось?

— Месяца через два после скандала.

— И как все произошло?

— Как в кино! Если бы мне не мать, а кто другой рассказал, так не поверила бы.

Роза округлила глаза и понизила голос до трагического шепота:

— Днем это случилось. Дома, кроме моей бабки и барыни, никого не было. Бабка сидела в большой комнате, барыня у себя. Вдруг открывается дверь и входит женщина. Худю-ю-щая! И вся в черном! С головы до ног! Даже платок на голове и тот черный. И низко так на лоб надвинут, что лица не видно. Она голову чуть приподняла, зыркнула на бабку из-под платка и… шасть мимо нее в маленькую комнату. А бабуля и слова сказать не может, от ужаса так вся и обмерла. Уж такие глазищи страшные были… не передать. Сидит она, дрожит, а сама слушает, что там за занавеской происходит.

— Что? — выдохнула я.

— Сначала барыня коротко вскрикнула, потом раздался глухой стук, будто что тяжелое и мягкое уронили, потом бормотание невнятное послышалось. Тут бабуле совсем жутко стало. Соскочила она со стула и хотела на улицу бежать, да ноги сами к занавеске понесли. Заглянула в щелочку и видит: посреди комнаты стоит барыня, а перед ней на коленях та женщина.

— И она со спины узнала Кору?

— Ничего не узнала! Это потом барыня сказала, кто приходил. Да ты не перебивай, слушай!

Я торопливо кивнула.

— Ну вот… Валяется она в ногах у барыни, целует ей башмаки и о прощении молит.

— И твоя бабушка все слышала?

— Ох, да не перебивай ты! Конечно, слышала! Рядом же стояла.

— И что Кора говорила?

— Каялась. Мол, грех на мне. Взяла у вас вещь и не уберегла. Виновата я перед вами крепко, но такой злой судьбы все же не заслуживаю. Муж арестован и уже расстрелян, саму меня тоже, того гляди, заберут. На кого тогда дети-сироты останутся? А если меня и не расстреляют, не выживу в тюрьме, помру. Напала на меня внезапно страшная болезнь, гложет изнутри, и я от нее медленно таю. А все из-за проклятия вашего. Христом Богом прошу, пожалейте, простите.

— Жуть какая!

— А я тебе про что?

— А что дальше было?

— Плачет, слезами обливается. Просит простить, а барыня стоит перед ней как истукан и молчит. Сама бледная как смерть, а ни словечка не промолвит, будто и не слышит. Женщина колени ей обхватила, в глаза заглядывает, умоляет: «Скажи, что прощаете, и я исчезну. Уеду из Москвы, забьюсь в глушь, где меня никто не знает. Буду жить тихо, работать, детей растить. Снимите проклятие».

— И чем все закончилось?

— А ничем! Барыня ей только одно слово и сказала…

— Какое?

— «Вон!»

— Круто.

— А то, скажешь, она такого не заслужила?

— Может, и нет. Ведь Кора не призналась впрямую, что присвоила картину. Сказала «не уберегла», а это немного другое.

— Опять ты за свое? Сказала же, не брал мой дед картину!

— Дался вам дед! Я не о том совсем. С картиной ведь могло все, что угодно, случиться. Украли. Дети нечаянно попортили. Супруг ее, Юрий Всеволодович, позарился и решил себе оставить. В общем, не могла Кора сказать законной владелице правду, вот от неожиданности и ляпнула первое, что в голову пришло.

— Придумываешь ты все…

— Нет! Вы послушайте! Она же прощение пришла вымаливать, значит, искренне верила в силу проклятия и боялась его. Неужели в такой ситуации она стала бы лукавить?

— Легко! Отпущение грехов выпросить она, конечно, хотела, но и картину отдавать ей было жалко.

— Думаешь?

— Уверена!

Новость оптимизма не прибавила. Если Роза права, и «Христос» действительно остался у Коры, то где ее теперь искать, эту Кору? Она собиралась уехать, спрятаться в глубинке. Сильно болела. Может, ее и в живых уже давно нет.

— Адрес ее вы случайно не знаете? — повернулась я к Розе.

— Московский?!

Я вздрогнула:

— А что, был и другой?

— Ну, так… письмо-то мы из области получили.

— Какое письмо?

— От дочки ее.

Роза позвонила только на третий день.

— Аня, это я. Извини, что так затянула, но все выбраться никак не могла. Дома дел было полно. Стирка срочная… На моем охламоне одежда просто горит. Ему на сборы ехать, а у него, оказывается, ни штанов, ни куртки чистой. Не пацан, а сплошное горе. Обед опять же нужно было готовить. А в Куркино отправишься — день потеряешь. Это же другой край Москвы…

Розины оправдания я принимала. Хотя своей семьи у меня нет, но понаслышке я знала, что женщине, обремененной семьей, приходится очень и очень несладко. Розу было жаль, но не меньше я жалела и себя. Три дня ожидания обернулись для меня сплошным кошмаром. Я ничем не могла только заняться, все валилось из рук, и, о чем бы ни думала, мысли все равно возвращались к письму. Тогда, возле машины, услышав про него, не хлопнулась на асфальт только потому, что мертвой хваткой вцепилась в Розу.

Я теребила ее за кофту и требовала объяснить, почему она раньше молчала.

— Так я же не думала, что тебе это интересно! — смущенно оправдывалась она.

— И не нужно было ничего думать! Знали же, что меня все, связанное с этой картиной, интересует? Знали? — возмущалась я.

— Ну…

— Вот и нужно было рассказывать все, что известно!

К сожалению, знала Роза совсем немного, и все исключительно со слов своей матери. Та при получении письма не присутствовала лично, но помнила, как ее собственная мать рассказывала об этом. Розу, по молодости лет, бабкина история с письмом не заинтересовала, и она рассказ матери пропустила мимо ушей. А теперь, по прошествии стольких лет, и вовсе ничего не помнила.

— Ну как можно быть такой легкомысленной? Как мы теперь узнаем, что в нем было написано? — простонала я.

— Так у матери нужно спросить, — удивилась Роза.

— А разве она до сих пор жива? — растерялась я.

Роза обиженно насупилась:

— Конечно. С чего бы это ей помирать? Она еще вполне крепкая и на здоровье не жалуется. С братом моим живет.

Как оказалось, семья младшего брата Розы жила в новостройке, телефона у них не было, а ехать туда немедленно Роза наотрез отказалась.

— Явимся как снег на голову, перепугаем мать до смерти, — объяснила она.

После нудных препирательств мы наконец договорились, что на следующий день Роза сама навестит мать, посидит с ней, поболтает и попробует аккуратненько спросить про письмо.

И вот теперь Розин голос радостно вибрировал в трубке:

— Действительно, было такое письмо. Я ничего не перепутала.

— Отлично. Что она рассказала?

— Мать сама передала все в руки барыне. Та прочитала, сказала, что оно от дочери Коры, касается картины, и просила ничего не говорить Софье Августовне.

— И это все?

— Ну да! Ты же просила узнать, было ли такое письмо и точно ли от Коры. Я все узнала.

От огорчения я застонала.

— Да что ты так? — всполошилась Роза. — Если тебе этого мало, приезжай к матери сама и все расспроси.

— А можно?

— А чего ж? Брат с женой на работе, мать одна. Я ей про тебя рассказывала. Посидите, чай попьете. И ей развлечение, и тебе польза. Пиши адрес.

Я торопливо схватилась за карандаш.

Глядя на крохотную, похожую на колобок старушку, я не могла поверить, что это она сподобилась родить такую гренадершу, как Роза.

— Для меня важно все, что связано с этой картиной, — сообщила я и с надеждой воззрилась на хозяйку.

— Так ведь я ничего особенного и не знаю, — улыбнулась та в ответ.

— А вы расскажите, что знаете. Каждая мелочь может оказаться важной, — продолжала мягко настаивать я.

— Ну, если так… — неуверенно протянула старушка.

Сложив перед собой на коленях маленькие, почти детские руки, она начала свой рассказ:

— Уже после войны это было… В сорок седьмом. Барыня к тому времени совсем плохая была, не вставала даже. Мы хоть и жили отдельно, но я каждый день к ним ходила. Софья Августовна днями на работе пропадала, ухаживать за больной было некому… вот я, как выдавалась свободная минута, и забегала к ней. Писем они отродясь не получали, вся их родня в революцию сгинула… А тут вдруг — письмо! Помню, я тогда так обрадовалась. Думала, вдруг кто из близких отыскался. А барыня прочитала письмо и вдруг как отшвырнет его! Листки по полу так и разлетелись. Я аж опешила.

«Плохое что пишут?» — спрашиваю. «От дочери Коры письмо. Картину вернуть хочет». Про Кору и эту историю с картиной я уже от матери знала, потому обрадовалась: «Ну так хорошо же!» — «Не нужно мне ничего». — «Да как же так? Ваша ж вещь! Они ее у вас украли, теперь вернуть хотят…» — «Моя, говоришь? Нет! Не моя и никогда моей не была! И брать мне ее не нужно было. Суета все это. Дьявольские козни. Я из-за этой картины душу свою бессмертную погубила…»

Перепугалась я тогда не на шутку: «Господь с вами… Что это вы такое на себя наговариваете?» Барыня горько усмехнулась: «Думаешь, брежу? Успокойся, я в здравом уме. Мне бы раньше так же здраво рассуждать, многих бы ошибок избежала, так нет, во мне гордыня бушевала, страсти кипели… Я ведь большая грешница, Гуля. Ох большая… — Помолчала, а потом приказала: «Письмо выбрось. Софье ничего не говори. Забудь, не было ничего!» — «Да как же! Картина-то, поди, больших денег стоит. Не хотите у себя оставлять, Софья Августовна ее продать может». А барыня на своем стоит: «И думать забудь. Софье — ни слова, незачем ее в искушение вводить. Хватит того, что я из-за этой картины не один грех на душу приняла».

— Она что, очень набожной была? — спросила я.

Розина мать задумчиво пожевала губы:

— Раньше не знаю, а последние годы перед смертью — очень. Пока ноги носили, каждый день в церковь ходила. Может, и правда грехи замаливала?

— Вы рассказали Софье Августовне о письме?

— Как можно? Барыня через несколько дней после того разговора умерла и приказа своего перед смертью не отменила. Значит, и говорить было не о чем.

— Выполнили волю покойной? Выбросили письмо, как она приказала?

Старуха смутилась.

— Нет? — допытывалась я.

— Не выбросили, — вздохнула она.

— Отчего?

— Не решились. Подумали, вдруг пригодится…

— Кому?

— О Софье Августовне душа болела. Думали, вдруг ей деньги когда понадобятся? Или вспомнит она о картине и захочет ее вернуть? Матушка ее так рассуждала, а она могла совсем иначе думать… сами б начинать никогда не стали, но если б она заговорила…

— Отдайте мне письмо. Софье Августовне оно уже не понадобится. Она очень пожилой человек. Ей искать картину уже не по силам, а я попытаюсь.

Долго, очень долго, почти целую вечность, старуха молчала. Потом, по-прежнему не говоря ни слова, полезла в карман и вытащила свернутый вдвое конверт.

— Это оно? — севшим от волнения голосом спросила я.

— Да. Берите. После разговора с Розой я чувствовала, что вы обязательно приедете и попросите его у меня.

Стараясь не выдавать своего волнения, я с нарочитой медлительностью протянула руку и осторожно взяла конверт. От возбуждения и предчувствия удачи все внутри меня дрожало мелкой дрожью. Тульская область… Недалеко… совсем рядом… несколько часов езды на машине, и я на месте… Вырванные из школьной тетради в клетку листы, выцветшие чернила… На сгибах не потерты… Похоже, их как положили в конверт, так больше и не вынимали… Никого эта история не интересовала, пока не появилась я… А появилась я только потому, что кто-то другой, мне пока неизвестный, вдруг вспомнил про эту картину.

Сдерживая нетерпение, я расправила пожелтевшие от времени листки. Глаза лихорадочно заскользили по строчкам, выхватывая самое главное:

«Вчера я похоронила маму, а сегодня утром села разбирать ее бумаги. Не буду лукавить, она еще была жива, а я уже планировала найти ваш адрес и написать. Пока мама была со мной, я не посмела бы этого сделать, но теперь я вольна поступать так, как считаю нужным.

…Чем старше становилась мама, тем чаще она возвращалась мыслями в прошлое. По многу раз, ничего не пропуская и не уставая от повторений, она рассказывала, как однажды отец случайно увидел Вас на улице, как восторженно расписывал ей несметные богатства Мансдорфов, как мама уговаривала его разыскать Вас. Она была уверена, что у Вас припасено немало ценностей, и с присущим ей азартом настойчиво убеждала отца, что этим грех не воспользоваться.

…Я наизусть знаю, как они очаровали Вас, как постепенно входили в доверие. Когда им показалось, что Вы окончательно расположились к ним, они сочинили историю про обыск. Мама надеялась, что в испуге Вы отдадите ей драгоценности. Но Вы оказались хитрее, чем она ожидала. Заявили, что никаких ценностей нет. Наверное, мне не следовало бы этого писать, но я решила быть честной и ничего не скрывать. Мама до самого конца так и не смогла смириться с тем, что Вы разрушили ее планы. Мне кажется, она так упорно перебирала в памяти события тех дней только потому, что хотела понять, в чем была ошибка. Она ведь непоколебимо верила, что драгоценности в доме были.

…Вы предложили взять на хранение картину. Это было совсем не то, на что она рассчитывала. Только не подумайте, что мама не понимала ее ценности. Отлично понимала. Отец ей все объяснил. И про художника, и про стоимость. Но мама была умна и прекрасно понимала, что продать такую вещь без риска будет невозможно. Это не камни и не золото. Камни можно вытащить из оправы, золото смять — и то и другое сразу станет безликим. Любой скупщик возьмет без слов. Картина совсем другое дело. За настоящую цену ее мог приобрести только разбирающийся в искусстве человек. А такие люди знали родословную и владельцев таких известных картин, как Ваша. Они стали бы задавать вопросы. Но уступать было не в характере мамы, и она решила взять то, что давали.

…Не знаю, утешит ли Вас это, но судьба жестоко наказала нас всех. Уже через месяц арестовали отца. Его сестра служила секретарем у жены Льва Троцкого, ее обвинили в шпионаже и расстреляли. Вместе с ней погиб и отец. Для мамы настали страшные времена. Она сразу лишилась всех благ, которые делали ее жизнь такой приятной. Над нами нависла угроза ареста. Со дня на день мама ждала, что за ней тоже придут, и просто почернела от страха. На нервной почве у нее открылась язва желудка.

…Мама решила бежать из Москвы и затеряться в провинции, но перед отъездом сделала попытку еще раз обыграть судьбу. Странно, но, при всей своей практичности и даже циничности, она была суеверна. Она была убеждена, что во всех ее несчастьях виноваты Вы и Ваше проклятие. Перед тем как исчезнуть, она решила добиться от Вас прощения. Мне бы очень хотелось, но я не могу сказать, что она искренне раскаивалась вернуть картину. Нет, она опять попыталась схитрить: получить отпущение грехов и ничего не отдать взамен.

…Вы снова повели себя не так, как она рассчитывала, и в ее счете к Вам прибавился еще один пункт.

…Захватив только самое необходимое, мы покинули Москву. Поселились в маленьком городке, где нас никто не знал, и все равно жизнь не стала лучше. Мама долго и тяжело болела, мы бедствовали. Потом вдруг показалось, что удача снова улыбнулась нам. Случайно мама познакомилась с нашим соседом. Он был вдовцом, служил главным инженером на местной фабрике и по меркам нашего городка был завидной партией. Мама приложила немало усилий, чтобы это знакомство переросло в близкие отношения, и они наконец расписались.

…Отчим оказался самодуром и невероятным скрягой. Наша жизнь превратилась в ад с бесконечными попреками и громкими скандалами. Только из-за него я так рано выскочила замуж. О любви речи не было. Я готова была выйти за первого, кто предложит мне это, лишь бы вырваться из дома.

…Мне повезло. Муж оказался прекрасным человеком, и постепенно я его полюбила. Жили тихо, дружно. Одна беда — детей не было. Я очень переживала, муж меня утешал, что мы еще молоды и все образуется. Возможно, все и сбылось бы, но началась война.

Первой пришла похоронка на моего мужа, потом умер отчим. Мы с мамой опять остались одни. А теперь и мама ушла.

Прошу Вас, заберите у меня картину. Я не могу жить рядом с ней. Мне мерещится, что все наши несчастья от нее. Смешно, характером я совсем не похожа на маму, но суеверна так же, как она.

Пожалуйста, ответьте мне. Напишите, что Вы согласны забрать у меня картину, и в тот же день я сяду на поезд и привезу ее Вам».

— Жуткая судьба, — тихо проговорила я, собирая со стола листочки.

— Какую заслужили, — скорбно отозвалась мать Розы. Она немного помялась, потом неуверенно поинтересовалась:

— Поедете к ней?

— Обязательно, попытаюсь найти эту женщину…

— А может, не нужно? — просительно глянула она на меня, тут же смутилась и отвела глаза в сторону. — Как бы беды на себя не накликали. Сдается мне, не все так просто с этой картиной… Не зря барыня назад ее брать не захотела… за Софью Августовну она опасалась.

— Ко мне все эти проклятия никакого отношения не имеют. Эта женщина хотела избавиться от картины. Если полотно до сих пор у нее, и она не передумала, я просто ей помогу это сделать, — улыбнулась я.

— Дело ваше, — вздохнула старуха.

На пороге, уже прощаясь с хозяйкой, я не выдержала, спросила:

— Почему вы все называете ее барыней?

— Как еще ее называть? Она и была барыней. Самой что ни на есть настоящей. И по рождению, и по характеру.

Глава 22

Дорога до города на юге Тульской области, где согласно письму некогда проживала дочь Коры, заняла чуть больше трех часов. Городок оказался совсем крохотным, даже чуть меньше, чем я ожидала. Центральная улица, застроенная двухэтажными купеческими домами, небольшая площадь с памятником вождю революции, зданием местной администрации и рынком, корпуса местной фабрики на берегу реки. А вокруг — кривые улочки с частными домами под шиферными крышами. За час весь город можно исколесить вдоль и поперек.

Подгоняемая любопытством, я не стала зря терять время и прямиком отправилась по указанному на конверте адресу. Меня в тот момент не интересовали ни церковь на взгорке, ни старинный колорит городка, ни живописные окрестности. Хотелось одного — немедленно удостовериться, что дом номер шестнадцать по-прежнему стоит на улице Новаторов.

Двухэтажное здание довоенной постройки «щеголяло» покосившейся входной дверью и изрядно обшарпанными стенами, но вид имело вполне жилой. Не задерживаясь, я медленно проехала мимо и облегченно перевела дух. Начало было хорошим, теперь было от чего плясать в писках следов дочери Коры. Если она даже больше не живет в этом доме, есть много способов отыскать ее. Можно поговорить со старожилами, можно заглянуть в жилконтору. Да мало ли какие еще проверенные приемы имеются в запасе. О том, что дочь Коры могла умереть, думать не хотелось, и я сердито гнала от себя эти мысли.

Следующим пунктом программы было посещение ЖЭКа. Порасспросив двух-трех прохожих и поплутав немного в переулках, я в конце концов нашла нужное здание. В густом сумрачном коридоре не было ни души, из чего я сделала вывод, что день не приемный, и улыбнулась. Мне определенно везло. Переходя из одной запертой двери к другой, я наконец забрела в бухгалтерию. Переговорив с сидящими там женщинами, я выяснила, что кабинет паспортистки располагается на втором этаже, а день действительно не приемный.

Деликатно стукнув в косяк, и не дожидаясь ответа, я повернула ручку и вошла в комнату. Кабинет был совсем маленьким, до убогости скромным и ни чем не отличался от многих других, которые мне уже не раз доводилось посещать. Канцелярский стол, несколько стульев, сейф в углу. На подоконнике — металлические банки из-под томатной пасты с чахлыми цветами: жалкая попытка создать подобие уюта подручными средствами. Дама за столом была поглощена бумагами и при моем вторжении даже головы не подняла.

— Сегодня не принимаем, — бросила она, не отрывая глаз от разложенных перед ней документов.

Холодная встреча меня не удивила. Я давно усвоила, что в наших учреждениях почти все дни не приемные. Проигнорировав желание хозяйки кабинета остаться в одиночестве, нацепила на лицо самую приятную из своих улыбок и радостно воскликнула:

— Здравствуйте!

Услышав мой бодрый голос, дама догадалась, что ее отговорка не сработала. Посетительница оказалась нахалкой и уходить явно не собиралась. Гневно отшвырнув ручку в сторону, хозяйка кабинета наконец оторвалась от бумаг и звенящим от раздражения голосом обратилась ко мне:

— Женщина, вы же слышали, что я сказала. Сегодня не принимаем. Немедленно покиньте кабинет и не мешайте работать.

По правде говоря, я не слишком люблю, когда меня так называют. Классификация по половому признаку приводит меня в бешенство, и обычно я не упускаю возможности высказаться по этому поводу, но сейчас был не тот случай, и я сдержалась. И растянула губы в улыбке, искренне надеясь, что она в эту минуту не напоминает злобный оскал.

Взгляд чиновницы быстро обежал меня с макушки до кончиков туфель, и постепенно плещущееся в нем холодное раздражение сменилось явной заинтересованностью. Причину перемены понять было нетрудно: наметанный глаз сразу определил, что просительница не из бедных.

Не давая ей возможности опомниться, я без промедления взяла инициативу в собственные руки:

— Извините, что врываюсь к вам в неурочное время, но у меня просто нет выхода. Очень срочное дело. Я ради него из другого города приехала.

— Вы не местная? — посуровела начальственная дама.

— Москвичка. Представляю страховую компанию и сейчас расследую ДТП.

— От меня что хотите?

— Помощи. По документам гражданин, ставший причиной аварии, проживает в этом городе по адресу улица Новаторов шестнадцать, квартира два.

Дама брезгливо скривила губы:

— Адресом ошиблись, мы не судебные приставы и взысканием долгов не занимаемся.

— Об этом речь не идет. Дело в том, что свою вину гражданин не отрицал и без возражений согласился оплатить причиненный ущерб. Хотя, должна сказать, машина у нашего клиента дорогая, пострадала сильно и сумма набежала приличная.

— И что?

— Ответчик исчез. Я специально приехала разыскивать его, но в квартире по улице Новаторов сказали, что такой там никогда не проживал. Возможно, так оно и есть, а может быть, та женщина, что разговаривала со мной, лжет. Помогите разобраться.

— У нас информация закрытая и разглашению не подлежит.

Лицо у дамы за столом было каменным, голос звучал сурово, но глаза блудливо косили в сторону, и это вселяло надежду. Перегнувшись через стол и, почти нависнув над ней, благо рост позволял, я нежно проворковала:

— Поверьте, я с большим уважением отношусь к установленным правилам и никогда бы не посмела толкать вас на серьезное должностное нарушение. Но в данном случае все выглядит абсолютно невинно. Мне и нужно-то всего ничего. Узнать, кто прописан в квартире номер два по улице Новаторов, шестнадцать.

Дама слушала внимательно, не прерывала и тогда, припав к ее уху, я вкрадчиво зашептала:

— Можно ведь посмотреть на ситуацию и с другой стороны. Ну какое это нарушение? Это просто оказание консультативной помощи, которая, кстати, не входит в ваши прямые обязанности и потому должна быть оплачена.

Моя рука сделала еле заметное движение, и на столе появилась пятидесятидолларовая купюра. Секунду дама смотрела на нее, потом выдвинула ящик стола и отработанным жестом смахнула в него банкноту.

— Сейчас посмотрим, что можно сделать, — холодно, будто и не получила никакого подношения, проронила она.

Повернувшись к сейфу, она вытащила из него толстую канцелярскую книгу и начала быстро пролистывать ее.

— В квартире номер два по улице Новаторов разыскиваемый вами гражданин не прописан, — бодро объявила паспортистка и с шумом захлопнула фолиант.

Она смотрела на меня с чувством выполненного долга и ждала, что я повернусь и немедленно исчезну из ее кабинета.

«Лихо. За просто так огребла полсотни «зеленых», — мысленно восхитилась я.

— Откуда такая уверенность? Вы ведь даже не спросили фамилию того человека.

— Нет необходимости. Тот, кто проживает в этой квартире, не может быть участником аварии ввиду своего весьма преклонного возраста.

— И кто же это? Поточнее можно?

— Нет. Не вижу смысла.

— Но я же должна отчитаться за командировку. Невозможно мотаться в такую даль и вернуться с пустыми руками. Нужны факты… — заныла я, мягкими шагами огибая стол.

— Не могу. Это серьезное нарушение.

«Вот дрянь! А только что взяла пятьдесят долларов и ни словечком про нарушение не обмолвилась», — подумала я, аккуратно пристраивая у ее локтя мою сумку.

— Нужно же разобраться. Если паспорт поддельный, виновник аварии может оказаться опасным преступником, — продолжала мурлыкать я, открывая свой ридикюль и доставая двумя пальцами уже стодолларовую купюру. Женщина покосилась на деньги и без слов снова взялась за канцелярскую книгу.

— Пишите, — отрывисто приказала она. — Захаркина Антонина Юрьевна. Является ответственным квартиросъемщиком. Живет одна.

— Спасибо, — счастливо выдохнула я, одной рукой роняя деньги назад в раскрытый зев сумки, а другой резко дергая за ящик стола. На то, чтобы выхватить лежащие в нем доллары и оказаться возле двери, потребовались считанные секунды. Звонко щелкнув замком сумки, я укоризненно сказала:

— Я честно собиралась заплатить. Вы сами не захотели.

И мило улыбнувшись на прощание, я тихо выскользнула в коридор.

Подготовительный этап операции был завершен, до заветной цели оставался один шаг, и теперь наступило время подумать о себе. После долгой дороги и мотания по городу одежда казалась несвежей, волосы сальными, в желудке бурчало от голода. Хотелось принять душ, переодеться и плотно поесть. Вечер тоже был не за горами, а по всему выходило, что за один день мне с делами не управиться. Значит, следовало позаботиться о ночлеге.

Гостиница стояла полупустая, и с заселением проблем не возникло. Не прошло и двух часов, как я, стерильно чистая, сытая и необыкновенно довольная жизнью, лежала в своем номере на диване с телефонным справочником в руках. «Заварзин… Заикин… — палец медленно полз вниз по длинному списку фамилий. — Закиров… Захаров… Захаркина! Неужели нашла? Антонина Юрьевна? Точно! Улица Новаторов, 16, кв. 2? Никакого сомнения! Она! Точно она! Я ее нашла!»

Я отшвырнула справочник в сторону, взбрыкнула ногами и, весело гикнув, заболтала ими в воздухе.

«Ну бывает же такое! Все, за что бы сегодня ни бралась, получается!»

Отхохотавшись, откинулась на подушку и умиротворенно подумала: «Нет, день, без сомнения, удался. И дом оказался на месте, не снесли его, беднягу, по ветхости. И старуха еще жива и преспокойно доживает свой век в родной квартире. И даже телефон у нее имеется. Я это уже просто фантастическое везение».

Меня переполняло ощущение удачи. Я находилась в том состоянии, когда кажется, что ты взлетел на гребень высокой волны, и тебе ничего уже не страшно, и победа обязательно будет за тобой.

Тихонько мурлыкая под нос легкомысленный мотивчик, я придвинула я себе телефонный аппарат и набрала номер Кориной дочери.

— Да, — ответили мне.

Голос звучал тихо, и определить, сколько лет говорившей со мной женщине, было сложно.

— Добрый вечер. Мне Антонину Юрьевну.

— Я у телефона.

— Еще раз здравствуйте. Моя фамилия Иванова. Я представляю антикварный салон «Галактика». Антонина Юрьевна, у меня к вам дело, и я хотела бы его обсудить.

На другом конце провода произошла заминка, потом собеседница неуверенно переспросила:

— Дело? Ко мне?

— Я искусствовед. Работаю в «Галактике» экспертом и от имени нашей фирмы хотела бы сделать вам предложение.

— Это, верно, ошибка. Вы меня с кем-то спутали.

— Нет-нет. Все правильно. Речь идет о картине Веласкеса «Христос в терновом венце». Мы хотели бы приобрести ее у вас. За этим, собственно, я сюда и приехала.

Голос моей собеседницы взлетел вверх и зазвенел, как натянутая струна:

— От кого вы узнали про картину?

— От Софьи Августовны Мансдорф. Она же передала нам письмо, которое вы написали ее матери.

— Она еще жива? — В ее тоне слышалась неприкрытая враждебность, что меня, признаться, удивило.

— Конечно, и…

— Ей не следовало показывать вам мое письмо. Оно очень личное и адресовано было не ей. Если даже письмо перешло к ней от матери, она не имела морального права передавать его посторонним людям, — возмущенно произнесла Антонина Юрьевна.

— Она сделала это без всякого злого умысла. Мы с ней друзья…

— Так вы по ее поручению приехали? — перебила меня Антонина Юрьевна, и было в ее голосе что-то такое, что меня насторожило.

Боясь совершить непоправимую ошибку, я постаралась ответить как можно более обтекаемо:

— Это не совсем точная постановка вопроса…

— Да или нет?

Я не знала, как мне поступить, мне нужно было подумать, но она не дала мне такой возможности.

— Если вы с ней друзья, то должны знать правильный ответ, — с издевкой заметила Антонина Юрьевна.

— Мы друзья, и ответ я знаю, но пользоваться этим не стану и скажу как есть, — твердо заявила я. — Картину мы хотим приобрести для себя. Софья Августовна не имеет к этому отношения.

— Картина не продается, — тут же последовал не менее твердый ответ.

— Но почему?! Вы же сами в том письме просили забрать ее у вас!

Я и не ожидала, что это невинное замечание вызовет такой всплеск эмоций.

— Просила?! Не-е-ет, умоляла! Но ответить мне не соизволили.

Ее голос прямо-таки вибрировал от гнева и давней обиды.

— В этом не было злого умысла, просто так сложились обстоятельства, — как можно мягче сказала я.

— Теперь это уже не имеет значения.

Голос снова упал до шепота. От него веяло усталостью и равнодушием.

— Конечно, не имеет! Чем копаться в прошлом, давайте думать о настоящем. Антонина Юрьевна, мы готовы приобрести полотно за хорошие деньги.

— Нет!

— Вы просто не понимаете, о какой сумме идет речь!

— Я уже все сказала. Картина не продается.

Я тихо перевела дух и как можно мягче попросила:

— Антонина Юрьевна, не спешите. Не нужно так с ходу отказываться. Давайте встретимся, поговорим. Вы покажете мне картину, я предварительно оценю ее. Возможно, озвученная стоимость полотна заставит вас изменить свое решение.

— Картина не продается. Это невозможно!

— Да почему?!

В ответ раздались гудки. Она швырнула трубку.

Уткнувшись носом в только что купленный блокнот, я нажала на кнопку звонка. Сначала за дверью стояла тишина, потом послышались торопливые шаги, и она распахнулась. Сосредоточенно шурша листами и делая вид, что ищу нужную мне запись, я озабоченно пробормотала:

— Хозяева дома?

— Я хозяйка.

По-прежнему не глядя на нее, я с недовольной гримасой уточнила:

— Захаркина Антонина Юрьевна?

— Да.

Я еще раз сверилась с блокнотом, одобрительно кивнула и наконец подняла глаза на стоящую передо мной женщину.

Честно говоря, в свете всего, что я о ней знала, она представлялась мне совсем иной. Казалось, Корина дочь должна быть маленькой, хрупкой, издерганной жизнью неврастеничкой. В действительности она оказалась довольно высокой, плотно сбитой и крепко стоящей на ногах особой. Круглое лицо с носом картошкой могло бы показаться простоватым, если бы не глаза. Простоты в них не было и в помине. Ум, легкая ирония, глубоко спрятанная грусть… много чего было в ее взгляде, но только не простодушие. Это уж точно.

— В вашем доме будет производиться капитальный ремонт. Замена труб, полов, оконных рам, сантехники, — деловито проинформировала я хозяйку.

— Давно пора, — скупо проронила она.

Под ее взглядом я на мгновение почувствовала неуверенность и еще раз похвалила себя за предусмотрительность. К выходам, подобным этому, я всегда готовлюсь тщательно. Скрупулезно продумываю роль, манеру поведения, придирчиво выбираю одежду. Все должно быть правдоподобно. Этот случай не был исключением. Утро началось с посещения универмага, где мной было приобретено летнее платье веселенькой расцветки, пошитое на местной фабрике, джинсовые босоножки без каблука и лаковая дамская сумка с массивной «золотой» застежкой. Все это мне нужно было для создания образа молодой особы хоть и затурканной службой, но еще не потерявшей желание нравиться. Этой же цели служили густые синие тени на веках и яркая губная помада. На голове красовалась кокетливая соломенная шляпка с букетом искусственных цветов. Шляпка была явным перебором, я это чувствовала, но мне требовалось во что бы то ни стало скрыть свою ультрамодную стрижку «под новобранца», и я рискнула.

— Можно войти? Мне нужно все осмотреть и составить список предполагаемых работ.

— Пожалуйста, — посторонилась хозяйка.

Планировка квартиры была проста до примитивности: длинный коридор, слева глухая стена, справа двери.

— Кухня, — лаконично пояснила Антонина Юрьевна, толкая ближайшую дверь.

Кухня меня не интересовала, но выбранная роль диктовала свои правила, и я без слов двинулась следом.

— Плиту будете менять?

— Обязательно, — кивнула я и деловито застрочила в блокноте. — Газовую колонку тоже. Эта совсем прогорела.

— А пол? Смотрите, ходуном ходит, — сказала Антонина Юрьевна, с силой топая по рассохшимся половицам.

— Само собой, — пробормотала я, продолжая старательно писать.

— Хуже всего дела обстоят в ванной. Там все давно сгнило, — «обрадовала» меня хозяйка.

— Заменим, — охотно пообещала я, зная: если такое и случится, то не мне этим заниматься.

В ванной мы с Антониной Юрьевной провели минут двадцать, добросовестно обследуя самые труднодоступные закоулки. Хозяйка с энтузиазмом перечисляла все, что требовалось отремонтировать или заменить, а я покорно заносила ее указания в блокнот. Моя покладистость не пропадала даром, и ванную мы с Антониной Юрьевной покидали почти подругами.

— А это большая комната. Я ею почти не пользуюсь, но ремонт мы в ней все равно сделаем, — весело объявила хозяйка, толкая следующую дверь.

Я переступила порог и обмерла. Все было завешано картинами. Большие и не очень, в рамах и без, они сплошным пестрым ковром покрывали стены от потолка до пола.

— Ой, что это? — выдохнула я.

— Мои картины.

— Вы художница?

— Самоучка.

— Можно я посмотрю?

— Конечно.

Получив разрешение, я медленно пошла вдоль стен. Работы Антонины Юрьевны я разглядывала внимательно и с неприкрытым удовольствием. Всякого ожидала, направляясь сюда, но только не этого. Дочь Коры снова меня удивила. Ее картины, и это не вызывало сомнения, были написаны талантливой рукой. Немного хромала техника, но чувство цвета было безупречным. Антонина Юрьевна следовала за мной по пятам, ревниво следя за тем, какое впечатление на меня производят ее творения.

— Чудесно. Картины у вас просто необыкновенные!

Восхищалась я совершенно искренне и собиралась наговорить ей еще массу добрых слов, из личного опыта зная, как важна любому художнику похвала, но не смогла. На стене, прямо передо мной, висел «Христос в терновом венце».

«Господи, какая же она маленькая! Семьдесят на пятьдесят, не больше. И без рамы…» — мысленно умилилась я.

— Нравится?

Голос хозяйки доносился издалека, будто нас разделяло огромное расстояние. Усилием воли я заставила себя стряхнуть наваждение, оторваться от полотна и повернуться к Антонине Юрьевне.

— Тоже ваша работа? — поинтересовалась я, от всей души надеясь, что вопрос звучит достаточно невинно.

Странная усмешка тронула губы женщины:

— Нет, но благодаря ей, я начала рисовать.

— Так она вам полюбилась?

— Так я ее ненавидела, — отрезала Антонина Юрьевна, и тут же в коридоре зазвенел телефон. — Извините, — буркнула хозяйка и устремилась на звонок.

Воспользовавшись ее отсутствием, я снова повернулась к картине, но былое очарование уже исчезло. Выходя, Антонина Юрьевна оставила дверь за собой открытой, и я помимо воли прислушивалась к разговору.

— Да… да… конечно, — негромко говорила Антонина Юрьевна. — Только не на этой неделе. На этой не смогу… Следующие три дня буду у Леры. Да, и ночевать тоже… Она совсем плоха, одну ее оставлять никак нельзя… Ну что такое ты говоришь? Мы с ней столько лет дружим… Мне кажется, она всю жизнь надо мной живет… Конечно, сообщили, но сестра сможет приехать только в субботу… Исключено. Сегодня схожу на рынок, куплю продукты и сразу поднимусь к Лере… Конечно… конечно… как только появлюсь, сразу позвоню.

Когда Антонина Юрьевна вернулась в комнату, я уже стояла у другой стены.

— Насмотрелись? — безо всякого интереса спросила она и, не дав мне ответить, властно заявила:

— Давайте на этом закончим. Маленькая комната у меня в приличном состоянии. Там только рамы заменить не мешало бы. Вы себе пометьте, и не будем тратить время. У меня еще много дел на сегодня.

Выйдя из двора на улицу, я свернула направо и, деловито помахивая сумкой, заспешила прочь. Пройдя несколько метров вдоль невысокого штакетника, оглянулась и шустро шмыгнула в калитку. На то, чтобы быстрым шагом пересечь двор и нырнуть в беседку у меня ушли считанные секунды. Крышу этой беседки я заприметила еще накануне, и теперь мне это пригодилось. Загороженная разросшимися кустами, она особо не бросалась в глаза, но сквозь просветы в листве можно было спокойно наблюдать и за соседним домом, и за улицей.

Приготовившись к долгому ожиданию, я поудобнее устроилась на лавочке, вытянула ноги и закурила. Прошло не так много времени, и из подъезда вышла Антонина Юрьевна. Судя по объемистой сумке в руках, она действительно направлялась за продуктами. Я проводила ее взглядом, но с места не сдвинулась. Не было смысла таскаться за ней по пятам, ежеминутно рискуя попасться на глаза, если она все равно в конце концов вернется домой. Разумнее было ждать ее здесь, что я и сделала.

Между прочим, ожидание не было таким уж утомительным. Этот двор оказался ужасно оживленным местом, и я практически ни минуты не скучала в одиночестве. Сначала в беседку пришли две старухи с внуками. Пацаны тут же с гиканьем унеслись играть в войну, а их бабушки устроились в беседке на соседней скамейке. Первое время они еще косились на меня, но я усердно делала вид, что не обращаю на них внимания, и постепенно бабульки успокоились. За то время, что они находились рядом, я узнала массу подробностей, в том числе и очень личных, о зяте одной из них и о невестке другой. Когда мимо прошла Антонина Юрьевна, старые перечницы ее тут же засекли, оставили в покое своих ближних и бодро переключились на цены. Не иначе как вид тяжелой сумки, которую она тащила, послужил толчком к смене темы разговора. Посудачив еще немного, старухи позвали мальчишек и благополучно разошлись по домам. Без них стало немного скучно, но это продолжалось недолго, и скоро у меня снова появился сосед. Мужичок лет сорока, не совсем трезвый. Устроившись напротив меня, он развалился на скамейке и, тяжело вздыхая, принялся сверлить меня взглядом. Посидев так с полчасика и не найдя у меня понимания, мужичок отбыл восвояси. На смену ему тут же явились два молодца с бутылкой водки и пластиковыми стаканами. Это внимания на меня не обращали, полностью довольствуясь обществом друг друга и бутылки. Постепенно стемнело. В начале двенадцатого я сдала вахту ватаге молодежи с гитарой и отбыла в гостиницу. Честно сказать, уходить не очень-то и хотелось. Ребята попались нормальные, не хулиганили, неплохо пели, и, если бы не дела, я с удовольствием посидела бы с ними. Окна в квартире Антонины Юрьевны так и не зажглись. Похоже, она, как и собиралась, отправилась ухаживать за больной подругой.

Весь следующий день я провела во все той же беседке, наблюдая за улицей и соседним домом. Антонина Юрьевна во дворе не появлялась, к телефону не подходила, хотя я педантично названивала ей каждый час, зато два раза приезжала «скорая». Ее прибытие было единственным примечательным событием за все время моего дежурства. Вечером в интересующей меня квартире свет так и не зажегся, но я этот факт восприняла философски. До назначенного часа оставалось достаточно времени, и все еще могло перемениться.

Нежно звякнуло стекло, коротко стукнула задвижка, сухо скрипнула рассохшаяся створка окна… Я сунула инструменты в висящую на поясе сумку, перекинула ноги через подоконник и в следующую секунду уже стояла на полу. Замерев на месте, несколько минут чутко прислушивалась к ночным звукам. Не услышав ничего тревожного, выскользнула из-за шторы и сделала сначала один острожный шаг, потом другой… Комната была погружена в непроглядную тьму. Плотные, тщательно задернутые на ночь портьеры надежно отгораживали ее от внешнего мира, не пропуская с улицы ни света луны, ни отблеска звезд. Но я, на мое счастье, уже была здесь и потому теперь точно знала, где находится то, что мне нужно. Подсвечивая себе фонарем-карандашиком, я уверенно направилась в самый дальний конец комнаты.

Узкий луч света заметался по стене, выхватывая из темноты цветные пятна картин, и наконец, остановился на изображении головы Спасителя в терновом венце.

— Вот она! — еле слышно выдохнула я.

Зажав фонарь в зубах, освободившимися руками я крепко ухватилась за подрамник и сняла картину с крюка. Проделала все деловито и хладнокровно, но душа моя ликовала. Наконец-то поиски подошли к концу и картина у меня! Несмотря на все сложности, я ее нашла!

Это был миг моего торжества, и я наслаждалась им в полной мере. Тем неожиданнее для меня оказалось то, что произошло в следующий момент. Под потолком вдруг вспыхнула люстра, а за спиной раздался негромкий голос:

— Все-таки пришли! А я уж начала бояться, что так и не решитесь.

Не выпуская драгоценную картину из рук, я медленно повернулась и оказалась лицом к лицу с Антониной Юрьевной. Хозяйка дома стояла в дверях полностью одетая и без следов сна на лице. Встретившись со мной взглядом, она спокойно сказала:

— Я ждала вас. Уже вторую ночь дежурю без сна в соседней комнате.

— Как вы догадались?

От волнения в горле пересохло, и вырывавшиеся из него звуки напоминали скорее скрипучее карканье вороны, чем голос молодой женщины.

— Это было нетрудно… особенно если долго мечтаешь о чем-то подобном. Ваш первый визит сюда меня не обманул. Предлог был выбран удачно, но вас выдали глаза. Обходя комнату, вы так и шарили ими по стенам… а, увидев картину, не смогли скрыть волнения…

— И вы все равно позволили?.. — недоверчиво спросила я.

— Конечно, должны же вы были осмотреться… если собирались потом проникнуть сюда тайком. Ну и убедиться, что это та самаякартина, вам тоже было необходимо, — усмехнулась она.

В замешательстве я уже собралась было вернуть картину на ее прежнее место на стене.

— Нет! Нет! — живо воскликнула Антонина Юрьевна. — Забирайте ее! Теперь она ваша. И проклятие теперь тоже ваше!

В голосе пожилой женщины слышалось еле сдерживаемое ликование.

— Проклятие…

— Оно самое. Дело, видите ли, в том, что много лет назад эту картину обманом выманили у ее законной хозяйки. А она очень ею дорожила… было у нее с этим полотном связано что-то очень личное… вот в гневе и прокляла тех, кто это сделал.

— Но ко мне-то это какое имеет отношение?

— Прямое. Проклятия-то никто не снимал. Той женщины уже давно нет в живых. Да и вряд ли она стала бы это делать. Характер был не тот… Вот и выходит, что всякий, кто хочет владеть картиной, получает и все связанные с ней неприятности.

Я перевела взгляд на кусок холста в своих руках. То, что на нем было изображено, показалось мне зловещим. Задний фон полыхал тревожными багряными тонами, а изможденный Христос в терновом венце со стекающими по запавшим щекам струйками крови пронзительно смотрел мне прямо в глаза из-под гневно насупленных бровей. И не было в том взгляде ни привычной благостности, ни тихой ангельской кротости. Он, казалось, пробирал меня насквозь, читал мои самые потаенные мысли и не сулил ничего хорошего.

Антонина Юрьевна следила за мной с жадным любопытством.

— Если интересно, могу поведать, что вас ожидает в будущем, — услужливо предложила она. — И поверьте, я не пугаю, эта картина просто пропитана злобой.

Секунду она выжидательно смотрела на меня, но, так и не получив согласия, торжественно произнесла:

— Будьте вы прокляты! Вы и ваши потомки! До гробовой доски, до седьмого колена! Вы украли не вещь, вы отняли свидетельство о безвозвратно ушедшей любви. Вы забрали самое дорогое, что у меня еще осталось. Вы лишили меня последней радости, и теперь ни вы, ни ваши дети никогда не будете счастливы. Горе станет вашей судьбой. Напрасно будете молиться и плакать, слезы вам не помогут. Несчастья, болезни и смерть будут преследовать вас до тех пор, пока не исчезнете до единого с лица земли.

Антонина Юрьевна, произнеся все это на одном дыхании, с усмешкой поинтересовалась:

— Ну, не передумали? По-прежнему хотите ее получить?

Я смотрела на нее с подозрением, соображая, что же такое она замышляет. Я ни на минуту не поверила, что она говорит серьезно, и внутренне уже готовилась к крупным неприятностям. Женщина словно прочитала мои мысли, и горькая усмешка искривила ее губы:

— Не верите? Дело ваше! Только я знаю, что говорю. Моя семья в полной мере испытала силу этого проклятия на себе.

— Зачем же вы тогда держали ее у себя? Продали бы… или, в крайнем случае, подарили кому… вот и избавились бы от всех напастей. Или жалко стало? — ехидно прищурилась я.

Антонина Юрьевна скорбно покачала головой:

— Зря насмехаетесь! С дорогой душой я бы избавилась от этой вещи, только ни продать, ни подарить, ни даже выбросить ее нельзя. Не поможет… Нужно, чтобы ее у меня украли. Вот как вы сейчас! Тогда проклятие перейдет с моей семьи на вора. Тогда уже он будет расплачиваться за все грехи, и свои и наши… все падет на него вместе с этой проклятой картиной…

Я хмуро посмотрела на Антонину Юрьевну:

— Допустим, все это правда. Проклятие, неизбежные горести, ваше желание избавиться от картины… Почему же тогда вы сейчас стоите здесь? Почему не у постели больной подруги?

— Нет никакой подруги. Соседка действительно болеет, но у нее есть семья, и моя помощь ей не нужна. Все это я сочинила на ходу, как только поняла, кем вы являетесь на самом деле.

— А тот звонок?

— Случайность, удачное стечение обстоятельств. Хотя вы правы… Конечно, можно было бы уйти, но я так долго мечтала об этом… так часто представляла, как это произойдет… Короче, я не смогла отказать себе в удовольствии увидеть все собственными глазами.

Я понимающе кивнула и в тоске покосилась сначала на ближайшее окно, потом на дверь. Без шума уйти не удастся. Окно еще открыть нужно, а путь к двери загораживала хозяйка. Если она кого-то ждет и нарочно тянет время…

Антонина Юрьевна заговорила снова:

— А вы… простите, не знаю вашего имени…

— Неважно.

— Да, конечно. Откуда вы прибыли?

— Из Москвы.

— Ну да! Что это я спрашиваю! Ведь это вы мне звонили и предлагали продать картину?

Отрицать очевидное не было смысла, и я устало признала:

— Точно.

И, поколебавшись немного, я все-таки спросила:

— Вы отказались со мной разговаривать. Почему? Если вам так не терпелось избавиться от картины, мы могли бы договориться. Мирно обо всем бы условились, я бы пришла и украла картину, если уж вам это было так необходимо. Не тратили бы попусту время, не трепали друг другу нервы.

— Судьбу не обманешь, — отмахнулась Антонина Юрьевна. Лицо у нее при этом было такое, будто я сморозила несусветную глупость.

— Тоже верно, — покладисто согласилась я.

Спорить с ней я не видела смысла. Затевать дискуссию в такое время и в такой ситуации было бы верхом глупости. Самое умное, что можно было сделать, — это попытаться уйти без скандала. А с картиной или без нее — это уж как карта ляжет.

Я показала глазами на картину, которую до сих пор держала в руках:

— Так я могу ее взять?

— Конечно!

— И уйти?

— Не стану вас задерживать.

Я повернулась и сделала шаг в сторону окна.

— Подождите! — раздалось за спиной.

— Передумали? — криво ухмыльнулась я.

— Нет, конечно! С какой стати? Но вы… не хотите попить со мной чаю?

Я ласково посмотрела ей в глаза и тихо спросила:

— Вы с ума сошли?

Моя грубость ее не шокировала. Мне показалось, она даже ее не заметила, полностью захваченная внезапно пришедшей в голову идеей.

— Мне так хочется с вами поболтать, ведь вы приехали из города моего детства. Я, правда, мало что помню, но дом, где мы жили, помню отлично, и окрестные улицы, по которым с мамой ходила, помню… и подвал, где этиютились, тоже… Все это мне часто снится… А Софья где теперь живет?

— Все там же.

Антонина Юрьевна не смогла сдержать злорадства:

— В дворницкой? Так из нее до старости не выбралась?

— Так уж жизнь сложилась.

— Естественно! Она и не могла сложиться иначе!

— Это почему же?

— А вам разве не известно, что проклятие никому еще не приносило счастья? Оно, конечно, падает на голову проклятого, но стократ — на проклинающего. Бумеранг… Может, все-таки выпьете чаю? Или по рюмочке? А? Посидим, поболтаем.

— Антонина Юрьевна, опомнитесь! Полночь на дворе, и я у вас не в гостях… Я картину украсть пришла.

— Так и я о том! Это ж отпраздновать нужно! Я о таком счастье только мечтать могла — и вдруг свершилось!

— И потом я уйду?

— Конечно. Хотите, я расписку напишу, что дарю вам эту картину? Хотите?

— Валяйте, — обреченно кивнула я, без сил опускаясь на ближайший стул. Спорить с этой сумасшедшей было себе дороже, проще казалось ей уступить.

— Отлично, — возликовала Антонина Юрьевна.

— Чай пить не стану. Кипяток мне сейчас без надобности. Вот от рюмки водки не отказалась бы, — сказала я.

— О чем речь? Конечно! Пить здесь будем или на кухню пройдем? — засуетилась хозяйка.

— Здесь. И по-быстрому.

— Я мигом, — заверила Антонина Юрьевна, кидаясь к буфету.

Когда мы выпили по второй и внутри стало тепло, она вдруг смущенно спросила:

— Не будете возражать, если кое-что покажу?

Я покорно кивнула. А что можно сказать, став главным действующим лицом в спектакле абсурда?

Антонина Юрьевна быстро вышла из комнаты. Назад вернулась с толстым альбомом в руках.

— Наши семейные фотографии, — сказала она в ответ на мой вопросительный взгляд.

Тут я не сдержалась и начала хохотать. Не нарочно. Специально оскорблять ее я никогда бы не стала, просто сказалось нервное напряжение. Антонина Юрьевна глядела, как я захожусь от смеха, и обиженно хмурилась.

— Неужели вы не понимаете? Мне так хочется поговорить о своей семье, вспомнить детство, — заметила она.

— И вы выбрали для этого меня? — ухмыльнулась я.

— Конечно! Здесь-то это кому интересно? Да и не расскажешь всего… А вы живете в Москве, знаете Софью…

— Значит, почти родня, — закончила я.

— Точно.

Сказала, как припечатала. Решительно откинула тяжелую крышку старинного альбома и объявила:

— Я много лет не прикасалась к нему, но с сегодняшней ночи моя жизнь меняется, и я больше не боюсь оглянуться назад. Хочется вспомнить их всех. Это отец. Краснов Юрий Всеволодович, — ткнула она пальцем в фотографию бритого наголо мужчины в пенсне.

«Лет пятьдесят, полное лицо, крупные черты. Далеко не красавец», — прокомментировала я про себя, разглядывая фото с самым серьезным видом.

— А это мама, — продолжала Антонина Юрьевна.

Пухленькая блондинка, точеный носик, косая челочка, на затылке кокетливая шляпка. Одним словом, киска. Жаль только, взгляд подкачал. «Взгляд у нее плохой, шакалий взгляд», — вынесла я приговор, но опять-таки мысленно. Вслух такие вещи не говорят, особенно близким родственникам.

— Вся наша семья. Отец, мать и мы с братом.

Благостное семейное фото. Представительный отец, молоденькая и хорошенькая мать в кружевном платье, лапочки-детки в матросских костюмчиках. «Не знай я некоторых пикантных подробностей, всплакнула бы от умиления», — раздраженно подумала я и сама удивилась, чего это меня так разбирает.

Собственно говоря, мне не было дела ни до родителей Антонины Юрьевны, ни до их былых поступков. Своих забот хватало. Например, как унести отсюда ноги подобру-поздорову. А что касается поступков… так сама не ангел. И это еще, наверное, мягко сказано. В общем, не суди и не судим будешь. А раздражение… это, скорее всего, от усталости. Денек выдался напряженный и не без сюрпризов. А самое печальное, что главный — еще впереди…

— Как сложилась судьба вашего брата? — полюбопытствовала я.

Не могу сказать, что меня это интересовало, но дальше молчать было просто неприлично. Антонина Юрьевна могла неправильно расценить мое поведение, оскорбиться, и последствия этой обиды могли обернуться для меня крупными неприятностями. В общем, спросила просто так, а в ответ услышала нечто занимательное.

— Понятия не имею. Покидая Москву, мама его с собой не взяла.

— Как это?!

— У нее не было столько средств, чтобы растить двоих детей. А Федя был ей неродной. Он папин сын. Пока папа был жив, все мы жили вместе, и она была ему мамой. Но папу расстреляли, и у нее перед Федей не осталось никаких обязательств. Ей нужно было о себе думать, а не тратить силы на чужого ребенка.

— Это ваши догадки?

— Зачем? Она сама мне это много раз повторяла и Феде так сказала, когда оставляла его. Я помню.

— Оставляла где?

— Около детского приюта. Рядом с нашим домом был приют для сирот. Утром, по дороге на вокзал, мы с мамой отвели туда Федю. Расставание вышло тягостным. Я рыдала и рвалась назад к брату, а мать злилась и тащила меня за руку прочь.

— Просто оставила и ушла, ничего не сказав на прощание?

— Почему же? Предупредила, чтобы держал язык за зубами. Сказала, твой отец — враг народа, он расстрелян, и, если не хочешь оказаться в месте похуже приюта, молчи.

— Мальчик плакал?

— Нет. Он был взрослым не по годам. И потом, Федя никогда бы не стал плакать при маме. Они не ладили. Он просто стоял у ворот и смотрел нам вслед.

— Когда выросли, не возникало желание его разыскать?

— В молодости нет, а вот когда постарше стала, то да, действительно появилось. После смерти матери я ведь писала в тот приют и даже ответ получила. Отрицательный. Ребенок с фамилией Краснов в данное учреждение не поступал.

— Отчего умерла ваша мать?

— Спилась.

— Совесть мучила?

— Никогда. Это чувство было ей незнакомо. Она пила от жгучей обиды на судьбу, — холодно сказала Антонина Юрьевна и тут же сменила тему:

— Картину разыскиваете не для Софьи Августовны?

Я покачала головой:

— Нет. Заказчик совсем другой человек.

— Жаль, — вздохнула Антонина Юрьевна.

Я посмотрела на нее с интересом.

— Если бы картина вернулась к законной наследнице, можно было бы надеяться, что проклятие потеряет силу, — пояснила Антонина Юрьевна совершенно серьезным тоном.

— Это не она, — решительно объявила я и поднялась. — Мне пора. Спасибо за водку, и до свидания.

Антонина Юрьевна расхохоталась:

— Ну что за вопрос? Конечно! Картину не забудьте!

Я кивнула, подхватила картину и, не говоря ни слова, направилась к двери. Уже взялась за ручку, когда за спиной раздалось:

— Минуту.

Я замерла на месте, чувствуя, что леденеет затылок. Вот оно. Началось. Напрасно надеялась, что все обойдется.

— Примите от меня этот маленький сувенир. На память.

Глава 23

Я осторожно высунула нос из подъезда и прислушалась. Тишина. На улице ни души. Время близилось к рассвету, и городок мирно спал. Давно угомонились даже завзятые гуляки. До начала нового рабочего дня оставалось еще несколько часов, и граждане дружно досматривали последний перед подъемом сон. Подождав для порядка еще немного, я наконец решилась. Глубоко вздохнув, ужом скользнула в узкую щель приоткрытой двери и оказалась на улице. Еще шаг, и я уже была у кустов.

«Отлично, — похвалила я себя. — Здесь можешь остановиться и перевести дух».

Замерев в тени разросшейся сирени, я внимательно обшаривала округу взглядом. До калитки оставалось метров тридцать. Открытое пространство, все словно на ладони. За штакетником начиналась полутемная, едва освещенная далеким фонарем улица. А на другой ее стороне тонул в темноте заросший деревьями двор. Покрепче сжав ручку футляра с картиной, я уже приготовилась ринуться вперед, как в кустах зашуршало.

— Эй, — еле слышно донеслось из зарослей.

Я вздрогнула и вся подобралась. Пока соображала, как поступить, из кустов зашипели снова, но теперь уже с раздражением:

— Что вы там замерли столбом? Вас же могут увидеть. Лезьте сюда.

Из листвы вытянулась рука, цепко ухватила меня за рукав и с силой дернула на себя. Не ожидавшая такого поворота, я потеряла равновесие и с треском вломилась в заросли кустарника.

— Да не шумите так. Всю округу перебудите.

Голос звучал сердито, но упасть мне все же не дали. Вовремя подхватили и, довольно бесцеремонно встряхнув, аккуратно поставили на ноги.

— А вы что здесь делаете? — ехидно осведомилась я, оказавшись лицом к лицу с Виктором Петровичем Бардиным.

Господин искусствовед пропустил вопрос мимо ушей и раздраженно произнес:

— На улицу нельзя. Там вас ждут.

— С чего это вы взяли? — пробормотала я.

Глупость моего вопроса Бардина не смутила.

— Видел, — отрезал Бардин и нетерпеливо уставился на меня.

Не знаю, чего уж он там от меня ждал, но я предпочла отмолчаться. Всегда так поступаю, когда нечего сказать. Срабатывает безотказно. Помогло и в этот раз. Я стояла, томно пялилась на него и молчала. Бардин подождал немного, сообразил, что стоять я так могу до бесконечности, и уже спокойнее пояснил:

— Их трое. Сидят в машине. От калитки до нее метров десять.

— Ну и что? С чего вы взяли, что они ждут именно меня? — наивно удивилась я.

Бардин сурово нахмурился:

— Анна, сейчас не время валять дурака. Дорога каждая минута. Я видел, как вы лезли в окно.

— А, так вы давно здесь стоите, — беззаботно хмыкнула я.

Мое легкомыслие ему не понравилось, и он снова начал тихо закипать.

— Достаточно давно, чтобы все понять.

Я облегченно кивнула. Если человек все видел своими глазами, все понимает, значит, и объяснений никаких не требуется. Но это я так думала, Бардин же придерживался другого мнения.

— Почему так долго? И свет зачем зажигали? Это же опасно! — требовательно засыпал он меня вопросами.

— Пустяки. Так получилось, — рассеянно отмахнулась я, думая о своем.

— Картину удалось заполучить?

Бардин многозначительно кивнул на металлический цилиндр в моей правой руке. Я, поглощенная собственными заботами, вопрос проигнорировала, и он просто повис в воздухе. Вместо ответа я сделала движение в сторону, намереваясь выбраться на дорожку.

— Куда? — схватил меня Бардин.

— Все, мне пора двигаться, — решительно объявила я, кивая в сторону калитки.

— С ума сошла? — легко переходя на «ты», прошипел Бардин. — Там же те… в машине.

— Ну и бог с ними. Что ж мне теперь, из-за них везде в этих кустах сидеть?

— Ненормальная! Ты не имеешь права так рисковать картиной! Они отберут ее!

— Совсем не обязательно, — промямлила я.

Моя растерянность оказала на Бардина магическое действие — он почувствовал себя главным.

— Уходить будем через задний двор, — властно объявил он. — Двигай за мной и старайся не шуметь.

— Не получится. Там высокий сплошной забор, — злорадно улыбнулась я. — Пока будем через него перелезать, нас точно заметят и сцапают.

Сообщив Бардину этот неприятный факт, я перестала обращать на него внимание. Раздвинув ветки сирени, я выскочила на дорожку и со всех ног припустила к калитке.

Я неслась вперед и думала только о заветной дырке в заборе. Добраться бы до нее — и все, можно считать, что ноги я унесла. Я бежала и по сторонам конечно же не глядела. Не могла я себе позволить вертеть головой, сбиваться с темпа и терять драгоценные секунды. Я сосредоточенно глядела под ноги, ежеминутно боясь споткнуться, но уши-то мои были свободны, и ничто не мешало им жадно ловить каждый шорох. Я отчетливо слышала топот Бардина за моей спиной. И хлопок двери автомобиля, и невнятные выкрики тех, кто в нем сидел, тоже слышала. В тот момент я уже была на середине проезжей части, и до заветной калитки на противоположной стороне улицы оставались считанные метры. Собрав все силы, я сделала резкий рывок и пулей влетела во двор.

Он был густо и беспорядочно засажен деревьями. Помимо растительности на каждом шагу подстерегали ловушки в виде мусорных куч и неведомо кем выкопанных ям. Хотя накануне днем я все тщательно обследовала и отлично помнила ведущую к заветной дыре дорожку, но из-за темноты замедлить шаг все же пришлось. А за спиной тем временем раздалась ругань, моментально переросшая в шум яростной драки. Не удержавшись, я притормозила свой бег и оглянулась. В темноте двора, сбившись в плотную группу, несколько человек яростно мутузили друг друга.

«Неужели Бардин?» — восхитилась я, и тут из свалки тел выдралась коренастая фигура и кинулась в мою сторону.

— Черт, — выругалась я и, моментально потеряв интерес к происходящему, резво помчалась вперед.

За забором нужно было сразу же повернуть направо, и узкая тропинка, протоптанная жителями ближайших домов, по краю оврага привела бы меня к началу улицы, но я впопыхах забыла об осторожности и поплатилась за это. Нетвердо поставленная нога скользнула по склону, я потеряла равновесие и рухнула вниз. Громко охая и цепляясь за все попадавшиеся на пути ветки, я кубарем скатилась на самое дно и больно приземлилась на пятую точку. Голова кружилась, каждая клеточка тела ныла и болела, хотелось закрыть глаза, лечь прямо там, в овраге, и спокойно умереть. К сожалению, от этой красивой мечты пришлось отказаться, так как тот, кто преследовал меня, о ловушке вообще не подозревал и с размаху ступил мимо тропки. Теперь он летел вниз по склону, ломая встречавшуюся на пути растительность и считая ребрами камни. Разом отбросив мечты о тихой кончине, я подскочила на ноги и рванула что есть мочи.

Путь мой не был легким. Дно оврага представляло собой свалку, куда местные граждане щедрой рукой сбрасывали все, что в хозяйстве не сгодилось. Ловко лавируя между кучами слежавшегося мусора и лихо перемахивая через полусгнившие стволы деревьев, я упорно неслась вперед. Двигалась я довольно быстро, но мой преследователь не отставал. Я отчетливо слышала, как он топает и пыхтит за моей спиной.

«Если так и дальше пойдет, он меня в конце концов догонит», — тоскливо подумала я. Представлять, что случится после этого мне не хотелось, и я сосредоточилась на беге.

А потом я начала уставать. С каждым метром двигаться становилось все труднее. Я взмокла, воздух с хрипом вырывался из горящих огнем легких, а натруженные ноги все чаще спотыкались. В какой-то момент я утратила бдительность, зацепилась носком ботинка за торчащую из земли проволоку и рухнула лицом вниз. Сил подняться уже не было, но и сдаваться я не собиралась. С трудом подтянув ставшие непослушными конечности, я сначала встала на четвереньки, потом развернулась и села. На этом силы окончательно покинули меня, и теперь я могла только сидеть и ждать.

Мой преследователь был сильнее меня, но ночная гонка по окрестным помойкам ему тоже далась нелегко, потому и двигался он без прежней прыти. В предрассветных сумерках хорошо было видно, какое у него осунувшееся лицо и какие темные круги под глазами.

— Анна, ты сумасшедшая, — устало изрек Бардин, без сил опускаясь на землю рядом со мной.

— Ты не лучше, — вяло огрызнулась я и закрыла глаза.

— Я же кричал, чтобы ты остановилась. Неужели не слышала? — укоризненно заметил Бардин.

— Слышала.

— И что?

— Откуда мне было знать, что это ты? Посмотреть ведь возможности не было.

На некоторое время Бардин затих, но молчание длилось недолго, и вскоре он со вздохом предложил:

— Давай выбираться отсюда. Запахи на этой помойке — не приведи господи.

Обхватив меня на талию, он помог мне подняться и стать на ноги.

— Идти сможешь? — спросил он, заботливо заглядывая мне в глаза.

— Конечно. Я ведь не при смерти, а просто устала.

— Тогда пошли.

— Минуту.

Я проковыляла к груде проржавевшего металла и, пошарив среди зарослей лопуха, вытащила металлический цилиндр.

При виде футляра Бардин весь так и засветился радостью:

— Ты его не потеряла?

— С какой стати? — вяло пожала я плечами и побрела вперед.

Неожиданно края оврага расступились, и мы оказались на лугу. Солнце еще не встало, и над лугом стелился такой плотный туман, что на расстоянии нескольких метров уже не было видно ни зги. У нас с Бардиным, совершенной не знающим окрестностей, понять, куда это нас занесло, не было никакой возможности, но я продолжала упрямо двигаться вперед.

— Аня, куда ты? Подожди! — окликнул меня Бардин.

— Мне нужно в город. Там у меня машина, — откликнулась я.

— Туда нельзя. Они наверняка ждут тебя возле стоянки.

— Думаешь, они знают, где я оставила машину?

— Конечно. Они же следили за тобой.

— А ты?

Бардин замялся только на секунду, потом посмотрел мне в глаза и тихо сказал:

— Я следил и за ними, и за тобой.

Я согласно кивнула. Конечно, следил. Иначе что б он тут делал, в этом забытом богом и властями городишке?

— На чем ты сюда прибыл?

— На машине, конечно.

— Отлично. Значит, у тебя есть транспорт, и мы можем уехать отсюда на нем.

Он с сожалением качнул головой:

— Исключено. Моя машина находится на той же стороне, что и твоя.

Он сделал ко мне шаг и осторожно взял за руку:

— Послушай, Анна. Сейчас нам не смысла куда-то идти. Только силы попусту потратим да нарвемся на неприятности. Давай переждем. Сядем где-нибудь под кустом и отдохнем. Утром все встанет на свои места. Мы будем знать, где находимся. И в городе днем не так страшно появляться. На людях нас не посмеют тронуть.

В его словах все было правдой, и отрицать это не могла даже я с моим ослиным упрямством. Почувствовав мои колебания, Бардин схватил меня за руку и повлек в сторону неясного пятна впереди. Пятно на поверку оказалось небольшим стожком сена, который после наших ночных мытарств выглядел настолько уютно, что усталое тело немедленно отказалось двигаться, требуя заслуженного отдыха. Пока я в нерешительности топталась на месте, Бардин шустро разгреб сено и соорудил нечто вроде лежанки.

— Прошу, — шутливо пропел он, широким жестом предлагая сесть. Не в силах устоять, я упала навзничь и блаженно закрыла глаза. Бардин аккуратно примостился рядом, нежно обнял меня за плечи и осторожно привлек к себе. Я не сопротивлялась.

Умостившись поудобнее, с интересом спросила:

— Как ты решил затеять драку? Все-таки их было трое… трое против одного…

Он тихо засмеялся:

— Это не я. Мне бы и в голову не пришло связываться с этими головорезами.

Я отстранилась и с интересом посмотрела на него:

— Но драка же была! Кто ее начал? Я думала, ты. Хотел дать мне возможность уйти.

Бардин закрутил головой:

— Мордобой — не моя стихия. А свалку затеял какой-то псих. Ты этого не видела, но он выскочил из темноты и, не говоря ни слова, принялся молотить всех подряд. Мне тоже досталось. Еле вырвался.

— А тот драчун… как он выглядел?

— Понятия не имею. Я его не разглядывал. Могу только сказать, что драться ему нравилось. Он получал от процесса настоящее удовольствие.

Это было последнее, что я слышала. На душе вдруг стало так спокойно, что глаза сами собой закрылись, и я заснула.

Проснулась от жары и еще оттого, что страшно хотелось пить. День был в разгаре, солнце стояло высоко над головой, тумана не было и в помине. Как, впрочем, не было и Бардина с картиной.

Город лежал на взгорке, и было до него рукой подать. Оказывается, накануне ночью мы с Бардиным убежали не так далеко, как тогда казалось. Выдрав из земли пук травы, я обтерла грязь со своих кожаных штанов, кое-как привела в порядок остальные детали туалета и не спеша побрела в сторону города.

Он сидел на лавке у въезда на автостоянку и спокойно потягивал из бутылки пиво. Меня заметил издали, не мог не заметить, потому что я шла через пустырь, и вокруг не было ни души, но даже не пошевелился. Как сидел, лениво развалившись, так и продолжал сидеть. Я примостилась рядом и тихо сказала:

— Привет.

— Привет. Пива хочешь? — криво улыбнулся он.

— Я не пью пиво.

— Я помню.

— Зачем же предлагаешь?

— Ну, надо же с чего-то разговор начинать.

Ухмылка и него вышла недобрая, потому что шевелить он мог только одной стороной рта. Другая была разбита и уже успела покрыться некрасивой коричневой коркой. Впрочем, разбитые губы были не единственным его украшением на тот день. Не менее впечатляющая ссадина алела на скуле, а бровь была просто рассечена надвое.

— Здорово они тебя…

— Им тоже хорошо досталось, — равнодушно отозвался Голубкин.

— Не сомневаюсь, — рассмеялась я.

— Хорошая была потасовка. Ребята не скромничали, дрались от души и…

— …и ты получил удовольствие, — закончила я.

— Откуда знаешь? Тебя же там не было. Я видел, как ты мимо меня рванула.

— Один товарищ сказал. Сам он человек мирный, и его удивило, что тот, кто затеял драку, дрался с таким наслаждением.

— Это тот фраер, что с тобой был? Он быстро слинял…

— Торопился очень. Боялся, что картина из рук уплывает.

Я старалась говорить как можно беззаботнее, но голос все-таки дрогнул, и Голубкин это заметил. Не донеся бутылку до рта, он замер и с интересом уставился на меня:

— Неужели он ее у тебя спер?

Я молча кивнула.

— Хорошая картина была?

Я неопределенно пожала плечами:

— Как посмотреть.

Ответ его успокоил, и он снова занялся пивом.

— Что теперь делать собираешься? — равнодушно поинтересовался он между двумя глотками пива.

— Заеду тут в одно место — и домой.

Голубкин одобрительно кивнул:

— Лады. Мне этот городишко уже поперек горла. Тоска смертная. Только и развлечения, что за тобой и теми придурками таскаться.

— А вчерашняя драка? — напомнила я.

— Если б не это, так вообще можно было бы удавиться, — сердито огрызнулся он.

— Не злись. Может, еще что хорошее случится. Те трое, я думаю, в долгу не останутся.

Голубкин горестно скривился:

— Пустые надежды. Они еще ночью в Москву укатили.

— Проверял?

— Естественно. Но сначала с их шофером переговорил. Убедительно просил ребят отозвать и прекратить всякую возню вокруг тебя.

Голос Голубкина был полон отвращения и недовольства собой. В другое время я обязательно пристала бы к нему с расспросами, что это его так расстроило, но не в то утро.

— Ты знаешь их шефа? — уточнила я, не веря собственным ушам.

— Он меня знает, и этого ему за глаза достаточно, — сердито пробурчал Голубкин, пристально разглядывая точку на горизонте.

— Постой, постой… Это что ж получается? Ты знаком с хозяином этих парней и можешь обратиться к нему с просьбой… Так какого черта ты не утряс этот вопрос еще в Москве?! Почему не сделал так, чтобы они за мной сюда не тащились?! — забыв обо всем на свете, заорала я на Голубкина.

Тот в долгу не остался, прорычал мне прямо в лицо:

— Ты меня с кем-то путаешь, дорогая! Я не Господь Бог!

— Ага! Ты его слуга на земле, — не осталась в долгу я. — Если ты смог позвонить ему сегодня ночью, так что тебе мешало сделать то же самое несколькими днями раньше?

От едва сдерживаемого бешенства у него побелели крылья носа. Когда он наконец справился с собой, голос его упал до хриплого шепота:

— Я не буду объяснять, чего стоит такой звонок, тебе это знать необязательно. Вот только мне за него еще платить и платить… А позвонил я сегодня только потому, что ты неизвестно куда умчалась. Скажи, пожалуйста, где тебя носило? Я на этой лавке всю задницу отсидел, тебя дожидаючись. Надеялся, у тебя хватит ума сразу сюда, к машине, бежать, но ты явилась только сейчас. А на дворе, между прочим, уже полдень! Может, расскажешь, чем все это время занималась? Молчишь? И на здоровье! Мне, по большому счету, без разницы, где ты была и что делала. Это те трое тобой сильно интересовались и, когда со мной разобрались, со всех ног кинулись тебя искать. Прикинь, что они сотворили бы, встреться вы в тихом переулке? И спасать тебя было бы некому! Я не Фигаро, одновременно и здесь и там быть не могу!

Природа меня воображением не обделила, и я в тот же миг и очень живо представила себе все, что со мной могло произойти. Представила и содрогнулась. Картинка получилась страшненькая. Ребятам дали поручение проследить за дамочкой и в тот момент, когда она раздобудет заветную картину, ласково оную у нее изъять. Работа выглядела простой, никаких сложностей не предвиделось, и парни, естественно, на это настроились. Но тут неожиданно, словно черт из коробочки, появляется неизвестный нахал и затевает драку. Парни задиру, конечно, отметелили, но, зная Алексея, можно было с уверенностью утверждать, что и им прилично досталось. Неудивительно, что после драки они, пылая праведным гневом и жаждой мщения, сразу же пустились разыскивать меня. И если бы нашли, то простым изъятием картины дело бы не ограничилось.

От этой мысли меня пробрал озноб, и я с укором спросила:

— Их было трое, а ты один! Почему? Разве ты не мог прихватить с собой своих парней, если уж собрался сюда ехать?

Голубкин одарил меня тяжелым взглядом исподлобья и нехотя пробурчал:

— Не мог. Если я один, это просто драка, а если стенка на стенку — уже война.

«О господи! Во что я его втравила?» — ужаснулась я. Оправданием мне могло служить только то, что, обращаясь к нему, я толком не понимала, о чем прошу. К сожалению, легче мне от этого не стало.

— Кто же они такие? — поинтересовалась я.

— Эти-то? Служба безопасности одной конторы. Академия генеалогических изысканий называется. Но это так… прикрытие. «Крышуют» они его. Настоящий хозяин у них совсем другой. — Приятель удрученно вздохнул:

— Болтанула ты что-то лишнее, подруга, вот они к тебе и прицепились.

«Ты прав, дорогой. Не удержалась от соблазна покуражиться над коротышкой с наманикюренными ногтями. Ляпнула о картине Веласкеса, а он хозяину доложил… Погорячилась, в азарте словестной перепалки забыла, что иногда одно вскользь сказанное слово может привести к крупным неприятностям, а тебе теперь расхлебывать», — горестно подумала я, виновато глядя на Голубкина.

— Если все так сложно, зачем же ты полез?

— Ты же сама просила разобраться, — усмехнулся он.

— А ты бы отказал!

— Не смог.

Как только он это произнес, мы оба почувствовали себя неловко. Между нами повисло тяжелое, полное воспоминаний, молчание. Алексей первым пришел в себя и, натужно кашлянув, сообщил:

— А с теми, что угрожали твоей знакомой, пока не все ясно. Ребята работают. Как только что прояснится, позвоню.

— Не нужно! Оставь.

— Не дергайся. Все будет путем.

— Любишь ты валенком прикидываться, — укоризненно покачала я головой.

Голубкин закатил глаза и загундосил:

— Сами мы не местные, живем в деревне, политесам не обучены.

Была в его характере черта, которая доводила меня до белого каления. Его настроение, вне зависимости от обстоятельств, могло меняться просто на глазах. Вот как сейчас. Только что дурачился и вдруг, оборвав себя на полуслове, резко приказал:

— Все, поднимайся. Пора двигать. Время поджимает. Меня в Москве ждут.

— Я готова. Заскочим на минуту в одно место и можем отправляться.

Наше появление у дома Антонины Юрьевны ни у кого интереса не вызвало. Двор и улицы были пустынны. Оставив Алексея у машин и пообещав долго не задерживаться, я метнулась к подъезду. К Антонине Юрьевне заходить не стала и сразу поднялась на чердак. Уверенно направилась в самый дальний угол, отодвинула в сторону фанерный ящик и принялась копаться в ворохе пыльного тряпья. Не буду врать, что чувствовала себя в тот момент спокойно и уверенно. Руки у меня прямо-таки ходуном ходили от волнения, но «Христос в терновом венце» оказался на месте. Целый и невредимый, он терпеливо дожидался меня там, где я его вчера оставила, перед тем как выйти на улицу.

Увидев меня с картиной в руках, Голубкин не удивился.

— Та самая? — только и спросил он.

Я ответила молчаливым кивком и, открыв багажник, принялась осторожно устраивать бесценное полотно в специальный контейнер.

— Все-таки ты их обыграла, — удовлетворенно хмыкнул за моей спиной Голубкин.

Захлопнув крышку контейнера, я развернулась к нему лицом и ответила без тени шутки:

— С твоей помощью. Если бы не ты, все могло бы закончиться грустно. Я твоя должница. Проси что хочешь. Все сделаю.

Здоровая бровь на лице Голубкина многозначительно поползла вверх, а в глазах заплескались игривые чертенята. Испугавшись, что мое опрометчивое обещание может наложить на меня непосильное обязательство, я торопливо выпалила:

— Но замуж за тебя не пойду. И не проси.

— Не буду, — легко согласился он, а у меня отчего-то вдруг екнуло сердце.

Голубкин же как ни в чем не бывало продолжал:

— После нашего последнего разговора… когда ты мне в очередной раз отказала… я понял, что ты абсолютно права. Все верно ты тогда говорила. Мы с тобой не пара и, если даже поженимся, долго не уживемся. Ты умная и знаешь меня лучше, чем я сам себя. Мне и правда нужна тихая, нежная, покладистая девушка, способная терпеливо сносить мои выкрутасы.

— Отлично! Ты все понял, и теперь дело за малым — найти себе подругу, обладающую всеми этими бесценными качествами, — через силу улыбнулась я.

Голубкин, поглощенный мечтами о будущей избраннице, ничего не заметил.

— А я уже нашел, — объявил он и ухмыльнулся.

Вид у него при этом был такой самодовольный, что мне моментально захотелось вцепиться всеми десятью ногтями в его наглую физиономию и довершить то, что не успели сделать кулаки ночной троицы.

— Чудесно, — выдавила я из себя. — Надеюсь, ты ее сможешь полюбить.

— Я уже люблю. Иначе зачем бы я на ней женился?

Сердце екнуло и сжалось в груди. Вот уж не думала, что будет так больно.

Я гнала машину по пустынной трассе и плакала. Слезы ручьем катились из глаз, а я даже понять не могла, с чего это так меня развело. Ну не из-за женитьбы же Голубкина! Глупость какая! У меня была возможность выйти за него замуж. Я уж и не помню, сколько раз он делал мне предложение. Если б хотела, давно бы стала его женой! Только я никогда этого не хотела! Каждый раз, когда он заводил об этом разговор, я категорически отказывалась. Какая семья, если каждое наше свидание заканчивалось ссорой? Вот и сегодня наша встреча завершилась тем, что я села в машину, хлопнула дверцей и укатила в Москву. Нет, Алексей и его избранница были здесь ни при чем… А что тогда? В чем причина моего ужасного настроения? В конце концов, все сложилось прекрасно! Я хотела найти картину? Так я ее нашла! Получила драгоценное полотно не только без труда, но и с благословения владелицы… Хозяйка собственными руками вручила мне его и даже до порога проводила… Мне показалось, что я снова слышу ее голос: «Да поможет вам Господь в тех испытаниях, что теперь выпадут на вашу долю».

Может, все дело именно в этом? Как не гнала я от себя тревожные предчувствия, но слова старухи надежно застряли у меня в голове и неприятно бередили душу. Трезвая часть моего ума сопротивлялась наваждению, как могла, и не хотела принимать их всерьез, здраво объясняя все чрезмерной экзальтированностью владелицы картины. Зато другая половина, та, что отвечала за чувства и эмоции, паниковала и трусливо затаилась в ожидании неминуемой беды. В результате если раньше я была озабочена исключительно тем, чтобы раздобыть картину и получить причитающийся мне гонорар, то теперь вдруг задумалась.

Сообщение Голубкина о женитьбе прозвучало для меня как гром среди ясного неба, и я испугалась. Ни о чем и никогда я не была так уверена, как в его непоколебимой преданности. Мне казалось, он будет любить меня вечно. Вечно, верно и только меня. И неважно, что я его не любила. Он был тем дружеским плечом, на помощь которого всегда можно было рассчитывать. Каменной стеной, надежно прикрывающей и дающей ощущение безопасности. Теперь все! Нет больше плеча. И стены тоже больше нет! И это, похоже, только начало. Бог знает, какие еще потери и какие неприятности ждут меня впереди…

Сжав руль до ломоты в суставах, я невнятно выматерилась сквозь зубы. Все в этой истории с самого первого момента было не так, но из-за своей алчности я легкомысленно закрывала на это глаза. Я прекрасно помнила, как моя интуиция благоразумно шептала мне: «Не ввязывайся! Здесь что-то нечисто! Зачем тебе это? В деньгах ты не нуждаешься, можешь спокойно ждать, пока подвернется стоящее дельце, пропусти этот случай. Не рискуй!» Мне бы прислушаться к голосу собственного разума, но моя проклятая жадность взяла верх, и я влезла в это дело по самую макушку.

От обиды мне захотелось завыть в голос, что я и сделала, благо в машине находилась одна, и стесняться мне было некого. Истерика длилась недолго и принесла свои положительные результаты. Выплеснув эмоции, я успокоилась и смогла принять единственное правильное решение. Я должна избавиться от этой картины. Раз и навсегда.

Глава 24

Я стояла рядом с больничной койкой и с любопытством разглядывала Герасима. За те несколько дней, что мы не виделись, он здорово изменился. Ушла пугающая синюшная бледность, и даже лицо немного округлилось. Совсем чуть-чуть, едва заметно глазу, но сознавать это было приятно. В общем, выглядел Гера совсем неплохо, но особенно радовал тот факт, что после перемещения из реанимации в интенсивную терапию состояние моего друга характеризовалось как стабильное. Все врачи в один голос утверждали, что он медленно, но верно идет на поправку.

— Где пропадала столько дней?

Улыбался Герасим пока еще робко, будто не веря, что имеет на это право, но все же он улыбался, и это было здорово.

— По делам ездила. Есть тут маленький городишко на юге Тульской области, туда и моталась.

— Удачно?

Простенький вопрос, а настроение разом испортилось. Пришло время приступить к тому, ради чего я сюда явилась.

— Об этом я и хочу с тобой поговорить, — пробормотала я, отводя глаза в сторону.

— У тебя неприятности? — Герасим беспокойно дернулся и сделал попытку привстать.

— Похоже на то, — согласилась я, аккуратно водружая на тумбочку футляр с картиной.

Щелкнул один запор, потом другой, и вот уже «Христос» у меня в руках.

Развернув полотно в его сторону, чтобы Гере было хорошо видно, я, с трудом выталкивая из себя слова, сказала:

— Посмотри внимательно. Это картина Веласкеса «Христос в терновом венце». Мне поручили ее найти, и я нашла.

На лице Герасима не дрогнул ни один мускул, только глаза широко распахнулись. Целую минуту, показавшуюся мне вечностью, он молча смотрел на меня, потом медленно, словно нехотя, перевел взгляд на картину. Гера разглядывал ее долго и пристально, будто хотел увидеть или понять нечто, очень для себя важное. Когда молчать уже не стало сил, я тихо спросила:

— Нравится?

Гера еще некоторое время смотрел на картину, потом так же тихо ответил:

— Нет.

— Что так? Ведь это шедевр. Мировой уровень.

— Я не искусствовед, я компьютерщик и в живописи ничего не понимаю. Может, это и классно, но мне не нравится.

— Жаль. Я столько сил потратила, добывая ее, а она тебе не приглянулась, — пробормотала я.

— Я тут при чем? — окрысился он.

Рассуждая на тему, кто тут при чем, а кто нет, желания не было. Слишком скользкой она была и слишком далеко могла нас завести. Поэтому я пропустила вопрос мимо ушей и без лишних слов протянула ему полотно. Гера этого не ожидал и в испуге вжался в подушки.

— Забирай. Ты хотел получить эту картину, я ее для тебя раздобыла. А нравится она тебе или не нравится — вопрос второй. Потом разберешься… — Твердо сказала я.

— С ума сошла? — прошептал он побелевшими губами.

Я через силу усмехнулась:

— Не надейся. Нахожусь в здравом уме и твердой памяти. Забирай картину, и мы в расчете. Те десять тысяч, что я уже получила, вполне покрывают все расходы.

Герасим рывком поднялся с подушек и, подавшись вперед, прошипел мне прямо в лицо:

— Что ты несешь? Какие десять тысяч? Какая, к черту, картина? На фига она мне?

— Понятия не имею, зачем она тебе понадобилась. Но ты ее заказал, значит, теперь забирай. Я ее у себя держать не хочу.

— Анна, что ты городишь? Какой заказ? Вспомни, я об этой картине от тебя узнал.

— Я тоже так думала. До тех пор, пока не влезла в твой компьютер и не прочитала переписку. Ты забыл выйти из Интернета, убегая на ту встречу. Сейчас, конечно, ты этого не вспомнишь, слишком много событий произошло, но ты просто поверь мне на слово.

Герасим сжал кулаки так, что побелели костяшки, и, мерно колотя по одеялу в такт словам, он заговорил:

— Я тебе не верю. На слово. Мой комп действительно был включен. Ты действительно читала письма. Там действительно было что читать. У меня огромное число друзей и клиентов, и со всеми я переписываюсь. Ты действительно что-то там откопала и, будучи непроходимой дурой, из невинных фактов сделала далеко идущие выводы.

— Невинные факты? Выходит, текст «Поручаю найти картину Веласкеса «Христос в терновом венце», незаконно изъятую в 1924 г. у княгини Екатерины Павловны Щербацкой. В расходах не лимитирую, в случае успеха гарантирую очень щедрое вознаграждение», который я обнаружила в твоем компьютере, ничего не означает? А может, скажешь, его там вообще не было?

— Конечно, был! Ты же сама принесла мне дискету. Забыла?

— Отчего же? Помню. Только я принесла тебе дискету, а этот текст был набран тобой! Сечешь разницу? Но если тебе этого мало, там были и другие сообщения. Как тебе понравится вот такое? «Поторопите исполнителя с выполнением заказа. Сроки поджимают, времени становится совсем мало». На это что скажешь?

Герасим только выразительно покрутил пальцем у виска.

— Тебя и это не впечатляет? Отлично! Вот тебе еще одно: «В свете нашей предварительной договоренности прошу ускорить поиск подходящего специалиста. Напоминаю, задача очень и очень непростая, поэтому тот, кто будет ею заниматься, должен быть профессионалом высокого класса. На оплате не экономьте, деньги в данном случае роли не играют».

— Тут есть прямое указание на тебя и эту чертову картину? — спросил Герасим.

— По отдельности каждое выглядит невинно, но взятые вместе…

— До этого могла додуматься только ты! И знаешь почему? Потому, что ты законченная эгоистка! Ты повернула на самой себе. Тебе кажется, что весь мир вращается исключительно вокруг твой персоны. А тебе не приходило в голову, что в этих записках речь может идти о моей собственной работе? У меня есть ведь фирма, пусть и небольшая, но с хорошей репутацией и солидными клиентами. Мои ребята — классные специалисты, и очень часто мы выполняем сложные и даже щекотливые задания. Не подумала об этом? Нет? Я так и знал! Тебе ведь ни до кого нет дела, кроме себя.

Все, что он сейчас с такой яростью бросал мне в лицо, было неправдой и оттого задевало особенно больно. В какой-то момент я уже не смогла себя сдерживать и, забыв, где нахожусь, закричала во весь голос:

— Ты порешь чушь! Дело не в моем эгоизме, а в твоем предательстве! И не смотри на меня так! Все так и есть! Мы с тобой дружили, а ты меня предал. Помимо моей воли ты втянул меня в темную историю, а теперь не хочешь в этом сознаться. Ты трусишь и потому отпираешься. Ну и черт с тобой! Пусть это будет на твоей совести. Картину я тебе нашла, деньги отработала, и мы в расчете. Веласкеса оставляю тебе.

В запале я бы наговорила еще много чего, но тут за моей спиной открылась дверь и начальственный голос требовательно спросил:

— Что здесь происходит?

— Скажите ей, чтобы ушла, — простонал Герасим, без сил откидываясь на подушки.

— Немедленно покиньте палату, — приказал доктор и строго указал пальцем на дверь.

— Не нервничайте. Уже ухожу, — огрызнулась я и, осторожно прислонив картину к тумбочке, пошла к выходу.

— Ненормальная! Забирай эту мазню с собой! Оставишь — изрежу на лоскуты! — донеслось с кровати.

Этого я допустить не могла. Веласкес был гением, и, каково бы ни было мое собственное отношение к картине, допустить, чтобы зарвавшийся лгун изрезал его шедевр, я не могла. Не глядя по сторонам, я быстро вернулась и забрала «Христа в терновом венце».

— Ты в своем уме? Потратила столько времени и сил, нашла картину, а теперь несешь невесть что. Ты, часом, не заболела? — сердито гудела Даша, нависая надо мной, подобно могучему утесу.

— Я абсолютно здорова. Говорю тебе, мне нужно как можно скорее избавиться от этой картины. Она приносит несчастье, — огрызнулась я и демонстративно пересела на другой стул, подальше от подруги.

Честно говоря, я была на нее обижена. Поездка в больницу закончилась ссорой с Герой, и настроение от этого у меня было препаршивейшее. Срочно нуждаясь в утешении, я принеслась к Дарье в надежде выплакаться у нее на груди. А она вместо слов утешения вдруг начала наставлять меня на путь истинный.

Мой бунт результатов не принес, Дарья его просто проигнорировала и, как ни в чем не бывало, продолжила полоскать мне мозги.

— С чего это ты так решила? С того, что Голубкин от тебя отвернулся? — с грубоватой прямолинейностью поинтересовалась она.

Напоминание об Алексее больно резануло. Обсуждать наши с ним отношения настроения не было, и я отвернулась к окну. Мой молчаливый протест также не произвел на Дашу впечатления, и она продолжала излагать свою точку зрения на происходящее моей сгорбленной спине:

— Так в этом нет ничего сверхъестественного. В конце концов, так и должно было случиться. Ни один нормальный мужик не потерпит такого хамского отношения к себе. Алексей — не подарок, я тебе это всегда говорила, но он нормальный, сильный, самодостаточный мужчина. Сколько ты ему голову морочишь? Года два?

— Три.

— Вот видишь. Три! Да ему вся эта волынка с тобой просто надоела. Он помучился, помучился да и нашел себе девушку попроще. И картина здесь ни при чем. Если кто и виноват, так это твой характер. И не косись на меня, ты и сама это прекрасно знаешь.

— Пока я не взяла в руки эту картину, все было нормально, — пробурчала я, упрямо уставившись в окно.

— Это тебе так только казалось, — без всякого сострадания отрезала Дарья.

Снести такое я не смогла и, вскочив на ноги и развернувшись к Дарье лицом, закричала:

— Нет, во всем виновата картина! И послушай, что я тебе скажу: Алексей — это только начало! Дальше будет хуже. А я не хочу, понимаешь?

— Что хуже? С чего ты взяла?

— Антонина Юрьевна сказала!

— О боже! И ты ей веришь?

— Верю.

— Ну и дура! — потеряв остатки терпения, воскликнула Даша.

Отшвырнув в сторону стул, не ко времени оказавшийся на пути, она принялась нервно мерить комнату шагами. Мысленно порадовавшись, что Дарьины подчиненные отсутствуют и потому не видят, как буйствует их начальница, я аккуратно вернула стул на привычное место и, чтоб далеко не ходить, тут же опустилась на него. Обойдя несколько раз обширное помещение, Даша немного успокоилась и поняла, что с воспитанием она переборщила и ситуацию нужно исправлять. Поэтому, оказавшись в очередной раз в непосредственной близости от меня. Она остановилась, положила руку мне на плечо и неловко пробормотала:

— Не обижайся. Это я так… не со зла.

— Знаю, — вздохнула я.

— Послушай меня. Поезжай домой… ты ведь туда еще не заглядывала?

Я отрицательно помотала головой:

— Сразу к Гере в больницу поехала.

— Ну вот… Поезжай к себе и проверь сообщения в компьютере. Может, за то время, что ты отсутствовала, объявился твой неизвестный заказчик и даже оставил свои координаты. Свяжешься с ним, отдашь ему картину, получишь деньги… и конец! Все в ажуре, и ты избавлена от картины.

— Мой заказчик — это Гера. Я пыталась отдать ему картину, но он отказался ее принимать, — пожаловалась я.

Дарья насмешливо фыркнула:

— Тоже мне беда! Продай ее кому-нибудь другому. Ты только предложи, оторвут с руками.

Понимая, что мы с Дашей просто толчем воду в ступе и ничего путного придумать не можем, я с тоской простонала:

— Ее нельзя продавать. Это не поможет.

Дарья, помня о своей недавней вспышке, решила быть терпеливой:

— Хорошо, тогда подари. Музею. Они счастливы будут.

— Тоже невозможно. Все это неправильно. Ее у меня должны украсть. Только тогда я избавлюсь от проклятия, оно вместе с картиной перейдет к вору. Понимаешь? — прошептала я.

— Понимаю. Но это уже полный бред. Давай поступим иначе, — предложила Даша.

— Как?

— Ты не можешь избавиться от нее обычным путем, так?

— Так.

— Тогда отдай ее мне! Запрем в моем сейфе и посмотрим, что будет.

С этими словами Дарья подхватила со стола футляр с картиной, быстро сунула в сейф и с силой захлопнула дверцу.

— Все!

— Дарья, не нужно было этого делать. Не поможет, только хуже будет, — всполошилась я.

— Ты со мной не согласна?

— Нет.

— Другими словами, ты против.

— Да.

— Отлично! Ты была против, но я силой отобрала у тебя картину. Знаешь, как такое действие называется? Грабеж! И это значительно хуже вульгарного воровства.

— Неужели ты не боишься?

— Нет, потому что не верю во все эти старушечьи бредни. Вот что, дорогая, мне пора уходить. Я бы с удовольствием с тобой еще поболтала, но не могу. У меня частная консультация, и за нее должны неплохо заплатить. Если можешь, подвези до метро.

— Я тебя до места могу довести.

— Нет нужды. У меня прямая ветка.

Высадив Дашу у входа в метро, я покатила домой с твердым намерением ни о чем неприятном больше не думать и остаток дня посвятить отдыху. В мои планы входило сначала долгое отмокание в ванне с регенерирующей маской на лице, потом неторопливое попивание кофе на кухне и, наконец, в завершение вечера, чтение книги в постели. Ничему этому сбыться было не суждено. Я стояла в очередной пробке, когда вдруг зазвонил мой мобильник.

— Ань, ты где? — И я услышала потерянный голос Дарьи в трубке и испугалась.

— На Ленинском в пробке стою.

— Можешь приехать за мной? Я в Склифе.

Тут мне совсем стало плохо, и, не помня себя, я заорала:

— Что случилось?! Как ты там оказалась?!

— «Скорая» привезла. У меня сломаны ключица и лодыжка правой ноги.

— Ты шутишь?!

— Если бы… Я упала на эскалаторе.

— Бежала вниз и поскользнулась?

— Стояла. Меня кто-то в спину толкнул.

На следующий день я злорадно отчитывала Дашу:

— Вот видишь! Ты мне не поверила, а ведь я говорила правду! Не успела ты взять картину, как случилось несчастье.

Бедная невыспавшаяся Дарья, всю ночь промучившаяся от боли в сломанных костях, достойного отпора дать не могла. Она только беспокойно ерзала на кровати да страдальчески морщилась в ответ. Ободренная ее беспомощным состоянием, я совсем распоясалась. Приблизившись вплотную к болящей, я решительно сказала:

— Если от нее немедленно не избавиться, будет еще хуже, — и добавила уже не так храбро:

— Как бы нам совсем не помереть.

Это уж было чересчур. Развернувшись ко мне всем своим грузным телом, подруга собралась выдать в мой адрес что-то крайне неприятное, но вовремя вспомнила о вчерашнем падении с лестницы и опомнилась.

— Что ты предлагаешь? — проскрежетала она, одаривая меня полным ярости взглядом.

Ободренная, я поделилась с ней своими соображениями.

— У меня есть план. Я всю ночь думала, и вдруг под утро мне в голову пришла совершенно гениальная мысль.

— У тебя они все гениальные, — зловредно хмыкнула Дарья, но я на нее ни капельки не обиделась, понимая, что подруга морально травмирована и не в состоянии адекватно реагировать на окружающий мир.

Миролюбиво похлопав Дашу по могучему плечу, обтянутому ночной рубашкой в трогательных ромашках, я с азартным блеском в глазах начала излагать:

— Родители Антонины Юрьевны отняли картину у матери Софьи Августовны. Та обиделась и прокляла их. Так?

Дарья нехотя кивнула.

— С этого все началось! Значит, чтобы все закончилось, нужно восстановить справедливость, и тогда проклятие потеряет силу. Понимаешь?

Перехватив непонимающий взгляд Дарьи, я с досадой выпалила:

— Нужно вернуть полотно законной владелице, балда!

— Они давно уже в могиле, — мрачно заметила Даша.

— Но жива ее дочь! Софья Августовна! И она законная наследница. Вот ей и вернем. Раньше мне это как-то в голову не приходило, а тут я вдруг пораскинуть мозгами…

— Видишь, как полезно думать, хотя бы изредка, — с нескрываемым ехидством заметила Дарья.

— Не завидуй! Ты, конечно, не такая умная, но тоже не без способностей, — отмахнулась я.

Услышав это, Дарья только закатила глаза.

Отсмеявшись, я уже вполне серьезно спросила:

— Как думаешь, стоящая мысль?

— Разумная, но…

— Ну, говори!

— Ты деньги потеряешь. Она же тебе ничего не заплатит. А если объявится заказчик, так еще и аванс придется вернуть.

— Нашла о чем печалиться! Наше с тобой счастье дороже всех денег! Значит, одобряешь?

— Тебе решать, но, если ты от нее избавилась, я бы вздохнула спокойно, — сказала Дарья, смущенно пряча глаза.

Глава 25

Софью Августовну, я конечно же застала дома, причем не одну, а в компании с Розой. Роза занималась уборкой, а Софья Августовна сидела в своем любимом кресле, следила за ней и изводила бесчисленными указаниями. Мое появление было встречено обеими женщинами с радостью. У Розы появился шанс хоть на короткое время избавиться от нудных поучений, а у Софьи Августовны образовался свежий собеседник.

— Давненько не заглядывала, — заметила Роза, с трудом поднимаясь с колен.

— Всего-то пару дней, — ответила я, усаживаясь на стул.

— Чем занимались? — светским тоном поинтересовалась Софья Августовна.

— В командировку ездила.

— Все картину ищешь? — подала голос из-за спины хозяйки Розы.

— Работа у меня такая.

— Не надоела? Хлопот-то сколько!

— Мне нравится, — ответила я и обратилась к Софье Августовне:

— Все спросить хотела… Как картина «Христос в терновом венце» попала в вашу семью?

Брови Софьи Августовны изумленно взлетели вверх, а улыбка медленно ушла с лица. Глядя мне в глаза, она холодно произнесла:

— Я уже отвечала на этот вопрос. Картина принадлежала моему отцу.

— Не хочу обижать недоверием, но это не совсем так. Изначально ею владел князь Батурин… — мягко сказала я.

— Совершенно верно! — нимало не смутившись, подтвердила Софья Августовна. — Картина действительно принадлежала ему. А после моего рождения он подарил ее моей матери. В знак любви.

— Князь Батурин?

— Конечно.

— Выходит, вы не дочь Мансдорфа? — бестактно уточнила я.

— Я ношу его имя, но я ему не дочь. Я дитя страстной, но грешной любви, — с пафосом проговорила Софья Августовна, потом грустно усмехнулась и уже серьезно пояснила:

— Барон, желая избежать скандала и просто по доброте своей, дал мне свое имя, но я ему не родная.

— Значит, он знал, что князь Николай и его жена, баронесса Мансдорф…

— Баронесса здесь ни при чем! — резко оборвала меня Софья Августовна.

— Как ни при чем? Она же ваша мать!

— Моей матерью была Екатерина Щербацкая.

— Я баронесса Мансдорф?

— Она приходилась моей матери кузиной. В молодости мать поссорилась с родителями и в гневе убежала из дома. Должна заметить, она была наделена страстным нравом, который не раз давал себя знать. Думаю, если бы не характер, ее жизнь сложилась бы иначе… спокойнее и без череды трагических событий. Ну, матери давно нет в живых, и не мне об этом судить… Собственных средств мать не имела, да и не могла незамужняя девица жить одна. В те времена это было просто неприлично, ее бы не поняли и не приняли в обществе, поэтому она поселилась в доме своей кузины.

— В качестве кого?

— Как близкая родственница, подруга, компаньонка. Помогала баронессе вести дом, следить за слугами. Днем составляла компанию на прогулках, вечером вместе с хозяевами принимала гостей.

— Она познакомилась с вашим отцом уже в Павловке?

— Да. Он часто бывал у Мансдорфов.

— Барон знал об их романе?

— Думаю, нет. Эти отношения тщательно скрывались. Вот баронесса была в курсе происходящего, но она любила мою мать и входила в ее положение. Желая помочь влюбленным и оградить их от пересудов, она часто отправлялась на прогулку в обществе матери, а тут в укромном уголке уже поджидал мой отец. Нужно сказать, что это было практически единственной возможностью для них побыть наедине. Но когда мать забеременела, баронессе пришлось все рассказать мужу.

— Зачем?

— Она просила его дать ребенку свое имя. Понимаете, тогда все было не так, как сейчас. Незаконнорожденный ребенок… какое будущее ждало меня и мою мать?

— И барон согласился!

— Да. Правда, не обошлось без скандала. Он очень гневался на жену, называл ее сводней, потакающей разврату… но, в конце концов, согласился. Мать с баронессой уехали в полтавское имение Мансдорфов, где через полгода она меня и родила. Когда они вернулись в Павловку, баронесса объявила, что я ее дочь.

— Родители продолжали встречаться после вашего рождения?

— Да, но баронесса уже устранилась от покровительства.

— Вы помните своего настоящего отца?

— Смутно, хотя мать рассказывала, что он меня любил и пользовался всякой возможностью увидеться со мной. Мне очень жаль, что он погиб раньше, чем я начала что-либо хорошо понимать. Его расстреляли.

— Я знаю. А как сложилась судьба ваших приемных родителей?

— Сразу после февральских волнений баронесса уехала за границу, в Италию. Барона к тому времени уже не было в живых. Трагическая история, и мне не хочется ее вспомнить.

— Вы не отправились вместе с баронессой. Почему?

— Во-первых, страстно любя моего отца, мать и помыслить не могла о том, чтобы разлучиться с ним навсегда. Во-вторых, баронесса не звала нас с собой. К тому времени ее отношение к моей матери изменилось.

— Теперь я понимаю, почему ваша матушка так дорожила картиной.

— Ничего ценнее у нее не было, — просто ответила Софья Августовна.

— Значит, вам приятно будет на склоне лет снова увидеть вещь, так много значившую для вашей матери, — сказала я, наклонилась к стоящему у моих ног футляру и, вытащив картину, торжественно водрузила ее на стол.

Я слышала, как восхищенная Роза громко прошептала:

— Нашла! Разрази меня гром, нашла! Ну молодец, девка!

Я все слышала и была искренне благодарна Розе за ее доброе отношение ко мне, но глаза мои были прикованы к Софье Августовне. Она глядела на картину останавливающим взглядом, а по лицу у нее медленно разливалась синюшная бледность.

— Возьмите. Это вам.

Теряя уверенность, я тихонько пододвинула полотно к лежащим на столе узловатым старушечьим рукам. В ответ она, будто испугавшись, резко отдернула их и спрятала под стол.

— Возьмите. Она ваша, — настойчиво повторила я.

— Нет. Не нужно. Я не хочу, — еле шевеля губами, проговорила Софья Августовна и ухватилась за ворот платья, словно он душил ее.

— Да почему? Неужели из-за проклятия? Так вы зря боитесь, к вам оно не имеет ни малейшего отношения. Когда ваша матушка произнесла его, она имела в виду совсем других людей. А у вас на нее все права.

— Чушь! Вы ничего не понимаете. О каких правах говорите? — натужно прохрипела Софья Августовна.

Роза, до того момента наблюдавшая за происходившим круглыми от удивления глазами, сорвалась с места и побежала к раковине. Трясущимися руками она набрала в чашку воды и, расплескивая ее от волнения на пол, поднесла хозяйке.

Прошло несколько долгих минут, прежде чем к щекам Софьи Августовны снова прилила кровь, и она перестала задыхаться. И как только почувствовала себя лучше, так сразу же попросила Розу:

— Подай мою сумку, пожалуйста.

Та явно имела насчет всего происходящего собственное мнение, но спорить не решилась и беспрекословно выполнила просьбу. Сходила к шкафу. Вытащила старомодную сумку и, не говоря ни слова, положила перед Софьей Августовной. Непослушными руками старуха расстегнула замок и достала уже знакомую мне фотографию князя Батурина.

— Видите, что здесь написано?

Ее скрюченный палец гневно уперся в нацарапанные на картоне буквы. Я кивнула.

— Читайте! — приказала она.

— «Будь проклят», — покорно прочитала я.

— Вот с этого все и началось!

— Кто это сделал? Ваша мать? Он ее чем-то обидел?

— Мама здесь ни при чем. Это сделала венчаная жена князя, когда узнала о его измене. Неизвестный доброжелатель сообщил ей, что у ее мужа есть любовница и незаконнорожденный ребенок. Она в тот же день приехала в Павловку к моей матери требовать объяснений.

— Опрометчивый поступок. Довольно унизительно оказаться лицом к лицу с удачливой соперницей.

— Мне кажется, бедная женщина надеялась, что все, написанное в письме, окажется ложью. Но моя мать ничего не отрицала. Напротив, она даже бравировала своим положением. Нимало ни смущаясь, признавалась и в связи с женатым мужчиной, и в том, что имеет от него дитя. А когда разъяренная княгиня начала обвинять ее в распущенности, высокомерно заявила, что ей стыдиться нечего. Именно она, Екатерина Щербацкая, является настоящей женой князя Николая, потому что в основе их отношений лежит не расчет, а искренняя любовь. Князь перед Богом признал ее своей законной супругой и в подтверждение своих клятв подарил заветную картину. Охваченная отчаянием княгиня ничему не хотела верить и кричала, что все это подлая клевета и заговор против их с мужем семейного счастья. В ответ на эти причитания моя мать засмеялась и злорадно предложила пройти в соседнюю комнату. Когда княгиня Батурина увидела на стене «Христа в терновом венце», она потеряла над собой контроль. Забыв всякую гордость, она упала перед соперницей на колени и принялась умолять ее отказаться от князя. В ответ та только снисходительно улыбалась. Когда ее слова и доводы были исчерпаны и больше сказать было нечего, княгиня поднялась с колен и, глядя матери прямо в глаза, прокляла и ее, и все ее потомство до седьмого колена…

— Вот это да! — прошептала я. — А фотография… с ней что приключилось?

— Уходя, княгиня заметила на туалетном столике матери фото своего мужа. В ярости схватила его и ножом для разрезания писем выколола изображению глаза.

— Извините, если мои слова обидят вас, но, по-моему, ваша матушка поступила жестоко.

— Не обидят. Я и сама так думаю. Единственным оправданием ей может служить то, что сделала она это не от хорошей жизни. Все ее слова были всего лишь бравадой. На самом деле она не ощущала себя ни счастливой, ни уверенной в чувстве князя к себе. О каком счастье можно было говорить, если князь Николай, несмотря на все пылкие клятвы, и не думал разъезжаться с женой? Более того, он тщательно скрывал связь с моей матерью, потому что в действительности своей законной женой по-прежнему считал ту, с которой обвенчался.

— А как же картина? Он ведь подарил ее вашей матушке…

— Все это не более чем романтические игры!

— Выходит, Екатерина Щербацкая завидовала княгине Батуриной и, когда представилась возможность, сполна поквиталась с ней?

— Теперь понимаете, почему я не хочу иметь эту картину у себя? — мрачно спросила Софья Августовна после продолжительного молчания. — С этой картиной связано так много трагических событий, что даже смотреть на нее у меня нет сил.

— Может быть, у вас есть родственники? Возможно, они придерживаются иного мнения и захотят взять картину?

— Никого у меня нет. Я абсолютно одинока, — оборвала меня Софья Августовна.

— Что же делать?

— Оставьте ее себе, — равнодушно проронила Софья Августовна.

— Нет!

— И правильно! Это злая картина, и она не принесет вам счастья.

Софья Августовна вроде бы и разговаривала со мной, но голос ее звучал рассеянно, а сама она не сводила пристального взгляда с лежащей перед ней фотографии отца.

— Вы тут помянули родственников… — неуверенно начала она.

Я так и подалась вперед:

— Да? Значит, все-таки есть родственники?

Софья Августовна раздраженно поморщилась:

— У меня нет никого! Но, может быть, вы сумеете разыскать законных детей князя Николая?

Ее предложение настолько ошарашило меня, что я не сдержалась:

— Да где ж я их искать буду? После стольких лет?

Софья Августовна, захваченная своей бредовой идеей, на мой вопль даже внимания не обратила.

— Вы должны их найти! Если мы сможем вернуть картину Батуриных, все плохое кончится! — с жаром воскликнула она.

Я отрицательно покачала головой:

— Исключено. Только деньги и время потратим, результат будет нулевой.

— Пожалуйста, не отказывайтесь. Вы такая энергичная, такая деловая. У вас все получится. Сделайте это для меня… — убеждала она, лихорадочно сверкая глазами.

— Софья Августовна, дорогая. Я на много готова для вас, но это — невыполнимая просьба, — мягко произнесла я и проникновенно заглянула ей в глаза.

Уголки губ у нее опустились, а голос упал до шепота:

— Умоляю. Тогда я смогу умереть спокойно.

«О, господи! Этого мне только не хватало», — в смятении подумала я. Осторожно взяв ее руки в свои ладони, я тихо и спокойно начала объяснять:

— Софья Августовна, подобное расследование требует средств и значительных усилий. Допустим, деньги не такая уж и проблема, их мы найдем. Но разыскать следы детей, оставшихся в революцию без родителей, практически невозможно. Столько лет прошло, столько страшных событий. И потом, старший сын князя ведь был расстрелян. Так?

Софья Августовна согласно кивнула.

— Вот видите! Один отпадает. Была еще дочь, насколько я знаю…

— Ходили слухи, что ее изнасиловали дезертиры, и она после этого утопилась.

— Значит, и тут искать бессмысленно…

— Но я и не призываю вас разыскивать старших, — нетерпеливо перебила меня Софья Августовна. — Я веду речь о младшем!

— Вы знаете, где его искать? — устало осведомилась я, понимая, что все мои усилия пропали даром.

— Я ничего не знаю! — вспылила Софья Августовна. — Но вы, Анна, ответьте мне на один вопрос!

Я пожала плечами:

— Если смогу.

— Где вы взяли эту картину?

Скрывать мне было нечего, и я честно призналась:

— У дочери Юрия Всеволодовича.

Софья Августовна довольно улыбнулась:

— Значит, вам удалось разыскать Антонину.

— Удалось, — не стала запираться я.

— Отлично! — возликовала Софья Августовна. — Теперь нужно съездить к ней еще раз и узнать адрес Феликса.

— Это еще кто? — опешила я.

— Федя! Он воспитывался в семье Юрия Всеволодовича.

— Мальчик Федя? А разве он не был сыном Юрия Всеволодовича от первого брака?

— Семья Юрия Всеволодовича погибла от тифа. А Феликс был сыном князя Николая. После всех этих трагических событий ребенок остался совсем один, и его приютил кто-то из крестьян. Тогда и назвали Федей. В один из своих приездов на родину Юрий Всеволодович узнал об этом и забрал его с собой. Он тогда еще не был женат на Коре.

— О Господи! — только и смогла вымолвить я.

Моя реплика повисла в воздухе, все мысли Софьи Августовны были заняты предстоящим расследованием.

— Феликса, конечно, может уже и не быть в живых, — рассуждала она. — Все-таки он был на полтора года старше меня. Но у него должны остаться дети, внуки. Да не важно кто! Лишь бы прямые наследники! У Антонины должны быть их адреса, он ведь ей братом считался.

У меня на этот счет было другое мнение, но сообщать его Софье Августовне я не торопилась. Ни к чему огорчать ее, пускай себе немного помечтает. Вместо этого спросила:

— А ваша мать знала, чьим ребенком в действительности являлся Федя?

Софья Августовна фыркнула словно рассерженная кошка:

— Естественно!

— У нее никогда не возникало желание забрать его к себе? Ведь он был сыном обожаемого ею человека…

— В первую очередь он был ребенком ненавистной ей женщины, — возразила Софья Августовна.

Заметив мое удивление, она пояснила:

— Мама терпеть его не могла. Тогда я, как и вы теперь, не понимала причину столь явной неприязни, потом прочитала дневники матери, и мне многое стало понятно.

Услышав про дневники, я встрепенулась. Нет для меня лучшей добычи, чем старые документы. И теперь от одной только перспективы заполучить заветные записи у меня перехватило дыхание. Поймав мой взгляд, Софья Августовна усмехнулась:

— И не надейтесь. Я все сожгла. Примите мой совет, Анна: никогда не видите дневников. Потом их обязательно прочтут ваши дети или, что еще хуже, внуки и обязательно осудят вас. Они не поймут мотивы, которыми вы руководствовались в своих поступках, и сделают совсем не те выводы, на которые вы рассчитывали.

— Что ты к ней привязалась с этой родней? — зудела мне в ухо Роза. Она увязалась провожать меня до машины и теперь, вышагивая рядом, изводила упреками.

— Да что такого я сказала? — огрызнулась я.

Розины наскоки меня ничуть не беспокоили, и спросила я вяло, просто чтоб не молчать.

— «Что я такого сказала?» — сердито передразнила меня Роза. — Да ты весь вечер только и трещала про всяких родственников.

Я пожала плечами:

— Так ведь не из досужего любопытства. Для дела. Сама слышала, картину пристроить нужно. Софья Августовна брать ее отказывается, вот нужно найти кого другого.

— Ищи не ищи, все пустое. Одна она как перст.

— Никогда замужем не была? — поинтересовалась я, но опять же без всякого интереса.

За истекший вечер столько всего наслушалась, что меня уже ничто не трогало.

Роза даже руками всплеснула:

— С чего это ты так решила? Была Софья Августовна замужем и даже дочку имела.

— И где же они?

— Муж в войну погиб, дочь умерла. Софье Августовне внучку одной поднимать пришлось.

— Значит, еще и внучка была? И тоже умерла?

— Скажешь! Жива!

От удивления я даже остановилась:

— А чего ж она твердит, что у нее родственников нет?

— Все правильно она говорит. Никого нет, — скорбно поджала губы Роза.

— Слушай, перестань темнить, а? Что за тайны?

— Никаких секретов. Жива эта бандитка, жива и здорова. Только для нас она все равно что умерла. Не существует ее для нас.

— А попонятнее нельзя? — попросила я, тихо закипая.

— Да что тут говорить? Бабушка тянула ее, воспитывала, а эта бандитка в восемнадцать лет ушла из дома и знать бабку не хочет. И как ушла! Со скандалом! И чего она тут только не наговорила! И «видеть тебя не хочу», и «умирать будешь, не приду», и «стану богатой, а тебе крошки не дам»!

— С чего это девушка так расходилась?

— А она всегда такая была. С виду ангел, а сама злющая и вечно всем недовольная. И всегда ей всего хотелось. Страсть до чего алчный и завистливый ребенок рос. Ни в чем отказа не знала, но если, к примеру, у кого из подружек обновка появится, так она вся слезами изойдет, спинной мозг бабуле выест, а себе такое же вытребует.

— Но это ни диво. Таких много вокруг. С бабушкой-то она чего не поделила? Почему из дома ушла?

— Разговор у них вышел. Софья Августовна все таилась и молчала, а тут вдруг возьми да расскажи девчонке всю правду. И про княжеский род, и про имения, и про бабкины шашни. Ну и про картину, конечно.

— Рассказала — и что?

— Вспылила наша бандитка. Попрекнула бабушку, что она ее в нищете растила, а могла бы с золоченой тарелки кормить. Представляешь?

— Так ведь действительно в нищете… — осторожно заметила я.

— Скажешь тоже! Ты на обстановку не смотри, это ничего не значит. Софья Августовна, пока в силе была, неплохо зарабатывала. Она два языка знает, в институте преподавала, ученики к ней толпой ходили. Не могу сказать, что жили богато, но уж не бедствовали точно! А Софья Августовна, вот простота, все до копейки на внучку тратила. Нет чтоб на старость средств подкопить! И что толку? Сама сейчас нищая, а бандитка все равно себя обделенной считает.

Роза ухмыльнулась:

— Эта соплячка как про княжество да про пропавшую картину узнала, так прямо в бешенство впала. Посчитала, что родня ее подставила, лишила причитающегося наследства. Всем досталось. Больше всех, конечно, Екатерине Павловне. Та перед ней кругом виновата оказалась. И от родителей, дескать, зря сбежала! И дурой была, что из Павловки добра не натащила! И картину проворонила! Не имела, мол, прабабка права так глупо собственную жизнь прожить, потому как ей, бандитке, от этого только вред!

— Слушай, что ты ее все бандиткой зовешь? Имя-то у нее есть?

— Есть, только у меня язык отсохнет, если я его повторять начну. Бандитка она, форменная бандитка. И ведь имела наглость сюда потом приезжать!

— Все-таки навещала бабушку. Может, примириться хотела?

— Сейчас! Скажешь тоже! Покрасоваться явилась. Мол, посмотри, какая я удачная да благополучная.

— Так она действительно разбогатела?

— Да разве ж я знаю? Приезжала на машине, врать не стану. И одета прилично.

— Может, стоит ее найти? — задумчиво пробормотала я.

— И не вздумай! Ни я, ни Софья Августовна тебе этого не простим. Да и не найдешь ты ее.

— Это почему же?

— Фамилию я тебе не скажу.

— Если нужно будет, я ее из-под земли достану, — ухмыльнулась я.

Глава 26

Утро началось моросящим дождем, а обернулось плохим настроением и мучительными раздумьями. Совершенно неожиданно в моем деле появились два новых фигуранта, и нужно было срочно решать, с кого мне начинать. Каждая персона имела свои плюсы и свои минусы, поэтому принять решение с ходу было не просто.

Меня, конечно, привлекал мальчик Федя. Он был прямым наследником семьи Батуриных, и это дорого стоило. К сожалению, шансы его найти практически равнялись нулю. Антонина Юрьевна уже пыталась сделать это, и ее усилия ни к чему не привели. Ей, мне помнится, ответили, что мальчик с такой фамилией в приют не поступал. Ничего удивительного в этом, конечно, не было, если учесть, какими словами его напутствовала Кора, оставляя у дверей детского дома. Она так запугала ребенка, что тот мог попросту сбежать. Выяснять, как сложилась судьба затерявшегося среди просторов нашей необъятной Родины ребенка, было делом пустым, за него и браться не стоило.

Внучка Софьи Августовны представлялась мне фигурой более перспективной. С точки зрения поисков. Найти ее особого труда не составит, другое дело, что и морального удовлетворения это не принесет. Как оказалось, Екатерина Щербацкая владела картиной не совсем законно, то есть, в прямом смысле она ее, конечно, не украла… Полотно ей было подарено, но то, каким образом это было сделано и к каким последствиям привело, делало права Екатерины Павловны на картину довольно сомнительными. Короче, в свете открывавшихся фактов передача «Христа в терновом венце» внучке Софьи Августовны душу мне не грела.

Изрядно помучавшись, я в конце концов приняла решение начать все-таки с Феликса. Уверенности в правильности подобного шага не было никакой, но главным аргументом тут стало то, что он был Батуриным. И еще конечно же моя привычка каждую версию отрабатывать до конца. Из чистого эгоизма, чтобы потом не изводить себя сомнениями. Антонина Юрьевна обмолвилась, что жила с родителями в районе Красных Ворот, а приют находился на Старой Басманной. Выяснить, что и в наши дни на этой улице по-прежнему располагается детский дом, удалось быстро и без проблем через платную справочную. И теперь, когда у меня в руках был листок с точным адресом, мне не оставалось ничего другого, как выбраться из уютного кресла и отправляться на работу.

— Вы к кому? — строго поинтересовалась вахтерша, сверля меня подозрительным взглядом поверх сдвинутых на нос очков.

— Мне нужен директор.

— По коридору направо, — сказала она, сразу утратив ко мне интерес.

И директор, и ее кабинет мне понравились. Я поняла это сразу, как только увидела стены, увешанные детскими рисунками, и полки с ребячьими поделками. В комнате тихо играло радио, уютно пахло молоком и свежеиспеченными булочками. Директриса и сама была похожа на пышную сдобную булочку. Очень крупная, с большими полными руками, с румяным круглым лицом и живыми глазами в лучинках морщинок, она показалась мне доброй матерью большого семейства.

— Вы ко мне?

Голос мне тоже понравился. Спокойный приветливый голос, именно таким и нужно разговаривать с детьми.

— Да. У меня к вам вопрос личного характера.

— Присаживайтесь, пожалуйста.

Опустившись на краешек стула, я сразу приступила к делу:

— Я разыскиваю своего дальнего родственника. Точнее, брата моей бабушки. В 1924 году их отец был расстрелян, как враг народа, и дети остались сиротами. По словам бабушки, ее брата определили сюда.

— Его одного?

— Детей разделили, сама она воспитывалась в другом месте. Должна сразу признаться, эти сведения не точны. Ей так кажется, но она не совсем уверена.

— И вы начали поиски только сейчас? Ваша бабушка не пыталась сделать это раньше?

— Ее жизнь сложилась таким образом, что предпринять что-либо было затруднительно, — туманно ответила я, от всей души надеясь, что дальнейших расспросов не последует.

Их действительно больше не было. Похоже, директриса много чего навидалась на своем веку и никакие повороты судьбы ее уже не удивляли.

— У вас есть документы, удостоверяющие родство? — будничным тоном спросила женщина.

Я удрученно поникла головой:

— У бабушки ничего не сохранилось.

Боясь, что после этого она откажется со мной разговаривать, я подалась вперед и с жаром заверила:

— Честно говоря, до недавнего времени я и не подозревала, что у бабушки был брат. Раньше она никогда ничего такого не рассказывала, а сейчас все время его вспоминает. Вспоминает и плачет. Говорит, не могу умереть спокойно, пока не узнаю, как сложилась его судьба.

Директриса понимающе кивнула.

— Фамилию, имя, год поступления ребенка в наше учреждение назвать можете?

Голос ее звучал участливо, на лице явно читалось желание помочь.

— Краснов. Федя Краснов. Осень тысяча девятьсот двадцать четвертого года, — торопливо выпалила я, счастливая оттого, что она мне не отказала.

Вообще-то эта фамилия вызывала у меня большие сомнения. Не знала я точно, какую фамилию носил мальчик Федя. Красновым я его назвала, исходя исключительно из собственных умозаключений. Батуриным он вряд ли мог быть. Ни время, в котором они жили, ни положение приемного отца к этому не располагали. Логичнее было предположить, что, усыновляя мальчика, Юрий Всеволодович дал ему свое имя. И, значит, Федя должен был называться Красновым.

— У вас есть архив? — с замиранием сердца поинтересовалась я.

— Да, в подвале. Пойдемте.

Огромное помещение обдало нас нагретым воздухом и застоявшимся запахом пыли.

— Как здесь жарко…

— Под потолком проходят трубы отопления и горячей воды, — не оборачиваясь, откликнулась директриса.

Не останавливаясь и не глядя по сторонам, она уверенно шла по проходу между стеллажами.

— Думаете, здесь есть бумаги двадцать четвертого года? — робко спросила я, глядя ей в спину.

— Конечно. Мы храним все документы, а наше учреждение существует с тысяча девятьсот четырнадцатого года, — последовал энергичный ответ.

Дойдя до нужного ей стеллажа, она нашла картонный разделитель с выцветшей надписью «1924» и начала ловко перебирать старомодные папки с тряпочными тесемками. Дойдя до конца, с огорчением объявила:

— Такой фамилии нет. Не поступал к нам Краснов.

Ее слова меня не удивили. Нечто подобное я и ожидала. Не зря же Антонина Юрьевна сказала, что ответ был отрицательный.

Женщина участливо смотрела на меня и ждала. Все, что могла, она сделала и теперь ждала, когда же я соберусь уходить. Но я уходить не торопилась, по крайней мере до тех пор, пока не задам все интересующие меня вопросы.

— А другой ребенок по имени Федя или Феликс не поступал сюда в этом же году?

Директриса без возражений повернулась к полке и снова зашуршала документами. Для меня же это была попытка утопающего схватиться за соломинку. Мальчик, до смерти напуганный Корой, мог назваться другой фамилией. Теоретически, он мог и имя себе придумать другое, но это представлялось совсем уж невероятным. Чтобы додуматься до этого, нужно было пройти хорошую школу жизни, общения с уличной шпаной, а он был домашним ребенком, жил под приглядом бонн и гувернанток. И потом, ему было уже десять лет, и он просто привык отзываться на имя Федя. Нет, имя он должен был оставить свое собственное.

— Есть, — произнесла женщина и извлекла на свет тощую папку.

— Разрешите?

Она без возражений протянула ее мне.

Мальчика действительно звали Федор, но фамилия у него была другая. Клейнер. Его обнаружили утром у дверей детского дома. Он сидел сгорбившись на ступенях и упрямо смотрел себе под ноги. На вопросы воспитателя не отвечал, внимания на толпившихся вокруг него детей не обращал. Его повели к директору. Шел без сопротивления, но по-прежнему не говоря ни слова. В кабинете директора продолжал хранить молчание. В длинном списке приведенных вопрос всего два ответа. На вопрос: «Как тебя зовут?» — ответил «Федя». На вопрос: «У тебя есть родители?» — сказал «Нет». На этом общение кончилось. Остальное время он простоял, глядя пустым взглядом прямо перед собой. Медицинский осмотр показал, что мальчик физически здоров, но в отношении его психического и умственного развития остались сомнения. Судя по записям воспитателя и врача, разговаривал он мало и неохотно. Учился плохо. Ребят дичился. Если приставали, молча кидался в драку и дрался яростно, до крови. Наказания не боялся, на контакт не шел. По всему выходило, что мальчик был тем еще подарком. Но вдруг в июне 1925 года его усыновили и забрали из приюта.

— Кто бы это мог быть? — озадаченно пробормотала я.

— О ком вы? — не поняла директриса.

— О человеке, усыновившем этого мальчика.

Женщина заглянула в папку и удивленно воскликнула:

— Так это же Иван Ильич Клейнер! До сорок первого года он был директором нашего детского дома.

Она подняла на меня сиявшие от восторга глаза:

— Необыкновенный человек. Подвижник. Я бы назвала его вторым Макаренко, если бы не считала, что Иван Ильич лучше!

— А нельзя узнать о нем побольше? Вдруг он принял в свою семью именно нашего мальчика!

— Я могу дать адрес и телефон его дочери. Она сейчас на пенсии, но раньше работала у нас врачом.

Мы вновь поднялись в кабинет, и директриса, порывшись в толстой записной книжке, выписала на листок нужные мне сведения.

— Надеюсь, вам повезет, — сказала она на прощание.

— Не сомневаюсь, — пробормотала я, задумчиво вчитываясь в сделанную ею запись.

Звонок прозвенел в самый неподходящий момент. От неожиданности я вздрогнула, вслепую нащупала вибрирующих от напряжения мобильник и, не открывая глаз, поднесла к уху.

— Слушаю, — пробормотала я, и оттого, что едва могла шевелить губами, это прозвучало очень невнятно.

— Что это ты шепелявишь? Зубы болят?

Звонил, естественно, Голубкин. Из всех моих знакомых только он один имел тягу к непредсказуемым поступкам.

— При чем здесь зубы? Я в косметическом салоне. Лежу в кресле с закрытыми глазами, и на лице у меня маска, — обиделась я, напрочь забыв о том, что мне нельзя разговаривать.

Мое невинное сообщение неизвестно почему необычайно развеселило его.

— Представляю, как чудесно ты выглядишь, — ехидно хихикнул он.

Моментально забыв обо всем на свете, я послала сердитый взгляд умоляюще щебечущей косметичке и зашипела:

— Нормально я выгляжу! А после того как встану из этого кресла, вообще буду офигительной красавицей!

— Не сомневаюсь. Ты всегда выглядишь ослепительно, а после салона тебе просто равных не будет, — галантно промурлыкал Голубкин, и как я ни прислушивалась, но не уловила в его голосе и тени насмешки.

Не веря собственным ушам, я с облегчением хмыкнула:

— Ты чего звонишь? Дело есть или просто так?

Получилось не очень вежливо, но Голубкин все понял, не обиделся и легко перешел на деловой тон:

— Как ты и просила, мы тут поинтересовались этой дамой… Еленой Соловьевой. Хочу тебя обрадовать, алиби у нее оказалось липовое.

— Да ты что!

— Точно! Относительно того, что убийство произошло в промежутке с шестнадцати до восемнадцати часов, у милиции есть сомнения. Они не исключают, что это могло случиться и значительно раньше. Например, в час дня!

— Та-ак!

— И еще! Один из моих ребят подружился с секретаршей из рекламного бюро, и та ему рассказала, что слухи о предстоящей совместной работе с концерном Фризена в коллективе действительно витают. Однако ничего конкретного пока нет, и, самое главное, в указанный тобой день мадам Соловьева в их офисе не появлялась.

— Интересный факт.

— Еще бы! Только это не все. Есть кое-что поинтереснее!

— Выкладывай, не томи.

Его голос стал подозрительно задумчивым.

— Это долгий разговор. Давай встретимся сегодня вечером, и за ужином я тебе все не спеша изложу.

Я насмешливо фыркнула:

— Свидание назначаешь? А как к этому отнесется твоя молодая жена?

— У меня пока нет жены.

— Ну невеста.

— Не беспокойся, ревновать не будет. Она девушка разумная и поймет, что это деловая встреча.

Он предварительно сделал акцент на слове «деловая», и меня это задело.

— Мне беспокоиться нечего. Выяснять отношения с будущей супругой — твоя забота, — презрительно фыркнула я.

Обговорив с Голубкиным время и место встречи, я отключила телефон и отдалась в опытные руки сотрудниц салона. Если уж вечером мне предстояло из предмета обожания превратиться в делового партнера, то хотя бы выглядеть я должна была сногсшибательно.

Странно, но наша встреча прошла лучше, чем я предполагала. Похоже, предстоящая женитьба повлияла на Голубкина самым плодотворным образом. Он казался довольным жизнью, держался спокойно, говорил дельно и время от времени очень к месту шутил. Иными словами, ужин прошел в теплой дружественной обстановке и закончился без привычных эксцессов.

Это было так необычно, что по дороге к дому я загрустила. Поставив машину на стоянку, не спеша побрела по асфальтированной дорожке к своему подъезду. Вся напускная веселость, с которой я стойко держалась весь вечер, давно улетучилась, и вместо нее на плечи навалилась свинцовая усталость. С собой бессмысленно лукавить, а я даже и не пыталась, честно признавая, что от этой встречи у меня на душе остался горький осадок.

— Тут ничего поделать нельзя. Поезд ушел и, может быть, к лучшему, — пробормотала я себе под нос, и в это момент из зарослей кустов на дорожку выступила темная фигура.

Женщина, что загородила мне дорогу, была очень худой и почти такой же высокой, как я. Вздрогнув от неожиданности, я невольно сбилась с шага.

— Вы кто? Что вам нужно? — выпалила я, злясь на собственный мимолетный испуг.

По бледному лицу незнакомки пробежала неуверенная улыбка, своей болезненностью скорее напоминающая гримасу.

— Я — Лиза, — тихо сказала она и сделала шаг ко мне.

Глава 27

— Я выполнила все, о чем вы просили, — сухо проронила Елена, недовольно глядя на меня через стол.

С прямой спиной и твердо сжатыми губами она уверенно восседала в кресле президента компании и, несмотря на некоторую бледность и тени под глазами, вписывалась в образ очень органично. Глядя на нее, никому не могла прийти в голову мысль, что она занимает его не по праву или ей в нем не место. Вся остальная собравшаяся публика расположилась по обе стороны длинного полированного стола и, в большинстве своем, чувствовала себя менее уверенно.

Встретившись со мной взглядом, Елена поморщилась:

— Сама не понимаю, зачем я согласилась на эту авантюру?

Можно было бы, конечно, буквально в нескольких словах объяснить ей причины, по которым она накануне вечером не только не бросила трубку, а, напротив, с большим вниманием и до конца выслушала все, что я ей говорила. Только зачем? Придет время, и все встанет на свои места. А сейчас пока еще рано, излишняя поспешность все только испортит. Короче, я промолчала. Елене это не понравилось.

— Чего вы добиваетесь?

Голоса она не повысила, но нервно сжавшие карандаш тонкие пальцы и сухой треск сломанного дерева говорили сами за себя.

— Истины, — ответила я, глядя ей прямо в глаза.

Стороннему наблюдателю мой ответ мог показаться чересчур уж высокопарным, но в тот момент именно это и требовалось. Каждый из сидящих за столом насторожился.

— Какой истины? О чем вы говорите?

Хозяйка кабинета с трудом сдерживалась, чтобы не перейти на крик, и это еще больше накалило обстановку. Публика занервничала и беспокойно заерзала на стульях. Осталось дожать совсем немного, и я не упустила возможности. Не отводя взгляда от Елены, я тихо, с приличествующей случаю скорбью, произнесла:

— Об убийстве Андрея Егоровича Фризена. Вам, Елена Анатольевна, он доводился мужем, а остальным собравшимся… кому отцом, кому любовником, кому работодателем. Так или иначе все здесь были связаны с усопшим и потому все, хоть и в разной степени, причастны к произошедшей с ним трагедии.

Как только то, о чем каждый думал и так, было произнесено вслух, тишина раскололась.

— Неправда! Я не имею никакого отношения к этому убийству, — дрожащим от слез голосом выпалила Нина.

Примостившись на кончике стула, она нервно терзала кружево носового платка и выглядела действительно несчастной.

— Рассказывай! Чего ж ты, в таком случае, так дергаешься? — насмешливо фыркнула Люся и завертела головой по сторонам, ища поддержки у окружающих.

Единственная из всех, она чувствовала себя совершенно спокойно и, безмятежно развалившись на стуле, от всей души наслаждалась ролью стороннего наблюдателя. В своем немыслимом наряде, с разноцветными прядями волос и раскованными манерами эта «продвинутая» девица выглядела абсолютно неуместно в столь солидном кабинете, и у каждого, кто видел ее, возникало ощущение, что забрела сюда по чистому недоразумению.

Окружающие, занятые собственными переживаниями, на Люсин выпад никак не отреагировали. Только Елена хлопнула рукой по столешнице и раздраженно прикрикнула:

— Люся, прекратите немедленно. Сейчас не время для свар.

Люся хотела что-то сказать, но, покосившись на хозяйку, передумала. Естественно, чем позволила выразить свое неподчинение, независимо дернула плечом. Сидящая напротив нее Лиза с жадным вниманием исподтишка следила за перепалкой, но стоило Люсе мимоходом глянуть на нее, как она моментально потупила глаза. А Дарья в этот момент вздрогнула и покосилась на хозяйку кабинета. До этого момента она упорно глядела перед собой, демонстративно не проявляя интереса к тому, что творилось вокруг. Мне стоило огромного труда притащить ее на эту встречу, и теперь она дулась и делала вид, что все происходящее ей абсолютно не интересно.

— Повторяю, здесь собрались все, так или иначе причастные к убийству господина Фризена. За исключением одного лица, но этот человек сейчас в больнице. Поправляется после тяжелого ранения.

— А кто это? Я лично ее не знаю. А вы? Видели ее когда-нибудь? — не выдержала и снова ввязалась в разговор неугомонная Люся.

Бесцеремонно ткнув пальцем в Дарью, она так и заелозила на стуле от возбуждения. Публика переглянулась, но от комментариев воздержалась. Похоже, каждый для себя уже решил в коалиции не объединяться и отстаивать собственные интересы в одиночку. Что касается Дарьи, так она ограничилась тем, что одарила нахалку тяжелым хмурым взглядом.

— Зря суетитесь, Люся. Дарья моя подруга.

— Вот так объяснение! Ее подруга! А сами-то вы кто?

— Меня можно было бы назвать посторонним человеком, если бы помимо моей воли меня не втянули в эту историю. Мне это не нравится, и я хочу разобраться.

Нервы у Елены окончательно сдали, и она раздраженно выпалила:

— Послушайте, хватит слов! Если есть что сказать, говорите! А если все это лишь игра на публику, не тратьте попусту наше время.

Она была права, тянуть дальше не имело смысла.

— Действительно, заболталась, но это все от волнения, — согласилась я. — Переходу к сути. Все началось с письма, которое я получила по электронной почте. Текст его был таков: «Поручаю найти картину Веласкеса «Христос в терновом венце», незаконно изъятую в 1924 г. у княгини Екатерины Павловны Щербацкой. В расходах не лимитирую, в случае успеха гарантирую оченьщедрое вознаграждение».

— Странное послание… Вы вообще-то чем занимаетесь? — пробормотала Нина.

— Я искусствовед, — с любезной улыбкой пояснила я и этим ограничилась. Утверждение было не совсем верным, но в данном случае точность значения не имела, а мне так было удобнее. Меньше ненужных вопросов. Нину, однако, мой ответ не удовлетворил, и она собралась спросить что-то еще, только я ей такой возможности не дала. Показывая, что тема исчерпана, я решительно вернулась к прерванному повествованию, и Нина смолчала.

— Текст письма меня удивил, и я поехала за помощью к своему другу. Сама я в компьютерах почти ничего не понимаю, а он специалист.

— В какого рода помощи вы нуждались? — задала вопрос Елена.

— Письмо оказалось без подписи и обратного адреса. Я хотела узнать координаты неизвестного заказчика.

— Узнали?

Вопрос был задан с небрежной насмешливостью, потому и ответ прозвучал точно так же:

— Это к нашей истории отношения не имеет.

Елена лишь усмехнулась. Я ответила ей улыбкой и ласково проговорила:

— Важно другое. У Герасима, так зовут моего приятеля, я столкнулась с Лизой.

Вся компания дружно глянула на сгорбившуюся на стуле девушку.

— Она, видите ли, была его подружкой.

— Я не была! Я есть! — зыркнула на меня Лиза и тут же, словно испугавшись, снова спрятала глаза.

Я посмотрела на нее долгим взглядом и, ничего не ответив, продолжила рассказ:

— С этой встречи и началось мое погружение в круговорот событий. В тот же день я получила второе письмо. И опять без подписи. Мне его подбросили под дверь. Если желаете, могу ознакомить.

Не дожидаясь согласия публики, я вытащила из кармана тетрадный лист в клеточку и, отчетливо выговаривая каждое слово, прочитала:

«Картину искать не нужно. Если ввяжетесь, потом горько пожалеете. Человек, затеявший все это, — подлый и беспринципный негодяй. Держитесь от него подальше, здоровее будете». Забавный текст, не правда ли? Есть над чем задуматься… Два письма в один день — и такие диаметрально противоположные по смыслу. В одном предлагают шикарную работу, в другом отговаривают от нее и предрекают неприятности. Однако на этом сюрпризы не кончились. В тот день я еще раз звонила Герасиму, и из телефонной трубки до меня донесся звон разбиваемого стекла и пронзительный женский визг: «Вы меня еще не знаете! Всех выведу на чистую воду!»

Я посмотрела на Лизу:

— Это было оконное стекло. Со злости ты запустила в него стаканом. Скандал произошел потому, что ты начала поносить мачеху, а Герасим не поддержал твои нападки. Более того, он имел глупость сказать, что Елена очень симпатичная женщина.

— Действительно, неосторожное замечание, — хмыкнула Елена.

Ее слова подействовали на падчерицу, как красная тряпка на быка. Сгорбленная спина вдруг распрямилась, безвольно поникшие плечи расправились, и, яростно сверля Елену глазами, Лизавета выкрикнула:

— А мне не за что вас любить! Вы, как гадюка, вползли в нашу семью и все разрушили!

На Елену этот взрыв внезапной ярости впечатления не произвел. С легким пренебрежением она процедила:

— Лизавета, ты хоть соображаешь, что городишь?

— Да! Папа перестал быть похожим на себя! Он превратился… в самого настоящего зомби! Вы его околдовали, и он не замечал, какая вы коварная, злая, алчная…

— Ну я же говорила, что все дело в деньгах, — громким шепотом прокомментировала Люся, весело сверкая сорочьими глазами.

Происходящее так забавляло ее, что она забыла, где находится и о ком позволяет отпускать замечания. В следующее мгновение ей пришлось об этом вспомнить. Елена так глянула на нее, что даже у меня кожа мурашками покрылась. А Лизавета моментально развернулась в сторону нового врага и, подавшись вперед, прошипела:

— И в деньгах тоже! Их заработал мой папа, а эта пришла на готовенькое и пользуется теперь всем, как своим! Вот теперь картину затеяла искать!

Скривившись, она жеманным голосом пропищала:

— «В расходах не лимитирую, в случае успеха гарантирую оченьщедрое вознаграждение!»

— Это ты меня, Лиза, передразниваешь? — холодно поинтересовалась Елена.

Лиза, поглощенная обуревающими ее чувствами, даже головы не повернула.

— Наглость какая! Ей понадобилась картина, и она, не задумываясь, обещает за нее оченьщедрое вознаграждение. Будто это ее деньги! — возмущенно выкрикнула она.

Елена раздраженно пожала плечами:

— Да с чего ты взяла, что это я?!

Лиза погрозила ей пальцем:

— Я все знаю! Думаете, не помню, как вы без остановки трещали, как чудесно было бы разыскать эту картину? А то, что именно Анне поручили ее найти, скажите, случайность? Герасим, когда гостил у нас в Зубовке, однажды похвастался перед моим отцом своей необыкновенной знакомой, а вы запомнили, ведь вы все запоминаете! Потому и сделали его посредником между вами и Анной.

Елена посмотрела на падчерицу с отвращением:

— Если бы я кого-то хотела нанять, то действовала бы напрямую. Обошлась бы без посредников.

Лизавета горько рассмеялась:

— Фигушки! Отец вас, конечно, обожал, но вашего увлечения картинами не разделял. Я знаю, как он относился к вашим рассуждениям о надежном вложении капитала. Он считал все это несерьезным. Я даже больше скажу! Он не одобрял глупое мотовство! А поиски этойкартины могли обернуться такими трагедиями, что ему бы это точно не понравилось. Поэтому вы и решили действовать втихую. Сами оставались в тени, а все переговоры поручили Герасиму.

Последнее заявление вывело Дарью из прострации. Бросив настороженный взгляд в мою сторону, она спросила:

— Откуда вы взяли, что Герасим причастен к поискам картины?

Лиза расценила этот вопрос как недоверие к ее словам и запальчиво выкрикнула:

— Я правду говорю! Собственными глазами все видела.

— Что именно? — тихо поинтересовалась Дарья, не сводя с нее взгляда.

— Как он клал деньги в почтовый ящик Анны!

— Следили за ним?

— А сами как думаете? Только услышала этот разговор про картину, сразу догадалась, чья это затея. Ее!

Лиза обвиняюще ткнула пальцем в Елену, та молча прикрыла глаза и страдальчески вздохнула.

— Может, расскажете, как все происходило?

Лизавета помялась, потом смущенно проговорила:

— Вообще-то поначалу я Геру не подозревала. К Анне поехала, чтобы предупредить… отговорить ее… Ну не хотела я, чтобы она искала эту картину!

— Герасиму сказали, куда собрались?

— Нет, конечно! Он бы меня высмеял! Как только Анна ушла, я быстро собралась и поехала к ней. Думала, она дома будет, и мы сможем поговорить… Только ее там не оказалось.

Вы знали, где она живет? Откуда?

— Однажды Гере нужно было заехать к Анне по делу, и я увязалась с ним. В квартиру не заходила — Гера сказал, Анне это не понравилось бы, — ждала на лестнице.

— Понятно… Значит, Анну дома не застали и как поступили после этого?

— Уходить ни с чем я не собиралась. Около квартиры стоять было неудобно, и я решила дожидаться во дворе. Стала спускаться по лестнице. Шла медленно, торопиться было некуда… Я находилась на площадке второго этажа, как вдруг внизу увидела Геру. Он вверх не глядел и потому меня не заметил. Я видела, как он бросил конверт в почтовый ящик, а потом быстро спрятался в нишу.

То, что рассказывала Лиза, очень походило на правду. В нашем старом доме все устроено с размахом. На этаже по две квартиры, площадки широкие, лестницы мраморные. Вестибюль не только просторный, но еще и художественно оформлен. Лепнина на потолке, мраморные колонны вдоль стен, а за каждой колонной есть ниша, где при желании вполне может уместиться человек. Войдя с улицы в полумрак подъезда, разглядеть спрятавшегося не просто, особенно если не ставишь перед собой такой задачи специально. А сверху все действительно просматривается как на ладони.

— Когда вы вошли в парадное, он позвонил вам по телефону. Я видела, — сказала Лиза, обращаясь уже непосредственно ко мне.

— Я домой поднималась по лестнице… Как же мы с тобой не столкнулись?

— Мне вдруг почему-то стало страшно, и я побежала наверх. Села на подоконник этажом выше и стала ждать, что будет дальше. Слышала, как вы вошли в квартиру. Видела, как Гера выбежал из подъезда. Как только он ушел, я написала записку и подбросила вам под дверь.

— К чему такая таинственность? Могла бы просто прийти и все рассказать.

— И вы бы мне поверили?

Я с сомнением покачала головой. Скорее всего, нет. Ее я не знала, а Герасим был моим приятелем. Девчонка права. Действительно, не поверила бы.

— Вот видите! И учтите, то, что написано — истинная правда. Она бы обязательно обманула вас. Уж я-то знаю!

— А твой звонок вечером? Что это было? Продолжение разборок с Еленой?

Так как не все присутствующие были в курсе, я пояснила:

— Вечером того же дня мне позвонили на мобильный, и, когда я назвалась, в трубке раздался шепот: «Анна… Это Анна? Анна, это Елизавета, подруга Герасима. Анна! Спасите меня! Приезжайте, иначе меня убьют. Анна, умоляю! Спасите… Спасосвятительский переулок, дом три. Запомнили?! Спасосвятительский, три!»

Лиза нахмурилась:

— На меня действительно напали!

— Что ты болтаешь?! — не выдержала и вмешалась Елена. — Кто мог напасть на тебя в квартире отца? Ты совсем изолгалась!

— Я не вру!

— Да тебя там вообще не было. Не приходила ты в Спасосвятительский! Ясно? Она вон свидетельница! — Елена неприязненно кивнула в мою сторону.

Лиза покосилась на меня и тихо сказала:

— Я влезла в окно кабинета. Знала, что оно обычно открыто.

— Конечно, только в окно! В дверь ты войти не могла! — воскликнула Елена.

— Не могла! Ты сама у меня ключ отобрала.

— Да что тебе делать в пустой квартире? Отец в Зубовке, я на работе. За каким рожном ты туда полезла?! — с неожиданной яростью выкрикнула Елена.

— За доказательствами. Хотела раздобыть подтверждение, что ты действительно занимаешься этой картиной. Потом бы я поехала к папе и рассказала ему, как ты действуешь за его спиной. Без весомых улик этот разговор поднимать не имело смысла, он бы не стал слушать.

— Нашла? — насмешливо поинтересовалась Елена.

Лиза ответила ей полным неприязни взглядом:

— Я нашла кое-что похуже. У тебя на столе лежали черновики папиного завещания, по которому он все свое имущество оставляет одной тебе. Странно, но на каждом стояло несколько его подписей, и ни одна не походила на настоящую. Не ты случайно тренировалась?

Елена побледнела и, подавшись вперед, со злостью выкрикнула:

— Сумасшедшая!

Лиза в долгу не осталась и ответила с не меньшей злобой:

— Мошенница! Ты пыталась подделать завещание моего отца!

— Прекратите! — заорала я, боясь, что перепалка перерастет в драку.

Странно, но они подчинились. Первой опомнилась Елена. Бледная от гнева, она замерла на своем месте. Лиза от моего окрика сникла и опустила голову.

— Дальше что случилось? Рассказывайте! — потребовала я.

Лиза кивнула и тусклым голосом забубнила:

— Я читала бумаги, когда услышала, что на втором этаже кто-то ходит. Решила, что это Елена, и пошла наверх. Я была очень зла, мне хотелось высказать ей все в лицо. Дверь в спальню была приоткрыта… Я вошла и оказалась лицом к лицу с нашим охранником. Аркадием.

— А Елена?

— Ее там не было. Он был один.

— Ну я же всегда говорила, что у нее есть любовник, — явственно прошептала Люся.

Лизавета покосилась на нее, но комментировать высказывание не стала.

— Увидев меня, он сначала опешил, потом быстро пришел в себя и начал что-то говорить. Не помню, что именно. Я не хотела слушать и с ходу начала скандалить. Аркашу я не боялась и потому, когда он сделал несколько шагов в мою сторону, не обратила на это внимания. Опомнилась, когда он вдруг накинулся на меня. Я начала отбиваться, завязалась драка, но Аркаша был значительно сильнее и быстро скрутил меня. Вытащив из кармана складной нож, он приставил его мне к горлу и пообещал: «Пикнешь — останешься лежать на этом ковре. Будешь паинькой, все кончится хорошо». Заломив руку за спину, Аркаша поволок меня вниз. Я думала, мы пойдем в кабинет, но он повернул в гостиную. Только потом сообразила, что там окно до пола и выбираться через него будет значительно легче. Прежде чем открыть запор, Аркаша еще раз предупредил меня: «Не ори. Давай уйдем отсюда по-тихому, и я тебе ничего не сделаю». Я ему поверила. У меня в голове не укладывалось, что наш охранник, хорошо знакомый Аркаша, может причинить мне вред.

Повернувшись к мачехе, она горько посетовала:

— Я всегда подозревала, что папу ты не любишь, но доказательств у меня не было. А теперь, когда они появились, его уже нет в живых.

— Бред! Полный бред! Придет же такое в голову! Я и охранник! Нет, только в твою больную голову могло прийти подобное.

— Зря ты так. Я слышала, что ты ему говорила по телефону. Я же рядом сидела!

— Вот как? И что же это было?

— Как только мы оказались в машине…

— Ты села к нему в машину?! Добровольно? — испуганно пискнула Нина.

— Он сказал, нужно поговорить…

— Вот дурища! — восхищенно выпалила Люся.

— Заткнитесь и дайте ей рассказать, — не выдержала Дарья.

— Аркадий попросил: «Подожди минуту. Нужно сделать один звонок». Я кивнула, он набрал номер и сказал: «У меня осложнения. Я столкнулся с Лизаветой». Звонил он Елене. Это точно, я сидела рядом и узнала ее голос. Она ответила: «Это даже хорошо. Когда все случится, у нас будет отличная подозреваемая. Вези ее в деревню». Тут я испугалась и попыталась выскочить из машины, но Аркадий протянул руку и ткнул меня вот сюда.

Лиза дотронулась до скрытой волосами шеи.

— Я потеряла сознание и пришла в себя уже в чулане. Лежала на полу, руки и ноги скручены веревкой, Аркадий исчез. Когда глаза привыкли к темноте, я разглядела, что вокруг только голые стены, а вместо мебели рядом со мной стоит цинковое ведро с водой.

— И еду не оставил? — изумилась Нина.

— Человек может сорок дней прожить без пищи, а он наверняка не собирался так долго отсутствовать, — авторитетно заметила Люся.

— И сколько же времени ты там сидела? — не скрывая недоверия, спросила Нина.

— До вчерашнего дня.

— А выбралась как? Сама или кто помог? — практично поинтересовалась Люся.

— Сама. Некому было помогать. Сначала я просто сидела и ждала Аркашу. Он все не шел, и мне вдруг пришло в голову, что про меня забыли. Я испугалась и начала плакать. А когда слез не стало, тогда начала думать, что делать. Вспомнила, как про такой же случай читала в одной книге. Там главный герой перетянутые веревками руки долго держал в воде и, когда они намокли, растянул их и спасся. Делать мне все равно было нечего, вот я и сидела, опустив кисти рук в ведро.

— Получилось?

— Не сразу, но получилось. Я все время шевелила кистями, теребила веревки пальцами, и они действительно ослабли.

— Недоумок этот Аркаша. Скотчем нужно было! Я видела по телевизору, теперь все так делают, — с искренним сожалением заметила Люся.

— Думай, что говоришь! — прикрикнула на нее Дарья.

Люся безмятежно улыбнулась и без всякого смущения объяснила:

— Я ж не со зла. Чисто теоретические рассуждения.

— Закрой рот и молчи, — приказала Нина.

— О господи! Начальников развелось, не счесть, — тягостно вздохнула Люся, но болтать перестала.

— Дверь оказалась закрытой снаружи на щеколду. Сначала я пробовала ее расшатать, потом ковыряла через щель щепкой, а потом потеряла терпение и просто саданула по ней ногой. Задвижка слетела, и я выбралась на волю.

— Как можно этому верить? Это же бред, белая горячка! — вспылила Елена.

— Бедная девочка, — прошептала Нина.

— Эффектная история, — солидно заметила Люся.

— Жаль только, свидетели говорят несколько иное, — заметила я.

Произнесла я это совсем тихо, но Лиза была настороже и среагировала моментально.

— Какие свидетели? — встрепенулась она.

— Случайные. Они видели, как вы с Аркадием покинули квартиру, и утверждают, что все происходило очень мирно.

— Правильно. Я не ждала от него неприятностей. Думала, тут чисто любовная история, и потому не боялась, — согласилась Лиза.

— Несомненно любовная, но только любовником Аркадий был твоим, Лиза. И залезла ты с ним в квартиру, чтобы подложить черновики завещания. Готовила ложные улики.

— Хотите сказать, что я замышляла убить собственного отца?

— Дико с точки зрения морали, но в жизни случается. У тебя была причина. Ты ревновала отца к Елене.

— За это не убивают!

— Убивают и за меньшее, но у тебя был еще один повод. Деньги.

— Ложь! Вы все выдумываете.

— Я ничего не сочиняю. Я просто вношу коррективы в твой трогательный до слез рассказ. Я же не отрицаю, что ты была в доме! Конечно, была! Другое дело, что цель у тебя была иная, и происходило все несколько иначе…

— Если я все вру, зачем тогда вам звонила?

Я удивленно посмотрела на Лизу:

— Для алиби, конечно. Нужно было бы обозначить свое похищение, а я, в силу своей незаинтересованности, просто идеальный свидетель. Если бы пришлось отвечать, я, не кривя душой, призналась бы, что ты звонила мне и просила о помощи. Тебе до зарезу нужно было исчезнуть, тогда ты могла бы делать, что хотела. Отсиживаться в Зубовке, приходить и уходить через лаз под забором, когда тебе вздумается… Ну и убирать с дороги тех, кто тебе мешал! Не без этого!

— Я не убивала отца, — простонала Лиза, затравленно озираясь по сторонам.

— Не лги. Я сразу поняла, что, кроме тебя, этого сделать некому, — прошептала Елена.

Лизавета ответила ей полным неприязни взглядом, потом повернулась ко мне и спросила:

— Анна, как вы можете?.. Ладно — она. Ничего другого и ожидать нельзя, но вы…

— Мне жаль, Лиза, но столько факторов свидетельствует против тебя…

— Имеется что-то еще?

— Герасим. Он упорно отказывается назвать имя того, кто его ранил.

Лиза закинула назад голову и зашлась похожим на плач смехом.

— Значит, и Геру — тоже я? — простонала она, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Актриса! — восхищенно прошептала Люся.

Я погрозила ей пальцем, она в ответ скорчила уморительную рожу и поспешно прикрыла рот ладонью. Этой девице все было нипочем. Ей хоть свадьба, хоть похороны, лишь бы почудить.

— Понимаешь, — обратилась я к всхлипывающей Лизе, — так получилось, что я была рядом с Герой, когда ему позвонили. Перед этим он здорово нервничал, но, как только раздался звонок, сразу расслабился и разговаривал вполне спокойно. Из того, что я слышала, можно было понять, что звонил знакомый, и Гера его не опасался.

— Это не доказывает, что встречу ему назначила именно я. Мало ли у него знакомых!

— У него в комнате лежала газета с обведенной фломастером заметкой об убийстве.

— Тоже мне факт! Случайно прочитал сообщение, и оно его потрясло. Это нормально, он ведь лично знал папку.

— Я выяснила телефон, с которого ему звонили. Он стоит там, за дверью. В приемной.

— Если и так, то это сделала не я. Мало того что в офисе я вообще давно не появлялась, в тот вечер меня здесь просто быть не могло. Я сидела под запором!

При этих словах Нина, до этого очень внимательно слушающая нашу с Лизой перепалку, деликатно кашлянула и тихим голосом изрекла:

— Это не совсем соответствует истине.

Все головы моментально повернулись в ее сторону. Оказавшись в центре внимания, Нина повела плечом, будто извиняясь за то, что собиралась сказать, и смущенно изрекла:

— Лиза приходила в офис.

Лизавета с изумлением уставилась на секретаршу. Та с жалостью глянула на нее, но говорить продолжала:

— Я понимаю, Лизе не хочется, чтобы об этом знали. И я бы никогда не рассказала, если бы не сложившиеся обстоятельства. Я Лизу очень люблю, но когда произошло убийство и каждого из здесь присутствующих подозревают…

— Ты все врешь! Меня здесь не было! — выкрикнула Лиза, вскакивая с места.

Нина скорбно покачала головой:

— Мне жаль, но что было, то было. Ты сначала днем позвонила, а вечером сама пришла.

— Врешь!

— Ну точно же приходила! Чего отпираешься? Я сама видела, как Нина утром выгребала твои окурки и конфетные фантики. Тут такой свинарник был… — поддержала секретаршу Люся.

Лиза замерла на месте, перебегая взглядом с одной на другую. Ни Нина, ни Люся глаз не отвели и глядели на нее с открытой неприязнью.

— Вот, значит, как… Ладно! Так зачем я сюда приходила? Гере звонить?

Нина с Люсей дружно кивнула. Лиза наклонилась к ним и ласковым голосом поинтересовалась:

— Если вы так хорошо все знаете, так, может, еще на один вопрос ответите?

И не дожидаясь ответа, закричала:

— На фига мне было тащиться сюда? Я что, с мобильника позвонить не могла?

Тут подала голос Дарья:

— Мобильник легко вычислить, а через приемную народу много шляется. Поди докажи, кто звонил…

— Вот именно! Докажите! То, что тут наболтали, ничего не стоит. Что бы вы ни говорили, я буду стоять на своем. Я никуда не звонила!

Молчать дольше было нельзя, тем более что я сама и заварила всю эту кашу, и я сказала:

— Заканчивай этот цирк, Лизавета. Конечно, ты приходила сюда, чтобы позвонить Герасиму. А отпираешься не только потому, что не желаешь признаваться в покушении на убийство. Если звонок был, то становится очевидным очень неприятный для тебя факт: тебя никто не похищал.

— И тогда все твое алиби, увы, рушится, — удовлетворенно заключила Елена.

— Поэтому ты так и всполошилась, увидев меня около забора, — заметила я.

Лиза насторожилась:

— О чем это вы?

— О твоем втором звонке. Я прикидывала, с последнего этажа вашего особняка отлично просматривается вся территория до самого леса. Стоя у окна, ты вполне могла увидеть, что я топчусь возле лаза. Тебе нужно было отвлечь меня, и ты мне позвонила. Наверное, здорово смеялась, когда я, как последняя дура, сорвалась с места и понеслась на мифическую встречу с тобой. А вот в третий раз ты свой фокус повторила зря. Это уже было даже не смешно.

— Как? Был и третий раз? — с наглой ухмылкой удивилась Лиза.

— Был! Ночью, сразу после убийства Аркадия. Забыла? Ты знала, что твоя выходка ничем тебе не грозит, и решила позабавиться.

На Лизавету мои слова впечатления не произвели, она лишь беззаботно отмахнулась:

— Это все выдумки! Глюки вашего больного воображения. Вы никогда ничего не докажете…

— Докажем, — грозно пообещала Елена. — Ты будешь сидеть в тюрьме, милая, я об этом лично позабочусь.

— Зря вы, Елена, так торопитесь, — заметила я.

— В каком смысле?

— Тюрьма — вещь серьезная, а в этой истории все не так просто. Лиза в качестве убийцы, — это только одна из версий. Могут быть и другие подозреваемые.

— Вот как! И кто же это?

— Вы, например.

— Что за глупости!

— Почему глупости? Я, значит, подхожу на роль злодейки, а вы нет? — вспылила Лизавета.

— Она права. Тем более что у вас тоже были причины, — заметила я.

— Какие, если не секрет?

— Мужа вы не любили, замуж вышли исключительно из-за денег.

— Какая осведомленность!

Лиза насмешливо фыркнула:

— Тоже мне тайна! Да это невооруженным глазом видно.

Я осадила взглядом чересчур разошедшуюся девицу и рассудительно сказала:

— Все было бы ничего, деньги многое могут скрасить, но супруг вдруг захворал. Болезнь сама по себе вещь не слишком приятная, но в связи с этим печальным событием на горизонте вашей безмятежной жизни вдруг замаячила угроза остаться ни с чем. Тяжело больной муж в порыве сентиментальности мог все свое имущество завещать дочери, которую горячо любил и перед которой испытывал чувство вины за женитьбу. Случись такое, ни один суд вам бы не помог. Все, чем господин Фризен владел, он нажил до брака с вами и, значит, по закону мог распоряжаться этой собственностью по своему усмотрению. Получалось, что все жертвы оказались бы напрасными, состояние уплыло бы в другие руки. Вы, как женщина умная, допустить такого поворота в судьбе не могли и потому решили опередить события. Состряпав завещание в свою пользу, вы начали готовить убийство мужа. Не могу сказать, кого вы поначалу планировали представить в качестве козла отпущения, но, когда под руку так удачно подвернулась Лизавета, вы приняли решение свалить вину на нее.

— Если я правильно вас поняла, это намек на тот случай с окном? — насмешливо осведомилась Елена.

— Совершенно верно. Вы с Аркадием, который был вашим любовником, находились в квартире, когда туда через окно проникла Лиза. Сначала она увидела оставленные вами на столе черновики завещания, потом услышала шум на втором этаже и поднялась туда. Вас она не видела — очевидно, в этот момент вы вышли в другую комнату, — а с Аркадием столкнулись нос к носу. Для него это был неприятный сюрприз, ведь ваш муж и его хозяин был еще жив, и если бы Лиза рассказала отцу… Последствия предугадать было не сложно. Аркадию не оставалось ничего другого, как скрутить Лизавету и через окно выволочь на улицу. Там он уговорил ее сесть в машину и начал звонить вам, Елена. Парень был всего лишь помощником, и ему нужны были четкие инструкции, как поступать дальше. Указания не оставили себя ждать, потому что вы тут же приняли решение предоставить Лизу убийцей. Что, кстати, и сделали, как только «обнаружили» труп. Вы ведь с ходу начали кричать, что это Лиза убила Андрея Егоровича, верно? И прибывшей милиции так говорили, и журналистам. В общем, активно воплощали свои задумки в реальность.

Елена холодно посмотрела на меня:

— Вы несете полную чушь. В тот день, когда вы с Герасимом явились ко мне, меня с утра не было дома. Сами видели, во сколько я приехала.

— Видела, но это ничего не значит. У вас была реальная возможность остаться в доме, причем так, чтобы об этом никто не догадывался. Я проверяла. А потом, когда понадобилось, вы выбрались на улицу через окно, переулком дошли до оставленной на соседней стоянке машины, и все! После этого можно было спокойно подъезжать к парадному. Никому и в голову не могло прийти, что еще каких-то тридцать минут назад вы находились в своей квартире.

— Браво! Богатая фантазия. Романы писать не пробовали? Выдумка о том, как состоятельная женщина вроде меня взяла в любовники неотесанного охранника, будет пользоваться у неискушенной публики бешеным успехом.

— Зря иронизируете. Помните, в вечер нашего знакомства я ведь заглядывала в вашу спальню? Беспорядок там был еще тот. Ну это и понятно! Вы визитеров не ждали, очень торопились, потому все оставили неприбранным. Если мне не изменяет память, смяты были обе подушки. Всегда так беспокойно спите? И еще я там заметила пепельницу с окурками, а ведь вы не курите?

— Иногда курю, когда хочу расслабиться.

— А еще там была разбросана одежда, будто кто-то второпях одевался, и под бельем телефон валялся…

Услышав про телефон, Лиза радостно закричала:

— Мой! Я его выронила, когда этот урод на меня набросился. Можете проверить, он зарегистрирован на мое имя…

Елена посмотрела на нее с жалостью и очень спокойно сказала:

— Это все такие мелочи, о которых даже и говорить не стоит. Всем известно, что одни и те же факты можно трактовать по-разному. Важно другое, что в момент убийства я находилась в офисе, где меня многие видели. Сожалею, но вынуждена вас всех огорчить. Я не убивала своего мужа.

Ничего другого я от нее и не ожидала, поэтому ответила так же спокойно:

— На работу вы вернулись в шестнадцать часов, а вашего супруга убили значительно раньше. По вашим словам, в это время вы вели переговоры с владельцем рекламного агентства, но это неправда. Вы не появлялись в офисе агентства. Но где же вы были все это время? Может, поехали домой, пролезли под забором и убили мужа?

У Лизаветы выдержки оказалось меньше. Вскочив со стула, она закричала:

— Хотели все свалить на меня?! А видите, не вышло! Теперь ясно, что и Геру тоже вы пытались убить.

— Он-то мне чем помешал? — сделала удивленное лицо Елена.

Я состроила в ответ точно такое же:

— Шантажировал.

— Чем?!

— Понятия не имею, но уверена, что Герасим знает о вас что-то очень опасное. Думаю, он попросил за молчание денег, но вы слишком умны, чтобы платить. Надежнее было отделаться от него навсегда.

— Но он остался жив…

Я усмехнулась:

— Вам не повезло.

— Не сбивайте меня! Я хотела сказать, что он по-прежнему молчит. Почему?

— Вы с ним договорились. Пообещали достойную сумму, и Гера согласился. Он, знаете ли, очень неравнодушен к деньгам. Вас это тоже устраивало. Решиться на вторую попытку после первой неудачи нелегко, тем более что результат опять может оказаться отрицательным. Жертва настороже, и один Бог знает, чем все может обернуться. Теперь разумнее было бы не рисковать и заплатить.

— Это всего лишь домыслы, игра вашего буйного воображения.

— Не спорю, но ведь похоже на правду?

— Нет! Концы с концами не сходятся. Вы же сами недавно доказали, что на Геру покушалась Лиза.

— Вы о том звонке из офиса и оставленном мусоре? По большому счету, это ничего не значит. Ее ведь никто не видел. А снять трубку и позвонить мог любой, в том числе и вы. И следы при желании не так уж трудно оставить. Окурки… обертки от конфет… все это такие пустяки. Раздобыть их ничего не стоит!

— Значит, и Аркадия тоже она убила? — с радостным изумлением выпалила Люся.

— Получается, что так.

— Я никого не убивала, — вспылила Елена. — Ни собственного мужа, ни тем более какого-то никому не интересного охранника. У меня есть алиби! Я действительно не приезжала в рекламное агентство, но переговоры состоялись. Мы встречались с владельцем компании в ресторане. Если потребуется, он этот факт подтвердит.

Я с готовностью кивнула:

— Несомненно! Не сможет он отказать любимой женщине в такой малости, как алиби.

Этого Елена не ожидала. Слегка побледнев, она прошептала:

— Откуда вы знаете?

— Что вы любовники и эта связь тянется не первый год? Один мой знакомый раскопал, когда по моей просьбе изучил ваши контакты.

— …Надо же так лохануться! Я все это время на Лизавету грешила, а убийцей оказалась шефиня, — сокрушенно ахнула Люся, в крайнем возбуждении вертясь на стуле и ища поддержки у окружающих.

Присутствующие отреагировали вяло и ответили кто равнодушным, а кто и откровенно раздраженным взглядом. Похоже, все уже устали от этого бесконечного разбирательства и мечтали только о том, чтобы Елена позволила им встать и отправиться по домам. Подобная пассивность меня не устраивала, ведь мы пока не добрались до главного, и все они мне еще были нужны.

— Зря расстраиваетесь, Люся. Виновность Елены — всего лишь одна из версий. Как говорится, есть варианты, — бодро заявила я.

— Как, это еще не все? Не Елена Анатольевна их всех… того?

Люся выразительно чиркнула пальцем по шее и выжидательно уставилась на меня. В глазах у нее плясали веселые чертенята, уголки губ подрагивали в усмешке, и вся ее лукавая мордашка прямо-таки светилась предвкушением удовольствия. В отличие от остальных, Люся наслаждалась происходящим. Я тоже не удержалась, улыбнулась в ответ и отрицательно покачала головой. Люся мигнула глазками и задумалась. Этот процесс не занял у нее много времени, уже в следующую секунду она радостно выпалила:

— Нинка! Ну точно, она! Вот у кого была и причина, и возможность.

Люся окинула всех присутствующих сияющим взглядом, призывая поддержать ее, но опять ничего не добилась. Незаинтересованные персоны в смущении отводили глаза, а что касается Нины, так та сдавленно охнула и торопливо уткнула лицо в носовой платок. Люсю всеобщее равнодушие только подхлестнуло, и, подавшись вперед, она принялась с азартом доказывать свою правоту:

— Вспомните, она же последнее время постоянно отлучалась! А в тот день, когда Андрея Егоровича убили, помните, что было? Она же практически с обеда на работе отсутствовала! Да за это время можно было смотаться в Зубовку, перерезать горло патрону и вернуться назад. Вполне!

Все это Люся выпалила на одном дыхании и так эмоционально, что, закончив свою обвинительную речь, похоже, основательно выдохлась. Без сил откинувшись на спинку стула, она с сожалением прошептала:

— Мне ведь приходило в голову, что это она… а я-то, дурища, смеялась…

К этому моменту Нина уже взяла себя в руки и, спрятав мокрый от слез платок в карман, твердо заявила:

— Прекрати фантазировать! Никого я не убивала. Я ездила зубы лечить.

Люся пренебрежительно отмахнулась от нее:

— Это ты так говоришь! А кто знает, где на самом деле была?

— Я знаю! — вступилась я за Нину. — Вы, Люся, на нее зря нападаете. Уж Нина здесь точно ни при чем. Все ее отлучки не больше чем совпадение. Она действительно ездила лечить зубы. А в тот день, когда вашего шефа убили, задержалась потому, что с ней самой беда приключилась. Доктор оказался неопытным и вколол наркоз, забыв предварительно выяснить у пациентки, не страдает ли она аллергией. Нине стало плохо, и доктор с сестрой еле ее откачали. Потом она еще долго лежала в кабинете за ширмой и приходила в себя. Я встречалась с этим врачом, и вид у него был испуганный. Тогда я, как и вы сейчас, заподозрила неладное, но на самом деле все оказалось проще. Доктор боялся лишиться места за халатное отношение к работе. А всю эту историю мне по телефону поведала его медицинская сестра. Причин лгать у нее нет, так что эти сведения верные.

— Тогда кто? — раздраженно зыркнула на меня Люся.

— Смешная вы, честное слово! Что тут думать? Конечно же вы!

— Это шутка такая? — ухмыльнулась Люся.

— К сожалению, нет. Истинная правда! — улыбнулась я в ответ.

— Ну вот и до меня добрались! — с напускным ужасом простонала Люся, но тут же перестала балагурить и уже серьезно спросила:

— Я-то тут при чем? Мелкая сошка, курьер!

— Зачем же так себя принижать? Не только курьер, еще и отличная помощница. Это ведь вы убирали в доме в Зубовке?

Люся нахмурилась:

— На что это вы намекаете?

— Люся, какие намеки? Все ясно как день!

— Что ясно? Что я работаю курьером? Работаю! Что езжу в Зубовку полы и кафель драить? Езжу! И что? Убийство тут при чем? Зачем мне было его убивать? Какой у меня для этого повод?

— Обида и зависть.

— На что обида? На то, что жизнь не сложилась? Конечно, не сложилась! Только Андрей Егорович тут ни при чем!

— Хорошо говорите! Если б еще и думали так же, тогда и трагедии бы не произошло. К сожалению, все это только слова. На самом же деле вы считали Фризена виновным во всех своих бедах, потому что Андрей Егорович был вашим отцом. Он прожил с вашей матерью очень недолго, потом ушел, навсегда забыв и о ней, и о ребенке. А ребенок вырос с обидой в сердце и отомстил.

— Глупости вы говорите.

— Все можно подтвердить документально. И потом, несмотря на весь этот маскарад, Софья Августовна узнает вас без труда. Вопреки всем вашим стараниям, бабушка осталась жива, Люся. Бросая ей в окно петарды с порохом, вы рассчитывали, что такая глубокая старуха, как она, не переживет шока. Просчитались. Она, конечно, испугалась, но сердце выдержало. Жизненная закалка помогла, она у нее отличная. А вы, Люся, странная. Всех ненавидите, и все перед вами виноваты. Отец, потому что оставил вас, хотя причины его ухода вы не знаете. Бабушка, потому что давала меньше, чем вам хотелось. Елена и Лизавета, потому что жили в достатке на деньги Андрея Егоровича. Аркадий, потому что уже выполнил свою роль и стал обузой. Все кругом виноваты!

— Герасима забыли. Или тут я не виновата? — глумливо скривилась Люся.

— Виноваты, но Гера особый случай. Знаете, Люся, мы с Лизаветой навещали его сегодня утром. Он наконец перестал валять дурака и все рассказал.

— Это потому, что за меня перестал бояться, — смущенно прошептала Лиза.

— Да уж… — вздохнула я и покосилась на Люсю, та ответила мне безмятежной улыбкой.

Характер у девушки был — кремень, такую к стенке припереть можно только неопровержимыми доказательствами, а с фактами у меня дела обстояли плохо. И в этом Люся была уверена как ни в чем другом.

Сказав «а», нужно было говорить и «б», тем более что окружающие заинтересовались нашим с Люсей препирательством, вышли из вялой задумчивости и с явным интересом ждали продолжения. Я, собственно, и не собиралась обманывать их ожидания, но рассказывать начала издалека. Так мне было удобнее.

— Как все знают, последнее время Андрей Егорович серьезно болел и с кровати не вставал. Телевизор он не любил, книги из-за болезни казались ему скучными, гости утомляли. Единственным, что его развлекало, был Интернет. Говорят, он часами бродил по Сети, читал новости, переписывался со знакомыми.

— Была заказана специальная подвижная стойка, на которой помещался ноутбук, — услужливо подсказала Лиза.

— С Герой Андрей Егорович вел активную переписку по поводу картины. Лиза ошибалась, подозревая Елену в том, что это она инициировала поиски. Затея принадлежала Андрею Егоровичу. Он хотел сделать жене сюрприз: найти и подарить к годовщине свадьбы так поразившее ее воображение полотно.

Я обратилась к Елене:

— Гера сказал, что о «Христе в терновом венце» вы узнали от Люси. Это так?

Елена, притихшая и немного растерянная, смущенно кивнула.

— Однажды днем мы все пили чай в комнате мужа. Разговор зашел о живописи, и Гера стал рассказывать, как вы ищите картины и какие необычные истории происходят с некоторыми из них. Люся крутилась тут же и все, естественно, слышала. Она очень говорлива и любит выделиться, ей всегда хочется быть хоть на полшага впереди других. Мы все это знали, и никого не удивило, когда она тут же заявила, что все его истории ничто по сравнению с той, что знает она. Не могу сказать, что мы ей поверили…

— Еще бы! Что такого интересного может знать уборщица! — фыркнула Люся.

Елена окинула ее неприязненным взглядом:

— Именно так! Особенно такая легкомысленная особа, как ты.

Сказав это, она тут же перестала обращать на девушку внимание, словно забыла о ней и как ни в чем не бывало продолжила:

— История действительно оказалась захватывающей. Влюбленная княгиня, «Христос в терновом венце», похищение. Я не сентиментальна и не романтична, но меня все это увлекло. Помнится, я несколько дней ходила под впечатлением и действительно без конца говорила об этом.

— А Люся случайно не упомянула, что княгиня Щербацкая приходится ей прабабушкой? — с невинным видом поинтересовалась я.

Я могла гордиться собой. Сказала именно то, что было нужно, и, главное, в нужный момент. Все разом забыли об усталости и в немом изумлении, как на чудо, воззрились на Люсю. Какое-то время в комнате висела тишина, потом Лиза не удержалась и насмешливо прыснула:

— Бабушка — княгиня? У нашей Люси? Смеетесь?

Я сурово ее поправила:

— Прабабушка. Что касается бабушки, Софьи Августовны, так она в девичестве носила фамилию Мансдорф. Если кому интересно, могу сообщить: Август Мансдорф имел титул барона.

Это был финиш! Переварить зараз такое количество сиятельных предков мои дамы не могли. Князь, барон! Да еще у кого? У нелепой Люси! Уборщицы!

— Как? Неужели Люся ни словом об этом не обмолвилась? — невинно поинтересовалась я, обводя взглядом ошарашенные лица.

Ответом мне была такая тишина, что в ушах зазвенело.

— Неудивительно, — покладисто согласилась я. — Имя Софьи Августовны могло вызвать у Андрея Егоровича ненужные воспоминания, он начал бы задавать вопросы и в конце концов докопаться до истины. А в планы Люси не входило открываться отцу и со слезами радости на глазах бросаться на родительскую грудь. Она задумала нечто совсем иное.

— Господи, какой пафос! И все-то вы понимаете! И все-то знаете! Может, скажете, что же такого ужасного я затевала? — раздался в тишине раздраженный голос, и я его не узнала.

Только повернувшись в сторону говорившей, я сообразила, что это Люся наконец не выдержала и сорвалась. Отбросив в сторону привычное кривлянье, она смотрела на меня полным ненависти взглядом.

Мне на ее ненависть было наплевать. Не имела она права меня ненавидеть. Все, что с ней приключилось, она сотворила собственными руками и теперь за это расплачивалась. Я здесь была ни при чем.

— Отчего ж не сказать? — спокойно отозвалась я. — Все очень просто и оригинальностью не блещет. Вы задумали убить отца и присвоить себе все, чем он владел. Это была и месть за его равнодушие к вам, и материальная компенсация за годы скромного существования.

— Как интересно! Сами придумали?

— Что тут было думать? Все лежит на поверхности. Это только вам, Люся, кажется, что вы такая необыкновенная и непонятная, — пренебрежительно отмахнулась я, мелочно мстя ей за наглость.

По Люсиному лицу пробежала тень, и она упрямо поинтересовалась:

— И как же мне удалось осуществить этот коварный план?

— Легко! Убить лежачего больного сложности не представляет, куда труднее было остаться не пойманной. Вы, Люся, это прекрасно понимали. Нужен был сообщник, готовый и помогать, и покрывать вас. Аркадий подходил на эту роль идеально, и вы сблизились с ним.

Представив красавца охранника рядом с раскрашенной во все цвета радуги Люсей, Лизавета насмешливо фыркнула.

— Зря смеетесь, Лиза, — сказала я. — Если дадите себе труд присмотреться, то заметите, что Люся очень симпатичная девушка. А эта мешковатая одежда и нелепые волосы не больше чем камуфляж. Между прочим, очень разумно. За броским фасадом легко скрыть и настоящую внешность, и истинный возраст.

— Мерси, — насмешливо поклонилась Люся, к которой уже вернулись ее привычные замашки.

— Не стоит благодарности, — отмахнулась я. — Вы, Люся, проделали большую подготовительную работу. Соблазнили и сделали своим сообщником Аркадия. Нашли путь, которым можно было незаметно проникнуть в особняк. Придумали, как сделать, чтобы подозрение пало на Елену.

В тиши кабинета отчетливо было слышно, как при упоминании своего имени Елена прошептала:

— Маленькая дрянь.

Я повернулась в ее сторону:

— Теперь не сомневаетесь, что первоначально именно вы планировались на роль убийцы? Нет? Ну и правильно! Иначе для чего было изготавливать черновики завещания и посылать Аркадия к вам на квартиру? Верно?

Странно, но в устремленном на меня взгляде не светилось ничего, кроме неприязни. Я так раздражала госпожу Соловьеву, что никакие усилия не могли изменить ее отношения ко мне. Меня это, как и в случае с Люсей, совершенно не задевало. Не для них я старалась, а для себя. Пусть это звучит глупо, но ради собственного душевного спокойствия я должна была поставить их на место. Не люблю, когда на меня смотрят свысока и принимают за дуру. Рассудительная Даша сказала бы, что все это комплексы и от них нужно избавляться. Только это Дашина позиция, а я придерживаюсь диаметрально противоположной. Я свои комплексы люблю и всячески им потакаю.

Все эти мысли не имели прямого отношения к происходящему и только мешали сосредоточиться, поэтому я отогнала их прочь и попыталась вернуться к изложению своей собственной версии:

— Если бы все сошлось, Елену бы осудили, и она, как убийца, не могла бы наследовать имущество погибшего. Все без исключения досталось бы Лизавете, в том числе и Люсина ненависть. Думаю, с наследницей в скором времени обязательно приключилась бы неприятность. Например, несчастный случай. Или что другое, но обязательно с плохим концом. Точнее сказать затрудняюсь, но уверена, Люся обязательно что-нибудь да придумала бы. Ну а после этого можно было бы уже и объявиться, и предъявить свои права на наследство. Люся не сомневалась, что проблем возникнуть не должно, ведь она действительно приходится дочерью господину Фризену.

Только действительность тем и отличается от самых лучших планов, что никогда с ними не совпадает и развивается по собственному сценарию. Люсин случай исключением не был. По мере разворачивания событий все пошло не так, как она рассчитывала, и одно за другим стали возникать непредвиденные обстоятельства.

Сначала Лизавета застала Аркадия в квартире отца. Уверена, в первый момент сообщение об этом повергло Люсю в состояние шока, ведь из-за дурацкого поступка взбалмошной Лизаветы все предприятие летело в тартарары. Допустить этого Люся не могла, потому быстро взяла себя в руки и начала думать. Девушка она смышленая, и на то, чтобы сообразить, что две подозреваемые лучше, чем одна, много времени у нее не ушло. В конце концов, чем больше в деле путаницы, тем меньше шансов попасться, а кто будет сидеть в тюрьме за убийство, Лиза или Елена, большого значения для Люси не имело. Главное, конец у обеих предполагался одинаковый: они должны были бесследно исчезнуть с Люсиного горизонта. Как только решение было принято, Люся приказала Аркадию отвезти девушку в заброшенную деревню и там запереть до нужного момента.

Второе огорчение подстерегало Люсю сразу после убийства. Само по себе оно прошло гладко, грех было жаловаться. Она приехала к Зубовке лесом на попутке, не встретив ни единой знакомой души, прошла к дому и нырнула под ограду. К тому времени Елена уже уехала на работу, сосед, обеспечивающий алиби, еще не явился, и никто, кроме Аркадия, не видел, как она проскользнула внутрь. Затаившись в одной из комнат верхнего этажа, Люся стала ждать решающего момента и, когда он наступил, все проделала четко. Она знала, куда бить, и, чтобы покончить с жертвой, ей хватило одного удара. Тело обмякло и упало на подушку. Дело, которое она так долго планировала, было закончено. Теперь следовало создать видимость убийства в состоянии аффекта, и Люся принялась наносить удары уже по трупу. Думаю, Люсин взгляд случайно наткнулся на компьютер. До того момента она была сосредоточена на предстоящем деле и по сторонам не смотрела, а тут вскользь глянула и обомлела. На экране висело сообщение, которое Андрей Егорович успел отослать за минуту до гибели: «Герасим, наш с Вами разговор временно прерываю. Пришла Люся. Сейчас будет заниматься уборкой, двигать мебель и всячески мне мешать. Свяжемся через час». Люся сразу сообразила, что, как только до Геры дойдет известие об убийстве, он сразу вспомнит это письмо и ее, Люсю. Любая другая на ее месте, может, и растерялась бы, но только не Люся. Выждав некоторое время, она сама позвонила Герасиму и взволнованным шепотом сообщила, что только что произошло несчастье. В Зубовку нежданно нагрянула Лизавета, влетела к отцу и начала скандалить. Она, Люся, деликатно покинула хозяев и отправилась убирать соседнюю комнату, но отзвуки Лизаветиных воплей долетали и туда. Скандал вышел бурным, но длился, в отличие от многих предыдущих, совсем не долго. Когда все стихло, и по коридору в направлении лестницы вихрем пронеслась Лизавета, Люся решила, что теперь может вернуться в комнату Андрея Егоровича и продолжить начатую уборку. С уборкой пришлось повременить, потому что на кровати она обнаружила труп хозяина. Кратко изложив предысторию, Люся перешла к главному. Герасиму она звонит потому, что ей нужен совет, как поступить, и Гера, как друг Лизаветы, должен ей его дать. Она, Люся, очень переживает за Лизавету, а тут валяется окровавленный нож, и на нем конечно же полно отпечатков. Сам понимаешь чьих. Короче, ей нужны инструкции, и она все выполнит в лучшем виде. Гера попросил нож забрать и милиции о Лизавете не сообщать. Люся на все с готовностью согласилась, и они договорились созвониться. Таким образом, будущее Герасима было предрешено. Он должен был закончить свои дни в грязной подворотне с куском ржавого прута в животе. Именно так все и случилось бы, если бы не пресловутые непредвиденные обстоятельства. В результате Герасим остался жив, а у Люси прибавилось причин для беспокойства.

Уже на следующий день после убийства Люся развила бурную деятельность. Никто не догадался о ее роли в этом преступлении, поэтому она без опасений могла готовить общественное мнение, разбрасывая тут и там среди сотрудников туманные намеки на причастность то ли Елены, то ли Лизаветы, а может даже и Нины, к произошедшей в доме шефа трагедии. Все шло своим чередом и без чрезмерных осложнений, как вдруг появилась я. Теперь, имея представление о характере Люси, я не сомневаюсь, что мое мельтешение вокруг офиса и особенно внезапное предложение подвезти ее до Зубовки не могло не насторожить ее. Вычислить, кем именно я являюсь и в чьих интересах действую, она не могла, но на всякий случай и мне наговорила кучу завуалированных гадостей о возможных кандидатках на роль убийцы. Нина раньше была любовницей патрона, но потом получила отставку и затаила на него зло. Повод для убийства налицо, а ее отлучки к зубному всего лишь фикция. Лиза вспыльчива и неуправляема, а ее любовь к отцу не больше чем лицемерие. На самом деле она его ненавидит, но терпит как источник денег. Елена, конечно, молодец, окрутила такого завидного жениха, но где она была в момент убийства — никто ведь не знает. А она, между прочим, вернулась в офис такой взволнованной, что руки ходуном ходили. Чашку удержать не могла и в результате опрокинула кофе на дорогущий светлый плащ. К чему бы это?

— О каком плаще идет речь? И что это за история? — сердито перебила меня Елена.

— Плащ, естественно, ваш. А история вполне достоверная. Люся все собственными глазами видела, сидя в секретарском кресле вместо отлучившейся Нины.

Возмущенные голоса Елены и Нины прозвучали одновременно.

— У меня нет светлого плаща, и я ничего не разливала, — отрезала Елена.

— Я не оставляла Люсю вместо себя. Как я посмела бы посадить в приемной генерального это разноперое чучело? Уходя, я переключила телефон на канцелярию, и девушки отвечали на все входящие звонки, — вторила ей расстроенная Нина.

— Хорошо, хорошо! Что вы так разволновались? — добродушно усмехнулась я. — Ну не было ничего подобного. Ну, присочинила немного девушка. Так ее тоже понять можно! Она ведь не железная, нервы хоть какие-то, но имеются. Взвинчена была, хотела немного подстраховаться, вот на всякий случай и напридумывала несколько впечатляющих деталей.

— Да она нас просто топила! — взорвалась Елена.

Я огорченно покачала головой:

— Слушайте, дались вам эти мелочи! Да по сравнению с тем, что Люся натворила, все это яйца выеденного не стоит! Мелочевка, даже говорить не о чем.

— Ну знаете! — обиженно вспыхнула Нина и торопливо извлекла из кармана носовой платок.

Короткая задержка в нашем разбирательстве грозила приобрести затяжной и изматывающий характер. Положение спасла вконец уставшая и потому крайне раздраженная Дарья.

— Прекращайте вы этот базар. Если так будет продолжаться, мы до вечера отсюда не выберемся, — сердито прогудела она, и все разом умолкли.

— Отлично! — обрадовалась я неожиданной подмоге. — Продолжим нашу беседу. Осталось совсем немного, и это касается Геры. Думаю, Люся звонила в приемный покой и справлялась о его состоянии. Представляю ее разочарование, когда она узнала, что он все-таки выжил. Не берусь утверждать, но мне кажется, что она даже наведывалась в больницу. Такая решительная девушка, как Люся, не могла остановиться на полпути, другое дело, что повторить попытку у нее возможности не было. Сначала Герасим находился в реанимации, куда никого не пускали, потом около него стали безотлучно дежурить родные. Короче, он оказался недосягаем, но делать что-то было нужно, в любую минуту Гера мог заговорить. И тогда Люся решилась на крайнюю меру — написала ему письмо. Оно было приложено к букету, который она передала в палату с ходячим больным. Конечно, это был риск, но она, не видя выхода, сознательно пошла на него.

— Чего только не придумают некоторые, лишь бы выпендриться, — ни к кому конкретно не обращаясь, проронила Люся.

— Герасим сохранил письмо, и я его прочла. В нем сказано, что Лиза похищена и будет жить до тех пор, пока Гера молчит. Не буду скрывать, Герасим долго мучился, не зная, как поступить. В конце концов он принял решение не рисковать и подчиниться. По крайней мере, до тех пор, пока не поднимется с постели.

Я перевела дух и доверительно, будто беседовала с лучшими друзьями, поделилась:

— Знаете, я долго ломала голову, как человеку, напавшему на Геру, удалось уйти незамеченным. Из того каменного мешка был только один выход — мимо меня и Герасима. Потом я проверяла, иного пути к отступлению не было. Пока я сидела рядом с раненым, мимо нас никто не пытался прорваться, значит, после нападения тот человек оставался радом с нами. Он просто отступил в дальний угол и затаился, выжидая. Должна сказать, Люся, в тот раз вам крупно повезло. Если бы первой приехала милиция, вы бы пропали, но, на ваше счастье, сначала прибыла «скорая». С воем и мигалкой на крыше машина влетела во двор, чем в одно мгновение переполошила всю округу. Время было еще не позднее, и вокруг тела мигом собралась плотная толпа зевак. По сторонам никто не смотрел, все внимание было обращено на раненого, и вы своего шанса не упустили. Выскользнув из темноты, незаметно смешались с толпой, а потом уже не спеша выбрались наружу.

— Ну все! Хватит! Надоело слушать этот бред. Вы как хотите, а я пошла, — решительно прервала меня Люся и, вскочив с места, твердой поступью направилась к выходу.

Никто не сделал попытки ее остановить. Все просто сидели и молча смотрели, как она уходит. Уже взявшись за ручку двери, Люся оглянулась и насмешливо бросила через плечо:

— Чао!

Это последнее, что она успела нам сказать, потому что дверь отворилась и на пороге возник милиционер.

Глава 28

Офис я покидала в обществе Дарьи. Остальные оставались в кабинете, сгрудившись вокруг Елены и бурно обсуждая арест Люси.

— Ну и зачем ты меня сюда притащила? — угрюмо поинтересовалась Даша, тяжело опираясь на капот моей машины.

Лицо у нее было серое от усталости, и смотрела она на меня без всякой приязни. Я прекрасно понимала, в чем тут дело: чувствовала подруга себя неважно, утомительное сидение на стуле с загипсованной щиколоткой и туго забинтованной грудной клеткой окончательно вымотало ее, и теперь Даше не терпелось немного поскандалить. В принципе я не имела ничего против того, чтобы она отвела душу, но время поджимало. Я просто мечтала до наступления вечера покончить с этой затянувшейся историей и потом навсегда забыть о ней.

— Мне нужна была моральная поддержка, а твое присутствие меня подбадривало, — призналась я.

— Действительно? — сурово нахмурилась Дарья.

— Как ты можешь сомневаться? Ты же моя лучшая подруга! — возмутилась я, и вышло это очень натурально, хотя на самом деле причина Дашиного появления в кабинете Фризена крылась совершенно в ином. Я просто хотела, чтобы она все услышала собственными ушами и потом не изводила меня ни бесчисленными вопросами, ни требованиями пересказать все еще раз и с самого начала.

— Ну если тебе это помогло… — Уголки Дашиных губ дрогнули в улыбке.

— Спрашиваешь! Да я на этом только и держалась! — с энтузиазмом заверила я.

— Мне, в общем, и самой было интересно, — не очень охотно призналась Даша.

— Еще бы! Ты же с самого начала следить за тем, как все разворачивается. А я сколько тебе надоедала своими жалобами? С ума можно сойти!

— Зачем ты так? Мы же подруги! — возмутилась Дарья.

— Конечно, но это не повод так тебя мучить, — покаянно поникла я головой.

Неизвестно почему, Дарья вдруг тоже почувствовала себя виноватой и, стараясь сгладить неловкость, затараторила:

— Послушай, я так и не поняла, к чему была вся эта таинственность? Ну решил мужик сделать жене приятное! Отлично! А все эти выкрутасы с письмами к чему? И Герка твой хорош… Он чего молчал?

— Гера тут ни при чем. Такое условие ему поставил Фризен, а наш Герасим так перед ним благоговел, что слова ему поперек сказать не смел.

— Перед деньгами его твой Гера благоговел, — возразила Даша.

— Хорошо, перед деньгами, — без спора согласилась я, потому что и сама так думала.

Подруга вздохнула:

— С Герасимом все понятно, а этот-то, бизнесмен, чего мудрил?

— Трудно сказать, но, судя по Геркиным рассказам, непростой он был человек. Заносчивый, деньгами избалованный. Такому привычнее заплатить и ждать результата, чем снизойти до общения с исполнителем. Ну и болезнь, конечно, сказывалась. А потом, когда Фризена убили, и все так запуталось, Гера совсем растерялся. Клял себя за то, что вообще с поисками картины связался. Не знал, что можно говорить, а о чем не стоит. В результате, измучившись, ушел в себя.

Хлопнула дверь парадного, и на улицу вылетела раскрасневшаяся Лизавета. Увидев нас с Дарьей, пулей подлетела к нам и, пританцовывая на месте от возбуждения, выпалила:

— Хорошо я со своей ролью справилась?

— Отлично! Все было очень убедительно, — поспешила заверить ее я.

Лиза зарделась от удовольствия и с гордостью поделилась:

— Сначала я очень нервничала и боялась все испортить. А потом постепенно вошла во вкус, и мне даже понравилось.

— Я это почувствовала.

Лизавета задумчиво посмотрела вдаль и мечтательно сообщила:

— Я, наверное, актрисой стану… Сначала поступлю в театральное училище, потом буду работать в театре…

— Хорошее дело, только утомительное. Репетиции, гастроли, в театр на службу каждый день ходить нужно, — поддакнула Дарья.

Лизавета сердито покосилась на нее, раздосадованная неуместным замечанием, а неумолимая Дарья как ни в чем не бывало закончила:

— Без таланта и трудолюбия там делать нечего. Ты девочка, несомненно талантливая, но вот с трудолюбием у тебя проблемы.

Слова про трудолюбие Лиза пропустила мимо ушей, остальное расценила как похвалу и снова пришла в отличное расположение духа.

— А Елена-то какова? А? Все сделала, как обещала! А я еще смотрела на нее и сомневалась! Уверена была, что милицию вот так, втемную, без всяких ваших объяснений… она приглашать не станет! — возбужденно затарахтела Лизавета.

— Ты куда сейчас? — поинтересовалась я.

— К Гере поеду. Я обещала, и он ждет. А вы?

— Сейчас завезу Дарью домой, потом смотаюсь ненадолго в одно место, а вечером буду у себя. Если появится настроение, заезжай.

Уже сидя в машине, Даша задумчиво спросила:

— А с чего ты взяла, что это Люся пыталась взорвать квартиру Софьи Августовны?

— У тебя на примете есть другой кандидат? — рассеянно отозвалась я, занятая мыслями о предстоящей встрече.

— Есть! Тот мужик, что зарился на старушкину квартиру. Чем плох?

— Не подходит.

— Почему это? — не понравилась Даше категоричность моего ответа. — Он мечтал расшириться, а старушка упрямилась, вот и кинул ей в окно бомбочку. Чтоб, значит, одним махом и без хлопот требуемую площадь освободить…

Я усмехнулась:

— Это если б что бросил, так уж точно не самодельную хлопушку, да еще в комплекте с петардами. Нашел бы что-то посерьезнее…

— А может, он так следы заметал! Рассчитывал, что все так же, как ты, рассуждать будут, и на него никто не подумает.

— Да нет, не он это. Пакостить он ей, конечно, пакостил, нервы мотал в надежде, что старушка не выдержит и сдастся, но на криминал не шел.

— Откуда ты знаешь?

— Голубкин просветил. Он с ним разбирался.

— А следил за тобой кто? Тоже не он?

— Нет. Это все те ребята, что генеалогическую академию «крышевали». Они и на «опеле» за мной катались, они и в квартиру пытались влезть, они и в Тульскую область за мной ездили. Но тут я сама виновата! Слишком язык распустила и сболтнула о картине… А президент запомнил и решил поживиться.

— Стекла в машине тоже они тебе побили?

— А это уже недруги Софьи Августовны. Воспитывали… Понимаешь, их хозяину не понравилось, что я кручусь вокруг старухи. Непонятная девица, взялась неизвестно откуда… Конкурента он во мне увидел, вот и решил припугнуть. Сначала парней своих подослал, чтобы, значит, предупредить, а когда я не прониклась, для острастки приказал машину покалечить.

Даша сокрушенно покачала головой:

— Вот подонок.

— Не бери в голову, — отмахнулась я.

Для меня все это было уже в прошлом, и ни говорить, ни думать об этом мне было неинтересно. Когда больше меня занимала предстоящая встреча и то, чем она закончится. Даша о моих терзаниях не подозревала и потому от нечего делать продолжала цепляться:

— А как ты думаешь, зачем Люся это сделала?

— Что? На убийство пошла?

— Да нет! Тут все понятно. От бабки-то что ей нужно было?

— Ничего! Характер у девушки такой. От собственных гадостей удовольствие получала, как Шапокляк.

Дарья глубоко вздохнула и впала в задумчивость. Очнулась она, только когда я подрулила к тротуару и заглушила мотор. Растерянно выглянув в окно, подруга с изумлением поинтересовалась:

— Куда это ты меня привезла?

— Мне в этот дом забежать нужно. Тут Бардин живет, а у меня к нему небольшое дельце имеется.

Я уже открыла дверцу машины, как Дарья вдруг насмешливо хмыкнула:

— А здорово ты с ним лопухнулась!

— С чего это ты так решила?

— Анька, не хитри! Не будешь же отрицать, что он на тебя произвел впечатление?

— Нет, конечно. Признаю, под обаяние попала, но говорила только то, что хотела.

— Врешь же!

— Нет. Посуди сама. Я знала, что существует некий искусствовед по фамилии Бардин, и занимается он исключительно Веласкесом. Когда шла к нему, думала, встречу интеллигентного бесхитростного старичка, который только рад будет поделиться с заинтересованным лицом накопленными знаниями. А кого я встретила? Молодого матерого мужика, которому палец в рот не клади — откусит! Такой без всякой причины делиться информацией не станет. Как думаешь, что бы он мне рассказал?

— Историю создания картины.

— Точно! А потом бы добавил, что следы ее утеряны, и выпроводил меня вон. Заготовленная легенда сыграла в ящик, а мне его разговорить нужно было. Чувствовалось, в нем что-то такое… потаенное. А вот когда я сказала, что ищу картину, да еще заказчик чудит и скрывается, тут он заволновался. Тут уже ему самому со мной пообщаться захотелось. Недаром во дворе телефончик клянчил и влюбленным прикидывался.

— Скажешь, и про архив не по дури растрепала?

— Нет, конечно, — удивилась я. — Я же ничем не рисковала. Ну рассказала про внучку, деда с архивом, и что с того? Ему-то какая с того польза? Та часть бумаг, где говорилось об изъятии картины, уже находилась у меня. Не думаешь же ты, что ее два раза у разных семей изымали? И потом… не все же до донышка я ему выкладывала. Кое-что и себе оставляла!

— А польза от этой откровенности какая?

— Дарья, он крючок заглотнул. Теперь настала его очередь интерес к себе подогревать, чтобы контакт со мной не потерять. А это можно было сделать только одним способом: информацией делиться.

— Но ты пустила его по своему следу!

— И что? Я всегда была на шаг впереди. Я первой получала информацию, а он приходил вторым и, возможно, ничего не получал. Подумай сама: почти все, с кем я говорила, были женщинами. Причем уже далеко не молодыми, а значит, умудренными опытом. Мне их еще как-то удавалось разговорить, хотя, возможно, потом они все об этом жалели. А если сразу после меня Бардин являлся? Стали бы они снова что-то рассказывать ему, такому-то качку? Нет! Подозрительно все это выглядело.

— Выходит, Бардин тебе нравился, а ты его все равно за нос водила?

Я пожала плечами:

— Работа такая.

С этими словами я выскочила из машины и заспешила к подъезду.

Мне очень не хотелось нажимать кнопку звонка, но я сделала над собой усилие, и в следующую минуту он залился уже знакомой трелью. Подождав немного, собралась позвонить еще раз, но за дверью раздались торопливые шаги, и в проеме передо мной возник сияющий любезностью Виктор Петрович. По тому, как переменилось его лицо, и погасла приветливая улыбка, стало ясно, что ждал он не меня и появлению моему не рад. Я, собственно, тоже не особо рада была этой встрече, поэтому можно было считать, что мы квиты.

— Вы? — только и смог он выдавить из себя, пребывая в полной растерянности.

— Я пришла за своим имуществом, — без обиняков сообщила я, считая, что после нашей последней встречи вполне могу обойтись без реверансов.

Даже в полумраке прихожей было видно, как Бардин покраснел.

— Ах… Ну да… Конечно же… — невнятно забормотал он, отводя глаза.

Что он там высматривал, было неясно, но я стояла спокойно и терпеливо ждала, когда же наконец этот любитель старинной живописи придет в себя и пригласит меня войти. Ждать пришлось долго, что было вполне понятно: визита он не ожидал, и пережить мое появление ему было не просто. Наконец Бардин взял себя в руки и через силу произнес:

— Прошу.

Приглашение прозвучало холодно. В нем отсутствовал даже слабый намек на приветливость, и это, признаться, огорчало. В конце концов, не я его обворовала, а он меня. Хотя претензий у меня к нему не было (не мне клеймить других, коли сама, случалось, грешила), однако, как ни крути, Бардин был передо мной в долгу, и хотя бы из вежливости ему следовало изобразить доброжелательность. А он между тем совершенно не скрывал своей обиды на меня.

«Не умеет проигрывать», — с сожалением заключила я, теряя к нему последние капли интереса.

Честное слово, если бы не дело, повернулась бы спиной к этому слабаку и в ту же минуту забыла бы о его существовании. Желание так и поступить было огромным, но я решительно шагнула через порог, потому что то, ради чего я явилась, было важнее всех моих чувств и эмоций, вместе взятых.

Двигаясь по пятам за хозяином вглубь квартиры, я опять поразилась царившей в ней мертвой тишине.

«Нет, все-таки он живет один», — подумала я, и в тот же момент одна из выходящих в коридор дверей неожиданно приоткрылась. В образовавшуюся щель высунулась заспанная физиономия молоденькой девушки в легкомысленном домашнем халатике.

— Я слышала звонок… — только и успела она сказать, как Бардин грубо шикнул на нее:

— Закрой дверь. Это ко мне.

Голова девушки молниеносно скрылась, а Бардин смущенно покосился на меня.

— Ваша дочь? — невинно поинтересовалась я, с удовольствием наблюдая, как он меняется в лице.

— Жена.

Эта миленькая сценка, невольным свидетелем которой я стала, бесповоротно поставила точку в моем отношении к непревзойденному знатоку Веласкеса. Что касается самого Бардина, то настроение у него было окончательно испорчено, и в результате меня не то что чаем не стали угощать, мне даже присесть не предложили. Не успели мы войти в кабинет, как Бардин тут же полез в шкаф, извлек из его недр мой футляр и как ни в чем не бывало пробормотал:

— Извольте получить.

Пока я со всех сторон придирчиво осматривала свою собственность, Бардин глядеть на меня избегал, косил глазами в сторону и явно томился. По всему было видно, ему очень хотелось, чтобы я прихватила возвращенное мне имущество и без промедления исчезла. В мои планы, однако, столь быстрое расставание не входило, поэтому я водрузила футляр на стол и сварливо поинтересовалась:

— Надеюсь, все цело?

Заслышав мой голос, Бардин нервно вздрогнул и усилием воли заставил себя посмотреть мне в лицо.

— В каком смысле? — слегка севшим голосом проскрипел он.

— В широком, — язвительно ухмыльнулась я в ответ.

Бардин деликатно кашлянул, прочищая горло, и с видом оскорбленной добродетели заявил:

— Что касается кофра, то с ним все в абсолютном порядке. Я был предельно аккуратен. А если речь идет о картине, так вам доподлинно известно, что ее там не было.

— Как это не было? — грозно нахмурилась я. — Вы сперли у меня футляр с картиной внутри! И не нужно отпираться!

При слове «сперли» Бардин страдальчески поморщился. Оно было явно не из его лексикона и, как я и рассчитывала, больно резануло рафинированный слух любителя прекрасного.

— Да-да! И не нужно гримасничать! Именно так это и называется! Вы мое имущество сперли! — зловредно повторила я, с удовольствие смакуя так покоробившее Бардина словечко.

Несомненно, в тот момент я в его глазах выглядела не лучшим образом. Наглая хабалка, напрочь лишенная тонких чувств и способная учинить грандиозный скандал по самому незначительному поводу. Не самая лучшая моя роль, но играла я ее с истинным удовольствием, потому что уже довольно давно хотела поквитаться с Бардиным и за свою глупую влюбленность в него, и за его недостойную настоящего мужчины пакостность.

В ответ на мое заявление Бардин сердито заявил:

— Вы не можете обвинять меня в том, чего я не делал! Я не брал Веласкеса! Его там попросту не было!

Я изумленно округлила глаза:

— Кто говорит о Веласкесе? Его там действительно не было, врать не стану, но была другая, тоже ценная картина.

— Ах, вы о той мазне? — презрительно скривился Бардин.

— Это отнюдь не мазня, — сурово осадила его я, — а творение одной очень самобытной и талантливой художницы. Она подарила мне его, и мне не хотелось бы, чтобы с ее подарком что-то случилось.

Бардин изогнул губы в ухмылке и пренебрежительно кивнул на футляр:

— Все там.

Я нежно погладила шершавую поверхность цилиндра и уже вполне миролюбиво произнесла:

— Я вас не корю. Вы не знакомы с автором этой картины и потому судите чересчур строго. Тут нет вашей вины, особенно если вы не являетесь поклонником наивного искусства. Однако, как ценитель прекрасного, вы должны быть благодарны моей знакомой за то, что она сохранила шедевр Веласкеса.

При этих словах Бардин только что не подпрыгнул.

— Так вы его все-таки нашли?! — выдохнул он, подавшись вперед.

— Естественно, — скромно потупилась я.

— Но там… в футляре… ничего не было!

— Конечно, не было! Перед тем как выйти на улицу, я спрятала полотно на чердаке до лучших времен, — широко улыбнулась я. — Осторожность, знаете ли! И, как видите, поступила правильно.

— Выходит, вы знали, что я за вами слежу?

— Наверняка — нет, но предполагала. Вы слишком часто встречались у меня на пути. И в усадьбе Мансдорфов, и в поликлинике. У вас очень приметная машина. С таким ярким цветом трудно остаться незамеченным. Если собираетесь и дальше заниматься подобными делами, смените свою «десятку» на что-то менее золотистое.

Мои советы его абсолютно не интересовали, и он нетерпеливо перебил меня:

— Где картина?

— У меня! В багажнике моей машины.

Бардин посмотрел на меня как на сумасшедшую, я ответила ему задушевной улыбкой.

— Надеюсь, это шутка? — сурово спросил он и даже нахмурился.

Мне на его суровость было наплевать, и я легкомысленно пожала плечами:

— Нет, она действительно там.

Ответ его доконал. Забыв обо всем на свете, Бардин закричал так, что зазвенели хрустальные подвески на люстре:

— Сумасшедшая! Кретинка! Картина великого мастера лежит без присмотра в автомобиле! Как простой кусок раскрашенного полотна!

— Не берите в голову. Ей не привыкать! За долгие годы ее существования с ней и не такое случалось, — равнодушно сказала я.

Ошарашенный столь пренебрежительным отношением к мировому шедевру, Бардин закрыл рот и в немом изумлении уставился на меня. Воспользовавшись паузой, я деловито предложила:

— Желаете взглянуть?

Бардин торопливо кивнул в ответ.

Путь от квартиры до машины мы проделали в полном молчании. Бардин всем своим видом показывал, что он мной недоволен, а я демонстрировала полное равнодушие к его недовольству. Только когда я извлекла из футляра «Христа в терновом венце», Бардин оттаял и соизволил открыть рот.

— Так вот она какая, — благоговейно прошептал он.

— Нравится?

Бардин посмотрел на меня как на ненормальную.

— Я спрашиваю: нравится? Вы так долго ее искали, а теперь она перед вами. Нравится? — настойчиво повторила я.

— При чем здесь это? — возмущенно фыркнул он.

— Если нравится, забирайте!

Предложение было сделано от души, но Бардин обиделся:

— Это неумная шутка!

Я протянула ему картину и очень серьезно заверила:

— Я не шучу! Если вам так хочется ею владеть, владейте! Я отдаю ее вам!

— С какой стати?

— Причин много, и все они вам неинтересны. Кроме одной.

— Какой именно? — через силу усмехнулся Бардин, не в силах отвести взгляда от полотна.

— Вы — Батурин, а значит, законный наследник и картина по праву принадлежит вам.

— Откуда вы узнали… про Батурина?

— Занимаясь поисками этого полотна, я много чего разузнала, — отмахнулась я. — Может быть, вам покажется странным, но я умею складывать два и два.

— Считаете, было что складывать?

— Несомненно! Во-первых, ваш необычный интерес к этой картине.

— Не вижу ничего необычного. Картины — моя профессия, — криво усмехнулся он.

— Кто бы спорил, но по-настоящему-то интересует вас только одна-единственная картина. «Христос в терновом венце».

— Не вижу ничего странного. У этой картины необычная судьба. Разве не могла она меня заинтересовать?

— Конечно, могла! Особенно если о ней вам рассказал родной дедушка и история картины тесно переплетена с историей вашей семьи. Я ничего не путаю? Это ведь от деда вы узнали о том, что «Христос в терновом венце» был вашей семейной реликвией? И документы из архива Батуриных тоже он вам дал? Верно?

Бардин молчал, но его молчание красноречивее всех слов подтверждало мою правоту.

— А он сказал, откуда у него взялись эти письма и дневники? Если не в курсе, то сообщаю: выкрадены. В пятидесятые годы был ограблен провинциальный музей, и пропала большая часть архива Батуриных.

— Это было не воровство! Документы по праву принадлежали деду, и он их забрал! — сердито сказал Бардин.

— Да я разве осуждаю? Это я так, для ясности общей картины упомянула!

Бардина мои слова не успокоили, и, когда он заговорил, голос его звучал мрачно:

— Откуда вы узнали про моего деда?

— Путем логических умозаключений! Началось все с вашего прадеда Николая Васильевича Батурина. Как оказалось, из его троих детей после семнадцатого года в живых остался только младший ребенок. Мальчик по имени Феликс. По причине сиротства он был усыновлен старинным знакомым князя Николая, Красновым Юрием Всеволодовичем. После обретения новой семьи мальчик поменял не только фамилию, но и имя. Из аристократического Феликса превратился в демократичного Федю. Но через несколько лет приемный отец был расстрелян, и Федя попал в детский дом, где через некоторое время снова был усыновлен. Теперь уже директором этого приюта — Клейнером Иваном Ильичем. Вы знаете, что этот детский дом существует и сейчас? Я побывала в нем и побеседовала с его нынешней руководительницей. Она оказалась на редкость милой дамой. Не только снабдила меня интересными фактами, но и дала координаты дочери Ивана Ильича. И надо же, они совпали с вашими! Тот же телефон и тот же адрес! Правда, забавно все сложилось?

— Очень! Непонятно только, зачем вы потратили столько сил, разнюхивая все это?

Я пожала плечами:

— Картину искала. Ну, а в ходе расследования кое-что и о вашей родне выяснилось.

— Можете гордиться. Славно поработали.

— Что вы, — засмущалась я. — Столько еще неясного осталось. Вот, например, убийство барона Мансдорфа? Кто это сделал? Почему?

— Это было не убийство, а честная дуэль. Прадед Николай дрался с бароном и застрелил его. Между прочим, за дело. Мансдорф совершил подлость: написал княгине Батуриной письмо, в котором рассказал о внебрачном ребенке ее мужа. В результате все открылось, княгиня не пережила измены супруга и повесилась. Неясно, зачем барону понадобилось это делать…

— Говоря по совести, отношения между этими двумя были не очень… недолюбливали Мансдорф и ваш прадед друг друга.

— Это не повод поступать подло.

— Конечно, но нам сейчас трудно судить о чужих поступках. Может быть, барон сделал это из-за Екатерины Щербацкой…

— Это еще кто?

— Любовница князя Николая и дальняя родственница барона. Возможно, Мансдорф был оскорблен ее двусмысленным положением… А может быть, все дело в картине…

— В картине? При чем здесь картина?

— Барон мечтал иметь в своем собрании «Христа в терновом венце» и просил вашего прадеда уступить ему Веласкеса. Тот отказал и подарил полотно своей любовнице. Барон мог затаить обиду. Коллекционеры — люди странные… В любом случае теперь до истины мы уже не докопаемся. Да и не нужны нам чужие дела, со своими бы разобраться. Ну так что? Забираете картину?

Бардин молча смотрел на меня, не решаясь поверить, что я говорю серьезно.

— Берете? Поторопитесь, пока я не поддалась соблазну и не передумала! — улыбнулась я.

Бардин на улыбку не ответил. С бледным лицом и плотно сжатыми губами, он осторожно взял у меня картину и прижал к груди. А я, как только выпустила ее из рук, почувствовала себя необыкновенно легко. Будто тяжелый камень с груди свалился.

— Теперь ваша душа спокойна? Обид больше не держите? Простили тех, кто вольно или невольно их вам причинил?

Он наклонил голову в знак согласия.

— Отлично, — облегченно вздохнула я и повернулась спиной.

Все дела с ним были окончены, и видеть его мне больше не хотелось.

— Анна, — раздался сзади неуверенный голос. — Я признаю, что вы сердитесь на меня по праву. Я поступил не очень красиво, но меня оправдывают обстоятельства. Мне хотелось бы загладить свой поступок… В общем, могу ли я для вас что-нибудь сделать?

Ничего подобного я от Бардина не ждала, но это не помешало мне отреагировать правильно:

— Можете! Отдайте мне архив, тот, что вывезли с дачи Веры Геннадиевны. Это ведь вы купили его у ее зятя?

— Да, я надеялся найти в нем упоминание о судьбе «Христа».

— Свою картину вы получили, и эти бумаги вам больше не нужны. Отдайте мне их, мне они пригодятся для работы.

Бардин кивнул не раздумывая и заспешил к подъезду. Пока он не появился снова, нагруженный уже знакомыми мне коробками, я не верила, что он отдаст мне архив.

— Получайте и прощайте, — сухо сказал он, ставя свою ношу передо мной.

Несмотря на мой царский подарок, теплыми чувствами ко мне он не пылал. Как, впрочем, и я к нему.

— Всего доброго, — равнодушно простилась с искусствоведом я и тут же забыла о его существовании, потому что в кармане у меня зазвонил мобильник.

— Нюша, ты где? — раздался в трубке жизнерадостный голос Голубкина.

— Стою на улице возле машины. Через минуту еду домой.

— А как ты смотришь на то, чтобы вместе поужинать?

— Положительно, с утра ни единой крошки во рту не было.

— Вот и отлично! Гульнем, как в прежние времена.

— А как к этому загулу отнесется твоя невеста? Подозреваю, ей это не понравится.

— Какая невеста, Нюша? — горестно заканючил Голубкин. — Сроду у меня невесты не было. Зачем она мне?

— Не лги! Ты сам мне о ней рассказывал.

— Я пошутил.

— Плохая шутка, — сдержанно заметила я, а Голубкин внезапно оживился:

— Ты расстроилась? И зря! Место рядом со мной вакантно, и ты всегда можешь его занять.

Ну что за наглец? При малейшем намеке на доброе отношение тут же норовит сесть на шею! Чтобы поставить его на место, пришлось злобно зашипеть:

— Опять за старое?

Уловив громовые раскаты в моем голосе, Голубкин струсил:

— Что я такого сказал?

— Ты опять сделал мне предложение! Или не заметил? — сурово попеняла я.

— Ну и что? — обиделся Голубкин. — Великое дело! Сказать уже ничего нельзя.

— Говори, да не заговаривайся.

— Ты, Нюрка, вместо того чтобы орать, соглашалась бы. Прикинь, лучшего мужа тебе не найти.

— Самонадеянный нахал.

Голубкин смиренно вздохнул:

— Я на тебя, Нюра, не обижаюсь. Понимаю, что ты не со зла ругаешься, от бессилия. Хочется тебе за меня замуж, ох хочется, да только характер не позволяет. Больно он у тебя… гонористый.

— Ты меня только что оскорбил!

— А вот и нет! Я тебе в очередной раз сделал официальное предложение, и ты, между прочим, должна его принять. Сколько можно тянуть?

— А если я вдруг и правда соглашусь, что делать станешь, Голубкин?

— На руках носить.

— Вот даже как? На руках покататься охота… Пожалуй, выйду я за тебя, Голубкин.

— Обещаешь?

— Конечно. Сам знаешь, обещать — еще не значит выйти замуж, — торжествующе выпалила я, очень довольная, что впервые за это долгое время последнее слово осталось за мной.

Content

Валентина Демьянова
СТРАСТИ ПО ВЕЛАСКЕСУ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28