Михаил Ишков

Коммод. Шаг в бездну

От автора

Осенью электропоездом возвращался домой и неожиданно, сразу после Царицыно, ужас пробрал до оторопи, до оцепенения, до невозможности выйти на нужной остановке — так и проехал родную станцию, не в силах избавиться от навязчивого жуткого бреда, донимавшего меня в те минуты.

Я размышлял об императоре Цезаре Луции Элии Аврелии Коммоде Антонине Августе — таково его полное коронное имя. (Правда, за время правления он четыре раза менял его, что тоже в некоторой степени характеризует нашего героя.)

О сыне несравненного Марка Аврелия Антонина, о кончине которого, по словам Эрнеста Ренана, до сих пор скорбит всякий живущий на земле.

Об отпрыске «философа» на троне, столько сделавшего, чтобы все люди наметили тропку к согласию.

Эта книга, заказанная в продолжение предыдущего романа о Марке Аврелии, постоянно ускользала от меня. Уже и договор был подписан и материал собран, но не лежала душа после деяний великого отца описывать мерзости сына. Пусть имя Коммода и не внесено в список первостепенных исторических мерзавцев, пусть по изобретательности, по расчетливости, по умению оправдывать свои поступки некими «высшими» соображениями, как то «интересы государства», «необходимость сохранения в чистоте отцовских верований» и прочее, ему далеко до подобных «профессионалов», — у знающих людей даже упоминание его имени способно вызвать в душе странное беспокойство, неясную, связанную с неосознанным жутковатым смешком тревогу. Я прикидывал, чем же Коммод отличался от Нерона, Каллигулы, Каракалы? Что объединяет его, например, с ассирийскими царями, с Цинь Ши Хуанди* (сноска: Цинь Ши Хуанди (259–210 гг. до н. э.) — правитель царства Цинь. В 246–220 гг. до н. э. завоевал 6 китайских царств, основал первое в истории Китая централизованное государство и построил Великую китайскую стену.), Иваном Грозным, Гитлером, Тамерланом?.. Другое дело, что в этом ряду вряд ли отыщется более простодушный, даже в каком‑то смысле наивный и глуповатый губитель соплеменников, чем Коммод, однако зверства, совершаемые «по недомыслию» или «из простодушия», не становятся менее зверствами. Даже наоборот — в этом случае зло приобретает некий насмешливо — мистический оттенок, неподвластную разуму власть, оборачивающуюся ночными кошмарами и бредом наяву. Тогда и начинаешь всем существом своим, каждым нервом, ощущать хохот богов.

Тогда и начинаешь всем существом своим, каждым нервом, ощущать хохот богов.

Начинал Коммод неплохо — малый был видный. Наружность его, благодаря высокому росту, стройному телосложению и красивому, мужественному лицу, была привлекательна.

Был он вполне прост и к государству испытывал самый обычный, вполне шкурный интерес, как, впрочем, и многие из нас. К окружающему и окружавшим Коммод относился так, как страдающий привычкой грызть ногти обращается с этими, порой очень красиво оформленными роговыми наростами — исключительно потребительски.

В тот вечер в поезде меня как раз донимал не дававший покоя вопрос — какое мне дело до Коммода? Какое дело до его убийств и прочих злодеяний моим современникам и читателям?

Что же это за роман? Очередное изложение набора случаев со смертельным исходом, описание их виновника и последовавшего в конце наказания?

Уже дома, переболев подобными видениями, наткнулся на удивительное место у Метерлинка. Последние годы второго века от Рождества Христова, время царствования Коммода Антонина вмиг оформились в целостную художественную ткань, ценность которой могла бы заключаться в описании самой атмосферы, оценке духовного стандарта римского общества, в своей любви к кесарям все ниже и ниже опускавшегося в бездну.

Как раз описание этого царства ночи, особенно после последних, светлых и ласковых деньков Золотого века, показалось мне весьма злободневной задачей.

Хронологическая таблица основных событий романа

161 г. 31. 08— родился Марк Коммод Антонин.

175 г. — зачислен в коллегию жрецов.

176 г. осень— провозглашен соправителем своего отца Марка Аврелия

180 г. 17. 03.— умирает Марк Аврелий.

180 г. осень— Коммод, не взирая на возражения сподвижников Марка, закончил войну на севере. Возвращение Рим.

182 г. — заговор, организованный его сестрой Аннией Луциллой.

185 г. — заговор, организованный префектом претория Переннисом

186 г. — Пертинакс подавляет бунт армии в Британии

189 г. — убийство Клеандра, самого близкого к Коммоду человека

192 г. 31. 12— заговор и гибель Коммода.

Часть I

Бог, царь, герой

— Госпожа Ночь, позвольте задать вам вопрос?

— Сделайте одолжение…

— Куда бежать в случае опасности?

— Бежать некуда. Куда уж бежать?..

Моррис Метерлинк «Синяя птица»

Если человек упорно отрицает совершенно явное… нелегко найти довод, которым можно было бы переубедить его.

Это происходит не от его силы или бессилия доказывающего.

Если человек окаменел во внушенном ему, на него невозможно воздействовать доводом.

Окаменение двояко: окаменение умственной способности и окаменение способности поддаваться воздействию, когда человек упрямо не желает ни признавать очевидное, ни отказываться от противоречий. Однако мы в большинстве своем страшимся телесного омертвения и на все готовы ради того, чтобы не оказаться в таком состоянии.

Что касается души — до ее омертвения нам нет никакого дела.

Эпиктет 1

Глава 1

Из письма стихотворца, автора популярных комедий — мимов и эпиграмм, Постумия Тертулла, сосланного в Африку, Бебию Корнелию Лонгу Младшему, легату III Августова, Испытанной верности легиона.

«…возможно, мое повествование показалось тебе печальным, но, Бебий, не придавай значения словам погруженного в меланхолию поэта. Это всего лишь распевы чувств, а разум мой ясен и жив и в отличие от прежних лет ищет утешение в возвышенном. И, поверишь ли, находит!..

Пишу стихи. Хорошие, мне нравятся… Живу просто. Домик у меня уютный. Невелик, правда, размерами, а садик?..

Ежели в этом саду ты поставишь наземь ведро из колодца,

Негде будет стоять тебе самому.

Часто вспоминаю тебя и Лета. Теперь вы в больших чинах. Не с руки ли подсобить бывшему заговорщику, присягнувшему, как и вы, на верность Венере, вернуться в Рим? Не пора ли замолвить за меня словечко перед императором?»

Из письма Бебия Корнелия Лонга Младшего, легата III Августова, Испытанной верности легиона Тертуллу, стихотворцу, сосланному в Африку за участие в дерзком похищение рабыни Марции. Похищение затеял бывший хозяин Марции Бебий Лонг Младший.

«…на шестнадцатый день до апрельских календ, в 933 году от основания Рима (17 марта 180 года) случилось страшное. Император Марк Аврелий Антонин скончался от моровой язвы (чумы), вновь посетившей северные провинции империи.

Все началось, как я тебе уже рассказывал, позапрошлым летом, когда император решил окончательно приструнить поднявших голову варваров* (сноска: Имеется в виду II — я Маркоманская война, начавшаяся в 178 г. К тому времени германские племена были доведены до отчаяния поборами и произволом, допускаемым римскими чиновниками на местах.)

Он прибыл в Сирмий, где на преторий был собраны все члены военного совета Северной армии. Должен признаться, что, увидев, наконец, императора, все мы были удручены случившейся с ним переменой.

Помнишь ли ты Марка? Конечно, помнишь, ведь с того несчастного дня, когда тебя, Тертулл, Лета и меня разослали в ссылку по разным провинциям, прошло всего семь лет. В ту пору величайший из цезарей представлялся долговязым цветущим мужчиной с хитринкой в глазах. Он был румян (в его‑то годы!), без всяких видимых усилий справлялся с делами, власть держал крепко. На этот раз перед нами предстал глубокий, я бы сказал дряхлый, старик. Однако уже через несколько дней мы, его соратники, общаясь с ним запросто, как и прежде без проволочек, обнаружили, что если бремя забот действительно сумело обессилить его плоть, то с его духом оно ничего поделать не смогло. Марк был все также бодр, разумен, прост. Был склонен к шутке. Только мысль о своем наследнике Коммоде омрачала его думы. Он не скрывал от нас тревоги.

Его, человека очень сведущего, тревожила память о тех, кто в молодости унаследовал царскую власть, — с одной стороны о Дионисии, тиране сицилийском* (сноска: правитель Сиракуз (367–343 гг до н. э.), отличался редкой жестокостью и самодурством) который вследствие чрезмерной невоздержанности ценой огромных трат гонялся за неслыханными наслаждениями; с другой стороны, о бесчинствах и насилиях преемников Александра Македонского, которыми они опозорили его власть. Птолемей, как тебе известно, дошел до того, что в нарушении македонских и эллинских законов находился в любовной связи с собственной сестрой. Антигон, во всем подражавший Дионису, покрывал свою голову плющом вместо войлочной шляпы. Еще больше огорчали его события недавнего прошлого, — дела Нерона, который дошел до матереубийства и сделал себя посмешищем в глазах народов, также наглые поступки Домициана, ничем не уступавшие проявлениям крайней свирепости.

Ночью я постарался в точности, как ты просил, записать его слова. Доверяю их тебе только потому, что знаю тебя, уверен в тебе, а также по совету (считай, разрешению) Публия Пертинакса, который одобрил твое решение изложить историю царствования Марка Аврелия, императора. Правда, он заметил, что начинать следует с деяний Траяна, основоположника династии Антонинов, лучшего из всех существовавших до него правителей и непревзойденного образца для всех последующих.

Итак, привожу слова Марка, относящиеся к молодому цезарю:

«Люди старшего возраста, получившие власть, вследствие опытности в делах владели собой и управляли подданными более заботливо; а совсем молодые, проведя жизнь беспечно, натворили много неслыханного. Как это и естественно при различии возрастов и неодинаковой склонности к произволу, образ действий был неодинаковым. Но, друзья, неужели философия — настолько пустяшная наука, что не в силах вразумить самого бестолкового человека!

Изложи ты ему самые основоположения, на которых строится жизнь, объясни, в чем его выгода, укажи на опасности, подстерегающие безграмотного в вопросах жизнеустройства человека — и каждый из нас согласится, что жить по природе, по добродетели легче, приятней, выгодней, чем идти наперекор самому себе. По крайней мере, единовластие, которое я оставляю своему сыну, будет обставлено рядом ограничений, следить за исполнением которых будете вы, мои ближайшие сподвижники. Надеюсь, вы поможете юнцу не допустить роковых ошибок».

Представь, как огорчились мы, услышав эти слова, заранее делавшие нас заложниками и препятствием на пути нового цезаря. Через несколько дней Пертинакс и Помпеян, нынешний наместник обеих Панноний, собрал нас, и там мы дали волю душившему нас страху. Ведь самый разумный из людей вдруг решил сделать из нас ягнят, которые указывали бы волку, какую добычу можно считать законной, а какую нет. Убеждать императора отказаться от этого намерения послали меня, чему, поверь, Тертулл, я вовсе не был рад, потому что в таком деле выигравших не бывает. Но я солдат, Тертулл, и обязан выполнять приказ. Я попросил спальника императора Феодота о личной и тайной аудиенции, которая была предоставлена мне в ту же ночь.

Император выслушал меня и с грустью заметил, что мы его не так поняли. Он и не собирался принимать никаких официальных мер — издания указов, утверждения тайных соглашений, назначения «друзей» царя * (сноска: Полуофициальный круг советников императора), потому что прекрасно понимает, что после его смерти всем этим бумагам будет ас цена. Речь идет о нравственном влиянии на сына, на непоколебимой верности и мужественном гражданстве, которое обязывает римлянина всегда говорить правду, как бы горька она не была.

Совсем необязательно бунтовать, устраивать заговоры — важно, чтобы всем, кому дорога родина, составляли единое, обширное большинство, чье молчание всегда есть и будет куда красноречивее, чем выкрики безумцев, восторгающихся своей любовью к свободе. Главное, чтобы вы, Пертинакс, Клавдий Помпеян, Сальвий Юлиан, префект претория Таррутен Патерн, префект Рима Ауфидий Викторин, наместники Септимий Север, Клодий Альбин и, конечно, мои сторонники в сенате не перегрызлись между собой, ведь на вас будет смотреть армия, сенат, плебс, чиновничество.

После некоторых раздумий нас поразила дальновидность императора, ибо только в согласии мы сможем сохранить все, что было завоевано во времена Марка. Пертинакс заметил, что только от нас зависит, сумеем ли мы пережить трудные времена. Каждый из нас вполне понимал трудность задачи, а я, признаюсь, содрогнулся, почувствовав ее невыполнимость. У меня на плечах семья, мой легион, и если даже слова «родина», «истина», «добродетель» для меня не пустой звук, все равно мысль Марка витала слишком высоко в облаках и весила неподъемно тяжко для простого человека.

Теперь плачь, Тертулл — трудные времена наступили. Марка больше нет с нами.

Поверь, Тертулл, я никогда не забывал, что своей незавидной участью ты во многом обязан мне и своей, пусть и немного детской, жажде справедливости. Я сделаю все, что могу, но в нынешних обстоятельствах твое ходатайство будет отложено в долгий ящик. Поверь моему опыту, такое положение долго продолжаться не может. При первом же удобном случае я замолвлю о тебе слово.

Письмо отправляю с нарочным, спешащим в Африку с государственной почтой. Человек этот из моего легиона, надежен и проверен. Письмо он вручит тебе из рук в руки наедине».

* * *

На девятый после окончания похоронных церемоний день, после поминок и перед раздачей денежных подарков легионерам, скорбящий сын по совету назначенных ему отцом наставников выступил перед войском, собранным возле Виндобоны (Вены) для похода к Свевскому (Балтийскому) морю и исполнения задуманного Марком Аврелием Антонином плана организации двух новых провинций.

День с утра выдался пасмурный, но небеса поостереглись мешать жертвоприношению наследника проливным дождем. Слезы небожителей расплескались легкой невесомой изморосью, которая с полудня сыпалась из низких туч. После полудня солдаты и горожане Виндобоны и всех прилегающих поселений собрались на обширной луговине, где был выстроен помост. Легионерам заранее были раздано жалованье за первую треть года, и все равно пьяных было мало. Плачущих много, угрюмых много, сквернословия и дерзостей не было вовсе. Все ждали выхода наследника и раздачи денег по случаю вступления нового принцепса в должность.

Он появился на закате. В тот самый момент в разрыв туч вывалилось по — весеннему блеклое, еще не набравшее летнюю силу солнце. Легкие облачка то и дело затмевали лик дневного светила — тогда по земле пробегала легкие тени. В один из таких моментов Луций Аврелий Коммод и выступил вперед. Был он в полной воинской форме, пурпурный императорский плащ покрывал его плечи. Грудь защищал давленный, украшенный гравировкой панцирь, из‑под которой выглядывала воинская юбка. На голенях поножи, на ступнях легкие калиги* (сноска: Военные сапоги, доходившие до щиколоток. Носки были срезаны, т. ч. пальцы на ногах были открыты. (Отсюда прозвище императора Гая Юлия — Калигула, то есть «башмачок»).

Император поднял руку и громко возвестил.

— Приветствую вас, сограждане! Верю, у нас общая скорбь!

Многоголосая толпа вмиг примолкла. Расставленным между рядов для наведения преторианцам не пришлось пускать в ход выданные для соблюдения всех правил церемонии палки. Тишина установилась такая, что слышно было, как скрипит проезжавшая неподалеку повозка.

Коммод ткнул в ту сторону указательным пальцем. Крайний в ряду сингуляриев*, выстроенных у помоста, тотчас развернул коня и галопом помчался в направлении повозки. Сбросил наземь возницу.

Молодой император одобрительно кивнул и продолжил, обращаясь к солдатам.

— Уверен, что вы не меньше моего страдаете из‑за постигшего всех нас горя. При жизни отца я не требовал для себя никакого преимущества перед вами. Он любил вас всех, все мы были его детьми. С бóльшей радостью он называл меня соратником, чем сыном; второе, по его мнению, означало общность природную, а первое — общность доблести. Держа меня на руках, он часто препоручал меня, еще младенца, вашей верности. Поэтому я вправе полагать, что мне будет легко пользоваться вашим расположением, так как со стороны старших это по отношению ко мне долг пестунов, а сверстников я справедливо назвал соучениками в военных делах; ведь отец любил нас всех как одного и воспитывал нас во всякой доблести.

Теперь судьба дала вам государем меня.

Вспомните, что я не со стороны пришел сюда, на подиум, как некоторые из тех, кто до меня гордился властью. Нет, я единственный из вас был зачат в императорском дворце, и императорская порфира приняла меня, никогда не знавшего обыкновенных пеленок, сразу по выходе из материнского чрева. Солнце увидело меня одновременно и человеком, и государем. Принимая все это во внимание, было бы естественно, если вы сразу полюбите не дарованного вам, а урожденного, полноправного императора. Отец, вознесшись на небо, теперь является спутником богов и участником их советов. Успешно же завершать и упрочивать его план — ваше дело. Если вы со всяческим мужеством закончите войну и продвинете Римскую державу до Океана, это принесет вам славу, тем самым вы воздадите достойную благодарность памяти общего отца. Нашей молодости вы придадите достоинство благодаря доблести ваших дел. Варвары же, обузданные в самом начале молодого правления, и в настоящее время не дерзнут презирать наш возраст и впредь будут испытывать страх, опасаясь того, что они уже испытали.

После чего Луций Коммод приказал приступить к донативам — денежным раздачам. Они оказались на удивление щедрыми, чем молодой цезарь вконец расположил к себе войско.

Тем же вечером Коммод, вернувшись в Виндобону, в походный дворец отца, отказался участвовать в обсуждении плана дальнейшего наступления на север, которое было разработано Марком на зимних преториях. В ответ на просьбу своего зятя Помпеяна, которого Коммод с детства привык называть дядюшкой, император зевнул и сказал:

— Обсýдите без меня. Чем я, человек, неопытный в военных делах, могу помочь вам. Ты, дядюшка, утром доложишь, как идет подготовка к походу.

— Прости, Луций, но мы не вправе решать наисложнейшие вопросы в отсутствие цезаря.

— Вправе, — перебил его Коммод. — Я доверяю вашей мудрости и опыту. Мне надо разобрать почту. Подданные Рима не должны подолгу ждать распоряжений правителя. Ступай.

— Слушаюсь, цезарь.

Некоторое время молодой человек оставался в атриуме один. Обошел водоем — имплювий, куда во время дождей собиралась вода с покатой внутрь двора крыши. В прогале были видны тучи, второй день висевшие над этим поганой Виндобоной. Ночью пойдет дождь, в доме опять станет мерзко, зябко и уныло. Разве это логово можно назвать жилищем, подобающим тому, кому судьба вручила судьбу империи?

Судьбу, а не решение каких‑то частных вопросов, связанных с подвозом продовольствия для легионов, поиском дезертиров, беглых рабов, ссорами из‑за наследства, из‑за земли и другой собственности. Отец любил заниматься этой мелочевкой. Он не понимал, что в то время как он решал одну или несколько единичных судеб, вся остальная часть империя оставалась без надзора. Оно, может, и к лучшему, ведь все должно свершаться по принуждению… как его… мирового разума, а также по воле конкретных людишек, приставленных к той или иной области управления империи. Его предназначение — следить, чтобы механизм работал бесперебойно, наказывать провинившихся и награждать усердных. Но этого можно добиться только в том случае, если сам принцепс, а если точнее, царь, — будет находиться в добром расположении духа. Ничто не должно давать ему повода для раздражения, гнева, излишнего колебания… как ее… пневмы.

Разве не так?

Эти мысли несколько приободрили его, и он, наконец, решился войти кабинет отца. Теперь, выходит, в собственный кабинет?..

Он на мгновение замер. Что‑то действительно кувырнулось в этом мире, если место, которое он более всего ненавидел, вдруг превратилось в его рабочее место. С раннего детства помещение, где обычно отец вершил государственные дела, вызывало у него жуткий страх. Где бы ни жила императорская семья, везде существовал сей Аид, или, как его называли придворные «таблиний», куда его таскали за любую детскую шалость, за любую провинность. Неважно, где он был расположен — в просторном ли зале во дворце Тиберия в Риме, на их вилле в Пренесте, или, как здесь, в Виндобоне, в тесноватом, открытом с двух сторон помещении, по бокам которого располагались проходы, ведущие из атриума на задний двор — перистиль.

Сколько Коммод помнил себя, столько и трепетал от страха. До отвращения выпукло вспомнилось, как отец, оторвавшись от свитка или бумаг, внимательно выслушивал жалобу воспитателя, затем объяснения самого маленького Луция Коммода. Тот, шмыгая носом, сначала дерзил, затем после увещеваний начинал каяться, просить прощения.

Его прощали, но только после того, как дядька, затем специальный раб бил его гибким прутом по заднице. В более зрелом возрасте дело ограничивалось выговором, предупреждением, и все равно одна только рожа этого мерзкого Феодота, его слова: «Цезарь, отец просит вас в «таблиний», — рождало у наследника озноб и испарину. Словесные же увещевания императора или, что случалось чаще, предостережения вести себя достойно, не передразнивать взрослых, не показывать язык в окно всякому встречному и поперечному, не выть по ночам в компании таких же сорванцов под окнами у достойных граждан, не наряжаться женщиной, тем более наездником на колесницах или гладиатором, не буйствовать, не гонять гражданок на улицах Рима, не улюлюкать им вслед, — вызывало броскую красноту на лице. Отец полагал эту пунцовость признаком раскаяния, а Коммод просто злился на себя, ненавидел себя за то, что не обладает римской непоколебимостью и мужеством, чтобы показать отцу язык.

Воспоминания детства добавили молодому императору доблести — он приказал принести свет, затем принял из рук раба масляную лампу и решительно вошел в таблиний.

Здесь стояло несколько столов, стульев. Он медленно прошелся вдоль капитальной стены, возле которой располагались шкафы со свитками, книгами, писчими принадлежностями, перебрал нарезанную листами чистую бумагу — от прикосновения к запылившимся листам испытал омерзение и вытер руку о курчавую голову раба. Постоял возле кресла, в котором работал Марк, — сесть не решился, да и незачем, наказания можно распределять и лежа на удобном ложе. Дело нехитрое. Затем подошел к обширному столу, измерил взглядом гору бумаг свитков с печатями, нераспечатанных посланий, накопившихся за время болезни и после смерти отца. Это гора привела его в замешательство — он на мгновение впал в оцепенение, потом решительно заявил про себя и себе: «Завтра, завтра!..»

Справившись с прошибшей его испариной, Коммод припомнил, что какое‑то важное дело не давало ему покоя с самого утра. Была какая‑то мыслишка, какую он дал обет исполнить в первую очередь, без чего он не сможет заснуть до утра. И вот на тебе — забыл! Охрана? Нет. Какие‑то распоряжения по армии, по государству, по личному составу. Вот — вот — по личному составу. Только не по составу, а по штату.

Вспомнил!

Тут же отыскал на столе колокольчик, позвонил в него, и в таблиний заглянул старик, спальник прежнего императора Феодот, за ним секретарь Марка Аврелия Александр Платоник.

Первым император обратился в Феодоту.

— Раб, — спросил он, — ты получил вольную?

— Да, господин, — Феодот низко поклонился.

— И наградные?

Феодот поклонился еще раз.

— Ты доволен?

Еще поклон.

— Тогда чтобы через два часа духа твоего в доме не было!

Феодот с поклоном начал отступать.

— Подожди.

— Да, господин.

— Кто еще получил свободу.

Старик перечислил.

— А Клеандр?

— Он же приписан к вашей милости.

— Хорошо. Уходи и напоследок позови сюда Клеандра.

Когда спальник удалился, Коммод обратился к секретарю Марка Аврелия.

— Есть какие‑нибудь неотложные дела?

— Касающиеся чего, господин?

— Касающиеся меня. Какие‑нибудь распоряжения отца, выражения недовольства, доносы на злоумышляющих на мою власть.

— Что вы, господин! Римский народ в подавляющем большинстве возлагает на вас великие надежды. Позволите быть откровенным господин?

— Да.

— Я тоже.

Он сделал паузу. Коммод неожиданно почувствовал, как прежнее напряжение, придавившее его при входе в таблиний, отступило. Он повел себя вольнее, расправил плечи, решился наконец взять в руки верхний из наваленных на столе свитков. В этот момент Александр Платоник подал голос.

— Общее мнение императорского окружения в широком смысле этого слова, высших сословий, плебса, армии и провинциалов можно выразить одной фразой — лучшего нам не надо, пусть все остается по — прежнему.

— Ты хочешь сказать, что если я сумею сохранить то, что создал отец, от меня более ничего не потребуется?

— Примерно так. Но это нелегко, господин.

— Без тебя знаю. Пока останешься при мне. Поможешь разобраться с этим… — он кивнул на гору присланных со всех концов империи бумаг.

— Почту за великую честь

— Ступай.

Клеандр — молодой, прекрасно сложенный раб, разве что неумеренно упитанный, одногодок нового правителя, — появился сразу, как только укутанный в тогу Александр вышел из таблиния. Коммод было сделал поспешный шаг в сторону атриума, более ему трудно было оставаться в этом пыльном, темном месте, но появление раба вернуло ему уже обретенную уверенность. С чарами прошлого следует расправляться безжалостно и сразу. Не оставлять на потом.

Между тем Клеандр выжидательно посматривал на Коммода — точно так, как в детстве, когда они играли в орехи.

— Теперь ты главный спальник. Служи верно, дошло?

Клеандр кивнул.

— А теперь я хочу спать. И женщину!

Глава 2

Утром, гневно глянув на доставленную ему Клеандром красотку, Луций пинками прогнал ее с кровати, велел убираться на кухню. Негодование душило его — Клеандр всегда отличался ленностью и туповатостью, но чтобы вновь прислать ему на ночь повариху из обслуги, это было чересчур.

Первым желанием императора было достойно наказать нерадивого раба. Мало того, что кухарке Клиобеле уже за тридцать и от нее пахло чесноком, к тому же сам Клеандр не брезговал ее прелестями, пусть даже было в них что‑то шикарное и величественное. Всего в поварихе было вдосталь, особенно велики были грудь и бедра.

Луций задумался.

Может, кишки спальнику выпустить? Или женить на этой поварихе и сослать куда‑нибудь подальше?.. Например, в Испанию. Раздеть, привязать лицом друг к другу и в подобном положении везти до самой оконечности Иберийского полуострова. Конечно, кормить при этом, и пищу давать поострее, чтобы им постоянно хотелось друг друга. Интересно, насколько у Клеандра хватит сил?

Он вздохнул. Мечта была увлекающа, однако стоило на мгновение представить, как вытянутся лица назначенных ему в советники вояк, сенаторов, вольноотпущенников отца, когда они узнают о решении принцепса, как они начнут отговаривать его от этой затеи, увлекательная фантазия сразу угасла. Они не понимают шуток.

Вновь стало скучно.

Император позвонил в колокольчик. В спальню вошел Клеандр. Лицо округлое, смотрит лениво, тупо. Что взять с придурка! Волосы у него были на загляденье — мягкие, длинные, завивающиеся в локоны. Руки о них вытирать одно удовольствие.

— Клеандр, — сурово спросил император, — зачем ты мне всяких старух подсовываешь? К тому же своих полюбовниц. Я же тебя месяц назад, в день великого Юпитера Капитолийского предупреждал, что я больше не хочу видеть Клиобелу. Нет, что ли, помоложе?

— Нет, господин. Вы же знаете, ваш батюшка был прост. Он даже Либию, свою наложницу, отослал из Виндобоны. Наградил ее и посоветовал счастливо устроить личную жизнь.

— Да, батюшка был излишне щедр. Что у нас сегодня на завтрак? Опять все вареное?

— Да, господин. Я здесь ни при чем, Феодот — управитель.

— Феодота уже нет. Чтобы сегодня была жареная дичь.

— Где же я возьму ее, господин! — схватился за голову спальник. — Легионеры повыбили всю дичь в округе, а та, что в лавках, не свежа. Легионерам хорошо! Каждый день жируют, то кабана зажарят, то похлебку из окороков оленя наварят. А мы, цезарь и август, повелитель всего света, все на каше пробавляемся, лук с чесноком лопаем, как будто мы и не император вовсе. Доколе, о, повелитель, мы будем пить мерзлую, выкопанную из‑под земли воду? Доколе, господин, нам тешиться прелестями Клиобелы? В столице сейчас весна. Гражданки сняли зимние плащи, кое‑кто и плечи обнажил, да только не про нашу честь эти плечи и все, что расположено ниже… А рыбка, отлавливаемая в Тибре, в море… Краснобородка, щучка, мурена или устрицы…

— Заткнись!.. — не выдержал Коммод. — Нас ждет поход на север.

— Что мы в тех краях не видали, господин? — продолжал стенать Клеандр. — Что там, золота много или других каких припасов? Кто‑нибудь в тех диких местах сумеет приготовить угря или змею так, что пальчики оближешь? Кто‑нибудь угостит языками фламинго или печенью свиньи, откормленной плодами смоковницы? Вот удовольствие месить снег и пить ледяную воду. Для этого есть те, кому за это жалованье платят.

— Ты глуп и не понимаешь.

— Куда уж нам! Только я вот как думаю — принцепс для того и принцепс, чтобы сверху надзирать, а не в палатке мерзнуть.

— Я тебя предупредил — заткнись…

— Все, заткнулся, — охотно согласился Клеандр.

После недолгой паузы он обиженным голосом выговорил.

— Заткнуться проще простого, а вот услужить господину, это не каждому по плечу. Зря вы меня обижаете, господин. Есть здесь один огурчик, слаще не бывает, лет шестнадцать на вид. Дочь ветерана по имени Кокцея. Из нищих, хотя земли им после увольнения отмерили полной мерой, югеров пятьдесят. Ветеран прошлым годом помер, остались этот самый огурчик, и старший сын Матерн, который служит в первой Ульпиевой але* контариоров. Этот Матерн считается одним из лучших охотников, тем и откупается от своего центуриона и префекта. Говорят, не дурак, и скоро выбьется в центурионы.

— Ну, выбьется или нет, это мы еще посмотрим. Как бы взглянуть на огурчик?

— Только прикажите, мы ее в лучшем виде доставим. Правда, говорят, дика, просто Диана. С братом, случается, на охоту выезжает

— На охоту, говоришь, выезжает… Это интересно. Это хорошая мысль, Клеандр. Я и сам не прочь поохотиться.

— Но, господин, на сегодня назначен военный совет. Вот и гонец из претория в прихожей сидит.

Коммод вздохнул.

— Что за напасть быть императором! Столько умных голов, а ничего без меня решить не могут. Передай гонцу, я себя плохо чувствую. У меня хандра, мне надо развеяться, а они пусть решают.

Он помедлил, потом повысил голос.

— И больше не сметь мне свою повариху подсовывать! А не то сошлю вас обоих в Испанию. Прикажу раздеть, привязать друг к дружке, так и повезут на телеге до самого Олисипо. Дошло, тупица?

— Обязательно, господин. Будет исполнено, господин.

* * *

Приключение обещало быть интересным, однако, размышляя о том, как бы ловчее устроить дельце, Луций Коммод поостерегся сразу распорядиться, чтобы верные люди тайно извлекли Кокцею из недр семейства и приволокли связанную к нему в опочивальню. «Друзья» отца сразу поднимут гвалт — и справедливо! Стоит ли злить легионеров в преддверии трудного похода? К тому же было в похищении что‑то плебейски — гнусное, недостойное повелителя мира. Не было в подобной грубости божественного отсвета, какой, например, всегда присутствовал в похождениях самого Зевса. То прольется на Данаю золотым дождем. На самый животик, потом капля за каплей стечет в заветную промежность, заронит семя в самую щелочку. А то обернется быком и умыкнет Европу или, например, нарядится лебедем и приголубит Леду.

Вот с кого следует брать пример.

Вспомнилась мать Фаустина. В самый разгар мятежа наместника Сирии Авидия Кассия, она напомнила растерявшемуся Луцию, что если его отца, императора Марка Аврелия, считают кем‑то вроде небожителя, посланного на землю для исправления нравов и привлечения людей к добродетели, то его сын тоже в какой‑то мере может считаться принадлежащим к породе тех, кто восседает на Олимпе.

— Твоя обязанность, Луций, — объяснила она сыну, — всегда помнить о своем происхождении, о том, что в тебе тоже есть частичка небесного огня. Твоя задача выявить, в чем именно проявляется твоя подлинная сущность, и править в соответствии с этой искрой, разжигая ее в себе до размеров всепожирающего пламени, а ты струсил при одном известии о дерзости какого‑то Авидия. Больше не трусь, — приказала мать.

Коммод нахмурился и буркнул.

— Не буду.

Тем же утром в преторий был послан гонец. Вернулся он после полудня и сообщил, что брата огурчика в отряде нет — он получил увольнительную и по сведениям декуриона второй турмы, где служил Матерн, находится в своем домике в пригороде Виндобоны.

— Тем лучше, — заявил Коммод и приказал Клеандру подготовить коня и предупредить Вирдумария, бывшего телохранителя отца (единственного из окружения Марка Аврелия, кого новый принцепс оставил возле себя), чтобы тот был готов сопровождать его в поездке. Приказал также отыскать проводника к дому Матерна.

Клеандр схватился за голову — столько распоряжений и все срочные. Когда успеть, если и хозяйство на нем, и кухня на нем, и рабы на нем. Коммод показал рабу кулак и внятно выговорил.

— Не теряй времени.

На счастье в Виндобоне оказался Тигидий Переннис, префект Ульпиевой алы, утром по требованию наместника обеих Панноний Клавдия Помпеяна, зятя нового императора, прибывший в город. Срочно вызванный в город, Переннис был немедленно препровожден к цезарю. Пока шел, удивлялся суете и возбуждению, охватившим обитателей императорского походного дворца, представлявшего собой среднюю по размерам виллу, примыкавшую к южной оконечности крепости и тоже окруженную стенами и наполненным водой рвом. Глядя на спешащих рабов и вольноотпущенников, Тигидий решил, что в ставке наконец приняли решение о начале летней кампании, о продвижении легионов на север, к Океану, в связи с чем его отряду предстояло выполнить какое‑то секретное и, по — видимому, необычайно трудное задание. Догадка встревожила префекта — после пятнадцати лет беспорочной и мало успешной службы очень не хотелось рисковать. Хотелось домой, в Италию, хотелось дослужиться до наместника провинции или хотя бы квестора в каком‑нибудь богатом городе. Переннис по опыту знал — всякое тайное задание сопряжено с неисчислимыми опасностями, а выполнишь его, тебя похвалят, ну, может, наградят лавровым венком, и кончено. И то, если похвалят!

Император встретил его в атриуме и, не скрывая нетерпения, спросил, знает ли Переннис дорогу к домику Матерна? Префект опешил, однако сумел скрыть растерянность и подтвердил, что дорогу знает. Это, объяснил он, с восточной стороны, сразу за крепостной стеной, рядом с амфитеатром, предназначенным для гражданского населения городка.

— Проводишь. Будешь награжден.

Последняя фраза вконец сразила опытного служаку. Награжден за что?

К дому Матерна двинулись верхами. По дороге Переннис лихорадочно прикидывал, в чем смысл этого странного приказа и какая военная необходимость погнала молодого цезаря в гости к этому забияке и нарушителю дисциплины? Войска со дня на день ждали приказа к выступлению. Неужели преторий решил послать этого ушлого Матерна в тыл врага? Тогда зачем принцепс решил открыто встретиться с Матерном и тем самым привлечь к нему внимание соглядатаев варваров? Или, может, этот бандит успел обратить на себя внимание Коммода и попасть в любимчики? Как иначе расценить намерение императора посетить дерзкого в собственном доме? Но когда, каким образом этот разбойник сумел привлечь взгляд принцепса?! На душе стало тревожно — если Матерн пойдет в гору, сможет ли он, Переннис, усидеть на месте командира отдельной алы? Держи ухо востро, предупредил себя Переннис. Сейчас, когда молодой цезарь «дурит», самое время перескочить из солдатской палатки да в сенат. Как говорят в Риме — из ослов да в кони. В первые дни правления это случается сплошь и рядом.

Император с сопровождавшими его Переннисом и Вирдумарием спешились у ворот усадьбы. Взволнованный Матерн встретил незваных гостей, провел в дом.

Усадьба была устроена по местным — варварским — обычаям. Небольшая, вытянутая в длину, деревянная вилла располагалась в глубине поместья, поблизости от небольшой, но очень живописной дубравы. Строение в один этаж, выложено из бревен. Поперечной, тоже бревенчатой стеной — торцы бревен выступали наружу — жилище было разделено на две половины. Сзади к дому примыкало подворье, тоже окруженное высокой бревенчатой стеной. Никаких колонн, портиков, барельефов, никаких куртин или скульптур в дубраве, никаких пропилеев, аркад или искусственных водоемов.

Первым делом император выразил желание осмотреть хозяйство. На подворье были устроены конюшня, коровник, птичник, хлев, примыкавшие к стене — все под жердяными навесами. Домашняя живность — куры, гуси, утки, — разгуливали по двору, две свиньи с выводками хлебали воду из огромного, вырубленного из цельного ствола дуба корыта. Мать Матерна, резво поцеловавшая руку молодого правителя и почти вприпрыжку семенившая сзади, без конца поминала прежнего императора, «отца родного», «спасителя и защитника». Молоденькая девушка, выйдя из дома, стараясь не глядеть на гостя, молча вывалила в соседнее деревянное корыто хлебово для свиней. Те подняли такой гвалт, что император поморщился, отпихнул бросившуюся ему под ноги курицу, однако огурчик показался ему забавным. Потупилась, порозовела… Кокцея была невысока, стройна, голова не покрыта, золотая коса спускалась до пояса. Личико премиленькое, с дерзинкой в глазах. Впрочем, подобная строптивость жила и во взгляде ее брата.

Затем гости осмотрели дубраву. Буколический пейзаж пришелся по душе молодому цезарю. Рядом был родник, ручейком сбегавший к Данувию, туда выходили зады поместья. Вернувшись в дом, на «белую половину», император пролил капельку вина у бюста незабвенного Марка Аврелия, установленного в сакрарии, где хранились также изображения домашних богов и основателя рода Тимофея Матерна, после чего, расположившись на вполне простонародной лавке, поинтересовался насчет охоты.

Матерн, до той поры испытывавший некоторую растерянность — посматривая на гостей, он часто помаргивал, словно хотел убедиться, что это не сон, — просиял и объяснил, что как раз сегодня собирался в лес. Декурион дал ему два дня, чтобы снабдить турму мясом.

Перевел дух и Переннис, до того момента вообще ни разу не раскрывший рта. Его не спрашивали, он и помалкивал. Теперь все вроде объяснилось, да, видимо, не все. Префект, не тративший времени на разглядывание свиней, первым обратил внимание на оценивающий, брошенный мельком взгляд цезаря, когда Кокцея, прелестно изогнувшись, вывалила из деревянного ведра еду для хрюшек. Уж не сердечными ли делами объясняется неожиданная простота и поспешность правителя? Опыт подсказал — держи язык за зубами, по крайней мере, до того момента, пока окончательно не уверишься, что ты прав. Сердце забилось сильно. Переннис едва сумел сдержать дыхание. Если угадал, значит, фортуна где‑то рядом. Это был шанс, о котором он, отслуживший пятнадцать лет, где только не побывавший — в Африке, в Галлии, в Каппадокии, — и до сих дослужившийся всего лишь до командира конного отряда, мог только мечтать. Родом Переннис был из Пармы, из худого обветшавшего рода италиков, и рассчитывать на блестящую воинскую карьеру при сложившихся в армии порядках не мог.

Император отменил завтрашнюю охоту и предложил немедленно, сразу после полудня, отправиться в лес.

— Сумеем отыскать добычу? — спросил он.

Застигнутый врасплох юноша ответил не сразу, затем предложил принцепсу присесть, отведать скромное угощение — холодного жареного зайца, местного вина. Император не отказался — умял зайца, запил вином. На вопрос не желает ли господин еще чего‑нибудь, ответил — не откажусь. Мать Матерна тут же послала дочь зажарить домашних голубей. Луций Коммод, юноша видный, златовласый, высокий, на вопрос Кокцеи, сколько птиц жарить, ответил, чем больше, тем лучше.

Матерн было отважился напомнить, что с набитым брюхом на охоту не ходят, на что император веско ответил, что к сыну божественного Марка это не относится, так как он находится в родстве с небожителями, а они не дадут его в обиду. Сказал в шутку, однако старушка вновь расплакалась. Ждать голубей пришлось недолго. Когда приодевшаяся, убравшая волосы под покрывалом Кокцея принесла блюдо с дичью, они все вновь помянули прежнего правителя — пусть небеса ему будут пухом. Во время трапезы Матерн, невысокий, но по виду очень сильный и ловкий парень, объяснил цезарю, что можно поспеть к вечерней зорьке на озера, пострелять уток, а если повезет, выследить у водопоя кабанью семейку, которую еще с зимы присмотрел для себя. Только надо спешить и подготовить все необходимое.

Луций тут же поднялся и направился к выходу.

Первым делом Матерн осмотрел оружие, припасенное Вирдумарием для охоты, поделился луком со стрелами с префектом, выразившим желание принять участие в забаве. В пути, освоившись, он позволил себе выразить сомнение в готовности своих напарников ходить тихо, сидеть молча, стрелять метко, ведь, насколько он слышал, «в Риме не очень‑то жалуют охоту». Им больше по сердцу зрелище убиваемых на арене амфитеатров зверей, а также бои между людьми.

Коммод успокоил его.

— Все, что требует воинского умения, ловкости и меткости, римлянам по сердцу.

Матерн позволил себе усмехнуться, что тотчас заметил префект. Он все мотал на ус, ждал развязки.

Первым удивил Матерна Вирдумарий, сбивший на лету чирка, опускавшегося на тихую, скрытую в камышах заводь. Затем сам император отличным выстрелом добыл журавля и продемонстрировал, что в Риме не перевелись меткие стрелки. Охотники набили уток, взяли гуся и двух лебедей, после чего разгоряченный император потребовал кабана. Верхом отправились в болотистое редколесье, где в широких прогалах между деревьями открывалось раздольное течение великой реки. Повезло и на этот раз — пес Матерна взял след, скоро конные охотники спугнули кабанью семейку, вышедшую на водопой и погнали зверей по редколесью. Луций Коммод, догнавший матерого самца, с ходу вонзил ему в холку боевой дротик. Вторую свинью он добыл, метнув следующий дротик. Бросок был на загляденье.

После удачной охоты уже в темных и мрачных сумерках, с ног до головы промокшие, грязные, они вернулись в Виндобону, в походный дворец. Цезарь приказал устроить баню, а за то время, пока они будут смывать грязь, пусть Клеандр распорядится освежевать, опалить и зажарить кабана, а также ощипать и приготовить лебедей и журавля по — этрусски, а гуся и диких уток по — римски, с яблоками. Затем, уже устроившись в помещении для массажа, Коммод скептически поморщился и предупредил распорядителя.

— Только не вздумай поручать дичь Клиобеле — испортит добычу. Только ощипать. Она, кроме каш и похлебки, ничего готовить не умеет. И еще храпеть, как сирена.

В этот момент Тигидий Переннис, до той поры на вопросы принцепса отвечавший кратко — да, нет, так точно, — решил рискнуть. Долго выбирал момент, все робел вставить слово, а тут словно пронзило — пора.

— Поверь, цезарь, — уверенно заявил префект, — я много чего едал в жизни, однако таких голубей, какими нас сегодня угощали в доме уважаемого Матерна, мне лакомиться не доводилось. У тебя превосходный повар, Матерн, — обратился он к охотнику. — Уступил бы мне его?

Матерн, окончательно разомлевший от ловких рук обнаженной массажистки, обильно смазывавшей маслом его спину, повернулся на бок и признался.

— Командир, откуда у бедного солдата повар! Голубей приготовила Кокцея, она на всякую пищу мастерица.

— Вот и пригласил бы ее во дворец, — мечтательно предложил Переннис. — Пусть сегодняшний день, так счастливо начавшийся, также счастливо и закончится.

Матерн смутился, а император, как ни в чем не бывало, поддержал префекта.

— Это хорошая мысль, Переннис. Действительно, Матерн, не в службу, а в дружбу, почему бы Кокцеи не продемонстрировать еще раз свое искусство?

— Но как она попадет во дворец?

— Мы пошлем за ней Вирдумария с носилками. Он передаст мою просьбу и твое согласие, а я щедро награжу тебя за сегодняшний день. Ты — верный товарищ, Матерн. Я смотрю, на тебя можно положиться. К тому же ты прекрасно сложен, в самом соку.

— Соглашайся, приятель, — подхватил Переннис. — Тебе и твоему семейству выпала редкая удача услужить сыну божественного Марка Аврелия. Просьба цезаря — приказ для подданных, учти это, Матерн.

— Ну, зачем так официально, — потянувшись, возразил император. — Мы же здесь все друзья.

Матерн открыл рот и машинально кивнул.

После бани, разнежившей и окончательно оформившей аппетит в некую мечту о необыкновенном, неслыханном наслаждении, которое ожидало их в столовой — триклинии, Коммод повелел насытить помещение для еды самыми изысканными ароматами, на что Клеандр, потупив голову, не скрывая страха, сообщил, что в вестибюле господина ждет гонец из претория. Дело, заявил гонец, спешное, и откладыванию не подлежит.

Коммод поморщился, затем махнул рукой — зови.

Гонец — солдат преторианской когорты, в полном боевом облачении, с фалерами* на чешуйчатом панцире, погромыхивая и позванивая металлом, вошел в предбанник, вскинул руку в приветствии.

— Аве, цезарь! Привет от Тиберия Клавдия Помпеяна, наместника и легата. Он приказал сообщить тебе, что легионы рвутся в бой. Они готовы выступить в поход.

— Я рад, — равнодушно ответил цезарь. — Что еще?

— Только что на наш берег переправились послы от квадов, буров и маркоманов. Они требуют немедленной встречи с тобой, цезарь.

— Требуют?! — воскликнул Коммод. — Как они осмелились!.. Ладно, продолжай, чего же они требуют?

— Мира, цезарь. Они хотят мира. Наместник просил передать, что, скорее всего, это хитрая уловка с целью оттянуть начало похода. Он умоляет цезаря проявить осторожность.

Коммод по привычке подергал пальцы (указательный на радость императору хрустнул), прикинул — может, в самом деле встретиться с посланцами варваров, иначе сюда, во дворец нагрянут муж старшей сестры Помпеян, Пертинакс, Сальвий Юлиан и прочие отцы — сенаторы, так называемый узкий круг назначенных отцом «друзей цезаря», в который входят два десятка человек. Все они начнут слезливо увещевать юношу «проявить благоразумие», «вспомнить о государстве, ведь salus reipublicae — suprema lex»* (сноска: Благо государства — высший закон), примутся взывать к завету отца «не откладывать на завтра то, что следует сделать сегодня». Ночь будет испорчена. Ни поесть, ни возлечь с Кокцеей не удастся. Он глянул на посыльного.

— Хорошо, ступай. Я встречусь с варварами.

Когда преторианец вышел, правитель перевел взгляд на отдыхавшего рядом Перенниса.

— Тигидий, сколько лет ты уже ходишь в префектах?

— Девятый пошел, господин, — с полупоклоном ответил тот.

— Не пора ли в легаты?

— Как будет угодно господину.

— Тогда прими послов и расспроси их подробно, что им надобно, после чего доложишь мне. В удобное время…

— Так точно, господин.

— Когда закончишь с варварами, присоединяйся к нам в триклинии. А ты неплохо владеешь луком, Переннис. Как насчет личного оружия?

— В меру способностей, господин.

— Ну — ну, не прибедняйся. Наверное, научился на востоке всяким ловким приемчикам? Наверное, в армии никто лучше тебя не владеет мечом?

Переннис пожал плечами. Император запросто, с некоторой даже игривостью, ткнул префекта кулаком в ребра.

— Ты скромен, Тигидий.

— В подобных вопросах лучше проявить скромность, чем нарваться на истинного мастера.

— Кого же ты считаешь настоящим мастером?

— Бебия Лонга Младшего, господин, легата III легиона.

— А еще?

— Легата Квинта Эмилия Лета.

— А еще?

— Сына главнокомандующего Валерия Юлиана.

— Хорошо, ступай.

Мысль о том, что он ступил на скользкую дорожку, недолго томила Перенниса. Он сразу отогнал от себя жуткие видения — разгневанного подобным дерзким нарушением субординации Пертинакса, недовольного Помпеяна. Придавил страх, который ожег его, как только вообразил изумленные, и, следовательно, завистливые взгляды старших и равных по чину сослуживцев. Пустое, твердо решил Переннис, грязные слухи всегда сопутствуют удаче. Фортуна распростерла ему объятия и отступить, тем более отказаться от навязываемых полномочий, преступно и глупо. Так называемые боевые товарищи пусть болтают что угодно.

Пока шел за необыкновенно низкорослым, кривоногим уродцем — рабом, беспокоился о другом — взлететь‑то он взлетел, надолго ли? Как бы после бани в карцер не угодить? Завтра в строй вступят могучие осадные орудия — тот же Пертинакс, Помпеян, Сальвий. Не отступится ли от него этот молокосос, одним распоряжением нарушивший — что там нарушивший, — сломавший весь привычный порядок подчинения, каким жила Северная армия и весь Рим в последние годы?

Прикинул так и этак.

Жили неплохо, сытно. Закон торжествовал, добродетель царила. Во всем чувствовалась забота прежнего цезаря о благоденствии подданных. Что уж говорить об армии, в которой младшие охотно повиновались старшим, и все, вслед за «философом», горели стремлением скорее добраться до Океана и водрузить на его заснеженных берегах легионных орлов. Одна беда — душно было ему, Переннису, в этом непорочном, чересчур обремененном исполнением долга Риме.

Тесно.

Теперь alia tempora — времена переменились. «Философа» нет, сынок решил вести дело по — своему — что ж, обычное дело для тех, кого боги награждают властью. Сильные в претории безусловно начнут завтра давить на молодого цезаря. Интересно, зачем Пертинакс и Помпеян прислали гонца, зачем настаивают на безотлагательной встрече? Каков их расчет? Может, надеются, что молодого принцепса оскорбит подобная дерзость со стороны варваров, он наговорит послам дерзостей, после чего последует приказ о выступлении? Может, тут и таится закавыка?

Сам Переннис, как всякий командир среднего звена довольствовался исключительно слухами о решениях и интригах в ставке императора или, иначе говоря, в претории. Конечно, он испытывал острый интерес, когда же наконец войско двинется в поход? Постоянное затягивание начала кампании уже начинало действовать на нервы, однако и подставлять голову под стрелы врага тоже не очень‑то хотелось. При жизни Марка не было в войске человека, который испытывал бы сомнения в том, что план выхода к океану, безусловно, на благо Риму. Однако смерть прежнего принцепса откликнулась в войске некоторым смятением и неопределенностью. Опытные вояки: старшие центурионы, повоевавшие трибуны и командиры вспомогательных отрядов в беседах между собой соглашались с тем, что трудностей в этом походе будет неисчислимо, а добычи чуть. Чем можно поживится у диких племен? Разве что продовольствием, шкурами, живой добычей? Эти трофеи казались слишком скудным вознаграждением для тех, кому предстояло рисковать жизнью и проливать кровь. При Марке подобных сомнений не возникало. В армии жило твердое убеждение, дело солдата — отличиться в бою, и награда не заставит себя ждать. В армии твердо верили, что Марк, как было ранее, возглавит поход. Оперативное командование доверит опытным военачальникам, а сам возьмет на себя общий надзор, займется снабжением войска, обустройством власти на новых землях. Никто не будет забыт, каждый достойный получит награду. Кто мог сказать, как оно будет с новым принцепсом? Сохранится ли прежний героический настрой или возобладают иные, более практичные соображения?

Перед входом в парадный зал, где ожидали послы, Переннис остановился, перевел дух. Как бы угадать, чего именно желает принцепс, тогда никакой Пертинакс или Помпеян ему, Переннису, не указ. Хватит сидеть в грязи, сутками мокнуть и мерзнуть в палатке, то и дело вступать в бой, не зная, выйдешь из него живым и невредимым. Нужен ли вообще этот поход? За весь день Коммод ни разу не вспомнил о том, что идет война, что со дня на день армии предстоит переправа через Данувий. Сообщение гонца о том, что «легионы полностью готовы и рвутся в бой» молодой цезарь встретил с олимпийским равнодушием. Радовался умеренно. Куда больший восторг вызывали у цезаря глазки Кокцеи.

Неужели Коммод не желает воевать? Тогда чего же он желает?

Если он угадал (а Переннис сразу уверился, что угадал), участие в кампании сопряжено с неоправданным риском. В случае любой, даже самой незначительно неудачи, сразу начнут искать виноватых, и как раз командиры среднего звена — наиболее удобные жертвы. Сильно заныла шея — видно, почувствовала близость топора палача. Стоит ли величие Рима, безопасность государства, о которой так много говорили при Марке, его, Тигидия Перенниса, загубленной жизни? Вопрос был далеко не праздный.

Префект вошел в зал. На вопрос, когда же послы увидят императора, ответил — изложите свое дело мне, после чего великий и победоносный цезарь решит, когда с вами встретиться.

Трое послов попытались протестовать, однако Переннису хватило ума вести себя сдержанно. Он без грубостей осадил их напоминанием, что римские легионы, римские части стоят на их землях, а не германцы осаждают Виндобону, так что давайте обойдемся без обид и истерик. Давайте по делу. Послы заявили о желании установить с Римом прочный и долговечный мир.

— На каких условиях? — спросил Переннис

Один из посланцев, огромного роста германский князь из маркоманов, или иначе конунгпо имени Теобард, с длинными, свисающими до самой груди усами, хитро ответил, что прежде пусть уважаемый префект сам объявит им условия, на которых молодой цезарь готов установить мир. Переннис сразу вспотел — об условиях Коммод ему ни слова не сказал. В качестве префекта он в общих чертах был осведомлен, чего добивался прежний император от северных соседей. Речь шла о создании до самого Океана клиентских территорий, которые взяли бы на себя обеспечение Северной армии продовольствием и другими припасами, а также служили бы надежной защитой против северных и восточных пришлых племен. Исходя из такого понимания целей войны, Переннис предложил возвратить всех перебежчиков и пленных, которых германцы захватили с началом второй войны, ежегодно платить условленный налог хлебом. Далее, квады, буры и маркоманы должны немедленно выделить в войско государя по тринадцать тысяч человек. Также ежегодно отправлять в римскую армию оговоренное количество воинов. Вот еще условие — проводить, как того требовал прежний император, племенные собрания не когда им вздумается, но раз в месяц и под присмотром римских центурионов. Кроме того, они не должны заключать мир с соседями: бурами, языгами и вандалами и буде те двинуться с места, воевать с ними.

Присутствовавший при встрече знатный квад, назвавшийся Сегимером — это было известное римлянам имя, он был влиятелен и богат, — посетовал, что в его племени уже не найти тринадцати тысяч бойцов. Переннис почувствовал облегчение — выходит, послы готовы были услышать именно то, что он озвучил. Это означало, что они всерьез намерены вести переговоры и это посольство не ловкий трюк, имеющий цель оттянуть вторжение, а реальное политическое решение, к которому пришла германская знать. Даже их жалобы на тяжесть предъявленных условий, их угрозы прервать переговоры не смогли поколебать уверенность Перенниса в том, что он точно оценивает ситуацию. Он обещал довести их соображения до сведения императора. Затем откланялся — более не мог терять время на болтовню и пропустить что‑то важное, что должно было произойти в триклинии. Переговоры переговорами, но именно в столовой теперь решалась его судьба, только там можно найти спасение. Вспомнился суровый, долговязый, стареющий главнокомандующий — одного того, что он, жалкий префект, встретился с послами, вполне достаточно, чтобы Пертинакс сгноил его в карцере.

Шел, ведомый тем же карликом, как назло, едва перебиравшим короткими кривыми ножками, и прикидывал, каким образом сформулировать то, что хочет услышать принцепс? Скоро он миновал небольшой садик и вошел в переднюю комнату, откуда коридор вел в столовую. Оттуда доносились веселые голоса.

Глава 3

Принцепс встретил префекта приветственным возгласом, приказал налить ему штрафную. Переннис, заметив взгляд раба, молча вопрошающего, насколько разбавлять вино водой, поднял руку и торжественно возвестил.

— В честь великого августа, за его здоровье первый ритон приму неразбавленным.

Он принял из рук раба рог, оканчивающийся волчьей головой, и возвестил.

— Аve, Caesar, imperator, явившийся на пир приветствует тебя!*

Коммод захохотал, радуясь удачному каламбуру, пригласил префекта занять место в триклинии. Переннис, испытавший головокружительный подъем духа, изобразил смущение, словно выбирая место. В этот момент в столовую вошел Клеандр и объявил.

— Дичь! Утки и гусь по — римски. С яблоками!..

— Ну‑ка, ну‑ка, — обрадовался император. — Пора отведать изысканное блюдо. Располагайся, где пожелаешь, Переннис. Или ты являешься приверженцем Плутарха, который лично распределял места для гостей и ждешь, когда я укажу тебе твое место?

— Да, великий…

— Луций, Луций!.. — перебил его император.

Префект едва сдержал озноб, пробежавший у него по спине. Он сделал паузу, чтобы унять расходившееся сердце и продолжил с прежней обстоятельностью.

— Твоя проницательность, Луций, вынуждает меня присоединиться к мнению тех, кто полагает, что лучше прислушаться к мудрому, чем спорить с глупцом. Я согласен с Плутархом, что сварливых, спорщиков и вспыльчивых гостей следует рассаживать порознь, помещая между ними кого‑нибудь из уравновешенных, чтобы устранить возможные раздоры. Согласен и с тем, что стоит сводить вместе преданных гимнастике или охоте, ибо природное сходство иногда, правда, порождает войну, как у петухов, но иногда и сближает, как у галок. Льнут друг к другу имеющие склонность к вину и любовным связям, и не только те, кто «уязвлен любовью к мальчикам», но и те, кого уязвляют женщины и девушки. Одинаково воспламененные, они, словно раскаленные бруски железа, легче приходят к единению.

— Если, конечно, — подмигнул ему император, — не окажется, что предмет влюбленности у них один и тот же. Хорошо, устраивайся рядом с Матерном и давайте‑ка, други, забудем на время о философии и насладимся этой чудесным блюдом. Птички выглядят чрезвычайно аппетитно. Нам позавидовал бы сам Трималхион.* (сноска: герой романа Петрония «Сатирикон»)

Действительно, Кокцея и на этот раз постаралась на славу. Птичье мясо было нежно, в меру пропитано жиром, покрыто хрустящей корочкой.

Император с удовольствием расправился с гусиной ножкой, отведал запеченное, впитавшее жир яблоко, выпил вина.

— Чем же порадовали Рим варварские послы, Тигидий? — обратился он к префекту.

— Искренностью, великий, — ответил Переннис, — и неудержимым стремлением к миру, а также желанием склониться перед твоей мудростью и силой.

— Ну‑ка, ну‑ка, — оживился Коммод, — объясни подробнее. Лесть в твоих словах я различаю, а смысла не вижу.

— Лести, цезарь, в моих словах куда меньше, чем изумившей меня самого откровенности, с которой варвары объяснили свою позицию. Им нельзя отказать в рассудительности. Разве не в том, великий, состоит искусство управления государством, чтобы добиться какой‑либо заранее назначенной цели с наименьшими затратами? Как она будет достигнута — с помощью оружия или посредством переговоров — равнозначно. Так вот, несравненный, я вполне уверился, что те задачи, которые ставил перед собой твой божественный отец, начиная вторую войну с германцами, можно решить с помощью переговоров.

— На чем же основана твоя уверенность? — спросил Коммод.

— На их беспредельном уважении к нашей силе, а также уму и дальновидности нашего императора. Они готовы повиноваться тебе.

— Каковы их условия, Тигидий? — спросил император.

— Стоит ли, Луций, прерывать наш пир серьезными рассуждениями, тем более философской оценкой характера и нравов квадов, буров, маркоманов и прочей варварской сволочи? Не лучше ли оставить этот разговор на завтра, когда судьба родины потребует от нас взвешенных и далеко идущих решений? Есть ли смысл обсуждать за столом то, что требует дневного света, трезвой головы и ясного ума? К тому же я не вижу жареных лебедей, о которых было столько сказано за сегодняшний день.

— Действительно, как насчет журавля и лебедей? — император обратился к стоявшему в дверях Клеандру.

— Еще не дошли, господин. Их обжаривают на вертеле под присмотром нашей гостьи.

— Как под присмотром гостьи? — возмутился император. — Разве место Кокцеи в поварской, а не за нашим столом? Разве Клиобела не может сама дожарить лебедей? А ну‑ка, пригласи сестру нашего уважаемого Матерна, я хочу лично выразить ей свои восторг и послушать, где она научилась так любопытно фаршировать уточек. Яблоки просто изумительные. Как считаешь, Тигидий?

Коммод глянул на префекта.

Тот, застигнутый с полным ртом, одобрительно кивнул. Когда прожевал, отважился закончить мысль, которую вынашивал все это время.

— Прости, цезарь, долг обязывает меня поделиться вот каким наблюдением. Меня поразила неколебимая убежденность варваров, что служение родине есть служение императору. Я не могу понять, как тебе удалось внушить чуждым Риму людям такое глубокое и искренне почтение к себе, тем более что в наших собственных рядах порой не всегда встретишь необходимое уважения к личности цезаря. Порой случается, что даже к его советам подданные относятся спустя рукава.

— Ты не прав, Тигидий, — неожиданно откликнулся Матерн, и префект тут же отметил: «Уже по имени, голодранец!..» — однако вида не подал, а всем корпусом повернулся в сторону охотника.

— Армия верит в тебя, Луций, — упрямо продолжил охотник. — Среди нашей братии только и разговоров — этот, мол, проломит башку упрямым германцам. Этот сумеет вмазать им железным кулаком.

— Вот и я говорю, — подхватил Переннис. — Все вбили себе в башку, что следует поступать так‑то и так‑то, и требуют от императора исполнения чего‑то пусть и величественного, но задуманного в прошлую эпоху, другими людьми, преследовавшими иные цели. Спора нет, это были достойные люди, однако задумайся — что, если существует иной способ решения северной проблемы.

— Что‑то я не понимаю, к чему ты клонишь, — нахмурился Матерн.

В этот момент Клеандр ввел в триклиний заметно оробевшую Кокцею.

— Подойди, красавица — пригласил ее император. — Займи место рядом со мной. Мое сердце полно благодарности и восторга при виде столь умелых ручек и такой прекрасной головки.

Клеандр чуть подтолкнул девушку — та, неожиданно для Перенниса возмущенно и грозно глянула на спальника, потом уже вопрошающе на брата. Тот расплылся в улыбке, всем видом показывая, что компания добрая, дружеская. Кокцея чуть сдвинулась с места, затем грациозно приподняв девичью тогу и села на верхнее ложе. На самый краешек верхнего, ближайшее к выходу места.

— Нет, нет, — поднял руку император, — устраивайся рядом со мной, на среднем ложе. Ты заслужила, чтобы тебе оказывали почет.

Кокцея поднялась, села в ногах у императора. Как только раб обслужил гостью — подставил перед ней круглый столик на изогнутых ножках, расставил тарелки, налил вина, Коммод поднял тост за «золотые руки и золотую головку». Затем обратился к Переннису.

— Продолжай, Тигидий.

— Я к тому, что только принцепс имеет право принимать окончательное решение, а мы, его подданные и слуги, обязаны без раздумий выполнять предначертанное. И твое дело, Виктор, — обратился он к охотнику, — исполнить приказ, не сомневаясь и не пытаясь осмыслить его. Более того, твоя обязанность в меру своих сил помочь цезарю принять верное решение, ничего не пожалеть для него — ни своей головы, ни имущества, ни жизни, как, впрочем, и жизней своих родственников.

— Ну, это ты хватил, — возразил император. — На все про все приказов не хватит. Есть и иные узы, например, дружба, привязанность…

— Конечно, великий, — кивнул префект. — Но даже в подобных вещах никто не имеет права отказать принцепсу. Разве не так, Матерн? Вообрази, что произойдет с государством, если каждый решит, что он сам себе голова, и исполнение его желаний — это безусловная обязанность других, но только не его самого. Согласись, солдат, что если в армии, в каждом подразделении должен быть один командир, то и в государстве должен существовать человек, которому передаются все полномочия. Я, например, знаю свои права по отношению к вверенным мне солдатам и не желаю переступать границу запретного для меня. Но уже у главнокомандующего эта черта отступает к горизонту — он, например, может казнить тебя за любую провинность, и никто не спросит у него отчета. Если продолжить сравнение, то права повелителя должны уходить за горизонт, то есть нам, простым подданным не дано в полной мере оценить, чем вправе распорядиться цезарь и чем не вправе.

— Говори яснее, Переннис, — грубо прервал его Матерн.

— Охотно, — без всякой обиды отозвался префект. — Предположим, что цезарь страдает, и ему непременно требуется унять душевную боль и тяготы организма. Опять же предположим, что твоя сестра понравилась ему, и он решит оставить ее на сегодняшнюю ночь в своем дворце. Как ты отнесешься к такому обыденному и понятному в мужчине желанию? Решишь ли ты, что какой‑то чужак покушается на твое семейное право распоряжаться судьбой сестры, или согласишься, что воля принцепса в этом вопросе священна?

Кокцею бросило в краску. Она вскочила с ложа и выбежала из триклиния. Глаза у Матерна расширились, он даже привстал с ложа. Неожиданно в его взгляде мелькнула злоба.

— Не ершись, Матерн, — осадил его префект. — Что пристало девице, не пристало солдату. Не дерзи и веди себя достойно. Перед тобой твой командир и тот, кто отвечает за судьбу государства. Я же сказал, предположим.

Удивленный Коммод, тоже привставший с ложа, тоже невнятно повторил.

— Ага, предположим…

— Честь сестры для меня дороже жизни! — воскликнул юноша. — Если кто‑то осмелится посягнуть на нее, я…

— Не смей договаривать! — выкрикнул префект. — Иначе погубишь и себя, и сестру. Это только предположение, Матерн, и рядом с тобой друзья, желающие до тонкостей разобрать интересный философский вопрос — до какой черты простираются права властителя и что должно удерживать его от произвола?

— Вот именно, — согласился принцепс, — от самого дикого восточного произвола.

Он неожиданно рассмеялся и глянул на Матерна.

— Ты что, всерьез бы отважился поднять на меня руку? — спросил он.

Охотник не ответил. Он отпрянул и изумленно посматривал то на префекта, то на цезаря. Заметив, что оба ведут себя смирно, никто не бросился вслед за сестрой, ни начал выкрикивать гнусные распоряжения — тащи ее в опочивальню, швыряй на кровать! — перевел дух и ответил.

— А то.

Оба — и цезарь, и префект, — рассмеялись. Улыбнулся, точнее, жалко оскалился Матерн, прилег на ложе.

— Но это же глупость! — воскликнул Переннис. — Непростительная для такого разумного и храброго солдата, как ты, дерзость. Разве оказать услугу величайшему из величайших цезарей, это преступление или посягательство на установления отцов?

— А разве нет? — спросил Матерн. — Я слышал, что прежний царь Тарквиний Гордый, нагло овладевший Лукрецией, был изгнан из Рима.

— В том‑то и дело, что овладевший! — воскликнул Коммод. — А у меня и в мыслях ничего подобного не было.

— Конечно, не было, — подтвердил Переннис. — Мы выясняем философский вопрос о границах власти.

— Эта философия мне очень не по нраву, — огрызнулся Матерн.

— По нраву она тебе или нет, это не твоего ума дело, — заявил Переннис. — Вопрос‑то существует, и его надо решить. Заметь, — префект погрозил охотнику указательным пальцем, — во власти величайшего из величайших просто приказать, и верные люди умыкнули бы твою сестру. Но это был бы настоящий произвол. В нашем же случае с тобой советуются, интересуются твоим мнением, пытаются убедить, стоит ли ради ложно понимаемой чести рисковать карьерой, тем более что твоей сестре вдруг улыбнулась несказанная удача. Я знаю тебя, Матерн, — неожиданно улыбнулся Переннис. Он немного помедлил, потом уже совсем доверительно продолжил. — Я давно приглядываюсь к тебе. Ты хороший солдат, храбрый солдат, но тебе не хватает дисциплины. Если бы не твоя дерзость, ты давно ходил бы в декурионах. Я верно говорю? — обратился префект к Коммоду.

Тот машинально кивнул, а Переннис продолжил.

— Твоя судьба связана с армией, ты рожден для нее. Твой гений ведет тебя и помогает в бою. Ты ловок в обращении с конем и оружием. Что важнее всего, ты не теряешь голову в самой опасной обстановке. Скажи, разве ты сам не задумывался, почему подлюка Теренций декурион, а ты нет?

— Этот старый мешок дерьма совсем достал меня! — неожиданно выкрикнул Матерн. Напоминание о командире турмы вновь озлобило его. — Он хапает и хапает! В преддверии похода за каждую увольнительную дерет втридорога.

— Вот именно, — подтвердил Переннис. — Не пора ли тебе занять его место, и, если ты поймешь, на чем держится служба, если не упустишь свой шанс, можешь далеко пойти. Можешь стать префектом, трибуном, а там глядишь, и до командира легиона дослужишься. И в такой момент ты сам рубишь сук, на который вознесла тебя Фортуна. Задумайся, Матерн, твоя судьба в твоих руках. Впрочем, судьба сестры тоже…

— Точно, — вмешался в разговор Коммод, вполне освоившийся в тактике префекта и подхвативший его философские рассуждения. — Мне нужны верные люди. Виктор, мне и в голову не приходило нанести ущерб чести твоей сестре, однако, глубоко обдумав все сказанное, я вынужден сегодня же взять ее. В противном случае, если я отступлю, моя честь потерпит жестокий урон, а моя честь — это достоинство всего Рима. Я понимаю твои чувства, но так распорядились великие боги.

— Не надо примешивать сюда богов, — грубовато возразил Матерн. — Где приметы, где знаки их воли? Да, я хочу стать декурионом, я умею воевать, но я не вправе переступить завет отца, поручившего мне заботиться о Кокцеи, обеспечить ее будущее.

— Когда ты станешь легатом и будешь введен в сенат, будущее Кокцеи устроится сама собой. Тогда тебе не придется беспокоиться за нее, — ответил Переннис.

В следующий момент император неожиданно сел на ложе, хлопнул себя по коленям.

— Что касается воли богов, ты прав, Матерн! Нам следует обратиться к Фортуне Первородной. Бросим кости! — предложил Коммод. — Из трех раз. Только кости будут мои, — торопливо заявил он и, как бы застигнутый врасплох, тут же принялся оправдываться. — Они не фальшивые, самые что ни на есть правильные.

Охотник подозрительно глянул на цезаря.

— Клеандр! — позвал император.

Спальник тут же вошел в столовую. У Перенниса сложилось впечатление, что тот ждал у порога.

— Принеси мои кости, те, счастливые, оправленные в золото, — приказал Коммод.

— Слушаюсь, господин.

Император возбуждено потер руки.

Все три броска оказались в пользу цезаря. Тот не мог скрыть ликования.

— Видишь, Матерн, Фелицита, богиня счастья, сегодня на моей стороне. Теперь я не могу отступить, иначе удача отвернется от меня, и, следовательно, от всего римского государства. Сам понимаешь, чем это грозит в преддверии похода.

Матерн грязно выругался и опустил голову.

Кокцея, доставленная Клеандром в спальню императора, долго сидела взаперти. Ужас обернулся оцепенением. Перехваченная Клеандром в коридоре у самого выхода из триклиния, она попыталась вырваться, но спальник оказался силен и опытен. Он перехватил ее в талии и понес по коридору.

Кокцея притихла только возле двери, ведущей в спальню императора. Здесь неожиданно соскользнула на пол, оттолкнула раба и выхватила из складок стóлы маленький кинжал.

— Глупая, — вздохнул Клеандр, — зачем тебе эта железяка?

Его сонное, округлое лицо оставалось спокойным. Взгляд усталый, веки чуть опущены.

— Не понимаешь ты своего счастья, — продолжил спальник. — Прикинь, сможешь ли ты вырваться отсюда, тем более причинить вред повелителю мира? И зачем причинять ему вред, когда доставленные тобой ласки откроют перед тобой весь мир.

— Я не из таких, — горячо возразила девушка.

— И молодой цезарь не из таких. Ты всерьез полагаешь, что в силах противостоять воле правителя? Ступай в спальню и приведи себе в порядок.

— Ни за что!

— Тогда я приглашу Клиобелу, она живо научит тебя уму — разуму.

— Эту жирную корову?

— Ага. Эта жирная корова одной рукой придавила посягнувшего на ее честь гладиатора. Было дело. Еще в Риме. Тебе приходилось бывать в Риме, видела дом Тиберия на Палантине?

— Нет.

— Тогда чего ершишься? Неужто тесная хижина на берегу Данувия тебе дороже, чем переполненный чудесами, роскошью и величием, волшебный дворец. Исполни свое женское дело, и его двери распахнутся перед тобой. Господин добр и… как бы помягче выразиться… прост.

— Но я не хочу!

— Глупости. Увидишь его во всей красе, погладишь мужское достоинство, захочешь. Если понравится, можешь полизать.

Глаза у Кокцеи расширились, ее бросило в краску, а Клеандр между тем доверительно продолжал.

— По секрету тебе скажу, его отец вовсе не император Марк, а сам Аполлон. Это он в образе гладиатора явился к императрице Фаустине и заронил в ее лоно божественное семя. Она тоже кричала — не хочу, не хочу. Потом захотела. Эх вы, бабы! — горестно вздохнул спальник. — Вот и Клиобела тоже… Так что звать кухарку или добром пойдешь?

Кокцея разрыдалась громко, навзрыд и, подталкиваемая Клендром, переступила через порог спальни.

— Жди, — на прощание сказал Клеандр, потом попросил. — Ножик‑то отдай.

— Ни за что! — воскликнула Кокцея и прижала оружие к груди. — Я лучше убью себя!..

— Еще лучше выдумала! — всплеснул руками спальник. — Решила, значит, забрызгать своей кровью господина? Это что же получается? Поднимайся, Клеандр, среди ночи, слуги вставай, истопники вставай и готовь господину баню, чтобы он смыл с себя твою кровь? Как вы жестоки, люди!

Кокцея с откровенным недоумением глянула на спальника.

— А ты кто? Разве не человек? Не раб?

— Конечно, раб, — согласился Клеандр и тут же с некоторым восхищением добавил. — Но и повелитель!..

— Как это? — еще раз спросила девушка.

Клеандр тем временем взял из ее руки кинжал, спрятал у себя в поясе.

— А вот так, — строго заявил он. — Я — раб, существо ничтожное, мерзкое, а поди ж ты, великий цезарь, чье слово закон на всем orbis terrarum* (сноска: круг земель, т. е. весь известный мир), подчиняется мне. Мы с ним не разлей вода, и, когда императрица Фаустина рожала Коммода от Аполлона, моя мать зачала меня от быстроного и хваткого на юных девиц Меркурия.

— Врешь! — не поверила Кокцея.

— Клянусь Меркурием! Он сам признался. Ладно, ты давай проходи, располагайся, — заторопил ее Клеандр. — Ты пока глупа, а сольешься в любовном экстазе с отпрыском божественного Марка и сама приобщишься к семье олимпийцев.

— Не хочу я ни с кем сливаться, — зарыдала Кокцея. — Я домой хочу, к маме.

Клеандр задумался, потом согласно кивнул.

— Да — да, мама… — вздохнул он.

Спальник уперся взглядом в стену, как бы пронзил ее, и унесся в азиатскую даль, во Фригию, откуда в Рим приволокли его мать — гречанку.

— Мама… Это так волнующе, так поэтично, — прошептал он.

— Отпусти меня домой? — также шепотом попросила девушка.

— Меня накажут, — едва слышно ответил Клеандр.

— Как? — испуганно в тон ему спросила девушка.

Клеандр повесил голову задумался, потом выпрямился и неожиданно громко, с некоторой даже истеричностью в голосе, рявкнул.

— Если бы я знал.

Кокцея вздрогнула, а Клеандр вновь понизил голос и объяснил.

— Может, поставят в угол коленями на соль или прикажут всыпать десяток «горяченьких». А то оттаскают за вихры — видишь, какие у меня локоны? Просто на загляденье. Одно удовольствие руки вытирать.

— Хватит дураком прикидываться, — строго и громко заявила Кокцея.

— Поживешь с мое, — признался спальник, — не тому научишься. А ты иди, дочь Венеры. Веди себя тихо, иначе позову Клиобелу. У нее папа Геркулес.

Он втолкнул девушку в спальню и закрыл дверь.

Кокцея огляделась. Ложе, стоявшее посреди скромных размеров комнаты с высоким, расписанным потолком, было огромно и завешано прозрачной сетчатой тканью. В изголовье с обеих сторон, в углах, возвышались лампадарии — столбы, на которые подвешивались масляные лампы, предназначенные для освещения. Был в спальне и большой мраморный канделябр. На стенах фрески, изображавшие подвиги Геракла. Окна, в которое можно было бы пролезть, не было. Может, удастся прошмыгнуть в дверь. Она выглянула в коридор.

У порога возвышался выставленный на пост гвардеец. Воин глянул на нее, повернулся к ней — на его щите грозно скалилась страшная Медуза.

— Закрой дверь! — рявкнул он на нее. — Жди!

Кокцея тут же захлопнула створку. В глазах еще стояли змеи, развевающиеся на голове горгоны. Заметила щеколду, запиравшую дверь изнутри, моментально задвинула ее. Отступила от двери. Держась ближе к стене, подальше обошла кровать. Присела в углу на роскошный по местным меркам табурет — дифрос. Вспомнила, как всплакнула мать, когда Вирдумарий явился в их дом с приказом доставить Кокцею в императорский дворец. Она молча собрала дочери узелок, благословила ее именем Минервы. Сказала — пусть тебе улыбнется удача. Больше ничего не сказала. Где теперь этот узелок? Наверное, на кухне. Клиобела сразу отобрала его, сунула куда‑то в угол. На просьбу оставить узелок при ней, кратко ответила: «Глупости! Тряпок подтереться тебе, что ли, в императорском дворце не найдут!»

Стук в дверь отвлек девушку от грустных размышлений.

— Кокцея, открой, — послышался из‑за двери голос императора.

Девушку бросило в дрожь, в глазах помутилось. Что‑то необъятно — громадное, темное, страшное надвинулось на нее. Она почувствовала себя Андромедой, прикованной к скале и ожидающей появления из морской пучины страшного дракона, который собирался полакомиться ею.

В этот момент из‑за двери вновь послышалось.

— Да открой же ты, или я прикажу взломать дверь.

Чей это голос? Ужасного чудовища или отважного Персея, явившегося спасти ее? В легенде ничего не говорилось о том, что дракон может оказаться героем, а герой драконом. Кокцея вздохнула и отодвинула щеколду.

Коммод вошел в спальню, сразу у порога сгреб ее, поднял, попытался поцеловать. Кокцея отвернула голову, сжала губы.

— Что случилось, Кокцея? — удивился император. — Или я тебе не мил?

Последний вопрос вызвал у девушки приступ злобы. Она разрыдалась.

— Когда я увидала тебя, решила, что ты Персей, явившийся спасти меня от жуткого чудовища. Теперь вижу, что ты и есть чудовище.

— Почему? — искренне изумился Коммод. — Что же во мне такого чудовищного?

— Ты хочешь взять меня силой! — крикнула Кокцея. — Я должна исполнить долг женщины, который требует от меня мой повелитель? А потом?

— Что потом? — не понял Коммод.

— Ну, после того, как я исполню долг, и ты ублажишь свою плоть?

Коммод, явно раздраженный, подступил к ней, забившейся в угол. Был он высок, обнажен до пояса, в тусклом свете масляных ламп отчетливо проступал его хорошо развитый, умащенный маслом и растираниями торс. Лицо его, прежде добрейшее и счастливое, теперь странным образом потемнело, глаза сузились, на скулах заиграли желваки.

— Я не понимаю, чего ты хочешь? — спросил он. — Что значит потом? «Потом» бывают разные. Может, отправлю на кухню, а может, щедро наградив, верну домой. А может, навечно прильну к тебе и никогда более не отпущу от себя. А у тебя, до встречи со мной, — неожиданно заинтересованным тоном спросил цезарь, — какие намечались «потом»?

— Меня сватал наш сосед, отставной центурион Брокастий.

— И ты, конечно, была рада выскочить за него замуж? — усмехнулся император.

— Еще чего! — фыркнула Кокцея. — Нужен мне этот старый пень. Ему уже за шестьдесят

— А за кого ты хотела бы выйти замуж? — заинтересовался Коммод.

— Ну… — неопределенно ответила девушка и искоса, с некоторым интересом глянула на юношу.

Глаза у того расширились. Он отступил, вскинул руку и, словно обращаясь к небесам, возвестил.

— Боги! Великие боги! Каким удачным днем вы одарили меня. Благодарю тебя, Амур и нимфы! Наконец‑то я нашел суженную. Кто бы мог подумать, что моя избранница поселилась в далеком уголке империи, в нищей деревянной хижине у излучины великой реки. Кому бы в голову пришло, что ее удел кормить свиней хлёбовом, ухаживать за птицей, страдать от невозможности вырваться из круга пошлых, глупых сельских занятий, который под стать рабам, а не рожденной от семени Венеры. Или Дианы. — Он повернулся к ней и торжественно спросил. — От кого ты была рождена, Кокцея? Я — от Юпитера Капитолийского, потому и выгляжу таким грозным, беспощадным.

Неожиданно он сменил позу, засмеялся, хлопнул в ладоши.

— Это просто здорово! Кто бы мог подумать, что жизнь наградит меня чем‑то подобным. Меня, мрачного, потерявшего надежду на личное счастье правителя. Мы тотчас сыграем свадьбу, Кокцея. Немедленно!

Он повернулся к двери и громко позвал.

— Клеандр! — позвал он.

Тот опять же появился мгновенно, словно стоял за дверью. А может, действительно стоял и подглядывал в щелочку? Мало ли?

— Готовь обряд бракосочетания, — затем Коммод спросил у удивленно смотревшей на него Кокцеи. — Маму позовем?

— Чью? — не поняла девушка.

— Твою, конечно. Моя умерла четыре года назад. Не выдержала разлуки с отцом. Тот после мятежа Авидия Кассия отставил ее от себя. Так как насчет мамы?

— Ты это серьезно?

— Вполне.

— Зови. И брата.

— Это само собой. Как себя чувствует Матерн? — спросил он у Клеандра. — Способен ли он принять участие в торжественном обряде?

Клеандр пожал плечами.

— Разбудим, посмотрим, приведем в чувство. Но, господин…

— Что там еще? — поморщился цезарь.

— Послы германцев, господин. Они ждут встречи с тобой.

— С ума сошел! В такой момент, когда герой нашел любимую и жаждет сочетаться с ней узами брака?! Размести их где‑нибудь и больше не приставай ко мне с подобными глупостями. Также гони в шею всякого, кто прибудет от Сальвия, Помпеяна или Пертинакса. Все дела завтра, а сейчас — свадьба! Ты слышал — свадьба!.. Я сам оповещу всех, кто живет во дворце. Пусть все знают, что сейчас состоится свадьба Цезаря Луция Коммода Антонина, Отца Отечества, победителя германцев и сарматов, великого понтифика, восемнадцатикратного трибуна, двукратного консула, трехкратного императора с девицей всаднического сословия. Кстати, ты девица?.. — поинтересовался он у Кокцеи. — Впрочем, неважно, сейчас проверим.

Девушка вспыхнула.

— Господин, я честна перед тобой. К тому же мы не всаднического сословия.

— Какая разница. С гражданкой Кокцеей Матерной. Ты ведь гражданка?

— Да. Отец при выходе в отставку получил римское гражданство.

Клеандр принялся строить гримасы, растягивать губы, пожимать плечами, всем своим видом выражая некое сомнение.

— В чем дело? — подступил к нему император.

— Свадьба — это прекрасно. Но зачем шум поднимать. Все‑таки ночь на дворе…

— Действительно, — робко поддержала его из своего угла Кокцея. — Может, завтра?

Коммод задумался, начал расхаживать по комнате, при этом, словно разговаривая сам с собой, шевелил губами. Затем решительно возразил.

— Нет, сегодня, сейчас! Возлечь‑то надо. Шум поднимать не будем. В самом деле, сбегутся родственники, Помпеяны, Юлианы, отцы — сенаторы. Все начнут советовать, учить. Маму тоже звать не будем, — строго заявил он, обращаясь к Кокцеи, — обойдемся братом. И вообще следует поторопиться. Клеандр, одна нога здесь, другая там, чтобы немедленно собрал свидетелей. Очаг я как верховный жрец разожгу сам. Это входит в мою компетенцию. Сам же и благословлю молодых. Скорее, скорее! — заторопил он Клеандра, потом обернулся к невесте. — А ты, милая, переоденься. Позвать Клиобелу.

— Только не эту жирную свинью! — всплеснула руками Кокцея.

— Хорошо, пришли других рабынь, — приказал Коммод и вновь заторопил спальника. — Давай, давай, давай…

Император для скорости дал ему ногой пинка под зад. Клеандр стремглав бросился к двери.

* * *

Среди ночи, когда молодой цезарь вволю натешился и раскинувшись на ложе захрапел, обессиленная, испытывавшая острую боль женщина осторожно спустила ноги на пол и только попыталась встать, как Коммод крепко схватил ее за руку.

— Куда? Лежать!..

— Я выйти хочу… — испуганно ответила Кокцея.

Император громко крикнула.

— Эй! Кто там, у порога?

Дверь отворилась, и в комнату вступил преторианец, выставленный у спальни повелителя.

— Здесь, господин, — откликнулся он.

— Проводишь ее, — Коммод ткнул пальцем в Кокцею. — Потом приведешь обратно.

Не глядя на женщину, он улегся на правый бок и, зевнув, разрешил.

— Ступай.

Глава 4

В конце апреля легат III Августова, легиона Бебий Корнелий Лонг Младший прибыл в Виндобону. Вызвали его нарочным, срочно, без объяснения причин.

Добравшись верхами до Данувия, Лонг и сопровождавший его десяток чернокожих мавританцев переправились по наплавному мосту. На ходу Бебий с одобрением оглядел заметно обнажившиеся берега великой реки. Сушь стояла словно по заказу. Самое время выступать — горные реки обмелели, дороги просохли, так что трудностей с перевозкой метательных орудий не будет. Вообще, двигаться в пешем строю в такой чудесный день, какой выдался сегодня, куда приятнее, чем маршировать под дождем, по грязи.

Бебий со дня на день ждал гонца с предписанием выступать, однако в претории, должно быть, еще не наговорились, решили, что еще один совет не помешает. А может, это инициатива молодого цезаря? Кто знает, что он там надумал во дворце? Слухи ходили разные. Кое‑кто из приезжавших в лагерь трибунов утверждал, что молодой цезарь вовсе не помышляет о броске на север. Более того, вторую неделю не выходит из походного дворца, тешится с какой‑то бабенкой. Кто‑то поклялся, что император даже женился на ней. Все дела, мол, перепоручил своему зятю Помпеяну, начальнику над войсками Сальвию Юлиану и стареющему Пертинаксу, приказав им еще раз проверить обеспечение войск всем необходимым, а также возвести дополнительную переправу на Данувии возле Карнунта, но поднимать легионы не разрешил. Более — менее информированные люди, такие, как, например, ближайший друг, легат XIV Марсова Победоносного легиона Квинт Эмилий Лет, отвечая на письмо Лонга, уклонился от прямого ответа, когда же в поход. Сообщил только, что послы, которых Бебий сразу после смерти Марка Аврелия отправил в ставку, как в воду канули. По слухам они целыми днями пируют с молодым императором.

Подобная уклончивость заставила Бебия насторожиться. Прикинул так и этак — Лет не стал бы без причины таиться, и если решил умолчать о своих соображениях, значит, решил дать знак давнему приятелю — держи ухо востро.

В последние дни и в самом легионе забеспокоились. Молодые центурионы позволяли себе вслух осуждать нерасторопность высшей власти, нерешительность «стариков», сетовать на задержку с началом кампании. Кое‑кто из ближайшего окружения Лонга даже высказывался в том смысле, что молодой цезарь, дорвавшись до золотого лаврового венка, все никак не может утвердить себя. Более того, добавил тот же дерзкий, ему стало доподлинно известно, будто император ищет удобный предлог для возвращения в Италию.

— Это не нашего ума дело, — отрезал Бебий.

Теперь, оказавшись на правом — римском — берегу Данувия, легат невольно отметил немалое число взрослых мужиков, работавших в полях. Судя по выправке, все они служили в армии. Отчего же они не в лагере? Куда смотрят центурионы?

Фактик скользкий, мимолетный, малозначительный, однако жизненный опыт и уроки, даденные ему прежним императором, заставили собраться, обратить взоры не к небу, откровенно голубому и необъятному, не к живописно встававшему на северо — востоке девственной белизны облаку, не к изумрудным, покрытым лесом далям, не к милому сердцу семейству, проживавшему в столице, а внимательнее поглядывать по сторонам, примечать новенькое, которым обогатилась эта вечно юная, земная красота. Чем занимаются люди, где собираются толпы, почему в полдень, в самое рабочее время, в придорожной харчевне праздно сидят сложившие в угол доспехи и оружие легионеры?

Под ложечкой засосало, когда в виду военного лагеря, где размещались Пятнадцатый и Десятый Сдвоенный легионы, ему повстречался знакомый трибун, служивший при Помпеяне, и на вопрос легата насчет заседания претория ответил, что ни о каком заседании он не слыхал. По поводу же вызова Лонга трибун пожал плечами и только после некоторого раздумья признался, что краем уха слыхал, будто Бебия пожелал видеть сам император.

Сразу и день померк, и живописный пейзаж, какими всегда славились окрестности Виндобоны, обернулся самым удобным в мире местом для засады. Неужели Фортуна Примигения поддалась гневу и вновь открыла сезон охоты на людей? Особенно подозрительными показались ему стены военного лагеря.

Укрепленная, обнесенная двумя рядами стен обширная легионная стоянка располагалась неподалеку от Виндобоны и образовывала с этой крепостью единый оборонительный комплекс. На невысоких, осанистых, граненных башнях, на шестах, были вывешены штандарты и вексилумы* (сноска: Вексиллум или штандарт представлял собой четырехугольный кусок белой, красной или пурпурной материи, прикрепленный к перекладине древка и служил постоянным знаменем отряда конницы (турмы), а иногда и отдельных команд. В более поздние времена вексиллумом была снабжена каждая когорта. Отдельные части, имеющие вексиллум, назывались вексиляции). Повыше других трепетала на ветру вышитая на красном золотая волчица и играющие с ее сосками Ромул и Рем, символы Сдвоенного легиона, и синие козероги Четырнадцатого Марсова победоносного. Кое — где по стенам рисовались растянутые на поперечинах полотнища вспомогательных отрядов. Бебий невольно глянул на собственные флажки, под сенью которых он пустился в путь — их несли всадники — мавританцы из вспомогательного конного отряда. На одном развевался крылатый Пегас, на другом поднявший лапу, ревущий лев.

Оказавшись в лагере, Бебий верхом направился к комендатуре — большому двухэтажному зданию, расположенному посередине прохода, связывавшего боковые ворота. Здесь спешился, дождался дежурного легионера. Тот принял коня и передал, что во внутреннем дворике его ждет Публий Пертинакс.

Легат миновал службы, размещенные в главном корпусе, и свернул в небольшой внутренний дворик, куда скоро вышел стареющий полководец.

Бебий вскинул руку.

— Приветствую тебя, сенатор римского народа!

Пертинакс — выходец из Лигурии, сын вольноотпущенника, (то есть, по существу, сын раба) любил, когда к нему обращались не как заслуженному полководцу, но как к человеку, принадлежавшему к высшему сословию римского народа. Можно было назвать его и проконсулом — в консульское достоинство он был возведен Марком Аврелием в 174 году, однако на этот раз Бебий решил польстить полководцу по высшему разряду.

Пертинакс, дородный, с большим округлым животом, длиннобородый, высокий, — хмыкнул, кивнул, затем сел и предложил присесть тридцатилетнему легату.

— Знаешь, зачем вызвали? — он сразу перешел к делу.

— Нет, сенатор.

Пертинакс поморщился.

— Хватит. Я удовлетворен. Теперь обращайся ко мне по имени, как ранее, при Марке. А то в последнее время вы все, молокососы, стали такими вежливыми, такими любезными. Тот же Переннис, твой дружок! Прежде ел глазами начальство, а теперь уже и не взглянет в нашу сторону. Правда, на словах он сама учтивость! Смотрю, ты тоже запел…

— Больше не буду, Публий, но причину вызова я действительно не знаю.

Пертинакс вздохнул.

— Я тоже не знаю, но догадываюсь.

В этот момент где‑то вдалеке в северной стороне увесисто громыхнуло — видно, после полудня можно было ждать грозу. Пертинакс прислушался к затухающим раскатам и сменил тему.

— Что у тебя в легионе?

— Все готово.

— Надеюсь. Ты всегда был хорошим служакой. Правда, себе на уме, но это тоже не плохо. Простаки, Бебий, сейчас не в моде, на них теперь воду возят. Это тебе не прежние добрые времена, когда каждый, глядя на нашего императора, старался сегодня стать лучше, чем вчера, а завтра лучше, чем сегодня. Всякий пример заразителен, хороший тоже. Новые времена, новые песни. Теперь ценится наглость, а также, позволю себе заметить, гибкость хребта. Буду откровенен, в императорском дворце зреет мнение, что поход на север следует отложить. Более того, по чьим‑то расчетам выходит, что выгоднее заключить мир с варварами, чем пытаться обеспечить безопасность государства войной. Полагаю, ты разделяешь мнение, что поход на север — решение однозначное и пересмотру не подлежащее?

— Да.

Пертинакс вздохнул.

— Как легко и быстро ты согласился. Или ты хитер, как змея, или тебе еще не приходило в голову, что единственным спасением для тебя является скорейшее начало кампании. Это в твоих же интересах, Бебий, — напомнил Пертинакс. — Кто ты без войны? Пустое место. Всадник, каких много в Риме. Да, ты богат, но в чем я всегда соглашался с Марком, чему научился от него, — это брезгливому отношению к богатству. Оно не более чем средство и только глупцы полагают его целью. Цель была воздвигнута Марком и для армии, и для Рима, и для всего римского народа. Он сооружал ее долго, не жалея сил. Всех привлек к строительству. Мы все знали, мы верили, что стоит нам организовать две новые провинции, возвести непреодолимый вал на севере Европы, как безопасность империи будет обеспечена на сотни лет вперед. После выполнения это задачи, можно взяться за решение восточного вопроса. Я имею в виду тревоги, связанные с мятежом Авидия Кассия. Ты согласен со мной?

— Да.

Пертинакс, может, в виду краткости ответа, а может, прислушавшись к вновь последовавшим громовым раскатам, задумчиво покачал головой.

— Хорошо, вернемся к тебе. Итак, при установления мира чем ты будешь отличаться от средней руки центуриона? Ты богат, но твое богатство в Риме. Собираешься всю жизнь просидеть в этом диком краю? Или рискнешь уволиться? Вряд ли цезарь отпустит тебя. Проявишь своеволие, и я не дам аса за твою жизнь. Это при «философе» можно было сослаться на свое ведущее, на мировой разум, на всеобъемлющую пневму. Теперь наступили новые времена — если уйдешь из армии против воли принцепса, о тебе просто забудут. А то сочтут, что ты стал неискренен в любви к новому императору, тогда с тобой может случиться что‑нибудь и похуже. За новыми веяниями не уследишь, — полководец развел руками.

Он некоторое время молчал, чему‑то усмехался, потом, видимо, решившись, продолжил разговор.

— Если мечтаешь о лаврах Перенниса, нежданно — негаданно взвившегося в ближайшие дружки императора, поверь мне, старику, — это незавидная участь. Сегодня ты в фаворе, завтра голову с плеч долой. Ты всегда отличался рассудительностью, за что мы, в претории, всегда ценили тебя. Это все.

После этого разговора Бебий Лонг сразу успокоился, охладел душой. Решил навестить Квинта Эмилия Лета — может, дружок что‑нибудь посоветует? Однако легата в лагере не оказалось, он был послан с инспекторской проверкой по приграничью.

Делать было нечего, пора во дворец.

Бебий вышел из обширного здания, где располагался преторий и размещались казармы личной охраны императора, а также квартиры прочих привилегированных служак, сел на коня и сопровождении своих мавританцев направился в город.

Бебий Лонг въехал в Виндобону, имея за плечами подступавшую грозу. Взгромоздившееся до самого зенита, громадное, божественной белизны облако с божественной же медлительностью накрывало город. За то время, что он провел в Моравии и Богемии, Виндобона заметно расширилась, вернее, все более обжитыми показались ему предместья. Видно, сказывалось удачное место для города, ранее являвшегося лагерной стоянкой. Виндобона лежала на Янтарном пути, по которому в Рим везли товары, и, прежде всего, чудесный камень, излечивающий от многих болезней. Толпа на улицах была куда многолюдней, чем в воинском лагере, и легат готов был дать голову на отсечение, что среди взрослых мужчин многие являлись легионерами.

Скоро миновали местный форум и выходящую на площадь колоннаду храма Юпитера. На форуме остановились, легат даже спешился, постоял, поглаживая шею коня, помянул императора, вспомнил отца. Здесь ежегодно, 11 июня, в «праздник армии», объявленный наместничеством в память о «чуде с дождем», в присутствии одетых в белое граждан, совершались торжественные священнодействия, в жертву богам приносили бычка, барана и кабана. В этот день восемь лет назад, во время первого похода на левый берег Данувия, римские войска в тяжелейшую жару, в гибельных условиях под командованием императора Марка Аврелия одержали решающую победу над варварами.

Спустя несколько минут группа всадников вновь тронулась в путь. Скоро дорога пошла под уклон. Бебий мысленно вернулся к разговору с Пертинаксом. В его словах много правды. Как теперь будет с новым цезарем? Что ждет его, Бебия, «любимчика Марка — философа», которому прежний император доверил сформированный еще Юлием Цезарем легион, представлявший собой ударный кулак Северной армии. Третий Августов, считавшийся одним из лучших легионов, дислоцировался в Африке и только на время кампании против германцев был переведен в Паннонию. Численность подчиненных Лонгу частей вместе со вспомогательными и приданными отрядами составляла более десяти тысяч человек, при обычном легионном списочном составе в шесть тысяч. Другими словами, под началом Бебия находилось войско, способное сломить сопротивление варваров на главном направлении. Должность была слишком заметная и «хлебная», чтобы «старики» из верхушки претория смирились с выдвижением молодого еще человека. В случае успеха слишком много перспектив открывалось перед «молокосом», как назвали его Сальвий Юлиан и Помпеян. Даже Публий Пертинакс, прозванный легионерами «бородой» за длинные седые космы, свисавшие у него с подбородка, и, в общем‑то, доброжелательно относившийся к молодому легату, почувствовал в Бебии соперника. Однако при Марке им только и оставалось, что косо поглядывать на едва успевшего разменять третий десяток молокососа. Кем теперь они выставили «прыткого» легата перед новым цезарем?

Громыхнуло ближе, увесистей. Бебий невольно глянул на небо. Прежнее, ослепляющей белизны, небесное строение обернулось сизоватой исполинской тучей. Грозу неотвратимо натягивало на город. Улицы рьяно протягивало ветерком.

Легат вот о чем задумался. Выгоды, связанные с этим назначением, могли обернуться реальным возвышением только в случае успешно проведенной кампании. Если войны не будет, эта должность ничего, кроме хлопот с обманутыми в своих ожиданиях легионерами, не давала. И что? Какая в том беда? Это пустяки, как, впрочем, и предостережение Пертинакса насчет долгого безвылазного сидения в Паннонии или отправки вместе с легионом в Африку. Тревожило другое — успеть бы во дворец до грозы. Успеть бы определиться. Не проспать момент, когда громыхнет по — настоящему.

На глаз было видно, что общая цель, провозглашенная Марком, его изначальное стремление к добродетели, неугасимое желание просветить подданных, мало заботили самих подданных. Наглядным примером наплевательского отношения к замыслам «философа» мог служить пьяный центурион, позволивший себе выйти из таверны с красной опухшей рожей. На ногах он держался нетвердо и при этом непотребно выражался по поводу стоимости вина, подаваемого в этой забегаловке. Проходивший мимо мальчишка — раб нечаянно наступил ему на ногу. Центурион в сердцах ударил его палкой. Мальчишка взвыл и бросился наутек. Бебии наехал конем на вояку, по привычке выставил вперед и так выдающуюся нижнюю челюсть, спросил.

— Какого легиона?

Центурион был из молодых, на панцире ни фалер, ни лент. Обнаружив перед собой конного легата, подтянулся. Ответил твердо.

— Десятого. Пятая когорта.

— Почему в городе?

— Послан с поручением.

— Так и выполняй поручение, а не шляйся по харчевням.

— Слушаюсь.

Милостью богов успели до грозы.

Императорская ставка представляла собой комплекс зданий, выстроенных на крутом берегу небольшой реки, тоже называемой Виндобона, перед впадением в Данувий огибавшей город с юга. Перед дворцом была установлена колонна, посвященную громовержцу Юпитеру, слева преторианская казарма и конюшня, справа сад и служебные помещения. Северный фас бастиона образовывала крепостная стена Виндобоны. Подходы к главной крепости и стенам дворца со стороны поймы перекрывались боем метательных орудий и арбалетов.

Первое, что отметил легат, въехав на внутренний двор замка, это непривычный шум и неожиданно бойкое многолюдье в замке. При Марке слуг и рабов в замке было раз, два и обчелся, подавляющее большинство составляли люди в военной форме. Прежде здесь было подчеркнуто тихо; даже здания, крыши зданий, опершиеся о колонны, деревья в саду, вписанном в один из углов крепостного укрепления, казались погруженными в какое‑то задумчивое, созерцательное состояние. Все тогда ходили неспешно, никто не позволял себе повышать голос, тем более кричать друг на друга, что теперь являлось любимым развлечением многочисленной челяди. Или спорить во всю силу легких, чем занимались возле канцелярии императорские вольноотпущенники. Вокруг них толпились клиенты, лица их были азартны, глаза горели, словно им тоже не терпелось вволю покричать. Рабов, пусть особо важных, состоявших на дворцовых должностях, теперь сопровождали юнцы из того же сословия. Бросалось в глаза обилие женских лиц. Войной здесь и не пахло — у Бебия, опытного офицера, глаз был наметан.

Всадники спешились у конюшен. Мавританцев отвели в казарму. Клеандр, поджидавший легата, повел его в сторону бань, где в крытом зале Коммод упражнялся с оружием. Здесь же находились префект Переннис и два незнакомых Бебию молодых человека. Один из них, по — видимому, принадлежал к римской знати, другой, томного вида, с подкрашенными глазами красавчик, судя по наряду, являлся вольноотпущенником.

— Аве, цезарь, — легат вскинул правую руку.

— А — а, Бебий, — откликнулся Коммод и жестом пригласил гостя подойти ближе. — Переннис утверждает, что не знает фехтовальщика лучше тебя. Покажи‑ка нам свое умение.

Бебий искоса глянул на приятеля, однако тот слова не промолвил.

— Рад служить великому цезарю! — отрапортовал Бебий и как обычно в таких случаях принял зверский вид.

Это сделать было нетрудно, так как его нижняя челюсть заметно выступала вперед. Стоило Бебию чуть — чуть добавить в выпячивании, как, глядя на него, дрожь пробегала по жилам.

— Перестань, Бебий, — откликнулся император. — Не надо официальщины, мы ведь старые знакомые. Я всегда был уверен в твоей верности, так что давай запросто.

Взгляд у императора на мгновение затуманился, словно в тот момент он увидал что‑то далекое, зыбкое, невесомое, что роднило его с Бебием. Он неожиданно и радостно улыбнулся, затем повторил.

— Да… Можешь обращаться ко мне по имени.

— Слушаюсь, Луций.

Теперь засмеялись все четверо, в том числе и Переннис, которому, по — видимому, уже не составляло труда называть императора Луцием.

— Ладно, слушайся, — согласился Коммод. — Знаком ли ты с моими друзьями? Они только что прибыли из Рима. Это — Саотер, вольноотпущенник. Правда, хорош? Вылитый Антиной* (сноска: — раб императора Адриана, юноша поразительной красоты, слава о котором сохранилась в веках. Император считал его живым воплощением божественной красоты. Судьба его трагична — совсем юным он утонул в Ниле). Саотер родом из Вифинии. Любитель красиво наряжаться, обладает очень чувствительной душой. Муха, севшая на одежду, лучик солнца, проникший сквозь отверстие в зонтике, способны привести его в отчаяние. А это Публий Витразин. Слыхал о Витразине, знаменитом гладиаторе, сумевшем выбиться в богачи и записаться в сословие всадников, а потом его казнили за участие в заговоре Авидия Кассия. Это его сын? Помнится, ты был не в ладах с гладиатором, но ты не робей, я постараюсь защитить тебя от злобных происков этого молодца. Он весьма искусен во всевозможных проказах и интригах.

Молодой Витразин и Бебий обменялись взглядами, оба холодно улыбнулись. Сказать, что Бебий и Витразин Старший были не в ладах, значило безжалостно исказить истину. Не в ладах они были после первой встречи в Карнунте, в ставке Марка Аврелия, а после Антиохии, где Витразин, принимавший участие в заговоре Авидия Кассия, едва не погубил Лонга, они стали врагами, жестокими и беспощадными. Доклад Бебия о том, как бывший гладиатор, а в ту пору богатый вольноотпущенник, подвел под жуткую казнь личного телохранителя императора Сегестия Германика, послужил основанием удавить Витразина в тюрьме.

Император прервал воспоминания.

— Итак, Бебий, какие приемы ты предпочитаешь использовать в рукопашном бою? Какими правилами руководствуешься? Кого считаешь величайшим из гладиаторов? Согласен ли с Публием, что его отец Витразин наилучший боец из всех, кто выступал на арене?

Бебий немного растерялся.

— Государь, в рукопашной схватке важно не количество выученных приемов, а совершенное владение одним — двумя, не более пяти. Главное, отточить их до автоматизма. Правил немного. Первое, колющий удар — наилучший из всех доступных. Тот, кто пытается рубить мечом, подлежит осмеянию. Удар рубящий, с какой бы силой он ни падал, нечасто бывает смертельным, поскольку жизненно важные части тела защищены и оружием, и костями. Наоборот, при колющем ударе достаточно вонзить меч на длину пальца, чтобы рана оказалась смертельной, но при этом необходимо, чтобы клинок вошел в жизненно важные органы. Затем, когда наносится рубящий удар, обнажается правая рука и правый бок. Колющий удар наносится при прикрытом теле и ранит врага раньше, чем тот успеет заметить.

Он неожиданно прервался и глянул на императора.

— Прости, Луций, ты славишься умением фехтовать, а я рассказываю тебе азбучные истины.

— Пусть Витразин послушает. Он здесь похвалялся гладиаторским искусством. Мы поспорили, что лучший фехтовальщик моей армии справится с любым гладиатором.

— Только не с моим отцом! — воскликнул молодой человек. — Ему не было равных.

— Почему не было, — пожал плечами Бебий. — Его побеждали Осторий Плавт — это случилось на моих глазах. Однажды его одолел и Сегестий Германик, и только милость толпы и благоволение императора Антонина спасли его. Этого боя я, правда, не видал.

— Они побеждали, используя подлые приемы! — возразил молодой человек.

Бебий усмехнулся.

— В бою не существует подлых или неправильных приемов.

Публий Витразин решительно не согласился с легатом.

— Да, против варваров, мало чем отличающихся от животных, можно и не стесняться, однако на арене амфитеатра, в присутствии цезаря, каждый боец должен соблюдать кодекс чести, дать зрителям великого Рима время насладиться мастерством…

— Именно поэтому, — перебил его Бебий Лонг, — я не очень‑то высоко ставлю искусство гладиаторов. В настоящем сражении от него мало толку?

Теперь возмутился император, известный поклонник гладиаторских боев, скачек и всяких других развлечений на арене, особенно сражений с дикими зверями.

— Не скажи, Бебий. Средней руки гладиатор составил бы честь нашему войску, не говоря уж о подлинных мастерах.

— Подлинный мастер — да, государь. От остальных толку мало. Ваш отец уже пытался призвать их в армии. В легионах прижилась едва ли двадцатая часть, и то только те, кто из военнопленных.

Коммод нахмурился.

— В чем причина?

— Сила солдат в действии строем, организованной массой. На поле боя места для демонстрации искусства владения мечом обычно не хватает. Развернуться негде. Наши легионы сильны дисциплиной, выучкой в действии сообща. Когда легионеру приходится браться за меч, важна не красота, а умение быстро, с одного удара сразить противника. В сражении публики нет, аплодисменты выпрашивать не у кого. Если хочешь выжить, тем более победить, нельзя давать шанс противнику увернуться от решающего удара. В этом все искусство солдата. В бою тот хорош, кто соединяет свободное владение оружием, взгляд, соображение, быстроту и точность. Лично я предпочитаю орудовать щитом.

— Как интересно! — воскликнул Саотер и захлопал в ладоши.

Удивился и император. Недовольство его растаяло.

— Как это? — поинтересовался он.

— Щитом, государь, можно бить снизу вверх, в горло или подбородок противника — они обычно незащищены. Можно нанести удар умбоном* (сноска: массивная металлическая бляха, в центре щита, округлый выступ (им можно было оглушить противника). Он являлся центром рельефной композиции.) в грудь или ударить нижней кромкой по стопе или голени врага. Одним словом, победа достается тому, кто не теряет голову и способен использовать все, что подвернется под руку.

— Это все слова, слова, слова, — скривился Витразин.

Император поддержал его.

— Он прав, Бебий. Я, собственно, приказал вызвать тебя в ставку, чтобы ты продемонстрировал свое искусство, сразился на моих глазах и подтвердил славу лучшего бойца в армии. Витразин вызвался быть твоим противником. Мы поспорили, и я поставил на тебя.

Бебий Лонг опешил. В этом и состоит причина спешки? В такой момент?! Он бросил взгляд на Перенниса — подскажи, не шутит ли принцепс? Что имеет в виду? Что вообще здесь творится? Префект, все время помалкивающий, и на этот раз ничем не выразил своих чувств. На его лице ни одна жилка не дрогнула. Он держался возле принцепса одновременно и раскованно, и с известным, понятным только опытному служаке напряжением, словно постоянно ждал приказ. При этом Переннис вовсе не «ел глазами начальства» — начальству это надоедает. Старался быть незаметным, но всегда оказаться под рукой, однако это искусство еще не в полной мере давалось ему, — напряжение пока пересиливало.

Между тем молодой Витразин небрежно упер руку в бок и, глядя прямо в глаза легата, заявил.

— Не думай, Бебий Корнелий Лонг, что тебе удастся легко справиться со мной, на первый взгляд юным и неопытным в умении обращаться с оружием растяпой. Ты глубоко ошибешься, если позволишь себе небрежность или легкомыслие, потому что я — сын Витразина, самого знаменитого гладиатора в истории Рима. Он никогда не знал поражений и по этой причине, за доблесть, был вознесен в ряды славных граждан Вечного города…

Легат вздохнул и предложил Саотеру примкнуть к товарищу. Двое против одного — эта идея очень понравилась императору, однако вифинянин жеманно всплеснул руками.

— О, нет, нет и нет. Это не для меня. Мое дело — цвести, ублажать, любить и быть любимым. Если желаешь, Бебий, я мог сразиться с тобой в другом, более уютном и затемненном месте.

Глаза у легата расширились, он невольно открыл рот, отчего на его лице нарисовалось удивленное, совсем детское выражение.

Коммод захохотал, хлопнул Бебия по плечу — он был на полголовы выше легата — приструнил Саотера.

— Не вздумай соблазнять моего лучшего воина, негодник. Тебе мало, что правитель мира поддался на твои чары. Прикажи подать нам калду* (сноска: вино, разбавленное водой, смешанной с медом и пряностями). Ты ведь теперь управляющий в моем дворце. Так что побеспокойся. Я хочу пить.

Между тем Витразин и не собирался кончать речь, доказывая тем самым, что отец не поскупился не только обучение его военному искусству, но и на его образование.

— …Всякому удачному приему он обучал меня по много раз, но главная заповедь, которую преподал мне отец, заключается в том, что мало отвечать ударом на удар. Следует еще победить соперника духом, заранее нагнать на него ужас. Еще до схватки привести его к мысли о невозможности победы и неминуемой гибели и позору, если он попытается воспротивиться занесенному над его головой мечу…

— Мы сражаться будем или нет? — спросил Бебий.

Коммод вмешался, дал знак Переннису.

— Тигидий, помоги Бебию, прими оружие.

Прежде всего легат бережно уложил на возвышение серебряный жезл с маленьким орлом на вершине — знак командира легиона, поставил богато украшенный, с нащечниками и козырьком, шлем с роскошным плюмажем из страусиных перьев, окрашенных в алый цвет, снял белый плащ с широкой красноватой полосой. Затем расстегнул пояс — сингулум, на котором был подвешен слегка изогнутый иберийский меч. Другой меч, называемый «пуджио», — малый, с узким тонким лезвием, был пристроен к перевязи, переброшенной через правое плечо. Пояс и перевязь Бебий передал по — прежнему молчавшему Переннису. Тот помог ему расстегнуть крючки на богато украшенной гравировкой кирасе, защищавшей грудь и плечи. Снизу к кирасе были прикреплены ниспадающие кожаные полоски, прикрывающие живот и пах. Наконец Бебий Корнелий Лонг остался в тонкой шерстяной тунике. Он взял деревянный, предназначенный для упражнений, меч и вышел в центр зала, где его уже дожидался Витразин.

— Приступайте, — объявил император. — Схватка на мечах, без щитов. До первого падения или потери оружия.

Противники встали во вспомогательную позицию. Первым решился на атаку Публий Витразин. Он сделал ложное движение плечом — Бебий перехватил его взгляд, сознательно уклонился в сторону и сделал полшага назад, стараясь выйти из меры* (сноска: отступить на расстояние, на котором противник не может достать концом своего клинка). В следующее мгновение Публий решительно бросился вперед, и Бебий, заранее предвидя его выпад, сдвинулся в бок и успел подставить ногу. Молодой человек споткнулся и упал на пол. В следующее мгновение, не давая возможности подняться, легат навис над ним и приставил меч к груди.

Коммод восторженно зааплодировал.

— Ты обучишь меня этому приему, Бебий, а сейчас в парилку. Массаж, вода, потом знатный обед. Я угощаю, Бебий. У меня сегодня дичь — жареный гусь с яблоками. Пальчики оближешь. После чего мы кое‑что с тобой обсудим. А ты, Тигидий, — император обратился к префекту, — продолжишь переговоры с варварами и передашь им мои условия.

— Рад исполнить, великий, — поклонился Переннис.

Глава 5

Разговор состоялся в таблинии, после действительно очень вкусного и обильного обеда, во время которого Саотер так и льнул к императору. Тот вовсе не был против, время от времени прижимал его к себе и целовал в губы. Правда, и прогнал его без церемоний, столкнул с ложа и добавил ногой. Пинок оказался увесистым, вифинянин покатился по полу. Встал обиженный, надул щечки и едва не заплакал. Коммод строго прикрикнул на него.

— Нечего нюни распускать! Займись делом, даром, что ли, я тебя в управляющие произвел.

Витразин и Переннис поспешили покинуть помещение без дополнительного напоминания. Император предупредил префекта.

— Отправляйся на переговоры. Завтра доложишь.

Оставшись вдвоем с Бебием, император долго молчал, потягивал калду, прищурившись, посматривал на легата. Того томила неизвестность. Первый после долгого молчания вопрос императора прозвучал ошеломляюще.

— Вспоминаешь Марцию?

Бебий сглотнул.

— Нет, государь. Редко.

— А я часто, — признался Коммод. — Всякий раз, когда испытываю грусть, ее лик приходит на ум. Шкатулка у тебя сохранилась?

— Да. Храню в Риме, под присмотром Виргулы.

— Сын подрастает?

— Да, уже скоро восемь лет исполнится.

— Он знает, кто его отец?

— Нет, государь. Его считают сыном Сегестия и Виргулы.

— А как твоя Виргула к нему относится?

— Любит, государь. Относится как к родному. Она вообще добрая женщина.

— Помнишь, как ты, Лет и Тертулл стояли перед моей матушкой и договаривались выкрасть Марцию? Там еще Сегестий Германик присутствовал, телохранитель отца. Вот уж был рубака так рубака, он меня и учил владеть оружием, — император вздохнул. — Ты держал шкатулку под мышкой. Я вырвал коробочку у матушки, открыл и увидал на крышке ее портрет. В такую можно влюбиться, жизни не пожалеть. Какая разница, что она рабыня. Кажется, твоя мать Матидия продала Марцию этому лысому развратнику Уммидию Квадрату. Помнишь Уммидия?

Бебий кивнул, опустил голову. Ожогом вспомнились короткие и страстные встречи с Марцией, выросшей в доме Лонгов и отданной ему после возвращения из первого похода, чтобы унять мужское желание.

Желание унял и влюбился — до умопомрачения, до решимости бросить все. Матушка не позволила. Пока Бебий, служивший в ту пору преторианских когортах, отсутствовал, Матидия продала Марцию зятю Марка Аврелия Уммидию Квадрату. В ту пору Бебий и совершил неподобающую потомку славного рода Корнелиев дерзость. В компании с друзьями — Квинтом Летом и Сегестием — он выкрал девушку из виллы Уммидия и спрятал рабыню в доме Германика. Император Марк Аврелий Антонин, разбиравший это поразившее весь Рим похищение, отправил Бебия, Квинта и Тертулла в ссылку. Сколько в ту пору было Коммоду? Лет десять, не больше. Он тоже рвался участвовать в похищении Марции.

Император потягивал вино из огромного золотого фиала, помалкивал, видно, тоже разглядывал воспоминания.

Ссылка в Сирию обернулась приключением, во время которого Лонг нашел жену, Клавдию Секунду. Что‑то около десяти лет минуло с той поры. Он искоса глянул в сторону императора, — какая причина заставила его, бывшего в ту пору совсем мальчишкой, вспомнить эту давнюю историю? Чем больше он общался с новым цезарем, тем менее понимал его.

Луций Коммод Антонин в упор посмотрел на легата, затем спросил.

— Выходит, все у тебя в порядке, все по воле богов устроилось. Что ж, я рад. Домой не тянет?

Бебий вновь машинально кивнул. Император, вроде бы удовлетворенный таким ответом, усмехнулся.

— Меня тоже. Эта Паннония надоела хуже Клиобелы.

Заметив недоумение во взгляде легата, император неожиданно заливисто, от души рассмеялся.

— Ты не знаешь, кто такая Клиобела? Я тебе завидую, Бебий. Также завидую тем, кто гуляет по римским форумам, парится в римских банях, посещает конные состязания, может воочию наблюдать за непревзойденными в своем деле гладиаторами. Какие бойцы выступают на арене! Витразин сообщил мне их имена. Какие имена! Это же просто песня: Аттилий — живодер, Афинион, этот из киликийских разбойников, сицилиец Тимофей, пердун и похабник, каких свет не видывал. Как он пускает ветры на арене! Это надо слышать!.. Если бы ты знал, Бебий, как я скучаю по италийскому небу. Однако не нами устроен этот мир, не нам и горевать по поводу его несовершенства. Наша обязанность исполнять долг. Так, кажется, утверждал мой отец. Мудрые слова. Вспоминаю, он также добавлял, что бездумное исполнение долга есть худшая пародия на волю небес. Дурак с инициативой — самое разрушительное орудие в любом хозяйстве, особенно в империи. Так что, давай не будем дураками и выпьем еще по одной.

Он щелкнул пальцами, и стоявший, словно истукан, молоденький, первой свежести негритенок тут же ожил и наполнил императорский сосуд. Столь же юная, едва скрывавшая страх рабыня долили вино Бебию. По — видимому, ей уже объявили, что сегодня ночью она будет ублажать гостя императора. Вот этого, здоровенного, со зверским лицом легата. Бебий прикинул — на вид рабыне было лет двенадцать, не более того, худенькая, ребенок. Не так уж высоко ценил император своего гостя, если подобрал ему такую кроху.

Коммод возблагодарил богов за щедрость, Фортуну за удачу и опрокинул фиал. Когда Бебий осушил свой, он продолжил.

— Вернемся к тебе, Бебий. Значит, скучаешь по дому?

— Так точно, государь.

— А тут приходится пить ледяную воду, проверять патрули, муштровать новобранцев, следить в оба за враждебными племенами и ждать, когда же этот юнец отдаст приказ двигаться на север. Так, Бебий?

— Да, государь.

— Хвалю за откровенность. Я долго перебирал, с кем бы мне поговорить по душам, кому доверить тайные мысли, с кем посоветоваться. Всех перебрал — и «стариков» из претория и тех, кто из молодых да ранний. Лет, твой напарник в поездке. Переннис покладист, но неловок, никак не может справиться с волнением от близости к моей особе. Никак не может поверить, что имеет возможность запросто общаться с божественным императором. К тому же он мелкая сошка, а тебя в армии знают. Твое прозвище известно самому последнему саперу — фабру. «Любимчик философа»! Это звучит. Сам я никогда не был у отца в любимчиках, но каждому свое. Было время, когда боги решили доверить управление Римом философу — вероятно, посчитали, что и это блюдо стоит попробовать. А то все Траяны да Домицианы, вояки да изверги. Теперь обратились ко мне, гуляке и фанфарону, забавнику и шутнику, бабнику и папнику. Ты согласен, что смертные не вправе обсуждать этот выбор?

— Согласен, государь. Мне и в голову не приходило…

— Подожди, — перебил его император. — До головы еще дойдем. Скажи, Бебий, ответь мне прямо, без уверток и опаски, — ты полагаешь, что успех похода обеспечен? Все те меры, которые предпринял отец, вся эта мощная сила, более сотни тысяч воинов дают полную гарантию победы?

— Государь, принято считать, что на войне все решает число воинов, их доблесть, искусство военачальников и судьба, которой подвластны все человеческие деяния, а исход войны всего более. Так утверждал Тит Ливий, а старику можно верить. В таком случае ни один, даже самый великий полководец не вправе заранее утверждать, что победа обеспечена и стоит только протянуть руку и взять ее. Однако все, что касается первых трех условий, — сделано.

— Я как раз и желаю протянуть руку и взять ее. Никакая другая победа меня не интересует. Дело не в интересе, славе, дело даже не в трофеях. У меня нет выбора, Бебий, и я хочу объяснить почему. На протяжении десятилетия мы воюем с германцами уже второй раз. Воюем третий год, и каков результат? Их сопротивление ослабевает? У них дрожат коленки? Они с ужасом ждут, когда римские войска вторгнутся в их пределы? Если ты полагаешь, что я не понимаю сути замысла отца, ты ошибаешься. Я вник и полностью согласен, что в тех условиях, в каких воевал Марк — это было разумное и, безусловно, исполнимое решение. К сожалению, я нахожусь в других условиях, и мое желание заключить мир с германцами, это не прихоть, не боязнь перед суровыми испытаниями, не каприз юнца, но суровая необходимость.

— Как это? — не смог сдержать удивления Бебий.

— Ты давно не был в Риме и не знаешь, о чем твердят на его улицах. Витразин сообщил, что в народе ходят упорные слухи, что едва вышедшему из детского возраста Коммоду следует предпочесть мужа в зрелых годах, ничем не запятнанного, знатного, родственника Марка.

— Мало ли о чем болтает римский плебс! — воскликнул Бебий.

— Ты заблуждаешься, Бебий. Слухи — это не болтовня. Римский плебс — это и сборище голодранцев, и безмозглая толпа, но и сила, живущая по своим законам и способная смести любого, кто станет ей неугоден. Отец попытался отнять у народа развлечения и заставить всех быть философами. Он доказал свое право требовать от народа того, чего ему не присуще. Я же не философ, наоборот, меня с детства терзали философией. Я не желаю бесстрашно, в здравом рассудке принимать смерть, чему учит эта наука. Я вообще не желаю умирать. Беда в том, что я могу быть либо цезарем, либо никем. Кто из более удачливых соперников, если такие найдутся, оставит меня в живых? Согласен?

Легат кивнул.

— Вот из этого постулата я и вынужден исходить. Я не говорю, что угроза зрима или неотвратима, но у меня складывается впечатление, что кое — кому просто не терпится втянуть меня в войну на границе. Кто‑то очень хочет, чтобы я увяз здесь по уши и не мог не то, чтобы уехать в Рим, но даже на короткий срок вырваться из Паннонии. Сколько я ни допытывался у Пертинакса, у Сальвия Юлиана — успеем мы дойти до Океана за одну кампанию? — никто из них не взял смелость твердо ответить мне: да или нет. Все взывают к богам, отдаем будущее на их суд. Это значит, что никто из них до конца не уверен, что мы решим эту задачу за год. Согласись, в том положении, в каком находился отец, это, в общем‑то, ничего не значило. Годом позже, годом раньше, какая разница! Стоило ему, победителю парфян, квадов, маркоманов, каких‑то гермундуров — одним словом, матерому цезарю, — едва шевельнуть легионами, как мятежник Кассий сразу рухнул. Отец был символом, полубогом, никому в империи после урока, преподнесенного им сирийцу, в голову не приходило бросить ему вызов. С чем же столкнулся я? На, почитай.

Он вытащил из‑за пазухи тоги свиток и, не глядя, протянул его в пространство.

Безмолвный негритенок аккуратно взял документ, передал его рабыне. Та, в свою очередь, двумя руками приняла свиток и с поклоном протянула его легату. Бебий Корнелий Лонг угрюмо взглянул на нее, и ручки у девочки дрогнули. Гость принял послание, развернул его и увидел подпись Ауфидия Викторина, городского префекта Рима, ответственного за порядок в столице и Италии.

— Читай там, где я оставил отметину ногтем. Читай вслух, — подал голос Коммод.

«…все эти знамения ясно показывает, что римский народ обожает сына великого Марка. В городе теперь носят исключительно его любимые цвета. Женщины известного поведения, которым он когда‑то оказывал честь и одаривал любовью, теперь нарасхват. Они дерут втридорога, и, несмотря на это, к ним выстраивается очередь из лиц всаднического сословия и сенаторов. В городе нет уголка, где бы ни славили нашего императора, нашего богатыря, нашего Геркулеса, чья десница могуча и неподъемна для врагов».

— Видал, — произнес цезарь, — в очередь к шлюхам выстраиваются. Ручища моя неподъемна для врагов. Я, конечно, малый крепкий, вымахал, что надо, мечом, копьем владеть умею, однако я жду от Ауфидия подробного и проницательного отчета о настроениях в городе, а он шлет и шлет мне панегирики. Понятно, он опасается за свое место, но описывать поведение шлюх в тот момент, когда решается судьба империя, по крайней мере, легкомысленно. А вот что рассказали мои друзья, недавно прибывшие из Рима. В сенате разброд, нелестные для меня разговоры. Многие, очень многие, полагают, что передача власти по наследству — неслыханный и незаконный вызов древним установлениям, которыми живет город. Кое‑кто возмечтал о том, чтобы набиться мне в советники и указать верную дорогу к славе. Другие, как я уже сказал, вслух заявляют, что распутный сын великого отца недостоин править Римом.

Он спустил ноги, сел на ложе, ссутулился.

— Прикинь, Бебий, что начнется в Риме, когда там узнают, что я застрял в Богемии. Сколько радости для тех, кто предупреждал о моей незначительности, неумении управлять государством. И в такой момент меня усиленно вынуждают отодвинуть войска подальше от Рима, увязнуть в непроходимых лесах и болотах, бросить столицу и, следовательно, империю на произвол судьбы. Или на попечение тех, кого я выберу, ведь мне придется утвердить кого‑то в должности управителя государством.

— Государь, я готов выполнить любой твой приказ.

Император поморщился.

— Не о тебе речь. Твое дело командовать легионом. Хорошо будешь командовать, станешь сенатором, а то и консулом, получишь провинцию в наместничество. Ты что не понял, о чем я веду речь?

— Понял, государь. Тебя беспокоит, как бы тебя не оставили не у дел в тот самый момент, когда обострится положение на востоке империи.

Коммод закивал.

— Именно! План проще не бывает! Как только я увязну на севере, кто‑нибудь из наместников на востоке поднимает мятеж, и я оказываюсь зажатым между двух огней.

— Но, государь, с легионами Северной армии тебе победа обеспечена. Мы все встанем за тебя.

— Но зачем вставать? Зачем доводить дело до гражданской войны, ведь война, ты сам только что сказал, дело ненадежное.

— Какой же ты видишь выход, цезарь?

— Мир с варварами. Надежный, долговременный, обеспеченный присутствием на границе лучших легионов. Лучшей острастки для внешних и внутренних врагов не придумаешь. Отсюда я могу легко перебросить войска по любому азимуту, в то же время близость коварных германцев и кельтов по ту сторону Данувия не позволит нашим воинам, от рядового до полководца, расслабиться.

— Государь, помнишь, я был сослан Сирию. Мне лучше других известна трещина, которая перед кончиной очень тревожила твоего отца. Восточная часть империи, если вовремя не доглядеть, вполне может отколоться и пуститься в самостоятельное плавание. Согласен, что перед началом летней кампании надо еще раз все хорошенько взвесить. Все равно лично я полагаю, что поход необходим. Я согласен с твоим отцом, что, разгромив варваров на севере и водрузив легионные орлы на берегу Океана, мы тем самым решим обе задачи: сохраним единство империи и обеспечим безопасность северных границ. Однако твои доводы тоже весомы. Стоит молодому цезарю застрять в Моравии и Нижней Германии, и нельзя исключить безумств, которые могут родиться у кого‑то в воспаленном воображении. Конечно, я не обладаю полнотой информации, чтобы дерзнуть советовать тебе, однако этот разговор придал мне надежду, что решение будет принято разумное и дальновидное. А это так важно для легата. Вот почему я сказал, что готов выполнить любой твой приказ.

— Это я и хотел услышать. Я требую от тебя немногого. На будущем совете твердо выскажи свое мнение насчет того, о чем мы здесь только что говорили. Спроси, кто готов дать гарантии, что за оставшиеся шесть месяцев мы добьемся успеха и организуем новые провинции?

Бебий поколебался.

— Но я верю в успех кампании нынешнего года.

— Можешь предложить себя в главнокомандующие. Я тебе доверяю и, если не будет других предложений, поддержу твою кандидатуру.

— Нет, цезарь. Это мне не по плечу.

— А Пертинакс, например, ответил, что он готов взять на себя ответственность. Правда, потом стушевался. Неожиданно заявил, что взвесил все за и против и пришел к выводу, что в нынешнем положении никто, кроме императора не может возглавить поход. Как полагаешь, к чему он клонит?

Бебий пожал плечами.

— Я не знаю, я не Пертинакс.

— И я не знаю. Я прошу тебя озвучить свое мнение на совете, только и всего. Повторяю еще раз, можешь предложить себя в главнокомандующие.

Он сделал паузу, выпил еще вина и заявил.

— Все, на сегодня хватит. Приглашаю тебя проветриться. Сегодня ты останешься у меня, я назначаю тебя своим гостем. Как тебе дичь, которую мы только отведали?

— Что‑то потрясающее, — признался Бебий.

— К тому же у меня есть замечательное фалернское, которое только что доставили во дворец.

— Государь, у меня есть просьба.

— Говори. Готов исполнить все, что бы ты ни попросил. Желаешь, чтобы тебя обеспечили женской лаской? Сделаем. Есть у меня огурчик, пальчики оближешь. Его уже и Переннис, и Витразин попробовали — говорят, что‑то необыкновенное. Буря и страсть, а вопит так, что в городе слышно. Потрясающе.

Заметив, как изменился в лице Бебий, император рассмеялся.

— Я не настаиваю. Не хочешь не надо, спи один в холодной постели. Что за просьба?

— Государь, разреши Тертуллу вернуться в Рим. Десятый год поэт живет в Африке. Он раскаялся и молит о прощении.

— Это какой Тертулл? Который спал с моей матушкой? А что, его до сих пор не помиловали? Ничего не скажешь, был весельчак. Теперь, наверное, поумнел. Хорошо, Бебий, пусть возвращается в Рим, но только при одном условии. Никаких шуточек, намеков, эпиграмм. Пусть займется описанием моего славного царствования. Договорились?

— Да, мой государь.

* * *

В военном лагере Бебий привык ложиться с заходом солнца, так что заполночь он уже не мог скрыть зевоту и государь милостиво разрешил ему отправляться спать. В такой поздний час легату было трудно состязаться в жизнерадостности с друзьями Коммода.

Шум во дворце не стихал долго. Бебий проклял демонов, затащивших его в это аидово гнездо, в эту пыточную, где без конца вопили, ругались, хохотали. Друзья цезаря декламировали бессмертные строки Вергилия, старались перекричать друг друга, а то вдруг начинали соревноваться в умение дудеть в трубу. В лагере Бебий всегда спал в пол — уха, служба приучила реагировать на каждый непонятный, незнакомый звук, потому что на вражеской территории всякий подобный окрик, свист, птичья трель, совиное ухание, трубный рев оленя могли таить опасность. Здесь опасности не было, но пересилить себя трудно — каждый раз, как во дворце кто‑то начинал голосить петь, бряцать, он вскидывал голову. Окончательно допекла его ссора в коридоре, рядом с его дверью.

Началось с душераздирающих криков и громкой ругани, на которую не скупился взволнованный женский голосок. Затем кто‑то завизжал, заохал, в ответ послышались звучные шлепки. Бебий рывком сел на ложе. Из коридора неслось «Ой, убивают! Уберите от меня эту безумную! Отнимите у нее кинжал!», — все комком! — затем тончайшее «Ой — ё-ё — ё-ё — ё-й!» и, наконец, кто‑то рявкнул басом: «Лярвы вас раздери, что здесь творится!»

Бебий не выдержал и выскочил в коридор.

У дверей спальни императора шла отчаянная борьба. Какая‑то молоденькая девица с распущенными волосами, в разорванной тунике, совершенно обезумевшая, пыталась достать кинжалом до смерти напуганного, нарумяненного и надушенного Саотера, который, по — видимому, направлялся в спальню Коммода. Визжал вольноотпущенник, грозила и нападала девица. Ее пытался удержать могучий преторианец, однако и ему было нелегко справиться с напором, который выказала неизвестная злоумышленница. Разгневанный, появившийся в окружении толпы слуг император, которому принадлежало: «Лярвы вас раздери!..» — тоже пытался разнять дерущихся.

На лице вольноотпущенника кровоточила глубокая ссадина. Он пока не замечал ее, однако стоило ему провести рукой по щеке, потом заинтересованно оглядеть ее — отчего ладонь намокла? — как он тут же потерял сознание и опустился на пол.

Коммод рассвирепел, принялся кричать на девицу — как она смеет врываться в государевы покои, поднимать здесь шум! Ступай на кухню, там твое место! Затем попытался ударить ее. Девица смело подставила ему обнаженную грудь и ответила что‑то совершенно невообразимое — ты не смеешь меня прогонять! Я твоя супруга! Почему ты не допускаешь меня к себе, а тешишься с этим извращенцем и негодяем!

Изумленный Бебий открыл рот — вид у него был поистине дурацкий, что не преминул отметить Коммод. Заметив легата, он ткнул пальцем в его сторону и залился хохотом.

— Взгляните на Бебия! — закричал он, призывая всех, кто находился в коридоре, отвлечься от драки и обратить внимание на новое действующее лицо. — «Любимчик» совсем ополоумел.

Затем он игриво окликнул его.

— Бебий! Челюсть потеряешь.

Легат опомнился, закрыл рот, хмыкнул, спросил.

— Чем могу помочь, государь?

— Без тебя разберемся. Дело, как говорится, семейное. А начет шума не беспокойся, Переннис все уладит. Ступай.

Бебий едва не откликнулся: «Слушаюсь, цезарь!» — однако в последнее мгновение решил, что это уже слишком. Нельзя же выглядеть полным дураком, которого по команде отправляют спать. Он, соблюдая достоинство, потоптался на пороге, затем вернулся в спальню. Дверь оставил чуть приоткрытой.

Свалка постепенно перешла в нервное выяснение отношений и поиск компромисса (разговор по — прежнему велся на повышенных тонах). Император вроде бы нашел приемлемое решение и предложил рыдающей девице пройти в спальню вместе с пришедшим в себя и вставшим с пола Саотером. Это будет здорово, пообещал ей император, и вполне по — человечески, ведь не в моих правилах обижать близких мне людей. Ему тоже хочется, он указал на вольноотпущенника, и тебе, Кокцея, хочется. И мне хочется, вот и совместим наши желания в единую ненасытную страсть.

Кокцее этот вариант был явно не по душе. Она попыталась вновь напасть на Саотера.

— Убирайся прочь, служитель гнусной Изиды. Луций, прогони его…

Бебий не выдержал, наглухо закрыл дверь, тупо, словно спросонья, оглядел предоставленную ему комнату, словно ожидая и здесь увидеть что‑то невероятное. Что‑нибудь чудовищное, неожиданное… Например, прежнего императора. Привидению он удивился бы меньше, чем Кокцее, утверждавшей, что она является «супругой» императора. Эти два понятия — Кокцея и супруга правителя великого Рима — совместно не укладывались в голове. Когда молодой цезарь обзавелся супругой? Почему в армии об этом ничего не известно? Что скажут в легионе, когда весть о женитьбе молодого цезаря дойдет до солдат? Как объяснить, почему по такому торжественному случаю не были розданы наградные?

Или вот еще загадка — если император твердо решил отложить поход и заключить вечный мир с германцами, зачем он советовался с Бебием? Не такая он великая сошка, чтобы делиться с ним тайными мыслями? Что на самом деле затевает Коммод? Чего добивается? Легат не мог избавиться от тревоги — за разговором в триклинии, за коридорным театральным действом, за желанием наградить его женской лаской смутно просвечивало что‑то огненное и жуткое. Отчаянно забилось сердце, словно попыталось вырваться на волю — не лежалось ему реберной клетке. Почуяло что‑то безрадостное?

Тем временем шум в коридоре стих. Бебий машинально прикинул — на чем сошлись? Все трое отправились в спальню, или Кокцея сумела отстоять свои права на супружеское ложе и заставила вольноотпущенника вернуться в свою комнату? А может, повезло вифинянину? Вопрос философский, усмехнулся легат, под стать Эпикуру.

Бебий с детства испытывал неприязнь к философии как к некоей занесенной извне зауми, сбивающей с толку римского гражданина, которому для покорения мира вполне доставало веры в отеческих богов и привычных добродетелей — pietas, gravitas, simplicitas* (сноска: P ietas— почтение к старшим, а также взаимная привязанность детей и родителей; gravitas— суровое достоинство и трезвое чувство ответственности; simplicitas— простота, чуждость расточительности и позерству). В римских семьях эти ценности всегда были в цене, пусть даже таких семей оставалось немного. Всякие отвлеченные, отличные от привычных житейских представлений понятия, как‑то: первостихии, мировой разум, мир, представляемый в виде cosmos’а, как всеобщее, целое; одухотворяющая его пневма, калокагатия, эйдосы, 2 вызывало у молодого легата раздражение.

С прежним цезарем было проще. Марк никогда не ставил себе в заслугу приверженность философии, да и понимал он ее совсем по — римски, как некий устав, имеющий прежде всего практическую ценность. Никому своих пристрастий не навязывал, воспитывал личным примером и выше всего ставил здравомыслие, приверженность родным очагам, военную и гражданскую доблесть. Помнится, в присутствии Марка Бебий, тогда еще молодой трибун, ненароком обмолвился, что «ненавидит философию». Ляпнул и прикусил язык.

— Ненавидишь философию? — удивился Марк. — Я рад за тебя, Бебий. Ты рассуждаешь здраво, по природе. Если бы ты знал, сколько ненавидящих философию прилюдно восхищаются ею, изображают умников, требуют наград за то, что осилили первое предложение в платоновском «Пармениде». Если бы знал, разочаровался в человеческой породе. Философия и не должна нравиться. Философия — это образ жизни. Как здоровому не нужен лекарь, так и тебе, чтобы жить добродетельно, ни к чему философия. Ты редкий экземпляр, Бебий, ты живешь, как дышишь, не замечая пороков и не нуждаясь в советчиках и учителях.

Были у легата свои счеты и с христианами, лишившими его отца.

Спать уже не хотелось. К тому же после всех вкусностей, после замечательно фалернского, какими угощал его император, Бебию в самом деле нестерпимо захотелось женщину.

Заиграла память, представила жену, Клавдию Секунду. Она была обнажена, манила его, от этого зова стало совсем невмоготу. Помнится, в Моравии в самом начале оккупации, пару раз приказал своему рабу Диму пригнать женщин из захваченной добычи. В сердцах добавил, выбери помоложе, посимпатичней. Первая, маркоманка из мятежного клана, очень понравилась. Он спросил ее — по доброй воле или силком? Золотоволосая, полная красавица ответила — лучше убей! Бебий вздохнул, дал знак Диму — уведи, потом распорядился записать ее в свою добычу. Другая, из пришлых славян, согласилась и разрыдалась. Бебий пожил с ней неделю, как‑то ночью в сердцах назвал ее Клавой, после чего приказал сбыть работорговцу, которые в ту весеннюю пору, в преддверии большого похода буквально наводнили южные области Богемии и Моравии. С тех пор воздерживался.

Он разделся, лег, вздохнул глубоко, с надеждой на близкий успокаивающий сон, в котором забудутся тревоги, шум во дворце и эта огненная полоска, что обожгла сердце.

Смежил веки, прислушался. Хвала богам, в замке наконец‑то установилась тишина.

В следующее мгновение скрипнула дверь, кто‑то вошел в его комнату. Бебий замер, изготовился. Мысленно прикинул расстояние до лежавшего у изголовья кровати меча, успокоил себя — достать успеет. Все‑таки осторожно потянулся к мечу. Следом почуял — женщина! Сердце забилось сладостно, невыносимо. Неужели худенькая девчонка, прислужившая ему в триклинии? Спасите боги от насилия над ребенком. Решил прикинуться спящим.

Послышались шаги, грузные, топающие. Удивленный легат перевернулся на спину, осторожно глянул на вошедшую. В тусклом свете едва мерцающей масляной лампы различил — действительно, женщина, только какая‑то необъятная, шире двери. Ни слова не говоря, она скинула тунику и влезла на ложе. Постель заметно прогнулась под ее весом. Женщина потянулась, раскинув руки в сторону, затем повернула голову, глянула на Бебия. Тот дар речи потерял.

Женщина зевнула еще раз и спросила.

— Ты кто?

Бебий зажмурился, попытался заклинаниями отогнать видение. Вновь открыл глаза. Женщина не исчезла, от нее пахло луком и еще чем‑то вкусным и притягательным — то ли молоком, то ли хлебом.

— Я спрашиваю, ты кто? Легат?

— Да, — отозвался Бебий.

— Хвала богам, угадала. Сказали, комната в конце коридора. Мало ли комнат в этом проклятущем коридоре. Забредешь еще к какому‑нибудь сосунку. А то еще к поклоннику мужчин. Тоже радость ублажать такого. А ты мужчина видный, вполне стоящий.

Она просунула руку и погладила Бебия. Провела сверху вниз по груди, животу, остановилась ниже паха. Ухватилась ловко, твердо.

— Не — е, ты вполне сносный мужчина. Ну, давай, мужчина, а то я вся уже трепещу.

Она поерзала в постели, отчего ее огромные груди придавили Бебию ребра.

— Нет, в самом деле, трепещу. Я страсть, какая заводная. Только в последнее время заводить некому. Как приехал этот Саотер, так кончились сладкие денечки.

Бебий, с трудом преодолевая желание, все‑таки счел уместным поинтересоваться.

— Ты кто?

— Клиобела. Неужели ты никогда не слыхал о Клиобеле?

— Рабыня? Вольноотпущенница?

— Я — женщина! Женщина, и этим все сказано. Давай, а? А то навалюсь сверху, дохнуть не сможешь.

Глава 6

Клиобела покинула спальню с первыми лучами солнца. На прощание жарко поцеловала Бебия, всхлипнула.

— Пора на кухню. Там без меня зарез, что‑нибудь не так сделают. Послушай, Бебий, ты в больших чинах? Я слыхала, ты — легат.

— Да и что?

— Взял бы ты меня к себе? Поселил бы в домике, в Виндобоне, я бы тебя ждала. Все‑таки легче служить, когда есть к кому приезжать. Этих всех по боку, а не то! — она показала кому‑то здоровенный кулак.

Бебий не смог сдержать улыбку.

— Нет, правда, — искренне призналась женщина. — Ты мне понравился. Деликатничаешь. У тебя жена есть?

— Есть. В Риме.

Клиобела помолчала потом робко попросила.

— Я не буду ей помехой… Дальше Виндобоны носа не высуну.

Она села на постели, ее спина загородила полкомнаты, и все равно ее масштабы лишь подчеркивали присущую ей привлекательность. Было в ней что‑то неодолимо зовущее, что‑то мясисто — прекрасное. Она и личиком была симпатична, фигуриста, даже грациозна, несмотря на свои фунты. Может, в самом деле купить домик в Виндобоне? Все равно поход отменяется…

— Хорошо, ступай. Я подумаю.

— Благодарю, господин.

Бебий не удержался, подошел к ней, обнял, поцеловал. Она покорно прильнула к нему, потом тело ее встрепенулось, она жарко выдохнула и позволила себе обнять господина.

— Ступай, — наконец приказал Бебий. — Мир тебе, женщина.

Клиобела ушла.

Он вернулся на ложе, посмотрел на руки, повернул их кистями вверх. Сжал пальцы в кулак.

Как теперь будет с новым цезарем? Правитель не желает воевать. Он падок на удовольствия, обожает театр, бои гладиаторов, конные состязания. Опыт подсказывал — мир неизбежен, возвращение императора в Рим неизбежно, и намечаемый на ближайший после вторых Розалий* (сноска: Rosalia signorum — общевойсковой праздник поминовения предков. Отмечался 10 и 31 мая, выражался в почитании украшенных розами боевых значков.) день военный совет лишь огласит то, о чем открыто говорят в ставке. В таком случае все его, Бебия, дальнейшие планы, намерение утвердить себя среди верхушки римских полководцев и получить богатое наместничество, какими он тешил себя в перед походом к Океану, рухнули и с этим надо смириться.

Смириться? Перестроиться? Научиться жить по — новому или попытаться добиться того же иным путем? Взять пример с Перенниса, успевшего понравиться императору? Надолго ли? Бебий был уверен, что ненадолго. Не такой уж простак Коммод, каким казался с первого взгляда.

* * *

Между тем веселье во дворце продолжилось и на следующий день. С утра на Бебия вдруг посыпались бесчисленные поздравления. Публий Витразин сразу после пробуждения поспешил к легату и с радостной улыбкой приветствовал его. Затем примчался Саотер. Сам император навестил Корнелия Лонга в его спальне, поинтересовался, что да как? Растерянный вид Бебия доставил всем истинное удовольствие. Император, едва сдерживая хохот, одобрительно похлопал его по плечу и потребовал — давай подробности. Бебий не мог взять в толк, какие именно подробности интересовали цезаря? Неужели те, которые касались его и Клиобелы? Откровенничать в этом вопросе Бебий не мог, честь не позволяла. Он так и сказал Луцию. Витразин и Саотер обиделись, начали упрекать Лонга, что, мол, тот скрытничает, не желает делиться с друзьями «вкусненьким», однако цезарь поддержал легата.

— Ладно, расскажешь во время праздника.

Или, может, цезаря и новоявленных дружков интересовало что‑то другое?

Главные торжества этого дня начались после полудня, когда в замок из столицы прибыли объявившие себя горячими поклонниками молодого цезаря сенатор Дидий Юлиан и всадник из италийской провинции, армейский центурион Песценний Нигéр.

Песценний был видный мужчина, рослый, под стать Коммоду. Нигром он был прозван за темный цвет лица, особенно шеи. Шевелюра у него была буйная, плохо поддающаяся укладке — ему даже воинский шлем приходилось натягивать на голову. Дидий Юлиан, тоже был хорош собой, лицо сытое, веселое, нос крупный. Дидий воспитывался в доме Домиции Луциллы, матери Марка Аврелия, так что с детства был вхож в семью Антонинов и единственный из близких Луция сумел сохранить с ним добрые отношения. Император называл его «дядей».

Вместе с ними в Виндобону приехал молоденький Валерий Юлиан, старший сын начальствующего над войсками Сальвия. Он был мил, явился в Паннонию в надежде добыть воинскую славу, при виде императора не мог сдержать смущения, отчего его щеки окрасились румянцем и на них проступали ямочки. Императорский спальник Клеандр, увидев его рожицу, назвал его огурчиком. Это сравнение вновь вызвало дружный хохот. Только Саотер обиделся, фыркнул как кот и отправился в свои апартаменты дуться. Цезарь лично сходил за ним — привел, обнимая за плечи, что‑то нашептывая на ухо. Управляющий еще некоторое время был мрачен, потом заинтересовался, почему Песценний и Дидий явились в ставку с голыми подбородками, ведь в Риме, напомнил управляющий походным дворцом, каждый из них был бородат. Особенно шикарная метла украшала высокого Нигра.

За двоих ответил Дидий.

— Зачем коришь нас, юноша! — воскликнул он. — Зачем стыдишь обнажением лица, ведь весь цвет сената, все умудренные сединами старики, все граждане в расцвете мужественности, даже зеленая молодежь великого города с удовольствием избавилась от этого признака учености. Тебе, Саотер, не дано испытать, насколько обременительна была эта густая растительность, противная изысканной пище, тончайшим хмелящим напиткам и радости обладания женщиной. Хвала Коммоду, теперь мы свободны! Прочь философические бороды, которыми украшал себя весь Рим! Долой изысканное тряпье — хламиды, штопаные плащи, сучковатые и корявые посохи, искусно сшитые, очень похожие на рванную обувь башмаки, которые мы были вынуждены носить, чтобы подчеркнуть верность Марку и его приверженности философии. Мы все словно выбрались из‑под душного одеяла, под которым парились и в жару и в холод. Все вмиг забросили сочинения Платона и Аристотеля, Эпикура и Зенона, Антисфена и Эпиктета 3 и толпами помчались в Цирцеи, Соррент, Путеолы, наследники славных Помпей. Какие женщины там объявились, какие прелести они обнажают перед зачарованными приверженцами Венеры!

— Ну, насчет прелестей мы здесь тоже босиком по мрамору не ходим, в чем ты, уважаемый Дидий, скоро убедишься! — с некоторой обидой и завистью в голосе заявил помрачневший Витразин.

Он вопросительно глянул на цезаря. У того лицо было каменное.

Между тем Дидий продолжал горячо делиться впечатлениями о вошедших в моду развлечениях.

— В банях вернулись в прежней моде, когда мужчины и женщины мылись совместно. Все зачитываются игривыми страницами Петрония 4 . Казалось, за сто лет о нем забыли напрочь, а ныне богатые вольноотпущенники образовали коллегию, названную Петрониевой и просят разрешение у префекта города воздвигнуть его статую на форуме. Каждый теперь старается косить под Трималхиона. Какие пиры теперь закатывают в Риме!

Дидий в восхищении закрыл глаза и причмокнул, затем, словно призывая в свидетели олимпийцев, вскинул руки.

— Хвала богам, мы, наконец, избавились от пагубной привычки читать на ночь Цицерона, обмысливать послания Сенеки и прочих энтузиастов, воспевавших человеколюбие как вершину добродетели. Никто больше не желает исправлять себя. Всех как‑то разом потянуло на деле испытать невыносимую тяжесть пороков, от которых, по мнению этих высокоученых наставников, необходимо срочно избавляться. Сейчас Рим зачитывается сочинением, дошедшим до нас из Карфагена. Написал его некто Апулей. В нем рассказывается о молодом человеке, который силой колдовства был обращен в осла и принужден в зверином виде путешествовать из спальни в спальню и ублажать благородных дам.

— Надеюсь, ты привез список? — воскликнул Саотер.

— Конечно, милый друг. Надеюсь, я сумел разогреть твое сердце?

— Еще как! — воскликнул управляющий и капризно добавил. — Луций, я хочу в Рим!! Сегодня же!

— Помолчи, преступник, — откликнулся Коммод, затем он обратился к Юлиану. — Дядюшка, ты действуешь как самый искусный соблазнитель. Признавайся, что еще ты, возмутитель спокойствия, привез в наши суровые края?

— Я привез вам Песценния. Кроме того, что ему есть, что сообщить великому цезарю, он болен странной болезнью, называемой любовной горячкой. Стоит ему увидеть хорошенькую девочку, он сразу воспаляется.

— Ну, этой болезни, — пожал плечами император, — подвержены многие достойные люди. Песценний, не беспокойся, — пообещал цезарь, — мы здесь сумеем тебя излечить.

Песценний Нигер до того момента стоявший рядом с Бебием, — они были знакомы и вспоминали общих друзей, прежде всего, легата Эмилия Лета — встрепенулся, обернулся к Коммоду.

— Ты не понял, племянник, — возразил Дидий. — Я не зря назвал его болезнь странной. Он испытывает страсть только к молоденьким девочкам. Ему их жалко, он, вояка и рубака, плачет, как женщина, когда они пугаются и начинают вопить от страха.

— Это правда, Песценний? — нахмурился Коммод.

— Ага, — кивнул вояка и рубака. — Только не к молоденьким, а к маленьким. Совсем крохам.

Он ладонями показал размеры девочек, каких имел в виду.

— Ну, это совсем другое дело! — повеселел Коммод.

Бебий с изумлением глянул на товарища. С каких это пор человек, столько лет славно служивший центурионом и отличавшийся неподкупной честностью и страстью к дисциплине, солдат вдруг возлюбил детей? Песценний был плохо образован, исключительно бережлив, во время боя отличался особой свирепостью, однако Бебий, проживший с ним бок о бок почти год, никогда не замечал в нем «странных» наклонностей.

Заметив удивленный взгляд Бебия, Песценний наклонился к приятелю и чуть слышно шепнул.

— Я приехал сюда за должностью, понял? Знал бы ты, сколько серебра я истратил на этого Дидия. Он предупредил, что без какого‑то явного и мерзкого порока, в ставке делать нечего. Чем‑то надо привлечь внимание… — он искоса глянул на императора.

Бебий понимающе кивнул, и они оба присоединились к цезарю, который прямо во дворе принялся диктовать указ, согласно которому дальний родственник Дидия Юлиана и сын главнокомандующего Сальвия Валерий Юлиан повелением императора причислялся к гостям. Клеандру было приказано срочно приготовить для него место в триклинии. Скоро гости и ближайшие друзья цезаря были созваны в термы, где уже был накрыт стол. Правда, Коммод сразу предупредил, чтобы «негодники» не особенно усердствовали с напитками — пригубить можно только по «чуть — чуть», для поправки головы. Главное событие впереди, только после бань каждый сможет принять столько, сколько влезет. На вопрос Бебия, какое именно событие они будут отмечать, все опять дружно расхохотались.

— Узнáешь, — пообещал император.

За время, проведенное в триклинии, было решено несколько важных государственных дел. Прежде всего, в ответ на обращение из претория было решено, что военный совет, на котором будет принято окончательное решение о начале похода, состоится в канун 31 мая, в день поминовения предков. Император приложил к составленному еще Александром Платоником указу государственный перстень с изображенным на печатке орлом и предложил выпить за победу. Затем цезарь удовлетворил просьбу бывшего секретаря Марка дать ему отставку. На эту должность был назначен молодой Публий Витразин.

Прощаясь, Александр попросил у цезаря разрешения опубликовать записки его отца, названные им «К самому себе».

Коммод помрачнел.

— Скажи, Александр, какие распоряжения по поводу этих записок сделал отец? Он разрешил их публиковать?

— Цезарь, — ответил Александр, — Божественный Марк в ответ на мою просьбу сказал, что я могу поступать с ними, как мне угодно.

— Ты можешь подтвердить его слова каким‑нибудь документом?

— Да, господин. У меня есть его письменное волеизъявление.

Коммод некоторое время раздумывал, потом с откровенным недовольством выговорил.

— Прощаясь с белым светом, отец мог заявить что угодно. А мне следует соблюдать осторожность, особенно в таком щепетильном вопросе, как собственноручные записи отца. Нет ли в них каких‑либо откровений, которые недоброжелатели нашей семьи смогли бы использовать против новой власти?

— Нет, государь, — постарался уверить его пожилой, покашливающий грек. — Эти записки представляют собой размышления о природе вещей и необходимости исполнять долг, который неизбежно встает перед любым человеком. И перед цезарем, и перед бесправным рабом.

— Но — но, — предупредил его Коммод. — Я бы, Александр, на твоем месте поостерегся до такой степени сближать человека, находящегося в родстве с богами и грязного раба. Я должен лично просмотреть записки. Потом дам ответ. Когда‑нибудь… Можешь обратиться по этому вопросу к моему новому секретарю Публию Витразину. Ты понял, Витразин? Прочитаешь дорогие моему сердцу страницы и сообщишь свое мнение. Если их публичное представление послужит чести династии, я не пожалею средств. Если же там есть что‑нибудь личное, тайное, ты предупредишь меня.

После завершения официальной части был объявлен перерыв. Через час все собрались в зале для приемов, устроенном в левом крыле дворца, где хранились императорские регалии и императорский стяг. Здесь были установлены ложа, устроен овальный стол. Челядь с радостными промытыми лицами толпилась между колонн.

Гости расположились согласно указу императора, который он подписал тут же в зале. Сам Коммод в качестве председательствующего занял наиболее почетное — консульское — место. Рядом с собой он поместил Бебия, по другую сторону Саотера, который то и дело, вытянув губы, тянулся к милому. Коммод всякий раз гневно осаживал его, затем, сменив гнев на милость, шлепал по мягкому месту, целовал и обзывал негодником. Все веселились от души, только цезарь в сердцах заметил, что зал маловат, дворец маловат и гостей немного. Публий Витразин публично возразил — вот и хорошо, цезарь, зато все свои, нет зануд, козлобородых победителей германцев, наставников и прочей философствующей швали, мешающих вволю повеселиться.

Вновь выпили за победу, после чего захмелевший Саотер объявил о пополнении «их дружной Коммодовой семейки прошедшим посвящение братом».

— Теперь ты, Бебий, — заявил он, — тоже член нашего кружка.

Император одернул его — помолчи, а Витразин тут же вновь поднял фиал и призвал к тому же охотно поддержавших тост вновь прибывших гостей. Все, обернувшись к Бебию и в честь Бебия, которого Саотер то и дело называл «досточтимым виновником торжества», пропели гимн. Особенно усердствовали почти дожившие до пятидесяти лет Дидий и Песценний. Бебий хохотал вместе со всеми, обращаясь к цезарю, вскрикивал «Аве, Луций!», и при этом никак не мог понять, какой его поступок мог послужить пропуском в частный кружок близких друзей императора? Почему присутствующие на празднике шалопаи во главе с самим повелителем Рима с такой прытью поздравляют его? Его неведение, по общему признанию, составляло драгоценную изюминку праздника, оно доставляло истинную радость собравшимся за праздничным столом.

Наконец слово взял сам цезарь.

— Славен муж, исправно поражающий врагов, славен сын отечества, внушающий ужас неприятелю, но более славен тот, кто в ознаменование Геркулеса уложил на лопатки ту, которая всех нас породнила и наставила на путь служения Венере Пандемос, Венере Доступной, ибо не Венера Урания, то есть небесная или отвлеченная небожительница, ведет римский народ от победы к победе, а наша обычная, вхожая в каждый дом, покровительствующая всякому слиянию богиня. Воспоем же, други, Венеру, которая спасла Рим от галлов и наградившую счастьем Суллу. Восславим родоначальницу рода Юлиев, жуткую и всемогущую, карающую всякого, кто противится ей. Трубам петь! — приказал император.

Витразин и Переннис тут же похватали сложенные в углу тубы* (сноска: Т уба — длинная, прямая металлическая труба, которой подавался сигнал к атаке или отступлению. Корн— почти круглый рог (первоначально, по — видимому, бычий, а потом металлический) при помощи которого главные сигналы, данные тубой, передавались дальше по когортам.) и начали изо всех сил извлекать из них душераздирающие звуки. Бебий осенило — видно, готовясь к празднику, они тренировались заполночь. Вдоволь повеселившись, Луций приказал взяться за дело присланным по этому случаю тубицинам и корницинам. Солдаты дружно порасхватали инструменты, и скоро лежавшим за столом пришлось зажать уши от невыносимого рева боевых труб. В следующее мгновение рев стих и пять пар черных мускулистых мужчин внесли в парадный зал носилки, на котором восседала обнаженная, натертая маслом и благовониями Клиобела.

Женщина смущалась и заметно побаивалась высоты, на которую с трудом взгромоздили ее мавританцы, прибывшие в замок вместе с Бебием.

* * *

Озарившая мысль, чем занять день, явилась императору поутру. Тогда же были отданы все необходимые распоряжения и перепуганную до смерти Клиобелу Клеандр уговорил влезть на украшенные цветочными гирляндами и императорским пурпуром носилки, к которым с опаской подошли четверо самых сильных дворцовых рабов. Стоило им только взяться за ручки, как насмерть перепуганная Клиобела закричала.

— Ой, уронят! Минерва — охранительница, обязательно уронят!.. Клеандр, змеиная твоя душонка, посмотри, какие они хилые.

Клеандр, внимательно обозрев обнаженные прелести Клиобелы, местами свисающие за край носилок, задумался и поспешил к императору. Тот, отдыхавший после бани, заинтересовался, сам явился в служебное помещение, внимательно осмотрел Клиобелу, потрогал ее свисающие части и приказал сменить носильщиков. Поискать, кто посильнее, потом после некоторого усиленного размышления потребовал.

— Поставь нубийцев, они очень сильные.

— Государь, — заныл Клеандр, — где же в Виндобоне я возьму нубийцев. Это не Рим. Это в Риме всякой твари по паре.

— Это меня не касается. Желаешь быть подвергнутым бичеванию, плачь, тяни время. Хочешь получить награду, поспеши. Разошли гонцов. Слушай, — восхищенно воскликнул император, — используй Бебиевых всадников. Их как раз десяток, ребята что надо, рослые, плечистые. Бебию ни слова.

Чернокожие всадники, получив приказ цезаря, гурьбой явились в подсобку, где им приказали раздеться. Мавританцы плохо понимали римский говор, так что приставленному к ним преторианскому центуриону пришлось помогать замешкавшимся окриками и палкой. Воины, стаскивая с себя туники, во все глаза пялились на Клиобелу, которая со страхом смотрела на присланных носильщиков. Всадникам раздали отрезы золотого щелка и объяснили, что шелк следует обмотать вокруг бедер. Задача оказалась невыполнимой, так как у мавританцев материя буквально валилась из рук. Присутствовавший при этом Коммод разгневался, распорядился поучить «тупиц» палками. Когда же обнаружилось, что все они чрезвычайно взволнованы и причина их неловкости заключалась в их возбужденных мужских желаниях, император развеселился. Узрев их торчавшие стручки, мешавшие опоясать бедра тканью, он не смог удержаться от хохота. Особое удовольствие ему доставил нескрываемый ужас Клиобелы, разглядывающий десяток обнаженных и до предела взбудораженных негров. Он приказал пустить их в зал обнаженными. Командир турмы посчитал это намерение бесстыдным и попытался было оспорить приказ. Император тут же распорядился.

— Наказать.

Находившийся рядом Переннис попытался успокоить императора. Напомнил, что мавританцы — хорошие солдаты, ребята буйные, к тому же дерзость их оправдана дикостью. Не лучше ли приманить их наградой? Пока они советовались, желание у мавританцев угасло, так что их уже вполне можно нарядить в шелка.

— Ладно, — кивнул император и добавил, обращаясь к неграм. — Вам будет роздана награда.

Те нестройно гаркнули.

— Аве, цезарь.

* * *

Как только Клиобелу внесли в парадный зал и поставили носилки на расположенный перед триклинием специально устроенный помост, император поднялся и возвестил тост за вновь вступившего в их союз Бебия Корнелия Лонга Младшего, доблестного легата III Августова легиона.

— Прошедшей ночью тебе, Бебий, выпала великая честь приобщиться к геркулесовым прелестям Клиобелы, — объявил император под общий хохот присутствующих. — Теперь ты тоже являешься полноправным членом нашего кружка. Наша коллегия, нареченная именем Венеры священной, Виндобонской, союз вечный, драгоценный. Теперь все мы, члены кружка Клиобелы, — братья. Да будет с нами милость богов!

Дидий Юлиан, свалившийся от смеха с ложа и угодивший ногой в выставленное на столе блюдо с жареной дичью, воскликнул, что тоже желает вступить в кружок Клиобелы и потребовал, чтобы его тут же допустили к испытанию. Император заинтересовался, указал рукой в сторону рабыни и кивнул.

— Попробуй, дядя.

Дидий пригладил растрепавшиеся космы, обтер губы и, на ходу стягивая с себя тогу с алой консульской полосой, направился в сторону помоста. Клиобела бесстрашно взирала на него. Когда же сенатор приблизился и попытался влезть на носилки, она легонько толкнула его в лоб, и Дидий отлетел к овальному столу.

— Прочь, срамник! — возмущенно добавила Клиобела. — Мало того, что бесстыдно раздели, так еще ласки им подавай. И не подходи, негодник! — закричала она попытавшемуся повторить попытку Дидию Юлиану.

Проконсул растерянно обернулся в сторону цезаря, а тот, давясь от смеха, продолжал тыкать в него пальцем и все повторял жест, каким Клиобела отпихнула римского сенатора. Отдышавшись, Коммод объяснил гостю.

— Служение нашей Венере, дядюшка, это не просто попытка влезть на нашу общую святыню, не просто скотское намерение овладеть ее кружком, но деяние героическое, требующее от претендента полного напряжения всех духовных и, прежде всего, физических сил. И не смотри на меня, как побежденные даки глядели на моего прапрапрадедушку Траяна. В служении Венере Виндобонской я тебе не помощник. Здесь каждый сам за себя. Придется тебе ублажить наш талисман. Клиобела, не стесняйся, дери с него втридорога, дядюшка страсть как богат. Он тебе и домик в Виндобоне снимет. Я разрешаю.

— Мне бы укрыться чем‑нибудь, — вздохнула Клиобела. — Холодно голой сидеть. Да и на кухне дел невпроворот. Я пойду.

Она неожиданно слезла и не спеша направилась к выходу из зала.

Наступила тишина. Лицо цезаря медленно налилось краской.

— Стой! — тихо окликнул он кухарку. — Ты куда?

— На кухню, — тихо, но твердо ответила Клиобела.

Она опустила голову.

— Вернись или я прикажу наказать тебя, — зловеще пообещал цезарь.

— Что же это такое! — возмутилась Клиобела. — Что я, одна Венера на всю Виндобону? Что же, кроме меня во дворце нет Венер?.. Все Клиобела да Клиобела. Меня уже озноб пробрал, совсем как гусыня стала.

В этот момент подал голос Саотер.

— Луций, она права. Действительно, Клиобелу гости осмотрели, но кроме ее кружка, у нас есть и другие, не менее достойные создания. Например, Кокцея.

— А — а? Что? — отозвался император. Он вздыбил брови, с туповатым удивлением оглядел присутствующих, затем вдруг расхохотался, громко, заливисто. — Ты прав, милашка! Следующим после Кокцеи на носилки сядешь ты. Почему наши кубки пусты! Почему рабы двигаются словно вареные. Они желают, чтобы их сварили? Это мы устроим. Быстрее, негодники! — закричал он.

Рабы — виночерпии, слуги за столом, приставленные к гостям рабы, забегали. Руки у них дрожали. Девочка, вчера прислуживающая Бебию, теперь была приставлена к Песценнию Нигеру. Время от времени она жалко посматривала в сторону Бебия, и тот не мог понять, чего она хотела от него.

Тем временем Дидий Юлиан допытывался у легата, кто такая эта Кокцея, если ее прелести сравнимы с геркулесовыми достоинствами Клиобелы? Рабыня или наложница? Так ли она хороша, что способна сменить ее на носилках? В чем здесь изюминка?

— Изюминка в том, что она полноправная римская гражданка, и в данный момент является супругой принцепса, — ответил Бебий и, оторвав от черешенки хвостик, нарочито смакуя, отправил ягодку в рот.

— Бебий преувеличивает, — поспешно возразил цезарь. — Я имел намерение взять ее в жены, однако ее строптивость и невоспитанность мало соответствуют качествам, которыми должна обладать супруга принцепса.

— Прости, Луций, — возразил Лонг, — но я слышал, что был совершен брачный обряд.

— Это слишком сильно сказано, — ответил цезарь. — Скорее, половина обряда.

На широком лице Песценния Нигра очертилось недоумение.

— Брачный обряд не может делиться на половинки, — возразил он. — На том стоял и стоит Рим. Так повелось издавна.

— Ах, вы все усложняете! — горячо воскликнул цезарь. — Что за глупые пристрастия к древним суевериям! Не ожидал, Песценний, что в вопросах семейных отношений ты придерживаешься таких замшелых взглядов. Кстати, — оповестил он присутствующих, — полагаю уместным объявить, что после возвращения в Рим я прикажу проводить брачные обряды в половинном размере, а то и в четвертном размере.

Песценний Нигер всполошился.

— Поверь, величайший, — он принялся уверять императора, — назвать меня приверженцем отживших, тем более замшелых взглядов, будет огромной ошибкой. Твое решение мудро. Это великолепно, если каждый гражданин будет иметь возможность быть женатым на половину или на треть. Это именно то, чего сейчас не хватает в Риме. Подобная реформа оздоровит нравы.

Он сделал паузу, потом неожиданно рявкнул

— Аве, цезарь! Аве, мудрейший из мудрых… — и тут же сменил тему. — Где же знаменитая Кокцея? Когда же мы удостоимся чести лицезреть ее кружок?

Разочарованно, с некоторым пренебрежением на лице поглядывавший на Нигра император сразу повеселел, заинтересовался.

— Действительно, сколько можно ждать! Клеандр, где наша маленькая забияка? Должен признаться, Песценний, она исключительно строптива. Ты можешь сам убедиться в этом. Я прикажу вложить ей в руку меч и разрешу прямо здесь в торжественном зале римской славы дать волю своему невыносимо дикому характеру. Пусть сведет счеты с тем, кто более всего противен ее сердцу.

На лице Саотера обнажился ужас, словно его принудили заглянуть в Аид.

— Ты не посмеешь, Луций! — чуть не плача завопил он. — Это жестоко и недостойно нашей любви! Она же публично лишит меня жизни!

Все, даже Бебий, буквально покатились со смеха.

Коммод вскочил и, тыкая пальцем в Саотера, закричал.

— Ты видел, Песценний! Ты видел!.. Ее еще нет среди нас, а ужас, внушаемый этой фурией, уже накрыл наш скромный уголок нестерпимым, леденящим ожиданием смертельной угрозы. Она подобна Горгоне Медузе. Ее красота настолько поразительна, насколько и опасна. У меня заранее каменеют члены. Я жду ее прихода, как ждал появления богинь мщения бедняга Орест.

Он совсем вошел в раж.

— Отыскать Кокцею! Обнажить! Водрузить! Вперед!..

Уместно будет заметить, что в тот праздничный вечер всякий пустяк, любое замешательство или сказанное невпопад слово, доставляло участника пирушки неизбывное удовольствие. Когда Клеандр провел в зал преторианского центуриона, явившегося к императору, чтобы получить пароль на ночь, Луций объявил конкурс на лучшее тайное слово. Тут же посыпались предложения. Люди штатские, какими являлись Витразин, Дидий Юлиан, Саотер выдумывали что‑то длинное и неприемлемое, чего ни солдат не сможет выговорить, а желающий выйти из дворца произнести, например — «Хвала кружку Клиобелы», «Защитим Венерино достояние от покушений варваров». Затем Витразин предложил «Неподкупность и честность», на что император справедливо заметил, что неподкупность и честность — понятия схожие, так что перестань, Публий, масло маслить. Сошлись на предложенном Лонгом «самообладании». Ответ — «всегда и во всем».

* * *

Первым, так и не дождавшись явления Кокцеи, заснул на ложе дядюшка Дидий, следующим скис Саотер. Остальные гости уже более дремали, чем веселились. Клеандр приблизившись к императору, предложил ему подумать о подданных и поберечь себя для завтрашних великих свершений.

— Не понукай! — нахмурился Коммод. — Не взнуздал. Что насчет Кокцеи?

— Запропастилась, господин, — с виноватым видом доложил Клеандр. — Как в воду канула.

Император не ответил. Он указал на проконсула, рабы подняли, взвалили дядюшку на опустевшие носилки, что вновь вызвало хохот среди участников пира, и понесли проконсула в предназначенную ему спальню. После некоторого раздумья цезарь приказал отправить Саотера в его собственные покои — решил, по — видимому, что толку от него сегодня мало. Он обвел взглядом оставшихся друзей, остановил взор на Нигре и указал на прислуживавшую ему рабыню.

— Эта тебе. Ты ведь любишь молоденьких.

— Благодарю, великий цезарь! — вскинул руку в воинском приветствии вояка и рубака.

— А вы, — обратился он к Переннису и Бебию, — хватайте, что приглянется. Клеандр, с Кокцеей разберемся завтра. Она будет жестоко наказана.

Глава 7

Бебий с трудом, то и дело упираясь плечом в стену, добрался до своей комнаты. От помощи императорских рабов, предложенных спальником, отказался. Ответил — не хватало еще, чтобы рабы водили римского легата под руки. Доверился только Диму, собственному слуге, с детства приставленному к нему. У себя в спальне позволил раздеть себя и сразу рухнул на постель. Затем объявил, чтобы Дим долил масла в светильник, поставленный на канделябр, и убирался в общую, к рабам. Он, Бебий, будет спать один. Пусть его не беспокоят.

Спал беспокойно и недолго. Не отпускала тревога, то и дело прорывалась в жутких сновидениях, будила, заставляла настойчиво искать ответ. Ближе к утру, но еще в темноте, ясно различил шорох. Тут же замер, постарался вспомнить, где сложено оружие. Потянулся — не достал. Что ж, под подушкой должен быть кинжал. Неверной рукой покопался под подушкой. Ага, клинок здесь. Вновь послышалось шуршание, теперь определил точно — ворочались под кроватью. Решили проткнуть снизу? Но кто, по чьему повелению?

Он осторожно спустил ноги, готовый тут же задрать их повыше. Обошлось. Затем решительно встал, отпрянул от кровати к стене. Снял с бронзового канделябра масляную лампу, наклонился, попробовал заглянуть под ложе. Не удалось. Пришлось поставить лампу на пол, встать на колени. В набитой темнотой глубине осветилось тусклое округлое пятно. Взгляд у Бебия был острый, наметанный — это же лицо! Тихо приказал.

— Вылезай!

Послышались всхлипы. Затем пятно дернулось, приблизилось. Пронзило сразу, без колебаний.

Кокцея!

Девушка выбралась из‑под кровати, уселась на полу, встать не решилась. Она продолжала плакать.

— Ты здесь пряталась? — спросил Бебий.

Она кивнула.

— Зачем?

— Прибежали на кухню, потащили. Попытались силой взять, начали срывать одежду.

Она разрыдалась. Бебий помедлил, потом приказал.

— Встань!

Девушка покорно поднялась.

— Сядь!

Кокцея огляделась и, не отыскав стул — клисмос или кушетку, осталась на ногах. На кровать сесть не решилась.

— Сядь на ложе!

Она подчинилась. Устроилась на самом краешке.

При свете масляной лампы ее лицо очертилось более тщательно. Кокцея даже в таком заплаканном неумытом изложении действительно была хороша собой. Особенно соблазнительна была большая молодая грудь, выпирающая из‑под разорванной на бедре туники.

Действительно, огурчик!

Бебий невольно хмыкнул, помедлил, потом потребовал.

— Теперь расскажи все по порядку.

— Я была одна. Вдруг примчалась Клиобела. Вся обнажена, зуб на зуб не попадает. Приказала согреть воду и наполнить бак. Я возразила, сказала, что я не рабыня, а супруга императора. Она меня кулаками. Пошевеливайся, говорит, супруга виндобонская. Еще скажи, что ты римская гражданка! Смотри, произведут в Венеры, тогда узнаешь, каково нам достается. Тебе‑то, то есть мне, тощей да глупой, от них не отбиться. Знаешь их там сколько? Кого, спрашиваю. Кого — кого! Тех, кто желает стать членами твоего кружка!..

Девушка всхлипнула, потом подняла голову, глянула на Бебия.

— Я спрашиваю, супруга я или нет? Если нет, все равно я свободнорожденная гражданка. Почему же она смеет в кулаки, — Кокцея всхлипнула, потом немного успокоилась и продолжила. — Вдруг прибежали двое — давай срочно в подсобку. Я сразу догадалась, опять Луций что‑то затевает. То пытался меня Витразину подсунуть, то Переннису.

— И что? — не удержался от вопроса Бебий.

— Я не далась. Витразину… От Перенниса не удалось отбиться.

Она зарыдала, потом спросила.

— Ты кто?

— Я?.. Бебий Лонг, легат Третьего легиона.

— А — а, о тебе Клиобела рассказывала. У меня, Бебий, теперь нет спасения. Он грозил, если я буду упрямиться, меня жестоко накажут. Сожгут наш дом…

В этот момент где‑то совсем рядом раздался истошный вскрик. Голосок был совсем юный, все в нем было: боль, страх, отчаяние.

— Это Сейя, ее поставили прислуживать за столом. Глупая, двенадцать лет.

«Та, что досталась Песценнию», — догадался Бебий и сел на кровать.

— Возьмешь меня? — неожиданно спросила Кокцея.

— Зачем тебе это? — спросил Бебий.

Кокцея не ответила, потупилась.

Бебий встал, прошел к двери, закрыл замок, повернулся к девушке. Вспомнилась рабыня, принадлежавшая его матери, ее звали Марция. Тут же громко забилось сердце. Она пришла к нему в первую же ночь после возвращения в родной дом. Образ ее недолго держался в памяти. Следом вспомнилась жена, его драгоценная находка, доставившая ему счастье. Клавдия Секунда очень любила его, угрюмого и погрязшего в службе. Более всего Бебию нравилось ее тело. Клавдия была чуть полна, личиком, конечно, не Венера, но и дурнушкой никому в голову не приходило ее назвать. В Риме о ней многие вздыхали, вероятно, нюхом чуяли, она может доставить много удовольствий. Зачем ему эта приговоренная? Ей не позавидуешь. Император, наверное, сейчас не спит, обдумывает, как завтра поступить с Кокцеей.

— Говори правду, — приказал он.

Девица призналась.

— Завтра признаюсь, что ты затащил меня в спальню и здесь запер, а потом тешился.

Бебий усмехнулся — глупая, хитрая девчонка! Ишь, что надумала!..

— Ты решила сделать меня соучастником твоей дерзости? — спросил он. — Кто тебе поверит. Я скажу, что ты лжешь.

— Здесь верят не тому, кто говорит правду, а кто лжет.

Бебия невольно отметил, что она права. В этом сумасшедшем доме, в разгар веселья, никто не может предугадать, как поступит цезарь.

— А ты подумала о том, как император поступит со мной? — спросил он

— А со мной? — дерзко ответила девица.

Бебий не ответил. После короткой паузы Кокцея спросила.

— Меня убьют?

— Как я могу знать? Ты же супруга императора. Может, отделаешься ссылкой.

— Неужели только ссылкой? — не поверила Кокцея, затем радостно воскликнула. — Мне сохранят жизнь?

— Я не знаю.

Вновь тишина, долгая, трудная. Наконец Кокцея тихо выговорила.

— Спаси меня, Бебий. Заклинаю именем Минервы, детьми твоими умоляю, спаси меня.

— Как?

— Он же прикажет посадить меня на кол! Он так и сказал.

— А меня?

— Ты — легат. Тебя любят в армии. Клиобела говорит, что ты сын ихнего наставника, которому верят христиане. Их очень много в легионах. Брат говорил, все войско после «чуда с дождем» ему верит. Его святость осеняет их в бою. Император тебя пощадит.

Бебий Лонг замер, буквально окаменел. Ему стало не по себе. Неужели эта хитрая девчонка права, и Луций заигрывает с ним исключительно потому, что Бебий популярен в армии? Неужели грубый политический расчет и на этот раз в образе этой замызганной красавицы грубо вторгся в его спальню? Может, ему подослали эту несчастную? Вряд ли.

Кокцея подбежала к нему, обхватила за шею.

— Я исполню любое твое желание! Делай со мной все, что угодно, только спаси. Я не хочу умирать! Я молода, я боюсь…

Бебий разнял ее руки, сел на кушетку у стены, подпер голову рукой. Глянул на оставленную на полу, цедившую тусклый свет лампу. В душе стоял комок, не развеять его, не проглотить, не выплюнуть. Прелести Кокцеи, в первое мгновение всколыхнувшие его, теперь вдруг обозначились гниющим на колу мясом, в которое они очень скоро превратятся.

Бебий поднял лампу с пола, глянул на девушку.

— Вот что, Кокцея. Мы сейчас выйдем в коридор. Не поднимая шума, доберемся до выхода и постараемся так же тихо прокрасться в конюшню. Слушай внимательно, если нас поймают в доме или во внутреннем дворе, я объявлю, что поймал тебя, и ты подтвердишь мои слова. Согласна?

Девушка кивнула.

— Поклянись.

— Пусть меня покарают фурии!

Бебий усмехнулся — не велика клятва.

— В конюшне переоденешься в мужское платье, и я попробую вывести тебя в город. В Виндобоне есть друзья, которые могли бы укрыть тебя до утра?

— Да, тетя по матери. Она живет у Северных ворот.

— Хорошо. На лошади удержаться сумеешь?

— Да, брат научил.

— Завтра обязательно доберешься до родного дома и там переждешь несколько дней. Носа не высовывай. В полном смысле. Никому ни слова о том, что здесь случилось, молчи о свадьбе, о Клиобеле. Даже матери. Скажешь, приехала проведать… Почему так поздно? Как сумела выбраться. Я постараюсь послать весточку твоему брату, он навестит тебя. Пусть вернет мою лошадь. Это все, что я могу сделать для тебя.

— Благодарю тебя, Бебий. Пусть тебе помогут боги.

Возле конюшни Бебий осадил ретивого часового из мавританцев, который едва не поднял шум при виде вынырнувшей из полумрака парочки. В конюшне шумно вздыхали, всхрапывали лошади, в пристройке, которую использовали под казарму, спали люди, только командир турмы, до сих пор переживавший унижение, которое впору только рабам, прислонившись спиной к каменной стене, что‑то тихонько напевал на родном языке. Песня была грустная, напоминала волчий вой. Заметив легата, он вскочил, оправил кожаную юбку. Уяснив в чем дело, предложил помощь. Бебий отказался. Тогда мавританец подсказал намазать лицо Кокцеи грязью, чтобы и на вид она смахивала на приехавшего с легатом всадника. Грязи не нашли — сушь стояла над Паннонией, поэтому вымазали Кокцею навозом.

У ворот Бебию пришлось растолкать сонного часового, пригрозить ему суровым наказанием за то, что тот заснул на посту. Тот, обмерший от страха, лишних вопросов не задавал и, получив, ответ: «Всегда и во всем», — открыл малую дверь. Бебий и Кокцея провели коней. Уже в пределах Виндобоны легат подсадил девицу на скакуна, уселся сам и проводил Кокцею до самого дома тетки. Перед самым рассветом вернулся в замок.

* * *

Проснувшись, молодой император сразу позвонил в колокольчик. Подождал, пока притопавший Клеандр откинет балдахин, оберегавший правителя от назойливой мошкары и комарья, с наступлением жары неимоверно расплодившейся в этом северном краю, как всегда зевнет и уныло, вопрошающе глянет на господина.

— Где Кокцея? — спросил цезарь.

— Нет ее. Упорхнула птичка, — спальник развел руками.

Коммод сразу сел в постели, удивленно посмотрел на раба.

— То есть как?

— А вот так, великий. С вечера спряталась в спальне легата Лонга, поэтому и отыскать не смогли. Что уж там у них было, сказать не могу. Стал он членом ее кружка или нет, не знаю. Известно только, что ближе к рассвету он вывел ее из дворца и отвез на северную сторону Виндобоны.

Цезарь принялся нервно подергивать пальцы. Затем заговорил — членораздельно, зло, с плохо скрываемым раздражением

— Вернуть немедленно. Бебия и Кокцею в цепи. Я сам буду судить их.

Нечего ждать пиршества, длинных, правильно составленных речей, остроумных каламбуров и шуток к месту. Следует рвать сразу, с корнем! Чтобы другим было неповадно.

На лице Клеандра ни одна жилочка не дернулась. Он поклонился, — мол, будет исполнено, затем продолжил доклад прежним, правда, теперь чуть обиженным голосом.

— Я уже послал людей, они доложили, огурчик сейчас прячется в родном доме, под присмотром родной матушки. За пределы усадьбы не показывается, на людях не появляется. Язык держит за зубами. Если эти сведения подтвердятся, а я уверен, что так и есть, — пусть прячется! Конечно, если начнет язык распускать или еще какой‑нибудь фокус выкинет, ничего не поделаешь. Придется наказать.

Император оставил пальцы в покое.

— То есть как, придется?!

— А вот так, величайший.

— Учить меня вздумал? — Коммод грозно глянул на раба. — Ты меня не учи! Я собственными руками вырву ее подлое сердце. Как она посмела так поступить со мной после всех милостей, которыми я ее осыпал! После всего, что сделал.

Клеандр вздохнул.

— Не вы ли, господин, жаловались, что вам уже невтерпеж переносить ее строптивый характер, что вы боитесь засыпать рядом с этой безумной. Или вы жить без этого увядшего огурчика не можете?

— Век бы не видал эту сумасшедшую! Это ты, мерзавец, подсунул ее. Ты! Я помню, как ты расписывал ее прелести.

— И расписывал, и подсунул. Жарила бы и жарила дичь на кухне, кто бы ее попрекнул. Подружилась бы с Клиобелой, стала бы ее напарницей. А что, господин, неплохая карьера для дикарки. Клиобелу уже в Венеры произвели. Но снести дарованное богами счастье огурчику оказалось не под силу. Что ж, ее теперь за это на кол сажать? Мы должны возблагодарить богов за то, что теперь, когда ее прелести несколько поблекли, а уродство души проступило отчетливо и бесспорно, нашелся человек, разом разрешивший наши трудности. Теперь никаких отступных ей выплачивать не придется, а если и придется, то самую малость. Сама сбежала, никто не гнал. Хвала богам, хвала Асклепию, что рядом оказался Бебий — единственный достойный человек во всей вашей компании.

— Но — но, попридержи язык.

Клеандр пожал плечами.

— Мне‑то что. Могу и придержать, только как мы потом будем расхлебывать арест Бебия с вашим дядюшкой Помпеяном, Сальвием Юлианом и Пертинаксом.

— С какой стати я должен что‑то расхлебывать?! — Коммод, сидя в постели, несколько отпрянул. — Разве я не вправе наказывать и миловать?

Клеандр ответил не сразу. Некоторое время помалкивал, по опыту знал, что, смутив хозяина острым вопросом (молодой цезарь в первые дни действительно очень опасался приставленных к нему отцом «друзей»), нельзя пытаться с ходу объяснять, что к чему.

Тем более выказывать горячность.

В таких случаях серьезный разговор обычно оборачивался беспредметным спором и чаще всего заканчивался обвинениями его, Клеандра, в тупости, нерадивости, слепоте, жадности и, боги знают, в чем еще. Господина необходимо в меру потомить, довести до готовности, дождаться, когда он вспылит, потребует объяснений. Император лучше соображал в тот момент, когда не может сам отыскать ответ на поставленный вопрос, когда теряется в догадках.

Так повелось с детства. Нельзя пересчитать шишки и подзатыльники, которые сыпались на голову Клеандра, когда его в десятилетнем возрасте приставили к благородному, рожденному свободным сверстнику, оказавшемуся к тому же и будущим цезарем. Возразишь — не избежать побоев. Будешь покорствовать, во всем соглашаться, Луций распалится, закипит, в итоге вновь колотушки.

— Я слушаю. Говори.

Теперь главное не сбиться с тона.

Спальник, запинаясь, словно, решившись на откровенность, но так до конца не сумев побороть страх, продолжил.

— Давай, господин, не будем поддаваться страстям и разберем до тонкостей, при свете дня и опираясь на здравомыслие, следующий вопрос — какова наша цель? Разве не в том, чтобы как можно скорее вернуться Рим? И непременно с победой, в лучах славы! Что, как не победоносный триумф, окажется лучшим украшением первых дней твоего царствования? Разве, величайший, не об укреплении нашей власти нам следует заботиться в первую очередь? Если да, попробуем взвесить все основательно и беспристрастно. Нам нельзя совершать необдуманных, тем более, вызывающих поступков. Если обвязать Бебия цепями, мы вполне можем поссориться не только с полководцами, но и — сохрани Юпитер от подобной глупости! — со всей армией.

Предположим, ты, господин, бесповоротно решишь покарать Бебия. Тогда перед нами две возможности. Первая — решить судьбу Бебия исключительно волеизъявлением принцепса, не посвящая никого из посторонних в причины подобных действий. То есть, не раскрывая суть его проступка. В этом случае, каждый представитель высшего командного состава встревожится и задумается, а не окажется ли он следующим в списке опальных? Беда в том, что Помпеян и другие полководцы пока сильны и строптивы. В их силе радость нашего царствования, в строптивости — угроза. Неужели у нас не хватит ума не вступать с ними в открытую схватку, ведь они, напуганные до смерти участью Бебия, потеряв голову от страха, могут сговориться между собой и посягнуть на самое святое, что у нас есть — на твою жизнь, цезарь!

— Но этот служака позволил себе недопустимую дерзость! — воскликнул Коммод. — Не слишком ли он о себе возомнил?

— Но кто знает об этом? — возразил Клеандр и задумчиво перебрал на пальцах посвященных в эту историю участников. — Ты да я, Бебий, да эта, сумасбродная, не способная снести бремя близости к высшей власти, лишенная достойного воспитания провинциалка. Мавританцы не в счет.

Он неожиданно встрепенулся, заговорил живее. Его полное, приятное на вид лицо повеселело, он даже отважился улыбнуться.

— Вот я и говорю, если огурчик будет держать язык за зубами — ладно, живи. Теперь рассмотрим вторую возможность, чем может грозить нашей особе формальное расследование?

— Чем?

— Нам придется выложить всю эту историю с Кокцеей.

— И что! И выложим!

— Тогда мы поссоримся не только с начальством, но и солдатскими низами. Первые спросят, в чем вина Бебия, ведь прямого запрета на выезд из дворца не было. Может, Кокцея отправилась проведать матушку? Она же от рождения вольна поступать по собственной воле. Легионеры, особенно из местных, начнут кричать — мы живота не щадим ради отца родного, императора и августа, а он крадет наших дочерей и сестер, полноправных римских гражданок. Поверь, господин, стоит только подобным настроениям возобладать в армии, и мы, сами того не желая, опасно усилим и Пертинакса, и Сальвия, и кого угодно. Нам благодарить надо Бебия, а не наказывать. С его помощью мы разом избавились от этой беспокойной скандалистки и прочно привязали к себе одного из лучших легатов, а в перспективе достойного заместителя всей этой стареющей, мнящей себя Цезарями и Августами своре. Ведь Бебий сейчас места найти не может? Прикидывает, какое наказание ждет его? Должен признаться, держится он замечательно, мне по душе его доброе и храброе сердце. Глупо не воспользоваться таким достойным человеком. Он выполнил за нас ту работу, взяться за которую ты, господин, втайне мечтал, но приступить робел. Мы отделались от этой сумасшедшей, да так, что ни капельки грязи не коснулось твоей особы. Ты, величайший, поступил вполне по природе. Ни в чем себе не отказал: погулял, потешился, как мечтает погулять и потешиться каждый из тех, кто находится в военном лагере. Такова их природа. Легионеры будут смеяться над ней, над «супругой императора», и не будут таить злобу. А мастерицу жарить дичь, мы легко отыщем в Риме. Небось, столичные поварихи не чета этой безумной.

— Что же прикажешь мне наградить Бебия за то, что он увел у меня жену?

— Не увел, а избавил. И не жену, а какую‑то четвертушку жены. Это, господин, большая разница.

— Ладно, но если бы ты знал, как горько на сердце, когда близкий друг, член тайного, посвященной Клиобеле коллегии, член ее кружка, так изменнически поступил со мной.

— У нас, цезарь, не может быть близких друзей. Кружков сколько угодно, а вот друзей — ни — ни! О том нас еще ваша матушка Фаустина предупреждала. Тебя словесно, а меня с помощью выдирания волос. Вытрет о мою голову руки, потом дернет прядь, и прибавит: «Приглядывай за сыночком! Чтоб никаких друзей».

Клеандр на миг прервался. Глаза у него затуманились, потом на них выступили слезы. Он смахнул их и продолжил.

— Ты другой породы. Божественной! Ты очень заблуждаешься, если полагаешь близкими друзьями Витразина или Перенниса. Витразин даже не успел ознакомиться с записками вашего батюшки, а уже потребовал с Александра Платоника пятьдесят золотых за разрешение опубликовать их.

— Подлец, негодяй!

— Вот и я говорю, подлец и негодяй! Что за беда, господин, если Александр опубликует эти заметки. Полагаю, нам не следует вмешиваться в сделку между Платоником и Витразином. Пусть договариваются. Однако следует подумать, когда их обнародовать. Это очень важно и будет очень уместно. В них нет ничего дурного, наоборот, очень много забавного.

— Как ты можешь знать?

Клеандр обиделся.

— Спальник я или не спальник. Я еще в бытность Марка успел перечитать эти тетради. Я был дружен с Феодотом. Умнейший человек! Ты, разумнейший, правильно сделал, что отставил его. Теперь лаской да призывами к добродетели многого не добьешься. Его время истекло.

— А твое настало? — криво усмехнулся Коммод.

— Да, господин. На кого еще ты можешь положиться, кто предан тебе без страха и сомнений. Может, полагаешь, что Песценний или Дидий Юлиан? Человек подл по натуре, его необходимо держать в узде. Песценний, например, явился сюда за сенаторским достоинством, но куда более его интересует должность наместника в какой‑нибудь хлебной провинции.

— Ну, хватил. Из центурионов в наместники.

— И правильно сделал, что хватил, зато нам верная опора. Куда он без нас, без Луция Коммода Антонина, Отца народа, императора и августа.

— И какая провинция его бы устроила?

— Что‑нибудь на Востоке, подальше от Рима. Уж больно он прилипчив, на любую пакость готов ради должности. Даже девочек портить. Сейя вон лежит вся в крови. — Клеандр вздохнул. — Другая беда меня беспокоит.

— Что еще?

— В армии ослабла дисциплина. Появились горлопаны, прилюдно обвиняющие тебя в робости перед германцами. Кое‑кто утверждает, что ты устроил свадьбу, а денежной раздачи в войсках не произвел. Не по обычаю, мол.

— Распять негодяев, как дерзких рабов!

— Ага, распять! Озлобить армию в преддверии похода?!

— Я не собираюсь воевать ни с квадами, ни маркоманами, ни с каким‑либо другим варварским племенем. Я вышибу из них мирный договор и протолкну его на военном совете.

— Да, вышибем и протолкнем, но не сразу. Если не испортим дело поспешными и неоправданными поступками. Зачем совету знать о деталях этого договора? Зачем знать о золоте? Мы — верховная власть, нам и договариваться с варварами. И всякому, вплоть до самых высших начальников, кто попытается вмешаться в это дело, сразу по рукам. Не грубо, но чувствительно.

Коммод кивнул.

— Это ты верно надумал. Умные поймут, а глупых, — тех, кто не умеет держать язык за зубами, — будем учить. Не поймут со слов, научим кровью. Но главное, убедим варварских князей в том, что играем честно. Что еще?

Клеандр замялся, потупил глаза.

— Говори, — подбодрил его император.

Спальник глупо, даже придурковато улыбнулся.

— Переннис…Что‑то он из дворца не вылезает. Пусть проветрится.

— Он уже доказал свою преданность.

— В чем? В том, что вертится возле твоей милости?

— Он ведет переговоры с послами варваров. И неплохо ведет. Дело движется к завершению.

— К какому завершению? Невелика заслуга принудить подписать варваров мир при условии, что мы выводим свои войска с их территории, а они обещают более не переправляться через Данувий с оружием в руках. Кто же выигрывает? Я все ждал, когда же он напомнит вашей милости, что варварам следует купить наше расположение и покровительство. Мы должны назначить хорошую цену за мир. Если мы мечтаем вернуться в Рим, мы должны въехать туда с помпой, а на это нужны средства. Далее, нам надо заставить вояк прикусить языки, для этого тоже нужны средства. Переннис не может не понимать, что загвоздка с заключением мира связана исключительно с финансовым вопросом. Но он молчит. Почему он молчит?

Коммод некоторое время раздумывал, потом хмуро взглянул на спальника. Тот сразу осекся.

— Ты имеешь в виду, — спросил император, — что брать их из государственной казны нельзя, иначе горлопаны начнут кричать, что мы разоряем державу? Тем более из войсковой кассы?

Клеандр кивнул.

— Ты, преступник, прав только в том, что без денег нам действительно не выбраться из этих диких краев, — задумчиво произнес император. — Государственная казна пуста — папаша слишком размахнулся на войну — так что там каждый сестерций сосчитан и стоит мне взять несколько монет, как тут же опекуны поднимут страшный вой, — он помолчал… — А денежки нужны, очень нужны. Причем, принадлежащие только мне лично.

Спальник кивнул еще раз.

— В этом случае мы убьем сразу двух зайцев: докажем, что я способен, не вступая в войну, добиться успеха, а также получим средства для…

Он не договорил.

Наступила тишина, прервал ее Клеандр. Решился все‑таки.

— Варваров словами не напугаешь, а Переннис то ли слишком хлипок, чтобы добиться от них выполнения этого секретного условия, то ли слишком умен. Исполнителен — да. Готов землю носом рыть — да. Но этого мало. Он почему‑то отказывается брать на себя ответственность. Пока речь шла о пустяках — о выводе войск, об установление семимильной полосы, на которой варвары не вправе селиться, о выдаче угнанных римских граждан, он годился. Но если теперь разрешить ему продолжать переговоры, он сробеет, начнет каждый раз бегать к тебе за советом и разрешением. Именно этого послы и ждут. Они, как мне кажется, тоже прослышали о твоем страстном желании вернуться в столицу, вот и тянут время. Тигидий исчерпал свои возможности. Теперь пришел черед Бебия с его легионом. Только он в состоянии крепко припугнуть варварских князей.

Коммод задумался, слез с постели, подошел к зарешеченному маленькому окну.

— Что на улице? — неожиданно спросил он.

— Дождь, господин. Унылое утро.

— Баня готова?

— Обязательно, величайший.

— Что там, эти нахлебники?

— Отдыхают. Ваш дядюшка Дидий дрыхнет, Саотер пытается управлять дворцом. Разгуливает по дому и отдает приказания. Я ему ни в чем не перечу. Песценний Нигер и Бебий Лонг тренируются в палестре. Ну и ловки, что один, что другой. Сражаются, любо — дорого поглядеть.

Император заинтересовался, приказал.

— Подготовь мое боевое облачение, я тоже загляну в зал.

— Будет сделано, господин.

После недолгих раздумий цезарь заявил.

— Что же касается Тигидия… Его пока нельзя отстранять от переговоров, он очень внушительно молчит. Так и ждешь, что он брякнет что‑нибудь веское. Пусть вместе с Лонгом доводит дело до конца. Бебий должен выколотить из этой швали все, что у них есть, иначе ему несдобровать. Объяснишь легату, что к чему. Если у них не останется золота, они и воевать не смогут.

Коммод повернулся к спальнику, подозвал его пальцем, спросил.

— Почему Переннис тебе не по нраву, негодяй?

— Что, значит, по нраву или не по нраву. Я о тебе пекусь, о твоей безопасности.

— Или, вернее, дрожишь за свою паскудную жизнь?

— Конечно, господин. Куда я без тебя! Феодот рассказывал, что ждет таких, как я, при смене власти. Что касается Перенниса, он слишком легко отказался от того, чему верно служил при Марке. Выходит, не столько о службе он думает, сколько о себе. Значит, у него двойное дно. Такие люди опасны. Бебий другое дело. Я в нем уверен. Если, конечно, эта дикарка нос из дома не высунет и будет помалкивать. Кроме того, как ты, величайший, правильно заметил, он должен достойно сыграть свою роль в переговорах. Пусть потрудится на благо отчизны.

* * *

Дверь в гимнастический зал распахнулась, когда легат Бебий Лонг решительно атаковал Песценния. Император с грозным видом шагнул через порог, тотчас сердце у Бебия отчаянно забилось. Он усилил натиск и попытался выбить у противника оружие.

Не тут‑то было.

Песценний двенадцать лет отслужил центурионом, не раз рисковал, был в шаге от смерти. Он участвовал в нескольких крупных сражениях, а уж мелких стычек на его веку не сосчитать. Мечом, пусть даже деревянным, владеть умел, держал оружие крепко. Зная ловкость и изобретательность Лонга, исключительно оборонялся, старался не допускать ошибок и надеялся на свою известную в войсках выносливость.

Лонг и сам понимал, что справиться с громадным и опытным Песценнием будет нелегко. И незачем. Они уже вполне разогрелись, так что можно было прекращать схватку, которую затеяли перед омовением в термах. Однако теперь, заметив императора, легат вмиг забыл о бане. Страшно было прекращать бой, еще страшнее подойти и приветствовать цезаря, зная, что тому стоит только мигнуть и дни его, легата Лонга, будут сочтены. Тем более нельзя было проиграть в этом тренировочном бою, и Бебий, за эти минуты определив, что Песценний слишком пассивен и не совсем внимателен, решил провести один из тех приемов, которым его обучил старый пьяница — декурион на Евфрате.

Прием был прост, в бою он практически не применял его, но здесь не удержался — бурно атаковал Нигера, и когда тот встал в глухую оборону и закрылся щитом, Бебий решительно бросился под ноги Песценнию. Подкатился, успел сбить центуриона на землю, не дать ему подняться.

Луций Коммод бросился к ним и с горящими глазами потребовал, чтобы Бебий тут же обучил его этой премудрости.

Бебий решительно отказался и заявил, что этот прием сначала необходимо прочувствовать самому. Испытать, как оно вдруг оказаться на земле с нависшим над тобой соперником. Только затем можно попытаться овладеть «подкатом».

— То есть ты предлагаешь мне сразиться? — воскликнул Коммод.

— Да, цезарь.

— Хорошо, но учти, если ты будешь побежден, я накажу тебя. Ты слишком виноват передо мной, чтобы я спустил тебе вызывающую дерзость. Мое сердце вопит от горя.

Бебий опустил руку, в которой держал щит.

— Цезарь, я виноват. Каюсь, но позволь мне сделать замечание.

— Оно касается фехтования? — спросил Коммод.

— Да, исключительно фехтования.

— Говори.

— Эту условие следовало объявить в самый напряженный момент боя, когда твоя милость подготовит удачный контратакующий ход. Тем самым я сразу был бы выбит из равновесия, и ты смог бы одержать победу. Лишить противника уверенности, смутить его — это самый лучший прием, способный добыть победу над любым мастером военного искусства.

— Это дельное замечание, Бебий, — согласился император, — но я не мог сдержать гнев. То, как ты поступил ночью, выходит за всякие рамки.

Стоявший рядом Песценний удивленно уставился на легата.

— Что же ты, Бебий, успел натворить ночью? — изумился он. — Ты же был пьян, как тысяча сатиров!

— Это не имеет значения, — откликнулся император, — он, оказывается, и в пьяном виде способен на неслыханное хамство.

— Прошу милости, государь, — Бебий отступил на шаг и поклонился.

— Ладно, — Коммод взмахнул деревянным мечом. — Приступим.

Он первым сделал выпад. Когда Лонг легко отвел его меч и, зацепив сильной стороной своего клинка за слабую часть меча императора, попытался выбить оружие из его рук, Коммод, избежав ловушки, воскликнул.

— Я потерял дар речи, когда услышал о твоей выходке!

Песценний Нигер, заинтригованный донельзя, разинул рот. Посмотрел на одного, на другого.

— Закрой рот, Песценний! — крикнул ему император. — А то меч проглотишь. Или не получишь провинцию.

Песценний резко сомкнул челюсти, слышно было, как стукнули зубы.

— Благодарю за милость, величайший! — восхищено воскликнул он. — Твое милосердие не знает границ.

— Подожди благодарить, — откликнулся Луций, отбив выпад противника. — Если Бебий проиграет схватку, никаких провинций. Отправишься в Британию на должность войскового центуриона. А Бебий за свою дерзость поплатится крупной суммой, которую он внесет в фонд друзей кружка Клиобелы.

— Выходит, — воскликнул Бебий, — я вынужден сражаться не только за свое имущество, но и за возвышение Песценния. Ты, слышал, приятель. Будешь обязан мне до гроба.

— За мной, Лонг, не пропадет! — крикнул Песценний. — Сражайся храбро. Помни, твоей жене придется не нраву, если ты нанесешь ущерб семейной собственности.

— Да уж, — согласился легат. — Придется постараться.

После нескольких минут схватки Бебий Лонг вполне осознал, что встретил достойного противника. Коммод сражался умело. Прежде Бебий без особого доверия относился к ходившим в армии разговорам, что Коммод — один из лучших фехтовальщиков в Риме. С трудом верилось, что в таком трудном, требующим пота и огромных усилий искусстве мог бы преуспеть царский сын, создание по определению изнеженное и слабое, однако, столкнувшись с Луцием, он почувствовал не только прекрасную выучку цезаря, но, прежде всего, страсть, умело организованную, сосредоточенную, энергичную. В том, собственно, и состояло мастерство владения холодным оружием, чтобы в нужный момент мгновенно применить хорошо изученный прием. Действовать следует не раздумывая, ни в коем случае нельзя выдать мимолетным взглядом направление выпада. Нельзя атаковать защищенную линию, так как удар по железу отражается без всякого вреда для противника. Нельзя атаковать противника, когда тот находится на недосягаемом для тебя расстоянии. Очень важно нанести удар в тот момент, когда соперник занят приготовлением к атаке. Лучше всего использовать двойные атаки и атаковать очень быстро.

Все эти правила Коммод освоил безукоризненно. Видно, дружба с гладиаторами сослужили ему добрую службу. Его манера сражаться была присуща выходцам из Капуи, где располагалась самые знаменитые казармы гладиаторов. Из Капуанской школы вышел сам Спартак. В Капуе веками оттачивалось умение владеть любым видом оружия, применяемого на арене. Прежде всего, мечами — иберийским, коротким, чуть изогнутым; прямым длинным галльским, серповидным фракийским. Копьями — длинным парфянским, коротким германским, называемым фрамеей, которым варвары ловко вели рукопашный бой. Сетью, трезубцем и всякого другого рода оружием. Удивительно было другое — Коммод сносно владел главным секретом, который хранился в этой школе и составлял ее главную тайну. С его помощью гладиаторы из Капуи чаще других одерживать верх. Их в обязательном порядке учили владеть левой рукой также искусно, как и правой. Секрет заключался в том, чтобы вовремя перебросить клинок или копье из одной руки в другую. В этом случае противник, находившийся в той или иной оборонительной позиции, вынужден был раскрыться.

Этот прием и продемонстрировал Коммод. Он явно гордился своим умением сражаться обеими руками. Что ж, сообразил Бебий, отбивая очередную атаку Луция, будем ловить его на излишнюю уверенность в своих силах. В следующий момент не удержался от заданного самому себе вопроса — как он догадался? Кто сообщил?

Бебий несколько раз удачно продемонстрировал растерянность и, наконец, дождавшись, когда император решил вновь сменить руку, подкатился под него. Коммод не удержался на ногах и завалился на пол.

Бебий не стал впрыгивать на цезаря, приставлять к его горлу острие деревянного клинка — просто отошел в сторону и поклонился.

Коммод вскочил на ноги, яростно бросился к легату, взмахнул мечом и воскликнул.

— Учи! И немедленно!

— Песценний, — в свою очередь крикнул Бебий. — За тобой должок. Одна двадцатая доходов с провинции — мои.

— Не жирно ли пять процентов? — нахмурился Песценний.

— А — а! — рассвирепев, яростно воскликнул Коммод. — Пять процентов жирно?! Вот вы как распоряжаетесь моим добром! Супруга императора для вас уже не святыня! Скажи, Бебий, спасибо Клеандру, что заступился за тебя, иначе ты уже сидел бы в цепях. Теперь учи приему!

Более часа, до самого полудня, забыв о бане, император и Лонг шлифовали этот прием. Бебий объяснил, что в битве его применять рискованно, только в исключительных случаях и только когда сражаешься один на один. Иначе можешь получить удар сверху от стоящего радом противника.

Урок был прерван не желавшим скрывать гордость Тигидием Переннисом, доложившим императору, что послы варваров ответили согласием на все предложенные условия. Они готовы немедленно дать клятвы и освятить договор.

Император холодно взглянул на него.

— Это радует, Тигидий. Только странно, что ты человек, опытный в общении с варварами, испытываешь уверенность, что они сдержат свои клятвы. Кроме того, есть еще одно тайное условие, приняв которое, они подтвердят, что искренни в своих намерениях жить с нами в мире и пользоваться нашим покровительством.

На лице Тигидия отпечаталась растерянность.

— Господин, мне ничего не было сказано о дополнительном условии.

— Поглядите на него — ему не было сказано! — засмеялся император, обращаясь к Бебию и Песценнию. — А как насчет собственной инициативы? Я надеялся, что ты сам предложишь выколотить из них то, в чем я больше всего нуждаюсь.

Он приблизился к деревянному чучелу, умело рубанул его, потом вернулся.

— Итак, други, перед нами труднейшая задача — как выбить из варваров военную добычу, не прибегая к войне?

Бебий, отметив про себя, что цель организации двух новых провинций свелась к спору о количества золота и серебра, которое варвары готовы заплатить за мир, поинтересовался.

— А велики ли наши запросы, цезарь? — поинтересовался Бебий.

— Да, очень велики. Я полагаю, что они должны заплатить мне столько же, сколько собрали Сулла или Помпей во время восточных походов.

Бебий Лонг поперхнулся, удивленно посмотрел на правителя.

Тот подтвердил.

— Взять меньше не позволяет наше достоинство.

— Но у них нет столько золота и серебра, — пожал плечами Бебий.

— Ты в этом уверен? — спросил цезарь.

— Так точно, государь.

— Бебий, ты должен отвечать за свои слова.

— Поверь, государь, мне известно наверняка, что у квадов и маркоманов нет таких сокровищ. Если ты потребуешь, чтобы они в счет требуемой суммы продавали себя в рабство, они будут воевать, так как ты не оставишь им выбора. Если они оберут всех своих общинников, если даже извлекут сокровища, которые хранятся в священных рощах, это не составит и пятой части названной суммы.

— Что ж, Бебий, ты сам назвал добычу, которую могут заплатить германцы. С завтрашнего дня примешь участие в переговорах и выколотишь из подлецов не менее четырех тысяч талантов золота и серебра. Головой ответишь, если варвары начнут скупиться.

— Государь!.. — воскликнул Бебий.

Коммод краем глаза заметил, как на лице Тигидия Перенниса промелькнула довольная ухмылка. Он повернулся к префекту.

— Это касается тебя тоже, Тигидий. Никто не снимал с тебя ответственность за положительный исход переговоров. А теперь, други, прошу за праздничный стол. Сегодня будем веселиться до упаду, точнее до того момента, пока кто‑нибудь первым не скатится на пол. На него будет наложен штраф в пятьдесят золотых, которые пойдут в кассу коллегии Венеры Виндобонской.

Коммод испытал искреннее удовольствие, отметив как вытянулись лица у Бебия и Тигидия. Не все же ему одному пребывать в страхе за свое будущее. Пусть и его подданные проникнутся ощущением ужаса, который день и ночь донимал молодого цезаря. Он даже похвалил себя за ловкость, это был хороший способ приводить к покорности строптивцев. Он назвал этот прием правилом номер один.

Глава 8

Неделю Бебий Лонг и Тигидий Переннис вели переговоры с послами варваров, однако приемлемое решение так и не удалось найти. Новое требование императора они встретили спокойно, словно ожидали чего‑нибудь подобного. Молчали долго, наконец старик — бур Видукинд заявил: «В нашей стране не хватит золота и серебра, чтобы утолить голод молодого царя». Тигидий, на этот раз державшийся чрезвычайно активно и даже грубо, в сердцах стукнул кулаком по столу, обвинил германцев в скопидомстве, на что длинноусый конунг Теобард, вождь маркоманов, спокойно ответил.

— Зря пугаешь нас, префект Переннис. Бессмысленно требовать того, чего у нас нет. И ты, и легат Лонг тоже знаете об этом. Если это последнее слово великого цезаря, мы возвращаемся домой. Пусть наши обиды утолят мечи.

Положение спас третий посланник — старейшина племени маркоманов Сегимер, предложивший не спешить, унять неразумные страсти, попытаться поискать взаимоприемлемое решение. Возможно, император согласится растянуть выплату на несколько лет или, например, заменить ее какими‑либо иными товарами?

Старейшина квадов, вполне сносно владевший латынью (как, впрочем и двое других послов — всем им пришлось пожить в пределах империи) охотно поддержал его.

— Давайте внесем в зачет суммы стоимость ваших соотечественников, которых мы якобы удерживаем в своих землях и число которых, как вы утверждаете, превышает сотню тысяч человек. Цены можно брать средние, те, что сложились на рынке в Виндобоне.

Вечером, во время доклада Бебия о состоявшихся переговорах, услышав ответ варваров, император помрачнел.

— Ты в своем уме, Бебий? — тихо спросил он. — Одним из главных условий договора пункт о выдаче всех наших подданных, взятых в плен во время северных войн. Теперь, выходит, мы должны выкупать римских граждан. В таком случае меня вполне обоснованно могут спросить, кто победил в этой не начавшейся в войне? Вы ставите меня в двусмысленное положение и даете лишний довод для начала боевых действий. На чью руку вы играете?

Лонг побледнел.

— Ладно, иди.

Бебий спиной ощутил, с какой холодностью глянул ему вслед император. Встретившись с Переннисом, он передал ему, что цезарь отрицательно отнесся к этому предложению. О «двусмысленности» положения, на которое намекнул Коммод, не упомянул. Он не верил Тигидию. Во время переговоров, а также во время общения с императором префект по — прежнему вел себя с туповатой готовностью исполнить любой приказ. Между собой Бебий и перенис на посторонние темы почти не разговаривали — в этом, как признался себе Бебий, уже отчетливо сказалось веяние времени. Оба таились, понимая, что провал переговоров, разочарование императора грозит им опалой.

Нерадостно было на душе. Вспомнилось, как он сидел в своем лагере на той стороне Данувия, ждал приказ о выступлении… Райская жизнь, если рай, как утверждал его отец, существует.

Он решительно придавил меланхолию и попытался разобраться в сложившейся ситуации.

Золото, золото, золото! Вот о чем постоянно твердил цезарь. Зачем он ставит перед ним и Переннисом невыполнимую задачу? В чем здесь ловушка? Может, дело не столько в золоте, сколько в достойном обосновании необходимости заключить мир? Зачем намекнул, что не будет возражать, если Бебий выдвинет свою кандидатуру на должность главнокомандующего армией. Помнится, он даже обмолвился, что согласится на открытие боевых действий, если Бебий встанет у руля? Уверен, подобное предложение было сделано не только ему, пусть и подающему надежды легату, но и более опытным полководцам. Какова цель?

Кто может ответить на эти вопросы?

Промучавшись до полуночи, Бебий поднялся, натянул военный плащ и вышел во двор. Ночь выдалась темная, безлунная. Редкие звезды светили в небе. Во внутреннем дворе было темно. Только постояв, дождавшись, когда привыкнут глаза, Бебий двинулся в сторону дворцового сада. Добравшись до первых аккуратно подстриженных зарослей туи, услышал хриплое мерное дыхание и тяжкие вздохи. Замер, затаился. Прошло несколько томительных минут прежде, чем Бебий отчетливо припомнил, кому могли принадлежать эти горловые, рвущиеся из самого нутра звуки. Эта невнятная песня любви была ему знакома.

Скоро в кустах послышалась тихая возня, звук поцелуев, и, наконец, голос.

— Ты такой загорелый, — опять поцелуй. — Такой черный. Такой жаркий. Как июльская ночь.

— Да — да, черный, — ответил мужчина.

Бебий едва не вскрикнул от удивления. Это был командир его конного эскорта, мавританец.

— Пора на кухню, — женщина вздохнула. Это же Клиобела! — Там без меня зарез, что‑нибудь не так сделают. Послушай, Муммий, ты в больших чинах? Я слыхала, ты — командир конницы.

— Большой не очень, — Муммий задумался, потом добавил. — Но все‑таки большой.

— Взял бы меня к себе? Поселил бы в домике, в Виндобоне, я бы тебя ждала. Все‑таки легче служить, когда есть к кому приезжать. Всех по боку, а не то! — она показала кому‑то здоровенный кулак.

Бебий не смог сдержать улыбку. Мавританец молчал, видно, эта просьба озадачила его.

— Я не могу купить большой дом, — наконец признался он.

— И не надо большой! — обрадовалась Клиобела. — Пусть будет маленький. Нет, правда, — искренне призналась женщина. — Ты мне очень понравился.

Клиобела помолчала, потом робко добавила.

— Можно совсем маленький. Вот такусенький. С конуру…

Наступила тишина, потом вновь шорох и через несколько мгновений в полосу дребезжащего света, отбрасываемого факелом на крепостной стене вплыла огромная Клиобела. Подобрав тунику она, переваливаясь, поспешила к двери, ведущей в хозяйственные помещения дворца. Скоро из кустов выбралась высокая, плотно укрытая тьмой тень, направилась к казарме. Когда Муммий скрылся в дверях, рядом с Бебием в темноте кто‑то тихо, с некоторым даже надрывом выговорил.

— Домик ей. Вот такусенький… У самой в Риме трехэтажный особняк, верхние этажи сдаются в наем, на хозяйской половине чего только нет, а все туда же.

Бебий замер, ему стало неловко, словно его застали за постыдным занятием, хотя подслушивание вполне можно было отнести к недостойным деяниям. Наконец легат повернулся на голос, пригляделся. Во тьме очертилась фигура в светлой тунике.

Клеандр?..

Тот, словно догадавшись, о чем подумал Бебий, добавил.

— Да, Клеандр, — потом кивнул в сторону скрывшейся Клиобелы. — Двое детей, беззаботной мамашей не назовешь, но стоит увидеть рослого мужчину, как начинает выклянчивать домик.

— Дети?! — удивленно переспросил Бебий.

— Двое, — подтвердил спальник. — Два мальчика.

— Кто же отец? — не удержался от вопроса легат.

— Я.

Бебий не нашел слов ответить.

Некоторое время они стояли в тишине. Наконец легат не удержался спросил.

— Выходит, она — вольноотпущенница?

— Да, господин. Я выклянчил ей свободу.

— Называй меня легатом. Можешь по имени.

— Легат является поклонником Сенеки? Тот тоже советовал различать в рабах людей.

— Я давным — давно не заглядывал в Сенеку. Со школы. Я следую советам Марка.

— А я Феодота.

— Да, это был умный человек. Что же ты не выпросишь у принцепса вольную для себя? Ты далеко не дурак, Клеандр, мог бы сделать прекрасную карьеру.

— Он меня не отпустит. И куда я пойду, с Клиобелой и детьми на руках. Как оставлю ее одну. Дети под надежным присмотром, а за этой толстухой, — он неожиданно зло добавил, — Венерой Виндобонской, нужен глаз да глаз. Иначе она окончательно лишится разума.

Он сделал паузу, потом еще тише, еще непонятней, продолжил.

— Остаться одному в этом мире? Поверь, господин, это страшно. А здесь я при деле, могу частично влиять на…

Он не договорил, и Бебий догадался, что имел в виду раб. Догадался — и помалкивай! Дурак переспросит, тогда и разговора больше не будет, а сообразительный собеседник заведет речь о чем‑нибудь постороннем. Желательно, приятном для этого тихони. Ведь не зря же он бродит в ночи, приглядывает за ним. Вот и похищение Кокцеи углядел.

— Скажи, Клеандр, зачем ты оказал мне покровительство в таком опасном деле, как спасение Кокцеи?

— Она грозилась убить Клиобелу, и даже я, всемогущий и всезнающий, не смог бы предотвратить убийство, — пробормотал спальник.

— Тогда будь откровенен, почему император так настаивает на совершенно несуразной сумме выкупа?

— Не знаю. Не буду отрицать, Бебий, что он иногда советуется со мной, однако никому не дано проникнуть в его тайные замыслы. Могу только предполагать, чем можно угодить ему.

Ага, угодить, смекнул Бебий, и его сердце забилось часто и тревожно.

— Дело не в золоте и серебре, — комкая слова, добавил раб, — или не только в золоте. Императора очень заботит, что скажут люди о его решении прекратить войну.

Затем неожиданно внятно, окрепшим голосом Клеандр продолжил.

— Мечта прежнего императора, его план выйти к океану с его несвоевременной смертью перестали быть только мечтой или планом. Вполне разумный замысел теперь превратился в орудие политического давления со стороны тех, кто упрекает цезаря в молодости, в неподготовленности. Если ты полагаешь, что мы изменили заветам Марка, ты, легат, заблуждаешься. Скажи, Бебий, о чем мечтал «философ»? — спросил раб.

Так, очередная проверка. Или экзамен?

— Насколько я понимаю, Марка прежде всего заботило спокойствие государства, в этом смысле организация двух новых провинций являлась разумным средством обеспечить мир и процветание на возможно более длительный срок.

— Ты верно рассудил, Бебий, — откликнулся Клеандр. — Да, Марк и его окружение мечтали о том, чтобы государство процветала, чтобы в нем сохранялся мир, процветало благонравие. «Философ» мечтал, чтобы добродетель торжествовала, а порок был наказан. Мы с молодым господином молили богов, чтобы его отец успел осуществить задуманное. Поверь, Бебий, если бы Марк успел перейти Данувий и развернуть боевые действия, мы ни в коем случае не прекратили бы войну. Но теперь у нас нет выбора. Мир — единственное наше спасение, однако мы не можем уйти с границы ни с чем. Император обязан ослепить Рим. Пусть это будут груды сокровищ, добытых у варваров или что‑то невиданное и неслыханное, но в Городе должны не менее недели говорить только об этом. На бóльшее мы и не рассчитываем. Только надежный мир на северной границе обеспечит свободу рук во всех других частях государства. Если мы сумеем поразить Рим, никто не спросит, воевал император или нет. Война нас погубит. Я имею в виду и тебя тоже, твою семью и семью многих тысяч других верных подданных, потому что я — именно я, Клеандр, — не верю, что в новых условиях мы справимся с германцами. Ну, выйдет твой легион к океану? Если выйдет. Дальше что? Неужели пример Друза, Агенобарба и Тиберия ничему нас не научил.* Чем закончились их походы? Разгромом в Тевтобургском лесу. С другой стороны, знаешь ли ты, во сколько обходится императору содержание Северной армии?

— Ты хорошо разбираешься в римской истории, Клеандр, — невпопад признался Бебий.

Он был немало огорошен, услышав подобный монолог из уст толстоватого, вечно унылого, более похожего на бабу раба.

— И не только в истории, Бебий, — улыбнулся Клеандр.

Бебий заметил, как забелели в темноте его зубы.

— Ты хотел спросить, — продолжил спальник императора, — каким образом мальчишка — вифинянин освоил эту премудрость? Да будет тебе известно, легат, я из высокого, а может, из царского рода, и обладаю обширными знаниями и в философии, царице наук, и в риторике, и в грамматике, и в счете. Я сидел вместе с Луцием на занятиях. Выполнял вместо него домашние задания, с согласия некоторых учителей отвечал вместо него, вернее подсказывал. Луций делил воспитателей на плохих и хороших. Плохие — те, кто не позволял мне открывать рот, хорошие — те, кто хвалили молодого цезаря, за то, что я хорошо выучил урок. Ему все, что связано с красотой тела и воинскими доблестями, мне — всю писанину и заумь. Но вернемся к нашим баранам.

Он сделал паузу, видно воспоминания детства согрели его, заставили пожалеть о добром старом времени. А может, распалили сердце, дохнули гневом.

— Мы вынуждены играть против всех, легат. В армии на нашей стороне единицы. Ты, Лет, молодая поросль офицеров, да и то… Армия в целом пока против нас.

— Это неправда. В армии любят молодого цезаря.

— Это аванс, Бебий. Ожидание добычи, а ожидания нельзя обманывать. Их следует подкрепить золотом. Или казнями. Но лучше золотом, потому что казни из политических соображений ослабляют боеспособность войска. Надеюсь, ты согласишься, что в армии должны наказываться исключительно воинские преступления?

— Более чем соглашусь, — закивал Бебий.

— Я рад, — тоже кивнул Клеандр и продолжил. — Не менее сложное положение складывается в Риме, где старшая сестра господина Анния Луцила все настойчивее требует назначения на пост префекта города Уммидия Квадрата.

— Того самого!.. — воскликнул Бебий

— Да, который отнял у тебя Марцию.

— Но у маркоманнов и квадов действительно нет столько золота. Клеандр, богами прошу, убеди в этом господина.

— А у их соседей. Подумай над этим, Бебий. Без золота, без чего‑то изумляющего Рим мы не можем заключить мир. Нам нужен триумф. Город должен содрогнуться от восторга, увидев победоносное возвращение молодого государя.

— Послушай, Клеандр, мы находимся в тени. Может, пройдем в мою комнату?

— Нет, Бебий, темнота очень удобное место для того, кто должен все видеть и слышать. В темноте очень продуктивно работают мозги, здесь принимаются самые важные решения.

— Я имел в виду не решения. В награду за твою помощь с Кокцеей я, как член коллегии местной Венеры, хотел бы сделать благотворительный взнос. Дар детям Клиобелы. Сто золотых. Этого достаточно?

— Вполне, Бебий. Я рад, что на тебя можно положиться. Вот почему я рискну предупредить тебя — ты должен найти выход. Договор должен быть заключен на условиях моего господина. В противном случае даже я буду бессилен. Он порой бывает просто бешеный, легат.

* * *

Через несколько дней, когда переговоры окончательно зашли в тупик, во дворце был устроен праздничный обед по случаю вступления Песценния Нигра в коллегию Венеры Виндобонской. На этот день были отменены все встречи и аудиенции, даже дяде царя Клавдию Помпеяну, Пертинаксу и главнокомандующему Юлиану было вежливо предложено не беспокоить принцепса в этот день. До этого они каждый день наезжали в ставку. Волновали по пустякам — пытались согласовать с цезарем график продвижения войск к океану, уточняли списочный состав частей, выделенных для участия в боевых действиях, напоминали, что без существенной поддержки флота успеха не видать, так что требовалось поторопить императорских прокураторов, ответственных за ремонт и строительство кораблей. Каждый начинал доказывать, что сейчас не время предаваться отдыху и пустым развлечениям — их, мол, ждет Океан! Помпеян позволял себе утешить родственника, наставить его на путь истинный.

Он говорил так:

— Естественно, что ты, дитя мое и владыка, тоскуешь по родине; ведь и мы охвачены такой же тоской по тому, что оставили дома. Однако здешние дела, более существенные и более настоятельные, сдерживают нашу тоску. Ведь тем, что там, ты будешь наслаждаться и впоследствии, а Рим там, где находится государь. Оставить же войну незаконченной, не только постыдно, но и опасно; ведь мы придадим смелость варварам, которые будут осуждать нас не за жажду возвратиться домой, а за бегство и страх. Прекрасно было бы для тебя взять их всех под свою руку и, сделав границей державы на севере Океан, возвратиться домой, справляя триумф и ведя в оковах пленными варварских царей и правителей. Ведь подобного рода свершения как раз и сделали живших до тебя римлян великими и славными. Не следует также опасаться, как бы кто‑нибудь не попытался захватить государственные дела. Ведь лучшие люди сената здесь, с тобой; вся имеющаяся военная сила служит тебе щитом; все казнохранилище императорских денег находится здесь, а память об отце обеспечила тебе вечную верность и расположение подвластных.

Сказав такую речь для ободрения и пробуждения в племяннике лучших стремлений, Помпеян удалился, обрадованный тем, что Луций пообещал тщательно обдумать, как следует поступить, и никаких поспешных действий без совета с наставниками делать не будет.

Пертинакс, более осторожный в выражениях, выразил некоторое сомнение в возможности старших военачальников удержать в узде жаждущих военной славы и добычи легионеров. Он клятвенно пообещал приложить все усилия для усмирения недовольных и дерзких на язык солдат и пресечь все нелицеприятные высказывания на этот счет, бытующие среди рядового и центурионского состава. Молодой император со слезами на глазах поблагодарил верного Пертинакса за усердие и пообещал достойно отблагодарить полководца. Только Сальвий Юлиан по — прежнему безоговорочно настаивал на скорейшем начале войны. Он требовал немедленного возвращения легата Лонга во вверенный ему легион, при этом просил императора, чтобы Лонг по прибытии немедленно представил в преторий подробный отчет о готовности когорт к решительному выступлению на север. В обосновании своей точки зрения он ссылался на погодные условия, очень благоприятные в этом году для глубокого проникновения в варварские земли.

Действительно, в обеих Паннониях стояла сушь. Дни потянулись один лучше другого. Самое время воевать.

Коммод полностью согласился с главнокомандующим и пообещал, что в ближайшие дни будет объявлена дата начала похода. Он доверительно сообщил Сальвию, что уловка германских послов с помощью переговоров затянуть время, полностью провалилась. Он поставил им невыполнимое условие, хлопнул Сальвия по плечу и предупредил: «Будь готов, старик!». В конце император поинтересовался, почему его «интересный» сынок обходит ставку стороной.

Сальвий оправдался тем, что собственным распоряжением отправил Валерия в Аквинк (Будапешт) трибуном во Второй Итальянский легион. Император выразил недовольство — почему он ничего не знает об этом? Он мог бы подыскать молодцу более почетное место. Главнокомандующий горячо поблагодарил принцепса за доброжелательность к его сыну.

Пиршество и торжественный обряд поклонения Венере Виндобонской были назначены на следующий после первых Розалий день.

Предков поминали в военном лагере возле Виндобоны, на претории при выстроенных легионах, в кругу статуй, посвященных отеческим богам — Юпитеру, Юноне и Минерве, Августу, Юлию Цезарю, возле огромного изваяния Геркулеса, считавшегося при Антонинах покровителем императоров, а также вблизи от алтарей, посвященных божественной Дисциплине, Доблести, и Риму (Roma Aeterna)* (сноска: Вечный Рим. Этот культ был введен императором Адрианом, отсюда и пошло название Вечный город). Собравшиеся воины торжественной овацией отдали долг памяти героическим предкам. На церемонии присутствовал молодой цезарь. Тогда же были выдано жалование, денежные поощрения и боевые награды — браслеты, фалеры (медали) для грегариев и принципалов, торквесы (ожерелья) — центурионам; венки, почетные флажки и копья — офицерам. Были отмечены и легат Лонг, и префект Переннис, обоим были вручены почетные копья.

На следующий день в сопровождении конной охраны в замок примчался легат XIV легиона Квинт Эмилий Лет. Ворвался галопом, из‑под копыт комьями полетела грязь. Слуги бросились врассыпную, вольноотпущенники, как всегда зычно спорившие возле канцелярии, отпрянули к стене, начали разбегаться. Лет осадил коня возле толпы во главе с цезарем, не спеша перебиравшимся из бань в триклиний, перебросив ноги на одну сторону, соскочил на землю, вскинул руку в приветствии и, привычно — громогласным голосом провозгласил.

— Аве, цезарь! Как вы тут без меня?

Император отпрянул, замахал на него руками.

— С ума сошел. Всех грязью забрызгал! Что, теперь назад в моечную?

— Почему бы нет, повелитель! — весело отозвался Лет. — Я, например, с удовольствием. В Карнунте мне рассказали удивительную банную историю, обхохочешься! Ба, какие люди. И ты здесь, Бебий! Вот так встреча. А то я уж подумал, не превратился ли ты в медведя в своей Моравии?

Коммод взглядом осадил его. Выказав неудовольствие и, наполнив взгляд величием, спросил.

— Что за история?

— О том, как некий городской декурион* (сноска: Декурион (здесь) — член совета городского самоуправления), мужичонка тщедушный, отправился в общественные бани, захватив с собой женскую одежду. Не знаю, кто перепутал, домашний раб или рабыня. А может, сама жена? Нравы у местных дикие. Следует добавить, что жена у магистрата была баба здоровенная, почти как Клиобела. Кстати, — обратился Лет к сопровождавшему цезаря спальнику, — как твоя полюбовница?

— Ах, господин, — вскинул руки Клеандр, — если бы она была только моя полюбовница, это еще полбеды. Теперь она Венера Виндобонская.

— Что творится в Виндобоне! — изумился Эмилий. — Здесь объявилась своя богиня — покровительница? И я ничего не знаю!? Это обидно, цезарь, держать в неведении своего лучшего легата.

Коммод поджал губы.

— Не слишком ли высоко метишь, Лет? Лучшим легатом в армии считают Лонга. Хотя, кто знает, может, ты и прав. Ты, безобразник, не томи. Что насчет магистрата?

— Если есть желающие дослушать эту историю, а также другие, например, о том, как некий гражданин обнаружил, что его дочь, спавшая на веранде, руками поймала соловья, прошу в парилку. Полчаса, цезарь, и я вновь буду чист, умыт и послушен, как малое дитя.

Коммод вздохнул и, поколебавшись, распорядился.

— Прежде расскажи о соловье, тогда будет видно, стоит ли нам всей компанией вновь смазывать тела маслом, потеть, смывать пот, отдаваться рабу — массажисту, слушать твои байки или полезней будет вкусить сытую и здоровую пищу?

— Охотно, государь, — воскликнул Лет. — С некоторых пор, Луций, у молодых девиц в Медиолане (Милане) возникла мода слушать по утрам соловьев. Неподалеку от этого города жила девица, весьма приверженная велениям моды. Однажды она спросила у родителей разрешения спать на открытой веранде, чтобы не пропустить утреннее пение этих сладкоголосых птах. Дочь была единственным ребенком, и родители, очень любившие ее, дали согласие. С тех пор девица укладывалась на ночь на открытом воздухе.

Причина такой страстной любви к соловьиному пению заключалась в том, что у этой девицы был сердечный дружок. Вот она и придумала ночевать на открытой со всех сторон веранде, чтобы ее любовнику не приходилось по ночам проникать в дом, где его вполне могли счесть за вора. С наступлением темноты тот перебирался через забор и влезал на веранду, где молодые люди тешились до первых признаков зари.

Как‑то любовники, слушая соловьев, которых, как всем известно, в окрестностях Медиолана несметное количество, так запарились, что потеряли осторожность и проспали до рассвета. Как назло той ночью отца мучила бессонница, и с первыми лучами солнца он отправился прогуляться по усадьбе. Заглянул и на веранду. И что же он видит?

Лет сделал паузу, его лицо приобрело несомненно — таинственное выражение.

Император, затаивший дыхание, широко открыл глаза.

— Что? — спросил он

— Его дочь лежит в обнимку с неким юнцом и одной рукой сжимает то, что доставляло ей такую радость по утрам.

— То есть соловья? — уточнил Коммод.

— Точно, государь, — подтвердил Эмилий Лет. — Из той замечательной породы, что живут в мужских штанах.

— А — а, так и говори, — засмеялся цезарь.

В этот момент заинтригованный Песценний тоже вставил в разговор умное слово.

— Каким же оказалось решение отца? — спросил он. — Он достойно наказал беспутную?

— Нет, уважаемый. Отец тихонько отошел и направился в дом. Вызвал жену и предложил ей посмотреть на свою ловкую дочку, которая не только прослушала утренние трели пернатого певца, но и сумела поймать его.

Бебий и вся компания засмеялись.

— Теперь о магистрате, явившемся в баню с чужой одеждой, — приказал цезарь.

— Это уже в моечной, — ответил Лет.

— Ладно, — согласился Коммод. — Полчаса, не более. Обед ждет. Клеандр, ты пока подготовь Венеру. Интересно, сможет ли Лет с ходу вступить в члены ее кружка?

— Это так трудно? — удивился Эмилий Лет.

— Квинт! — вскинул руку раскрасневшийся, без конца вытирающий пот Дидий Юлиан. — Это труднейшее испытание, с которым мне до сих пор не доводилось встречаться!.. Цезарь! Дозволь мне еще раз испытать счастье. Душа томится, я печален.

— Ладно, — кивнул император, — испытай. Кстати, там и доложишь, что происходит на границе.

— В целом положение спокойное, разве что купцы из дома Сабия Валента вручили мне жалобу на племя лугиев, проживающих в верховьях Одры. Купцы были ограблены на перевале, уже в пределах земель квадов. Варвары захватили весь груз, состоявший в основном из кусков аполлонова камня (янтаря), добываемого на побережье Северного моря.

— И много везли? — поинтересовался цезарь.

— Более пяти сотен талантов, государь. Купцы утверждают, что камень вновь входит в моду и их убытки неисчислимы.

— Кто такие лугии, Бебий? — спросил Коммод.

— Племя, к северу от земли квадов. Мы с ними всерьез пока не сталкивались. Именно через их земли армия должна была выйти к среднему течению Одры и Вислы и откуда двумя колоннами по рекам спуститься к морю.

— Просто беда с этими германцами, — вздохнул цезарь. — Хочешь не хочешь, а придется поучить их уму — разуму. Так что там, Квинт, насчет перепутавшего одежду декуриона?

* * *

Пир был устроен в том же месте, где и вчера — в зале, где хранились знаки римской воинской славы. Император отсутствовал, гостей размещал жеманившийся Саотер. Он же объявил, что повелитель как глава их кружка прибудет позже. Затем, подмигнув, сообщил по секрету — император, мол, готовит таинство, посвященное прославлению Венеры Виндобонской, а также следит, чтобы младшие прислужники были одеты по уставу. Наш великий понтифик и хранитель тайн, добавил Саотер, появится в самый разгар церемонии, когда все, званые и незваные, сподобятся лицезреть ослепительные, внушающие ужас и необоримое желание, святые телеса. Все мы, добавил управляющий, скромные служители этой великой богини, составившие тайное общество верных и неразлучных приверженцев неземной красоты, воплощенной в облике земной женщины, должны встретить ее бурными криками радости. Саотер предостерег от всякого рода ухмылок, насмешек, хихиканий, тыканий пальцами в сторону святыни, тем более от нездорового гогочущего смеха. Вести следует скромно, глаза держать опущенными, смиренно ждать, когда богиня обратит внимание на одного из своих поклонников. Эти запреты и наставления необыкновенно раззадорили Эмилия Лета. Он вскочил, высокий плечистый, поигрывающий мускулами, объявил о своем страстном желании вступить в это общество.

— Одного желания мало! — вновь осадил его Дидий Юлиан. — Испытания настолько трудно, что даже более родовитые и достойные кандидаты, чем ты, пока не сумели выдержать его.

— Очень много слов! — воскликнул Лет. — Введите Венеру!..

Не прошло и нескольких минут, как в зал торжественно внесли празднично украшенные носилки, на которых восседала уже немного освоившаяся на высоте Клиобела. Носилки тащили десятеро солдат — полностью обнаженный эскорт Эмилия Лета. Этих не надо было укутывать в шелка — их соловьи страстно тянулись вверх и распевали во все горло.

— Это же Клиобела! — удивленно воскликнул Лет.

Император, вошедший в зал впереди носилок и изображавший вестника, уточнил.

— До порога она была кухарка Клиобела, а за порогом — Венера Виндобонская.

Он устроился на ложе, приказал поднять фиалы.

Обнаженная, украшенная массивным торквесом из драгоценных камней и золота, Клиобела сегодня вела себя более спокойно. Молодцы — галлы, доставившие ее в зал и поставившие носилки на возвышение, отступили к стене — там и встали, прикрыв руками возбужденных птах.

— Великий понтифик, хранитель тайн кружка, — обратился к Коммоду Квинт Эмилий Лет, — дозволь робкому соискателю добыть право на вступление в ваше братство?

Коммод, исполненный величия, милостиво кивнул.

— Дозволяю.

Лет вскочил, приблизился к носилкам, поклонился Клиобеле. Женщина с нараставшим страхом взирала на крепкого рослого мужчину. Лет обнял ее за пояс, рывком поднял с носилок и водрузил на свое правое плечо. Клиобела розоватой, источающей нежнейшие ароматы горой обвисла на легате.

Тот повернулся и подмигнул.

— Похищение сабинянок, — провозгласил он и отправился со своей ношей за пределы зала.

Дидий Юлиан завистливо глядел ему вслед, затем начал возмущаться.

— Куда же он потащил святыню? Так не пойдет, все должны знать, что обряд совершен в точности с установленными правилами.

— Но, — возразил Бебий, — правила еще не установлены, поэтому Квинт вправе поступать так, как позволяет сила.

В тот день разошлись засветло — так распорядился Коммод. Он был явно не в духе. Остались только Лонг, Лет и Переннис, которым император приказал задержаться. Через три недели на последний день мая приходились вторые Розалий. В этот день должен был состояться военный парад, а после него преторий, на котором должно быть принято окончательное решение о начале похода либо о его переносе на следующий год.

— Дальше тянуть нельзя, — сообщил император. — Они навалятся на меня всей компанией, и я буду вынужден дать окончательный ответ. Переговоры зашли в тупик, армия волнуется, участились случаи нарушения дисциплины. Что я отвечу старикам, Лонг?

Тот ответил не сразу. Некоторое время медлил, потом неожиданно вскочил, глаза его расширились. Он с жаром выдохнул.

— Янтарь!..

— Что янтарь? — удивленно посмотрел на него цезарь.

— У них в избытке янтаря! Особенно у лугиев. В землях лугиев есть священная роща, куда по праздничным дням или когда необходимо принять совместное для нескольких племен решение, собираются знатные и свободные воины из всех соседних племен. Эта роща, как мне рассказывали, представляет собой урочище, где растут вековые дубы. Квады, буры, лугии, наганарвалы, герии несут туда дары. Есть там и золото, и серебро, но мало. Янтаря много. С тех пор, как наши купцы начали скупать аполлонов камень, германцы начали накапливать его. Только взять очень трудно. Во время войны эту добычу захватить проще, ведь Гай Юлий в не менее дикой Галлии собрал несметные сокровища. Он точно знал, что где лежит.

— Значит, говоришь, добыть их нельзя? — задумчиво поинтересовался цезарь. — Жаль, камень очень дорогой.

— Так точно, цезарь, — подхватил Лет. — Помнится, мой отец отдал за кусок янтаря в половину кулака цену сотни стальных мечей и пятидесяти кинжалов.

Коммод скептически сощурился.

— Камень, наверное, был необычный?

— Да, государь, в нем просвечивала какая‑то ползающая многоногая тварь.

Коммод заинтересовался.

— Это действительно редкая вещь, — заявил он, потом, капризничая голосом, добавил. — Легат Бебий Корнелий Лонг, я хочу янтарь!

— Государь, любая экспедиция силами менее двух легионов будет бесполезна.

— А если набег?

— Германцы узнают о нем еще до того, как мы приблизимся к урочищу. Нас встретит многочисленное и хорошо вооруженное войско. Разве что сами варвары помогут нам?

— Я к тому и клоню, — кивнул цезарь. — Прижми послов. Ты римский легат или кто? Тычь им в рожи ограблением купцов. Угрожай в случае начала войны переселить всех квадов и маркоманов в Африку. Стучи кулаком по столу, но убеди их помочь нам добыть сокровища.

Он задумался, потом, спохватившись, пробормотал.

— Насчет Африки неплохая идея. Какое грандиозное душераздирающее зрелище, если их со всем скарбом и домочадцами погонят по дорогам Италии!.. Свист бичей, вопли, стоны, плач детей, хохот зевак… Исполосованные бичами спины…

Он обернулся в сторону тихо пристроившегося в уголке спальника.

— Слышал, Клеандр?

— Да, господин.

— А теперь, други, давайте еще раз выпьем за удачный исход переговоров. Кстати, Лет, как ты нашел Клиобелу? Она пыталась выпросить у тебя домик в Виндобоне или в Карнунте?

— Пыталась, — засмеялся Квинт. — Только у меня ветер в карманах гуляет, а то я давно бы нашел себе какую‑нибудь жилистую подружку, но чтобы все было при ней.

— Таких в Риме пруд пруди, — неожиданно подал голос Тигидий.

Все удивленно уставились на него. Он с той же невозмутимостью продолжил.

— Взял бы какую‑нибудь из богатого дома, хватило бы на домик и для Клиобелы.

— Действительно, Квинт, — поддержал префекта император. — Хочешь, я сосватаю тебе какую‑нибудь сенаторскую дочку, за которой ты получишь столько, что за всю жизнь не прогуляешь.

Квинт невесело усмехнулся.

— Беда в том, Луций, что ты не отпустишь меня из армии. Да я и сам не желаю менять свой легион на виноградники где‑нибудь в Этрурии или на Сицилии.

— Разве нельзя совместить? — удивился Бебий.

Квинт вздохнул.

— Это только тебе, Бебий, повезло отхватить Клавдию, а меня заставляет осторожничать рассказ некоего врача, женившегося на племяннице бывшего пропретора, ограбившего одну из африканских провинций.

— Ну‑ка, ну‑ка, — заинтересовался император.

— Некий врач, — начал Квинт, — имевший практику в домах на Целийском холме, а это, как всем известно, самый богатый район столицы, — взял в жены племянницу известного всем наместника, крупно поживившегося в далекой провинции и счастливо избежавшего судебного преследования со стороны Марка. Дядя решил облагодетельствовать племянницу, но так, чтобы произвести на знакомых впечатление своей щедростью и добротой, и в то же время не очень‑то потратиться на бедную родственницу, оставленную ему на попечение.

Врач согласился, привел молодую жену в свой дом, а через два месяца обнаружилось, что женщина вот — вот родит. Муж, казалось, нисколько не был огорчен. Напротив, он принялся утешать жену и приводил ей основания, согласные с природой, и доказывающие, что такое вполне может случиться. Эти его слова и добродушный вид привели к тому, что молодая жена через два месяца без всяких затруднений родила девочку, и ее дядя, со страхом ждавший, как поведет себя новый родственник, вполне успокоился.

После родов врач сказал молодой женщине: «Госпожа, я почитал вас, как мог. Прошу вас теперь же вернуться в дом вашего дяди. А дочь вашу я воспитаю с большим почетом».

Дело получило огласку, и пропретор, не желая скандала, вызвал к себе врача и, поскольку являлся влиятельным человеком в Риме, обратился к нему спесиво, принялся угрожать.

Врач ответил ему так: «Пропретор, я согласился взять в жены вашу племянницу, полагая, что сумею на свои доходы содержать семью. Я рассчитывал иметь по одному ребенку в год, не больше. Но эта женщина стала вынашивать детей за два месяца. Для этого я недостаточно богат. Если дело пойдет так и дальше, разве я смогу их прокормить? И вам не к лицу, чтобы ваша родня жила в нищете. Поэтому прошу, сделайте милость и отдайте ее в жены человеку, более состоятельному, чем я, и вы тоже избежите бесчестия».

Все засмеялись и выпили за находчивого лекаря, а также за покладистость варваров. Император при этом спросил, есть ли у Лета в запасе история и для диких германцев, способная вразумить их согласиться с требованиями Рима?

— А как же! — воскликнул Лет. — я расскажу варварам историю о торговце, который накупил шапок, а потом побольше башмаков и таким образом отомстил обезьянам.

— Ну‑ка! — заинтересовался Коммод.

— Это в следующий раз, — заявил Лет.

Глава 9

Несколько дней послы решительно отказывались предоставить римлянам помощь для захвата священной рощи. В первый же момент, когда Бебий озвучил это предложение, варвары едва не вышли из зала. Все трое встали, грозно нависли над Бебием и Тигидием. Тогда Лонг напомнил им о стотысячном войске, нависшем над их землями, пригрозил своим легионом, занимавшем стратегические позиции и предотвращавшем массовое бегство квадов и маркоманов со своих земель.

— Вам придется прорываться со всем имуществом, мы же будем вольны бить вас в любом доступном для нас месте.

Теобард попытался воззвать к чести римлян, вынуждающих поднять руку не только на своих соседей, но и на отеческих богов. Лонг напомнил вождю маркоманов и старейшине квадов.

— Насколько мне известно ваши племена более сотни лет жили с нами в мире и только нашествие северных варваров заставило вас перейти границы империи. Скажи, Теобард, скажи, Сегимер, разве не вандалы и готы, герии и наганарвалы неоднократно нападали на ваши общины? Разве не они убивали и маркоманов, и квадов, и буров? Разве не проводники из лугиев указывали путь в ваши земли пришедшим с севера разбойникам? Это что касается ваших родственных связей с северными соседями. Теперь о богах. Разве богам нужно золото, разве они питаются серебром или янтарем?

Он сделал паузу, потер руки, внимательно глянул в глаза каждому из присутствовавших послов. Все они смотрели печально — Сегимер, старейшина из племени квадов, маркоманский вождь Теобард, старейшина из буров Видукинд. Выдержав паузу, искоса взглянув на Перенниса, который с того момента, как Бебий стал принимать участие в переговорах, тут же отодвинулся на задний план и теперь больше помалкивал, чем говорил. Наконец, легат обратился к могучему Теобарду, чьи свисающие до груди усы привлекали к нему всеобщее внимание.

— Мне, Теобард, понятно, о каких богах пекутся Сегимер и Видукинд. Но о ком тревожишься ты и твои многочисленные единомышленники, которых много и у квадов, и у буров, и у маркоманов, после того, как мой отец повернул их лицом к Иисусу Назаренянину?

Конунг потупил взор, затем глухо ответил.

— Я не могу поднять руку на Дубовое урочище, куда несли дары мои отцы и деды.

Оба белых как снег старца гневно глянули на Бебия и встали.

Встал и Бебий, ответил таким же грозным взглядом. Даже изображавший безразличие Переннис поднялся с места. Стало тихо, слышно было как о стекло билась муха. Первым нарушил тишину легат Бебий Корнелий Лонг Младший.

— Хорошо, Теобард, ты не можешь поднять руку. Тогда, может твой племянник, Сегимер, и твой, Видукинд, младший брат будут последовательны и покажут дорогу к Дубовому урочищу? Ведь они тоже поверили словам распятого пророка. Теперь вспомни, Сегимер, как ваши воины десять лет назад сокрушали и жгли наши храмы на этом берегу Данувия.

— Легат, — подал голос Сегимер, — это были дела войны…

— Позволь, уважаемый посол, я договорю. Я скажу как солдат и римлянин. Лугии совместно черными гериями ограбили караван наших купцов, многих поубивали, а груз янтаря отправили в Дубовое урочище. С этого момента мы считаем вашу кумирню на Одре складом похищенного и награбленного, а не храмом, посвященном Вотану. Боги на нашей стороне. Мы имеем право на месть. Вы вправе уйти, но как вы объясните это решение вашим соплеменникам, которых к осени со всех скарбом погонят в Африку через Паннонию, Далмацию, Италию, Сицилию. Вы никогда не слыхали о таких землях? Это долгий путь. Скольких своих сородичей вы недосчитаетесь в пути? Таково распоряжение императора, это его последнее слово.

Он сделал паузу, поднял правую руку, обращенную ладонью к германцам.

— Теперь что касается священной рощи. Даю слово, что ущерба вашим богам нанесено не будет, но мы должны вернуть свое, иначе лугии, обнаружив, что их дерзость сошла им с рук, обнаглеют, и на захваченные сокровища наймут бродячих конунгов с дружинами и обрушатся на вас. Вы станете первыми жертвами их набега. Подумайте об этом, уважаемые послы. Завтра в это же время вы должны дать ответ.

В наступившей тишине робко прозвучал голос Сегимера, старейшины квадов.

— Ты, Бебий, сказал, что мой родной брат мог бы указать дорогу в священную дубраву?

— Да, уважаемый, именно это я и сказал «указать дорогу». То есть провести тайными тропами, вывести к сокровищам и обеспечить отход. Не более того.

Сегимер опустил голову и глухо выговорил.

— Хорошо, легат, завтра мы дадим ответ.

— Но прежде, чем вы уйдете, — подал голос Квинт Эмилий Лет, — я хотел бы рассказать вам о торговце, накупившем шапок.

Все молча уставились на него. Квинт жестом усадил всех по местам и начал так:

— Один торговец накупил шапки на продажу. По дороге они намокли, и он разложил их для просушки, как вдруг появилось множество обезьян. Они натягули шапки себе на головы, влезли на деревья и разбежались по ветвям. Торговец разозлился. Пошел, накупил башмаков. Обезьяны спустились с деревьев, начали примерять обувку — и, конечно, застряли. Когда появился торговец с сетью, они не могли двинуться с места и оказались пойманными. Торговец неплохо на них нажился.

Сегимер поднял глаза на Лета и спросил.

— Кто такие, эти обезьяны?

— Это такие похожие на человечков, лесные жители. Они обитают на деревьях, страшно любопытны и постоянно лезут туда, куда их не просят.

Теобард хмуро посмотрел на легата и выговорил.

— Я знаю, Лет, кто такие обезьяны. Понял я и твой намек насчет того, что торговец неплохо нажился на этих зверьках.

— Ты правильно понял меня, Теобард.

На следующий день послы объявили о своем решении прервать переговоры. Свой отъезд они объяснили необходимостью посоветоваться с имеющими силу и власть в родных племенах старейшинами. Теобард попросил Бебия встретиться один на один, где и шепнул легату, что сами они решать не вправе. Кроме того, конунг передал совместную просьбу послов устроить им личную встречу с императором, на которой тот должен был дать гарантии, что это требование будет последним и окончательным, как и количество золота и серебра, которое должны были собрать германцы.

Встреча, на которой Коммод подтвердил все сказанное Бебием Лонгом, оказалась очень короткой. Она состоялась вечером, а уже ранним утром послы отправились в свои пределы. Откровенно говоря, Бебия удивила покладистость государя, который сходу принял все требования варваров, касавшиеся организации военной экспедиции в Дубовое урочище — их участие (в случае согласия) ограничивалось исключительно выделением проводников, снабжением провизией и помощью при вывозе груза, когда тот будет доставлен в их земли, а это не менее двух десятков миль по вражеской территории. Лет попытался было настоять на более активном участии квадов и маркоманов а этом походе, однако Коммод резко оборвал его. Кроме того, Луций, не задумываясь, дал гарантии уважительного отношения к святому для варваров месту. Бебий и Эмилий только переглянулись. Подобная уступчивость ложилась тяжким бременем на тех, кому придется участвовать в вылазке. Единственный пункт, по которому император стоял насмерть, касался времени, выделенного на обдумывание варварами предложений римлян. Конец мая — и точка. Ответ необходимо дать в канун июньских календ, в Розалии. Если ответа не последует, начнется война.

С той же решительностью Коммод потребовал от обоих легатов, с которыми после ухода послов просидел почти до рассвета, добыть сокровища не позже начала июля. На этот раз Бебий позволил себе возразить.

— Даже если делать обычный дневной переход придется затратить пять дней, чтобы добраться до Дубового урочища. На все про все еще три дня, но обратный путь с грузом займет куда больше времени. Считай более недели, да и то, если все пойдет гладко. Если же придется прорываться с боями, этот срок увеличится до двух — трех недель. Так что, Луций, прости, но времени на подготовку практически не остается.

— А вы займитесь подготовкой немедленно, — ответил Коммод. — Оба. Подберите людей, составьте план.

— Император, — поддержал друга Лет, — накинь хотя бы еще один месяц.

— Пару недель, — многозначительно выговорил Коммод, — и ни днем больше. Июльские иды (15 июля) последний срок.

Уже выбравшись на улицу, Лет, как всегда пребывавший в веселом настроении посоветовал Бебию не грустить и повыше держать хвост.

— Гони ты ее тоску — кручину! — в сердцах бросил он. — Приказано — выполним, а на все остальное мне чихать. Времени мало? Постараемся управиться. Меня другое беспокоит, как буду возвращаться с грузом. Вот о чем ты, Бебий, подумай в первую очередь. Ведь ты у нас стратег.

Понятно, что после такого напутствия легат не спал всю ночь и к утру общий план предстоящего набега был готов. Бебий исходил из того, что скрыть нападение на Дубовое урочище не удастся. Значит, необходимо обмануть лугиев, заставить их поверить, что целью движения римских войск являются их городища и поселения, расположенные выше по течению Одры. Это сделать трудно, вояки они опытные, однако при том перевесе сил, которым обладали римляне на театре боевых действий и, учитывая помощь союзных варваров, успех был вполне достижим.

Небольшой отряд, в состав которого войдет группа захвата, выступает первым и движется по левому берегу Моравы к водоразделу, за которым начинается бассейн Одры. Идти следует не торопясь, обычным порядком.

Спустя два дня, когда лугии встревожатся и вышлют следопытов, III Августов легион Бебия вторгается в Богемию и долиной Влтавы марширует в направление Судетских гор. Лугии сочтут продвижение меньшего отряда отвлекающим маневром и стянут свое ополчение к месту впадения Влтавы в Эльбу, чтобы перекрыть дорогу главным силам. Вопрос — что, если лугии не клюнут на уловку? Во — первых, он не могут не клюнуть. Во — вторых, об этом сразу станет известно легату, так как квады и маркоманы тут же сообщат о продвижении противника.

Когда меньший отряд оседлает перевалы, группа захвата в составе двух ал конницы и когорты пехоты совершает рывок в сторону Дубового урочища и захватывает кумирню. На отступление, по подсчетам Бебия, у командира экспедиционной партии будет неделя. Вот здесь и обнаруживалась главная трудность в осуществлении этого замысла. По срокам не складывалось! По всему выходило, что лугии смогут нагнать уходящий, обремененный грузом отряд. Следовательно, без более основательной помощи квадов и буров, способных встать заслоном на пути продвижения ополчения лугиев, не обойтись. Нельзя также без сарматской конницы, выносливость их коней вошла в поговорку. Итак, эти племена должны выделить людей для переноски груза. На этом следует стоят твердо.

Он детально обсудил свой замысел с Летом и Переннисом. Эмилий в целом одобрил предложенный план. Когда же Бебий вопросительно взглянул на Тигидия, тот неожиданно сослался, что он не смеет в присутствии таких опытных в боевых делах начальников высказывать свое мнение. Эмилий Лет удивленно глянул на него.

— Хочешь отсидеться за нашими спинами?

Переннис даже в лице сменился, начал оправдываться, твердить, что он готов выполнить любой приказ цезаря. Ему и в голову не приходило сомневаться в осуществимости предложенного проекта.

Вечером того же дня на коллегии Венеры Виндобонской план в общих чертах был принят. К удивлению Бебия, император не стал вникать в суть замысла. Когда легат попытался объяснить общую схему: движение двух колонн, необходимость соблюдения разновременности действий и обеспечение связи, цезарь высказался в том смысле, что детали его не интересуют. Добавил, что он полностью доверяет опытным воякам и предупредил, если они втянут его в большую войну в Германии или не доставят груз в целости и сохранности, им несдобровать. Это было так ново и необычно по сравнению с временами Марка, что даже Эмилий Лет не нашел, что можно ответить. Так и застыл, удивленно пялясь на молодого императора.

Бебий между тем пристально посмотрел на Перенниса, однако тот по — прежнему отмалчивался. По его лицу было трудно понять, собирается ли он принять участие в вылазке или вновь решил подождать в сторонке. С тем же любопытством разглядывал префекта Клеандр, примостившийся в уголке триклиния.

Тишину нарушил Витразин, предложивший использовать этот план на будущем совещании военного совета. Мысль превратить замысел Бебия и всю операцию в некое тайное оружие, с помощью которого можно будет приструнить «стариков», очень заинтересовала цезаря. Витразин, вдохновленный поддержкой императора, принялся в лицах представлять смущение и испуг «стариков» То‑то будет потеха, когда они узнают, что в ближайшем окружении принцепса тоже не сидели без дела. Витразин, распалившись, закричал — ты, император, вправе спросить у военачальников, чем вы тут занимаетесь в претории? У меня готовый план, а вы все еще пережевываете усохшие, отжившие истины. Тут и Дидий Юлиан подхватил, залился смехом, представив, как взовьется его родственник Сальвий, который спит и видит себя во главе двигающихся к Океану колонн. Лет, сделав зверскую рожу, вопрошающе рявкнул — спите, уважаемые полководцы? Смотрите, как бы вас молодежь не обставила! В этом месте Бебий выдвинул нижнюю челюсть и закричал: «Вперед! Хватай германцев!..» Далее началось истинное веселье. Все было разыграно в лицах.

Каждому досталась та роль, какую он пожелал исполнить. Витразин решил отвечать за седобородого Пертинакса, Дидий Юлиан за своего родственника Сальвия, Песценний за Помпеяна. Бебий и Эмилий согласились подавать реплики за самих себя, как, впрочем, и Луций Коммод, который никому не доверил исполнить роль цезаря. Клиобеле, мерзшей на носилках предписали озвучивать одобрительный и неодобрительный — судя по обстоятельствам — хор первых центурионов и трибунов, приглашенных на преторий. Спектакль получился на славу, все вволю потешились над растерянностью стариков, оказавшихся не готовыми к новому повороту событий, к новой схеме наступления на север. Витразин как зачинщик потехи объявил — плевать нам на обычай! По неписаному правилу, введенному еще во времена Республики, первыми обычно выступали младшие по чину участники совещания. Император или главнокомандующий последним высказывал свое мнение. Нет, кричал Витразин, пусть наш славный герой сразу обрушит на головы этих пердунов упрек в замшелости и лени. Ну, несколько смутился Коммод, это ты слишком. Насчет славного героя, но в предложении выступить первым есть рациональное зерно.

Далее сценарий повел император.

— …я предварю объявление плана легким укором опытным военачальникам, проводившим все это время в попытках принудить меня действовать так, как они желают, а не в виду сложившихся обстоятельств.

— Добавь, что ты ночи не спал, размышлял, как бы получше достать германцев, — подхватил Витразин. — Щупал Венеру Виндобонскую, а сам прикидывал, как лучше ударить по врагу: двумя колоннами или тремя.

— Ага, — неожиданно добавил Песценний, — а Кокцею отправил в тыл германцам, чтобы они, обессиленные, сам выдали ему золото и серебро.

Все повалились от хохота. Дидий Юлиан соскочил с ложа и бросился к Клиобеле, принуждая ее, заваливая на спину и пытаясь влезть на носилки. Он требовал, чтобы женщина одобрительным криком поддержала речь императора. Клиобела отпихнула его и обругала «негодником и срамником, зазря пристающим к ней». Дидию пришлось ретироваться, вид у него был побитый. Все посмеялись над бывшим консулом. Витразин не упустил случая съехидничать — мол, с такой же физиономией будет сидеть на совете и прославленный в сражениях Сальвий Юлиан. Они с Дидием очень похожи. Хохот потряс стены триклиния.

— Далее, — объявил цезарь и подергал пальцы, — в виду того, что истинные цели этой вылазки раскрывать нельзя, я скажу, что не желаю рисковать и намерен убедиться, что мои старшие и более опытные «друзья» говорят правду насчет готовности войск прорваться к океану. С этой целью Бебий Лонг вторгается с частью сил в землю лугиев, а справа его поддержит Эмилий Лет. Тебе все ясно, Квинт, — обратился он к легату XIV легиона

Тот вскинул правую руку и отрапортовал.

— Благодарю за честь, цезарь. Я размозжу паршивым германцам головы и вытрясу из них все сокровища, которые они прячут в Дубовом урочище.

Коммод величаво кивнул, а Клиобела одобрительно закричала «слава!», «слава!» и захлопала, после чего, по общему решению коллегии, Эмилий Лет снял Венеру с носилок и, стоя на корточках, со всей прытью послужил ей.

— Как только у него хватает сил ее таскать? — обиженно воскликнул Дидий Юлиан, чем вызвал хохот у всех присутствующих.

В конце, поставив на место «стариков», император отдаст приказ о наступлении Бебия Лонга на север.

Германские послы вернулись в ставку за день до вторых Розалий. Теперь их было куда больше, по четыре человека от буров и маркоманов и пятеро от квадов. Прибыли также посланцы сарматов, которым было тайно передано пожелание римского императора заключить с ними мир. Сарматы — языги, чье племя уже второй век кочевало на территориях в востоку от большой излучины Данувия, являлись давними союзниками квадов и тоже были заинтересованы в установлении длительного и прочного мира с римлянами. При первой же встрече Лонгу, Лету и прикрепленному к ним Переннису, вновь назначенному на переговоры с варварами, стало ясно, что германцы и кочевники успели сговориться между собой. Послы, не давая ответа по существу, попытались перевести разговор на выяснение второстепенных деталей предстоящей операции. Окончательно вразумил варваров военный парад, состоявшийся в канун июньских календ.

Утром послы были приглашены на плац в двух милях от Виндобоны. Плац представлял собой выровненную и утоптанную площадку, на которой с утра были выстроены три легиона с орлами и всеми священными знаками, а также с переносными алтарями. Здесь же возвышалась трибуна, а также скульптурные изображения Юпитера, Юноны, Минервы и громадное, в несколько человеческих ростов изваяние Геркулеса, перевезенные из воинского лагеря. Начищенное оружие и панцири, острия копий и наградные тарелки когорт блистали на солнце. Когда же войска строевым шагом двинулись мимо трибун, мерный топот тысяч ног потряс почву. Состоявшаяся сразу после парада встреча с послами, показала, что зрелище марширующих когорт сделало их куда сговорчивее. Принципиальная договоренность была достигнута. Варвары уступили по всем остальным пунктам, вплоть до того, что квады и маркоманы обязались выделить дополнительные отряды для переноски груза.

Теперь идея нападения на Дубовое урочище в общем виде вырисовывалась следующим образом — квады, маркоманы и буры формально не участвуют в набеге. Если лугии потребуют ответ у родственных племен, они ответят, что проводники — это захваченные римлянами пленники, как, впрочем, и те общинники, которые войдут в отряды непосредственной поддержки набега. Сарматам как пришлому в эти места народу было все равно, в каком качестве они предстанут перед лугиями. Их вождь Рошхалан заявил: «Нам плевать на этих ублюдков! Мы ходим, куда хотим и берем, что пожелаем!»

До утра Бебий успел сообщить императору радостную весть о том, что варвары приняли все их условия. Теперь руки у Коммода были развязаны.

К сожалению, военный совет, состоявшийся вечером следующего после Розалий дня, мало чем походил на устроенный в триклинии спектакль. Оказалось, что сговориться со своими куда труднее, чем с пришлыми врагами. «Старики» не приняли шутливый и добродушный тон, в каком император попытался упрекнуть их в нерадении и приверженности отжившим схемам и традициям. Никто ни засмеялся, ни улыбнулся. Пертинакс, Помпеян сурово взирали на молодого принцепса, а Сальвий Юлиан начал настойчиво добиваться ответ, в чем состоит истинная причина организации подобной легкомысленной экспедиции? Почему цезарь не желает сразу задействовать все наличные силы?

Коммод смешался, сердцем почувствовал, что в этой компании ему не удастся скрыть истинные цели выступления III легиона. Однако открывать подлинные причины подобной скороспелой вылазки он вовсе не собирался. Между тем «старики» продолжали разбирать по косточкам предложенный Бебием план, в котором, как объявил цезарь, совместились «осторожность и неотвратимость возмездия, мощь и разумные сроки поэтапного продвижения на север». Проконсул Сальвий Юлиан прямо обвинил его создателя в откровенном пренебрежении главным законом войны, требовавшим обеспечить использование всех сил в самом выгодном месте и в самое выгодное время. Он не позволял себе никаких шуточек, зубоскальств, ужимок, подмигиваний и прочих театральных потех, которые так занятно украшали любой разговор в триклинии, и добросовестно указал, что при таком варианте непонятно, чего ради войска должны продвигаться на север. Он напомнил цезарю, что нельзя распылять силы, нельзя тыкать одним легионом в варварские дебри. Вылазка III легиона, добавил он, ничего не решает, затяжка с переходом в наступление всеми силами может привести к переносу боевых действий на следующий год, то есть грозит втягиванием римских войск в затяжную партизанскую войну на горно — лесистой местности. Действовать следует решительно, быстро. Навалиться на варваров всеми силами, для чего войскам следует выступить тремя или, по крайней мере, двумя колоннами, как и планировалось ранее, и одним рывком выйти к судоходным отрезкам рек, откуда водным путем продолжить поход до побережья северного моря. Коммод, защищая предложенный проект, разгорячился, начал настаивать на том, что все продумано до мелочей и только этот замысел обещает несомненный успех. Когда Помпеян и Пертинакс поддержали Сальвия, император окончательно сник, начал оправдываться. Присутствующие на совете легаты, трибуны и первые центурионы вмиг прикусили языки. Сальвий между тем распалился и на вопрос цезаря, может ли он собственной жизнью поклясться, что прежний план лучше, ответил, что не только может, но и готов доказать это на деле, взяв на себя командование походом. Спас положение Клеандр, под предлогом срочного известия из столицы вызвавший императора из зала.

Сальвий, ошеломленный наглостью раба, посмевшего войти в преторий в минуту обсуждения военных вопросов, приказал ему убираться вон. Клеандр и с места не сдвинулся, учтиво поклонился и заявил — дело безотлагательное, буквально молниеносное, поэтому он позволил себе отвлечь внимание повелителя. Коммод тут же закрыл совещание и поспешил покинуть преторий, при этом заявил, что подумает над словами Сальвия Юлиана. С порога заявил, походу III Августова легиона быть, всем остальным офицерам дальнейших распоряжений, после чего поспешно удалился!

Глава 10

В начале июня, когда Бебий Корнелий Лонг и Квинт Эмилий Лет с отборными молодцами отбыли на левый берег Данувия, император заскучал. Первое время Луций по примеру императора Домициана пристрастился ловить мух и протыкать их острым грифелем. Скоро наскучило и это занятие. Он без конца задавался вопросом, зачем повелитель мира должен мучиться в этой поганой Виндобоне в то время, как в Риме происходят все великие и достойные императора дела? Там творится история, которую он, сын божественного Марка, внук божественного Антонина, назначен созидать.

Между тем на Виндобону и на все приграничные римские провинции, начиная от обеих Мёзий на востоке и до Реции на западе напала засуха. Уровень Данувия упал до самого низкого за последние годы уровня, многие горные реки обратились в тощие ручейки. Жара в тот год стояла необычайная. В городе после полудня нечем было дышать. Коммод не вылезал из терм, в которых день и ночь работали нагревательные печи и куда рабы то и дело носили сосуды с холодной колодезной водой. Как назло, из столицы приходили вызывавшие тоску и приступы отчаяния вести. В Вечном городе стояла прекрасная погода. Этрурию, Лаций, Умбрию и Кампанию — другими словами, всю Центральную Италию — регулярно омывали очистительные грозы, сбивали зной. После обильных ливней все цвело и благоухало. Курортные города тирренского побережья, а также дачные места в окрестностях Рима, прежде всего, Пренесте, Тибур, Габии, Альба Лонга и Тускул, были полны отдыхавшей состоятельной публикой. Там было весело и шумно, толпа охотно развлекалась. В этот сезон модным и чрезвычайно забавным приключением считалось лишение девиц невинности. Каждый щеголь из первых двух сословий считал своим долгом похвастать победой над невинной простушкой, которых в Италии тем летом расплодилось видимо — невидимо. Было из кого выбрать — на каждом углу в столице, а также в пригородных Таррацине, Сорренте, Мизенах, Байях, Путеолах, стояли булочницы, цветочницы, продавщицы овощей и фруктов. В курортных местах не счесть было танцовщиц, флейтисток, натурщиц. Девственницами объявляли себя и засидевшиеся дочери на выданье из хороших семейств, и чувственные светские львицы, и вполне зрелые, имевшие нескольких детей матроны. Каждая из них после свершения таинства старалась стыдливо прикрыть глазки тыльной стороной ладони и со вздохом признаться, что «такого с ней никогда не случалось». Там, говорят, поступила покорившая Рим певица из Коринфа после того, как провела ночь у Уммидия Квадрата, родственника молодого цезаря и большого любителя женских прелестей.

Почуяв веяние моды, содержательницы привлекательных для мужчин заведений тоже решили не отставать от потребностей момента. В каждом приличном лупанарии* (сноска: так в Древнем Риме назывался публичный дом) теперь еженедельно устраивались праздники дефлорации. В охотниках недостатка не было. Особенно старались поспеть за столичными повесами провинциалы, вольноотпущенники, даже рабы из высокопоставленных позволяли себе вскользь упомянуть об очередной победе.

Эти торжества устраивались следующим образом — в объявленный день перед украшенным красным фонарем входом зажигали нарядную иллюминацию, фасад здания украшали цветочными гирляндами. После окончания торжества герою и победителю на голову возлагали лавровый венок. Триумфатора сопровождала толпа музыкантов. Это развлечение настолько пришлось по вкусу изысканной публике, что в Риме, как доносили Коммоду, был зафиксирован случай пятикратного лишения девственности одной и той же красотки, по имени Лоллия. Когда последний клиент, посетивший лупанарий в Субуре,* (сноска: городские кварталы между холмами Виминал, Квиринал и центральной частью города. Место жительства беднейшего населения, здесь также располагались развлекательные заведения) узнал о количестве предшественников, справивших праздник в один и тот же день, содержательница заведения, некая Стация — Врежь кулаком начала громко и публично убеждать клиента, что свершилось чудо! Она же представила свидетелей, утверждавших, что к девице милостью Венеры и Магна Матер каждый раз таинственным образом возвращалась девственность, по крайней мере, клиенты каждый раз имели дело с нетронутым созданием. Стацию поддержала часть восторженных зрителей. Правда, в толпе нашлись и скептики, утверждавшие, что «с философской точки зрения такого быть не может, что это шарлатанство». Толпа едва не лишила жизни приверженцев ненавистного мозгового извращения и едва не отправила их в Аид «к Платону, Сократу и прочим мошенникам, сбивавшим честных людей с верного пути». В конце концов, просвещенная часть публики всерьез задалась вопросом — что это, чудо или наглый обман? Как утверждал в своем донесении префект города Ауфидий Викторин, спор разно утверждавших сторон увлек весь Рим. Народ с нетерпением ждал цезаря, чтобы рассудить спорщиков. В любом случае Лоллия моментально стала знаменитостью, цены на нее резко возросли.

В тайных докладах императорских соглядатаев сообщалось, что среди высокопоставленных лиц мужского пола обнаружились любители поступать таким же образом с юношами из хороших семейств. Цены на такие формально запрещенные, но, увы, широко распространенные подвиги, были куда выше общепринятых.

Что касается массовых сборищ, мероприятий и прочих общественных развлечений префект города Викторин в очередном донесении сообщал, что у болельщиков, приверженных «горной зелени»* (сноска: В Риме существовало четыре основных цирковых партии (своеобразные клубы болельщиков или, точнее, фанатов) — «зеленые», «красные», «белые» и «голубые». «Зеленые» и «голубые» затмили двух других, более древних. Фанаты каждого цвета нередко затевали драки, но, прежде всего, боготворили коней, приносивших им первое место. Рысак соправителя Марка Аврелий Луция Цейония Вера по кличке «Крылатый» («зеленые») удостоилась золотой статуи, а затем и надгробного памятника в Ватикане.), появился несравненный рысак, который, как и знаменитый Адремон, обходил соперников одного за другим. А какую квадригу выставили «голубые» на последних играх! Кони один другого краше.

После таких известий Луций Коммод окончательно впал в меланхолию. Ему, императору, отцу римского народа, неоднократному победителю парфян, сарматов, германцев, и прочей варварской швали, приходилось выносить решения по волнующим общественность вопросам, знакомиться с достоинствами выдающихся скакунов, исходя из официальных отчетов городского префекта и писем захлебывающихся от счастья приятелей. В это же самое время его зять Клавдий Помпеян донимал племянника наивными вопросами, как быть, например, если засуха погубит урожай в северных приграничных провинциях? Чем тогда кормить армию?

— Ты предлагаешь мне взять в руки ведро и начать поливать злаки, чтобы накормить солдат? — поинтересовался Коммод. — Разве в твои обязанности как наместника не входит обеспечение воинов продовольствием?

— Неурожай поразил обе Паннонии? — развел руками Клавдий. — Я обязан доложить о надвигающейся угрозе, чтобы осенью никто не смел попрекнуть меня небрежением в таком важном деле, как снабжение армии продовольственными припасами. Сейчас необходимо принимать меры.

— Вот и принимай! Ты же знаешь, дядюшка, я с детства не мог терпеть умозрительных вопросов. Приди и скажи — вот там‑то и там‑то находится продовольствие, но по какой‑то причине его не доставляют вовремя. Тогда можно будет меры.

— Я сказал это к тому, чтобы ты ориентировался в обстановке. Чтобы был готов к наихудшему. Такова обуза, которую приходится тащить императору. Твой отец всегда досконально разбирался в подобных вопросах.

— Оставьте вы, наконец, в покое божественного Марка! — в сердцах воскликнул Коммод. — Что было, то прошло. Ради процветания государства, дядюшка, я готов всем пожертвовать. Готов вникать во все детали, а не сидеть сиднем, — в сердцах уточнил Коммод, — в этой занюханной Виндобоне.

— Но именно здесь находится лучшая часть сената, здесь все военачальники — опора и надежда Рима, здесь государственная казна. Здесь свершается то, что называется историей! — с той же страстностью воскликнул Помпеян.

— Ага! — резво закивал император, — Где же тогда происходят государственные праздники, игры, религиозные церемонии? Здесь, что ли? В этом лосином углу?.. Они свершаются в столице и проходят без меня, без главного понтифика и опекуна римского народа. Приближаются Аполлоновы игры, за ними последуют празднества в память побед Суллы. Скоро Столетние игры, необходимо заранее подготовиться к ним, а я заперт на границе, вдали от всего, что делается и решается в Риме.

— Но, Луций, — пытался убедить его Помпеян. — Завершив дело, начатое твоим отцом, мы триумфально вернемся в Рим. Это будет неслыханный подвиг, достойный божественных Юлия, Августа и Траяна. Безопасность империи будет обеспечена.

— А моя?! — воскликнул молодой человек. — Моя личная безопасность будет обеспечена победой на севере? И дождемся ли мы когда‑нибудь победы? И сколько будет стоить организация новых провинций. Известно ли тебе, что в Риме уже полгода не было денежных раздач плебсу. Ты полагаешь, что населению столицы по сердцу подобная бездеятельность цезаря? Все хлебные раздачи, проведенные в последнее время, превращались в постыдный фарс. Недавно в давке возле государственных складов было задавлено более десятка человек. Известно ли тебе, что в банях начали пренебрегать строжайшим запрещением отца лицам разных полов купаться совместно? Ты полагаешь, что подобные безобразия добавляют уважения к власти? Я уже почти три месяца держу в руках бразды правления, а в Риме до сих пор не было проведено ни одного мало — мальски стоящего представления гладиаторов.

— Луций, — развел руками Помпеян, — какому разумному человеку придет в голову обвинять тебя в этих неустройствах? И что такое гладиаторские игры? Развлечения подлой черни. Твой отец…

— Я уже просил, Клавдий, не тыкать мне в лицо именем моего божественного отца. Мне лучше, чем кому бы то ни было известно, как мой отец относился к подобным мероприятиям. Сколько раз меня подвергали беспрецедентным наказаниям, за то, что я без разрешения убегал на представления гладиаторов, просиживал у них казармах! Я помню все! Марк поступал подобным образом, потому что у него были присущие только ему достоинства. Он желал и мне привить свои сильные стороны. Но я другой! Понятно?! У меня иные плюсы, я отличаюсь другими добродетелями. Я уверен, что отсутствие развлечений в Риме, скандалы с продовольственными раздачами, тем более небрежение при совершении религиозных обрядов всерьез угрожают моему положению в государстве. Ты говоришь о разумных людях. Покажи, где они, умники? Наш родственник Дидий Юлиан? Его едва ли можно отнести к философам? Он рад — радешенек, что больше нет необходимости читать на ночь диалоги Платона, заучивать наизусть сентенции Эпиктета и Сенеки. Те же чувства испытывают и большинство отцов — сенаторов. Прими во внимание, что во времена моего божественного отца никто не заставлял этих людей набираться чуждой им по самому духу учености. Это не отец придумал, это подданные решили, что незнание текстов Зенона, Аристотеля и Платона является самым большим несчастьем, какое может постичь человека в бренной жизни. Теперь Дидий Юлиан страдает от невозможности влезть на Клиобелу. По сообщениям Ауфидия того же рода муки испытывает подавляющее большинство прежних приверженцев киников, стоиков, Эпикура. Люди, успевшие расхватать при моем отце хлебные должности, сейчас маются не зная, какой страсти привержен новый цезарь! Чем он заполняет iners otium? 7 Так называемых умников, истинных философов я не беру в расчет. Эти подпевалы в сенате способны только грызться из‑за кости, брошенной им очередным правителем. Главное, вовремя наградить кого косточкой, кому подкинуть кусок пожирнее. Пока они ссорятся между собой, они не опасны.

Но вот чем я жертвовать не могу, так это мнением плебса! Народ должен видеть своего правителя, ощущать в нем божество во плоти. Должен восхищаться им, жрать даровой хлеб, сутками просиживать в цирке, переживая за того или иного наездника или возничего. Житель Рима должен иметь возможность ежедневно, ежечасно ставить свой грязный обол на того или иного гладиатора или актера. Если у него нет такой возможности, если нет гладиаторских игр, если нет скачек, театральных представлений, если шлюхи начинают философствовать и отказывать в объятьях, если воры и убийцы начинают исправляться и забывают исполнять свое постыдное ремесло — другими словами, если начинает торжествовать добродетель, он идет в харчевню и с горя пропивает свой обол, а потом начинает прислушиваться к шептунам, которые напоминают ему, как было хорошо в прежние времена и как плохо в нынешние. Хотя он уже плохо помнит, каково оно было в прежние времена…

— В твоих руках армия! — воскликнул Помпеян. — В твоих руках сила!

— Оно и видно, в чьих руках эта сила! — усмехнулся Луций. — Особенно наглядно вы, наставники, продемонстрировали мне это на последнем совете. Все, что я бы не предложил, подвергалось осмеянию. План, составленный преданными мне людьми, был назван «смешным» и «неуклюжим». Каково? Так что в моих руках пустота, а сила в чьих‑то иных руках.

Он прервал речь и ловко на лету поймал муху. Оборвал крылья и показал дяде.

— Вот также и меня словит какой‑нибудь разумный человек. Сначала устроит в Риме грандиозные игры, о проведении которых мне сообщат спустя какое‑то время, потом поймает и оторвет руки. Твоя жена и моя сестра Анния Луцилла дерзко ведет себя, дядюшка. Она поминутно заявляет, что является женой и дочерью цезаря, распускает гнусные слухи, что у меня не все в порядке с мозгами, что я женился на какой‑то проходимке. Я требую, чтобы ты внушил ей — подобные разговоры не делают чести ни ей, ни семье. Ты понял?

Помпеян опустил голову.

— Ты же знаешь, Луций, мы давно уже не живем вместе. Мы с ней разные люди, я искренне предан тебе.

— Знаю, — кивнул император, — и ценю твою преданность. Тем не менее отпиши жене. Я приказываю.

— Будет сделано, цезарь.

— Теперь ступай.

В коридоре Клавдий Помпеян нос к носу столкнулся с декурионом императорских спальников Клеандром. Он схватил упитанного, с длинными кудрями, красавчика — раба за шиворот, и принялся больно тыкать носом в стену.

— Это ты, червь, мутишь воду? Меня не проведешь. Ты подбиваешь цезаря бросить все и вернуться в Рим?

Раб терпеливо перенес выволочку, ответил с некоторым даже подобострастием.

— Господин ошибается. Мое дело постель. Я никогда бы не посмел наставлять цезаря.

— Врешь, негодник! Кто такая Клиобела? Почему ее возвели в сан Венеры Виндобонской?

— Клиобела — кухарка, господин. Ее сан — это шутка, а почитание в качестве богини не более чем игра.

— Опять врешь. Ее кухня — это обитель Приапа, 8 а сама она дерзкая вакханка! Ты подсунул свою сожительницу императору. Я давно приглядываюсь к тебе. Ты — червь!

— Я — червь, — охотно поддержал проконсула Клеандр. — Чему же червь может научить правителя мира?

Помпеян задумался. Не сразу нашел что ответить. Когда же сообразил, коротко ткнул раба в ухо и двинулся к выходу, шурша тогой и цокая каблуками подбитых солдатских сапог. Клеандра поволок за собой.

Раздражение душило его. Почитание небесной богини, прародительницы всего живого — это, оказывается, игра! Можно, понимаете ли, воздавать почести кухарке и при этом настаивать на утверждение дерзкого и неразумного плана наступления на варваров, цель которого, по меньше мере неясна. Много ли сокровищ он добудет в Дубовом урочище?! На тысячу талантов золота и серебра не наберется.

Здесь Помпеян несколько осадил себя. Прикинул, если Бебий Лонг взялся за это дело, выходит, игра стоит свеч? Может, та же мысль посетила Пертинакса и прочих опытных людей? Почему же Сальвий неразумно уперся? Ответ ясен — ему обидно лишиться поста главнокомандующего, доставшегося ему при прежнем принцепсе. Где ты теперь, Марк? Где же твои добродетели? Отчего не воплощаются в тварном мире звучные идеи добра, согласия, исполнения долга, справедливости и человеколюбия? Отчего не пролились они на твоего сына благодетельным и оплодотворяющим дождем, не научили его, что интересы государства прежде всего. Теперь каждый за себя. Хотя бы тот же Пертинакс. Возражает, хмурит брови, но всегда до определенного предела.

На пороге отпустил Клеандра, коротко бросил ему.

— Ступай, — и двинулся к своему паланкину, стоявшему посреди двора.

Уже в пути, когда четверо плечистых, громадного роста негров — лектикариев подняли носилки и двинулись в сторону ворот, а затем вверх, по улицам Виндобоны, Клавдий мыслями вернулся к разговору с молодым императором.

Вздохнул.

Скучно на этом свете, граждане! Скоро начнутся казни, посыплются головы в корзины палачей. Время ходит по кругу и на смену божественному Августу пришел жестокосердный Тиберий, а безжалостному убийце Домициану наследовал совершенный во всех отношениях Траян. Все повторяется, все непременно возвращается к некоей исходной равновесной точке, затем кровавый круг начинается сызнова. Печалило, что одной из запоминающихся примет нового времени окажется и срезанная с плеч золотоволосая голова племянника. Так свидетельствует история. Равнодушно подумал, что и его голова не навечно насажана на плечи.

Пустое!

Смерти он не боялся, ему уже за шестьдесят. Хватит, пожил, покрутился в самых верхах. Марк отдал за него дочь Аннию именно потому, что ему напророчили будто Клавдий Тиберий Помпеян как раз тот человек, который может стать его преемником. Марк был великий человек, истинный философ, которому эта заумь подходила как влитая. Как будто греческие мудрецы ясно предвидели, что рано или поздно появится правитель, которому все их основоположения не покажутся пустым звуком, который из‑за приверженности к философии и отчаяния не побежит в кабак пропивать последний обол, а постарается воплотить все их разумные и дельные предложения по улучшению человеческой породы в жизнь. Но, по — видимому, богам, тоже наскучила добродетель, и они оставили нас наедине с собой. Вдохновение угасло, вера, порыв к лучшему, призыв жить по природе теперь пустые звуки, пример не нужен. Но это же страшно?! Где ты теперь, Марк? Не скучно ли взирать на землю?

Старик ничего не мог поделать с собой — собирался на разговор с Луцием, сердце вздрагивало от страха, а теперь отлегло. Племянник‑то молодцом оказался! Как складно рассуждает! Если, говорит, нет гладиаторских игр, если нет скачек, театральных представлений, если шлюхи начинают философствовать и отказывать в объятьях, если воры и убийцы начинают исправляться и забывают исполнять свое постыдное ремесло — это горе для гражданина. Чем ему тогда жить?

Хорошо сказано. Надо запомнить, ввернуть при случае.

В детстве Луций был ребенок как ребенок — непосредственный, любопыствующий, добрый. Правда, отличался склонностью к лицедейству, вранью и буйствам. Книги терпеть не мог и, хотя над ним трудились лучшие воспитатели империи, все равно наследник отличался непробиваемым небрежением к наукам. Отцу также сообщали о «лукавстве» и «дерзком нежелании признаваться в совершенных проступках». Наказание розгами переносил терпеливо, при этом всегда бормотал про себя угрозы и громко предупреждал о будущей неминуемой каре воинов из преторианской когорты, призванных внушить наследнику уважение к наукам и ученым. Напоминал — вырасту, прикажу засечь насмерть. Особыми способностями наследник отличался в тех занятиях, которые не соответствуют положению правителя, например с удовольствием лепил чаши, танцевал, пел, свистел, прикидывался шутом. Целыми днями играл в охотника, причем пулял в придворных настоящими боевыми стрелами, правда, с тупыми наконечниками и то только потому, что Клеандра предупредили, чтобы боевые острия он отыскивал и прятал или передавал императрице Фаустине. Иначе порка! В Центумцеллах впервые обнаружил признаки жестокости. Когда его мыли в слишком горячей воде, велел бросить банщика в печь. Тогда его дядька, которому было приказано выполнить это, сжег в печи баранью шкуру, чтобы зловонным запахом гари доказать, что наказание приведено в исполнении.

Приложив героические усилия, преодолевая все преграды, воспитатели сумели дать Луцию неплохое образование.

Помпеян, миновав храм Юпитера, уже в виду собственного дома, усмехнулся. Что значит, неплохое. Образцовое! Общими усилиями учителя заставили его освоить риторику, выучить наизусть все положенные по программе тексты, куда входили Гомер, Овидий, Гораций, речи знаменитых ораторов. И вот результат — Коммод кого хочешь заговорит, что хочешь объяснит, любой поступок оправдает, всякое преступление превратит в благородное деяние. Боги, боги, зачем этот поход в глубину варварских земель? Что решает это бессмысленное шевеление войсками?

* * *

Перед сном на вопрос Клеандра, доставить ли ему женщину, Коммод грустно вопросил.

— Кого? Опять Клиобелу? В такую жару? Я прикажу отсечь тебе голову, изверг.

Клеандр задумался. Потом посоветовал.

— Может быть, Сейю, или кого‑нибудь из рабынь?

Император усмехнулся.

— Я похож на Песценния? Твои грязные рабыни мне уже вот где, — он чиркнул себя по горлу. — Что там слышно от Лонга и Лета?

— Тишина. По последним сведениям Бебий успешно продвигается вдоль реки Влтавы на север. Лет притаился в отрогах Судетских гор.

— Сколько можно таиться? Пора дерзать, а то варвары вывезут добычу из Дубового урочища. Где их потом искать?

— Не желает ли господин завтра отправиться на охоту?

— По такой жаре? И кто поведет меня? Матерна я видеть не хочу. — Коммод замер, подергал пальцы. — Слушай, раб, может, похитить Кокцею? Прямо сейчас. Послать людей, захватить ее спящую, разомлевшую… То‑то она удивится?

Он вскочил с ложа, заговорил быстро, горячо.

— Сам поеду! Одежду, маску, оружие, коня!.. Поднимай Витразина, верных людей. Саотера не буди, расплачется… — голос императора обрел силу и звонкость

— Не выйдет, — возразил Клеандр.

— Что значит не выйдет? — машинально повторил император. — Почему не выйдет?

— Ее не найти, она прячется по ночам. Ее охраняют дружки Матерна, все храбрые и умелые бойцы. Они призовут на помощь соседей — ветеранов. Ты рискуешь головой.

— Глупости! Они не посмеют поднять руку на цезаря.

— Посмеют, господин. Здесь не Рим, где каждый сам по себе. Здесь все друг друга знают, многие легионеры из местных. Как они посмотрят на повелителя, который вламывается в их дома?

— Ты смеешь угрожать мне?!

— Смею, господин. Пока не распалился окончательно, выслушай, потом лишай головы.

Коммод сел на постель, схватился за голову, принялся раскачиваться из стороны в сторону.

— Юпитер Всемогущий! Магна Матер! Великая Юнона, ты, потрясающая копьем Минерва! Изида, демоны ее раздери, вместе со всеми Митрами, Сераписами — Асклепиями и Гермесами Трисмегистами!.. Сколько можно меня учить!.. Каждая собака из подворотни считает своим долгом облаять меня. Каждый червь, едва высунув голову из‑под земли, начинает советовать, грозить, предрекать.

Клеандр опустился на пол у его ног, обнял его за колени, порывисто вздохнул.

— Все так, Луций. Еще не время ни тебе жить, как хочешь, ни мне править, как я хочу.

— Ты опять за старое? — уныло спросил император.

— Да, господин. У нас нет выбора. Здесь, на границе, мы на виду. Здесь даже Матерн позволяет себе тявкать на великого цезаря, а мы терпи! Не можем даже распорядиться, чтобы верные люди заткнули ему пасть в темном углу. То и дело повторяет — мол, никто не давал права римскому гражданину измываться над римским гражданином

— Не понял? — Коммод поднял голову, грозно глянул на спальника.

— Он имеет в виду тебя, Луций, и свою подлючку — сестру. Верные люди доносят, что грозится отомстить. Теперь, когда Кокцея вернулась домой, совсем ополоумел. Оружием он владеет неплохо, метко стреляет из лука. Для него перелезть через стену — плевое дело.

— Распять негодяя, как дерзкого раба!

— Ага, распять! Озлобить армию в преддверии похода?!

— Я не собираюсь воевать ни с квадами, ни маркоманами, ни с каким‑либо другим варварским племенем. Я вышибу из них мирный договор и протолкну его на военном совете.

— Да, вышибем и протолкнем, но не сразу. Если не испортим дело поспешными и непродуманными действиями. Сейчас все висит на волоске — либо мы «стариков», либо они нас. У Сальвия три прикормленных им легионов, у Пертинакса два.

— У Помпеяна? — спросил цезарь.

— Помпеян как пес предан тебе. Ты его единственная опора в жизни. Правда, он стар, но кто из нас, — он поднял глаза, преданно глянул на императора, — без греха. Он, можно сказать, вырастил тебя — отец‑то все в отлучках, на войне. Помепеян никогда не выступит против тебя. Впрочем, также как и Пертинакс, и легат Вифинии Клодий Альбин, Максимин или наместник Каппадокии Марций Вар. Вряд ли кто‑нибудь из них решится на мятеж, но они, господин, испытывают сомнения. Беда с Сальвием Юлианом.

— Что‑нибудь конкретное? — тихо спросил Коммод.

— Нет, владыка. Но в любом случае три легиона Сальвия Юлиана — это сила. Стоит их только раззадорить, убедить, что воевать придется за правое дело, да еще наобещать золотые горы, — боюсь, вместо торжественного, с помпой, возвращения в Рим нам придется драпать в столицу. Имей в виду, что Пертинакс все‑таки испытывает сомнения. Ты очень верно поступил, что ни словом не обмолвился о деталях этого договора? Зачем им знать о золоте, о янтаре? Если поход будет неудачным, он может склониться в сторону Сальвия.

— Если поход будет неудачным, Бебию и Квинту отрубят головы.

— Это само собой, но положение будет трудно исправить. Если мы к тому же начудим с Кокцеей и восстановим против себя рядовых легионеров, будет совсем худо. А вот язык Матерну действительно следует укоротить.

— Что‑нибудь придумал?

— Отослать бы его под благовидным предлогом куда‑нибудь подальше, — задумчиво поделился Клеандр. — Например, в Аквитанию или еще дальше, в Испанию. Только отправить не одного, а всю когорту этих храбрецов — контариоров. Кстати наместник Аквитании доносит, что в его провинции разгулялись разбойники. Пусть всадники усмирят их.

Коммод кивнул.

— Это ты верно надумал. И другим будет урок. Не болтай лишнего, мы все слышим и видим. Умные догадаются, а глупых, — тех, кто не умеет держать язык за зубами, — будем учить. Не поймут со слов, научим кровью. К тому же убедим варварских князей в том, что играем честно. Если отсылаем войска с границы, значит, с войной не спешим. Всю алу?

— Конечно, и добавь к ней вспомогательную когорту, чтобы все прошло гладко. Пусть отряд поведет Переннис. Пусть проветрится.

— Ты опять за старое?

— Тогда скажи, господин, почему Тигидий ни словом не заикнулся о желании принять участие в походе?

— Он готов выполнить любой мой приказ.

— Вот и прикажи отправляться в Аквитанию.

Коммод вскочил, начал расхаживать по комнате, подергивать пальцы. Наконец воскликнул.

— А что? Это даже интересно. Почивает в своей нищей хибарке, видит сны, рассчитывает на милости, на трибуна в преторианской гвардии, а то еще куда‑нибудь выше метит — и вдруг приказ топать в деревню, в глушь, в провинцию! Го — одится!.. Немедленно вызывай Тигидия! Поговоришь с ним, а я тайком послушаю.

— Не рабское это дело, господин, отдавать приказания римскому префекту.

Император задумался.

— Хорошо, поднимай Витразина. Секретарь он или нет?

Он тут же вскочил, рысцой пробежался по комнате, радостно подергал пальцы.

— Это будет потеха из потех! — воскликнул Коммод. — Витразин спокойно дрыхнет. Вдруг топот, стук в дверь, шум, крики! Вставай, Витразин, цезарь срочно требует тебя к себе! Я сам проору что‑нибудь хамское — измененным, конечно, голосом, — чтобы у сынка гладиатора сердце в пятки… Вызывай наряд, не менее десятка преторианцев, с факелами, обязательно с центурионом во главе, при полных регалиях. Пусть поют трубы. Тревога, тревога! Затем беготня, удары в дверь рукоятками мечей. Подъем!! Замечательно! Я сам распоряжусь.

Он вскочил с постели, забегал по спальне, вызвал стоявшего на часах Вирдумария.

— Тревога! Вирдумарий, дежурного центуриона ко мне. Сейчас будем будить Витразина. Послать гонца к префекту Переннису! Быть ему немедленно во дворце! Пусть центурион поднимает людей, ведет их сюда, к моей опочивальне.

Распорядившись, повернулся к Клеандру.

— Мое оружие!.. Быстро!.. Панцирь, меч, — он на мгновение задумался. — Интересно, сумеет Витразин содрать мзду с римского префекта? Обязательно надо послушать. И если сумеет, то за что? Только смотри, ни слова этому прыщавому юнцу, что я все слышу. Действуй, Клеандр!

* * *

Вызванный заполночь в ставку префект Переннис ждал чего угодно, только не приказа сниматься с места и не позже третьего дня выступать на край земли, в Аквитанию.

Когда мчался верхом в сопровождении двух всадников по темным опустевшим улочка Виндобоны, сердце от радости рвалось из груди. Выходит, понадобился императору, тот помнит о нем. Забыта холодность, с какой Коммод отнесся к его нерадению на переговорах. Это был очень трудный момент, и Переннис едва удерживал себя, чтобы, невзирая на разность в чинах, не поспорить с Лонгом и Летом за право первого голоса в беседах с варварами. Вовремя сообразил, утвердишь себя — возглавишь поход, а вот это уже совсем ни к чему. Менее всего он опасался превратностей войны, руки пока крепки, просто по зрелому размышлению пришел к выводу, что экспедиция за сокровищами Дубового урочища — бессмысленная затея. Как выражаются его звери — всадники — дохлый номер. Нет у варваров тех сокровищ, о которых пел Бебий. Не может быть! Ему, прослужившему столько лет на северной границе, это было известно лучше, чем кому бы то ни было. Янтарь? Что такое янтарь! Слезы деревьев. Его, провинциала, не проведешь! Что бы там Бебий не говорил, кто поверит, что этот хлипкий камень так высоко ценится в Риме. Бебий первым упомянул о сокровищах, пусть он и расплачивается за авантюру. Император охладел к нему, Тигидию? Пусть лучше холодность, чем голова с плеч. К тому же после афронта, который потерпят эти двое, цезарь неминуемо вновь обратит свой взор на Перенниса. Других вояк у него не останется. Выходит, пробил его час. По — видимому, пришли нерадостные известия из Богемии и его, скорее всего, пошлют на выручку этим столичным выскочкам.

Однако уже рев труб во дворце, мелькание факелов, крики и возбужденные возгласы в пределах бастиона, где располагалась ставка; сама встреча у ворот, где начальник караула, центурион преторианцев, приказал ему спешиться и сам провел его в дом для гостей, заставил Перенниса насторожиться. Неужели началась война и кто‑то посмел напасть на Виндобону с тыла? Он попытался выяснить обстановку у знакомого преторианца, однако тот не ответил.

Окруженного воинами, при свете факелов, префекта доставили в гостевой дом, где в обширной зале, в котором иногда устраивались пиры для вольноотпущенников, не проспавшийся, но вполне официальный, облаченный в тогу Витразин, зачитал ему приказ о передислокации Первой Ульпиевой алы Контариоров в южные области провинции Аквитания для помощи местному гарнизону в установление мира и спокойствия и пресечения вылазок разбойничьих шаек, которые обильно расплодились в тех местах.

Пока сынок гладиатора читал приказ, шум в полевом дворце стих. Витразин в конце зевнул и, прикрыв рот ладонью, добавил.

— Поверь, префект, не могу понять, зачем такая спешка. Приказ мне передал Клеандр. Поднял с постели, заявил, что дело не терпит отлагательства. Даже до утра? — поинтересовался я. Даже до утра. Так что собирайся в дорогу. Видишь, здесь указано «к третьему дню быть готовым к выступлению».

— Послушай, Витразин, я готов выполнить приказ, тем более такого великого цезаря как Луций Коммод. Но меня беспокоит, верное ли это решение? Не явилось ли этот приказ результатом происков могущественных сил, умышляющих не только против меня, но и против…

Тигидий с намеком указал пальцем в потолок. Витразин не ответил, еще раз зевнул, тогда префект продолжил.

— Я молчал, как рыба, когда в претории кое‑кто из старших начальников начал расспрашивать меня, с какой целью выступил Бебий Лонг и зачем Квинт Лет спешно подбирает себе отчаянных молодцов?

Витразин вновь не удержался от зевка, потом, немного смутившись, заявил.

— Ты верно поступил, префект. Если бы ты развязал язык, я думаю, тебе пришлось бы усмирять негодяев в Аиде.

Тигидий сразу отметил, как этот молокосос обратился к нему. Выходит, Витразин уже исключил его из членов коллегии Венеры Виндобонской. Это была плохая примета, однако сдаваться Переннис не собирался.

— Послушай, Витразин, — угрюмо, с затаенным, но явственно проступившим на лице страхом начал Переннис, — ты, верно, не придал значения моим слова о том, что меня расспрашивали в претории. Их интересовали не только Лет и легат Бебий. Эти люди испытывают любопытство и в отношении дальнейших планов цезаря. Более того, они спрашивали, кого чаще других приглашают во дворец, какие люди пользуются любовью цезаря, кому он доверяет, кого допускает до своей особы.

— Это естественно. Многие хотят воспользоваться любовью цезаря и не прочь побывать во дворце на дружеском триклинии.

— Да, Витразин, если при этом они испытывают сердечную симпатию к государю. А если их помыслы обращены совсем в другую сторону? Что, если кому‑то из самых могущественных величин в армии не по душе самостоятельность цезаря, его дальновидность в вопросах внутренней политики, в методах управления войсками. У меня сложилось впечатление, что решение договориться с варварами сломало все их планы, нацеленные вовсе не на верную и беспорочную службу молодому правителю. Знаешь какой вопрос насторожил меня более всего? Обыскивают ли посетителей при входе в ставку

— Говори яснее, — предложил Витразин. — Час поздний, и мне хочется спать. Назови имена, факты, сообщи, кто свидетели.

— Об этом я готов доложить императору лично.

— Говори, у меня хорошая память.

— Витразин, мне известно, как высоко ценит твои усердие государь, однако есть сферы, куда тебе лучше не заглядывать…

Витразин пристально взглянул на явно взволнованного префекта и покачал головой.

— Конечно, такие сферы есть. Но в этом случае я ничем не смогу помочь тебе, Тигидий. Даже по старой дружбе.

Префект пристально глянул на секретаря.

— Возможно, мы сможем договориться?..

— Послушай, Тигидий, ты пришел просить меня устроить аудиенцию у императора и в то же время учишь, куда мне стоит совать нос, куда нет. Я прошу тебя всего лишь быть последовательным и толково объяснить, по какой причине ты хочешь увидеться с цезарем. Я могу предположить, что ты как раз и относишься к числу тех, кто испытывает недобрые чувства к молодому цезарю.

— Выходит, мне не на что рассчитывать? — спросил Тигидий.

— Ну, я бы так не сказал…

— А пятьдесят золотых монет смогли бы проложить путь к ушам цезаря?

— Пятьдесят не уверен, а вот сто звенят более впечатляюще. Но, Тигидий, тебе придется взять меня в долю. Все, что будешь знать ты, должен знать и я. Ни в коем случае не Клеандр.

— Договорились. Деньги тебе передадут завтра.

Переннис сделал паузу, повел себя вольнее.

— Раз уж мы с тобой договорились, я хотел бы знать, в чем моя вина? Зачем меня отправляют в такую глушь? Скажи, Витразин, может, мне лучше было бы отправиться с Бебием и Квинтом в поход в Дубовое урочище?

Витразин почувствовал себя важным царедворцем и, хотя и сам не мог понять, по какой причине Тигидий подвергся опале, веско заметил.

— Аквитания не глушь, а очень богатая провинция и наместником там старый приятель моего отца Фуфидий Руф. Он очень влиятельный человек. Полагаю, если ты достойно выполнишь задание цезаря, можешь рассчитывать на сытое место в каком‑нибудь городке. Могу сказать по секрету, твое задание не такое пустяковое, как тебе кажется. На словах мне было передано, что цезарь очень желает, чтобы в пути ты особенно приглядывал за Матерном.

— Взять его в железо? — уточнил Тигидий. Он разом успокоился, стал деловит.

Витразин пожал плечами и, входя в роль, сурово предупредил.

— Не суетись. Сказано — приглядывай. Конкретные инструкции ты получишь перед выходом.

Когда Переннис и Витразин покинули зал, Клеандр, сидевший возле цезаря в маленькой каморке, куда отчетливо долетали голоса из зала, многозначительно поднял палец.

— Так рождаются заговоры, — потом с ухмылкой добавил. — Тигидий — пес, никого не пожалеет. Никто из старших с ним не разговаривал.

Цезарь вскочил.

— Что ты мне все — Тигидий, Тигидий!.. Лярвы с ним, с этим Тигидием! Пора за Кокцеей. Прикажи Вирдумарию, пусть подберет людей.

— Ни в коем случае, господин! — вскинул руки спальник.

— Опять? — угрожая голосом, спросил Коммод и начал наступать на сидевшего на полу раба. — Что на этот раз, негодяй?

— Завтра с гонцом передашь ей сотню золотых аурелиев. Как бы в знак возмещения ущерба, который она потерпела по твоей милости. Вроде как разводные. Издашь указ, все честь по чести.

— Ты с ума сошел?! Где я возьму сто золотых? Казну стерегут три сенатора и Помпеян.

— Я в своем уме, господин. Пока Матерн поблизости, нам нельзя трогать его сестричку. Уйдет подальше — тогда пожалуйста. Ожидание наслаждения есть лучшее, чем может одарить нас наслаждение. Само блаженство — пустяк. Вспомнить не о чем, а вот предвкушение приятности — это да.

— Это да! — восхищенно повторил Коммод, затем игриво добавил. — Смотри, раб, доиграешься когда‑нибудь.

Он вытащил меч, рукояткой которого колотил в дверь спальни Витразина, приставил острие к горлу Клеандра. Тот не шелохнулся, буквально оцепенел, потом, сглотнув комок, выговорил.

— Не я.

— Что не ты?

— Не я, а мы доиграемся.

Император задумался, убрал меч.

— В этом ты прав, паскуда. Значит, говоришь, попредвкушать?

— Ага, господин. Попредвкушайте.

Император неожиданно громко расхохотался. Заметив удивленный взгляд Клеандра, объяснил.

— Вспомнил, как будили Витразина. Как сынок гладиатора перепугался. А Саотер даже расплакался со страха. Ну, дела! Сейя под кровать забилась. Вот навели шороху!

Утром в бане Коммод потребовал у секретаря передать ему полученные от префекта сто золотых. При этом добавил.

— Никаких аудиенций! Поскольку ты верно сообразил насчет Матерна, десять монет возвращаю. В следующий раз, когда начнешь торговать моим временем, бери меня в долю.

— Господин! — взволновался Витразин. — Я пытался выяснить, что затевают в претории твои недоброжелатели?

— Выяснил? — усмехнулся Коммод.

— Не успел. Полагал, что Тигидий поделится со мной…

— Поделился?

— Пока нет…

— Худо служишь, Витразин. Забираю десять золотых назад. В следующий раз будешь настойчивее. Зевать мы все не прочь, а вот верно служить — это искусство. В какой бы поздний час тебя не подняли.

* * *

На следующий день Клеандр в сопровождении Вирдумария и двух преторианцев доставил в маленький домик на берегу Данувия государев дар и официально объявил, что Отец народа Цезарь Луций Коммод Антонин, Победитель германцев и сарматов, великий понтифик, восемнадцатикратный трибун, двукратный консул, трехкратный император дает развод своей супруге, гражданке всаднического сословия Кокцее Матерне. Отдавая должное несравненным достоинствам Матерны, император награждает бывшую супругу почетным титулом «Ублажающая и Достойная жена», а также присваивает ей и ее будущим детям всадническое достоинство независимо от сословной принадлежности будущего мужа. Местным властям предписано оказывать ей всяческое уважение, предоставить почетное место в местном театре и во время торжественных церемоний оказывать ей знаки внимания, перечень которых приводится ниже. Посягательство на права и достоинство Ублажающей и Достойной Матерны должно караться смертной казнью, о чем магистрат Виндобоны будет извещен особо. Кроме того, цезарь и повелитель одаривает свою возлюбленную супругу денежным даром и предоставляет ей возможность посещать Рим на государственный счет, когда ей будет угодно.

Виктор Матерн, озлобившийся при виде посланцев императора, по мере оглашения указа, заметно менялся в лице. Сначала сошла зверская гримаса, изломившая губы, затем он опустил длинный кинжал. Скоро в глазах появилось непонимание, затем изумление, которым он как бы поделился с своей матерью, в чьих глазах тоже вспыхнуло удивление, и вышедшей, наконец, из глубины дома Кокцеей. В конце оглашения указа их лица совсем разрумянились, и Матерн уже не знал, куда девать свой кинжал — сунул его под стоявший в углу комод.

Клеандр закончил и обратился к Виктору.

— Ты, контариор, старший в роде?

— Да.

— Прими деньги.

После чего делегация также торжественно удалилась. Кокцея бросилась в свою спальню и бурно разрыдалась. Мать поспешила за ней.

— Что ты, что ты, родная. Вот все и закончилось. Хвала богам, император поступил как благородный и честный человек.

— Я не хочу здесь оставаться, — жарко зашептала Кокцея. — Я хочу во дворец. Аид с ней, с Клиобелой! Я больше не могу видеть эту грязную хижину. Я хочу в Рим. Скажи, — жарко зашептала она, прижимаясь к матери, — ты слыхала о Палатинском дворце? Нет? А я слыхала. Клеандр рассказывал, что там на каждом шагу чудеса. Зачем мне эти деньги, я хочу к нему. Я сейчас отправляюсь в Виндобону. Буду стоять у ворот, пока он не выедет. Я должна его увидеть. Обращусь к Витразину. К Саотеру! Я ноги им обмою, только бы они допустили меня к Луцию. Я сумею убедить его. Он не откажет, он не сможет выгнать меня…

Она вновь зарыдала.

Стоявший в дверях Виктор опустил голову, вернулся в гостиную, вытащил из‑под комода кинжал, сунул его в ножны. Приблизился к полке над домашним очагом, где были выставлены домашние боги и изображения предков: отца, деда, божественного Октавиана Августа, Всемогущего Юпитера, защитницу женщин Минерву, небольшой бюст Марка Аврелия. Спросил — как быть? Он уже совсем собрался дезертировать из армии и переселиться в германские земли. Там обосноваться. У него немало друзей среди квадов и боев. Проживут. Но теперь этот поступок означал, что он ставит крест на будущем сестры. С таким‑то указом у нее от женихов отбоя не будет. Ее будущее, считай, обеспечено. Значит, придется топать в Аквитанию.

Так распорядилась судьба.

Глава 11

Последнее известие от Лета пришло в конце июня. В нем сообщалось, что сокровища взяли. Не так много, как ожидалось, но среди груды янтаря есть редчайшие диковинки, способные затмить груды золота. Была в этой новости некая светлая, возбудившая Коммода струя, однако день шел за днем, обнадеживающих известий с той стороны больше не поступало, и меланхолия вновь овладела цезарем. Теперь он вообще перестал появляться на людях. Гонцов из претория стража сразу заворачивала обратно.

Руководство армии, личный состав легионов всколыхнулись после июльских ид (15 июля), когда император Луций Коммод Антонин внезапно объявил о намерении совершить обряд жертвоприношения, чтобы почтить отеческих богов и выпросить у них милость и благоволение. В назначенный день у алтаря храма Юпитера в Виндобоне были принесены в жертву бык, баран и кабан. Император как верховный жрец сам главенствовал на церемонии. Сначала на алтаре Юпитера он принес жертву из вина и ладана, затем принялся освящать отобранных животных. Пронзительно запели тибии,* (сноска: духовые инструменты, похожие на современные флейты и фаготы) из военного лагеря донесся рев боевых туб и корницинов, игравших «Слава отцам — победителям». Сначала Коммод, наряженный в костюм верховного понтифика, полил головы животных смесью ключевой воды с вином, потом сам попробовал смесь и дал попробовать присутствующим, затем насыпал на голову жертвы толченную поджаренную полбу с солью, выстриг часть волос на голове животных и бросил в огонь. Потом провел ножом черту ножом ото лба наискось к хвосту и словами «macta est» закончил церемонию.

Жертвогадатели осмотрели внутренности убитых животных и нашли, что будущее сулит императору радость и приятную долгую дорогу, войску победу, а жителям провинции обильный дождь. Подобный прогноз понравился императору и с того дня в ставке жертвоприношения начали совершаться ежедневно и почти всегда с благоприятным исходом. Когда же жертвогадатель обнаружил разрез на печени и объявил эту приметы недобрым знаком, император возмутился и на правах верховного жреца, заодно обозвав гадателя «шарлатаном и проходимцем», приказал считать найденный разрез не дефектом, а знаком свыше, утверждавшим, что скоро сбудутся надежды принцепса.

Надежды не сбывались, и в канун августовских календ (1 августа) было официально объявлено о намерении подписать договор с приграничными племенами варваров. Также было сказано, что сразу после заключения мира император отбывает в Рим.

Коммод, поставив печать на свитках договора и, ожидая доставки обещанного золота — на Лонга и Лета он уже не рассчитывал, — два дня не вылезал из спальни. В компании с Витразином и Саотером без меры глушил вино. Будущее возвращение в столицу страшило его — с чем же он появится перед жителями Вечного города?

С пустой казной, выпотрошенной его отцом — философом?

С клочком бумаги?

Оставив за плечами взбудораженную, так и не вступившую в дело армию, офицерский состав которой тоже рвется домой, в Италию?

Друзья попытались успокоить Луция, расшевелить его напоминанием о скачках, гладиаторских играх, праздниках, женщинах, изысканных угощениях, неслыханных удовольствиях, которые обещал правителю царственный Рим. Коммод кивал, поддакивал, затем, кривясь, договорил — прибавьте также мятежи, пожары, кривые мечи, убойные стрелы, крепкие дротики, удавки, яд. Упомянул даже подушку, которой небезызвестный Гай Каллигула придушил родного дядю Тиберия. Вот что ждет его в Риме, уныло пожаловался Луций. Здесь привычнее, все под рукой — ключевая вода, кусок хлеба, Клиобела, дружище Саотер. Здесь армия, она защитит. А чем встретит его Палатинский холм, застроенный домами Тиберия, Каллигулы, Нерона, Домициана, где на каждом шагу чудеса, статуи, картины, шепот приближенных, бесконечное подглядывание друг за другом и бессчетное обилие комнат и помещений? Он, наследник, со дня рождения проживавший в этом роскошном логове императоров, мальчишка бойкий, дерзкий, так и не сумел облазить все закоулки колоссального дворцового комплекса, пройти всеми его коридорами, заглянуть в каждую комнату. По ночам там всегда темно. Сколько ни натыкивай факелов, все равно не успеешь разглядеть убийцу. Если же на каждом углу ставить часового, преторианской гвардии не хватит, да и не каждому гвардейцу можно доверить свою жизнь. Знавали в Палатине и Макрина, и Херею, и Клодиана* (сноска: Макрин — префект претрианцев, задушивший подушкой императора Тиберия; Херея — префект преторианцев, зарубивший Калигулу; Клодиан — помощник центуриона, убивший Домициана.). Страшна и свора вольноотпущенников, бесстыдно покушавшихся на жизнь своих патронов. Пугают и разъевшиеся рожи приближенных к власти государственных рабов.

— А спальники! — подхватил Витразин. — Сколько их было, кормившихся от господина, а затем предавших его.

— И спальники тоже, — кивая, речитативом подхватил. Коммод. — Не мед и сыновья гладиаторов, вознесенные до всаднического сословия.

Витразин отшатнулся, на его лице нарисовался несмываемый страх, а Луций с тем же угрюмым видом продолжал.

— …и управляющие дворцами, и челядь, и жены, все как на подбор распутницы и отравительницы, вспомнить хотя бы ту же Мессалину и, конечно, Агриппину Младшую. Помянем, други, недобрым словом и недостойных детей, особенно племянников, а также дальних и ближних родственники. Каждый метит угодить в горло принцепса чем‑то острым, подсыпать ему в пищу что‑нибудь непереваримое, накрыть его голову подушкой.

Коммод принялся отчаянно дергать себя за пальцы, потом закричал.

— Разве вам дано это понять?! Это невыносимо!

Други притихли, на их лицах ясно обозначился испуг. Коммод вскочил на кровати, сделал страшное лицо и закричал.

— Во — он!!

Управляющий и секретарь, подобрав тоги, стремглав бросились к дверям.

Император зычно окликнул

— Клеандр! Где ты, подлый спальник?

— Тут я, господин, — выпустив царских друзей, вприпрыжку помчавшихся по атрию, в спальню вошел Клеандр.

— Что ты припас для меня? Какое оружие? Говори, раб?

— Что припас? Кокцею припас.

Коммод сразу сбавил тон, удивленно глянул на изобразившего крайнюю степень угодничества спальника.

— То есть? — спросил цезарь.

— Здесь она, простушка. Напросилась на разговор с тобой. Я прикинул, почему бы и нет. Братец ее уже далеко, отсюда не видать.

— Это просто наглость! — возмутился Коммод. — Я не хочу ее видеть.

— Как знаете, господин. Прикажете отправить ее домой?

Коммод задумался.

— Подожди. Позови ее.

Кокцея тут же вбежала в спальню, сразу бросилась к ногам императора, обняла ноги, расплакалась. Ее слезы потекли по голеням Коммода. Он изумленно посмотрел на нее сверху вниз, затем обвел взглядом комнату, вновь посмотрел на девушку, наконец выговорил.

— Достаточно. Встань. Верю.

Кокцея, перебирая руками по телу цезаря, встала. Пока поднималась, на лице Коммода обозначилась гримаса отвращения. Он оттолкнул женщину, вскрикнул.

— Не смей прикасаться ко мне.

— Но почему, Луций? — спросила Кокцея.

— Тебе мало, что ты осмелилась грозить мне кинжалом? Клеандр, ты обыскал ее? У нее нет оружия?

— Как ты мог подумать такое, Луций?! — лицо Кокцеи потемнело от гнева.

— Гляди, Клеандр, она опять распаляется, — несколько оробев, закричал цезарь.

— Нет, нет, любимый, — Кокцея прижала руки к груди. — Я буду тиха и покорна как овечка. Только не гони меня.

Коммод пристально и недоверчиво глянул на нее.

— Тиха и покорна?

— Да.

— А не врешь?

— Ты мне не веришь?..

— Верю, верю… — заторопился Коммод. — Ступай Клеандр, мы сами разберемся.

Когда спальник вышел, Коммод не поленился подойти к двери, закрыть ее на задвижку. Потом улегся на кровать, долго и мрачно смотрел на женщину. Та не смела двинуться, потом наконец, скинула плащ, тунику и обнаженная осторожно, как кошка, влезла на постель, примостилась возле императора. Обняла его, прижалась, шепнула.

— Не гони…

Император резко сел на постели, отвернулся, свесил ноги на пол.

— Ты не понимаешь, я не могу взять тебя в Рим. Ты не нужна мне в Риме. Я сам отправляюсь в столицу не в блеске славы, а жалким приживалой. Мой триумф будет тощ и постыден. Что мне показать дерзкому плебсу, что швырнуть в глаза продажным и наглым всадникам. Чем заслужу уважение у надменных и коварных сенаторов? Мало того, что заключил мир с германцами, так еще и приволок жену. Мне будут постоянно напоминать о том, что я поддался на твои ухищрения и позволил себя соблазнить. К лицу ли подобная слабость сыну божественного Марка? Что я смогу ответить ненасытной на чудеса и развлечения толпе? К тому же ты не люба мне.

Кокцея прильнула к нему сзади.

— А ты попробуй. Возьми меня. Я словом не обмолвлюсь, что являюсь твоей супругой, пусть даже разведенной. Ты не найдешь более преданного и верного себе человека, разве этого мало?

— Что такое верность и преданность? Слова… У тебя есть золото? Ты умеешь пророчить судьбу? Сможешь помирить меня с Римом? Зачем ты мне?

Кокцея вскочила на кровати, воскликнула.

— Если ты бросишь меня, я покончу с собой.

— Только не на кровати. Где‑нибудь в углу и попробуй без крови

Кокцея удивленно глянула на него и зарыдала. Медленно сошла с кровати, подняла тунику, столу. Так со слезами на глазах направилась к двери. Отодвинула задвижку, дверь сама собой распахнулась. Она шагнула в темноту.

В спальню боком втерся Клеандр. Приблизился к Коммоду, тот по — прежнему сидел на кровати. Заметив спальника, уныло сказал.

— Не люба она мне.

Клеандр стоял потупившись, долго молчал. Наконец тихо выговорил.

— Ее нельзя выпускать из дворца.

Луций не ответил.

— Ее нельзя выпускать из дворца, — настойчивее выговорил раб.

— Почему? Пусть прозябает в своей Виндобоне. Она получила развод, и никакая собака в Риме не сможет попрекнуть меня неравным браком.

— Он беременна. Если родится мальчик, могут возникнуть осложнения в будущем.

— Ты уверен?

— Нет, не уверен, но судя по всем обстоятельствам, она ждет ребенка. Пора доказать, что ты достоин быть императором.

— Кому?

— Самому себе.

— То есть? — император заинтересовался, хотя на лице по — прежнему стыла меланхолическая гримаса. Он начал дергать себя за пальцы. Клеандр ударил его по рукам.

— Ты совсем как мать, — глухо выразился Коммод.

— Сейчас не время вспоминать вашу матушку. Решай.

— Почему я?

— А почему я? Чтобы ты потом обвинил меня в убийстве своей бывшей супруги?

— Полагаешь, что без этого нельзя?

— Нельзя, и ты сам это знаешь. Будь честен с самим собой. Отдай приказ.

— Кому?

— Мне.

— И кто же его исполнит?

— Желающие найдутся.

— Это забавно, — усмехнулся император. — Представь, она выходит из дворца и где‑то в темной подворотне, за углом ее поджидает ужасная смерть. Короткий протяжный крик. — Он помедлил, потом спросил. — Где? В городе? На выходе из города?

— Лучше в родном доме. Вместе с матерью. Потом подожжем дом, и все будет шито — крыто.

— Как‑то это все неожиданно. В лоб, — засомневался Коммод. — Я больше никогда не увижу ее?

— Никогда.

— Это звучит заманчиво, — он поднял голову, глянул куда‑то в даль, простер руку в жесте, которым он приветствовал войска. — В душе пусто, нет жажды мщения, нет ненависти, нет любви. И что хуже всего, выбора нет. Пора ставить точку и предать забвению дерзкую поселянку. Какая трагическая сцена! Ты предлагаешь поджечь дом? Но в этом случае сбегутся соседи. Они здесь очень активные, крепко держатся друг за дружку. Нет, все необходимо проделать в порыве страсти, на пределе сил, ведь именем моим негоже заслоняться. И кто же я, как не избранник, как не властитель судеб…

Он начал заговариваться. Клеандр терпеливо ждал. Наконец цезарь провозгласил.

— Да будет так! Верни Кокцею. Скажи — тебя вернуться просят. Он ждет. Он жаждет неги, готов омыть тебя слезами. Только не ерничай. Скажи просто, как лучший из актеров, которому доверена страшная роль на этом торжище жизни. Все должно быть красиво, иначе скука, страх, ожидание смерти.

Он улегся на кровать. Дождался, когда Кокцея вбежала в спальню.

— Иди ко мне! — дрожащим голосом позвал император и протянул руки.

Девушка бросилась к нему.

Он любил ее долго, настойчиво и исступленно. Когда все кончилось, свел пальцы на ее горле, сжал их. Женщина забилась, пытаясь вырваться, потом вытянулась, с хрипом втянула в последний раз воздух и замерла.

Император позвонил в колокольчик. Вошел Клеандр. Коммод рывком сел на кровати, взглядом указал на обнаженное тело Кокцеи.

— Займись, раб, — приказал император.

Клеандр долго не отвечал, наконец с дрожью в голосе возвестил.

— Ты велик, император! Я принес тебе добрую весть.

Коммод словно не слышал. Руки держал на высоте груди, пальцы были растопырены. Брезгливо тряхнул руками, огляделся, словно отыскивая, чем можно было вытереть их. Потом обтер их о край простыни, признался.

— Убивать легко.

Он сделал паузу. Молчал долго, тупо смотрел в стену, затем встрепенулся.

— Что там еще?

— Гонец от Квинта Эмилия Лета и Бебия Корнелия Лонга. Они в дне пути от Виндобоны. Гонец сообщил, что взяли несравненно больше, чем ожидали. Не хватает мулов и лошадей.

Цезарь покивал, однако ответил странно, словно самому себе. Он как бы не обратил внимания на сообщение Клеандра. Начал заговариваться.

— Но нет в том радости. И в чем величие смерти? В пустоте. И жизнь не более чем времяпровождение. Все, чем полна она, есть ожидание смерти, ведь смертному предел назначен. Но это смертному, а как насчет владыки? Ужели тот же счет? К лицу ли мне, в чьей власти тысячи, милльоны жизней… Разве что ради шутки?.. — он опять помолчал, потом, спохватившись, переспросил. — Что там насчет мулов?

— Обнаружилась нехватка транспортных средств для перевозки трофеев, захваченных в Дубовом урочище.

— Послать им дополнительно мулов и лошадей. Помнишь преторианцев, которые секли меня в детстве?

— Да.

— Отыскать. Засечь до смерти.

— Но, господин…

— Не рассуждать. Будешь говорить, когда тебя спросят.

Пауза, затем Коммод отменил приказ.

— Стоп. Пока повременим с преторианцами. Рано.

Он помолчал потом вполне запросто спросил.

— Полагаешь, это знак свыше?

— Что, господин?

— Явление Бебия и Квинта. Выходит, боги на моей стороне?

— Безусловно, господин.

Он вновь покивал, потом указал на труп Кокцеи.

— Эту убрать. Дом сжечь, чтобы никаких следов. Через три дня отправляемся в Рим. С помпой! Под крики черни! Чтобы сенат в полном составе встречает меня на Фламиниевой дороге. Пусть Витразин займется. Он ловок на устройство всяких зрелищ.

Часть II

Смена вех

venari, lavari, ludere, ridere hoc est vivere (охотиться, купаться, играть и смеяться — вот что значит жить!)

Надпись, выбитая на мостовой одного из римских форумов

Чувства гуманности и филантропические стремления распространяются все более и более. В Лейпциге, например, образовалось общество, поставившее себе задачей: из сострадания к печальной кончине старых лошадей… есть их.

С. Кьеркегор

Поразвлекался — отдохни.

Автор

Глава 1

Слезы навернулись на глаза, когда за поворотом реки, на бугре блеснула покрытая золотом крыша храма Юпитера Капитолийского. Тертулл ладонями прикрыл лицо. Сердце рвануло из груди, забилось яростно, часто.

Казалось, не было изгнания — так, короткая отлучка в курортные Мизены, куда он частенько сопровождал прежнюю императрицу. Помнится, в те счастливые годы он также по утрам занимал место на передней надстройке возле шеста с императорским штандартом и орлом, и ненасытно, для вдохновения, глядел на разбросанные по холмам, прилегавшим к Тибру, нагромождения крыш, ротонд на крышах, скульптур, колоннад, портиков, аркад, водопроводов, столпов, увенчанных изваяниями полководцев, крепостных башен и ворот, беломраморных лестниц и броских лоскутов садов. Это скопище белевших по берегам реки построек завершалось вознесенной в италийское небо квадригой на коньке крыши храма божественного покровителя Рима.

Тертулл отвернулся, отнял ладони ото лба, бросил взгляд на палубу «Лебедя», на котором добирался из Уттики в столицу. По распоряжению наместника, получившего указ о прощение опального стихоплета, его приписали к грузу зерна, отправляемого в Рим. Стража передала ссыльного с рук на руки бородатому капитану, который слова в простоте выговорить не умел. Только бранился и подгонял матросов пинками.

Стихотворец вновь повернулся к борту, покрепче взялся за бушприт, на котором был собран в скатку передний парус — артемон, уверился — Рим на прежнем месте. За то время, что стоял с закрытыми глазами, глотал слезы, город еще более раздвинулся, начал наползать на небо выплывавшими из‑за храма Юпитера башнями и стенами капитолийской цитадели, а ближе — лесом мачт у торговой пристани, мраморным фронтонами, купами деревьев, пустоглазой аркадой Большого цирка. Под одной из арок он, было дело, дожидался Лесбию. Где ты, Лесбия? Где наша любовь? Все схлынуло, как дождевой поток. Слезы полились гуще, слаще. Минуло восемь лет, когда доставивший его на борт посыльного судна и сопровождавший его до Остии центурион прежде, чем запереть ссыльного рифмоплета в каюте, позволил в последний раз насладиться зрелищем родного города. Затем его увели в надстройку, откуда выпустили только после того, как транспорт вышел в открытое море.

Это было тягостное, казавшееся Тертуллу бесконечным путешествие. Путь то и дело прерывался штормами, густыми влажными туманами, долгими стоянками в ближайших портах, где судно пережидало непогоду. Капитан по причине отсутствия человеколюбия запирал его в каморке, здесь ссыльный днями, ночами слушал, как шлепают волны о корпус судна, и не мог сдержать рыданий. Возвращение занял куда меньше времени — ветер был попутный, ровный. Прибыли за месяц, в начале июля. В этом угадывался знак судьбы, вернувшей Тертуллу свое благоволение. Посвист ветра, качкú на волнах напевали — несчастья в прошлом, надейся, надейся! Первым он выскочил на каменный причал, помахал «Лебедю» свободной рукой и, оставляя по правую руку узкие улочки, ведущие к Большому цирку, начал взбираться по мраморной лестнице к Бычьему рынку, и далее, через Велабр к форуму. Вышел на городскую площадь, увидал колонну с вознесенной в поднебесье статуей Гая Юлия, приметил храм Согласия и рядом Карцер, в котором отсидел двое суток перед отправкой в Африку и, наконец, поверил — вернулся! Вот он, родной дом! Теперь воспрянет, найдет помощь. Друзья в силе — помогут. Поспешил в сторону Субуры, где проживала Сабина, приходившаяся ему теткой. Там встретят, обогреют, обмоется в бане.

Вот что прежде всего бросилось в глаза — Рим по — прежнему был чрезвычайно многолюден. Не было в мире другого города, где толпа была так подвижна, многочисленна и многолика. На перекрестках сущая давка, на площадях конному не проехать — передвижения верхом и на колесницах были запрещены в городе еще во времена Республики и подтверждены строжайшим распоряжением Марка. Вот что еще умилило — неповторимый уличный шум, перекрывавший всякий оклик, окрик, зов. Это вечное и несминаемое многоголосие, перебиваемое, воплями торговцев, криками ослов, громыханием железа, боем барабанов, щелканьем кастаньет, верещаньем флейт, гудом всевозможных тибий и скрипом дверей, — умилило сердце. В молодости Тертулл, выросший на этих улицах, различавший всякий нужный звук, слышавший каждый окрик, обещавший «неслыханные наслаждения» (других в Риме не держали), замечавший любой косой или наоборот заинтересованный взгляд, чувствовал себя на улицах Рима как рыба в воде. Ни одно событие не обходилось без его присутствия, он умел лавировать в толпе, проскальзывать через всякую толщу. Это было настоящее искусство — протиснуться в первые ряды зевак, увернуться от тучного вольноотпущенника, спихнуть в сточную канаву какого‑нибудь раззявившего рот провинциала. На улицах научился зарабатывать на вкусный, по форме напоминавший букву S пирожок, замечать всякое достойное осмеяния непотребство, здесь натер язык на городском просторечье, на котором шутки казались еще солонее, еще едче. Здесь научился смешить римскую толпу. За словом в карман Тертулл никогда не лез.

Вспомнились строки из его первого стихотворения, вызвавшие хохот собравшейся в театре публики. Главный герой в пьеске был точным воспроизведением соседа — кровельщика:

Толстобрюхий, головастый, рыжий, рожа красная,

Острые глазки, толстые икры, шея, как у слона.

Любит обеды — чтоб до обжорства; пение, музыку, пляски,

Долго плещется в банях. Мягкое ложе

Предпочтет сладкоголосой флейтистке. Хотя

По части флейтисток тоже не промах.

Конечно, эти строки являлись перепевом Гомера и Плавта* (сноска: Плавт Тит Макций (середина III в. до н. э. — около 184 г. до н. э.) — знаменитый древнеримский комедиограф), но велика ли в том беда, если публика требовала повторения его комедий, а после представления одной из них его вынесли из театра на руках. С улицы он, сын отстраненного от должности и разорившегося эдила из всадников, и впрыгнул в спальню к императрице. Фаустина заботливо опекала Тертулла, учила уму — разуму, пока стихотворца не одолели благородные побуждения, и он не присоединился к Бебию Лонгу и Квинту Лету, «организовавшим заговор с целью похищения собственности у некоего высокопоставленного римского гражданина». Так, по крайней мере, было записано в императорском указе, в соответствии с которым его сослали в сонную Африку.

Вдохнув жаркий пропитанный множеством запахов римский воздух, прогулявшись по улицам, Тертулл внезапно ощутил — с прошлым покончено навсегда. Больше никаких изгнаний. Здесь его зрители, здесь его герои. Все они, его бывшие и будущие поклонники, по — прежнему тесно заполняли площади и проулки. Он сумеет заставить их скинуться на его, стихотворца, пропитание.

Вот они, убивавшие время «арделионы» — праздные снобы и бездельники, развратники и повесы, разодетые так, что хоть сейчас в императорский дворец. Вот они, вольноотпущенники, плебеи и рабы. По противоположной стороне площади, через толпу, двигалась похоронная процессия хлебопеков, так и не удосужившихся снять запорошенные мукой фартуки. На считанные минуты они оторвались от дел, чтобы проводить в последний путь своего товарища. Вечером всей коллегией соберутся у вдовы, помянут добрым словом Семпрония, чье имя было написано на штандарте, который с важным видом нес впереди процессии мальчишка — раб с измазанным мукой лбом и волосами. Вокруг полным — полно цветочниц, продавщиц овощей и фруктов, весело торгующих всем, чем щедро одарила их италийская природа — от пучков лука и чеснока до крутых бедер и могучих грудей. Здесь же выступали нагие фокусницы, чьи прелести тоже считались ходовым товаром.

Это была самая благодарная аудитория. Тертулл гордился тем, что умел вышибать слезу у женщин, а при более близком знакомстве — чувственные охи и ахи. Что такое восемь лет в подобных делах? За эти годы он соскучился по римлянкам, по их незабвенному выговору и острым и сладостным язычкам, ловким и сильным ручкам, по коготкам, впивающимся в кожу в самый жгучий миг, по их бесстыдной блудливости и умению содрать лишний асс даже с тех прохожих, кто отличался редким скупердяйством. Попробуй только улыбнись им или ответь взглядом на их призывные взоры и, если ты провинциал или добрая душа, — не отвяжешься! Сочинитель мимов был полон уверенности — он еще в силе. Очень шла ему густая черная борода с характерными и для знающих женщин обещающими искорками седины.

Вспомнив о бороде, Тертулл несколько обескуражено обнаружил, что встреченные им прохожие из благородных сословий все поголовны бриты. Мода, вполне отличная от времен Марка, когда растительность на подбородке представлялась чем‑то вроде нагрудного знака, свидетельствующего о принадлежности к братству философов. Украшений теперь тоже не стеснялись. Встреченные им гетеры в открытых носилках, переносимых неграми, или красотки, прогуливающиеся в сопровождение державшего зонтик раба, открыто щеголяли шейными золотыми цепями, ожерельями из драгоценных камней, массивными серьгами, тончайшими, наброшенными на плечи вуалями. У каждой пестрые, снабженные золотыми надписями веера, металлические зеркала, в которые они то и дело смотрелись, точнее, оглядывали улицу. Цветные ленты поддерживали грудь.

Сердце запело, когда он, миновав арку Тита, добрался до амфитеатра Флавия (Колизея), где возвышался чудовищный, сто двадцатифутовый Колóсс 9 , некогда поставленный Нероном в вестибюле своего Золотого дворца и сохраненный Веспасианом. Восторг был легкий, обещающий, придающий силы. Отсюда до Субуры рукой подать.

У тети его ожидало первое разочарование. Она проживала в собственном доходном доме, выстроенном на пересечении улицы Патрициев и Тибуртинской дороги. Теперь здесь хозяйничали чужие люди, назвавшиеся родственниками уже пять лет как умершей Сабины. Когда Тертулл поинтересовался — не оставила ли ему тетя что‑нибудь на пропитание, новый хозяин по имени Вибиний показал завещание, в котором «лишенному милости богов племяннику» предписывалось примерно вести себя и более не покушаться на устои. Наследство было невелико, однако Вибиний разрешил вернувшемуся из ссылки поэту занять одну из маленьких комнат на верхнем этаже дома. Плату вперед не потребовал, заявил, что пусть и в убыток себе, но у него рука не поднимется выгнать на улицу родственника, пусть даже и дальнего.

Утешение было слабое, но Тертулл, по природе человек веселый, научившийся в ссылке довольствоваться малым, был рад и этому.

К сожалению, очень скоро ему пришлось убедиться что за несколько месяцев, прошедших после смерти «философа», прежний, попечением Марка учившийся добродетели Рим, заметно очерствел, отвернулся от ближнего и с жадностью набросился на всевозможные — чаще непотребные — удовольствия. Как‑то сразу городские улицы вновь во множестве запрудили молодые люди, желающие промотать родительские деньги или наоборот заработать их все равно каким способом. Во времена Марка рассчитывать на успех, не послужив в армии, было невозможно. Теперь к солдатскому труду относились презрительно, как к бесполезной трате времени.

Прежние, заметно постаревшие друзья встретили Тертулла без восторга. Многие из тех, кто в прежние дни водил с ним дружбу, теперь как‑то не вовремя начали припоминать, что удачливый мимограф не особенно стремился делиться с ними славой. На эти упреки Тертулл возразил, что славой невозможно поделиться. Она как деньги или талант — либо есть, либо нет. Новые кумиры сцены тоже не очень‑то обрадовались появлению нежданного соперника. Бывшие патроны забыли о Тертулле и вовсе не жаждали возобновлять знакомство с дерзким, посягнувшим на честь императрицы рифмоплетом. Его прежний покровитель Уммидий Квадрат даже отказался принять его. О том, чтобы включить поэта в число своих клиентов, Уммидий и слышать не хотел. А ведь были времена, когда тот же Уммидий почитал за честь пообщаться с Тертуллом. Теперь, услышав о визите Тертулла, племянник бывшего императора презрительно заявил.

— Не хватало мне принимать в своем доме того, кто посягнул на честь нашей семьи!

Тертулл сразу понял, что это приговор. В отчаянии он посетил префекта города Ауфидия Викторина, прежнего покровителя своего отца, всегда доброжелательно относившегося к их семейству и особенно к «беспутному писаке» — так он называл Тертулла. Ауфидий принял его, однако разговора не получилось. Причина стала понятна позже, когда префект намекнул, что со стороны автора дерзких мимов и героя некой злополучной истории было неразумно и легкомысленно возвращаться в город, где его похождения помнят исключительно с дурной стороны.

Тертулл поднял глаза и коротко спросил.

— Анния Луцилла?..

Ауфидий Викторин неопределенно развел руками, потом добавил, что сестра молодого цезаря как‑то поделилась с ним, что ей было бы неприятно узнать, что в городе появился живой злоумышленник, посягнувший на честь ее матушки.

Тертулл понял, сейчас или никогда. Ауфидий не выгнал его, пригласил отобедать. Префект города всегда отличался великим умом и умением выслушивать обе противоборствующие стороны, ведь мудрый человек знает, что если сегодня побеждает одна партия, завтра верх может взять другая. Понятна была и храбрость крайне осторожного в выборе друзей префекта, пригласившего на обед опального поэта — он всегда сможет оправдаться тем, что пытался выведать мысли возвращенного злоумышленника.

Тертулл задумался — в подобной хитрости нет беды, все мы люди, все человеки. Соль в том, что Ауфидию не изменило его природное человеколюбие и привязанность к философии. По крайней мере, он способен выслушать собеседника, разговаривает, а не цедит сквозь зубы обидные слова и наставления, не учит жить и не советует, как самому накинуть петлю на шею и покрепче затянуть ее.

— Что же ты посоветуешь, Ауфидий, ведь я в твоей власти?

— Полагаю, тебе лучше бы поселиться в провинции. Не мозоль глаза Аннии Луцилле.

— Неужели она забрала столько силы, что даже в таком большом городе как Рим не найдется скромного уголка для прощенного изгнанника?

Префект не ответил, развел руками. На прощание как бы мимоходом поделился, что со дня на день в городе ждут прибытия личного секретаря молодого цезаря Публия Витразина, сынка того самого Витразина — ну, мол, ты в курсе дела, его папаша был казнен по приказу божественного Марка за участие в заговоре Авидия Кассия.

— Как я могу быть в курсе, если меня в те дни не было в Риме!

Ауфидий опять же развел руками.

Тертулл вышел от Викторина обескураженный. Женская любовь непредсказуема. Как, впрочем, и ненависть. Было время, когда Анния сама затащила его в постель — прямо из спальни матушки; теперь же в ней возобладала гордыня и жажда добродетели. Обратиться к ней напрямую, как рассчитывал Тертулл, теперь после разговора с Ауфидием не имело смысла.

Прозрачные намеки префекта о могуществе Аннии Луцилы сбылись уже на следующий день, когда он попытался продать несколько готовых мимов хозяевам театральных трупп. Владельцы предложили такие гроши, на которые не то, чтобы прожить, просуществовать было невозможно. Тертулл попытался вызвать на откровенность одного из тех, кто некогда числился его приятелем.

Виталис, грек из сицилийских Сиракуз, был вполне откровенен.

— Твою пьесу не читал и читать не буду. Пустая трата времени. Поставлю ее, а она вдруг не понравится сестренкам, братишкам, дядькам, тетькам, дедкам, бабкам сам знаешь кого. Со мной чикаться не будут, как, впрочем, с тобой тоже. Своя рубашка, Тертулл, ближе к телу. Крутись, дружок. Рим слезам не верит. Будешь тонуть, никто руки не протянет.

— Ты же протянул, — ответил стихотворец.

— С какой стати? — удивился и даже немного испугался Виталис.

— Поделился советом.

— Ах, советом!.. Ну, этого добра в Риме навалом. На всякого бродягу хватит, с ног до головы осыплют.

— Совет совету рознь. Слыхал что‑нибудь о Витразине? — поинтересовался Тертулл.

— А — а, ты вот о чем, — друг сразу посерьезнел. — Только между нами. Сестренка очень не любит братишку, это у них, впрочем, взаимно. Не знаю какие — такие подвиги наш гладиатор совершил на севере, но добычу он взял знатную. А это, — он хлопнул Тертулла по плечу, — сам понимаешь важнее всего. Насчет Витразина могу сказать, нынче он в фаворе. Прислан в Рим для устройства триумфа, с которым молодой цезарь спешит в Рим.

Добраться до приехавшего в Рим Публия Витразина Тертуллу помог ушедший на покой помощник прежнего императора Александр Платоник. Ныне он тихо проживал на Целии в собственном особняке. Встретились они в городе случайно. Тертулл, пытавшийся пристроить свои пьесы, в ту пору дошел до того, что был готов сам поступить в труппу и выделывать на сцене самые дешевые и непотребные действа — подставлять спину под удары палкой, верещать по — птичьи, орать по ослиному, показывать фокусы, а то по ходу представления обнажать зад или изображать тупого и гнусного развратника, которого в конце мима обычно подвергают порке.

Первым окликнул поэта Александр. Тертулл подошел к носилкам, склонился.

— Гляжу, ты остался верен бороде, — удовлетворенно кивнул старик. — Это радует. Давно в Риме?

— Второй месяц.

— Чем живешь?

— Прежними запасами, надеждой и верой в себя.

— Не унываешь?

— На это нет ни времени, ни денег.

— Своим освобождением ты обязан Бебию. Он заплатил Витразину десять золотых за то, чтобы тот не тянул с оформлением и высылкой указа.

— Разбогатею, отдам.

— Отдашь больше, потому что Бебий настоял, чтобы Витразин отыскал тебя в Риме и поручил написать отчет о триумфе Коммода.

— Но меня не пускают в Палантин.

— Приди через три дня.

— Я благодарен тебе, Александр. Но в отличие от других поэтов не люблю тратить слова на доказательства. Докажу делом.

— Верю, Тертулл. Ты всегда был мне по душе, особенно мне понравилось описание твоего садика в Тамугади, где негде поставить ведро. Что‑нибудь пишешь?

— Стараюсь, Александр.

— Прочти, если здесь посреди улицы, в толпе, не сочтешь мою просьбу унизительной.

— Не сочту. Твоя оценка всегда была справедлива, и в мусоре ты всегда умел отыскивать жемчужины. Послушай:

Ты, Луна, ночных грехов единственный зритель.

Будь твое имя Кретея или будь твое имя Диктина,

Смоет его лунный свет и желание страсти.

Будешь ты безымянна, как и дружок твой нагой.

Так любовь лишает речь смысла, объятья вражды и желанья корысти.

Александр некоторое время молчал, потом выговорил.

— Еще.

— Жив, резвишься и рад, любим и любишь…* (сноска: Вот как невыразимо сладостно звучит эта строка на латинском — vivis, ludis, haves, amas, amaris…)

— Еще.

— Бани, вино и любовь разрушают вконец наше тело, но и жизнь создают бани, вино и любовь…

Старик удивленно посмотрел на него, пожевал, подергал губами и выговорил.

— Это же эпитафия с могильного памятника. Подобных сентенций полным — полно в Риме. Ты хочешь сказать, что эта, самая известная, тоже принадлежит тебе?

— Да, Александр.

— Выходит, совсем дошел до ручки?

— Да, Александр

— Не забудь, третьего дня. В Палатинский дворец. Назовешь себя страже.

* * *

В начале августа, получив от секретаря императора Витразина известие о скором прибытии принцепса, сенат единодушно принял постановление в честь заслуг, добытых Отцом Отечества, Двукратным консулом, Пятикратным трибуном, Цезарем, победителем Величайшим, Сарматским наградить его титулом покорителя Германского, а также встречать государя Цезаря Луция Коммода в полном составе. Придворные, а также чиновники из вольноотпущенников, тоже решили не отставать. Скоро возбуждение, охватившее власти и придворную челядь, перекинулось в город. Взволновалась знать, начала спешно возвращаться в Рим. Зашевелилась толпа на улицах Рима — забегали вольноотпущенники, без отдыха заработали расположенные возле форумов и в Тусском квартале швейные, ювелирные, скорняжные, сапожные мастерские. Рабыни сутками трудились над вышивками, конюхи и ездовые украшали экипажи. Нарядные повозки и породистых лошадей заранее вывозили за город поближе к Фламиниевой дороге, так как частным лицам в Риме запрещалось ездить верхом и на колесницах. В магазинах в мгновение ока раскупили тирский пурпур, египетский биссос, удивительную ткань, доставляемую из Индии и называемую синдон.

Когда публика прослышала, что среди захваченных трофеев есть изображение божества, запечатанное в изумительном, насквозь — при такой величине! — прозрачном камне, цены на янтарь в Риме подпрыгнули до небывалых высот. Янтарь мгновенно вошел в моду, люди шли на любые траты, чтобы украсить пальцы перстнями с аполлоновым камнем. Женщины все как одна надели янтарные бусы и торквесы. Кое‑кто отважился на золотые диадемы, однако сестра цезаря и супруга проконсула Тиберия Клавдия Помпеяна Анния Луцилла добилась от префекта города Ауфидия Викторина строжайшего запрета на ношение подобных знаков царской власти.

— Пора пресечь это недопустимое своеволие! — решительно потребовала Анния Луцилла у явившегося к ней на дом Ауфидия Викторина. — Короны, венки, пурпурные тоги, жезлы, напоминающие императорские… Почему всякие встречные поперечные смеют осенять себя символами высшей власти? Почему какие‑то мошенники и проходимцы вовсю торгуют местами на Фламиниевой дороге, по которой должен проехать кортеж моего брата? Куда смотрят власти?!

Она сурово оглядела стареющего префекта, а также явившегося вместе с ним молодого хлыща, который назвал себя Публий Витразин. Его никто не приглашал, однако Ауфидий, всегда отличавшийся излишней уступчивостью и слабохарактерностью, счел уместным притащить с собой внезапно набравшего силу сынка вольноотпущенника. Он всегда предпочитал худой мир доброй ссоре. Этот так называемый секретарь так называемого цезаря вел себя на удивление вольно, даже дерзко. Позволял себе вмешиваться в разговор, бесцеремонно высматривал, что где лежит, и, не скрывая восхищения, пялился на хозяйку дома. Если бы не эта приятная любой женщине развязность, Анния Луцилла давно бы закончила разговор и выпроводила вон и префекта города, и молокососа, посмевшего бросать оценивающие взгляды на сестру государя. С другой стороны, пусть пялится, может, удастся привлечь его на свою сторону. Все‑таки секретарь. И хорошенький!..

Анния Луцила отличалась редкой привлекательностью, вполне уживавшейся с несносным характером. Личиком очень походила на мать, в тридцать лет была также свежа, как и Фаустина. Маленькая головка с мелкими чертами придавала ей обманчиво — наивное обаяние. Она была невелика ростом, но и худенькой ее не назовешь. В любом случае Витразин сразу оценил прелести этой известной всему Риму спесью женщины.

На голове у Аннии красовалась тончайшей работы корона, украшенная резными вставками из янтаря, в ушах янтарные, массивные, оправленные в золото серьги. Префект, в отличие от Витразина, явно испытывал робость в присутствии супруги бывшего соправителя Марка Аврелия Луция Вера. Помог ему Витразин, смело возразившей хозяйке.

— Так называемые мошенники все мои проверенные люди. Продавая места вдоль дороги, по которой проследует кортеж императора, они берут на себя ответственность за исключение всяких инцидентов во время прохождения праздничной церемонии. Что же касается проходимцев, здесь я с вами, госпожа, согласен. Эти люди, позволяющие себе исподтишка продавать места вдоль дороги, выглядят очень подозрительно, и я лично дал указания, чтобы их гнали взашей.

— Но эти проходимцы мои доверенные вольноотпущенники! — возмутилась бывшая императрица.

— Неужели! — неуклюже удивился Витразин, а Ауфидий Викторин по старой привычке отвел глаза в сторону. — Выходит, мы с вами соперники. А не стать ли нам друзьями? Более того, компаньонами!

— Меня больше устраивает соперничество. Императрице не пристало делиться… — она не договорила и искоса глянула на Публия.

Тот, ни мало не смутившись, договорил.

— С сынком гладиатора? Как раз такие союзы наиболее прибыльны, госпожа. В такой компании каждый партнер знает свое место, и если не ущемлять компаньона по причине пустой гордыни или теша себя воспоминаниями прежних лет, вполне можно сварганить отличное дельце.

— А ты нахал, Публий! — улыбнулась Анния.

— Да, я не скромен, но, госпожа, это веяние времени. К тому же от моего нахальства больше пользы, чем вреда. Ведь в том случае, если мы договоримся, выиграет Рим, великий цезарь, народ, который спокойно, согласно купленным билетам, будет занимать места, и, конечно, мы с вами. Наше согласие — залог будущей дружбы.

— Как дорого ты оцениваешь этот залог?

— Ну, госпожа, если исходить из того, что я вправе получить сто процентов доходов с этого предприятия, полагаю, будет справедливо, если семьдесят пять процентов мне, двадцать вам, остальное — на помощь сироткам, которых обогрела теплом ваша знаменитая матушка. Они были названы в ее честь фаустинками. Распределять эту помощь можно поручить нашему уважаемому Ауфидию.

Анния Луцилла резко сложила веер и ударила им по ладони.

— Вы оказывается еще больший нахал, чем я ожидала. Такое предложение оскорбляет честь императорской семьи.

— Какое же распределение доходов не ущемит чести императорской семьи? — поинтересовался Публий.

— Я полагаю, что за усердие и предприимчивость тебе можно выделить четверть. Это очень хорошие деньги.

— В таком случае я попрошу нашего уважаемого Ауфидия считать мошенников честными людьми, а проходимцев — преступниками, пытающимися нажиться на триумфе самого великого из цезарей, добившегося победы исключительно силой убеждения и своего присутствия на границе.

Он задумался, потом, обращаясь к самому себе, добавил.

— Это хорошая мысль. Нужно будет поделиться ею с Тертуллом…

— С каким Тертуллом? — воскликнула Анния Луцилла и подалась вперед. — С этим негодником, посмевшим публично оскорбить царственную особу?!

— Ага, — кивнул Публий. — С нашим юмористом, а ныне приближенным ко двору писакой.

— Когда же он успел?.. — изумилась Анния. — Ну, прощелыга, ну стихоплет, ну, любитель запускать руки куда не просят. Ауфидий, что я слышу? Когда наш дерзкий мимограф успел произвести впечатление на моего брата?

— Это случилось восемь лет назад, когда стихоплета сослали в Африку.

— Я просто поражаюсь Коммоду! — воскликнула Анния. — Он ухитряется подбирать на улице всякую падаль. Надо же, Тертулл!.. Что и говорить, достойный летописец нового царствования. Я ведь просила, что ты постарался убрать его из города. Я не вынесу, если он вновь начнет тискать свои грязные комедии и пошучивать со сцены.

— Госпожа, — покорно наклонил голову Ауфидий Викторин, исключительно представительный старик, на лице которого победно алел полученный им в сражении с парфянами шрам. — В этом я не властен.

Он развел руками.

Анния вопросительно глянула на Витразина. Тот повторил жест префекта и добавил.

— Я тоже. Детские впечатления самые крепкие. К тому же приказ ясен и недвусмыслен — Тертулла во дворцовые писаки. Могу утешить вас, прекрасная Анния, он там долго не засидится. Помнится, он имел наглость проехаться и по моему отцу. Я не стыжусь повторять эти строки: «Витразин, сколько денежек выманил ты у богатых вдовиц? Столько же, сколько бесчестно срезал голов». Я стыжусь, что человек, написавший такое дерьмо, до сих пор носит голову на плечах. Но не будем спешить и вернемся к нашим баранам. Итак, я повторяю, меня вполне устроит шестьдесят процентов, тридцать пять проходимцам и пять Ауфидию на содержание фаустинок. Я соглашаюсь на такой грабительский процент только потому, что наши литературные вкусы оказались весьма схожи. Надеюсь, в остальном мы тоже найдем общий язык.

Анния Луцилла очаровательно улыбнулась, встала, приблизилась к Публию, провела сложенным веером по волосам молодого человека.

— Не знаю как насчет остального, но что‑то подсказывает мне, что в организации торжественного шествия, которым мой братец решил осчастливить Рим, мы сойдемся из пополам.

— Согласен. Как будем делить Фламиниеву дорогу? В длину или по обочинам?

— Тебе правую сторону, — улыбнулась Анния, — а мне, слабой женщине, левую.

Скоро гости начали прощаться. Когда Публий, пропустивший вперед старика Ауфидия был у выхода из таблиния, Анния Луцилла окликнула его.

— Публий, надеюсь видеть тебя в своем доме

— Благодарю, царственная Анния.

— Можешь навестить меня в любой час.

— У меня много дел, так что вечер, ближе к ночи, меня вполне бы устроил.

— Меня тоже, — многозначительно ответила бывшая императрица.

Глава 2

Новый дворцовый летописец дрожащей от счастья рукой засвидетельствовал всенародное ликование по случаю возвращения молодого цезаря, желанного наследника, сына божественного Марка из северного похода.

Вот краткие отрывки из официального описания подвигов, совершенных молодым цезарем на дальней границе, и выдержки из отчета о триумфальном возвращении в Рим после славной победы над многочисленными германскими племенами к северу от Данувия.

«…После официального объявления об отбытии величайшее волнение охватило военный лагерь; все хотели вернуться вместе с ним, чтобы избавиться от пребывания во вражеской стране и вкусить роскошную жизнь в Риме. Доблестный воин и государь обратился к воинам с трогательной речью и объявил, что негоже изменять воинскому долгу и оставлять без защиты такую опасную границу. Каждый из нас, заявил цезарь, обязан оставаться там, куда его привела судьба и воля императора. Он верит, что каждый воин с честью исполнит свой долг перед родиной, будет держать в страхе бесчисленные вражеские орды, которые спят и видят, как бы нарушить спокойствие мирных граждан и нанести ущерб римскому народу».

«…Варвары, устрашенные мощью и божественным светом, исходившим от нового Геркулеса, без сопротивления поклонились Отцу Отечества. Они сами, благоговея от восхищения, сложили к ногам победителя груды золота и драгоценных камней. Особенно великолепны были редчайшие образцы аполлонова камня, среди которых выделяется стофунтовая друза золотисто — малинового тона, в глубине которой просматривалось некое удивительное создание, напоминающее ящерицу. Размеры чудовища, его пристальный, привораживающий взгляд, пронзающий всякого, кто осматривал эту диковинку, не оставляли сомнений, что это существо из породы богов. Связанное с ним поверье гласит, что в камне запечатлена душа того, кто им владеет. Это же существо придает владельцу славу и неземной отблеск, каким сразил молодой цезарь бесчисленные толпы народа, выстроившиеся вдоль Фламиниевой дороги…»

«…Когда же молва распространилась и прибыли вестники, сообщая о предстоящем возвращении государя, римский народ чрезвычайно обрадовался и возложил добрые надежды на пребывание молодого императора в Риме, полагая, что юноша будет следовать примеру отца. Совершив путь с моложавой поспешностью и быстро пройдя промежуточные города, повсюду встреченный по — царски, и явив себя ликующему населению, Коммод показался всем любезным и желанным. Когда же он приблизился к Риму, весь сенат и весь народ, обитавший в Риме, не сдерживая себя, но всякий желая опередить других, неся лавровые ветви и держа разнообразные расцветшие в ту пору цветы, встречали его, насколько это было для каждого можно, на далеком расстоянии от города…

(«Там билеты были дешевле», — добавил про себя Тертулл, водя тростниковым пером по выданной во дворцовой канцелярии особой белизны бумаге сорта Augusta.)

…чтобы увидеть благородного молодого государя. Ведь они тосковали по нему благодаря истинному душевному расположению…

(Тертулл отложил перо и глянул в зарешеченное окно своей расположенной под чердаком каморки. «Что правда, то правда, — вздохнул он. — Народ оказался горяч и восторжен! Все спрашивали, кто это там в праздничной коляске рядом с молодым цезарем? Я тоже задал этот вопрос. Лет объяснил, что это Саотер, управляющий и дружок нашего героя. Отчего же они прилюдно целуются? — спросил я. — Разве жажда обладания Саотером уместна в присутствии такой многочисленной толпы? Лет сказал, что уместно все, что в рот полезло. И еще кое — куда…Понимай как хочешь эту грубость. О том, как я понял ее, умолчу». Он вновь взялся за перо.)

…так как он родился и был вскормлен у них и был государем в третьем поколении. Его род по отцу происходил из сенатской знати, мать же Фаустина родилась государыней, как дочь Антонина, прозванного благочестивым, и потомком Адриана по материнской линии, а род свой она возводила к прадеду Траяну.

Таково было происхождение Коммода. Вдобавок к цветущему возрасту у него привлекательная наружность благодаря стройному телосложению и красивому лицу, в соединении с мужественностью. Взор ласковый, огненный, волосы от природы белокурые и вьющиеся, так что когда он идет, освещенный солнцем, от него исходит нечто столь огнеподобное, что одни полагают, будто его перед выходом посыпали золотой стружкой, другие обожествляют его, говоря, что вокруг головы с самого его рождения появилось некое небесное сияние; расцветал и спускавшийся по его щекам первый пушок. Увидя такого государя, римляне приняли его со всевозможным славословием, бросая ему венки и цветы. Въехав в Рим, сразу посетив святилище Юпитера и другие храмы, выразив сенаторам и оставленным в Риме воинам благодарность за сохранение верности удалился в императорский дворец».

* * *

С отчетом и описанием торжественного шествия Коммод ознакомился на исходе шестого дня после возращения в Рим. Все это время молодой цезарь посвятил посещению многочисленных римских храмов, а также проведению торжественной церемонии, посвященной памяти императора Марка Аврелия Антонина. Поминание совершили в святилище, названном именем отца и матери, после чего было устроено всенародное угощение, на котором сенаторам и всадникам были подарены большие корзины с кушаньями, плебеям достались корзины поменьше, и император первым начал угощаться. На следующий день приступили к раздаче денежных подарков преторианцам и знатным лицам. Третьего дня в амфитеатре Флавиев были устроены гладиаторские игры, на которые были выведены тридцать пар отличных бойцов, собранных со всей Италии. Однако сначала публике были представлены назидательные сцены наказания преступников, одного из которых, привязанного к столбу злодея из злодеев, сожрали дикие звери.

Тертулл невольно отвел глаза, когда огромный медведь начал вырывать обильные куски из тела жертвы. Стихотворец поспешно заглянул в программку — наверняка этот подлец является отцеубийцей или храмовым вором. К сожалению, в программке об этом ничего не было сказано. Начертано «преступник» — и все.

Следующую партию осужденных принудили вступить в сражение с озверевшими от голода львами и спустя некоторое время взбешенным носорогом, выскочившим на арену амфитеатра из подземной темницы. Загодя Публий Витразин постарался убедить злодеев проявить мужество и героизм во славу молодого цезаря, сената и народа Рима. Он также пообещал выжившим возможность прощения. Для того чтобы научить приговоренных проявить эти качества, но, главное, научить умирать красиво, Витразин по совету Тертулла пригласил хозяина театральной труппы Виталиса, научившего осужденных вскрикивать «Эхойе! Эхойе!», а, погибая, принимать красивые позы. Виталис сразу предупредил самодеятельных артистов, что бы они ни в коем случае не бегали с выпущенными внутренностями по арене, искалеченными не ползали по песку, не прижимали к груди оторванные руки и ноги и тем более не смели умолять зрителей о снисхождении. Этой группе было роздано оружие. На вопрос Тертулла, зачем женщинам оружие, грек объяснил, что женщин в этой группе только три, все отравительницы, а мужики как на подбор из банды, орудовавшей в горах Самния, с мечами обращаться умеют, так что зрелище обещает быть прелюбопытное.

Далее (см. программку) был сожжен заживо известный вор. Его приодели, нарядили Геркулесом. Виталис опять же заставил его выучить текст и отрепетировал позы, сопутствовавшие знаменитому самосожжению великого героя и покровителя ныне царствующей династии. Зрелище получилось душераздирающее и несколько двусмысленное, однако Публий проявил себя прекрасным организатором и тут же сбил уныние и возможность всяких сопоставлений потешной сценкой, изображавшей любовные ласки Пасифаи, жены критского царя Миноса, которую Венера по преданию наказала постыдной и неуемной страстью к быку.

Бык оказался выше всяких похвал. Местная Пасифая, привязанная к деревянному ложу, кричала так, что слышно было в верхних рядах.

Перед перерывом состоялись выступление шутов и мимов, и, наконец, после перерыва, под торжественные звуки туб и корницинов на арену строем вышли гладиаторы — все празднично одетые, в пурпурных, расшитых золотым шитьем солдатских накидках, наброшенных поверх превосходного облачения. Каждый в изумительной работы шлемах, изображавших какое‑либо животное, птицу или рыбу. Покачивались прикрепленные к шлемам пышные страусиные и павлиньи перья, ярко блистало на солнце вооружение, которое несли вслед за бойцами рабы. Обойдя арену, гладиаторы выстроились перед императорскими трибунами, где в главной ложе сидел Коммод, обернутый в пурпурную тогу, а в ложе императрицы — Анния Луцилла, за которой указом Марка Аврелия после смерти Луция Вера, его соправителя и мужа Аннии, были оставлены все высшие почести, полагавшиеся жене императора.

Здесь гладиаторы хором выкрикнули приветствие божественному Луцию и по знаку императора, разрешившему начать бои, покинули арену.

Гладиаторские сражения заняли два дня, так что только спустя неделю, ближе к вечеру, император ознакомился с отчетом, представленным Тертуллом, и приказал доставить стихотворца к нему.

Тертулла провели в просторный зал, где вдоль стен на мраморных подставках были выставлены бюсты прежних императоров. Пол был покрыт красивой мозаикой, изображавшей Мария, побеждающего толпы тевтонов и кимвров. Цезарь жестом пригласил поэта сесть. Тертулл опустился в кресло, установленное в изножии лежанки, на котором, подперев голову рукой и откинувшись к боковой спинке, полулежал Коммод. Он заглянул в свиток, предназначенный для публикации в «Городских ведомостях», и заявил.

— Что тут скажешь, врешь складно. Хотелось бы только поменьше вранья и дешевых насмешек, которые ты, Тертулл неуместно позволяешь себе. Я понимаю, ты сатирик, юморист, не можешь без кукиша в кармане, но все‑таки надо знать меру.

— Господин! — воскликнул вмиг перепугавшийся поэт. — У меня и в мыслях не было…

— Верю, — охотно согласился Коммод, — потому и прощаю. Ведь стихосложение — занятие, приравненное к божественным. Я знаю, ты не волен над собой, когда, пропитавшись вдохновением, водишь пером по бумаге. Твоей рукой водит Аполлон. Вот пусть только он и водит. Не подпускай к своему рабочему месту таких дерзких и самонадеянных богов как пройдоха Меркурий, весельчак Пан или вечно пьяный толстяк Силен.

— В чем же, государь, я соврал и позволил себе насмешку? Где вы вычитали что‑либо подобное?

— Вот, пожалуйста, «совершив путь с моложавой поспешностью». Что за «моложавая» поспешность? Издевательство? Безусловно. Неумением сдерживать порывы отличается юность, а никак не моложавость, присущая начинающим стареть мужчинам. Так и пиши — с юношеской поспешностью, и не пудри людям мозги.

— Но, государь, выше во фразе уже употреблено слово «юноша». Получается повтор.

— Пусть повтор, только не моложавость. Или вот еще — «увидя такого государя, римляне приняли его со всевозможным славословием». Знаешь кого славословят? Если мне не изменяет память, славословие — это лицемерное восхваление того, кто явно не заслуживает почестей. Я могу согласиться с тем, что пока меня не за что возносить, но объявлять об этом публично считаю дурным вкусом и кукишем в кармане. Что же касается «увидя», это даже не насмешка, а вызов. Ты же славишься как редкий умелец в подборе слов. Стихи пишешь, а тут «увидя»! Одним словом, исправь эти места.

Император выглядел усталым, однако пребывал явно в приподнятом настроении. Он предложил поэту отведать фалернского, сам отпил вино из бокала. Вино было замечательное, даже в Африке, славившейся своими виноградниками, он не пробовал такого. Италия есть Италия. Здесь все самое лучшее, самое изысканное, а если чего нет, прикажи и привезут.

— Впрочем, — продолжил Коммод, — мне нравится твоя строптивость. А также борода. Борода классная. Мы найдем ей применение. Потом. Ладно, за твое усердие тебя ждет награда.

— Господин, — робко попросил Тертулл, — если будет позволено…

— Что еще? — нахмурился Коммод.

— Не могу скрыть одолевшую меня страсть.

— Ну‑ка, ну‑ка? — заинтересовался император. — Ах, какая борода! Она просто возжигает мне сердце. Что бы ты хотел получить в награду, нехороший? Женщину? Мальчика?

— Нет, господин, позволь мне взглянуть на чудо, которое ты привез из Богемии.

— Ты хочешь взглянуть на этого зверя?! — Коммод внезапно взволновался.

Он вскочил с ложа и далее повел речь совсем запросто.

— Знаешь, Тертулл, я сам был ошеломлен, когда мне показали это уснувшее в камне чудовище. Вот было бы здорово, если бы оно выбралось наружу! Если бы оно стало ростом с гору или с Капитолийский холм? Ты не побоялся бы выступить против него с оружием в руках?

— Побоялся бы, государь. Ведь я мирный человек.

— А я нет. Пойдем, я покажу тебе это сокровище. Там у меня есть еще кое‑что.

Он приказал позвать Клеандра, подал знак Вирдумарию, и они вчетвером спустились в один из внутренних двориков дома Тиберия. Отсюда добрались до пристроенного к общему комплексу дворца Флавиев* (сноска: Дворец Флавиев занимал восточную часть Палантинского холма и был выстроен императором Домицианом, которого упрекали в излишней расточительности при возведении этого сооружения. Однако никто не обвинил Домициана в «излишних тратах» на проведение праздников или на раздачи плебсу.). Здесь спустились под землю, где была устроено государственное казнохранилище, потом долго шли по лестницам, спускаясь то вверх, то вниз. Всю дорогу Коммод захлебываясь рассказывал Тертуллу о том, как эти сокровища попали в руки римлян, в конце объяснил, почему приказал поместить предпочитающий солнечный свет камень во мрак.

— Бебий рассказал мне, что у варваров есть легенда. В ней говорится, что крот… Знаешь крота? — обратился он к Тертуллу.

Тот кивнул.

— Скорее, это был не крот, — продолжил Коммод, — а принявший его облик царь мохнатых подземных жителей. Подземный царь очень удивился, когда узнал, что оказавшийся в Богемии Геркулес никогда не видал янтаря и нет у него ни кусочка этого волшебного камня. Он пригласил героя в свою подземную мастерскую. Геркулес восхитился, увидев таинственный подземный замок, где самый малый камешек поворачивался к человеку своей лучшей стороной. Вот и я приказал воспроизвести пещеру царя кротов.

Вирдумарий открыл дверь в кладовую, и Тертулл вслед за императором вступил в ярко освещенную мерцающим светом масляных ламп искусственную пещеру. Повсюду на полу, на низких подставках, на искусно вырезанных, напоминавшие уступы из камня, полках грудами лежали куски аполлонова камня от малюсеньких с ноготок кусочков до овалистых, размеров с детскую голову самоцветов. Здесь же на изготовленных из матового светлого мрамора постаментах, на столах странными отголосками причуд нынешнего владельца этой коллекции были расставлены изделия из янтаря — кубки, чаши, подсвечники, статуэтки, бесчисленные бусы, перстни, нагрудные торквесы, шары, с помощью которых летом охлаждали разгоряченные руки; всевозможные четки, запонки, броши, серьги, ручки к перьям, а также ожерелья, использовавшиеся как целебный талисман. Каждая крупная вещь была умело и обильно подсвечена.

В подрагивающем свете многочисленных масляных ламп скопища, россыпи, рукотворные предметы мерцали, переливались золотистыми и красноватыми тонами. Кое — где теплились куски зеленоватых, голубоватых и черных цветов. В первую очередь внимание Тертулла привлекла большая ваза на ножке с мелкой и широкой чашей, собранная из темно — вишневых, красных, яично — золотых и восковых кусочков. На дне чаши был сделан подкладной рельеф, где подсвеченные снизу проступали силуэты двух мужских фигур, несущих на палке большую виноградную гроздь. Более всего в пышном убранстве вазы удивляла тончайшая резь мастера. Цветы и листья, тонкие побеги завитков, собранные в связки плоды и фрукты, овальные медальоны с аллегорическими женскими фигурами, символизирующими добродетели, были вырезаны с неподражаемым мастерством.

Заметив удивленный взгляд Тертулла, Коммод с удовольствием пояснил, что среди захваченных трофеев много подобных «поделок». Германцы награбили их в течение первой войны на имперской территории, когда варварские орды дошли до Аквилей. Из скульптур внимание Тертулла привлекла полуметровая фигура бога плодородия Приапа. Стихотворец сразу узнал его — старичка с вытянутой и утолщенной кверху головой, напоминавшей мужской член. Одной рукой старичок поддерживал корзину со всевозможными, чрезвычайно искусно вырезанными плодами, а другой — необыкновенных размеров мужской детородный орган.

Благоговение охватило Тертулла. Он склонился перед изваянием любимейшего в народе святого — покровителя рыбаков, матросов, проституток, развратников и евнухов. Сводник, кутила, любитель мальчиков, учитель Вакха, помощник и спутник Геркулеса благодушно взирал на стихотворца. Стоики почитали Приапа как олицетворение порождающего логоса, иные мудрецы как создателя моря и суши. Тертулл, счастливо, до разорения отца, проведший детство в сельской местности неподалеку от Рима, как всякий природный италиец боготворил Приапа.

— Я с ним порой беседую, — признался цезарь. — Очень покладистый старик. Выслушает, а ночью во сне даст ответ. Не веришь? Загадай желание!

Тертулл невольно поддался его напору, тем более что поэту почудилось, будто Приап добродушно подмигнул ему и как бы предложил поэту отведать волшебных плодов из его корзины, каждый из которых был пропитан вдохновением. Если очень хочется, бог был не прочь одарить своего любимца, посвятившего ему множество звучных стихов, плотской любовью.

«Приап, проницательный и сильный, — мысленно попросил поэт, — позволь мне остаться самим собой и не угодить за это в изгнание».

Коммод игриво ткнул его в бок.

— Наверное, попросил свести тебя с какой‑нибудь красоткой?

Заметив, как расширились глаза у Тертулла, добавил.

— Ну ладно, не буду. Теперь я открою тебе великую тайну, только смотри об этом никому ни полслова. Иначе, — он убедительно провел ребром ладони по горлу.

Император кивком указал на дверь, ведущую вглубь хранилища, и потянул Тертулла за край взятой взаймы у Виталиса тоги. Вирдумарий распахнул створку, император с силой втолкнул в комнату гостя. Ошеломленный Тертулл, стараясь не споткнуться, вбежал внутрь и тут же прикрыл глаза, спасая их от обилия света. Нестерпимо яркое, солнечное сияние заливало небольшой, отделанный золотом и драгоценными камнями сакрарий. Устроен он был в эркере, где вся выступающая полукруглая часть была забрана удивительной прозрачности стеклом. Возле входа, вдоль стен в нишах на мраморных подставках стояли бюсты императоров из династии Антонинов — Траян, Адриан, Антонин Пий, Марк Аврелий, а в промежутке между окнами большое, в полный рост изваяние Геркулеса Мусагиста. Из окон открывался вид на заходящее солнце, Большой цирк, часть набережной и Бычьего рынка и — за Тибром, на сады Цезаря и навмахию Августа.* (сноска: особого рода гигантское сооружение, в котором устраивались морские битвы. Оно представляло собой вырытый пруд, и окружавшие его здания. Кроме того, навмахиейназывались сами морские сражения.).

Выходит, не под землей поместил Коммод свою добычу, однако делать окончательный вывод Тертулл поостерегся. Чудес в Палатинском дворце было видимо — невидимо, так что не стоит ломать голову над архитектурой и внутренней планировкой этого таинственного, напоминавшего лабиринт огромного сооружения состоящего из нескольких связанных между собой дворцов. В доме Тиберия, например, при переходе из просторного вестибюля в парадный зал была устроена одна из самых замысловатых ловушек, которую по приказу этого принцепса строители приготовили для варварских царей, прибывавших в Рим для изъявления покорности и заключения мирных договоров.

Пол в обширном, вытянутом в длину вестибюле представлял собой изумительно воссозданную морскую пучину, в которой плавали рыбы и всякие другие водные чудища. Сходство было настолько ошеломляющим, что у любого гостя, кроме разве что самого грубого и неразвитого вольноотпущенника, возникало ощущение, будто он сейчас бухнется в этот водоем и достанется на съедение гигантской акуле, разинувшей пасть и пялящей в его сторону маленькие красные глазки. На противоположном входе гостям грозил колоссальных размеров осьминог. Сколько их было чужедальних правителей, хватавшихся за сердце при виде этого навострившего щупальца чудовища! Некоторые без чувств оседали на пол, как это случилось с парфянским царем, прибывшим к Антонину Пию оспаривать корону у своего брата.

Посредине сакрария, на мраморном постаменте, стенки которого были украшены сценами коронации и великих деяний римских государей, возвышался округлый кусок янтаря размером с грудную клетку пятилетнего ребенка, в котором, вполовину свернувшись, застыла огромная ящерица. Тертулл, затаив дыхание, обошел камень. Сначала различал бугорчатую зеленовато — желтую спину, затем увидал голову. На каком‑то шаге замер — существо вдруг уставилось на него крупными, затянутыми бельмами глазами. За этой внешней, чуть туповатой слепотой вдруг прорезалась безмерная, бездонная, вгоняющая в ужас зоркость. Тертулл вздрогнул, кожей ощутив пронзивший его незримый взгляд чудовища. Он поклонился неведомому божеству, пожалел, что не было с собой даров. В присутствии этого запеченного в янтарь чудища даже Коммод начал вести себя скромнее. Он приветствовал его поднятием руки, назвал своим «гением», оберегающим и внушающим ему дельные, а порой и дерзкие мысли.

Сакрарий они покинули через другой выход. Сразу оказались в длинном и сумрачном коридоре. Стоило пройти с десяток шагов, как сзади плавно отпустилась плита, неотличимо изображавшая часть стены. Любой, кто доберется до этого места, решит, что попал в тупик и повернет назад. Коридором они вышли в палаты дома Тиберия. По пути цезарь, поинтересовавшийся мнение стихотворца насчет коллекции, распорядился, чтобы тот описал все, что видел, исключая, конечно, местоположение сокровищ. При этом Коммод хихикнул, а затем добавил — всем рассказывай, что видел здесь, особенно старайся в присутствии простолюдинов.

— У тебя есть дружки среди простолюдинов? — поинтересовался Коммод.

— Да, государь.

— Вот и хорошо. Пусть по городу пойдет слух, что мой янтарь — это чудо из чудес. Что цезарь свихнулся на янтаре, как свихнулся на своей вилле в Тибуре прадед Адриан, как дедушка Антонин Пий помешался на добропорядочности, а мой отец на философии. Ты не сбрил бороду, Тертулл, видно, ты очень привержен философии?

— Нет, цезарь. — Тертулл почувствовал потребность высказаться искренне, до конца. — Я привержен философии постольку, поскольку она называет предметы и пытается объяснить незримое. Всякий поэт желает заглянуть за горизонт, неважно как близко или далеко проведена эта черта. Я согласен со стоиками в том, что человек по природе неглуп, сносен и любит, когда хорошо, и не любит, когда плохо, однако попытку твоего великого отца научить людей или, скажем, римский народ, жить по природе, а значит, добродетельно, никогда не считал удачной. Я опять же согласен с Титом Ливием и прочими отцами — историками, утверждавшими, что римскому народу изначально присуща некая героическая основательность, умение терпеть, жертвовать собой на благо отчизны и при умелом руководстве доводить дело до конца. И все‑таки у меня есть большие сомнения в трезвости взгляда и мыслей простолюдинов, их какой‑то особой недоступной высшим сословиям мудрости, которую им приписывают «друзья народа». Если позволишь, государь, — он на мгновение запнулся, — я расскажу забавную историю, поведанную мне в Африке неким неглупым человеком. Он много повидал, в его трезвость я верю.

Император кивнул.

— Был в древности один философ, весьма усердный в изучении всевозможных искусств и наук. Он восхищался знанием и умением, полагая, что человек, которому недоступны эти совершенства, справедливо может быть назван варваром. Вот и начал он обучать всякого, кто бы ни обращался к нему с просьбой открыть истину, да еще и доплачивал, когда видел его усердие. Другими словами, он стремился сделать науку и искусство доступными каждому, полагая, что это самый верный путь научить человека жить правильно. Поскольку наш мудрец был богат, к нему ринулись толпы возжелавших знаний. Однажды ночью ему приснилось, что покровительницы наук в образе прекрасных женщин очутились в борделе и отдавались всякому, кто пожелает. Увидев это, он очень удивился и спросил: «Что же это такое? Разве вы, богини, не покровительницы искусств и наук?»

Те ответили: «Да, разумеется».

«Но почему же вы очутились в лупанарии?»

Ему ответила Клио — муза истории: «Да, это так, но ведь это ты поместил нас сюда».

Проснулся мудрец и задумался, потом сообразил, что делать науки и искусства доступными означает умалять божество. И, раскаявшись, больше так не поступал. Известно, что существуют вещи, постичь которые следует немалыми трудами, и порой видимое другим усердие в этом деле сродни глупости или мошенничеству.

Коммод не ответил.

В молчании они вернулись в зал, откуда вышли осматривать сокровища. Здесь его ждал Витразин, рядом с ним стоял раб державший в руках поднос, на котором грудой лежали письма, свитки и прочие документы. Император замахал на него руками.

— Только не сегодня, не сейчас! Витразин, ты жесток. Я устал и хочу отдохнуть.

— Но, государь…

Коммод с хитрецой подмигнул Тертуллу и, вновь обратившись к Публию, спросил.

— Откуда в тебе, сыне гладиатора, такое усердие? Уж не глупость ли это? Или, может, мошенничество?

— Господин!.. — сменился в лице Публий.

В этот момент Клеандр поддержал секретаря.

— Господину следует хотя бы просмотреть бумаги, отделить важные от несущественных или тех, которые могут подождать.

— Идите вы все!.. — кратко выразился Луций. — Сказано, завтра. Интересно, куда ты сейчас отправляешься, Тертулл? В свою каморку на чердаке?

У поэта отвисла челюсть.

Император радостно засмеялся, принялся подергивать себя за пальцы.

— Вот ты и попался, злоумышленник. Теперь я знаю, где ты вынашиваешь зловещие планы. Мне все известно, — он погрозил пальцем стихотворцу. — Признайся, ты вернулся в Рим, чтобы свергнуть молокососа и возвести на трон какого‑нибудь философа в сенатской тоге или какого‑нибудь седобородого вояку или рубаку?

Тертулл оцепенел, замерли и Публий Витразин, и спальник. Стало слышно, как по залу летала муха. Император проследил за ней взглядом, начал подкрадываться и, дождавшись, когда насекомое сядет на стену, доблестно прихлопнул ее изящной мухобойкой с резной костяной ручкой. Не поворачивая головы, Коммод подал голос.

— Шучу.

Затем, повернувшись, заинтересованно спросил.

— Нет, серьезно, что ты собираешься делать сегодня вечером? Можешь остаться во дворце, здесь тебе найдут более достойное помещение. Расскажешь еще что‑нибудь столь же замысловатое.

Тертулл неопределенно двинул руками. Он и рад что‑нибудь ответить, если бы знал что. Наконец прокашлявшись, сипло выговорил.

— Государь, сегодня мне будет не до коварных планов.

— Что так? — заинтересовался Коммод.

— Сегодня я приглашен к Бебию. Придет Лет, мы втроем отметим мое возвращение. Восемь лет назад мы втроем явились к вашей матери Фаустине, чтобы обсудить, как помочь несчастной Марции? Твоя матушка, цезарь, предложила выкрасть ее. С того разговора и начались наши хождения по мукам — ссылки, изгнание, мятеж Авидия Кассия, смерть божественного Марка. Восемь лет, а, кажется, полжизни прошло, — голос у него дрогнул. — Теперь, как видно, круг замкнулся. Это случилось по твоей воле господин, в твое царствование.

Коммод схватился за голову.

— Юпитер всемогущий! Геркулес Непобедимый!! С вами еще был Сегестий, телохранитель моего отца. Помнится, я еще предложил вам свою помощь, но вы отвергли ее.

Он внезапно заливисто от всей души рассмеялся и добавил.

— Я все помню. Как, например, ты не вылезал из спальни моей матушки, — заметив испуг на лице стихотворца, успокоил его жестом. — Не бойся, меня это трогает не более чем нравоучения Помпеяна. Слушай, так ведь я полноправный участник тех событий и поэтому имею полное право принять участие в вашей пирушке. Свою долю выпивки и угощения я внесу.

— Как прикажешь, государь, но Бебий предупредил, что ничего приносить не надо. В доме Лонга всего вдоволь. Клавдия Максима заказала огромного копченого осетра, доставленного с берегов Меотийского озера (Азовского моря). Его подадут заправленным оливковым маслом, уксусом и горчицей.

— Ты раздражаешь мне печень! — воскликнул Коммод. — Как это глупо с твоей стороны отказываться от императорских даров. Ничего, от фалернского даже наш гордый Бебий не откажется. Клеандр, прикажи захватить! Что ты морщишься, Тертулл? Уже загордился? Не по душе моя компания? Кстати, можешь называть меня Луций.

— Слушаюсь, Луций. Дело не в гордости, а в данном мною слове.

— Ну‑ка, ну‑ка? — уставился на него император.

— Бебий просил, чтобы все было тихо по — семейному. Помянем Сегестия, пожелаем доброго вдове Виргуле.

— Я что штурмом собираюсь брать его дом? — пожал плечами император.

Тертулл помялся, потом предупредил.

— Мы решили обойтись без музыкантов, флейтисток, фокусников. Без пения труб и боя барабанов.

Коммод хмыкнул.

— Так бы и сказал. Мне самому все эти славословия порядком надоели. И то верно — явимся пешком, без факелоносцев, глашатаев, ликторов. Вино без нас доставят, — лица прикроем накидками. Так подозрительней. Шучу, шучу…

До сих пор сдерживающий голос Публий буквально простонал.

— Луций, я тоже хочу с вами.

— Обойдешься. Займись бумагами. Там соберутся воины, будут вспоминать минувшие дни, а какой из тебя вояка.

— А как же Тертулл?

— Он будет нашим Гомером. Будешь, Тертулл?

— Так точно, господин.

Коммод, прищурившись, глянул на него, спросил совсем не к месту.

— Я смотрю, ты очень не хочешь вновь быть изгнанным?

— Очень не хочу, Луций.

— Ну — ну. Тогда старайся. Да, если мы пойдем без рабов, тогда ты потащишь мешок с золотом.

— Слушаюсь, цезарь.

Глава 3

Вечер прошел на редкость удачно. Присутствие цезаря не нагнало страха, не омрачило праздник. Он даже позволил обеим дочерм Бебия — девочкам — погодкам Сабине и Матидии, а также мальчишке, покататься у него на спине. Дети визжали от удовольствия. Мальчик — его тоже звали Луцием — буквально лип к тезке. Подобные знаки внимания были явно по душе Коммоду. Император вел себя на редкость примерно — разговаривал запросто, не прыгал с угроз на объявление милостей, не дергал себя за пальцы, не пялился на расцветшую к тому времени Клавдию, жену Бебия. Он взял с нее слово, что Клавдия сосватает ему достойную невесту. Пора, мол, и цезарю жениться. Лет тоже выразил желание обзавестись супругой, вот только денег маловато.

Коммод сразу оборвал его.

— О делах ни слова. Дайте мне, наконец, отдохнуть от пурпурной тоги. Если бы вы знали, как приятно посидеть в семейном кругу, среди людей близких отцу и матери. Где твоя мать, Клавдия? — обратился он к хозяйке дома.

— Здесь, живет с нами, — несколько смутилась Клавдия. — Присматривает за девочками и… — она помедлила, потом добавила, — за маленьким Луцием.

— За этим шустрым негодником, который посмел влезть на меня как на пальму? Постой… — он на мгновение замер, словно вспомнил что‑то. — Это не?..

Клавдия перебила его.

— Господин!

Император удивленно уставился на нее. Бебий и Лет напряглись, у Тертулла отчаянно забилось сердце. Однако император вовсе не обратил внимание на дерзость Клавдии.

— Ту имеешь в виду?.. — он многозначительно глянул на жену Бебия.

Клавдия кивнула и тяжело вздохнула.

— И ребенок ничего не знает?

Опять кивок.

— И знать ему не надо. Но как‑то надо же ему объяснить. Кого‑то ему следует считать своим отцом?

— Сегестия, государь, — вместо жены ответил Бебий.

— У тебя золотое сердце, Клавдия. Я подарю тезке доход в тысячу золотых в год. И не говори, Бебий, что у вас достаточно средств. Не надо пренебрегать помощью, даже если она исходит от императора. Кстати, о золотых. Полюбуйтесь на нашу новую римскую монету, которую сегодня начали чеканить в моих мастерских. Тертулл, мешок у тебя с собой?

— Да, государь.

— Покажи новые золотые.

Стихотворец сделал знак рабу, и тот принес кожаный мешочек. Тертулл развязал горловину и вынул оттуда несколько новеньких золотых аурелиев, на аверсе которых четко рисовалась голова молодого цезаря в короне. Вид у него был надменный, даже презрительный, но сходство было отменное. Надпись гласил «имп цезарь Коммод». На реверсе — опиравшийся на палицу Геркулес. Палицу поддерживали два пленных германца.

— Прелесть, а не чеканка.

— Предлагаю выпить за век Коммода, — предложил Лет. — Побольше бы Риму императоров, выросших в лагерях и знакомых с трудностями солдатской службы.

— Надеюсь, Квинт, ты не имеешь в виду Каллигулу, который тоже вырос среди солдат?

— Конечно, нет, величайший. Гай был больной человек, он не ведал, что творил.

— Это ты верно рассудил, Квинт. Мало быть знакомым с чаяниями рядовых легионеров. Надо еще иметь голову на плечах и не ошибиться в выборе девиза царствования. И я выбрал! — торжественно провозгласил Коммод.

— Так возвести нам его, государь! — воскликнул Тертулл.

— Геркулес Непобедимый!

Все встали, в том числе и Клавдия, и громко трижды прокричали.

— Ave, Caesar, imperator!

Коммод был явно польщен. Он помахал рукой и предложил всем занять места на ложах.

— Как радостно вновь оказаться в Риме среди родных людей. Ощутить неповторимую атмосферу, пропитанную латинской доблестью и желанием исполнить долг.

Он задумался, потом поднял руку.

— На этом о делах все. Вот о чем я подумал, глядя на семейное счастье, которым Минерва наградила Лонгов. Значит, мы с тобой, Клавдия, договорились, ты подыщешь мне невесту. Ищи подобную себе.

— И мне тоже! — воскликнул Лет.

— И ему тоже, — поддержал своего легата император. — А сейчас я хотел бы поприветствовать твою матушку, Секунду Максиму.

— К сожалению, государь, она очень слаба и последние дни не встает с ложа, — ответила Клавдия.

— Жаль, — огорчился Коммод. — Что ж, передай ее мои добрые пожелания, надеюсь, она скоро избавится от хвори. Секунда Максима была ближайшей подругой моей матушки Фаустины, с которой так вольно обращался наш драгоценный Тертулл. Так сказать, именинник и возвращенец, сумевший насмешить Рим. Я, конечно, в ту пору еще был молокосос, но хорошо запомнил шутку, которую повторяли в городе.

Тертулл изобразил удивление.

— Не прикидываешься паинькой, этаким Нарциссом? — засмеялся Коммод. — Кто не помнит мим, в котором некий драмодел, не будем тыкать пальцем, вывел высокопоставленную особу, известную своими похождениями в столице, а также в Мизенах и Равенне, где стоит императорский флот?

Теперь смеялись все, только Клавдия пожала плечами.

— Я не помню. Может, тогда наша семья еще не вернулась из Африки?

— Ну! — обрадовался Луций. — Эта высокопоставленная особа устами главного героя — глупого провинциала из богатеньких, была названа спелой, источающей сладостный аромат розой. Провинциал спрашивает: «Кто же тот счастливец, кому досталось вдохнуть ее восхитительный аромат?» Актеришка, изображавший всезнайку и проходимца, ответил: «Тулл». Глупец не расслышал и переспросил. Проходимец во второй раз ответил — «Тулл». «Не слышу, как?» — «Я тебе уже три раза сказал — Тулл».* (сноска: По — латински ter Tullus, что звучит как Tertullus, т. е. Тертулл) Публика была в восторге. Сдается, что этот забавный диалог придумал наш хронописец.

Тертулл густо покраснел, потом признался.

— Так‑то оно так, только я никогда бы осмелился вывести этот мим на сцену, если бы вышеупомянутая высокопоставленная особа не прочла текст и не приказала бы Виталису срочно озвучить его со сцены.

Теперь изумился Коммод.

— Зачем ей это надо было?

Поэт пожал плечами.

— Понятия не имею. Особа строго настрого запретила мне спрашивать об этом. Она объяснила, что у великих мира сего есть свои крохотные тайны, и я должен взять за правило не совать свой нос туда, куда меня не просят. Ее наставления я запомнил на всю жизнь.

— И все‑таки ввязался в эту историю с Марцией. Кстати, что с ней?

Ему никто не ответил. Бебий опустил голову, Лет и Тертулл пожали плечами. Клавдия сделала вид, что не услышала вопрос.

— Понятно, — догадался император, — семья Корнелиев Лонгов забыла о рабыне.

— Так точно, государь, — ответил Бебий.

— А я не забыл, — мечтательно выговорил Коммод. — Шкатулка у тебя сохранилась? — обратился он к Бебию.

Тот кивнул.

— Покажи. Это просьба.

Бебий поднялся, вышел и скоро вернулся, держа в руках небольшую, длиной в ладонь и шириной в пол — ладони, изящную, покрытую замысловатой резьбой деревянную шкатулку. Руки у легата чуть дрогнули, когда он передавал ее Луцию. Тот осторожно принял коробочку, провел указательным пальцем по крышке. Орнамент, на первый взгляд, был грубоват, излишне глубок.

Император замер, унесся мыслью в далекое детство. Нахлынула нежность. Его вряд ли можно было считать любящим сыном — он боялся отца. Это чувство было напрочь связано со страхом, с опасением быть вызванным в триклиний и вновь выслушать лекцию о добродетелях, а затем для лучшего усвоения урока получить порцию розог. Все так, но, имея на руках предмет, напомнивший ему о тех годах, он испытал прилив нежности. Мать он боготворил и всегда слушался ее. При всех сложностях и темных моментах до поры до времени у Аврелиев была крепкая и дружная семья. До той самой поры, пока не взбунтовался Авидий Кассий, и отец не уличил Фаустину в пособничестве мятежнику. С той поры разошлись их пути — дороги. Эти последние годы помнились исключительно как время нестерпимых обид и бесконечных страхов. Некому было заступаться за него перед отцом. Матушка сразу, как только почувствовала, что отец не может простить ее, заболела и умерла в каком‑то дрянном местечке в Малой Азии, до которого она добралась, следуя за Марком. В путь она отправилась с намерением добиться прощения. С той поры отец стал осторожнее в попытках наставлять других. Он замкнулся, долг исполнял по должности, а не по призванию, к чему стремился всю жизнь. Марк, правда, никогда не злоупотреблял нравоучениями и учил подданных собственным примером, но эта ноша и для него, философа и добродетельного человека, оказалась неподъемной. В любом случае, он отбил все попытки вырвать корону из рук Коммода и передать ее якобы более достойному. Тому, кто, по мнению сената, был менее гуляка и более вояка.

Он заставил себя прервать воспоминания. Последнее, что мелькнуло в памяти, это было объяснение Фаустины, почему резьба глубока и, на первый взгляд, грубовата. В тех вещах, которые часто берут в руки, мельчить нельзя. Детали, финтифлюшки, полутона быстро затрутся. Прорези на предметах обихода должны быть менее изящны, более резки.

Орнамент на крышке, как, впрочем, и сам рисунок, был посвящен Флоре, богине весны и цветения, покровительнице ранних плодов и ягод.

По краям шла череда пальмет, увязанных со стеблями, полными листьев и цветочных бутонов. В центре крышки была изображена цветочная россыпь у входа в некую пещеру или грот, за которой угадывалась юная нимфа или, может, сама Флора. Ее лицо было скрыто. Из‑за горы цветов выглядывала часть тела — едва очерченная правая грудь и обнаженная до талии, удивительно заманчивая ножка. Такое впечатление, будто богиня, на мгновение выглянувшая из своего укрытия, теперь поспешила спрятаться в живописном, увитом плющом и самшитом гроте. В этот момент художник и запечатлел ее. Само убежище располагалось как бы в самой глубине шкатулки.

Луций Коммод осторожно открыл шкатулку.

Поясной портрет Марции занимал всю, чуть вогнутую, внутреннюю поверхность крышки. Встрепенувшаяся, чуть повернувшая головку, Марция была запечатлена в тот момент, когда что‑то поодаль привлекло ее внимание. О том говорила угасающая, схваченная в последнее мгновение улыбка, брови чуть вскинуты, в глазах удивление. Боги, что же разглядела она, кого различила? Головка была украшена венком, сплетенном из роз, фиалок и маковых бутонов. Плечи обнажены, грудь прикрыта складками прозрачного, узорчатого хитона.

Император, наконец, закрыл шкатулку, вернул ее Бебию. После долго паузы добавил.

— Говорят, прошлое не вернуть. А если попытаться?.. — он поднял руку и указал на вино. — Здесь истина, как сказал Плиний Старший. Так прикоснемся к ней.

* * *

К концу вечера мужчины изрядно захмелели. Когда Бебий предложил цезарю переночевать у него в особняке или позволить известить стражу во дворце, чтобы оттуда прислали носилки и эскорт, Коммод ответил сразу разбежавшейся по Риму, ставшей знаменитой фразой.

— Я не настолько пьян, насколько прикидываюсь. Хотя, действительно, уже поздно, пусть пришлют людей.

Рядом с собой в роскошные широченные носилки Коммод посадил Тертулла. Приказал ему взять мешок с золотом и пообещал, что после того, как рабы доберутся до Палатина, лектикарии доставят его прямо на чердак. Лет остался в доме друга. В дороге поэт и император осушили кувшин неразбавленного фалернского, потом затеяли игру. Счет велся сначала на одного, потом на другого, при этом каждый выбрасывал пальцы на руках, чтобы в сумме получалось двадцать одно очко. Тертулл побеждал, и Луций заметно озлобился, начал кричать, что поэт шельмует. Тертулл дерзко возражал, потом попросил разрешения выйти из носилок.

— Зачем? — подозрительно спросил Коммод.

— Отлить, государь. Больше терпения нет.

— Я тоже! — обрадовался правитель Рима.

За компанию к ним пристроился и один из рабов — лектикариев. Император возмутился и пихнул его ногой, после чего, глянув на полную луну, вставшую над Вечным городом, отказался возвращаться во дворец. Потребовал девственницу. Начальник эскорта, молоденький, маленького роста, с мелким личиком преторианский опцион* (сноска: заместитель центуриона или декуриона, примерно соответствует нынешнему командиру отделения.) вконец растерялся, попытался объяснить, что в такой поздний час немыслимо отыскать в Риме невинную девушку.

— Глупости! — возразил император. — Неужели на весь Рим не найдется хотя бы одна нетронутая простушка? Префект города доносил в Виндобону, что в Риме просто ступить нельзя, чтобы не угодить в девственницу. Ты, — он ткнул пальцем в грудь младшему офицеру, — утверждаешь, что Ауфидий лжет? Смотри, сморчок, не ошибись. Если окажется, что врешь ты, тебя ждет…

Он впечатляюще чиркнул большим пальцем по горлу.

Молоденький опцион замер. Тертулл презрительно глянул на этого молодого петушка, втиснутого в гвардию влиятельным родственником в надежде, что тот придется по душе императору, и начнет отхватывать кусок за куском от громадного римского пирога. Чирканье пальцем по горлу и прочие неприятности, которые ждали потерявшего дар речи молокососа, вполне заслуженная награда за близость к правителю. Однако надо было что‑то решать, иначе ругань могла затянуться надолго, а стихотворец очень устал. Пора, наконец, приткнуть голову на подушку и поспать. Но прежде избавиться от очень тяжелого, не дававшего покоя мешочка с золотом. Он был нищ, и эти монеты казались нестерпимым испытанием. Стоило только сунуть в мешочек руку… и лишишься головы. Правители, ваши шутки порой бывают так жестоки.

Он взял опциона за плечи, крепко встряхнул его, спросил

— Ты лично принимал участие в празднестве лишения девственности?

— Да, ты принимал участие в празднестве? — подхватил император. Он с трудом выковырял эту фразу. — Почему я, властитель мира, не могу принять участие в этом мероприятии?

— Подожди, Луций, — прервал его Тертулл и вновь обратился к офицеру. — Что молчишь?

— Так точно, господин, принимал! — отрапортовал тот.

— Где?

Наконец офицер несколько пришел в себя, чуть порозовел, не смог сдержать ухмылку. В дрожащем свете факелов, которые держали чутко прислушивающиеся к разговору рабы, он наконец осознал, что от него требуется.

— Ну, в разных местах… — неопределенно ответил центурион. — В Тибуре, Пренесте.

— Думай, что говоришь! — воскликнул Коммод. — Неужели ты полагаешь, что я настолько пьян, что не соображаю, где Тибур и где Пренесте? Мы туда до утра не доберемся. Где здесь в Риме я могу овладеть девственницей?

— У матушки Стации — Врежь кулаком, — подал голос один из факелоносцев. — В «Пути к радости».

Император повернулся к длинноногому крепкому рабу, с интересом спросил.

— А вино там есть?

— Там, господин, все есть — и вино, и девственницы, и опытные шлюхи. И блондинки, и брюнетки, и сириянки, и танцовщицы, фессалийские и гадитанийские, и флейтистки, и кифариды.

— Но, государь, — попытался возразить опцион, — это самое паршивое и опасное место в Риме. Там шляется самое отребье.

— И что? — вполне осмысленно спросил Коммод. — Ты полагаешь, что мы с Тертулльчиком не сможем постоять за себя? Да еще в придачу с Вирдумарием?

— Но, государь, что скажут в сенате?

Коммод мгновенно рассвирепел.

— Ах ты, сенатский прихвостень! Учить меня вздумал? Плевать мне, что скажут в этом гадюшнике! Ступай прочь, и чтобы больше не попадался мне на глаза. Тоже мне опцион нашелся. Вон из преторианцев, сенатский ублюдок!

— Господин, — подал голос тот же раб, — офицер прав, там нельзя появляться в императорских носилках. Матушка Стация сразу закроет заведение. Что случись, ей потом не откупиться.

— Во, и этот стихами заговорил, — удивился Коммод. — так зачем же дело стало? А опционы там появляются?

— Еще как появляются, — ухмыльнулся раб. — Буквально не вылезают из номеров.

— Вот и хорошо.

Император сорвал с застывшего столбом офицера плащ, накинул на свои плечи, покрытые простенько расшитой тогой, и махнул рукой Тертуллу.

— Айда, стихоплет, — потом обратился к рабу. — Знаешь, где находится эта… как ее?

— Стация — Врежь кулаком, — подсказал раб. — Могу провести. С факелом. Скажете, что наняли меня освещать дорогу. Луна сейчас зайдет, по Риму без факела не пройти.

Все посетители, кто находился в харчевне, помещавшейся в полуподвале углового трехэтажного доходного дома — инсулы, сразу повернулись в сторону ввалившейся в зал компании. Коммод — сам громадина, плечистый и рукастый парень, в красном военном плаще, натянутом прямо на гражданскую тогу, имел вид не то, чтобы странный, а чрезвычайно подозрительный, да и спутники его никак не складывались в дружескую компанию добропорядочных граждан. Прежде всего, в глаза бросался фигуристо остриженный раб. Рожей он был из красавчиков красавчик. Трудно было понять, что общего у него, судя по шикарной, расписанной золотыми дубовыми листьями тунике, императорского лектикария с чернявым, чувствующим себя не в своей тарелке свободнорожденным, прижимавшим к груди кожаный мешочек. Или со светловолосым германцем? Потертый широкий плащ, затравленный, чуть растерянный взгляд, которым германец, озираясь, как волк, окидывал посетителей, выдавал в нем дезертира.

В заведении на все обращали внимание — под плащом, например, можно было спрятать оружие. Подбитая серебром бородка у свободнорожденного очень напоминала киликийскую. Всем было известно, что все киликийцы — пираты. Или, например мешочек. В таких кожаных мешках обычно возили армейскую казну. Другими словами, завсегдатаям «Пути к радости», которых вряд ли можно было отнести к законопослушным жителям столицы, было над чем призадуматься.

Рядом со стойкой, за которой сновал разливавший вино тшедушный, голый, прикрывший срам кожаным фартуком, лысоватый мужчина, возле лестницы возвышалась конторка, где располагалась необъятных размеров женщина. Она неприязненно глянула на вошедших. Осмелевший раб по имени Луципор шепнул на ухо императору: «Хозяйка, Стация».

Стацию — Врежь кулаком не надо было уговаривать поделиться девственницами. Стоило незваным гостям позвенеть золотыми, как она тут же сменила гнев на милость. Попросила клиентов подождать, отведать вина — его только что доставили из лучших виноградников. Она выставила вверх указательный палец — императорских! — и многозначительно подмигнула.

Коммод с товарищами расположился рядом со стойкой, возле лестницы, ведущей на антресоли второго этажа. Отсюда начинался коридор, уводивший вглубь здания. Девиц в зале было на удивление мало и те уже изрядно пьяные. Не густо было и посетителей. Кое‑кто из вновь вошедших сразу направлялся к конторке, за которой возвышалась сама Стация. Вертевшийся поблизости мальчишка — раб либо сразу провожал клиента наверх, либо предлагал присесть за столик.

Поговорив с Коммодом, Стация тут же что‑то шепнула мальчишке, и тот немедленно умчался наверх. Прошло несколько минут и на антресоли вышли два гобоиста. Каждый ловко дул в две трубы. Они заиграли трогательную, знакомую каждому римлянину с детства мелодию. В глубине коридора гимн подхватили три нежных девичьих голоска. К удивлению Тертулла, тайно забавлявшегося этой сценой и непосредственностью императора, посетители все, как один, встали. Поднялся и Коммод с друзьями. Припев — мольбу «Живи и здравствуй, Флора, радуй нас!» слаженно подхватили хором. У некоторых посетителей на глазах навернулись слезы. Римский народ всегда отличался музыкальностью и набожностью.

Музыканты освободили проход, и к лестнице вышел глашатай, объявивший о начале празднования, посвященного самой нежной из богинь, покровительнице цветов и первых, пробившихся из‑под земли росточков — Флоре. Ее попечением юность плодовита и полна небесного огня. Только отважному под силу услужить великой богине и полной гордостью черпнуть от ее безмерной щедрости. Есть здесь такие смельчаки?

Коммод ударил себя в грудь кулаком и громко крикнул.

— Есть!

Глашатай придвинулся ближе, оперся локтями о перила и поинтересовался.

— Готов ли ты, дерзкий, услужить вечно юной и вечно девственной Флоре? Достанет ли тебе сил вспахать нетронутое лоно, излить в нее семя?

— Достанет!

Вновь заиграли музыканты, глашатай отступил в сторону, и на антресоли вышли три юных девы в белых полупрозрачных туниках до пят. Они несли гирлянду цветов. Девушки спустились вниз, приблизились к цезарю, поклонились и, когда тот тоже поклонился, накинули гирлянду ему на шею.

Коммод выпрямился, прослезился. Девушки взяли его за руки и под аплодисменты и выкрики из толпы — не тушуйся, Гай! долби веселее! Потребуется помощь, зови, подсобим! — провели наверх.

Вирдумарий поднялся, намереваясь последовать за императором, однако лысый мужчина за стойкой, осадил его.

— Германец, ты должен заплатить!

Вирдумарий растерянно оглянулся на товарищей. Луципор, ухватив его за плащ, усадил на прежнее место. Успокоил — пока клиент платит, его никто не тронет. Здесь так принято, за порогом другое дело. Тертулл кивком подтвердил его слова.

Стация, переваливаясь, как грузовая баржа на Тибре, подплыла к ним, спросила.

— Не желаете позабавиться, хлопчики? У меня на любой вкус.

— Нет, — мрачно отозвался Вирдумарий.

Тертулл, уже собравшийся завести разговор насчет хорошенькой брюнеточки и чтобы все было при ней, сразу осекся. Обременительным грузом давил на него мешок с золотом, который он по — прежнему держал в руках. Вообще, события этого дня ввергли его в легкий столбняк. Он откровенно растерялся. Слишком много приключений и все сразу — от милостей, трогательных воспоминаний о прошлом, встречи с друзьями, катания молоденьких Лонгов на спине до посещения известного злачного места, игры с цезарем в очко и томительного и тревожного ожидания, чем же закончатся эти внезапные флоралии и, в целом, день. Этого было слишком много даже для него, урожденного римлянина.

Луципор тоже скромничал, молча потягивал дрянное — из лучших императорских виноградников? — вино и не морщился.

Неожиданно на антресолях лихо и визгливо заиграли гобои, к ним пронзительно присоединилась флейта и спустя несколько мгновений наверху появился довольный и улыбающийся во весь рот император. Его встретили восторженными криками. На нижний этаж он спустился уже увенчанный лавровым венком триумфатора. За столиком поделился с приятелями.

— Что‑то необыкновенное. Хочу еще!

Он подозвал Стацию и приказал приготовить еще одну невинную козочку. Хозяйка заведения немного опешила, но тут же выставила условие — двойная плата. То есть четыре монеты.

Сговорились.

Когда Луций потребовал девственницу в третий, а потом и в четвертый раз, Стация — Врежь кулаком вышла из себя. Она сложила пальцы в горсть и, потрясая ими, начала выкрикивать непристойности и наступать на ненасытного клиента.

— Мама моя! Ты что, парень, вообразил, у меня здесь питомник?! Девственник?! Ты перепробовал всех, приготовленных на месяц вперед.

Слезы радости в глазах Коммода тут же высохли.

— Врешь, жирная карга! — закричал цезарь. — У тебя всегда есть что‑нибудь про запас! А ну, выкладывай, не ленись!..

— Да, есть, да не про вашу честь! — огрызнулась Стация. — Есть у меня голубка, незалапанная, нежная. И клиент для нее есть, куда более важный, куда более богатый, чем ты, промышляющий в темных подворотнях! Смотри, как бы тебя за этот плащ не отправили на арену.

Коммод насупился, грозно свел брови.

— Это кто же в Риме такой важный и богатый?

— Тебе‑то зачем его знать? — уперлась кулаками в бока Стация. — Если я произнесу его имя, у тебя от страха уши отвалятся!

— А вдруг не отвалятся? — презрительно скривился Коммод. — Давай свою голубку. Плачу втройне!..

Хозяйка начала кривляться.

— Никак не могу, голубок, хоть ты убей меня! Не жить мне тогда в Риме. Некому будет ублажать таких молодцов, как ты, выскочивший изо рта собаки!

Цезарь от изумления вздыбил брови.

— Ты, вонючая пасть, знаешь, с кем говоришь?!

— А то! Голубя видно по полету. Не иначе ты всадник из самых богатеньких.

Посетители засмеялись. Стация, кривляясь, прошлась вкруг Коммода.

— А может, ты из сенаторов?

Коммод довольно осклабился, сплюнул.

— Тьфу, сенатор! Нашла шишку. Если хочешь знать, я первый из сенаторов.

В зале раздался хохот. Стация подмигнула.

— Уж не принцепс ли?

— Да, принцепс! — заверил ее Коммод. — Я — император Рима!

Стены таверны содрогнулись от хохота, даже Тертулл и Луципор не смогли скрыть улыбки, только Вирдумарий по — прежнему мрачно поглядывал на посетителей.

Хохот приободрил Стацию, придал ей смелость. Вообще‑то, хозяйка заведения отличалась исключительной проницательностью, да и хитрости ей было не занимать. Стации — Врежь кулаком было плевать, кем объявит себя тот или иной посетитель, она была готова признать в клиенте кого угодно — сенатора, императора, даже Юпитера, однако на этот раз шутка зашла слишком далеко. Но и терять лицо перед собравшимся народом ей очень не хотелось. Потом разнесут по Субуре и по другим злачным кварталам, что Стация испугалась какого‑то проходимца. Репутация в ее деле имела решающее значение, поэтому она решительно потеснила Коммода, всем весом прижала к стойке. Решила, видно, обойтись без рук — задавлю, мол, мерзавца, телом, там видно будет. Глядишь, красавчик сам стушуется. Куда хватил!

Не тут‑то было! Луций Коммод, отличавшийся огромной физической силой, легонько, животом пихнул ее. Стация едва не свалилась на пол.

— Не веришь? — яростно закричал Коммод. — Сейчас убедишься! Тертул, дай‑ка мешок, — потребовал он.

Стихотворец рысью бросился к императору. Протянул мешок. Тот водрузил его на стойку, развязал горловину, вытащил золотой аурелий, сунул его под нос Стации. Потребовал.

— Смотри в профиль!

Хозяйка приняла монету, бросила взгляд на аверс, затем глянула на Коммода, вновь на монету и едко заметила.

— Ага, похож. Как гусь на свинью.

Кое‑кто из посетителей повалился на пол от смеха. Вирдумарий начал подниматься с места. Луципор подскочил к Стации, начал тыкать пальцем в монету, в сторону цезаря, что‑то шептать ей на ухо. К ним подскочил Коммод, схватил Стацию за руку, сжал изо всех сил.

— Уй — ййй! — заголосила женщина. — Пусти, придурок!

Между тем монета, которую она только что рассматривала, скользнула в вырез на груди.

— Сколько хочешь за голубку? — выкрикнул Коммод.

Женщина два раза показала свободной рукой четыре пальца. Вирдумарий выпрямился, у него расширились глаза.

— Господин… — начал он, однако Коммод жестом остановил его.

— Подожди, Вирдумарий. Я согласен.

Он отпустил руку. Стация заохала.

— Что я скажу благодетелю? Чем оправдаюсь перед его милостью Уммидием?..

— Каким Уммидием? — воскликнул цезарь. — Квадратом?!

— Перед ним, хлопчик, пусть у меня уши отвалятся. Смотри, пожалеешь.

Коммод тут же радостно потер руки, заторопился.

— Давай свою простушку. Накидываю к твой цене еще пару золотых и в придачу тот, что ты спрятала на груди.

— Только придется в темноте, — деловито предупредила Стация. — Девчонка молодая, стеснительная.

— Что за новости! — удивился Коммод. — Девчонка брезгует услужить Флоре?

Стация с ужимками, смешками, отводя глазки в сторону, призналась.

— Уж больно она страшна, приятель. Морда, как у беременной козы.

— Так в чем же смак? — пожал плечами Коммод.

— Его милость Уммидий как раз таких предпочитает. Чтобы как из Аида. Просто на глазах тает, когда увидит подобную смазливую рожицу.

— Мне все равно. Давай козу!

Снова заиграли гобои, послышались девичьи голоса. В харчевне тем временем густо набилось народу, однако на этот раз никто не встал, не запел. На Коммода вовсю ставили ставки. Кто‑то утверждал, что у него не хватит сил, что он только прикидывается героем. Кто‑то возразил, парень крепок и прыти у него хватит. Кто‑то нерешительно подтвердил, парень действительно смахивает лицом на молодого цезаря. Ему доводилось видеть на триумфе, как тот целовался со своим управляющим Саотером. Такой здоровенный, рыжий и нос крупный. Его тут же осадили — не ершись! У слона тоже нос крупный, называется хобот. Какой‑то мрачного вида скептик проворчал — о чем спор? Подождем, посмотрим. Если он действительно из породы божественного Марка, ему что пять, что десять девственниц — все одно. Какой он породы, засмеялись в углу. Напялил преторианский плащ и решил, что ему море по колено. Разве цезарь стал бы заглядывать в такое заведение. К нему, небось, сенаторские дочки сами в постель лезут. Нет, голубчик, вот ты разберись с козой, да поставь всем вина, тогда поверим!..

В разговор вмешался инвалид с деревяшкой вместо правой лодыжки. Он решительно заявил — враки! Он сам слышал, как вчерась в пьяной драке придавили преторианца. Тот тоже был в плаще. Этот, инвалид многозначительно кивнул в сторону лестницы, видно, последнюю ночь гуляет. Завтра возьмут его стражники из городской когорты, спросят — откуда, мил — человек, у тебя этот плащ. И все, песенка спета. Вот он и пыжится, похваляется.

В толпе кто‑то презрительно заметил, что не такой уж великий герой молодой цезарь, если побоялся схватиться с германцами. Луципор уже совсем собрался вскочить, потребовать отчет — вы в кого стрелы мечете? Кого охаиваете?! Его остановил Вирдумарий — взял за шею и без всякого видимого усилия ткнул носом в стол.

Защитил молодого императора старик со шрамом на лице, по — видимому, отставной солдат.

— Заткнись, молокосос! Ты в армии служил? От германцев отбивался? От жажды в Богемии погибал, когда Юпитер пролил на наши легионы благодатный дождь? Если цезарь сумел без боя взять у варваров такую добычу, честь ему и хвала. Крови меньше и толку больше, потому что без денег никакой германец воевать не станет.

В этот момент из верхнего коридора донесся отчаянный визг, затем раздался грохот, крики и вновь женский вопль. Тут же из проема выбежал Коммод, он тащил за волосы исходившую в жутком крике девицу.

— Значит, говоришь, скромна, стесняется при свете?! — сразу закричал он, обращаясь к Стации. — Говоришь, козлица лицом? А это что?!

Он развернул девку к залу, взял ее под мышки и показал сбежавшейся к лестнице толпе. Девушка, даже заплаканная, страдающая от боли, была удивительно хороша собой.

Между тем Коммода понесло.

— Ты кого, — рявкнул он, спускаясь по лестнице, — старая карга, решила вокруг пальца обвести? Я прикажу содрать с тебя кожу и вывесить на Капенских воротах срамом наружу, чтобы все видели, сколько мерзости и гнили у тебя внутри. Как тебе в голову пришло, мерзкая ты тварь, подсовывать мне одну и ту же девственницу! Эта уже была со мной. Что же, я вторично за час лишил ее невинности? Такие чудеса только в сказках бывают.

Он швырнул девушку, та покатилась по ступенькам вниз. Приземлившись, отчаянно зарыдала, постаралась отползти в сторону. Кто‑то помог ей спрятаться под столом. Однако Стация — Врежь кулаком вовсе не выказала ни страха, ни растерянности.

— Ты, молокосос, рукам волю не давай, а то тебе вмиг руки укоротят. Ишь, что выдумал, товар портить. А ну, выметывайся из заведения, пока я не позвала стражу.

Коммод приблизился к хозяйке, схватил ее за плечи.

— Я тебе, старая тыдра, покажу, как мошенничать. Возвращай деньги обратно.

Стация неожиданно закричала. Завопила так, что у Тертулла уши заложило. В следующий момент, пятерка крепких парней, прятавшаяся в глубине таверны, гурьбой выдвинулась из темного угла и клином, сгрудившись, направилась к стойке.

Луципор с перекошенным от страха лицом моментально полез под стол. Тертулла насквозь прошиб испуг — не за себя, за мешок с деньгами. Отнимут — не расплатишься! Он вскочил, попытался голосом, жестами остановить не скрывавших своих намерений злоумышленников — они явственно читались у них на лицах. Вирдумарий дернул его за руку и усадил на место, затем плотоядно усмехнулся.

— Сидеть! — приказал царский телохранитель.

Следом он протяжно и сладострастно зевнул, резко отодвинул стул и встал.

Стация продолжала вопить, при этом вполне трезво, с надеждой посматривала в сторону входа. Терутуллу, после окрика германца мгновенно успокоившемуся, не надо было объяснять, что значил этот взгляд. Старуха была в сговоре с солдатами городской когорты, следившими за порядком в столице. Между тем молодцы уже вплотную придвинулись к императору, начали обходить его с двух сторон. Вирдумарий на голову возвышавшийся над этой гурьбой (только цезарь был вровень с ним ростом) отпихнул ближайшего к нему паренька.

— Назад!

Толчок был настолько мощный, что бандит упал на руки товарищей. Главарь шайки — молодой, красивый, с вьющимися волосами и серьгой в ухе молодой человек, шагнул вперед. Здесь молча откинул плащ и обнажил длинный италийский кинжал. Стация сразу замолчала, чем на мгновение отвлекла внимание Тертулла. Он бросил взгляд в ее сторону, следом краем глаза приметил, что дружки главаря, стараясь прижать к стойке и Вирдумария, начали обходить цезаря и преторианца с боков.

Германец, нимало не смутившись, спокойно повторил.

— Я сказал — назад! Убрать оружие.

Главарь сделал вид, что подчинился, спрятал кинжал, тут же один из его подручных сбоку бросился на цезаря. Коммод попытался отступить в сторону, однако негодяй сумел достать его кулаком. Удар пришелся прямо в глаз императору. Луций не раздумывая двинул обидчику прямым, греческим в зубы.

Дальнейшее Тертулл помнил смутно, наплывами. Прежде всего, в памяти занозой засела дрянная, гнусная улыбочка, искривившая лицо главаря, моментально сменившаяся гримасой изумления и боли. Вирдумарий одним движением кривого иберрийского меча отсек тому руку, в которой вновь блеснуло лезвие. Момент, когда германец успел выхватить оружие, Тертулл не уловил. Еще выпад, и тот, что подступал к телохранителю сбоку, осел на пол с распоротым брюхом. Вид его внутренностей, вопль запрыгавшего на одном месте атамана, принявшегося трясти искалеченной до плеча культей, нестерпимо громко закричавшей Стацией, бросившейся к главарю, — отрезвили всех, кто находился в зале. В таверне было много таких, кто был не прочь подсобить местной шайке и добраться до мешка, который с такой страстью сжимал бородатый, однако скоротечность и кровавая жесткость разборки, в момент отрезвила их.

Коммод тем временем оторвал Стацию от вопящего, на глазах бледнеющего главаря, повернул в себе и спросил.

— Сама вернешь денежки, старая карга? — спросил он. — Или мне поискать?

Попытавшегося было достать цезаря длинным кинжалом продавца за стойкой Вирдумарий одним ударом рукояти меча лишил чувств. Стация, вмиг постаревшая, зареванная, вызывающе задрала подол туники и вытащила спрятанный между ног кошель. Бросила его к ногам Луция.

— Подавись, ублюдок!

Коммод невозмутимо отсчитал десять монет, сложил их столбиком и показал Стации. Затем в сопровождении Вирдумария, Тертулла и выбравшегося из‑под стола Луципора направился к выходу. У порога повернулся, сплюнул и добавил.

— А за ублюдка ответишь!

* * *

Утром, прикладывая примочку к подбитому глазу, император, к немалому удивлению Витразина, всегда вслух зачитывавшего входящие документы, лично ознакомился с отчетом городского префекта о произошедшем в столице за ночь.

Отчет начинался с короткого обзора положения в Италии и провинциях. Здесь приводились факты неповиновения местной власти, сообщалось о бунтах, о состоянии дел с подвозом хлеба в столицу из Африки. Пробегая взглядом по строчкам, написанным крупным отчетливым почерком — так повелось со времен Марка — проглатывая рутинные сведения о собираемости налогов, очень краткие, основанные на доносах упоминания о произволе, лихоимстве и других проступках чиновников на местах, цезарь неожиданно на себя наткнулся на знакомое имя. Наместник Аквитании Фуффидий Руф извещал о шайке разбойников, возглавляемой дезертиром Матерном, наводившей страх на всю провинцию.

— Кто такой этот Матерн? — спросил цезарь.

Витразин смешался, пожал плечами.

— Выяснить, — приказал император.

Раскатывая далее свиток, пробегая взглядом преступления, совершенные в городе за ночь, нашел место, где говорилось об опасных преступниках, устроивших побоище в харчевне «Путь к радости», что в Субуре. Итог: один из мирных посетителей убит, другой искалечен (правая рука отрублена почти до плеча), третий после удара рукоятью меча по голове до сих пор находится в беспамятстве. Здесь приводилось свидетельство одного из посетителей, показавшего, что один из злоумышленников прилюдно утверждал, что является цезарем и Отцом римского народа. Или собирается им стать. Если слова свидетеля подтвердятся, подобную дерзость следует рассматривать как вопиющее покушение на достоинство римского народа и его императора.

Коммод удовлетворенно хмыкнул, вернул Витразину свиток и жестом отослал прочь из спальни. Затем взглянул на молчаливо стоявшего у ложа Ауфидия Викторина.

— Какие меры приняты по делу о драке в «Пути к радости»?

— Назначено расследование, объявлен розыск преступников.

— Есть результаты?

— Нет, государь. Свидетели утверждают нелепицу. Если принять их слова на веру, придется признать, что германец, нанесший увечья и отделавший до смерти одного из нападавших, это Вирдумарий, а зачинщик драки, по слухам, ты, господин.

— Ты веришь слухам, Ауфидий?

— Как прикажешь отвечать, государь, по совести или по долгу?

— Есть разница?

— Есть, Луций. Если по совести, я уверен, что это был ты, господин. По долгу — подобное заявление должно приравниваться к государственной измене.

— Ауфидий, почему ты решил, что я принимал участие в этой постыдной драке? Мне интересно.

Префект города развел руками.

— У Стации — Врежь кулаком найдены новенькие золотые монеты с твоим изображением. Если будет позволено допросить стихотворца Тертулла и императорского лектикария…

— В этом нет необходимости. Ты вполне убедительно разъяснил свою позицию. Только, старик, давай условимся, что и впредь будем обходиться без назиданий. Не надо учить меня, как следует жить и как править.

— Помилуйте, боги, какие назидания! — всплеснул руками Ауфидий. — Разве я когда‑нибудь отваживался давать советы божественному Марку, если меня не просили об этом. Можешь быть уверен, Луций, я никогда не отступлю от этого правила. Меня другое тревожит…

— Что еще?

— Слухи в Риме распространяются очень быстро. Город жить не может без сплетен, домыслов, предвкушения забегов, выступлений гладиаторов. Без ставок и споров, у какой партии конь лучше. Несовпадение взглядов по этому вопросу может стоить в Риме головы, что подтвердили скачки устроенные в пятый день Сатурналий, после которых в разгоревшейся между «зелеными» и «голубыми» драке было убито более двух десятков человек. Здесь жарче и яростнее всего обсуждают самые нелепые предзнаменования, верят всему, что наболтают старухи или новоявленные пророки. Вчера, например, актриса Цитера во время представления обнажила зад. Сегодня весь город будет обсуждать его достоинства. Не менее животрепещущей может оказаться тема овладения девственницами…

— Вот и хорошо, — неожиданно перебил его император.

Ауфидий недоверчиво глянул на него.

— Но эти слухи могут оказаться нелицеприятными.

Император вздохнул.

— Я смотрю, Ауфидий, ты до сих пор остался верен учению стоиков. Вот ты как рассуждаешь — сплетни, домыслы, обнажение зада или число девиц, ставших женщинами, ты относишь к мнениям, к пустякам и полагаешь, что они наносят ущерб достоинству власти. Это не пустяки, Ауфидий, это очень даже не пустяки. Я имею в виду зад Цитеры и все прочее, вплоть до девственниц. Ты попробуй сделать эти слухи и сплетни лицеприятными для Палатина, тем более что представитель высшей власти не сплоховал с тремя девицами и не дал обвести себя вокруг пальца. Пошли своих соглядатаев на улицы города. Пусть они помогут народу восхититься геркулесовой силой своего императора, его умением дать сдачи и вернуть свое. Плебс любит, когда какой‑нибудь мастак и своего не упустит и чужое прихватит.

Коммод удовлетворенно подергал пальцы и, обращаясь как бы к самому себе, добавил.

— В следующий раз не будут подсовывать испорченный товар.

— Не понял, — признался Викторин. — Это что, дело государственной важности?

— Безусловно. Во второй половине дня доставь ко мне Стацию — Врежь кулаком. Доставить тихо, без шума, а то у нее такой голосище, что весь Рим сбежится. Ступай, старик. Я доволен. Ты гни свою линию, философическую, а я буду гнуть свою. Позови Клеандра, пора одеваться.

Префект поклонился, начал задом отступать к выходу из спальни. Император усмехнулся.

— Что ты пятишься, Ауфидий, как перед каким‑то восточным деспотом. Еще на колени бухнись. Я плоть от плоти римлянин и гражданин, так что веди себя достойно.

Старика бросило в краску. Он выпрямился, склонил голову и повернулся к выходу. Коммод зевнул и, когда старик добрался до двери, спросил.

— Послушай, дружище, что у этой Цитеры и в самом деле такая замечательная попка?

— Знатоки утверждают, что просто образцовая. Истинная Венера Каллипига.

— Ну — ну, не преувеличивай, — поджал губы цезарь, потом, не скрывая интереса, добавил. — Доставить ее во дворец после Стации. Хотя ладно, ступай, этим займется Клеандр.

* * *

Вышедший в декурионы спальников раб всегда сам одевал императора. Так было в детские годы, когда они играли в «похищение сабинянок» или в «Ганнибала у ворот Рима», и в юном возрасте, когда Коммод сменил отроческую тогу на взрослую. Во время одевания Клеандр обычно выкладывал цезарю все дворцовые новости.

Вот и на этот раз, облачая Луция в пурпур, докладывал на ссоре на кухне, где кто‑то из поваров посмел возразить Клиобеле, а маленькую Сейю застукали в кладовой с негром — лектикарием.

Коммод не отвечал, задумчиво подставлял то одно плечо, то другое. Затем неожиданно поинтересовался.

— Как находишь Вирдумария?

— Выше всяких похвал.

— А наш рифмоплет?

— Проявил верность и мужество. В отличие от прошлых лет, когда он легкомысленно покушался на императорское добро, на этот раз Тертулл проявил подлинный героизм при обороне мешка с золотом. Видно, урок, преподанный ему вашим батюшкой, пошел на пользу. Это радует. Описание нашего триумфа напыщенно и глупо, но лучше о ваших объятиях с Саотером и сам Овидий не написал бы.

— Я утвердил его официальным историографом.

— И правильно сделал, господин. То‑то ваша сестричка взовьется! Что‑то в последнее время Витразин начал чаще обычного посещать ее, да еще по вечерам.

— Проследи.

— Обязательно, повелитель. Что касается Тертулла… Надо только запретить ему сочинять мимы. Стихи можно дозволить, пусть балуется, но только не уличные комедии. Если просит душа, пусть попробует себя в трагедиях, как незабвенный Сенека.

Император оглядел себя в широкое бронзовое зеркало. Щелкнул пальцами, и малолетний раб принес на подносе золотой венец, выполненный в форме венка из дубовых листьев. Клеандр осторожно приладил венец на начинающую лысеть возле темени голову принцепса. Тот повернул голову влево, вправо, спросил.

— Как, говоришь, назвала меня Анния Луцилла, когда я вернулся из северного похода?

— Паннонский шут.

Император никак не прокомментировал презрительный отзыв старшей сестры. Он встал, прошелся по комнате, предварявшей его личную спальню, раздвинул занавески на окнах.

В чистое, несказанной синевы, италийское небо четырьмя рядами величественных колонн, позолоченной крышей храма Юпитера Капитолийского, мраморными росчерками других святилищ — Сатурна, Марса — воителя, — зубцами цитадели, врезался Капитолийский холм. Четко рисовались ступени широкой мраморной лестницы, ведущей от подножия холма, от Старого форума, к южной вершине Капитолия. С вершины Палатина город рисовался шпалерами самых разнообразных колонн, портиков, акведуками водопроводов. Слева внизу, сероватой гладью просматривалось русло Тибра.

Коммод засмотрелся на Старый форум. Где‑то там за храмом Кастора и Поллукса накрепко вбит в италийскую почву мильный столб, от которого ведется отсчет расстояний до самых дальних пределов империи. Что и говорить, состояние, доставшееся ему от отца, было необъятно, наполнено всем, что рождала мать — Земля — от людишек до самых удивительных природных диковинок. Если прибавить неисчислимое количество предметов, изготовленных человеческими руками, то наследство получалось бессчетное. Усадьба — весь мир, на задворках которой к северу копошились в снегах одетые в шкуры варварские племена. На юге, в Африке, за полоской освоенных территорий, начиналась пустыня, а далее бесконечный зоопарк, откуда в Рим доставляли слонов, бегемотов, носорогов, львов и прочих невиданных зверей. Там, говорят, недавно отыскали сказочное чудовище ростом выше пяти — шести человек, поставленных один на плечи другого. Чудовище было рогато и жутко на вид, шкуру имело пятнистую и мчалось с неожиданной для такой громадины скоростью. Скоро его доставят в столицу. Интересно взглянуть…

На западе граница усадьбы проходила по берегу Британии упиралась в безмерную ширь мирового Океана.

На востоке, правда, можно было столкнуться со строптивыми соседями, например, с Парфией. За нею лежала Индия, где было множество враждующих между собой княжеств, наконец, Китай, где его отца называли Ан — дун. Интересно, скоро ли весть о молодом цезаре дойдет до китайцев и как они назовут его? Впрочем, это пустяки. Они живут далеко — за пустынями, за горами, так что о них можно забыть. Разве что пользоваться шелком, доставляемого из этой дали и не брать их в расчет.

Другое дело людишки, проживающие здесь, под самым боком. Не те, что ночами просиживают в тавернах, а, заработав или выманив асс — другой, бегут в лупанарий, а более спесивые, выстроившие себе роскошные особняки, считающими допустимым хулить и посмеиваться над хозяином.

Ладно бы только посмеивались…

Он повернулся к Клеандру.

— Сколько верных людей мы имеем в сенате?

— Треть из пятисот сенаторов.

— Маловато. Ничего, скоро мы уравняем счет.

Император в последний раз бросил взгляд на Вечный город, зевнул.

— Знаешь, раб, я ведь скоро женюсь.

Клеандр не смог скрыть удивления.

— Кто же ваша избранница?

— Не знаю, — император еще раз зевнул, подергал пальцы. — Клавдия Секунда обещала подыскать невесту. Хорошая у Бебия жена. Итак, что решили насчет Лонга?

— Наместником в Паннонию. Господин, может, лучше поставить Бебия во главе преторианской гвардии? Самая достойная кандидатура.

— С ума сошел, раб! Разве можно гордеца и чистоплюя ставить на такую должность.

— Он — верный человек.

— Он верен императору, римскому народу, долгу, и, лярвы его знают, чему еще. Но только не Луцию Коммоду Антонину. То есть и мне тоже, пока я император. Или, точнее, хороший император. Я не уверен, что словоблуды из сената не сумеют убедить его, что в интересах государства необходимо сменить цезаря. Пусть командует в Паннонии, там он на своем месте. Дать ему не более двух легионов войск. III Августов, его, так сказать, родной, немедленно отправить в Африку на прежние квартиры. Предупреди Бебия, чтобы в оба глаза следил за германцами. Мне война совсем ни к чему.

— Но оставлять Таррутена Патерна префектом претория — это смертельная угроза! — воскликнул Клеандр и тут же предложил. — Тогда, может, Квинт Эмилий Лет?

— Ни в коем случае! Оставить в Риме — да! В претории? Возможно. Полагаю, вторым или третьим трибуном, это как раз то, что надо. Вот что еще — этого строптивца Сальвия Юлиана необходимо немедленно оторвать от верных ему легионов. Отправь ему приказ как можно скорее прибыть в столицу. Здесь не спускай с него глаз.

Коммод сделал паузу, прошелся по комнате, потом продолжил.

— Пертинакса наместником в Британию. Подальше от Рима. Помпеяна по причине ветхости в Рим, пусть присматривает за женушкой. Где у нас Септимий Север?

— Наместник в Сицилии.

— Пусть пока там и наместничает. Клодий Альбин пусть остается к Каппадокии. Ульпий Марцелл, как доносят верные люди, неплохо справляется в Африке, пусть продолжает. Вот что еще, срочно пошли в Аквитанию императорского гонца с приказом Тигидию Переннису прибыть в столицу. Пусть не торопится, сдаст дела и следует обычным порядком. И самое главное — вечером актрису Цитеру ко мне.

Глава 4

В конце августа прибывший в Бурдигалу (Бордо) военный курьер из Виндобоны передал Виктору Матерну весточку с родины. Верные люди в письме сообщали о пожаре, при котором погибли его мать и сестра; о том, что власти быстро свернули расследование по этому делу. Осмотреть усадьбу друзьям и соседям не разрешили. На следующий день пожарище запахали, хотя свидетели утверждали, что дом занялся сразу в нескольких местах. Это было странно, так как было объявлено, что пожар возник от небрежного обращения с огнем. На словах курьер передал, что ночью возле дома видели каких‑то людей, кое‑кто утверждал, что узнал в них императорских рабов. Тела обеих женщин похоронили под надзором городского декуриона. Что еще сообщил курьер, никто кроме Матерна, не знал.

До самого праздника поминовения Октавиана Августа (3 — 12 октября) Виктор ходил как в воду опущенный. Замкнулся, начал сторониться товарищей, при первой возможности отправлялся в леса на охоту. В ту пору долина Гарумны (Гаронны) была густо покрыта лесами, деревеньки были редки, и местные — будь то кельты или иберы — не очень‑то жаловали солдат. Однако с Матерном спелись, пускали ночевать, давали приют.

Разговорился Матерн в канун войскового праздника Геркулеса Invictus (Непобедимого), когда по всем воинским лагерям совершались торжественные жертвоприношения. На следующий день обычно проводились парады, церемонии прославления великого героя, покровителя нынешнего императора, осенившего его воинской доблестью и любовью к справедливости, а также раздача денежных вознаграждений. По окончанию жертвоприношений, услышав волю небес, благословляющих царствование Марка Аврелия Коммода Антонина Августа, солдаты из алы контариоров и пехотной когорты собрались в таверне. Там Матерн, нагрузившись местным вином — пил неразбавленное, — во всеуслышание заявил, что ни доблестью, ни справедливостью от нынешнего цезаря и не пахнет, от него смердит чем‑то иным… Когда его попытались успокоить, уговорить — болтай, но знай меру, — он отмахнулся, начал кричать, что ему доподлинно известно, кто повинен в смерти матери и Кокцеи. Так и брякнул на весь зал — молодой цезарь и его подручные! Смертью от него несет, Аидовым духом! Волки они, выкрикнул Виктор, хуже волков!

Тут уж стало не до уговоров. Таверна сразу начала пустеть, а Виктор как ни в чем не бывало вернулся в лагерь и завалился спать. Декурион Теренций отправил к префекту нарочного с докладом о происшедшем и спрашивал, как быть. Соглядатаи наместника тоже не зевали и в тот же вечер донесли в канцелярию об оскорблении величества римского народа, о гнусной брани и напраслине, которую возвели на Отца народа и повелителя. Но как часто бывает, нарочный не нашел префекта (по крайней мере, ему впоследствии было приказано так говорить), донос пролежал в канцелярии до утра, до того часа, когда легат — пропретор Аквитании Фуфидий Руф решил взяться за текущие дела, а к тому времени преступника и след простыл. Утром выяснилось, что ночью Виктор с двумя сообщниками проникли в лагерный сакрарий, взломали войсковую кассу — эрариум и сбежали из лагеря.

Вызванный к легату Тигидий Переннис безропотно выслушал разнос, который устроил ему Фуфидий Руф. Наместник был человек грубый, из медиоланских (что в Италии) всадников, поэтому в выражениях не стеснялся, часто срывался на крик. В конце разноса он приказал как можно быстрее поймать дезертиров и грабителей и передать их в городской преторий для организации показательного процесса над бунтовщиками. Префект попытался возразить, что дело подведомственно военному трибуналу, однако легат и слушать его не стал.

Однако и через неделю, и через две, и через месяц Матерн с сообщниками все еще гуляли на свободе. Было два обстоятельства, помешавшие префекту незамедлительно выполнить приказ наместника. Во — первых, сразу выяснилось, что преступление готовилось загодя, все было проделано быстро и без шума, злоумышленники не оставили никаких следов и бесследно сгинули в чаще. Некоторое время Матерн сидел тихо, потом до канцелярии дошли вести, что дезертиру удалось подмять под себя многочисленные разбойничьи шайки, прятавшиеся в тех местах. Скоро под началом у Виктора оказалось более сотни отпетых разбойников, наводивших страх на купцов, следовавших из Нарбонской Галлии к океану. Против такого отряда следовало снарядить куда более крупные силы, чем ала контариоров и когорта пехотинцев.

Во — вторых, сам Тигидий не испытывал никакого желания ловить Матерна, потому что втайне сочувствовал ему — жертве дивного сна, увлекшего и его самого. Голову кружили воспоминания о недавней близости к цезарю, пьянящие ощущения непомерной силы и власти, сказавшиеся в мгновенно переменившемся отношении к нему, скромному армейскому префекту, со стороны сослуживцев, их заискивающие улыбочки и завистливые взгляды. Головокружительная перспектива возвышения, прикосновение к тайне власти, ее незабываемый аромат, не давали Тигидию покоя. Эти воспоминания мучили его, как порой изводят попытки вспомнить забытый ангельский мотив когда‑то услышанной, запавшей в душу песни. В первое время по ночам он день за днем, минута за минутой перебирал все, что было сказано в походном дворце, припоминал пиршества в честь Венеры Виндобонской, разговоры с цезарем, и чем сильнее отдавался воспоминаниям, тем сильнее жгла обида. Днями, на службе, во время отдыха префект неотрывно пытался понять, где и когда он оступился, какую ошибку совершил, ведь два его прежних дружка по — прежнему в фаворе. Бебий выбился в наместники, Лет вхож в ближайшее окружение императора. Он без конца пытал себя, может, дружки подставили ножку? Префект даже не вспоминал о том, что в несчастьях Матерна есть доля его вины — эти угрызения для обреченных на прозябание. Дерзкий режет по живому — это был первый и самый главный урок, который преподнес ему цезарь!

Прошло несколько месяцев после прибытия в Бурдигалу, скоро новые хлопоты заполнили служебный день. Провинция была обширная, префекту случалось сутками не слезать с коня. Как‑то после бессонной ночи, наглядевшись на высокие звезды, ярко и броско светившие в аквитанском небе, Тигидий разом оборвал гнетущие думы. Сказал себе так — если Фортуна отвернулась, нельзя терять голову. Бессмысленно искать виноватых среди тех, чьи жизни тебе никак не подвластны. Взгляни правде в глаза — карьера кончена! В трибуны, тем более в легаты, не выбиться. Хватит предаваться скорби, тратить душевные силы на то, чтобы понять, кто именно опорочил тебя перед цезарем.

Что же касается симпатий, которые Переннис испытывал к охотнику, то и симпатиям префект тоже скоро вынес приговор — это пустое.

Хотя следует признать, первые же поступки Матерна на поприще разбоя и грабежа очень удивили Тигидия. Виктор сразу проявил себя толковым, расчетливым предводителем. Первое время он не особенно досаждал римским властям, ограничивался поборами с богатых землевладельцев. Римских колонистов вообще не трогал, грабил пришлых купцов из далеких провинций. При этом предусмотрительно не касался собственности наместника и верхушки римской администрации, так что Фуфидий скоро вполне охладел к поимке преступников и слал в Рим отписки, в которых, ссылаясь на численность бандитов, требовал подкреплений. Теперь разносы опального префекта проводились реже, были короче.

После бегства Матерна, в свободное от службы время, обычно по ночам, Тигидий Переннис осваивал новую мечту. Укладывался на постель, закидывал руки за голову и загадывал — а не переметнуться ли к Виктору? Что ни говори, охотник первым нашел в себе смелость бросить вызов судьбе. Если простой солдат сумел набрать такой большой отряд, то ему, префекту, опытному в военном деле человеку, это будет раз плюнуть. Насмотревшись на порядки, существовавшие в провинции, Тигидий в первое время вполне допускал, что на этих диких территориях, даже преступив закон, можно не только выжить, но и достойного существовать. Необжитых территорий, плодородных земель, тихих, но обильных и плодородных уголков, в Аквитании было предостаточно. Имея средства, можно было договориться с местной администрацией и безбедно прожить до старости. Поймать в местных чащобах сплоченную, хорошо организованную банду — дело не простое. Для этого требовалась серьезная войсковая операция, подобная тем, что провел Тиберий против иллирийских повстанцев. Беда в другом, подобный поступок являлся, скорее, жестом отчаяния, чем реальным, хорошо продуманным решением. Бегство сразу отрежет всякую надежду вырваться из небытия, в котором он очутился. Перебрав все возможности, Переннис в конце концов вынужден был признать, как бы ловок и даровит не был тот или иной разбойник, рано или поздно ему придет конец. Виктору тоже. Одно спасение — война, серьезная, кровавая. В таких условиях императоры обычно объявляли амнистию всякому, кто согласится добровольно записаться в легионы и отправиться на фронт. Но в ближайшее время никакой войны не предвиделось. Порой Переннис загадывал — будь его воля, он ради спасения Матерна непременно начал бы войну, объявил бы прощение Виктору и в пику Фуфидию щедро наградил бы охотника пусть даже за незаслуженные воинские подвиги.

А потом казнил.

Обоих.

В том и состоит сладость власти, что вставший на ее верхнюю ступеньку всегда может облечь самые дикие свои желания в красивую упаковку продуманных политических решений. Кто посмеет потребовать у него отчет? Это преимущество перевешивало все сопутствующие власти беды и тяготы.

Мечты таяли с предрассветными сумерками. Наступал день, и Тигидий вновь тянул лямку, выслушивал похвальбы Фуфидия, пил вино с императорским квестором, страшно боявшимся наместника и с той же страстью завидовавшим ему. Разомлев от дармового вина, квестор жаловался Тигидию на крохи, достававшиеся ему от объявленных наместником «литургий», то есть официально разрешенных поборов на строительство гражданских сооружений и на содержание армии. По словам квестора, Фуфидий не брезговал вымогательствами и неправыми судебными решениями. Но самым дерзким посягательством на прерогативы верховной власти можно считать требование Фуфидия вносить себя в наследники богатых состояний.

— На это не каждый цезарь отваживался, — жаловался квестор, — а тут на тебе! Какой‑то жалкий всадник, а туда же. Провинция дальняя, по сравнению с другими частями Галлии откровенное захолустье, вот Фуфидий и не стесняется.

— Ты сообщил бы куда следует, — предложил Переннис.

— С ума сошел, префект. У Фуфидия в Риме все схвачено, каждый вольноотпущенник в канцелярии императора имеет свою долю. Меня даже не выслушают, пришибут и точка.

— И много наш Фуфидий нахватал? — поинтересовался Тигидий.

Квестор икнул и приложил палец к губам. Потом усмехнулся.

— За восемь‑то лет? Немерено. Миллионы.

Между тем дело о поимке опасного преступника Виктора Матерна продвигалось ни шатко, ни валко, пока охотник не ограбил виллу одного из самых богатых землевладельцев провинции, приходившегося наместнику тестем. Фуфидий сразу вспомнил о Тигидии и начал изводить его угрозами сообщить в Рим о нерадении и постыдном слабоволии префекта, присланного для наведения порядка в Аквитании.

Это уже было серьезно. Тигидий испугался. Вида как обычно не показал, но про себя возопил — не допустите, боги, позорного изгнания со службы. На следующий день его верный человек, декурион Теренций, распустил слух, что Кокцея, сестра Виктора, осталась жива. Из Паннонии, мол, прибыл верный человек, подтвердивший эту новость и сообщивший подробности. Люди Матерна вышли на Теренция. Договорились о встрече и, когда Виктор явился на встречу, его пленили и препроводили в лагерный карцер для проведения дознания. На следующий день наместник потребовал перевести преступника в городскую тюрьму. О причине такого грубого нарушения прав военного трибунала, квестор осторожно намекнул, может, Фуфидий пытается создать впечатление о личном участии в поимке разбойника? Или надеется выколотить из Виктора признание, где разбойники прячут сокровища?

Переннису, в общем, было безразлично, где власти будут держать преступника. Больших почестей за голову какого‑то дезертира и бандита, которых по всем провинциям было полным — полно, ожидать не приходилось. На всякий случай он лично осмотрел городскую тюрьму. Здание было ветхое, для содержания преступников не приспособленное. В те времена сроков не давали, а тюрьмы являлись всего лишь местом ожидания казни. О своих соображениях Тигидий докладывать наместнику не стал — пусть сам разбирается.

На третий после поимки Матерна день в Бурдигалу прибыл императорский гонец из преторианских сингуляриев с приказом префекту Тигидию Переннису явиться в Рим. Это распоряжение наделало немало шума в столице провинции. Цель вызова не сообщалась, и на вопрос Фуфидия курьер пожал плечами и сказал, что ему об этом ничего не известно. Вручили пакет и приказали — скачи. Он поскакал, остальное его не касается. Фуфидий Руф после недолгого размышления решил, что за Переннисом открылись какие‑то старые грешки, тяжесть которых оказалась повесомей, чем нерадение в борьбе с разбойниками, поэтому аудиенцию опальному префекту сократил до нескольких минут, а также постарался урезать сумму, полагающуюся префекту на проезд.

Если бы Фуфидий знал, какую весточку принес курьер Тигидию, знакомому ему еще по Виндобоне! Оставшись один на один, сингулярий тихо выговорил.

— Запомни меня, Тигидий. Я мог бы умолчать о том, что просил передать тебе Эмилий Лет.

Префект сумел унять охвативший его страх, потом сообразил — раз просит запомнить, значит, его вызывают в столицу не на расправу. Следом заставил себя придавить и неожиданно нахлынувшую радость. Молчи, не спугни удачу. Он мрачно и равнодушно спросил.

— Запомню. Короче…

— Лет просил предупредить. Он, — курьер ткнул указательным пальцем в потолок, — метит тебя в преторий на высокую должность.

— Пятого или шестого трибуна?

Курьер отрицательно покачал головой.

— Третьего? Второго?.. Первого?!

Опять отрицательное покачивание.

Глаза у Перенниса расширились, у него перехватило дыханье. Он изумленно поглядел на сингулярия.

— Командира легиона?

Тот утвердительно кивнул, потом торопливо добавил.

— А то и выше.

Переннис невольно сглотнул, однако быстро взял себя в руки.

— Не врешь?

— Клянусь Янусом! Хотя Лет и добавил, что окончательное решение еще не принято…

Курьер испытал внутреннее сомнение — стоит ли продолжать? Переннис для храбрости положил ему руку на плечо, привлек поближе.

— Говори.

— В дополнение к Лету… Мне приходилось ездить за опальными. Здесь не тот случай. Скорее, наоборот, — он многозначительно покивал.

— Что еще просил передать Лет?

— Сказал, чтобы ты не порол горячку и не торопился. Пусть все идет своим путем.

— Понятно. Никому ни слова, приятель. Я в долгу не останусь.

— Буду надеяться. Хотя те, кто взлетал на самую высокую ветку, сразу забывал о тех, кто копошится в траве.

— Я не из таких. Мне понадобятся верные, умеющие держать язык за зубами товарищи. Когда отправляешься обратно?

— Завтра утром.

— Тогда прошу сегодня на прощальную вечеринку.

— Стоит ли? — усомнился сингулярий. — Я приехал и уехал, а ты сам разбирайся.

— Ты к тому же умен и не падок на сомнительные развлечения.

— Потому и держусь в гвардии.

Оставшись один, Тигидий с трудом унял забившееся сердце. Весь день командовал, отдавал распоряжения, устроил смотр всадникам, вводил в курс дела своего помощника Теренция. И заодно прикидывал, как обезопасить себя со стороны Фуфидия и тех его покровителей в Риме, которые вполне способны подставить ему ногу. В шестом часу,* (сноска: двенадцать часов. Отсчет времени в Риме начинался с шести часов утра) приказал домашним рабам приготовить припасы для прощальной вечеринки, а также отнести приглашения наместнику, городскому префекту, квестору — всей чиновничьей знати Бурдигалы. Денег на отвальную не пожалел — верны ли сведения, доставленные сингулярием, или нет, жадничать в любом случае бессмысленно.

По личной просьбе префекта Фуфидий разрешил устроить вечеринку в здании городского претория, в зале для официальных и ритуальных пиров, где знатные люди провинции в праздничные дни вкушали жертвенное мясо. Преторий располагался в трехэтажном здании, фасадом выходящим на городской форум. Место было живописное, устроенное на высоком берегу реки. Здесь же, на территории претория за каменным забором помещались казармы когорты городской стражи, канцелярия наместника, карцер. Перед входом в преторий возвышалась колонна, посвященная Юпитеру Совершеннейшему и Величайшему.

Тигидий не ошибся в расчетах — явились все, даже Фуфидий. Отчего не попировать за чужой счет. Вряд ли они когда‑нибудь увидятся. К полуночи стараниями префекта гости уже были изрядно пьяны, кое — кого рабы унесли домой, в том числе и Фуфидия. Кто‑то подремывал на ложах в ожидании продолжения пира, так что, когда заполночь префект вышел во двор, его уход остался не замеченным.

Ночь выдалась не по — зимнему теплая, ясная, префект, обнажившийся до легкой, до колен, нательной туники, не испытывал озноба. Переннис долго смотрел на звезды, любовался их строем, величиной светил. Нашел путеводную, указывающую на север. В детстве он выбрал ее, загадал на нее, не забывал помянуть ее. Полярная сияла в окружении маленького ковшика или колесницы. Ей и поклонился Тигидий.

Поклонившись, направился в сторону карцера. Здесь постоял возле спящего на крыльце ветерана из городской когорты, которого заранее снабдили вином. Теренций постарался. Оставалось сделать решительный шаг. Верно говорят, что удача любит не только дерзких, но и терпеливых. Вот он миг, когда следовало решить, пришел ли конец его ожиданию? Тигидий, сердцем ощутив неуместную высокопарность подобных вопросов, их откровенную несвоевременность, храбро шагнул на крыльцо, осторожно снял кольцо, на котором крепились бронзовые ключи, отворил дверь в темницу, проверил спрятанный под накидкой кинжал и, прихватив факел, воткнутый в держак на стене, добрался до клетки, в которой томился Матерн.

Узник сначала огрызался, дерзил, когда же префект разлил вино, смягчился. Вспомнили Виндобону, совместные рыбалки на Данувии — префект был страстный рыболов. Помянули Кокцею, матушку Матерна. Затем Тигидий сообщил, что получил вызов в Рим и признался, что чувствует за собой вину, ведь это он поймал Виктора на такую простенькую и подлую уловку. Закончил разговор замечанием — мол, наместник скупится на ремонт, так что бежать из этой хибары раз плюнуть. Стены ветхие, решетка едва держится в стене.

Матерн ухмыльнулся.

— Грехами озабочены христиане, а ты, Тигидий, вроде бы никогда не поддавался суевериям? Не с твоей ли помощью Кокцею доставили к императору? Не ты ли один из виновников несчастий, которые до сих пор преследуют меня. Никогда не поверю, что ты способен чувствовать себя виноватым или готов оказать помощь. Хочешь отомстить Фуфидию? Ты уехал, и разбойник тут же сбежал из тюрьмы? А что, если я сейчас проломлю тебе голову и дам деру. Как тогда быть с поездкой в Рим?

Префект ответил не сразу, некоторое время размышлял, потом признался.

— Ты набрался ума, Виктор. Это радует. Однако опыта тебе по — прежнему не достает. Безусловно, в деле Кокцеи есть доля и моей вины, однако зря поглядываешь на дверь — он показал разбойнику лезвие кинжала. — Ты в оковах и тебе со мной не справиться. Прав ты и в отношении Фуфидия. Есть у меня свой расчет. Я просто вынужден предусмотреть пакости, который готовит мне наместник. Как только я появлюсь в Риме, там меня уже будет ждать полный список моих прегрешений. Да, я хочу обезопасить себя, но это не исключает желания и тебе помочь. Ты рассудил верно. Стоит тебе выскользнуть отсюда, и каждому слову Фуфидия будет в Риме ас цена. В этом случае я сумею доказать, что он нерадиво и корыстно управляет провинцией. Ты же окажешься на свободе и можешь считать меня своим должником. Если попытаешься удрать отсюда немедленно, будешь убит. Если доверишься мне и сбежишь через два дня после моего отъезда, найдешь в моем лице надежного и сильного покровителя. Поверь на слово, Тигидий Переннис всегда отдает долги.

Матерн не ответил. Помолчал и префект уже более спокойно продолжил.

— Ты мне нравишься, Матерн. Нас с тобой ловко подсекли на одну и ту же приманку. Блеск власти ослепляет, лишает разума. Мы как мотыльки ринулись на огонь. Если боги будут милостивы ко мне, больше я такой ошибки не допущу. Ты, надеюсь, тоже. Теперь ты сам командуешь людьми и не тебе объяснять, что такое власть и как надо держать людишек в кулаке. Вырвешься из застенка, вволю погуляй по провинции. Однако не забывай об осторожности, гони прочь обиду. Действуй хладнокровно. Выбери звезду и держи путь на нее. Сначала шажками, принюхиваясь и прислушиваясь, потом топай уверенно. Когда войдешь в силу, пинками сметай всех на своем пути. Помни, обратной дороги ни у тебя, ни у меня нет. Если боги на нашей стороне, если мне повезет, ты скоро понадобишься мне, Виктор. Я — твоя надежда. Может, единственная. Ты поможешь мне сейчас, я потом. Ведь рано или поздно римские когорты передушат твоих разбойников как котят.

Пауза.

Переннис допил вино, посмотрел на Виктора. Тот внимательно слушал префекта. Тот закончил.

— Если с побегом все пройдет удачно, отыщи Теренция. Он даст тебе адрес в Массилии (Марселе). Через несколько месяцев, в новом году, пошли туда своего человека. Если я к тому войду в силу, я дам тебе знать, как поступить дальше.

Матерн молчал — смотрел пристально, затаив дыхание. Тигидий после паузы продолжил.

— Сбежать отсюда не трудно. Эта стена с решеткой выходит на улицу. Скажи, к кому в Бурдигале должен обратиться Теренций, чтобы твои люди пригнали лошадей, привязали решетку и вырвали ее. Решай скорее, мне нельзя здесь рассиживаться.

Глава 5

Тигидий Переннис прибыл в столицу за неделю до Сатурналий* (сноска: Сатурналии — праздники и игры в честь Сатурна, отождествляемого с греч. Кроносом. Побежденный Зевсом, он был низвергнут с небес и поселился в Лациуме, где был принят Янусом. В качестве царя научил людей земледелию. Век его правления считался «золотым веком». В эти дни разгульного веселья рабы становились господами, а господа рабами. Они пировали за одним столом). Поспел к самой свадьбе императора, который отверг всех трех девиц, сосватанных ему Клавдией Секундой. Невестой Коммод объявил хорошенькую и глуповатую дочь очень богатого и влиятельного сенатора Фульва Криспина. Старик Криспин держался независимо и в то же время сохранял доброжелательность по отношению к молодому цезарю. Многие в сенате прислушивались к его мнению.

О своем решении император лично известил Клавдию. В письме Луций благодарил ее за хлопоты и, словно оправдываясь, объяснял выбор Криспины соображениями, далекими от забот об устройстве домашнего очага. Частная жизнь не для него. В тех обстоятельствах, в которые богам и Фатуму было угодно ввергнуть его, Луция Элия Аврелия Коммода, сына и внука императоров, личные достоинства и прелести подруги не имеют решающего значения. Новой Фаустины ему не найти. Если откровенно, как перед святилищем Квирина, его сердце давным — давно отдано «милому образу недоступной ему женщины».

«Поверь, Клавдия, римскому императору, которому доступно все, что есть в подлунном мире, эта женщина принадлежать не может. Она живет в неволе и не ведает, что еще десять лет назад разбила ему сердце. Все остальные женщины были и останутся «случайными», так что мне легко жертвовать собой ради блага римского народа».

Тем не менее, он благодарен Клавдии за усердие и желание помочь в таком трудном деле как созидание домашнего очага цезаря.

Внизу листа другой рукой была сделана корявая приписка: «Будь здорова. Л. Коммод», — подтверждающая, что письмо подлинное, писано искренне, от души.

Клавдия показала письмо мужу, поинтересовалась, кто эта неизвестная чаровница, сумевшая овладеть сердцем цезаря?

Бебий, в ту пору собиравшийся в Паннонию на наместничество, задумался, пожал плечами, признался — «понятия не имею». Однако раздумья над сердечной тайной императора до ночи преследовали его. Не давала покоя мысль — зачем это письмо? После возвращения в Рим, после того, как в составе триумфального шествия Бебий проследовал от Марсова поля, мимо цирка Фламиния, через древние Карментальские ворота до храма Юпитера на Капитолии, он с головой погрузился в недра семейства. Мир сузился до границ его богатой виллы, выстроенной на Целийском холме, обязанности — до приятных сердцу семейных и хозяйственных забот. Для радости и удовольствия ему было достаточно видеть вблизи себя жену, девочек, маленького Луция, домочадцев, молосского пса по кличке Хваткий, которого он сам принес в дом щенком. Нашел общий язык с любимцем Клавы и девочек — громадным белым котом, привезенном с востока и купленным женой за бешеные деньги. Это чудовище, презиравшее Хваткого и всех других собак в доме, считало себя не только повелителем всех прижившихся на кухне кошек, но и подлинным хозяином усадьбы, будто в его пушистом теле поселились сразу все пенаты и лары, охранявшие родовое гнездо Лонгов. Однако в присутствии Бебия, который первым присел на корточки и погладил красавца, тот замурлыкал, начал тереться о колени. Даже вечер в присутствии нового цезаря, посетившего его дом вместе с Тертуллом, не нарушил покой. Наоборот, несколько дней Рим только и говорил о чести, которую новый цезарь оказал своему легату. Правда, дальнейшее продолжение дружеской пирушки вызвало в Городе немало кривотолков, но побоище в кабаке уже не связывали с именем Лонга.

Судьба постучала в его двери через месяц, когда на рассвете императорский курьер вручил привратнику письмо для хозяйки дома. С того дня, перебирая бумаги, проверяя счетные книги, беседуя с вольноотпущенниками, занимавшимися поставками вина из Сирии и меда из Иллирии, он то и дело мысленно спрашивал себя — неужели Луций по примеру Калигулы проявляет интерес к его Клаве? Ведь не попусту же было писано это письмо? С какой целью цезарь намекал на эту тайную, «печалившую его» страсть. А может, и попусту! С Коммода станется!

Бебий играл с детьми, следил за перестройкой дома, занимался разбивкой сада на прикупленной к границе усадьбы земле, требовал отчета от прокуратора — управляющего домом и домашними рабами, куда это они двинулись на ночь глядя, а сам обречено прикидывал — с новым цезарем все пошло шиворот — навыворот. Глупцы в сенате похахатывали над Луцием, состязались в выдумывании обидных прозвищ — «наш новый Геркулес», «потрясатель германцев», «он прошиб их словом», «осененный пурпурной тогой гладиатор» или того хуже — «гладиаторский ублюдок», намекая, что его венценосная мать любила наведываться в казармы гладиаторов, выбирая самца покрупнее, или с той же целью посещала Мизены или Равену, где базировался императорский флот. Им, как, например, Уммидию Квадрату, высланному из Рима за неумеренную болтливость, было невдомек, что подобная легкая кара за дерзкий язык, ни о чем не говорит.

История с наказанием Уммидия, пропретора и дяди нынешнего цезаря, наделала много шума в Риме.

Уммидий был славен в Риме еще во времена императора Антонина Пия. Спустя дня два после смерти жены, сестры Марка Аврелия, он объехал невольничьи рынки, накупил несколько десятков красоток и разместил их по всем своим владениям, включая городской особняк и загородные виллы. Марк, носивший в ту пору титул цезаря, то есть являвшийся официальным наследником престола, как бы не заметил оскорбительной бестактности зятя. Даже через год, после смерти Антонина Пия, божественный «философ» не принял никаких мер в отношении Уммидия. На упреки Фаустины император ответил, что не дело повелителя вмешиваться в частную жизнь граждан. Эти слова тут же разнеслись по городу. Кстати, подобным решением он напрочь сразил верхи Рима, со страхом ожидавшие смены власти и подозревавшие неброского, погруженного в философские размышления нового правителя в самых злобных и тиранических намерениях. Многие полагали, что в тихом омуте лярвы водятся, однако ответ принцепса относительно чудачеств зятя успокоил «общественность».

Уммидий Квадрат был горласт, многоречив, особым умом не отличался. Однажды, наступив на коровью лепешку, Уммидий явился во Палатинский дворец и, войдя в тронный зал, приступил к публичному обсуждению случившегося с ними происшествия. Тем не менее, в Риме его считали «добрым малым». Войдя в полосу «цветущей старости», как он сам публично отзывался о своем возрасте, Квадрат не изменил себе. О том, что произошло в лупанарии у Стации — Врежь кулаком, Уммидий, отдыхавший в своем имении в Пренесте, узнал через неделю. Он тут же отправился в Рим, поговорил со Стацией, милостиво прощенной императором и поспешил на Старый форум, потом на площадь Гая Юлия, откуда отправился в городские бани — и везде похвалялся, что, не в пример тем, кто не может справиться с тремя девственницами за ночь, ему, не молодому, но еще крепкому мужчине, под силу совладать с пятью невинными девицами. Не позабыл также посетить Палатинский дворец, где в присутствие императора повторил эту историю. Упомянул о собственной мощи, причем, во дворце количество девственниц увеличилось до семи.

Коммод в присутствии многочисленных гостей бесстрастно слушавший рассказ дяди, на последних словах решительно встал и, опрокинув стул — тронос, быстро вышел из зала. Уммидий, удивившись, спросил у сидевших поблизости сенаторов.

— Что это с ним?

Рим затаился, все ждали грозы. Она грянула. На следующий день в правительственных ведомостях был опубликован указ, предписывающий Уммидию покинуть столицу и в течение года не появляться в пределах Города. В Риме сочли подобное наказание по меньшей мере странным. Не половинчатым, а именно странным. В кругах, близких к сенатской оппозиции, его называли непомерно жестоким. Сенаторы, ободрявшие молодого принцепса, наоборот, порицали Коммода за мягкотелость.

Что касается самого Корнелия Лонга, то, размышляя о шлепке, доставшемся на долю Квадрата, Бебий не мог отделаться от навязчивого воспоминания, как мальчишкой Коммод, приняв порцию розог, вслух признав вину перед отцом, тем не менее, продолжал что‑то бурчать под нос. Такая у него была привычка — стиснет зубы, набычится и бу — бу — бу, бу — бу — бу. Создавалось впечатление, будто цезарь, принимая решение насчет Уммидия, тоже что‑то пробурчал про себя.

Что именно?

Той же недосказанностью, некоей тайной ухмылкой веяло и от письма, полученного Клавдией. Более всего Бебия тревожило отсутствие четких указаний, чего добивался цезарь, отправляя это послание. Ясно, что письмо было адресовано не просто замужней матроне Клавдии Секунде, но семейству Корнелиев Лонгов. Может, надеялся, что Бебий прочтет его друзьям? Или лучше умолчать о письме? Поди разберись. Подобная недоговоренность шла в разрез с традицией ясных и точных распоряжений, с помощью которых руководили страной его предшественники. В добрых намерениях императора он не сомневался, сердце подсказывало, что Коммод был искренен и желает ему и его семье добра. Все равно ощущение некоего подмигивания, намека на что‑то более существенное, чем признание невозможности быть таким, как все, и необходимости поступать не по велению сердца, а исходя из государственных соображений, — не оставляло легата — пропретора.

Как в таких условиях тянуть служебную лямку, как заранее предусмотреть повороты политики, как избежать опалы или того хуже, гнева цезаря? Надеяться на интуицию? В этом Бебий никогда не был силен, хотя в случае с письмом сразу почуял — разгласив его содержание, он совершит большую ошибку. Возможно, непоправимую. Не того ждет от него цезарь, чтобы Бебий, подобно Уммидию, прошелся по форумам, заставляя раба — декламатора, зачитывать императорское послание.

Чего же?

Коммод не производил впечатления человека тонкого ума, глубоких познаний и высоких добродетелей. Расширять державу, как прапрадед Траян, у него не было ни охоты, ни желания. Не было в нем и великой, направляющей государственной страсти, какая отличала его прадеда Адриана, создавшего кодекс законов, единый для всех частей империи. Не было у него и государственной идеи, вдохновлявшей его великих предшественников Юлия Цезаря и Октавиана Августа, не побоявшихся воплотить в жизнь открывшуюся им противоречивую истину, заключавшуюся в том, что для сохранения республики (или, точнее, государства) необходимо установить единовластие. К достоинствам Коммода также нельзя было причислить и стремление до конца исполнить долг перед римским народом, чем славился его отец. Удивительно, но даже о личных качествах молодого цезаря, Бебий, успевший близко сойтись с ним, ничего определенного сказать не мог. Порой Луций выказывал себя откровенно глупым и недалеким человеком.

С другой стороны, Бебий на опыте убедился, молодому цезарю не откажешь в умении гнуть свою линию и добиваться поставленной цели. Более того, Коммод всегда знал, чего хотел, если даже кто‑то со стороны — тот же Клеандр, например, — порой подсказывал ему, как следует поступать в том или ином случае. Насколько Бебий успел убедиться, окончательное решение Луций всегда принимал сам и, чаще всего, оно мало соответствовало ожиданиям близких к нему людей. Об этом свидетельствовало хотя бы назначение Перенниса в гвардию, ярым недоброжелателем которого являлся спальник императора.

* * *

Вечером, выслушав старика Юкунда, прокуратора дома, Бебий окончательно впал в меланхолию. Старик, припертый к стенке многочисленными фактами и свидетельствами, признался, что его, Бебия Корнелия Лонга, домашние рабы по ночам бегают в катакомбы на общую трапезу. Более того, сама domina (госпожа) Клавдия потворствует им в этом.

Беда с этой Клавой! Слишком мягкосердечна и доверчива. Если припомнить все несуразные для римского дома перемены, послабления и поблажки, прижившиеся в доме за время его отсутствия, самой удивительным нововведением была власть, какую забрало в его городской усадьбе глупейшее и нелепейшее суеверие, называемое христианством. Первые дни он помалкивал, тем более что изображения рыб, лодок и корабликов с кормчим, везущим человечков в «райские кущи», на глаза не попадались, общих молений в доме — хвала Юпитеру! — в пределах городской виллы не устраивалось, однако вечером то в одном, то в другом углу он натыкался на стоявших на коленях, что‑то бормочущих и закативших глаза рабов и домочадцев. Даже его дети уже были наслышаны о муках распятого на кресте галилеянского проповедника.

Как‑то вечером, в первые дни после возвращения из Паннонии, пройдя обряд очищения, смыв с себя жестокости и кровь войны, он заигрался с дочками и повзрослевшим Луцием. Когда пришел час укладывать детей спать, Бебий развел их по спальням. У порога перепоручил девочек Виргуле, заметно состарившейся за эти годы, а Луция — домашнему рабу — мальчишке. Однако Сабина и Матидия не отпускали отца. Вцепились в руку, втащили в свою комнату. Здесь Бебию и взбрело в голову пообещать рассказать сказку, если девочки будут послушны и без долгих уговоров улягутся в кровать. Дочери обрадовались, меньшая бросилась к отцу на шею, в спальню с шумом ворвался Луций. Виргула попыталась выгнать его, но мальчишка заявил, что он — полноправный римский гражданин и тоже достоин послушать сказку. Дети взгромоздились на кровать, обхватили коленки ручонками. Что было делать?

Бебий вздохнул и начал так — жил — был царь да царица и было у них три дочери. Младшая царевна была так прекрасна, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Сестры ненавидели сестру, но младшая все терпела. Пришел срок, и пошла она искать суженного. Никто не знает, долго ли, коротко пришлось бродить ей по земле. Когда злая колдунья приказала ей до заката собрать большую кучу рассыпанного зерна, ей помогли муравьи. Когда же понадобилось настричь шерсти со златорунных овец, принцесса попросила помощи у волшебного камыша, который нашептал ей, как совладать с овцами. Потом ее отправили к колодцу, охраняемому драконом, чтобы набрать оттуда заколдованной воды. Вот сидит принцесса и горюет, не знает куда идти. Вдруг, откуда ни возьмись, прилетел сизый орел и принес целое ведро той самой воды. А все потому, что принцесса была добра ко всем зверюшкам, птицам, травам и деревьям и никому не отказывала в помощи. Пришел срок и посчастливилось ей найти своего суженого, превращенного в злого дракона.

Когда Бебий закончил, Виргула принялась торопить детей — все, милые, спать, спать, однако те в один голос закричали — еще!

Старшая дочь, Матидия, суровая, не по годам хозяйственная (вся в бабушку, мать Бебия) потребовала.

— Папочка, расскажи про дедушку, как он узрел свет невечерний.

Бебий с упреком глянул на Виргулу. Старушка со страху даже присела. Между тем девочка продолжила.

— А еще объясни, как пятью хлебами и двумя рыбами можно накормить пять тысяч человек, да так, что бы еще двенадцать коробов объедков осталось?

Бебий долго молчал, потом вновь, уже грозно, посмотрел на Виргулу. Та сразу заторопилась, начала укладывать малышей. Луция попыталась шлепками прогнать в свою комнату. Дети подняли страшный шум. Пришлось Бебию пообещать, что он обязательно расскажет о дедушке. О том, как Бебий Корнелий Лонг Старший был послом римского народа и как ходил к германцам и какие другие подвиги он совершил во время первой Северной войны.

— И как он вымолил дождь, — заявила меньшая, Секунда. — Мы знаем, он святой. Ходит по земле, несет слово Божие.

Той же ночью Бебий потребовал отчет у Клавдии. Жена расплакалась, призналась, что не могла устоять — Виргула просила не мешать рабам посещать катакомбы, где Иероним проводит моления.

Лицо у Бебия дрогнуло. Он удивленно взглянул на жену. Та кивнула в ответ.

— Да, Бебий. Он здесь в Риме, пастырем. В нашем доме не появляется, хотя я была бы не против… — она помолчала, потом добавила. — Виргула и меня уговаривала, напоминала о страшном суде.

— И ты поверила? — воскликнул Лонг.

Жена помолчала, перестала расчесывать волосы, отложила гребень и призналась.

— Поверила, господин.

Бебий не знал, что ответить, только руками развел. Наконец справился с оторопью, спросил.

— Приняла крещение?

— Нет, господин.

— Почему?

— Как же я, римская гражданка, могу креститься без согласия моего господина? Как же мне жить с тобой, Бебий, не верующим и сомневающимся?

— Значит, ради меня, ты готова гореть в так называемом адском огне? Готова сгубить бессмертную душу?

Клавдия кивнула.

— Почему?

— Потому что я люблю тебя, Бебий. С той самой минуты, когда встретила тебя у императрицы Фаустины, я полюбила тебя. Когда отдалась тебе на корабле. Ты волен надо мной, и я покорюсь твоему решению. К тому же у нас хозяйство, дети. Что поделать, видно, терпеть мне адские муки. Если, конечно, ты не уверуешь в Христа. Если нет, пойду с тобой в Аид.

Бебий не спал всю ночь и, в подмес к мыслям об этом странном письме, вынужден был признать, что странный проповедник из Назарета, распятый во времена Тиберия, был все‑таки незаурядный человек, если спустя почти два столетия его весть движет помыслами близких и дорогих ему людей. Теперь безумная прихоть отца не казалась такой уж безумной. С другой стороны, Бебий Младший был уверен, что нет большей опасности для семьи и рода, чем прослыть в глазах римского народа покровителем восточной секты, члены которой противопоставляли себя всему, что было дорого Риму — его богам, обожествленным императорам, развлечениям, быту, нравам, верховной власти.

Бебий был волен употребить власть, хотя своим богатством он в бóльшей своей части был обязан наследству Клавы, доставшемуся ей от отца, проконсула и наместника провинции Африка Клавдия Максима. После свадьбы она получила звание mater familias (мать семейства) и обладала правом самостоятельно распоряжаться своим имуществом — эта договоренность, по настоянию Бебия, была закреплена в брачном договоре. Имущество было огромно: две виллы в Кампании, обширные плантации оливковых деревьев, недвижимость в Риме и провинциях, обширные виноградники. И все ухожено, все плодоносит, приносит доход. Вольноотпущенники, как правило, честны и, если что прилипает к их рукам, то именно та часть доходов, которые они добыли своей сметкой и умением. Они этих прибылей и не скрывают. Бебий изучил счетные книги, объехал имения и плантации, расположенные в Италии, изучил отчеты о заморском имуществе и пришел к выводу — он несомненно богател. Это радовало и страшило. Вера в галилеянина не только не мешала, но, как оказалось, придавала арендаторам уверенность, что земные труды, честность, трудолюбие, щедрость в отношении сирых и нищих зачтутся им на Судном дне. Они были уверены — Судный день не горами.

Со временем, а особенно после того, как после посещения его дома императором он угодил в фавор, Бебий с удивлением обнаружил, что христианами в Риме уже никого не удивишь. Даже среди высших сословий приверженность к секте распятого уже не считалась редкостью.

Что оставалось делать? Смириться? Махнуть рукой и отправляться в Паннонию? Не разгадав загадки императорского письма оставить в Риме Клавдию и детей?

Как‑то ночью, за несколько дней до свадьбы императора Луция Коммода Аврелия Августа, после которой Бебия ожидал отъезд к месту службы, после долгих и спокойных ласок, которые он и Клавдия дарили друг другу — как будто в первый раз, — жену потянуло на воспоминания. Она рассказала, как они играли с маленьким Луцием в подвиги Геракла. Ей в ту пору уже было четырнадцать лет, девица на выданье, а он совсем мальчишка, пулявший в придворных стрелами с деревянными наконечниками.

— Знаешь, как больно! Наконечники тупые, а синяки оставляли с денарий. Когда он попал в меня, я погналась за ним по коридорам, настигла и отшлепала. Он так кричал, потом вдруг настроение у него сменилось, и он объявил меня царицей амазонок Ипполитой.

Клавдия, закинувшая руку за голову, вздохнула.

— С того дня он играл только в подвиги Геркулеса. Кем я только не была — и Ипполитой, и Мегарой, и Омфалой, и Деянирой. 9 Совсем ребенок, а уже лез под тунику. Требовал — раз он Геркулес, а я его законная супруга, значит, у нас все должно быть, как у взрослых. Такой простодушный. Я все думаю, что подарить ему на свадьбу?

— С той поры он стал менее простодушен и более жесток, — откликнулся Бебий. — Луций научился потешать глупцов и держать в напряжении проницательных. Подарок на свадьбу?.. Это, действительно, трудная загадка.

Пауза, затем муж спросил.

— Как ты посмотришь на то, чтобы отправиться со мной в Паннонию? Купим или построим дом в Сирмии. Мне будет спокойнее.

— Ты ожидаешь каких‑то несчастий? — забеспокоилась жена.

Бебий не ответил, перевернулся на правый бок, вздохнул и сомкнул веки.

Сродство мыслей — ему тоже не давала покоя мысль о подарке, который следует преподнести цезарю, — любовные радости, тишина в доме, оказались бесполезны против бессонницы. Не помог и любимый белый кот, впрыгнувший на постель и свернувшийся в ногах. Бебий лег на спину и глянул на расписанный амурами, толпившимися вокруг непомерно большой, сонной и соблазнительной Венеры, потолок.

Чем дальше в минувшее отступали события в Паннонии, тем бoльшее сожаление вызывал отказ наследника продолжить дело отца. В Риме взгляд Лонга окончательно прояснился, открылось то, что нельзя было различить при быстрой смене событий, вдали от столицы. Теперь, более чем когда‑либо, Бебий как человек государственный, опытный вояка, был уверен, что решению Марка выйти к берегам Северного моря и организовать две новые провинции альтернативы не было. Никакой мир, тем более видимость мира, не могли упрочить империю. Если массы варваров к востоку от Меотийского озера придут в движение, только хорошо укрепленный лимес сможет остановить их, и первейшим условием непробиваемости границы являлась ее длина. Нынешний оборонительный вал по Рейну и Данувию составлял более пяти тысяч миль — расстояние непомерно громадное. Его укрепление и оборона — неподъемный груз даже для такого богатого государства как Рим.

Рубеж по Карпатам и по Вистуле оказался бы намного короче и составил бы всего‑то несколько сотен миль, причем оборонительные сооружения опирались бы на гористую местность, а реки, стремившиеся с юга на север сами по себе создавали естественные препятствия для продвижения на запад. Это означало, во — первых, возможность построения глубоко эшелонированной обороны; во — вторых, значительное уменьшение потребности в войсках. Сокращение армии на пять — шесть легионов позволило бы ощутимо урезать государственные расходы. Это, конечно, трудное решение, но Марк был готов к нему. Для него не существовало выбора между долгом и желанием.

Рано или поздно варвары придут, в этом уже никто не сомневался. Они уже зашевелились. Коммод не может этого не понимать. Выходит, он бездумно решил поиграть с Фатумом? Откуда такая уверенность, что в ближайшие годы нашествия не случится? Дальше что? Трава не расти? Неужели он, вопреки всем усилиям, приложенным Марком для его воспитания, вопреки традициям славного рода Антонинов — Аврелиев решил, что на его век спокойной жизни хватит, так что можно беззаботно шляться по кабакам и лупанариям, изображать из себя Геркулеса, портить девственниц?.. Что пытался доказать Коммод, распространяя небылицы о своем родстве с Геркулесом? Не в силах взойти на небо посредством героических, по человеческих по сути деяний, он решил разыграть гигантское шоу, в котором аплодисменты многочисленных зрителей должны стать решающим доказательством божественного происхождения главного героя? Но в таком случае кто здесь зрители, а кто актеры?

Это была убийственная для Города и для него лично, Бебия, политика. Рим видал всякое — и певца на троне, и свихнувшегося Калигулу, и гражданские войны, превращавшие цветущие города Италии в пустыню. Когда нагрянут варвары, когда запылает его дом на Целийском холме, будет поздно искать виноватых. Но что он мог поделать? Лучшие полководцы в Виндобоне пытались втолковать Луцию, что к чему. Результат нулевой. Однако сколько не отворачивайся от насущных государственных забот, они все равно заявят о себе. Кому‑то придется заняться обороной границ, строительством дорог, хозяйством, подвозом хлеба?

Уж, конечно, не божеству!

Бебий перевернулся на другой бок, глянул в потолок, прогнал кота, пытавшегося пролезть в промежуток между ним и Клавдией.

Как подсказывает история, в исполнителях нехватки не будет, и все в цвет с вольноотпущенниками Коммода, главными управляющими государством, с этими жадными и хваткими, наглыми, оборотистыми и бесчестными, безродными и упертыми дельцами. Бебию трудно будет с ними столковаться. Рано или поздно они раздавят его.

Как же быть?

Об отставке даже думать не хотелось. Досуг вряд ли скрасит его годы, он не из тех, для кого хозяйственные заботы составляют смысл жизни. К тому же, как свидетельствуют анналы, попытка укрыться в кругу семьи, прикрыться имуществом, еще никого не спасли от гнева императора.

Трудно сказать, сколько минут Бебий лежал, бездумно разглядывая потолок, едва проступающие в тусклом свете масляной лампы дебелые очертания Венеры — боялся подвести итог долгим бессонным размышлениям.

Ответ напрашивался сам собой. Задолго до правления Коммода. его сформулировали Юлий Виндекс, Сатурнин, Гальба, Марк Отон, Авл Вителлий. Тот же счастливчик, тугодум и юморист Веспасиан приложил к этому руку. Кому‑то повезло больше, кому меньше, но смысл решения от этого не менялся. Нерадивый император или, что еще хуже, тиран, уже не может считаться легитимным правителем и требует замены. Бебий был уверен — о том же размышляли и Публий Пертинакс, и Сальвий Юлиан, и Септимий Север, и Клодий Альбин. Теперь и ему, наместнику обеих Панноний, эта мысль впору. Но в таком случае Коммод, полагающий, что главная опасность для правителя всегда исходит изнутри, тоже прав, как были правы умнейший и проницательнейший Тиберий, безумец Калигула, гуляка Нерон и умница Домициан. 10

Это был замкнутый круг. Разболелась голова.

Ему припомнился корабль, на котором они удирали из восставшей Сирии. Как бы въявь увидал молоденькую, страдающую одновременно робостью и безумной отвагой Клаву, увидал себя самого, успевшего взойти на борт, в то время как на берегу вязали Сегестия, друга и покровителя, спасшего его во время сражения при Карнунте. Вспомнилось, как Клава, вся в слезах, обхватила его колени, прильнула к нему, пытаясь удержать на корабле. Вспомнился ее истошный бабий крик — не пущу! Он замешкался, и этих мгновений хватило, чтобы враги связали Сегестия, вскинули на лошадь и отогнали ее от берега. Сегестий принял мученическую смерть в Антиохии, но это случилось потом, а в ту ночь они до рассвета и после рассвета, потом до заката пылко и жадно любили друг друга. Он, уставший, несколько раз пытался отодвинуться от нее, а она по — прежнему крепко удерживала его на себе и все шептала — не пущу. Еще!

Не так было с его первой любовью Марцией! Она появилась из темноты и скоро, словно сказочная волшебница, пропала в ночи. Живет в рабынях у Уммидия, по словам знающих людей помыкает Квадратом как последним рабом. Боги великие, чего только не случается в Риме! Еще говорят, наложница — хозяйка уверилась, что на небесах ее ждет спасение.

У Бебия на мгновение перехватило дыхание.

Неужели Марция?!

Неужели в своем письме цезарь имел в виду его, Бебия, первую любовь?!

Далее лихорадочно, кадрами посыпались воспоминания — император разглядывает шкатулку с ее портретом. До боли в голове прорезалась сцена восьмилетней давности, имевшая место в покоях императрицы — он, Бебий, Квинт Тертулл и Сегестий, при доброжелательном отношении Фаустины обсуждают план похищения Марции. Вот и Луций, десятилетний мальчик, он тогда дал слово, что она будет его.

Нелепая страсть, однако вполне в духе этого простодушного. Все в его окружении было направлено на то, чтобы научить будущего наследника всем земным премудростям, выстругать из него будущего исполнителя долга, стратега и икону для подданных. Идею божественности ему внушила мать Фаустина, отец предоставил в полное распоряжение царство. Умные воспитатели постарались набросить на него своего рода узду, дрянные люди и потатчики не жалели усилий, чтобы испортить нрав, но все это были чьи‑тоусилия и старания, направленные на маленького Коммода извне. Чтобы остаться самим собой, чтобы, в конце концов, просто выжить — не свихнуться, не увянуть раньше старости, не лишится остатков воли, собственных импульсов, отраженных в желаниях и фантазиях, — под тяжестью неинтересных, не имеющих решения задач, которыми с детства грузили его, Луцию просто необходимо было дойти до какого‑нибудь мудреного объяснения, почему этого делать нельзя и этого делать нельзя. Спасти его могла только сокровенная, неподвластная другим, необъяснимая для других тайна, некий изощренный, слегка приправленный безумием или идиотизмом софизм.

Бебий перевел дух, решительно согнал с кровати упорно пытавшегося влезть под одеяло кота.

Мечта о Марции, верность ей, существующей и в то же время недоступной, стала, по — видимому, той спасительной находкой, которая дала Луцию силы выстоять под непрестанным давлением философов, развратников, дворцовых подлиз и насмешников из сената. Под гнетом упреков отца и матери и прочих друзей царя. В ворохе самых подлых сплетен и слухов, на которые так щедра его старшая сестрица и ее окружение, связанное с родом Элия Вера.

Бебий перевел дух.

Итак, Коммод сам, своими руками слепил из Марции предмет поклонения. Уж в этом‑то он был волен?! В этом он мог считать себя первооткрывателем? Странное, надо заметить, искривление ума у человека, державшего судьбу Рима в собственных руках. Лонг осадил себя — не слишком ли? Стоит ля выдавать ночной бред, нелепые домыслы за истину? Сердце подсказало — если это и домыслы, то очень близкие к реальности. Правде следует смотреть в лицо — Коммод до сих пор помнит о рабыне. Он постоянно напоминает Бебию о ней, причем, каждый раз делает это с умыслом, с потаенной ухмылкой. Выходит, это письмо — символ полного доверия Бебию и намек на ответную искренность?

Он решительно прервал себя — нет — нет, не на искренность, а на понимание, которое он, Бебий, должен был проявить в подобной иносказательной, непонятной для других форме.

Вот что, оказывается, пряталось за этим письмом — бездна! Цезарь считал себя вправе посягать на то, что составляло часть его, Бебия, души. Эта уверенность была безмятежна и абсолютна. Марк на небесах может гордиться сыном — он воспитал настоящего цезаря.

Бебий осторожно встал, попил воды, унял расходившееся сердце. Разве дело в Марции? Что ему Марция, он давным — давно забыл о ней! Не жалко и шкатулки — деревяшка и деревяшка! Беда в том, что эта коробочка составляет часть — и не худшую! — его прошлого.

Только его, Бебия Корнелия Лонга Младшего, прошлого, и ничьего другого!

Эта вещица, пустой предмет для других, вмещала для него и память, каким он, вернувшийся из своего первого похода, был молодцом, и забытую страсть, и очарование тех дней, когда видеть Марцию, слышать ее голос, было счастьем, каким только может одарить судьба. Шкатулка являлась как бы талисманом или, точнее ключиком к его, Бебия, душе. Клавдия умела обращаться с былым, она ни разу дурно не отозвалась о рабыне, ни разу не обидела маленького Луция. У Клавы была добрая душа, хвала ей за это. Клаве тоже нашлось место в этой шкатулке, как и многим другим, знакомым и незнакомым, добрым и порочным, всем встречным поперечным, повстречавшимся Бебию на жизненном пути. Все, что он чувствовал, чем жил, что сплелось в душе, хранилось в небольшой деревянной коробочке с вырезанным на крышке изображением цветущей и манящей Флоры.

У каждого из нас от былых дней всегда остается что‑то занятное, какая‑нибудь безделица — камешек, монета, малозначащая записка или корявые рисунки, дешевая камея, сломанный ножик, изготовленное собственными руками суденышко. Или что‑то более ценное — медали — фалеры, которыми за боевую доблесть был награжден отец, коллекция монет, оружия, чей‑то портрет или подарок. Для других эти предметы вовсе не имеет ценности, но для хозяина каждый из них это бесценный символ, звено цепи, соединяющей нас молодых с нами пожилыми.

Бебий вернулся, улегся на ложе, решил — пусть его!..

Все равно обида не отпускала. Коммоду вполне было известно, что значила шкатулка для своего легата, все равно он счел возможным грубо претендовать на память Бебия. Цезарь не деликатничал. Какой пустяк — покрытая резьбой деревянная коробочка! Неужели ради сохранения благожелательного к себе отношения, а в итоге ради благополучия семьи, он, Бебий, сделает вид, что не понял намека и оставит у себя шкатулку? При личной встрече как ни в чем не бывало поблагодарит императора за заботу о жене, на каждом углу будет восхвалять его мудрость. Служить, конечно, будет честно, не щадя сил, и со временем все забудется? Бебий сердцем чувствовал — никогда! Служба, славословия, верность, здоровье, даже жизнь — дары, которые подданный обязан принести в жертву тирану — подразумевались сами собой. Коммоду же захотелось чего‑то иного, более вкусненького — чужого прошлого, чужой души. Среди всего, что Бебий мог предоставить в распоряжение цезаря, Луций ткнул пальцем в самое дорогое, самое заветное. Это мое, сказал цезарь.

Он решительно толкнул Клавдию в обширный мягкий бок.

— Что? Еще? — сонно пробормотала она.

Бебий тихо и мрачно, глядя на огромную Венеру, на ее нависавшие над ним, могучие груди, выговорил.

— Марция! Он имел в виду Марцию! И написал нам только потому, что больше не в силах скрывать свою тайну. Так сказать, доверился мне первому. Но за это потребовал плату — я должен подарить ему шкатулку.

— Боги милосердные, — простонала жена. — И ради этой глупости ты разбудил меня?

Бебий долго молчал, потом усмехнулся.

— Ты полагаешь это глупостью?

Он почувствовал обиду. Беда с этой Клавой! Она слишком мягкосердечна и доверчива, разомлела от счастья, а за порогом их роскошной спальни, за стенами виллы бродит неясное и ненасытное чудовище. Оно темнее мрака, невесомей воздуха, оно безжалостно губит людей, невзирая ни на ранг, ни на доходы, ни на близость к высшей власти.

Прояснилась и загадка с подарком к свадьбе. В следующее мгновение сердце пропиталось горечью и осознанием, что император вполне отыгрался за происшествие с Кокцеей. Шутка, правда, получилась неоправданно жестокая, но таковы правила игры. Власть никогда и ничего не забывает. Бебий представил, как, прочитав написанное Тертуллом письмо, Коммод развеселился и, сделав приписку — будь здорова, Клавдия, — пробурчал себе под нос — будь здоров, Бебий, поклонник старья, вольнодумец и гордец. А может, еще скабрезный жест добавил. Сложил руку в горсть и вытянул средний палец.

Клавдия повернулась к мужу, шумно вздохнула и, прижавшись, спросила.

— Жалко шкатулку?

— Конечно, — вымолвил Бебий. — Но более тебя и детей.

— А себя?

— Себя не жалко, таков мой удел. Обидно. Зачем она ему понадобилась?

— Не знаю. Может, чтобы унизить тебя.

— Он о таком даже не задумывается.

— Ты вполне мог не понять намек, содержавшийся в письме.

Бебий, выругавшись, согнал с кровати кота, сумевшего‑таки пролезть под одеяло.

— Будет еще хуже. Впрочем, шкатулка — это пустое. Пусть любуется. Страшно становится, что же он может потребовать от меня впоследствии? От всех нас?

Глава 6

Тигидия Перенниса, прибывшего в Рим в начале декабря, встретил четвертый трибун претория Эмилий Лет. Он же проводил префекта в лагерь преторианцев, расположенный у Номентанской дороги. Отсюда, дав полчаса на омовение в банях, Квинт потащил приятеля на аудиенцию к императору. Все спешно, бегом, не отвечая на не относящиеся к делу вопросы. Тигидий смирился и, как обычно, помалкивал. Когда же добрались до Палатина, пересекли площадь, окруженную колоннадой, подводившую к входу во дворец, он и рад был вымолвить слово, да челюсти разжать не мог.

Дворец или дом Флавиев, пристроенный к дому Тиберия, составлявший с возведенными Калигулой и Нероном зданиями, а также храмом Аполлона, единый дворцовый комплекс, произвел на Перенниса ошеломляющее впечатление, несравнимое с теми чувствами, которое он испытывал, когда рассматривал нависавшую на городом груду величественных громадных сооружений снаружи, со стороны форума или Большого цирка. Тогда императорская резиденция казалась чем‑то вроде земного Олимпа, куда ему, ничем, в общем, не примечательному префекту из провинциалов, нет и не может быть доступа. Конечно, загадывал, мечтал, было дело, обошел Палатин, чтобы всех сторон осмотреть гнездо, которое свила себе власть, поискал туда тропку.

Пустое! Для таких, как он, вход был запечатан напрочь, пусть даже в детстве ему предрекали царскую власть. О том свидетельствовали приметы. Однажды жрица в захолустном Триденте, обращаясь к нему, назвала его императором. «Будь здоров, император!» — воскликнула она, а следовало сказать: «Будь здоров, префект!». Также от некоего астролога, к которому он тайно обратился, Переннис получил подтверждение — быть тебе императором! Предсказаний было много, а толку чуть. Он давно зарекся загадывать на будущее, потому и выработал в себе привычку держать рот на замке.

На этот раз Квинт дал возможность обозреть Палатинский дворец с разных сторон.

С юга над Большим цирком нависала циркульная колоннада Флавиев и правое крыло дома Тиберия с портиками Траяна и Антонина Пия. Со стороны Тибра, Бычьего и Овощного рынков дворцовый комплекс отгораживался глухой, выложенной из красноватого камня стеной, в которой были пробиты узкие окна — бойницы, в глубине которых даже в светлое время суток можно было заметить отблески факелов и движущиеся огни. Эти отблески на недоступном для простых смертных языке повествовали о таинственной и чарующей жизни, протекавшей в этом месте средоточия безмерной власти и мощи римского народа.

Были на Палатине и более интимные уголки, обращенные к плебсу, многочисленному и горластому населению Города. Например, балкончик, замыкающий обе стороны прохода, ведущего на Юлиев форум. С него столетие назад рано облысевший Домициан, разочарованный казнями и жестокими гонениями на философов и к старости окончательно убедившийся, что нет на свете силы, способной исправить человеческую породу, наблюдал за праздной толпой. Отсюда в подтверждение своих наблюдений — что казнить, что миловать, все одно — он швырял плебсу сестерции. Когда ограниченный глухими каменными стенами проход со всех сторон запруживал разгоряченный неожиданной раздачей денег народ, лучники из преторианских когорт начинали с крыш стрелять в толпу.

Народ разбегался, оставляя на уличных плитах мертвых и стонущих, чьи вопли и вскинутые вверх руки с мольбой о помощи, попытки скрыться, отползти в безопасное место, казалось бы, должны были служить наглядным уроком человеческому племени. Однако стоило вновь швырнуть с балкончика горсть монет — не золотых, а самых паршивых, медных, тут же проход вновь запруживало многолюдье жадных до денег и смерти горожан. Их не могли остановить даже заранее выставленные на крышах иберийские лучники.

Мог ли Тигидий Переннис когда‑нибудь предположить, что ему посчастливиться постоять на этом балкончике, оценить мудрость Домициана, прикинуть, есть ли внизу безопасный уголок?

Надежного убежища среди гладких каменных стен, и в помине не было. Ни колонны, ни статуи, ни какой‑нибудь ниши с божественной фигурой, у подножия которой можно было вымолить спасение.

Ничего!

Разве не глуп человек? Затем, помедлив, спросил себя — разве он сам, стоя в эту минуту на балкончике, не вступил в такую же отчаянную игру? Разве не откликнулся на зов, долетевший до него из окон этого рукотворного прибежища сирен? Их чарующие песни обладали неодолимой силой. Стоит ли ссылаться на предзнаменования, глупые приметы, предсказания астрологов?

Прочь неуместные мысли. Есть смысл взглянуть на вызов в Рим с другой стороны. Мог ли он представить в самом увлекательном сне, что когда‑нибудь его шаги — шаги Тигидия Перенниса, сына вольноотпущенника и торговца лесом, — будут гулко звучать на напольных плитах колоннады Веспасиана. Он шел, время от времени озирался, хранил молчание и при этом кажущемся безразличии внимательнейшим образом слушал пояснения Квинта Эмилия Лета. Уроженец Африки, Квинт успел стать здесь своим человеком. Он многословно и чуть покровительственно излагал приятелю историю дворца. Кто и когда выложил эту героическую мозаику, изображавшую победу при Фарсале 11 . В зале Флавиев обратил внимание Тигидия на огромное полотно, повествующее о взятии Титом Иерусалимской твердыни. Не скупился на пояснения, касавшиеся статуй и бюстов императоров. Здесь на Палатине хранились изображения и уставшего от власти, убитого собственным племянником Тиберия, и бюст самого безумного племянника, прозванного солдатами Калигулой, актера и декламатора, певца и поджигателя Рима Нерона, и усмиренного в злодействах Домициана — всех тех, кому римский сенат отказал в обожествлении, но кого помнил римский народ.

Когда прошли вестибюль, на полу которого была изображена океанская глубь, где плавали чудовищные рыбы и ужасающие осьминоги, и куда, не дрогнув, ступил Переннис, Эмилий Лет приумолк.

Когда же вступили в следующий проход, в котором гость дворца вдруг оказывался на вершине гигантской скалы, а под ногами у него разверзалась бездонная пропасть, и где Тигидий с тем же равнодушным выражением на лице, не останавливаясь, шагнул в бездну, Квит, не скрывая обиды, спросил у префекта.

— Что ты все молчишь, Тигидий!? Тебе не интересно? Опять решил сыграть в молчанку?

— Нет, дружище. Мне никогда не приходилось бывать в этих залах. Я проглотил язык не от черствости или по причине отсутствия чувства благодарности, а от изумления. Мы побеседуем с тобой позже, Квинт, если, конечно, твои слова насчет моего назначения сбудутся. В противном случае незачем попусту сотрясать воздух.

— Если так, — повеселел Квинт, — я приберегу одну занятную историю для будущей беседы. Смысл ее заключается в том, что долг платежом красен.

— И это принимается, — кивнул Переннис.

Лет рассмеялся.

— Все‑таки я сумел разговорить тебя Тигидий. Пришли. Ты запомнил путь, которым я провел тебя? Так и ты должен добираться до покоев императора. Привет, Вирдумарий! Сегодня на посту? — обратился легат к стоявшему на часах возле огромных, двухстворчатых, украшенных резными позолоченными медальонами дверей германцу.

— Когда я не на посту? — мрачно ответил Вирдумарий. — Сменщики молоды, приходится обучать их всему, чему научил меня Сегестий.

— Это сложная наука? — поинтересовался Лет.

— Очень сложная, — вполне серьезно ответил германец. — Вам лучше держаться от нее подальше.

Он помолчал, потом добавил.

— Ждет. Не в духе, — и распахнул двери.

Тигидий мельком сумел разглядеть на одном из медальонов Геркулеса, поражающего Лернейскую гидру, и тут же, вслед за Летом строевым шагом вступил в просторный, высокий зал, одной стороной выходивший на балконную колоннаду.

Лет прямиком направился к золотому ложу с изогнутыми в виде пальмет ножками, установленному в дальнем конце зала, где развалился Коммод. Рядом в роскошном одеянии стоял Клеандр. За то время, что Переннис не видел императора, Луций заметно раздобрел. На лбу и ниже крыльев носа резче обозначились складки. Взгляд потерял в юношеской живости, стал более медлительным, обрюзгшим. Вид у императора был мрачный. Он сразу приступил к делу.

— Чему верить, Тигидий? Моим прежним впечатлениям о тебе как о добросовестном и исполнительном префекте, почитающим за первейшую обязанность исполнение долга, или письму Фуфидия Руфа, с прискорбием сообщающего мне о твоем нерадении. О том, что ты, пренебрегая службой, прозевал побег этого отъявленного негодяя Матерна. Я имел на тебя виды, Переннис, выходит, я ошибся?

Переннис сделал удивленное лицо и ответил.

— Нет, лучший, ты не ошибся, только я не понимаю, причем здесь Матерн?

— Как причем! — Коммод рывком сел на ложе. — Ты хочешь сказать, что ничего не слышал о побеге этого злоумышленника? Не надо строить из себя простачка, тем более в присутствии цезаря.

— Я не строю, я просто не понимаю о чем речь. Матерн сбежал? Когда?

— Здесь, — Коммод торжественно потряс листом бумаги, — ясно сказано: на восьмой день декабря, а чтобы тебе было понятней — на шестой день до декабрьских ид.

— Но я выехал из Бурдигалы в канун нон, то есть на четвертый день декабря.

Император еще раз взглянул на лист, который держал в руке, потом бросил удивленный взгляд на Клеандра, спросил у спальника.

— Почему в письме стоит другая дата отъезда префекта? Кто из них врет?

Клеандр молча развел руками, тогда цезарь вновь обратился к префекту.

— Тигидий, ты уверен, что выехал из Аквитании за три дня до побега?

— Готов поклясться, величайший! Неужели я позволил бы себе вранье в этом, — Тигидий обвел рукой помещение, — средоточии верховной власти? Моя первейшая обязанность достойно, не раздумывая, служить великому цезарю. Без сомнений и колебаний!

Император усмехнулся, потом широко улыбнулся.

— Хорошо сказано, Тигидий. Я смотрю, ты всю дорогу придумывал, чтобы такое ввернуть в разговор, чтобы я вновь поверил тебе. Ты догадка верна — никаких сомнений, никаких колебаний! Именно так!

Он помолчал, затем поинтересовался.

— В таком случае посоветуй, как мне поступить с письмом Фуфидия?

— Полагаю, — доложил Переннис, — будет уместно дотошно проверить факты, изложенные в письме. С одной стороны, я не хотел бы, чтобы на моем боевом плаще осталось хотя бы пятнышко грязи. С другой, кое — какие словечки Матерна вынуждают меня настаивать на его скорейшей поимке. Господин, тебе известен нрав негодяя. Он вбил в башку, что твои люди виновны в поджоге и убийстве его сестры и матери. Когда мои люди поймали его, я попытался вразумить злоумышленника, однако в него словно фурии вселились. Должен предупредить об этой опасности, особенно теперь, когда Матерн вырвался на свободу. Он прекрасно стреляет из лука. Опасность ничтожна, но она все‑таки существует. Тем более что злоумышленник помышляет о мести. Кроме того, считаю не бесполезным проверить, почему наместник с такой легкостью пошел на обман власти? Чем Фуфидий на самом деле занимается в Аквитании? С тем же пристрастием прошу проверить и исполнение мною служебных обязанностей, после чего пусть результаты проверки будут вынесены на твой суд, величайший.

— Хорошо, если ты требуешь моего участия в этом деле, оправдайся по существу.

— Господин, каким числом помечен побег Матерна?

— Восьмым днем декабря.

— Как я уже доложил, мой отъезд состоялся за три дня до указанной даты. Каким же образом я мог прозевать побег преступника. Далее, где содержался Матерн?

— В лагерном карцере.

— Еще одна ложь, величайший! Фуфидий сразу после поимки преступника вопреки закону вытребовал его у меня и перевел в городскую тюрьму. Здание тюрьмы не ремонтировалось более двух лет, так что бежать оттуда под силу даже ребенку, не то, что ловкому и крепкому разбойнику.

Коммод погрустнел, как‑то странно глянул на Клеандра, тот вновь, но уже с виноватым видом развел руками. Император отшвырнул письмо наместника, спросил.

— Что предлагаешь, Тигидий?

— Немедленно, пока Матерн чувствует себя в безопасности, послать в Аквитанию опытного и толкового человека в чине не ниже легата. Дать ему чрезвычайные полномочия, чтобы Фуфидий не смог вставлять ему палки в колеса. Вменить проверяющему в обязанность разобраться с этим письмом и разрешить на месте принять против виновных самые жесткие меры и, конечно, захватить или, по крайней мере, обезвредить Матерна

— Ты подходишь для этого лучше любого другого офицера, Тигидий.

— Нет, господин. Фуфидий сделает все, чтобы помешать мне. И как я смею проверять самого себя?! Тогда придется посылать новую комиссию. Здесь нужен человек, авторитетный в войсках, чьим распоряжениям не посмеет воспротивиться даже Фуфидий Руф, уверенный, что провинция — это его собственность, и он имеет право грабить кого угодно. Своими вымогательствами он вверг в ужас и разорение всех граждан Аквитании, а также иные племена, проживающие там. Если бы не злодеяния Фуфидия, Матерну никогда не удалось так легко собрать многочисленную банду.

— Кого ты предлагаешь назначить легатом и наделить особыми полномочиями?

— Корнелия Лонга государь.

— Лонг уже получил назначение. Он отправляется наместником в обе Паннонии.

— Мудрое решение, повелитель. Тогда я не вижу лучшей кандидатуры, чем Квинт Эмилий Лет.

На этот раз Клеандр не смог скрыть изумления. Немногословный, предпочитавший держаться в тени префектишка посмел дать оценку решению цезаря! И что цезарь? Сглотнул дерзость и не поперхнулся.

— Ты так считаешь? — Коммод встал, обнял Тигидия за плечи, повел на колоннаду. Клеандр и явно обескураженный Лет, двинулись вслед за ними. — Почему назначение Лонга ты назвал «мудрым решением»?

— В этом случае, величайший, ты можешь быть спокоен за северную границу. Бебий найдет способ приструнить варваров. Не надо теперь тревожиться, что армия потеряет боевой дух или у кого‑то из военачальников возникнет мысль о неповиновения.

Обрадованный император громко захлопал, и обратился к спальнику.

— Вот видишь, Клеандр. Я же говорил, что мое решение разумно, а ты — Бебия в префекты претория, Бебия в префекты!.. Согласен и насчет Лета, у него действительно есть хватка.

Они вдвоем вышли на балкон, подошли к балюстраде. Здесь император снял руку с плеча Тигидия, бросил взгляд на бурлящий многолюдный Рим. Сверху было видно, как в Большом цирке тренировали лошадей. Скоро новогодние праздники, свадьба Коммода, по случаю которой в Городе обещали устроить роскошные, ранее не виданные игры, а также выдать каждому гражданину по семьсот пятьдесят сестерциев.

— Хорошо, Тигидий, — нарушил молчание цезарь. — Послужи пока сопрефектом лагерей* (сноска: С опрефект лагерей — то же самое что и префект претория, то есть начальник преторианских (гвардейских) когорт, являвшихся личной охраной императора В них насчитывалось от 10 до 14 тысяч отборных солдат. В том случае, когда префектов было несколько (в правление Коммода однажды было одновременно шесть префектов) их называли сопрефектами). Не спускай глаз со своего товарища по должности Таррутена Патерна. Все его распоряжения должны проходить через тебя. Даю тебе право без промедления и напрямую связываться со мной. Я дам указания. Завтра прошу ко мне на обед. Члены коллегии Венеры Виндобонской, — он подмигнул Тигидию, — имеют честь принять важное решение.

* * *

За порогом зала для аудиенций помрачневший Квинт Эмилий Лет упрекнул Перенниса.

— Такова твоя благодарность, Тигидий за то, что я напомнил о тебе повелителю. Ты решил убрать меня подальше из Рима?

— Не спеши, Квинт, обвинять меня в вероломстве. Не выпускай попусту когти. Можем мы найти в этом городе приличное заведение, где гости не орут, где можно поговорить без посторонних ушей, выпить бокал другой доброго вина, угостить благосклонных к гостям красавиц. Но только, чтобы девки были самого высокого пошиба. Я угощаю.

— Я женюсь, Переннис, — буркнул Лет.

— Боги, кто же та счастливица, которая сумела приручить такого беспутного гуляку, как ты?

— Она из римских Эмилиев, моя дальняя родственница. Мне ее сосватала жена Лонга.

— Поздравляю, Квинт. Ты можешь и не участвовать во всех тех гнусностях, которые я жажду совершить сегодня. Подумать только, первый трибун претория, второй человек в гвардии! Я сторицей воздам тебе, Лет, за твои хлопоты.

— Ты уже воздал, — откликнулся легат. — Ссылкой в Бурдигалу.

— Не суди раньше срока. Ну как, принимаешь приглашение?

— Как четвертый трибун может отказать первому. Пошли. Знаю я тут одно местечко. Чисто, уютно, дорого, все как в лучших домах…

Дом свиданий, куда Лет привел Тигидия Перенниса, действительно оказался очень приятным заведением. Здесь даже арфистки были хорошенькие. Снаружи, правда, особняк казался невзрачным, но внутри было чисто и роскошно. Располагался дом в глубине Авентинского холма, на Киприйской улице.

Уже в прихожей в глаза бросался привкус богатства. На полу обширного, обнесенного по окружности мраморными колоннами, вестибюля была выложена мозаика, изображавшая громадного лохматого пса, свирепо лающего на посетителей. На стенах росписи, вполне соответствующие духу заведения — посвящение в вакханки, срамные картинки изящного скотоложства женщины с оленем, мужчины с кобылой, приступившие к делу любовные пары и прочие украшения на ту же тему. Из вестибюля открывался арочный вход на лестницу, ведущую на второй этаж. Первое, что с удовлетворением отметил про себя поднявшийся наверх Тигидий — у хозяина заведения есть вкус! Перед входом в зал посетителя встречала фигура танцующего фавна, протягивающая гостю фиал с вином. Золотистые и красные цвета в зале на втором этаже, где, по — видимому, собиралась ожидавшая неземных наслаждений публика, очень соответствовали торжественному настрою на служение Венере, как, впрочем, и скульптурные группы, фиксировавшие самые разнообразные виды и позы любви. Возле одной из пар Тигидий невольно замешкался и, не удержавшись, погладил холодный мраморный зад одной из жриц Венеры, восседавшей на изнывающем партнере. Из зала во внутренние покои вело несколько проходов, перекрытых драпированными золотом занавесями?

К удивлению новоиспеченного трибуна хозяйничала в этом роскошном гнездышке гречанка по имени Тимофея, молодая, исключительной красоты, очень церемонная особа. Стоило Тигидию бросить в ее сторону оценивающий взгляд, она тут же опустила глазки. После короткого разговора с Летом, Тимофея вывела и представила двух своих подруг, таких же томных и манерных, однако Тигидий с простотой солдата признался, что если бы она, Тимофея, сама согласилась составить ему компанию…

— Отчего же, — пожала плечиками молодая женщина. — Друзья Квинта мои друзья. Если, конечно, сойдемся в цене.

— Сойдемся, — потер руки Переннис. — А пока ужин. Мы голодны как тысяча варваров.

Гречанка проводила гостей в левый проход, который вывел их к дверям, за которыми располагался небольшой триклиний, спальня; отсюда также можно было попасть в баню с бассейном, расположенные на первом этаже. Тимофея, объяснив гостям, где и как они могут сложить доспехи, разоблачиться, натянуть свежие чистые туники, удалилась. При этом он добавила, что если дорогим гостям понадобятся услуги рабынь, они могут воспользоваться серебряным колокольчиком.

Тигидий ответил, что они вояки, а не какие‑нибудь праздные арделионы, так что с туалетом справятся сами. Если, конечно, сама Тимофея не откажется потереть ему спину. Хозяйка изящно зарделась, и Тигидий взял свои слова назад, добавив, что пока он не вправе задерживать подобную Венере. Он расстается с ней, с нетерпением ожидая, когда же пробьет час долгожданного интима, а пока дела, дела, дела….

Тимофея зарделась еще очаровательней, чуть поклонилась и вышла.

Квинт, все это время удивленно поглядывавший на Тигидия, не удержался.

— Немые заговорили! Кто бы мог подумать, что ты, Тигидий, оказывается, искусен и ловок в служение богине любви? В первый же день добиться благосклонности у такой прожженной шлюхи, как Тимофея, не каждому по плечу.

— Потому что веду себя как хозяин. Женщины это сразу чувствуют. К тому же мне сдается, что милашке Тимофее доподлинно известны последние дворцовые новости. Такие палаты только телом не наживешь. Нужно точно знать — кому и когда. Надо пользоваться моментом.

Квинт пожал плечами.

— В общем, ты угадал. Так о чем ты хотел поговорить со мной?

— Обсудим за ужином. Обойдемся без рабов.

Расположившись на ложах в небольшом уютном триклинии, Переннис спросил у приятеля.

— Насколько мне известно, Квинт, ты не из богатых?

— Ты тоже, Тигидий. Хватит ли у тебя средств, чтобы отпраздновать свое возвышение в объятьях Тимофеи?

— Сколько же будут стоить эти именины тела?

— Тридцать золотых.

Лицо у Тигидия вытянулось.

— Ну, дерут! — в сердцах выговорил он.

— Привыкай, Тигидий, это Рим, — усмехнулся Лет.

— Что ж, гулять так гулять, тем более что сегодня, сдается мне, кое — кому из счастливчиков будет предоставлена скидка. Интересно, Квинт, сколько процентов она согласится сбросить?

Легат с некоторым недоумение поглядел на приятеля.

— Ну, не ко мне же с подобными вопросом?..

— Ладно, как‑нибудь договоримся. Жаль упускать такую милашку. Все‑таки, Квинт, ответь, как у тебя со средствами?

— Деньги никак не желают липнуть моим рукам, — признался легат.

— Этому горю я и намерен помочь. К тому же после свадьбы тебе придется завести собственный дом.

Квинт погрустнел.

— Откуда такие средства?

— Вот об этом я и хотел поговорить, — он пригубил фиал с вином, затем сразу приступил к делу. — Их можно выжать из Фуфидия. Он богат, как Крез. Дело о побеге Матерна — прекрасный повод вытрясти из него все, до последнего аса. Поверь на слово, к побегу злодея я не имею никакого отношения. Фуфидий желает свалить на меня собственную нерадивость и пренебрежение должностными обязанностями. Он до сих пор полагает, что в Риме меня ждет суровое наказание. Если бы он пронюхал, зачем меня вызвали в столицу, он поостерегся бы посылать такие письма. Теперь слушай внимательно: то, что ты конфискуешь из официально принадлежащему Фуфидию имущества, пусть достанется казне. Не ленись лично проверить все бумаги, чтобы описи и суммы, вырученные от продаж, сходились до последнего аса. Цезарь будет рад этой куче денег. Однако бóльшая часть состояния Руфа записана на подставных лиц, сокровища упрятаны в его дворце в Бурдигале, в городской усадьбе в Риме и, скорее всего, еще в каких‑то потайных местах. Квинт, я не терял времени даром и постарался как можно больше разузнать о тайных делишках Фуфидия. Припрятанная часть имущества, которую ты сумеешь выколотить из наместника и его доверенных лиц, — наша законная добыча. Мы разделим ее пополам. Если ты принимаешь мое предложение, я приготовлю список и дам письмо к верному человек в Бурдигале, который поможет тебе. Выдашь ему один процент от набранной суммы.

Квинт долго помалкивал. Он заметно погрустнел, чуть скривился и с некоторой брезгливостью спросил.

— Тигидий, ты сам‑то понимаешь, что предлагаешь? Вот так запросто, без тени сомнения?

— Вполне, приятель, — кивнул Тигидий. — Я все продумал и все понимаю.

— А мне кажется, ты не все продумал. Когда и при каких обстоятельствах я дал тебе повод обратиться ко мне с подобным гнусным предложением? Я смотрю, пребывание в Бурдигале пошло тебе на пользу, ты окончательно погряз в мерзости. Как тебе пришло в голову, что я, неплохой легат и верный служака цезарю и отечеству, соглашусь скрыть от казны какую‑то часть конфискованного имущества? Почему решил, что я способен поступить незаконно? По какой причине надеешься, что даже если Фуфидий и окажется нечист на руку, я начну обращаться с ним, римским гражданином, как с государственным преступником или злобным варваром, исправить которого может только меч или кнут. Ты очень удивил меня, Переннис.

— Я же сказал, Квинт, что все продумал. Теперь послушай меня. Прикажи тебе Марк отправляться с проверкой в Аквитанию, мне и в голову не пришло предлагать тебе помощь в спасении собственной жизни, потому что в те благословенные времена даже речи не было, что подобное поручение может оказаться смертельно опасным предприятием. При «философе» каждый из нас был уверен, приказ следует выполнять быстро, точно, с римской неподкупностью и доблестью. Каждый в ту пору знал, что добродетель, то есть точное исполнение долга поощряется, а порок, то есть пренебрежение своими обязанностями, тем более корыстолюбие при их исполнении, наказуемо. К сожалению, эти золотые времена минули. Воздадим за это хвалу богам! Я откровенен с тобой, Квинт. Что мы видели при Марке, кроме службы и еще раз службы? Теперь настали новые времена, и это тебе известно лучше, чем кому бы то ни было. Да, поездка в Аквитанию опасна, но и очень выгодна. В благодарность за содействие, которое Бебий Лонг оказал мне в Виндобоне, я хотел предложить отправить проверяющим его, но он теперь далеко, в Сирмии. Что ж, сказал я себе, пусть рискнет Лет, а я помогу ему.

Квинт усмехнулся. Лицо у него по — прежнему было грустное.

— Что ты имеешь в виду под «содействием», Тигидий? Не много ли берешь на себя? — все также кривясь, спросил Квинт. — Бебий Лонг сейчас в таком фаворе, который тебе и не снился. Чем он так сумел угодить цезарю, мне не известно, однако теперь от Луция только и слышишь: «Никто, кроме Бебия», «Бебий на твоем месте», «Бебий в пять минут решил бы этот вопрос». Ты очень рискуешь, приятель, если вообразил, что сейчас удобный момент сводить счеты. К тому же я не понял, чем так опасна поездка в Аквитанию?

— Да, я рискую! Тем, например, что ты окажешься глух к моим словам, что поймешь меня превратно, услышишь в слове «содействие» нечто такое, о чем я даже и задумывался. Но меня не оставляет надежда, что тебе хватит разума понять, что к чему. Ты всегда был большой проныра, Квинт, — Переннис шутливо погрозил ему пальцем. — Что касается Бебия? Мне однажды тоже пришлось испытать горячую любовь императора. Что из этого вышло, тебе известно не хуже моего. Так что не надо о прошлом. Что же касается опасности, то и здесь я не преувеличиваю. Я не буду тратить слов на то, что пора, мол, подумать о себе. Столько лет мы таскаемся по лагерям, по уши в крови и грязи и до сих пор у нас нет своего угла. Это пустое.

Переннис поддел острием ножа жаренного цыпленка, откусил кусочек и принялся тщательно, с аппетитом пережевывать. Насытившись, продолжил.

— Я постараюсь доказать, что у тебя нет другого выбора, как только принять мое предложение, Квинт. Доводы разума, как учит философия, неотразимы, они способны победить чувства, одолеть внушенные предками запреты, нажитые привычки. Я не буду ссылаться на преступления Фуфидия — мол, почему ему можно, а нам нельзя? Это тоже пустое. Я хочу непредвзято и точно обрисовать ситуацию. Я не призываю тебя юлить и закрывать глаза на безобразия, происходящие в Бурдигале. Ты обязан будешь провести тщательное и беспристрастное расследование, по результатам которого составишь доклад и отправишь его императору. В докладе по пунктам укажешь все преступления, совершенные Фуфидием в провинции. В этом нет ничего бесчестного, не так ли?

— Так.

— Далее тебе придется ждать указаний из Рима. Указания поступят через месяц, а то и позже. Что это будут за указания, не мне тебе объяснять. Цезарь прикажет наложить арест на все имущество наместника или на месте провести его конфискацию. Так?

— Да, если, конечно, вина Фуфидия будет доказана, — пожал плечами Квинт и добавил. — Мое дело — в точности исполнить распоряжение цезаря.

— Давай исходить из того, что Фуфидий по горло увяз во всевозможных преступлениях и пороках. Ты сам убедишься в этом. Согласись, за те дни, которые пройдут с момента отправления доклада и получения предписания, Фуфидий успеет спрятать львиную долю сокровищ, перепишет недвижимость на подставных лиц, не поскупится на взятки вольноотпущенникам императора и квесторам в Риме. Понимаешь, чем это пахнет?

Квинт слабо кивнул, теперь на его лице уже не было прежнего добродетельного энтузиазма, исчезла и гримаса оскорбленного достоинства.

— Тебя, — подхватил Тигидий, — обвинят в сговоре с Фуфидием. Начнут кричать, что ты сознательно затянул дела. На твой боевой плащ выльют ведра грязи, от которой тебе уже никогда не отмыться. Сколько бы ценностей ты не сдал в казну, всегда найдутся доброжелатели, завистники, а то и свидетели, которые не побоятся утверждать, что ты кое‑что утаил. В любом случае карьера будет испорчена. При Марке на эти интриги и происки можно было плевать. В те годы вполне можно было рассчитывать на справедливость и награду за честное исполнение долга. Теперь настали иные времена. Ты можешь быть уверен, что Коммод дотошно и по существу разберет это дело?

Квинт опустил глаза, потом пробормотал.

— Ты, оказывается, неплохо разбираешься в философии, Тигидий. Эти бородатые, в хламидах и с посохами, научили тебя убеждать. Я же глупец, всегда презирал этих грязных умников, а надо было прилежней слушать их, чтобы найти веские доводы, опровергающих твои утверждения.

— В данном случае, Квинт, — откликнулся Переннис, — тебя убеждаю не я, а время. Можешь ли ты быть уверен в императоре, если он без всякой причины сослал меня в захолустье! Каждый из нас должен сам позаботиться о себе. Я предложил тебе достойный выход. Дотошно расследуй на месте все обстоятельства дела, постарайся сразу наложить арест на имущество Фуфидия, заставь местных квесторов пересчитать принадлежащее ему имущество, составь опись и отошли в Рим на рассмотрение императора. Это надо исполнить срочно. Чтобы твой доклад как можно скорее долетел до столицы, воспользуйся услугами того сингулярия, через которого ты сообщил о причине моего вызова в Рим. Я отправлю его в составе твоей почетной охраны. Ему можно доверять. Я же со своей стороны постараюсь как можно быстрее познакомить Луция с этими бумагами и добиться от него приемлемого для нас решения. Ты тоже не теряй зря времени, дави на Фуфидия, размягчи его, чтобы после прибытия курьера не было проблем с дарственными на наши имена. Что‑то придется срочно распродать, деньги доставишь в Рим. Они нам очень понадобятся.

Квинт Эмилий Лет молчал долго, вздыхал, рассматривал настенную роспись, на которой была изображена Темпейская долина — место живописное, радующее глаз. Наконец он подал голос.

— Марк был прав. Доводы разума необоримы. Если все обстоит так, как ты здесь расписал, Тигидий, я не против. Но при одном условии — если ты и в самом деле не имеешь никакого отношения к побегу Матерна.

— А что, — усмехнулся Тигидий, — тебя грызут сомнения?

— Да уж. После того, чего ты здесь наговорил, невольно задумаешься, а не ловушка ли это? Меня успокаивает только то, что в истории ни разу не встречался чудак, который, будучи сопрефектом, метил на место четвертого трибуна.

— Квинт, даю слово солдата, что к побегу Матерна я не имею никакого отношения. Тебе будут представлены любые бумаги из моего архива, какие тебе понадобятся. Еще раз повторяю, в этом деле я чист, а Фуфидий увяз по уши. Подумай, какова ценность подарков, которые он попытается всучить тебе, по сравнению с теми богатствами, которые он накопил за восемь лет царствования в Аквитании. Он поведет себя нагло, будет дерзить, он любит унижать других. Когда же Руф узнает, зачем меня вызвали в Рим, он будет сметен и при умелом обращении выложит все, как миленький. Квинт, мне нужны имена сенаторов и прочих влиятельных в Риме людей, которые покровительствуют Фуфидию Руфу. Эти сведения можешь выколотить из его рабов и доверенных лиц пытками. Я постараюсь, чтобы тебе разрешили поплотнее заняться и Фуфидием. Тогда мы ни в чем не будем нуждаться.

Квинт поиграл бровями.

— Не много ли на себе берешь, префект?

— Я уже сказал, что всегда знаю меру.

— Хорошо, но есть еще одна закавыка. Чтобы потом не было никаких трудностей, добычу придется разделить на пять частей. Две тебе, две мне, одну Клеандру.

— Зачем Клеандру?

— Ты в Риме новичок, Тигидий. Клеандр все равно будет извещен, сколько мы взяли. Ему надо заплатить за доброжелательное молчание.

— Тебе видней, Квинт.

Лет улыбнулся.

— Поживем — увидим, Тигидий. Ты, приятель, по — видимому, считаешь меня простачком?

Тигидий удивленно глянул на приятеля.

— Почему ты так решил?

Квинт засмеялся.

— Вот, решил… По крайней мере, я узнал твои тайные мысли. В любом случае, если все обстоит так, как ты говоришь, и моя честь не потерпит ущерба, я постараюсь помочь тебе получить, так сказать, кое — какое возмещение от Фуфидия. У меня тоже есть кое‑что сообщить тебе. Но как быть с Матерном?

— Его необходимо поймать и казнить. Если это не удастся, по крайней мере, разгроми его банду и заставь его затаиться. Я здесь прикрою тебя.

После короткой паузы Переннис как бы невзначай поинтересовался.

— Ты хотел что‑то сообщить?

— Остерегайся Таррутена Патерна, нынешнего префекта претория, твоего сотоварища по службе. Он льнет к Аннии Луцилле, старшей сестре цезаря.

— Почему же величайший не уберет его?

Квинт вздохнул.

— Потому что нынешний порядок в Риме держится на твердом обещании цезаря прислушиваться к советам приставленных к нему отцовских друзей. Любую кадровую перестановку он должен согласовывать с ними.

— Я не понимаю, — воскликнул Тигидий. — Он же цезарь! В оковы их всех!

— Сразу видно, что ты из провинции. В Риме так дела не делаются. Стоит Коммоду нарушить установленные договоренности, в стране воцарится хаос. Сенатская оппозиция сильна, и в состоянии нарушить спокойствие в столице и в провинциях. Найдутся безумцы, которые постараются поднять войска в надежде захватить власть. Их притязания смешны, мы передушим их как щенков, а вот Анния Луцилла!.. Она — умная женщина, к тому же дочь Марка. Правда, спесь порой лишает ее разума. Клавдий Помпеян, ее супруг, которого она презирает, когда‑то тоже намечался в цезари. Самое неприятное, у оппозиции и помимо Клавдия Помпеяна могут найтись достойные кандидаты на место нашего Луция. Тем не менее, ты прав, нашему цезарю следует более тщательно присматриваться к ближайшему окружению.

— К кому, прежде всего?

Квинт неопределенно покрутил пальцами, потом все‑таки выговорил.

— Ну, например, к Витразину.

Тигидий Переннис скривился.

— Это мелкая сошка.

— Мелкая или не мелкая, но он близок к императору.

— А Саотер? — поинтересовался Тигидий.

— Саотер на днях получит в управление провинцию Корсика и скоро покинет Рим. Он перестал соответствовать требованию момента. Разве таким должен быть друг у отважного Геркулеса? Вспомни, муха, севшая на одежду, или лучик солнечного света, проникший через отверстие в зонтике, приводят его в отчаяние. От любой царапины он готов упасть в обморок. Самая невинная шалость цезаря или, как Саотер называет подобные развлечения, «измена», вызывает у него слезы. К тому же он очень близок к Витразину. Конечно, и тот, и другой, это пустяки.

— Кто же не пустяк?

— Сальвий Юлиан.

— Но он же лишен власти?

— Кто тебе сказал? У него в руках три преданных ему легиона. Как, впрочем, у каждого из тех, кто пока отсиживается в провинциях. Но Альбин, Пертинакс, Септимий Север вряд ли решатся на братоубийственную войну, для них Юлиан более страшен, чем молодой цезарь, ведь стоит Сальвию взять власть в свои руки, он первым делом начнет избавляться от соперников. Для всей когорты верных Марку военачальников лучшим решением вопроса о власти является Луций. Наш повелитель не может допустить, чтобы страна погрузилась в хаос, для него это верная гибель.

— А как насчет Лонга? — искоса глянув на Лета, спросил Тигидий.

— Бебию в голову ничего подобного не приходило. К тому же по сравнению с этими акулами он мелко плавает. У него за плечами нет самостоятельно проведенных кампаний. В Риме его рассматривают как хорошего командира легиона, не более. К тому же он всем обязан Луцию. Он не такой дурак, чтобы жертвовать семьей и Клавдией.

— Допустим, — согласился Тигидий. — Но ведь такое положение не может продлиться слишком долго.

— Конечно. Вот почему цезарь решил организовать коллегию Геркулеса Непобедимого. Грядут новые времена, решительные перемены.

Часть III

Подвиги Геракла

Мы легко поддаемся, в какую бы сторону нас ни вел принцепс, и даже, я бы сказал, мы во всем следуем за ним. Мы стремимся быть дороги именно ему, стремимся заслужить одобрение именно с его стороны, на что напрасно бы рассчитывали люди другого склада и, следовательно, оказывая ему такое послушание, мы приходим к тому, что почти все живем согласно нравам одного.

Плиний Младший

Так, обуянные гневом и лютой злобой, они (Октавиан Август, Лепид и Марк Антоний) забыли обо всем человеческом или, говоря вернее, доказали, что нет зверя, свирепее человека, когда к страстям его присоединяется власть.

Плутарх

Вольную волю не приневолит никто. Так сказал Эпиктет.

Марк Аврелий «Размышления»

Глава 1

«Праздник и игры, посвященные Геркулесу Непобедимому (Invictus), состоявшиеся на втором году правления Имп. Цезаря М. Аврелия Коммода Антонина Августа Сарматского Германского величайшего, были проведены с небывалыми доселе роскошью и размахом. Первый день воспевания великого героя, сумевшего вырваться из тесной земной юдоли и повелением своего отца, Юпитера Совершеннейшего и Величайшего, вознестись на небо, был ознаменован многочисленными жертвоприношениями и ауспициями* (сноска: Ауспиции — гадания. 12 августа— отмечался день основания храма Геркулеса Непобедимого (Hercules Invictus), расположенного возле римского Большого цирка. 13 августа — день основания храма Геркулеса Непобедимого у Тригеминских ворот. Из всех празднеств в честь Геркулеса именно праздник в честь Геркулеса Непобедимого считался основным.), подарившими исключительно благоприятные для молодого цезаря знамения — раскат грома, раздавшийся в ясном небе, прокатился с запада на восток; птицы появились в выбранном участке неба и их количество соответствовало счастливым пророчествам, сопряженным с его царствованием.

Эти знаки вызвали ликование народа.

Римскому же сенату неописуемую радость доставила речь нашего императора, произнесенная в парадном зале Палатинского дворца, куда были также приглашены знатные и благородные жители великого города».

На мгновение оторвавшись от писанины, отложив тростниковое, в золотой оправе перо, Постумий Тертулл припомнил, как долго собирались гости. Пришлось два раза трубить в трубы. Вздохнув, вновь взялся за перо.

«Здесь, под сенью величественного изваяния божественного Октавиана Августа прозвучали слова о немеркнущей славе предков, об основополагающих началах, которых будет придерживаться новая власть, о задачах, которые она ставит перед собой.

Вырубленный из мрамора, вознесенный главой под самый купол, Первый Август благосклонно (как, впрочем, и сотни приглашенных гостей) выслушал облаченного в пурпур божественного ликом правителя. Вытянутая и чуть согнутая каменная рука, в которой великий предок держал венок победителя, осенила дарованного нам богами цезаря и как бы благословила его на дальнейшие подвиги и свершения. Гости — консулы, проконсулы, народные трибуны, сенаторы, преторы, цензоры, эдилы, квесторы, префекты военные и гражданские, трибуны гвардии, наместники провинций, императорские прокураторы, полководцы, почтенные старцы и прочие благородные мужи с благоговением слушали юного, но уже отмеченного многочисленными достоинствами героя, успевшего оправдать самые дерзкие надежды покорившего мир римского племени…»

Тертулл вновь оторвался от писанины, положил перо и перевел дух. От изобилия словесной патоки разболелась голова. Для отдыха и развлечения историограф придвинул чистый лист бумаги и уже с удовольствием, уняв резво забившееся сердце, вывел:

«Легату — пропретору, наместнику обеих Панноний Бебию Корнелию Лонгу от придворного рифмоплета и дрянного борзописца, каторжанина, приговоренного к словесным излишествам, Постумия Тертулла привет…»

Здесь Тертулл испытал прилив страха — храните, боги, и ты всесокрушающий Геркулес, если он не успеет с отчетом к вечеру. Он торопливо придвинул к себе черновик правительственного документа и продолжил.

«В своей речи, прочитанной искренне, с безыскусной простотой, которой отличались наши славные предки, по зову души и с жаром в сердце император заявил:

— В размышлениях мне открылась воля Юпитера Статора, в разные времена различным небожителям доверявшего опекать Рим. В древности величайший из богов вручил судьбу Города божественному Ромулу. Пришел час и Свобода, Доблесть, Исполненный долг повели наших предков от свершения к свершению. Взросший на этих нетленных добродетелях Рим скоро был вручен под начало воинственного Марса, даровавшего римским легионам победу над всеми врагами, как бы могущественны и храбры они не были.

И среди самого людского племени Юпитер порой находил героев, способных вести римский народ к высокому предназначению быть господином мира, милостивым к друзьям и страшным для недругов. Хозяином распорядительным и просвещенным, не жалеющим сил для установления нового золотого века, в котором все народы чувствовали бы себя счастливо и спокойно. Первым из них был отмечен божественный Юлий по прозвищу Цезарь. Он сумел наделить императорскую власть незримой и всесокрушающей силой, тяжесть которой было дано снести только избранным героям, имеющим родство с такими триумфаторами как Октавиан Август, Веспасиан, Тит, Траян, Адриан, Антонин Пий, Марк Аврелий.

В годы правления моего божественного отца Юпитер Всеблагой и Величайший осыпал наших граждан плодами мудрости. Марк раскрыл современникам глаза на преимущества разума, закона и согласия, призывающих каждого жить добродетельно, по природе. В размышлениях и поступках следовало руководствоваться изгибами мировой пневмы, повсеместно устраивающей лучший порядок, основанный на понимании тягот жизни как исполнение долга перед государством, своим родом и самим собой.

Теперь, когда величие и незыблемость империи подтверждена блистательной победой на севере, когда дерзкие и своевольные племена вынуждены склонить головы перед Римом, когда солнце щедро светит всем гражданам империи от туманного Альбиона до знойной Месопотамии, — пришел черед шагнуть дальше. Пробил час, и Юпитер вручил судьбу нашего народа другому божеству, проделавшему схожий земной путь от дикости к величию и божественному свету. Этот герой один из немногих смертных, удостоенных права взойти на Олимп. Теперь из божественного поднебесья он направляет нас при исполнении законов, радостно взирает на наше благонравие, осеняет гулкую поступь римских легионов, наделяя их силой и уверенностью в борьбе против злобных тварей, смеющих посягать на покой римлян и всех дружественных нам народов, на возвышенное состояние наших умов…»

Добравшись до этого места Тертулл с трудом придавил смех. В письме к Бебию отметил:

«После слов «возвышенное состояние наших умов» в зале раздалось негромкое, но отчетливое: «С перепою!» — что вызвало особого рода шум среди гостей. Император на мгновение прервал речь, глянул в зал. В следующий момент центурион из преторианцев, расставленных в проходах, огрел палкой нарушителя спокойствия. Шутник вскрикнул. После замечания императора, упрекнувшего центуриона — нельзя бить подданных по голове, для этого есть спина, все облегченно засмеялись. Напряжение спало. Цезарь сошел в зал и, выхватив палку у опешившего центуриона, на деле показал, как следует восстанавливать порядок в зале.

Далее император во всеуслышание объявил имя нового покровителя Рима. Им, как и следовало ожидать, оказался небезызвестный тебе Геркулес. В конце речи цезарь, оторвавшись от моего текста, понес отсебятину — мол, каждый честный римлянин его, Геркулеса, сын и дочь, каждого он поддержит, в каждого вдохнет мужество, каждого сумеет оградить от искушающего обаяния пороков. Каждому откроет тайну восхождения на небо, каждому поможет скинуть земную оболочку и стать божеством.

Закончил Коммод следующим призывом. Цитирую — «…сегодня ему (Геркулесу) следует нести дары, его (Геркулеса) молить о помощи, следовать его (Геркулесовым) путем. Каждый римлянин (я, Бебий, и ты) обязан брать пример с обожествленного героя, каждый должен стремиться отыскать злобную тварь, будь то Лернейская гидра или Немейский лев, Стимфальские птицы или кони Диомеда. Каждому вменяется в обязанность очистить скопившиеся в душе Авгиевы конюшни. Каждый должен быть готов в любой час отправиться на край света за яблоками Гесперид или схватиться с Атласом. Если все граждане пропитаются этим духом, мощь Римской державы будет незыблема».

Если не препятствовать правде, Бебий, речь императора была встречена с некоторым предубеждением. В зале было шумно, даже геркулесов подвиг центуриона не привел в чувство шутников. Строптивцы особенно развеселились, когда император объявил о создании Геркулесовой коллегии, которой он как человек, находящийся в родстве с божественными Антонином Пием и Марком Аврелием, обязан руководить и подавать пример. Затем цезарь крикнул в зал — вижу на ваших лицах сомнение, способен ли первый из римлян достойно сыграть эту роль?

В зале сразу одобрительно загудели — сможешь, цезарь! только тебе под силу! лупи их, Луций, по спинам и по головам!

Взмахом руки Коммод восстановил тишину и повторил вопрос — вижу вас грызет сомнение, по праву ли этот молодец (он ткнул пальцем в свою грудь) называется «цезарь», ведь как уверяли древние, это прозвище первый из императоров получил по причине того, что вышел из чрева матери с длинными волосами. Другие уверяют, что это прозвище приклеилось к нему из‑за цвета глаз — они у Юлия были серо — стального цвета, совсем как у меня. Вот, поглядите. Коммод не смущаясь оттянул нижнее веко и продемонстрировал зрачок.

В зале опять загудели — далеко, мол, не видно. Откликнувшись на глас народа, император воскликнул — не верите?! — и подозвал ближайшего из преторианцев. Оттянув нижнее веко, спросил, какого цвета его глаза?

— Самые что ни на есть серо — стальные, величайший! — подтвердил преторианец.

Император был удовлетворен и обратился к залу.

— Теперь верите?

— Теперь верим, — дружно откликнулись из зала. — Преторианцам всегда верим. Попробуй не поверить…

— То‑то, — погрозил пальцем Коммод, после чего заявил, что третье и решающее доказательство своего родства с обитателями Олимпами и безусловное право возглавлять коллегию, нареченную именем героя, он представит завтра на глазах у всего римского народа в амфитеатре Флавиев (Колизей), куда просит явиться и присутствующих в зале гостей.

— А в чем дело? — кто‑то дерзкий выкрикнул из зала.

— А в том, — передразнил его Луций, — что на языке мавританцев «цезаем» называется слон, и это прозвище приклеилось к божественному Гаю Юлию после того, как он убил слона».

* * *

На следующий день самый большой и вместительный амфитеатр Рима с самого утра начал заполняться публикой. Из всех окрестных городков и поселений в город потянулись тысячи желающих взглянуть на подвиг, который на глазах у римского народа должен был совершить император и подтвердить тем самым свое право руководить государством или иначе «народным достоянием» и вести их всех за собой.

До полудня в огромной чаше для увеселения и разогрева зрителей проводились травли зверей и бои быков, которых разогревали и злобили фессалийские всадники. Они кололи быков дротиками, пока животных не охватывала ярость, после чего на бой с рогатыми чудовищами выходили самые знаменитые и храбрые бестиарии.* (сноска: Гладиатор, вступающий в битву со зверями). После перерыва зрителям были представлено конное сражение, в которых участвовало по сотне германцев и пленных парфян, взятых в плен за Тигром. Затем на арену вышли гладиаторы — девятнадцать пар.

Когда и эти бои закончились, претор, распоряжавшийся проведением игр, объявил перерыв, чтобы зрители могли перевести дух. Цезарь покинул императорскую ложу, в которой по заранее расписанным местам сидели члены императорской фамилии — прежде всего, сестры императора с мужьями, высшие сановники, руководители жреческих коллегий, весталки, а также приглашенные правителем гости. Одним из них был дворцовый историограф Постумий Тертулл, в компании с Виталисом составивший сценарий предстоящего праздника. Спустя полчаса, по распоряжению Тигидия Перенниса, торжественно выступившего из недр громадного сооружения, претор вновь поднялся на возвышение, устроенное возле императорской ложи. Запели трубы, раздался барабанный бой, и в наступившей тишине раздался мощный голос магистрата — даже на верхней галерее, где толпилась нищие, чужаки, не имевшие римского гражданства, и рабы, было отчетливо слышно каждое его слово.

— Смотрите, граждане, и увидите! — провозгласил претор. — Геркулес Великий Хранитель (Hercules Magnus Custos), борец за справедливость, непобедимый воин, претерпевший столько мук в земной юдоли, но сумевший взойти на Олимп, с нами. Возрадуйтесь, откройте сердца, ведь сказано: пока деяния Геркулеса священны для каждого чистого помыслами, готового к подвигам квирита, до той поры стояла и стоять будет наша держава. Близок тожественный момент, когда каждый может убедиться, что дух Геркулеса, воплощенный в дарованном Риму императоре, телесно пребывает в римском народе.

Нестройный гул встретил эту краткую и выразительную речь, в составлении которой принимали участие Тертулл, префект города Ауфидий Викторин, а также забиравший все бóльшую силу Переннис. Теперь это был не тот Тигидий, о котором сослуживцы рассказывали, что легче заставить запеть каменную сирену на мосту Агриппы, чем выдавить слово из пармианского префекта. Теперь это был властный, не позволяющий себе улыбаться, скорый на расправу и жадный до чужого имущества служака. Не прошло и месяца, как был сослан бывший наместник Аквитании Фуфидий Руф, а Тигидий с согласия цезаря занял его роскошную виллу по Фламиниевой дороге. Он отвечал за подготовку игр, его распоряжения теперь выполнялись беспрекословно.

В начале подготовки к празднованию цезарь обратил внимание «друзей» на «колоссальное» значение предстоящего подвига для судеб страны. Конечно, и для него, Луция Коммода, тоже.

Не сумевшему сдержать мимолетную усмешку — даже борода не спасла от острого взгляда цезаря! — цезарь сделал персональное внушение.

— А для тебе, Постумий, особенно.

Затем тем же ровным голосом принялся терпеливо объяснять.

— Пусть ни тебе, ни другим присутствующим не покажется нелепым мое настойчивое и несколько театральное намерение выступить в роли ожившего Геркулеса. Не сочтите меня за последователя Нерона, этого жалкого актеришки и шута в мантии! Поймите, как важно для всех нас в этот момент заручиться поддержкой римского плебса. Сейчас, когда у части возомнившей невесть что знати, вновь возобладали порочные и властолюбивые устремления, я вынужден напрямую обратиться к народу. Плебеи не такие простачки, какими кажутся с вершин учености или из окон роскошных вилл. Простой римлянин никогда не откажется попробовать на зуб золотой, который ему попытается всучить меняла, собственноручно пощупать новую вещицу, и до той поры, пока на себе не испытает силу воспеваемого божества, он будет равнодушно взирать на все, что творится в государстве. Только тогда крепка держава, когда за нее обеими руками держится каждый горшечник, булочник, кузнец, столяр, каждая доярка и свинарка, каждый рядовой легионер. А для этого плебею нужна вера в то, что справедливость не посрамлена, доблесть жива, добродетелью не торгуют вразнос. Без государства он ничто, потому что первым, кто страдает от хаоса, мятежей и бунтов, нехватки хлеба и обесценивания серебряной монеты, является маленький человек. Его и надо спросить, согласен ли он принять Геркулеса в качестве своего защитника? Ему надо дать надежду. Пусть каждый из жителей Рима сердцем почувствует, что есть смысл уверовать в Геркулеса. Вот почему следует тщательно продумать все детали предстоящего подвига. Все должно быть учтено — от наконечника копья, который должен быть наточен так, чтобы пронзить самую толстую шкуру, коня, который не должен струсить в решающий момент, до лавины звуков, которые следует обрушить на публику, и величины геркулесовой палицы, чтобы уже один ее вид внушал благоговение. Я не желаю попусту рисковать жизнью, тем более отступить перед опасностью. В этом вы должны быть заинтересованы не меньше меня. В противном случае, я, например, не могу даже предположить, где ты окажешься, Постумий. В Африке или тебя без долгих разговоров отправят в Аид. Что будет со мной, мне известно, — он провел ребром ладони по горлу. — А вот какая участь ждет тебя?.. — император развел руками. — Не знаю.

Теперь в присутствии девяноста тысяч зрителей Тертулл особенно остро почувствовал пугающую и жестокую правду, которая таилась под пафосным многословием императора. Случись беда с Луцием, и Анния Луцилла не поленится тут же найти на него управу. На этот раз Африкой уже не отделаться. Поэта пробрал озноб, когда он представил свое имя в списке врагов отечества.

Тем временем под барабанный бой, резкие визгливые переливы флейт, надрывный рев труб, под свист, гогот и улюлюканье толпы на арене появился император. Его встретили нестройной овацией, так и не перебившей шум на трибунах. По густо испятнанному кровью песку Коммод направился к установленному посреди арены высокому постаменту, огороженному решеткой из толстых железных прутьев. Постамент был украшен лепными медальонами, изображавшими подвиги Геракла.

Шум и хохот усилился, когда жрецы храма Геркулеса, что возле Тригеминских ворот, внесли в императорскую ложу палицу и львиную шкуру. Тертулл с надеждой поглядывал на выставленных в проходах преторианцев — не пора ли внушить публике более уважительное отношение к императору. Однако солдаты вели себя мирно, стояли словно каменные. С напряженным ожиданием чуда они посматривали на императора. Они были готовы отсалютовать победителю или броситься ему на помощь. Что здесь удивительного, вздохнул Тертулл. В Риме только воины всерьез и искренне поминают Геркулеса. К кому еще в преддверии битвы им обращаться? Юпитер далеко и высоко. Вряд ли он обращает внимание на каждую бросающуюся в бой двуногую тварь. Геркулес — другое дело, этот родной, этот всегда с нами, всегда с каждым из нас. Самому пришлось помахать палицей, так что если кто и поможет в трудную минуту так это он, Герой и Победитель. Ему и дары за удачу, за спасение жизни.

Между тем пауза, выдержанная претором, благоговейное молчание солдат, доспехи императора, вышедшего на арену в обмундировании простого легионера, заставили зрителей примолкнуть. Коммод, высокий, мускулистый, прекрасно сложенный, приятный лицом, вполне походил на древнего героя. Или, точнее, на триария времен Суллы или Мария — на голове шлем — каска из кожи с двумя перекрещивающимися полосками из железа, увенчанная тремя красными прямыми перьями длиной примерно в локоть (чтобы казаться выше); панцирь из буйволиной кожи с металлической пластиной, прикрывающей сердце и брюшину; на ногах поножи; на перевязи испанский меч. Только вместо привычного дротика император держал в руке громадное, с толстым древком копье с длинным и узким, блиставшим на солнце наконечником.

Водяной орган заиграл гимн Аполлону, хор, выведенный Виталисом из бокового прохода, подхватил мелодию.

Сердце у Тертулла дрогнуло, озноб не отпускал — зрелище, изначально представлявшееся простодушной потехой на глазах превращалось в захватывающее дух, исполненное помпы представление. В чаше Колизея поднялся одобрительный гул, только в рядах почетных гостей, где было особенно много императорских недоброжелателей, Тертулл по — прежнему ясно улавливал хохот и насмешки. Кто‑то позволял себе открыто возмущаться тем, что император Рима, подобно презренному рабу, решился выступить на арене. Кто бы мог подумать, что Рим доживет до такой минуты, когда на глазах граждан цезарь и август выйдет на арену развлекать подлый люд! Кому бы во времена Цезаря, Октавиана Августа, Веспасиана или даже благородного Марка пришло в голову, что повелитель мира способен взять в руки оружие, с чьей помощью преступники, лихие люди, а также дерьмо из побежденных стран добывали право на жизнь. Отвратительный смех в средних ярусах, где расположилась состоятельная часть публики, вызвали вынесенные палица и львиная шкура. Находившиеся в проходах между секторами преторианцы по — прежнему стояли с каменными лицами. Только зрители из простолюдинов, наслушавшись выкриков и насмешек сенаторов, вдруг поменяли отношение к предстоящему подвигу и свистом, криками начали подбадривать молодого цезаря.

Наконец на арену вывели слона, доставленного из Африки. Сначала громадина вел себя спокойно, поворачивал голову то в одну, то в другую сторону, с недоумением разглядывая человечков, строивших гримасы и прыгающих в непосредственной близости от его громадных бивней. Рабы пытались расшевелить чудовищного зверя, на трибунах знатоки вслух оценивали его достоинства. Кое‑кто утверждал, что африканские слоны по боевым качествам не идут ни в какое сравнение с индийскими — сущими исчадиями Аида. Индийским сокрушить фалангу или опрокинуть городскую стену — раз плюнуть. Они способны сотнями топтать и крушить врагов.

Ветераны, кому довелось служить в Африке, только усмехались. Кто погорячее, начинали спорить, выкрикивая, что подобную чушь могут нести только не нюхавшие службы горе — вояки. Африканский, заявляли бывшие легионеры, он раза в полтора крупнее, чем малыш из Индии. Конечно, это чудище тяжело на подъем, но стоит ему разойтись!.. К спорящим подскакивали пронырливые греки и иудеи, предлагали делать ставки. Шансы слона и императора оценивались один к пяти.

Неожиданно слон вскинул хобот и протяжно вскрикнул. Его трубный рев, исполненный тоски и недоумения, заставил публику притихнуть. Зрители замерли, ожидая решительных действий от «цезая», о котором было объявлено, что публика никогда доселе не видала такого невиданного и внушающего ужас исполина, схватка с которым вполне могла быть приравнена к подвигам Геракла. По знаку Тигидия, стоявшего у перил, ограждавших трехметровую стену, возвышавшуюся над ареной, распорядитель выпустил группу всадников. Они принялись наскакивать на громадину, втыкали в его спину дротики, однако слон по — прежнему стоял смирно, опустив голову, положив хобот и гигантские бивни на песок. Время от времени он покачивал головой и озадаченно поглядывал по сторонам, словно пытался понять, чего ждали от него собравшиеся в этом бесплодном, лишенном травы месте людишки? Зачем их так много? Неужели они вновь набросятся на него, имевшего глупость провалиться яму — ловушку, начнут вязать, пищать от удовольствия?

В публике послышались презрительные и нетерпеливые возгласы — зачем он орет, чего стоит? Может, им подсунули инвалида или дряхлого слоновьего старика? В рядах зрителей послышался смех. Знатоки на трибунах пытались объяснить, слон — это не бык. Это умник. Его с быком и сравнивать нельзя. Слона так просто не расшевелить. Тертулл тоже был не в силах сдержать нетерпение. Слонов он повидал, и этот по виду должен быть храбрым бойцом. Почему он не наводит страх? Зачем опустил бивни? Где же слоновья мощь, где напор и леденящий ужас?

Тигидий еще раз махнул рукой, и всадники начали донимать гиганта факелами. Они жгли его огнем, один из самых безрассудных попытался прижечь хобот. Слон взревел и, постепенно ускоряя бег, бросился в погоню за легконогим, тут же ускакавшим от слона фессалийцем. Однако, к удовольствию зрителей, слон скоро доказал, что не зря его называют умником. Он бросился наперерез коню, отсек его от арочного входа и начал теснить к стене. Всадник, еще не до конца осознавший приближавшуюся опасность, горячил скакуна, поднимал его на задние ноги, бросал в сторону наступавшего противника. Слон в свою очередь методично отжимал всадника подальше от спасительных арок, затем неожиданно дал задний ход, чуть отодвинулся в сторону. Всадник не раздумывая направил лошадь в образовавшееся свободное пространство. Тут‑то слон показал себя легконогим и проворным существом. Он в несколько мгновений догнал лошадь и подцепил ее бивнями. Скакун взлетел вверх и рухнул на арену, заодно придавил ногу всадника. Слон приблизился и с некоторой даже небрежностью наступил на несчастного, раздавил ему грудную клетку, затем принялся топтать коня.

Амфитеатр замер. Ставки мгновенно изменились — теперь за слона давали шесть долей против одной за императора.

По знаку Тигидия к постаменту, где терпеливо выжидал защищенный железными прутьями Коммод, подвели коня. Цезарь ловко впрыгнул ему на спину. Потрясая огромным копьем, он поскакал в сторону слона, который все это время без всякого удовольствия, скорее с ленцой, топтал поверженного коня. Император не стал повторять ошибок безрассудного, окровавившегося песок наездника. Постарался подобраться сзади. Слон вскинул голову, слегка повернулся и несколько мгновений угрюмо следил за очередным дерзким безумцем. Фессалийцы, тем временем, сбросили факелы рабам, взяли в руки оружие и начали медленно окружать слона. Тот взревел и начал усиленно мотать головой. Гнев его был страшен. Он бросился на всадников, однако на этот раз никто из фесалийцев не рискнул удалиться от арочного выхода. Тогда слон круто метнулся вправо и догнал одного из рабов, тащивших факелы к выходу. Он перехватил несчастного, окрутил хоботом и поднял в воздух — тот в отчаянии принялся бить не погасшим еще факелом по хоботу. Слон взревел от боли и с силой ударил человека оземь. В этот момент Коммод, пятками направляя коня, успел подобраться ближе. Копье держал обеими руками, уперев пятку в живот. Лошадь пошла вскачь, и император с ходу вонзил острие точно под левую лопатку слона. Копье наполовину вошло в тело. Зрители вскочили, мощно вскрикнули, и поверх этого гула раздался жуткий слоновий рев. Животное встало на задние ноги, повернулось и бросилось за императором. Тот легко ушел от погони. Коммод постоянно менял направление и ни разу не позволил лошади приблизиться к стенке.

Нельзя передать восторженный рев, с каким девяносто тысяч зрителей встретили смерть слона, на ходу упавшего на передние ноги, в последний раз печально вскрикнувшего и повалившегося на бок. Римляне стоя приветствовали победу «мальчишки», «распутника» и «балбеса», как называли Коммода в беднейших кварталах Рима. Преторианцы обнажили мечи и ударили рукоятями в щиты — гул пошел по всей гигантской чаше. Смешанный хор запел:

Коммод — Марсова племени утеха,

Коммод может по — всякому сражаться,

Коммод всех побеждает невредимый,

Коммод с бранным копьем непобедимый,

Коммод, грозный своим морским трезубцем,

Коммод, страшный и в шлеме под забралом

Коммод славен во всех деяниях Марса,

Коммод рожден Геркулесом

Коммод подвигами славен.

Под рев труб, крики зрителей, звучные аккорды органа Коммод приблизился к тому месту, где стоял претор. Из императорской ложи сюда спустилась процессия жрецов, и жреческий царь* (сноска: Одна из высших должностей в Римской республике. Жреческий царь заменял настоящего царя во время религиозных церемоний.) от имени римского народа вручил молодому цезарю награду за победу — дубинку и львиную шкуру. Тот, не скрывая слез, принял драгоценные реликвии и, вскинув руку, отсалютовал по очереди всем четырем сторонам амфитеатра Флавиев.

* * *

Вечером на Палатине состоялся званный пир, на котором гостей угощали мясом поверженного императором слона. Приглашенным было предписано явиться в нарядах, которые были в обычае у современников Геркулеса. Тертуллу досталась роль Орфея.

Сам Коммод, прилегший на ложе, был в накинутой на голову и плечи львиной шкуре. Над ним раскинули ветви серебристый тополь и оливковое дерево, их стволы обвивали живые побеги плюща. Рядом под охраной двух страшенного вида преторианцев на золотом постаменте лежала дубинка героя. Тигидий вырядился победителем Минотавра Тезеем. Эмилий Лет за образец взял Персея, одолевшего Горгону Медузу и спасшего Андромеду. На голове у него был легкий бронзовый шлем с крылышками, за большие деньги изготовленный в Тусском квартале. Возле отведенного места стоял полированный щит с изображением головы Горгоны. (После осуждения Фуфидия Лет мог позволить себе подобную роскошь.) Дидий Юлиан, не особенно заботясь о сходстве, явился на пир в образе Амфитриона, земного отца Геракла — небесным отцом великого героя, как известно, был сам Юпитер, пробравшийся в окно, за которым горевала Алкмена, жена Амфитриона.

Витразин и еще не покинувший пределы Италии Саотер нарядились аргонавтами. Язона изображал сын Сальвия Юлиана Валерий, трибун претория. Его отец на пир не явился — как поговаривали в городе он язвительно выразился в том смысле, что «римскому гражданину постыдно праздновать победу гладиатора».

Всех поразила своей необычной и чересчур броской красотой молодая жена Коммода Криспина, представшая перед гостями в образе царицы Лидии Омфалы. Выбранная ею роль тоже наводила на определенные размышления — после того, как царь Эврит отказался отдать за Геркулеса, победившего в стрельбе из лука, свою дочь Иолу, герой в припадке гнева сбросил со стены сына царя Ифита. Чтобы искупить убийство, Геркулес был продан Омфале в рабство на три года. Носилки с молоденькой и красивой императрицей внесли в зал молодые, мускулистые чернокожие рабы. Криспина предстала в природном облике, грудь едва прикрывали концы длинного полупрозрачного шарфа, на голове корона в виде львиной пасти. Впереди несли миниатюрную палицу, точную копию той, что лежала возле императора. Это был откровенный намек на то, что все эти три года Омфала безраздельно владела душой и телом героя. Она заставляла Геркулеса наряжаться женщиной и прясть шерсть, сама же расхаживала по городу в его львиной шкуре, в обнимку с палицей, которую — чтобы царицу невзначай не придавило — поддерживали четыре раба.

По залу расхаживали кентавры, а также карлики, по заказу императора набранные Стацией — Врежь кулаком по всей Италии — они изображали керкопов.* (сноска: Злые и лукавые карлики, попытавшиеся похитить оружие Геркулеса, когда он решил отдохнуть на берегу реки. Геркулес схватил их, связал и повесил за ноги. Эти карлики славились как самые лживые и хитрые существа на свете. Юпитер сначала лишил их дара слова, которым они злоупотребляли, а потом превратил в обезьян.) Несколько волосатых, гориллоподобных, огромного роста громил представляли побежденных врагов Геркулеса — Кака, Антея, Атланта, Диомеда, Авгия. В зале на полу были раскиданы замечательные яблоки, которые должны были напоминать гостям об одиннадцатом подвиге, во время которого герой добыл волшебные плоды из садов Атланта, где отдыхали Геспериды. В одном из углов был привязан лев, на долю которого выпала роль Немейского чудовища, однако к удовлетворению Тертулла, место которому отвели как раз возле хищника, царь зверей вел себя тихо и, улегшись, тихо посапывал возле колонны.

Отсюда стихотворцу было отчетливо видно, как исказилось гневом лицо императора, когда в зал в сопровождении нескольких сенаторов, негласно причисляемых к философам и друзьям Марка, вошла старшая сестра Анния Луцилла. Анния была наряжена подчеркнуто скромно. Она явилась на пир в белоснежной палле — древней одежде римских матрон, в которых они посещали публичные места. Голову накрывал край паллы. В кругу ряженых греческих героев, отвратительных своим уродством карликов, ковылявших по залу кентавров, волосатых громил — великанов, искусно и густо раскрашенных и излишне обнаженных женщин, она предстала в качестве почтенной хранительницы очага, воспитательницы детей, всегда готовой послать их на борьбу с тираном. Ее спутники- $1дети» явились в старинных тогах, красные полосы на спинах говорили о сенаторском достоинстве.

Клеандр, одетый в роскошную, цветастую хламиду, являвшийся распорядителем пира, принялся размещать эту группу по левую руку от цезаря. При этом декурион спальников рассаживал их таким образом, чтобы между сопровождавшими царскую сестру сенаторами оставались свободные места, которые очень скоро оказались заполнены плебеями и представителями ремесленных коллегий. Рядом с Аннией Луцилой беспардонно плюхнулась на ложе Стация — Врежь кулаком. Под ее весом ножки сразу обломились. Клеандр молча указал рабам на непорядок, те мгновенно притащили новое ложе, громадное и обширное. Стация с удовольствием устроилась на нем, поерзала, попрыгала, и о чем‑то спросила раба. Тот тотчас налил ей фиал вина. Стация лихо опрокинула драгоценный напиток и рукавом далматики вытерла губы.

Были среди представителей римских низов пекари и кожемяки, гончары и кузнецы, а также простые воины — ветераны из городских когорт, крестьяне из ближайших к Риму ферм, доярки, свинарки, красотки из питомника Стации, садовники и даже золотари. Как ни пытались отмыть их во дворцовых банях их, все равно от этих бородатых, ошеломленных мужланов распространялось тончайшее, соответствующее их профессии благовоние. Анния некоторое время с изумлением взирала на толстуху Стацию, хорошо известную в Риме как хозяйку интересного для мужчин заведения. Когда же после начала торжества и прочитанного актером из театра Виталиса приветствия герою, после объявления о неслыханных милостях, которыми император награждал жителей Рима, Стация воскликнула: «Возблагодарим богов за дарованного нам в правители героя!» — и обратилась к Аннии, чтобы та поддержала ее душевный порыв, лицо императорской сестры исказилось от гнева и презрения. Она машинально подалась назад.

Стация пожала плечами и запросто заявила.

— Как знаешь…

В самый разгар праздника, когда приветствия, объявляемые цезарем, докатились и до «сладкоголосого Орфея, воспевшего подвиги борца за справедливость, великого Геракла», когда гости выпили в честь придворного поэта — только Анния Луцилла, окаменев лицом, удивленно глянула в сторону Тертулла, — Криспина приблизилась к подиуму, на котором возлежал цезарь и, ломая руки, потребовала справедливости.

— Государь, ты велик в заботе обо всех своих подданных, так почему же твоя супруга должна влачить жалкое существование? Почему ей приходится терпеть унижение, видя, как другие знатные особы, чей век миновал, каждый день пользуются дарованными мне, законной супруге цезаря, правами? Чем я провинилась перед тобой, о, лучший? Кто и когда возвел на меня напраслину? Почему в Риме откровенно пренебрегают моим достоинством и довели меня, твою законную супругу, до того, что я не могу выйти из дома. Скажи, величайший, чем я прогневала тебя?

Подобное обращение, выходившее за рамки заранее расписанных пунктов проведения мероприятия, вызвало неподдельное изумление Коммода. Челюсть у него отвисла. Наконец он с шумом закрыл рот, встал со своего места, спустился к Криспине, взял ее за руку и ввел на подиум. Усадил на ложе, спросил.

— Что за беда с тобой приключилась, Криспина? Говори.

Криспина, вмиг осмелевшая, сразу начала жеманиться, отворачивать личико, ожидая, видимо, что супруг бросится к ее коленям, начнет упрашивать. Тертуллу подметил, как исказилось от негодования лицо отца Криспины, он издали показал дочери кулак, и та сразу опомнилась.

— Господин, — дрожащим голоском спросила она, — почему мне, твоей супруге, приходится делить почести, присущие императрице, с твоей сестрой, вдовой давным — давно почившего императора? Почему у нее тоже есть глашатай, факелоносец? О тебе я забочусь, мой супруг, ведь подобная неразбериха в первенстве губит нравы и свидетельствует, что твоя милость разборчива и изливает благодеяния не по справедливости, а по древним, отжившим свой век, установлениям. Разве не время воплощенному Геркулесу восстановить порядок? Разве не в силах он приказать, чтобы почести, достойные императрицы, оказывались только императрице и никому более.

Анния вскочила со своего места, приблизилась к подиуму, выкрикнула.

— Луций, неужели ты посягнешь на право, дарованное мне Марком, твоим отцом?

— Ни в коем случае! — заявил император. — Но и претензии Криспины нельзя назвать незаконными. Помнится, это разрешение, о котором ты говоришь, было вырвано у отца силой, и только потому, что отец решил смягчить горечь твоей утраты. Надеюсь, за двенадцать лет твоя печаль по скоропостижно ушедшему от нас Веру прошла?

— Это не имеет значения. Я была и остаюсь императрицей, значит, и знаками императорского достоинства пользуюсь по праву.

— А вот этого не могут принять ни римский народ, ни я в качестве его управителя и главы фамилии. Вспомни, Анния, Рим вырос на том, что ни одна из прерогатив власти не может быть вручена навечно, но только через волеизъявление народа и на определенный срок. Это правило касается и самого императора, тем более оно должно действовать и в отношении императрицы. Этого основоположения, кстати, придерживался и наш отец. Криспина — законнорожденная римская гражданка, она — моя супруга и вправе требовать соблюдения закона, в этом отношении более благосклонно к ней, чем к тебе.

— Пока была жива наша мать Фаустина, мы обе пользовались ликторами, факелоносцем и глашатем, и в Риме относились к этому вполне доброжелательно.

— Да, потому что никому в голову не могло прийти, что наш исполненный добродетелей отец живет сразу с двумя императрицами. А теперь я даже не знаю, что и подумать!.. Как бы в голове какого‑нибудь насмешника или, что еще хуже, поэта, не зародилась мысль, позорящая нашу семью? Взгляни на Тертулла, Анния, он уже навострил ушки. Чем‑то он позабавит нас в очередном хлестком миме? Какие песенки начнут распевать в Субуре о наличии у императора двух императриц?

— Причем здесь этот дерзкий, чье место в Африке! Он сам является унижением для нашей семьи.

— Но когда ты приглашала его в свою спальню, ты так не считала?

Луциллу густо бросило в краску. Она повернулась и направилась к выходу, вслед за ней ушли и несколько сенаторов, остальные вполне привычно чувствовали в компании с девочками от Стации.

На следующий день был оглашен императорский указ о невозможности в дальнейшем сестре государя Аннии Луцилле иметь в сопровождении эскорт, соответствующий особе императорского достоинства. Этот указ лишал сестру и других почестей — места в императорской ложе, налоговых льгот и возможности пользоваться охраной, состоящей из преторианцев.

Глава 2

«Бебию Корнелию Лонгу Младшему, легату — пропретору и похитителю молоденьких рабынь от придворного стихоплета и соучастника в деле похищения молоденьких рабынь, злостно промышляющего словесным разбоем и торгующего льстивой патокой Постумия Терттула.

Я долго боролся с искушением описать все, что произошло в Риме за те два месяца, что тебя нет в столице. Страх велик, Бебий, но и не высказать того, что думаешь, все равно что ходить со вспученным животом.

Случилось страшное, Бебий! Пишу тебе по следам грянувших событий. Письмо привезет доставит некий Акаст. По словам Клавдии, это верный человек, ведь мое послание ни в коем случае не должно попасть в чужие руки.

Что нас ждет, Бебий?

Рим залит кровью!

Я в растерянности!.. Берут всех подряд — и тех, кто клянется в верности цезарю, и тех, кто проклинает его, кто ходит по улицам, и кто отсиживается дома, кто еще способен спать по ночам, и кого мучает бессонница. Даже если я преувеличиваю, все равно понять, кто есть кто в проскрипционных списках невозможно. Здесь и ярые противники цезаря Сей Фусциан, Квинт Юний Рустик, здесь и ветеран — преторианец, когда‑то лупивший розгами маленького Луция…

Но обо всем по порядку.

На восьмой день Римских игр, в канун сентябрьских ид, в проходе, ведущем в амфитеатр Флавиев (там, как тебе известно, темно даже в самый солнечный день) некий безумец по имени Квинтиан подстерег цезаря и попытался вонзить ему в грудь кинжал.

Я присутствовал при этом дерзком нападении, шел сзади в толпе сопровождающей цезаря, рядом с Летом. Все произошло внезапно. Из сумеречной полутьмы неожиданно выступила фигура — в тот момент, увлеченный разговором с Квинтом, я не обратил на нее внимания, тем более не разобрал лица. Следом мое внимание привлек резкий и громкий выкрик. Голос у злоумышленника дрожал. В дальнейшем выяснилось, что преступник — юноша из патрицианской семьи, поклонник древних героев и, прежде всего, Юния Брута и Кассия Лонгина — убийц Юлия Цезаря. По правде говоря, Бебий, эти витающие в облаках, мечтающие о республике молокососы ни на что не годятся. Вот и этот — возомнил о себе невесть что! Может, вообразил, что является спасителем Рима? В любом случае вместо того, чтобы дерзко и решительно сотворить свое гнусное дело, он предъявил нашему повелителю кинжал и выкрикнул:

— Это посылает тебе сенат!

Луций в тот момент остался один — он вышел вперед, оставив свиту за спиной, так как через несколько шагов должен был выйти к свету, к зрителям, заполнившим огромную чашу амфитеатра. Трибуны были забиты до предела. После победы над слоном, которую в Ежедневных ведомостях я провозгласил «первым подвигом воплощенного Геракла», за что был награжден весомой премией, позволившей мне расплатиться с долгами и купить маленький домик поблизости от твоей виллы на Целии, — граждане валом валили на подобные представления.

Что это я все о пустяках! Поверь, Бебий, пишу, а сам проливаю слезы и никак не могу понять, то ли радуюсь, то ли печалюсь тому, что злоумышленник оказался глуп и, решив сразить Геркулеса, позорно провалил все дело. Но достаточно отступлений, признаний в собственной трусости, в оседлавшей душу немощи, с какой я гляжу на вынесенные на форум головы казненных друзей, официальное ниспровержение их статуй в Риме, Италии и в провинциях, валом покатившиеся конфискации, ссылки, в которые отправляют домочадцев участников заговора, их жен и детей. Горжусь тем, что мне удалось отстоять свою невесту, дочь Норбаны, которую твоя Клавдия сватала за императора и которая вдруг досталась мне. Представь, Бебий, она находит время учить меня хорошим манерам! Шлепает по рукам, когда я первым хватаю кусок. Она рыдает по казненным родителям и не забывает проверить мои рукописи, чтобы исправить грамматические ошибки! Эта девица не брезгует сесть за веретено или взять в руки иглу! Она была определена мне в Эвридики на том злополучном пиру, с которого все и началось.

Итак, этот несмышленыш выступил вперед и, показав цезарю кинжал, объявил:

— Это тебе посылает сенат!

— Что? — спросил немного озадаченный Луций.

Злоумышленник смешался и, вместо того чтобы вонзить кинжал, он, крайне удивленный вопросом цезаря, отступил назад и повторил дурацкую фразу. Так бездарно был упущен удобный момент избавить нас от Коммода, ведь когда до цезаря дошло, с каким намерением Квинтиан поджидает его в проходе, наш богоравный Геркулес задрожал от страха и впал в оцепенение. Злоумышленник и жертва несколько мгновений стояли друг против друга. Ни опешивший Квинтиан не мог тронуться с места — видно, припоминал следующую историческую фразу, какая заставит тирана до конца осознать всю мерзость своих преступлений; ни наш Геркулес не пытался спастись бегством или, по крайней мере, скрутить негодяя.

Первым пришел в себя цезарь. Он жалобно вскрикнул и, пригнувшись, бросился в толпу, пытаясь загородиться от убийцы телами тех, кто составлял его свиту. Так бывает с красавчиками! Стоит опасности обрушиться внезапно, они теряют голову.

Первым опомнился Тигидий Переннис, во время прохождения арочного прохода оттеснивший от императора громадину Вирдумария. Трибун выхватил меч, бросился на преступника и ударил его рукоятью по голове. Тот сразу лишился чувств и подоспевший Вирдумарий скрутил ему руки. В их сторону бросился Лет, а стоявший рядом Дидий Юлиан и отец жены цезаря Криспин закричали так, что у меня заложило уши. А может, уши у меня заложило от собственного крика, так как все остальное я помню урывками, какими‑то наплывами и частями. В чем уверен, так это в том, что я первый выскочил на свет, бросился к стенке, отделяющей арену от трибун, и завопил во весь голос.

— Стража! Стража! На помощь!!

Стоявшие поблизости в оцеплении преторианцы тут же отозвались на мой крик и бросился в проход, где пришедший в себя Коммод с остервенением бил ногами упавшего на каменный пол злоумышленника. При этом без конца выкрикивал — негодяй, негодяй!.. Гвардейцы обнажили мечи и бросились к преступнику, пытаясь заколоть Квинтиану, Тигидий остановил их (не знаю, на счастье для преступника или на горе). Более того, префект лагерей посмел наложить руки на Коммода — он перехватил его сзади за грудь и оттащил в сторону. При этом крикнул Вирдумарию, чтобы тот сохранил жизнь покушавшемуся.

Коммод попытался вырваться из объятий Перенниса, глаза у него стали совсем бешенные. Он уже готов был выкрикнуть: «Измена»! — как Тигидий сумел опрокинуть его на пол и, склонившись над императором, выкрикнул.

— Он нужен живой. Он был не один. Я видел тень!

Я лично никого, кроме Квинтиана, в проходе не видал, но попробуй теперь возразить Переннису. Он теперь настолько силен, что нет такого дела в государстве, которое не проходило бы через его руки. Император поручил ему расследовать все обстоятельства заговора, а в ту минуту Луций внезапно разрыдался и отчаянно закивал.

— Ты прав, Тигидий! Ты прав! Он был не один! Я тоже видал тень! Отыщи его сообщников, Тигидий. Приволоки их ко мне, развяжи языки, разбей их поганые головы, но я должен знать каждого, кто посмел хотя бы в мыслях пожелать мне смерти.

В пыточной, устроенной Домицианом в подвале дома Флавиев, Квинтиан сразу развязал язык и, обливаясь слезами, признался, что на безумный поступок его подбил некий Кодрат, сожительствующий с сестрой цезаря Аннией Луциллой. Кодрат был взят немедленно.

Хлипкая молодежь пошла теперь в Риме, Бебий! Где Муций Сцевола, который ради спасения родины сжег на огне свою левую руку! Где Катон, где братья Гракхи, где Бруты и Кассии! Кодрата не успели довести до застенка как он обосрался. Это его не спасло. Тигидий лично прижег ему факелом волосы на срамном месте, и тот тотчас начал давать показания. Заговорил быстро, чередуя речь с выкриками, что его обманули, его подбили, он не знал, он не думал, он обожает цезаря. Он присутствовал в амфитеатре, когда тот ниспроверг слона.

Тигидий облил водой низ его живота, приказал помыть зад — запах действительно был гнусный — и спокойно попросил.

— Не спеши, рассказывай все по порядку, а то писака, — он указал на меня, Бебий, ибо я вел протокол допроса, — не успевает записывать.

Затем посыпались вопросы. Как и когда родился преступный замысел? Кто первый подал мысль посягнуть на жизнь цезаря? Сколько человек участвуют в заговоре? Кого намечали в принцепсы, и все в том же духе.

Теперь о главном, Бебий. Каюсь, виновен. Что поделать, в каждом из нас сидит маленький Коммод, испытывающий наслаждение при виде мучений родственных нам существ. Каждый готов ради собственного интереса смолчать, когда следует сказать правду, вписать в список обвиняемых соседа — кому в такие времена придет в голову проверять его вину! Каждый готов поторопиться с доносом, ибо философское правило — если не окажешься первым, станешь мертвым — действует безотказно и не терпит опровержений. Каждому интересно под шумок присвоить чужое, тронуть невинную душу и посмотреть, как она будет выглядеть после того, как ее потопчут ногами. Выпрямит ли крылышки или погибнет искалеченная. Поверь, мои пороки не так страшны, как пороки Тигидия. Я виноват в преступной трусости — это скверно, это чрезвычайно скверно, но, надеюсь, раскаяние поможет загладить мою вину. Если нет, просто не знаю, что делать! Тигидий приказал беспрекословно вписывать в список заговорщиков тех, кого он будет называть, при этом строго — настрого запретил болтать об этом. Затем приказал быть при особе цезаря его верным товарищем. Если все исполнишь, как надо, пообещал он, станешь сенатором. Если вякнешь что‑нибудь недозволенное, сам лишишься срама — и он указал на Кодрата, которого в ту минуту один из тюремщиков вопреки всем римским установлениям превращал в женщину.

Первыми на казнь были отправлены Норбана, Норбан и Паралий с десятком сенаторов, в том числе и Витрувий Секунд, ведавший императорской перепиской — все люди из ближайшего окружения Аннии Луциллы. Саму сестру сослали на Пандатерию.* (сноска: Маленький скалистый остров в Средиземном море, который римляне часто использовали как место ссылки. Входил в состав архипелага Скопули, куда входили также Сериф, Гиар, Аморг, Церцина. Самыми страшными считались как раз Пандатерия (к западу от Кум) и Планазия (между Корсикой и побережьем Этрурии). Сосланных на острова нередко умерщвляли там по тайному приказу императоров.) Затем убили префекта претория Таррутена Патерна — оказалось, что он знал о преступном умысле и специально не выставил в проходе охрану. Откровенно говоря, во всем этом заговоре больше необдуманности, детских обид и посрамленной безумной спеси, чем трезвого расчета, римской доблести и хитроумия. Во времена Марка первыми казнями, ссылкой Аннии все и обошлось бы, ведь даже куда более серьезный и страшный для власти заговор Авидия Кассия обошелся в пять трупов — предали смерти только тех, кого нельзя было помиловать. Но теперь другие времена. Теперь у нас режут десятками, зашивают в кожаные мешки, бросают в Тибр (такая участь постигла Витразина), душат в карцере, заставляют покончить с собой, даже распинают на кресте. Сотни сосланы в рудники и отданы в цирки для боев со зверями. Теперь у нас префектом Тигидий. Этот никому не дает спуску, особенно богатым, болтливым и робким. Кто‑то откупается от него четвертью состояния, кто‑то — половиной. Глядя, с какой радостью он взялся за дело, возникает глупая и назойливая мысль — а не его ли рук дело этот заговор? Хотя по зрелому размышлению следует признать, что Переннис чист — он слишком мелкая сошка для Рима, слишком беден, слишком недолго властвует здесь, чтобы успеть сплести сети и дергать за ниточки».

* * *

К середине октября накал расправ усилился. В этом месяце были убиты Сальвий Юлиан, его сын Валерий, отказавшийся стать любовником императора и тем самым сохранить известную в Риме фамилию, а также многие из их родственников и клиентов. Сальвия как одного из главных заговорщиков нарядили Каком* (сноска: Мифологический герой, пытавшийся украсть у Геркулеса стадо быков, которых тот добыл у трехголового великана Гериона. Геркулес отыскал стадо и во время схватки задушил коварного Кака). Известный борец Нарцисс на глазах у плебса якобы в схватке задушил старика и сбросил его тело в Тибр. Валерия растерзали в наряде египетского царя Бусириса. Кому‑то из осужденных пришлось исполнить роль Атланта, кому‑то Авгия, однако после того, как чернь начала высказывать недовольство — с каких пор свободных граждан, пусть даже и виновных в государственных преступлениях, убивают не по обычаю, а с издевкой, с недопустимым надругательством над честью римлянина, — этот маскарад был прекращен. По тайному указу были подвергнуты казни и дети, а также внуки Авидия Кассия.

К началу ноября сенатская оппозиция была вырублена под корень. Одним из последних в казавшемся бесконечным списке противников молодого цезаря оказался Уммидий Квадрат. В пятнадцатый день до декабрьских календ, когда в Риме выпал снег — неслыханное знамение, заставившее Коммода задуматься, не достаточно ли крови? — ему зашили рот и отрезали голову (не отрубили, а именно отрезали длинным, плохо заточенным кухонным ножом). Перед смертью дядя царя кричал — за что же вы меня убиваете? Я всегда обожал молодого цезаря!..

Сразу после расправы над Уммидием казни внезапно прекратились. Несмотря на все возражения вошедшего во вкус Перенниса, всем, ожидавшим смерть «преступникам», было объявлено прощение. Их отпустили по домам. Большинству было возвращено имущество. В городе это внезапное милосердие объясняли по — разному. Одни из тех, кто был близок ко двору, уверенно заявляли, что на прекращении репрессий настоял декурион спальников Клеандр, другие утверждали, что императора смягчила бывшая наложница Уммидия, некая Марция, о красоте которой ходили легенды, и которую — об этом еще помнили в Риме, — лет десять назад украли нынешние друзья цезаря Бебий Лонг и Квинт Лет.

Эта мера вызвало множество пересудов в столице, в основном положительных для цезаря, так как кровожадность и корыстолюбие Тигидия и его подручных стало вызывать отвращение даже у самых стойких приверженцев правителя. Скорее всего, Коммод не был бы Коммодом, если бы вовремя не уловил веяний момента и не приказал расследовать преступления нескольких своих вольноотпущенников, необыкновенно разжившихся на казнях, чтобы погасить нараставшее возмущение. Тигидий с прежним рвением взялся за своих прежних дружков, однако на этот раз поживиться уже единовластному префекту претория не удалось. Пришлось сдать в казну все до асса, даже приплатить свои, чтобы замять дело.

Казна получила от конфискаций невиданные ранее доходы. Во время декабрьских Сатурналий плебсу было роздано по семьсот пятьдесят сестерциев каждому. Новые владельцы особняков, вилл, плантаций и виноградников скоро освоились в своих новых владениях. Жизнь, казалось, вновь втекала в мирное, сонное русло. К Новому году город забыл о совершенных убийствах.

* * *

В тот же день, когда в подвале Карцера Уммидию резали горло, его наложницу Марцию, спрятанную Квадратом в одном из дальних загородных имений, ночью, пряча от посторонних глаз, доставили в Палатинский дворец.

Везли ее за плотно задернутыми занавесками, на вопросы не отвечали и насквозь промерзшая женщина — снег падал всю ночь — скоро свернулась клубочком в дорожной коляске, которой пользовался еще Марк Аврелий, и попыталась заснуть. Сил не было задумываться о том, что ждет ее впереди, Марция устала настолько, что даже страха не испытывала. После того как хозяина вырвали из постели и бросили в подвал Карцера, всю последнюю неделю она не могла сомкнуть глаз. Досаждали дворовые рабы Уммидия, решившие отплатить ненавистной «выскочке» за все те почести и преимущества, на которые не скупился Уммидий. За то, что жила как «госпожа». С особенным удовольствием Марцию терзали ее бывшие подруги по обслуживанию Уммидия. На вилле возле Карсиол тоже был свой «гарем», куда отправляли тех, в ком Уммидий разочаровался, но продавать не спешил. Марция была добрая женщина и никогда не досаждала прислужницам лишними просьбами, но кто знает, может, в том и состоял хитроумный замысел Уммидия, льнувшего к ней, как пес к сладкой косточке? Может, напоследок он решил отплатить ей за все те радости, которые испытывал, обладая ею? Кто теперь может объяснить, зачем в Карсиолах он приказал окружить ее самыми вздорными, самыми завистливыми слугами. При Уммидии они вели себя смирно. Конечно, следили за каждым шагом «красотки», доносили о каждом пустяке, но на виду были любезны и прилипчиво дружественны. Не стесняясь, восхищались «неувядающей» красотой «счастливицы, сумевшей взять в полон сердце хозяина», а за глаза называли ее презренной рабыней, «греческой сучкой, которая только и умеет что вилять задницей». После известия о казни хозяина прокуратор виллы и его прихвостни окончательно расслабились. На долю Марции досталось столько щипков и оскорблений, сколько она за все свои двадцать пять лет не видала. Домашние рабы не давали ей спать, гнали единственных доброжелателей из числа единоверцев, которых в усадьбе возле Карсиол, что по Валериевой дороге, было всего несколько человек. Далее легкого рукоприкладства и змеиных сочувствий, оскорблений и угроз не заходили. Даже прокуратор, все эти дни пускавший слюнки при виде «выскочки», отступил, когда Марция пригрозила ему — только дотронься и убью себя. Струсил! Сообразил, что Марция, являясь особо ценным имуществом, достанется кому‑нибудь из влиятельных и знатных, а те всегда сумеют спросить с виновника за причиненный ущерб. Эта мысль еще сильнее разжигала ненависть к этой «лакированной п…» — здесь прокуратор выразился грубо, прямо в лицо, намекая, что именно половым органом Марция заслужила непомерные для рабыни почести.

— Чем заслужила, — ответила женщина негодяю, — тем и заслужила. На все воля божья.

Теперь в коляске, не зная будущего, не в силах заснуть Марция испытывала что‑то похожее на отдых. Дивно было наслаждаться мирным поскрипыванием рессор, всхрапом коней, молчанием окружавших ее людей. Один, огромный, в военной форме — его называли Вирдумарием, — даже откровенно посочувствовал ей. Он приказал все разорванное — нижнюю тунику, шали, накидки — выбросить и одеться потеплее, в меха. Он раздобыл для нее много теплых шерстяных и шелковых одеял. Марция завернулась в них и, вспомнив, как Вирдумарий назвал ее «сестрой», чуть согрелась.

Скоро вновь начал досаждать холод. Уже почувствовав себя ледышкой, погрузилась в сон. Очнулась от потока тепла, согревшего грудь и спину. Марция резко села, откинула одеяла, огляделась. Сквозь занавешенные окна проступали пятна огней. Их было много. Наконец дверь открылась, и тот же германец молча, жестом пригласил «сестру» на выход. Марция не успела толком рассмотреть помещение. Какой‑то огромный полутемный зал с колоннадой вдоль стен. «Брат» пригласил пленницу сесть в стоявший рядом с коляской паланкин. Она подчинилась — Марция всегда подчинялась, она не спорила, ее сила была в молчании и в умении смотреть. Точнее, в умении сражаться взглядом. Это искусство она освоила в совершенстве и, только поглядывая на Уммидия, доводила того до исступления. Римский патриций ползал перед ней на коленях, умолял — возьми все! Возьми золото, возьми состояние, возьми дом, виллы, только разреши дотронуться.

— Дотронься, — разрешала Марция.

Однажды, в самом начале, когда ее оторвали от Бебия, разлучили с ребенком, когда привезли и запели в холодной, гнусной, полной тараканов и мышей комнате, Уммидий ударил ее, — почему молчишь, рабыня! — потом грубо овладел ею, потом ни с того ни с сего начал объяснять, что его величие ослепительно, а влияние безгранично. Сам император, то есть Марк, вынужден считаться с ним, а она подлая тварь не восторгается. Лежит как деревяшка! Потом расплакался, начал каяться. Признался, что уродился таким, что язык его — враг его, что если бы не близость ко двору, он уехал бы из Италии. Взял бы в управление провинцию — Марк, тем более племянник ему не откажут, — и укатил бы подальше. С ней в обнимку.

Много чего наговорил, а ведь она ни о чем не спрашивала. Только смотрела. Ей самой было удивительно, что на мужчин можно смотреть по— разному, но в любом случае этот язык они понимают лучше всего. Даже самые тупоголовые и грубые, последние убийцы и насильники понимают этот язык лучше, чем охи, ахи, крики, вопли, рыдания, обвинения, мольбы о помощи, насмешки, оскорбления — мало ли какая гадость порой выскакивает изо рта! Это все шелуха. То ли дело взгляд. Глаза пронзают насквозь, и если даже не уберегут от дурного, смутят душу негодяя, напомнят о неизбежной расплате.

Луций Коммод встретил ее в покоях прежней императрицы Фаустины, занимавшей ближайшее к Тибру крыло в доме Тиберия. Паланкин внесли в малую гостиную, здесь были установлены жаровни, было тепло. Он сам откинул занавеску, пригласил Марцию выйти.

Та на корточках, не обращая внимания на отсутствие грациозности в позе, выкарабкалась наружу, встала, поежилась, огляделась.

В зале было светло, все лампы зажжены. В правой стене два окна, украшенных коринфскими пилястрами, между ними двухстворчатая дверь, ведущая на балкон. Пол мозаичный, на стенах картины, изображавшие семейные женские радости — прядение шерсти, приготовление сыров, уход за домашней птицей, работы в поле, жертвоприношение Юноне, Боне Дее и Флоре. На одной из картин, резанувшей по сердцу, была изображена детвора.

В глубине зала еще одна дверь. Она была закрыта, возле нее стояли трое мужчин. Лица двоих были знакомы Марции, но кто они, сразу вспомнить не смогла. Один бородатый, другой из вояк, третий — толстяк красивыми вьющимися локонами, по — видимому, раб. Уже знакомый Вирдумарий занял место у главного выхода, он был в доспехах, вооружен. Рядом с паланкином находился еще один мужчина. Он был молод, высок, рыжеволос, приятен лицом. Судя по лицам присутствующих, велик и знатен, и хоромы вокруг не чета Уммидиевым. Молодой человек произнес.

— Здесь ты будешь жить.

Марция присмотрелась к нему, в ее темно — голубых глазах родился интерес. Она спросила.

— Ты — цезарь?

— Да, — кивнул молодой человек. — Ты моя законная добыча. Я давно мечтал познакомиться с тобой, Марция. Знаешь, въявь ты еще прекрасней, чем на картинке.

— На какой картинке? — заинтересовалась Марция. — Я не помню, чтобы Уммидий кому‑нибудь заказывал мой портрет.

Цезарь поморщился.

— Давай забудем об Уммидии. Навсегда. Это был дурной сон. Ты спала, Марция. Теперь проснулась, зачем вспоминать ночные кошмары?

— Я не вольна над памятью, хотя она у меня слабая. Так что это за картинка? На ней действительно изображена я?

Коммод жестом подозвал толстяка. Тот приблизился и протянул императору шкатулку. Император открыл ее и показал Марции.

Женщина взяла коробочку в руки и, прикусив нижнюю губу, долго, пристально вглядывалась в себя, шестнадцатилетнюю, свежую, без памяти влюбленную в Бебия. Беременную, счастливую… Лицо ее было спокойно, взгляд оставался ясным, улыбка легкой.

— Теперь я вспомнила, — она неожиданно засмеялась. — Эту шкатулку заказал у Поликтета Корнелий Лонг, мой прежний хозяин. К сожалению, мне тогда так и не довелось взглянуть на эту вещицу. Какая я была хорошенькая, правда? — она повернула в портрет в сторону Коммода.

Тот потупил взгляд.

— Сейчас ты еще лучше.

Марция искоса глянула на него, цезарь неожиданно и густо покраснел. Смешавшись, предложил.

— Может, хочешь отдохнуть с дороги?

— Да, но прежде объясни, что это за место?

— Это — императорский дворец. Здесь жила моя матушка Фаустина. Теперь здесь будешь жить ты.

— Если мне будет позволено выказать свое мнение, — тихо выговорила Марция, — я не хотела бы жить в покоях императрицы. Мне здесь не будет покоя.

— Не возражай мне! — повысил голос Коммод. — Я не терплю возражений! И не называй меня императором, меня зовут Луций, так и обращайся ко мне.

Он осторожно глянул на женщину и внезапно сбавил тон.

— Если, конечно, тебе здесь не нравится, можешь подыскать себе другое помещение. Сегодня переночуешь здесь, а завтра я прикажу Клеандру — это Клеандр, мой спальник и самый занудливый человек на свете. Он, правда, утверждает, что он бесконечно предан мне. Так вот завтра Клеандр покажет тебе дворец, и ты сама выберешь апартаменты. Но мне бы хотелось…

Он не договорил. Марция жестом заставила его замолчать, повернулась и поклонилась кудрявому, упитанному спальнику.

— Здравствуй, Клеандр.

Тот сначала растерялся, бросил испуганный взгляд в сторону императора и, не обнаружив опасности, промолвил.

— Приветствую тебя, Марция. Рад убедиться, что твоя красота вполне естественно соединена с умением разговаривать с людьми.

— У тебя есть жена, Клеандр?

Спальник окончательно смешался.

— Я — раб, Марция, — потом признался. — Есть. И дети есть, два мальчика.

— Это должно быть замечательно иметь детей. Я тоже хотела бы иметь ребенка…

— У тебя же есть мальчик, Марция! — воскликнул император.

— Есть, — охотно согласилась Марция. — Но для меня он умер. Мне никогда не позволяли встречаться с ним.

— Если ты желаешь, его доставят во дворец?..

— Не надо тревожить малыша. Он, наверное, уже подрос и все понимает.

— Я видел его, очень веселый и шумный мальчик.

— У Бебия? — спросила женщина.

— Ага, — кивнул император и неожиданно добавил. — Может, все‑таки приказать, чтобы доставили маленького Луция? Мне бы хотелось сделать тебе подарок.

— Я же сказала, не надо тревожить малыша. Он хорошенький?

— Вылитая мать, — подал голос подошедший поближе Лет.

— Это ты, Квинт? Я узнала тебя. До меня дошли слухи, что ты женился?

— Да, Марция, а это Тертулл. Ты тоже должна помнить его, он был вместе с нами в ту ночь.

— Спасибо, Тертулл, за помощь. Тебя вернули из Африки? Помню, Уммидий долго возмущался, что молодой цезарь простил тебя. Ты простил его, Луций?

Коммод вполне по — плебейски почесал голову.

— Знаешь, цезарю не пристало врать, — сокрушенно признался император. — Простить‑то я его простил, да только запретил писать стихи. Заставляю сочинять глупейшие отчеты. Он, вероятно, злится на меня, но что поделаешь, кто‑то должен воспеть мое царствование. Нельзя пускать это дело на самотек. Так как насчет подарка?

— Знаешь, Луций, все случилось так неожиданно. Я в растерянности. Скажи, почему ты решил поселить меня здесь, в комнатах своей матушки?

— Здесь я впервые увидал твой портрет. Я тогда был мальчишкой. У Бебия в руках была шкатулка. Я выпросил ее посмотреть. И с тех пор меня не покидала мысль увидеть тебя. Я никому не признавался в этом странной для цезаря, а потом и правителя мечте. Знаешь, мне было как‑то легче переносить побои, презрение, а порой и угрозы, когда я знал, зачем мне власть, и чем я должен заняться, чтобы ты открыла мне свое сердце. К сожалению, я ничего не знаю о тебе, но, глядя на тебя, не могу скрыть радость. Моя мечта оказалась пустым горшком по сравнению с прекрасной чашей, какую я вижу перед собой. Поверишь, когда я приказал привести тебя, места не мог найти. После смерти отца все как‑то пошло кувырком, везде обман, подлость. Каждый стремится надуть меня, продать, урвать кусок и сбежать. Я боялся, что и ты — обман и не более чем глупое воспоминание. Я рад, Марция, что ошибся. У тебя потрясающие глаза. Темно — голубые… Ты пришлась мне по душе. Рассуждаешь здраво, совсем как матушка…Это дает надежду… Порой я не знаю удержу и становлюсь как безумный. Мне бывает страшно, кажется, все люди — мразь и управлять ими самая неблагодарная доля на свете.

Он опустил голову, некоторое время молчал, потом неожиданно подался вперед.

— Видишь, я все и выложил. Поверь, я умолял взять меня на дело. Я был крепок, ловок, сумел бы пролезть в самую узкую щель. Знала бы ты, как я плакал в ту ночь. Потом нередко пускал слезу, дергал себя за пальцы. Знаешь, со всей силы!..

Он принялся отчаянно дергать себя за пальцы. Марция мягко положила свою маленькую ладонь на его подрагивающие кулаки.

Тот успокоился. После короткой паузы Марция улыбнулась.

— Хорошо, я останусь здесь жить.

Коммод усмехнулся.

— Я собирался сделать тебе подарок, а, выходит, ты одарила меняю. Я рад, Марция…

В этот момент его внимание привлек шум возле входной двери. Двери распахнулись, и в зал стремительно вошел Переннис. Вирдумарий попытался преградить вход, однако префект претория с силой отпихнул его в сторону.

— Государь! Измена пустила такие глубокие корни по всей империи, что дух захватывает.

Император насторожился, переспросил.

— Что, и в провинциях тоже?

Переннис развел руками и сокрушенно кивнул.

— Да, господин. Муммий, сын Квадрата, признался, что подговаривал легионеров в Африке поднять мятеж.

Марция, не убирая ладонь с рук императора, спросила.

— Разве Муммий в Риме? Помнится, отец еще шесть лет назад отослал его с глаз долой в Тингитану, на край земли.

Переннис замер, насторожился, внимательнейшим образом оглядел неизвестную ему женщину.

Ничего не скажешь, красотка хоть куда. Такая кого хочешь лишит рассудка. Волосы темно — русые, глаза удивительно большие и зрачки какого‑то неестественного, цепляющего за душу цвета. Прозрачная синь или темная голубизна. Сложена неплохо, будет пофигуристей Тимофеи. Новая пассия императора. Откуда она взялась? На всякий случай, лучше дать задний ход.

— Мне сообщили, что Муммий три дня как прибыл в Рим. Вероятно, рассчитывал успеть к началу заговора.

— Прости, Луций, — Марция обратилась к императору, — но мне трудно поверить, чтобы Муммий и Уммидий были заодно. Они ненавидели друг друга. Муммий верно явился в Рим за наследством? Он, как я слышала, твой родственник?

— Да, двоюродный брат, — отозвался помрачневший цезарь. Он помолчал, потом спросил, обращаясь к самому себе. — Кого он там, в Тингитане, мог подбивать на заговор? Там и войск регулярных нет.

— Луций, ты обещал сделать мне подарок?

— Да, конечно. Я никогда не отказываюсь от своих слов.

— Прости Муммия, даже если он по глупости и наговорил что‑нибудь недозволенное.

Все замерли. Тертулл затаил дыхание — он сам был крайне заинтересован в помиловании, но попробуй только заикнись об этом. Многим было ясно — хватит, пора остановиться, иначе страна выйдет из‑под контроля. Однако стоило только в самой осторожной форме заикнуться о приостановке казней, как на голову смельчака немедленно обрушивались громы и молнии. Коммод начинал язвить, потом, распаляясь, уже просто орал на столбенеющего перед ним придворного. А здесь какая‑то рабыня. К изумлению присутствующих Коммод воскликнул.

— Марция, чтобы услужить тебе я готов простить всех моих врагов! Пусть завтра же их выпустят на свободу. Слышишь, Тигидий, всех, кто сидит в застенках!

— Но, государь! — воскликнул префект, — разумна ли эта мера? Геркулес никогда не прощал врагов.

— Но и страдал по всякому невинно убиенному гражданину. Вспомни кары, которые обрушили на него боги за убийство собственных детей, за гибель кентавра Хирона. Я не желаю терпеть смертные муки по твоей вине, Тигидий. Завтра я лично проверю, насколько виноват каждый из посаженных тобой под арест граждан.

— Это верное решение, Луций, — сказала женщина. — Но будь последователен, прикажи вернуть Муммию то, что ему причитается из наследства.

Клеандр, стоявший поблизости, пробурчал.

— В народе уже поговаривают, что кое‑кто слишком нажился на этих казнях.

— Как ты сказал? — встрепенулся император. — Поговаривают?.. Тигидий, ты слышал? С утра жду тебя в судебном зале дома Домициана. Клеандр, тебе быть, и тебе, Эмилий Лет. Хотя ты, Квинт, оказывается, растяпа. Почему же ты упустил Матерна. Где Матерн? Почему не привез его голову?

— Он спрятался в лесах, — вступился за своего трибуна Переннис. — Его банда разгромлена, он уже никогда не сможет подняться.

— Хорошо, — согласился император, потом обратился к Марции. — Ты устала? Отдыхай. Я приду к тебе завтра.

Глава 3

Тертулл, пригревший в своем доме дочь злоумышленника Анулея Норбана Октавию — очень хорошенькую и перепуганную до смерти девочку, испытал радость, когда юная Норбана призналась ему, что он ей не противен, и она готова разделить с ним супружеское ложе. Правда, свадьбу решили отложить до лучших времен. Страшно было дразнить цезаря и давать пищу завистникам и злопыхателям, объявляя о помолвке придворного историографа с дочерью государственных преступников.

Придворный историограф и сам понимал, что пребывание в его доме такой опасной особы грозило немалыми неприятностями, однако расстаться с понравившейся ему девицей не желал. Он без конца ломал голову — как быть? Может, рискнуть и напрямую поговорить с императором? Что, собственно, может возразить молодой цезарь на вполне житейскую и еще достаточно распространенную в Риме потребность завести семью, ведь Коммод только и делал, что выставлял себя поборником древних нравов, защитником домашнего очага, противником новомодных и внушающих презрение к крепкой семье веяний.

Действительно, в ту пору брак в столице империи выродился в какое‑то гнусное, исключительно юридическое и потому, в глазах общественного мнения, позорное деяние. Женились и выходили замуж исключительно с целью вырваться из‑под опеки родителей, после чего пускались во все тяжкие. Еще более ста лет назад Сенека горько шутил, что в Риме есть женщины, которые считают свои годы не по количеству сменившихся консулов, а по количеству мужей, которые у них были. Женщины отказывались рожать, средств контрацепции в ту пору в Риме насчитывалось около десятка — от примитивных химических* (сноска: У Плиния есть такие строки: «Они утверждают, что если перед соитием натереть мужской член кедром (т. е. кедровым маслом или смолой) зачатия не произойдет». (Плиний, XXIV, 11) и механических, до изощренных магических. Если и это не помогало, можно было обратиться за содействием к повитухе, которая ловко устроит выкидыш. Ничто не делало богатого человека особенно дорогим и любимым для друзей как бесплодная жена. Кое‑кто из писак утверждал, что единственное преступление в городе — это оставить после себя детей.

Тертулл прикидывал — вряд ли император станет возражать и против избранницы. Норбане всего четырнадцать лет. Несмышленыш!..

Однако стоило только представить, как он, улучив удобный момент, заводит разговор о женитьбе, называет имя избранницы, как далее уже не мог совладать с воображением. Перед глазами проплывала одна жуткая картина за другой. Он не мог шевельнуться, члены цепенели, начинало сосать под ложечкой.

Тертулл подумывал — может, отправить Норбану на время в провинцию? Тоже не выход. Однажды не выдержал и поделился бедой с вдумчивым и не выставляющим себя откровенным злодеем Клендром. Спальник успокоил поэта. Объяснил — нет ничего преступного в связи с Норбаной! Обещал провентилировать этот вопрос с цезарем. Спустя несколько дней признался — ему приснилась Минерва. Потревожила и сообщила, что не все то золото, что блестит, и дочь за отца не отвечает. В случае чего, пообещал спальник, я помогу тебе. Сердце также обнадежил ласковый разговор Марции с цезарем, его внезапная решимость объявить амнистию всем, кто к тому моменту ждал казни в Карцере, в подвалах дворца, в темницах дома Калигулы. Там еще было достаточно материала для высасывания богатств, вписывания кое — кого в завещания.

Удивительно, но Коммод решительно довел до конца свое решение проявить милость. Так случалось не часто. Император не поленился лично спуститься в подвалы и допросить нескольких отъявленных, как их представил Переннис бунтовщиков. Вся их вина состояла в том, что они были богаты — в этом Коммод убедился сразу после начала допроса. Не затягивая дела, он предложил подследственным мировую: те переписывают на его имя половину состояния, после чего могут убираться прочь. Он, цезарь и август, гарантирует им личную безопасность и неприкосновенность оставшегося имущества. Задержанные пали к его ногам и облобызали колени.

До самого Нового года Рим праздновал чудесное спасение жизни императора. В храмах, посвященных древнейшим римским богам, совершались жертвоприношения в честь божественного провидения. Не отставали также последователи новомодных культов Гермеса Трисмегиста и солнечного Митры. В храме Эскулапа, расположенном на острове посреди Тибра, были проведены таинства, обещавшие правителю крепкое здоровье и долгую беспробудную жизнь.

Жрецы храма Исиды на Марсовом поле, обеспокоенные подобным усердием соперников, решили провести мистерию, на которую был приглашен сам император. Переннис уверил императора, что чудеса, сотворенные Полевой богиней, неисчислимы. Кому, как не приравненному к богам владельцу Рима, подружиться с вечной заступницей смертных, охранительницей жизни. Коммод заинтересовался невиданным ранее зрелищем и согласился принять участие в тайном обряде, после которого благодатная и могущественная Исида примет его как родного сына, мужа и отца.

Торжественная церемония была проведена в день весеннего равноденствия. Обнаженный по пояс Коммод был включен в состав праздничной процессии. Поставили его между жрецами. Распевая гимны, на этот раз особенно многочисленная процессия обошла храм, затем направилась к священной роще. В этот торжественный момент цезарь внезапно принялся колотить следовавших возле него жрецов по бритым наголо головам врученной ему святыней — жезлом с изображением бога Анубиса. После окончания скомканной церемонии Коммод горячо пожаловался Тертуллу.

— Поверишь ли, Постумий, все началось просто замечательно. На душе такая благость. Сладкая музыка, все вокруг в белом. Я уже всерьез уверовал, что Исида — мощная богиня, и что же я замечаю вокруг. Один из жрецов, державший ее изображение, зевает, другой чешется, третий вообще обнаглел и посмел пустить ветры. И это в моем присутствии! Рядом с братом, сыном и мужем Исиды?! Необходимо было сразу привести их в чувство, чтобы они тоже испытали благоговение и восторг.

В день праздника Конкордии (22 февраля) городские магистраты постановили соорудить статую императора и поставить ее на форуме рядом с изображениями его великих предшественников. Коммод поддержал это решение, заметив, что народ должен знать своих героев в лицо, однако остроумно добавил, что не желает стоять в толпе. Установить изваяние следует там, где оно принесет наибольшую пользу для общества.

На очередном собрании коллегии Геркулеса император обратился к присутствующим, где, по их мнению, полезней всего поставить статую императора? Предложения посыпались самые разные — от Старого форума, до создания нового, имени Коммода (ее озвучил Дидий Юлиан), где и вознести под небеса неслыханной высоту колонну, на вершине которой водрузить героя, указывающего палицей путь к светлому будущему.

Коммод недоуменно поглядел на Дидия.

— Как же я, дядюшка, смогу палицей указывать направление? И кто сумеет снизу разобрать, куда указываю? Памятник должен был предельно лаконичен, напоминать о главном. Что есть самое главное в настоящий момент?

— Уничтожение врагов, величайший! — опередил всех с ответом новый префект претория.

— Тигидий, у тебя только кровь и грабеж на уме. Где сила разума, где воплощенный замысел борца за справедливость? А что думает по этому поводу наш знаменитый стихотворец? — император повернулся к Тертуллу.

Тертулл уверенный, что слово «знаменитый» цезарь вплел ради насмешки, тем не менее, испытал что‑то похожее на прилив гордости и радости — все‑таки ценит и какая никакая слава у него все‑таки есть, — начал так.

— По моему мнению, господин…

Коммод перебил его.

— Нас интересует не мнение, а дельный совет. Или ты, — он погрозил стихотворцу указательным пальцем, — сраженный чарами дочери Норбана и тем самым проявивший недопустимую мягкотелость и близорукость к врагам империи, уже не в состоянии испытывать вдохновение в моем присутствии? Давай, Тертулл, выкручивайся. Просвети нас, погрязших в казнях и злодействах.

Поэт смешался, его густо бросило в краску. Гости захохотали. Кроме императора, по — прежнему пристально, с серьезным выражением лица, разглядывавшего проявившего мягкотелость стихотворца.

— Смелее, смелее, — поддержал придворного историографа повелитель.

— В детстве, читая о подвигах Геракла, меня более других поразил его бой со Стимфальскими птицами. В бою с ужасающими порождениями Марса, мечущими на земли стальные перья, ему пришлось проявить не только храбрость и силу, но и выдающееся искусство стрельбы из лука, изворотливость и римскую ловкость.

— Ближе к теме, — предупредил цезарь.

Каждый раз, когда на ум Коммоду приходила какая‑нибудь дерзновенная и откровенно невыполнимая идея, он непременно обращался к поэту. От этих вопросов Тертулла сразу бросало в жар. Подобных идей у Коммода было пруд пруди, и попробуй возрази, сострой скептическую гримасу! В скептика мог тут же полететь золотой кубок или тарелка, а то и кусок куриного мяса или рыбы. Правда, потом, все увесистое, что попало в несчастного, объявлялось подарком цезаря, и гость мог забрать эти предметы домой. У Тертулла уже скопилось в доме несколько золотых сервизов, а серебряных ложек, плошек, фиалов, кратеров и тому подобных кухонных принадлежностей сразу и не сосчитать. Однажды ночью, вволю налакомившись Норбаной, он признался любимой, что рано или поздно наступит момент, когда Коммод «зафинтилит» в него мраморным канделябром, бронзовыми водяными часами, переносной жаровней или полуметровым бронзовым рогом для вина, и ему, бездарному историографу, трусливому царедворцу и, вообще, падшему поэту, придет конец. Норбана начала успокаивать поэта, пальчиками на ногах почесывать ему икры. Тертулл вмиг растаял и вновь погрузился в нее.

Вот и на этот раз Тертулл перевел дух и попытался придумать что‑нибудь заковыристое, неожиданное, способное заинтересовать императора. Теперь Норбаны рядом не было. Он спросил себя, зачем завел разговор о Стимфальских птицах? Зачем брякнул, что это его любимый подвиг? Собственно Тертуллу как всякому здравомыслящему человеку было плевать на лернейских гидр, стимфальских птиц, быков, коней Диомеда и прочих сраженных героем чудищ, а также на похождения, погромы, оргии, которые устраивал легендарный грек по поводу и без всякого повода, но попробуй объявить об этом вслух! Так, с горечью добавил про себя Тертулл, по части изобретения немыслимых, противных разуму и добронравию выдумок, все, кто был близок к Коммоду, становились немножечко Коммодами.

— Я жду, — напомнил император.

В триклинии стало тихо как на кладбище. Между тем цезарь уже примеривался к тяжелому бронзовому подсвечнику, что стоял возле него.

— Я полагаю, — прокашлявшись, продолжил стихотворец, — повелитель должен быть изображен с луком в руках.

Коммод в раздумье повел головой, затем кивнул.

— Может быть. Но где поставить?

В этот момент Тертулла осенило! Божья искра осветила тьму, пробила страх, все стало ясно. Он даже привскочил со своего ложа.

— Напротив храма Кастора и Поллукса, где собирается на свои заседания сенат! Поставить так, чтобы каждый выходящий из храма был уверен, что мраморный Геркулес целит в него. Это будет доходчиво и вразумительно.

Император захлопал в ладоши. Лица гостей сразу просветлели.

— Ловко придумал, стихоплет, — поднял фиал император. — За тебя. А то распустил сопли. Со страху, небось, коленки задрожали. Выходит, человека стоит только попугать, он такое способен выдумать, что никакому образованному умнику на досуге и не приснится.

Император внезапно посерьезнел.

— Я шучу, и впредь предупреждаю, чтобы ты, Тертулл, и вы все прочие, перестали дрожать и за каждым моим вопросом видеть смертный приговор. Здесь собрались друзья. Я не наказываю за шутку, даже самого оскорбительного свойства, я сам не прочь пошутить. Я всегда готов понять человеческие слабости, только не тряситесь вы в моем присутствии как коровы на бойне. Назовите мне хотя бы один случай, когда я казнил бы невинного?

Гости встретили его призыв общим благожелательным молчанием. Коммод рассердился.

— Опять заткнулись! Ладно, пусть вас судят боги, а на мою долю выпало защищать вас, проявлять снисходительность и верить, что добродетель сильнее порока. Тертулл, ты успокоился? — спросил император.

— А ты, Луций уже приготовил канделябр, чтобы швырнуть в меня, если тебе не понравиться мой ответ?

Все расхохотались.

— Ты прав, — кивнул Коммод и, усмехнувшись, добавил. — Беда в том, други, что все вы втайне мечтаете, чтобы я весь вечер швырял в ваши дурацкие головы золотую и серебряную посуду. А тебе поэт, награда. Видишь картину, изображающую переход римской армии через Альпы? Она твоя.

В тот день симпозиум, устроенный по поводу выбора места для памятника императору, закончился рано. Коммод был откровенно не в духе. Ближе к полночи разогнал гостей и отправился к Марции.

Успел вовремя.

Два стражника, охранявшие вход в вестибюль, ведущий в апартаменты Марции, скрутили стремившуюся в покои наложницы Криспину. В руке у супруги был кинжал.

Император даже не подошел к супруге. Стоял, смотрел издали, наблюдал, как, наконец, один из гвардейцев сумел вырвать кинжал, другой осторожно, обхватив супругу императора за пояс, понес ее вон. Некоторое время с удовольствие подергал себя за пальцы. Отметил, что преторианцы в точности выполнили его приказ — никого и близко не подпускать к дверям покоев Фаустины. На этот счет опыт у императора был. На миг вспомнилась Кокцея. Перед тем, как отправиться в спальню к Марции, вызвал Клеандра. Распорядился отправить обезумевшую Криспину в дом ее отца на Целийском холме и больше ни под каким видом не пускать во дворец.

Когда спальник поклонился, полагая, что разговор окончен, император, спохватившись, добавил.

— Этих, что стоят на посту в начале коридора, наградить фалерами (медалями) за боевую доблесть.

— Не слишком ли, господин? Может, выдать деньги.

— Деньги нам и самим нужны. Впрочем, распорядись насчет донатива.* (сноска: Разовые выплаты, которые офицеры и солдаты получали от государства, как при Республике, так и при Империи, по случаю триумфов, прихода к власти государей, важных событий в жизни императорской семьи, добросовестного выполнения своих обязанностей, и даже мятежей, которые следовало прекратить ценой золота.)

* * *

Рим не был бы Римом, если бы через несколько дней после установки статуи некий мим, выступая на Овощном рынке, не спел куплеты, в которых были такие строки:

Стоит, грозит посмешище, пугает горожан.

Из лука он прицелился, но попадет ли в цель?

Услышав от префекта города эти стихи, Коммод рассвирепел.

— Они до сих пор сомневаются?! Им мало слона? Сколько они хотят — сто, двести, триста зверей? Пусть будет триста, я уложу их всех, тогда посмотрим, осмелятся ли писать обо мне дрянные стишки.

С того дня, как император занялся подготовкой к осуществлению очередного подвига, все государственные дела были переложены на плечи Перенниса. До самого начала Римских игр никто не смел тревожить правителя без его ведома. Сам Коммод все это время усиленно тренировался в стрельбе из лука и метании дротиков, дневал и ночевал в казармах гладиаторов. Эмилию Лету было поручено организовать доставку животных, которых спешно принялись отлавливать во всех концах империи.

Тертуллу были поручены сенаторы. Поэт и его помощник Виталис должны были составить из них хор, воспевающий подвиг героя. Один из торжественных гимнов, сочиненных Тертуллом — «Иди на бой, непобедимый, и сокруши врагов» — вызвал одобрение цезаря и награду в двадцать пять тысяч сестерциев. Кроме того, сенаторам и всадникам было предписано выкрикивать ободряющие правителя лозунги.

Сенаторы не возражали ни против исполнения гимнов, ни против выкрикивания лозунгов. Только один из них, дряхлый Цецилий Руф, спросил.

— Тертулл, не сочти за дерзость, но как нам поступить, если в решительный момент кого‑то из ликующих вдруг разберет беспричинный и позорящий цезаря смех?

— Запаситесь листочками лавра, и как только кто‑то почувствует, что более не в состоянии сдерживаться, пусть начинает их жевать. Мне помогает, — признался Тертулл.

Средство и в самом деле оказалось на редкость полезным и действенным, особенно когда цезарь, срезавший голову страуса с помощью особого рода стрелы, наконечник которой имел форму полумесяца, подхватил с арены птичью голову, приблизился к ложе, где стояли отцы народа, и, указав острием меча на трофей, пригрозил им клинком. Все завопили еще громче: «Ты мастер своего дела, ты первый, ты счастливейший из людей! Ты — победитель, ты будешь победителем всегда! Амазоний, ты — победитель!». Тертуллу самому пришлось воспользоваться своим же советом, так как нельзя было без смеха смотреть, как лишенные голов птицы еще некоторое время продолжали бег, затем кувырком валились на землю.

Первых сто медведей Коммод сразил из лука с высоты галереи, окружавшей арену. Мишень выбирал не спеша, некоторое время следовал за выбранным зверем, затем выстрел — и грозный лесной великан валился на песок. Утомляясь, цезарь пил сладкое холодное вино из чаши, имевшей форму булавы; это вино подавала ему Марция. В эти минуты народ и сенаторы приветствовали его выученными заранее криками.

На следующий день в промежутках между скачками и заездами квадриг он заколол слона, тигра и бегемота. Третий день был объявлен решающим, когда каждый мог убедиться, что сила, боевой дух и воинское искусство Геркулеса нашли достойного наследника. С утра, с коротким полуденным перерывом, до вечера Коммод убил триста собранных по всей империи животных, среди которых были львы, тигры, медведи, леопарды, два носорога и около десятка неведомых чудовищ. Их называли «жирафами». Вид жуткий — шеи непомерно длинные, на голове рожки. К огорчению публики и самого императора, эти чудовища никак не соответствовали ужасавшим слухам, распространившимся по Риму при их доставке в столицу. Звероловы, а затем и купцы утверждали, что более злобного и дикого зверя нигде в мире не сыскать. На деле жирафы сразу ударились в панику и безропотно гибли, поражаемые не знающим пощады Коммодом.

Император разил зверей дротиками. После окончания подвига ответственная комиссия из самых уважаемых сенаторов, жрецов, весталок и представителей купеческих коллегий произвели осмотр поля битвы и во всеуслышание объявили, что на триста зверей «римский Геркулес истратил ровно триста дротиков, ни единым больше. Все звери поражены в глазницы, даже те, кого вытаскивали на арену в клетках».

На последовавшем в тот же день пире Дидий Юлиан в открытую провозгласил Марка Аврелия Коммода Антонина Августа богом.

— Ибо, — Дидий вскинул руку вверх, — кто из нас в состоянии повторить подобный подвиг? Чья рука обладает такой же непомерной силой, глаз — меткостью? Чье тело не знает усталости? Есть ли на свете смертный, обладающий таким же нечеловеческим искусством?

— Нет! Откуда! Где сыскать такого?! — нестройно, но громко и страстно заголосили в зале.

— Прими же, повелитель, почести, достойные небожителя! — воскликнул Дидий.

Он хлопнул в ладони, и в зал под звуки труб, переливы флейт и пение хора внесли длинный жезл Юпитера, маленькую золотую фигурку богини Виктории, стоявшую на мраморном шаре, а также связку серебряных молний. Коммод, обнаженный по пояс, сел на подготовленное заранее кресло без подлокотников. Жезл принял в левую руку, в правую взял мраморный шар, развернул его таким образом, что богиня Победы державшая в правой руке лавровый венок, а в левой ветвь кипариса, оказалась повернутой к гостям.

В зале грянула овация, крики, призывы, наконец, сенаторы дружно затянули «Иди на бой, непобедимый, и сокруши врагов».

С того дня новому Геркулесу понравилось совершать подвиги. Теперь их устраивали каждый месяц. В конце третьего года царствования император наконец решился проверить свое искусство и мощь в гладиаторском поединке. Опыт оказался удачным, он победил известного всему Риму Аттилия — живодера, на следующий день Афиниона и, наконец, сицилийца Тимофея, пердуна и похабника, каких свет не видывал. Все они отделались мелкими ранениями и получили за достойное поведение на арене по двести тысяч сестерциев.

Войдя во вкус, Коммод потребовал от устроителей игр достойную его мастерству оплату. Сошлись на двадцати пяти тысячах драхм в день. Не обходилось, правда, без накладок. Так однажды уже на третьем году царствования Коммода на трибунах оказалось очень мало зрителей. Проведя специальное расследование, эдилы* (сноска: Ведали устройством зрелищ, городским благоустройством, наблюдали за состоянием общественных зданий, осуществляли полицейский надзор.) установили, что кто‑то из недоброжелателей распустил слух, будто во время одного из намечаемых сражений со зверями, император намеревается стрелять в зрителей. Наслышавшись об удивительной меткости цезаря, народ быстро сообразил, что от стрел римского Геркулеса вряд ли убережешься, а награды за посещение цирка никакой.

Зачем рисковать?

В следующий раз каждому, явившемуся на игры, выдавали по сто сестерциев и по модию хлеба. Теперь на трибунах шла драка за лучшие места, несмотря на то, что слух укрепился, и в городе утверждали, что цезарь не прочь воплотить эту идею в жизнь.

«Эта сплетня, пущенная недоброжелателями императора, была беспардонно далека от действительности, — писал Тертулл в далекий Сирмий. — Предположение, совершенно противоположное намерениям императора, не забывавшего лишний раз подчеркнуть, что его опора — римский народ без различия национальностей, состояния и места жительства. Цезарь всегда утверждал, что именно только римский народ сумел создать непобедимую армию и в бой ее вести может только богоравный Геркулесу воитель. В этом он последователен и тверд, чего не скажешь об остальных его решениях, намерениях и поступках. Криспину, например, которую он честным образом взял в жены, по причине супружеской неверности приговорили к ссылке. В прелюбодеянии я не сомневаюсь, Криспина глупа и похотлива, но, признаюсь честно, Бебий, я не могу обвинять ее. Брошенная, изгнанная из спальни мужа, она пустилась во все тяжкие. Соглядатаям Клеандра было мало работы, и все‑таки ее вина, на мой взгляд, куда меньше, чем преступления того, кого ты когда‑то называл боевым товарищем.

Рим уже стонет под властью Перенниса. Кое‑кто уже вслух обвиняет его в попытке захватить трон. Как иначе назвать назначение сына Тигидия наместником в Иллирик и предоставление ему, двадцатилетнему молокососу, права командовать всей Северной армией. Скольких Переннис обобрал, скольких ограбил, каких только злодеяний не совершили его подручные, особенно некий Теренций, а цезарь словно оглох и не слышит людей, озабоченных узурпацией власти. Более того, на последних играх случился крупный скандал, о чем я с болью в сердце сообщаю тебе.

В разгар празднества, когда император, одолев с десяток медведей и одного носорога, решил передохнуть, в его ложу ворвался странного вида старик. То ли стража не доглядела, то ли Вирдумарий вовремя потерял бдительность, не знаю. Кто, ты думаешь, вбежал в императорскую ложу? Никогда не угадаешь — спальник Марка Аврелия Феодот. Он совсем одряхлел, но видел бы ты его глаза, когда, указав пальцем на префекта претория, он закричал.

— Самое время, Коммод, справлять празднество и заниматься избиением зверей, когда к твоей шее приставлен меч. Опасность не то, чтобы вдали, она уже придвинулась. Она уже нависла над тобой! Если не убережешься, не заметишь, как погибнешь. Предатель собирает против тебя силу и деньги, а его сын подговаривает иллирийское войско устроить мятеж. Если ты не предупредишь его, ты пропал.

Коммод оцепенел. Тигидий — его лицо вмиг налилось кровью, — бросился к старику, принялся трясти его. Потребовал, чтобы тот признался, кто подговорил его и почему он солгал, почему навел напраслину. Затем приказал схватить его.

Два дня цезарь безмолвствовал, на третий старика сожгли заживо на арене в перерыве между сражениями гладиаторов. Глашатай объявил, что бывший спальник Марка наказывается за ложь и напраслину, возведенную им на лучших людей.

Урок был понят. Переннис получил награду, теперь никто не осмеливается ему перечить. Однако в городе теперь только и говорят о возможном заговоре. Вдруг как по взмаху магического жезла начали открываться странные подробности и обстоятельства, связанные с управлением государством. Будто бы Переннис связан с каким‑то разбойником, не знаю, как его зовут, то ли Гектор, то ли Виктор, и, мол, этот разбойник уже затаился в Риме, а вместе с ними и боле пятисот преданных ему, отъявленных негодяев. Преступники должны замутить воду и сразу после убийства императора так припугнуть римский плебс, чтобы никто из черни и пикнуть не мог. К тому моменту Тигидий подкупит преторианцев, его сын — легионы Северной армии, тогда власть безраздельно окажется в руках Перенниса. Ничего более фантастического я за свою жизнь не слышал. О том же заявил и наш Геркулес на очередном собрании нашей коллегии.

Я не знаю, что и думать. На всякий случай имей в виду, в Риме что‑то замышляется. Хорошо, что ты увез семью в Сирмий. Я тоже подумываю отправить Норбану в сельское имение. Да, Бебий, у меня, бывшего ссыльного, бывшего поэта, бывшего человека, появилось имение. Чьим оно было раньше, не скажу. Испытываю стыд».

Из письма Клеандра наместнику обеих Панноний Корнелию Лонгу Младшему.

«…положение угрожающее. Мы висим на волоске. Луций потерял голову от страха и собирается бежать под защиту твоих легионов, однако выехать из города он уже не волен. Богами клянусь, Бебий, только на тебя вся надежда, не дай сыну Перенниса взбунтовать Северную армию. По моим сведениям, выступление намечено на конец года, когда должны быть произведены выплаты войскам. Выплаты задержат, доведут солдат до исступления, до бунта. Стоит им только провозгласить имя подсунутого им нового императора, как денежки сразу найдутся. Одновременно поднимутся преторианцы, которых уже хорошо смазали золотом, а эти ребята, как тебе известно, всегда следуют за тем, у кого толще кошелек.

Радуют сообщения из провинций. Все полководцы Марка — Публий Пертинакс, Сальвий Юлиан, наместник Африки и лучший полководец прежнего правителя Септимий Север, наместник Британии Ульпий Марцелл, наместник Вифинии Клодий Альбин — встревожены, все клянутся в верности моему хозяину, однако выступать на помощь не спешат. Отговариваются тем, что это не выход. Стоит кому‑нибудь из них или всем сообща выступить первыми, пусть даже и по приказу императора, Переннис тут же дезавуирует это распоряжение, объявит себя защитником Коммода, а выступившие на защиту законного принцепса полководцы будут объявлены мятежниками. В удобный момент он втихомолку ликвидирует принцепса и свалит убийство на мятежников. Руки тогда у него будут развязаны. По моему мнению, Переннис только того и дожидается, чтобы у кого‑то из тех, кто обладает силой и, прежде всего, у императора (который, к сожалению, оказался лишен всякой силы), дрогнули нервы. Лучшей услуги ему и предоставить невозможно. Мне с трудом удалось втолковать Луцию, какую хитроумную ловушку подстроил ему Переннис.

Император совсем сник. Окончательно добила его посылка из провинции, где у Перенниса тоже есть верные люди. У одного из тайных гонцов были захвачены золотые монеты с профилем Перенниса на аверсе и надписью: «Имп. Тигидий Авг.». На реверсе изображена Капитолийская волчица и два младенца, сосущие молоко из ее сосков.

Коммод до сих пор не может взять в толк, зачем Переннису, имея такое прекрасное настоящее, понадобилось жертвовать будущим? Если бы не Марция — да, Бебий, она теперь живет в покоях Фаустины, — цезарь окончательно бы раскис. Луций прячется у своей же наложницы, в городе и на торжественных церемониях не появляется. Боится.

Бебий, у этой женщины несгибаемый дух, надеюсь, у тебя тоже. Если у тебя есть дельные советы, немедленно сообщи, что можно предпринять в такой обстановке, но в любом случае удержи насколько возможно переданные под командование Валерию Переннису легионы от бунта. Хотя бы дай нам знать, на какие легионы мы можем рассчитывать. По моим подсчетам, даже если обнадеженный всеми знамениями Переннис выступит, у нас остается надежда, что, по крайней мере, три легиона будут на нашей стороне, а это, как никак, сила.

Не буду скрывать, что Переннис отлично подготовил свое выступление. Дело дошло до того, что он вошел в тайные сношения с Виктором Матерном, разбойником и грабителем, который вволю погулял в провинции Аквитания. Когда в Аквитанию был отправлен Лет, охотник, извещенный Тигидием, сумел вырваться из организованной ему ловушки и с лучшими, если такое слово уместно в данном случае, своими людьми перебрался на север Италии и отсиделся в Циспадане. Теперь его обнаружили в окрестностях Рима, и это неспроста. Коммод обвиняет Лета в предательстве, но я воззвал к его разуму, заметив, что Квинт первым сообщил, что встретил людей Матерна в Риме. Зачем ему признаваться в этом, возьми он сторону своего префекта.

Итак, постарайся удержать свои легионы. Если сможешь, заплати им из своего кармана, а мы здесь постараемся потянуть время, потому что время — наше единственное спасение. Оно работает на нас. Как только Переннис выступит, нам в любом случае необходимо спасти цезаря. Ради Рима, ради сохранения державы, потому что иначе вспыхнет гражданская война. Ни Пертинакс, ни Севeр, ни Марцелл, ни Альбин, никогда не примирятся с узурпацией власти. Владычество Тигидия для них верная гибель. Впрочем, для тебя тоже. Для всех нас этот мятеж грозит гибелью. Вспомни Тацита, описывавшего первую гражданскую войну, начавшуюся после смерти Нерона. Тогда у римлян было только двадцать пять легионов, и от солдатских грабежей и нескончаемых убийств в Италии пало несколько сотен тысяч человек. Ныне у нас сорок легионов, то есть солдатни развелось как крыс. Как только вся эта увешанная оружием, склонная к разбою не меньше, чем Матерн с своими людишками, кровожадная свора обрушится на честных обывателей, всем будет худо. Твоей Клавдии тоже. Решай, Бебий!»

Глава 4

Получив послание от Клеандра, Бебий не стал медлить. Предупрежденный Тертуллом, ознакомленный от верных друзей в столице с подлинной картиной событий, услышав призыв императора о помощи — вряд ли Клеандр решился связаться с ним только от своего имени, — легат — пропретор быстро принял решение. Уже через сутки, в октябрьские календы (1 октября), Лонг во главе пяти десятков мавританских конников, спешным порядком отправился в Италию.

Момент оказался на редкость удачный — в эти же дни сын Тигидия Валерий отправился в Нарону, самый дальний город провинции Далмация, где располагался лагерь самого дикого и необузданного соединения в римской армии — IV Флавиева Счастливого легиона. Подбить этих головорезов на выступление не составляло больших трудов. Оттуда, по сообщениям соглядатаев, Валерий собирался отправиться в Верхнюю и Нижнюю Мёзии.* (сноска: Провинции, расположенные по правому берегу Дуная вплоть до его устья (на территории современных Болгарии и Румынии). С востока они граничили с провинциями Далмация и Нижняя Паннония. На юге в Фракией и Македонией.

)Эту поездку Бебий однозначно квалифицировал как прямое свидетельство того, что Переннис перешел к решительным действиям, и его сынок, по приказу отца, отправился поднимать легионы.

Клеандр прав — как бы не был слеп и глух новый Геркулес, однако после подвига Феодота, никогда не любившего наследника, постоянно подвергавшего его порке, но в решительную минуту ради исполнения долга пожертвовавшего жизнью, тянуть с мятежом более не имело смысла. Никого не могли обмануть ни бурная вспышка доверия в отношении префекта претория, которую, по настоянию Клеандра, продемонстрировал император, ни врученное ему памятное копье «За боевые заслуги». Прав спальник и в том, что поднимать сейчас верные императору легионы, значит, развязать Переннису руки, дать повод обвинить в мятеже других и выступить в роли защитника законного императора. В любом случае Коммод попадет в такие тиски, из которых ему уже не вырваться. К сожалению, возможностей исправить положение у верных Коммоду граждан оставалось очень мало.

Что касается Валерия… Соглядатаи при его ставке донесли, что младший Переннис издал распоряжение следить за легатом — пропретором и докладывать ему обо всех его передвижениях. Другими словами, отправляясь в Далмацию и далее на восток, супрефект даже не попытался нейтрализовать наместника обеих Панноний с его тремя легионами и перекрыть все дороги, ведущие в Италию. Это была серьезная ошибка двадцатилетнего молокососа, не имевшего опыта в подобных делах.

Пусть следят, усмехнулся Бебий, пусть докладывают, на это, принимая в расчет размеры провинций, уйдет по меньшей мере месяц. На этот срок руки у Бебия будут развязаны. Оставалось только толково воспользоваться допущенным молокососом промахом.

Перед самым отъездом из Сирмия, уже простившись с Клавдией и детьми, он еще раз спросил себя — может, все‑таки подождать? Посмотреть, как обернется дело в Риме, а потом уже примкнуть к сильнейшему? Вполне разумная в его положении тактика, однако, рассмотрев дальнейший возможный ход событий, Бебий решил — выбора у него нет. Он должен попытаться спасти новоявленного Геркулеса. Дело даже не в присяге. Счастье его семьи действительно напрямую зависело от того, кто сядет на место принцепса в Риме. Среди всех всевозможных преемников Коммода Переннис был единственным, кого ни в коем случае нельзя было допускать до власти. Если этот ублюдок дорвется до императорского жезла, его, Бебия, казнят если не в первом, то втором десятке. Обычная предосторожность, а может, зависть, заставит Тигидия расправиться с прежним дружком. Даром, что ли, Переннис отмалчивался в Виндобоне! С Коммодом, в конце концов, можно договориться, с Тигидием — никогда.

Трехнедельный путь до столицы Бебий и его всадники преодолели за девять дней. Всю дорогу всадники кутались в длинные солдатские плащи, каждый имел запасную лошадь. Впереди отряда скакал глашатай, наряженный как сингулярий гвардейской конницы. Ему было приказано разгонять местных крестьян, устранять заторы на дорогах, требовать свежих лошадей. Бебий еще в Сирмии предупредил глашатая — если кто‑то попытается разузнать поподробнее, куда и зачем спешит отряд, сразу сапогом в харю! В Рим легат — пропретор решил въехать с востока, по Валериевой дороге — так было безопаснее, причем не по главному пути, а проулками (в те годы сплошной крепостной стены вокруг столицы не было). Окрестности Тибура Бебий знал, как свои пять пальцев, здесь у него было имение, в котором он и его люди, валившиеся с ног от усталости, отдохнули в светлое время суток.

Ночью они вошли в Рим. Всегдашняя беда Города — беспросветная тьма по ночам, теперь была им на руку. Гонец, отправленный днем в дом Клеандра, сумел встретиться с декурионом спальников, сообщить — верные люди прибыли..

— Пусть сегодня после полуночи, — предупредил гонца Клеандр, — ждут на задах базилики Юлия у Римских ворот. Там есть потайная калитка со стороны дома Калигулы. Бебий знает.

* * *

Человеку, выросшему в Риме, да еще послужившему в преторианских когортах, охранявших дворцовый комплекс, тайно проникнуть на Палатинский холм было проще простого. Бебий в сопровождении императорского раба без всяких происшествий добрался до дома Тиберия. Здесь его встретил Вирдумарий и провел закутанного в плащ легата в помещения, которые когда‑то занимала прежняя императрица Фаустина. Понятно, что соглядатаи Тигидия сразу засекли чужого человека, однако по расчетам Бебия, Переннис не ранее утра узнает, кто пожаловал в гости к молодому цезарю. Этого времени должно хватить для исполнения задуманного, в противном случае всякая маскировка была бесполезна.

Вид Коммода потряс легата. Император был не похож сам на себя. Сидел сгорбившись на постели, без конца дергал себя за пальцы, проклинал лживых царедворцев, льстивых друзей, коварных вояк. Поражался, насколько ничтожна человеческая порода, называл людей мразью, дерьмом, ослиным ошметьем, земляными червями, выродками, пылью под ногами, тварями, дрянными существами, при этом постоянно прикладывался к стеклянной амфоре с фалернским. Марция, наряженная амазонкой, пыталась отнять у него сосуд, однако тот протестующе мычал и прижимал вино к себе.

Здесь же были Клеандр, Квинт Лет и Тертулл, у входа в апартаменты императрицы держал оборону Вирдумарий, не допускавший сюда никого из посторонних.

Первое, на что Бебий обратил внимание цезаря, — это огромное число преторианцев, снующих по коридорам. Он спросил, нельзя ли каким‑нибудь образом удалить их из дворца?

— Бесполезно, приятель, — засмеялся император. — Я уже пробовал. Они не слушаются меня. Отошлешь какого‑нибудь мерзавца, он исчезнет, глядишь, а на его месте уже топчется следующая мразь.

— Что же, во всех преторианских когортах не осталось верных тебе людей?

Ответил за Коммода Лет.

— Тех, кто с Переннисом, меньшинство, однако они и верховодят. Большинство боится, ведь никто до конца не может понять, что творится во дворце. Того и гляди, обвинят в нарушении приказа и тут же снесут голову. Такие примеры есть. На первый взгляд, все выглядит как вполне естественные меры предосторожности, однако попробуй цезарь, выйти из дворца, его тут же вернут назад. Таков, мол, приказ. В целях безопасности… В виду чрезвычайных обстоятельств… Что я тебе объясняю, сам знаешь.

— Неужели нет никакой возможности покинуть дворец? — удивился Бебий, — Тогда можно было бы отправиться к верному тебе человеку, у которого в руках сила. Там издать декрет, объявляющий Перенниса вне закона. Он и месяца не продержится против нашей объединенной мощи.

Клеандр, Тертулл, Лет странно посмотрели на Бебия. Квинт даже позволил себе презрительно хмыкнуть. Марция вздохнула — Бебий нашел ее удивительно похорошевшей, зрелой женщиной, мельком отметил, что ее глаза по — прежнему прекрасны, однако теперь ее красота ни капельки не волновала его. Удивительно, даже сердце не вздрогнуло. Воистину время лечит.

Коммод перестал дергать пальцы, усмехнулся.

— Хорошо придумано, Бебий, но это не выход. По крайней мере, для меня. Сомнительно, чтобы Переннис выпустил меня из своих когтей. Ко мне всякий может заходить и выходить, только не я. Уже проверено. Меня вновь затолкают в эти комнаты. Но давай предположим, что мне удалось вырваться из Рима и добраться до Сицилии, где сидит Пертинакс. В этом случае я, вырвавшись из одной беды, попаду в другую. Полностью окажусь во власти старика, и очень сомневаюсь, сохранит ли он верность, когда войдет со своими легионами в Рим. Я верю Пертинаксу, но знаю, на что способны окружающие всякого сильного человека лизоблюды. Они постараются убедить его, что мертвый цезарь лучше, чем живой, что стоит мне вновь взять власть в свои руки, как я тут же казню своего спасителя. Что в таких делах никогда нельзя останавливаться на полпути, а следует идти до конца. Приведут сотни примеров, будут пугать днем и ночью. Вряд ли старик устоит. Добраться с тобой до Виндобоны и царствовать оттуда? Я лучше сдохну, как собака, но не вернусь в эту гнусную страну. К тому же Переннису легко будет запереть меня в этом медвежьем углу и лишить связи с остальными провинциями. Тем самым мы дадим ему возможность бить моих союзников поодиночке. Но главное в другом.

Он встал и, потягиваясь, прошелся по спальне. На ходу поднял кочергу, которой помешивали угли в очаге, согнул железяку, завязал ее узлом, показал ее легату.

— Понятно, Бебий?

Легат — пропретор отрицательно покачал головой.

Коммод приглушенно рассмеялся.

— Это же так просто! Какой же я, к лярвам, Геркулес, если побежал искать спасения у подчиненного! У простого смертного!! Как мне дальше править этой земной помойкой? Поверь, я уже подумывал над тем, чтобы сбежать из дворца, однако, поверь, Бебий, ничего, кроме отложенной и позорной смерти, этот вариант не несет. Лучше пусть меня сожгут здесь, в сердце империи, чем я…

Тертулл бросился к нему.

— Император, мы не допустим!.. Народ за тебя, весь Рим за тебя!..

Коммод вновь горько усмехнулся, положил руку ему на плечо.

— Не допусти, друг. Попытайся поднять народ. Кричи из окна — цезаря держат в заложниках! Цезарю грозит смерть! Сын божественного Марка в опасности! Как полагаешь, многие придут на помощь?

Наступило молчание. Бебий прикинул и так и этак — сразу не мог переварить сказанное императором. Была в его словах какая‑то глубинная, свойственная только идиотам правда. Но в чем она, уместна ли она, понять было трудно. Конечно, спасать свою жизнь посредством крайнего унижения было недостойно цезаря, но интересы Рима, долг правителя!.. Ради них цезарь должен быть готовым пожертвовать всем, даже честью! Так, по крайней мере, утверждали знатоки философии. Слова были правильные, логичные, но гнусные до предела. Марция подошла к императору, прижалась к нему. Женщина всегда чует, где истина. Она не оставит его в смерти, это Бебий понял сразу и до конца. Сердце забилось гулко, торжественно.

— Что ж, государь, у нас нет иного выхода, как покончить с Тигидием. Немедленно, этой ночью, потому что если он узнает, что я здесь, он приставит к вам своих людей, меня казнит, и усилит свою охрану. До него уже нельзя будет добраться. Со мной верные люди. Помнишь мавританцев, прибывших со мной в походный дворец?

— Этих чернокожих зверей?

— Да. Еще у нас есть Вирдумарий.

— Ты полагаешь, Переннис в этот час сидит у себя дома, безоружный, без охраны, и тешится с женой? — скептически скривился император. — Его дом охраняют почище императорского дворца. Там и двум когортам не справится. Тем более что, по сведениями Клеандра, его нет дома.

— Где же он? — удивился Бебий.

— Никто не знает, где он устроил логово, — объяснил вступивший в разговор спальник. — Уходит вечером из дворца и исчезает на улицах Рима.

— Этого не может быть! — пожал плечами Бебий. — В Риме ничего невозможно скрыть.

— А Тигидий не из Рима, — съязвил император. — Он не знает об этом.

Никто не засмеялся. Клеандр с тем же скорбным видом добавил.

— Его видели на Авентинском холме.

Император с силой дернул себя за большой палец. Тот звучно хрустнул. Все напряглись, а Коммод, все также кривясь, выговорил.

— Авентин большой.

Вновь тишина. Наконец Лет, до сих пор державшийся робко, в сторонке, подался вперед.

— Государь, я кажется догадываюсь, где может прятаться Тигидий. В доме Тимофеи.

— Кто такая Тимофея? — поднял на него глаза Коммод.

— Блудница, господин, редкой красоты и ума шлюха.

— Отличная характеристика, Лет. Ты, оказывается, знаешь куда больше, чем можно было предположить. Ну, Квинт, погоди, я еще разберусь с тобой, хитрюга… Подонок!..

Бебий перебил императора.

— Ты уверен, Квинт?

— Мне так кажется, Бебий! — Лет внезапно повеселел и во весь голос крикнул. — И я не подонок, государь!

— Ладно, — Коммод обречено махнул рукой, — ты не подонок.

— И не хитрюга!..

Бебий вновь решительно остановил намечавшуюся перепалку.

— Что будем делать, государь? — спросил он. — Нельзя терять ни минуты. Либо мы Перенниса, либо он нас.

— Я не знаю, Лонг. Если у тебя есть план, действуй! Будешь вознагражден. Вспомни, чем ты обязан моему отцу, мне. Никого не щади. Я посижу без Вирдумария. Страшно, Бебий, но можешь на меня рассчитывать. В случае чего буду защищать Марцию. Живым я им не дамся. Обязываю тебя, убей Перенниса. Убей негодяя. Сегодня, завтра, через год, через десять лет, но убей его. Своим наследником назначаю Пертинакса. Нет, лучше Септимия Севeра. Запомнили? Такова была воля отца. Я напишу бумагу. Она будет у Тертулла.

Лонг, Лет и Вирдумарий тем же путем выбрались из дворца. За то время что шли через залы, полные подозрительно посматривавших на них преторианцев, словом не перемолвились. Только оказавшись за крепостной стеной, ограждавшей Палатинский холм со стороны Тибра, встретившись с мавританцами, похожими на жуткие безличные фигуры жителей Baratrum (Преисподней) выползавшими из мрака, Бебий решил подробнее расспросить Лета.

— Почему ты решил, что Переннис прячется у этой… как ее?

— Тимофеи, — подсказал Квинт и горячо добавил. — Прикинь, Бебий, есть у меня один знакомый сингулярий. Человек верный и не трепло — три года назад передал Тигидию, отправленному в Аквитанию, весточку, мол, быть тебе префектом претория. С той поры он попал в милость к Тигидию. Этот всадник в разговоре со мной раза два упомянул, что без Тимофеи Тигидий жить не может. Прикипел, говорит, сердцем и проводит у нее все ночи. Это с одной стороны. С другой, дом свиданий на Авентине место тихое, неприметное. Третье, в последние три месяца Тимофея больше не принимает гостей. Всем вежливо отказывает. Мне тоже. Ссылается на обет, который она поклялась выполнить. Мол, Исида дала ей знамение. Вот еще что — все подруги Тимофеи, подрабатывавшие в этом доме, выехали из Рима, и никто их больше не видел. Полагаю, охраны с Тигидием раз два и обчелся, иначе Клеандр давным — давно разнюхал, где прячется предатель.

— Ты сможешь проникнуть в дом, не поднимая шума? Проверить, там ли он?

Лет зло рассмеялся.

— Ты полагаешь, Тигидий простак? Если его там нет, я смогу проникнуть в дом, а если он там прячется, то…

— Нет, Тигидий не простак, но и он клюнет на известие — цезарь призывает его стать соправителем.

— Ты с ума сошел! — не удержался от вскрика Квинт. — Коммод ни слова не сказал об этом.

— И не надо. Пусть этот разговор останется между нами.

Лет задумчиво покачал головой.

— Конечно, это хорошая приманка…

— Вот так и давай действовать. Постучишь, если спросят, потребуешь Тигидия. Если его там нет, спросишь, где его искать.

— Договорились, — засмеялся Лет. — А ты, оказывается, хитрюга, Бебий! Настоящий подонок. Между нами, Бебий, тебе бы быть цезарем, тогда я спал бы спокойно.

— Цезарь — это не должность, а судьба. Менее всего ее выбор зависит от достоинств человека, но об этом позже, а сейчас вперед.

Особняк отыскали быстро. Снаружи охраны не оказалось. Чернокожие солдаты без шума окружили строение, спрятанное в глубине квартала, за пропилеями. Им было приказано убивать всех, кто попытается выскочить из окон. Подобравшись к порогу, Лет помедлил, потом тяжело вздохнул и рукоятью меча постучал в створку. За спиной возвышался Вирдумарий. Рядом в темноте притаился Бебий.

Из‑за двери послышался испуганный женский голосок.

— Кто?

— Я, Лет. Мне хозяйку.

— Хозяйка занята.

— С хозяином?

Из‑за двери не ответили.

— Что молчишь? — рявкнул Лет.

— Заткнись, трибун, — донеслось изнутри. На этот раз ответил мужчина. — Что у тебя?

— Известие от императора.

— Нельзя подождать до утра?

— Это ты, Теренций? — прижавшись к двери, спросил Лет. — Слова императора могу передать только с глазу на глаз.

— Ты один?

— Нет, со мной Вирдумарий.

Наступила тишина. Прошло несколько минут. Наконец из‑за двери донеслось.

— Хорошо, ты войдешь, германец останется во дворе.

— Согласен.

Бебий слегка шлепнул Лета по плечу, тот чуть отодвинулся в сторону. Вирдумарий подался вперед, приготовился. Когда на той стороне закончилось звяканье отодвигаемых засовов, и створка чуть приоткрылась, телохранитель с силой рванул дверь на себя.

От такого мощного рывка Теренций, успевший стать декурионом преторианцев, вылетел на улицу. Здесь его тут же скрутили мавританцы, которым было строго — настрого приказано не шуметь, действовать тихо, кулаками. Оружием не звякать, применять его только в том случае, если не будет иного выхода или начнется свалка.

Лет, Вирдумарий, Бебий ворвались в прихожую. Их появление оказалось настолько неожиданным, что ни сидевший в вестибюле центурион, ни два могучего роста преторианца не успели выхватить мечи. Преторианцев сразили Вирдумарий и Лет, а Бебий ударом кулака лишил чувств центуриона. Глаза у молоденькой привратницы, стоявшей возле арочного входа на лестницу, расширились, она успела ойкнуть. На ее вскрик на верхнюю площадку выбежал преторианец и ту же, схватившись за горло, упал и покатился вниз по ступеням. Один из вбежавших в вестибюль мавританцев пустил в него стрелу из кавалерийского арбалета.

Между тем ошеломленный Вирдумарий оцепенел, не в силах отвести взгляд от срамных картин, развешанных по стенам вестибюля. Игры женщины с самцом — оленем заставили его разинуть рот.

— Наверх! — указал Лет.

В том же порядке нападавшие устремились верх по лестнице. В главном зале расположились еще двое солдат. Эти успели выхватить оружие, но тут же пали под ударами Лета и Вирдумария.

Далее ворвались в левый коридор, заглянули в триклиний, в спальню, где на огромном душистом ложе стояла на коленях молодая, красивая, с распущенными волосами женщина. Она прижимала простынь к груди и оторопело глядела на ворвавшихся воинов. Лет указал на нее мечом и крикнул.

— Это Тимофея!

Затем первым выскочил из спальни и махнул рукой.

— Вниз!

Всей группой они бросились к узкой лестнице, ведущей в нижнюю часть особняка.

Всего какого‑то мгновения не хватило Переннису, чтобы добежать до терм и воспользоваться запасным выходом. Они догнали Тигидия возле бассейна. Тот с отчаяния, как был завернут в белое покрывало, так и прыгнул в воду. Водоем был скромный, его, скорее, можно было назвать большой ванной. Стенки и пол были выложены белым мрамором, в углах скульптурные группы — амур, поражающие стрелами наяд.

Окруженный со всех сторон Переннис не спеша выпрямился в полный рост. Вода доходила ему до груди.

— Вот и все, Тигидий, — обратился к нему Бебий. — Выходи, будь мужчиной.

Тот не обратил на легата — пропретора внимания, глянул на Квинта.

— И ты, Лет?

— Я исполняю свой долг.

— А когда соглашался ограбить Фуфидия, тоже исполнял долг? Или когда позволил сбежать Матерну?

— Это теперь не имеет значения, Тигидий, — предупредил его Бебий. — Лет сегодня доказал свою верность императору.

— Мне жалко тебя, Бебий, — засмеялся Переннис. — По всем статьям прекрасный полководец, но дурак. Неужели ты полагаешь, что сегодняшняя ночь пройдет для тебя даром? Неужели тебе непонятно, следующим, кого лишат головы, будешь ты? Неужели ты до сих пор веришь нашему Геркулесу, в котором нет ничего не то, что от отца, но и от человека. Тем более от бога.

— И это не поможет. Умри как воин. Сейчас не время пророчествовать.

Тигидий кивнул и начал по воде приближаться к ступеням, ведущим бассейна. При этом торопливо договорил.

— За меня, Бебий, не беспокойся. Я горд тем, что довел дело до конца. Не застрял на полдороге, как ты, так и не понявший, что выжить сейчас можно только избавившись от Геркулеса.

— Неужели ты пощадил бы меня, Тигидий? — усмехнулся Лонг.

— Если мы сейчас договоримся, ты не только получишь награду, но и возвысишься. Я дам тебе лучшие провинции в управление.

— Кончай, Вирдумарий, — ахнул рукой Бебий.

Германец ухватил выбиравшегося из бассейна префекта за волосы и вытащил на сухое место. Здесь заставил встать на колени, затем взмахнул мечом и одним ударом наискосок срезал мятежнику голову. Тело покачнулось и рухнуло в бассейн. Голова подкатилась под ноги Бебию. Он поднял ее за волосы, глянул в лицо — взгляд Тигидия угасал.

Угас.

— Достань какую‑нибудь сумку, — обратился Бебий к Лету.

В этот момент пронзительный женский вопль нарушил установившуюся тишину.

В дверях стояла обнаженная, совершенных форм, женщина. Это была хозяйка заведения. Она вдруг прикрыла рот ладонями, теперь только выкатившиеся из орбит глаза были видны на лице.

Бебий указал на нее пальцем.

— Кончайте с падалью.

— Подожди, Бебий! — закричал Лет.

Он вплотную приблизился к легату — пропретору, вполголоса сообщил

— Она была, — он ногой указал на плавающее в окрасившемся кровью бассейне тело Перенниса, — его доверенным лицом. Тимофея многое знает.

Он заговорил еще тише, совсем шепотом.

— Если ее хорошенько потрясти, из нее можно выколотить гору золоту. Они с Тигидием такие делишки обделывали с конфискованным имуществом. Мы могли бы пообещать ей жизнь…

— Нет, Квинт. Все награбленное и так всплывет. Полагаю, что Тигидий был не настолько глуп, чтобы прятать имущество, а подставлять свою голову под обвинения в сокрытии…

— Как знаешь, — разочарованно произнес Лет. — Я что, я ничего. Режьте ее, ребята.

Когда тело Тимофеи присоединилось к останкам Тигидия, Лет предложил.

— Может, выпьем. У нее, — он указал мечом на голову Тимофеи, — здесь есть отличное вино. Дело сделано.

— Нет, Квинт, сделано только полдела, и главная опасность не устранена.

— Не пугай меня, Бебий, я не мальчик.

— Я тоже. Скажи, как привести к покорности преторианцев во дворце? Кому они подчиняются?

— Трибуну Ювентию. Он верный пес Перенниса.

— Но не до такой же степени он пес, чтобы служить мертвому?

— Это конечно. Теперь они все станут как шелковые.

— Во дворец. Вызовешь Ювентия.

Отряд почти бегом добрался до парадного входа в Палатинский дворец. Здесь Лет вызвал Ювентия. Тот в первые минуты вел себя крайне надменно и на приказ Бебия снять посты с помещения, где сейчас находится император, насмешливо поинтересовался.

— Кто приказал? Уж не ты ли, Лет?

— Нет, — скромно ответил Бебий. — Вот он.

Он раскрыл мешковатую сумку, которую отыскали в доме свиданий, и показал голову Тигидия.

Ювентий буквально изменился лице.

— Конечно, легат — пропретор! Сию минуту, легат — пропретор.

— Ювентий, хочешь сохранить жизнь? — спросил Бебий.

— Да, легат — пропретор.

— Тогда действуй тихо. Никому ни слова. Пройдешь с нами к императору, снимешь охрану. Всех лишних удалишь из дворца. Но главное, никому не слова.

— Слушаюсь, легат — пропретор.

В покоях Фаустины Бебий тоже не дал разбушеваться веселью, в которое было ударился молодой цезарь, увидев голову Перенниса. Остановленный своим легатом, Коммод с недовольным видом спросил у Бебия.

— Если ты, легат — пропретор, полагаешь, что это еще не конец, — заявил Коммод, — доведи дело до конца. Я даю тебе разрешение расследовать заговор, казнить всякого, не спрашивая у меня разрешения.

— Дело не в казнях, государь. Дело в Валерии Переннисе. Он отправился поднимать легионы. Нужна ли нам огласка, тем более мятеж? Необходимо срочно отправить к нему гонца — мол, срочно приезжай в Рим. К сожалению, этот, — он указал на голову Тигидия, — не напишет. Значит, придется писать тебе.

— Опять писать! — схватился за голову Коммод. — Тертулл!

— Нет, государь, на этот раз надо писать собственноручно и послать к Валерию человека, о котором известно, что Переннис доверяет ему. Нам не избежать беды, если тот что‑нибудь заподозрит. Я его знаю, он хотя и молод, но дерзок и попытается поднять легионы. Золота у него на это достанет. Нельзя дать костру разгореться.

— Боги, зачем вы выдумали буквы! — застонал император. — Ладно, диктуй.

В Далмацию был послан знакомый Лету сингулярий, которому продемонстрировали голову Перенниса, и пообещали сохранить жизнь его жене и маленькому ребенку, если тот в точности выполнит приказ.

Сингулярий успел опередить молву, разносившую по империи весть о раскрытии заговора Перенниса, о его смерти. Сумел также убедить Валерия, что отец и император срочно вызывают его в Рим. Валерий по молодости не сумел распознать ловушку. Уже в Италии, возле Пармы его выволокли из коляски и отрубили голову. Месяц пришлось успокаивать страну. Узнав о смятении в Риме, зашевелились германские племена по ту и эту сторону Рейна. Взбунтовались легионы в Британии. Ульпий Марцел с трудом навел порядок, однако все это время император видел главную опасность в не пойманном на тот момент Матерне. Он ни на шаг не отпускал от Бебия, постоянно донимал его расспросами, как он собирается покончить с охотником. Наконец, когда легат — пропретор Паннонии, получивший на последние три месяца 185 года консульские полномочия, представил план, цезарь заметно успокоился.

С Матерном покончили с помощью обычного, всем известного и самого страшного оружия — предательства. Выдали Виктора его ближайшие сподвижники, выдали добровольно, в надежде спасти собственные шкуры после подавления заговора Перенниса. Они донесли, что Виктор намеревается убить цезаря, после чего исчезнуть из Рима, дату покушения охотник приурочил к Плебейским играм, когда император в качестве народного трибуна должен возглавить торжественную процессию плебса, направляющегося в Большому цирку. Матерна удалось схватить еще до наступления праздника. В тот же день его обезглавили.

Спустя несколько месяцев император опять начал «чудить». После Нового года по Риму вновь прокатилась волна казней. В число приговоренных к смерти оказались и Ювентий, которому император лично обещал сохранить жизнь, и сингулярий, имевший на руках грамоту о помиловании, скрепленную рукой Коммода. Расправились также с его женой и маленьким сыном. Продолжились и подвиги Геркулеса, теперь, жертвами десницы легендарного героя становились уже, по бoльшей части, живые люди.

Глава 5

Официальное сообщение о разгроме заговора Тигидия Перенниса едва ли заметно взбудоражило Рим. Жертв было мало, казни активных участников заговора, чтобы не будоражить преторианцев, провели тихо. Подробности случившегося таились в секрете. Префекты, получавшие власть над империей и по этой причине мнившие себя выше цезаря, тоже не были новостью в Городе. Тот же Сеян, буйствовавший во времена Тиберия, или Макрин, приведший к власти Калигулу. К тому же в Риме всегда презирали неудачников. Куда больший интерес вызвала расправа над сообщниками Матерна. Это было неслыханно — какой‑то разбойник из варваров пытался осуществить покушение на принцепса!

Досужие разговоры скоро сменились тревожным ожиданием — чего теперь ждать от нашего Геркулеса? Куда он глядел, по какой причине проморгал наметившийся союз между вторым по негласной иерархии лицом в государстве и каким‑то бродягой? Как, вообще, Переннису пришла в голову мысль замахнуться на империй, почему никто из ближайшего окружения «римского героя» не заметил дерзких поползновений провинциала? Всех очень волновал вопрос, какие подвиги предпримет «наш силач», чтобы сгладить неприятное впечатление от собственной беспомощности и нерешительности, которые он проявил в решающий момент. Все ждали очередных игр, массовых избиений животных, однако ко всеобщему удивлению Коммод вдруг лично занялся государственными делами. Предполагавшееся возвышение Бебия Корнелия Лонга ограничилось возведением его в сенаторское достоинство и обещанием вновь в следующем году вручить ему консульский жезл. Префектом претория был назначен Песценний Нигер. Правда, он был не один, в товарищи ему были приданы еще два сопрефекта. Но и Песценний не долго сидел на этой должности. Точнее, шесть часов. Уже на следующий день, Коммод приказал ему отправляться в Сирию и вступить в наместничество над этой территорией.

Перетряска верхушки продолжалась и всю первую половину следующего года, пока окончательно не оформился новый порядок, связанный с утверждением Коммода в чине бога. В товарищи ему причислили самого Геркулеса, богиню победы Викторию, а также изображавшуюся обычно в виде женщины, возлагающей венок на голову императора, Доблесть (Virtus) и Дисциплину (Disciplina). Прочие, присущие исключительно римскому воинству боги, были объявлены стоявшими рангом ниже. Кое‑кто из близких к императору людей предлагал Коммоду приравнять его культ к культу Вечного города (Roma Aeterna), однако император счел такое предложение оскорбительным. В дружеском кругу, на пиру, устроенном в честь главы коллегии, которую вскоре после заговора Перенниса переименовали из Геркулесовой в Коммодову, он заявил — возвеличивать меня в тех же песнопениях, что и груду зданий возведенных на берегах Тибра, преступное недомыслие. Что такое Рим? Не более чем вонючая и ненадежная нора, в которой нашла себе приют многочисленная толпа двуногих тварей. В его, Коммодовой, воле сжечь эту помойку и возвести новую столицу. Так кого же должно считать выше — его или ветхие стены какого‑то городишки.

Старые боги умерли! Страна ждет новых, из плоти и крови, чьи деяния потрясающи и неповторимы.

В течение года постепенно сменился акцент и в организации проводившихся в Риме играх. Случалось, правда, что и теперь, после гибели Перенниса, император выходил на бой против зверей, однако это зрелище обставлялось уже не как подвиг, а как торжественная церемония, во время которой восторженные жители Рима имели редкую возможность лицезреть своего бога. В людных местах он теперь практически не появлялся. По Риму носили его палицу и львиную шкуру, их же укладывали на место принцепса во время заседаний сената. Отцам народам, выступая, теперь приходилось обращаться к дубине.

Изменился и общий настрой, существовавший раньше на Палатинском холме. Прежде бьющая через край веселость, лихие сумасбродства выродились в мрачные и отдающие жутью издевательства, которые сплошь и рядом позволял себе Коммод. Тех, кто смеялся над ним, он приказывал бросать зверям. Досталось и человеку, застигнутому за чтением историка Транквилла, в книге которого описывался короткий, но кровавый жизненный путь Калигулы.

Коммод популярно объяснил доставленному к нему любителю истории, что тот должен быть наказан потому, что испытывает нездоровый интерес к лишенной точных сведений и обстоятельных комментариев литературе.

Император пояснил эту мысль — У Транквилла, например, сказано, что Калигула родился в последний день августа. Кто еще родился в тот же день?

Ты, величайший, ты! — воскликнул перепуганный гражданин.

Вот видишь, тебе известен день моего рождения. Теперь задумайся, как же я, император и бог, мог родиться в один день с таким извергом и безумцем как Калигула?

Несчастный растерялся, промямлил что‑то вроде — такова воля богов.

Ему помог сам Коммод. Он объяснил — боги недосмотрели. Но ведь и боги способны ошибаться, особенно прежние, одряхлевшие и выжившие из ума, разве не так?

Несчастный охотно подтвердил — так, величайший, так.

Вот видишь, ободрил его Коммод, сам все понимаешь. Значит, ты должен признать, что ошибки богов никак не могут служить оправданием для тех, кто пользуется подобного рода книгами.

Признаю, о лучший, признаю!

Вот и хорошо, следовательно, тебе должно быть понятно, что при чтении подобных клеветнических писулек могут возникнуть неприятные для власти аналогии. Ergo, ты должен быть казнен.

Читателя тоже отправили в клетку с голодным львом.

Какому‑то толстяку он из любопытства распорол живот, желая выяснить, что тот прячет в своей утробе. Он называл одноногими и одноглазыми тех, кому выкалывал глаз или ломал ногу. Как‑то в один из редких выходов в город он вдруг обнаружил, что в Риме скопилось слишком много инвалидов, увечных и больных людишек, что никак не украшало его столицу. На следующий день префекту города было приказано собрать всех калек, обмотать им ноги так, чтобы теперь их конечности были похожи на змеиные хвосты и нарядить кого титаном, кого драконом. Затем их выпустили на арену, и император всех сразил стрелами.

Благосклонно он встретил предложение своих вольноотпущенников переименовать месяцы: август было предложено именовать коммодом, сентябрь — геркулесом, октябрь — непобедимым, ноябрь — преодолевающим, декабрь — амазонским. Последний месяц года получил свое наименование в честь Марции, которая теперь обладала всеми правами императрицы и при выходах в город ей оказывались царские почести за исключением того, что в ее процессии отсутствовал факелоносец. Коммод заказал ее портрет, где Марция была изображена в качестве девы — воительницы. Чтобы доставить удовольствие «любимой женщине» — так Коммод называл ее в кругу друзей — император сам в наряде амазонки вышел на арену сражаться против гладиаторов.

Чем дальше, тем отчетливее фантазии цезаря приобретали мрачное, отдающее смрадом Аида зловоние. На все возражения, которые порой еще позволял себе Клеандр и крайне редко Тертулл, он давал один и тот же ответ — так хочет народ Рима! Переубедить его стало очень трудно. Собственно он перестал воспринимать возражения, он просто отказывался их слышать. На известие о том, что в казне мало денег, отвечал — продавайте должности. Каждому римскому гражданину хочется побыть членом какой‑нибудь коллегии, посидеть на должности эдила, квестора, претора, а то и консула. Многие жаждут вписать свое имя во всадническое или в сенаторское сословия. Вот пусть и платят за удовольствие.

Однажды в хорошем настроении он принялся объяснять Тертуллу.

— Теперь все будет по — другому. Теперь мы все сплотимся в единую общину, где не будет ни бедных, ни богатых. Все будет общее, и каждый сможет пользоваться тем, чего у него нет, позаимствовав желанную вещь у соседа. Мы выстроим новый мир. Рим сожжем и возведем новый город. Он будет назван моим именем — Колония Коммодиана! Звучит?

Тертулл по привычке поклонился.

Император помолчал, потом признался.

— А вообще‑то мне скучно, Постумий. Люди — мразь. У всех в утробах одно и тоже. Всех тянет на историческую белиберду. Полагают, что я слеп и не понимаю, какие именно аналогии они пытаются отыскать в так называемых сочинениях Тита Ливия, Тацита и иже с ними. Вся эта свора борзописцев смертной ненавистью ненавидела императоров. Вот по кому клетки с голодными львами плачут. Ты придумал бы что‑нибудь?.. Хочешь, я дам тебе разрешение написать комедию. Можешь издеваться и насмехаться над кем угодно, но только чтобы было весело.

Тертулл опустил голову, чтобы скрыть выступившие на глазах слезы.

— Что молчишь? — спросил Коммод.

— У меня не получится, — признался стихотворец.

— То есть? — вскинул брови император.

— У меня не получится весело.

— Почему?

— Не знаю, государь. Но весело не получается.

— А ты пробовал?

— Пробовал.

— Ну, этой беде мы тебе поможем. Ты еще не раздумал жениться на Норбане?

— Нет, господин.

— Вот и не женись. Я сам подберу тебе жену. Обхохочешься!

— Но, господин… — бросился к нему поэт.

— Не приближайся! — резко отстранился от него император. — Не сметь подходить близко!..

Тертулл застыл.

Император успокоился, отер пот со лба.

— Почему ты решил, что мой выбор окажется хуже, чем эта толстая девка? — чуть обидевшись, спросил цезарь. — Поверь, Постумий, я желаю тебе добра. Хочу, чтобы вновь заиграл твой блистательный комедийный дар, а то Рим заскучал. Все ходят, повесив носы. На улицах не слышно смеха. Погода их не радует, игры их не радуют, недовольны денежными раздачами — мол, маловаты! Пользуются бесплатным угощениям и тут же за столами поносят тех, чью щедрость должны были бы восхвалять. Надо взбодрить римлян, приятель, заставить их улыбнуться.

— А кто не улыбнется? — не удержался Тертулл.

— Как это? — удивился император, потом насупился. — Не будет смеха, будем искать виновных, это будет верное решение.

* * *

Из письма Постумия Тертулла наместнику обеих Панноний Бебию Корнелию Лонгу.

«…был объявлен день моего торжественного бракосочетания. Поверишь ли, Бебий, с какой тяжестью на сердце я прощался с любимой Норбаной. Ей было приказано покинуть мой дом и поселиться отдельно. Последнюю ночь мы провели, не выпуская друг друга из объятий. Оба плакали. Рассуждали о том, что не прочь окончить свои жизни вот так, в тепле и близости. К утру эти сладостные мысли растаяли. Я готов был лишить себя жизни, готов был дерзко отказаться от навязываемой мне невесты. Кто она? Какого рода? Ничего не было известно. Молода ли, красива или невыносимая уродка? Поверишь, Бебий — ничего! От того, чтобы отказаться от насильно навязываемой невесты, меня удержала мысль, что Норбана останется одна в этом страшном, перевернутом мире, где каждый обязан вообразить себя Геркулесом и ежедневно совершать подвиги, где бог живет во дворце, жрет, пьет, справляет естественные надобности, где с непостижимым легкомыслием меняют названия месяцев, где полагают, что на подобное своеволие не найдется божественной управы. А мне чудится, что подобных шутников когда‑нибудь и кто‑нибудь все‑таки сумеет вытащить на суд, скорый и справедливый. Если же такой суд невозможен, тогда действительно становится и скучно и грустно.

Хотя, Бебий, если признаться честно, жить, по — видимому не стоит, ведь это письмо я дописываю уже после моей так называемой свадьбы. Когда, наконец, мне удалось вырваться из лап моей новой поганой, вызывающей отвращение супруги. Далее писать сил нет. Если доведется встретиться, расскажу все подробно. Если нет, умоляю, выполни мою последнюю просьбу — приюти Норбану. Она не станет тебе и Клавдии обузой. Когда все закончится, и ей позволят вернуться в столицу, у нее будет, где и на что жить. Деньги и купчая на собственный дом, расположенный неподалеку от твоей городской усадьбы, ты найдешь у своего прокуратора Юкунда (он внушает мне доверие), так что тебе не придется тратиться на ее содержание. Я прошу тебя не отталкивай Октавию, приюти ее хотя бы на время, не дай возможности задуматься о страшном. Пусть твоя Клавдия присмотрит за ней, пусть утешит Виргула, пусть расскажет, что жил на земле человек, который называл себя божьим сыном. И называл не для того, чтобы убивать, пускать стрелы, метать дротики, шутить, казнить и миловать, вскрывать внутренности, кормить человечиной диких зверей, убивать диких зверей, но для того, чтобы утешить, приласкать, объяснить, кто мы и куда бредем, кто наш истинный поводырь.

Согласись, тот человек был благороден. Может, он и в самом деле божий сын? По крайней мере, хочется в это верить.

Не знаю, к кому обратиться, поэтому пишу тебе.

Прощай.

Постумий».

Свадьба придворного историографа с неизвестной красоткой готовилась в тиши дворца. Только несколько человек были посвящены в дворцовую тайну. На бракосочетании присутствовали Клеандр, Песценний Нигер, Дидий Юлиан, Марция и несколько рабынь. На вопрос, будет ли император, Дидий, взявший на себя роль отца невесты, с важным видом и одновременно давясь от хохота, сказал, что будет непременно, но попозже.

Обряд совершили в сакрарии рода Антонинов, где стояли бюсты Траяна, Адриана, Антонина, Марка. Добирались до священного места долго, какими‑то путанными переходами. Тертулл с трудом припомнил, что он уже ходил этим путем. Этим путем цезарь вел его в сокровищницу, где был спрятан доставленный из Богемии янтарь.

Посредине сакрария, на мраморном постаменте, стенки которого были украшены сценами коронации и великих деяний римских государей, все также возвышался округлый кусок янтаря, в котором, вполовину свернувшись, застыла огромная ящерица.

Тертулла подвели к камню. Он невольно глянул на чудище — существо пристально смотрело на него крупными, затянутыми бельмами глазами. За этой внешней, чуть туповатой слепотой вдруг прорезалась безмерная, бездонная, вгоняющая в ужас зоркость. Тертуллу стало не по себе. Его наполнило ожидание смерти или чего‑то еще более страшного, чем смерть. Что, спросил себя стихотворец, может быть страшнее, чем разлука с Норбаной?

Поэт изящно поклонился неведомому божеству.

В следующее мгновение боковая дверь приоткрылась, и оттуда грациозно, продемонстрировав крупную ступню, скользнула фигура, с головы до ног укутанная в белое покрывало. Первое, что отметил Постумий — это рост невесты. Она была на полголовы выше жениха. К этому открытию Тертулл отнесся с презрительным хладнокровием. Если все дело в росте, это полбеды. Старик — жрец храма Геркулеса торопливо провел церемонию, бормотал себе под нос что‑то не совсем понятное. Видимо, пожилой фламин тоже чувствовал себя неуютно.

Наконец гостям было позволено обойти горевшую на постаменте масляную лампу, язычок которой, по — видимому, был приравнен к священному огню, при этом все громко восклицали «талласио! талассио!» После окончания церемонии процессия двинулась в обратный путь. Впереди шел факелоносец, за ним двое красивого вида юношей вели невесту, следом другие молодцы несли украшенные пестрыми лентами прялку и веретено. Последними шли жених и гости.

Даже на пиру Тертуллу так и удалось взглянуть на невесту. По правде говоря, праздничное угощение походило на торопливый перекусон в преддверии какого‑то важного, требующего многих физических усилий мероприятия, чем на размашистое, по обычаям, заведенным императором, обильное едой торжество. Вина и закусок было вдоволь, однако горячего не подавали. Тертулл помалкивал, с напряжением ждал, когда же появится новобрачная? Девица всего на несколько минут появилась в триклинии. Присела на ложе рядом с женихом, залпом, чуть приподняв вуаль, сглотнула кубок вина и закусила кусочком фазана. Когда же Тертулл попытался притянуть ее к себе, она кокетливо шлепнула его по руке украшенным жемчугами веером и упорхнула в коридор. В зале возникла ощутимая всеми неловкость. Все сразу заторопились. Гости желали Постумию «не подкачать», показать, на что способен настоящий римлянин, и тут же исчезали. Даже Дидий Юлиан вдруг посерьезнел, торопливо допил фалернское и, не попрощавшись, отталкивая слугу, бросился к выходу. Появившийся молоденький курчавый раб пригласил Тертулла следовать за ним. Скоро они вступили в темный коридор. Шли недолго, миновали два поворота и остановились. Здесь раб распахнул дверь и, поклонившись до земли, указал стихотворцу, что тот может войти.

Тертулл с трудом заставил себя переступить через порог. Он был готов ко всему — к тому, что очутится в темнице, а то и в пыточной или сразу в помещении, где свершаются казни. Не исключал, что, шагнув внутрь, вдруг плюхнется в воду или, наоборот, полетит кувырком с какой‑нибудь высокой горы. Или окажется на каменоломнях, а может, его решили залить в бетон и выставить на всеобщее обозрение.

Комната, в которой он оказался, на первый взгляд, напоминала обычную спальню. Освещение слабое, две масляные лампы чадили по обе стороны дверного проема. Обстановка скудная, разве что ложе, укрытое балдахином, просторное и, по — видимому мягкое. Там кто‑то завозился. Из‑под полога высунулась рука и приглашающе помахала — иди сюда!

Тертулл задумался, уж не рабыню ли ему всучили в жены? Ему приходилось слышать веселые рассказы Лета о кружке некоей Клиобеллы, в честь которой цезарь организовал в Виндобоне дружескую коллегию. При этом при слове «кружок» заливались все, даже император. Дидий Юлиан охотно подхватывал — что и говорить, огромных достоинств была женщина, упаришься. При этом в его голосе проскальзывали нотки сожаления. Кого на этот раз подсунули ему, Тертуллу? Если это шутка, может, лучше поддержать шутку. Глядишь, и дозволят вернуть Норбану. Милость божья, Венера — прародительница, неужели он с какой‑то девкой не справится, какого бы роста она не была! Плевое дело для настоящего мужчины. Потом вместе посмеемся, напишем стишки, прославим дары богини — прародительницы, лярвы ее раздери.

Он деловито уселся на край постели, принялся разуваться — развязал ремешки на полусапожках фиолетового цвета, скинул их, при этом принялся насвистывать какую‑то разухабистую мелодию. Затем скинул тогу, остался в тунике.

В этот момент кто‑то ломанным голоском пропищал.

— Не свисти, денег не будет!

Стихотворец насторожился, голосок показался ему знакомым. Он перебрал в памяти наложниц, которые содержались во дворце, попытался вспомнить их голоса. Великие боги, их было столько, что всех не упомнить! Число свезенных во дворец красоток перевалило за две сотни. Чтобы не таскаться по кабакам и лупанариям, не подвергать свою драгоценную жизнь опасности, Коммод, еще в бытность Перенниса, по его же совету, приказал искать по Италии привлекательных женщин. Их свезли на Палатин, здесь был усмотрен просмотр (а при желании ближайших друзей и испытания, в которых довелось участвовать и Тертуллу), после чего в качестве наложниц поселили в доме Нерона. Род их занятий или происхождение роли не играли — в гареме содержались девицы из знатных семейств и шлюхи самого низкого пошиба, добывавшие свой хлеб на кладбищах. Их называли бустуарии, во время похорон они исполняли роль плакальщиц. Таких, правда, было всего несколько штук, но Коммод уважал их за редкие способности по части ругани. Эти дамы могли обложить кого угодно, вплоть до императора, и, занимаясь любовными развлечениями, знать не знали, что такое срам. В список попали даже несколько высокопоставленных матрон, имевших по несколько детей. Этим, по приказу Коммода, скоро разрешили вернуться домой, и даже выдали награду. Две женщины, правда, упросили императора оставить их при своей особе. В число наложниц были включены и две бывшие весталки, которых императорским распоряжением освободили от позорной казни за преступную связь с мужчинами, ведь жрицы богини Весты должны были в течение тридцати лет хранить невинность. Император назвал этот обычай суеверием и отменил прежний порядок набора и содержания весталок. Правда, ненадолго. Застав одну из этих жриц с преторианским центурионом, просмотрев весь сеанс до конца, неожиданно возмутился и приказал вернуть старые правила служения Весте.

— На этом Рим стоит! — назидательно заявил он сенаторам.

Весталка была наказан бичеванием, которое прекратили после того, как центурион признался, что никогда ранее, ни с какой другой женщиной он не испытывал подобного неземного наслаждения. Коммод не поверил, центурион начал настаивать, тогда для разрешения спора цезарь приказал вернуть весталку и лично приступил к испытаниям. Закончив, он, отирая пот со лба, вынужден был признать, что центурион прав, поэтому он прощает «негодницу», а центуриона ссылает в Месопотамию, дабы он больше не зарился на чужих женщин.

В этот момент неожиданная и страшная догадка промелькнула у Тертулла. У императора, кроме двух с лишком сотен женщин было такое же количество молодых людей, с которыми он, случалось, тешился на пирах, в постели, в банях, в садах и возле живописных прудов, устроенных еще Домицианом на Палатинском холме. Был у также него экземпляр мужского пола, по прозвищу Осел, у которого мужской орган превышал всякие разумные пределы — его головастик не влезал в большой императорский кубок. Осла порой подпускали к проштрафившимся придворным. Это наказание считалось одним из самых тяжких.

Поэт приуныл. Шутка оборачивалась нестерпимым и обидным для мужчины мучением. В конце концов, он постарался успокоить себя, в конце концов, это только шутка. Про себя добавил, стерпим ради Норбаны. Если это не подвиг, все равно что‑то героическое в этой свадьбе все‑таки должно было присутствовать.

Он вздохнул и, покряхтывая, полез под покрывало. Пощупал ткань — материя отменная, такой император пользуется. Невеста лежала, отвернувшись в другую сторону. Разобрать в скопившейся под пологом темноте, кто находился рядом — мужчина или женщина — было невозможно. Тертулл вздохнул еще раз и, понимая, что от судьбы не уйдешь, осторожно просунул руку под мышку суженой.

Та медленно повернулась к нему, обняла, припала с поцелуйчиком.

Тертулл оцепенел. Так и замер, не в силах шелохнуться, подвигать руками, ногами. Не в силах соскочить с этого лобного места и бежать куда глаза глядят.

Невеста укоризненно подтвердила.

— Ну, я это! Я!

Тертулл прочистил голос и слабо выдохнул.

— Император! Помилуй!..

— За что? — удивленно переспросил Коммод. — Ты вел себя честно по отношению к своей молодой женушке. Выгнал из дома эту грязную шлюху Норбану. Я рада и теперь хочу тебя.

Тертулл покорно начал переворачиваться на живот.

— Что с тобой, Постумий! — в голосе императора послышалось откровенное изумление. — Это я твоя жена, а не ты. Возьми меня, любимый, я вся твоя!

Стихотворец не удержался и соскочил с постели. Отбежал в угол. Здесь попытался унять охвативший его озноб.

Коммод сел на постели.

— Что с тобой, Постумий? Почему ты сбежал от своей крошки. Возьми меня, ведь я давно присматривался… присматривалась к тебе. Если бы ты знал, сколько ночей я не спала, мечтала, что ты пощекочешь меня своей бородой.

Тертулл не мог сдвинуться с места.

— Иди сюда, — уже более раздраженно приказал цезарь. Поэт строевым шагом направился к ложу.

— Тебе что, жизнь не дорога? — язвительно спросил Коммод. — Можешь ты, паскуда, хотя бы раз, без капризов и не ломаясь, удовлетворить мою маленькую просьбу? Я хочу тебя, то есть я хочу, чтобы ты меня трахнул. Это приказ. Приступай!

— Н — не могу, — признался поэт.

Император сокрушенно вздохнул.

— Я так и знал, что ты окончательно свихнулся, обрюзг, наел жир на моих хлебах, и самого элементарного, что может потребовать повелитель от верного, преданного ему душой и телом подданного — учти, Постумий, телом! — не можешь выполнить. Этакую кроху, — Коммод показал Тертуллу кончик мизинца. — Тебе жалко? Ну, как знаешь.

Император начал подниматься с постели. Еще немного, и он отодвинется далеко, не достать, и известный стихотворец не выдержал, схватил его за руку.

— Или сюда, моя милашка, — с трудом выговорил поэт и притянул к себе крупного, заметно оплывшего жиром мужчину.

* * *

Уже овладев цезарем, Тертул перевернулся на спину и долго, бездумно смотрел в потолок. Рядом зашевелился Коммод, повернулся к стихотворцу, признался.

— М — да, ничего особенного. Я думал, будет интереснее.

Он ткнул Тертулла в бок.

— Проси чего хочешь, муженек, — он захихикал. — Не откажу.

Тертул не раздумывая ответил.

— Верни мне Норбану.

Император сел, с досады ударил кулаком по ладони.

— Так и знал. Даже ты, натура тонкая, одухотворенная, все о том же. Вроде грамотный человек, повертелся во дворце, разобрался что к чему, так нет, дайте ему двуногую самку, о которой он вообразил, что лучше ее нет никого на свете. Хочешь, ее доставят во дворец, и уже через две недели она будет трахаться со всеми, с кем ей прикажу, да еще и кричать от удовольствия.

— Только не это! — испугался Тертулл и проклял себя за наивность. Зачем он упомянул ее имя?

— Да не бойся ты, мразь! — откликнулся Коммод. — Не трону я твою сучку. Пока.

Он засмеялся, потом посуровел.

— Но и вернуть не верну. А вдруг мне опять захочется, а ты где‑то там, в семейном кругу. Будешь при мне. Я полагал, что ты сможешь понять меня, посочувствовать. Куда там! У тебя одна Норбана на уме. Такая же тварь, как и все остальные сучки и кобели.

Пауза. Император подергал пальцы и уже другим тоном продолжил.

— Скучно мне, Постумий, до боли в животе скучно. Зачем меня спустили на землю? Зачем приставили пасти эту то ли свору, то ли стадо? Думаешь, приятно взирать на ваши перепуганные лица? Вот вы все где у меня! — он похлопал себя по загривку. — И рад бы уйти, но вынужден исполнять долг. Неужели за все мои труды мне нельзя немного — хотя бы вот столько — повеселиться? Почему люди так жестоки? Почему не желают понять меня? Почему грабят, убивают, воруют? Почему посягают, оскверняют, насмехаются, злобствуют, завидуют, тешатся гордыней, низкопоклонничают, лижут задницу, продают и предают? Почему прелюбодействуют — ну, это, впрочем, понятно почему. Потому что хочется, но по какой причине им так хочется грешить? Я пытался отучить их всех, тебя пытался отучить, а ты все о том же. Норбану тебе подавай! Я тебя насквозь вижу, ты сплетен из страха, подобострастия и жадности. Почему я должен с тобой нянчиться? Почему должен сопли вытирать, задницу подтирать?

С нестерпимой досадой слушал эту исповедь Тертулл. Сидевший рядом человек каждой своей жилкой, каждым мускулом был противен ему. Каждое его слова отзывалось зубной ноющей болью. Но еще большее отвращение стихотворец испытывал к самому себе. Пока слушал излияния Коммода, всерьез прикидывал, нельзя раздобыть кинжал? Нашел бы, не задумываясь, всадил бы в этого верзилу.

Неужели в это спальне нет нигде кинжала?

Вымахал же на горе роду человеческому!

Интересно, может, в самом деле этот заметно обрюзгший, наевший живот верзила из породы небожителей? Неужели никакое человеческое оружие его не возьмет?

Поэт скептически глянул на обнаженного императора.

Вряд ли. Та же плоть, та же лысина на темечке, кудри поредели. Сколько не посыпай их золотой крошкой, все равно прежнего блеска не вернешь. В паху обозначилась грыжа. Значит, и кровь должна быть такой же жидкой и красной, как у всех прочих смертных.

Всего один точный удар и одним коммодом на земле станет меньше. Многие вздохнут с облегчением и тут же начнут кричать — никакой он не величайший! Никакой не лучший! Лишить его звания «божественный»! Лишить звания «парфянский», «германский», «британский»! Больше не считать «Отцом народа». Разбить статуи, сорвать с поганого тела одежду, тащить по городу, сбросить в Клоаку. Насладившись местью и отдохнув, многие вновь примутся за прежние коммодовы делишки. Кто в открытую, кто притаившись во тьме, кто провозглашая гражданские истины, кто — философские, требуя от другого того, чего ему самому не хочется делать. При этом каждый будет обвинять соседа. Он — мразь, дерьмо, ослиное ошметье и так далее.

Ему стало легче, захотелось подыскать достойную рифму с слову «ошметья».

— Не веришь? — удивился Коммод, — Ты сомневаешься в том, что люди — это ослиное дерьмо?! Хочешь докажу?

Император вскочил, принялся расхаживать по комнате, схватился за пальцы. Какая‑то пришедшая ему на ум фантазия очень заинтересовала его. Взгляд его остановился, чуть обессмыслился.

Тертулл содрогнулся от ужаса. С трудом уняв дрожь, нарочито зевнул врастяжку и выговорил.

— Спать хочу. Ложись‑ка, Луция, завтра рано вставать. Будем принимать поздравления.

— К лярвам поздравления. Мне с тобой не понравилось.

— А с кем понравилось? — не вдумываясь в смысл того, о чем он спрашивает, поинтересовался Тертулл.

— С Переннисом. Этот был крут. С Летом.

— А с Бебием?

— Этот отказался. Встал столбом, говорит, не могу, величайший, режь на куски, не могу. Такой гордый.

Коммод затеребил поэта.

— Ты послушай. В десятый день марта в Риме празднуют праздник Венеры. Давай устроим пир, и ты вполне убедишься, что людишки — ничтожества. Что им не подсунь, всему рады. Я прикажу подмешать в подаваемые в зал блюда свежайшее дерьмо. Вот посмотришь, сожрут и еще нахваливать будут.

Тертулл резко сел на постели.

— Зачем? — громко спросил он.

— Что зачем?

— Зачем в пищу говно подмешивать?

— Так я и говорю, чтобы у тебя сомнений не оставалось.

— А если останутся, прикажешь бросить в клетку ко льву?

— Даю слово, что в ближайшие полгода не трону. И все‑таки дерьмо я им подмешаю. Но смотри, если проговоришься, я тебе такую казнь выдумаю, что мало не покажется.

— Как же амнистия на полгода.

— Это само собой. Я издам указ, и все будут считать, что ты находишься под сенью моей милости. Но если проговоришься, лев полакомится твоими внутренностями без всякой амнистии. Если потребуешь соблюдения всех формальностей — соблюдем! Глашатай зачитает хищнику указ, что ты находишься под высочайшей защитой и тебя нельзя трогать.

— А если тронет? — заинтересовался Тертулл

— Его самого убьют.

— Кого?

— Льва!

— А — а, я думал глашатая.

— Глашатая‑то за что? Но если ты настаиваешь, — согласился Коммод, — можно и глашатая.

— Не надо.

— Что не надо?

— Глашатая.

— Но ты же сам сказал.

— Что я сказал? Это ты, Луций, сказал, что я могу попросить у тебя какую хочу награду. Норбану ты вернуть не разрешил, поэтому я хочу, чтобы глашатаю сохранили жизнь.

— А ты не выдашь мой секрет?

— Ни за что! — с расстановкой и огромным чувством выговорил Тертулл. — Мне бесконечно дорога жизнь глашатая.

— Согласен.

— И льва тоже помилуй.

— А зверюгу за что миловать?

— Ты же пообещал, что выполнишь мою просьбу.

— Ну ладно. Льва не тронут, но ты смотри, не проговорись.

Пир удался на славу. На него был приглашен «весь Рим». Золотари весь день свозили в дом Тиберия самое свежее месиво, добытое из выгребных ям. Самые искусные повара мазали им всевозможные кушанья.

Гастрономической фантазии поваров не было предела. Из закуски были представлены морской еж, сырые устрицы, ракушки двух сортов, дрозд со спаржей, холодное мясо откормленной курицы, рагу из устриц и мидий, черные и белые каштаны, бекасы, лопатки косули и дикого кабана, домашняя птица, жареная в тесте, съедобные пурпурные улитки, жареные садовые сони в меду с маслом, черные и светлые маслины. На горячее были поданы свиное вымя, голова дикого кабана, рагу из рыбы, утка домашняя, утка дикая фрикасе, зайчатина жареная, вымоченная в вине, ватрушки и сухарики. На рашпере были нанизаны горячие колбаски, а под ними лежали горячие же сирийские сливы.

Вино подавали «Столетнее опимианское фалернское».

Наконец внесли украшение стола — знаменитое «четвертное лекарство». Это блюдо — изобретение утонченного гурмана Элия Вера, соправителя Адриана, готовилось из свиного вымени и окорока с добавлением фазаньего мяса и тонкого печенья.

От всех блюд шел густой и ароматный дух свежего дерьма.

Сначала император, усмехаясь, с удовлетворением поглядывал на многочисленных пирующих гостей. Указывал на них устроившемуся рядом с ним Тертуллу. Несколько раз император поднимал фиал за своего придворного поэта — все дружно начинали восхвалять Тертулла. Тот, прижавшийся к боку императора, слабо улыбался в ответ, кивал знакомым, которые жадно ловили его взгляд, и с тоской размышлял, как изменчивы люди. Стоило ему на одну ночь стать мужем императора, как на следующий день возле его дома собралась многочисленная толпа. Все известнейшие люди Рима считали своим долгом нанести визит угодившему в фавор стихоплету. Самая высокопоставленная знать спорила за место в очереди. Счастливчиком считался тот, кто сумел пробраться во второй десяток стремившихся засвидетельствовать свое почтение посетителей. Несколько дней Тертулл только тем и занимался, что принимал гостей.

Во множестве хлынули и его прежние литературные друзья, внезапно обнаружившие в ранних поделках Тертулла бездну юмора и море мысли. Все наперебой просили — нет, требовали! — разрешения на постановку его мимов. Тертулл пытался возразить, что запрет на комедии исходит от самого… и тыкал пальцем в потолок. Ему объясняли, что это не его забота. Это трудность, с которой вполне можно справиться, надо только уметь хлопотать перед… тычок в потолок.

Нашествие визитеров продолжалось и в день праздника Венеры. Уже с утра гости шли и шли, так что Тертулл не имел возможности не то что пообедать, но и позавтракать. За весь день едва успел перехватить по крохам, поэтому на пиру, не взирая на смердящий припах, он не удержался и приказал рабу положить на тарелку фазанью грудку.

Император с некоторым недоумением глянул на него. Тертулл почувствовал, что допустил бестактность, замер и сделал вид, что его вовсе не интересует поданный ему кусок. Наблюдая за публикой, он заметил, как тот или иной гость пытался вытереть поданные яства о края тог или о покрывала, которыми были покрыты их ложа.

Тертулл, изобразив неловкость, уронил бочок — вытереть открыто, испачкать покрывало или край своей одежды побоялся. Будет беда, если и одежды цезаря окажутся замаранными. То ли дело поднять кусок с пола. Никто не увидит. Он отогнал поспешившего на помощь раба, и, прячась за спину императора, пальцами нащупал фазанью грудку, обтер ее об пол и, преодолевая отвращение, отправил в рот. Пожевав, решил, что мясо вполне съедобно, запах дерьма почти не слышен.

Между тем Коммод с брезгливой усмешкой продолжал обозревать приглашенных на пир. Поймав его взгляд, тот или иной гость тут же вскакивал со своего места, поднимал в честь «величайшего», «лучшего», «божественного» фиал с вином. Радость хлестала через край! Все активно прожевывали и глотали пищу.

Заметив жест Тертула, приказывающего слуге положить ему на тарелку «четвертного лекарства», император на три четверти повернулся к поэту. Надменное выражение на его лице сменилось откровенным изумлением. Он резко толкнул Тертулла.

— Постумий, что с тобой?! Ты жрешь с таким удовольствием, что я не знаю, что и подумать?

— Разве только я, Луций. Ты взгляни, с каким удовольствием пожирают угощение твои гости.

— Они потеряли рассудок?

— Отчего же. Все очень вкусно, — поделился с императором придворный поэт. — Просто пальчики оближешь.

Коммод оторопело посмотрел на него, потом на расставленные возле него блюда, понюхал воздух, затем вновь взглянул на Тертулла.

Тот утвердительно кивнул и подтвердил.

— Вкус нежнейший. И аромат… — Тертулл вскинул брови и восхищенно покачал головой. — В это есть что‑то, — он пощелкал пальцами, — дурманящее и привлекательное.

Коммод, глядя на него с тем же откровенным изумлением на лице. Он покрутил пальцем и указал рабу на фаршированное яйцо.

Отведав, он тут же скривился.

— Тертулл, это же самое настоящее дерьмо!

— Неужели, Луций? А ты урони яйцо на пол, поваляй его, а еще лучше оботри о покрывало — тебе можно, не стесняйся, — потом ешь. На запах можешь не обращать внимание.

Император так и поступил и с откровенной робостью сунул кусочек мяса в рот.

— Послушай, — признался Коммод, — все равно пахнет дерьмом!

— Не может быть! — сделал наивные глаза Тертулл. — Ты все шутишь. Какой же ты шутник, женушка.

Цезарь долго рассматривал ошметки яйца, затем императора густо бросило в краску. Жилы на шее напряглись, лицо внезапно исказилось. Он вскочил на ложе и, потрясая кулаками, во всю силу закричал.

— Во — о-о — н!

У гостей из разинутых ртов начали выпадать куски.

— Во — о-о — н!!

Глава 6

В третий день нового года декурион спальников Клеандр, разбудивший императора далеко за полдень, попросил у господина разрешение на два дня покинуть дворец.

— Что случилось, раб?

Клеандр ответил не сразу. Неожиданно шмыгнул носом и тыльной стороной предплечья вытер лицо.

— Говори.

— В новогоднюю ночь умерла Клиобела.

— Вот как! Это большой урон для Виндобоны. Шучу, Клеандр. Выражаю тебе сочувствие. Что и говорить, могучая была женщина. Что же ее подкосило?

— Язва, господин. В городе моровая язва.

Коммод на мгновение застыл, потом вздрогнул и, не совладав с ошеломляющей новостью, опустился на край постели.

— Почему мне не доложили?

— Префект Юлиан, чья очередь командовать лагерями, сам скончался. Могучий был вояка. Никто бы не подумал, что хворь так быстро свалит его с ног.

Коммод встал, прошелся по спальне, потом спросил.

— Какие меры принимаются для борьбы с болезнью?

— Никаких, господин.

— То есть?

— Я же сказал, префект Юлиан скончался, а командовать ему еще остается неделя, ведь все шестеро префектов руководят преторием поочередно, по месяцу. Никто не отважился сообщить господину эту новость.

— Положение серьезное?

— Не так, чтобы очень, но количество смертей перевалило за несколько тысяч. Люди живут скученно, дыхание одного достигает дыхания другого, вот зараза и перепрыгивает с заболевшего на здорового.

— Так пусть наведут порядок!

— Кто?

— Консулы.

— К сожалению, консул последнего месяца Опилий Апрониан тоже отправился в Аид.

— Так вызови Бебия Лонга! Хватит ему прохлаждаться в Паннонии.

— Мудрое решение, господин.

— Что там, в лагерях?

— Солдаты ропщут. Летом, когда ты, господин, соизволил назначить сразу шесть префектов, среди преторианцев началась неразбериха. Сломалась очередность дежурств, и сейчас во дворце то две смены караулов, то три, а то ни одной.

— Что ж, вот и пробил твой час, раб. Я назначаю тебя префектом. Единственным и главным. Твоя задача — навести порядок в гвардейских когортах.

— Раздать им деньги?

— Да, эта лучшее успокоительное, какое только существует на свете.

— Но в казне нет денег, господин.

— Куда же они исчезли? — удивился император. — Хорошо, я разрешаю тебе продать несколько хлебных провинций. Богачи в Риме всегда найдутся. Только не продешеви. Должно хватить и на преторианцев и снабдить меня средствами, чтобы я мог заняться более важными делами.

— Какими? — не удержался от вопроса спальник.

— Не важно, — ответил цезарь. — Ты хотел править совместно, вот и правь. У тебя будут еще два товарища — сопрефекта. Я разрешаю тебе выбрать их по своему вкусу. Чтобы всем было ясно, кто среди вас первенствует, дарую тебе титул «хранителя кинжала». Я не буду вмешиваться в твои распоряжения, но деньги с тебя спрошу и очень скоро. Средства мне нужны для воплощения в жизнь грандиозных замыслов по преобразовании державы. Теперь, когда мы окончательно покончили с внутренними и внешними врагами, самое время позаботиться о возвеличивании того, кто способен не только сплотить римский народ, все покорные ему племена и языки, но и повести их вперед по пути счастья и благосостояния.

— Кто же это? — поинтересовался Клеандр

— Как кто? Я! — заявил Коммод. — С этой целью я приказываю переименовать столицу империи в Коммодову колонию. Да, именно так — Коммодова колония! Это звучит. Это броско и привлекательно. В моем городе не должно быть калек, нищих, нечистот на улицах. Все граждане должны быть в привлекательных, радующих взгляд нарядах. Кто посмеет без нужды одеться неряшливо, в цвет печали — безжалостно штрафовать. Особе внимание обрати на рабов — они тоже должны быть опрятно одеты. То же касается угольщиков и дровосеков, доставляющих в город топливо. Мне доносят, что на них страшно смотреть. Черные, измазанные…

— А какими они должны быть? — поинтересовался помрачневший спальник.

— Пусть умываются при въезде в город. У нас достаточно чистой воды, чтобы привести себя в порядок.

— Слушаюсь, господин. Если господин позволит, я приступлю к исполнению через два дня.

— Да, вот еще что. Напиши Бебию, чтобы тот поспешил. Я же на это время перееду в Лаврент. Там чистый воздух. Как полагаешь, зараза туда не доберется?

— Никак нет, господин. Как утверждают врачи, это самое спасительное место на свете. Благодаря благодатной прохладе и обилию лавровых рощ воздух в Лавренте почти не поддается заражению, ведь лавровые благовония как никакое другое средство способно остановить болезнь.

Тем же вечером Клеандр отписал Бебию о его назначении, о своем назначении. В конце приписал.

«…я не попытался переубедить его. Мысли о покинувшей меня Клиобеле не дают покоя. Я виноват перед ней, не сумел заставить есть поменьше, прекратить заниматься блудом. Перед смертью она стала вообще неподъемна.

Умирала тяжело. Я сидел рядом, держал ее за руку. Она охала и стонала. Язвы покрывали ее тело. Каюсь, мне тоже хотелось умереть вместе с ней. Я желал, чтобы зараза утянула меня в Аид. Боги рассудили иначе, я выжил, на беду или на счастье, не знаю. И мальчиков уберег, не допустил их проститься с матерью.

Беда, как говорится, не ходит одна. Так следует расценивать мое назначение. Я не тешу себя иллюзиями — возвышение будет недолгим. Дни мои сочтены. Жить рядом с ужасом и не утонуть в нем, невозможно. Другое волнует — где искать спасение, Бебий? В чем? Как избавиться от гнетущего чувства обреченности, от осознания никчемности тех минут, часов, дней и лет, которые я провел на службе у господина, в меру сил стараясь поддержать государство. Мне кажется, пусть худо и не до конца, но я выполнил свой долг, о котором так красноречиво рассказывал мой учитель Феодот, погибший спальник незабвенного Марка Аврелия. Он был смелый человек и достойно исполнил предназначенное.

Ладно, прочь меланхолию.

Знаешь, я скорблю и радуюсь, что скоро увижу тебя в Риме. Скорблю, потому что уверен, тебе тоже придется нелегко. Радуюсь, что хотя бы в это трудное время мы будем вместе. Прими совет — не очень‑то спеши в Рим. Оставь Клавдию с домашними в Сирмии. Когда язва перестанет терзать столицу, тогда можно будет перевезти семью.

Столица сейчас представляет собой длинную, заполонившую все улицы похоронную процессию. Солдаты городской стражи, доставляющие в город гробы, не знают покоя ни днем, ни ночью. Везде горят факелы, храмы полны вдруг вспомнивших о существовании богов людей, авгуры не сводят глаз с небес, но пока все напрасно.

Бебий, обязательно загляни в Лаврент. Изобрази почтение и готовность пожертвовать жизнью. Внимай каждому слову. Старайся не спорить, тем более не пытайся противоречить, хотя в последнее время онпоминает тебя только по — доброму. Главное, не вздумай подкинуть ему какую‑нибудь, пусть даже самую здравую идею, и сам держись подальше от его завиральных идей. Счастье, что он до того напуган шествием язвы, что не только перестал шутить, но начал побаиваться и осторожничать. Смирил воображение, утратил интерес к шуткам. Не знаю, надолго ли, но, по крайней мере, сейчас мы все, занятые управлением государством, отдыхаем. Это дельный совет, Бебий, вот почему я прошу за него плату. Будь добр, прими моих мальчиков в Сирмии. На время, а может, навсегда. Дурные предчувствия не оставляют меня, Бебий. Клянусь, содержание моих детей не будет стоить тебе ни единого аса. У мальчиков есть все, что требуется для взросления, образования, устройства в жизни. Они свободные граждане, я выправил все документы. Их усыновил известный тебе патриций, казненный вместе со всей семьей. Он не возражал и при условии, что его младшей дочери сохранят жизнь, разрешил помолвить ее с моим старшеньким. Прими и девочку, она хорошая, только напугана и потеряла дар речи, но с моими мальчиками вполне бойко объясняется на пальцах. На ее глазах солдаты изнасиловали мать и затем отрезали ей голову.

Таковы последние городские новости. Будет ли им конец?

Кстати, могу сообщить, что вместо меня главным спальником назначен некто Эклект. Тебе должно быть известно это имя. Он — родной дяди Марции, она и порекомендовала его императору. Марция хочет ребенка от цезаря, я убеждаю ее, что это желание невыполнимо и противно богам. По секрету сообщаю, что в паху и господина появилась большая опухоль. Он теперь стесняется выходить на арену в обнаженном виде, поэтому предпочитает появляться в театре или в цирке в женском платье и на городских праздниках, во время гладиаторских боев или заездов публично пьет неразбавленное вино. Поверь, Бебий, народ восторженно встречает его, памятники величайшего украшают цветами, к подножию приносят дары, и это не по приказу городского префекта, а по доброй воле».

Бебий Корнелий Лонг появился в пригородном имении цезаря в конце апреля, когда эпидемия чумы, пробежавшая по Италии, пошла на спад.

Лаврент был расположен к юго — западу от столицы, на склонах гор, обращенных к Тирренскому морю. Места здесь были до восторга живописные — сосновые и лавровые рощи образовывали подобие естественного амфитеатра, сценой в котором служила беспредельная морская синь, открывавшаяся с балконной колоннады дворца цезаря. Вдоль берега — мелкие бухточки, в которых прятались небольшие суденышки, на которых так весело и приятно было ходить под парусом. Все это великолепие накрывало ясное италийское небо.

Присматриваясь к цезарю, Бебий обнаружил, что с тех пор, как они расстались, Луций заметно помягчел. Брезгливость, с какой он после заговора Перенниса взирал на людишек, немного разгладилась, надменность сменилась своеобразной терпимостью, и в какие‑то минуты легат — пропретор узнавал в нем прежнего, склонного к озорству, простоватого увальня, каким он когда‑то был в Виндобоне. Придворных было немного и никого из окружавшего цезаря в Риме гладиаторского отребья. Правда, по дворцу расхаживал прославившийся в тот год борец по имени Нарцисс — широкоплечий, излишне мускулистый молодой человек, но хлопот с ним не было. Нарцисс по большей части помалкивал.

С императором была Марция, при ней игрушкой резвился малый ребенок из тех, кому еще впору ходить голеньким. В тот год держать подобных малышей в доме было модно, и в Риме не было богатого особняка, в котором не держали бы с пятóк подобных милых пупсиков. Их украшали золотом и драгоценными камнями. Бебий отметил, что император не меньше Марции привязался к мальчику. Называл его Филокоммодом, с удовольствием выслушивал его лепет, брал с собой в постель. Мальчишка в самом деле был красавчик — золотые вьющиеся кудри, миленькое округлое личико, губки бантиком. Глядя на него, Бебий порой отстранено, как вполне посторонний человек, сожалел, что у Марции уже никогда не может быть ребенка. Как‑то она сама рассказала о том, как на этот счет постарался Уммидий. Марция вполне откровенно, не стесняясь присутствия Коммода, расспрашивала будущего консула, каким растет их сын и вправду ли цезарь обещал ему достойное содержание. Коммод начинал горячиться, клялся, что всегда держит слово, обещал вызвать своего вольноотпущенника Идония, назначенного в ту пору префектом агоры, которому было поручено снабжать маленького Луция денежным содержанием. Пусть Идоний отчитается.

Марция гладила его по руке, старалась незаметно разъединить пальцы. Луций успокаивался и предлагал совершить прогулку по морю.

Почти месяц Бебий Корнелий Лонг провел в императорской усадьбе. Коммод почти ежедневно тренировался с ним во владении оружием, любил выслушивать рассказы бывшего легата о том, как тот служил в Месопотамии и на берегах Данувия, о сражениях, в которых пришлось принимать участие Лонгу. Особенно о том первом, в котором громадина Сегестий спас жизнь молоденькому Бебию. Глаза у императора разгорались, он тут же предлагал разыграть поединок с великаном — готом, вооруженными длинным двуручным мечом, заставлял Бебия показывать как тот уворачивался от варвара, крушившего римлян огромным молотом. Как‑то в минуты отдыха, император предложил консулу выступить против него публично, на арене цирка. Сразиться можно в любом сочетании: как ретиарий против секутора или ретиарий против мирмиллона. Как мирмиллон против фракийца. Можно выйти и как фракиец против фракийца или мирмиллон против мирмиллона. Вот еще интересное сочетание — самнит против любого тяжеловооруженного бойца.

Бебий отказался, чем очень разочаровал государя, однако настаивать Коммод не стал. Он похлопал консула по плечу и признался.

— Жаль. Мы составили бы прекрасную пару. Если бы я победил, ни у кого не осталось бы сомнений, кто лучший фехтовальщик своего времени. Это очень укрепило бы власть. У какого наглеца хватило бы смелости покуситься на кресло принцепса, зная, что будет иметь дело с таким бойцом, как я! Тем более, когда второй человек в государстве является и вторым фехтовальщиком империи и ее первым солдатом.

Бебий сделал вид, что не понял намек. Сердце в первые мгновения забилось гулко, отчаянно, подступило возмущение — консул Римской империи выйдет на арену в качестве гладиатора?! Трудно себе представить более оскорбительное предложение. Затем, оценив спокойствие цезаря, успокоился сам, перевел разговор на другую тему.

Девять месяцев Бебий руководил Римом. Если не считать первый год царствования Коммода, это, пожалуй, были самые спокойные месяцы за последние десять лет. В столице мало — помалу восстановилась нормальная, размеренная жизнь.

Лихорадка началась, когда император осенью, незадолго до окончания консульства Лонга, вернулся в Рим. Проезжая по улицам, случайно наткнулся взглядом на Колосса 12 , изображавшего императора Нерона. Когда‑то это более чем тридцатиметровая скульптура стояла в вестибюле Золотого дворца. Потом Колосса передвинули ближе к главному входу в амфитеатр. Затем Адриан приказал отрезать голову Нерона и приделать голову Боша Луны. С тех пор Колосс так и стоял возле храма Вечному городу. Коммод много раз проезжал мимо гигантской фигуры и до того дня никогда не обращал на нее внимания, а тут разгневался, приказал вновь срезать колоссу голову и приделать свою. В специальном указе объяснил свое решение тем, что поскольку теперь Рим является Коммодианой, то есть Колонией Коммода, пусть плебс взирает на того, кто дал имя новому городу. Население было в восторге. Спустя несколько дней Коммод объявил о желании совершить путешествие в Африку, чтобы по примеру своего прадеда Адриана познакомиться с жизнью провинций. Денег в казне не оказалось, тогда был брошен клич о добровольных пожертвованиях. Клеандру было приказано позаботиться, чтобы щедрость всех более — менее состоятельных людей Рима не иссякала. Исполняя это распоряжение, Клеандр навлек на себя откровенную ненависть бóльшей части жителей Рима. Когда деньги были собраны, император решил отметить будущее путешествие чередой пиров. Не брезговал он и игрой в кости, так что когда Клеандру было приказано готовить флот, вновь оказалось, что денег нет.

Новый год ознаменовался назначением на должность консула придворного историографа Постумия Тертулла. Кроме Тертулла на этот пост претендовали еще два человека, которые уплатили изрядные суммы за возможность стать главным римским магистратом. Коммод счел возможным поощрить их притязания, и в следующий год Рим вошел с тремя консулами. Тогда же Коммод Аврелий Антонин сделал перестановки в высшем административном аппарате. Публий Пертинакс был вызван в Рим и назначен городским префектом, Септимий Север переброшен на наместничество в Паннонию, Клодий Альбин — в Британию. Песценний Нигер по просьбе его земляка Эмилия Лета все‑таки сумел выхлопотать наместничество в Сирии.

Бебий Корнелий Лонг в ожидании назначения наместником в какую‑нибудь провинцию, отправился отдыхать в свое капенское имение, располагавшееся в двух днях пути от Рима. Что касается Постумия, император негласно распорядился считать придворного историографа первым и главным магистратом в любой месяц года. Объявление имени нового консула вызвало бурный прилив радости в сенате. Отцы народа единодушно постановили присвоить императору титул «Почтительный». В городе сразу начали посмеиваться — наш цезарь велик во всем, даже в почтении к матери, ведь бóльшей почтительности, какую выказал император по отношению к Фаустине, сделав ее любовника консулом Рима, трудно вообразить.

С первого дня нового 192 года император повелел называть свое царствование «золотым веком Коммода».

Все было бы хорошо, если бы нехватка денег! За одиннадцать лет правления Коммод полностью потратил все сбережения, сделанные его отцом в эпоху непрерывных войн с германцами. В мирное время он спустил многомиллиардные суммы, хранившиеся в государственном казначействе, предназначенные для организации новых провинций на севере. Уже не помогали старые испытанные способы, такие, например, как казнь зарвавшихся на должностях вольноотпущенников. Сначала им позволяли тащить все, что плохо лежит, затем обвиняли в лихоимстве и конфисковывали награбленное в пользу казны. Неплохие доходы давала и распродажа должностей, судебных приговоров, в том числе смягчение наказаний, изменение наказаний, выдача тел казненных для погребения. Чтобы пополнить казну, император разрешил убивать одних вместо других, кое — какую прибыль приносила продажа гражданам жизней их врагов. Однако все это были ручейки, неспособные насытить звонкой монетой возраставшие потребности цезаря.

Тогда Идоний, новый префект анноны, ведавший снабжением Рима хлебом, предложил придержать привозимое зерно, подождать, пока цены не него вырастут, после чего пустить зерно в продажу. Расчеты показывали, что эта операция сулила куда больший доход, чем юридические и рассчитанные на добровольные взносы статьи, ведь есть хочется всем, причем, ежедневно.

Император вызвал Клеандра и в решительной форме потребовал немедленно приступить к исполнению предложенного плана. Назначенный «хранителем кинжала», бывший спальник попытался уклониться от навязываемой ему спекуляции, однако Коммод не стал даже слушать его. Однако Клеандр не сдавался и мужественно пытался внушить господину, что убытки от подобного мошенничества могут перевесить всякие доходы. Непоправимый ущерб будет нанесен авторитету власти. Пусть не позволят боги поколебать любовь римлян к величайшему из величайших, лучшему из лучших, но, господин, убеждал его Клеандр, такие действия не могут остаться без последствий.

— Послушай, раб, — предупредил его Коммод, — божество на то и божество, что любовь к нему испытывали не по принуждению, не в связи с какими‑то торговыми сделками, а по велению сердца. Тебе должно быть известно, что ум и сердце смотрят глазами. Устроим народу еще одни игры, я одолею самого сильного противника, и все поймут, чью голову осеняет неземной свет. Пусть злопыхатели утверждают что угодно, поколебать увиденное собственными очами нельзя.

— Ну, если неземной свет озарит голову, — вздохнул Клеандр, — тогда конечно.

Из письма консула, сенатора, Постумия Анниана Тертулла проживающему вдали от Рима консуляру и сенатору, легату — пропретору Бебию Корнелию Лонгу.

«…поверишь ли, Бебий, я испугался. Ужас сковал мои члены, когда я увидал кровь на улицах Рима, текущую не ручейками, но полноводными потоками. Тибр окрасился священной жидкостью, хранительницей пневмы.

Что я мог поделать, когда в кварталах вдоль дороги на Остию, между Авентинским и Целийским холмами, сразу за Невийскими воротами началось побоище!

Но опишу все по порядку.

Не знаю, известно ли тебе, что затеял новый префект агоры, вольноотпущенник императора Идоний? Полагаю, что да. Ты всегда ухитрялся получать самые последние известия из столицы.

После того, как, дождавшись роста цен, хлеб выбросили на рынок, римляне возмутились. Люди, собираясь во время Форканалий (начало февраля) в театрах, начали дурно отзываться о префекте лагерей. Я как главный магистрат попытался успокоить их — рассылал патрули, во время публичных зрелищ приказал выставлять между рядами преторианцев, однако сдержать возраставшее напряжение становилось все труднее. Представь, те, кого мы считали надежнейшими из надежных — солдаты гвардии, тоже начали присоединяться к воплям горлопанов, утверждавших, что власти, а точнее, Клеандр, специально морят голодом население, чтобы потом содрать с несчастных граждан последнюю рубашку. Я предупредил префекта лагерей о недопустимом пренебрежении своими обязанностями, о проступках, в которых повинны его подчиненные, однако тот уклонился от прямого ответа. Грубо заявил мне в лицо, раз я консул, у меня в руках городские когорты, вот и восстанавливай порядок. Потребуй у цезаря дополнительные полномочия, накажи горлопанов. Я спросил, почему я, а не ты? Он ответил — потому! Я не знал, что делать. Бросился искать справедливость у императора, однако тот, увлеченный проектом создания могучего флота, который обеспечил бы бесперебойную доставку хлеба из Африки, не принял меня. То есть, нельзя сказать, что совсем не принял. Спросил, как я полагаю, достойное ли название для такой армады — Коммодов Геркулесов? Я одобрил это предложение, и когда попытался просветить принцепса о том, что творится в городе, мне был задан другой вопрос — что я как консул, могу сказать об идее, выдвинутой Идонием. Префект агоры настаивает, чтобы известный тебе Карфаген впредь именовать «Коммодовой Александрией в тоге». Я одобрил и это предложение, после чего аудиенция была закончена, так что изложить свое мнение о положении в городе мне так и не удалось.

В таком случае, решил я, пусть Клеандр разбирается с горлопанами. Скажу честно, несмотря на огромный гимнасий и роскошные общественные бани, который Клеандр построил для народа на свои средства, его откровенно недолюбливают в городе. Римлянам не по нраву раб, вознесенный на пост префекта лагерей. Особое отвращение вызывает его жажда богатства. Я слышал от многих достойных граждан, что «этот мимо рта кусок не пронесет». Я известил «хранителя кинжала» об этих насмешках. Встревоженный Клеандр попытался выяснить источник этих оскорбительных слухов. Обнаружилось, что следы ведут во дворец, прямо к префекту агоры, который с недавних пор стал все чаще появляться во дворце и вертеться перед глазами императора.

Я решил собрать побольше убедительных доказательств нечистой игры, какую ведет Идоний, но, к сожалению, мне не хватило времени.

В февральский день, как раз в праздник Конкордии возмущение народа выплеснулось наружу, и люди, узнав, что император в тот день отправился к святилищу Геркулеса, что на Авентине, и оттуда должен был проследовать в загородный дворец, расположенный по Остийской дороге, толпами бросились к Минусийским воротам. Когда Клеандру сообщили о мятеже и намерениях плебса, он поднял преторианских всадников и бросил их на горожан, надеясь разогнать толпу еще до того, как они доберутся до императора.

Всадники появились во всеоружии и принялись избивать народ. Люди обратились в бегство, многие погибли в давке. До ворот Рима всадники, не встречая сопротивления, беспощадно убивали всех, кто попадался им под руку. Когда в городе узнали о случившемся, входы в дома позапирали, а с того момента как избиение продолжилось и в городских кварталах, куда отхлынул народ, в сингуляриев полетели с крыш камни и черепица. Получая раны, не в состоянии ответить, всадники обратились в бегство. Под градом камней кони, ступая по катившимся булыжникам, поскальзывались и сбрасывали солдат. Между тем на помощь толпе со всех частей города бросились на помощь пешие воины, ненавидевшие конных гвардейцев.

О беспорядках в городе Коммоду сообщила его сестра Фадилла. Император в тот момент играл в кости, я был рядом и пытался выбрать удобный момент, чтобы сообщить о волнениях в городе. Знаешь, это сделать непросто, следует поступать тонко, все обдумав, чтобы не вызвать гнева цезаря.

Можешь себе представить, пока я выбирал момент, Фадилла с распущенными волосами запросто вбегает к государю, бросается ему в ноги и начинает кричать, что его жизнь в опасности. Коммод сразу отвлекся от игры. Лицо его покраснело, жилы на шее вздулись, он буквально за несколько мгновений превратился в того, о ком тебе известно не меньше, чем мне.

Фадилла подняла крик, едва переступив порог, еще до того, как рухнуть на пол. Приняла позу обесчещенной Лукреции, протянула руку (другую прижала к груди) к перепугавшемуся до смерти императору и начала так.

— Ты, о, государь, пребываешь в спокойствии и не ведаешь, что творится в городе. Между тем величайшая опасность уже нависла над тобой. Погибнем и мы, твои родственники! Нет у тебя римского народа, нет и большей части воинов! Мы ожидали претерпеть подобный ужас от варваров, однако сейчас это все проделывают твои сингулярии — те, кого ты больше всего облагодетельствовал. Они и оказались твоими врагами. Хуже, что ты до этой минуты и подумать не мог, какую змею ты пригрел на своей груди. Эти разбойники в прекрасных доспехах, в шлемах с плюмажами подчиняются Клеандру. Это он вооружил против тебя и народ, и воинов. Сейчас они убивают друг друга, но и часа не пройдет, как они бросятся к твоему дворцу, ведь Клеандр как раз и затеял эту неразбериху, чтобы легче овладеть властью.

Поверь, Бебий, я пытался вставить слово, объяснить, что у Клеандра нет злых намерений, однако удобный момент так и не представился. Сестра Коммода все кричала.

— Народ вооружается, пешие воины хватают оружие. Они губят друг друга, они наполнили Рим родственной кровью. Несчастья обеих толп захватят и тебя, если ты немедленно не выдашь дурного слугу, который для одних уже стал виновником столь великого истребления, а для нас совсем скоро будет.

Сказав так и разорвав на себе одежду, она так напугала Коммода, что у него задергались губы. Он и пальцам больше не давал покоя. Некоторые из присутствующих вольноотпущенников поддержали ее. После слов сестры правителя они вмиг осмелели. Потрясенный надвигающейся опасностью, цезарь велел послать за Клеандром. Тот, ничего не подозревавший, явился в доспехах. Его схватили в вестибюле и тут же в прихожей отрубили голову. Я, посланный проследить, чтобы приказ императора был выполнен немедленно, страдая от горя, доложил императору, что преступник понес заслуженное наказание. Что еще я мог сообщить цезарю? Подвергнуть свою шею тому же испытанию, какое выпало на долю несчастного раба? Затем император лично спустился в вестибюль, приказал насадить голову Клеандра на копье и послать народу как приятное и желанное зрелище. Голову нашего товарища до вечера носили по Риму.

Народ удовлетворился, отомстив тому, кто, по их мнению, совершил такие ужасные дела. Толпа разгромила дома некоторых вольноотпущенников, считавшихся пособниками бывшего спальника, сожгла недавно построенный особняк Клеандра. Всех, кто попадался им на глаза, убивали. Трупы тащили по улицам и подвергали всяческим поруганиям. Наконец, обезобразив их до неузнаваемости, тела притащили к водосточным канавам и сбросили туда».

* * *

Получив сообщение от Тертулла, Бебий уединился в таблиний — в рабочую комнату, где на досуге записывал различные интересные факты из военной истории, способные, по мнению Лонга, помочь будущим полководцам найти верное решение в трудной ситуации. Здесь посочувствовал новому консулу, так и не сумевшему «улучить удобный момент», чтобы спасти Клеандра. Написал письма верным людям в столице — просил их сообщить подробности и по возможности спасти домочадцев прежнего императорского спальника.

Сердце было не на месте. Тревога подтвердилась, когда на виллу прискакал вестовой из преторианцев и передал приказ императора, предписывающий сенатору Лонгу немедленно прибыть в Рим. Клавдия сразу засобиралась, однако Бебию удалось настоять на том, чтобы жена и дети, свои и чужие, пока оставались в Капенах. Он отправится один, разберется на месте, потом известит Клавдию, и, если в городе восстановится спокойствие, им можно будет перебираться в городскую виллу.

Добравшись до столицы, он, как был в полной военной форме, с легатским жезлом в руке, немедленно отправился на Палатин. В центральном портике его встретили ошеломленные взгляды часовых. Бебий решительно миновал невольно вытянувшихся солдат, вошел в вестибюль, куда с верха лестницы вприпрыжку бежал незнакомый ему преторианский центурион в сопровождении двух гвардейцев.

Еще с последних нижних ступенек центурион закричал.

— Легат — пропретор, ты арестован!

Бебий вздрогнул от неожиданности, однако сумел взять себя в руки и, оглядевшись, не скрывая удивления, спросил у набежавшего на него молоденького вояки.

— Где ты видишь здесь легата — пропретора, центурион? Если ты обращаешься ко мне, я сенатор и консул.

— Это не важно, Лонг. У меня приказ арестовать тебя.

— Покажи.

Центурион растерялся.

— Что показать?

— Приказ.

Тот замялся.

— Его сейчас оформляют.

— А — а, у тебя нет приказа? Значит, ты бунтовщик?! — Бебий выхватил меч. — Ты и твои дружки захватили в плен императора. Где император?

Центурион был явно напуган.

— Император в своих покоях. С ним все в порядке.

— Проводи меня к нему. Если приказ о моем аресте соответствует действительности, там меня и арестуешь.

— Я не имею права…

— Веди!

Увидев вошедшего в зал Бебия, Коммод оцепенел. Стоявшие рядом с ним придворные из вольноотпущенников тут же, бочком, переместились за спину императора. Только Лет остался стоять там, где его застало появление Корнелия Лонга. Взгляд он не поднял, пристально рассматривал мозаичный орнамент на полу.

— Бебий? Что ты здесь делаешь? — нервно выкрикнул Коммод.

— Я приехал по твоему вызову, государь.

Император немного успокоился, потом спросил.

— Я разве тебя вызывал?

— Вот приказ, — ответил Бебий и показал императору свиток.

Тот принял свиток, однако разворачивать его не стал, неопределенно промямлил.

— Может быть…

Лицо цезаря внезапно исказилось, щеку передернула судорога. Он отступил на шаг и тихо спросил.

— Как ты посмел войти ко мне с оружием?

В следующую минуту гнев его стал неудержим.

— Ты задумал злое? Что ты замыслил? Убить своего господина? Кто подучил тебя, Лонг? Ты дорого заплатишь за измену.

Бебий пробледнел, однако выговорил твердо.

— Измену еще надо доказать.

— А это что? — Коммод подбежал к столу и, схватив пачку писем, швырнул их в лицо Бебию. — Ты переписывался с предателем Клеандром! Здесь есть свидетельства верных мне людей. Они доносят, что вы вдвоем строили планы, как ловчее лишить меня жизни.

— О чем ты говоришь, Луций! Какие планы?

— Как ты меня назвал? Луций?! С каких это пор я стал Луцием для подвластных мне смертных? Ты будешь наказан за дерзость. Вирдумарий, взять его!

Германец, расположившийся у двери, шагнул неохотно, шел не спеша. Его тут же определи два преторианца. Лица у них были злые, жесткие. Бебий добровольно отдал меч, отстегнул прикрепленный к поясу кинжал. Квинт Эмилий Лет поднял голову. На плечах у него красовался красный плащ начальника лагерей. Между тем один из солдат попытался вырвать из рук Бебия легатский жезл, однако тот не отдал. Тогда его скрутили и потащили по коридорам в повал дома Домициана.

Вечером в просторное подземелье, где под одним из парусных сводов помещалась клетка, в которую поместили Бебия, явился император. Его сопровождал Квинт Эмилий Лет.

На этот раз император был настроен куда более дружественно. Голос не повышал, обвинениями не сыпал. Сразу сообщил, что лично разобрался с присланными на Бебия доносами. Согласен, что бóльшая часть этой писанины откровенная чушь. Однако сомнения остаются. Он надеется, что с этой мелочевкой со временем тоже разберется, однако его смутило сегодняшнее поведение Бебия. Его, если можно так выразиться, неуважение по отношению к высшему должностному лицу в государстве.

Чуешь, спросил Коммод, чем пахнет это обвинение. Согласись, Бебий, воистину нет большего оскорбления для цезаря и отца коммодова народа (он так и выразился — коммодова!), чем бросить ему в лицо «Луций»! А твоя вызывающая манера держаться?! Тыканье приказом? Зачем это? Подобная дерзость, безусловно, требует наказания.

— В чем же выразилась моя дерзость? — спросил Бебий. Вид у него был угрюмый.

— Твой вопрос полностью подтверждает выдвинутые против тебя обвинения. Ты ведешь себя как человек, который не чувствует за собой никакой вины. Ты разговариваешь как та вошь, которая считает себя на равной ноге с повелителем мира потому, что пьет его кровь. Кто, позволь спросить, ворвался ко мне с оружием в руках? Подобное преступление заслуживает самого сурового наказания. Ты посмел назвать меня Луцием в присутствии все придворной своры. Ты полагаешь, они заткнутся, промолчат? Завтра весь город будет показывать на меня пальцем и называть Луцием. Не Коммодом, не величайшим, не существом, дружбы с которым добивается сам Геркулес, а каким‑то Луцием. Тебе должно быть известно какое множество Луциев, Гаев, Гнеев, Децимов, Постумиев, Публиев, Титов и прочей сволочи шныряет по улицам моей великой Коммодианы. Ты полагаешь, что я ровня любому из них?

— Помнится, всего три года назад, я тоже вошел к тебе с оружием, и ты не счел это преступлением. Наоборот, ты послал меня убить Перенниса.

— Не будем о прошлом. Что было, то было. Я благодарен за то, что ты сделал для императора. Поэтому я и пришел простить тебя. Ты сейчас же можешь выйти отсюда.

Он обвел глазами застенок — точнее, клетку, скованную из толстых железных прутьев, вписанную в мрачный, с низкими сводами, слабо освещенный подвал.

— Если? — спросил Бебий.

— Если ты согласишься услужить мне, Луцию Аврелию Антонину. Не императору Рима, не живому божеству, не новому Геркулесу, а просто Луцию, своему старому приятелю и дружищу.

— Что я должен сделать?

— Выступить на арене цирка. В парадной форме. Сначала ты сразишься с каким‑нибудь затрапезным гладиаторишкой, затем с бойцом по зубастей. Наконец, против тебя выйдет цезарь. Обещаю, бой будет честным. Тебе будет предоставлено время для отдыха, — император потер руки. — Если желаешь, мы можем сразиться и на следующий день. Представляю, как разгорячится народ! Толпе уже будет не до бунтов, им будет плевать на цену на хлеб, тем более что в те же дни я организую бесплатные раздачи.

Пауза. Император принялся расхаживать вдоль клетки. Вообразив и насладившись будущим зрелищем, он продолжил.

— Если победишь, станешь командовать лагерями. Если я одержу победу, тебя ждет тот же самый пост. Это в качестве возмещение. В любом случае ты ни будешь в проигрыше. Даю слово, это обоюдовыгодное решение. Постарайся понять меня, Бебий. Все во дворце только и твердят, пока Корнелий Лонг на свободе, я не могу чувствовать себя в безопасности.

— А до этого ты чувствовал себя в безопасности?

— Не перебивай! Ты перебиваешь императора!! Это реальность, это болото, в котором я вынужден барахтаться. Я должен принимать во внимание свое окружение. Допустил ли я ошибку, поверив наветам твоих врагов или ты действительно замышлял злое, в любом случае я уже не могу выпустить тебя отсюда, не имея на руках твердых гарантий, что ты верен мне, как и прежде, то есть до конца.

— Я верен тебе, как и прежде. До конца.

Коммод усмехнулся. Некоторое время раздумывал, потом вымолвил.

— Это только слова. Подтверди их делом.

— Нет, Луций. Консул Римской державы не вправе распоряжаться собой. Я не презренный раб и не преступник. Я свободный римский гражданин и не могу выйти на арену, чтобы сражаться за жизнь на глазах у моих сородичей. Ты знаешь, что я не смогу поднять на тебя руку, но и убить себя на арене я не позволю.

— Вот и прекрасно, — обрадовался Коммод. — Мы разойдемся вничью. Ты представь, как это будет выглядеть! Два величайших бойца сошлись в смертельном поединке. Мы будем сражаться с рассвета до заката, как сражались древние герои! Только близость ночи прервет наш поединок. Затем пожмем друг другу руки, обнимемся, если хочешь, побратаемся и через какое‑то время вновь сойдемся поединке, который определит сильнейшего. От такой перспективы захватывает дух.

— Это будет гнусность — император и консул на потеху публики устроили гладиаторский бой на арене. От нее тошнит. Я устал, Луций, и пусть будет что будет.

— Ты не понимаешь, Бебий, старье следует вовремя сдать в утиль. Пришли новые времена. Мы их не звали, но они здесь, их зов неодолим. Пользуясь примерами из Тита Ливия и Тацита уже невозможно управлять огромной империей и бесчисленными подданными, каждый из которых мразь, ничтожество и негодяй. Не забывай, Бебий, что у меня в руках твоя семья.

Бебий вскинул голову, но сумел удержаться от сиюминутного ответа. Прошел по клетке, провел рукой по прутьям. Император между тем пристально, с нараставшим интересом следил за ним. Наконец Бебий остановился напротив цезаря, взялся за прутья решетки и спросил.

— Неужели ради глупейшей идеи возвеличивания себя в качестве лучшего фехтовальщика империи ты посягнешь на Клавдию, на невинных детей? На мое добро?

— Ты не оставляешь мне выбора.

— Я думаю, у тебя есть выбор.

— Какой?

— Отпустить меня. Я буду безвылазно сидеть в своем имении, ты больше не услышишь обо мне. Даже в тот момент, когда тебе будет грозить смертельная опасность, я не вылезу из своей норы.

— Не надо воспоминаний. Было время, когда ты честно исполнил свой долг, но это не освобождает тебя от наказания за преступное нежелание помочь своему цезарю восстановить мир и спокойствие в Риме. Повторяю, у меня нет выбора, Бебий. После кровопролитного мятежа я должен немедленно, еще раз показать, что небеса не забыли Рим. Что небожитель с ними, он по — прежнему уверенно ведет их.

Коммод замолчал, пощупал пальцы, потом решительно объявил.

— Даю тебе сутки. Подумай. Я разрешу пускать к тебе посетителей. Не думай, я не зверь. Я даже готов выполнить твое последнее желание, если, конечно, дело дойдет до последнего желания.

Он задумчиво обвел глазами стены подземелья и удовлетворенно, кивая, добавил.

— А что, это вполне благородно. Ты упорствуешь, я стараюсь унять свое сердце, которое требует проявить милосердие. Наконец, твое упрямство начинает переходить всякие границы, и я, уняв жалость в сердце, со слезами на глазах посылаю тебя на костер. Послушай, ты подал мне хорошую мысль.

Он тут же позабыл о заключенном и, что‑то бормоча про себя, направился к выходу. Не простившись, свернул за угол каменной кладки.

У Бебия упало сердце. Если цезаря посетила очередная идея, ему не вырваться. Удивительно, вздохнул Лонг, нет на свете более крепких тисков, чем якобы безобидная, неуловимая в полете фантазия.

Задержавшийся возле клетки Лет приблизился, едва разжимая губы выговорил.

— Поверь, Бебий, это все происки Идония. Он свалил Клеандра, но пока ты жив, он не может чувствовать себя в безопасности. Придумай что‑нибудь. В конце концов, согласись. Клянусь, в этом нет моей вины.

— Я понимаю, Квинт. Ты просто не сумел выбрать момент. Бывает.

— Не понимаю, о чем ты?

— Не понимаешь? Порасспроси Тертулла. Он большой специалист по упущенным моментам. Но это потом, а сейчас скажи, можешь помочь мне?

— Вырваться отсюда? — воскликнул Лет. — Нет!

Бебий вздохнул.

— Это я понимаю. Надеешься, что у нашего Геркулеса семь пятниц на неделе? Глядишь, простит?

Лет опустил голову, потом кивнул.

— Надеюсь.

— А зачем я тебе нужен, Квинт? Если цезарь сохранит мне жизнь, я стану префектом лагерей.

— Не держи меня за Перенниса. И за Идония, которого ослепил блеск доставшейся ему власти. Я не так глуп, как тебе кажется, и вполне осознаю, что следующим за тобой вполне могу стать я.

— Короче, поможешь?

— Что я должен сделать?

— Пусть сюда спустится Марция.

Лет удивленно глянул на заключенного. Пожал плечами

— Что‑то я не совсем понимаю…

В следующее мгновение из‑за угла появился император и заинтересованно спросил.

— Я тоже не понимаю, зачем Марция?

— Хочу проститься.

— А — а, — понимающе кивнул император, — старая любовь не забывается.

Бебий глянул на него. Ему страстно захотелось срезать Коммода каким‑нибудь острым словечком, обидеть, пристыдить, наконец, С трудом удержался, сообразил, что ирония здесь неуместна.

Он бросил взгляд на ждущего ответа императора — все такого же высокого плечистого, может, немного обрюзгшего, но все еще очень представительного и величавого. Тот был в расшитом золотом далматике, на плечах пурпурная накидка, на голове корона в форме крепостной стены. Волосы, тоже поредели, и заметно выцвели, порыжели. Таков он был, император Марк Коммод Аврелий Антонин. Истина открылась Бебию сразу, цельно и пронзительно — Луций, намекая на его прежнюю любовь, вовсе не пошучивал, не иронизировал, не пытался обидеть пленника. Он просто сообщал факт, до которого сумел додуматься. Сообщал его как некое откровение или открытие. Что поделать, если боги поскупились и при рождении наградили его способностью рождать только самые обыденные, давным — давно пережеванные истины. Понятно, он сам воспринимал их как величайшие, гениальные озарения. Ему нестерпимо хотелось как можно скорее воплотить их в жизнь.

Эта догадка ввергла Бебия в уныние. Если его жизнь зависит от подобного недалекого, простоватого, уверовавшего в свою исключительность любителя гладиаторских боев, его, Бебия, песенка спета. Этот не выпустит. Коммод — раб своих фантазий, более похожих на причуды идиота, держится за них, как избалованный ребенок держится за свои капризы. Пусть они будут ему во вред, он все равно исполнит их, ведь никто не посмеет возразить ему, ткнуть носом в собственную глупость. Следовательно, стоит ему вбить в голову, что только поединок с Бебием способен восстановить мир и спокойствие в столице, он пойдет напролом. Коммод из тех, кто не привык отступать перед трудностями.

От этой мысли стало тошно и страшно. Бебий справился с охватившим его предчувствием и, будучи офицером, принял единственное верное решение. Не можешь спастись сам, спасай других.

— Да, — кивнул он, — старая любовь не забывается.

Император победно глянул на Лета, поджал нижнюю губу — мол, что я говорил, затем перевел взгляд на Бебия.

— Ладно, я разрешу свидание. Все равно Марция явится сюда. Ее разве удержишь! Пошли, Лет.

По пути он выговорил новому начальнику претория.

— Служи честно, и не станешь следующим, как этот придурок.

* * *

Ожидание было недолгим. Через час в подземелье вошел факелоносец, за ним два раба, тащившие роскошное, обшитое индийской парчой кресло с грифонами — подлокотниками. Поставили кресло в полушаге от клетки и отошли в тень. Скоро появилась Марция, до головокружения прекрасная, одетая в узорчатый, украшенный драгоценностями хитон, села в кресло, положила нога на ногу, спросила.

— Чем я могу помочь тебе, Бебий?

Бебий не удержался и мельком глянул на угол каменной кладки, за которым скрывался выход. Оттуда не доносилось ни звука. Он вздохнул и приступил сразу к делу.

— Спаси мою семью. Я не знаю, что в этом случае можно предпринять, но ты постарайся.

— Поверь, я изо всех сил старалась спасти тебя! Это мне не удалось, чем же я теперь могу помочь?

— Я хотел бы повидаться с Клавдией?

— Ты любишь ее?

— Мы прожили пятнадцать лет.

— Эти годы значат для тебя больше, чем наши встречи?

— У нас трое детей. Нет, теперь пятеро… Нет шестеро, еще Норбана.

— Эта толстуха? Могу порадовать тебя, Бебий — Норбана уверовала и приняла обряд крещения. Теперь Тертулл не может найти себе места от страха. Он полагает, что это не понравится цезарю и отказывается вернуть ее в свой дом, хотя я и упросила Луция простить Норбану. Луций добр к мне. Он внял моим словам, когда в Африке начались гонения на моих единоверцев. Что же касается тебя и Клавдии… Вы не единоверцы.

— Это по моей вине. Она не приняла обряд крещения, потому что я не давал согласия. Потому что я сам отказывался. Эту вину я хочу загладить.

Марция неопределенно развела руками.

Наступила тишина. Бебий покрепче взялся за прутья решетки и, глядя прямо в глаза Марции, четко выговаривая слова, произнес.

— Знай, что если погибнет моя семья, твой сын узнает правду. Он возненавидит тебя и твоих единоверцев.

Марция вскочила.

— Ты безжалостен, Бебий.

— Послушай, Марция, девочка. Я виноват перед тобой. Я допустил, чтобы тебя продали Уммидию. Я ничего не знал о совершенной сделке, но незнание не может служить оправданием. Прошло столько лет, неужели ты до сих пор таишь на меня обиду. Неужели не можешь простить? Если об этом узнает Иероним…

Марция закусила губу, сказал тихо.

— Ты не прав, Бебий. Я давным — давно простила тебя. Хочешь верь, хочешь не верь, но мне никогда и в голову не приходило обвинять тебя или Уммидия. Мир так устроен, что кому‑то чужой смех в зависть, а чужие слезы в радость. Я даю слово, что твоя семья не пострадает.

Из‑за угла вышел император. Начал издали, потирая руки, с нескрываемым воодушевлением

— Слушать твои речи, Бебий, захватывающе интересно. Такого монолога я ни в одном театре не слыхал. Так живо, по существу! Я тоже хочу участвовать в представлении. Непременно участвовать. Надеюсь, ты не будешь возражать, если моя роль будет одной из главных, тем более что по ходу пьесы именно я решаю, чему быть, а что можно и отменить. Подтверждаю, — он вскинул руку, топнул ногой, — твоя семья не пострадает, если ты запишешь меня в наследники. Половина мне, половина Клавдии с детьми, с Норбаной, с Клендровыми щенками. Согласен?

— Согласен, величайший! Марция будет гарантией.

— Нет — нет! — возмутился цезарь. — Никаких гарантий. Ты должен верить мне на слово.

— Не беспокойся, Бебий, — улыбнулась Марция, — я прослежу, чтобы уговор был выполнен.

— Я буду благодарен тебе, Марция. На том свете. Теперь насчет Клавдии. Я хочу ее увидеть. Луций, прикажи, чтобы одну из главных героинь выпустили на сцену.

— А я буду присутствовать при сцене вашего прощания?

— Нет, мы исполним дуэт в тиши и одиночестве. Только я и Клавдия.

— А как же публика? Я хочу быть публикой.

Бебий сжал кулаки. Спорить бесполезно.

— Ладно, будь публикой.

Луций хитровато прищурился.

— Бебий, я мог бы сыграть роль бога, мановением руки разгоняющего все невзгоды, обрушившиеся на головы главных героев и награждающего их счастьем. Все можно преодолеть. Одно только твое слово

— Ты настаиваешь на выступлении на арене.

— Обязательно. Это будет второй акт нашей драмы, самый захватывающий.

— Нет, Луций.

Император разочарованно вздохнул.

— Как знаешь. Пошли, Марция. Наш герой упрям как осел. Что ж, поделом ему.

— Марция! — окликнул Бебий удалявшуюся под руку с императором женщину.

Она повернулась.

— Да?

— Приведи сюда Иеронима. Если, конечно, ему не будет угрожать опасность?

Коммод живо повернулся.

— Кто такой Иероним? — спросил он. В этот момент его озарило. — Это твой отец, Бебий? Отлично закручено! Я сам прикажу доставить его в этот подвал.

В следующий миг на его лице нарисовалось откровенное изумление.

— Но он же подался к христианам? Стал у них кем‑то вроде главного фламина.

— Поэтому я и хочу с ним повидаться.

— Лихо! — восхитился император. — Зачем ты хочешь увидеться с Иеронимом?

— Это моя маленькая тайна. Я хочу вернуть долг Клавдии.

— Как интересно! Ничего не понимаю! — он развел руками и обратился к Лету. — Квинт, следующим в эту клетку сядешь ты. Подготовь текст заранее, продумай досконально, чтобы было также захватывающе интересно. С неожиданными поворотами, с вызовом необычных персонажей. Обязательно продумай, какая роль достанется мне. Если будет скучно, я не знаю, что я с тобой сделаю.

— Слушаюсь, величайший.

— Слушаюсь, слушаюсь!.. — поморщился император и махнул рукой. — Вряд ли ты сможешь придумать что‑нибудь толковое. Вот разве Тертулл. Постуми — ий, муженек, — позвал Коммод. — Готовься. Ты следующий.

За углом послышался шум, затем стук и шорох. Эмилий Лет подождал, потом шагнул, заглянул за угол, сообщил.

— Государь, придворный историограф лишился чувств.

— Вылейте на него ведро воды, — приказал Коммод. — Сразу придет в себя.

Из темноты донесся слабый голосок.

— Я весь в сознании, величайший.

— Замечательно. Итак, Бебий, на чем мы остановились. На приглашение под эти мрачные своды старца, обволакивающего нас надеждой на спасение. Обещаю, Бебий, ни один волосок не упадет с головы твоего отца.

— Пойдем, Луций, — Марция вновь взяла императора под руку и потянула к выходу. Цезарь повернулся и через плечо бросил в сторону клетки.

— Все‑таки зачем ты хочешь увидеться с отцом, Бебий?

Лонг отрицательно покачал головой.

Допущенная в подземелье Клавдия держалась на удивление стойко. Слезы текли по щекам, но она улыбалась, говорила ровно, как ни в чем не бывало. Рассказала, что девочки ждут не дождутся, когда отец вернется домой.

— Скажешь им, — посоветовал Бебий, — что я отправился в поход.

— Я им так и сказала. Жаль маленького Луция, он о чем‑то догадывается. Ходит мрачный, не дает покоя Виргуле. Однажды я застала его в слезах. Я сказала, не плачь, Луций, на все воля Божья.

— И ты не плачь, Клава.

Женщина громко разрыдалась.

— Неужели спасения нет? Бебий, как я буду без тебя? Я умру с горя.

— Не надо, милая. Есть спасение, ты же сама столько раз говорила мне об этом. Мы оба предстанем перед ним, пусть он рассудит.

— Но когда же? Где же?

— Здесь и сейчас. Я слишком обязан тебе, Клавдия, чтобы позволить судьбе ввергнуть тебя в Аид. Помнишь Антиохию, куда ты явилась, чтобы вызволить меня из лап Авидия Кассия? Помнишь ночь на корабле и еще долгие — долгие ночи, которых у нас было без счета. Редко мы тешили друг друга без радости. Все, что у меня есть, это твое, Клава. Твои дети, доброта, хозяйство, наконец. Я в неоплатном долгу у тебя. Пора отдавать долги.

Со стороны входа послышался шум, затем донеслись неразборчивые голоса.

Бебий поднял руку, затем приложил палец к губам.

В подземелье вошли факельщики, за ними четверо солдат, следом старец. Он с трудом переставлял ноги. Был он в темной рясе, голова прикрыта капюшоном, в руке посох. За ним на известном отдалении шествовал император. Далее Марция, Лет, Тертулл.

Старик подошел к клетке, откинул капюшон.

— Здравствуй, сынок. Вот мы и встретились. Ты хотел видеть меня?

— Да, святой отец. Хотелось взглянуть на тебя перед казнью. Если не против правил, то я хотел бы принять крещение.

— Идешь ли к вере из любви к Клавдии, чтобы снять с нее грех отчуждения от святой церкви или по собственной воле, в здравом уме?

— По доброй воле и в здравом уме иду я к Господу нашему, Иисусу Христу. Прийти мне хочется рука об руку с Клавдией, разве это грех?

— Нет, сынок. Покайся, живет ли в твоем сердце злоба?

— Нет, святой отец.

— Готов ли ты покаяться в грехах? Готов ли очистить сердце перед встречей с Господом нашим? Готов ли принять свет?

— Готов, святой отец.

— Марция, — позвал Иероним.

Женщина подошла ближе.

— Прикажи принести купель, открыть клетку. Попроси всех удалиться.

Император шагнул вперед.

— Мы так не договаривались.

Марция потянула его за руку.

— Выйдем, Луций. Не надо гневить Господа.

— Гневить не будем, — согласился император. — Это нам ни к чему. Но посмотреть хочется. А если он сбежит?

— Не сбежит, — ответила Марция. — И смотреть не надо.

— Ладно, — махнул рукой цезарь, — приступайте.

После окончания церемонии, оставшись в одиночестве, Корнелий Лонг уселся в одном из углов клетки на деревянный пол. Попытался собраться с мыслями и прежде, чем напрямую обратиться к тому, кому сегодня посвятил жизнь, припомнил детство, когда он малым ребенком прыгал возле колен матери. Припомнил себя юношей, приехавшим в военный лагерь к Марку Аврелию, свои первые солдатские годы. Первое сражение и варвара — гота с огромным молотом, взгроможденным в самое небо и оттуда с высоты рушившимся на него. Уцелел тогда, сразил врага. Пришла на ум унылая грязно — желтая равнина, обращенная к стремительно текущему Тигру, пологие холмы на равнине, метелки финиковых пальм. Потом снова перед умственным взором предстало раздольное течение Данувия и хмурый вражеский берег, а на родной стороне крепостные стены Карнута. Всплыло лицо императора Марка, пестовавшего его как родного; отца, единственный раз вырядившегося в алый плащ посла римского народа. С радостью припомнил ночь на быстроходной галере, юную и ненасытную Клавдию, не отпускавшую его и требовавшую — еще, еще… Прозвучал последний крик Сегестия: «Спаси вас Христос! Мира вам, детей!.. Спаси вас…»

Радостно было сознавать, что исполнил завет старшего друга. Пойдет на небеса с чистой совестью, стряхнув с себя грязь. К лицу ли ему белые одежды, в которых предстанет перед Спасителем, не знал. Зачем они? На них непременно отыщутся пятна. Пойдет как есть, в обмундировании римского легата, с жезлом командира легиона в руках. Разве в нарядах дело. Главное сделано, теперь душа Клавдии будет спокойна, она может вздохнуть с облегчением и с чистым сердцем, безбоязненно, получив разрешение мужа, спуститься в катакомбы, посидеть на общей трапезе, а перед тем вместе со всеми сказать так:

Pater noster, qui es in caelis… (Патер ностер, куи ес ин целис) Отче наш…

Боже! — мысленно воскликнул Бебий Корнелий Лонг, дай ей на сердце радость, какой одарил меня в этот трудный день. Наполни ее силой и мощью небесной, чтобы и детей сумела вырастить, и научить их, и поведать, что ради них, ради всех детей на земле, больших и маленьких, вчерашних и завтрашних, новорожденных, взрослых и преклонных лет принял муку человек, рожденный в Вифлееме. Это далеко на востоке в провинции Палестина

Ночью к нему вновь спустился цезарь. Явился с Вирдумарием. Коммод долго, взявшись руками за прутья, стоял возле клетки. Наконец признался.

— Не спится.

Бебий улыбнулся в ответ.

— Послушай, дружище, — спросил Луций Коммод Антонин, — объясни, почему римский консул считает бесчестьем выйти на арену, чтобы сражаться за жизнь, а креститься, изменить отеческим богам, поверить в бродягу, объявленного богом, ему не зазорно?

Бебий развел руками.

Бебия казнили в Квиринов день — сожгли в Колизее, — когда в городе, по приказу императора, проводились игры в ознаменование гибели внутренних врагов и торжества римского духа. В этот же день отмечали Конкордию (Согласие), в том году (191 г.) посвященную сохранения священного мира между императором и римским народом.

Как было принято, гладиаторские бои и казни государственных преступников должны были начаться во второй половине дня, однако уже с утра чаша амфитеатра заполнилась публикой, желавшей поразвлечься за государственный счет. Особый интерес подогревало официальное сообщение, что на этот раз в травле примет участие невиданное доселе количество диких зверей, а среди гладиаторов, число пар которых составит три десятка, будут представлены лучшие бойцы, собранные по всей Италии. Сожжение видного заговорщика, которого обвиняли в причастности к кровавому побоищу, случившемуся в Риме на прошлой неделе, интересовало публику меньше. На трибунах кое‑кто из зрителей жалел Бебия, но при этом не забывал добавить — если ты проштрафился, будь любезен отвечать по всей строгости. Другие поддерживали принцепса, хорошо, что наш Геркулес теперь не дремлет и никому не дает спуска, даже лицам из его ближайшего окружения. Тем более что сожжение в такой чудесный февральский день — это хорошая примета. За ночь тучки разошлись, небо чистое высокое. Глядит на землю, любуется!..

После перерыва Бебия, привязанного к столбу, выставили на солнце. В перерыве между боями, когда сицилиец Тимофей, пердун и похабник, сразил Аттилия — живодера, рабы подняли столб, вынесли его на середину арены, вставили комель в приготовленный треножник, обложили хворостом и по знаку Коммода, нарядившегося в тот день в женское платье и уже изрядно захмелевшего — император ткнул большим пальцем правой руки в землю — подожгли. К тому моменту на верхних галереях собралось множество христиан, проживавших в городе. Все они, глядя на разгоравшееся пламя, дружно принялись креститься и поминать в молитвах уверовавшего брата.* (сноска: Удивительные совпадения случаются в истории. День в день с казнью Бебия Корнелия Лонга примерно через полтора тысячелетия сожгли Джордано Бруно (17. 02. 1600 г.)

Глава 7

Луций Коммод Аврелий Антонин, как ни странно, никогда не испытывал тревоги. Он не знал, что такое тревога. Тридцать лет прожил на свете, изведал все, что доступно смертному, побывал в переделках, бессчетно казнил и крайне редко миловал, случалось, впадал в страх, порой панический ужас, особенно когда его, показывавшего язык вольноотпущенникам Марка, волокли к отцу за очередной порцией наказания, но все эти страсти, чувства, желания накатывали и растворялись, оставляя его душу безмятежной и спокойной во времени.

Не было в нем этого ноющего предощущения несчастья, — некоей струнки, дрожание которой не дает смертным покоя ни днем, ни ночью. Его строй мыслей никогда не смущал образ нависшей неотступной беды. Никогда он не испытывал томительно, досаждающего ожидания опасности. Размышлял, прикидывал, строил планы, сторожился угроз, но всегда с туповатым, скотским равнодушием, отстранено, не испытывая при этом боренья страстей. Легко предавал людей казни, испытывая к человеческим мучениям, скорее, эстетический, чем сострадательный интерес. Если возникали сомнения, парадоксы, если возникала перспектива неприятных воспоминаний — например, при случайных или запланированных встречах, — он сбрасывал эти заботы на плечи приближенных. Это была их обязанность справляться с трудностями, ломать головы в поисках выхода из неприятной ситуации. Любил предаваться фантазиям, причем, ощущал их в какой‑то крикливой, громкоголосой театральной форме. Разыгрывая воображаемые драмы, осознавал свои истинные побудительные мотивы. Позывы испытывал физически, как некую потребность тела. Добившись желаемого, сразу забывал о нем. Не знал, что такое сны.* (сноска: По данным медиков около 10 % людей не способны видеть сны. Интересно, что все птицы и млекопитающие, кроме муравьеда, сны видят.) С ним случались приступы бессонницы, особенно в последние годы жизни, тогда он впадал в ярость, искал виноватых, душил наложниц, якобы околдовавших его, но когда засыпал, спал беспробудно

Это было безмятежное, легкое существование.

Предчувствие беды впервые зародилось в нем после казни Бебия. В летнюю ночь, когда на Рим обрушился ураган и ветер срывал черепицу с домов, а также снес несколько золотых листов с крыши храма Юпитера Капитолийского, его одолела бессонница. Только утром сумел смежить веки и погрузиться в полудремотное состояние. Вот тогда вспомнился отец, мать. Чередой пошли прочие люди, с которым ему доводилось встречаться. В толпе узрел лицо Бебия — этот почему‑то был в полной парадной форме, брел куда‑то в обнимку с отрастившим бороду, еще более располневшим Клеандром. На ходу погрозил ему легатским жезлом. Раб имел наглость бросить печальный взгляд на господина. Затем они, склонившись друг к другу и продолжая беседовать, потопали дальше.

Предзнаменование показалось ему странным. О чем могли беседовать посланные на казнь преступники? О чем сговариваться? Он призвал жрецов и приказал прояснить смысл их разговора. Также ему хотелось знать, что мог значить жест Лонга, и, главное, почему эта картинка навязчиво покалывала память? Были вызваны также астрологи и известные борцы с колдунами, чтобы определить, кто навевает на него чары, и как ему это удалось? Пообещал сохранить жизнь, если их ответ не удовлетворит его. Жрецы каждый по — своему растолковывал картинку, увиденную находившимся в сумеречном состоянии императором. Пытались доказать, что боги пророчат ему долгие годы правления, но все невпопад, пока Коммод окончательно не разуверился в их объяснениях. Была надежда, что поможет Геркулес. Призвали главного фламина храма, что возле Тригеминских ворот, однако и тот начал рассказывать откровенную чушь. По — видимому, вознесенному на небеса герою, было плевать на божественного брата.

Так Луций остался один на один с этим отвратительным воспоминанием. Оно саднило, мешало, как гвоздь в сапоге, заставляло задумываться о чем‑то неясном, неощутимом. Облегчение испытал, когда словил за руку Идония, продавшего какому‑то вольноотпущеннику очень выгодную должность и утаившего от цезаря половину вырученной суммы. Жуткая казнь Идония и его подручных, которых сварили на медленном огне, на некоторое время вернула расположение духа. Несмотря на все более увеличившуюся припухлость в паху, Коммод даже рискнул выступить на арене. Победил Афиниона, а в борьбе припечатал к земле Нарцисса — сирийца, обоих потом пригласил на пир, назвал друзьями. Но ближе к зиме, в дождливую ночь, забывшись, вновь увидел Бебия, грозившего ему жезлом. Два месяца он тщательно отыскивал причину. Наконец, ему повезло.

Все дело в Марции!

Об этом догадался, когда наложница, неофициально имевшая статус жены, начала выговаривать за то, что он ночует в казармах с гладиаторами, беспробудно пьет, ведет беспорядочный образ жизни. Может ночью потребовать себе обед и насытиться так, что приходится звать лекаря, чтобы тот дал ему рвотное. Моется по семь раз на день и заставляет ее лезть в бассейн, в который предварительно прикажет налить ледяной воды. Это он называет «пошутить». Не нравилось ей, что император позволяет обнимать себя мужчинам, порой выражается бессвязно.

Сначала Коммод пытался объяснить ей, что только в гладиаторской казарме он чувствует себя в полной безопасности. Он призвал ее трезво взглянуть на его ближайшее окружение, которое покоряется ему исключительно из страха, служит по принуждению, без конца выпрашивает милости. В любую минуту эта свора готова продать его. Все дело в цене. Он признался, что страх в последнее время очень утомляет его. Дело дошло до того, что император запретил брадобрею даже приближаться к нему. С отросшей на подбородке и щеках растительностью расправлялся сам — подпаливал щетину.

Сам же обрезал отраставшие волосы.

Так продолжалось до самых Сатурналий. Когда подозрения оформились в твердое осознание неизбежности будущего заговора, когда по вскользь брошенным взглядам, непонятным речам, смысл которых остался ему неясен, по изредка случавшемуся в залах дворца внезапному шуму, основываясь на дурных предзнаменованиях, потрясавших столицу в том году, выявил участников заговора.

Всех внес в список.

Весь декабрь, пока Рим вспоминал о «золотом веке» времен Сатурна, император дополнял его. По всему выходило, что необходимо устранить всю верхушку Рима, потому что тот цеплялся за этого, этот за того. У лояльного ему сенатора был казнен родственник, поэтому ему следовало отказать в лояльности. Некий всадник не был замечен в попытке купить выгодную должность. С какой целью?

Вот что смущало Коммода в эти дни. Если развернуться во всю мощь и очистить Рим от скверны, он останется без сената, без государственного совета и, вообще без сенаторов и всаднического сословия. Эта задачка решалась просто — а гладиаторы на что?! Возничие и наездники, выступавшие в цирке! Призвать их, и в благодарность за стремительное возвышение они будут верно служить ему.

Список вчерне был готов в канун нового года (193 г.) В тот день, решив после очередного омовения в бане отдохнуть в своей спальне, император еще раз ознакомился с ним. Кого‑то явно не доставало. Он внес несколько новых фамилий, однако полного удовлетворения не испытал. Перебрал имена тех, в причастности которых к заговору сомневался, однако вычеркивать их не стал. Решил сделать, это после оглашения приговора.

С утра он косвенно намекнул Марции, что на следующий день, когда римляне в праздник Юноны, Эскулапа и Ведийова, соберутся в Большом цирке, он выйдет к народу не из императорского дворца, а из казармы гладиаторов. С гладиаторами же сначала обойдет город. Марция расплакалась, подтвердив тем самым его худшие опасения. Она припала к его ногам и начала умолять не оскорблять Римскую державу, не подвергать себя опасности, отдавшись в руки гладиаторов и прочих пропащих людей. Он оттолкнул ее, и Марция ушла, ничего не добившись от него мольбами. Женщина ушла вся в слезах, оставив мужа наедине уже не с подозрениями, а в полной уверенности, что ее слезы лицемерны, мольбы полны коварства.

«Завтра же, — мстительно решил он. — Завтра же прикажу Лету разделаться с ней и Эклектом».

В этот момент его и осенило. Как же его враги могли замышлять злое, не имея поддержки со стороны префекта лагерей, в чьих руках находилась охрана дворца и его особы. Без ведома Лета никому в голову не придет дерзнуть поднять руку на цезаря! Однако за все то время, когда заговор ширился, набирал силу, Квинт ни разу не поделился с императором своими страхами. Он такой бесстрашный? Значит, сговорился с мятежниками, ведь ему было обещано, что следующим после Бебия будет он.

Он внес в список имя префекта претория, и наконец почувствовал удовлетворение — работа закончена. Теперь ни одна рыбка не сорвется с крючка. Коммод вызвал Эклекта и передал ему распоряжение, чтобы тот все подготовил для завтрашнего праздника. Сообщил как решенное дело, что сам он переночует в казарме гладиаторов, и уже оттуда во главе торжественной процессии выступит для совершения торжественного жертвоприношения, чтобы римляне увидали его во всем блеске и при оружии. Как император и ожидал, спальник тоже припал к его ногам и начал уговаривать не делать ничего, что могло унизить его достоинство.

— Прочь, раб, — ударом ноги отшвырнул его император. — Мне хорошо известно, как вы печетесь о моим достоинстве.

Выгнав Эклекта, Луций прилег на ложе — в полдень он обычно отдыхал — после чего следует окончательно переписать список, чтобы завтра те, кому будет поручено истребление заговорщиков, руководствовались конкретными именами.

Отдохнув, взялся за работу. Первой вписал Марцию, следующим был Эклект, третьим Лет, затем он включил в список первых людей в сенате, старших и еще оставшихся в живых друзей отца. Список рос и с каждым новым именем его охватывал страх. Оставшиеся в живых родственники убитых вполне способны составить новый заговор. Чтобы не допустить новых угроз, он решил насовсем перебраться казарму гладиаторов — там у него было много друзей. Пообещай им величие и богатства казненных, они стеной встанут за него.

Оборвав список на пятом десятке, он решил искупаться и чего‑нибудь выпить. Список оставил на кровати, строго — настрого приказав стоявшим у дверей преторианцам никого не пускать в спальню. Пока цезарь находился в термах, в спальню пробежал Филокоммод — стража не посмела тронуть любимца правителя. Малыш схватил записочку и, играя бумажкой, выбежал из спальни и помчался по коридору. Здесь угодил прямо в руки Марции. Женщина, увидев, с чем играет ребенок, решила отнять бумажку, чтобы неразумный ребенок по неведению не уничтожил документ, который может оказаться очень важным.

Она пробежала глазами список, затем схватилась за сердце и некоторое время стояла неподвижно, прислонившись к стене. Наконец с трудом выговорила.

— Замечательно, Коммод. Это и есть твоя благодарность за мою преданность и любовь. За твою наглость и пьянство, которое я терпела столько лет. Ты не останешься безнаказанным.

Она послала за Эклектом и показала ему записку.

— Посмотри, какой праздник приготовил нам Коммод.

Эклект ужаснулся и немедленно вызвал Эмилия Лета. Узнав, в чем дело, Квинт ни минуты не колебался.

— Необходимо дать императору яду. Марции это сделать нетрудно, ведь она обычно приносит ему питье. Ему будет приятно принять кубок из твоих рук.

Женщина стойко выдержала его вопрошающий взгляд и кивнула.

После купания император прилег в таблинии, здесь Марция сама приготовила напиток и подала чашу. Тот выпил, и его тут же потянуло в сон. Полагая, что он утомился за день, Коммод решил отправиться в спальню. Эклект и Марция приказали всем удалиться и разойтись по домам — будто бы цезарь предупредил, что всякий, кто нарушит тишину, будет наказан. Этого предупреждения хватило, чтобы никто из придворных не показывался в той части здания, где располагались покои императора.

Устроившись в спальне, Коммод недолго оставался спокойным. Скоро яд начал действовать, у него началась обильная рвота, то ли потому что имевшаяся в желудке обильная пища с большим количеством вина начала вытеснять яд или из‑за противоядия, которое государи обычно принимают перед едой.

Марция, Эклект и Лет испугались, как бы рвота не ослабила действие яда. Лет послал Марцию, та отыскала во дворце Нарцисса и упросили его войти к императору и придушить его. Лет подтвердил — твое имя тоже значится в списке.

Покончи с ним и ты получишь награду Тот ворвался в спальню и задушил ослабевшего от яда императора.

Послесловие

1 января 193 года через несколько часов после гибели Коммода в курию сбежались ликующие сенаторы. Императором избрали покладистого, бережливого, но уже вполне дряхлого Пертинакса, под сенью которого верхи Рима надеялись подыскать более достойного правителя — то есть использовать однажды примененный прием, приведший к власти Траяна. Однако на этот раз история сыграла скверную шутку с приверженцами философии. 28 марта сбросившая узду преторианская гвардия убила старика, пытавшегося навести порядок в городе и запретить преторианцам заниматься грабежами и разбоем. Его голову мятежники накололи на копье, принесли в свой лагерь, заперли ворота и, поднявшись на стены лагеря, стали громко кричать «о продаже императорской власти, обещая вручить ее тому, кто даст больше денег…»

Итак, императорская власть была выставлена на продажу. Более других — 25 000 сестерциев на каждого (около 3500 $) — за нее предложил Дидий Юлиан, бывший кандидат в кружок Клиобелы. Однако Юлиан недолго продержался у власти. Он не выполнил обязательств по расчету с гвардией и 1 июня по приговору сената был казнен. Императором провозгласили Септимия Севера.

Этот выбор попытались оспорить наместник Сирии Песценний Нигер и Клодий Альбин, управлявший Британией. Гражданская война длилась четыре года, злодейства, с нею связанные, были не менее ужасны, чем в 68 году, когда после смерти Нерона в Римском государстве объявилось сразу четыре императора.

Септимий Север одержал победу, но это уже начало другого цикла, а пока, в завершение рассказа о Золотом веке, рискую еще ненамного задержать внимание читателя и задаться вопросом — чем гражданская война в России, накрывшая страну в XX веке, отличается от тех бедствий, которые затопили Рим две тысячи лет назад? По какой причине брат поднимает руку на брата, и нет ли в том нашей вины, ведь мало кто осмелится обвинить землетрясение или потоп в злом умысле, но когда мы размышляем над причинами национальных бедствий, сотворенных нашими собственными руками, выясняется, что во всех бедах виноват кто‑то другой, противоположная сторона, бесы — но никак не те, кто захватил власть. Эта битва умов кругами расходится в народной памяти, рождая сторонников и провокаторов, призывающих к примирению исключительно на собственных, якобы угодных Богу условиях. Собственными усилиями мы ввергаем себя в порочный круг. Остается только ждать, когда история сотворит с нами такую же шутку, как и с приверженцами философии в Риме.

Может, мы неправильно спорим? Может, не о том ведем речь и во время перепалки, позабыв о невозмутимости, теряем цель? В конце концов, ведь победа не в победе той или иной доктрины, не в восстановлении достоинства и прав собственности тех, кто когда‑то был лишен их. Даже удовольствие переписать историю вряд ли можно считать достойным завершением вековой вражды..

История многозначна, на один и тот же вопрос она порой дает разные ответы. Порой противоположные — к этому надо быть готовыми. Значит, следует научиться задавать их. Как не существует страны дураков, в которой не было бы поля чудес (иначе ее жителей трудно назвать дураками) так и история требует извлечения уроков, иначе это не история, а набор фактов и дат, а с этим полуфабрикатом можно поступать как угодно, что наглядно продемонстрировали дотошные, математически настроенные умники. Такая «история» вполне может стать наказанием для истины.

Чем замечателен каждый из императоров Золотого века? Тем, что их судьбы поучительны. Каждый из них олицетворял что‑то веское, обязательное для любого живущего на земле существа. Траян — разумную силу, Адриан — ответственность разума, Антонин Пий являлся ходячим примером для подданных, Марк Аврелий, пусть и не без натуги, исполнил долг, и все это подвижнически, порой на грани срыва. Замечательна и судьба Коммода, решившего провести свои дни, ни в чем себе не отказывая. Его участь, неплохого, в общем, парня, незавидна.

Но извлечь урок можно только в том случае, если известно, как его извлекать. Тот, кто согласен с этим тезисом, кому хватило проницательности (после пяти романов‑то!) угадать, в какую сторону автор тянет читателя за руку, вправе спросить — опять о согласии?

Да, о согласии, но буду краток — одним из его важнейших условий является сознательное самоограничение. Ты готов к этому?

Если да, продолжим разговор…

Дополнительный словарь

1 Эпиктет(конец I — начало II в. н. э.) — раб, а затем вольноотпущенник. По мнению стоиков Эпиктет ближе других подошел к тому состоянию, которое можно назвать мудростью. Письменных работ не оставил. После его смерти римский автор Арриан собрал его высказывания, составивших свод нравственно — этических правил, которым необходимо следовать, чтобы прожить жизнь «в соответствии с природой».

2 Первостихииили основы— это огонь, вода, воздух и земля. К алокагатия— термин, отождествляющий два понятия: «жить по природе» и «жить прекрасно», а также «прекрасное и достойное» и «добродетель и все причастное к добродетели». Калокагатия как идеал в эту пору уже далек от представления о гармонии души и тела. «Ей (калокагатии) не нужны никакие прикрасы, она сама — лучшее украшение, ибо освящает любое тело» — таковы слова Вергилия О духотворяющая пневма — пронизывающая cosmos, точнее омывающая все и вся, одухотворяющая субстанция (мир, в некоторых философских школах подразумевался одушевленным и человеческая душа — «кусочек оттуда»)

3 Платон, Аристотель, Эпикур— древнегреческие философы .

Зенониз Кития (336–264 гг. до н. э.) — древнегр. философ, основоположник учения стоиков. Его слова — «Не в силе добро, а в добре сила!»

Антисфен(втор. половина V — перв. половина IV в до н. э.) — основатель кинизма и в какой‑то мере учения стоиков. Современник Сократа, Платона, он резко отрицал существование «царства идей». Существуют только единичные вещи, понятие всего лишь слово, объясняющее то, чем вещь бывает или что она есть. Поразительны его краткие ответы, афоризмы, замечания. Он советовал афинянам принять постановление: «Считать ослов конями». На возражение, что это нелепо, ответил: «Но ведь вы простым голосованием делает невежд полководцами». С Антисфена началась традиция блага как такового, он первым отказался обсуждать вопросы, связанные с устройством мира, и возвел в цель философических размышлений добродетель или, иначе говоря, умение жить. К киникам принадлежал знаменитый Диоген.

Эпиктет(конец I — начало II в. н. э.) — раб, а затем вольноотпущенник. По мнению стоиков Эпиктет ближе других подошел к тому состоянию, которое можно назвать мудростью. Письменных работ не оставил. После смерти Эпиктета римский автор Арриан собрал его высказывания, составивших свод нравственно — этических правил, которым необходимо следовать, чтобы прожить жизнь «в соответствии с природой».

4 Гай Петроний Арбитр— римский аристократ времен императора Нерона. Скорее всего, знаменитый автор «Сатирикона», дошедшего до нас в отрывках. Трималхион— главный герой этого романа, богатый вольноотпущенник, чей пир, описанный в романе, до сих пор поражает воображение

5 Сулла, воевавший с Митридатом, набрал в качестве контрибуций около 20000 тысяч талантов. Только в казну Сулла сдал 15 тысяч фунтов золота и 115 тысяч фунтов серебра. (Вил Дюрант. Цезарь и Христос, С.139). По весу это составляет 1/12 часть добычи. По подсчетам автора, если взять цену 1 г золота 8, 71 $ (сведения 2000 года), а серебра — 4, 37 $ (2002 г.) за тройскую унцию (31,1 г), только золота и серебра Сулла сдал на сумму на 48,051 млн.$. К этому надо добавить произведения искусства и другие ценности, за которые он намераевался отчитаться лично. В любом случае общая цифра приближается к полумиллиарду долларов.

Двадцатью годами позже Помпей собрал на востоке 17000 талантов. Добыча Помпея составила несколько меньшую сумму.

В период после Нерона и примерно до Септимия Севера, победившего в гражданской войне, разгоревшейся в Риме после смерти Коммода, римские деньги обесценились по сравнению с республиканской эпохой примерно на треть; асс той эпохи может быть приравнен к двум с половиной центам, сестерций — к десяти центам, денарий — к сорока центам, талант — к 2000 долларов по состоянию американской валюты на 1942 г. Поскольку в дальнейшем значительные вариации не будут приниматься во внимание, следует помнить, что все сопоставления римской и американской валюты весьма приблизительны. 1 сестерций = 2,5 ассам; 1 денарий = 10 ассам или 4 сестерциям; 1 золотой денарий или аурес (вес 8,8 г) = 25 денариям или 100 сестерциям; римский фунт равнялся 12 унциям или, по Момзену, 327,43 граммам

6 В 9 году до н. э. римские войска под командованием Друза дошли до Эльбы с запада. Также переправлялись через эту реку Луций Домиций Агенобарб (в неустановленном году) и Тиберий в 5 году н. э. После разгрома в Тевтобургском лесу трех легионов под началом Вара римлянам больше не удавалось так далеко проникнуть вглубь Германии

7 Iners otium — «досуг», «свободное время провождение». Этот термин, рожденный в императорскую эпоху, несколько отличается от общепринятого нынче смысла. В императорском Риме со времен Нерона, казнившего сенатора Тразею Пета, iners otiumозначал досуг, противопоставленный, явно или неявно, главному занятию, в частности, государственным делам. Это словосочетание разделяло обязанности, связанные с исполнением долга, и занятия по сердцу. Смысл в том, что исполнение долга считалось одной из краеугольных обязанностей римского гражданина, поэтому любое другое дело, не связанное с g ravitas— суровым достоинством и трезвым чувством ответственности — считалось постыдным, а порой и вызывающим, то есть преступным. (Я. Ю.Межерицкий. Inners otium. Статья в сборнике «Быт и история в античности».)

8 Приап — вантичные времена божество производительных сил природы (изначально мужской деторожный орган). По одной из версий Афродита, беременная Приапом от Диониса, сошлась с Адонисом; ворожба ревнивой Геры сделала ребенка уродцем. Он родился с двумя фаллосами, что объясняется двойным отцовством — Диониса и Адониса). В римскую эпоху культ Приапа достигает наивысшего расцвета. Он включается в круг римских божеств плодородия.

Наиболее распространенный иконографический тип Приапа — старичок с фалообразной головой (один из эпитетов Приапа — triphallus, третий фаллос — голова Приапа), одной рукой поддерживающий полу или корзину с овощами, фруктами и зеленью, другой — фаллос.

9 Ипполита — царица амазонок, получившая от Марса в подарок чудесный пояс, которым хотела владеть дочь царя Эврисфея Адмета. Мегара— первая жена Геркулеса. После того, как Геркулес в припадке безумия, насланного на него Гéрой, супругой Зевса, убил собственных детей, герой в искупление злодейства должен был отправиться в услужение царю Аргоса Эврисфею и совершить двенадцать подвигов. Омфала — царица Лидии, которой герой после безумств в дельфийском храме был продан в рабство на три года. Д еянира— дочь царя Финея, жена Геркулеса, по чьей вине погиб Геркулес

10 Юлий Виндекс, Сатурнин, Гальба, Марк Отон, Авл Вителлий —мятежники, попытавшиеся силой захватить власть. Гальба, Отон, Вителлий сумели на короткое время стать императорами.

Веспасиан — император с 69 по 79 гг. Захватил власть в результате гражданской войны, последовавшей после гибели Нерона. Ему принадлежит выражение «Деньги не пахнут».

Тиберий — преемник Октавиана Августа, император с 14 по 37 гг. выдающийся государственный деятель, к концу жизни впавший в старческий маразм и испятнавший свое имя многочисленными казнями.

Калигула — император с 37 по 41 гг. Прозвище получил по солдатской обувке, называвшей «калигулой».

Домициан — император с 81 по 96 гг. Младший сын Веспасиана. Отличался изощренной жестокостью и изуверской предприимчивостью в поисках внутренних врагов

11 Фарсал — город в Фессалии, где 6.06.48 г. до н. э. произошла решающая битва между войсками Цезаря и Помпея. У Помпея было 45 тысяч пехотинцев и 7 тысяч конницы, у Цезаря — 22 тысячи пехоты и 1 тысяча всадников, тем не менее Помпей потерпел сокрушительное поражение. Юлий Цезарь обыграл его тактически, разместив резерв в нужном месте и пустив его в дело в нужный момент. Победа открыла Гаю Юлию Цезарю дорогу к полному единовластию.

12 Колосс — около 36 м. В интерьер вестибюля в Золотом дворце он вписывался гармонично и пропорционально. Невольно задаешься вопросом, какова же была высота потолка в этом вестибюле?

О его размерах и внутреннем убранстве Светоний сообщает: «Прихожая в нем (Золотом дворце — прим. ав.) была такой высоты, что в ней стояла колоссальная статуя императора ростом в сто двадцать футов; площадь его была такова, что тройной портик по сторонам был в милю длиной… В остальных покоях все было покрыто золотом, украшено драгоценными камнями, и жемчужными раковинами; в обеденных палатах потолки были штучные… главная палата была круглая и днем и ночью безостановочно вращалась вслед небосводу; в банях текли соленые и серные воды. И когда такой дворец был закончен и освящен, Нерон только и сказал ему в похвалу, что теперь, наконец, он будет жить по — человечески».

Content

Михаил Ишков
Коммод. Шаг в бездну

От автора

Хронологическая таблица основных событий романа

Часть I Бог, царь, герой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть II Смена вех

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть III Подвиги Геракла

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Послесловие

Дополнительный словарь