Сильвия Труу

Месяц как взрослая

1

Си́лле стояла рядом с родителями. Ее серые, полуприкрытые белесыми прядями глаза были полны оживленного ожидания.

Парк пестрел людьми, сновавшими между жидкими замшелыми соснами. Среди легкого летнего платья выделялись вязаные кофты, плащи, куртки.

Ясно, что обладатели кофт и курток собирались бодрствовать до утра. В самую светлую и короткую летнюю ночь и нельзя спать. Разве кто-то, кому исполнилось шестнадцать, спешит сегодня в постель?! Когда ночь под иванов день! Сегодня даже солнце по-настоящему не закатывается.

Чего там мальчишки вдруг побежали? И куда несутся девчонки?

Ой, уже горит! Смотрите, горит иванов огонь!

На лицах людей было такое умиление, словно они сейчас увидят, как расцветет… папоротник.

Папа, мама, глядите — иванов огонь горит!

Светлые волосы на папиной голове коснулись темной маминой мальчишечьей прически, и у обоих в глазах тоже застыло ожидание чуда, будто вот-вот начнется парад светлячков или танец гномиков.

Вдруг Силле сникла.

Как же она не догадалась раньше? На папе светлый костюм, и мама в новом белоснежном летнем пальто. Разве так одеваются в ночь на иванов день люди, которые собираются бодрствовать в лесу до восхода солнца, ходить под летящим пеплом, сидеть на пеньках или корневищах? Неужели ей, Силле, опять придется еще до полуночи плестись домой следом за родителями? И сегодня так же, как прошлым летом, под иванов день, заиграет оркестр и все пойдут танцевать… без нее? И заря с зарей сойдутся… без нее?

Отец почувствовал дочкин взгляд.

— Что это ты такая кислая? Тебе скучно? — спросил он. — Потерпи, скоро начнутся танцы. Музыканты уже готовятся.

— Тут еще кое-кто скучает. — Мать показала взглядом налево.

Поставив ногу на низкий камень, там стоял каштанововолосый, крепко сбитый парнишка в сером костюме. Стоял в одиночестве и смотрел в сторону костра.

— За последний год Индрек здорово возмужал, — сказал отец.

— У нас во дворе никто и не заметил этого.

— Очень серьезный парень, — подтвердила мама. — Позовем его, чего он там стоит один.

— Нет-нет! — испугалась Силле. — Сейчас придет Ни́йда.

Но Нийда пока не появлялась, и Силле стала украдкой поглядывать на Индрека.

Стоит. Но как только оркестр заиграет вальс, сразу начнет выбирать, с кем бы пойти танцевать. Само собой, на девочек из младших классов он не посмотрит. Всегда так. Даже ее ни на каком школьном вечере не замечал, хотя она всего на класс ниже и с самого рождения живет с ним в одном доме. Так было, и дальше так будет, потому что осенью он прицепит на грудь значок выпускника.

Вообще это ужасная несправедливость, что на танцах нет равноправия. Партнершу в девяти случаях из десяти выбирают кавалеры. А ты стой с безразличным видом, как истукан, и жди, хотя у самой сердце заходится от мысли, кто пригласит тебя на танец: тот ли, кого ты сама ждешь, или совсем другой.

Хорошо бы иметь брата. Или если бы в классе был у тебя настоящий товарищ, с которым можно было бы иногда сговориться и пойти на танцы. Но это ведь несбыточно. Мальчишки, те бог знает что подумают. Сразу начнут величать «женихом и невестой». Как Нийду и Во́отеле. С четвертого класса вместе собирают букашек-таракашек, наконец, оба занялись еще и орнитологией, но, пожалуйста, в школе они — «парочка». Кому ты объяснишь, как оно все на самом деле…

Музыка оборвала мысли Силле. При первых тактах танца на каждом школьном вечере начинало щемить сердце, и здесь, в парке, они действовали так же странно.

— Пойдем танцевать! — обратился папа к маме и одновременно кивнул Индреку.

Коленки у Силле дрогнули. Ох уж этот папа! Она хотела было отойти в сторонку, но сзади кто-то закрыл руками ее глаза и словно тисками сжал голову.

Худенькие длинные пальцы, маленькие четырехугольные часики…

— Нийда!

Ясно, что Нийда. И конечно, вместе с Воотеле.

— Пойдем! — Силле схватила Воотеле за руку и, провожаемая удивленными взглядами Нийды и Индрека, потащила его на танцплощадку.

— Ого! — оглядываясь и упираясь, буркнул Воотеле.

— Я должна была… — Это все, что Силле смогла сказать в свое оправдание.

— Ну, с Нийдой тебе придется объясняться обстоятельнее.

Силле глянула туда, куда смотрел Воотеле: Нийда танцевала с Индреком, который, казалось, и не замечал их. Зато Нийда лукаво подмигнула Силле.

— Вот и объяснились, — сказала Силле.

— Тогда все в порядке. — От улыбки на румяных, тугих щеках Воотеле появились своеобразные ямочки. — А теперь не обижайся: я обещал первый танец Нийде.

Прежде чем Силле успела сообразить, в чем дело, он уже похлопал Индрека по плечу, и вместо длинного Воотеле перед Силле оказался Индрек — ростом чуть пониже.

Танец продолжался. Индрек молчал.

Силле пыталась вспомнить, когда она последний раз говорила с Индреком и о чем. «Здравствуй» и «Доброе утро» — вот и все разговоры. Интересно, с чего он начнет сейчас?

Но Индрек будто воды в рот набрал.

Хм! Словно он танцует сам по себе! Соло! Силле хотела было кашлянуть, чтобы напомнить о своем присутствии. Или наступить ему на ногу, извиниться — и игре в молчанку будет положен конец. Но зачем? Если товарищ абитуриент не хочет разговаривать, то его не стоит и неволить. Кто знает, может, и он условился танцевать с какой-нибудь девчонкой. Ох уж этот папа!

Танец кончился, и Силле стала поспешно пробираться между аплодирующими парами на свое место, Индрек схватил ее за руку:

— Подожди! Потанцуем еще!

Ну что ж, можно, конечно. С ним даже приятно танцевать.

Весь вечер они танцевали вместе, но Силле так и не смогла освободиться от чувства неловкости, которое у нее появилось после папиного кивка Индреку.

Ближе к полуночи, когда сумерки совсем сгустились и девочки собрались искать светлячков, мама, подавив зевоту, сказала отцу, что утром им надо рано вставать.

— Тогда идите спать! — посоветовала родителям Силле. — А я останусь с Нийдой и Воотеле.

Она произнесла это с таким спокойствием и безразличием, будто говорила о самом обыденном деле, будто от нее одной зависело, оставаться ей или нет. Но внутренне вся сжалась. Судорожно удерживалась, чтобы ни на кого не глядеть.

— Ладно! — удивительно быстро согласилась мама. Но потребовала, чтобы все держались вместе и домой тоже шли одной компанией.

«Ур-ра!» — ликовала в душе Силле. Вот что значит, когда тебе уже шестнадцать.

— Ну, тогда до утра! — сказала Силле родителям. — Доброй ночи! — пожелала она Индреку, и это прозвучало почти что возгласом радости.

Ей ответили только отец с матерью. Индрек же встал рядом с Силле и сказал, обращаясь к ее родителям:

— Не беспокойтесь! Как сказано, так и будет. Тут уж моя забота.

Силле подозрительно глянула на родителей: чувствовалось, что они успели договориться с Индреком, что она остается. Это подтверждал взгляд, которым отец обменялся с Индреком.

Силле кусала губы: уже второй раз она оказывалась перед Индреком в роли малого ребенка. Теперь он, конечно, чувствует себя солидным человеком, которому доверено приглядывать за стадом теляток. Ну погоди, молодой человек!

Силле изобразила на лице высокомерную улыбку взрослого человека и спросила у Индрека:

— Надеюсь, ты попросил у своей мамочки разрешения остаться на ночь в лесу?

Индрек удивленно посмотрел на нее. А отец тихо шепнул Силле, что Индрек отвез свою мать в больницу.

Силле прикусила губу. В третий раз за этот вечер она оказывалась перед Индреком в глупом положении. Теперь уже по своей вине.

— Извини… — пробормотала она, борясь с желанием подхватить подружку за руку и убежать в лес.

2

Только Индрек нашел светлячка. Держа его на ладони, он повел своих спутников к большому камню на склоне горы. По словам Индрека, именно отсюда Мститель 1[1] в Юрьеву ночь подал факелом сигнал к восстанию, тут лучше всего было также дожидаться восхода солнца.

Лес наполнился синим дымом костров, слышались песни и звуки аккордеона. Благоухало сосновой смолой, пахло обуглившимся деревом, печеным картофелем, сырой землей, мхом…

Под соснами, в царстве вереска и черники, было сумеречно. Над головой распростерлось мягкое, насыщенное синью небо с одинокими глазками-звездочками. Вдали, над изломами новых домов и морем, в праздничных тонах — зеленых, синих, розовых — светилась заря. Совсем недавно солнце опустилось в море и вот уже скоро-скоро должно было снова подняться оттуда.

На камни положили ветки вереска, и все четверо повернулись к рдеющей полоске неба.

— В этот миг заря с зарей сходятся, — вполголоса произнесла Силле, словно боясь вспугнуть кого-то. — Жаль, что я не поэт, а то сказала бы стихами… о белой северной ночи и…

— Странно! — покачала головой Нийда. — Славит белые ночи, а сама вместо Крайнего Севера едет на юг. На Севере-то как раз и было бы здорово: солнце там не заходит неделями, можно сны даже при солнышке смотреть. А в Крыму, как только солнце зайдет, тут же наступает такая темнота, что и не разберешь, где земля, а где небо.

— Не от меня зависит. Мама и папа хотят. Они давно мечтают о Крыме.

— В Крым? Ты? — воскликнул Индрек.

Силле послышалась насмешка в его голосе. Ну конечно! Каким был, таким и остался. Хоть и вышел из детства.

— А почему я не могу поехать в Крым? — спросила Силле как можно спокойнее.

— Что, разве здоровье требует? — Индрек смерил ее серьезным взглядом.

— Интересно, почему это именно здоровье должно требовать? Просто едем отдыхать. Через неделю. А когда вернусь, ты и не узнаешь меня, я стану черная, как негр, только белки будут сверкать.

— Дай руку! — попросил Индрек. — Мы подарим тебе свет для темных южных вечеров.

Он положил ей на руку светлячка, поглядел на него рассеянным взглядом и медленно покачал головой.

— Если подумать, сколько эта поездка будет стоить…

— Разве у ее родителей мало денег? — сказала Нийда. — Единственная в семье доченька. Папочка инженер, мамочка режиссер, куда им деньги девать?

— Вот как! — покачал головой Индрек. — Так это же родительские деньги…

— Чудно ты говоришь! — воскликнула Нийда. — Откуда же она, ребенок, школьница еще, должна, по-твоему, брать деньги?

— Паспорт вроде бы уже получила, так что… не совсем и ребенок.

Индрек усмехнулся. В этой усмешке Силле почувствовала какое-то его превосходство. Обиженно отвернулась.

— Подумать все же, — продолжал рассуждать Индрек, — после девятого класса Крым. После десятого… Кавказ. После первого курса… с туристической путевкой за границу. Все под крылышком мамы-папы, все на родительских хлебах… Ну… скажи, куда тебе еще ехать, когда ты станешь взрослой и начнешь работать?

— На Марс! — фыркнула Силле.

— Ты что, обиделась? — удивился Индрек. — Да ну тебя… Неженка какая… Я же не со зла. Просто к слову пришлось. Вот ты едешь в Крым, а наши мальчишки будут все лето ради выпускного костюма и пальто работать и…

— Солнце! — закричала вдруг Силле. — Взошло, а мы и не заметили.

3

— Силле, ты уже прочитала про Бахчисарай? — спросила мама.

Папа посоветовал:

— Обязательно прочти то место, где рассказывается о Севастополе. Хорошо, если что-нибудь знаешь наперед.

— Мы поедем по Черному морю, — пообещала мама.

Папа заверил:

— Увидишь дельфинов.

Еще он сказал, чтобы Силле взяла с собой кеды, в них будет хорошо забираться на Чатыр-Даг.

— Нет, — сказала мама, — ребенка на такую экскурсию брать не разрешают. Я навела справки. Тяжело. Рюкзак, туристское снаряжение, еда, посуда… Нет-нет. Силле останется на это время дома, кто-нибудь присмотрит, пусть загорает до нашего возвращения или рисует. Осенью будет что показать учителю, если он снова попросит работы для выставки.

Мама велела Силле купить новые очки от солнца и акварельные краски и заторопилась с отцом из дома.

Силле смотрела им вслед в окошко.

Папа шагал широко, немного вразвалку. Мама была ему чуть выше плеча и шла рядом коротким энергичным шагом. Они задержались на мгновение, посмотрели на распустившиеся во дворе анемоны и, о чем-то оживленно разговаривая, скрылись за воротами.

Какие они дружные, думала Силле. И всюду всегда ходят вместе. Не как Метсы, которые живут через коридор, те даже в кино ходят поврозь.

Сейчас мама проводит отца до работы и пойдет дальше пешком на студию. Ей нравится ходить пешком. Отцу тоже. «Вместо спорта и утренней гимнастики», — говорят они. Почти все субботы и воскресенья проводят они втроем в походах. Все горки Эстонии втроем облазили… Но вот на Чатыр-Даг они ее с собой не возьмут. Оставят на чье-нибудь попечение, как малютку какую.

А вечером на танцы? Будут ли брать ее с собой? Или сперва уложат ребеночка в кроватку и споют ему колыбельную? А может, из-за ребенка и сами не станут ходить на танцы? Что это у них будет за отдых, хотелось бы знать. Мама с папой не были домоседами, и уж совсем не такие старые, чтобы не пойти на танцы. Они и в девяносто девять лет будут танцевать…

Но если этого ребенка, эту неженку никуда нельзя взять с собой, то зачем тогда вообще платить за такую даль такие большие деньги?

Ребенок, ребенок… В их глазах ты все еще ребенок. Что им до твоего паспорта и твоих шестнадцати лет. Выросла выше мамы на целый сантиметр, но для нее ты все еще… ребенок. И когда только глаза у них откроются? И не только у них.

Силле вздохнула и стала одеваться.

Хорошо еще, что эту историю с Чатыр-Дагом не рассказали вчера при Индреке, подумала она. Не то… Невозможно даже представить себе, что бы Индрек еще ляпнул неженке. Неженка… Нашел тоже!

Недалеко от универмага поток автомашин задержал Силле у перехода. Вдруг на противоположной стороне улицы она увидела Нийду, которая стояла и нетерпеливо постукивала каблучком по асфальту. Вот она посмотрела на ручные часы, затем вытянулась и глянула поверх человеческой реки, которая текла к трамвайной остановке. Внезапно Нийда окунулась в эту реку и, появившись вскоре на другой ее стороне, стала кому-то махать рукой.

От трамвайной остановки к Нийде бежала Ме́рле.

У Силле кольнуло сердце. Накануне вечером, когда она и Нийда ходили в кино, подружка и словом не обмолвилась о том, что она встречается сегодня с Мерле. Что же это значит? У них не было друг от друга даже малейшей тайны. Да и Мерле до сих пор тоже дружила с одной только Ти́йю. А Тийю сейчас в Карпатах.

«Я еще здесь, и меня уже вроде бы нет», — уязвленно подумала Силле.

Поток автомашин оборвался, и Силле перешла улицу, она удержалась от того, чтобы глянуть налево, где длинноногая Нийда шагала под ручку с невысокой Мерле.

Но Нийда сама заметила Силле и подошла к ней, спросила, куда идет.

— Очки от солнца покупать, — холодно сказала Силле.

— А мы идем на работу оформляться, — объявила Мерле, подчеркнув слово «оформляться». — Можно и завтра, но мы решили сходить уже сегодня.

Нийда кивнула, подтверждая то, что сказала Мерле.

— Ах, значит, все же на работу! — протянула Силле, и ей, как далекое эхо, вспомнились слова руководителя их производственной практики.

В конце учебного года этот немногословный человек иногда, как бы между прочим, говорил им, что желающие могут летом поработать, что кондитерская фабрика получила дополнительный заказ для районных певческих праздников и помощь школьниц на расфасовке конфет очень бы пригодилась.

Силле свои каникулы связывала только с поездкой в Крым, и все другое пролетало мимо ее ушей. Но то, что Нийда ничего не сказала ей о своем желании пойти работать на фабрику, показалось странным.

Видимо, Нийда прочла в глазах подружки упрек. Она поспешила объяснить:

— Мерле вчера вечером уговорила меня. Меня и Воотеле. После кино встретились на улице.

— Ну да! — воскликнула Мерле. — Все-таки настоящая работа. Получим трудовую книжку и полную зарплату. Разве у тебя нет желания побыть месяц взрослой?

Нийда дернула Мерле за рукав.

— Я же говорила тебе: Силле едет с родителями в Крым.

— Ах да, в Крым! Что ж, это здорово. Завидки берут, — сказала Мерле, но в ее голосе не было ни восторга, ни зависти. Она пытливо глянула красивыми, казалось сделанными из молочно-белого и ярко-синего фарфора, глазами на Силле и сочувственно защебетала: — Ты хотела с нами, да? Я тебя понимаю. Но ты не горюй, в Крыму тоже может быть здорово. И девочки какие-нибудь наверняка будут. А если тебе станет скучно, напиши нам. И мы тогда напишем тебе, как тут у нас, и что делаем, и вообще…

Мерле глянула на Нийду и торопливо пожала Силле руку:

— Ничего. Главное — не отчаивайся, придет время, и ты пойдешь работать. Впереди еще целая жизнь. Счастливого тебе пути! А то нам очень некогда.

Девочки бросились бегом.

Силле смотрела им вслед и никак не могла понять, что ей больше по душе — поехать вместе с родителями в первое далекое путешествие или вместе с девочками, как сказала Мерле, побыть месяц взрослой.

И надо же, чтобы все хорошее разом навалилось на человека! Всегда приходится о чем-то сожалеть. Разве не мог этот трудовой месяц быть чуточку позже, а поездка в Крым чуть пораньше? Или наоборот. Так нет, все в одном июле, будто в году не существует других месяцев.

Силле купила очки и села вместо трамвая в автобус, чтобы проехать мимо кондитерской фабрики.

Еще издали она увидела своих одноклассниц, которые толпились перед проходной.

Сколько же их! Все девочки там, кроме Тийю, которая путешествует с родителями по Карпатам. Да еще она вот едет в Крым. Неженки?

Проходная исчезла из виду. Осталось позади и полосатое серо-красное фабричное здание, перед которым извергался радужными красками фонтан. Затем исчезли за окном и другие дома.

Удрученная ехала домой Силле.

Поворачивая в замке ключ, она вспомнила, как девочки гурьбой протискивались в дверь проходной. На лице у Силле появилась веселая улыбка. Взрослые! «Будто первоклашки перед киоском мороженого», — сказала бы о них классная руководительница.

В передней Силле вопросительно оглядела себя в зеркале. Оттуда на нее смотрела девочка с тонкими и узкими плечиками; поправив прямые светлые волосы, она закусила сперва нижнюю, затем верхнюю губу, потом деловито сжала их, строго и важно нахмурила брови и пристально уставилась на Силле.

Взрослая. Совсем взрослая. А если еще мама с папой уедут на месяц, тогда целый месяц одна…

Вот здорово!

Жить одной, просыпаться утром самой, ходить на работу, получить трудовую книжку и полную зарплату и самой же заботиться о своем житье-бытье…

Кто бы тогда осмелился не то что сказать — подумать, что она — неженка?

Да, но что скажут мама с папой?

К приходу родителей Силле приготовила обед, накрыла стол и поставила в вазу цветы.

— Девочка, ты почему не ешь? — удивилась мама.

— Волнуется перед дорогой! — усмехнулся отец.

Силле отложила вилку в сторону.

— Нет, папа. Я… я решила не ехать в Крым.

— Что это за разговор! — разом воскликнули мама с папой.

— Серьезно.

Мама обменялась с папой недоуменным взглядом.

— Так-так, — сказал папа. — Что же ты надумала?

— Пойду работать.

Наступило молчание.

— Так-так, — снова сказал папа. — А учеба?

— На один ведь месяц. Идут все девочки нашего класса. Завтра последний день записываться.

— Вот оно что! Девочки, класс… Но ты не подумала о том, что будет с нашим отпуском?

В голосе мамы было больше удивления, чем досады.

— Почему же? — возразила Силле. — Вы поедете! И поверьте, вдвоем вам будет лучше, никакой заботы… — Силле проглотила комок в горле: она чуть было не сказала, что не надо будет думать, на кого оставлять ребенка. — Вы по-настоящему отдохнете. И мне здорово: побуду взрослой, стану ходить на работу и присматривать за домом.

Мама поднялась.

— Ну, такого, чтобы ты осталась одна, никогда не будет. Сразу выкинь из головы эти мысли.

Силле тоже встала.

— Мама, мне уже шестнадцать лет. Я не хочу быть неженкой, под крылышком у родителей…

— Ах вот в чем дело!

Мама опустилась на стул.

— Кто тебе наговорил такой чепухи? — спросил папа. — Раньше я от тебя ничего подобного не слышал.

Силле судорожно вцепилась в спинку стула и уставилась в салатницу.

— Разве должны обязательно наговорить?

Затянувшееся молчание вынудило ее поднять наконец глаза.

Мама сидела, опершись щекой на руку, и грустно смотрела перед собой. Ее обычно белая нежная кожа лица вдруг зарделась возле ушей, пошла пятнами.

Отец перестал есть, вынул из кармана спичечную коробку и пачку сигарет и теперь вертел их в руке.

Силле вдруг охватило сожаление и сознание вины. Ведь она лишила родителей радости.

И все же… Какое-то необъяснимое чувство не давало ей отказаться от своих намерений.

— Но послушайте, — воскликнула она почти что со слезами на глазах, — я должна поработать вместе со всеми один месяц! Разве я хуже всех и не могу этого сделать? Я не хочу отставать от других. Не хочу отделяться от них. А это будет так, если я уеду… И… неженкой меня станут дразнить поделом. Вот и все. А вы… — она попыталась улыбнуться, — вы испугались так, будто я собираюсь… выходить замуж.

— Что-оо? — протянула мама.

— Только этого еще не хватало, — усмехнулся папа.

— Ну да. Если на то пошло, то я вообще никогда не выйду замуж, — заявила Силле. — Если человеку столько лет, как мне, и он еще никого не встретил, то такому человеку явно суждено…

Дочкину тираду прервала мама:

— Скажи, кем ты хочешь стать?

— Я?..

Об этом в конце восьмого класса много говорили в школе и дома: с родителями и без них. Мало кто мог ответить наверняка. Разве что староста класса Ольви, которая поступила в музыкальную школу, и еще товарищ по парте, Яак, который хотел стать капитаном и поступил в мореходную школу. Больше половины ребят предпочитали техникумы, чтобы получить специальность до армии. Но ни электричество, ни шитье, ни строительство и ни одна другая получаемая в техникумах специальность не влекли Силле настолько, чтобы ей хотелось овладеть ими от души. Ее манило нечто романтическое — полная приключений работа океанолога или геолога или связанная с опасностями жизнь летчика или капитана дальнего плавания. А то и вовсе космические исследования. Где-то в просторах Вселенной живут разумные существа, и Силле установит с ними связь. Все очень захватывающие профессии. За какую взяться? Выберешь одну — все другие будут для тебя заказаны. Трудная задача. Так как у Силле учеба спорилась, то родители и классный руководитель советовали ей прежде всего кончить среднюю школу. Придет время получать аттестат зрелости, и все прояснится.

С легким сердцем пошла она в девятый класс. Но там, уже в самом начале учебного года, классная руководительница разом сузила мир ее будущих занятий и вместила его в три строки:

кондитерская фабрика;

связь;

торговля.

А сама Силле должна была еще более сузить эти рамки — выбрать для уроков труда одну-единственную специальность — конфетчицы, связистки или продавца. Только одну. И по мере учебы эта специальность могла стать ее будущей профессией. Даже соответствующее удостоверение обещали выдать вместе с аттестатом зрелости.

Конечно, можно было перейти в другую школу с более интересным, как принято говорить, уклоном — театральным, музыкальным, художественным и так далее. Но, по мнению Силле, все это было не для них. И она стала обсуждать с девочками, что выбрать.

Мальчишкам предложили обувную фабрику или ремонтную мастерскую автобазы. Все мальчишки с воодушевлением выбрали автобазу и немедленно приобрели билеты денежно-вещевой лотереи. И половина девочек тоже захотели изучать автодело, чтобы, как только выиграют машину, уметь управлять ею. Но присланная в школу разнарядка не могла удовлетворить всех желающих. Тогда из трех возможных специальностей девочки выбрали самую «сладкую».

— К какой работе ты чувствуешь призвание? — спросила мама, упирая на слово «призвание».

«Призвание?» — мысленно повторила Силле и вдруг почувствовала себя перед родителями такой малюсенькой. К неудовольствию своему, заметила, что она и поступает соответственно, стоит, как журавль, на одной ноге и в замешательстве трет носком правой туфли левую голень.

— Так к какой же? — требовала мама.

Силле опустила правую ногу рядом с левой, крепко уперлась ими в пол, но ощущение, что она маленький ребенок, осталось. Нужно было маме произносить такие высокие слова! Поговорила бы просто о работе. Так нет. Знает, где у дочери самое слабое место, и метит точно. Призвание? Хм! Если за шестнадцать лет не смогла определить своего призвания, то теперь уже поздно.

— Ну зачем сразу с этим… призванием? — раздался мягкий, словно извиняющийся голос отца. — Не каждый так просто находит его. Я, например…

— В ее возрасте я уже твердо знала, кем буду! — резко оборвала мама. — Да и ты, Са́ндер, если бы хотел, мог знать, нечего было перед армией бездумно метаться от одной сумасбродной идеи к другой.

— Время поиска…

— Сандер, дорогой мой человек, ты сбиваешь девочку с толку, — упрекнула мама. — И сам ведь сожалел о потерянном годе.

— Это верно, — признался отец и, подойдя к дочери, серьезно сказал: — Не надо растрачивать попусту время. Тебе и вправду следует подумать, определить свои желания. Чем раньше ты выйдешь на верную дорогу…

Его снова прервал мамин вопрос:

— Хочешь стать варщицей конфет?

«Варщицей!» — усмехнулась про себя Силле и сказала:

— Пожалуй, нет. А может, и да, если учесть, что на фабрике столько всяких умных машин…

При упоминании о машинах отец с интересом посмотрел на дочь, и у Силле мелькнула мысль: почему бы ей не стать таким же, как он, инженером-машиностроителем и изобретателем, ведь замечательно! Разве можно представить себе современную жизнь без машин!

Силле с решимостью выпрямилась и твердо продолжала:

— Вот я и посмотрю. Настоящая работа на фабрике — это не то что производственное обучение. Погляжу, как там будет, а когда вернетесь, расскажу.

— Это уже деловой разговор, — согласился отец.

Но мама все еще не успокаивалась.

— Если бы шла по призванию, если бы тебя тянула работа, которую ты хотела бы с радостью делать, тогда еще понятно, — сказала она. — Но тратить лето на пустое не стоит. В жизни потом и без того придется отдыхать меньше, чем хотелось бы.

Мама беспомощно смотрела на папу, и папа поспешил ей на выручку.

— Может, нам в другой раз и не удастся больше поехать в Крым, — сказал он. — Все-таки подумай — чудное море, дельфины, виноград…

— Я подумаю, пап. Не удастся, поедем за Полярный круг, на Север. Это тоже здорово. Северные олени, северное сияние, а белые ночи, наверное, еще светлее, чем наша ночь под иванов день…

— Довольно! Говорить с тобой — все равно что гоняться с телком взапуски. — Отец взял маму за руку. — Ладно, поедем вдвоем. Свадебного путешествия у нас в свое время не было. Лучше поздно, чем никогда. Мы еще поговорим обо всем. Не так ли?

Силле на цыпочках поспешно удалилась из кухни.

4

Чемоданы были уложены, предотъездный беспорядок в квартире ликвидирован, «спокойной ночи» сказано, и мама с папой отправились в свою комнату.

Силле распахнула створки окна, забралась под одеяло. Приятное возбуждение не давало сомкнуть глаз. Завтра… Значит, завтра…

И тут же вспомнилось посещение отдела кадров. Силле пришлось поволноваться куда больше, чем тогда, когда она добивалась у мамы с папой разрешения пойти работать. Ведь во временной бригаде девочек все места могли быть заняты, и тогда делай что хочешь.

Было страшновато одной предпринимать этот самый важный в ее жизни шаг. Но у Нийды и Воотеле предстоял разговор с каким-то орнитологом.

Еще по дороге она мысленно приготовилась к серьезному разговору, который собиралась повести в отделе кадров, объясняя, почему она не пришла вместе со всеми. А что такого объяснения не избежать, это было столь же очевидно, как и то, что ей будут высказаны в ответ слова признательности.

Однако копавшийся в бумагах сухощавый мужчина обрезал ее на первой же фразе:

— Нужны еще три фасовщицы.

Он протянул руку и попросил паспорт.

Силле с гордостью подала паспорт, который у нее пока ни разу никто не требовал. Даже в кино. Кадровик взял паспорт с таким безразличием, будто это была давно прочитанная газета или какая-то бумажка на его столе. Небрежно, с треском перегнул книжицу, чтобы она держалась раскрытой, и что-то выписал оттуда. Затем, не глянув на Силле и не повернув головы, сказал, когда ей следует явиться на работу, и снова уткнулся в бумаги.

С неопределенными чувствами покинула Силле фабрику. Если уж работник отдела кадров, который, как говорили в школе, обязан внимательно выслушивать людей, обходится с тобой как с какой-то гаечкой, то что можно ожидать от фасовщиц, которые работают на машинах? Именно среди них придется ей теперь быть. Раньше, когда она приходила на фабрику, рядом с ней стоял руководитель производственной практики, ее опекал классный руководитель вместе со всей школой. А теперь…

Кто-то вышел из спальни. Шаги приближались. Тихонько открылась дверь в комнату Силле. Показался рукав полосатой отцовской пижамы. Затем просунулась голова с нависшими на лоб светлыми волосами.

— Не спишь? — шепотом спросил отец.

— Нет.

Он вошел и сел на край кушетки.

— Ну, как самочувствие?

— Странное, — ответила Силле. — Будто на носу экзамен по очень трудному и в то же время интересному предмету. Словно я все-все знаю и… не знаю тоже.

Отец встал, подошел к окну. Посмотрел на улицу и посоветовал на ночь окно непременно закрывать.

Силле уселась в постели.

— А почему?

— Одна остаешься, мало ли что может случиться. Бросят ради озорства что-нибудь в комнату… Испугаешься и… Надо тебе это…

Отец вернулся к кушетке и снова присел. Он казался очень грустным.

— Не забывай выключать газ.

— Что ты, пап! Я же не маленькая.

— Перед сном проверяй, заперта ли дверь.

Силле усмехнулась.

— И не пускай чужих!

Силле готова была рассмеяться. С трудом приняв серьезный вид и подражая голосу актера из воскресной передачи для малышей, она произнесла:

— Но маленький козлик не узнал злого волка…

Отец взъерошил большой пятерней ее волосы.

— Ах ты плутовка! Хочешь сказать, что все назидания лишни. В конце концов… человек прожил на свете шестнадцать лет — что-нибудь да усвоил.

Отец ушел, и Силле снова забралась под одеяло.

Вскоре дверь спальни опять скрипнула. Быстрыми шагами мама прошла на кухню, вернулась, и вот уже приоткрылась дверь в комнату Силле.

— Спишь? — также шепотом спросила мама. Она села на край постели, поправила одеяло и сказала: — Ты уж не забрасывай совсем свои карандаши и краски. И окно вечером всегда закрывай.

— Папа тоже только что велел…

— Да? — удивилась мама. — Я думала, что он был в ванной. Что он еще сказал?

— Чтобы я не забывала перекрывать газ…

— Ой! — вспомнила мама. — Ведь еще и газ!

И опять Силле готова была засмеяться — неужели она и в самом деле выглядит такой маленькой?

— А еще папа сказал, чтобы я каждый день мыла шею и уши и чтобы непричесанной не выходила из дома…

— Да? — засомневалась мама.

— И чтобы я по лестнице ходила прилично и не топала, и чтобы мороженым не застудила горло, и чтобы я… все-таки здоровалась с соседями и книксен делала, и чтобы я… чтобы…

Силле замолчала. Сразу как-то даже не припомнилось все, что требовала от нее в свое время бабушка.

— И чтобы ты не смеялась над заботой и беспокойством своих родителей, — тихо сказала мама.

Силле примиряюще погладила маму по щеке.

— Не сердись, мама. Но вы же смеетесь надо мной. Чтобы я не оставляла открытым газ… Шесть лет пользовалась газовой плитой и ни разу не отвернула вместо газового крана водяной. Если бы еще сказала: «Не вздумай ставить из первой получки магарыч!» Или напомнила о том, что когда остаешься одна, то неприлично приглашать домой ребят, что после десяти, а белыми ночами после половины одиннадцатого следует быть дома, чтобы я разумно тратила деньги…

— И это все я тоже хотела тебе сказать. — Мама нажала пальцем на кончик дочкиного носа: — Ну, мир? Ты и правда уже взрослая. И впрямь поверишь, что обойдешься без нас…

5

Провожающих к самолету не пускают. Стой за барьером и гадай, какие там точечки в иллюминаторах обозначают лица мамы и папы. На всякий случай Силле махала каждому пятнышку, отвечала каждой поднятой руке. И судорожно таращила глаза, будто могла таким образом удержать накатывавшиеся слезы. И сглатывала и сглатывала их…

Трап уже давно отъехал от самолета. Теперь рокочущая серебристая птица развернулась хвостом к провожающим и покатила на стартовую полосу. Вскоре воздух задрожал от грохота двигателей, а еще через какое-то время самолет оторвался от земли и исчез в облачном светящемся небе. Бесследно.

Из-за угла здания аэровокзала подуло прохладным ветерком. Силле охватило чувство одиночества. Чтобы избавиться от него, она припустилась бежать и поспела на автобус раньше других провожавших.

Чем дальше автобус увозил ее от аэропорта, тем глуше становилась грусть расставания, тем больше охватывало какое-то особенное, новое и еще непонятное ощущение.

Одна!

Человек может теперь делать все, что хочет, идти куда хочет.

У нее дух захватило, когда она подумала о появившейся свободе. Ни одно дело, ни одно желание не останутся больше дожидаться за тем порогом, который до сих пор был обозначен запрещающим напоминанием: «Сперва спроси у мамы и папы, узнай, что они думают».

Почти целый месяц не нужно будет спрашивать никакого разрешения. Все желания, их исполнение, а также запрет находятся теперь по эту сторону порога, тут, в самом человеке.

Сам себе хозяин… Сам себе запрет…

Как здорово!

А зачем тогда было спешить с таким рвением на автобус? Чтобы скорее попасть домой? К чему? Там ведь никто не ждет. Ты одна. И можешь с утра уже заняться вместе с Нийдой всякими увлекательными делами.

Еще нет девяти. До пол-одиннадцатого вечера — четырнадцать часов. Целая вечность! Если не хочешь, можешь вообще все это время не появляться дома. И не пойду! А куда же идти? Может, зайти в универмаг и присмотреть родителям подарок, который можно будет купить из первой получки?

Силле сошла на следующей остановке и задумалась: универмаг был еще закрыт, перед входом никого. Ничего, можно пойти на выставку акварелей. Обязательно надо еще раз поближе посмотреть «Спокойное море» и «Излучину реки» Ре́йбаса.

Силле уже направилась к Художественному салону, как вспомнила, что и туда раньше полудня не попадешь. И с зоопарком, конечно, такая же история, не говоря уж о павильоне цветов. Она дождалась следующего автобуса и поехала прямо к Нийде — вдвоем-то они что-нибудь придумают!

Нийда была дома и стояла возле окутанной паром стиральной машины.

— У меня последний день перед работой. А у мамы завтра первый день отпуска, — тараторила она. — Подумала: разделаюсь со стиркой, а то мама завтра сама возьмется…

Силле и не пыталась скрыть свое разочарование. Со вздохом прислонилась к косяку и сказала:

— А я думала, что сотворим что-нибудь потрясающее. Именно потому, что сегодня последний свободный день.

Деревянные щипцы, которыми Нийда ловко и быстро подтаскивала к резиновым валикам обжигающее белье, опустились в пену, и Нийда выпрямила спину. Глаза ее, прорезавшая лоб морщинка, вздернутый носик и вытянувшиеся губы — все выражало недоумение.

Силле только вздохнула.

Нийда спросила:

— А что ты называешь потрясающим?

Силле пожала плечами.

— Придумаем что-нибудь.

— Сегодня я не могу. Пока развешу последнее белье, часть уже высохнет, и придется сразу гладить. Так что…

Нийда снисходительно улыбнулась, что-то вытащила щипцами и сунула между валиками.

— Тогда найди мне какой-нибудь халат! Помогу тебе, пока не придет в голову что-нибудь поумнее.

— Поумнее сейчас вряд ли может прийти! — крикнула Нийда и побежала за халатом.

6

Силле решила заняться своей самостоятельной жизнью. Мысль эта пришла ей в голову дома у подружки. Именно в тот миг, когда она, Силле, проходила с тазом белья мимо зеркала и глянула в него. Какой уж-жасно длинный халат! Хотя подвязалась пояском и все, в общем-то, казалось вполне сносно.

Вот и верь себе после этого! Так можно и в собственной одежде выглядеть чучелом: будешь думать, что все в порядке, а на самом деле болтается какая-нибудь ниточка или окажется, что шов расползся. Школьницам многое прощается — ребенок. Но если человек уже работает… Да еще живет один и сам следит, чтобы все было в порядке, тогда он обязан перед уходом из дома хорошенько оглядеть себя. Вряд ли у рабочего человека будет время каждую минуту бегать к родителям в комнату смотреться в зеркало.

Убедив себя такими серьезными доводами, Силле принялась перетаскивать мамин туалетный столик в свою комнату. Силле потянула столик к двери. На водянисто-сером полу прочертились белые полосы.

Она побежала в переднюю за половиком, чтобы на нем перетащить туалетный столик. В этот момент на лестничной клетке раздался голос Индрека:

— Они же сегодня утром все улетели.

Тетушка Метс подтвердила:

— Да, они встретились мне. Поехали на аэродром.

— А в квартире кто-то ходит, там что-то передвигают, — чуть тише сказал Индрек.

В дверь забарабанили.

Силле застыла в передней с половиком в руке. Даже дыхание затаила. Про Индрека она совсем забыла. Как объяснить ему, почему она не поехала в Крым, а пошла работать? Индрек, конечно, подумает, что все это из-за тех слов, которые он сказал ей в ночь под иванов день. Только этого еще не хватало! Если сослаться на то, что ведь все девочки пошли работать, то он, конечно, усмехнется: мол, извини-подвинься, а где же все эти девочки были до иванова дня? А если и не усмехнется, то обязательно подумает. Такие уж они, мальчишки!

Снова застучали в дверь и зазвонили.

Что бы такое придумать? Ужас, до чего у человека может вдруг опустеть голова.

— Не иначе как ослышался, — решила тетушка Метс.

Она была целый день дома, всего на минутку отлучалась в магазин и знает очень хорошо, что в квартиру напротив никто не входил.

Индрек что-то пробормотал в ответ, еще раз коротко позвонил и стал спускаться по лестнице.

И только после этого Силле догадалась сменить туфли на тапочки. Осторожно ступая лишь по дорожкам, она продолжала начатую работу, перенесла тяжелый радиоприемник в свою комнату. Установила его в изголовье кушетки на тумбе для постельного белья и снова прислушалась.

Снизу, из кухни Индрека, послышались приглушенные звуки, будто кто насвистывал там, затем донесся мотив «енки».

Так. Молодой человек готовит себе обед. Пока он в кухне, ему не слышно, что делается в комнате этажом выше, надо поторопиться.

Силле подложила половик под зеркальный столик, и вот уже он доехал до передней, потом перевалил через порог… Ого! Идет как по маслу…

Вдруг за спиной что-то с грохотом упало. Это Силле опрокинула трехногую табуретку.

Насвистывание внизу оборвалось.

Силле бросило в дрожь.

Уже хлопнула внизу дверь, уже затопали по лестнице вверх шаги, уже Индрек звонил и кричал:

— Кто там? Откройте! Я все слышал!

Звонок звенел не переставая. Силле стало страшно. Она зажала уши руками, на цыпочках прокралась в прихожую и вывернула предохранительную пробку.

Звон оборвался.

— Ну вот, испортил чужой звонок, — упрекнула тетушка Метс.

— В квартире кто-то есть, я вам говорю! — доказывал Индрек.

«Глупым этого Индрека не назовешь», — подумала Силле.

А тетушка Метс посетовала за дверью:

— Бедный парень! Болезнь матери вконец расшатала твои нервы. Бог знает что тебе слышится.

Индрек пытался возразить, но тетушка Метс, повысив голос, стала говорить о галлюцинациях. Таким образом она вначале вынудила его замолчать, а потом и отступить — внизу грохнула дверь.

Силле ввернула пробку и задернула в кухне занавески. Надо же человеку что-нибудь поесть. И почитать газетку не грех. Пусть Индрек успокоится и перестанет прислушиваться.

Не успела Силле приступить к еде, как услышала стук входной двери в подъезде.

В щелочку между занавесками было видно, как Индрек направился к калитке. Но на полдороге с ним случилось что-то странное. Он резким прыжком обернулся, будто собирался кого-то поймать, и, уткнув руки в боки и расставив ноги, не отрывал глаз от окон квартиры Силле. Особенно его интересовало кухонное окно.

«Смотри, смотри! Подольше смотри. А я пока перетащу зеркало», — решила Силле и заторопилась, чтобы кончить оставленную наполовину работу.

Через некоторое время, когда Силле, раскачиваясь в кресле-качалке, оценивала новый вид своей комнаты, зазвонил телефон.

Силле вскочила. Нийда! Перегладила белье, и теперь можно будет вместе с ней чем-нибудь заняться.

Но тут же в голову ударила другая мысль. А вдруг звонит Индрек? Проверяет. От него можно всего ожидать.

И по лицу девочки пробежала озорная улыбка. А что, если поднять трубку и пропищать:

«Дома никого нет».

Какое будет у него тогда лицо? Или если гаркнуть грубым голосом:

«Хозяев дома нет. Не мешайте, мне нужно собрать еще золотые вещи».

Во, это было бы уже лучше. Или…

Телефон замолчал.

«Оно и лучше, — решила Силле. — Назавтра надо будет придумать какое-нибудь дельное объяснение, и тогда не понадобится по-воровски ходить на цыпочках в своей квартире».

7

Первый рабочий день начался приятным сюрпризом.

Ни отцу, ни матери, даже подружке Нийде не осмелилась Силле признаться, что боится проспать. Тогда бы они ее дружно высмеяли: человек собирается остаться дома один, хочет ходить на работу, но нуждается в няньке, которая будила бы его по утрам. Будильника Силле никогда не слышала, хотя и оставляла в последнее время настежь свою дверь и приоткрывала дверь в родительскую комнату.

С тяжелым сердцем укладывалась Силле накануне своего первого рабочего дня. В какой-то момент она задержалась у телефона, собираясь попросить, чтобы Нийда утром позвонила ей. Но тут же с чувством неловкости отказалась от этого.

Она опрокинула возле кушетки таз, поставила на него ведро, полагая, что эти приспособления усилят звон стоявшего на донышке ведра будильника.

Завела будильник на семь часов. Закрывая глаза, подумала, что нужно подняться в половине седьмого: пусть лучше останется время, чем если его не хватит. Перевести стрелки часов она уже не успела — раньше сморил сон. Однако утром она проснулась ровно в полседьмого, и — просто чудо! — сама проснулась, без будильника.

Ее уверенность в себе поднялась прямо-таки до небес. Выходит, человек способен на большее, чем он думает. Даже без будильника он может утром проснуться. Да и такое ли великое дело — фасовочная машина. Напрасно она и Нийда, стирая белье, волновались, как они справятся с машиной. Во время производственной практики школьниц к фасовочным машинам не допускали — смотри со стороны и держи руки за спиной. Но сейчас, когда их уже оформили на фасовку, дело, конечно, другое.

Зачем паниковать! Вообще пора положить конец всяким детским страхам. Вроде вчерашнего страха перед Индреком — что ему сказать. Человек идет на работу — и все. Может, Индрек ничего и не спросил бы. Да и сейчас незачем ходить на цыпочках в собственном-то доме. Глупо ведь.

Силле начала даже утрированно громко топать, но в нижней квартире все оставалось тихо.

Наверное, спит молодой человек. А может, слышит сквозь сон, что опять шаги… Откроет глаза, вскочит, оденется и метнется, как шаровая молния, вверх по лестнице к ее двери. Ну и пусть идет! Если постучится, ему откроют и скажут: «Доброе утро!» Хотелось бы увидеть, какое у него будет лицо! Можно даже сказать, что приехала из Ялты попить кофе! Это еще лучше.

Силле сунула ноги в туфли и пошла на кухню. Вода уже шумела в кофейнике, сейчас закипит. Силле стояла в ожидании перед газовой плитой, напевая мотив шейка и раскачиваясь в такт, при этом громко отстукивая каблуками ритм.

— Соня, соня, просыпайся… — пела она и доставала ложкой из банки кофе.

Вдруг зазвенел звонок.

Хотя Силле была готова к нему, она все же вздрогнула. Кофе высыпался на пол, в замешательстве Силле сунула в рот ложку, закашлялась и кинулась в переднюю.

За дверью никого не было. Но звонок не переставая продолжал трещать.

Будильник!

Силле бросилась в комнату, схватила будильник, стоявший на «двойном усилителе», сунула его под подушку и, закашлявшись, повалилась на кушетку.

У фабричных ворот Силле подождала Нийду.

С любопытством разглядывала она шедших на работу людей. Смотрела на них совсем другими глазами, чем во время производственной практики.

Тогда была школьницей, думала она, а они уже владели звучными профессиями — варщиц начинки, глазировщиц, лаборанток, бригадиров, отливщиц ассорти, инженеров-технологов…

Тогда ты была здесь чужой и они улыбались тебе вежливо, дружески, как обычно улыбаются гостям приветливые хозяева. Случалось, и безразлично смотрели мимо тебя, кое-кто даже хмурил брови и считал, что болтаешься под ногами, мешаешься.

С сегодняшнего дня ты полноправный свой человек… коллега. Именно коллега. Коллега этого солидного в очках инженера-технолога и коллега той полной и жизнерадостной бригадирши в розовой кофте. «Здравствуйте! Да, иду на работу!» И заведующий шоколадным цехом: «Доброе утро!» — она тоже твой коллега. И тот молодой человек с пышной бородкой, в ярко-белой рубашке и костюме морской волны, словно бы сошедший с цветной обложки «Силуэта», — тоже коллега. И эта маленькая рыжеголовая девчонка, которая идет рядом с прославленной фасовщицей… Хотя нет: такая худенькая и лицо такое маленькое — уж она-то коллегой быть не может. Ей, наверное, едва исполнилось пятнадцать, во всяком случае, еще несовершеннолетняя. Наверное, дочка этой фасовщицы, провожает ее. Ну, проводи, проводи, деточка, и отправляйся домой или в магазин, если тебя мама пошлет. А я скоро буду вместе с твоей мамой работать. Может, даже будем сидеть рядом за машинами. Когда ты вырастешь и однажды придешь работать на фабрику, может, мне придется еще тебя учить. Кто знает! В жизни бывает всякое… Размышляя так, Силле почти усмехнулась, когда мимо нее проходила невысокая рыжеголовая девушка.

Но спустя несколько минут Силле была поражена: именно эта крохотулька указывала в раздевалке членам их временной бригады шкафчики, а когда все надели белые халаты и повязались белыми косынками, то сказала:

— Добро пожаловать! Уверена, что у нас все будет хорошо. Меня зовут Эндла Ку́рма. Если хотите, называйте меня просто Эндла. Я назначена вашим бригадиром.

— Что она сказала? — спросила Силле, обращаясь к Нийде, и ей показалось, что эта самая маленькая среди них девочка улыбнулась ей уголком рта: вот так, мол, в жизни всякое бывает.

Эндла Курма повела белую щебечущую стайку девочек через двор к другому крылу здания, потом вверх по лестнице и ввела в помещение клуба. Пианино было подвинуто к стене и накрыто чехлом. Через весь зал протянулись ряды застланных белой бумагой столов, которые были завалены коробками, ящиками, весами, бумагой…

Радостное щебетание перешло в разочарованный шепоток: значит, их не пустят в цех и за машины встать не доверят!

Но тут бригадир удивила их сообщением, что шоколадные конфеты укладывают в коробки вручную, разве они до сих пор не знали этого? Не обращая внимания на девчоночье неудовольствие, Эндла Курма пригласила их к столу полюбоваться новыми коробками.

— Раньше таких красивых коробок у нас не было, — сказала она. — Был проведен конкурс. Только вчера получили новые коробки. Посмотрите же, дети, разве это не красота!

Но Силле смотрела на бригадира. Преувеличенная восторженность в ее голосе напоминала Силле воспитательницу детского сада, которая любой ценой старалась вызвать внимание своих воспитанников. И видимо, Силле не единственная, на кого бригадир произвела такое же впечатление, потому что кто-то вполголоса сказал:

— Деточки, полюбуйтесь, какие они красивые! Малюточки-крошечки, посмотрите!

Бригадир кинула молниеносный взгляд, хотела отыскать говорившую, но лица у девочек были спокойно-невозмутимы.

— Хорошо! — Бригадир сразу сделалась серьезной. — Я рассажу вас по местам!

— А самим нам разве нельзя выбрать место? — удивилась Мерле.

— Ладно, вы оставайтесь тут! — разрешила Эндла Курма, коснувшись рукой плеча Мерле, и посадила рядом с ней полусонную Хи́йю.

Нийда и Силле получили места напротив, они сидели спиной к двери и могли видеть над головами Мерле и Хийе лишь побеленную стену.

Бригадир рассадила еще двух-трех девочек, остальные сами выбрали себе столы.

Эндла Курма посоветовала прежде всего привести в порядок рабочее место, разместить под рукой коробки, весы и все прочее и только после этого обещала показать, каким образом идет фасовка.

— А что нам фасовать? Конфет-то нет! — загудели девочки.

Выяснилось, что в бригаде числятся еще подносчики — два парня, которые будут доставлять им конфеты и все необходимое для работы.

— Боже мой! Два парня! — подчеркнуто кокетливо воскликнул кто-то.

И двадцать пять собранных из двух школ девочек громко расхохотались, хмурое настроение разом развеялось.

— А кто они, тоже школьники?

— Какое это имеет значение? — раздался резкий ответ.

Мерле нетерпеливо глянула на дверь и вытянула из-под косынки на лоб прядку волос. Но Эндла Курма потребовала, чтобы она свою «красу» немедленно убрала, и удивилась: разве они до сих про не усвоили гигиену труда на кондитерской фабрике?

— Ой, неужели у меня опять вылезли волосы? — покачала Мерле головой. С явным неудовольствием выполняя приказание, она за спиной бригадира показала ей язык и пробурчала: — И будь как монашка в воскресное утро. Что ж, если кому нравится важничать, так пожалуйста. Кто умнее, тот уступит…

Но тут вдруг у Мерле от неожиданности даже рот раскрылся.

— Идут! — крикнула она, и тут же ее палец снова вытянул из-под косынки прядку волос.

В зале стихло и все обратились к открывавшейся двери.

Силле увидела появившуюся в дверях спину в белом халате, белую шапочку на темном затылке, раскрасневшееся лицо Воотеле, большой ящик и… Индрека, который держал другой конец ящика.

Силле моментально отвернулась к столу.

— Девочки! Индрек, — шепнула Мерле. — Знаете, весной он надоедал мне целую неделю из-за какой-то заметки в стенную газету. Я сразу поняла, что заметка тут ни при чем. Да-да!

Ребята поставили ящик возле пианино.

— Здравствуйте! — серьезно и как бы между прочим сказал Индрек.

— Что ж, здравствуйте! — радостно повторил Воотеле. — Разрешите представиться, снабженцы в полном составе. Мой заместитель — Индрек и его заместитель — Воотеле.

Девочки захлопали в ладоши, и Воотеле дважды низко поклонился. Индрек отвернулся и принялся разглядывать какие-то газеты на пианино.

Силле поймала себя на мысли, что ей хочется выбежать, забраться под стол, куда-то спрятаться… Она пододвинула стул поближе и села, стараясь сделаться по возможности меньше и незаметнее.

А что, если в свою очередь удивить Индрека? Посмотреть, какое у него будет лицо, когда она, как привидение, предстанет перед ним. Хотелось бы увидеть. Это с лихвой окупило бы все ее собственные страхи.

Силле поднялась и пошла к ребятам, которые передвигали ящик с конфетами в другое место. Она остановилась перед Индреком в тот самый момент, когда он выпрямился и оказался лицом к лицу с ней.

— Здравствуй! — сказала Силле, с трудом сохраняя серьезность. — Что… за сорт вы принесли? Мне для фасовки нужен «Рыбак».

И тут — снова неожиданно! — Индрек ответил самым обычным голосом, в котором, как показалось Силле, не было и миллионной доли растерянности:

— Здравствуй, здравствуй! В этом ящике «Певческий праздник». Может, в следующем будет «Рыбак». Сейчас пойдем принесем.

Ни одного вопроса, что и почему она не уехала или как она очутилась здесь.

Ребята ушли.

«Здесь что-то не то», — думала Силле, возвращаясь на место. Так ловко не скрыл бы свое удивление даже самый талантливый актер.

Мерле встретила ее улыбочкой и насмешливыми словами:

— Прыткая же ты. Раньше я не замечала.

— О чем ты говоришь? — спросила Силле и объявила: — Они принесли только «Певческий праздник».

— Увидим… Поживем — увидим… — пропела Мерле.

Нийда наклонилась к Силле.

— Да, забыла сказать самое важное. Воотеле говорил, что вчера к нему прибежал Индрек. С того вечера они стали большими друзьями, — шептала Нийда. — Индрек попросил, чтобы Воотеле немедленно вызвал милицию: мол, вы уехали и кто-то забрался к вам в квартиру. Сам он хотел бежать сразу же обратно, чтобы вор не скрылся. Тогда Воотеле спросил: разве Индрек не знает, что ты не уехала и пойдешь работать? От этой новости у Индрека глаза полезли на лоб! Не понимаю, чего он удивился…

Силле кивнула: ага-а, все-таки полезли глаза на лоб? Тогда все как надо.

8

Силле откашлялась.

— Наступил исторический момент, — сказала она. — Начинаю свою первую работу на своем первом рабочем месте.

Сказано было просто так, полушутя, как все они в классе любили шутить каждый день. Но сейчас, после этих слов, когда первая коробка оказалась у нее в руках, Силле ясно ощутила особую торжественность. Она оглянулась. И все девочки казались взволнованными и немного важными.

Мерле подчеркнуто усердно занималась своей коробкой.

Хийе с поразительным для нее старанием устанавливала весы.

И Нийда тоже взяла в руки свою первую коробку.

— Ну, пошло. Желаю счастья! — сказала она, обращаясь к Силле.

— Тебе тоже!

— Боже мой, как вы все театральны, — усмехнулась Хийе.

— А что, первая настоящая работа, — откликнулась теперь и Мерле. — Ничего не скажешь — захватывает.

Силле положила коробку на колени и начала по одной укладывать конфеты. Сначала она смотрела, нет ли брака, затем клала конфету в маленькую бумажную чашечку и уже потом — с чашечкой — в коробку. Бракованные конфеты она отправляла в рот, потому что этот путь был короче, чем другой — в ящик для бракованных конфет, ну и им, конечно, это разрешили.

Она работала неторопливо, аккуратно и чувствовала удовольствие от каждого движения руки.

«Очень хорошая работа, — думала она. — Простая и легкая. Сиди и двигай руками. Захочется сладкого, не надо даже подниматься, бери и отправляй в рот. Чудесно!»

Когда Силле снимала с весов третью коробку, у нее появилось желание вообще остаться на этой работе. В самом деле! Разве мало кто в шестнадцать-семнадцать лет уже работает? Особенно если работа такая простая: руки двигаются, а голова не занята. Положи рядом на стол словарик английского языка или какой-нибудь учебник и учи, можно за год пройти сразу два последних класса. А почему бы и нет! Закончишь среднюю школу, поступай в институт. Могут даже стипендиатом от фабрики послать. Почему бы и нет! Так ведь делается. И опять работаешь и учишься и можешь одолеть за один год…

— Ах! — прервала вдруг Хийе мысли Силле. — Пойду посмотрю, что там другие делают.

— И не вздумай! — резко остановила ее Силле. — А то еще скажут: разве ты, деточка, не знаешь, что во время работы не разгуливают.

Хийе капризно надула свои красивые губки, поджала под себя ноги и принялась жевать конфету.

Она насупила брови, и казалось, будто у нее вовсе нет век, а ресницы растут прямо из бровей. Нахмуренное лицо Хийе стало капризным, даже злым. И вдруг ее насупленные брови скакнули вверх, взгляд подобрел.

— Ой, девочки! — вздохнула она. — Мне уже охота учиться в школе. В самом деле! Не обижайся, Силле, я вижу, что ты начинаешь сердиться. Одно время я думала, что как же это здорово, когда нет больше за спиной учителя: захочу — встану без спроса и буду расхаживать, и ни один черт не сделает мне замечания. Но эта бригадирочка куда опаснее, чем все школьные учителя, вместе взятые: она умеет поставить тебя на место. Ладно, так и быть, будем сидеть и работать.

Однако за работу Хийе не бралась. Задумчиво уставилась на Силле и сказала:

— Не пойму. Какая беда погнала тебя вместо Крыма сюда на работу? Единственный в семье ребенок, копейку в доме считать не нужно… Не поехать в Крым из-за каких-то пятидесяти или шестидесяти рублей… Так поступают только…

Хийе выразительно покрутила пальцем возле своего виска.

— Разве работают только из-за денег? — спросила Силле почти обиженно. — По-твоему, единственный ребенок обеспеченных родителей вообще не должен работать? Да? И пока живы мамочка и папочка, и пока они вкалывают, этот единственный ребенок, подобно ангорской кошке, должен валяться на диване, с розовым бантиком на шее, горшок сметаны под носом. И в тридцать лет тоже. Так, что ли?

— Зачем же сразу так? Только никакой нормальный школьник, кроме как за деньги, летом в хомут не полезет.

— Да ну-у? — усмехнулась Силле.

— Точно! Другое дело — Анне: она думает, что единственно разумное занятие на свете — спорт. Поэтому все лето и возится на детском стадионе с мальчишками…

— А может, и у меня что-нибудь подобное?

Брови у Хийе полезли вверх и сморщили лоб.

— Здесь?..

— Никогда не знаешь, где…

— Да перестаньте вы умничать! — остановила Мерле. — Какое имеет значение, почему мы пришли сюда. Работать все равно надо аккуратно и марку свою держать. Потому что…

— Что?

Мерле затрясла головой.

— Ах, не будьте такими любопытными, я не могу об этом говорить.

Хийе и Нийда были не из тех, кого могли остановить отговорки, что «не могу, не смею». Они принялись рьяно допытываться.

Мерле лишь трясла головой.

И только когда любопытствующие поостыли, она чуть слышно проговорила:

— Поймите, есть вещи, о которых действительно нельзя говорить, о которых лучше молчать.

— Тогда не говори! — посоветовала Силле. — Молчи!

9

Просто удивительно, как некоторые люди могут одним своим присутствием выводить людей из себя! Например, Индрек. Всякий раз, когда он появляется, проходит мимо стола, у нее просто в затылке немеет: вдруг возьмет и скажет что-нибудь об неотложной поездке в Крым и о работе? Или брякнет опять про неженку, а то и похлеще чего.

Странно, что один человек может так нарушать спокойствие другого! Будто сидишь на пороховой бочке, возле которой со спичками в руках ходит Индрек. Без него работа тут была бы одним удовольствием.

И конец вечера под иванов день он тоже испортил. А вообще-то там было здорово. Особенно когда Индрек положил ей на ладонь светлячка и неожиданно с чувством произнес: «Мы подарим тебе свет…» Умеет говорить красиво. Хотя тут же может оглушить тебя «неженкой». Обидит, а сам делает вид, что стоит за самое правое дело на свете.

Опять он идет к столу. И не мечтай, что я подниму голову. Тоже мне! Нашелся какой… Может, думает, что я из-за страха не отрываю глаз от работы? Да ничуть. Если захочу, то могу посмотреть в глаза так же, как любому другому человеку. Но я просто не хочу. Ясно?

И Силле подняла глаза. Встретилась со взглядом Индрека, и, к ее удивлению, он стушевался и отвернулся.

Спустя время, после того как, попив воды, она возвращалась назад, в вестибюле ей попались навстречу Индрек и Воотеле. И опять Индрек быстро отвел взгляд и ускорил шаг.

Что за новость! Чем объяснить его такое странное поведение?

Во всяком случае, не застенчивостью. Кто угодно, только не он — Индрек и застенчивость несовместимы, так же как горький перец и медовая конфета. Перед девчонками Индрек никогда еще не тушевался, всегда ходил с поднятой головой, серьезный и гордый. Ясно, что и здесь он старается не смотреть на девчонок именно из-за своей непомерной гордости. Потому что все, кроме Нийды и, конечно, ее, Силле, готовы были из кожи лезть, чтобы обратить на себя внимание абитуриента.

Да, но почему он тогда отворачивается при встрече?

Вдруг?.. Силле покраснела: вдруг Индрек решил, что это она попросила отца, чтобы он уговорил Индрека в ночь под иванов день быть ее кавалером, что после того, как они танцевали весь вечер, и после того, как Индрек подарил ей светлячка, она уже считает Индрека своим Ромео и с радостью бежит ему навстречу? И что она только из-за него отказалась от поездки в Крым и пошла работать?

Но в таком случае, уважаемый молодой человек, твое поднявшееся до небес самомнение придется опустить на землю. И сегодня же. Если не тут, тогда дома.

Придется сказать ему, что еще зимой, перед весенними каникулами, в классе вели разговор об этой летней работе.

И ни слова о том странном чувстве потерянности, которое охватило ее, когда остальные девочки разом ввалились в фабричную проходную, а она, будто всем им чужая, ехала мимо, удаляясь все дальше…

Разве мальчишки могут понять это?

Откуда им понять чувство, которое она испытала, когда девчонки, из-за этой крымской поездки, начали считать ее, Силле, чуть ли не отбившейся от своего класса и уже не заговаривали с ней об их общих планах?

Пусть Индрек укажет хоть одного человека, который был бы согласен, чтобы одноклассники его единодушно отвергли. Для мальчишек такое, может, ничего и не значит? Кто знает! Во всяком случае, об этом лучше молчать и говорить только о решении класса пойти работать.

Но когда Силле вечером открыла на стук дверь и увидела на площадке Индрека, она забыла про свое намерение оправдаться и от неожиданности онемело уставилась на него.

Рядом с Индреком стоял плутовато улыбавшийся Антс из соседней квартиры.

— Мы пришли исправить звонок, — сказал Индрек и подвинулся к Антсу. — Я вчера испортил его.

Антс нажал на кнопку. Раздался громкий звон, от которого мастера сконфуженно уставились друг на друга.

— Дело в том, что… — наконец выговорила Силле.

Но тут внимание всех привлек донесшийся с нижнего этажа незнакомый женский голос:

— Вы не знаете, где сейчас Индрек Па́рмас? Дома его нет, — говорила женщина.

Тетя Тийна ответила, что видела, как Индрек поднялся наверх, и посоветовала немного подождать.

Но спрашивавшая, наверное, спешила: на лестнице раздались медленные тяжелые шаги. Вскоре показалось грустное, исхудалое лицо пожилой женщины.

Индрек пошел ей навстречу, и женщина объявила, что она пришла посмотреть комнату. Ее родственник — санитар из больницы — сказал, что здоровье Элины Пармас хуже некуда и что осталось уже недолго… Вот и пришла глянуть на квартиру, потому что такую большую площадь одному школьнику никак не оставят, все равно уплотнят. А она, человек опытный, могла бы по доброте душевной и сочувствию…

— Убирайтесь! — грубо оборвал ее Индрек. — И мамино здоровье… — Он сжал крепко губы, втолкнул Антса в переднюю и захлопнул дверь. — Разрешишь? Пока… уйдет эта…

Силле провела ребят в свою комнату.

Индрек подошел к окну и остался стоять там. Силле подала Антсу знак помолчать и сунула ему в руки журнал.

Она сочувственно смотрела на Индрека. Уж если пришли смотреть комнату, то дела у матери Индрека действительно плохие.

Губы у Силле начали дрожать.

— Врет! — вдруг воскликнула она. Индрек, вздрогнув, обернулся, а сидевший за столом Антс испуганно поднял голову. — Врет! — уже тише повторила Силле. — Здоровье у твоей мамы не такое плохое. Мой отец сказал, что туберкулез сейчас вылечивается, что сейчас есть такие лекарства… Отец знает. И ты знаешь тоже. Ты и сам вылечился. Эта женщина просто хочет хитростью… Понимаешь?

— Думаешь?

В улыбке Индрека было столько страдания, а в его тихо произнесенном вопросе так мало надежды, что в горле у Силле встал комок.

— Здесь нечего и… Вообще нечего думать, все ясно.

— Маме очень плохо. Она может спать только сидя или полусидя. Какое-то тяжелое воспаление легких, и туберкулез, и что-то там еще… В больнице зря говорить не станут.

Как же теперь Индрек пойдет домой? Как он там будет один, без всякой надежды?.. Были бы дома мама с папой, они бы знали, что делать и что сказать.

— Ну, наконец-то вышла за калитку! — вздохнул Индрек и собрался уходить.

В передней, возле телефона, Силле осенило:

— Давай позвоним в больницу, Индрек?

— Я только что оттуда. Ходил после работы. Разрешили немножко посидеть возле мамы.

Силле решила, что прошло несколько часов, состояние может уже быть другое, а так как она в больницу не ходила, то возьмет и позвонит. Она набрала по порядку все больничные номера, которые были в телефонной книге. Только комната медицинских сестер отозвалась. За справками обращаться поздно, ответил бодрый женский голос, хотя и спросил, кем Силле доводится больная, после чего было коротко брошено:

— Состояние прежнее.

Все. Щелчок и… туут-туут-туут.

Индрек не отрывал глаз от губ Силле, которая крепко прижимала к уху трубку, чтобы он не услышал коротких гудков.

Прежнее… Состояние прежнее…

— Благодарю! — ответила Силле гудкам, быстро положила трубку и сказала: — Ей уже лучше. Ты слышишь? Не волнуйся, твоя мама, честное слово, поправится.

— Ты… хорошая девочка, — сказал Индрек и ушел.

10

На следующий день девочкам пришлось впервые в жизни иметь дело с «ее величеством» Нормой, как сказала Силле. С самого утра, с первой уложенной коробки товарищ Норма держала всех в напряжении. Справятся ли с тем, что она от них требует, или нет?

От усилия и спешки конфеты норовили выскочить из пальцев, вместо одной чашечки Силле хватала несколько. И вообще руки сделались неловкими, беспомощными и чужими.

— Не надо, дети, так сильно спешить. Главное — делайте аккуратно, — советовала бригадир. — Успеете. Сперва приучите руки к четким движениям.

— «Дети»! Вы слышите, дети! — отозвался эхом голос Хийе.

Силле следила за действиями Нийды. Длинные пальцы подружки сортировали и раскладывали конфеты спокойно, даже слишком спокойно. Силле казалось, что ее собственные пальцы двигаются куда быстрее. Сравнить же свое проворство с ловкостью сидящих по другую сторону стола она не могла — Мерле и Хийе были скрыты от нее коробками, наложенными посередине стола.

Время от времени раздавались возгласы Хийе:

— Ой, не могу! Ой, опять в коробку забралась половинка! Ой, не успеваю, это же сущая мука!..

Мерле не вытерпела и сердито оборвала:

— Замолчи ты, наконец! На нервы действует!

— Вот как! — обиделась Хийе. — Значит, и подгонять себя уже нельзя?

Громкий смех, раздавшийся за столом, снял общее напряжение. Но к началу производственной гимнастики оно снова поднялось. И когда бригадира позвали к телефону, одна девочка из другой школы вскочила на стул и объявила, что прошла ровно половина рабочего времени и что если теперь посчитать готовые коробки, то сразу будет ясно, справляются они с нормой или нет.

Поднялся общий гвалт.

Силле уложила тридцать коробок. К ее удивлению, Нийда, несмотря на свои медленные движения, уложила тридцать семь коробок.

Услышав это, хмурая Мерле едва улыбнулась и вопросительно глянула в сторону Хийе и Нийды.

— Двадцать восемь, — сказала одна.

— Тридцать семь. — Это ответила Нийда.

На лице Мерле засветилась уже широкая улыбка.

— А у меня тридцать девять, — объявила она, — но все равно мало.

Хийе безутешно стиснула руки.

— Шестьдесят…

— Врешь! — обрезала ее Мерле. — У тебя всего двадцать восемь.

— …процентов, — закончила Хийе. — Если взять половину рабочего дня за сто процентов, то я сделала уже шестьдесят. Не знаю, скажут ли мне теперь спасибо?

С половиной нормы до обеда никто не справился. Об этом девочки сказали и бригадиру.

— Успеете, дети, — успокоила их Эндла Курма. — До обеда мы отрабатывали точность движений. А теперь нажмем на скорость.

— Говорит, как тренер тройного прыжка, — вздохнула ободренная Хийе. — Ну что ж, дети, прибавим скорости в точности движений.

Во второй половине рабочего дня шея и спина у Силле все больше затекали, то и дело приходилось менять положение ног, да и правая рука, которая непрерывно двигалась между ящиком с конфетами и коробкой, все чаще требовала отдыха.

Борясь с усталостью, Силле думала о том, что она лишь сегодня ощутила вкус настоящей работы. Что производственное обучение сравнительно с этим просто детская забава — по четыре часа один раз в неделю. И что если она справится с нормой и ей не придется стыдиться, то шут с ней, с этой затекшей шеей, и ноющими суставами.

Но расфасовать девяносто коробок в этот день никому не удалось. Лишь назавтра задолго до конца работы Мерле вскочила со стула и, прыгая на одной ноге, принялась напевать:

— Все! У меня все! У меня девяносто коробок!

— Тише! Слышим, — мрачно буркнула Хийе.

У Нийды не хватило всего трех коробок, у Силле — восьми, а у Хийе — даже целых четырнадцати. Норму одолела едва четверть девочек.

Дело оказалось серьезнее, чем представлялось вначале.

Ну и суровая же эта особа, товарищ Норма, думала по дороге домой Силле. Ты задолжала ей всего восемь «Рыбаков», только восемь коробок из девяноста, а она отбирает у тебя всю радость. Нет чтобы простила эти восемь девяностых. Но ничего не поделаешь, придется придумать какую-нибудь хитрость. Да побыстрее, пока не начали говорить, что чего это пустили сюда детей.

Единственное, к чему после совместных размышлений пришли вечером Силле и Нийда, было то, что надо все держать под рукой, — об этом Эндла Курма говорила им еще в первый день. Они тогда сразу последовали ее совету, но, видно, не совсем удачно.

На третье утро они начали с перестановки коробок и пачек укладочной бумаги. Расположением стопки пустых коробок Силле осталась довольна только после четвертого перекладывания.

— За то время, которое вы потратили, я уже три коробки уложила, — объявила Мерле и свысока, пренебрежительно добавила: — Вот не выношу, когда свою неспособность стараются прикрыть бог знает чем. Надо просто быть самой на высоте — в этом все искусство и вся загвоздка.

— У меня тоже две коробки готовы, — похвалилась Хийе, подняв их над головой. Затем Хийе-фасовщица отложила коробки и предоставила слово Хийе-математику, которая начала подробно объяснять, каким образом она дома высчитала, что на каждую коробку им отведено по четыре минуты.

— Ого! — воскликнула Силле и глянула на часы. — Следовательно, ты проболтала сейчас ни больше ни меньше, как полторы коробки.

— Что ты говоришь! — испугалась Хийе. — Я всего пару словечек…

Это навело Силле на мысль: а не потеряла ли она в предыдущий день восемь коробок в разговорах и оттого, что слишком часто ходила пить газировку?

Но ведь руки не бездействовали во время разговоров, думала она. Да и пить ходила всего три или четыре раза. Вместе взятое, все это составляет одну коробку — четыре минуты, а может, и того меньше. Дело, видно, все-таки в отсутствии навыка.

Чтобы удостовериться, Силле решила потратить еще минуту. Она глянула на часы и поспешила из помещения, торопливо прошла по коридору, потом через вестибюль в карамельный цех, где возле двери, в нише, находился автомат с газированной водой.

Возвращаясь назад, Силле столкнулась в вестибюле с бригадиром карамельного цеха, под началом которой проходила производственную практику.

Высокая, полная, румяная женщина протянула Силле руку и приветливо улыбнулась, как старой знакомой.

— А-аа! Здравствуй, здравствуй! На работе? Ах, только на месяц… Хорошо, если нравится, люди нам нужны… Да, новые машины получили… Надо будет поглядеть… Смотрели нашу новую линию по изготовлению ассорти?.. Нет? Сходите. Обязательно. Пусть организуют для вас маленькую экскурсию. Прекрасный конвейер. Все сам делает. Только приглядывай. А Хийе с вами?.. Ах, и она тоже!.. Уже несколько дней на работе и еще не заглянула к нам. Ай-яй-яй! Спасибо, что обещаешь… Прекрасная погода. Понимаю. Ходите вместе купаться?.. Ну как, трудностей на работе нет? Хорошо.

И весь разговор, но, когда Силле вернулась, Хийе с явным удовольствием объявила:

— Еще две коробки профукала.

То же самое подтверждали часы.

Невероятно. Всего несколько шагов туда, несколько обратно. Обмолвились десятком слов — и уже восемь минут. Невозможно!

Силле пересчитала находившиеся рядом с ее двумя коробками пять готовых коробок, которые расфасовала Нийда, и села на стул, глубоко пораженная скоротечностью времени.

— Невероятная история, девочки! — покачала она головой. — Разве нам мало говорили о минуте и о том, что делается за шестьдесят секунд на свете! До надоедливости твердили. И каждый говорил, будто совершал открытие. Но вот когда на своей шкуре испробуешь, тогда это действительно становится твоим открытием.

— М-да! Что верно, то верно, — согласилась Хийе.

11

Индрек ходил неразговорчивый и поникший. Было ли его матери лучше или хуже — этого Силле не знала. Последние дни она не видела Индрека дома. И на фабрике не случалось остаться с глазу на глаз. Прямо спросить Силле не осмеливалась: вид и состояние Индрека ничего доброго не предвещали. А как принять плохую весть, если сама наврала ему, сказала, что матери его уже лучше.

Ничего не скажешь, есть у некоторых особый талант ставить себя в глупое положение, думала Силле. И если бы еще из-за дела, если бы кому-то действительно стало от этого легче. Но усмешка, которая тогда появилась на лице Индрека, заставила ее сразу же, после его ухода, засомневаться. То ли Индрек разгадал ее наивную уловку и поэтому усмехнулся. И его «хорошая девочка» была благодарностью за доброжелательность, а не за то, что она позвонила.

— Что это с нашим Индреком? — спросила Хийе перед обедом. — Ходит, как Гамлет, мрачный.

— А что тут удивительного — скоро обед. Пустой желудок обычно делает представителей мужского пола злыми и неприветливыми, — сказала Мерле. — Если хочешь видеть мужчину в хорошем настроении, то позаботься, чтобы он был сытым. Это еще мудрость бабушек…

— Конечно, — прервала ее Хийе. — Только Индрек уже давно ходит сверхсерьезным.

Мерле заговорщицки улыбнулась и затем демонстративно громко вздохнула.

— А что еще вынуждает молодого человека быть серьезным, кроме как… сами знаете — сердечные дела. Человек скоро кончает школу и уже сможет даже жениться, если захочет.

— Замолчи! Ничего не знаешь, а… — с упреком начала Нийда, но, увидев, что Силле подает запрещающий знак, запнулась и сказала совсем другое: — По-моему, он всегда такой деловой и серьезный.

— Прекрасно! Серьезные натуры в два раза интереснее, — нашлась Мерле и стала распространяться о том, каким должен быть ее суженый.

Силле с интересом смотрела на сидевшую напротив одноклассницу. «Серьезные натуры»… Хм! Говорит о ребятах, будто учительница домоводства о брюкве. Жизненного опыта у нее, кажется, больше, чем у всех других девочек. И чего только она не знает! Даже то, каким должен быть ее… су-же-ный…

Силле мысленно произнесла это по слогам, как некое неожиданное и неуместное в школьном лексиконе, новое и мудреное иностранное слово. При этом у нее было такое неясное, смешанное с робостью и приподнятостью чувство, которое она испытала однажды в пятнадцать лет, пойдя вместе с Нийдой на фильм, который детям до шестнадцати лет смотреть запрещалось.

Мой суженый…

Для Силле это был еще невообразимо далекий и туманный мир.

Но все-таки… Каким должен быть этот ее суженый?

Таким, у которого в любом деле можно получить совет, и кто знал бы много интересного, и с кем никогда бы не было скучно. Как отец. И кто был бы хороший, дружелюбный, понимающий и всегда в хорошем настроении. И кто придумывал бы в конце каждой недели что-нибудь занятное и знал бы, как отец, все самые лучшие леса, и горы, и за́мки. И был бы начитанным. И не стыдился бы помогать стирать и готовить еду. И с кем хотелось бы всегда и всюду бывать вместе, как с мамой и папой. И кто был бы очень симпатичным…

— И каким же этот благоверный должен быть? — с насмешливой улыбкой спросила у Мерле Хийе.

— Ну… Серьезный. Красивый. Широкоплечий — атлетически сложенный…

— Значит, борец? — уточнила Хийе.

— Почему борец? Человек спортивного склада. И еще непьющий и некурящий. И…

Хийе снова прервала Мерле:

— И чтобы аппетит у него, конечно, был хороший. Не так ли? Чтобы мог съесть все, что ты ему для поддержания хорошего настроения собираешься скормить, и без ропота.

Нийда рассмеялась.

— Давай на спор: ты бросишь школу и выйдешь замуж.

— А что, возьму и брошу, — улыбнулась Мерле. — Все может быть.

— Глупость, — презрительно сказала Хийе. — Другое дело, если в семье не хватает денег и надо идти работать. По себе знаю, какие мысли лезут в голову из-за денег. Но и тут можно найти выход. Летом заработать на книги и одежду. Я делаю это уже третий год.

Мерле слушала Хийе с интересом, но потом тряхнула головой:

— Не из-за одних денег оставляют школу.

— Тогда, значит, замуж? — победно засмеялась Нийда.

— Я и об этом думала, — ответила Мерле спокойно, без кокетства. — А что! Нам всем уже пора подумать о будущем.

— Сначала все-таки профессия. Надо выбрать себе дело и научиться ему, — сказала Силле. — И только тогда думать о другом. Мы не современники Анны Карениной, которые…

— Кто как, — заявила Мерле. — Один может разом разрешать несколько проблем, а другой по очереди. Кто смел, тот два съел…

Пренебрежительная усмешка Хийе исчезла за ее презрительной гримасой.

— Ну конечно, если тебя прельщает заниматься только домом — убираться и готовить… Прошу! Пожалуйста! И это работа.

Нийда вмешалась и сказала, что, для того чтобы выйти замуж раньше восемнадцати, требуется получить разрешение мамы и папы.

Мерле не считала это препятствием.

Хийе недовольно опустила веки, голос ее стал резким, сердитым:

— Вы болтаете, как барышни лет сто тому назад. Не трать ты, Силле, энергию на то, чтобы объяснить Мерле азбучные истины. Пусть выходит замуж и сидит с оравой детей на шее мужа. Вот моя мама домашняя хозяйка. У нее пятеро детей. Папа зарабатывает столько же, сколько отец у Силле.

— Тогда это неплохая зарплата, — заметила Силле.

— Да, но приходится она на семь душ. Твоя мама зарабатывает еще столько же, и все это раскладывается на три человека. Вы одеваетесь как на демонстрации мод. А моя мама… С первого класса помню у нее одно и то же пальто. И через день нам подают на стол кашу. Да здравствует крупа! Вот видите! Тут не надо и пятерки по математике, чтобы понять, что для нас сейчас самое важное.

— Ну, деньги все-таки не самое важное, — возразила Силле.

— Кому что. — Хийе пожала плечами. — У моей бабушки нет ни одного зуба — она считает самым важным на свете зубы. А слепой, конечно, глаза…

А сама Хийе — деньги, подумала Силле. Семерым на одной зарплате жить непросто. Поэтому Хийе и побелела так, когда Воотеле на одном классном вечере бросил в нее тряпкой, той, что стирали с доски мел. Хийе была в вишневом лавсановом платье, которое носила уже три года. В другой раз, когда Воотеле, скользя в коридоре по паркету, наткнулся нечаянно на Хийе и на туфле у нее отлетел каблук, она вначале так горько и отчаянно заплакала, будто по меньшей мере сломала себе ногу. А может, это платье и эти туфли были куплены на заработанные ею деньги…

— Самое важное — любовь, настоящая, глубокая, — сказала Мерле. — Поверьте мне, девочки! Все остальное — это только гарнир.

— Кому что! — снова отрезала Хийе. — Слушая твои такие слова, я не удивляюсь, что ты бросаешь школу.

— Кто сказал, что я бросаю?

Подошел Воотеле и почти дрожащим от волнения голосом стал рассказывать Нийде, что, оказывается, мастер тарного цеха мюрмеколог и только что рассказывал ему, каким образом между собой общаются муравьи. Воотеле не терпелось поделиться этой новостью с Нийдой. Но его перебила Мерле, которая с приходом Воотеле все время поглядывала на дверь.

— А где же другой снабженец? — спросила она.

— Пошел в город, — ответил Воотеле. — Должен бы вернуться. Если не ошибаюсь, он уже на лестнице.

Мерле торопливо вышла. Воотеле начал было продолжать свой рассказ о химическом языке муравьев, как вошел Индрек и позвал его на склад. Следом прибежала Мерле, улыбаясь, она остановилась возле Индрека.

— Искала как раз тебя…

Мерле окинула взглядом помещение и удовлетворенно усмехнулась: почти все следили за ней и за Индреком. Она повернулась спиной к девочкам и, потянувшись к уху Индрека, негромко сказала:

— Мне очень нужна помощь. Не смог бы ты врезать в дверь замок?

— В квартиру? — переспросил Индрек.

— Нет. В комнату.

— А замок есть?

— Я не знаю, какой купить. Приходи, посмотришь, посоветуешь, и тогда я куплю.

— Девочки, Мерле начинает амурничать, — громко засмеялась Хийе.

Индрек вопросительно посмотрел на Хийе, потом на Силле, которая низко склонилась над коробкой, и наконец снова глянул на Мерле.

— Поговорим в другой раз, — сказал он. — Я должен идти на склад.

Мерле достала из кармана халата пакетик и сунула его в руки Индреку.

— Возьми. А то здесь, среди сладкого, все время хочется соленого.

Индрек разглядывал пакетик.

— Бутерброды с килькой, — поспешила объяснить Мерле. — Я переложила их еще яйцом.

Индрек недоуменно поднял глаза.

— Это мне? — удивился он. — Ничего не понимаю. — Лицо его покрылось краской. — Спасибо, но я не ем килек, — сказал он и вернул бутерброды Мерле.

— Чего ты ломаешь голову по пустякам! — воскликнул Воотеле, выхватил у Мерле пакетик и сунул себе в карман. — В другой раз приходи прямо ко мне. Я помогу тебе ликвидировать подобные излишки.

Он подмигнул Мерле и, раскачиваясь, гусиным шагом вышел за дверь.

— Ну что, получила? — от души засмеялась Хийе.

— Разве твой отец не умеет врезать замок? — спросила Силле.

— Ты имеешь в виду маминого мужа? — бросила Мерле и резко села на стул.

Полными слез глазами она сердито глянула на Силле и Хийе и чуть слышно пробормотала, что пусть лучше с нормой справляются и не суют нос в чужие дела.

12

Девяносто три? Не может быть! И это сегодня, когда все за столом дуются и хмурятся. А еще пишут, что работа спорится, когда хорошее настроение.

Силле снова пересчитала свои коробки. И снова получилось девяносто три! Вот и слушай после этого психологов!

— Нийда! — ликовала Силле. — Ты не поверишь — у меня девяносто три. На три больше нормы. Ты веришь?

Нийда пересчитала свои коробки и только молча кивнула. Мерле и Хийе тоже занялись подсчетом.

Силле блаженно откинулась на спинку стула.

Значит, можно справиться! Теперь-то уже нет сомнения в том, что она, Силле, по праву находится тут, на фабрике, и сидит здесь, на этом стуле. Больше нет опасения, что она играет во взрослую, она и на самом деле взрослая. Если работа подтверждает, то и самый неверующий должен поверить. Даже ты сама должна поверить, ты, которая после отца и матери была, возможно, единственной, кто в глубине души еще сомневался.

Какое хорошее может быть у человека настроение!

— Ха! — воскликнула Мерле и распрямилась над своими коробками. — Радуешься, будто геройство совершила. Я сегодня сделала на целых девять коробок больше и то молчу. Ну что такого — девяносто коробок! Лучше спроси у бригадира, какая норма у взрослых фасовщиц.

«Ну вот, все!» — подумала Силле. Мама была права, когда говорила, что слишком большая радость продолжается всего мгновение. Будто ее и не было.

— Чего молчишь? Спрашивай! — воскликнула Мерле.

И сама через весь зал обратилась к Эндле, которая в противоположном конце стола записывала результаты работы.

— Наши молодые фасовщицы за семичасовой рабочий день должны расфасовать примерно сто десять — сто двадцать коробок такого размера. Если не больше, — сказала Эндла. — Но ведь вы, дети, не станете равняться со взрослыми? У вас совершенно особые условия и другие нормы.

— Слышала? Сто двадцать и, быть может, еще больше, — повторила Мерле. — А на много они старше нас? Всего на полтора-два года — девочки из нашей школы прошлого выпуска. Сама знаешь их. А ты радуешься: сделала девяносто три! Смешно немного и по-детски как-то.

Силле побледнела. Она увидела выжидающий взгляд Хийе: «Ну, что ты ответишь Мерле?» Но Силле молчала.

Тогда Хийе сама сказала:

— Да, те, кто постарше, могли бы тут повеселиться над нами и попрыгать, как прыгала ты вчера над своими девяноста коробками. Буду иметь в виду, Мерле. Если бы мне еще осилить эти проклятые восемь коробок…

Силле поднялась и попросила Нийду поторопиться.

— И чтобы на пляже ни одного слова о работе! — потребовала она. — На сегодня мне хватит с головой. Человек должен в конце концов и отдохнуть.

Прохладные белогривые волны окатывали Силле и смывали скопившуюся за день горечь. Но едва она растянулась рядом с Нийдой на горячем песке, как душа снова заныла.

Перед закрытыми глазами возникло пунцовое от неловкости лицо Индрека, появился пакетик с бутербродами, который он перекладывал с руки на руку, проплыли девяносто три «Рыбака» и еще откуда-то взялось сто двадцать полных коробок конфет…

— Хм, раскладывай вручную, как… во времена питекантропов или неандертальцев, — неожиданно для самой себя усмехнулась Силле.

— Кое-кто обещал, что сегодня о работе не скажет ни слова.

— А я и не говорю. Хотела только сказать, что будь моя воля, то ни одной коробки не фасовали бы вручную.

— А наборный шоколад? Даже в цехах его укладывают вручную.

— Тоже мне великие произведения искусства, чтобы укладывать вручную. Будь моя воля…

Она думала о цехе-автомате на заводе у отца. Видеть не видела, но пыталась со слов отца представить себе, как бы она сидела за огромным пультом управления и нажимала бы то на одну, то на другую кнопку. А полный цех машин знай бы себе работал.

Она приподнялась на локтях.

— И еще… — начала она.

— Кое-кто обещал, что на пляже… — прервала ее Нийда.

— Конечно, конечно, — согласилась Силле. — Я только хотела сказать, что был бы у нас хотя бы полуавтомат или самая простая система транспортера… Ах, будь моя воля…

— Ты будто вышла из газетного очерка — этакий положительный герой, который не знает ни сна, ни покоя, все ломает голову над обычными производственными проблемами. Если бы еще в твоем мозгу засело что-нибудь особенное.

Силле фыркнула и обещала в другой раз, перед тем как идти загорать с Нийдой, оставить голову и мысли дома на полке или сдать их в камеру хранения.

Она раскинулась на песке и вдруг ощутила страшную тоску по отцу. И тут же словно бы услышала его спокойный вопрос: «Ну, и какие заботы, девочка, гнетут твою головушку?» И голубовато-серые отцовы глаза тоже будто бы рядом — приоткрой веки и увидишь, как они пытливо смотрят на тебя. Нагретый солнцем песок под рукой напоминает отцову щеку — теплую и чуть шершавую. Такими Силле помнила отцовы щеки с тех пор, когда мама училась в Москве и отец после работы хлопотал возле плиты и временами склонялся над дочкиной тетрадью по математике.

Силле гладила пальцами песок и думала, что потолковать лучше всего об этих рабочих делах было бы с отцом, потому что он машиностроитель и рационализатор. Может, помог бы даже придумать что-нибудь стоящее.

А почему бы нет! Какое имеет значение, что они работают временно? В эпоху покорения космоса просто не годится работать по старинке. Это же противоестественно. Потому что разум для того и дан, чтобы человек мог работать быстрей и с большим удовольствием.

Сейчас каждый член бригады все операции делает сам, начиная с того, что берет пустую коробку, и заканчивая приклеиванием этикетки. А если бы один брал коробку, выстилал ее бумагой, другой сортировал конфеты, третий раскладывал их, а четвертый…

Кто им запретит так делать? А может, девушки на ручной фасовке в цехе что-то уже придумали? Надо завтра же пойти посмотреть, как они укладывают свои сто десять — сто двадцать коробок. А что думает об этом Нийда?

Силле уселась на песке.

— Сперва надо поговорить с бригадиром, — сказала Нийда. — Нельзя обходить своего прямого начальника.

— Верно, — согласилась Силле. — И норма взрослых работниц тогда станет для нас достижимой. И мы с гордостью скажем, что нам не нужна детская норма, что мы можем делать столько же, сколько настоящие работницы. Вот что мы тогда скажем! И если пойдет гладко, то еще возьмем и вызовем их на соревнование.

— Будь мое веление, будь мое хотение, вот бы я, тогда бы я… — пропела Нийда.

— Именно! — воскликнула Силле. — Ты думаешь, что я играю в этакую самоуверенную всезнайку, которая считает себя здесь умнее всех и хочет — будь ее воля — показать, как по-настоящему должна работать фабрика. Думаешь, я подражаю каким-нибудь школьным выскочкам? Вовсе нет! — Силле легла и зарылась руками в теплый песок. — Я не собираюсь вечно расфасовывать конфеты. Благодарю покорно! Меня привлекает на фабрике то, что здесь есть над чем поломать голову. По крайней мере в нашей бригаде все еще в самом-самом зачатке.

— Верно, потому что наше умение не идет ни в какое сравнение с мастерством фабричных работниц. Не случайно нас разместили в клубе. А в цехах, сама знаешь, все по последнему слову техники. Закладывай шоколадную смесь, и машина сама отольет заготовки конфет, конвейер переправит их другой машине, которая заполнит заготовки кремом, и так дальше… До самых фасовщиц.

— Будто я не знаю! — вздохнула Силле. — Оттого-то и завидки берут…

13

Ласковое солнце и мерный шум прибоя постепенно погружали Силле в дрему, унесли ее куда-то в высокое, мягкое тепло. Назад, на прибрежный песок, ее вернул тихий и грустный вздох подружки:

— Я просто не знаю, что делать. Жизнь вдруг стала такой сложной.

Силле щурила глаза. Спросонья она не поняла сразу, чем вызвана озабоченность Нийды.

— Да, не такая уж это простая работа, — брякнула она.

— Я думаю о Воотелле… Не пойму его.

— А что с ним?

— Да хотя бы история с бутербродами.

— Ах, это! — Силле окончательно пробудилась. — Пустяки! Все — одноклассники…

— Не имеет значения, что одноклассники. Если он еще раз будет клянчить у Мерле бутерброды с кильками, то я на всю первую зарплату куплю «Таллинских килек» и пошлю с посыльным. Так я ему и сказала.

— А он?

— Что он? Спросил, сколько же это выйдет баночек. Если пятьдесят, то, может, стоит подумать. Что тогда он по крайней мере три года будет обеспечен килькой…

Нийда вздохнула.

Силле, прикрываясь от солнца, смотрела из-под руки на подругу. Та сидела опустив голову, выгнув спину. Будто придавленная непосильной ношей. Трудно было поверить, что это та самая всегда жизнерадостная Нийда.

— Как жалкий паяц… Хватает Мерле за плечо. И держит, и…

У Силле глаза полезли на лоб…

Неужели Нийда… влюбилась в Воотеле? Возможно ли это? До сих пор они собирали вместе своих букашек и таракашек и все было просто и ясно. А теперь вдруг… Ой-ой-ой!

И Воотеле ничегошеньки не знает и дурачится. И лучше, если не знает. А то еще выпятит грудь, как петух на обложке бабушкиного букваря, распушится и закукарекает. Вроде Ивара из параллельного класса — бывают же на свете подленькие души, — в прошлую зиму объявил при всех, что, знаете ли, Эльви по уши влюбилась в него, сама сказала, когда он провожал ее домой, и целоваться полезла… Да-да! Жуть, какие бывают иногда мальчишки, как громкоговорители на улицах…

Воотеле, может, так и не поступил бы. Хотя ясно, что он ничего еще не знает. Да и откуда ему знать, если до сегодняшнего дня об этом не знала ничего даже она, Силле, которая все же с первого класса дружит с Нийдой и которой Нийда всегда открывала душу.

Что, кроме любви, заставляет человека всякие мелочи и пустяки возводить в трагедию? И в книгах приходилось об этом читать. Если захотеть, можно привести сколько угодно примеров странности влюбленных.

Да, но… ведь любовь должна окрылять человека, а не делать его мелкой букашкой!

Но с другой стороны, разве то, что причиняет Нийде горе, такая уж мелочь? Может, человек, который еще никогда не был влюбленным, рассуждает так по чистому неведению и неопытности? И вообще то, что для одного большое горе, — для других может быть маленьким горем. Все зависит от устройства души. В самом деле. Если представить, что человеческая душа подобна ситу — у одного она пореже, у другого почаще, — тогда ведь и получается: что́ из редкого сита просеется, то в частом сите задержится…

Мысли Силле прервал голос подружки:

— Скажи, как это можно? Еще вчера прибегал показать мне невиданного жучка. А сегодня… Сегодня приходит и садится на стул, на котором сидела Мерле…

— Он же собирался рассказать тебе о химическом языке муравьев. Помнишь, с какой радостью он сообщил тебе, что мастер тарного цеха мюрмеколог? — осторожно вставила Силле.

— Это да. Но как он потом подмигнул ей, когда сунул бутерброд к себе в карман! Разве так можно? Он же роняет себя в моих глазах.

На это Силле ничего не могла ответить.

Ей хотелось сказать подружке что-нибудь такое, от чего Нийда снова бы распрямилась и вскинула голову. Но что?

Силле села и стала сыпать на руку подружке теплый песок.

— Я жалею уже, что пошла работать на фабрику! — вздохнула Нийда. — Деньги на поездку я бы заработала и в другом месте. И вообще захочется ли мне теперь ехать вместе с орнитологами на острова, если Воотеле тоже поедет…

— Ну что ты! — Силле обняла подружку за плечи. — А я не жалею. Осталась без Крыма, чтобы почувствовать себя взрослой. Но сегодня — ты же слышала! — Мерле мне растолковала, что я все еще несовершеннолетняя, что выполняю только малышовую норму и при этом по-детски восторгаюсь. Значит, сегодня был не мой день. Да и твой день тоже впереди. Идем купаться!

14

Какое странное противоречие: ты уже взрослая, ходишь на работу, но смелости в тебе, оказывается, в сто раз меньше, чем было в десять лет. Тогда ты без всякого заявлялась к Индреку и выкладывала ему все без обиняков. А теперь робеешь, как заяц, даже элементарная вежливость не под силу. Ну что тебе стоит пойти и справиться у Индрека о здоровье матери? Обычный вопрос.

На фабрике этого не сделала. А дома? Спросила бы ты сейчас, встреться он тебе в воротах?

Конечно же, нет. Ведь немеешь, как рыба.

Так рассуждала про себя Силле по дороге к дому.

В подъезде она заметила, что сквозь дырочки почтового ящика рядом с газетой проглядывало что-то сине-красное.

Авиаконверт! Письмо!

Тут же у входа Силле оторвала край конверта и пробежала глазами написанные размашисто на одном листке слова матери, на другом — нанизанные спокойными ровными буковками отцовские строчки.

Родители были очень довольны Крымом… тенистый Симферополь… в натуральную величину сказочные богатыри в парке Пионеров… дальше на вертолете… солнечная белоснежная Ялта… соленое море… обжигающие камни… интересные люди…

Но у обоих была одна забота: «Как ты там… может, ты… не сделала ли ты… смотри ты… возможно, ты… не вздумай ты… будь ты…»

В конце маминого письма Силле прочла:

«Стало ли матери Индрека лучше? Привет Индреку!» Отцовская предпоследняя строчка гласила: «Что делает Индрек, как здоровье его матери?»

Так. Теперь она уладит разом все дела. С письмом в руках Силле направилась к Индреку. Смелости у нее теперь было на семерых: родители просили узнать о здоровье матери, требовалось передать их приветы.

Ответом на звонок была тишина.

Может, Индрек в больнице? Два дня назад ему позволили провести возле матери несколько минут. Возможно, теперь ему разрешили побыть дольше? После работы его вообще не видно дома. И лишь порой поздно в квартире слышится насвистывание. Что это за отлучки?

Силле вернулась в комнату, распахнула окно, уселась так, чтобы можно было видеть калитку, и принялась писать ответ родителям. О себе и своей работе сообщала только хорошее и радостное. Шестую страницу она начала так:

«Позавчера у нас в доме произошла неприятная история. Какая-то женщина из больницы…»

Бойко бежало перо, пока не достигло места, где надо было писать о здоровье матери Индрека. Индрек все еще не являлся.

Уже полдесятого.

Вечерний ветерок надувал занавески и разносил остро-сладкий запах японской сирени. Медно светились под закатным солнцем верхушки сосен. От них на стены падал желтый отсвет. В комнате чувствовалась прохлада, хотя днем стояла необычная жара. Вообще-то ждать Индрека лучше всего было во дворе.

Силле побежала в сарай, вынесла шланг и открыла кран. Шланг набухал и извивался, струя воды разлеталась тысячами капель, которые шурша обрушились на траву и наклонившиеся цветы.

Скрипнула калитка. Силле вздрогнула, и струя метнулась к макушке сосны. Силле повернулась спиной к калитке. Прежде чем Индрек не поздоровается и не пожелает успеха в работе, она не оглянется. Не то подумает еще, что его дожидаются. Просто день был очень жарким, анемоны совсем поникли — самое время полить. Каждому ясно, что человек вышел только за этим.

Не поворачивая головы, Силле прислушалась. Шорох и плеск воды заглушали шаги. Она напрягла слух. Индрек, должно быть, совсем рядом, уже за спиной. Сейчас он скажет… сейчас…

Руки держали шланг неподвижно, и вода устремлялась в одно место. На траве образовалась уже большая лужа.

Силле не могла дольше сдерживаться и глянула в сторону дома. Мелькнул серый свитер Индрека. Затем дверь медленно и тихо прикрылась.

Что же это такое?

Лужа на траве увеличивалась. Плеск воды все усиливался.

15

Силле решила утром поговорить с Эндлой. Но шедшие навстречу девочки на крыльце объявили:

— Что-то случилось. У бригадира совсем кислое лицо. Колет глазами, как иголками. Лучше не смотреть.

Эндла стояла возле двери. На осунувшемся лице бригадира не было даже подобия улыбки. Вместо узких губ лишь розоватая черточка. Эндла безмолвно кивала на приветствия, взмахом руки указывала, чтобы все шли к пианино. Возле столов никого не было. Девочки смущенно шушукались, наперебой высказывали предположения:

— Украли…

— …вынесли коробки…

— Слишком много едят…

Непроницаемо-серьезный взгляд Эндлы будто ножом обрезал громкие разговоры и смех шедших на работу школьниц. Наконец все были в сборе, и Эндла велела девочкам построиться в ряд.

— Будем маршировать? — спросил кто-то недовольно.

Бригадир не ответила. Она встала в голове строя и попросила следовать за собой.

— Прошу соблюдать тишину, не разговаривать, — сказала Эндла.

Оторопевшие от необычного требования девочки неслышно направились следом за бригадиром. Эндла подошла и остановилась возле рабочего места Силле и указала рукой под стол. Ничего особого там не было. Стояла коробка для бракованных конфет. Силле и Нийда по очереди высыпали ее содержимое в ящик возле пианино.

— Ну и что? — удивились девочки.

— Поиграем в воображаемую игру «На выставке»?.. — сказала Хийе.

— Лучше посоревнуемся, кто дольше промолчит, — подсказал кто-то.

Эндла еще раз попросила не разговаривать и внимательно приглядываться. Она обогнула стол и указала на место, где работала Хийе. Возле коробки для брака валялись конфеты. Три или четыре конфеты были раздавлены, несколько еще оставалось нетронутыми. Здесь же валялись затоптанные этикетки и смятые бумажки.

Эндла отступила на шаг и указала на рабочее место Мерле. Под столом было чисто. Зато следующее рабочее место выглядело еще хуже, чем у Хийе. И не только под столом, но и на столе и вокруг стола.

Девочки засуетились и забегали беспокойными взглядами по столам, которые остались непроверенными. Блондинка по прозвищу Ангел, девочка из другой школы, выскользнула из строя и побежала убирать свое рабочее место. Эндла вернула ее назад, и обход продолжался.

Наконец бригадир снова подвела всех к пианино и спросила:

— Что вы теперь скажете?

— Серьезная педагогика, — проронил кто-то.

А Хийе добавила, что этот урок можно было бы провести не за шестнадцать, а всего за одну минуту.

— Мы не детсадовская малышня, чтобы нас водить за ручку по кругу. За это время мы могли бы расфасовать сто коробок.

— Здесь я бригадир! — пересиливая шум, который вызвали слова Хийе о ста коробках, крикнула Эндла. — И я отвечаю как за ваши коробки, так и за чистоту и расход материала. А теперь быстро навести порядок! Скорее! Обещала прийти заведующая участком.

Девочки бросились врассыпную.

Силле стояла на месте и думала: сказать сейчас или подождать? А чего ждать? Разве отношение бригадира к ним переменится через час или два?

Из проведенного только что урока Силле ясно поняла, что Эндла Курма не считает их своими коллегами. С коллегами так не обходятся.

А может, на ее отношение к ним влияет то, что Эндла Курма сама новичок, первую неделю работает бригадиром, всего лишь года на два старше своих подчиненных, вот и боится за свой авторитет. Возможно, это и заставило ее провести весь этот парад, чтобы девочки почувствовали, кто здесь начальник.

А может, новоявленная начальница сама нуждается в таком утверждении? Может, она всегда щиплет себя за ухо, когда появляется в бригаде, — мол, не сон ли это: двадцать пять сверстниц под моим началом!

По самоуверенному наклону головы и победному взгляду нетрудно было понять, насколько Эндла Курма довольна результатом смотра.

«Здесь я бригадир. И я отвечаю…»

Но если и на предложение о перестройке работы скажет, что она тут бригадир и она отвечает сама… Что ж, в эстонском языке достаточно слов, чтобы ответить, подумала Силле. Однако решила еще раз взвесить все и направилась на свое рабочее место.

Хийе прибирала под столом и ворчала:

— Кто вернет мне потерянное время? Почему бригадир испытывает на нас свою педагогику? Прежде чем впустить в помещение работниц, она должна все по пунктам разъяснить.

— Лучше помолчи! — сказала ей Мерле. — За свою грязь вини только себя.

Хийе выбралась из-под стола. Косынка ее сползла набок, правая щека была поцарапана.

— Может, т о в а р и щ  б р и г а д и р  посмотрит собственными глазами, тогда будем браться за работу! — крикнула она через весь зал, и было непонятно, то ли в ее голосе прозвучала готовность работать или это была сдержанная насмешка.

Быстрыми шажками бригадир Эндла Курма подошла к Хийе.

— Хорошо! Посмотрим! — сказала она деловито. — Прекрасно! Из вас получится толк.

Теперь вскочила Силле. У нее было такое ощущение, будто осталась последняя секунда, чтобы высказаться, и что если она не воспользуется ею, то другой возможности уже никогда не представится. Она уперлась руками о стол и выпалила:

— А не следует ли нам пойти в цех и познакомиться с работой молодых фасовщиц? Может, поучимся чему-нибудь. Что вы думаете о конвейере? Если бы мы работали по ленточной системе, могли бы мы делать больше или нет?

Эндла Курма повернулась к Силле и некоторое время молча смотрела на нее, будто мысленно повторяла ее слова.

— Что я думаю? У нас сейчас страшная запарка. Поэтому вас и взяли на работу. Не ради экскурсий по фабрике. На производственной практике успеется. «Ленточная система»… Одно дело в цехе. Там работает конвейер. Там лента передвигает коробки. А здесь?.. Двигать коробки по столу нельзя. Исцарапаете их и перемажете. Напоминаю: вы работницы временные, и начальство, определяя вам норму, учло это.

— А если мы поделим работу на четверых? — упрямо продолжала Силле. — Двое с одной и двое с другой стороны стола?

— Благодарю покорно! — крикнула Мерле. — Меня можете не считать. Я не собираюсь делить свои коробки с теми, кто не в силах выполнить норму. Пусть каждый работает за себя.

Брови у Хийе зловеще сошлись.

— Ты совершенно не думаешь о коллективе, — заявила она.

— Для меня это очень серьезно, — тихо сказала Мерле и громко повторила: — Пусть каждый работает за себя!

— Девочки! — хлопая в ладоши, воскликнула Эндла Курма. — Хватит разговоров! Надо браться за работу. Сегодня и так много времени ушло впустую.

Она поспешила удалиться. Лишь спустя часа два вернулась и подошла к Силле.

— Утром вы спросили, что я думаю, если разделить операции между четырьмя фасовщицами. Попробуйте! Если получится, то и другие смогут работать так же.

— Я выхожу из игры, — мило улыбнулась Мерле бригадиру. — Справлюсь с нормой и без этого.

— Хорошо, Мерле, как хочешь, — сказала Силле. — У нас тут девочек хватает. Согласится кто-нибудь другой. А если ничего не выйдет, то опять станем работать как раньше.

— Что вы хотите попробовать? — раздался за спиной Силле голос Индрека. — Вводите какую-нибудь рационализацию?..

Силле изумленно посмотрела на него: откуда такой неожиданный интерес?

— Угадал? — засмеялся Индрек. — Ну что ж, семейная слабость дает знать. Ее отец знаменитый рационализатор на машиностроительном заводе.

Последнее замечание предназначалось для бригадира.

— Перестроим чуточку нашу работу. С сегодняшнего дня у нас будет своя бригада в бригаде, — вместо Силле ответила Эндла Курма.

— Бригада в бригаде? Сколько же в этой бригаде человек? — спросил Индрек.

Он положил руку на спинку стула, на котором сидела Силле, и заглянул ей в лицо, давая понять, что именно от нее ждет ответа.

Мерле не спускала глаз с Индрека. Вдруг она вскочила.

— Нас четверо! Я, она, и она, и она тоже, — Мерле показала на себя, на Хийе, Нийду и наконец на Силле.

Силле с удивлением уставилась на Мерле.

— А ты уверена в себе? — спросила она.

Прежде чем Мерле успела ответить, Эндла Курма сказала:

— Как я сейчас решила, так пусть и будет. Пока не увидим результатов.

— Как же вас теперь величать? Бригадой в бригаде? — снова у Силле спросил Индрек.

— Бригадочкой, — быстро нашлась Мерле.

— Четверней! — крикнула Хийе.

— Может, уж лучше квартетом? — предложила Силле.

Эндла Курма распорядилась:

— Квартет — это разумно.

…Перед обедом Индрек и Воотеле принесли квартету вместо «Рыбака» конфеты «Мухумка» и коробки. Сразу же начался раздор и в бригаде, и в квартете.

— Почему они будут укладывать новый сорт, а мы должны возиться со старым? Почему им предпочтение?

Эндла Курма объяснила, что завтра все будут заниматься новым сортом. Квартету же незачем учиться работать по-новому с «Рыбаком» только полдня, а завтра начинать с «Мухумки».

Все поняли, успокоились и отправились обедать.

Зато квартет лишь теперь разошелся по-настоящему.

— Что это за коробки! Верти до седьмого пота, прежде чем сложишь, — звенело сопрано Мерле.

Хийе подхватила:

— Какая трата времени! «Рыбак» в тысячу раз лучше. Знай бери, укладывай. А эти чуда-юда — коробки-уродины… Тьфу!

Сердце у Силле колотилось: распадается квартет! Идти одной против двух трудновато. От Нийды пользы сейчас никакой. Она занята своими странными и непонятными сердечными делами. Бригадира рядом нет — ее опять позвали к телефону.

Дуэт Мерле и Хийе продолжается.

Силле сложила коробку и с интересом рассматривала мухумскую девушку и ее расцвеченную яркими солнечными красками юбку.

— Девочки! Посмотрите, какой же красивый рисунок! Неужели он вам не нравится?

— Ну и логика у тебя! Я говорю о потере времени, а она — о красоте, — удивилась Хийе, и Мерле тоже проворчала, что красота тут ни при чем.

В висках у Силле застучало.

— Нет, причем! — воскликнула она. — Красивую коробку заполняешь с бо́льшим удовольствием, чем некрасивую. Вы сами привереды, ищете в магазине красивую коробку и ворчите, если коробка некрасивая. Вообще… не возьму в толк, почему вы пошли работать? Ведете себя как… дети! Разве вас взяли расфасовывать только «Рыбака»? Все нужно делать.

Она перевела дух и тихо обратилась к Мерле:

— Сама говорила, что хотела бы месяц поиграть во взрослую, но ты не знаешь этой игры. Не получается. Для тебя это слишком тяжело, должна еще подрасти.

Мерле ответила еще тише:

— Игра, может, и правда не получается, потому что незачем играть во взрослую, если уже должна быть взрослой.

Силле смерила ее долгим взглядом. «Должна быть…»

Мерле ответила на это усмешкой и поспешила объяснить:

— Акселерация… Сама знаешь! Мы становимся ростом выше, чем в наши годы были родители. В первом классе мы учили буквы и читали по складам, а теперь уже в детсаде пишут диктанты, да еще со сложными словами. Если, конечно, я не ошибаюсь, — добавила она и повернулась, чтобы послушать бригадира, которая как раз говорила девочкам, что любое обновление и переналадка работы на первых порах вызывают конфликты. Что со временем придется расфасовывать семь разных сортов. Что каждая следующая расфасовка будет сложнее предыдущей. Что коробка «Тыравере» — домик, и все башни и домики девочкам придется складывать из резного картона.

— О-ох! — Мерле с надеждой посмотрела на Хийе, но у той было такое выражение, будто она вместо конфеты хватила горчицы.

У обеих был до того забавный вид, что молчавшая до сих пор Нийда громко расхохоталась.

Усмешка на лице Силле быстро погасла. Силле представила себе на столе девяносто домиков и то, как она будет их складывать, наполнять и закрывать.

— Да, но… как быть с нормами? — тихо спросила она.

Эндла Курма успокоила: у каждого сорта свои нормы. А Мерле вдруг решительно заявила, что она эти башни и дома строить не станет.

— Что за детский сад! — вздохнула бригадир и разрешила самим решать, кому чем заниматься.

Готовить коробки досталось Хийе, сортировать конфеты — Нийде, укладывать — Мерле, а взвешивать Силле.

— У кого выдастся свободная минута, тот будет наклеивать этикетки, — сказала затем Эндла Курма и заспешила на обед.

Неожиданно все пошло очень складно. Явно тут помогла быстрота, с какой Хийе научилась сворачивать коробки. Помог интерес, который вызывали эти «чуда-юда», а также то, что работа была поделена на четверых.

Особенное внимание и любопытство проявила Мерле. Она даже стала дружелюбнее к Силле и терпимее к новой работе. Появились снисходительные нотки взрослого, согласившегося поиграть с детками в их игру.

Пришлась ли Нийде по душе работа по-новому или нет, Силле понять не могла. Ушедшая в себя и неразговорчивая подружка была непривычной и неприятно-чужой для Силле, которой уже начинало казаться, что Нийда заболевает. Но и Воотеле выглядел таким же кислым.

От квартета он явно держался в стороне. Всякий раз, едва появившись, тут же исчезал.

Казалось, Воотеле с Индреком поменялись ролями. Индрек после создания квартета только и делал, что подходил к девочкам, останавливался и смотрел. А однажды даже спросил, как подвигается работа по-новому.

— Хорошо идет, — ответила Силле и начала объяснять: — Нового тут мало. В масштабах нашей фабрики такое разделение труда — анахронизм.

— А если глянуть на дело с высоты всего производства… — улыбнулся Индрек.

— Тогда трижды допотопнее! — незамедлила вставить Мерле.

— У нас в бригаде это, во всяком случае, новость, — сухо сказал Индрек и ушел.

«Оправдался бы наш квартет! — мысленно пожелала Силле. — Тогда в следующую неделю уже вся бригада работала бы так. Что может быть лучше?»

А все же на фабрике работать здорово. На уроках труда не чувствовалось, что эта работа такая интересная и творческая тоже. Она казалась механической и скучноватой. Но теперь ясно, что и тут человеческие мозги не заржавеют от бездействия, и вообще здесь все так, как и должно быть на настоящей работе.

Когда же Силле без передышки два часа подряд повзвешивала коробки, то призналась себе, что все-таки изо дня в день совершать одни и те же три-четыре действия она бы не хотела. Надоест. Наскучит. Надо что-нибудь придумать, чтобы, например, одну неделю кто-то взвешивал конфеты, другую — укладывал их в коробки, третью — сортировал, а четвертую — делал коробки. Тогда бы работа не была однообразной.

Если все пойдет хорошо, на следующую неделю можно будет завести об этом разговор. А пока придется управляться со своим теперешним заданием. Ах да, еще этикетки!

Бригадир, правда, сказала, что этикетки должен наклеивать тот, у кого выдастся свободное время. У Хийе оно выдалось. У нее уже целая куча готовых коробок. Но как ей напомнишь? Она сейчас в таком азарте. Собирается даже на утро наделать коробок, чтобы Мерле сразу же занялась расфасовкой, а у Силле было бы что взвешивать. Другое дело, если Хийе сама вспомнит слова бригадира. Или если бы их вспомнила Нийда. Но ее лучше не трогать. Пусть перегорит. Хорошо, хоть с работой справляется.

Да и сколько там этикетки займут времени…

16

Когда Силле уже заканчивала взвешивать коробки и собралась наклеивать на них этикетки, появилась Эндла и спросила:

— Кто у вас хорошо рисует?

— Силле! — закричали одноклассницы и заглушили имя, которое выкрикнули девочки из другой школы.

Силле начала возражать: как она, рисуют все.

Эндла стояла в недоумении.

— Да не слушайте вы ее! — крикнула Хийе. — Рисовать для Силле все равно что писать или есть. С первого класса известно. Все стенгазеты она делает. Кто бывал на городской ученической выставке, тот… — Она вдруг замолчала и тут же спросила: — А что?

— Начиная с понедельника, мы должны вывешивать наши дневные показатели. Для этого надо начертить график.

— Для нее это пустяк, — сказала Хийе.

Эндла попросила Силле после работы зайти в ателье фабричного художника, чтобы получить там нужные материалы и советы. И еще сказала, чтобы Силле вместе с ребятами сложили готовые коробки в ящик и отнесли на склад, потому что ее, Эндлу, ждут на совещании дегустационной комиссии, а там никогда не знаешь, когда освободишься.

Силле больше не возражала. Два слова — художник и ателье — заворожили ее.

«Ателье…»

Силле с удовольствием мысленно повторила это слово, за которым ей открывался необыкновенный мир красок. Много лет назад, когда она еще не ходила в школу, к ним в дом переехал передвигавшийся на ручной коляске художник Па́уль Тамм. Однажды Силле, разыскивая дочь художника, тетю Тийну, попала в удивительную комнату. Она была заполнена всевозможными картинами и фигурами. Даже на полу между ящиками и коробками красок, между банками с цветной водой и какими-то сосудами лежало столько картин, что ступить было некуда. В этой комнате сидел дядя Пауль, курил трубку и рисовал. Одна большая-пребольшая, выше Силле, картина стояла возле двери, и были на ней одни цветы. Каких там только не было! Таких красок Силле не видела ни на одном цветке — ни во дворе среди травы, ни дома в вазе, ни на прилавках у цветочниц. Нигде.

Силле дотронулась до большого желтого цветка. Палец окрасился в желтое. Совсем как кончик носа, когда нюхаешь настоящий цветок возле калитки в саду. И синий бутон красился, и красные цветы, и лиловые… Но приятного запаха ни один цветок не издавал — ни желтый, ни синий, ни красный и ни белый. Может, пахли лиловые цветы, но до них Силле дотянуться не успела, потому что сзади страшным голосом закричал дядя Пауль, который звал на помощь свою дочь. Тетя Тийна примчалась, схватила Силле, подняла ее на руки и опустила только за дверью.

«В  а т е л ь е  дети ходить не смеют. Кто тебе позволил?»

Дома, увидев дочку, ужаснулась мама. Она тоже схватила ее, поднесла к зеркалу и спросила:

«Кто эта грязнуля? Узнаешь?»

Перед Силле мелькнуло какое-то желто-красно-зеленое существо, и мама тоже выставила ее за дверь.

«А-тель-еее… А-тель-еее…» — повторяла Силле, когда мама оттирала ее скипидаром. А сама думала о красках, которые видела и нюхала.

Это было ее первое знакомство с миром красок, который еще спустя годы вызывал у нее такую же безотчетную грусть, как и слышанная в детстве и прерванная на самом интересном месте сказка. После смерти дяди Пауля его картины и акварели были оттеснены в угол скульптурами, которые принадлежали дочке и жене художника, его краски и кисти сменились палочками для глины и моделирования.

А теперь Силле предстояло пойти в фабричное ателье, где обязательно должны быть краски, потому что там рисовали «Мухумку» в ее радужной солнечной юбке.

Раздумье Силле прервала Хийе.

— Ящик полный! — крикнула она. — Девочки! Нас ждут лавровые венки.

Силле отодвинула этикетки, позвала Индрека, который вместе с Воотеле отнес ящик на склад. Несколько быстрых движений, и Силле уже прибрала свое рабочее место и была свободна.

В дверях ателье она остановилась и прищурилась. Так здесь было светло после сумеречного коридора. Одну стену занимало окно. От пола до потолка. И даже потолок был из стекла. Окно продолжалось и над головой. Оно смотрело в небо большими матовыми квадратами. Солнце светило прямо в окно. В ателье было тепло, но в воздухе чувствовалось дыхание моря. Одна створка окна была открыта, и ветер шевелил светлую штору. За окном виднелись островерхие красные крыши старого города, дальше в дымке летнего дня синело море, усыпанное маленькими белыми уголками парусников.

На стене, под застекленными рамами, повторялся тот же вид с окна, только в разные времена года, в других красках и настроениях: темные, тяжелые и мрачные тучи над темно-красными, сдавленными в одну массу крышами; белые заснеженные крыши и трубы, множество спокойно дымивших в холодном воздухе труб, в синем вечере синий город с тысячами сверкавших огней.

Силле задержалась взглядом на расположенном напротив окна стенном шкафу, на полках его лежали конфетные коробки, она сразу же увидела среди них своих знакомцев — «Рыбака» и «Мухумку».

Из-за открытой дверцы шкафа появилась женщина в халате в широкую полоску. Светлые волосы, мальчишеская прическа. С темными ресницами. Четко очерченные губы, белоснежные, чуточку неровные зубы. Женщина ободряюще улыбнулась и спросила:

— Заниматься графиком?

Она освободила для Силле один конец своего большущего стола, дала бумагу, подвинула линейку, карандаши, краски и предложила ей тут же приступать к делу. Если, конечно, ее не ждут и если сама она не хочет заниматься этим дома.

Нет. Она может и здесь. Может…

Силле улыбнулась: у самой сердце готово выпрыгнуть от радости, но язык произносит сдержанно и гордо: «Можно и здесь». Будто ей каждый день представляется возможность сидеть в ателье художника, будто работа в ателье для нее самое обычное дело.

Она робко присела за стол.

У художницы на листе уже были выведены контуры геометрических фигур, и она принялась раскрашивать их. С интересом смотрела Силле, как художница размешивала акварельную краску, как она пробовала ее на бумаге.

Силле наблюдала за движением кисти, смотрела на желтые пятна, ложившиеся на бумагу, и ей опять вспомнился случай с дядей Паулем.

Художник в тот раз работал во дворе. Силле тихо стояла рядом. Молча следила она за тем, как возле зеленых пятен на бумаге возникают желтые. Вскоре художник сказал ей:

«Ты, кузнечик, съедаешь мои мысли».

Силле продолжала стоять еще тише, не смела даже дышать. А дядя Пауль вдруг начал водить кистью перед ее носом, будто собирался пририсовать ей желтые усы, и попросил своим резким дребезжащим голосом:

«Будь хорошим ребенком! Уйди! Ты отгоняешь мои мысли. А без мыслей рука выводит на бумаге одни пятна, и больше ничего».

Недовольно оглядываясь через плечо, Силле отошла в сторону и подумала:

«Ха! У самого ничего, кроме цветных пятен на бумаге, и не было».

Когда в школе Силле рисовала свой первый акварельный рисунок, она быстро завершила работу и затем принялась выводить на другом листе желтые и зеленые пятна, так же как художник во дворе.

«Ну и что же это должно означать?» — увидев такое, покачал головой учитель.

«Мысли художника».

«Что-что?»

«Мысли художника. Потому что без мыслей на бумаге получаются одни мазки и цветные пятна».

«А-аа! — протянул учитель и лишь после долгого молчания сказал: — А ты рисуй только то, о чем сама думаешь. Свои мысли получаются лучше всего. Вот как, например, твой зимний пейзаж. Красивый. Мы его после вывесим в классе. Только… почему эти следы на снегу разного цвета?»

«Иначе они спутаются. Тут бежал заяц, здесь кошка, а это вот следы собаки».

«Вот видишь, — сказал тогда еще учитель, — за свои мысли ты получишь пятерку…»

…Силле следила за движением кисти художницы, и ей самой захотелось нарисовать что-нибудь.

Если бы художница сейчас сказала ей: «Разрисуй и ты одну коробку»… Предположим, что сказала бы… Что бы Силле тогда нарисовала? Геометрический рисунок уже есть. Следовало выдумать что-нибудь совершенно новое. Но прежде нужно знать название конфет. А если еще нет названия и его тоже надо придумывать?

Взгляд Силле устремился за окно, на море.

Яхты!

На полках не было ни одной коробки с изображением белых яхт.

Или нарисовала бы только море? Большие пенистые волны… Вся крышка коробки в сине-белых волнах… Но будет ли это красиво?

Или крыши Таллина? Красные крыши старого города?

— Что, начало трудное? — прервала ее мысли художница.

— Да нет.

Силле взялась вымерять графы.

Некоторое время в ателье стояла тишина. Затем зазвонил телефон, и художницу куда-то вызвали.

Силле осталась одна. Посмотрела на кисть, лежавшую на коробке с акварельными красками, на желтые блики незаконченного рисунка, и ее снова охватило искушение рисовать. Она отыскала взглядом на полке стенного шкафа «Мухумку» в радужной юбке. Спустя мгновение Силле уже рисовала на своем листе коробку «Мухумки». Из-под нее выглядывали «Рыбаки» и еще другие коробки. Затем принялась раскрашивать. Тона выбирала более слабые, чтобы раскраска не мешала потом заполнять графы.

Когда художница вернулась, Силле уже кончила раскрашивать и расчерчивала еще влажный лист.

— Что вы тут нарисовали! — удивилась художница.

— Н-ничего. Попробовала… вашими красками, — виновато пробормотала Силле.

— А что, получилось довольно любопытно! — сказала художница. Она остановилась возле Силле, какое-то время молча рассматривала ее работу, потом стала учить, какие краски и куда наложить, чтобы «создалось равновесие».

«Гм! Равновесие… — думала Силле. — Интересно!»

17

Силле сидела на подоконнике, и, болтая ногами, с удовольствием слушала оглушающий гомон в зале, и поглядывала через головы девочек на свой висевший на стене график.

«Ну и везет же человеку в жизни!» — думала Силле. Где бы она могла еще пережить такое второе утро! Если бы она нежилась на каменистом крымском берегу на солнце, то и не узнала бы всего, что тут происходит.

Взять тот же график на противоположной стене. Просто здорово получилось, если уж по-честному говорить. И самой любо посмотреть, глаз не отведешь.

А потом коллективный выезд на фабричную дачу. Будет, по крайней мере, в десять раз увлекательнее, чем все школьные экскурсии, вместе взятые.

Силле жалела только о том, что не слышала сама, как технолог Имре Лойк приглашал девочек поехать в конце недели с фабричной молодежью на Лосиный остров. Она, Силле, как раз находилась в ателье и чертила график.

Плавание, волейбол, пинг-понг, печеная картошка, копчение рыбы — чего там только нет в программе поездки! Об этом ей рассказала по телефону Нийда…

Едва они вошли в зал, как Мерле первая заметила график. Разговор оборвался, и все без исключения уставились на него. И началось то, что не ослабевая продолжалось вот уже несколько минут.

Силле пыталась всех слушать. Но если у тебя всего два уха, то остается лишь смириться с тем, что́ они ухватят.

— A-а-а, график! — слышалось тут и там. — Ну, прямо как настоящий художник нарисовал!

Затем голоса слились в одно:

— Все же вывесили график! Если уж твоя слава или твой позор выставлены на общее обозрение, то куда ты, душа, денешься. Тогда придется просто из кожи лезть, потому что возле твоей фамилии не должны быть показатели хуже, чем у других. Как можно! Нельзя забывать, что чем больше уложишь коробок, тем больше получишь зарплату. Квартет укладывает больше всего коробок. За вчерашние полдня у них показатели самые высокие, а что будет сегодня, когда они начнут работать с самого утра? Девочки, а что, если и нам взяться вчетвером?

— Ну и беритесь! — Это крикнула Лу́уле. — Я вызываю все квартеты, каждую из вас, конечно, в отдельности, на соревнование. Кто смел, тот примет вызов. Я в себе уверена аб-со-лют-но. Ну?

Самоуверенность Лууле, ее резкий голос и самонадеянное «абсолютно» заставило многих девочек заколебаться.

Утром в пятницу до прихода бригадира родились еще два квартета. Остальные решили положиться на проворство своих рук.

Силле радовалась — еще два квартета! Есть уже о чем написать родителям. Теперь можно смело рассказать им о своей работе.

Девочки пока за столы не садились, ждали бригадира. И так как рабочие дела были более или менее обговорены, то снова вернулись к поездке на остров. На пристань нужно было идти всем вместе, сразу после работы, а то не успеют на пароход.

— А «снабженцам» о поездке сказали? — спросила Мерле у Нийды, которая тихо сидела возле Силле наедине со своими мыслями.

— По-моему, да.

— Они поедут?

— Наверное. Разговор, во всяком случае, был.

— А ты? — Мерле повернулась к Силле. — Ты ведь занималась графиком. Взяла свои вещи?

— Не беспокойся, у меня все с собой, — ответила Силле и спрыгнула с подоконника.

Вошла Эндла Курма. Следом появились «снабженцы». Они быстро прошли к столу Силле — впереди посерьезневшая Эндла. За ней встревоженный Воотеле и раскрасневшийся Индрек.

Разговор смолк.

Бригадир осмотрела этикетки, переложила укладочную бумагу и обратилась к Силле.

— Разве вам не приносили для нового сорта другие этикетки.

— Да приносили! — обиженно крикнул Воотеле.

Охваченная сомнением, Силле бросилась к своему рабочему месту. На этикетках, которые она вчера наклеивала на новые коробки, стояло название прежнего сорта.

Ноги у Силле ослабели, и она опустилась на стул. Как же ей вчера не пришло в голову проверить?

— Но ведь мы приносили! — повторил Воотеле и принялся вместе с Хийе и Нийдой искать.

Пачку потерявшихся этикеток нашли под укладочной бумагой у Хийе.

— Значит, брак? — обрела наконец дар речи оторопевшая Мерле. — Значит, вся вчерашняя работа кошке под хвост?

— Отчасти да, — сказала Эндла. — Но дело можно поправить: надо будет просто заменить этикетки — старые оторвать, а новые наклеить.

— Получается, что сегодня мы должны делать вчерашнюю работу? Выходит, что сегодняшнего дня все равно что и не было. Не выйдет! Пусть виновник переделывает!

Мерле, казалось, не могла удержаться. Ее обычно мягкий голос стал жестким, розовые щеки побледнели.

— Провались она пропадом, эта перестройка! Во всяком случае, я отказываюсь. Не хочу, чтобы мне в табель записали нуль. Я не хочу отвечать за чужое головотяпство.

Силы возвращались к Силле. Она вскочила.

— Моя ошибка. И я исправлю. Только… — Ее голос лишь чуточку дрогнул, когда она добавила: — После работы. Так что сегодняшний день все же пойдет за сегодня.

Нийда дернула ее за один рукав, Воотеле за другой: после работы не выйдет. Разве она забыла — ведь отъезд? Воотеле глянул с надеждой на Индрека: пусть он скажет что-нибудь.

Но Индрек стоял неподвижно на месте, щеки его пылали, затем он резко повернулся и молча вышел из помещения.

Мерле все еще не могла поверить словам Силле.

— Значит, ты… не поедешь с нами? — спросила она.

— Нет.

— Тогда «снабженцам» достанется кружить у костра на одну партнершу меньше, — попыталась перевести все в шутку Хийе.

Но никто не засмеялся.

— Тебе виднее, ехать или нет, — сказала Мерле.

— Нет! Ты поедешь! — крикнула Нийда. — Долго ли переклеить? А мы с Хийе сделаем твою работу. Так ведь, Хийе.

Хийе кивнула, и Воотеле тоже обещал помочь.

Силле колебалась. Перед глазами замелькали огни костра в ночь под иванов день, светлячок на ладони Индрека…

Девочки выжидающе смотрели на нее, изучающе глядела Эндла. Воотеле энергично кивал. Лишь одна Мерле сказала с достойной серьезностью:

— Дело ваше, как хотите, мне же нужно выполнить сегодняшнюю норму, и я ее выполню.

— Давайте работать! — быстро сказала Силле. — Я уже сказала, что потом переделаю.

Мерле взяла коробку, которую сложила Хийе, и принялась укладывать конфеты, отсортированные Нийдой.

Квартет был спасен. И еще два других родившихся утром квартета.

«Как хорошо, что все сошло», — подумала Силле и даже не вздохнула.

Зато она глубоко вздохнула, когда после работы говорила отъезжающим «до свидания» и когда Нийда шепнула, что собиралась на острове о чем-то поговорить с ней. Силле не пошла провожать их к воротам, а сразу побежала на склад. За рядами полок и штабелями готовой продукции на столе лежал ящик, тот, который Индрек накануне под одобрительные возгласы девочек забил гвоздями.

Со вздохом села за стол.

— Да не вздыхай ты, — сказал кладовщик, сухонький, с тонким орлиным носом мужчина. — Хорошо, что так обошлось, что ухватили здесь за хвост. Вот если бы стал с утра до ночи телефон трезвонить: мол, что это за шутки вы там выкидываете — кладете в коробки сорт подешевле, а цену назначаете подороже…

Утешив таким образом девочку, кладовщик заторопился по своим делам, и Силле осталась одна.

Было тихо. Откуда-то донесся озорной смех, затем послышались топочущие шаги по каменным ступеням, и снова все смолкло.

Силле закрыла лицо руками, но тут же отняла их. «Этого еще не хватало! Сама добровольно отказалась от Крыма, а теперь из-за какой-то поездки готова реветь. Только этого не хватало. И вообще кто знает, как там у них пройдет поездка на остров? Сейчас погода хорошая, но кто скажет, сколько она такая продержится. Вот именно! А я, по крайней мере, доказала себе, что никакая я не неженка. И могу решать и поступать, как настоящий рабочий человек, могу отличать важное от менее важного. Это тоже что-нибудь да значит. Во всяком случае, больше, чем какая-то поездка. Будто на свете больше нечем и заниматься, кроме как ехать на Лосиный остров. И если бы этот Имре Лойк не вспомнил в последнюю минуту о том, что в опустевшем на лето клубе временно работает школьная бригада, что тогда? Тогда, конечно, нашлось бы, что делать. И теперь найдется. Прежде всего надо будет снять эти дурацкие этикетки и наклеить другие!»

Силле взялась за работу и уже знала, чем она потом займется. Возьмет краски и отправится хотя бы на тот же камень, где в ночь под иванов день они дожидались восхода солнца. Пойдет и нарисует закат. Или лес. В самом деле, если взять и нарисовать что-нибудь с натуры? И если хоть немного удастся, то будет что показать учителю, когда он спросит.

Вдруг Силле вскрикнула. Возле нее неслышно появился Индрек.

— Как идут дела? — избегая взгляда Силле, спросил он.

— А ты разве не поехал?..

Индрек взял из ящика коробку, достал из кармана складной нож и начал соскабливать этикетку. Казалось, он настолько ушел в свою работу, что забыл ответить Силле. Выглядел каким-то неловким, как побитый. Смешно, почему он такой странный? А вдруг…

— С мамой?.. С ней что, плохо?

— Все так же. Лечащий врач сказала, что начинает понемногу поправляться.

Теперь Силле уже не понимала Индрека. Почему же он тогда не поехал, если мать поправляется?

— Чудно! Ты из-за меня сидишь тут, а я поеду.

— Из-за тебя? Почему?

— Будто сама не знаешь, — буркнул Индрек, не поднимая глаз.

— А что я должна знать? — не понимала Силле.

Индрек принялся старательно соскабливать этикетку на второй коробке.

— Помнишь… Ну… — произнес он наконец. Казалось, что ему очень трудно говорить. — Да ты же знаешь, что ты спрашиваешь.

— Что я должна знать?

Тут же вспомнила вопрос Эндлы о новых этикетках. Вдруг… забыли? Но как же они тогда очутились у Хийе под упаковочным материалом? Но все равно — принесли этикетки вовремя или нет, надо было посмотреть, что она собирается приклеивать.

Так она и сказала Индреку.

Тот вопросительно глянул ей в глаза.

— О чем ты говоришь! — изумленно протянул он. — Я думаю… — Он снова уставился на коробку. — Я думаю о том, что я сказал тебе в ночь под иванов день. О тех словах, из-за которых ты не поехала в Крым. Помнишь ведь!

Силле вздрогнула. Вот как!.. Значит, Индрек все-таки считает, что его слова такие весомые, скажет слово — и разом бросаются следовать ему. Подумать только, какого о себе бывают мнения люди! Почему именно она должна считаться с его словами? Так он может сюда еще невесть что приплести.

— Из-за твоих, значит, слов! — воскликнула Силле. — Их слышали только трое — Нийда, Воотеле и я. А здесь работают все наши девочки. Может, думаешь, что я твоими словами агитировала их? Или считаешь, что мне еще не время думать о своем будущем, искать настоящую работу и призвание?

Говоря это, Силле смотрела на отвернувшегося Индрека. Но когда тот повернулся к ней, она принялась быстро наклеивать этикетку. С исключительной точностью приладила ее и прижала носовым платком. Очень старательно пригладила.

Силле чувствовала на себе некоторое время взгляд Индрека, и все это время приглаживала этикетку… Только тогда, когда он отвернулся, она взяла следующую коробку.

— Ах, вот оно что, — покачал головой Индрек. — И хочешь, чтобы я так тебе сразу и поверил? Думаешь, я не знаю, что твое призвание не тут, среди этих конфетных коробок?

— Послушай! — уже явно с упреком воскликнула Силле. — Что ты знаешь о моем призвании, если я еще и сама не знаю его. Может, тогда просветишь меня?

Индрек молчал. По его отсутствующему виду Силле заключила, что Индрек пропустил ее слова мимо ушей.

И все же это было не совсем так.

— Ну да, может, — сказал наконец Индрек, но не очень убежденно. Тихо, будто себе самому, он добавил: — А я, шут гороховый, ни за что ни про что хожу как преступник и ругаю себя, что испортил человеку лето…

Глаза у Силле округлились.

Вот так история! Значит, поэтому Индрек такой странный и избегает смотреть ей в глаза. Ничего себе! Вот и пойми этих мальчишек. Особенно Индрека!

18

Больше половины коробок уже прошло через ее руки.

Стояла тишина, полная невысказанных вопросов и слов.

— Пойдешь со мной сегодня, куда бы я ни пошел? — вдруг через какое-то время спросил Индрек.

Силле оторопела.

— Все равно ты собиралась ехать на Лосиный остров, значит, время свободное? — продолжал Индрек.

Силле молчала.

— Боишься, заведу тебя на край света? — улыбнулся Индрек.

— Ах, как страшно, — усмехнулась Силле.

— Ты не очень храбрись. В твои годы нельзя быть такой легковерной. Не то вдруг окажется, что рядом с тобой не человек, а страшило. Ну так как, согласна?

— А куда мы пойдем?

— Сперва выйдем за ворота. Это уж наверняка. А потом?.. Мне пришла в голову оригинальная идея. Несколько наивная, правда, но что из того. Дорогу нам укажет компас.

Он положил палец на ручные часы.

Силле искала глазами компас на ремешке часов, какой был у ее отца.

— Вот. — Он постучал ногтем по стеклу, под которым тикала самая обычная «Заря». — Большая стрелка часов будет нашей компасной стрелкой. Мне, как руководителю похода, она укажет направление. Ты пойдешь туда, куда пойду я. Согласна?

— Я н-нне з-знаю. Как-то необычно.

— Боишься? — поддел он.

— Я? Хм! Хорошо! Поддержу компанию. Ты проводник с компасом, я бескомпасный путник.

— И не спросишь, куда мы идем?

— Попытаюсь придержать язык.

— И не станешь ныть?

— Не в моей привычке.

— Что бы ни было?

— Пусть будет только интересное, хорошее и красивое.

— Я тоже не хочу плохого. Так что договорились.

Сдав работу кладовщику, Силле и Индрек покинули фабрику. У обоих через плечо по сумке с вещами, приготовленными для поездки на остров. Силле предложила отнести сумки домой, чтобы не мешали.

— Если на пути встретится наш дом, то обязательно оставим, — согласился Индрек. — А заворачивать не будем. Тем более что… — Он посмотрел на часы. — Сейчас стрелка показывает… Ага! Ясно. В той стороне больница. Мама сегодня меня не ждет. Но если компас показывает…

Силле недоуменно смотрела на Индрека. Явно он хотел проведать маму, но не знал, как на это посмотрит Силле.

— Пошли, — решила она. — Мне как раз надо передать ей приветы от моих родителей. Сколько я буду хранить их в себе?

Силле в палату не пропустили. Она сумела лишь глянуть в дверь и увидеть сидевшую в подушках бледную женщину. Силле улыбнулась ей и помахала рукой. Приветы передал Индрек. Через несколько минут, радостный и довольный, он вышел вместе с Силле из больницы и снова поднес часы к глазам.

— Теперь… компас показывает — туда!

По этой улице Силле еще никогда не ходила. Затем «компас» приказал им сесть в автобус. Силле не успела даже посмотреть на номер маршрута.

Автобус был забит людьми. Рюкзаки, резиновые сапоги, спиннинги и упакованный гамак — все говорило, что это загородный автобус. Но куда он идет?

«Потом узнаем», — решила Силле. В верхнем краешке окошек она видела только прыгавшие крыши домов и верхушки деревьев.

Индрек вытащил из кармана газету и предложил разгадывать кроссворд: кто отгадает больше слов, тот и победит.

Силле согласилась. Скоро она увлеклась и совсем забыла про остановки. Они разгадали полкроссворда, когда Индрек вдруг сказал, что компас велит выходить. Кроме них, сошел еще сухопарый в очках мужчина с большим рюкзаком за плечами.

Остановка находилась среди леса. Место было совершенно незнакомое Силле: справа — густой смешанный лес с подлеском, слева — сосны и песок. Мужчина скрылся в сосняке.

— Ого, куда мы попали! — удивился Индрек. — Хорошо, что хоть компас на руке, а то и не знал бы, куда идти.

Он глянул на часы и повернулся так, чтобы большая стрелка указывала туда, куда направился мужчина с рюкзаком.

— За ним!

Силле нерешительно пошла. Куда Индрек ведет ее? Может, у него здесь где-нибудь родственники? Но как это ни с того ни с сего заявиться в гости?

— Чего замолчала? — спросил Индрек.

— Вопросов полон рот. Слова не умещаются.

Индрек расхохотался, взял у Силле ее сумку и зашагал размашисто по дороге между вересковыми зарослями.

Пахло нагретой на солнце сосновой смолой. И еще чем-то очень знакомым, чему Силле не могла найти сразу названия. Было тепло. Хотелось разуться.

— Не отставай! Могут волки и медведи нагрянуть, — предостерег ее Индрек.

— Не бойся! Как-нибудь защищу тебя.

За деревьями мелькнуло что-то желтое. Дом. Второй и третий… И море! Зеркально-гладкое, со светлыми и темными полосами и бликами.

— У тебя есть среди рыбаков родственники? — спросила Силле.

— Что-то не припомню, — ответил он.

— Значит, мы дошли до места?

— Сейчас узнаем.

Индрек бросил сумки на песок и пошел к проложенному в море причалу, возле которого стояли на приколе лодки и где о чем-то разговаривали двое мужчин. Скоро Индрек вернулся, постучал по часам, потряс их и пожаловался: видимо, компас испортился, стрелка каждую секунду показывает новое направление. Придется немного подождать, чтобы компас успокоился. Пусть Силле пока загорает. А он пойдет разузнать, может, удастся достать свежей рыбы, чтобы испечь на костре.

Силле опустилась на горячий песок и, подперев лицо руками, стала смотреть на море. Она рассматривала неподвижную гладь воды, два небольших островка недалеко от берега и подальше — большой, покрытый густым лесом остров. Мысли ее унеслись к девочкам.

Они уже, наверное, давно на месте. Говорили, что добраться туда по морю чуть больше часа. Но в какой стороне этот Лосиный остров, если смотреть отсюда? Из города его темно-синяя полоска виднеется на горизонте. А здесь горизонт чистый. Хотя… Там что-то синеет. В самом деле! В такой дали! Что они сейчас делают? Купаются? Играют в волейбол? Только в понедельник услышишь о том, как им там было здорово.

Но и у нее будет что рассказать, утешала себя Силле. Как только Индрек вернется, можно и покупаться, и позагорать, и рыбы испечь на костре, а поездка какая!

Из-за домов показался Индрек. Помог какому-то мужчине в сапогах отнести на причал два тяжелых ящика и направился затем к Силле. Шел он без рыбы.

Темные волосы растрепались. На фоне белой с открытым воротом рубашки его лицо и руки казались особенно загоревшими. Исчезло выражение замкнутости. Он улыбался во весь рот и вообще был такой… ну… совсем…

Прежде чем Силле подыскала нужное слово, Индрек уже стоял рядом.

— Компас заработал. Показывает море. Сделаем небольшую лодочную прогулку, — сказал он, поднимая сумки.

— Туда? — вырвалось у Силле, и она указала рукой на едва видневшуюся полоску острова.

— О нет! Эта скорлупа в такую даль не дойдет.

В маленькой лодке уже сидели худощавый мужчина в очках и с рюкзаком — их попутчик — и какая-то женщина. На корме возился с мотором молоденький парнишка в резиновых сапогах.

Вскоре мотор затарахтел, лодка повернулась носом в море и начала резать тихую водную гладь, оставляя за собой расходящиеся волны. Лодка дугой обогнула маленький островок и взяла курс на заросший густым лесом пустынный остров, до которого оказалось не так далеко.

Силле вопросительно посмотрела на Индрека.

— Чудесная поездка, — сказал Индрек и, заведя разговор о шпионах, которыми населена чуть ли не половина приключенческих романов, спросил у человека за рулем, не водятся ли в этих краях лазутчики.

— Да пока не встречали, — уголками рта улыбнулся парнишка.

— Тогда мы будем первыми, — сказал Индрек, обращаясь к Силле.

Остров приближался. Высокие, могучие лиственные деревья, сосны, ели. Возле берега усыпанные розоватыми цветками кусты шиповника и серые валуны.

Метров за сто до берега рулевой заглушил мотор.

Индрек попросил женскую половину лодки поглядеть на остров и уже через мгновение спрыгнул в плавках в воду. Здесь ему было по колено. Спортивные сумки и сандалии он взял в одну руку, свернутые серые брюки сунул под мышку, другую руку протянул Силле.

— Снимай туфли и прыгай!

Силле заколебалась. Впервые за эту поездку, под названием «будь что будет», она заколебалась. Как они доберутся обратно? Но показаться человеком, которого водят на поводке, тоже не хотела. Она сняла туфли и соскользнула через борт в прохладную воду.

Мотор затарахтел снова, и вскоре лодка исчезла за береговым выступом.

Силле глянула в ту сторону, откуда они приплыли, потом посмотрела в открытое море.

— Осторожно! — предупредил ее Индрек. — Следи за дном! В песке полно скользких камней. Окунешься с головкой, и придется тогда, хочешь не хочешь, щеголять голышом, пока не высохнет одежда.

— Сумасшедший! — крикнула Силле и стала осторожно продвигаться к берегу.

Разбежавшиеся от лодки волны ударились в отшлифованные круглые камни, выступавшие из воды. Сквозь прозрачную воду виднелись островерхие песчаные грядки, которые под ногами казались твердыми.

Силле шла рядом с Индреком. Море становилось мельче и теплее. Ветра почти не было. Солнце приятно припекало руки и затылок.

— Идем скорее! — сказал Индрек. — Доберемся до берега, и тогда все в порядке. А то угодишь тут в руки пограничников.

Силле вздрогнула.

Что этот Индрек в самом деле задумал? Глупое положение! Плетись за ним, как коза на веревке. Бреди босиком по Финскому заливу. И вообще, как отсюда выбраться? Может, Индрек договорился с лодочником. Как иначе попадешь вечером домой? А эти разговоры о пограничниках?.. Знаем мы мальчишек с их приключенческими историями…

Достигнув берега, Силле кинула туфли на теплый песок и посмотрела на Индрека.

— Ну, где твои пограничники? Есть хочется.

— Ого! Разве они затем находятся здесь, чтобы тебя угощать? Может, они сегодня вообще уехали туда. — Индрек показал рукой на видневшуюся на горизонте полоску. — А мы потерпели кораблекрушение и оказались на необитаемом острове.

— Здорово! Тогда ты сейчас же начнешь строить шалаш. Вечером разожжешь костер и будешь сторожить до утра, чтобы звери не нарушали мой покой.

— Фью! Это же матриархат! В таком случае я должен пойти на разведку и посмотреть, куда мы попали. Может, я еще избавлюсь от ночного дежурства; вдруг посреди острова окажется шестиэтажный универмаг и восемнадцатиэтажная гостиница для туристов.

— Или лодочник, который высадил нас, и его два пассажира.

Уголки губ Индрека задергались в улыбке.

«Вот и попался», — торжествовала Силле.

Но Индрек возразил: с какой же стати лодочник ссадил их в море, если у него было намерение самому остаться на острове?

Они шли молча по широкой кромке берега, волоча ноги в теплом песке и шлепая по маленьким заливчикам.

Силле глянула сбоку на посерьезневшего вдруг Индрека. Ей захотелось узнать, о чем он сейчас думает. Об одноклассниках на Лосином острове? Или о матери? Может, ломает голову, кем стать? Для него это жгучий вопрос: весной все должно быть ясно. А может, и сейчас уже ясно?

Силле удивилась, как мало она знает Индрека. С самого рождения жили в одном доме, но не знает даже того, кем Индрек собирается стать. Не говоря уже о том, где он проводит время, чем занимается. Дома его почти не видно. Возле матери все вечера он сидеть не может. На пляже его не встречала.

Да и что она вообще знает об Индреке?

То, что он в шестом классе заболел и долгое время лежал в больнице, потом был в лесной школе или санатории и потерял из-за этого год. Когда он поправился и вернулся домой, в нем было трудно узнать прежнего Индрека. Он здорово вырос. На смену его прежним мальчишеским проделкам пришла серьезность. Он читал, все время читал — на улице, на перемене, даже когда стоял за молоком, и, кроме «здравствуй», ни одного слова от него нельзя было услышать. Силле тоже не заводила с ним разговора, потому что если прежний Индрек не замечал ее только в школе, то новый Индрек теперь не видел ее и дома во дворе. Гордость не позволяла Силле вести себя иначе.

И это все, что Силле знает об Индреке. И еще то, что он занимается в литературном кружке, участвует в школьном альманахе и работает в стенгазете. Кроме того, она видит, как он носит через день дрова и брикеты из сарая в квартиру, и знает, что Индрек и его вечно занятая работой мама живут тихо и мирно.

Вот и все. Больше Силле ничего об Индреке не знает. А это так мало. Индрек замкнутый, другого такого она не встречала. Его нужно разговорить, у него надо выспрашивать. Но как ты вдруг ни с того ни с сего начнешь допытываться: мол, куда, и что, и чего ты…

Незаметно для самой себя Силле остановилась и посмотрела в сторону леса, будто ожидала получить оттуда ответ.

— О чем задумалась? — спросил Индрек и тоже остановился.

— Просто так. — Силле принялась носком выводить на песке восьмерки.

— А знаешь, о чем я сейчас подумал? — сказал Индрек. — О том, что ты хороший парень — смелая, мужественная, не хнычешь и не капризничаешь, не дуешься… С тобой можно хоть полсвета обойти.

Кровь ударила в лицо Силле. Она быстро нагнулась, взяла плоский камешек и с силой бросила его.

— Раз, два… — начала она считать, но забыла о скачущем по воде камешке, потому что в ушах уже звучало: «С тобой можно хоть полсвета обойти».

Какое море синее-синее! И небо… такое синее!

«С тобой…»

Индрек так сказал? Он стоит рядом и молчит.

Но ведь только что он сказал: «С тобой можно хоть полсвета обойти».

Именно так он сказал. И еще: «Ты хороший парень — смелая, мужественная, не хнычешь и не капризничаешь, не дуешься». Точно так он сказал. Слово в слово.

Теперь он стоит и молчит. Краем глаза можно видеть его белую рубашку. И то, что он смотрит на море.

А море сегодня удивительно синее. И горизонт затянулся дымкой, и не скажешь, где кончается море и начинается небо.

— Что же теперь делать? — раздался голос Индрека. — Начнем строить шалаш или пойдем сперва в разведку?

Силле обернулась. Какие у Индрека синие глаза! Одного цвета с морем, одного цвета с небом. Разве у него такие синие глаза? А теперь вдруг темнеют, становятся темно-синими… Совсем черными… И взгляд их… Разве это его глаза? Как они сейчас смотрят?..

Силле отвернулась и уставилась на каменную громаду, которая покоилась в воде возле небольшого мыса.

— Кто первый! — крикнула она вдруг и бросилась вперед.

Едва они забрались на теплый камень, как Силле застыла с открытым ртом. Из сосняка между кустами шиповника показались под ручку… Нийда и Мерле! Следом за ними появился Воотеле.

Мерле неожиданно отпустила руку, спряталась за Нийду и стала указывать в сторону моря, на камень, где сидели Силле и Индрек.

Нийда глянула, всплеснула руками и дрожащим голосом произнесла:

— Смотри, Воотеле, — фата-морга-а-на!

— Черт возьми! Вы! — заорал Воотеле. — Откуда? На пароходе вас не было и на лодке тоже.

— Так вот и прибыли. Верхом на камне, — сказал Индрек.

— Сперва все-таки шли по волнам, — добавила Силле. — Попробуйте! Быстро-быстро, так, чтобы нога не успела войти в воду. На полдороге устали, присели на камень — и вот мы здесь.

Индреку Силле сказала только:

— Ну знаешь!..

— Так что?.. Довольна? — спросил он.

— Вы собираетесь там ночевать? — крикнула Мерле.

— Дай людям время слезть с камня, — сказала Нийда.

19

Силле охватило странное ощущение. В нем была и легкая досада на тех, кто своим появлением вынуждал их слезать с камня. И некоторое удивление, что испытывает досаду. Но больше всего было, наверное, сожаления, что ни о чем не поговорила с Индреком, не успела спросить и разузнать даже самого малого. И кроссворд остался неразгаданным. И вообще… хотелось позагорать на камне. Не за тем они забирались сюда, чтобы сразу же слезать. Но Индрек уже переставил сумки на край камня и вот уже бултыхнулся в воду.

Силле тоже подвинулась к краю. Подоткнув под пальцы ног подол платья, она сидела на корточках и смотрела в воду.

Вода была прозрачная, как вымытое оконное стекло. Песок чистый, без травы и тины. Но зато возле камня колыхались зеленые водоросли.

— Боишься? Я помогу.

Индрек, прищурившись, смотрел на нее снизу вверх.

— Куда спрятались? — раздался за камнем нетерпеливый голос Мерле.

Силле опустила ноги.

— Отойди, я спрыгну.

— Я помогу. Слезать труднее… Давай!

Силле протянула вперед руки. Резким движением Индрек потянул Силле к себе. И она полетела вниз. Индрек подхватил ее, она обвила его за шею. Так они были какой-то миг, затем Силле оттолкнула Индрека и соскользнула в воду.

— Ой, я нечаянно, — буркнула Силле и не оглядываясь побрела к берегу.

Ужас! Стыд какой! Человек не может слезть с камня. Забраться сумела, а слезть уже нет. На шею кинулась! Вцепилась, как ребенок, который боится упасть. Обеими руками. Так, что даже коснулась губами щеки. Ой-ёй-ёй! Что подумает Индрек? Будь рядом Воотеле или кто-нибудь из класса, можно было бы отшутиться. После этого уже не посмеешь и глянуть на Индрека. Как ей теперь оставаться здесь до завтра и послезавтра? А тут еще Мерле улыбается как-то странно.

Обжигающее чувство стыда неожиданно перешло в злость.

«Сущая тупица! — ругала она себя. — И Индрек тоже… Стоит у камня, вытянул руки. Нет чтобы отступить в сторону или уйти. Он поможет! Человек не какой-нибудь… газовый платок, чтобы зацепиться на пальцах… Получил, наверное, такой удар, что не может и продохнуть. Так ему и надо! Пусть стоит! Хоть до завтрашнего утра».

Но плеск воды сзади говорил, что Индрек идет следом.

Силле ускорила шаг, ей вздумалось бежать.

— Ой! — вдруг вскрикнула она и схватилась за ногу.

Она не заметила лежавшего на виду камня и ударилась пальцем.

— Что случилось?

Индрек подскочил к ней.

— Не надо!.. Я сама… Пусти!

Силле выдернула руку и заковыляла к берегу.

— Какая страсть! — воскликнула Нийда, прикрывая глаза. — Большой палец размозжила.

— Ну да, расквасила, — подтвердил Воотеле.

— Нам нельзя идти, — сказала Нийда. — Надо перевязать ей ногу. У кого есть чистый носовой платок?

Индрек предложил свой.

— Не надо! — резко остановила Силле.

Она демонстративно повернулась к Индреку спиной. Тут же ей стало неловко, но уже ничего не могла поделать с собой, и голос ее прозвучал еще резче, когда она повторила:

— Не надо. Ничего со мной не случилось. Пустяковая царапина. Нечего ныть.

Что за выражения? И откуда они только на язык приходят? Силле никак не находила нужного тона и подходящих слов. Ей хотят помочь, она же в ответ грубит. На Индрека боится даже глянуть. А Мерле по-прежнему усмехается.

Силле захотелось побыть одной. Чтобы обрести нормальное состояние. Она крепилась изо всех сил, но глаза ее все же повлажнели. Вернулась к воде, промыла разбитый палец и попросила через плечо:

— Идите, мы с Нийдой придем позже.

В одно мгновение ее подхватили под руки, вынесли из воды, усадили на камень и держали будто клещами, пока Нийда перевязывала ей палец и ступню носовым платком Индрека.

Силле всхлипывала.

— Что с тобой? — удивлялся Воотеле.

Девять лет проучились они в одном классе, но до сих пор никогда он не видел в глазах Силле слез.

— Ей больно, тупица ты, — сказал Индрек.

— Сильно болит? — спросила Нийда.

Не оставалось ничего другого, как кивнуть.

20

Силле никак не могла вернуть себе того хорошего настроения, которое было у нее там, у камня. Она стыдилась оказаться с Индреком с глазу на глаз и обрадовалась, когда его и Воотеле позвали помочь ремонтировать крышу.

Большинство отправилось купаться. И Нийда пошла с ними. Хийе и другие заядлые волейболисты на площадке между соснами лупили по мячу. Мерле в обществе трех фабричных механиков хлопотала возле коптильни.

Силле заковыляла к ним в надежде быть полезной там, но бородатый молодой человек, по имени Ви́ханди, сказал, что раньше чем салака не подзолотится, ее помощи не потребуется. Пусть барышня держится от коптильни подальше, посидит на пенечке и полечит свой пальчик.

Долговязый, с усиками-щеточками, брюнет Ри́нальдо с ходу обнял Силле за плечо.

— Что это такое! — рассердилась Силле и оттолкнула руку Ринальдо.

Она скользнула взглядом в сторону дачи — если Индрек видел это с крыши, то у него будет повод сегодня второй раз покачать головой.

— А что? — удивился Ринальдо. — Я хотел поддержать вас, а вы что подумали?

— Подумала, что дело не так плохо, чтобы помогать мне. Как-нибудь сама справлюсь, — пробормотала Силле и направилась к пню.

«Что это со мной? Не умею общаться с людьми, не могу с честью выйти ни из одного положения, будто истукан неуклюжий, красней за каждый шаг».

Ринальдо опередил ее и сдул с пня соринки.

— Прошу! Пожалуйста!

Он хотел было снова помочь Силле сесть, но отдернул руки, спрятал их за спину и поклонился.

— Пожалуйста! Пень чистый!

— Ринальдо! — крикнула Мерле. — Что за отлынивание? Работать!

— Пардон! — поклонился Ринальдо и ушел.

Вначале Силле обрадовалась, что осталась одна. Но вскоре чувство облегчения сменилось грустью и ощущением, что из-за вынужденной бездеятельности она совершенно лишняя в этом мире.

Была бы под рукой хоть газета Индрека — можно было бы продолжать разгадывать кроссворд. Или бумага и карандаш — попыталась бы от нечего делать набросать этих коптильщиков салаки. Злюка Виханди своей окладистой бородой, закоптелыми руками и подвернутыми до колен брюками напоминал ей Робинзона Крузо. В тренировочных брюках ему, казалось, было так же хорошо, как в ослепительно белой сорочке и цвета морской синевы костюме, каким Силле увидела его утром первого рабочего дня.

Большеносый, широколицый и добродушный Ка́ру, один из помощников Виханди, походил на Деда Мороза. Ринальдо выглядел сошедшим со сцены опереточным комиком, который исполняет роль обожателя Мерле и одновременно усердно пытается услужить ей, Силле. Мерле была захвачена работой, подметала самодельной метлой вокруг коптильни, давала распоряжения Ринальдо, смеялась во весь рот его шуточкам и чувствовала себя великолепно. Лицо ее делалось серьезным лишь тогда, когда она встречалась взглядом с Силле; что вызвало недовольство у Мерле, когда они столь неожиданно встретились на берегу моря, Силле так и не поняла. В то время как Нийда вместе с ребятами хлопотала вокруг Силле, Мерле незаметно исчезла. А когда они вчетвером подошли к даче, Мерле уже успела раздобыть где-то большой красный передник и заканчивала вместе с фабричными механиками насаживать на железные прутики очередную порцию салаки.

Сейчас, сидя на пне, Силле повернулась к лесу и старалась ни о чем не думать. Ей эта отрешенность давалась просто. Даже не понадобилось прибегать к волшебной палочке-выручалочке от плохого настроения, как учила мама, — пересчитывать вокруг различные цветовые оттенки.

Лес захватил все ее внимание. Высокий, чистый и безлюдный, изумительно живой в своей неподвижности — таким он стоял у нее перед глазами. Какой только живности не обитало в зарослях вереска, в траве и в латках рдеющего мха! Седовершинные великаны ели опустили до земли свои темно-зеленые ветви, образуя затененный шатер вокруг ствола. Для кого? Кто находил там укрытие? Дикие козы? Зайцы? Исполины-сосны, наоборот, стояли в неколебимом покое, как многоопытные почтенные старцы. Молоденькие сосенки держались от них кучкой в некотором отдалении. Шелестели тонкие светлые березки и осины, будто девчонки, перешептывались они между собой. Зато ольха дремала в тихом сне.

Внимание Силле привлек женский голос.

— Вы не знаете, куда подевался детский сад? — спрашивала женщина.

К коптильщикам подошли стройная девушка с ниспадающими на плечи медно-рыжими волосами и плечистый молодой человек. Девушка показалась Силле знакомой, где-то на фабрике она уже видела ее. Молодого человека Силле знала хорошо еще с производственной практики. Это был инженер-технолог Имре Лойк, тот самый, который организовывал экскурсии и всякие коллективные походы, обучал молодых рабочих и всегда говорил о школьницах-практикантках почему-то в третьем лице.

На вопрос девушки Виханди выразительно кашлянул и быстро указал глазами сперва на Мерле, потом на Силле. Девушка фыркнула и сделала рукой движение, будто хотела затолкать назад сорвавшиеся с языка слова.

Но Имре Лойк уже подошел к Мерле.

— Ах, они сами тут! И такие деловитые! Просто радость видеть таких проворных людей, — рокотал он своим приятным баритоном.

— Бери на заметку и переводи в кадры, — посоветовала девушка. — Не то закончит школу и исчезнет. И тогда по-прежнему придется нам гнуть спины.

С радостным ожиданием смотрела Мерле на Имре Лойка. Тот развел руками:

— Исчезнет? Что значит исчезнет? Если у человека есть интерес к нашей работе, он никуда не исчезнет. Гони его из парадной двери, он войдет с черного хода, погонишь и с черного хода, заберется в окно. Такие вот дела, Вейнике.

Силле представила, как Имре Лойк, корректный молодой человек, ломится в парадную дверь и с черного хода, а потом лезет в окно. Эта мысль развеселила ее и одновременно возбудила интерес, а что именно привело самого Имре Лойка на кондитерскую фабрику — призвание или что-то другое?

Об этом она и спросила у него.

Рассудительное лицо молодого человека на мгновение выразило недоумение. Этот момент использовал Ринальдо, чтобы спросить у Силле:

— Интересно бы знать, а что привело вас в такое чудесное лето на нашу фабрику? Тоже, как пишут обычно в газетах, уже с детства мечтали… ну, это, так сказать, призвание или что там?

— А у вас? — в ответ быстро спросила его Силле.

— Я пришел зарабатывать свой хлеб насущный, — сказал Ринальдо. — Где-то человек должен ведь работать. Вот у него… — Ринальдо указал большим пальцем через плечо на Виханди, — у него машины и моторы фамильная слабость, начиная с дедушки. А у него?.. — Ринальдо глянул на Имре Лойка и пожал плечами.

— Товарищ Лойк пришел по чистому призванию, — сказала Вейнике, и в ее резком голосе можно было услышать подчеркнутую значимость. — Хотя можно предположить, что не попал на другие факультеты, а на технологии пищевых продуктов были еще места…

— Дорогая деточка! — прервал ее Имре Лойк. — Жизнь не дважды два — четыре. Не просто все в ней выходит. Понимание жизненных законов — сложная алгебра.

Он повернулся к Силле.

— Дело в том, молодые люди, что у некоторых в жизни даже в призвании нет своего единственного и верного счастья, так же как и… в любви. Вот какие бывают иногда грустные истории.

— И поэтому человеку надо выбрать что-то одно и честно этому служить. Не так ли? — вновь обратила на себя внимание Имре Лойка Вейнике. Она склонила голову набок и продолжала тем громким голосом, каким малыши декламируют стихотворения: — Но при этом обязательно следует окончить среднюю школу, чтобы ворота жизни не остались бы закрытыми перед созданием человеческим!

По лицу Имре Лойка скользнуло недовольство, однако он зааплодировал и воскликнул:

— Браво! Тебе хорошо запомнились мои слова. Если бы ты еще поступала согласно им, ну тогда… Тогда бы не было недоразумений. Но детям… молодым девушкам ты не дури голову, пусть действительно сперва окончат школу. Хватит нам недоучек.

Имре Лойк обнял Мерле за плечо и сказал:

— А вот с ней у меня будет небольшой разговор.

Он тут же снял руку, отыскал взглядом Силле и объявил, что и с ней он тоже хотел бы поговорить.

И девочки узнали, что их бригадир Эндла Курма уже две недели как помолвлена. Что ее нареченный — фабричный электрик, «тот самый симпатичный, веснушчатый и уникально рыжий молодой человек». И было бы хорошо со стороны других молодых людей освободить этих будущих молодоженов от заготовки хвороста и приготовления пищи. Организаторы поездки доверяют на этот раз Мерле, вместо Эндлы Курма, дирижировать приготовлением ужина, ибо она уже одним тем, что осталась коптить салаку, показала, что у нее есть к этому влечение. Что касается Силле, то она неожиданно оказалась верным помощником дирижеру, так как больная нога лишила ее возможности передвижения. Хотя Мерле может в случае необходимости и по своему усмотрению призвать на помощь любого, кто приехал, даже его, Имре Лойка.

Слова его текли безостановочно, будто запись на магнитофонной ленте, где паузы были вырезаны. Говоря это, Имре Лойк поглядывал на дорогу, которая вела к морю.

— Остальное Вейнике Отсус знает лучше меня. До сих пор она вместе с товарищем Курма занималась этими вещами и в курсе всех дел. Ну, будьте молодцами! — сказал Имре Лойк и со спринтерской скоростью помчался к морю.

Вслед ему, благодарно и восхищенно, сияли фиалковые глаза Мерле.

Силле, еще не освободившаяся от впечатлений первой встречи с Эндлой Курма, которую она тогда посчитала несовершеннолетнею, спросила у Вейнике:

— Неужели Эндла Курма выходит замуж?

— А почему бы ей не выйти замуж? — рассмеялась Вейнике.

— Знаете, — Мерле отвела взгляд от дороги к морю, — я бы с готовностью… немедленно…

Взрыв хохота не дал Мерле закончить. Смеялся Ринальдо.

— Немедленно! А принц уже выбран?

Мерле не смутилась. Она смерила зубоскала сердитым взглядом и насмешливо спросила:

— Желаете стать кандидатом? Ну что ж, список еще не закрыт. — И спокойно, будто ее и не прерывали, продолжала: — Я бы с готовностью осталась работать на фабрике. А он… — Мерле кивнула в сторону, куда ушел Имре Лойк, — о каких недоучках он говорил?

Вейнике грустно усмехнулась:

— Почему бы ему не говорить, если язык есть. Только он не учитывает того, что головы у всех разные: один за год кончает два класса, другой за два года — всего один.

— Ну-ну! — воскликнул Виханди. — Не клевещи на свою голову. Уж вы-то с Ринальдо просто прошаркали ногами год.

— Ну и что! — крикнул Ринальдо. — Второе место в республике по танцам тоже кое-что значит.

Сказав это, он посмотрел полуприщуренными глазами на Силле и Мерле. Когда те с любопытством уставились на него, он быстро отвел взгляд, сунул руки в карманы джинсов, украшенных металлическими бляшками, и, повышая голос, пообещал:

— Зато в этом году сразу пройдем два класса. Так что имей в виду, Виханди, будущим летом поднесешь нам розы. По случаю окончания или просто…

На это Виханди ничего ему не ответил и, сказав Силле, что теперь понадобится ее помощь, кивнул на чурбак, пододвинул мешочек с солью и пустой таз и вытащил из коптильни первую партию истекавшей жиром золотистой салаки.

Тут Вейнике решила, что для Мерле, как сказал Имре, наступила пора «дирижировать». Не дав ей снять передник, она повела Мерле на дачу.

— Мда! — беспокойно кивнул вслед им Ринальдо.

— Ты смотри у меня! — услышала Силле предостережение Виханди.

В ответ на это Ринальдо забурчал под нос, что пусть, мол, Виханди оставит свой надоедливый контроль — учеба в университете еще не дает ему на это никакого права, пусть берет пример с Кару, который никогда не суется в чужие дела.

Кару беспокойно дернул уголком рта, но ничего не сказал.

— Ладно! Всему свое время, — заметил Виханди, — давайте лучше пока заниматься делом.

Силле осталась наедине со своей работой. Она снизывала салаку с палочек в таз, посыпала солью и думала: «Вдруг однажды простой случай решит мое будущее. Но тогда и сейчас уже можно сказать, что случай сделал свое дело: попала на кондитерскую фабрику потому, что школа случайно оказалась рядом с фабрикой. Только во всем я воле случая в будущем не дамся. Стану сама творить свою судьбу. Сама хочу отвечать за свое будущее. Отказ от поездки в Крым был первым серьезным шагом. Не под крылышком мамы и папы, не на их деньги создавать свое благополучие, а зарабатывать самой, своими руками. Индрек тут совершенно прав. Об этом я должна была сказать ему раньше. Теперь с ним не поговоришь даже о самом обычном. По крайней мере пока…»

21

Силле бросилось в глаза необычно подавленное состояние Нийды.

Вместе с другими девочками Нийда возле костра готовила ужин. Хотя костер горел в десятке шагов от коптильной печи и Нийда все время находилась на виду у Силле, у них не было времени поговорить друг с другом. У каждой свое дело. Когда у одной выдавалась минутка посвободней, другой надо было спешить.

«Может, Воотеле опять что-нибудь выкинул, — предположила Силле. — Стал заигрывать с кем-нибудь, а Нийда этого не выносит».

Однако работа, которая досталась Воотеле, рассеивала это предположение. Вейнике, относившаяся ко всем школьницам, кроме Мерле, свысока, сделала Воотеле своим подручным.

Бедный парень, будто медведь на цепи, тащился следом за Вейнике от костра к даче, от дачи к лесу, от леса к морю, от моря к костру. Он был ужасно не в духе — едва поднимал глаза на подгонявшую его Вейнике. Надо думать, что с большим удовольствием он сочинял бы вместе с Индреком и Имре Лойком веселые куплеты для вечернего костра!

Насколько Силле могла заметить, Нийда вообще не проявляла к Воотеле интереса. Она даже не поднимала головы при его появлении.

Силле вспомнила: Нийда еще на фабрике шепнула, что собиралась что-то сказать ей на острове.

Что ее мучает?

Лишь поздно вечером, когда вокруг большого костра начались танцы, подружки смогли уединиться. Между высоких и частых сосен они направились к морю. Под густой кроной даже днем было темно, а сейчас тут стоял просто черный мрак. Только впереди, там, где море, светилась полоска заревого неба.

Вначале обе молчали. Затем Нийда вздохнула и сказала:

— Знаешь, я больше не могу. Утоплюсь.

— С ума сошла! — испуганно воскликнула Силле и попыталась обратить все в шутку. — И впрямь сумасшедшая! Вода на глубине холодная…

— Тогда уеду. На какую-нибудь далекую стройку. Я уже все обдумала.

На это Силле ничего сказать не могла. Причина, из-за которой хотят уехать на всю жизнь из дома, должна быть очень серьезной. И любопытничать неуместно. Когда Нийда перегорит, она сама обо всем расскажет. И раньше так бывало.

Они продолжали молча идти, пока не вышли к кромке берега, заваленного каменными глыбами, которые в сумерках напоминали огромных животных, спящих друг подле друга.

На высоком камне, на фоне светлого неба, стояли двое. Силле узнала Эндлу Курма, которая держала за руку своего жениха. Они о чем-то тихо разговаривали и смотрели туда, где медленно гасли заревые краски.

— Эндла очень счастлива, — чуть слышно прошептала Нийда. — Ты заметила… Ее жених никого, кроме нее, не видит. Разве это не здорово?

— Да как знать. Иногда из-за этого случается и неловкость, я сама видела у костра: на Эндлу он смотрит, а к соседу повернулся спиной. Вежливость все же должна быть в человеке при всех обстоятельствах.

— Ну, это мелочи! Зато он не паяц. — Нийда сказала это так громко, что стоявшие на камне обернулись.

«Опять. Вот оно в чем дело, — подумала Силле. — Но какой же Воотеле паяц? Веселый, жизнерадостный, только и всего. Неужели Нийда стала настолько ревнивой, что Воотеле уже нельзя ни с кем и поговорить? Разве можно быть такой ревнивой? Это ужасно».

Но какой бы Нийда ни была ревнивой, Воотеле сегодня ей упрекнуть абсолютно не в чем.

— Ты несправедлива, — сказала Силле. — Сегодня Воотеле все время работал и никакого паяца из себя не строил. Не шутил, как обычно, сама слышала — даже прикрикнул на Мерле.

— А после? — плаксиво спросила Нийда. — Ты что, слепая? Не видела, как Воотеле и Индрек слезли с крыши… Вспомни все, что было потом. Тогда и тебе станет ясно.

Силле не нравился тон Нийды, но она решила не перечить. Похоже, что у Нийды сдали нервы, и с ней сейчас надо как с больной, как с ребенком. Странно, что ее сегодня так взволновало? На берегу, когда Силле сама вышла из себя, тогда Нийда была совершенно спокойной.

Ну хорошо, вспомним, как было. Начнем с того, когда Воотеле и Индрек слезли с крыши.

Лицо Индрека блестело от пота, и руки у него до самых локтей были в зеленой краске. У Воотеле тоже. К коптильне Индрек не подошел, Воотеле снял две салачины и, держа их в пальцах, вернулся к нему.

Они решили удрать к морю. Но Мерле использовала власть, которая была дана ей на этот вечер, и сказала, что для них есть дела поважнее, чем купание. Для Индрека у нее особое задание, а Воотеле пусть помогает девочкам резать хлеб.

У Воотеле, кажется, даже дух перехватило. Он подошел и встал перед Мерле. Искоса, краешком глаза посмотрел на нее с высоты своих ста восьмидесяти сантиметров.

«Что, такими руками резать хлеб?» — Он сунул ей под нос зеленые руки.

Мерле оглядела их и отвела в сторону.

Нийда потянула Воотеле к себе и попросила помыть в море картошку. Тогда и руки отмоются.

Но Вейнике преградила ему дорогу. Такой силач позарез нужен ей самой: очень плохо работает насосный колодец. И Воотеле пришлось таскаться за ней от костра к даче, от дачи к морю, от моря к костру.

Вот и все.

— Как все! Затмение на тебя нашло! — воскликнула Нийда, которая слушала Силле со все возрастающим беспокойством. — А того ты, конечно, не видела, как Мерле держала руку Воотеле, когда он показывал ей свои запачканные краской ладони. Взяла за руку и держала как… как… А потом эта Вейнике… Она осмотрела Воотеле, как вещь какую, с головы до ног. Вот так! И глазки строила! А бедный Воотеле, глупец такой, еще и покраснел. Потом он целый день прислуживал ей и позволил еще на танец себя потащить. Будто меня и на свете нет. Это первое. Теперь дальше: как может человек унизиться до такого положения, когда ему могут строить глазки, могут насильно утащить танцевать… Ну почему этот Воотеле должен быть такой паяц! Как можно вообще ему доверяться? Нет, с меня хватит. Возьму и утоплюсь.

— Сумасшедшая! Ты же собиралась на стройку…

— Все равно! Завтра же уеду. Навсегда…

Горькие слезы не дали Нийде договорить.

— Послушай… Ну чего ты… — пыталась Силле утешить подружку, но от этого Нийда расплакалась еще горше.

Вдруг плач прервался, и Нийда, подыскивая слова и всхлипывая, начала тихонько говорить:

— Правильно… это… ну, чувство… Глубокое, серьезное… Оно должно делать человека счастливым. Как Эндлу. А не так, чтобы скребли по сердцу десять злых кошек. Что ты думаешь?

Силле молчала. Что сказать? Если бы она раньше задумывалась над этим вопросом.

В самом деле… серьезное и подлинное чувство должно делать людей счастливыми. У мамы с папой ведь так.

Но кто знает… Вот здорово, если бы можно было заглянуть в душу. Тогда бы сразу стало ясно, сколько папа и мама доставляют друг другу праздничного настроения, а сколько огорчений. Но между праздничным настроением и огорчением находится еще что-то среднее, что можно назвать, например, будничностью. И этого в жизни людей, наверное, больше всего…

Эх, если бы иметь такую силу! Тогда бы заглянула в душу Индрека и узнала бы, о чем он сегодня думал возле костра, когда смотрел, уставившись на огонь, и вообще что у него в голове.

Любопытно было бы заглянуть и в душу Воотеле: думает ли он о Нийде столько же, сколько думает о нем она, или считает ее просто одноклассницей?

Про Нийду можно сказать и без особого прозрения, что ее грызут сомнения, настоящий ли друг ей Воотеле. Неведение и неуверенность делают ее такой ревнивой и несчастной.

Как вообще распознать своего единственного и настоящего? Трудный это вопрос. Может, даже труднее, чем найти настоящую, по душе, работу. Наверное, самый трудный на свете вопрос.

Нийда за последнее время неузнаваемо изменилась. Даже не замечает, что Силле тоже не в своей тарелке. Раньше сразу бы забеспокоилась, что с подругой делается…

— Послушай, что с тобой стряслось? — вдруг сказала Нийда, которая терпеливо дожидалась ответа на свой вопрос. — Я тебя не узнаю. Раньше с тобой можно было обо всем поговорить, а теперь ходишь, как в воду опущенная…

— Я?

— Ну да. Я все приглядываюсь, смотрю: стала какой-то другой.

— Я-a?

— Конечно, ты. Девочки говорят, что… не надышишься на Индрека. Одним словом, влюбилась.

— Я-я-а-аа?

22

Весь мир поплыл у Силле перед глазами и встал вверх тормашками.

Она вдруг поняла, что есть моменты, когда ты даже со своей лучшей подружкой не можешь быть откровенной, даже себе не осмелишься признаться.

В этот самый момент возле них очутился Воотеле. Буркнул Силле, что ему нужно немного поговорить с Нийдой, и вот он уже отвел ее на несколько шагов в сторону, и уже пошел у них разговор.

«Пусть наговорятся досыта!» — пожелала им Силле и пошла назад. Ей надо было побыть одной…

И откуда только Нийда взяла все это? «Девочки говорят!..» Хм! Разговоры ходили и раньше. Делают из мухи слона. Ты разговариваешь с человеком, а они сразу: влюбилась. И Нийда туда же.

А если они сказали это и Индреку? Тогда… Ой-ой-ей! Тогда все случившееся возле камня выглядит в тысячу раз хуже. Тогда Индрек может подумать о ней самое плохое. Будто она умышленно… Как же ей теперь смотреть ему в глаза, здороваться с ним и вообще?..

Разговор сзади смолк. И шагов слышно не было.

Одна.

Вдруг лес показался устрашающе мрачным. Тихий шум деревьев, неприятный шорох, скрип.

Силле оглянулась.

На фоне моря и полоски неба она увидела Воотеле и Нийду.

Они шли следом… держась за руки. Стройная худенькая Нийда и длинный плечистый Воотеле. Впервые Силле видела их державшимися за руки.

Так! Силле усмехнулась и продолжала свой путь. У Нийды началось воскресение. А десять злых кошек? Они остались теперь без работы. И пусть! Не каждый подпустит их к своей душе. Другое дело Нийда. Она такая чувствительная и хрупкая. Но если человек сильный… Сильный не позволит себе в кого-то… не позволит увлечься, пока не будет совершенно уверен, что тот, другой, — самый верный, и пока тот, другой, не будет думать точно так же. Только тогда.

Но с Индреком придется сегодня же объясниться. Надо будет сказать ему между прочим, в шутку, что, мол, так и так, болтают… Во всяком случае, надо что-то веселое, потому что смех всегда помогает человеку.

Силле вскрикнула: будто из-под земли перед ней вырос Индрек.

— Почему ты одна? Куда все подевались?

— Идут. Разговаривают, не стоит им мешать.

Индрек молча пошел рядом с Силле.

— Нога все болит? — спросил он.

— Не очень.

Поперек дороги тянулись толстые корни. Об один из них Силле задела больной ногой и ойкнула. Индрек схватил ее за руку.

— Видишь, у лжи короткие ноги, — пошутил он и крепче сжал руку Силле. — Еще упадешь. Тут в темноте тебя и не найдешь.

— Знаешь, там на камне, — вдруг решительно начала Силле. Но не смогла обрести желаемого веселого тона и продолжала тихо и обиженно: — Свалилась, как… как…

— «Свалилась»? Это я дернул.

Все, что уяснила было для себя Силле, вдруг снова смешалось. Она остановилась.

— Конечно, дернул. — Волнение сдавило голос Индрека: — Силле, знаешь… ты… — Лицо его приблизилось. — Силле!

— Что? — Свой голос показался ей чужим.

— Силле! Ты совсем не такая, как другие девчонки. В моем представлении, Силле! Понимаешь, что это значит? Скажи!

Силле молчала. Потом сказала:

— Смотри, Нийда и Воотеле идут.

23

Когда Силле добралась домой, у нее было такое ощущение, будто она отсутствовала по крайней мере неделю. Столько, по ее мнению, произошло всякого за минувшие двое суток. Поднимаясь по лестнице, она снова ощутила то же самое чувство свободы и независимости, которое было и после возвращения из аэропорта. Два дня она отсутствовала дома по своей воле… Небывалое! Теперь она напишет родителям, что находилась там-то и там-то, уехала в пятницу и вернулась только вечером в воскресенье. Родители будут читать и качать головой. А мама, та никак не сможет успокоиться.

Интересная все-таки жизнь! Давно ли это было, когда Индрек проходил мимо и даже не замечал ее. А теперь?.. Он вдруг говорит тебе: «С тобой можно хоть полсвета обойти». И еще: «Силле, знаешь… ты… Ты совсем не такая, как другие девчонки. В моем представлении!.. Понимаешь, что это значит?..»

Хорошо было на душе от этих воспоминаний. И сердце полнилось каким-то прямо праздничным чувством.

«Понимаешь, что это значит?» Что хотел Индрек сказать этим? В тот вечер им больше не удалось побыть наедине. И на следующий день тоже. А сегодня, у моря, когда все пошли купаться, они остались вдвоем загорать на берегу и продолжали решать кроссворд. Будто на свете не было ничего более важного, чем эта состоящая из четырех букв фамилия «молодого оперного певца». Силле пропускала мимо ушей вопросы и слушала только голос Индрека.

Резкое покашливание вернуло Силле с солнечного берега назад в полутемный подъезд.

Наверху, на лестничной площадке стояла тетушка Ло́рейда, заложив руки в карманы домашнего цветастого платья; ее близко посаженные глаза были лукаво прищурены, на худом смуглом лице и вокруг тонких губ застыла усмешка. Некрасивая и гадкая усмешка, которая сразу парализовала Силле.

— Где это тебя носило?

В голосе и во всем облике соседки скользило неприкрытое осуждение.

Силле возмутилась. Что это! Тетушка Лорейда дает знать, будто ее приставили ангелом-хранителем, а она, Силле, — сосунок, сбежавший от няньки. В самом деле, странно: некоторые взрослые никак не хотят признать, что и ты уже совершеннолетняя. Каждый миг они готовы осаждать твою самостоятельность. Но ничего не поделаешь, любезная Лорейда Метс, придется и вам свыкнуться с мыслью, что отдельные соседи уже перестали быть несовершеннолетними, сами отвечают за свои поступки и могут идти, куда им заблагорассудится, и не обязаны отчитываться перед всем домом за каждый свой шаг.

— Так устала, что даже подняться по лестнице не в силах, — язвительно продолжала соседка.

Силле выпрямилась, даже в спине заныло. Вскинув голову и вытянув шею, она медленно, чинным шагом стала подниматься вверх. Укор на лице тетушки Лорейды сменился обычным недовольством.

За то время, которое понадобилось Силле, чтобы дойти до соседки, она услышала, что девушкам негоже отсутствовать дома по ночам, что порядочные барышни не занимаются этим, даже когда становятся взрослыми, что пусть Силле подумает о своих родителях, если уж ей на себя наплевать, что легко лишиться доброго имени, но куда труднее вернуть его, что худые разговоры, если им дать хоть чуточку повода, все равно что пожар по сухостою, который несется со страшной силой и все уничтожает…

Силле посмотрела на соседку. Хотелось крикнуть: «Как вам не стыдно!», закрыть ей рот рукой, чтобы ни одно грязное слово не вырвалось оттуда. Захотелось повернуться и убежать, однако ноги вели дальше, и вот она уже стояла перед соседкой.

— Здравствуйте!

И ни слова больше.

Силле достала из сумочки ключ, прошла мимо тетушки Лорейды и открыла дверь.

— Весь дом всполошила… — донесся в прихожую голос соседки. — И Индрек тоже как сквозь землю провалился. Слишком рано начинаете. Это может плохо…

Силле захлопнула дверь. Соседка тут же постучалась и крикнула:

— Хоть телеграмму-то возьми. Еще утром принесли. Слышишь! Телеграмма из Ялты.

Из Ялты? Почему телеграмма? Что-то случилось. С кем?

Силле распахнула дверь, взяла телеграмму и с дрожью в сердце развернула ее.

ИНДРЕК ВЗРОСЛЫЙ КВАРТИРЫ ЛИШИТЬ НЕ МОГУТ ПУСТЬ НИКОГО НЕ ВПУСКАЕТ ПАПА.

Силле не сразу взяла в толк, о чем речь. Время, когда она писала родителям, что у Индрека хотят отобрать квартиру, отодвинулось в неведомую даль. Дождавшись, когда соседка уйдет к себе, Силле заторопилась вниз, чтобы сунуть телеграмму Индреку в почтовый ящик. Хорошо, если он, вернувшись от матери, прочтет ее.

В тот момент, когда Силле спускалась по лестнице, в парадную вошел живший на первом этаже толстенный муж тети Тийны. Увидев Силле, он поправил очки и крикнул через плечо на улицу:

— Глянь-ка, наш блудный ребенок вернулся!

Силле, готовая к защите, остановилась на нижней ступеньке лестницы.

В дверях появилась маленькая сухонькая тетя Тийна.

— Силле! — воскликнула она. — Где же ты пропадала?

Почти те же слова, что и у Лорейды Метс, но радость, которая прозвучала в них, и засиявшая на лице тети Тийны улыбка от того, что она снова видит Силле, придали этим словам совершенно другой смысл.

Силле улыбнулась и рассказала, где она была.

— Что я тебе говорил! — раскатисто рассмеялся муж тетушки Тийны. — Мало ли у молодых людей своих дел и занятий. А ты — в травматологию! А она… — толстые стекла очков его уставились вверх по лестнице и голос перешел в шепот, — Лорейда, старая, сразу в милицию.

— Ладно тебе! — упрекнула его тетя Тийна. — И нам разок не грех съездить на тот остров. Только ты, девочка дорогая, другой раз напиши пару слов, если нас дома не будет. Не присмотра ради, ты уже большая и разумная… В одном все же доме… Неведение и забота — не лучшие кавалеры, не правда ли?

— Ой, извините! — запинаясь, сказала Силле. — Я просто не подумала об этом.

24

Хийе ворвалась как ураган, размахивая над головой газетой.

Девочки столпились возле графика и смотрели, как Эндла Курма вписывала туда результаты работы за пятницу. Еще на острове Лууле выспросила, кто сколько уложил коробок, и все знали, что девочки из первого квартета расфасовали конфет больше всех. Лууле отстала от них почти на полдюжину коробок, она шла вслед за вторым квартетом. Хотя все это уже было известно, но все равно было интересно увидеть на стене свое имя и сравнить свою работу с работой других.

И Хийе скользнула глазами по графику и только затем крикнула, размахивая газетой:

— Все читали?

— Что?

Хийе подбоченилась и закатила глаза.

— Ой, темнота! По-вашему, воскресная газета могла и не выходить. Получается, что сотрудники газеты и автор этой статьи работали впустую.

— А ты, конечно, как только вернулась домой, сразу же уткнулась в газету? — насмешливо спросила Мерле.

— Точно! Дедушка подчеркнул заголовок: «Читай, деточка, тут про вас…»

Лес рук потянулся за газетой, и в мгновение ока газеты не стало, она была разодрана на четыре куска. Хийе потребовала вернуть себе обрывки, аккуратно сложила их на пианино и попросила, чтобы Мерле ясным громким голосом прочла.

В газете рассказывалось о молодых конфетчицах, а также о школьницах, которые проходили на фабрике производственную практику и решили летом во время каникул поработать на фасовке конфет. Особо говорилось о девочках, которые по инициативе Силле Рауд организовали свою работу так, что в первый же день уложили больше всех в бригаде коробок.

— Покажи!

Прежде чем Силле отыскала свое имя, Мерле выхватила у нее из-под носа газетные обрывки.

— Только Силле Рауд. У других членов квартета будто и фамилий нет, — надулась она и спросила, кто такой «У. Ка́реда», который сочинил эту статеечку.

Никто, конечно, не знал.

— Явно какой-нибудь журналист, — предположила Хийе. — Дедушка говорил, что встречал это имя под небольшими заметками.

— Когда же этот газетчик побывал здесь? — удивилась Силле. — С потолка сведений он взять не мог.

Никто из присутствующих не видел сотрудника газеты. И с бригадиром ни один журналист не разговаривал. По словам девочек, только Силле, которая в пятницу оставалась на работе, могла дать информацию. Подошедшая Вейнике предположила, что журналист должен был побывать здесь не позднее четверга, иначе заметка не попала бы в воскресный номер.

— С меня хватит, — объявила Мерле, — я не собираюсь больше никому зарабатывать славу. Не хочу, спасибо!

Она отшвырнула куски газеты, пробралась между девочками к столу и начала быстро все перекладывать на своем рабочем месте.

Хийе подбежала к ней.

— Чего ты придумала! — крикнула она и прикрыла руками заготовленные в пятницу коробки.

Мерле раздраженно бросила, что она выходит из квартета, что решила еще в воскресенье. Кто сам не в силах выйти в передовые, тот пусть работает вместе с другими. А у нее нет желания надрываться из-за чужого брака. Она будет соревноваться с Лууле, а если Силле рискнет — очень хорошо! — то и с ней тоже.

Силле негодовала. Ну что за человек: ставит тебе подножку и тут же предлагает бежать наперегонки.

— Вместе с тобой я уже ничего не рискну делать, — ответила она Мерле. — Сегодня ты говоришь так, завтра иначе. Как флюгер.

— А это потому, что мой ветер дует так, — объяснила Мерле. — В одном направлении…

Эндла Курма, разговаривая с Вейнике возле табеля, спросила, о чем девочки спорят.

Силле обрадовалась: сейчас бригадир поставит все на свое место. И то верно — чего Мерле чудит, как капризный ребенок, который, чуть что не по нему, забирает свои куклы и с плачем убегает. А еще хочет быть взрослой работницей!

— Ах, слушай ты их! Поссорятся и помирятся, — сказала Вейнике и раскрыла прихваченный журнал «Силуэт». — Посмотри, какие милые платья. Или вот эта фата! Потрясающе, правда?

И они, забыв о квартете, поспешили вместе с Вейнике к пианино…

— Ну какая ты умница! — вдруг воскликнула Хийе и слегка потрепала Мерле по щеке. — Так здорово решила вопрос. А я-то, бедная, ума не приложу, как прийти и сказать, что один из нас лишний? Всю ночь не спала, все думала…

— Что… в каком смысле? — не поверила своим ушам Мерле.

— Правда ведь, — Хийе уже обращалась к Силле, — лучше всего работать втроем? Мерле в пятницу зашилась, и Нийде пришлось, помимо своей работы, еще и ей помогать, вместо того чтобы помочь Силле закрывать коробки и наклеивать этикетки, как советовала Эндла.

Хийе перевела дух и, не дав никому слова вставить, затараторила дальше:

— Нийда вообще проворная: она будет и сортировать, и укладывать конфеты, и взвешивать коробки. Силле закрывает коробки и наклеивает этикетки. Я же сворачиваю новые коробки. Не так ли, товарищи по соревнованию?

Хийе теперь уже стояла спиной к Мерле, лицом к Нийде и Силле. Последние ничего не могли понять из гримасы, которую корчила им Хийе.

Нийда хотела что-то сказать, но лишь вздохнула и промолчала.

Силле подумала: Хийе права, разделение труда у них несовершенно. Но разумно ли предложение Хийе, в этом Силле еще не была уверена. Правда, оно дает выход из создавшегося глупого положения. На логику Хийе всегда можно было положиться, почему бы и теперь не довериться ей, если она обдумала новое распределение работы, целую ночь ломала над этим голову?

Но унылые взгляды, которые Хийе бросала из-под низко опущенных глаз на свои коробки, на весы, на Нийду и Силле, ввели Силле в сомнение: уж не сейчас ли Хийе пришла в голову идея поделить работу на троих? Иначе она сказала бы об этом еще вчера на пароходе. Обязательно бы сказала, потому что, когда девочки скормили чайкам прихваченный с собой хлеб, Хийе и Силле остались на палубе вдвоем полюбоваться зелеными волнами. Времени у них тогда для разговора было сколько угодно.

— Ну что, засучим рукава? — спросила Хийе, но в ее голосе уже не было той бодрости.

Все вокруг работали. Третий квартет вдруг заколебался — может, и им лучше втроем? Но второй квартет продолжал работу, и они остались в прежнем составе. Оба квартета стали трудиться еще быстрее: замешательство среди тех, кто был до этого первыми, давало остальным надежду выйти в передовые.

— Хорошо, математик! — подхватила Силле. — Давайте! А квартет наш останется все равно квартетом: мы трое, четвертым будет наше первое место.

— Дурочка! Думай, что ты говоришь! — шепнула Хийе.

— Вот именно! — прошептала в ответ Силле. — Первого места мы теперь не отдадим просто из принципа. В пятницу у нас было по сто девять коробок, сегодня сделаем по сто и еще по дюжине. Самое меньшее.

Хийе шлепнулась на стул:

— Сумасшедшая! Втроем!

— Невозможно, — шепнула и Нийда. — Я зашьюсь.

Она придвинула лежавшие горкой изготовленные еще в пятницу коробки и начала укладывать конфеты.

— Мы не сможем быть первыми, — повторила Хийе. — Втроем делать работу четырех. Я подумала еще… — Она уткнулась носом в сцепленные пальцы. Казалось, что и слезы вот-вот брызнут.

— Почему за четверых? — удивилась Силле и вдруг догадалась, какое недоразумение обескуражило Хийе. Она наклонилась над столом и тихо сказала Хийе: — Очнись, математик, от своего геройского поступка! Подумай на ясную голову!

Хийе подняла голову.

— Норма все равно будет высчитываться на каждого человека. В пятницу нам записали по сто коробок на человека. Ну? Поняла?

Хийе густо покраснела, прикусила верхнюю губу, и из глаз у нее действительно покатились слезы.

Силле растерялась. Снова перегнулась через стол и коснулась лбом мокрого носа Хийе.

— Извини! — прошептала она. — Я не хотела обидеть тебя. Этот… геройский поступок… Нечаянно вырвалось.

Хийе резко откинула назад голову, вытерла большими пальцами слезы на щеках и посмотрела на Силле.

— Вот как! По-твоему, и не было геройского поступка! Благодарю! А по-моему, это был самый достойный шаг в моей жизни. Другое дело, что я просчиталась, как первоклашка… Вот этого я уже не переживу. Не переживу. Ну скажи, какая польза от моей пятерки по математике, если в жизни я не соображаю даже самого простого? Мертвые знания.

Она шумно втянула носом воздух, глянула на Нийду, которая прямо-таки с необыкновенной быстротой укладывала конфеты, и испуганно воскликнула:

— Подожди! Остановись! А то кончаются коробки, а я не сложила еще ни одной новой…

25

Хийе прикрылась коробками и шепнула Силле:

— Твой Ромео хочет, наверное, поговорить с тобой. Без конца заглядывает сюда.

— Ромео?

Силле пришлось собрать всю волю, чтобы не оглянуться. Со вчерашнего дня она не видела Индрека. С тех пор, когда он, сойдя на пристани, сел на трамвай и поехал в больницу.

И чего он там возле пианино вертится? Мог бы и сюда подойти. Воотеле уже несколько раз подходил к ним. Спросил, хватает ли конфет, рассказал Нийде услышанную где-то историю о мяукающем скворце, потом о прирученном сарыче.

А Индрек поразительно застенчивый. Интересно, о чем он хочет поговорить? Откуда Хийе взяла, что он вообще хочет говорить? Будто человек не может просто так поглядывать.

Теперь Хийе уже плутовато подмаргивала и смотрела куда-то прямо за спину Силле.

Не поворачивая головы, Силле краем глаза увидела, что кто-то в белом кителе стоит возле стола.

— Здравствуй! — сказал Индрек.

Силле повернула голову и усмехнулась.

— Здравствуй, здравствуй, Индрек! — тут же прозвучал ясный голос Мерле. — Скажи, Индрек, как тебе понравилась наша поездка?

— Очень! — сказал Индрек и ушел.

— Что ему тут нужно было? — удивилась Мерле. — Постоял возле меня и… пошел. Ин-те-рес-но!..

После обеденного перерыва Мерле влетела в помещение радостная и оживленная, уселась на свое место и, подперев ладонями подбородок, уставилась перед собой. Другие уже работали, а она все сидела и смотрела. Иногда улыбалась, встряхивала головой, поглядывала на подружек и продолжала думать.

— Ну, ты уже перестала работать! Даешь нам фору или как? — спросила Хийе.

Мерле повернулась к ней.

— Ты только представь, он остановил меня на лестнице, когда я шла в столовую, сам остановил и завел разговор о дверном замке. А я думала, что он уже забыл.

— Кто, Воотеле? — воскликнула Нийда.

— Почему Воотеле? Индрек.

— Врешь, — сказала Хийе. — Если кто кого и задержал, так не он тебя, а ты его.

— Но ведь он заходил сюда перед обедом, стоял возле меня. Значит, хотел поговорить со мной…

«Если бы ты знала, Мерле, зачем Индрек подходил сюда, — думала Силле. — Тебе надо быть осторожнее в словах, чтобы не ставить себя в смешное положение. Индрек приходил сказать мне „здравствуй“. Мы не виделись с ним со вчерашнего дня. Если бы я сидела на твоем месте, Мерле, или там, где сидит Хийе, лицом к двери, то я бы видела Индрека всякий раз, когда он входит, и всякий раз это было бы подобно первой встрече. Ромео и Джульетта… Хм! Вовсе неплохо звучит, и совсем не сентиментально, и не слишком романтично или неподходяще для современного человека…»

Упавшая на руку конфета вернула Силле к действительности. Через стол на нее с упреком смотрела Мерле.

— Ты что, не слышишь?.. Ты же знаешь Индрека лучше, вы живете в одном доме, скажи, есть у него инструменты, чтобы врезать в дверь замок, или мне надо самой найти их?

— Спроси у Индрека. Откуда мне знать.

— Спросить у него — это вернее, — согласилась Мерле. — Дело в том, что если бы у Индрека были инструменты, то после работы мы с ним отправились бы ко мне домой посмотреть, какой нужен замок, потом в магазин, потом к Индреку за инструментами и сразу назад. Быстро отделались бы от этой заботы. Скажи, Силле, как ты думаешь, должна я отблагодарить Индрека за эту работу? Ну, позвать в кино, или пригласить в кафе-мороженое, или просто в кафе, или, может, хватит одного «спасибо»?

«В кино!.. В кафе?.. — поразилась Силле. — Значит, замок — это вроде ракеты-носителя, которая выводит на орбиту. Смотри, какая она ловкая, Мерле! Тут я здорово отстаю от нее. Интересно, понимает ли Индрек, что замок для Мерле только предлог? Зачем замок, если Мерле живет в двухкомнатной квартире вместе с родителями? Запирать от родителей свою комнату?.. Невероятно! Оскорбительно для них и для себя.

Но может, разговоры о замке для Мерле просто слова, так же как и разговоры о том, чтобы бросить школу и остаться работать, — лишь бы раззадорить девочек. Когда Индрек входит, на него поглядывают все девочки, и почему бы их не подразнить — мол, послушайте, все слушайте: ваша симпатия сегодня придет ко мне, и я пойду к нему, и мы оба отправимся в магазин, а после этого будет поход в кино, или в кафе-мороженое, или просто в кафе… Так оно и есть, смотри, как ее взгляд перескакивает с одной девочки на другую: мол, все ли обратили внимание, какие у нее с Индреком дела. А есть ли дела? Хийе решила, что Мерле врет. Может быть, и в самом деле врет?»

— Так что ты думаешь, Силле? — нетерпеливо напомнила о своем вопросе Мерле.

— И об этом ты должна спросить у него самого, — сказала Силле. — Может, он хочет обедать в ресторане на двадцать втором этаже гостиницы «Ви́ру» или предпочитает на самолете «Таллин — Кингиссеп» пососать карамелек, а может, просто пойдет в диетическую столовую.

Мерле оскорбленно прищурилась. И замолчала.

И Силле почувствовала себя неловко. И откуда берутся на языке такие колкости? Уже второй раз. Что это значит?

После работы Силле и Нийда вышли вместе с фабрики. Индрек стоял неподалеку от ворот на тротуаре. Впервые Силле видела, что он кого-то ждет. И Воотеле стоял там же и рассматривал ползавшую по ладони букашку.

Индрек направился к Силле и зашагал рядом с ней так, будто они всегда шли с работы вместе.

«Врала Мерле, Хийе права», — подумала Силле и тут же забыла и про Мерле и про ее слова.

Индрек заговорил о телеграмме, которую он обнаружил в почтовом ящике.

— Стоило тебе тревожить своих родителей, да еще в отпуске, — сказал Индрек, но без упрека в голосе. — Я не привык, чтобы кто-нибудь, кроме мамы, обо мне беспокоился. Но, оказывается, это иногда просто здорово — почувствовать то же. Спасибо тебе!

Дальше они шли молча. С ними и Воотеле — с божьей коровкой на ладони, и Нийда — чуть поотставши от него.

Хорошо было вот так идти, рядышком. На острове Индрек сказал: «С тобой можно хоть полсвета обойти». И с Индреком тоже можно было бы идти бесконечно. Идешь, и словно бы уже некуда спешить, потому что самое важное на свете рядом с тобой.

Силле прислушалась к себе. Воскресный день! Самое воскресное воскресенье! И жившая по-будничному улица преобразилась, и шедшие навстречу люди в рабочей одежде, с хозяйственными сумками в руках, и проносившиеся мимо грузовики с панелями, и самосвалы с песком. И трамвай, выстукивавший ритм какой-то веселой польки. А когда же высадили вдоль обочины эти цветы? Как красиво сочетается их темно-синяя окраска с белизной известковых плит тротуара? И посадили их не сегодня. Странно, уже две недели дважды в день проходишь тут, а видишь цветы впервые только сейчас.

Воотеле и Нийда отстали. Божья коровка, наверное, не хотела улетать, и Нийда пересадила ее к себе на руку.

Силле и Индрек остановились на углу улицы подождать их. Силле перекатывала носком туфельки отломившийся от плитняка камешек и рассуждала про себя: вот бы спросить у Индрека, чем он всегда занимается после обеда и по вечерам, почему его никогда не видно? Получить ответ на эти вопросы — не пустое любопытство. Раньше — может быть, но теперь просто неестественно не знать об Индреке все, все…

Интересно, о чем он сейчас думает? Может, тоже рассуждает, не спросить ли и ему о чем-то? Или вспоминает вечер в темном лесу, когда он сказал: «Силле, знаешь… ты…»

— Скажи, что за человек эта Мерле?

Силле перестала перекатывать камешек и быстро вскинула голову. Неужели это спросил Индрек?

Он смотрел на нее, дожидаясь ответа.

Силле пожала плечами: что она знает о Мерле! Хийе и Мерле только год назад, после слияния параллельных классов, стали учиться с ними.

— Обычная. И нее есть хорошая подружка — Тийю, она уехала с родителями в Карпаты. С другими Мерле водится мало.

— Не знаешь, какие у нее отношения с родителями?

— Никогда не спрашивала, и сама она тоже не говорила. А что?

— Ничего. Не пойму, зачем ей врезать замок в свою комнату. За этим должно стоять что-то серьезное. Ты была у нее дома?

— Нет.

— Жаль. Тогда ты ничего не можешь сказать. Ну ладно, придется выполнить ее просьбу. Если ты и Нийда свободны сегодня, давайте зайдем к ней. Хорошо? Воотеле уже обещал.

Значит, все-таки Мерле не врала. Значит, Индрек действительно подошел к столу из-за Мерле, хотел поговорить с ней, но постеснялся девочек и прежде всего ее, Силле. А потом остановил Мерле на лестнице, и Мерле задавала свои глупые вопросы из чистого торжества. Сперва разрушила квартет, а теперь…

— Ой, ветер дует. Холодно! — вздрогнула Силле. — Забыла кофточку в гардеробе.

Она бросила Индрека на углу улицы и бегом кинулась назад. Нийда и Воотеле следили за божьей коровкой, которая наконец-то взлетела, и не заметили пробежавшую Силле.

26

Силле бежала так, будто за ней гналась нечистая сила.

«Ну вот, получила теперь? — ругала она себя. — Фантазерка. Невесть чего намечтаешь, а потом распускаешь нюни».

Ну, слез-то, конечно, не будет. А жалко. Страшно жалко.

Только вот ведь какое дело: жалко тебе, а другим — радость. Но почему именно другим должно быть больно, а тебе хорошо?

Кое-кто еще и эгоист, оказывается. Ясно! Мама и папа хотели поехать в Крым вместе с дочерью. А ты? Твое желание было для тебя важнее всего, и оно должно было взять верх.

Эгоистка ты. Эгоцентрик.

С Индреком живешь в одном доме с самого рождения. Он твой сосед. Одноклассник. Но тебе, эгоистке, конечно, этого мало. Надо, чтобы он, кроме тебя, ни с каким другим человеком не имел дела.

Как это «ни с каким другим человеком», если речь идет о твоем кровном враге, который рушит все твои начинания, все мечты?

Ну вот, уже и «кровный враг»! Да ты набита эгоизмом! Человек сразу становится для тебя кровным врагом, если он хочет вести свою, а не твою линию. Вот-вот — твоя линия лучше. Вы — первые, передовые. Но — будь честной! — вышла бы ты одна в передовые? Мерле смогла бы. Сегодня она обошла третий квартет, а Лууле и подавно. Но Хийе не смогла бы в одиночку стать первой. Да и Нийда, наверное, тоже… Но все вместе смогли. Вот! В этом и есть смысл твоего квартета. Вместе вы сделаете больше.

Ах, какая новость! Великое дело — Америку открыла.

Но это совсем другое. Душа-то болит не поэтому.

Так тебе и надо! Привыкла, чтобы все было по-твоему. И если что не так, сразу бежать. Ребята ждут сейчас тебя на улице, а ты несешься со всех ног. Выставляешь себя на посмешище.

Силле с ходу остановилась. Надо же, какую грубую ложь сморозила! За кофточкой ринулась! Даже соврать как следует не можешь. Ничего не поделаешь, надо возвращаться, пока Индрек не догадался, что она солгала.

Силле повернулась и медленно пошла назад.

«Ну и странная же, — думала она про себя, качая головой. — Честное слово, странная. Врешь, убегаешь, потом начинаешь выговаривать себе».

Разве ты неженка? Это неважно, что ты единственный ребенок в семье. Ты уже с четвертого класса убираешь свою комнату и моешь полы, а с шестого класса, когда мама зашивалась с работой, готовишь еду. Какая же ты после этого неженка!

И этот Ромео… Ты ему так не говорила. Никому ты не говорила о нем так. Только себе. Но мало ли что человек говорит себе. Неужели нельзя помечтать? Рассказать себе сказку?

Ладно, сказки сказками, но что касается Мерле, то… она самый настоящий враг…

Силле увидела Индрека, который вместе с Нийдой и Воотеле шел ей навстречу. Ноги задрожали, и снова появилось желание убежать. Но она не сделала этого. Даже прибавила шагу. Заметив, что Индрек очень внимательно и пытливо смотрит на нее, она улыбнулась. И еще издали крикнула:

— Вы только подумайте, какая рассеянная! У меня сегодня кофточки-то и не было. Хорошо, а то бы до самой фабрики добежала.

— Ребята хотят пойти к Мерле, — сказала Нийда.

— Счастливого пути! — бросила Силле через плечо ребятам и спросила у Нийды: — Ты рассказала об утренней истории с газетой и о том, как Мерле чуть было не перессорила весь наш квартет?

— Говорила.

Силле взяла Нийду под руку и сказала Индреку и Воотеле:

— Уж простите, но не можем пойти с вами к Мерле.

— Я пойду, — нерешительно проговорила Нийда. — Я обещала Воотеле.

Силле отпустила руку подруги.

— Если так, то конечно, — произнесла она, — идите.

— Может, ты все же передумаешь? — спросил Индрек. — Как же мы без тебя? Всюду вчетвером… Не пойти вроде неудобно, человек же просит помочь. Другого времени у меня просто не будет, ты же знаешь, Силле… А потом можно было бы что-нибудь придумать. Скажем, в кино пойти или в кафе-мороженое…

— Меня Мерле не приглашала, — сказала Силле. — До свидания!

Торопливо, не оглядываясь, она заспешила прочь.

Только в дверях Дома искусств Силле оглянулась. Индрек и Нийда с Воотеле не пошли за ней.

Вошедшему с улицы выставочный зал казался полутемным. В нем, кроме группы грузинских туристов, было всего несколько посетителей: какой-то бородатый молодой человек в очках, женщина с девочкой и престарелая пара.

Силле освободилась от напряжения и направилась к задней стене зала. Тут висели картины Рейбаса «Тихое море» и «Излучина реки». Уже третий раз приходила Силле на эту выставку из-за этих двух акварелей.

Какая необычная вода! Просвечивает до самого дна. Даже песок виден, если вглядеться. Никакой ряби. Хотя вон там вода вроде бы колыхнулась от крыла пролетевшей чайки. Тишина. Безмолвная, безветренная тишина. Покой.

Забыв обо всем, Силле разглядывала в едва различимых желтовато-серых и беловато-голубых тонах море и зеленоватую речную воду. И как же удается человеку нарисовать так воду — всего лишь кисточкой, мокрой акварельной кисточкой. С помощью какого волшебства художник создал эту воду и это небо? Глянешь на этот светящийся простор и кружится голова — такая беспредельность. Хотя знаешь: тут, под этим едва видимым слоем краски, всего-навсего бумага, непросвечивающаяся, плотная белая бумага.

Какой великолепный мастер этот Рейбас! Вот если бы так уметь! Хотя бы только малую малость!

Тогда бы помчалась домой и нашла бы краски. Тогда на первом же занятии художественного кружка сама разложила бы свои работы перед Пророком Муз, без вопросов и напоминаний…

Но для этого надо родиться художником.

Экскурсия подошла к акварелям Рейбаса. Силле повернулась, чтобы уйти, но оказалась лицом к лицу с фабричной художницей.

Юта Пу́рье еще в дверях заметила Силле в глубине зала и подумала, что надо будет отдать ей часть только что купленного в киоске рисовального угля. Но Силле стояла перед картиной как завороженная, и художница тогда не стала мешать ей.

— Нравится Рейбас? — спросила Юта Пурье.

— Особенно вода и небо.

— А самой удается море?

— Мне? — покраснела Силле. — Ну что вы, я бы не смогла, — пробормотала она.

— Надо попытаться. Интереса ради. Не море, так деревья, лес, природу надо писать.

Юта Пурье разрезала ногтем коробку с углем, взяла оттуда несколько палочек, завернула их в бумагу и протянула Силле.

— Можно было бы попробовать что-нибудь ими нарисовать, — сказала она и добавила: — Просто так. А когда будет готово, вместе посмотрим, что получилось.

«Ну что ж, от нечего делать можно попробовать, — думала по дороге домой Силле. — И раньше случалось без учительского задания кое-что рисовать».

Захватив с собой краски, бумагу, бутылку для воды, Силле отправилась к морю. Небо прояснилось, люди высыпали на улицу. На каждой скамейке кто-то сидел, Силле пришлось уйти очень далеко, чтобы найти место, где никто не мешал.

Чем дальше она шла и чем больше смотрела на синевшую рядом спокойную гладь воды, тем сильнее было искушение самой нарисовать море таким же глубоким и небо таким же высоким, как у Рейбаса. С каждым шагом укреплялась надежда, что она это сможет, росло нетерпение взяться за дело.

Наконец она увидела впереди на безлюдном берегу плоский камень и почти побежала к нему.

Быстро увлажнила лист бумаги, развела краску, и кисточка заскользила по белой поверхности, обращая ее в море и небо.

Первый скомканный лист полетел на землю. Через некоторое время второй. Третий оставался нескомканным чуть дольше. Но и его постигла участь предыдущих листов.

Силле сунула кисточку в бутылку с водой, подтянула колени к подбородку и мрачно уставилась на море.

«Ну ладно! — сказала она наконец себе. — Один-то рисунок ты должна сделать. Какой бы он ни получился».

Под вечер, вернувшись не в настроении домой, она сунула альбом в стол и даже не глянула на свое море.

27

Поздним вечером, когда Силле дописала письмо родителям и положила его вместе с газетной вырезкой в конверт, звякнул дверной звонок. Силле засомневалась, не ослышалась ли она. Прислушалась, больше не звонили. Но в коридоре за дверью вроде бы кто-то был.

Силле побежала и открыла дверь.

С нижней площадки на нее смотрел оторопело улыбавшийся Индрек.

— Ах, ты все-таки дома! У меня… ну, эти… как их — спички кончились, — сказал он, поднимаясь по лестнице. — Хотел вскипятить чай. Если есть, дай взаймы?..

Силле принесла коробку спичек и подала Индреку.

— Спасибо! — сказал он, но уходить не уходил.

— Не стоит! — ответила она.

Индрек вертел коробок.

Силле поправила носком туфли коврик для ног.

— Вот ведь, — говорил Индрек, — ужасно захотелось чаю, а как его вскипятить, если нет спичек.

— Бывает, — вздохнула Силле. — У нас так часто с солью, не заметишь, как она вся вышла…

— Я завтра верну тебе спички, — пообещал он.

Индрек не спешил уходить, несмотря на свое большое желание вскипятить чай.

— Не надо возвращать, — сказала Силле. И хотя она подумала, что теперь пора бы и распрощаться, но тоже не уходила.

Индрек подкидывал коробку со спичками и вскользь бросал на Силле беглые взгляды.

Силле опять подвинула ногой коврик и не сводила глаз с носка туфли.

— Ну ладно, я пойду, — произнес Индрек и не сдвинулся с места.

— Хорошо, — сказала Силле, повернулась к Индреку боком и принялась стирать пальцем пыль с дверной филенки.

Индрек медлил.

— До свиданья! — Силле ступила в прихожую.

Прежде чем она успела притворить дверь, Индрек сказал:

— Послушай, Силле, почему ты не пошла с нами? Мы…

— Ах да! — быстро перебила его Силле. — Что же это я хотела… Что же это я должна была… Ах да! Спокойной ночи!

Она торопливо захлопнула дверь и прижалась к ней лбом.

Назойливый звон будильника прервал сон как раз на том месте, когда Силле вместе с дельфинами нырнула к затонувшему в Черном море судну и собиралась открыть заросшую морской травой каюту.

С большим усилием открыла Силле тяжелые сонные веки.

Половина пятого! Всего!

Она протянула руку, чтобы нажать кнопку звонка, как вдруг вспомнила, в чем дело. Одеяло было откинуто в сторону, и Силле выскочила из постели.

Накануне вечером Силле решила, что завтра рано утром она попробует рисовать угольными палочками, которые ей дала Юта Пурье.

Из окна их рабочего помещения виднелся кусочек старой городской стены с двумя башенками. Силле еще тогда подумала, что можно нарисовать хорошую картину, если бы только суметь. Теперь она хотела нарисовать углем именно этот вид. Раннее утро она считала самым подходящим временем: не мешают любопытные.

Площадка перед фабричными воротами была пустынной. Силле забеспокоилась: а впустит ли ее вахтер в такую рань?

Рябая, в белом халате, женщина протирала куском скомканной газеты окно, которое отделяло ее каморку от проходной. Молча она взяла у Силле сумку и поставила ее на полку. Лишь бросила беглый взгляд на бумагу для рисования, которую Силле сворачивала в трубку. Продолжая протирать окно, вахтерша крикнула вдогонку Силле:

— В другой раз не делай брака. Недосыпать вредно для здоровья.

«Откуда она знает о браке?» — смутилась Силле и шмыгнула во двор.

Раннее солнце заглянуло в зал и залило его ослепляющим светом. Непривычной была эта яркость, странной необычная тишина.

Пробираясь между ящиками к окну, Силле откашлялась и затянула:

— Когда сияет солнце…

— Уже-е-е! — раздался вдруг чей-то недовольный и хриплый спросонья голос.

Силле застыла на месте. Никого видно не было.

Затем кто-то громко зевнул, чьи-то руки оперлись о край стола, и наконец из-за коробок появилось заспанное лицо Мерле! Она потянулась, еще громче зевнула и посмотрела на часы.

— Что это? — Мерле поднесла часы сперва к одному, затем к другому уху. — Тикают! Сколько на твоих?

— Четверть шестого.

— Чего так рано? — Мерле протерла глаза и снова потянулась.

— А ты чего?

— Я? Я… — смутилась Мерле. — Мама уехала четырехчасовым поездом в командировку. Пошла провожать и…

Мерле не смотрела на Силле. Она терла кулаками глаза, пыталась зевнуть и кончила без запинки:

— А чего туда домой? Еще проспишь…

И тут же Мерле перевела разговор.

— А как ты сюда попала? — спросила она и, дожидаясь ответа, быстро сказала: — Меня не хотели пропускать — ночью, говорят, тут делать нечего, с этими детьми, мол, одни неприятности, и пошло и пошло. Едва вставила, что из-за неприятностей и пришла, что в пятницу допустили брак и вот теперь, до работы, надо исправить его. Так что твой брак даже на пользу пошел.

Мерле усмехнулась.

— Но ты-то почему в такую рань?

— Хотелось порисовать, — неохотно призналась Силле.

— Ночью? — всплеснула руками Мерле.

— А во время работы, по-твоему, лучше? — спросила Силле, подходя к окну и разворачивая бумагу.

— Да не-ет, — зевнула Мерле.

Через некоторое время Силле услышала за спиной ровное, глубокое дыхание. Вскоре и оно исчезло за мягким шорохом угольной палочки.

Силле кончила рисунок и разглядывала его вблизи и издали. «Занятно! — решила она. — Пророк Муз мог бы позволить нам рисовать на занятиях углем. Да и ради собственного удовольствия можно было бы порисовать иногда угольной палочкой. Занятно! Но показывать Юте Пурье тут нечего».

Силле положила поверх рисунка другой лист, как учила художница, и отнесла рисунок на полку.

Когда Силле вернулась, Мерле еще спала. Голову она склонила на руки и так сладко сопела, что и Силле захотелось подремать. Но времени уже не осталось: в любую минуту могли явиться девочки.

— Мерле, проснись! — негромко позвала Силле.

Сопение на какое-то время прервалось и продолжалось снова.

— Мерле! Сейчас придут на работу!

Силле положила руку ей на плечо. Мерле испуганно вскрикнула, вскочила, наткнулась на стул Хийе и с грохотом опрокинула его. Она испуганно оглядывалась. Ее трясло, будто от холода. Увидев Силле, попыталась улыбнуться.

— Ты? Ой, как я испугалась.

Мерле подняла стул, снова посмотрела на Силле и опять улыбнулась.

— И тебя испугала. Прости! Но я… даже не знаю, чего я испугалась. Твоя рука просто… Может, подумала, что крыса. Однажды у бабушки…

Силле остановила ее:

— Сейчас придут девочки. Причешись.

Мерле поблагодарила. Другим действительно незачем знать, что она тут спала, и вообще…

— Кому какое дело, что мы пришли так рано, — сказала Силле.

— Ну да!

Мерле уже смеялась. И тут же спросила: не согласилась бы Силле ночевать у нее?

— Родителей у тебя дома нет, все равно, где спать, — объяснила она. — У меня просто непробудный сон. Будильника я вообще не слышу, и если меня не разбудить, то просплю до обеда. Стыдно опаздывать.

В голосе Мерле не было искренности. Силле внимательно глядела на нее.

— Чего смотришь? Не веришь, что ли?

— А разве отец не может разбудить? Его что, нет дома?

Мерле ответила, что мамин муж уходит на работу к шести. Тут явились девочки и разговор прервался.

В течение получаса Мерле еще нескольких девочек звала ночевать.

Никто не соглашался. Хийе сказала, что скорее солнышко взойдет с запада, чем отец позволит ей ночевать у чужих. Нийда отказалась, третья девочка сказала, что не уснет в незнакомом месте, четвертая приняла за шутку предложение Мерле, так как не могла поверить, чтобы человек не слышал будильника.

Силле вспомнила, что и она сама после отъезда родителей не могла проснуться по будильнику. До сих пор боится проспать и каждый вечер ставит будильник на перевернутое ведро.

— И Тийю в Карпатах! — вздохнула Мерле. — Первое опоздание мне, может, и простится, но когда они пойдут косяком, тогда — прощайте, девочки!

Силле вновь уловила в ее голосе фальшь и не поверила.

28

Эндла Курма остановилась в конце стола.

Силле с интересом ожидала ее слов: бригадир обязательно выскажется по поводу распавшегося квартета. Вчера она этого не сделала. Сегодня же сновала как челнок и только сейчас внесла последние результаты вчерашнего дня в график.

Силле посмотрела на стену, цифры были слишком мелкими, чтобы увидеть издали, сколько вчера Мерле уложила коробок. Сама Мерле об этом не говорила.

Эндла была суровой. Она проследила, как Мерле складывает коробку, затем — как то же самое делает Хийе, и выпалила:

— Снова перестроились! Вы не в песочнице играете. Без разрешения бригадира нельзя ничего предпринимать. Думаете, если о вас написали в газете, то вам уже не нужен бригадир, что вы все знаете и умеете сами?.. Нет, дорогие мои, порядок есть порядок.

Мерле примирительно улыбнулась бригадиру и спросила:

— Вы довольны нашей работой?

— Смотрите, какие колоссальные цифры вы вписали в табель, — сказала Хийе.

— Надо делать столько, сколько от вас требуется, — сухо отрезала бригадир.

— Как это понимать? — удивилась Силле. — А если мы сделаем больше, чем требуется? Сделаем столько, сколько можем?

— Кому нужна ваша спешка? Она приводит к браку. Ясно. Главное, не делайте меньше положенной нормы. Чтобы не было нареканий. Ясно?

Кивая, Силле повторяла:

— Главное, делать такую малость, какую требуют. Ясно. Чтобы не было нареканий. Ясно.

Эндла Курма вроде бы хотела еще сказать что-то, но тут за ней явилась Вейнике.

Силле подошла к графику, увидела цифру 102 рядом с именем Мерле, скользнула по цифре 82 — столько коробок уложила Ингел — и вернулась на свое рабочее место. Работу она делала нехотя, медленно.

Значит, главное, чтобы не было нареканий. И ни одного доброго слова за вчерашние сто четырнадцать коробок. Неужели верить своим глазам и ушам? Бригадиру нет никакого дела до того, что Ингел расфасовала только восемьдесят две коробки, а они здесь — по сто четырнадцать.

Если перевести в проценты, то это будет… Сто двадцать шесть процентов — вот что такое их сто четырнадцать коробок. Великолепно! Просто замечательно! Если бы Эндла Курма хоть словом обмолвилась об этом, тогда бы можно было понять, что она ценит их усилия. Похвалы не надо. Спасибо, проживем. Но заслуженную оценку дать нужно.

А она:

«Главное, не делайте меньше положенной нормы. Чтобы не было нареканий. Ясно?» Чтобы… чтобы… чтобы…

Теперь Хийе может встать, потянуться и сказать, что она пойдет и немного походит, посмотрит, что там другие делают… Столько, сколько требуется, она может сделать и так, шутя. Их норма явно взята с потолка, потому что раньше до них не было временных фасовщиц.

Лишь машина делает столько, сколько ей положено. Только робот. Человек — не машина, человеку требуется шевелить мозгами. Но выходит, что этот новоиспеченный начальничек был бы рад, если бы вместо девочек за столами сидели роботы и роботихи. Уложит каждый свои девяносто коробок конфет и… точка. Просто и ясно. А если бы некоторые роботы-малыши стали делать столько же, сколько большие роботы, и если бы они уложили по сто четырнадцать коробок, то Эндла Курма сразу же отправила бы их в ремонт. Мол, гляньте, что стряслось с этими безумными: они делают столько, сколько могут, а не столько, сколько положено.

— Здравствуйте! Как у вас дела?

Возле Силле остановилась заведующая участком.

— Спасибо! Хорошо! — быстро ответила Мерле.

— Вас в газете так хвалят!.. — продолжала заведующая. — Ваш бригадир Эндла Курма сказала мне, что вы не всем довольны.

— Ничего подобного, очень довольны, — возразила Мерле.

— Мне кажется, что нас тут не принимают всерьез, — сказала Силле. — Почему нас не поставили работать в цех? Может, мы укладывали бы там столько же коробок, сколько и молодые укладчицы.

Заведующая участком слушала Силле с интересом. Хотя на ее лице, казалось, было написано: «Слышали мы и раньше шестнадцатилетних подростков, которые считали, что родившиеся до них люди вообще не умеют вести земные дела».

И тогда заведующая участком сказала, что временной бригадой очень довольны, что сразу видно: производственная практика не прошла для них даром. Что их принимают очень даже всерьез, потому что из этой бригады фабрика надеется получить существенное пополнение и именно поэтому их взяли на работу. В цех их не могли поставить, потому что ни в одном цехе нет такого количества свободных мест для двадцати пяти девочек. Что недавно закончили монтаж новых современных конвейеров, на которых в будущем станет работать, возможно, и кое-кто из их бригады. Что же касается молодых фасовщиц, которые работают на ручной укладке в цехе, то…

Заведующая подошла к висевшим на стене показателям, изучила их, вернулась и закончила:

— Норма укладчиц трюфелей за смену — сто восемь коробок.

— Сто восемь! — воскликнула Мерле и вскочила с места. — Девочки, мы на высоте! Мы делаем даже больше! Ур-р-р-аа!

Заведующая участком засмеялась:

— Хорошо! Продолжайте работать! Но если у вас тут будут какие-нибудь сложности или возникнут планы, сразу же обращайтесь к бригадиру.

Заведующая ушла.

— Поняли, в чем дело? — спросила девочек Хийе и наклонилась к соседке: — Вот так, Мерле, не самовольничай! В этом смысле ты еще не на высоте.

«Так что жаловаться и беспокоиться нет причины, — подумала Силле. — Мы на высоте. Но почему сознание этого уже не радует? Другие девочки довольны. Значит, я не на своем месте? Мерле хочет остаться работать на фабрике. Хотя, бывает, она срывается. Но главное, она знает, чего хочет. Один самый существенный вопрос в жизни для Мерле ясен: она знает, где будет работать. А я? Неужели и мне придется быть всю жизнь фасовщицей? Ага! Сомневаюсь, колеблюсь, не уверена в себе. У каждого человека должна быть такая работа, о которой можно сказать без всякого колебания: „Только эта и никакая другая“. До аттестата зрелости остался всего год. Один год для поисков, взвешиваний и решения. И если за это время сама не найдешь, придется идти на консультационный пункт за советом. Хорошо, если бы там стояли электронно-счетные машины, которые за несколько секунд выберут тебе подходящую работу! Ведь решить вопрос о настоящей работе для себя иногда бывает столь же трудно, как найти среди сотен миллионов людей своего Ромео. Но причем здесь Ромео? Как причем? Ромео и работа — для счастливого человека всегда единственные. Но Имре Лойк сказал, что у некоторых в работе нет своего единственного счастья, так же как и в любви. А у меня?»

29

В коридоре к Силле подошел Воотеле:

— Через несколько минут тебя будет ждать во дворе человек на первой скамейке возле фонтана.

У Силле заколотилось сердце. Зовут на свидание. Первое приглашение. Она была абсолютно уверена, что это Индрек, но все же прикрылась равнодушием, спросила:

— Кто будет ждать?

— Не велено говорить ничего, кроме того, что в руках у него будет сегодняшняя «Но́орте Хя́яль», — тихо объяснил Воотеле.

Силле улыбнулась: зачем Индреку держать в руках «Ноорте Хяяль»? Значит, зовет не он. Кто же?

— Пусть лучше приходит сюда!

— Не может.

— Почему?

Воотеле пожал плечами.

— Почему? Разве он не здешний?

Воотеле огляделся, будто боялся, что кто-нибудь услышит, и подмигнул Силле.

— Кто же он такой? — удивилась Силле.

— Я же сказал: с газетой в руках.

Перед глазами Силле почему-то возник Виханди из механического. Нет, тот бы не стал фокусничать с газетой. Такая шутка подходит Ринальдо. А что он хочет сказать? Опять вспомнил какой-нибудь пошлый анекдот?

— Спасибо, не хочется! — сказала Силле.

Но так как Воотеле настаивал — он старался ревностно выполнить поручение, — то Силле наконец смилостивилась.

— Ладно. Чтобы не было ошибки — «Ноорте Хяяль» могут читать и другие люди, — пусть он держит газету вверх ногами.

— Чтобы все видели это?

— Сколько их там ходит у фонтана, а из окон не видно. Так что пусть перевернет газету. И паролем будет: «Китайский — это китайский. Ничего не понимаю». Так он должен мне ответить.

Воотеле старался разъяснить ей, что солидность и чувство человеческого достоинства ущемляются подобным условием.

— Так же как и у меня, когда я ни с того ни с сего очертя голову бегу на свидание неизвестно с кем, — сказала Силле. — Пусть сам идет сюда, и все.

— Нет, он просил…

— Ну, тогда…

— Ладно, ладно!

Воотеле отступил.

Силле не сразу пошла на свидание. Сперва глянула из окошка в коридоре. Возле фонтана действительно кто-то сидел. Лицо скрывала развернутая газета. Как он держал ее, отсюда видно не было.

Силле вышла во двор.

Газету держали вверх ногами.

Силле уселась на скамейку и глянула на солнышко.

Газета рядом зашуршала: ее сложили. Но пароль сказан не был.

— Ну и делов с тобой, прежде чем удастся поговорить, — произнес Индрек.

— А просто прийти и поговорить нельзя?

— Просто с тобой не выходит. Не успеешь рта раскрыть, как тебя уже нет.

— Так уж и нет?

— Знаешь, Силле…

У Силле прервалось дыхание. Голос Индрека опять прозвучал так же, как на острове, в вечернем лесу. Силле повернулась к Индреку.

— Я уже давно хотел сказать тебе…

Он поднял глаза, их взгляды встретились, Индрек смутился и умолк. Затем кашлянул и продолжил:

— Ах да! О чем это я хотел сказать? Ваша Мерле собирается на неделю перебраться в общежитие. Что у нее там стряслось дома?

Опять Мерле! И чего только он не знает о ней.

Силле снова подставила лицо солнцу.

— Она боится, что будет просыпать по утрам. Мать уехала в командировку.

— Вот почему! — удивился Индрек. — Но при чем тут замок? Что-то не сходится.

— Это, может быть, совсем другое дело. А ты врезал замок?

— Нет.

На языке у Силле вертелся вопрос, чем же увлекательным они занимались у Мерле, если на замок не осталось времени. Вопрос вертелся, вертелся на языке, пока не вырвался.

Индрек безмолвно уставился на Силле, какое-то время молчал, прежде чем нерешительно заговорил:

— Ты странная, Силле. Все простое и ясное настолько усложняешь, что хоть караул кричи. Все. И Нийда кое в чем плохо на тебя действует.

— Ах, ты это хотел мне сказать? Спасибо! Очень интересная встреча была.

Силле вскочила со скамейки.

30

Напротив окна сонно шелестела липа. За ней, упершись в серое небо, дремали темные сосны. И дом спал. И все люди спали. И все вещи.

Только у Силле не было сна. Она лежала на постели, разглядывала тусклое небо, неподвижные сосны, прислушивалась к сонным липам и думала о том, что по милости Воотеле она осталась без подружки. А Индрек озадачен и, несмотря на весь свой ум, не может понять, зачем Мерле выдумала всю эту историю с замком.

И вдруг Силле охватило сожаление, что она не поехала вместе с родителями. Первый раз пожалела об этом. И тут же упрекнула себя в слабости.

Но самокритика не помогла, чувство одиночества и беспокойства не ушло. Она поднялась, взяла уголек и стала рисовать видневшиеся деревья за окном.

«Смотри-ка, вполне приличный получился рисунок! — разглядывая его, решила она. — Пожалуй, лучшее из всего, что я сделала, во всяком случае, мне кажется так».

Удовлетворенно забралась под одеяло и мигом уснула.

Ее разбудил долгий и резкий в ночи звонок. Силле вскочила и опустила ноги на пол.

В доме снова стояла тишина, напряженная от колотящегося сердца тишина. Дрожащей рукой она включила свет и посмотрела на часы. Два.

Пронзительный звонок опять заполнил комнату, и из-за двери донесся тревожный голос:

— Силле! Силле! Открой! Скорее!

Силле побежала к двери.

— Кто там?

— Я. Скорей открой! Ну скорее же!

— Кто «я»?

— Мерле!

Силле дрожащей рукой открыла дверь. Мерле влетела в переднюю, захлопнула дверь и проверила замок.

— Закрыто! — вздохнула она облегченно, попыталась улыбнуться, но вместо этого расплакалась.

— Что с тобой?

Силле обняла ее, повела в свою комнату и усадила в кресло-качалку.

— Разреши, я посижу у тебя до утра? — попросила Мерле. — Ты иди спать, а я посижу.

— Что случилось, Мерле? Да говори же!

Мерле уцепилась за Силле и просила не открывать дверь. Силле ничего не понимала.

— Почему ты убежала из дома? Что ты сделала?

— Я? — крикнула Мерле и, не отрывая глаз от двери, вполголоса и быстро продолжала: — Каждый раз, когда мама уезжает в командировку, ее муж притаскивает коньяк и кто знает еще какое пойло. А потом начинает шуметь, дебоширить… Сегодня я привязала дверь веревкой, все равно ворвался. Ужас, как я испугалась…

Мерле била дрожь. Пережитый страх и боязнь, что отчим может прибежать к ней, заставили ее выпалить то, что она до сих пор старательно скрывала.

Силле оторопела. Мерле привязала дверь веревкой… Индрек не приходил к ней… Ужас, как превратно мы иногда думаем о других. Бедная Мерле! Какая мужественная! Вела себя как ни в чем не бывало. Пускала пыль в глаза, болтала об акселерации и подсказках.

Силле обняла Мерле, коснулась головой ее щеки и прошептала:

— Я не впущу его. Я тоже боюсь пьяных. Они будто не нормальные люди, а… идиоты или… как испорченные роботы.

Мерле теребила пуговицу наспех надетого домашнего халата. Стыд не давал ей взглянуть на Силле.

— Послушай! — сказала она, не поднимая глаз. — Я тут наговорила всякого… Надеюсь, ты не поверила всему?

— Я в горячке и не слышала, что ты говорила, — соврала Силле. — Ты сказала вроде, что можешь проспать утром.

— А если другие у тебя спросят?

— Разве им такой ответ недостаточен?

Силле перенесла свою постель в комнату родителей, а Мерле постелила на своей кушетке.

— В этой комнате ты будешь жить, пока не вернется из командировки твоя мама. А если раньше приедут мои родители, то будем жить вдвоем. Спокойной ночи!

Утром Силле проснулась, чувствуя, что ее трясут за плечо.

— Вставай же! Как же ты сама просыпалась?

Силле протерла глаза.

Возле кровати стояла Мерле.

Взгляд Силле задержался на Мерленом платье-халате.

— Сейчас, сейчас! — Силле побежала в свою комнату. — Сейчас найду тебе все, что нужно.

Она выбрала из стопки мохнатое полотенце с самой веселой расцветкой, достала самое красивое белье.

Две недели Силле варила кофе только себе. Сегодня она готовила на двоих.

Ею двигало сейчас желание сделать так, чтобы Мерле было хорошо, сделать все, что в ее возможностях. Старательно зажарила яичницу, вытащила для бутербродов все, что у нее было.

Но Мерле безучастно следила за хлопотами Силле.

Силле считала, что это от потрясения. А держится она молодцом. Другая бы плакала или отчаивалась. А Мерле нахохлилась и молчит.

Почему у Мерле при этом нет-нет да и мелькнет неуловимая враждебность к ней, этого Силле объяснить не могла. «Наверное, это я слишком чувствительна», — решила Силле.

Она достала из шкафа новый бирюзовый костюм и принесла на кухню, где стояла гладильная доска.

— Ах, оставь! — сердито остановила ее Мерле, когда Силле приложила к ней юбку.

Но Силле и не подумала оставить. Она ловким движением надела юбку Мерле через голову, помогла натянуть жакет и сама застегнула его. Потом подвела Мерле к зеркалу.

— Посмотри, как эта бирюза идет к твоим глазам.

Хотя Мерле старалась не показать своего удовольствия, все же радостная улыбка выдала ее.

Счастливая Силле смотрела на вертевшуюся перед зеркалом Мерле. Вон как у нее опять порозовели щеки, в ее красивых глазах нет уже и в помине грусти.

Вдруг Мерле опять сникла.

— Так мы еще и опоздаем, — хмуро бросила она.

В гардеробе фабрики они встретили Хийе, и Мерле опустила глаза. Кто-то из девочек спросил, почему Мерле нарядилась в платье Силле.

— Почему ты думаешь, что это мое платье? — в ответ спросила Силле.

— Так тебе же подарили такое бирюзовое на майские праздники.

— Почему ты думаешь, что такой костюм купили только мне? — снова спросила Силле.

Мерле передернула плечами и, нахмурившись, рванулась вверх по лестнице. Промчалась, не заметив сидевшего на подоконнике Индрека.

Индрек посмотрел вслед Мерле, затем уставился на Силле. «Что с ней?» — спрашивал его взгляд.

— Все в порядке. Она ночевала у меня, — сказала Силле и хотела пройти мимо Индрека.

— Вот как! — Индрек загородил ей дорогу. — Надо будет сегодня же врезать замок в ее дверь.

— Это не поможет, — покачала головой Силле. — А мы уже договорились, что она пока поживет у меня.

Брови Индрека слегка сошлись. Он хотел еще что-то сказать, но подошла Хийе, и разговор оборвался. Девочки вместе пошли в зал.

— Ну-у! — обиженно протянула Хийе. — Значит, таким образом ты собираешься вернуть Мерле в наш квартет? Кто же у кого ночует за это?

— Я ночую у Силле, — неожиданно для обоих прозвучал голос Мерле, которая стояла вверху, на лестнице.

Силле изумленно смотрела то на одну, то на другую.

— Что с вами? Вы с ума сошли?

— Почему с ума? — обрезала Мерле. — Я уже с самого утра думаю, что… Если вы, девочки, не против, я могу вернуться в квартет.

Голос Мерле смягчился, стал неуверенным, когда она через мгновение продолжала:

— Если ты, Силле, хочешь этого, то… то… Ты сегодня так стояла за меня, и я все это время думала, что не следует ли мне…

— Ах, в благодарность? — улыбнулась Силле. — За то, что я стану тебя будить? — добавила она сразу, как только заметила взгляд, который Мерле метнула в сторону Хийе.

— Я… не совсем уж так, — в замешательстве говорила Мерле. — Я, во всяком случае, думала… Я решила…

— Может, решила, что я так думала? — короткий смешок Силле прозвучал резко. — Если уж решила, что будешь работать отдельно, то и работай сама за себя. То, что мы живем теперь вместе, к делу отношения не имеет.

— Думаешь? — нерешительно спросила Мерле.

— Что тут думать? И вообще… Возвращение в квартет зависит не только от меня. У нас есть бригадир… Но прежде надо спросить у Нийды и Хийе. И, честно говоря — ты только не обижайся, — мы не очень хотим твоего возвращения. Завтра ты снова передумаешь.

— Да, никогда не знаешь, что ты выкинешь в следующую минуту, — добавила Хийе. — К тому же, обижайся или не обижайся, а втроем мы укладываем куда больше, чем раньше вчетвером.

Мерле не обиделась. Даже засмеялась. Засмеялась широко, обхватила Силле и крепко сжала ее.

— Когда-нибудь я расскажу, почему мне сейчас важно поработать одной, — сказала она и, напевая, побежала к своему рабочему месту.

31

Силле освободила в своем стенном шкафу место для вещей Мерле. В обеденный перерыв Мерле съездила домой за одеждой. Ринальдо свозил ее туда и обратно на мотоцикле.

Силле оставила Мерле укладывать вещи в шкаф, а сама побежала в магазин.

Когда она вернулась домой и проходила мимо двери Индрека, то вдруг услышала в его квартире голос Мерле.

— Ой! Силле уже пришла. Так я пойду, — сказала она.

Ноги у Силле налились свинцом.

«Раз, — беззвучно произнесла она и подняла левую ногу. — Два… — ступила она правой ногой. — Три… четыре… пять… шесть… Сколько же ступенек у этой лестницы! Восемь…»

Дверь в квартиру Индрека все еще не открывалась.

Девять и десять… Вот, значит, оно, то, чего можно было ожидать, но о чем Силле до сих пор отказывалась думать. Индрек уже давно тянется к Мерле. Силле стало стыдно, так стыдно, что, стараясь вырваться из этого удушающего состояния, она устремилась вверх по лестнице, влетела в комнату, бросилась ничком на кровать родителей и зарылась лицом в подушку.

И в конце концов, если она, Силле, вообще что-нибудь значит для Индрека, говорила она себе, то пусть в одном доме с ним живут и ходят с ним разговаривать хоть двадцать Мерле. Отношение Индрека от этого не изменится, если он не какой-то безвольный флюгер. Если же она, Силле, для Индрека соседка, приятельница, товарищ по школе, ну, тогда… однажды появится кто-нибудь и тот, для кого она станет Джульеттой. Непременно, потому что для каждого, как говорят, на свете есть кто-то еще.

«Но кто скажет, что есть такой человек и для меня? — спросила она и тут же подумала, что у нее нет даже ни сестры, ни брата. — Может, я рождена на этот свет для одиночества? Вполне может быть. Бывают же такие люди».

Хотя сердце ее горело огнем, она усмехнулась: одиночка… это значит — исключительная. Чем человек исключительнее, тем труднее встретить ему подобного себе.

Силле отнесла сумку на кухню и стала выкладывать покупки на стол.

Вскоре вернулась взволнованная Мерле.

— Можешь себе представить: позвонили из редакции! Из редак-ции, редакции газеты. Просили передать Индреку Пармасу… этому самому нашему Индреку, что…

— Из редакции, Индреку? Кто звонил?

— Какой-то сотрудник из молодежной газеты. Мол, будьте добры, напишите записку товарищу Пармасу, если его сейчас нет дома, чтобы он сразу же пришел в редакцию. Он очень нужен сегодня.

«В редакцию?» Значит, после работы он ходит в редакцию!

Мерле сказала:

— У тебя такой вид, будто ты и в самом деле не знаешь, что Индрек и есть тот самый «У. Кареда», который написал о нашей бригаде.

— Кто? Индрек?

Брикет рыбного филе выпал из рук Силле и шлепнулся на пол.

— Кто сказал, что это он?

— Никто не сказал.

Мерле оказалась проворнее Силле и, опередив ее, подняла брикет.

— Никто не сказал, — повторила она. — Сама решила. Имре Лойк говорил, что для понимания жизни требуется алгебра. Уравнение с одним неизвестным я разрешила вмиг. Так что Икс, этот мистер Икс, или «У. Кареда», есть не кто иной, как Индрек. Яснее ясного: во-первых, ему позвонили из редакции, во-вторых, никто из посторонних, не фабричных, до появления этой заметки у нас в бригаде не появлялся, в-третьих, кто другой стал бы писать только о тебе? — Мерле рассмеялась. — Вот так! Ничего другого и знать не нужно. Но как он покраснел, чудило, когда я ему сказала о звонке из редакции, совсем как девчонка. Куда мне этот айсберг положить?

Силле взяла у Мерле брикет.

— Представь себе, он хочет быть журналистом, — пощелкала языком Мерле. — Из нашей школы станут выходить разного рода деятели. Подожди, у тебя рыба течет…

Она взяла пачку из рук Силле. Начала разворачивать ее над раковиной и продолжала:

— Ну а я в самом деле, без шуток, хотела бы остаться работать на фабрике. И немедля! Если бы это мне только удалось! Потому и хочу работать одна, чтобы у них было обо мне ясное мнение. Но об этом пока никому ни слова — молчок! Я верю только тебе, ты мне не конкурент, потому что тебе никто не позволит оставить школу…

— А тебе?

— Об этом в другой раз. Я сказала еще Индреку, только тебе и ему. Но другим — не сметь! Не то, если все бросятся, у меня ничего не выйдет. Так. Что мы теперь будем делать с этой рыбой? Пожарим или что?

32

Силле сидела у себя в комнате за столом: карандаш между пальцев, голова зажата руками. Не сводя глаз, смотрела на белый листок бумаги, который лежал перед ней.

Несколько дней тому назад Юта Пурье пригласила Силле к себе и попросила изготовить для свадебного стола Эндлы Курма гостевые карточки. Сама Юта Пурье собиралась рисовать большие веселые рисунки, которые будут развешаны на стенах свадебного зала. Говоря об этом, она подала Силле бумагу и сказала:

— Прошу! Это список гостей и кое-какие сведения о них. Тут краски и кисти, здесь резинка, бумага…

Силле попятилась.

— Вы что… не хотите? — Художница огорчилась. — Или нет времени? Я боюсь, что сама не смогу в срок управиться со всем.

— Разве я сумею? — засомневалась Силле. — Я никогда не имела с этим дела, и вообще… вдруг у меня не получится.

Юта Пурье ободряюще улыбнулась:

— А я верю, что вы справитесь. Бояться тут нечего. И терять тоже. Можно только победить.

Она сунула Силле в руки бумагу, кисти и краски. Когда Силле вышла от Юты Пурье, сердце у нее колотилось от радости: взрослый человек, художник, доверил ей, школьнице, свою работу.

И теперь она сидела над этой работой. Бумага была уже разрезана на карточки, которые смотрели на нее своими белыми, чистыми листочками. Что нарисовать на них?

«Что-нибудь юмористическое, если получится», — посоветовала ей художница.

А если у этого, стоящего первым в списке, пятидесятилетнего рыбака-спортсмена и завмага Антса Лу́нда нет чувства юмора? Нарисуешь, например, на его карточке удильщика, который вытащил из воды рыбину такую большую, что она оказалась в несколько раз больше самого рыбака, когда, может, в жизни этот самый Антс Лунд ловит только мелочь. Ведь он же примет рисунок за насмешку и вместо улыбки будет упрекать свою жену за то, что она разболтала о нем всему свету. И за свадебным столом окажется мрачная супружеская пара.

Силле продолжала читать список гостей и нашла там фамилию молодого человека восемнадцати лет. Столько, сколько Индреку.

Где сейчас Индрек? Поехал вместе с фабричными ребятами на состязание по ночному ориентированию? Наверное, поехал.

Силле вздохнула. Она надеялась, что вместе с Мерле в дом придет ясность в отношениях между ней, Силле, и Индреком. Но Мерле жила у нее уже четыре дня, и все оставалось по-прежнему.

Хотя нет, не совсем по-прежнему. Индрек теперь чаще останавливался возле их стола, спрашивал о работе или справлялся о том, что пишут Силле родители. Дома по вечерам из его квартиры доносилось насвистывание, а на лестнице слышался удивленный голос тетушки Метс: она спрашивала, разве Индрек нанялся дворником, что теперь по вечерам запирает входную дверь, а рано утром открывает.

Мерле вроде бы уже и не проявляла интереса к Индреку. По крайней мере, не говорила о нем больше.

Силле прислушалась к себе. Полного спокойствия не было. Это, конечно, из-за гостевых карточек! Получатся ли они такими, чтобы Юта Пурье осталась ими довольна? Попробуем!

Что же нарисовать на карточке этого восемнадцатилетнего молодого человека? Перед глазами встали силуэты Эндлы и ее суженого на берегу. Рядом два молодых человека. А почему бы и нет!

Хотя лучше нарисовать одинокую чайку над морем. Именно — одинокую чайку.

Вместе с идеей пришло спокойствие, которое все росло, пока не обернулось вдохновением. Как же здорово — думай, ищи, а потом радуйся, глядя, как рука переносит на бумагу твои идеи. Если бы всегда, всю жизнь выполнять такую работу!

Но вот карточка была готова, и восхищение улеглось. Такое происходило в последние годы с каждым ее рисунком. Еще не высохшие работы она видела такими, какими хотела их видеть. Когда же творческий пыл угасал, Силле смотрела на рисунок с разочарованием: «Ах, не получилось! Я просто ничего не умею. На следующий год запишусь в танцевальный кружок».

— Задается! — говорили ей в глаза участники изокружка и за глаза тоже.

Бесконечно терпеливый Пророк Муз хвалил ее и продолжал учить рисовать.

Но Силле считала: если человек не может рисовать так, чтобы у того, кто смотрит, становилось на душе приятно, чтобы у него появилась тоска по хорошему, красивому и совершенному, как, например, перед акварелями Рейбаса, картинами Ра́йди или графикой Юриса, то пусть и бумагу не марает. Пускай и дальше иллюстрирует школьную стенгазету. А ходить в изокружок? Что ж, человеку ведь нужно чем-то заниматься. Но пусть этот человек и не помышляет сравнивать свои поделки с произведениями Рейбаса и Райди. И к следующей осени пусть присмотрит себе новое занятие.

Так Силле решила.

Силле сидела за столиком, зажав губами кисточку. Первые четыре карточки она отложила в сторону с мыслью, что эти жалкие, детские рисуночки придется потом переделать. Перед ней была пятая карточка, которая должна была указать за столом место какой-то двадцатилетней девушке, студентке.

А солнце тем временем уже прошло свою третью четверть пути. Уже лучи его трепетали в листьях липы, на подоконнике и готовились заглянуть в комнату.

«Уже?! — удивилась Силле. — Скоро вечер, а сделано так мало».

За окном что-то зашуршало, затем показался целлофановый пакетик с клубникой, привязанный к рогульке. Пакетик никак не соскакивал с палки на подоконник. Его осторожно стряхивали.

Муж тетушки Тийны? Или сама тетушка Тийна? Вернулись с огорода… Или сынишка Метсов?

Силле сняла с бельевой палки пакетик и выглянула за окошко.

Индрек!

— Ты разве не на соревнованиях? Почему?

— Как почему? Маме сегодня первый раз разрешили прогулку во дворе.

— Выздоровела? Ой, Индрек! А я и не знала!

Улыбающиеся глаза Индрека стали серьезными.

— А что ты вообще знаешь обо мне или… хочешь знать? Ну, ладно. Пойду варить варенье, пока не забыл, как это делается. Сегодня собрал с грядок первый урожай.

Он помахал рукой и, держа раздвоенную бельевую палку, как Нептун трезубец, направился длинными шагами к подъезду.

— Индрек!

Он остановился.

Силле держала в руке пакетик с клубникой.

— Спасибо!

Индрек улыбнулся.

Силле отступила от окна в комнату. Теперь крикнул Индрек:

— Слушай, если это не секрет, чем ты там занимаешься?

Силле облокотилась на подоконник и объяснила.

— Хорошая практика! — решил Индрек. — Успеешь к завтрашнему дню?

— Куда там! Хорошо, если справлюсь к воскресенью.

— Ладно, я умею ждать. Тогда я в понедельник или вторник позову тебя с собой. Грядки полны цветов и замечательных ягод. Сегодняшние — это первые. Так что успеем. До свиданья!

— Обязательно пригласи! До свиданья!

Силле снова уселась за стол…

В понедельник, перед работой, Силле направилась прямо на шестой этаж. И рисунки углем, и нарисованный на берегу морской пейзаж, и кое-какие ранние работы она тоже захватила с собой: заодно переживать и волноваться.

Дверь ателье была открытой, и Юта Пурье на месте. Без долгих разговоров Силле разложила перед ней на столе гостевые карточки. Художница начала с интересом рассматривать их. Каждую карточку рассматривала с каким-то особым вниманием. И безмолвно.

И только после седьмой или восьмой карточки сказала:

— Для одного гостя вы нечаянно сделали две карточки.

— Это намеренно. На выбор. И не для одного, а примерно для половины.

Художница подняла голову, внимательно посмотрела на Силле и снова перевела взгляд на карточки.

Для Силле последовала долгая мучительная пауза.

«Сказала бы хоть слово! — просила про себя Силле. — Что ей стоит — одно только слово! Эту карточку она разглядывает так долго… И эту… Но лицо ничего не выдает: нравится или нет? Всего четыре карточки отложила. Неужели другие и впрямь не нравятся? Хотя эта карточка должна пройти. И эта…»

Юта Пурье не спешила.

Наконец — Силле показалось, что прошла вечность, — художница положила на предыдущие пять еще одну карточку, а остальные вернула Силле.

Девчонку обдало холодом.

— Передайте все Эндле Курма. Кроме этих шести. Пусть она сама выбирает из тех, что по две, на свой вкус. Но справились вы хорошо. Молодец! И спасибо!

И тогда Силле развернула бумагу и вынула свои рисунки и акварели.

— Ого! — воскликнула Юта Пурье.

Она поднялась, ловким движением раскидала на полу акварели и рисунки, и снова для Силле наступила напряженная пауза.

— Молодец! — Юта Пурье собрала рисунки и вернула Силле. — Кем вы хотите стать?

— Пока не знаю.

— Красками, как мне кажется, вы владеете.

Глаза у Силле округлились и губы задрожали.

— Что вы имеете в виду?.. — Взгляд ее отыскал возле окна городские пейзажи Юты Пурье. — Но у меня… Я же не умею так! — выпалила она наконец.

— Готовым мастером никто не родится. Задатки у вас есть, и если еще хватит трудолюбия… Чего же больше? Точная специальность? За время, какое остается у вас для решения, прояснится и она. А в отношении института, где эту специальность приобретают… Будете готовиться, примут. Я не сомневаюсь.

— Думаете?

Этим единственным словом-вопросом Силле освободилась от мучавшей ее неуверенности, робости и неведения. И весь чудесный мир красок разом закружил ее.

Силле выбежала за дверь, села на верхнюю ступеньку лестницы, прижала карточки к груди и засмеялась беззвучно, счастливо.

Тут ее и нашла Мерле.

— Скорее, Силле! — крикнула она. — Звонили из проходной. Там тебя ждут.

— Меня? Кто?

Интересно, зачем Индрек зовет ее к проходной в рабочее время? Удивилась Силле и как была — с карточками в руках и рисунками под мышкой — побежала вниз по лестнице.

Еще издали она увидела в дверях проходной две знакомые фигуры — мама с папой! Ой, какие они загорелые! Как коврижки!

Силле припустилась бегом.

Как они смотрят на нее! Изучают! Вот мама повернулась к отцу — что-то сказала ему. Отец кивнул. Ну конечно, теперь, после долгого отсутствия, они видят, что их дочь уже взрослая. Поэтому они так и смотрят.

А ты, глупая, ведешь себя как ребенок, бежишь навстречу им, будто малютка, раскинув руки.

От этой мысли Силле почти остановилась. Она поправила свободной рукой косынку в красный горошек и выскальзывающие из-под руки рисунки и пошла дальше шагом. Шла размеренно, с достоинством взрослого человека. Шла и удивлялась: неужто уже прошел месяц? Будто всего неделя промелькнула. И вот сейчас мама спросит: как ты все это время жила? И отец тоже: что делала? Они помнят, что она им писала, и подумают: а стоила ли эта месячная работа, и самостоятельная жизнь, и поездка на остров, и прочая всякая всячина одной прекрасной поездки на юг?

Хорошо, если бы они так подумали! Еще лучше, если бы они это еще высказали! Потому что тогда… Во! Тогда можно будет без всякого вступления объявить: «Знаете, откуда я сейчас иду и что мне сейчас сказали то, о чем я, если вспомнить, вроде бы и сама иногда подумывала?»

Одно уже это стоит и двух поездок на юг! Конечно! Потому что некоторые люди не находят единственной и верной дороги даже за всю свою жизнь.

Теперь мама прошла в двери, шагнула вниз на одну ступеньку, потом на другую…

Степенный, по-взрослому, шаг Силле сбился, и она снова припустилась бежать…

Примечания

1

Легендарный герой одноименной исторической повести классика эстонской литературы Э. Бо́рнхёэ (1862–1923). Повесть рассказывает об историческом восстании эстонского народа в Юрьеву ночь 1343 года против немецких поработителей.

Content

Сильвия Труу
Месяц как взрослая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Примечания