Кристин Ханна

Светлячок надежды

Бенджамину и Такеру, которые каждый день открывают мне истинное значение любви. Моей семье – Лоренсу, Дебби, Джулии, Маккензи, Лауре, Лукасу и Логану. Все вы поддерживаете меня на моем пути, и наши воспоминания. И наконец, моей маме. Мы по тебе скучаем

Kristin Hannah

FLY AWAY

© 2013 by Kristin Hannah

© Фотография на обложке lanterns©www.etsy.com/shop/treasureagain

© Гольдберг Ю., перевод на русский язык, 2013

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2014

Издательство Иностранка®

Пролог

Согнувшись пополам, она сидит в кабинке туалета; на щеках ее высыхают слезы и подтеки от туши, старательно нанесенной несколько часов назад. Ей незачем здесь находиться, тем не менее она здесь.

Скорбь – коварная штука; она приходит и уходит, словно незваный гость, которому невозможно указать на дверь. Она жаждет этой скорби, хотя никогда не признавала ее. В последнее время только скорбь кажется реальной. Она вдруг понимает, что думает о своей лучшей подруге намеренно и теперь, и все последнее время, потому что ей хочется плакать. Она словно ребенок, который расчесывает ранку и не может остановиться, хотя знает, что будет больно.

Она пыталась преодолеть одиночество, на самом деле пыталась. И теперь пытается, пусть и по-своему, но иногда один-единственный человек становится для вас опорой в жизни, не дает упасть, и без его поддержки вы рискуете сорваться в пропасть, независимо от того, сколько у вас осталось сил и с каким упорством вы стараетесь удержаться на краю.

Однажды – очень давно – она шла в темноте по улице Светлячков и в эту худшую ночь в своей жизни нашла родственную душу.

Так все и началось. Больше тридцати лет назад.

Талли-и-Кейт. Ты и я против остального мира. Лучшие подруги навек.

Но рано или поздно все заканчивается, правда? Ты теряешь любимых людей, и нужно найти силы, чтобы жить дальше.

Я должна отпустить прошлое. Попрощаться с улыбкой.

Это будет нелегко.

Она еще не знает, что уже сделала выбор; через несколько мгновений все изменится.

1

2 сентября 2010 г., 22:14

Она чувствовала, что опьянела. Чудесное ощущение, словно тебя завернули в теплое после сушилки полотенце. Но когда она пришла в себя и увидела, где находится, это ощущение исчезло.

Она сидела в кабинке туалета, согнувшись пополам, и слезы высыхали у нее на щеках. Сколько она здесь пробыла? Она медленно встала и вышла из туалета, прокладывая себе путь через многолюдное фойе театра и не обращая внимания на неодобрительные взгляды, которыми ее провожали нарядные люди, пившие шампанское под сверкающей люстрой девятнадцатого века. Должно быть, фильм уже закончился.

На улице она скинула свои лакированные туфли-лодочки и, не обращая внимания на накрапывающий дождь, прямо в дорогих тонких чулках пошла по мокрому тротуару к дому. Кварталов десять, наверное. Она дойдет, да и такси в такое время все равно не поймаешь.

На Вирджиния-стрит ее внимание привлекла розовая вывеска «МАРТИНИ-БАР». Снаружи, у входной двери, стояли несколько человек – курили и болтали, укрывшись от дождя под козырьком.

Поклявшись себе, что пройдет мимо, она все-таки свернула к бару, толкнула дверь и вошла. Проскользнула в темное, заполненное людьми помещение и двинулась прямо к длинной барной стойке из красного дерева.

– Что будете заказывать? – спросил худой бармен с экстравагантной внешностью; волосы у него были цвета мандарина, а металла на физиономии было больше, чем болтов и гаек в отделе скобяных изделий универсального магазина «Сирс».

– Текилу, неразбавленную.

Выпив первую порцию, она заказала еще одну. Громкая музыка успокаивала. После второй порции она принялась раскачиваться в такт музыке. Люди вокруг нее оживленно переговаривались и смеялись, и она на мгновение почувствовала себя такой же, как они.

На соседний табурет сел мужчина в дорогом элегантном костюме. Мужчина был высок и хорошо сложен, со светлыми, аккуратно подстриженными и уложенными волосами. Вероятно, банкир или юрист в солидной корпорации. И конечно, слишком молод для нее. Ему явно не больше тридцати пяти. Интересно, давно он здесь ошивается, высматривая самую красивую женщину в зале, чтобы подкатить к ней? И сколько уже выпил порций – одну или две?

Наконец он повернулся к ней. По выражению его глаз она поняла, что мужчина ее узнал, и это доставило ей удовольствие.

– Могу я вас угостить?

– Не знаю. А что вы можете мне предложить? – Кажется, у нее заплетается язык. Это плохо. И мысли путаются.

Его взгляд скользнул вниз, с ее лица на грудь, потом снова остановился на лице. Откровенный взгляд, лишенный всякого притворства.

– По меньшей мере, выпивку.

– Обычно я не пью с незнакомыми людьми, – солгала она. В последнее время в ее жизни были только незнакомцы. Все остальные – те, кто был ей небезразличен, – забыли о ней. Она почувствовала, что успокоительная таблетка начинает действовать. Или это текила?

Мужчина ласково коснулся ее подбородка, и она вздрогнула. Для того чтобы дотронуться до нее, нужна смелость – в последнее время на это не отваживался никто.

– Я Тони, – сказал он.

Она заглянула в его голубые глаза и еще острее почувствовала груз своего одиночества. Когда ее в последний раз хотел мужчина?

– Я Талли Харт.

– Знаю.

Он поцеловал ее. Губы у него были чуть сладковатыми от какого-то ликера и сигарет. А может, от марихуаны. Ей захотелось окунуться в чисто физическое наслаждение, раствориться в нем, словно карамель. Забыть о том, что все пошло наперекосяк в ее жизни, и о том, почему она оказалась в подобном месте, одна среди толпы незнакомцев.

– Поцелуй меня еще, – сказала она, ненавидя себя за жалобные, просительные интонации. Таким был ее голос, когда в детстве она стояла у окна, прижавшись носом к стеклу, и ждала возвращения матери. «Что со мной не так?» – спрашивала та маленькая девочка у всех, кто соглашался ее слушать, но никогда не получала ответа. Талли протянула к мужчине руки, обняла, но, когда он поцеловал ее и прижал к себе, почувствовала, что из глаз полились слезы, остановить которые она не в силах.

3 сентября 2010 г., 2:01

Талли покинула бар последней. Двери со стуком захлопнулись за ней, неоновая вывеска зашипела и погасла. Начало третьего, и улицы Сиэтла были пусты и безмолвны.

Нетвердой походкой она двинулась к дому по мокрому тротуару. Ее поцеловал мужчина – незнакомый, – и она заплакала. Жалобно. Неудивительно, что он пошел на попятную.

Дождь обрушился на нее, и она мгновенно вымокла до нитки. Ей захотелось остановиться, поднять голову и глотать воду, пока не захлебнется.

Это было бы неплохо.

Ей показалось, что дорога домой заняла несколько часов. Добравшись наконец до дома, Талли проскользнула мимо швейцара, стараясь не встречаться с ним взглядом. А в лифте увидела свое отражение в большом зеркале.

О боже!

Ужасный вид! Темно-рыжие волосы – их уже пора подкрасить – напоминали воронье гнездо, тушь оставила следы на щеках.

Двери открылись, и Талли вышла из лифта. Ее шатало, и дорога до двери в квартиру показалась ей бесконечной, а ключ в замочную скважину удалось вставить лишь с четвертой попытки. Когда она наконец открыла дверь, голова у нее кружилась и боль вернулась.

По пути из столовой в гостиную Талли наткнулась на журнальный стол и едва не упала. В последнюю секунду ее спас отчаянный бросок к дивану. Облегченно вздохнув, она опустилась на пухлые белые подушки. Столик перед ней был завален почтой. Счета и журналы.

Она откинулась на подушки и закрыла глаза, размышляя о том, во что превратилась ее жизнь.

– Будь ты проклята, Кейти Райан, – прошептала она, обращаясь к лучшей подруге, которой больше не было рядом. Одиночество просто невыносимо. Но лучшая подруга умерла. Мертва! Вот с чего все началось. С потери Кейт. Неужели это так трагично? Талли начала оплакивать смерть лучшей подруги и так и не смогла вынырнуть из глубин скорби. – Ты мне нужна, – сказала она и закричала: – Ты мне нужна!

Тишина.

Голова Талли склонилась на грудь. Спала ли она? Возможно…

Открыв глаза, она затуманенным взором уставилась на груду почты на журнальном столе. В основном рекламная макулатура, а еще каталоги и журналы, которые ее теперь не интересуют. Талли отвернулась, но в последнюю секунду ее взгляд зацепился за фотографию.

Нахмурившись, она наклонилась вперед и сдвинула почту в сторону; под грудой конвертов обнаружился журнал «Стар». В правом верхнем углу обложки помещена ее маленькая фотография. К слову сказать, не самая удачная, не та, которой можно гордиться. Ниже снимка одно-единственное ужасное слово. Наркоманка.

Дрожащими руками она схватила журнал, лихорадочно листая страницы, нашла статью. Снова ее фотография.

Статья была короткой, меньше страницы.

ПРАВДА И СЛУХИ

Старение – непростой процесс для любой женщины, находящейся в центре внимания общества, но особенно труден он для Талли Харт, звезды известного в недавнем прошлом ток-шоу «Подруги». Мара Райан, крестная дочь госпожи Харт, дала эксклюзивное интервью нашему журналу. Мара Райан подтверждает, что пятидесятилетняя Харт в последнее время сражается с демонами, преследовавшими ее всю жизнь. По словам мисс Райан, в последние насколько месяцев Харт «с пугающей быстротой набирает вес», а также злоупотребляет алкоголем и наркотиками…

О боже… Мара?!

Предательство причинило ей такую боль, что стало трудно дышать. Талли прочла статью до конца и выронила журнал из рук.

Боль, которую она усмиряла столько месяцев и лет, вырвалась из заточения, и теперь Талли погружалась в такое темное одиночество, какое прежде ей было неведомо. Впервые в жизни она даже не могла представить, как выкарабкается из этой ямы.

Она с трудом поднялась на ноги и протянула руку за ключами от машины. Перед глазами все плыло.

Больше она так жить не может.

2

3 сентября 2010 г., 4:16

Где я?

Что случилось?

Я делаю несколько неглубоких вдохов и пытаюсь пошевелиться, но тело не слушается, даже пальцы рук.

Наконец мне удается открыть глаза. В них словно насыпали песок. В горле пересохло, так что я даже не могу сглотнуть.

Темно.

Рядом со мной кто-то есть. Или что-то. Оно грохочет – похоже на удары кувалды о металл. Вибрация сотрясает позвоночник, заставляет стучать зубы, отдается болью в голове.

Звук – скрежет и хруст металла – окружает со всех сторон. Он внутри меня, рядом со мной, снаружи – словно разлит в воздухе.

Удар, потом скрежет. Удар, потом скрежет.

Боль. Я чувствую, как она пронзает меня. Невыносимая, мучительная. И как только я чувствую и осознаю ее, все остальное перестает существовать.

Боль и приводит меня в чувство: голова буквально раскалывается, боль пульсирует в руке. Внутри у меня что-то сломано. Я пытаюсь пошевелиться, но от невыносимой боли теряю сознание. Очнувшись, повторяю попытку; воздух с хрипом вырывается у меня из груди. Я вдыхаю запах собственной крови, чувствую, как она течет у меня по шее.

Помогите! – Я пытаюсь позвать на помощь, но мою слабую попытку поглощает тьма.

ОТКРОЙТЕ ГЛАЗА.

Я слышу этот голос и чувствую огромное облегчение. Я не одна.

ОТКРОЙТЕ ГЛАЗА.

Не могу. Не могу сделать даже этого.

ОНА ЖИВА.

Тот же голос, на этот раз крик.

НЕ ШЕВЕЛИТЕСЬ.

Тьма вокруг меня смещается, колеблется и снова взрывается болью. Шум – что-то среднее между визгом пилы, вгрызающейся в древесину, и криком ребенка – наступает на меня со всех сторон. В темноте вспыхивают огоньки, похожие на светлячков, и при мысли о них мне почему-то становится грустно. Я устала.

РАЗ-ДВА-ТРИ – ВЗЯЛИ.

Я чувствую, как меня тянут и поднимают чьи-то холодные, невидимые во тьме руки. Я кричу от боли, но крик мгновенно затихает – а может, он звучит только у меня в голове.

– Где я?

Я ударяюсь обо что-то твердое и снова кричу.

ПОРЯДОК.

Я умираю!

Эта мысль обрушивается на меня так внезапно, что становится трудно дышать.

Я умираю.

3 сентября 2010 г., 4:39

Джонни Райан проснулся с тревожной мыслью: «Что-то случилось». Он сел и огляделся.

Смотреть было не на что – все как обычно.

Он в своем доме на острове Бейнбридж, в кабинете на втором этаже. Опять заснул за компьютером. Проклятие того, кто работает дома и один воспитывает детей. Днем времени на все не хватает, и приходится красть часы у сна.

Он потер усталые глаза. На мониторе компьютера рядом с ним застыло пиксельное изображение: уличный мальчишка сидит под мерцающей неоновой рекламой с сигаретой в руке, выкуренной почти до самого фильтра. Джонни нажал клавишу «Play».

На экране Кевин – уличная кличка Кудряшка – рассказывал о родителях.

– Им все равно, – пожав плечами, сообщил мальчик.

– Почему ты так уверен? – прозвучал голос Джонни за кадром.

Камера поймала взгляд Кудряшки – его глаза пылали болью и гневом.

– Ну, я же здесь, правда?

Джонни просмотрел эти кадры раз сто, не меньше. Он несколько раз говорил с Кудряшкой, но так и не узнал, где парень вырос, из какой он семьи и ждет ли кто-нибудь его вечерами, с тревогой вглядываясь в темноту.

Джонни хорошо знал, что такое родительская тревога, знал, что ребенок однажды может уйти в темноту и не вернуться. Именно поэтому он здесь днями и ночами работает над документальным фильмом о беспризорных детях. Может, если бы он лучше искал, задавал бы ребятам больше вопросов, то нашел бы ее.

Он всматривался в мелькающие на экране кадры. В тот вечер шел дождь, и бездомных ребят на улицах было мало. Тем не менее, когда на заднем плане мелькал женский силуэт, Джонни щурился, надевал очки и пристально вглядывался в экран. Мара?

Ни одна из девочек, с которыми он встретился, пока снимал фильм, не была его дочерью. Мара сбежала из дома и пропала. Джонни даже не знал, в Сиэтле она или нет.

Выключив свет в кабинете, он пошел по темному, тихому коридору. На стене слева висели многочисленные семейные фотографии в рамках с белыми паспарту. Джонни иногда останавливался и вглядывался в снимки, позволяя им увести его за собой, вернуть в счастливое прошлое. А иногда подолгу стоял перед портретом жены, неотрывно глядя на ее улыбку, некогда освещавшую для него этот мир.

Сегодня он не стал задерживаться возле них.

У комнаты сыновей Джонни остановился и приоткрыл дверь. Теперь, прежде чем лечь спать, он всегда так делал: заглядывал к своим одиннадцатилетним близнецам. Узнав, как стремительно может покатиться под откос жизнь, вы стараетесь защитить тех, кто остался рядом. Мальчики были в своих кроватях, спали.

Джонни облегченно выдохнул. Сам того не замечая, он перевел дыхание и шагнул к закрытой двери в спальню Мары. Здесь он не стал задерживаться. Он не мог заставить себя заглянуть в комнату и увидеть остановившееся время – это по-прежнему была комната его девочки, теперь необитаемая, в которой все осталось таким, как в тот день, когда Мара ее покинула.

Джонни прошел в спальню и закрыл за собой дверь. Комната была завалена одеждой, разными бумагами, а также книгами, которые он начинал читать и бросал, собираясь продолжить, когда жизнь войдет в нормальное русло.

По дороге в ванную Джонни стянул с себя рубашку, бросил в корзину для белья и посмотрел на свое отражение в зеркале. Иногда, глядя на себя, он думал: «Не так плохо для пятидесяти пяти», а иногда – как, например, теперь – «Уже?».

Он выглядел печальным главным образом из-за глаз. Волосы чуть длиннее, чем следовало бы, но в черной копне видны лишь едва заметные серебристые пряди. Вечно он забывает постричься. Джонни вздохнул, включил душ и шагнул под тугие струи обжигающе горячей воды, надеясь, что она смоет мрачные мысли. После душа он почувствовал себя бодрым, готовым начать следующий день. Смысла ложиться уже не было. Доспит как-нибудь потом. Он вытер голову полотенцем и натянул старую футболку с изображением группы «Нирвана», найденную на полу гардеробной, и потертые джинсы. Звонок телефона застал его уже в коридоре.

Стационарный.

Джонни нахмурился. На дворе две тысячи десятый год, и на домашний телефон теперь звонят редко.

И уж точно не в пять часов утра. В этот час могут прийти только плохие новости.

Мара!

Он бросился к телефону и схватил трубку:

– Алло?

– Могу я поговорить с Кэтлин Райан?

Проклятые рекламщики! Они что, не обновляют свои базы данных?

– Кэтлин Райан умерла почти четыре года назад. Вы должны вычеркнуть ее из списка контактов, – сдержанно ответил Джонни, ожидая стандартного вопроса: «У вас в семье решение принимаете вы?» Слушая молчание на другом конце линии, он все больше раздражался. – Кто говорит?

– Офицер Джерри Мелоун, полиция Сиэтла.

Джонни нахмурился.

– И вы звоните Кейт?

– У нас тут дорожный инцидент. На карточке в кошельке жертвы в качестве контактного лица при чрезвычайных ситуациях указана Кэтлин Райан.

Джонни присел на край кровати. В мире есть только один человек, у которого контактным лицом в случае чрезвычайной ситуации осталась Кэтлин Райан. Что, черт возьми, она теперь натворила? И кто сегодня хранит контактные телефоны в кошельке?

– Это Талли Харт, да? Управление автомобилем с состоянии алкогольного опьянения? Потому что если она…

– Я не обладаю этой информацией, сэр. В данный момент мисс Харт везут в больницу Святого Сердца.

– Как она?

– Не могу ответить на ваш вопрос, сэр. Вам следует поговорить с кем-нибудь из персонала больницы.

Джонни повесил трубку, нашел по Интернету телефон больницы и набрал номер. Потребовалось не меньше десяти минут, чтобы найти того, кто смог ответить на его вопросы.

– Мистер Райан? – переспросила женщина. – Насколько я поняла, вы ее родственник?

Джонни поморщился. Сколько времени прошло с тех пор, как он просто разговаривал с Талли?

Неправда. Он точно знает, когда это было.

– Да, – ответил Джонни. – Что с ней?

– Подробности мне не известны, сэр. Я лишь знаю, что в данный момент ее везут к нам.

Джонни посмотрел на часы. Если поторопиться, то он успеет на паром в пять двадцать и меньше чем через час будет в больнице.

– Я уже еду.

Он даже не понял, что не попрощался, пока не услышал в трубке гудки отбоя, и отключил телефон.

Потом схватил бумажник и снова взял трубку. Одной рукой он потянулся за свитером, другой набрал номер. Ждать пришлось долго, и Джонни вспомнил, что теперь раннее утро.

– Алло?

– Корин, прости, что так рано, но у меня чрезвычайные обстоятельства. Ты не могла бы забрать мальчиков и отвезти их в школу?

– Что случилось?

– Мне нужно в больницу Святого Сердца. Автомобильная авария. Я не хочу оставлять мальчиков одних, а отвезти их к тебе времени нет.

– Не волнуйся, – сказала она. – Буду у вас через пятнадцать минут.

– Спасибо, – поблагодарил Джонни. – Я твой должник. – Он выбежал в коридор и распахнул дверь спальни близнецов. – Одевайтесь, парни. Живее.

Оба мальчика сели в своих кроватях.

– Что? – переспросил Уильям.

– Мне нужно уйти. Корин заберет вас через пятнадцать минут.

– Но…

– Никаких «но». Вы едете домой к Томми. Возможно, Корин заедет за вами и после футбольной тренировки. Я не знаю, когда вернусь.

– Что случилось? – спросил Лукас, на его сонном лице появилось тревожное выражение. Они знали, что такое чрезвычайные ситуации, эти мальчики, и привычный порядок их успокаивал. Особенно Лукаса. Он весь в мать, заботливый и внимательный.

– Ничего, – коротко ответил Джонни. – Мне срочно нужно в город.

– Он думает, что мы маленькие. – Уильям откинул одеяло. – Пойдем, Скайуокер  [1].

Джонни нетерпеливо взглянул на часы. Уже пять ноль восемь. Чтобы успеть на паром в пять двадцать, надо поспешить.

Лукас выбрался из постели и подошел к нему, глядя на отца снизу вверх, спутанные пряди каштановых волос падали ему на глаза.

– Это Мара?

Разумеется, мальчики волнуются за сестру. Сколько раз им пришлось навещать маму в больнице? А теперь одному Богу известно, в какую беду могла попасть Мара. Они оба переживают за нее.

Джонни забыл, какими мнительными мальчики могут быть даже теперь, четыре года спустя. Трагедия наложила печать на всех. Он старался изо всех сил, но никакие его усилия не компенсируют мальчикам потерю матери.

– С Марой все в порядке. Это Талли.

– Что с Талли? – спросил Лукас; вид у него был испуганный.

Мальчики очень любили Талли. Сколько раз за последний год они просили Джонни поехать к ней и сколько раз Джонни находил какую-нибудь отговорку! Он почувствовал себя виноватым.

– Всех подробностей я еще не знаю, но как только выясню, то сразу же вам сообщу, – пообещал Джонни. – К приходу Корин соберитесь в школу, ладно?

– Мы не маленькие, папа, – сказал Уильям.

– Позвонишь нам после футбола? – спросил Лукас.

– Обязательно.

Джонни поцеловал их на прощание и схватил ключи от машины, лежавшие на столике в прихожей. Потом в последний раз оглянулся – два похожих друг на друга как две капли воды мальчика, волосы которых давно нуждались в стрижке, в просторных трусах и больших, не по размеру, футболках стояли в дверях и с тревогой смотрели на него. Джонни повернулся и пошел к машине. Им уже одиннадцать лет, и они в состоянии какое-то время побыть одни.

Он сел за руль, завел двигатель и поехал к переправе. На пароме он остался в машине и все тридцать пять минут сидел неподвижно, нервно постукивая пальцами по обтянутому кожей рулю.

В шесть десять он подъехал к автомобильной стоянке перед больницей и припарковался в пятне света уличного фонаря. До восхода солнца оставалось полчаса, и город был погружен в темноту.

Джонни вошел в знакомую дверь больницы и направился к информационной стойке.

– Таллула Харт, – мрачно сказал он. – Я родственник.

– Сэр, я…

– Мне нужно знать, в каком она состоянии, причем немедленно. – Голос его прозвучал так резко, что женщина подскочила на стуле, словно от удара током.

– О, – пробормотала она. – Минутку, я скоро вернусь.

Джонни отошел от стойки администратора и принялся расхаживать по холлу. Господи, как он ненавидит это место, эти так хорошо знакомые запахи.

Он опустился на неудобный пластиковый стул и стал нервно притопывать ногой по полу. Медленно текли минуты, и каждая еще глубже погружала его в пучину отчаяния.

За прошедшие четыре года он научился как-то жить без жены, его единственной любви, но это было нелегко. Он сумел заставить себя не оглядываться назад – воспоминания были слишком болезненными.

Но разве здесь, в больнице, он может не вспоминать? Они приезжали сюда на операцию, на химиотерапию и сеансы облучения; они с Кейт провели здесь вместе много часов, убеждая друг друга, что раку не победить их любовь.

Они лгали друг другу.

И приняли неизбежное тоже здесь, в больничной палате. Это было четыре года тому назад. Он лежал рядом с Кейт на кровати, крепко обнимая ее и стараясь не замечать, как похудела она за этот год борьбы за жизнь. Из плеера рядом с кроватью доносился голос Келли Кларксон  [2]. Таких моментов… кому-то приходится ждать всю жизнь.

Он помнил выражение лица Кейт. Боль была словно огонь, пожиравший ее тело. Болело все: мышцы, кости, кожа. Она принимала столько морфия, сколько осмеливалась – хотела полностью контролировать себя, чтобы не испугать детей. «Я хочу домой», – сказала она.

Он смотрел на Кейт, и в голове у него была одна мысль: «Она умирает». Правда всей своей тяжестью навалилась на него, и на глазах выступили слезы.

– Мои малыши, – тихо сказала она и засмеялась. – Конечно, они больше не малыши. У них уже выпадают молочные зубы. Кстати, за каждый нужно давать доллар. Для зубной феи. И обязательно фотографируй. И Мара. Скажи ей, что я понимаю. В шестнадцать лет я тоже злилась на мать.

– Я не готов к этому разговору, – сказал он, ненавидя себя за слабость. И увидел разочарование в ее взгляде.

– Мне нужна Талли, – сказала Кейт, удивив его. Его жена и Талли Харт всю жизнь были лучшими подругами – до тех пор пока не рассорились. Последние два года они не разговаривали, и в это время у Кейт обнаружили рак. Джонни не мог простить Талли ни саму ссору, в которой виновата была она, ни то, что ее не было рядом, когда Кейт так нуждалась в ней.

– Нет. После того как она с тобой поступила? – с горечью сказал он.

Кейт повернулась и придвинулась к мужу; Джонни видел, как ей больно.

– Мне нужна Талли, – повторила Кейт, на этот раз тише. – Она с восьмого класса была моей лучшей подругой.

– Я знаю, но…

– Ты должен простить ее, Джонни. Если я могу, значит, и ты сможешь.

– Она тебя обидела.

– А я ее. Бывает, что даже лучшие подруги ссорятся. Перестают отличать главное от второстепенного. – Кейт вздохнула. – Поверь, теперь я знаю, чтÓ главное, и она мне нужна.

– А почему ты думаешь, что она придет, если ты позовешь? Прошло столько времени.

Кейт улыбнулась, превозмогая боль.

– Она придет. – Кейт погладила его по щеке, заставила взглянуть ей в глаза. – Ты должен присмотреть за ней… потом.

– Не говори так, – прошептал он.

– Она не такая сильная, какой хочет казаться. Ты это знаешь. Обещай мне.

Джонни закрыл глаза. Все эти годы после смерти жены он старался изо всех сил, чтобы преодолеть горе и создать для своей семьи новую жизнь. Он не хотел вспоминать тот ужасный год, но разве это возможно, особенно теперь?

Талли-и-Кейт. Они были лучшими подругами почти тридцать лет, и, если бы не Талли, Джон не встретил бы любовь всей своей жизни.

С той самой секунды, когда Талли вошла в его обшарпанный кабинет, Джонни был буквально загипнотизирован ею. Ей исполнилось всего двадцать, и она была полна страсти и огня. Она хотела получить работу на небольшой телестудии, которой он тогда руководил. Джонни думал, что влюбился в нее, но это была не любовь, а что-то иное. Скорее, волшебные чары. Она была ярче и живее всех, с кем ему приходилось встречаться. Стоя рядом с ней, ты чувствовал себя так, словно после нескольких месяцев пребывания в темноте вдруг оказался на солнце. Джонни сразу понял, что она добьется своего и станет известной.

Когда Талли познакомила его со своей лучшей подругой, Кейт Муларки, которая рядом с ней выглядела серой мышкой, мусором, плывущим на гребне волны Талли, он почти не обратил на нее внимания. И только через несколько лет, когда Кейти осмелилась поцеловать его, в глазах этой женщины Джонни увидел свое будущее. Он помнил, как они впервые занимались любовью. Они были молоды – ему тридцать, ей двадцать пять – но невинной была только Кейти. «Так бывает всегда?» – тихо спросила она его тогда.

Любовь пришла к нему неожиданно, Джонни был к ней совсем не готов. «Нет, – даже тогда он не мог лгать ей. – Не всегда».

Поженившись, они издалека наблюдали за стремительной карьерой Талли на ниве тележурналистики, но, несмотря на то что их жизненные пути разошлись, женщины оставались близкими, как сестры. Они почти ежедневно звонили друг другу, и Талли приезжала к ним чуть ли не каждые выходные. Когда Талли отказалась от работы в телесетях и вернулась из Нью-Йорка в Сиэтл, чтобы сделать собственное ток-шоу, то попросила Джонни стать продюсером передачи. Это были счастливые годы. Успешные годы. Пока рак и смерть Кейти не разбили все вдребезги.

Теперь Джонни не мог удержаться от воспоминаний. Он закрыл глаза и откинулся на спинку стула. Он знал, когда все начало разваливаться.

На похоронах Кейт, почти четыре года назад. В октябре 2006-го. Он и Талли сидели рядом в первом ряду в церкви Святой Сесилии…

Напряженные, с затуманенными глазами, остро переживающие происходящее. Много лет они приходили в эту церковь, на ночную Рождественскую мессу и на Пасхальную службу, но теперь все было иначе. Золоченые украшения сменили белые лилии. Воздух в церкви был густым и сладким от их аромата.

Джонни сидел прямо, развернув плечи, – сказывалась выправка морского пехотинца. Он должен быть сильным, ради детей – их детей, ее детей. Он обещал это умирающей Кейт, но выполнить обещание будет трудно – он уже теперь понимал это. Рядом с ним сидела шестнадцатилетняя Мара – спина прямая и напряженная, руки на коленях. Уже много часов, а может, и дней она не смотрела на него. Джонни понимал, что должен перекинуть мост через расширяющуюся трещину, должен достучаться до дочери, но при взгляде на нее запаниковал. Он сидел, чувствуя, как подступают к глазам слезы, и твердил себе: «Не плачь. Будь сильным».

Джонни совершил ошибку, повернув голову налево, где стоял пюпитр с большой фотографией Кейт. Молодая женщина была запечатлена на пляже рядом с их домом на острове Бейнбридж – волосы развеваются на ветру. Улыбка яркая, как маяк в ночи, руки широко раскинуты навстречу троим детям, бегущим к ней. Кейт попросила его найти эту фотографию в одну из ночей, когда они лежали в постели, крепко обнявшись. Джонни понял смысл этой просьбы. «Не теперь», – прошептал он ей в ухо и погладил безволосую голову.

Больше она его не просила.

Да, не просила. Даже уходя из жизни, из них двоих она была сильнее, защищала их всех своим оптимизмом.

Сколько слов так и остались невысказанными, потому что она не хотела причинить ему страдания своим страхом? Сможет ли он понять, как она была одинока? Боже! Прошло только два дня. Всего два дня, а он уже хочет все вернуть. Снова обнять ее и сказать: «Скажи, малышка, чего ты боишься?»

Преподобный Майкл поднялся на кафедру и прихожане – и без того притихшие – замерли.

– Я не удивлен, что столько людей пришло попрощаться с Кейт. Она была так нужна многим из нас…

Была.

– И вы не удивитесь, что она дала мне четкие распоряжения относительно этой службы. Я ее не разочарую. Кейт просила меня сказать вам, держитесь друг за друга. Она хотела, чтобы вы превратили свою печаль в радость, которая всегда остается в жизни. Она хотела, чтобы вы помнили ее смех, ее любовь к своей семье. Она хотела, чтобы вы жили. – Его голос дрогнул. – Такой была Кэтлин Муларки Райан. Даже в самом конце своей жизни она думала о других.

Мара едва слышно простонала.

Джонни взял ее за руку. Она вздрогнула от его прикосновения, посмотрела на него и выдернула руку; в ее глазах было безмерное горе.

Заиграла музыка. Поначалу она казалось далекой – а может, мешала какофония звуков в его голове. Джонни не сразу узнал мелодию.

– О нет, – прошептал он, борясь с нахлынувшими чувствами.

Это была песня «Я от тебя без ума».

Под нее они танцевали на своей свадьбе. Джонни закрыл глаза и представил, что Кейт здесь, в его объятиях, и музыка уносит их прочь. «Прикоснись ко мне, и ты поймешь, что это правда».

Лукас – милый, почти восьмилетний Лукас, у которого снова начались ночные кошмары и который мог расплакаться из-за того, что не может найти детское одеяло, которое уже давно было мало для него, – дернул его за рукав. «Мама говорила, плакать можно. Она попросила нас с Уильямом пообещать, что мы не будем бояться плакать».

Джонни даже не заметил, что плачет. Он вытер слезы, коротко кивнул и прошептал: «Все правильно, мой маленький мужчина», – но не решился посмотреть на сына. Слезы в глазах мальчика лишат его остатков мужества. Джонни просто отключился от происходящего. Он превращал слова священника в маленькие хрупкие камешки и бросал их в кирпичную стену. Камешки со звоном падали на пол, а Джонни сосредоточился на своем дыхании и пытался не думать о жене. Вспоминать ее он будет ночью, в одиночестве, когда никого не будет рядом.

Наконец – казалось, прошло несколько часов – служба закончилась. Джонни повел семью вниз, на поминальный обед. Оглядевшись, он почувствовал удивление и растерянность – десятки незнакомых или едва знакомых лиц напомнили ему, что у Кейт была и своя жизнь, о которой он ничего не знал, и от этого боль утраты только усилилась. При первой же возможности он увел детей из подвала церкви.

Парковка перед церковью была забита машинами, но внимание Джонни привлекло не это.

На парковке стояла Талли, подняв лицо к небу, освещенному последними лучами заходящего солнца. Она широко раскинула руки и двигала бедрами, словно в такт музыке.

Танцевала. Посреди улицы, перед церковью.

Он произнес ее имя. Голос его прозвучал так резко, что Мара поморщилась.

Талли повернулась, увидела, что они идут к машине, вытащила наушники из ушей и направилась к ним.

– Как все прошло? – тихо спросила она.

Джонни почувствовал, как изнутри поднимается волна ярости, и в отчаянии ухватился за нее. Все, что угодно, только не это бездонное горе. Разумеется, Талли в первую очередь думала о себе. Похороны Кейт – это очень больно, и Талли на них не пошла. Стояла на парковке и танцевала. Танцевала!

Называется, лучшая подруга! Кейт, наверное, простила бы Талли ее эгоизм, но для Джонни это было нелегко. Он повернулся к детям:

– Все в машину.

– Джонни… – Талли протянула руку, но он попятился. Он бы просто не вынес прикосновения – чьего угодно. – У меня не было сил войти, – сказала она.

– Да. А у кого они были?! – с горечью воскликнул он. Смотреть на нее – ошибка, это Джонни понял сразу. Рядом с Талли отсутствие Кейт ощущалось еще острее. Две женщины были неразлучны – смеялись, болтали, напевали песенки в стиле диско, нещадно фальшивя.

Талли-и-Кейт. Больше тридцати лет они были лучшими подругами, а теперь при взгляде на Талли боль становилась невыносимой. Это она должна была умереть. Кейт стоила пятнадцати таких, как Талли.

– Люди придут к нам домой, – сказал он. – Так хотела Кейт. Надеюсь, ты найдешь в себе силы.

Услышав ее резкий вдох, Джонни понял, что причинил ей боль.

– Это нечестно, – сказала Талли.

Не обращая внимания на ее слова и на нее саму, он посадил детей в свой внедорожник, и они поехали домой в мучительном молчании.

Слабые лучи вечернего солнца освещали дом в деревенском стиле. Во дворе царил беспорядок – за год болезни Кейт им никто не занимался. Джонни поставил машину в гараж и вошел в дом, в котором и шторы, и ковер еще хранили запах болезни.

– Что теперь, папа?

Ему не нужно было поворачиваться, чтобы понять, кто задал этот вопрос. Лукас – мальчик, который рыдал над каждой погибшей золотой рыбкой и каждый день рисовал картинки для умирающей матери. Мальчик, который снова стал плакать в школе и в свой последний день рождения сидел молча и даже не улыбнулся, разворачивая подарки. «Особенно Лукас, – сказала ему Кейт в ту ужасную ночь. – Он не сумеет сам с этим справиться. Поддержи его».

Джонни обернулся.

Уильям и Лукас стояли рядом, касаясь друг друга плечами. На близнецах были одинаковые черные брюки и серые джемперы. Утром Джонни забыл отправить мальчиков в душ, и их нуждавшиеся в стрижке волосы были всклокоченными, а кое-где все еще примятыми после сна.

Глаза Лукаса были широко раскрыты, на ресницах блестели слезы. Он знал, что мама ушла, но не мог понять, как это могло случиться.

Мара подошла к братьям и встала рядом с ними. В своем черном платье она выглядела худой и бледной и была похожа на призрак.

Дети смотрели на него.

Джонни должен был им что-то сказать, найти слова утешения, дать совет, который они запомнили бы. Как отец он был обязан посвятить следующие несколько часов воспоминаниям об их матери. Но как это сделать?

– Пойдемте, ребята, – со вздохом сказала Мара. – Я поставлю вам «В поисках Немо».

– Нет! – Лукас заплакал. – Не хочу «Немо».

Уильям поднял голову и взял брата за руку.

– Там мама умирает.

– Ах да, – сказала Мара. – А как насчет «Суперсемейки»?

Лукас угрюмо кивнул.

Джонни все еще пытался придумать, что, черт возьми, ему сказать убитым горем детям, когда послышался звонок в дверь.

Джонни поморщился. Потом он не мог понять, сколько прошло времени, почти не замечал собравшихся в его, в их доме людей, не видел открывающуюся и закрывающуюся дверь. Не видел захода солнца и опускающуюся за окнами ночь. Он все время приказывал себе: «Сделай что-нибудь, подойди, поздоровайся», – но не мог заставить себя сдвинуться с места.

Кто-то тронул его за руку.

– Мне очень жаль, Джонни, – услышал он женский голос и обернулся.

Женщина стояла рядом, одетая в черное платье, и держала в руках кастрюльку, накрытую фольгой. Даже под страхом смерти он не вспомнил бы, кто это.

– Когда Артур бросил меня ради той барменши, я думала, что жизнь кончена. Но ты продолжаешь просыпаться по утрам и однажды понимаешь, что все в порядке. Вы снова полюбите.

Джонни потребовалось все его самообладание, чтобы не ответить резкостью женщине, приравнивающей смерть к супружеской неверности; пока он пытался вспомнить, как ее зовут, появилась еще одна. Судя по огромному, накрытому фольгой подносу в ее крупных руках, она полагала, что больше всего он страдает от голода.

– …лучший мир… – услышал Джонни и пошел прочь.

Он протиснулся сквозь толпу к бару, устроенному на кухне. По дороге ему встречались люди, произносившие самые разные сочетания все тех же бесполезных слов – «сожалеем», «конец страданиям», «лучший мир». Он не останавливался и не отвечал, а продолжал идти. И не смотрел на расставленные по комнате фотографии – на подоконниках и прислоненные к настольным лампам. В кухне его встретила группа женщин со скорбными лицами, занятых делом: они снимали фольгу с кастрюлек и рылись в ящиках с кухонной утварью. При появлении Джонни женщины замерли, словно птицы, обнаружившие рядом лису, и посмотрели на него. Их жалость и страх, что подобное может случиться и с ними, была почти осязаема.

У раковины с кувшином в руках стояла его теща Марджи. С громким стуком поставив кувшин с водой на кухонный стол, она откинула прядь волос с печального, осунувшегося лица и шагнула к нему. Женщины посторонились, пропуская ее. Она остановилась у бара, бросила в стакан лед, плеснула виски, содовую и протянула ему.

– Я не мог найти стакан, – пробормотал Джонни. Глупо. Стаканы стояли прямо перед ним. – Где Бад?

– Смотрит телевизор с Шоном и мальчиками. Это ему не под силу. Я имею в виду, оплакивать смерть дочери вместе со всеми этими незнакомцами.

Джонни кивнул. Тесть всегда был тихим человеком, а смерть единственной дочери сломала его. Даже Марджи, которая вплоть до своего последнего дня рождения оставалась энергичной и черноволосой, стремительно постарела после того, как узнала страшный диагноз дочери. Она сгорбилась, словно в любую секунду ожидала очередного удара судьбы. Она перестала красить волосы, и пробор на ее голове стал похож на замерзший ручеек. Очки без оправы увеличивали ее водянистые глаза.

– Иди к детям, – сказала Марджи, и ее бледная рука с синими венами легла ему на локоть.

– Я могу остаться здесь и помочь вам.

– Со мной все в порядке, – сказала она. – Но я волнуюсь за Мару. Очень тяжело терять мать в шестнадцать лет, и мне кажется, что теперь она жалеет, что ссорилась с матерью до того, как Кейт заболела. Иногда слова запоминаются, особенно сказанные в гневе.

Джонни сделал большой глоток, наблюдая, как лед постукивает в опустевшем стакане.

– Я не знаю, что им сказать.

– Дело не в словах. – Марджори крепче сжала его локоть и вывела из кухни.

Дом был полон людей, но Талли Харт выделялась даже в толпе скорбящих. Всегда в центре внимания. В черном обтягивающем платье, которое, наверное, стоило столько же, сколько некоторые машины, припаркованные на дорожке к дому, она даже в горе умудрялась выглядеть красивой. Ее распущенные по плечам волосы были темно-рыжими, и после похорон она освежила свой макияж. Талли стояла в гостиной, окруженная людьми, и энергично размахивала руками, вероятно рассказывая какую-то историю, и, когда она закончила, все рассмеялись.

– Как она может улыбаться?

– Талли кое-что знает о разбитом сердце – не забывай об этом. Она всю жизнь прятала свою боль. Я помню, как впервые увидела ее. Я шла через улицу Светлячков к ее дому, потому что она подружилась с Кейт, и мне хотелось узнать ее поближе. В старом обшарпанном доме я познакомилась с ее матерью, тогда она выбрала себе имя Облачко. Хотя «познакомилась» – это явное преувеличение. Облачко лежала навзничь на диване, с горкой марихуаны на животе. Она попыталась сесть, а когда у нее ничего не вышло, сказала: «Черт, я совсем обкурилась», – и снова плюхнулась на спину. Я посмотрела на Талли – ей тогда было лет четырнадцать – и увидела на ее лице печать стыда, которая остается с человеком на всю жизнь.

– У вас самой был отец алкоголик, но вы же это преодолели.

– Я влюбилась и нарожала детей. У меня есть семья. Талли считает, что ее может любить только Кейт. Сомневаюсь, что она успела осознать потерю, но, когда она все поймет, это будет ужасно.

Талли вставила в проигрыватель компакт-диск и включила музыку. Из динамиков зазвучала песня «Рожденный жить на воле»  [3].

Люди, собравшиеся в гостиной, отошли от нее; вид у них был оскорбленный.

– Кто хочет выпить? – спросила Талли.

Джонни понимал, что должен ее остановить, но не мог себя заставить подойти к ней. Не теперь. При взгляде на Талли он каждый раз думал: «Кейт умерла», и рана вновь начинала кровоточить. Отвернувшись, он пошел наверх к детям.

Подъем по лестнице отнял у него все силы.

У двери в комнату близнецов Джонни остановился, собираясь с духом.

Ты сможешь.

Он сможет. Обязан. Его дети только что узнали, что жизнь бывает несправедлива, а смерть разбивает сердца и семьи. Его обязанность – все им объяснить, сплотить их вокруг себя и исцелить.

Набрав полную грудь воздуха, как перед прыжком в воду, он открыл дверь.

В глаза ему бросились постели – незастеленные, смятые; покрывала с сюжетами из «Звездных войн» лежат перекрученными грудами. Темно-синие стены – Кейт сама раскрасила их, нарисовав облака, звезды и луну, – были украшены рисунками мальчиков и плакатами с любимыми киногероями. На комоде гордо выстроились футбольные кубки и золотистая бейсбольная бита.

Бад, тесть Джонни, сидел в большом кресле, в котором обычно помещались оба мальчика, когда играли в видеоигры, а Шон, младший брат Кейт, спал на кровати Уильяма.

Мара сидела на ковре перед телевизором, Лукас рядом с ней. Уильям забился в угол и смотрел мультфильм, скрестив руки на груди; вид у него был сердитый.

– Привет, – тихо сказал Джонни и закрыл за собой дверь.

– Папа! – Лукас вскочил, и Джонни подхватил его на руки и крепко прижал к себе.

Бад неуклюже выбрался из мягкого кресла и встал. Он выглядел каким-то помятым в своем вышедшем из моды черном костюме с белой рубашкой и широким галстуком из полиэстера. За последние несколько недель на его бледном лице со старческими пигментными пятнами явно прибавилось морщин. Глаза под кустистыми седыми бровями смотрели печально.

– Я вас оставлю, – сказал он, подошел к кровати и потряс Шона за плечо. – Просыпайся.

Шон вздрогнул и резко сел. Он выглядел растерянным, но когда увидел Джонни, то все понял.

– Да, конечно, – пробормотал он и вслед за отцом вышел из комнаты.

Джонни слышал, как за его спиной щелкнул замок закрывшейся двери. На экране супергерои в ярких костюмах бежали по джунглям. Лукас выскользнул из рук отца и встал рядом.

Джонни смотрел на убитых горем детей, а они на него. Их реакция на смерть матери была такой же разной, как и они сами. Лукас, самый ранимый из всех, совсем растерялся из-за ухода мамы, и не мог понять, куда именно она ушла. Его брат-близнец Уильям был не так уязвим и в жизни опирался на силу и привычный порядок вещей. Потеря матери обескуражила и испугала его. А бояться он не любил и поэтому злился.

А Мара, шестнадцатилетняя красавица Мара, которой все всегда давалось легко, за год болезни матери замкнулась, стала сдержанной и тихой, как будто думала, что если совсем не будет издавать звуков, нарушать сложившееся равновесие, то сможет защититься от неизбежного. Джонни видел, как она переживает из-за того, что ссорилась с Кейт до ее болезни.

В глазах детей читалась одна и та же мольба. Они ждали, что он склеит осколки их распавшегося мира, облегчит непосильную боль.

Но Кейт была душой и сердцем семьи, тем цементом, который скреплял их. Она всегда знала, что сказать. А любые его слова будут ложью. Как они могут исцелиться? Станет ли им когда-нибудь легче? В чем найдут они утешение, продолжая жить без матери?

Вдруг Мара встала с пола и выпрямилась – с грацией, недоступной большинству девочек. В своей скорби она была похожа на сильфиду – бледная, почти бесплотная, в сером платье, с длинными черными волосами и почти прозрачной кожей. Джонни слышал, каким неровным было ее дыхание, словно она заставляла себя вдыхать воздух новой жизни.

– Я уложу мальчиков спать. – Мара протянула руку Лукасу. – Вставай, мелкота. Я почитаю вам сказку.

– Так она хочет нас успокоить, – сказал Уильям, поджав губы. Мрачное и печальное лицо мальчика казалось взрослым.

– Потом будет легче, – сказал Джонни, ненавидя себя за слабость.

– Правда? – спросил Уильям. – А как?

– Да, папа, – поднял голову Лукас. – Как?

Джонни посмотрел на Мару, которая выглядела такой холодной и бледной, как будто была высечена изо льда.

– Сон помогает, – глухо сказала она.

Джонни был бесконечно благодарен ей. Он понимал, что все делает неправильно, что не справляется, что именно он должен поддерживать их, а не наоборот, но внутри у него была пустота. Одна лишь пустота. Завтра, наверное, станет легче. И он все исправит.

Но увидев печаль и разочарование в глазах детей, он понял, что они не верят ему.

Прости, Кейти!

– Спокойной ночи! – Голос его звучал хрипло.

Лукас посмотрел на него:

– Я тебя люблю, папа.

Джонни медленно опустился на колени и раскрыл объятия. Сыновья бросились к нему, и он крепко прижал их к себе.

– Я тоже вас люблю.

Он смотрел поверх их голов на Мару, которую, похоже, не тронули его слова. Она стояла, выпрямившись во весь рост и расправив плечи.

– Мара?

– Не беспокойся, – тихо произнесла она.

– Мы обещали маме быть сильными. Вместе.

– Да. – Ее нижняя губа задрожала. – Знаю.

– Мы справимся, – сказал он, чувствуя, как дрожит его голос.

– Да. Обязательно справимся. – Мара вздохнула и посмотрела на братьев. – Пошли, мальчики. Пора готовиться ко сну.

Джонни понимал, что должен остаться, утешить Мару, но не находил слов.

Он поступил как трус – вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

Потом спустился по лестнице и, не обращая ни на кого внимания, стал проталкиваться к выходу. В прихожей он схватил куртку и вышел.

Стемнело, но звезд на небе не было. Их скрывали облака. Прохладный ветерок налетел на деревья, растущие на границе участка, и их толстые сучья раскачивались, словно в танце.

В ветвях над его головой на веревках были подвешены стеклянные банки с черными камешками и свечами внутри. Сколько ночей они с Кейт просидели под тиарой из огоньков, слушая, как волны бьются о берег, и разговаривая обо всем на свете!

Джонни ухватился за перила крыльца, боясь упасть.

– Привет!

Услышав голос Талли, он удивился и одновременно почувствовал раздражение. Ему хотелось побыть одному.

– Ты не стал со мной танцевать, – сказала Талли, приближаясь к нему. Она завернулась в синее шерстяное одеяло, края которого волочились по земле у ее босых ног.

– Должно быть, это перерыв, – сказал Джонни, поворачиваясь к ней.

– Что ты имеешь в виду?

Джонни почувствовал запах текилы. Интересно, насколько она пьяна?

– Шоу Талли Харт с ней самой в главной роли. Видимо, сейчас перерыв в твоем шоу?

– Кейт хотела, чтобы сегодня было весело. – Талли отшатнулась от него, она дрожала.

– Не могу поверить, что ты не пришла на ее похороны, – сказал Джонни. – Это разбило бы ей сердце, будь она жива…

– Кейт знала, что я не приду. Она даже…

– Считаешь, это нормально? Тебе не кажется, что для Мары было важно, чтобы ты была рядом? Или крестная дочь тебе безразлична?

Не дожидаясь ответа Талли – да и что она могла сказать, – Джонни повернулся и пошел к дому.

Джонни понимал, что разозлился несправедливо. В другое время, в другой, прежней, жизни он обязательно бы извинился. Кейт бы этого хотела, но теперь это было выше его сил. Все силы уходили на то, чтобы держаться на ногах. Его жена умерла сорок восемь часов назад, а в нем уже проявилось все худшее, что в нем было.

3

Той ночью, в четыре часа, Джонни отказался от попыток заснуть. Неужели он думал, что сможет найти покой в ночь после похорон жены?

Отбросив одеяло, он выбрался из постели. Дождь громко барабанил по крыше, и этот звук разносился по всему дому. У камина в спальне он коснулся выключателя, и голубые и оранжевые языки пламени с шипящим звуком лизнули искусственное полено. Джонни почувствовал слабый запах газа. Несколько минут он стоял перед камином и смотрел на огонь.

А потом его словно понесло течением. Это было самое подходящее слово, которым он мог описать свои странствия из комнаты в комнату. Несколько раз Джонни обнаруживал, что стоит в каком-то месте и смотрит на что-то, но не помнил, как сюда попал и зачем.

Он закончил свое путешествие в спальне. Ее стакан с водой все еще стоял на ночном столике, рядом лежали очки для чтения и варежки, которые Кейт надевала в последние дни, потому что все время мерзла. Он слышал – так же отчетливо, как звук собственного дыхания, – ее слова: «Ты был создан для меня, Джон Райан. Два десятка лет я любила тебя – как дышала». Это она сказала ему в последнюю ночь. Они лежали рядом, и он обнимал ее – Кейт сама была слишком слаба и не могла ответить на его объятие. Джонни помнил, как уткнулся лицом ей в шею и прошептал: «Не покидай меня, Кейт. Не сейчас».

Даже тогда, когда она умирала, он подвел ее.

Джонни оделся и спустился вниз.

Гостиную наполнял тусклый серый свет. Капли воды срывались с карнизов, образуя полупрозрачную пелену. В кухне на столе стояла перемытая посуда, а ведро заполнено бумажными тарелками и разноцветными салфетками. Холодильник и морозильник были заставлены контейнерами, укрытыми фольгой. Его теща сделала все, что нужно, пока он прятался в темноте и одиночестве.

Джонни включил кофеварку и попытался представить свою новую жизнь. Но видел лишь пустое место за обеденным столом, машину с другим водителем, отвозящую детей в школу, приготовленный другими руками завтрак.

Будь хорошим отцом. Помоги им справиться с этим.

Облокотившись на стол, он стал жадно глотать кофе. Наливая третью чашку, Джонни почувствовал прилив адреналина. Руки задрожали, и он заменил кофе апельсиновым соком.

Сначала кофеин, затем сахар. Что следующее, текила? Он не принимал сознательного решения уйти, просто почувствовал, что его уносит из кухни, где каждый квадратный дюйм напоминал о жене – ее любимый лавандовый лосьон для рук, тарелка с надписью: «ТЫ САМЫЙ ЛУЧШИЙ», которую она доставала при любых успехах детей, кувшин для воды, который ей перешел в наследство от бабушки и которым пользовались только в особых случаях.

Почувствовав, что кто-то тронул его за плечо, он недовольно поморщился.

Рядом с ним стояла Марджи, его теща. Она была полностью одета – джинсы, теннисные туфли и черная водолазка. Она через силу улыбалась.

Подошел Бад и встал рядом с женой. Он выглядел на десять лет старше Марджи. За последний год тесть стал еще молчаливее, хотя и раньше его нельзя было назвать разговорчивым. Бад стал прощаться с Кейти задолго до того, как остальные признали неизбежное, и теперь, когда она ушла, казалось, совсем лишился голоса. Как и на жене, на нем была повседневная одежда – джинсы на ремне с большой металлической пряжкой, которые подчеркивали выпирающий живот, клетчатая рубашка. Волосы у него заметно поредели, но их количество компенсировали кустистые брови.

Все молча прошли на кухню, где Джонни налил тестю и теще по чашке кофе.

– Кофе. Слава богу! – хрипло произнес Бад и обхватил чашку своими узловатыми пальцами.

– Через час Шон должен быть в аэропорту. Мы отвезем его, а потом можем вернуться и помочь, – сказала Марджи. – Останемся с тобой столько, сколько потребуется.

Джонни захлестнула волна нежности. Марджи понимала его лучше, чем его собственная мать, но теперь он должен справляться сам.

Аэропорт. Вот он, выход.

Сегодня не просто еще один день, и Джонни не мог делать вид, что все идет своим чередом. Он не в состоянии покормить детей, отвезти их в школу и отправиться на работу на телестанцию, продюсируя убогие развлекательные программы или передачи, которые не могут изменить ничью жизнь.

– К черту, мы уедем отсюда, – решительно сказал он.

– Да? – удивилась Марджори. – Куда же?

Он ответил первое, что пришло в голову:

– На Кауаи  [4].

Кейти любила Гавайи, и они давно собирались поехать туда с детьми.

Марджи пристально посмотрела на него сквозь свои очки.

– Бегство ничего не изменит, – произнес Бад.

– Знаю. Но здесь я просто погибну. На что ни посмотришь…

– Я понимаю тебя, – проговорил тесть.

– Чем мы можем тебе помочь? – Марджи коснулась его руки.

Теперь, когда у Джонни созрел план – пусть несовершенный и зыбкий, – ему стало легче.

– Я займусь бронированием билетов. Не говорите детям. Пусть поспят.

– Когда вы уезжаете?

– Надеюсь, сегодня.

– Тебе надо позвонить Талли и предупредить ее. Она собиралась вернуться сюда в одиннадцать.

Джонни автоматически кивнул, но в данный момент Талли занимала его меньше всего.

– Ладно. – Марджи хлопнула в ладоши. – Я пока освобожу холодильник и переставлю все кастрюльки в морозильник в гараже.

– А я отменю доставку молока и позвоню в полицию, – сказал Бад. – Пусть приглядят за домом.

Джонни об этом даже не подумал. Подготовкой к путешествию всегда занималась Кейт.

– Иди, займись бронированием. – Марджи похлопала его по руке. – Мы тебя прикроем.

Поблагодарив тестя с тещей, Джонни направился в свой кабинет и включил компьютер. Все заняло меньше двадцати минут. В шесть пятьдесят он уже купил билеты на самолет, арендовал машину и снял дом. Осталось одно – сообщить детям.

Сначала он направился в спальню мальчиков в другом конце коридора. Подойдя к двухъярусной кровати, Джонни увидел, что братья, обнявшись, спят на нижней койке, словно пара щенков.

– Эй, Скайуокер, просыпайся. – Джонни взъерошил жесткие каштановые волосы Лукаса.

– Я хочу быть Скайуокером, – сонно пробормотал Уильям.

Джонни улыбнулся.

– Но ты же Завоеватель, разве не помнишь?

– Никто не знает, кто такой Вильгельм Завоеватель, – сказал Уильям, садясь на постели. На нем была сине-красная пижама с изображением Человека-паука. – Для этого нужна видеоигра.

Лукас тоже сел и обвел комнату затуманенным взглядом.

– Уже пора в школу?

– Сегодня школы не будет, – ответил Джонни.

– Потому что мама умерла?

Джонни поморщился:

– Наверное. Мы летим на Гавайи. Научу своих детей кататься на серфе.

– Ты сам не умеешь, – сказал Уильям, все еще хмурясь. Он уже превратился в скептика.

– Умеет. Правда, умеешь, папа? – Лукас с надеждой смотрел на отца – он был из породы доверчивых.

– Через неделю научусь, – пообещал Джонни, и мальчики с радостными криками запрыгали на кровати. – А теперь – чистить зубы и одеваться. Через десять минут я вернусь, и мы будем паковать чемоданы.

Мальчики спрыгнули с кровати и помчались в ванную, толкая друг друга локтями. Джонни вышел из комнаты и двинулся дальше по коридору.

Постучав в дверь спальни дочери, он услышал ее бесцветный голос:

– Да?

Задержав дыхание, он вошел. Джонни знал, что уговорить шестнадцатилетнюю, чрезвычайно общительную дочь будет непросто. Главное место в жизни Мары занимали подруги. Особенно теперь.

Она стояла возле незастеленной кровати и расчесывала свои длинные черные волосы. Одета Мара была для школы – в нелепые расклешенные джинсы и тесную футболку детского размера – и выглядела так, словно собиралась отправиться в турне вместе с Бритни Спирс. Джонни подавил раздражение. Теперь не время ссориться из-за этого.

– Привет, – поздоровался он, закрывая за собой дверь.

– Привет, – ответила Мара, не поднимая на него глаз. Голос ее звучал резко, на грани срыва – обычное дело теперь, когда она вступила в подростковый возраст. Джонни вздохнул – похоже, даже горе не смягчило дочь. Наоборот, еще больше озлобило ее.

Мара положила щетку для волос и повернулась к нему. Теперь он понимал, почему Кейт так ранило осуждение во взгляде дочери. Она словно пронзала тебя взглядом.

– Прости за прошлый вечер, – пробормотал Джонни.

– Без разницы. После школы у меня тренировка по футболу. Можно, я возьму мамину машину?

Джонни услышал, как дрогнул ее голос на слове «мамину». Он присел на край кровати и стал ждать, когда дочь сядет рядом. Не дождавшись, почувствовал, как его захлестывает волна отчаяния. Мара такая хрупкая и ранимая. Теперь они все такие, но Мара особенно – в этом она похожа на Талли. Они обе не умеют признаваться в своей слабости. Единственное, что может себе позволить Мара, – выразить недовольство, что отец нарушил ее утренний распорядок. Бог свидетель, на сборы в школу девочка тратила больше времени, чем монах на утренние молитвы.

– Мы летим на Гавайи, на неделю. Мы можем…

– Что? Когда?

– Выезжаем через два часа. Кауаи…

– Ни за что! – взвизгнула Мара.

Ее вспышка гнева была такой резкой и неожиданной, что Джонни на секунду потерял дар речи.

– Что?

– Я не могу пропустить занятия. Для колледжа нужны высокие оценки. Я обещала маме, что хорошо закончу школу.

– Это похвально, Мара. Но нам нужно какое-то время побыть вместе, всей семьей. Чтобы понять, как жить дальше. Если хочешь, твои задания можно будет узнать.

– Если хочу? Если я хочу? – Она топнула ногой. – Ты ничего не знаешь о старших классах. Ты представляешь, какая там конкуренция? Как я поступлю в приличный колледж, если провалю этот семестр?

– Сомневаюсь, что одна неделя приведет к катастрофе.

– Ха! У меня углубленный курс алгебры, папа. И еще страноведение. И в этом году я в сборной команде школы по футболу.

Джонни понимал, что есть два варианта выхода из этой ситуации, правильный и неправильный, но не знал, который из них правильный, и, честно говоря, был слишком подавленным и усталым, чтобы задумываться.

Он встал.

– Мы уезжаем в десять. Собирай сумку.

Мара схватила его за руку.

– Разреши мне остаться с Талли!

Он посмотрел на дочь: от гнева на бледной коже проступили красные пятна.

– С Талли? В роли дуэньи? Ни в коем случае.

– Со мной тут могут побыть бабушка и дедушка.

– Мара, мы едем. Нам нужно побыть вместе, всем четверым.

Она снова топнула ногой:

– Ты губишь мою жизнь.

– Сомневаюсь. – Джонни понимал, что должен сказать нечто важное, имеющее значение для них обоих. Но что? Его уже тошнило от банальностей, которые люди предлагают тебе, словно мятные леденцы. Он не верил, что время лечит, что Кейт пребывает в лучшем мире и что они научатся жить без нее. Маре нельзя говорить какие-то ничего не значащие слова – девочка явно держится из последних сил. Как и он сам.

Мара резко повернулась, вышла в ванную и захлопнула за собой дверь.

Джонни знал, что нет смысла ждать, пока она передумает. У себя в спальне он схватил телефонную трубку и по дороге в гардеробную за чемоданом набрал номер.

– Алло? – Судя по голосу, Талли было так же скверно, как и ему.

Джонни понимал, что обязан извиниться за вчерашний вечер, но при мысли об этом его каждый раз захлестывала волна ярости. И он не удержался, чтобы не упомянуть о ее неприличном поведении, хотя прекрасно знал, что Талли будет защищаться. «Так хотела Кейт».Это его и разозлило. Талли продолжала оправдываться, но он резко оборвал ее:

– Сегодня мы улетаем на Кауаи.

– Что?

– Нам нужно какое-то время побыть всем вместе. Ты сама говорила. Рейс в два, «Гавайскими авиалиниями».

– Времени на сборы немного.

– Да. – Его самого это уже волновало. – Мне нужно идти. – Она продолжала что-то говорить, спрашивать насчет погоды, но Джонни уже отключил телефон.

В этот будний день октября две тысячи шестого года в международном аэропорту Сиэтл – Такома было на удивление многолюдно. Они приехали рано, чтобы подвезти Шона, брата Кейт, который возвращался домой.

У стойки самообслуживания Джонни взял посадочные талоны и посмотрел на детей, у каждого из которых в руке был электронный прибор. Мара отправляла эсэмэски со своего нового мобильника. Джонни понятия не имел, с кем она переписывается; впрочем, ему было безразлично. Это Кейт хотела, чтобы у шестнадцатилетней дочери был мобильный телефон.

– Я волнуюсь начет Мары, – сказала Марджи, подходя к стойке.

– По всей видимости, я гублю ее жизнь, забирая с собой на Кауаи.

– Тсс, – шикнула на него Марджи. – Родители определяют жизнь шестнадцатилетней дочери, и это совершенно естественно. Меня беспокоит другое. Думаю, она жалеет о том, как вела себя с матерью. Обычно дети перерастают этот период, но если мама умирает…

Позади них пневматические двери аэропорта с шипением распахнулись, и внутрь влетела Талли – сарафан, нелепые босоножки на высоких каблуках и широкополая белая шляпа. За собой она тащила большую сумку от Луи Виттона.

Тяжело дыша, Талли остановилась перед ними.

– Что? В чем дело? Я успела, – если не перепутала время.

Джонни вытаращил глаза. Что, черт возьми, она тут делает? Марджи что-то пробормотала и покачала головой.

– Талли! – обрадованно вскрикнула Мара. – Слава богу!

Джонни взял Талли под руку и отвел в сторону.

– Я не приглашал тебя в это путешествие, Тал. Только мы вчетвером. У меня и в мыслях не было, что ты подумаешь…

– О… – Голос Талли был еле слышным, чуть громче шепота. Он видел, как ей больно. – Ты сказал «мы». Я думала, это и ко мне относится.

Джонни знал, как часто ее бросали, в том числе ее мать, но в данный момент у него не было сил переживать за Талли Харт. Он не знает, что делать с собственной жизнью, и теперь способен думать только о детях и о том, что нужно держать себя в руках. Пробормотав что-то неразборчивое, он отвернулся.

– Пошли, ребята, – хрипло сказал Джонни, дав детям несколько минут, чтобы попрощаться с Талли. Потом обнял родителей Кейт и прошептал: – До свидания.

– Пусть Талли поедет с нами, – захныкала Мара. – Пожалуйста…

Джонни молча шел вперед. Ничего другого он придумать не мог.

Следующие шесть часов, в воздухе и в аэропорту Гонолулу, дочь полностью игнорировала Джонни. В самолете она отказалась от еды, не смотрела фильм и не читала. Мара сидела через проход от него и мальчиков, качая головой в такт музыке, которую он не мог слышать.

Он был обязан убедить ее, что она не одинока – несмотря ни на что. Сделать так, чтобы она поняла: отец всегда рядом, и они по-прежнему семья, хоть эта конструкция теперь кажется шаткой.

Но важно правильно выбрать время. С девочками-подростками нужно тщательно выбирать момент, когда ты протягиваешь им руку – в противном случае можно на месте руки обнаружить окровавленный обрубок.

Они приземлились в Кауаи в четыре часа дня по местному времени, но у всех было такое чувство, что путешествие продолжалось несколько дней. Джонни ступил на трап вслед за мальчиками. Еще недавно он услышал бы их смех; теперь сыновья шли молча.

Он поравнялся с Марой:

– Эй!

– Что?

– Разве отец не имеет права сказать «эй» собственной дочери?

Она закатила глаза и, не ответив, пошла дальше.

Они миновали зону выдачи багажа, где женщины в свободных ярких платьях дарили гирлянды из пурпурных и белых цветов всем, кто приходил за своими вещами.

На улице ярко светило солнце. Ограда автостоянки была увита розовыми бугенвиллеями. Через десять минут они уже сидели в серебристом кабриолете «мустанг» и двигались на север по единственному шоссе на острове. Остановившись у магазина «Сейфуэй», они закупили продукты и снова погрузились в машину.

Справа тянулся бесконечный пляж с золотистым песком, обрамленным скалами из черной лавы и синими волнами. По мере продвижения на север растительность становилась более сочной, зеленой.

– Как здесь красиво, – сказал Джонни Маре, которая, сгорбившись, сидела рядом с ним на пассажирском сиденье и не отрывала взгляда от телефона. Писала эсэмэски.

– Да, – кивнула она, не поднимая головы.

– Мара, – предупреждающе сказал Джонни. – Ты ступаешь по тонкому льду.

Дочь в упор посмотрела на него.

– Я получаю домашнее задание от Эшли. Я же говорила тебе, что не могу пропустить школу.

– Мара…

Девочка повернула голову и посмотрела направо.

– Волны. Песок. Толстые белые люди в гавайских рубашках. Мужчины, которые носят сандалии с носками. Потрясающий отпуск. Я совсем забыла, что у меня только что умерла мама. Спасибо. – Она снова принялась набирать текст на своем новеньком телефоне.

Джонни сдался. Дорога змейкой вилась вдоль береговой линии и спускалась в покрытую зеленью долину Ханалеи.

Город Ханалеи представлял собой беспорядочное скопление деревянных зданий, ярких вывесок и витрин. Джонни свернул на улицу, указанную на карте, и сразу же был вынужден притормозить, чтобы не столкнуться с велосипедистами и серферами, заполнившими обе стороны дороги. Арендованный дом оказался старомодным гавайским коттеджем и находился на улице под названием Веке-роуд. Джонни подъехал к дому по дорожке из коралловой крошки и заглушил мотор.

Мальчики тут же выскочили из машины, не в силах сдержать волнение. Джонни отнес два чемодана на переднее крыльцо и открыл дверь. Домик с деревянными полами был обставлен бамбуковой мебелью; мягкие подушки обтянуты тканью с цветочным узором. Кухня из дерева коа и обеденный стол располагались в левой половине дома, а удобная гостиная – в правой. Большой телевизор понравился мальчикам, которые сразу же кинулись к нему через весь дом с криком: «Чур, мы первые!»

Джонни подошел к стеклянным раздвижным дверям, обращенным к заливу. За поросшим травой двором раскинулась бухта Ханалеи. Он вспомнил их с Кейт последнюю поездку сюда. Отнеси меня в постель, Джонни Райан. Обещаю, ты не пожалеешь…

Уильям со всего размаху врезался в него.

– Мы хотим есть, папа.

– Умираем от голода, – подтвердил и подошедший к ним Лукас.

Ну, разумеется. Дома уже почти девять вечера. Как он мог забыть, что детям пора поужинать?!

– Конечно. Мы пойдем в бар, который нам с мамой очень нравился.

Лукас захихикал.

– Нам нельзя в бар, папа.

– В штате Вашингтон, возможно. – Джонни взъерошил волосы сына. – А здесь в бары пускают детей.

– Круто, – сказал Уильям.

Джонни слышал, как Мара вошла на кухню вслед за ним и стала раскладывать продукты. Это добрый знак. Не пришлось прибегать ни к просьбам, ни к угрозам.

Им понадобилось меньше получаса, чтобы выбрать себе комнаты, распаковать вещи и переодеться в футболки и шорты; затем они двинулись по улице к старому обшарпанному деревянному зданию почти в самом центре города. «Таити Нуи».

Кейти нравился полинезийский китч в стиле ретро, в котором был оформлен бар. И это был не просто декор – известно было, что на протяжении сорока лет здесь ничего не менялось.

В баре, заполненном туристами и местными жителями – их было легко отличить по одежде, – они нашли маленький бамбуковый столик рядом со «сценой», площадкой размером три на четыре фута с двумя табуретами и парой микрофонов на стойках.

– Тут здорово! – Лукас принялся высоко подпрыгивать на стуле, и Джонни забеспокоился, что сиденье провалится и сын окажется на полу. В обычной ситуации Джонни что-нибудь сказал бы, попытался успокоить мальчиков, но их радость оправдывала приезд сюда, и он молча потягивал свое пиво. Не успела официантка принести им пиццу, как появились музыканты – два гавайца с гитарами. Первой прозвучала известная песня «Где-то над радугой» в обработке для гавайской гитары.

Джонни почувствовал, как рядом с ним словно материализуется Кейт и начинает тихо подпевать, слегка фальшивя, но когда он повернулся, то увидел лишь мрачный взгляд Мары.

– Что? Я не отправляю эсэмэски.

Он не знал, что ответить.

– Без разницы, – сказала Мара. Вид у нее был недовольный.

Зазвучала новая песня. «Когда ты видишь Ханалеи при свете луны…»

Красивая женщина с выгоревшими на солнце белокурыми волосами и ослепительной улыбкой вышла на миниатюрную сцену и стала танцевать хулу  [5]. Когда музыка смолкла, женщина подошла к их столику.

– Я вас помню, – сказала она Джонни. – В прошлый раз ваша жена хотела научиться танцевать хулу.

Уильям смотрел на женщину во все глаза.

– Она умерла.

– О! Мне очень жаль.

Господи, как он устал от этих слов!

– Ей было бы приятно, что вы нас помните, – все-таки поблагодарил он женщину.

– У нее была чудесная улыбка, – сказала она.

Джонни кивнул.

– Ну, – она похлопала его по плечу словно старого друга, – надеюсь, остров вам поможет. Если вы ему позволите. Алоха!

Потом, когда они возвращались к себе в лучах заходящего солнца, мальчики начали ссориться. Джонни понимал, что это от усталости, и не вмешивался; у него самого тоже не было сил. Дома он помог им приготовиться ко сну, подоткнул одеяла и поцеловал, пожелав спокойной ночи.

– Папа, а завтра мы будем купаться? – сонно спросил Уильям.

– Конечно, Завоеватель. За этим мы и приехали.

– Спорим, я буду первым? Лукас – трус.

– Нет, я не трус.

Джонни еще раз поцеловал их и встал. Потом провел рукой по волосам, вздохнул и принялся обходить дом в поисках дочери. Он нашел Мару на веранде; дочь сидела в шезлонге. Вода в бухте блестела от лунного света. Воздух пропитался ароматами моря и плюмерий. Сладкими, пьянящими, чувственными. Двухмильная дуга пляжа была усеяна яркими точками костров, вокруг которых танцевали или просто стояли люди. Сквозь шелест волн пробивался веселый смех.

– Нужно было приехать сюда, когда мама была жива, – сказала Мара. Она выглядела такой юной, печальной и отстраненной.

Это жестоко. Они хотели. Сколько раз они собирались в путешествие, но потом отменяли его по какой-то причине, теперь уже забытой! Ты думаешь, что впереди еще вечность, а потом вдруг понимаешь, что это не так.

– Может, она смотрит на нас.

– Да. Точно.

– Многие люди в это верят.

– Мне бы тоже хотелось.

– Да. – Джонни вздохнул. – И мне тоже.

Мара встала и посмотрела на него.

– Ты ошибся.

– В чем?

– Пейзаж за окном ничего не меняет.

– Мне нужно было уехать. Ты это можешь понять?

– Ну да. А мне нужно было остаться.

С этими словами она повернулась и вошла в дом. Раздвижная дверь бесшумно закрылась за ней. Джонни замер, пораженный словами дочери. Он вдруг понял, что до сих пор не задумывался, что нужно его детям. Их потребности были вытеснены его собственными, а он решил, что им всем лучше уехать.

Кейт была бы им разочарована. Снова. Но самое худшее – он знал, что дочь права.

Джонни хотел увидеть вовсе не этот земной рай. Ему нужна улыбка жены, которую уже не вернуть.

Пейзаж за окном ничего не изменит.

4

Даже в раю – а может, именно в раю – Джонни спал плохо, не привыкший к одиночеству, но каждое утро просыпался рано, разбуженный слепящим солнцем, голубым небом и шумом волн, которые катились по песку со звуком, похожим на тихий смех. Обычно он вставал первым и начинал день с чашки кофе на веранде, наблюдая, как солнце освещает синие воды залива, по форме напоминающего подкову. Он мысленно разговаривал с Кейт, говорил то, что не решался сказать раньше. В последние месяцы, когда Кейт умирала, атмосфера в доме была мрачной, как серая фланель, тихой и какой-то душной. Джонни знал, что Марджи позволяет Кейт говорить обо всем, что ее страшит – о том, что она оставит детей, зная, как они будут горевать, о своей боли, – но Джонни не мог этого слушать, даже в последний день.

«Я готова, Джонни, – сказала она тихим, как взмах пера, голосом. – И хочу, чтобы ты тоже был готов».

«Я не могу», – ответил он. А должен был: «Я всегда буду тебя любить». Нужно было взять ее за руку и сказать, что все у них будет в порядке.

– Прости, Кейт, – произнес Джонни. Слишком поздно. Ему отчаянно хотелось увидеть знак, что она его слышит. Ветер, треплющий волосы, или упавший на колени цветок. Что-нибудь. Но ничего не происходило. Слышался только неумолчный шелест волн, катящихся по песку.

Остров помог мальчикам, думал Джонни. От рассвета до заката они не знали ни минуты покоя: бегали наперегонки по двору, учились кататься на пенных гребнях волн, закапывали друг друга в песок. Лукас часто говорил о Кейт, почти каждый день упоминая о ней в их разговорах. У него выходило так, будто мама пошла в магазин и скоро вернется. Поначалу его слова расстраивали их всех, но со временем – это было похоже на неутомимый накат волн – Лукас вернул Кейт в их круг, сделал так, что она незримо присутствовала с ними, невольно показал им, как нужно помнить ее. Фраза «Маме бы это понравилось» превратилась в привычный рефрен, помогая пережить потерю.

Хотя, конечно, не совсем. Проведя на Кауаи неделю, Джонни по-прежнему не знал, как помочь Маре. Казалось, от дочери осталась лишь внешняя оболочка – красивая, изящная, ухоженная, но с пустыми глазами и автоматическими движениями. Пока Джонни с мальчиками плескались в волнах прибоя, она сидела на берегу, слушая музыку и набирая текст на телефоне, словно эта связь была ее единственным спасением. Мара делала все, о чем ее просили, и не только, но превратилась в тень самой себя. Она была здесь и не здесь. При упоминании о Кейт Мара неизменно произносила: «Она умерла» – и уходила. Она всегда уходила. Эти каникулы ей были не нужны, и она не упускала случая напомнить об этом. И ни разу не вошла в воду, даже ног не намочила.

Вот и сейчас Джонни стоял по пояс в голубой воде, помогая мальчикам поймать волну на своих маленьких пенопластовых досках, а Мара сидела в шезлонге, отвернувшись от них.

К ней подошла группа молодых людей.

– Не задерживайтесь, парни, – пробормотал Джонни себе под нос.

– Что, папа? – крикнул Уильям. – Толкай меня!

Джонни толкнул Уильяма навстречу набегающей волне.

– Работай ногами! – крикнул он, не глядя на сына.

На берегу молодые люди сгрудились вокруг его дочери, как пчелы вокруг цветка.

Парни были старше Мары, вероятно, студенты. Джонни уже собрался выйти из воды, пересечь полоску горячего песка и схватить одного из них за длинные волосы, как они отошли от девушки и двинулись дальше по пляжу.

– Только попробуйте вернуться, – прошептал он, шагая по двухфутовой пене прибоя к пляжу. – Что хотели эти парни с задворок? – самым непринужденным тоном спросил он дочь.

Мара не ответила.

– Они старше тебя, Мара.

Наконец дочь посмотрела на него. Солнцезащитные очки скрывали ее глаза.

– Я не занималась с ними сексом, папа. Мы просто разговаривали.

– О чем?

– Ни о чем.

С этими словами она встала и пошла к дому. Раздвижная дверь с громким стуком захлопнулась за ней. Всю неделю их разговоры ограничивались максимум тремя предложениями. Ее злость была словно тефлоновая оболочка. Иногда Джонни видел сквозь нее проблески боли, растерянности и горя, но это длилось лишь мгновение. Она пряталась за оболочкой из гнева, маленькая девочка внутри колючего подростка, и Джонни не знал, как к ней пробиться. Эта работа всегда ложилась на плечи Кейт.

В ту ночь Джонни лежал в постели без сна, закинув руки за голову и уставившись в потолок невидящим взглядом. Над ним лениво вращались лопасти вентилятора, и один раз за оборот их равномерный шелест прерывался щелчком. Решетчатые жалюзи на двери тихо позвякивали от ветра.

Его нисколько не удивило, что в эту последнюю ночь их отдыха – если их путешествие можно так назвать – он не может уснуть. Так и должно быть. Он посмотрел на часы: четверть третьего.

Откинув одеяло, Джонни встал, открыл дверь и вышел на веранду. В небе висела полная луна, неправдоподобно большая и яркая. Черные силуэты пальм раскачивались в пропитанном пряными ароматами воздухе. Пляж был похож на подкову из потускневшего серебра.

Джонни долго стоял, вдыхая сладковатый воздух и прислушиваясь к плеску волн. Немного успокоившись, он подумал, что, наверное, сможет заснуть.

Он обошел дом. За прошедшую неделю у него вошло в привычку вставать к детям по ночам. Джонни осторожно приоткрыл дверь в комнату мальчиков. Они спали на кроватях, приставленных вплотную друг к другу. Лукас сжимал в руках любимую игрушку – плюшевую касатку. У его брата не было необходимости в этих детских утешениях.

Джонни осторожно прикрыл дверь и направился к спальне Мары, стараясь двигаться как можно тише.

Открывшаяся перед ним картина стала для него полной неожиданностью, и он растерянно замер.

Кровать дочери была пуста.

– Какого черта?..

Джонни включил свет и огляделся.

Мара исчезла. Вместе с золотистыми шлепанцами. И сумочкой. Их точно не было в комнате, и это значит, что дочь не похитили. И еще распахнутое окно – оно было заперто, когда Мара ложилась спать, и открыть его можно только изнутри.

Она сбежала.

– Сукин сын, – выругал себя Джонни, прошел на кухню и стал рыться в ящиках буфета в поисках фонаря. Потом отправился на поиски дочери.

Пляж был почти пуст. Время от времени ему попадались парочки, которые шли, взявшись за руки, вдоль серебристой пены прибоя или сплелись в объятиях на пляжных полотенцах. Он не колеблясь направлял яркий луч фонаря на каждого, кто попадался ему на пути.

У старого бетонного пирса, выдававшегося далеко в море, он остановился и прислушался. Смех и запах дыма. Невдалеке горел костер.

Запах марихуаны.

Джонни по траве двинулся к деревьям. Это место местные жители называли Черным пляжем.

На полоске суши, отделявшей залив Ханалеи от реки с тем же названием, горел костер. Даже отсюда Джонни слышал хриплые звуки музыки – Ашер  [6], в этом не могло быть сомнений, – из дешевых пластиковых динамиков. В темноте виднелись зажженные фары нескольких машин.

Он заметил подростков, танцевавших вокруг костра; другая группа собралась у пенопластовых холодильников.

Мара танцевала с длинноволосым приземистым парнем; рубашки на нем не было. Покачивая бедрами в такт музыке, она допивала пиво. На ней была джинсовая юбка, такая короткая, что могла сойти за салфетку, и маленький топик, открывавший плоский живот.

На Джонни никто не обращал внимания. Когда он схватил Мару за запястье, она сначала засмеялась, но потом ойкнула, узнав отца.

– Эй, старикан, – буркнул ее танцевальный партнер и нахмурился, пытаясь сфокусировать взгляд.

– Ей шестнадцать лет, – сказал Джонни и подумал, что ему следует дать медаль за то, что он одним ударом не вырубил парня.

– Правда? – Юноша выпрямился и отступил, вскинув руки.

– Как это понимать? Как вопрос, заявление или признание своей вины?

Парень растерянно заморгал:

– Эй. А что?

Джонни потащил Мару прочь. Сначала она протестовала, но, когда ее вырвало прямо на сандалии отца, умолкла. После того как ее стошнило еще дважды – Джонни придерживал ее волосы, – он обнял ее, не давая упасть.

У домика он подвел дочь к стулу на веранде.

– Я чувствую себя как кусок дерьма, – простонала она и плюхнулась на сиденье.

Джонни сел рядом.

– Ты хоть представляешь, в какие неприятности может влипнуть девушка в подобной ситуации?

– Давай, кричи на меня. Мне плевать! – Мара повернулась к нему. Тоска в ее глазах, скорбь, обида, злость – сердце Джонни разрывалось от жалости. Потеря матери наложит отпечаток на всю ее жизнь.

Он совсем растерялся. Джонни знал, что нужно дочери: поддержка. Ей нужно, чтобы он лгал ей, убеждал, что она может быть счастлива без матери. Но это неправда. Никто не будет понимать Мару так хорошо, как Кейт, и они оба это знали. В этом Джонни не сможет ее заменить.

– Без разницы. – Мара встала. – Не волнуйся, папа. Этого больше не повторится.

– Мара. Я пытаюсь. Дай мне…

Не обращая на него внимания, она прошла в дом. Дверь с громким стуком захлопнулась.

Джонни вернулся к себе в спальню. Он лежал в постели, прислушиваясь к шелесту и щелчкам вентилятора, и пытался представить, какая жизнь у него начнется завтра.

Но не смог.

Он не смог представить, как возвращается домой, как стоит в их кухне, как спит на своей половине кровати и ждет, что утром его разбудит поцелуй жены.

Похоже, нужно начинать все заново. Им всем. Это единственный выход. Недельный отпуск тут не поможет.

В семь часов по местному времени он взял телефон и набрал номер.

– Билл, – сказал Джонни, дождавшись ответа друга. – Тебе еще нужен исполнительный продюсер для шоу «Доброе утро, Лос-Анджелес»?

3 сентября 2010 г., 6:21

– Мистер Райан?

Джонни вернулся к действительности. Открыв глаза, он увидел яркий свет, почувствовал запах дезинфицирующего средства. Он сидел на жестком пластиковом стуле в холле больницы.

Перед ним стоял мужчина в синем хирургическом халате, брюках и шапочке.

– Я доктор Рэгги Бивен. Нейрохирург. Вы родственник Талли Харт?

– Да, – ответил Джонни после небольшой паузы. – Как она?

– В критическом состоянии. Мы стабилизировали ее для операции, но…

– «Код синий  [7]. Девятая травма», – донеслось из динамиков.

Джонни встал.

– Это она?

– Да, – сказал врач. – Оставайтесь здесь. Я вернусь. – Не дожидаясь ответа, доктор Бивен побежал к лифтам.

5

Где я?

Темно.

Я не могу открыть глаза. Или могу, но смотреть не на что. Или у меня нет глаз. Может, я слепа.

НИЧЕГО.

Что-то ударяет меня в грудь с такой силой, что я перестаю чувствовать свое тело. Я выгибаюсь дугой, потом снова падаю.

НИЧЕГО ДОКТОР БИВЕН.

Потом наваливается боль, такая сильная, что я и представить не могла, такая, что заставляет тебя сдаться, а потом… ничего.

Я неподвижна, меня окутывает тьма, плотная и беззвучная.

Чтобы открыть глаза, требуется усилие. Тьма не ушла, но теперь она другая. Вязкая и черная, как вода на морском дне. Когда я пытаюсь пошевелиться, она сопротивляется. Я с трудом расталкиваю ее и сажусь.

Темнота рассеивается скачками: сначала сменяется серым туманом, потом появляется свет, тусклый и рассеянный, как на восходе солнца. И вдруг все становится ярким.

Я в какой-то комнате. Высоко. Смотрю вниз.

Внизу я вижу группу людей, которые лихорадочно движутся и выкрикивают непонятные слова. Комната заставлена аппаратурой, на светлом полу подтеки чего-то красного. Знакомая картина: нечто подобное я уже видела.

Это все врачи и медсестры. Я в больничной палате. Они пытаются спасти чью-то жизнь. Они сгрудились вокруг тела на больничной каталке. Женского тела. Нет. Постойте.

Моего тела.

Разбитое, окровавленное, обнаженное тело на каталке – это я. Это моя кровь капает на пол. Я вижу свое разбитое лицо, все в синяках и ссадинах…

Странно, но я ничего не чувствую. Это же я, Талли Харт. Мое тело истекает кровью, и в то же время я парю в воздухе, над всеми, в углу у самого потолка.

Белые халаты сгрудились вокруг моего тела. Они кричат друг на друга – я вижу, как они взволнованы, по широко открытым ртам, красным щекам и морщинам на лбу. Они притаскивают в палату другую аппаратуру – колесики со скрежетом скользят по окровавленному полу, оставляя следы, белые на красном.

Голоса произносят звуки, которые ни о чем мне не говорят, – как взрослые в телевизионном шоу Чарли Брауна. Уа-уа-уа.

ЕЙ НУЖНА РЕАНИМАЦИЯ.

Я должна переживать, но почему-то совершенно спокойна. Происходящая внизу драма похожа на мыльную оперу, которую я уже видела. Я поворачиваюсь, и стены внезапно исчезают. Где-то вдали я вижу яркий, искрящийся свет. Он манит меня, согревает.

Я думаю: «Иди» – и тут же начинаю двигаться. Мир вокруг меня такой четкий и яркий, что больно глазам. Синее-синее небо, зеленая-зеленая трава и белый как снег цветок, падающий из похожих на вату облаков. И свет. Чудесный, яркий свет – ничего подобного я еще не видела. Впервые меня охватывает ощущение покоя. Я иду по траве, и передо мной появляется дерево, сначала это кривой саженец, а потом он начинает расти прямо у меня на глазах, раскидывая ветви в стороны, пока не заслоняет все. Я задумываюсь, не вернуться ли назад – иначе дерево прорастет сквозь меня, поглотит своими спутанными корнями. Дерево все растет, и вдруг наступает ночь.

Подняв голову, я вижу звезды на небе. Большая Медведица. Пояс Ориона. Созвездия, которые я еще девочкой наблюдала во дворе в те времена, когда мир был еще мал и не мог вместить все мои мечты.

Откуда-то издалека доносятся первые аккорды музыки. « Не геройствуй, Билли…»

Эта песня так трогает меня, что становится трудно дышать. В тринадцать лет она вызывала у меня слезы. Кажется, тогда я думала, что она о трагедии любви. Теперь я знаю, что в ней поется о трагедии жизни.

Не играй со своей жизнью.

Передо мной появляется велосипед – старомодный женский велосипед с седлом «банан» и белой корзинкой впереди. Он прислонен к живой изгороди из роз. Я подхожу, сажусь в седло и еду… Куда? Не знаю. Впереди возникает дорога, уходящая вдаль. Посреди звездной ночи я, как в детстве, лечу на велосипеде с холма, и волосы хлещут меня по лицу.

Я узнаю это место – холм Саммер-Хиллз. Оно навечно со мной. Наверное, это все-таки происходит не в реальности. На самом деле я лежу на больничной койке, разбитая и истекающая кровью. Это мне просто чудится. Но мне все равно.

Я раскидываю руки в стороны и позволяю велосипеду набирать скорость, вспоминая, как впервые проделала этот трюк. Мы тогда были в восьмом классе, Кейт и я, – на этом холме, на этих велосипедах, начинали путь к дружбе, которая станет единственным романом в моей жизни. Разумеется, это я ее заставила. Кидала камешки в окна ее спальни, чтобы разбудить посреди ночи, и умоляла сбежать со мной.

Разве я знала, как изменит наши жизни то мгновение, когда нужно было сделать выбор? Нет. Но понимала, что должна изменить свою жизнь. Иначе и быть не могло. Моя мать достигла совершенства в искусстве бросать меня и исчезать, и все детство я провела в попытках выдать фантазии за истину. И только с Кейт я была откровенна. Лучшая подруга навек. Единственный человек, который любил меня, любил такую, какая я есть.

День, когда мы подружились, я никогда не забуду. Теперь мне почему-то кажется важным, что я его помню. Мы были четырнадцатилетними девчонками, совсем разными, соль и перец. В тот вечер я сказала своей обкуренной матери, что собираюсь на школьную вечеринку, и в ответ услышала пожелание хорошо повеселиться.

В темной роще меня изнасиловал парень, с которым мы были едва знакомы, а потом я шла домой одна. По пути я увидела Кейт, которая сидела на верхней перекладине ограды у своего дома. Она заговорила со мной:

– Мне нравится сидеть тут ночью. Звезды такие яркие. Иногда, если долго смотреть на небо, начинает казаться, что мерцающие точки падают вокруг тебя, будто светлячки. – Из-за выпавшего зуба она слегка шепелявила. – Может, поэтому так назвали нашу улицу. Наверное, ты думаешь, что я чокнутая, если говорю такое… Эй, что-то ты неважно выглядишь. И пахнет от тебя рвотой.

– Все нормально.

– Нормально? Точно?

К своему ужасу, я расплакалась.

Это было началом. Началом нашей дружбы. Я рассказала ей о своем тайном стыде, и она протянула руку. Я вцепилась в нее, и с того дня мы были неразлучны. В старших классах школы, и в колледже, и потом тоже – все, что со мной происходило, становилось реальностью только после того, как я рассказывала об этом Кейт. День считался пропащим, если мы не разговаривали. К восемнадцати годам мы стали неразлучной парочкой, Талли-и-Кейт. Я была с ней рядом на ее свадьбе, при рождении ее детей, когда она пробовала писать книгу; я была рядом, когда она умерла.

Я несусь вниз – раскинув руки, в окружении воспоминаний, и ветер треплет мои волосы – и думаю: так я должна умереть.

– Умереть? Кто сказал, что ты умрешь?

Этот голос я узнала бы когда угодно. Я тосковала по нему каждый день последних четырех лет.

– Кейт.

Я поворачиваю голову и вижу невероятное – Кейт на велосипеде рядом со мной. Чувства захлестывают меня, и я думаю: ну, конечно, это мой путь к свету, потому что она всегда была моим светом. На миг – краткий и прекрасный – мы снова становимся Талли-и-Кейт.

– Кейти, – с восторгом шепчу я.

Она дарит мне улыбку, над которой, похоже, не властны годы.

В следующую секунду мы уже сидим на поросшем травой грязном берегу реки Пилчук, как тогда, в семидесятых. Воздух пахнет дождем и темно-зеленой листвой деревьев. Гнилое, покрытое мхом бревно служит нам опорой. Перед нами журчащая река.

– Привет, Тал, – говорит Кейт.

От звука ее голоса внутри меня поднимается волна счастья, словно расправляет крылья прекрасная белая птица. Свет везде, мы буквально купаемся в нем. Меня снова охватывает это чудесное ощущение покоя, и я больше не волнуюсь. Я так долго страдала, а мое одиночество еще старше.

Я поворачиваюсь к Кейт, наслаждаюсь ее видом. Она почти прозрачная и как будто мерцает. Когда Кейт немного подвинулась, совсем чуть-чуть, я вижу под ней редкую траву. Кейт смотрит на меня, и я вижу в ее глазах печаль и одновременно радость, и удивляюсь, как такие разные чувства могут сосуществовать в идеальном равновесии. Она вздыхает, и я чувствую аромат лаванды.

Река журчит и плещется перед нами, обдает волнами густого, тяжелого запаха – новой жизни и разложения. Река превращается в музыку, нашу музыку; на гребнях волн появляются ноты, взлетают вверх, и я слышу старую песню Терри Джека: «Мы делили радость и веселились. Это было счастливое время». Сколько вечеров мы приносили сюда мой маленький транзисторный приемник, настраивали его, слушали музыку и болтали? «Танцующая королева», «Я с тобой как будто танцую», «Отель “Калифорния”», «Магия в твоих глазах»…

– Что случилось? – тихо спрашивает Кейт.

Я знаю, о чем она спрашивает. Почему я здесь – и в больнице.

– Поговори со мной, Тал.

Господи, как я ждала этих слов! Я хотела поговорить с лучшей подругой, рассказать, как я облажалась. Она всегда все улаживала. Но я не нахожу слов. Не могу выудить их из своей головы – они танцуют, словно феи, когда я протягиваю к ним руки.

– Тебе не нужны слова. Просто закрой глаза и вспоминай.

Я вспоминаю, когда же все у нас пошло наперекосяк. Тот день, который был хуже всех, тот день, который изменил все.

Октябрь шестого года. Похороны. Я закрываю глаза и вспоминаю, как стою одна посреди автостоянки у церкви Святой Сесилии… Вокруг меня машины, аккуратно припаркованные на разметке. Много внедорожников, отмечаю я.

Прощаясь, Кейт дала мне плеер и письмо. Я должна слушать «Танцующую королеву» и танцевать в одиночестве. Мне этого не хочется, но выбора нет. И действительно, когда я слышу слова «Ты можешь танцевать», музыка на мгновение уносит меня отсюда.

А потом все заканчивается.

Я вижу, как ко мне идет семья Кейт. Джонни, ее родители, Марджи и Бад, ее дети, ее брат Шон. Они похожи на военнопленных, освобожденных после долгого марша навстречу смерти – сломленные и удивленные, что еще живы. Мы встречаемся, и кто-то что-то говорит – смысл до меня не доходит. Я отвечаю. Мы делаем вид, что все в порядке. Джонни злится – другого я и не жду.

– Люди придут к нам домой, – говорит он.

– Так хотела Кейт, – прибавляет Марджи. Как она еще держится на ногах? Горе навалилось на нее всей своей тяжестью.

От мысли об этом – о так называемом «праздновании» жизни Кейт – мне становится плохо.

У меня не очень получалось превратить смерть в нечто позитивное. Но разве могло быть иначе? Я хотела, чтобы она боролась до последнего вздоха. Это была ошибка. Мне следовало прислушаться к ее страху, утешить ее. А вместо этого я пообещала, что все будет хорошо и она выздоровеет.

Но я дала еще одно обещание. В самом конце. Поклялась позаботиться о ее семье, быть рядом с ее детьми – и я больше не собираюсь ее подводить.

Я иду за Марджи и Бадом к их «вольво». В салоне машины пахнет так же, как в моем детстве в доме Муларки – ментоловыми сигаретами, духами «Джин Нейт» и лаком для волос.

Я представляю, что Кейт снова сидит рядом со мной на заднем сиденье, ее отец ведет машину, а мать выдыхает дым в открытое окно. Я почти слышу, как Джон Денвер поет о Скалистых горах.

Кажется, что четыре мили, отделяющие католическую церковь от дома Райанов, не кончатся никогда. Все, на чем останавливается мой взгляд, напоминает о Кейт. Кофейня, где она часто останавливалась, кафе-мороженое, где делали ее любимое dulce de leche, книжный магазин, куда она в первую очередь шла перед Рождеством.

А потом мы приехали.

Двор заросший, неухоженный, с высокой травой. Я вспоминаю, что Кейти всегда хотела заняться ландшафтным дизайном.

Мы останавливаемся, и я выхожу. Шон, брат Кейт, подходит ко мне. Он на пять лет младше Кейт и меня, но он такой худой, унылый и сгорбленный, что выглядит старше. Волосы у него редкие, очки давно вышли из моды, но зеленые глаза за стеклами очков так похожи на глаза Кейт, что я с нежностью обнимаю его.

Потом я отстраняюсь и жду, когда Шон заговорит. Он молчит, и я тоже. Мы никогда толком не умели разговаривать друг с другом, а сегодня не тот день, чтобы упражняться в красноречии. Завтра он вернется к своей работе в какой-то компании из Кремниевой долины – я представляю, что он живет там один, по ночам играет в видеоигры и питается одними сэндвичами. Я не знаю, верно ли мое представление, но так мне кажется.

Он уходит, и я остаюсь одна у машины – смотрю на дом, который всегда считала и своим тоже. А сейчас я не могу в него войти.

Не могу. Но должна.

Я делаю глубокий вдох. Единственное, что у меня хорошо получается, – это не сдаваться. Я всегда умела не обращать внимания на боль, улыбаться и продолжать жить. Именно это мне теперь нужно сделать.

Ради Кейт.

Я вхожу в дом и присоединяюсь к Марджи, которая возится на кухне. Вместе мы готовим стол. Я двигаюсь быстро, превращаясь в одну из тех суетливых женщин, которые похожи на колибри. Не думай о ней. Не вспоминай. Мы с Марджи работаем слаженно, без слов готовя дом к поминальному вечеру, который тягостен и ей, и мне. Я расставляю по дому подставки и прикрепляю к ним фотографии, которые заранее выбрала сама Кейт и которые отражают разные периоды ее жизни. Я не могу на них смотреть.

Услышав звонок, я делаю глубокий вдох – это единственное, что помогает мне держаться. За моей спиной раздается звук шагов.

Пора.

Я поворачиваюсь и заставляю себя улыбнуться, но улыбка получается кривой и быстро гаснет. Я осторожно пробираюсь сквозь толпу, наливая вино и убирая тарелки. Каждые пятнадцать минут – это очередной триумф воли. До меня долетают обрывки разговоров. Люди говорят о Кейт, делятся воспоминаниями. Я не слушаю – это слишком больно, а я и так держусь из последних сил, – но разные истории доносятся до меня отовсюду. Услышав о ее ставке на аукционе «Ротари», я понимаю, что люди в этой комнате говорят о Кейт, которая мне незнакома, и от этого моя печаль только усиливается. И не только печаль. Ревность.

Женщина в плохо сидящем на ней и давно вышедшем из моды черном платье подходит ко мне и говорит:

– Она много о вас рассказывала.

Я благодарно улыбаюсь.

– Мы были лучшими подругами больше тридцати лет.

– Она так храбро держалась во время химиотерапии, правда?

Я ничего не могу на это ответить. Тогда меня не было рядом с ней. В нашей тридцатилетней дружбе случился двухлетний перерыв, когда мы поссорились. Я знала, как Кейт переживала, и пыталась помочь, но, как всегда, сделала все не так. В конечном счете я сильно обидела Кейт и не извинилась.

Моя самая близкая подруга без меня боролась с раком, и ей удалили обе груди. Меня не было рядом, когда у нее выпадали волосы, когда пришли плохие результаты анализов или когда она решила прекратить лечение. Я буду жалеть об этом до последнего вздоха.

– Второй сеанс был тяжелым, – говорит другая женщина, которая одета так, словно пришла с занятий йогой – черные легинсы, балетки и просторный черный кардиган.

– Я видела, как она брила голову, – говорит еще одна женщина. – Она смеялась, называла себя «солдатом Кейт». Я ни разу не видела, как она плачет.

Я с трудом сглатываю.

– Она принесла лимонные батончики на спектакль Мары, помните? – говорит кто-то еще. – Только Кейти могла принести угощение, когда…

– Она умирала, – тихо заканчивает за нее другая женщина, и обе умолкают.

Я этого больше не могу выдержать. Кейт просила меня сделать так, чтобы, вспоминая ее, люди улыбались. Никто не может оживить вечеринку так, как ты, Тал. Приди, ради меня.

Обещаю, подруга.

Я оставляю женщин и подхожу к проигрывателю. Этот старый джаз не помогает. «Для тебя, Кейти Скарлетт», – говорю я и вставляю диск в прорезь. Звучит музыка, и я прибавляю громкость.

В другом конце комнаты я вижу Джонни. Любовь всей ее жизни и, как это ни печально, единственный мужчина в моей. Единственный мужчина, на кого я могла положиться. Я смотрю на него и вижу, какой он подавленный, сломленный. Наверное, тот, кто с ним не знаком, этого не заметит – опущенные плечи, плохо выбритые щеки, морщинки под глазами, оставленные чередой бессонных ночей. Я знаю, что ему нечем меня утешить, что горе опустошило его.

Я знаю этого человека большую часть жизни, сначала как первого своего шефа, потом как мужа лучшей подруги. Во всех главных событиях в наших жизнях мы были рядом, и это меня утешает. Глядя на него, я не чувствую себя такой одинокой. Сегодня, когда я потеряла лучшую подругу, мне это очень нужно – заглушить одиночество. Но я не успеваю подойти к нему, потому что он отворачивается.

Музыка, наша музыка, живительным эликсиром струится по моим жилам, заполняет меня. Не отдавая себе отчета, я начинаю раскачиваться под ее ритм. Я знаю, что должна улыбаться, но печаль снова просыпается у меня внутри. Я вижу, как смотрят на меня люди. Во все глаза. По их мнению, я веду себя неприлично. Но эти люди не знали ее. Я была ее лучшей подругой.

Музыка, наша музыка, возвращает ее мне, на что не способны никакие слова.

– Кейти, – шепчу я, как будто она рядом.

Я вижу, как все сторонятся меня.

Мне все равно, что они думают. Я оборачиваюсь и вижу ее.

Кейт.

Перед ее фотографией я останавливаюсь. На фотографии мы с Кейт. Молодые, улыбающиеся, обнимаем друг друга. Я не могу вспомнить, когда был сделан этот снимок – в девяностых, судя по стрижке, которая мне не идет, жилетке и широким штанам с накладными карманами.

Горе выбивает почву у меня из-под ног, и я падаю на колени. Слезы, которые я сдерживала весь день, прорываются громкими рыданиями, сотрясающими мое тело. Теперь звучит песня группы «Путешествие» «Живи, не умирай» – и я плачу еще громче.

Сколько прошло времени? Вечность.

Наконец я чувствую руку на своем плече, ласковое прикосновение. Я поднимаю голову и сквозь слезы вижу Марджи. От нежности в ее взгляде слезы с удвоенной силой текут по моим щекам.

– Пойдем, – говорит она и помогает мне встать. Я цепляюсь за нее, позволяю отвести себя на кухню, которая заполнена женщинами, готовящими еду, а потом мы переходим в место потише. Мы обнимаем друг друга, но ничего не говорим. Что тут скажешь? Женщина, которую мы любили, умерла.

Умерла. И вдруг на меня наваливается усталость. Сил больше нет. Я сама себе кажусь увядшим тюльпаном. Тушь для ресниц жжет глаза, взгляд затуманивается от слез. Я касаюсь плеча Марджи, замечая, какой худой и хрупкой она стала.

Я вслед за ней возвращаюсь в гостиную, но сразу же понимаю, что больше не могу тут находиться. К своему стыду, я не в состоянии исполнить просьбу Кейт. Я не могу делать вид, что «праздную» ее жизнь. Я, которая всю свою жизнь притворялась, что у меня все отлично, теперь не могу этого сделать. Слишком мало времени прошло.

Мое следующее воспоминание – утро. Еще не открыв глаза, я вздрагиваю. Она умерла.

С моих губ срывается громкий стон. Неужели это моя новая жизнь – постоянно вспоминать о потере?

Проснувшись, я чувствую головную боль. Она пульсирует где-то в глубине, за глазами. Я плачу до тех пор, пока сон не сморил меня. Старая детская привычка, реанимированная горем. Напоминание о моей хрупкости.

Мое состояние унизительно, но я не могу найти сил, чтобы с ним бороться.

Собственная спальня кажется мне чужой. Последние пять месяцев я тут почти не бывала. В июне, узнав о болезни Кейт, я сразу же изменила свою жизнь. Бросила все – популярное ток-шоу на телевидении, квартиру – и посвятила жизнь заботе о лучшей подруге.

Звонит телефон, и я нетвердой походкой иду к нему, радуясь любому отвлечению. На дисплее высвечивается «Райан», и мысль: «Кейт звонит», – наполняет меня счастьем. Потом я вспоминаю.

Я беру телефон и напряженным голосом говорю:

– Алло?

– Что с тобой случилось вчера вечером? – спрашивает Джонни, не удосужившись даже поздороваться.

– Я не могла, – говорю я, опускаясь на пол рядом с кроватью. – Я пыталась.

– Да. Большой сюрприз.

– Что ты имеешь в виду? – Я сажусь. – Музыка? Так хотела Кейт.

– И ты даже не поговорила с крестной дочерью?

– Я пыталась… – Меня жгло чувство обиды. – Ей нужны только ее друзья. Я почитала мальчикам перед сном. Но… – Голос у меня срывается. – Я не могла этого вынести, Джонни. Без нее…

– Ты прекрасно обходилась без нее те два года, что вы были в ссоре.

У меня перехватывает дыхание. Раньше он никогда такого не говорил. В июне, когда позвонила Кейт и я бегом бросилась в больницу, Джонни, ни слова не говоря, снова принял меня в семью.

– Она меня простила. И можешь поверить, мне было плохо.

– Да.

– Ты хочешь сказать, что она меня не простила?

Джонни вздыхает.

– Все это уже не важно, – говорит он после долгой паузы. – Кейт тебя любила. И точка. Мы все страдаем. Господи, как нам это пережить? Каждый раз, когда я вижу кровать, ее одежду в шкафу… – Он кашлянул, прочищая горло. – Сегодня мы улетаем на Кауаи.

– Что?

– Нам нужно какое-то время побыть всем вместе. Ты сама говорила. Рейс в два, «Гавайскими авиалиниями».

– Времени на сборы немного, – говорю я. В моем воображении появляется чудесная картина – мы впятером на пляже, исцеляемся вместе. – Превосходно. Солнце и…

– Да. Мне нужно идти.

Он прав. Мы поговорим позже. А теперь мне нужно спешить.

Я отключаю телефон и приступаю к делу. Собрать вещи для путешествия в рай – это быстро, и меньше чем через двадцать минут я уже уложила сумку и приняла душ. Я стягиваю влажные волосы в хвост и начинаю торопливо краситься. Джонни терпеть не может, когда я опаздываю.

В гардеробной я нахожу дизайнерское платье цвета морской волны с белым от Лилли Пулитцер  [8], а к нему серебристые босоножки на высоких каблуках и белую соломенную шляпу.

Натягивая платье, я представляю предстоящее путешествие. Именно это мне и нужно – побыть с единственной семьей, которая у меня когда-либо была. Мы будем горевать вместе, делиться воспоминаниями, и душа Кейт будет с нами.

Мы нужны друг другу. Бог свидетель, как они мне нужны!

В одиннадцать двадцать – всего на несколько минут позже – я уже готова и вызываю такси. Кажется, время еще есть. Два часа с лихвой хватит, чтобы доехать до аэропорта.

Я хватаю свою сумку и выскакиваю из квартиры. Внизу перед домом меня уже ждет такси.

– Аэропорт Сиэтл – Такома, – говорю я и ставлю вещи на обочину рядом с багажником.

Удивительно, но в это теплое осеннее утро улицы забиты машинами. Я все время поглядываю на часы.

– Быстрее, – то и дело нетерпеливо тороплю я водителя. В аэропорту мы подъезжаем к терминалу, и я выскакиваю из машины прежде, чем водитель успевает открыть дверь.

– Поторопитесь, – прошу я, ожидая, пока он выгрузит мои вещи, и снова смотрю на часы. Одиннадцать сорок семь. Я опоздала!

Наконец я хватаю сумку и бегу, придерживая рукой шляпу и волоча за собой чемодан. Большая соломенная сумка все время соскальзывает с плеча, царапая голую руку. Терминал заполнен людьми, и я не сразу нахожу их в толпе. Вот они – у стойки «Гавайских авиалиний».

– Я здесь! – кричу я и машу рукой, как участник игрового шоу, который хочет, чтобы его заметили. Бегу к ним. Джонни растерянно смотрит на меня. Я опять что-то напутала?

Тяжело дыша, я останавливаюсь перед ними.

– Что? В чем дело? Я успела – если не перепутала время.

– Ты всегда опаздываешь, – с улыбкой говорит Марджи. – Не в этом дело.

– Я слишком нарядно одета? У меня есть шорты и шлепанцы.

– Талли! – говорит Мара и улыбается. – Слава богу!

Джонни подходит ко мне, и Марджи оставляет нас одних. Их движения синхронизированы, похожи на танец, и это меня обескураживает. Джонни берет меня под руку и отводит в сторону.

– Я не приглашал тебя в это путешествие, Тал. Только мы вчетвером. У меня и в мыслях не было, что ты подумаешь…

Такое чувство, что меня ударили в живот, со всей силы.

– Ты сказал «мы». Я думала, это и ко мне относится. – Больше ничего мне в голову не пришло.

– Ты все понимаешь. – Это было утверждение, а не вопрос.

Наверное, я дура, потому что не понимаю.

Я снова чувствую себя брошенной десятилетней девочкой, которая сидит на пыльной веранде, оставленная матерью, и не может понять, почему о ней так легко забывают.

Близнецы подходят к нам с разных сторон, радостные и взволнованные, предвкушающие путешествие. Их растрепанные каштановые волосы слишком длинные и вьются на кончиках; синие глаза блестят, а на лица вернулись улыбки.

– Ты едешь с нами на Кауаи, Талли? – спрашивает Лукас.

– Мы будем плавать на доске, – говорит Уильям, и я представляю, как активно он будет вести себя в воде.

– Мне нужно на работу, – бормочу я, хотя все знают, что я оставила свое шоу.

– Да, – говорит Мара. – Было бы весело, если бы ты поехала, и поэтому ты, естественно, не едешь.

Я вырываюсь из объятий мальчиков и иду к Маре, которая стоит в сторонке и что-то делает с телефоном.

– Не стоит быть такой строгой с отцом. Ты слишком молода и не знаешь, что такое настоящая любовь, а они ее нашли. Теперь Кейт умерла.

– Ага, и песок нам поможет?

– Мара…

– Можно, я останусь с тобой?

Мне так этого хочется, что начинает подташнивать, и, хотя мой эгоизм ни для кого не секрет – Кейт часто обвиняла меня в нем, – я чувствую опасность. Дело не во мне. Джонни не хочет, и я это вижу.

– Нет, Мара. В другой раз. Ты должна быть с семьей.

– Я думала, ты тоже семья.

Веселье – вот и все, на что я способна. Я молчу.

– Без разницы.

Я смотрю, как они уходят, и чувствую болезненное, обжигающее одиночество. Никто из них не оглядывается.

Марджи подходит ко мне и протягивает руку. Ее мягкая старческая рука прижимается к моей щеке. Я чувствую запах ее любимого цитрусового лосьона для рук, а также легчайший аромат ментоловых сигарет.

– Им это необходимо, – тихо говорит Марджи. Я слышу ее хриплый голос и понимаю, до какой степени она измучена. – Как ты?

Ее дочь умерла, и она волнуется за меня. Я закрываю глаза, молясь, чтобы у меня хватило сил.

Потом я слышу, что она плачет; этот звук – тихий, как шелест листьев, – тонет в шуме аэропорта. Она так долго держалась – ради дочери и всех остальных. Я знаю, что словами тут не поможешь, и поэтому молчу. Просто обнимаю ее и крепко прижимаю к себе. Наконец она вытирает слезы и отстраняется.

– Может, поедешь с нами?

Мне не хочется быть одной, но я просто не в состоянии войти в дом на улице Светлячков. Пока.

– Не могу, – говорю я и вижу, что она понимает.

И каждый идет своей дорогой.

Я хожу по комнатам своей квартиры на последнем этаже высотки. Это место так и не стало мне домом. Здесь никогда никто не жил, кроме меня, и на самом деле квартира больше напоминала гостиничный номер. Почти нет памятных вещей или безделушек. Весь интерьер подбирала мой дизайнер, и ей, по всей видимости, нравилась слоновая кость. Сплошные оттенки белого – мраморные полы, белоснежная мебель, каменные и стеклянные столики.

По-своему тут очень красиво и похоже на дом женщины, у которой есть все. Но мне сорок шесть, и я одинока.

Работа.

Я всегда выбирала карьеру. Сколько я себя помню, у меня были грандиозные планы. Мы строили их в доме на улице Светлячков вместе с Кейт, когда нам было по четырнадцать лет. Я помню все, словно это было вчера – на протяжении многих лет я десятки раз рассказывала эту историю в разных интервью. О том, как мы с Кейт сидели у нее дома, а Марджи с Бадом смотрели телевизор, и вдруг Марджи повернулась и сказала: «Джин Энерсон меняет мир. Она одна из первых женщин, которым доверили вечерние новости».

И я заявила, что буду журналистом.

Эти слова были для меня естественны, как дыхание. Я хотела стать женщиной, которой будет восхищаться весь мир. И для этого я отвергла все мечты, кроме одной. Мне был необходим успех, как рыбе необходима вода. Кем я буду, если не добьюсь славы? Просто девчонкой без семьи, которую легко бросить и забыть.

Именно это у меня и было в жизни – слава, деньги и успех.

Я знаю, что делать. Пора возвращаться к работе.

Именно так я преодолею это горе. Буду вести себя так же, как всегда. Притворяться сильной. Позволю восхищению незнакомых людей стать мне утешением.

Я иду в гардеробную, чтобы сменить яркое платье на черные брюки и блузку. И понимаю, что поправилась. Брюки стали такими тесными, что мне не удается застегнуть молнию.

Я хмурюсь. Как это я не заметила, что за последние несколько месяцев прибавила в весе? Я хватаю вязаную юбку и надеваю ее, с огорчением отмечая, что живот выпирает, а бедра раздались вширь.

Потрясающе! Еще один повод для беспокойства: прибавка в весе. Я хватаю сумку и направляюсь к выходу, не обращая внимания на груду почты, которую управляющий нашего дома вывалил на мой кухонный стол.

До моей студии всего несколько кварталов, и обычно меня подвозит водитель, но сегодня – в честь увеличения своей задницы – я решила прогуляться пешком. Стоит чудесный осенний день, один из тех шедевров солнечного света, которые ставят Сиэтл в ряд самых красивых городов страны. Туристы уже разъехались по домам, и тротуары стали свободными – по ним снуют местные жители, стараясь не встречаться друг с другом глазами.

Я подхожу к большому, похожему на склад зданию, где находится моя компания, поставщик телевизионных программ – «Файерфлай инкорпорейтед». Место было до безобразия дорогим, как на площади Пайонир, потому что располагалось всего в одном квартале от синих вод бухты Эллиот, но цена меня никогда не волновала. Шоу, которое я продюсирую, приносит миллионы.

Я отпираю дверь и вхожу. В коридорах темно и пусто – напоминание о том, что я все бросила и ушла не оглядываясь. Тени собираются в углах и прячутся в проходах. Я иду в студию и чувствую, как учащенно бьется сердце. На лбу выступает пот, это меня раздражает. Ладони становятся влажными.

И вот я здесь, стою у красного занавеса, отделяющего сцену от моего мира. Я отдергиваю занавес.

В последний раз я вышла на эту сцену и рассказала аудитории о Кейти, о том, что у нее обнаружили инфильтративный рак молочной железы, описала тревожные признаки и ушла. Теперь я буду говорить о том, что произошло, о том, что чувствуешь, когда сидишь у постели лучшей подруги, держишь ее за руку и убеждаешь, что все будет хорошо, хорошо зная, что это ложь. Или когда забираешь ее таблетки и выливаешь остатки воды из кувшина рядом с пустой кроватью.

Я хватаюсь за стойку. Пальцы сводит от холодного металла, но стойка не дает мне упасть.

Я не могу. Пока. Я не могу говорить о Кейти, а если я не могу говорить о ней, значит, не могу вернуться в прежнюю жизнь, в студию, снова стать Талли Харт из дневных телепередач.

Впервые в жизни я не понимаю, кто я. Мне нужно разобраться в себе, снова обрести равновесие.

Когда я снова выхожу на улицу, идет дождь. Такая уж переменчивая погода в Сиэтле. Я прижимаю к себе сумку и торопливо иду по скользкому тротуару. Дойдя до дома, с удивлением обнаруживаю, что задыхаюсь.

Ну вот, пришла. Что дальше?

Я поднимаюсь в свой пентхаус и прохожу на кухню, где на столе громоздятся стопки почты. Забавно, что за несколько месяцев отсутствия я не вспоминала о том, из чего состояла моя жизнь. Не отвечала на письма, не распечатывала счета – даже не задумывалась об этом. Рассчитывала, что отлаженный механизм моей жизни – агенты, менеджеры, бухгалтеры, брокеры – будет поддерживать меня на плаву.

Я понимаю, что должна снова нырнуть в гущу дел, восстановить силы и вернуть прежнюю жизнь, но, честно говоря, одна мысль о том, чтобы просмотреть груду почты, приводит меня в уныние. Вместо этого я звоню своему бизнес-менеджеру Фрэнку. Свалю ответственность на него. Ведь это его работа: оплачивать мои счета и инвестировать мои деньги, облегчая мне жизнь. То, что мне теперь нужно.

На звонок никто не отвечает, а затем включается голосовая почта. Я не даю себе труда оставить сообщение. Кажется, сегодня суббота?

Может, стоит немного вздремнуть? Миссис Муларки часто говорила, что крепкий ночной сон все меняет, а мне так нужны перемены. Поэтому я иду в спальню, задергиваю шторы и забираюсь в кровать. Следующие пять дней я почти ничего не делаю – если не считать того, что слишком много ем и плохо сплю. Каждое утро я просыпаюсь и говорю себе, что этот день настал, что сегодня я смогу выбраться из своей скорби и снова стать собой, а каждый вечер напиваюсь до такой степени, что не в состоянии вспомнить голос лучшей подруги.

А потом, на шестой день после похорон Кейт, до меня доходит. Идея настолько грандиозна и великолепна, что я не могу поверить, почему она раньше не приходила мне в голову.

Мне нужно очищение. Так я смогу отбросить всю эту черную печаль и жить дальше, так я исцелюсь. Я должна осмыслить свое горе и попрощаться с ним. И еще я должна помочь Джонни и детям.

И вдруг мне стало ясно, как это сделать.

Поздно вечером я проезжаю по дорожке к дому Райанов и останавливаю машину. Черно-лиловое небо усеяно звездами, легкий, пахнущий осенью ветерок шевелит зеленые юбки кедров, высаженных на границе участка. Я с трудом вытаскиваю сложенные картонные коробки, которые используют при переездах, из своего маленького блестящего «мерседеса» и тащу их через неухоженный, заросший сорняками палисадник, по которому разбросаны детские игрушки. Весь прошедший год уборка двора и стрижка газона были на последнем месте в списке необходимых дел.

В доме темно и тихо – таким я его не помню.

Я останавливаюсь и думаю: «Я не могу!» О чем это я думала?

Очищение.

Но не только, есть еще кое-что. Я помню наш с Кейт последний вечер. Она уже приняла решение, и мы все об этом знали. Это решение словно повисло на нас тяжелым грузом, и мы двигались медленнее, чем обычно, говорили шепотом. У нас остался всего один час, который мы могли провести вдвоем. Мне хотелось лечь рядом с ней, крепко обнять ее худенькое, тонкое как спичка тело, но это было уже невозможно – даже с коктейлем из обезболивающих, который она принимала. Каждый вдох причинял ей боль – и мне тоже.

«Позаботься о них, – прошептала Кейт, стискивая обеими руками мою ладонь. – Я сделала для них все, что смогла. – Она засмеялась, это был просто шелестящий выдох. – Они не будут знать, как начать жизнь без меня. Помоги им».

«А кто поможет мне?» – ответила я.

Стыд накрывает меня с головой; в животе какая-то пустота.

«Я всегда буду с тобой», – солгала она, и это было все. Потом она попросила позвать Джонни и детей.

И я все поняла.

Я крепче сжимаю коробки и тащусь вверх по лестнице, не обращая внимания, что картонные углы задевают за истертые и поцарапанные ступени. В спальне Кейт и Джонни я останавливаюсь, чувствуя себя незваным гостем.

Помоги им.

Что сказал Джонни во время нашего последнего разговора? Каждый раз, когда я вижу ее одежду в шкафу…

Я с трудом сглатываю ком в горле, прохожу в гардеробную и включаю свет. Одежда Джонни справа, аккуратно рассортированные вещи Кейт слева.

При взгляде на ее вещи я едва не теряю самообладание; колени у меня подгибаются. Нетвердо держась на ногах, я складываю одну коробку, скрепляю дно скотчем и ставлю рядом с собой. Потом хватаю охапку вешалок с одеждой и сажусь на холодный деревянный пол.

Свитера. Кардиганы, водолазки и пуловеры. Я аккуратно и бережно складываю каждую вещь, вдыхая еще не выветрившийся знакомый запах – лаванды и цитруса.

Все идет своим чередом, пока я не натыкаюсь на растянутую серую толстовку с эмблемой Университета Вашингтона, которая потеряла форму после многих лет стирки.

Меня накрывают воспоминания: мы с Кейт сидим в ее спальне и собираем вещи перед отъездом в колледж. Две восемнадцатилетние девушки, которые мечтали об этой минуте не один год, обсуждали все прошедшее лето, полировали свою мечту, пока она не засияла. Мы собираемся вступить в один и тот же университетский клуб и стать знаменитыми журналистами.

«Тебя примут», – тихо сказала тогда Кейт. Я знала, что она боится – незаметная девочка, которую одноклассники называли Кутей.

«Ты ведь знаешь, что я не вступлю ни в какой клуб, если тебя там не будет, да?»

Вот чего Кейт никогда не понимала или, по крайней мере, в это не верила: из нас двоих я больше нуждалась в ней, чем она во мне.

Я сворачиваю толстовку и откладываю в сторону. Заберу к себе домой.

Всю ночь я сижу в гардеробной лучшей подруги, вспоминая нашу дружбу и упаковывая в коробки ее жизнь. Сначала я пытаюсь быть сильной, и от этих попыток у меня начинает жутко болеть голова.

Ее одежда словно дневник нашего прошлого, наших жизней.

Наконец я натыкаюсь на жакет, который вышел из моды еще в конце восьмидесятых. Я подарила его Кейт на день рождения – из первых больших денег, которые заработала. На плечах блестки.

«Ты не можешь себе этого позволить», – сказала она, вытаскивая фиолетовый двубортный жакет из коробки.

«Я знаю, что делаю».

Она рассмеялась.

«Да. Точно. Я беременна и начинаю толстеть».

«Когда родишь и приедешь ко мне в Нью-Йорк, тебе понадобится что-нибудь шикарное…»

Я встаю. Затем, прижимая жакет к груди, спускаюсь на кухню и наливаю себе еще один бокал вина. Из динамиков в гостиной звучит голос Мадонны. Я останавливаюсь и слушаю, и вдруг вспоминаю, что оставила свой ланч на столе, а ужин, купленный в ресторане навынос, отправится в корзину. Но разве я могу думать об этом, когда музыка снова заполняет меня, уносит в прошлое.

Тогда мы танцевали в таких костюмах, как этот. Я подхожу к проигрывателю компакт-дисков и прибавляю громкость, чтобы музыку было слышно наверху. На мгновение закрываю глаза, прижимаю жакет к груди и начинаю танцевать, представляя, что Кейт танцует рядом, толкает меня бедром и смеется. Потом возвращаюсь к работе.

Я просыпаюсь на полу в гардеробной Кейт; на мне ее черные брюки от тренировочного костюма и старая толстовка с эмблемой Университета Вашингтона. Винный бокал опрокинулся и разбился – и валяется рядом. Бутылка пуста. Неудивительно, что мне так плохо.

Я с трудом сажусь и отбрасываю упавшие на глаза волосы. Это моя вторая ночь здесь, и я почти закончила паковать вещи Кейт. Ее половина гардеробной пуста, а под серебристой рейкой для вешалок стоит пирамида из шести коробок.

На полу рядом с разбитым бокалом лежит дневник Кейт, который она вела в последний год жизни.

«Однажды Мара захочет узнать меня, – сказала Кейт, отдавая мне дневник. – Будь с ней рядом, когда она это прочтет. И мальчики… Покажи им эти записи, если они начнут меня забывать».

Внизу по-прежнему играет музыка. Вчера вечером я выпила слишком много вина и забыла выключить проигрыватель. Принц. «Фиолетовый дождь».

Я встаю, ноги подкашиваются, но меня поддерживает мысль, что я хоть что-то сделала. Джонни будет легче, когда он вернется. Одной трудной работой меньше.

Музыка внизу смолкает.

Я морщу лоб, поворачиваюсь, но, прежде чем успеваю выйти из гардеробной, на пороге появляется Джонни.

– Какого черта? – кричит он на меня.

Я так растерялась, что просто таращусь на него, не в состоянии ничего сказать. Разве они должны вернуться с Кауаи сегодня?

Джонни смотрит на выстроившиеся вдоль стены коробки с надписями: «Летняя одежда Кейт», «Благотворительность» и «Кейт, разное».

Я вижу, как он страдает, как пытается сдержать себя, и в это время появляются дети. Я бросаюсь к нему и жду, когда он ответит на мое объятие. Джонни не шевелится, и я отстраняюсь. В глазах стоят слезы.

– Я знала, что тебе не захочется…

– Как ты посмела прийти в этот дом и побросать ее вещи в коробки, словно мусор? – Голос его срывается, дрожит. – На тебе ее толстовка?

– Я хочу помочь…

– Помочь? Винные бутылки и упаковка от еды на кухонном столе – это помощь? Музыка на пределе громкости – это помощь? Думаешь, мне станет легче при взгляде на ее пустую гардеробную?

– Джонни… – Я протягиваю к нему руки. Он отталкивает меня с такой силой, что я спотыкаюсь и едва не роняю из рук дневник.

– Отдай мне это. – Голос его звенит, как туго натянутая струна.

Я пячусь, прижимая дневник к груди.

– Кейт доверила его мне. Я должна быть рядом с Марой, когда она его прочтет. Я обещала.

– В том, что касается тебя, она во многом была не права.

Я качаю головой. Все происходит так быстро, что я не успеваю думать.

– Это ошибка – освободить ее гардеробную? Я думала, тебе…

– Ты всегда думаешь только о себе, Талли.

– Папа. – Мара обняла братьев. – Мама бы не хотела…

– Ее нет, – резко бросает он. Я вижу, как больно ему произносить эти слова, вижу страдание на его лице и шепчу его имя, не зная, что еще сказать. Он ошибается. Я хотела помочь.

Джонни отходит от меня. Потом проводит рукой по волосам и смотрит на детей; вид у них растерянный и испуганный.

– Мы переезжаем, – говорит он.

Мара бледнеет.

– Что?

– Мы переезжаем, – повторяет Джонни на этот раз увереннее. – В Лос-Анджелес. Я нашел там работу. Нам нужно начать все сначала. Я не могу жить здесь без нее… – Он обводит рукой спальню. Не решаясь взглянуть на кровать, он смотрит на меня.

– Если причина в том, что я пыталась помочь…

Джонни смеется. Сухой царапающий звук.

– Естественно, ты думаешь, что все дело в тебе. Ты меня слышишь? Я не могу жить в этом доме.

Я протягиваю к нему руки.

Он меня обходит.

– Просто уйди, Талли.

– Но…

– Уйди, – повторяет Джонни, и я понимаю, что он не шутит.

Я крепко прижимаю к себе дневник и проскальзываю мимо него. Я обнимаю обоих мальчиков и целую их пухлые щеки, пытаясь запечатлеть их лица в своем сердце.

– Ты будешь к нам приезжать, да? – запинаясь, произносит Лукас. Маленький мальчик потерял так много, и неуверенность в его голосе буквально убивает меня.

Мара хватает мою руку.

– Можно, я буду жить с тобой?

За моей спиной раздается горький смех Джонни.

– Ты должна быть с семьей, – тихо отвечаю я.

– Это больше не семья. – Глаза Мары наполняются слезами. – Ты обещала ей, что не бросишь меня.

У меня уже нет сил это слушать. Я обнимаю крестную дочь с такой силой, что она начинает сопротивляться. Потом я отстраняюсь и ухожу, ничего не видя сквозь слезы.

6

– Пожалуйста, перестань жужжать, – говорю я Кейт. – Как я могу думать, когда ты так шумишь. – Это не особенно приятные воспоминания.

Я не жужжу.

– Ладно. Перестань пищать. – Тихий звук, похожий на писк комара у самого уха, постепенно усиливается и становится невыносимо громким. – Перестань! – У меня начинает болеть голова.

По-настоящему. Боль пробуждается где-то в глубине глаз, постепенно вырываясь наружу и превращаясь в пульсирующую мигрень.

Я тише воды и ниже травы на могиле.

– Очень смешно. Погоди. Это не ты. Это похоже на гудок автомобиля. Какого че…

– МЫ ЕЕ ТЕРЯЕМ, – говорит, нет, кричит кто-то. Но кто?

Я слышу, как вздыхает Кейт рядом со мной. Этот звук почему-то навевает печаль, словно треск рвущегося старого кружева. Она шепчет мое имя, а затем говорит: «Пора». Меня это пугает – опустошение в ее голосе и само слово. Неужели я использовала все отведенное мне время? Почему я не сказала больше? Не задала вопросы? Что со мной случилось? Я знаю, что она знает.

– Кейт?

Ничего.

Внезапно я куда-то проваливаюсь, падаю.

До меня доносятся голоса, но слова не имеют смысла, а боль так сильна и жестока, что все силы уходят на то, чтобы не закричать.

ГОТОВО.

Я чувствую, как моя душа выходит из тела, отлетает. Я силюсь открыть глаза – а может, они открыты, неизвестно. Я просто чувствую тьму – противную, холодную, осязаемую, как угольная пыль. Я кричу, зову на помощь, хотя и понимаю, что это происходит лишь в моей голове. Я не могу даже открыть рот. Звук, который я представляю, разносится эхом, затихает – и я тоже…

3 сентября 2010 г., 6:27

Джонни стоял рядом с «девятой травмой». Ему потребовалось пять секунд, чтобы решиться последовать за доктором Бивеном к этой палате, и еще меньше времени, чтобы открыть дверь. В конце концов, он журналист. И сделал себе карьеру на том, что проникал туда, где его не хотели видеть.

Не успел он открыть дверь, как на него едва не налетела женщина в костюме хирурга.

Джонни посторонился, уступая ей дорогу, и проскользнул в заполненное людьми помещение. В ярком, режущем глаза свете люди в хирургических костюмах суетились вокруг каталки. Они говорили одновременно и двигались, словно клавиши пианино. Их фигуры заслоняли пациента – из-под синей простыни торчали лишь пальцы ног.

Запищал сигнал тревоги.

– Мы ее потеряли, – крикнул кто-то. – Заряжай.

Комнату заполнило громкое жужжание, заглушавшее голоса. Вибрация пробирала до самых костей.

– Готово.

Джонни услышал пронзительное жужжание, и тело на каталке изогнулось дугой и снова опустилось. Рука сползла с каталки и безжизненно повисла.

– Она вернулась, – послышался чей-то голос.

Джонни увидел на мониторе сигналы бьющегося сердца. Напряжение, похоже, спало. Несколько медсестер отошли от каталки, и он в первый раз увидел пациента.

Талли.

Такое ощущение, словно в палату вернулся воздух. Джонни наконец решился вдохнуть. Пол вокруг каталки был залит кровью. Медсестра наступила в лужу и едва не упала.

Джонни приблизился к каталке. Талли была без сознания; разбитое лицо окровавлено, из раны на руке торчит обломок кости.

Он прошептал ее имя – а может, только подумал. Потом проскользнул между двумя медсестрами; одна вводила в вену иглу, другая подтягивала простыню, чтобы прикрыть грудь Талли.

– Вам нельзя тут находиться. – Рядом с ним материализовался доктор Бивен.

Джонни махнул рукой, но ничего не сказал. У него было столько вопросов к этому человеку, а он молчал, потрясенный обширностью ее травм, и чувствовал себя виноватым. Ведь и он тоже сыграл тут свою роль. Обвинял Талли в том, в чем не было ее вины, и вычеркнул ее из своей жизни.

– Нам нужно перевезти ее в операционную, мистер Райан.

– Она выживет?

– Шансы не очень велики, – ответил доктор Бивен. – Освободите дорогу.

– Спасите ее, – сказал Джонни и попятился, пропуская каталку.

Оглушенный, он вышел из палаты и по коридору направился в комнату ожидания четвертого этажа, где в углу сидела женщина с вязальными спицами в руках и плакала.

Джонни подошел к женщине за стойкой, сообщил, что ждет известий о Талли Харт, а затем сел рядом с выключенным телевизором. Почувствовав первый укол приближающейся головной боли, он откинулся на спинку стула.

Он старался не вспоминать все плохое, что случилось за годы без Кейт, все свои ошибки – а их было достаточно. Просто молился Богу, от которого отрекся в день смерти жены и к которому вновь обратился после бегства дочери.

Несколько часов Джонни просидел в комнате ожидания, наблюдая, как приходят и уходят люди. Он еще никому не звонил. Ждал вестей о состоянии Талли. В их семье и так избыток звонков с сообщением о трагедии. Бад и Марджи теперь жили в Аризоне, и Джонни не хотел, чтобы Марджи мчалась в аэропорт без крайней необходимости. Можно было бы позвонить матери Талли, даже в такой ранний час, но Джонни понятия не имел, как ее найти.

И еще Мара. Он даже не знал, ответит ли дочь на его звонок.

– Мистер Райан?

Джонни резко поднял голову и увидел приближающегося нейрохирурга.

Он хотел подняться ему навстречу, но сил не было.

Доктор Бивен тронул его за плечо:

– Мистер Райан?

Джонни заставил себя встать.

– Как она, доктор?

– Операцию перенесла. Пойдемте со мной.

Вслед за врачом Джонни прошел из комнаты ожидания для родственников в соседний конференц-зал, маленький и без окон. В центре стола вместо вазы с цветами стояла коробка с ватой.

Он опустился на стул. Доктор Бивен сел напротив.

– В данный момент наибольшие опасения у нас вызывает отек головного мозга. У нее серьезная травма головы. Мы поставили дренаж, чтобы уменьшить отек, но его эффективность не гарантирована. Мы также понизили температуру тела пациентки и погрузили ее в искусственную кому, чтобы снизить внутричерепное давление, но состояние критическое. Она на искусственной вентиляции легких.

– Я могу ее увидеть? – спросил Джонни.

– Конечно, – кивнул доктор Бивен. – Идите за мной.

Он повел Джонни по бесконечным белым коридорам, в лифт, из лифта. Наконец они добрались до отделения интенсивной терапии. Доктор Бивен направился к отдельному боксу со стеклянными стенами – двенадцать таких боксов располагались буквой «П» вокруг поста медицинской сестры.

Талли лежала на узкой кровати, окруженная аппаратурой. Ей сбрили волосы, а в черепе просверлили отверстие. Катетер и отсос помогали снизить внутричерепное давление. От тела отходили несколько трубок – дыхательная, питательная, из черепа. На черном экране за кроватью отображались цифры внутричерепного давления, на другом – кривая сердечного ритма. Левая рука Талли была в гипсе. Ее бледная синеватая кожа словно излучала холод.

– При травмах мозга очень трудно делать прогнозы, – сказал доктор Бивен. – Мы точно не знаем масштаба повреждений. Надеемся, что в ближайшие двадцать четыре часа ситуация прояснится. Я бы рад сообщить вам что-то более определенное, но прогнозы тут бессмысленны.

Джонни знал, что такое травма головы. Сам пережил ее, когда был репортером во время Первой иракской войны. Потребовалось несколько месяцев лечения, чтобы снова стать самим собой, а момента взрыва он до сих пор не помнит.

– У нее сохранится интеллект, когда она очнется?

– Вопрос в том, очнется ли она. Мозг функционирует, хотя из-за вводимых лекарств мы не знаем, насколько хорошо. Зрачки реагируют на свет, и это хороший признак. Мы надеемся, кома даст организму время на восстановление. Но если откроется кровотечение или увеличится отек…

Заканчивать предложение не было нужды. Джонни понял.

Чмокающий звук, издаваемый аппаратом искусственной вентиляции легких, каждый раз напоминал о том, что Талли не дышит сама.

Писк мониторов, жужжание индикаторов, уханье аппарата искусственной вентиляции – казалось, что кто-то возомнил себя Господом Богом и поддерживает в человеке жизнь.

– Что с ней случилось? – наконец спросил Джонни.

– Автомобильная авария, насколько мне известно, но подробностей я не знаю. – Доктор Бивен повернулся к нему. – Она верующая?

– Нет. Я бы так не сказал.

– Плохо. В таких ситуациях вера может дать утешение.

– Да, – сдержанно кивнул Джонни.

– Мы считаем, что коматозным пациентам полезно, когда с ними разговаривают, – сказал доктор Бивен.

Он снова похлопал Джонни по плечу и вышел из палаты.

Джонни сел у кровати Талли. Сколько же он пробыл рядом с ней, говоря беззвучно: «Сражайся, Талли», и шепча слова, которые не решился бы произнести громко. Наверное, долго, потому что чувство вины и угрызения совести тугим комком застряли у него в горле.

Почему обязательно должна произойти трагедия, чтобы все понять?

Он не знал, что говорить Талли теперь, когда между ними столько уже сказано – и столько осталось невысказанным. Хотя одно Джонни знал точно: будь Кейти здесь, она бы задала ему взбучку за то, как он вел себя после ее смерти и как обращался с ее лучшей подругой.

И он сделал единственное, что ему пришло в голову, пытаясь достучаться до сознания Талли. Принялся тихонько напевать – чувствовал себя глупо, но не останавливался – песню, которая всегда напоминала ему о Талли. «Городская девчонка, маленькая и одинокая…»

Где я? На том свете или на этом? Или где-то между?

– Кейт?

Я чувствую рядом с собой теплую волну и испытываю огромное облегчение.

– Кейти, – зову я и поворачиваюсь. – Где ты?

– Ушла, – отвечает она. – А теперь вернулась. Открой глаза.

Мои глаза закрыты? Поэтому так темно? Я медленно разлепляю веки, и это похоже на пробуждение в лучах солнца. Свет и жар настолько сильные, что у меня перехватывает дыхание. Мои глаза не сразу привыкают к яркому свету, но потом я вижу, что вернулась в больничную палату со своим телом. Идет операция. Сверху я вижу, как на серебристых подносах блестят скальпели и другие инструменты. Повсюду аппаратура – пищит, гудит, жужжит.

– Смотри, Талли.

Я не хочу.

– Смотри!

Я двигаюсь, хотя мне не хочется. Меня сковывает ледяная волна страха. Страх хуже, чем боль. Я знаю, что увижу на этом блестящем столе.

Себя. И в то же время как бы не себя.

Мое тело лежит на столе, накрытое синей простыней, оно в крови и в ранах. Медсестры и хирург переговариваются между собой; кто-то бреет мне голову.

Без волос я бледная и маленькая, как ребенок. Мужчина в хирургическом костюме расчерчивает мою лысую голову коричневой жидкостью.

Я слышу жужжание, похожее на звук пилы, и внутри у меня все холодеет.

– Мне здесь не нравится, – говорю я Кейт. – Забери меня отсюда.

– Мы будем здесь, но ты можешь закрыть глаза.

– С радостью.

На этот раз внезапная тьма не пугает меня. Причины я не знаю. Это действительно странно – внутри меня много не самых приятных эмоций, но страха среди них нет. Я ничего не боюсь.

– Ха! Ты боишься любви больше, чем кто-либо из всех, кого я знала. Вот почему ты все время испытываешь людей, а потом отталкиваешь их. Открой глаза.

Я открываю глаза, и какое-то время передо мной чернота, но потом сквозь нее начинают постепенно проступать цвета – как собирающиеся в цепочки компьютерные коды в фильме «Матрица». Сначала я вижу небо, синее и безоблачное, потом цветущий вишневый сад – гроздья розовых цветов льнут к ветвям, парят в сладком воздухе. Потом проступают здания, розовые готические постройки с изящными башнями, а последней – зеленая трава, которую пересекают бетонные дорожки. Мы в Университете Вашингтона. Краски такие яркие, что становится больно глазам. Везде молодые мужчины и женщины – бродят с рюкзаками за спиной, играют в хэки-сэк  [9], валяются на траве, раскрыв перед собой книги. Где-то на полную громкость включен транзистор, и из динамиков доносятся хриплые звуки песни «Я никогда не была собой». Боже, как я ее ненавидела!

– Но все это происходит не в реальности, – говорю я, – правда?

– Реальность относительна.

Мы сидим на траве, а неподалеку от нас лежат рядышком две девушки, блондинка и брюнетка. На блондинке свободные брюки и футболка, а перед ней раскрытый блокнот – такие есть у всех студентов. Другая девушка… Да, это я, признаю' – теперь я вспоминаю, что носила такую прическу, а волосы собраны наверх и удерживаются металлическим обручем, вспоминаю этот белый свитер с приспущенной проймой. Они – мы – такие юные, что я невольно улыбаюсь.

Я ложусь на спину, чувствуя, как трава колет обнаженные руки, вдыхаю ее знакомый запах. Кейт следует моему примеру. Сколько раз за четыре года учебы в Университете Вашингтона мы вот так лежали на лужайке? Над нами и вокруг нас волшебный свет, чистый и искрящийся, словно шампанское в лучах солнца. Это сияние приносит мне покой. Боль становится далекой и ослабевает особенно от осознания того, что Кейт снова рядом.

– Что случилось этой ночью? – спрашивает она, нарушая покой.

– Не помню. – Как ни странно, это правда. Я действительно не помню.

– Ты можешь вспомнить. Но не хочешь.

– Может, на то есть причина.

– Может.

– Зачем ты здесь, Кейт?

– Ты звала меня, помнишь? Я пришла, потому что нужна тебе. И еще затем, чтобы напомнить.

– О чем?

– Мы – это наши воспоминания, Тал. В конечном счете это единственный багаж, который мы берем с собой. Не исчезают только любовь и воспоминания. Вот почему когда человек умирает, перед глазами у него проходит вся жизнь – он выбирает воспоминания, которые ему нужны. Что-то вроде сборов в дорогу.

– Любовь и воспоминания? Тогда на мне двойное проклятие. Я ничего не помню, а любовь…

– Послушай.

Я слышу чей-то голос: «У нее сохранится интеллект, когда она очнется?»

– Эй, – говорю я. – Это же…

– Джонни. – Ее голос, произносящий имя мужа, исполнен любви и боли.

«Вопрос в том, очнется ли она…» – Другой голос, тоже мужской.

Погоди… Они обсуждают мою смерть. И нечто худшее – жизнь с поврежденным мозгом. У меня перед глазами возникает жуткая картина: я прикована к кровати и опутана трубками, не в состоянии говорить и двигаться.

Я изо всех сил пытаюсь сосредоточиться и снова оказываюсь в больничной палате.

У моей кровати стоит Джонни и смотрит на меня. Рядом с ним незнакомый мужчина в синем костюме хирурга.

– Она верующая? – спрашивает незнакомец.

– Нет. Я бы так не сказал, – усталым голосом отвечает Джонни. Он такой печальный, что мне хочется взять его за руку – даже после всего, что было между нами, а может, именно поэтому.

Джонни садится рядом с кроватью, на которой лежит мое тело.

– Прости, – говорит он мне – той, которая не слышит.

Я долго ждала от него этих слов. Но почему? Теперь я вижу, что он любит меня. По тому, как блестят от слез его глаза, как дрожат его руки, как он склоняет голову, словно в молитве. Джонни не молится, но я его хорошо знаю – опущенный на грудь подбородок означает поражение.

Он будет скучать по мне, даже после всего, что было.

И мне его будет не хватать.

– Сражайся, Талли.

Я хочу ответить, подать знак, что слышу его, что я здесь, но не могу.

– Открой глаза, – приказываю я себе. – Открой глаза! Скажи ему, что тебе тоже очень жаль.

А потом он начинает петь, хриплым, прерывающимся голосом: «Городская девчонка, маленькая и одинокая…»

– Боже, как я его люблю, – говорит Кейт.

Он не успевает допеть песню, как в палату входит кто-то еще. Крепко сбитый мужчина в дешевой спортивной куртке коричневого цвета и синих слаксах.

– Детектив Гейтс, – представляется он.

Я слышу слова «автомобильная авария», и в моем мозгу мелькают картины – дождливая ночь, бетонная опора, мои руки на руле. Я почти вспомнила. Чувствую, как картинки складываются вместе, обретают смысл, но, прежде чем это происходит, сокрушительный удар в грудь отбрасывает меня к стене. Невыносимая, мучительная боль.

КОДСИНИЙПОЗОВИТЕБИВЕНА.

– Кейт! – кричу я, но ее уже нет.

Звуки теперь похожи на оглушительные раскаты грома – удары и писк. Я не могу дышать. Боль в груди убивает меня.

ГОТОВО.

Меня подбрасывает в воздух, как тряпичную куклу, и там, наверху, я начинаю гореть. Когда все заканчивается, я снова оказываюсь в небе рядом со звездами.

В темноте Кейт берет меня за руку, и мы уже не падаем, а летим. Потом мягко – как бабочка на цветок – опускаемся на два обшарпанных деревянных стула, обращенных к заливу. Мир вокруг темный, но в то же время словно освещенный резким электрическим светом: белая-белая луна, бесчисленные звезды, мерцающие в стеклянных банках, которые подвешены к ветвям старого клена.

Ее задняя веранда. Кейт.

Здесь уже нет пульсирующей боли, только эхо. Слава богу!

Я слышу рядом с собой дыхание Кейт. И при каждом вдохе чувствую запах лаванды и чего-то еще – возможно, снега.

– Джонни расклеился, – говорит она, напоминая мне о том, где мы были раньше – говорили о моей жизни. – Я от него этого не ожидала.

– Мы все расклеились. – Как ни печально, но это правда. – Ты была тем цементом, который соединял нас. Без тебя…

Кейт долго молчит, и я представляю, что она вспоминает свою жизнь, всех, кого любила. Любопытно, что чувствуешь, понимая, что люди не могут без тебя жить? Что чувствуешь, понимая, сколько людей тебя любили?

– Что с тобой было после того, как он переехал в Лос-Анджелес?

Я вздыхаю.

– А нельзя мне просто выйти на этот проклятый свет и покончить со всем?

– Ты звала меня, помнишь? Говорила, что я тебе нужна. Я здесь. И вот почему: тебе нужно вспомнить. Обязательно. Поэтому рассказывай.

Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на свечу, которая горит внутри стеклянной банки. Сама банка висит на грубой бечевке, и легкий ветерок время от времени покачивает ее, так что блики света падают на нижние ветки дерева.

– После твоей смерти Джонни вместе с детьми уехал в Лос-Анджелес. Это произошло быстро – переезд. Твой муж решил, что ему нужно в Лос-Анджелес, и не успела я опомниться, как он уже оказался там. И дети тоже. Помню, как прощалась с ними в ноябре шестого года: стояла вместе с твоими мамой и отцом на дорожке у дома и махала рукой. Потом поехала домой и забралась…

…в постель. Я знаю, что должна вернуться к работе, но просто не в состоянии. Честно говоря, даже мысль о работе невыносима. Я не могу найти в себе сил, чтобы начать жизнь заново, без лучшей подруги. Чувство утраты наваливается на меня, и я закрываю глаза. Временная депрессия – это нормально. Любой на моем месте чувствовал бы себя так же.

Каким-то образом из моей жизни выпадают две недели. То есть не в буквальном смысле. Я знаю, что они были, знаю, что прожила их. Я похожа на раненое животное в темном логове, зализывающее колючку в лапе и неспособное найти того, кто ее извлечет. Каждый вечер в одиннадцать часов я звоню Маре. Я знаю, что она тоже не может заснуть. Лежу в кровати, слушаю ее жалобы на решение отца переехать, убеждаю, что все будет хорошо, но мы обе в это не верим. Обещаю скоро приехать.

Наконец я понимаю, что больше так не могу. Откидываю одеяло и иду по квартире, включая лампы и открывая шкафы. Комнаты наполняются светом, и я впервые за это время вижу себя: волосы спутанные и сальные, взгляд остекленевший, одежда помята.

Я похожа на свою мать. Мне стыдно и неприятно – как можно пасть так низко и так быстро?

Пора возвращаться к жизни.

Вот она. Моя цель. Я не могу просто валяться в постели, оплакивая лучшую подругу и горюя о том, что ушло навсегда. Я должна переступить через это и жить дальше.

Я знаю, как это сделать, потому что делала это всю свою жизнь. Я звоню своему агенту и назначаю встречу. Он в Лос-Анджелесе. Я увижусь с агентом, вернусь к работе и удивлю Джонни и детей, заявившись к ним в гости.

Да. Превосходно. Таков мой план.

Договорившись о встрече, я чувствую себя лучше. Принимаю душ. Тщательно укладываю волосы. И вдруг замечаю, что у корней они седые.

Когда это произошло?

Нахмурившись, я пытаюсь скрыть седину, стягивая волосы в «хвост». Потом нетвердой рукой наношу макияж. Как-никак, мне нужно выйти в мир, а в наши дни никуда не скрыться от камер. Я натягиваю единственную, что налезает на мои раздавшиеся бедра, вязаную юбку «карандаш», сапоги до колен и черную блузку с асимметричным воротником.

Все идет хорошо – то есть я звоню своему агенту в бюро путешествий и бронирую билеты и отель, потом одеваюсь и с улыбкой думаю: «Я справлюсь, конечно, справлюсь» – пока не открываю входную дверь. Тут меня охватывает паника. Горло пересыхает, лоб покрывается капельками пота, пульс учащается.

Мне страшно выходить из дома.

Я не понимаю, что, черт возьми, со мной происходит, но решаю не сдаваться. Набираю полную грудь воздуха и бросаюсь вперед. В лифт, к машине, за руль. Сердце норовит выпрыгнуть у меня из груди.

Я завожу машину и выезжаю на забитые транспортом, оживленные улицы Сиэтла. Идет проливной дождь, и капли бьют в ветровое стекло, мешая смотреть. Желание повернуть назад не исчезает, но я сопротивляюсь ему. Заставляю себя ехать дальше. Наконец я в самолете, в салоне первого класса.

– Мартини, – прошу я стюардессу. Выражение ее лица напоминает мне, что еще утро. Тем не менее выпивка представляется мне единственным, что способно помочь в этой странной ситуации.

После двух порций мартини я наконец расслабляюсь, откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. Вот вернусь к работе и станет лучше. Работа всегда была моим спасением.

В Лос-Анджелесе я вижу шофера во всем черном, в руках у него табличка: ХАРТ. Отдаю ему большую сумку из телячьей кожи и иду вслед за ним к ожидающему такси. Весь путь от аэропорта до района Сенчури-Сити движение очень интенсивное. Водители постоянно сигналят, как будто это что-нибудь изменит, а мотоциклисты опасно маневрируют между потоками машин.

Я откидываюсь на мягкое сиденье и закрываю глаза, чтобы собраться с мыслями и выстроить планы. Теперь, когда я начала действовать и постепенно возвращаться к жизни, беспокойство ослабевает. А может, это действует мартини. Так или иначе, я готова вернуться.

Внутри нужное мне здание кажется безграничным пространством белого мрамора и стекла, оно похоже на гигантский ледяной дом – и такое же холодное. Все прекрасно одеты, стильно и дорого. Красивые женщины и элегантные мужчины перемещаются среди интерьера, который похож на картинку из журнала.

Девушка за конторкой портье меня не узнает. Даже когда я называю свое имя.

– О, – говорит она, скользя по мне равнодушным взглядом. – Вы к мистеру Дэвидсону?

– Да, – отвечаю я, пытаясь улыбаться.

– Присядьте, пожалуйста.

Честно говоря, мне хочется поставить эту девицу на место, но я понимаю, что в ярко освещенных холлах здания CAA нужно быть осторожной, сдерживаю себя и остаюсь в оформленной в современном стиле приемной.

Я сажусь и жду.

Жду.

После назначенного времени проходит не меньше двадцати минут, прежде чем ко мне подходит молодой человек в итальянском костюме. Ни слова не говоря, будто робот, он ведет меня на третий этаж, в угловой кабинет.

Мой агент, Джордж Дэвидсон, восседает за огромным письменным столом. Мы обнимаемся – немного неловко. Потом я отступаю.

– Отлично. Отлично, – говорит он и указывает на кресло.

Я сажусь.

– Хорошо выглядишь, – говорю я.

Джордж смотрит на меня. Я вижу, что он замечает прибавку веса; «хвост» на голове тоже не может его обмануть. Он видит седину в волосах. Я смущенно ерзаю на стуле.

– Твой звонок меня удивил, – признается он.

– Прошло не так уж много времени.

– Шесть месяцев. Я отправил тебе не меньше дюжины писем. И ни на одно не получил ответа.

– Ты в курсе, что случилось, Джордж. Я узнала, что у моей лучшей подруги рак. И хотела быть с ней.

– А теперь?

– Она умерла. – Впервые я произнесла эти слова вслух.

– Мне очень жаль.

Я вытерла глаза.

– Да. Ну вот. Теперь я готова вернуться к работе. Могу начать запись в понедельник.

– Скажи, что ты шутишь.

– Думаешь, понедельник – это слишком рано? – Мне не нравится, как Джордж на меня смотрит.

– Послушай, Талли. Ты же должна понимать.

– О чем ты, Джордж?

Он ерзает в своем кресле. Дорогая кожа издает шуршащий звук.

– В прошлом году твое ток-шоу «Подруги» было лучшим в своем временнÓм отрезке. Рекламодатели отпихивали друг друга локтями, чтобы купить эфирное время. Производители с радостью дарили продукцию твоим зрителям, многие из которых приезжали за сотни миль и часами выстаивали в очередях, чтобы тебя увидеть.

– Мне все это известно, Джордж. Поэтому я здесь.

– Ты ушла со сцены, Талли. Взяла микрофон, попрощалась с аудиторией и удалилась.

Я наклоняюсь вперед.

– Моя подруга…

– Кому до этого дело, черт возьми?

Я выпрямляюсь, оглушенная.

– Как ты думаешь, как отнеслась телевизионная сеть к твоему уходу? Или твои сотрудники, внезапно оказавшиеся без работы?

– Я… я…

– Совершенно верно. Ты о них не подумала, правда? Телесеть собирается подать на тебя в суд.

– Я понятия не имела…

– Не отвечала на телефонные звонки, – рявкает он. – Я сражался, как тигр, чтобы тебя защитить. Они решили не судиться с тобой – подумали, что это будет плохой рекламой, поскольку речь идет о раке. Но закрыли шоу, окончательно и бесповоротно. Заменили тебя.

Как случилось, что я этого не знаю?

– Заменили? Кем?

– Шоу Рейчел Рэй. Оно хорошо идет в рейтингах. Быстро прибавляет. По-прежнему неплохо держатся «Эллен» и «Судья Джуди». И, разумеется, Опра  [10].

– Постой. Ты понимаешь, о чем говоришь? Мое шоу принадлежит мне. Я его продюсирую.

– Очень жаль, что ты не владеешь телесетью. И у них есть эксклюзивное право транслировать повторы. Но они не пускают повторы в эфир – до такой степени разозлились.

Я не в состоянии даже осмыслить эту информацию. Мне казалось, что мой успех навсегда.

– Ты хочешь сказать, что с «Подругами» покончено?

– Нет, Талли, я хочу сказать, что с тобой покончено. Кому нужен работник, который уходит, даже не объяснившись?

Значит, все так плохо.

– Я сделаю другое шоу. Рискну. Сами будем его продавать.

– Ты говорила со своим бизнес-менеджером?

– Нет. Зачем?

– А ты помнишь, что четыре месяца назад пожертвовала солидную сумму фонду борьбы с раком?

– Это был подарок для Кейт. И реклама отличная. О пожертвовании даже упоминали в вечернем развлекательном шоу.

– Да, конечно, красивый и благородный жест. Вот только у тебя больше нет доходов, Талли. С тех пор как ты ушла. После прекращения записи шоу у тебя остались обязательства по контрактам. Это обойдется тебе в кругленькую сумму. Будем откровенны – ты никогда не отличалась бережливостью.

– Хочешь сказать, что я осталась без гроша?

– Без гроша? Нет. У тебя по-прежнему достаточно денег, чтобы ни о чем не беспокоиться. Но я говорил с Фрэнком. У тебя не хватит средств, чтобы финансировать съемки. А вкладывать в тебя деньги сейчас никто не захочет.

Я на грани паники; нога нервно притопывает, пальцы лихорадочно сжимают подлокотники кресла.

– Значит, мне нужна работа.

При взгляде на Джорджа мне становится грустно. В его глазах я вижу всю историю наших отношений. Он стал моим агентом почти двадцать лет назад, когда я была самой мелкой сошкой в утреннем шоу. Нас сблизили амбиции. Он заключал все самые крупные контракты в моей карьере и помог заработать миллионы, большую часть которых я растранжирила, потратила на экстравагантные путешествия и подарки.

– Это будет нелегко. Ты теперь нечто вроде криптонита  [11], Тал.

– Хочешь сказать, могу работать только на местном уровне?

– Я говорю, что тебе повезет, если ты найдешь работу на местном уровне.

– Не в первой десятке.

– Не думаю.

Жалость и сострадание в его взгляде лишают меня последних сил.

– Я работала с четырнадцати лет, Джордж. В старших классах школы я получила работу в местной газете, а в эфир вышла, когда мне еще не исполнилось двадцати двух. Я построила свою карьеру с нуля. Никто мне ничего не давал. – Мой голос срывается. – Я все отдала работе. Все. У меня нет семьи, нет мужа, детей. Только… работа.

– Полагаю, тебе следовало бы подумать об этом раньше, – говорит он, но ласковые нотки в его голосе ничуть не смягчают самих слов.

Джордж прав. Я хорошо знаю, что такое журналистика, и особенно телевизионная. С глаз долой – из сердца вон. Теперь я понимаю, что после моего поступка возвращение невозможно.

Почему же я не осознала этого в июне?

Да нет, я знала. Должна была знать, что так все и будет. Но выбрала Кейт.

– Найди мне работу, Джордж. Умоляю тебя. – Я отворачиваюсь, чтобы он не видел, чего мне стоят эти слова. Я не привыкла просить. Никогда в жизни не просила ничего… кроме материнской любви. Но и это было бесполезной тратой времени.

Я быстро иду по сверкающим белым коридорам, стараясь ни с кем не встречаться взглядом; мои каблуки цокают по мраморному полу. На улице меня ослепляет яркое солнце. Пот выступает на лбу и пощипывает кожу.

Я найду решение. Обязательно. Конечно, это сильный удар, но я не привыкла сдаваться.

Я машу рукой своему водителю и снова сажусь в такси, радуясь полумраку и тишине в салоне машины. Голова пульсирует болью.

– Беверли-Хиллз, мэм?

Джонни и дети.

Мне хочется поехать к ним немедленно. Хочется вывалить свои беды на Джонни и услышать от него, что я была права.

Но я не могу. Стыд переполняет меня. Гордость не позволяет этого сделать.

Я надеваю темные очки.

– Аэропорт.

– Но…

– Аэропорт.

– Хорошо, мэм.

Я с трудом держу себя в руках, буквально считая секунды. Крепко зажмуриваюсь и повторяю про себя: «Все будет хорошо». Снова и снова.

Но впервые в жизни сама не могу в это поверить. Паника, страх, злость, чувство утраты – все это переполняет меня, выплескивается наружу. Во время обратного полета я дважды начинаю плакать, и мне приходится зажимать рукой рот, чтобы заглушить рыдания.

Из самолета я выхожу, словно зомби, пряча красные глаза за темными стеклами очков.

Я всегда гордилась своим профессионализмом, а о моей рабочей этике ходили легенды. Так я убеждала себя, стараясь казаться сильнее, чем на самом деле, – не такой хрупкой и тонкой, как прядь волос.

Зрителей своего шоу я убеждала, что каждый может получить от жизни все. Призывала обращаться за помощью, тратить время на себя, разобраться в своих желаниях, быть эгоистичным, быть самоотверженным.

Но на самом деле я понятия не имела, как этого добиться. У меня ничего не было, кроме карьеры. С Кейт и всеми Райанами этого казалось достаточно, но теперь в моей жизни образовалась пустота.

Подъезжая к дому, я дрожала. Самообладание окончательно покинуло меня.

Открыв дверь, я вошла в вестибюль.

Сердце громко стучит, воздуха не хватает. Люди смотрят на меня. Они знают, что я неудачница.

Кто-то дотрагивается до моей руки. Я так пугаюсь, что едва не падаю.

– Мисс Харт?

Это наш швейцар Стэнли.

– С вами все в порядке?

Я встряхиваю головой, надеясь, что в ней прояснится. Нужно попросить его поставить мою машину, но я чувствую себя… немного пьяной, и какой-то взвинченной. Мой смех, резкий и нервный, неприятен даже мне самой.

Стэнли хмурится.

– Мисс Харт? Вам дома не нужна помощь?

Дома.

Я смотрю на него. Сердце начинает биться так быстро, что мне становится плохо, я задыхаюсь.

Что со мной происходит?

Такое ощущение, что в грудь мне воткнули нож. Я вскрикиваю от боли.

Я протягиваю руки к Стэнли, хриплю: «Помогите», – спотыкаюсь обо что-то и падаю на бетонный пол.

– Мисс Харт?

Я открываю глаза и понимаю, что лежу на больничной койке.

Рядом со мной стоит мужчина в белом халате. Он высокий и какой-то несовременный – слишком длинные волосы. Резкие черты лица, орлиный нос. Кожа у него цвета кофе с молоком. Наверное, в его жилах течет гавайская кровь, а может, азиатская и афроамериканская. Трудно сказать. На запястьях у него татуировки – племенные.

– Я доктор Грант, – представляется он. – Вы в реанимации. Помните, что произошло?

Все я помню – амнезия была бы для меня благодеянием. Но мне не хочется обсуждать это, особенно с этим мужчиной, который смотрит на меня как на неполноценную.

– Помню, – отвечаю я.

– Это хорошо. – Он заглядывает в мою карточку. – Таллула.

Он понятия не имеет, кто я. Это меня расстраивает.

– Когда я могу выйти отсюда? Мое сердце уже в порядке. – Мне хочется домой, и я делаю вид, что у меня не было сердечного приступа. Тут я вспоминаю: мне сорок шесть лет. С чего это у меня может быть сердечный приступ?!

Доктор Грант надевает очки, смешные и старомодные.

– Послушайте, Таллула…

– Талли, пожалуйста. Только моя повредившаяся рассудком мать называла меня Таллулой.

– У вашей матери были психические отклонения? – Он смотрит на меня поверх очков.

– Я пошутила.

Мой юмор не производит на него впечатления. Наверное, он живет в мире, где люди сами выращивают себе еду, а перед сном читают книги по философии. Он чужой в моем мире – как и я в его.

– Понятно. Хорошо. Дело в том, что произошедшее с вами нельзя назвать сердечным приступом.

– Инсульт?

– Во время приступа паники симптомы часто…

Я сажусь.

– О нет! У меня не было приступа паники.

– Вы принимали наркотики до того, как с вами случился приступ паники?

– Разумеется, я не принимаю наркотики. Я похожа на наркоманку?

Похоже, он не знает, что со мной делать.

– Я позволил себе пригласить коллегу для консультации…

Не успевает он закончить предложение, как ширма раздвигается, и к моей кровати идет доктор Харриет Блум. Она высокая и худая; первое, что приходит в голову – резкая, пока вы не видите ее мягкого взгляда. Мы с Харриет знакомы много лет. Она известный психиатр и много раз была гостем на моем шоу. Приятно видеть знакомое, доброжелательное лицо.

– Привет, Талли. Я рада, что сегодня моя смена. – Харриет улыбается мне, потом смотрит на доктора Гранта. – Итак, Десмонд, как наша пациентка?

– Отвергает приступ паники. Очевидно, предпочитает сердечный приступ.

– Вызовите мне такси, Харриет, – говорю я. – Хочу убраться отсюда к чертовой бабушке.

– Она сертифицированный психиатр, – объясняет мне Десмонд. – И не занимается вызовом такси.

Харриет смущенно улыбается мне.

– Дес не смотрит телевизор. Вероятно, он и Опру не узнал бы.

Я не удивлена, что мой врач считает ниже своего достоинства смотреть телевизор. «Слишком крутой, чтобы ходить в школу» – это про него. Готова поклясться, что когда-то он был буяном, но мужчина средних лет с татуировками – не мой стиль. Наверное, в гараже у него хранится мотоцикл «харлей-дэвидсон» и электрогитара. И действительно, только рокер может не знать Опру.

Харриет берет у Десмонда мою карточку.

– Я назначила магнитно-резонансное сканирование. Санитары сказали, она сильно ударилась о землю. – Доктор смотрит на меня, и я снова замечаю его оценивающий взгляд; наверное, считает меня чокнутой. Белая женщина средних лет в дорогой одежде, которая без видимой причины падает ничком.

– Поправляйтесь, мисс Харт. – Его участливая улыбка вызывает раздражение, но он быстро уходит.

– Слава богу, – вздыхаю я.

– У вас был приступ паники, – говорит Харриет, когда мы остаемся одни.

– Глупости.

– У вас был приступ паники, – повторяет Харриет, уже мягче. Она откладывает карточку и подходит к кровати. Ее лицо, слишком резкое, чтобы считаться красивым, отличается царственным, невозмутимым спокойствием, но глаза принадлежат трогательной женщине, которая, несмотря на строгие черты лица и чопорность, – которая глубоко сочувствует людям. – Насколько я понимаю, у вас была депрессия? – спрашивает Харриет.

Я хочу солгать, улыбнуться, рассмеяться. Но неожиданно киваю, стесняясь собственной слабости. В каком-то смысле я действительно предпочла бы сердечный приступ.

– Я устала, – тихо говорю я. – И почти не сплю.

– Я выпишу ксанакс, чтобы снять тревожное состояние, – говорит Харриет. – Начнем с половинки миллиграмма три раза в день. Думаю, несколько сеансов психотерапии тоже не помешают. Если вы готовы приложить усилия, попробуем вам помочь вернуться в колею.

– История жизни Талли Харт? Спасибо, нет. Премного благодарна. Моим девизом всегда было не думать о том, что приносит страдания.

– Я кое-что понимаю в депрессиях, – говорит она, и я слышу укор и горечь в ее голосе. И вдруг мне приходит мысль, что Харриет Блум тоже разбирается в горе, отчаянии и одиночестве. – Депрессии не нужно стыдиться, Талли, и ее нельзя игнорировать. Может стать хуже.

– Хуже, чем теперь? Разве это возможно?

– Еще как, можете мне поверить.

Я слишком измучена, чтобы расспрашивать ее, и, честно говоря, не хочу знать того, что она мне может сказать. Боль в шее усиливается.

Харриет выписывает два рецепта и протягивает мне. Я смотрю на листки. Ксанакс против приступов паники и амбиен, снотворное.

Всю жизнь я избегала наркотиков. И не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять почему. Когда ты все время наблюдаешь, как твоя мать ловит кайф, потом ходит, спотыкаясь, и блюет, то видишь все страшные последствия наркотиков.

Я поднимаю глаза на Харриет.

– Моя мать…

– Знаю, – останавливает меня Харриет.

Вот что значит жить в лучах славы – всем известна моя печальная история. Бедная Талли, не знавшая любви и брошенная матерью, хиппи и наркоманкой.

– Ваша мать злоупотребляет наркотиками. Вы правы, что проявляете осторожность. И воспользуйтесь рецептами.

– Хорошо бы мне еще избавиться от бессонницы.

– Можно задать один вопрос?

– Конечно.

– Как долго вы притворялись, что не страдаете?

Вопрос оглушает меня.

– Почему вы об этом спрашиваете?

– Потому, Талли, что иногда чаша переполняется слезами, и тогда содержимое выплескивается.

– В прошлом месяце умерла моя лучшая подруга.

– Понятно, – говорит Харриет. И все. Потом кивает. – Приходите ко мне, Талли. Запишитесь на прием. Я могу вам помочь.

Когда она уходит, я откидываюсь на подушки и вздыхаю. Правда о моей ситуации забирается ко мне в кровать и занимает слишком много места.

Симпатичная пожилая женщина отвозит меня на магнитно-резонансное сканирование, где красивый молодой врач называет меня «мэм» и объясняет, что в моем возрасте падения часто приводят к травме шеи и что скоро боль пройдет. Он выписывает мне обезболивающее и говорит, что мне полезна физиотерапия.

К тому времени, когда меня отвозят обратно в палату, силы совсем заканчиваются. Я терплю, пока медсестра рассказывает, как мое шоу, посвященное детям-аутистам, помогло спасти жизнь кузине ее лучшей подруги, а когда длинная история наконец заканчивается, даже выдавливаю из себя улыбку и слова благодарности. Медсестра дает мне снотворное. Потом я ложусь в кровать и закрываю глаза.

И впервые за несколько месяцев крепко сплю до утра.

7

Лекарства, прописанные Харриет, мне помогают. Под их воздействием я становлюсь не такой раздражительной и беспокойной. К моменту выписки из больницы у меня уже готов план.

Дома я сразу же беру телефон и начинаю звонить. Я в этом бизнесе не один десяток лет и знаю, что обязательно найдется тот, кому нужна ведущая программы в прайм-тайм.

Первая в списке моя давняя подруга Джейн Райс.

– Конечно, – отвечает она. – Приходи, поговорим.

Я едва сдерживаю смех. Джордж ошибался. Я все-таки Талли Харт.

И тем не менее к разговору с Джейн я готовлюсь со всей тщательностью. Мне не нужно объяснять, как важно первое впечатление. Поэтому я делаю стрижку и крашу волосы.

– О боже, – вздыхает мой парикмахер Чарльз, когда я усаживаюсь в кресло. – Что у тебя с волосами?! – Он закрепляет у меня на шее бирюзовую простыню и приступает к делу.

В день, на который назначена встреча с Джейн, я выбираю одежду строгого стиля – черный костюм и светлая блузка цвета лаванды. Я много лет не была в здании студии, но чувствую себя здесь комфортно. Это мой мир. На стойке администратора меня встречают как героиню, и мне не приходится называть себя. Я испытываю облегчение, и мои плечи расслабляются. За спиной администратора большие фотографии Джин Энерсон и Денниса Баундса – ведущих вечерних новостей.

Ассистентка ведет меня наверх, мимо нескольких закрытых дверей, в маленький кабинет на третьем этаже. Джейн стоит у окна, явно ждет меня.

– Талли, – говорит она и шагает ко мне, протягивая руку.

Мы обмениваемся рукопожатиями.

– Привет, Джейн. Спасибо, что согласилась принять меня.

– Конечно, конечно. Садись.

Я сажусь на указанное место.

Она возвращается за письменный стол, наклоняется вперед и смотрит на меня.

Я все понимаю. Вот, значит, как.

– Ты не можешь меня взять. – Это не вопрос, а утверждение. Конечно, последние несколько лет я вела ток-шоу, но осталась журналистом и не разучилась разбираться в людях. Этого у меня не отнять.

Она тяжело вздыхает:

– Я пыталась. Похоже, ты действительно сожгла за собой мосты.

– Ничего? – тихо спрашиваю я, надеясь, что голос не выдаст мое отчаяние. – А как насчет репортажей, не на камеру? Я не боюсь тяжелой работы.

– Прости, Талли.

– Почему ты согласилась со мной встретиться?

– Ты была моим героем, Талли, – говорит она. – Я мечтала стать такой, как ты.

Была героем.

Внезапно я чувствую себя старой. Я встаю.

– Спасибо, Джейн, – благодарю я и выхожу из кабинета.

Таблетка ксанакса успокаивает меня. Я знаю, что не должна его принимать – ни одной таблетки сверх прописанной дозы, – но сейчас не могу обойтись без лекарства.

Дома я принимаюсь за работу, пытаясь игнорировать усиливающуюся панику. Сажусь за стол и начинаю звонить всем знакомым из телевизионного бизнеса, в первую очередь тем, кому когда-то оказала ту или иную услугу.

К шести часам я, совершенно обессиленная, признаю свое поражение. Я обзвонила все свои контакты на десяти самых крупных студиях и в основных кабельных каналах, а также связалась со своим агентом. Никто мне ничего не предлагает. Я в полной растерянности: шесть месяцев назад от предложений не было бы отбоя. Неужели можно пасть так низко и так быстро?

Внезапно квартира кажется мне тесной, как коробка из-под обуви, и я вновь начинаю часто и глубоко дышать. Я надеваю первое, что попадается под руку – тесные джинсы и длинный свитер, который скрывает слишком тугой пояс.

Когда я выхожу из дома, на часах уже около семи. Улицы и тротуары заполнены жителями пригородов, возвращающимися домой с работы. Я смешиваюсь с толпой, не обращая внимания на поливающий нас дождь. Я понятия не имею, куда иду, пока не вижу столики на улице перед рестораном и баром «Вирджиния».

Протиснувшись мимо столиков, захожу внутрь. Полумрак – именно это мне и нужно. Здесь я могу исчезнуть. Иду к бару и заказываю «грязный мартини».

– Таллула, да?

Я поворачиваю голову. Рядом со мной доктор Грант. Вот уж повезло – наткнуться на человека, который видел меня в самом неприглядном виде. В темноте его лицо выглядит резким, возможно, немного сердитым. Длинные волосы распущены и спадают на лоб. Татуировки на запястьях похожи на браслеты.

– Талли, – поправляю я. – Что вы делаете в таком месте?

– Собираю пожертвования для вдов и сирот.

– Да уж!

Он смеется.

– Вот зашел выпить, Талли. Как и вы. Как поживаете?

Я знаю, о чем он спрашивает, и мне это не нравится. Мне совсем не хочется говорить о том, какой незащищенной я себя чувствую.

– Отлично, спасибо.

Бармен протягивает мне коктейль. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы жадно не схватить его.

– Попозже, док, – говорю я и несу стакан к маленькому столику в углу бара. Потом тяжело опускаюсь на жесткий стул.

– Можно к вам присоединиться?

Я поднимаю голову.

– Если я скажу «нет», это подействует?

– Подействует? Конечно. – Он садится на стул напротив меня. – Я подумывал о том, не позвонить ли вам, – говорит док после долгого неловкого молчания.

– И?

– Еще не решил.

– Не тратьте зря время.

Из динамиков, спрятанных где-то в стене, доносится хриплый, томный голос Норы Джонс, зовущий: «Уйдем со мной».

– Вы часто ходите на свидания?

От удивления я смеюсь. Очевидно, он из тех, кто говорит то, что думает.

– Нет. А вы?

– Я одинокий врач. Меня строят чаще, чем кегли для боулинга. Хотите, чтобы я рассказал вам, как это происходит в наше время?

– Анализы крови и проверка биографии? Презервативы «Раббермейд»?

Он смотрит на меня, словно на экспонат из музея Рипли «Хотите верьте, хотите нет».

– Отлично, – говорю я. – И как в наше время проходят свидания?

– В нашем возрасте у каждого уже есть своя история. Она значит больше, чем вы думаете. Рассказать и выслушать – это начало. На мой взгляд, есть два пути: честно рассказать свою историю и смотреть, как фишка ляжет, или растянуть на несколько ужинов. Во втором случае помогает вино, особенно если история долгая, скучная и напыщенная.

– Почему мне кажется, что вы относите меня ко второй категории?

– А я должен?

Я улыбаюсь, неожиданно для себя самой.

– Возможно.

– Вот мой план. Давайте расскажем друг другу свои истории, а потом посмотрим, получится ли у нас свидание или мы разойдемся, как в море корабли.

– Это не свидание. Я сама себе купила выпивку и не побрила ноги.

Он улыбается и откидывается на спинку стула.

Что-то в нем есть, какое-то очарование, которое я не заметила при первой встрече, и мне становится любопытно. С другой стороны, ничего лучшего у меня все равно нет.

– Вы первый.

– Моя история проста. Я родился в Мэне, на ферме; эта земля уже много поколений принадлежит моей семье. Джейни Тейлор была моей соседкой. Мы влюбились друг друга где-то в восьмом классе, сразу после того, как она перестала бросать в меня бумажные шарики. Больше двадцати лет мы все делали вместе. Поступили в Нью-Йоркский университет, поженились, родили чудесную дочь. – Его улыбка начинает гаснуть, но он спохватывается и распрямляет плечи. – Пьяный водитель выехал на встречку и врезался в нашу машину. Джейни и Эмили погибли на месте. И тогда моя история, если можно так выразиться, пошла под уклон. С этого момента я один. Переехал в Сиэтл, думая, что новый вид за окном поможет. Мне сорок три, если вам интересно. Вы похожи на женщину, которой нужны подробности. – Он наклоняется вперед. – Ваша очередь.

– Мне сорок шесть. – Я начинаю с этого, хоть мне и неприятно. К сожалению, мою историю можно найти в Википедии, так что лгать нет смысла. – Я закончила факультет журналистики Университета Вашингтона. Сделала карьеру на телевидении и стала знаменитой. У меня было успешное ток-шоу «Подруги». Работа была смыслом моей жизни, но несколько месяцев назад я узнала, что у моей лучшей подруги рак груди. Я бросила работу, чтобы быть с ней. Очевидно, это была непростительная ошибка, потому что теперь я рассказываю свою историю, вместо того чтобы блистать на экране. Я никогда не была замужем, у меня нет детей, а из родственников осталась только мать – она называет себя Облачко. Это ее самая точная характеристика.

– Вы ничего не сказали о любви, – тихо говорит он.

– Верно, не сказала.

– Ни разу?

– Однажды, – признаюсь я. И уже тише прибавляю. – Возможно. Это было сто лет назад.

– И…

– Я выбрала карьеру.

– Гм.

– Что «гм»?

– Просто в первый раз слышу такое. Вот и все.

– В первый раз? Что именно?

– Ваша история печальнее моей.

Мне не нравится, как он на меня смотрит – я чувствую себя незащищенной. Я допиваю остатки мартини и встаю. Что бы он ни собирался сказать, слышать мне этого не хочется.

– Спасибо за имитацию свидания, – говорю я. – Прощайте, доктор Грант.

– Десмонд, – говорит он мне вдогонку, но я уже иду к двери.

Дома я глотаю две таблетки снотворного и забираюсь в постель.

– Мне все это не нравится, эти таблетки, снотворное, – говорит Кейт, прерывая мой рассказ.

Вот что значит лучшая подруга. Она понимает тебя. Как говорится, видит насквозь. Хуже того, ты смотришь на свою жизнь ее глазами. Так было всегда: Кейти – голос в моей голове.

– Да, – признаюсь я. – Несколько ошибок я совершила. Хотя лекарства не худшая из них.

– А какая худшая?

Я шепчу имя ее дочери.

3 сентября 2010 г., 8:10

В больнице течение времени замедляется. Джонни сидел на неудобном стуле, придвинутом к кровати Талли.

Вытащив из кармана сотовый телефон, он некоторое время растерянно смотрел на него. Затем нашел список контактов и позвонил Марджи и Баду. Теперь они жили в Аризоне, по соседству с овдовевшей сестрой Марджи, Джорджией.

Марджи ответила после третьего гудка; она слегка задыхалась.

– Джонни! – Он понял, что она улыбается. – Как я рада тебя слышать!

– Привет, Марджи.

Он умолк.

– Что случилось?

– Талли. Она попала в автомобильную аварию. Подробностей не знаю, но она здесь, в больнице Святого Сердца. – Джонни помолчал. – Плохо дело, Марджи. Она в коме…

– Мы вылетаем ближайшим рейсом. Бад поедет прямо в Бейнбридж, чтобы встретить мальчиков, когда они вернутся из школы.

– Спасибо, Марджи. Вы знаете, как сообщить ее матери?

– Постараюсь разыскать Дороти. А Мара уже знает?

При мысли о том, что нужно позвонить дочери, Джонни тяжело вздохнул.

– Еще нет. Честно говоря, я понятия не имею, захочет ли она разговаривать. А может, ей вообще наплевать.

– Позвони ей, – сказала Марджи.

Джонни попрощался и отключил телефон. Потом на секунду закрыл глаза, собираясь с духом. Его дочь ходит по самому краю жизни, и даже легкое дуновение может ее столкнуть.

Рядом попискивала аппаратура, напоминая, что именно она поддерживает жизнь в Талли, дышит за нее, дает ей шанс.

Шанс, в который не очень верил доктор Бивен.

Джонни заставил себя снова вывести на экран список контактов и позвонить.

Мара.

8

3 сентября 2010 г., 10:17

Книжный магазин «Черная магия» в городе Портленд, штат Орегон, гордился особой атмосферой: приглушенный свет, курящиеся благовония, черные портьеры. Пыльные полки были заставлены старыми книгами; здесь были разделы, посвященные чудесным исцелениям, викканству, языческим обрядам и медитации. Даже самому невнимательному наблюдателю становилось ясно, что этот магазин так и был задуман – мрачным и одновременно возвышенным. Единственной проблемой были воры. В тусклом свете и заполненном легким дымком курящихся благовоний воздухе уследить за товаром было сложно. Слишком много книг покидали магазин в карманах и рюкзаках.

Мара Райан несколько раз говорила об этом хозяйке, но та упорно не желала опускаться до прозаических земных забот.

Поэтому Мара оставила все как есть. Честно говоря, ей было все равно. Еще одна тупая работа в череде тупых работ, которые она сменила за два года после окончания школы. Единственное достоинство – никто не доставал ее по поводу внешнего вида. Работа была не тяжелая. Но на этой неделе инвентаризация, и Маре приходилось являться в магазин очень рано, что ей очень не нравилось. К тому же в этом не было никакого смысла – глупо пересчитывать книги, которые все равно никто не купит. В большинстве магазинов инвентаризацию проводят после закрытия. Но только не в «Черной магии». Здесь этим занимаются на рассвете. Почему? Мара понятия не имела.

Она стояла в разделе вуду, подсчитывая количество черных свечей в виде черепов и записывая цифры в тетрадь, и раздумывала, не бросить ли эту дурацкую работу, но мысль о поисках нового места или о переезде вызывала у нее еще большее уныние.

У нее все вызывало уныние. Она не умела смотреть в будущее – могла только мириться с настоящим. Так когда-то сказала ей психиатр, женщина с глазами акулы, почти всегда лгавшая Маре. Доктор Харриет Блум.

Время лечит все раны.

Скоро станет легче.

Не держи в себе свое горе.

Любые твои чувства – это нормально.

Горы собачьего дерьма. Нельзя отворачиваться от боли, разрывающей душу. Это не помогает. Скорее, наоборот.

Единственным утешением было погружение в себя. Вместо того чтобы отворачиваться от душевной боли, нужно зарыться в нее, натянуть на себя, как теплое пальто в промозглый день. В утрате есть некое умиротворение, в смерти – возвышенность, в раскаянии – свобода. Мара знала это по собственному горькому опыту.

Закончив подсчет свечей-черепов, она положила листок учета в книжную витрину. Мара не сомневалась, что забудет, где он, но кого это волнует? У нее обеденный перерыв. Да, она пришла рано, но тут никакие правила не соблюдаются.

– Я ухожу на ланч, Стар! – крикнула Мара.

– Ладно, – ответили ей из темноты. – Передавай привет всему шабашу.

Мара закатила глаза. Сколько ни говори хозяйке, что она не ведьма, а сборище ее друзей не шабаш, Старла стоит на своем.

– Без разницы, – буркнула она и прошла через полутемный магазин к кассе, где из выдвижного ящика со всяким хламом выудила свой телефон. Это одно из немногих правил, которые соблюдались в магазине – никаких телефонных звонков в рабочее время. Старла утверждала, что чирикающий телефон разрушает магию покупки.

Мара взяла телефон и выскочила на улицу. Открывшаяся дверь издала пронзительное кошачье мяуканье – вместо звона колокольчиков, как в других магазинах. Не обращая внимания на эти звуки, Мара вышла на свет. В буквальном смысле.

На экране телефона мигало текстовое сообщение. Она прочла. За последние два часа отец звонил четыре раза.

В сентябре центр Портленда особенно красив. Историческая часть города словно купается в солнечных лучах, и приземистые здания из красного кирпича выглядят ухоженными. Мара опустила голову. Она давно уже научилась не встречаться взглядом с «нормальными» людьми на улице. Таких подростков они удостаивали лишь презрительного взгляда. Хотя «нормальных» людей на самом деле почти нет. Большинство внутри себя такие же, как она – похожи на медленно гниющий фрукт.

По мере приближения к ее квартире пейзаж становился все более унылым. Всего несколько кварталов, а город уже стал мрачным, уродливым. Обочины дорог завалены мусором, а на деревянных столбах и грязных окнах наклеены объявления о розыске пропавших детей. В парке под деревьями на противоположной стороне улицы в выцветших спальных мешках ночевали бездомные дети; рядом с ними собаки. В этой части города невозможно пройти и пяти шагов, чтобы не наткнуться на бездомного ребенка, клянчившего милостыню.

Но только не у нее.

– Привет, Мара, – поздоровался с ней мальчишка в черной одежде. Он сидел на крыльце, курил сигарету и кормил печеньем тощего добермана.

– Привет, Адам.

Мара прошла еще несколько кварталов, остановилась и огляделась по сторонам.

Никто на нее не смотрит. Она поднялась по бетонным ступенькам и вошла в миссию благотворительного фонда «Свет Господа».

Тишина нервировала – с учетом того, сколько здесь собралось людей. Опустив взгляд, Мара пробралась через лабиринт входного контроля и оказалась в главном зале.

Бездомные сидели за столами на длинных скамьях, загораживая руками стоящие перед ними пластмассовые подносы с едой. Ряды людей за пластиковыми столами, все в многослойной одежде даже в этот теплый день. Грязные волосы прикрыты вязаными шапочками, как правило дырявыми.

Сегодня здесь больше молодых людей, чем обычно. Должно быть, экономят. Мара их жалела. В свои двадцать лет она знала, что такое приносить все свои вещи в туалет на заправке – их мало, но это все, что у тебя есть.

Она встала в хвост медленно движущейся очереди, рассеянно прислушиваясь к шарканью ног.

На завтрак здесь выдавали овсяную кашу на воде и поджаренный тост. Безвкусная еда тем не менее насытила ее, и Мара была благодарна. Соседи по комнате не одобряли, когда она сюда приходила. Пакстон называл это «брать у Чувака», но Мара была голодна. Иногда приходилось выбирать между едой и платой за квартиру, особенно в последнее время. Она отнесла пустую миску и ложку к окну и опустила в серый пластиковый бак, уже заполненный грязными мисками, ложками – никаких ножей – и чашками.

Потом поспешно вышла из столовой на улицу. Медленно поднявшись на холм, Мара подошла к просевшему кирпичному дому с трещинами на окнах и покосившимся крыльцом. На нескольких окнах вместо занавесок висели застиранные простыни.

Дом.

Мара обогнула переполненный мусорный бак, рядом с которым сидел пятнистый кот. Глаза не сразу привыкли к полутьме внутри. Лампочка перегорела два месяца назад, но никто и не подумал ее заменить. А так называемому коменданту дома было абсолютно наплевать.

Мара поднялась по лестнице, четыре пролета. На двери ее квартиры на ржавом гвозде висела половинка извещения о выселении. Сорвав оставшийся клочок, Мара бросила его на пол и открыла дверь. Маленькая квартира-студия с неровными, вспученными от воды полами и желтовато-серыми стенами была заполнена дымом и пропитана запахом марихуаны и сигарет с гвоздикой. Соседи по комнате сидели на разномастных стульях и на полу, но в большинстве своем лежали. Лейф лениво перебирал струны гитары, а Сабрина – ее прическа состояла из многочисленных косичек-дредов – курила кальян с марихуаной. Парень, называвший себя Мышонком, дремал на груде спальных мешков. Пакстон устроился в мягком кресле, которое Мара выудила из груды хлама рядом со своей работой.

Как обычно, он был одет во все черное – обтягивающие джинсы, потрепанные ботинки без шнурков и рваная футболка с портретами группы «Девятидюймовые гвозди». Бледность его кожи подчеркивали черные, до плеч волосы с голубыми прядями и глаза цвета виски.

Мара переступила через одежду, коробки из-под пиццы и старые туфли Лейфа. Пакстон поднял голову и посмотрел на нее несфокусированным взглядом. Потом показал ей клочок бумаги с неровными строчками. По почерку Мара поняла, что он совсем обкуренный.

– Мое последнее.

Она прочла стихотворение вслух, но так тихо, что никто ничего не услышал.

– «Только мы с тобой… вдвоем… в темноте, ждем и знаем… любовь наше спасение и наша смерть… никто нас не видит, кроме друг друга…»

– Понимаешь? – Пакстон слабо улыбается. – Тут есть подтекст.

Его романтизм грел ее израненную душу. Она взяла у него из рук листок и стала внимательно вглядываться в слова – как когда-то изучала строки Шекспира на уроке литературы в старших классах, в другой жизни. Пакстон протянул руки, и она увидела белые шрамы на его запястьях. Единственный из всех людей, которых Мара встречала, он понял ее боль; он показал ей, как можно трансформировать эту боль, лелеять ее, слиться с ней. Каждый в этой комнате знал о тонких линиях, которые может оставить после себя лезвие ножа.

На полу Сабрина раскачивалась из стороны в сторону, обнимая все еще дымящий кальян.

– Привет, Мара. Хочешь дыхнуть?

– Да, конечно. – Ей было просто необходимо наполнить легкие сладковатым дымом, утонуть в его магии. Но не успела она пересечь комнату, как запищал ее сотовый.

Мара сунула руку в карман и вытащила маленькую лиловую «Мотороллу», с которой не расставалась уже несколько лет.

– Отец звонит. Опять.

– Его сводит с ума, что ты сама по себе. Естественно, ему хочется тебя контролировать, – сказал Лейф. – Поэтому он оплачивает твои телефонные счета.

Пакстон пристально посмотрел на нее.

– Эй, Сабрина, дай мне кальян. Принцессе звонят.

Мара тут же устыдилась своего детства, благополучия, в котором она жила. Пакс прав – она вроде принцессы после смерти королевы, когда обрушилась волшебная сказка. Телефон перестал вибрировать, и на экране появился текст: «Это срочно. Позвони мне». Мара нахмурилась. Она не разговаривала с отцом… Сколько уже? Год?

Нет, неправда. Она точно знала, когда говорила с ним в последний раз. Как можно это забыть?

Декабрь девятого года. Девять месяцев назад.

Мара знала, что отец скучает по ней, что сожалеет об их последнем разговоре. Тому свидетельство поток эсэмэсок и голосовых сообщений. Сколько раз он оставлял сообщения, умоляя вернуться домой?

Но отец никогда не ссылался на чрезвычайные обстоятельства. Не пытался обманом заставить ее позвонить.

Мара переступила через Сабрину, обогнула Лейфа, который отключился, уронив гитару на грудь, и прошла на кухню, пропитанную запахом гниющей пищи и плесени. Там она набрала номер отца. Он ответил сразу же – Мара поняла, что он ждал.

– Мара, это папа, – сказал он.

– Да. Я поняла. – Она отошла в угол кухни, где разбитая плита и ржавая раковина подпирали старый зеленый холодильник.

– Как ты, малыш?

– Не называй меня так. – Мара прислонилась к холодильнику – внезапный озноб она приписала именно ему.

Она услышала вздох отца.

– Ты все еще не готова сказать мне, где ты? Я даже не знаю, в каком ты часовом поясе. Доктор Блум говорит, что на этом этапе…

– Это не этап, папа. Это моя жизнь. – Она отодвинулась от холодильника. Из комнаты за ее спиной доносилось бульканье кальяна, смех Пакса и Сабрины. Сладковатый дым плыл в ее сторону. – Я взрослею, папа. Что там за срочность?

– Талли попала в автомобильную аварию, – сказал он. – Дело плохо. Неизвестно, выживет ли она.

У Мары перехватило дыхание. И Талли тоже?! Нет!

– О господи…

– Где ты? Я могу забрать тебя…

– В Портленде, – прошептала Мара.

– Орегон? Я забронирую тебе билет на самолет. – Он помолчал. – Там рейсы каждый час. Билет с открытой датой будет ждать тебя на стойке авиакомпании «Аляска».

– Два билета, – сказала она.

Он помолчал.

– Отлично. Два. Каким рейсом…

Мара захлопнула телефон, не попрощавшись.

На кухню вошел Пакстон:

– Что случилось? Вид у тебя паршивый.

– Моя крестная мать, наверное, умирает.

– Мы все умираем, Мара.

– Мне нужно ее увидеть.

– После того что она сделала?

– Поедешь со мной? Пожалуйста. Я не могу одна, – сказала она. – Прошу тебя.

Пакстон прищурился, и под его пронизывающим взглядом Мара почувствовала себя беспомощной.

Он убрал волосы за ухо с серебряной сережкой.

– Мы ненадолго. Пожалуйста, Пакс. Я возьму у отца немного денег.

– Ладно, – наконец согласился он. – Поеду.

В аэропорту Портленда Мара чувствовала, как люди удивленно пялятся на нее и Пакса.

Ей нравилось, что так называемых нормальных людей оскорбляет «готическая» внешность Пакса, английские булавки в ушах, татуировки на шее и ключицах. Они не замечали красивого орнамента вокруг вытатуированных букв, не замечали иронии и юмора этих слов.

Поднявшись на борт, Мара села на свое место в хвосте салона и пристегнулась.

В окне она видела размытое отражение своего бледного лица: густо накрашенные карие глаза, лиловые губы, вихры розовых волос.

Прозвучал сигнал, и самолет тронулся по взлетной полосе, набирая скорость, и взмыл в безоблачное небо.

Мара закрыла глаза. Воспоминания стучались к ней, как ворон из любимого стихотворения Пакса. Тук-тук-тук.

Она не желала вспоминать прошлое. Много месяцев она прятала все это – диагноз, рак, прощание, похороны и долгие серые дни после, – но воспоминания все время всплывали, правдами и неправдами пробиваясь на поверхность сознания.

Крепко зажмурившись, она увидела себя в тот последний день ее прежней жизни: пятнадцатилетняя девочка собирается в школу.

– Надеюсь, ты не собираешься идти в этом школу, – сказала мама, входя на кухню.

Сидящие за столом близнецы вдруг замолкли и уставились на Мару, как два китайских болванчика.

– Ого! – сказал Уильям.

Лукас кивнул, поддержав брата.

– С моей одеждой все в порядке. – Мара встала из-за стола. – Так теперь модно, мама. – Она скользнула взглядом по одежде матери – фланелевая пижама, схваченные резинкой волосы, дешевые шлепанцы – и нахмурилась. – В этом ты должна мне доверять.

– В таком наряде впору прогуливаться по ночам на Пайонир-сквер в сопровождении своего сутенера. Но сегодня ноябрьское утро, а ты ученица старших классов школы, а не предмет вожделения Джерри Спрингера  [12] . Если хочешь, я выражусь конкретнее: твоя джинсовая юбка настолько коротка, что я вижу белье – розовое в цветочек, а футболка явно лежала на полке отдела для малышей. Я не позволю тебе демонстрировать свой живот в школе.

Мара в отчаянии топнула ногой. Ей хотелось, чтобы именно этот ее наряд увидел сегодня Тайлер. Он посмотрит на нее и подумает: «Круто», – и больше не будет считать ее наивной малышкой.

Кейт протянула руку к стулу перед собой и ухватилась за него, словно древняя старуха. Потом присела за стол, взяла свою чашку с кофе – ту самую, с надписью: «ЛУЧШАЯ В МИРЕ МАМА» – и обхватила ладонями, словно хотела согреться.

– Я неважно себя чувствую, Мара, и сегодня у меня нет сил с тобой спорить. Пожалуйста.

– Вот и не спорь.

– Совершенно верно. Я не шучу. Ты не пойдешь в школу в таком виде – как Бритни Спирс под кайфом, полуголая. Без разговоров. Дело в том, что я твоя мать. И значит, начальник в этом доме. Или надзиратель. Мой дом – мои правила. Переоденься или пеняй на себя. Могу пояснить, что последствия начнутся с того, что ты опоздаешь в школу и лишишься своего драгоценного нового телефона. Дальше – больше. – Кейт поставила на стол чашку.

– Ты хочешь испортить мне жизнь!

– Ты раскрыла мой генеральный план. Глупости. – Мать наклонилась и взъерошила копну волос на голове Лукаса. – Вы, ребята, еще маленькие. Я не буду портить вам жизнь еще несколько лет. Так что повода для волнений нет.

– Мы знаем, мама, – честно ответил Уильям.

– У Мары все лицо красное, – заметил Лукас и вернулся к построению башни из кукурузных хлопьев.

– Семейный школьный автобус Райанов отходит через десять минут, – сказала Кейт. Потом уперлась ладонями о стол и медленно встала.

– Я неважно себя чувствую, Мара, и сегодня у меня нет сил с тобой спорить.

Это была улика номер один. Нельзя сказать, чтобы Мара собирала их – ей вообще было все равно. Она продолжала жить так же, как и раньше – в школе делала все, чтобы стать заметной, чтобы все хотели с ней дружить. До того первого семейного совета.

– Я была у врача, – сказала мама. – Не стоит особенно волноваться, но я больна.

Мара слышала, как переговариваются мальчики, как задают глупые вопросы, не понимая, что произошло. Лукас – мамин любимчик – подбежал к матери и обнял ее.

Папа увел мальчиков из комнаты. Проходя мимо Мары, он посмотрел на нее; она увидела в его глазах слезы, и колени у нее подогнулись. Плакать он может только по одной причине.

Она посмотрела на мать и вдруг увидела все; ее бледную кожу, темные круги под глазами, потрескавшиеся бесцветные губы. Как будто ее маму окунули в отбеливатель и вытащили обесцвеченной. Больна!

– Это рак, да?

– Да.

Мару так затрясло, что она сцепила руки, пытаясь унять дрожь. Разве так бывает, чтоб за одну секунду твоя жизнь так опасно накренилась?

– Ты поправишься. Правда?

– Врачи говорят, что я еще молода и здорова и поэтому все должно быть хорошо.

Должно быть!

– Я пойду к самым лучшим врачам, – сказала мама. – И справлюсь с болезнью.

Мара с облегчением выдохнула.

– Тогда ладно, – наконец произнесла она, чувствуя, как это ужасное стеснение в груди постепенно ослабевает. Мама никогда не лгала.

Но она лгала. Она лгала, а потом умерла, и жизнь Мары рухнула. В последующие годы она пыталась узнать женщину, которая исчезла, но могла вспомнить лишь больную раком маму – бледную, хрупкую, похожую на птичку, без бровей и волос, с тонкими белыми руками.

Ужасное «празднование жизни мамы» было невыносимым. Мара знала, что от нее ждали в тот вечер. Все ей объясняли. «Это больно, я знаю, но так хотела она», – устало сказал папа. Бабушка попросила ее помочь на кухне: «Тебе будет легче». Только Талли была честной и настоящей. Она сказала: «Боже правый, я скорее выколю себе глаз, чем это сделаю. Мара, ты не подашь мне сервировочную вилку?»

Октябрь две тысячи шестого года. Мара закрыла глаза и стала вспоминать. Именно тогда все пошло вкривь и вкось. В день похорон. Она сидела дома на верхних ступеньках лестницы и смотрела вниз на гостиную, заполненную людьми…

…одетыми в черное. Каждые несколько минут верещал дверной звонок, и в доме появлялась еще одна кастрюлька, накрытая фольгой (похоже, ничто так не возбуждает аппетит, как похороны близкого человека). Музыка тоже напоминала о смерти – джазовые мелодии, которые ассоциировались у Мары со стариками с тонкими галстуками и женщинами с прическами «птичье гнездо».

Она понимала, что должна спуститься, разговаривать с людьми, предлагать напитки, уносить пустые тарелки, но она не могла видеть все эти мамины фотографии. Кроме того, когда она случайно смотрела на кого-то – тренера футбольной команды, преподавателя танцев, миссис Баки из продовольственного магазина, – то натыкалась на один и тот же взгляд, «бедная Мара», и этот взгляд отрывал еще один кусок от ее сердца, напоминал, что эта потеря навсегда. Прошло всего два дня – два дня, – и живая смеющаяся женщина с фотографий уже начала стираться из памяти. Мара могла вспомнить только другую мать – бесцветную, умирающую.

Снова послышался звонок в дверь.

Подруги вошли через парадный вход, словно рыцари, готовые спасти принцессу, – плечом к плечу, макияж размазан от слез, в широко распахнутых глазах застыла печаль.

Никогда еще они не были так нужны Маре. Она встала, чувствуя, что ноги не держат ее. Эшли, Корал и Линдси бросились вверх по лестнице и обняли ее, все вместе. Подруги стиснули Мару так крепко, что ее ноги почти оторвались от пола, а слезы, которые она так долго сдерживала, хлынули рекой.

– Мы не знаем, что сказать, – призналась Корал, когда Мара наконец отстранилась.

– Мама у тебя была крутая, – заявила Эшли, а Линдси кивнула.

Мара вытерла глаза.

– Жалко, что я ей этого не говорила.

– Понимаешь, она вроде как все знает, – сказала Эш. – Моя мама просила тебе это передать.

– Помнишь, когда она принесла маленькие кексы в класс миссис Робинсон? Украсила их, как в той книжке, которую мы читали. Как она называлась? – Линдси нахмурилась, вспоминая.

– «Миссис Фрисби и крысы». Она сделала у кексов усы, – подсказала Корал. – Это было ну просто потрясающе!

Они кивнули, и глаза их наполнились слезами.

Мара тоже вспоминала. Ты приходила ко мне в класс! О господи! И что на тебе было надето?

– В «Павильоне» ночной сеанс «Кошмара перед Рождеством». Думаю, нужно пойти, – сказала Линдси. – А до начала можем потусить у Джейсона.

Мара едва не сказала: «Мама мне не разрешит». От этой мысли глаза ее наполнились слезами. Она была уже не в состоянии сдерживать свои чувства. Она казалась себе домом, который вот-вот рухнет. Слава богу, ее подруги рядом.

– Пошли, – сказала Мара и повела их за собой вниз по ступенькам, потом через всю гостиную. У входной двери она услышала голос матери – она могла в этом поклясться. «Возвращайтесь, юные леди. Вы четверо собираетесь на ночной сеанс. На этом острове после одиннадцати не происходит ничего хорошего».

Мара остановилась. Подруги окружили ее.

– Послушай, а не нужно предупредить папу, что ты уходишь? – спросила Линдси.

Мара оглянулась на толпу одетых в черное людей в гостиной. Немного напоминает вечеринку, которую родители устраивали на Хеллоуин.

– Нет, – тихо ответила она. За весь вечер отец ни разу не подошел к ней, а Талли при взгляде на нее начинала плакать. – Никто даже не заметит, что я ушла.

Следить за детьми – это была мамина обязанность. Но мамы больше нет.

На следующее утро папа решил, что им нужно отдохнуть. Почему отец думал, что море и песок им помогут, Мара понять не могла. Она пробовала отговорить его, но права голоса в важных вопросах у нее не было. Поэтому она поехала в это дурацкое путешествие № 1 ПМ (после Мамы – теперь вся ее жизнь делилась на «до» и «после»), но даже не пыталась получить удовольствие от отдыха.

Она хотела, чтобы папа увидел, как она злится. У нее остались только подруги – за тысячи миль, когда они были так нужны ей.

Она ненавидела этот земной рай. Солнечный свет выводил ее из себя, как и запах гамбургеров на гриле, а при взгляде на печальное лицо отца хотелось плакать. Он пытался – раз за разом – наладить контакт, но боль в его глазах буквально засасывала Мару, и ей становилось еще хуже. В конце концов она перестала смотреть на него.

Она звонила подругам не меньше десяти раз в день, пока эти чертовы каникулы наконец не закончились.

Когда самолет приземлился в Сиэтле, Мара впервые расслабилась и с облегчением вздохнула. Подумала, что худшее позади.

Как же она ошибалась!

Приехав домой, они обнаружили гремящую на весь дом музыку, коробки из-под еды на столе в кухне и Талли в гардеробной – она сложила в коробки мамину одежду. Папа пришел в ярость и наговорил Талли много ужасных вещей, отчего она расплакалась. Но самыми ужасными были слова: «Мы уезжаем».

9

В ноябре, меньше чем через месяц после похорон мамы, они переехали в Калифорнию. Две недели перед отъездом были сплошным кошмаром, просто ужас! Мара все время либо злилась на отца, либо безутешно рыдала. Она перестала есть и спать. Единственное, что ее интересовало, – разговоры с подругами, а когда четыре близких подруги собирались вместе, каждая встреча казалась частью бесконечного прощания.

Мара с трудом сдерживала гнев. Это чувство жило у нее внутри, стучалось в ребра, заставляло вскипать кровь. Даже горе отступило на второй план. Мара ходила по дому, громко топая, хлопала дверьми и плакала над каждой памятной вещью, которую следовало упаковать. Ей была невыносима мысль, что они просто запрут дом – их дом – и уедут. Немного успокаивало лишь то, что дом продавать не будут. Папа пообещал, что когда-нибудь они вернутся. Крупные вещи – мебель, произведения искусства, ковры – пришлось оставить тут; в Лос-Анджелесе их ждал полностью обставленный дом. Как будто другая мебель поможет им забыть маму.

Когда в конце концов настало время уезжать, она цеплялась за подруг, рыдала в их объятиях и бросила в лицо отцу, что ненавидит его.

Но все это ничего не значило. Она сама ничего не значила. Как ни печально, но это правда. Мама была тростником, который склонялся перед волей Мары. Папа подобен стальной стене, холодной и непроницаемой. Мара это знала, потому что с разбегу бросилась на него и, больно ударившись, упала у его ног.

Все два дня пути до Лос-Анджелеса она молчала. Не произнесла ни слова. Надела наушники и слушала музыку, непрерывно отправляя сообщения подругам.

Они покинули зеленый и синий штат Вашингтон и поехали на юг. В Средней Калифорнии все вокруг уже было коричневым. Под ярким осенним солнцем теснились щетинистые коричневые холмы. На протяжении многих миль не попадалось ни единого дерева. Лос-Анджелес оказался еще хуже, плоский и бесконечный. Одно шоссе сменялось другим, и все улицы были забиты машинами. К тому времени, как они добрались до дома, который отец снял в Беверли-Хиллз, голова Мары раскалывалась от боли.

– Ух ты, – восхищенно протянул Лукас.

– А ты как думаешь, Мара? – спросил отец, поворачиваясь к ней.

– Да, – сказала она. – Тебя волнует, что я думаю?

Мара открыла дверцу, вышла из машины и, не обращая ни на кого внимания, отправила Эшли сообщение: «Дом, милый дом». Потом пошла по дорожке к парадному крыльцу.

Видно было, что дом недавно отремонтировали – загородный дом постройки семидесятых годов выглядел вполне современно. Палисадник аккуратно пострижен и прибран. Цветы росли там, где положено; все они были очень крупными – благодаря солнцу и дождевальным установкам.

Но это не дом. По крайней мере, не для Райанов. Внутри все гладкое и холодное – окна от пола до потолка, сверкающая нержавеющей сталью кухня, серые каменные полы. Мебель современная, с прямыми углами и хромовой отделкой.

Мара посмотрела на отца:

– Маме бы это не понравилось.

Увидев, какую боль причинили отцу ее слова, она со злым удовлетворением подумала: «Вот и хорошо!» и – пошла наверх выбирать себе спальню.

В первый же день в средней школе Беверли-Хиллз Мара поняла, что она тут никогда не станет своей. Одноклассники казались ей существами с другой планеты. Парковка для учащихся была заставлена «мерседесами», БМВ, «порше», «рэнджроверами». Среди роскошных автомобилей попадались даже лимузины. Не каждого школьника привозил шофер, но главное было в том, что некоторых привозили. Мара не могла в это поверить. Девочки были очень эффектными, стильно и дорого одетыми, с умело выкрашенными волосами и с сумочками, которые стоили больше скромных автомобилей. Они с веселым щебетом сбивались в стайки. Никто даже не взглянул на Мару и не поздоровался с ней.

В первый день она переходила из класса в класс на автопилоте. Никто из учителей не вызывал ее, не задавал вопросов. За ланчем она сидела одна, почти не слыша разговоров вокруг себя, ни на что не обращая внимания.

На пятом уроке Мара села в последнем ряду и опустила голову на руки, пока остальные ученики писали контрольную. Одиночество, которое она чувствовала, было огромным, ошеломляющим. Мара думала, как ей не хватает подруг – и мамы, – с которыми можно поговорить. Боль была такой острой, что Мара почувствовала, как ее трясет.

– Мара?

Она посмотрела перед собой, откинув со лба упавшие на глаза волосы.

Учительница – миссис Эпплби – остановилась у ее парты.

– Обращайся ко мне, если тебя нужно ввести в курс дела. Я всегда готова помочь. – Она положила программу курса на парту. – Мы все понимаем, как тяжело, когда мама…

– Умерла, – бесстрастно продолжила Мара. Если взрослые собираются с ней разговаривать, они должны произносить это слово. Она ненавидела все эти паузы и вздохи.

Миссис Эпплби удивленно посмотрела на Мару и отошла.

Мара злорадно улыбнулась. Защита, конечно, слабая – самой произнести это слово, – но, как оказалось, эффективная.

Прозвенел звонок.

Ученики вскочили со своих мест и начали оживленно переговариваться. Мара старалась ни с кем не встречаться взглядом, а они, в свою очередь, не смотрели ей в глаза. Она была одета неподобающе – это стало ясно уже в автобусе. Джинсы из универмага «Мейси» и купленная там же блузка не для школы в Беверли-Хиллз.

Она сложила свои вещи в рюкзак, следя за тем, чтобы книги лежали ровно, обложками в одну сторону. Это была ее мания, от которой не получалось избавиться. Ей было просто необходимо поддерживать порядок вокруг себя.

Мара вышла в коридор. Несколько учеников толкали друг друга и смеялись. Большой желтый плакат наверху на растяжке обвис. На нем можно было разглядеть надпись: «ВПЕРЕД, НОРМАННЫ!» Кто-то зачеркнул слово НОРМАННЫ и написал ТРОЯНЦЫ, а ниже пририсовал пенис.

О таких вещах она обычно рассказывала маме. Они посмеялись бы вместе, а потом мама начала бы один из своих серьезных разговоров о сексе, о девочках-подростках и о границах допустимого.

– Послушай, ты понимаешь, что стоишь посреди коридора, пялишься на пенис и плачешь, а?

Мара повернулась и увидела рядом с собой девочку. Макияжа на ней было столько, как будто она готовилась к фотосессии, а грудь была похожа на два футбольных мяча.

– Отвали от меня, – сказала Мара и прошла мимо. Она понимала, что должна сказать что-нибудь язвительное, причем достаточно громко, чтобы слышали другие. Так завоевывается репутация крутой девчонки, но Маре было все равно. Новые подруги ей не нужны.

Она пропустила последний урок и рано ушла из школы. Может быть, это заставит отца обратить на нее внимание. Весь путь до дома она прошла пешком, но прогулка тоже не помогла; дом был безликим и пустым – ее шаги эхом разносились по просторным коридорам. Мальчики были с Ирэной – пожилой женщиной, няней, которую Джонни нанял на полдня, а сам Джонни на работе. Мара прошла через весь дом, но лишь в своей спальне почувствовала, что сил держаться больше нет.

Это чужая комната.

В ее комнате были светлые обои в полоску, деревянные полы и боковое освещение вместо яркого – как на допросах – светильника под потолком. Она подошла к черному комоду с зеркалом, представляя на его месте другой – ее комод, тот самый, который мама когда-то сама разрисовала. (Больше красок, мама, больше звезд!)Он выглядел бы нелепо в этой строгой комнате, как сама Мара в школе в Беверли-Хиллз.

Она взяла музыкальную шкатулку с персонажами из «Шрека», которую везла с собой. Подарок Талли на ее двенадцатый день рождения.

Зеленая коробочка как будто стала меньше и ярче. Мара повернула ключ, чтобы завести ее, и откинула крышку. Пластмассовая фигурка Фионы выскочила со щелчком и закружилась в такт музыке. Эй, теперь ты настоящая звезда.

Внутри пологого пространства хранилась разномастная коллекция дорогих ее сердцу вещиц – агат с дикого пляжа Калалох, наконечник стрелы, найденный на заднем дворе дома, крошечный пластмассовый динозавр, фигурка Фродо, гранатовые сережки, подаренные ей Талли на тринадцатый день рождения, а на самом дне розовый перочинный нож в форме Спейс-Нидл  [13], купленный в выставочном центре Сиэтла.

Мара раскрыла нож и посмотрела на маленькое лезвие.

– Джонни, мне кажется она еще маленькая.

– Она достаточно взрослая, Кейт. Моя девочка достаточно умна, чтобы не поранить себя. Правда, Мара?

– Будь осторожна, малышка, не порежься.

Мара прижала маленькое широкое лезвие к левой ладони.

По телу пробежала дрожь. Мара тронула лезвие и случайно порезалась.

На ладони выступила кровь. Ее цвет заворожил Мару. Неожиданно яркая и притягательная. Она и не представляла себе такого насыщенного цвета. Похоже на алые губы Белоснежки из мультфильма.

Мара не могла отвести взгляд от ладони. Разумеется, она чувствовала боль – резкую, одновременно и сладкую, и горькую. Но вытерпеть ее было куда проще, чем вынести боль утраты и мучительное ощущение, что тебя бросили.

Ей было больно, но Мара радовалась этой боли, ожидаемой и естественной. Она смотрела, как кровь стекает с ладони, капает на черную туфлю и там почти исчезает – почти, но не совсем.

Впервые за несколько месяцев она почувствовала облегчение.

Следующие несколько недель Мара худела и отмечала свою скорбь крошечными порезами на внутренней стороне плеча или верхней части бедер. Каждый раз, когда она чувствовала себя подавленной, растерянной или сердилась на Бога, Мара резала себя. Она понимала, что поступает плохо, что это ненормально, но остановиться не могла. Раскрывая розовый перочинный нож, лезвие которого теперь было покрыто засохшими темно-красными пятнами, она чувствовала прилив сил.

Невероятно, но факт: от самой сильной депрессии она могла избавиться только одним способом – причинив себе боль. Мара не знала, почему так происходит, впрочем, это ей было безразлично. Кровь лучше слез или воплей. Порезы и боль помогали ей держаться.

В утро Рождества Мара проснулась рано. Первая, еще не очень отчетливая мысль: «Сегодня Рождество, мама», – а потом пришло осознание. Мама умерла. Мара снова закрыла глаза, мечтая заснуть и ничего не знать и не слышать.

Снизу доносились разнообразные звуки – семья собиралась вместе. Шаги по лестнице, хлопанье дверей. Братья громко звали ее. Наверное, они как безумные бегают по дому, хватают бабушку за руку, тащат из-под елки подарки и так сильно трясут их, что внутри что-то гремит. Мамы нет, и утихомирить их некому. Как ей только пережить этот день?

Это помогает. Ты уже пробовала. А больно всего одну секунду. И никто не узнает.

Она встала с постели, шагнула к комоду и взяла шкатулку. Трясущимися руками откинула крышку.

Вот он, нож. Мара раскрыла его.

Кончик такой острый, такой красивый.

Она проткнула подушечку пальца, чувствуя, как поддается кожа. На поверхности выступила кровь, завораживающая алая капля, и при взгляде на нее Мара снова почувствовала возбуждение. Стеснение в груди, которое становилось все сильнее, мгновенно исчезло – словно поворотом вентиля кто-то выпустил пар. Несколько капель скатились по тыльной стороне ладони и упали на пол.

Мара завороженно смотрела на алую струйку.

Зазвонил сотовый телефон. Мара попятилась, оглянулась и, обнаружив телефон рядом с кроватью, подняла его.

– Алло?

– Привет, Мара, это я, Талли. Хотела позвонить тебе до того, как ты начнешь открывать подарки. Я знаю, сколько времени это занимает у вас дома – открыть все подарки сразу.

Мара схватила с комода носок и обмотала палец.

– Что случилось? – спросила Талли.

Мара сжала кровоточащий палец. Порез пульсировал. Боль должна была успокоить, но Талли слышала каждый ее вздох, и Мара чувствовала только стыд.

– Ничего. Просто… Рождество без нее.

– Да.

Мара села на край кровати. В голове шевельнулась мысль: что будет, если она расскажет кому-нибудь о порезах. Ей хотелось покончить с этим. Действительно хотелось.

– У тебя уже появились подруги? – спросила Талли.

Мара терпеть не могла этот вопрос.

– Куча.

– Противные девчонки, да? – спросила Талли. – Что еще ждать от Беверли-Хиллз.

Мара не знала, что ответить. Она ни с кем не подружилась в новой школе, но ведь она и не пыталась.

– Тебе не нужна куча подруг, Мара. Достаточно одной.

– Талли-и-Кейт, – глухо сказала она. – Легендарная история дружбы.

– Я всегда с тобой. Ты же это знаешь, правда?

– Тогда помоги мне. Научи, как стать счастливой.

Талли вздохнула.

– В такой ситуации лучше бы обратиться к твоей маме. Она верила в то, что счастье возможно, и в то, что жизнь станет лучше. Но если хочешь знать мое мнение, я думаю, что жизнь сначала бьет тебя, а потом ты умираешь.

– Так и есть, жизнь действительна бьет. А потом ты умираешь.

– Поговори со мной, Мара.

– Мне здесь не нравится, – тихо говорит она. – Я скучаю по ней каждый день.

– Я тоже.

После этих слов говорить было уже не о чем. Прошлого не вернешь. Они обе усвоили этот урок.

– Я люблю тебя, Мара.

– Что ты делаешь на Рождество?

В разговоре повисла пауза. Маре показалось, что она слышит вздох.

– Ничего, – ответила ее крестная.

– Все изменилось, да? – сказала Мара.

– Да, – согласилась Талли. – И мне это очень не нравится. Особенно в такие дни, как сегодня.

Вот за это Мара и любила свою крестную. Талли была единственным человеком, который никогда не лгал и не говорил, что станет легче.

Первые несколько месяцев в школе в Беверли-Хиллз были настоящим кошмаром. Мара отставала по всем предметам, и ее оценки снизились. Программа была сложной и предполагала конкуренцию, но проблема заключалась не в этом. На уроках Мара не могла сосредоточиться, и ни один предмет не вызывал у нее интереса. В начале седьмого года ее вместе с отцом пригласили на беседу с директором и психологом. Сочувствующие взгляды, прищелкивание языком, беспрерывное повторение слов «горе» и «лечение». К концу беседы Мара поняла, что ждали от нее в этом новом, лишенном матери мире. И с трудом удержалась от признания, что ей наплевать.

А потом посмотрела в глаза отца и поняла, как сильно разочаровала его. «Чем я могу тебе помочь?» – тихо спросил он. Раньше Мара думала, что ждала именно этого, предложения помощи, но, когда он спросил, стало еще хуже. Мара поняла то, в чем не признавалась себе раньше. Она не хотела помощи. Она хотела исчезнуть. И теперь знала, как это сделать.

Не оставлять следов.

После этой беседы Мара притворилась, что все в порядке. По крайней мере, до такой степени, чтобы обмануть отца. Это оказалось до смешного просто. Пока она приносила хорошие отметки и улыбалась за ужином, он смотрел сквозь нее – был слишком занят работой. Мара усвоила урок: нужно быть послушной. Няня мальчиков, Ирэна – женщина с печальными глазами, которая при первой же возможности рассказывала, что ее дети выросли и уехали и у нее теперь уйма свободного времени, – тоже не обращала на нее особого внимания. Достаточно было сказать, что ее приняли в несколько спортивных команд, и Мара могла уходить и приходить, когда угодно. Никто не выражал желания посмотреть игру с ее участием и не интересовался ее успехами.

К выпускному классу Мара в совершенстве овладела искусством обмана. Каждое утро вставала вовремя и с затуманенными от ночных кошмаров глазами ковыляла в ванную. Она редко давала себе труд помыть голову или принять душ, даже в будни, перед школой. Это отнимало у нее слишком много сил. И ей, похоже, было абсолютно безразлично, как она выглядит.

Она оставила все надежды завести друзей в школе – да и не нужны ей эти пустышки, которые считают, что твоя ценность определяется стоимостью автомобиля.

Наконец наступил июнь восьмого года. Окончание средней школы Беверли-Хиллз. Вся семья собралась внизу, ждали Мару. Ради такого события прилетели бабушка с дедушкой и Талли. Они были полны радостного возбуждения, перекидывались такими словами, как «волнение», «достижение» и «гордость».

Ничего похожего Мара не чувствовала. Протягивая руки за выпускной мантией, она ощутила холодный, липкий страх. Дешевый полиэстер шуршал у нее под пальцами. Надев мантию и застегнув молнию, она подошла к зеркалу.

Бледная, худая, с припухшими глазами, под которыми проступали голубые тени. Почему никто из людей, которые якобы ее любят, не замечают, как плохо она выглядит?

Пока Мара делала все, что от нее требовалось – выполняла домашние задания, рассылала документы в колледжи и притворялась, что у нее есть подруги, – никто не присматривался к ней. Это был ее сознательный выбор, она сама так хотела – но все равно страдала. Мама обязательно заметила бы, как она несчастна. Это еще одна истина, которую усвоила Мара: никто не знает тебя лучше, чем мама. Сейчас она все бы отдала за тот взгляд – нет, юная леди, так не годится, – который когда-то приводил ее в бешенство.

Снизу послышался громкий голос отца.

– Пора идти, Мара!

Она подошла к комоду, не в силах оторвать взгляд от музыкальной шкатулки. От предвкушения сердце ее учащенно забилось.

Мара откинула крышку. Внутри лежал нож и десятки крошечных кусочков марли, коричневые от засохшей крови – реликвии, которые она не могла выбросить. Мара медленно раскрыла нож, закатала рукав и сделала быстрый, маленький надрез на внутренней стороне предплечья, где его никто не увидит.

И сразу же поняла, что лезвие вошло слишком глубоко.

Кровь потекла по руке, забрызгала пол. Ей нужна помощь. И не только для того, чтобы остановить кровотечение. Она не владела собой.

Мара спустилась в гостиную. Кровь капала на каменный пол у ее ног.

– Помогите мне, – тихо сказала она.

Первой среагировала Талли.

– Господи, Мара, – прошептала крестная и швырнула фотоаппарат на диван. Потом бросилась к Маре, схватила за другую руку, потащила в ванную и усадила на крышку унитаза.

За ними в ванную ворвался отец. Талли рылась в шкафчиках, разбрасывая куски мыла, расчески и тюбики зубной пасты.

– Что, черт возьми, происходит? – крикнул он.

– Бинты! – рявкнула Талли, опускаясь на колени перед Марой. – Быстро!

Отец исчез, но тут же вернулся с марлей и пластырем. Он стоял в стороне, растерянный и злой, пока Талли накладывала жгут, чтобы остановить кровотечение, а затем перевязывала рану.

– Ну вот, – сказала Талли. – Но мне кажется, надо наложить швы. – Она отступила, пропуская отца вперед.

– Боже… – произнес он, качая головой. Потом наклонился и посмотрел в глаза Маре.

Он попытался улыбнуться, и Мара подумала: «Это не мой папа, мужчина, который не может расправить плечи и редко смеется». Отец уже не был самим собой – не больше, чем она той дочерью, которую он помнил. Он даже поседел – когда это началось?

– Мара? Что случилось?

От стыда она не могла вымолвить ни слова. Хватит с него разочарований.

– Не бойся, – сказала Талли. – Когда ты просила помочь, то имела в виду лечение?

Мара смотрела в ласковые карие глаза крестной.

– Да, – прошептала она.

– Ничего не понимаю. – Отец переводил взгляд с Мары на Талли.

– Она сделала это специально, – объяснила Талли.

Мара видела растерянность отца. Он и представить не мог, что это – резать себя – помогает.

– Как я мог не заметить, что ты причиняла себе боль?

– Я знаю того, кто ей поможет, – сказала Талли.

– Здесь, в Лос-Анджелесе? – Папа поворачивается и смотрит на нее.

– В Сиэтле. Помнишь доктора Харриет Блум в моем шоу? Обещаю, что она примет Мару в понедельник.

– В Сиэтле, – повторила Мара. Это было как спасательный круг. Сколько раз она мечтала о возвращении, о встрече с подругами? Но теперь, когда такая возможность появилась, Мара поняла, что ей все равно. И это еще одно доказательство, что она больна, напряжена, подавлена.

Отец качает головой.

– Не знаю…

– Она сделала это здесь, Джонни. В Лос-Анджелесе, – сказала Талли. – И именно сегодня. Конечно, я не Фрейд, но могу тебе точно сказать, что это крик о помощи. Позволь мне помочь ей.

– Тебе? – резко переспросил Джонни.

– Ты еще на меня сердишься? За что, черт возьми? Нет, не отвечай, это не важно. В этот раз я не отступлю, Джонни Райан. Если я не дам тебе бой сейчас, Кейти надерет мне задницу. Я обещала ей, что позабочусь о Маре. По всему видно, что у тебя не очень получается.

– Талли! – В его тоне явно чувствовалась угроза.

– Позволь мне забрать ее домой и в понедельник отвести к Харриет – в крайнем случае, во вторник. Потом будем решать, что делать дальше.

Отец посмотрел на Мару.

– Ты хочешь пойти к доктору Блум в Сиэтле?

Честно говоря, Маре было плевать на доктора Блум. Она хотела только одного – чтобы ее оставили в покое. И еще уехать из Лос-Анджелеса.

– Да, – уныло сказала она.

Джонни повернулся к Талли:

– Я приеду, как только смогу.

Талли кивнула.

Джонни все еще сомневался. Он выпрямился и посмотрел в глаза Талли.

– Я могу тебе доверить Мару на несколько дней?

– Я буду как наседка, высиживающая свои драгоценные яйца.

– Мне понадобится подробный отчет.

Талли снова кивнула.

– Ты его получишь.

10

После всего что случилось, Мара не пошла в школу на церемонию выпуска – к своему огромному облегчению. Вместо этого она и Талли поднялись на борт самолета и полетели в Сиэтл. Талли сдержала слово и записала Мару на прием к доктору Блум на понедельник на два часа дня.

Сегодня.

Маре не хотелось вставать. Она плохо спала ночью и теперь чувствовала себя измученной. Но тем не менее сделала все, что от нее ждали. Приняла душ, помыла голову и даже не поленилась высушить волосы. Это отняло у нее силы. Мара взяла одежду из чемодана, а не из той кучи, которую вечером оставила на полу.

Надевая джинсы – ее любимые в той, другой жизни, – Мара удивилась и испугалась, увидев, как сильно она похудела. Джинсы висели на ней, открывая выступающие кости на бедрах. Она выбрала плотную толстовку с капюшоном, чтобы придать своей хрупкой фигуре дополнительный объем – и скрыть шрамы на предплечьях.

Застегнув молнию до самого подбородка, Мара направилась к двери спальни. Она собиралась просто выйти, захлопнуть за собой дверь и сделать то, что должна.

Но по пути ей пришлось обходить раскрытый чемодан, и ее взгляд упал на боковой кармашек, в котором был спрятан перочинный нож. На секунду мир вокруг стал нечетким, а время словно замедлилось. В ушах гулко отдавались удары сердца, кровь быстрее побежала по жилам. Мара представила кровь: яркую и притягательную. Мысль о том, чтобы причинить себе боль – один надрез, всего секунда, способная ослабить эту ужасную тяжесть в груди – была такой соблазнительной, что Мара шагнула к чемодану и протянула руку.

– Мара!

Она отдернула руку и быстро оглянулась.

Никого.

– Мара!

Это Талли. Она звала ее дважды и, значит, может уже идти сюда по коридору.

Мара сжала кулаки, почувствовав, как ногти впиваются в мягкие подушечки на ладонях.

– Иду, – ответила она, но голос ее был хриплым и слабым, почти неслышным даже ей самой.

Она вышла из спальни, и дверь с негромким щелчком захлопнулась у нее за спиной.

Талли была уже рядом. Взяла за руку и вывела из дома, словно слепую.

Пока они шли к центру города, Талли все время болтала.

Мара пыталась слушать, но ее сердце билось так сильно, что ни на чем другом сосредоточиться было невозможно. Ладони вспотели. Она не хотела сидеть напротив какого-то незнакомого человека и рассказывать о том, как режет себя.

– Ну вот, мы и пришли, – наконец объявила Талли, и Мара, вынырнув из серого тумана, обнаружила, что стоит перед высоким зданием из стекла. Когда же они прошли мимо парка, где у тотемного столба обычно собирались бездомные? Она не помнила. И это ее испугало.

Вслед за Талли Мара прошла к лифту, а затем в приемную врача, где серьезная молодая женщина с веснушчатым лицом предложила им сесть.

Мара неловко присела на край слишком мягкого синего кресла перед аквариумом.

– Наверное, рыбки должны успокаивать, – сказала Талли. Она села рядом с Марой и взяла ее за руку. – Мара?

– Что?

– Посмотри на меня.

Ей очень не хотелось, но кое-что она знала точно: попытки игнорировать Талли – это пустая трата времени.

– Ну?

– В твоих чувствах нет ничего плохого или неправильного, – ласково сказала Талли. – Иногда я так скучаю по ней, что боль становится невыносимой.

Никто больше не разговаривал с ней на эту тему. Да, конечно, все эти девятнадцать месяцев взрослые вспоминали маму, но похоже, у горя есть свой срок годности. Как будто ты захлопываешь входную дверь, оказываешься в темноте и должен забыть, как сильно ты скучаешь по свету.

– И что ты делаешь… ну… когда тебе больно вспоминать?

– Если я расскажу, твоя мама спустится с небес и надерет мне задницу. Я должна быть взрослым, ответственным человеком.

– Отлично, – сказала Мара. – Можешь, черт возьми, не говорить, как ты с этим справляешься. Никто ничего не говорит. – Она скосила глаза, чтобы посмотреть, не подслушивает ли администратор, но женщина не обращала на них внимания.

Талли молчала целую минуту, которая показалась вечностью. Потом кивнула.

– После ее смерти у меня начались приступы паники, и поэтому я принимаю успокоительное. И сплю плохо, иногда слишком много пью. А ты что делаешь?

– Режу себя, – тихо ответила Мара. Как ни странно, от признания ей стало легче.

– Два сапога – пара, – улыбнулась Талли.

Позади них открылась дверь, и из кабинета вышла стройная женщина. Она была красива, но лицо у нее было напряженным и злым. Мара сразу поняла, что женщина страдает. Она до пояса была замотана толстым клетчатым шарфом, конец которого она придерживала затянутой в перчатку рукой, как будто на улице не погожий июньский день, а метет метель.

– До свидания, Джуд. Увидимся на следующей неделе, – попрощалась администратор.

Женщина кивнула, надела темные очки и вышла. На Мару и Талли она даже не взглянула.

– Должно быть, ты Мара Райан.

Мара даже не заметила другую женщину, которая тоже вышла в приемную.

– Я доктор Харриет Блум, – сказала она и протянула руку.

Мара медленно встала. Теперь ей действительно хотелось удрать.

– Привет.

Талли тоже поднялась с кресла.

– Привет, Харриет. Спасибо, что согласилась нам помочь. Я знаю, что тебе пришлось изменить расписание. Разумеется, тебе нужна предварительная информация. Я зайду, чтобы…

– Нет, – сказала доктор Блум.

– Но… – растерялась Талли.

– Я позабочусь о ней, Талли, но это останется только между нами, мной и Марой. Не волнуйся, она в надежных руках.

Мара так не думала. Странные руки – костлявые, со старческими пятнами. Надежные руки выглядят не так. Тем не менее она продолжила играть роль послушной девочки и вслед за доктором прошла в ее прилизанный, строгий кабинет.

Окна во всю стену выходили на рынок Пайк-Плейс-Маркет и на сверкающие синие воды залива. Письменный стол из полированного дерева делил комнату на две части; позади него располагалось большое кресло, обтянутое черной кожей. Напротив стола два удобных стула, а у задней стены диван. Над ним спокойный пейзаж – берег моря летом. Наверное, Гавайи. Или Флорида. Пальмы.

– Наверное, вы хотите, чтобы я легла, – сказала Мара и обхватила себя руками. Ей вдруг стало холодно. Возможно, потому, что предыдущая пациентка была тепло одета. Самое странное, что в стене тут имелся газовый камин, и яркие языки пламени, голубые и оранжевые, обдавали ее теплом. Мара чувствовала это тепло, но все равно мерзла.

Доктор Блум села за стол и сняла колпачок с авторучки.

– Можешь садиться, куда хочешь.

Мара опустилась на стул и принялась разглядывать какое-то растение в углу, считая листья. Один… два… три… Ей тут совсем не нравилось. Четыре… пять…

Она слышала тиканье часов, отсчитывающих минуты, дыхание доктора, шуршание ее черных нейлоновых чулок, когда та скрещивала ноги под столом.

– Ты не хочешь ни о чем поговорить? – спросила доктор Блум, выждав не меньше десяти минут.

Мара пожала плечами:

– Нет, не особенно.

Пятьдесят два… пятьдесят три… пятьдесят четыре. В комнате становилось жарко. Маленький камин был раскален докрасна. Мара чувствовала, как по лбу ползут капельки пота. Одна скользнула вниз по щеке. Мара принялась нервно притопывать ногой.

Шестьдесят шесть… шестьдесят семь.

– Откуда ты знаешь Талли?

– Она подруга моей…

– Матери?

Это неправильно. Таким тоном спрашивают о машине или пылесосе. Но Мара все равно почувствовала, как все внутри у нее напряглось. Она не хотела говорить о маме с незнакомым человеком. Пожав плечами, Мара продолжала считать листья.

– Она умерла, да?

Мара прервала свое занятие.

– На самом деле она в папином шкафу.

– Прошу прощения?

Мара улыбнулась. Один-ноль в ее пользу.

– Мы арендовали гроб для похорон – если хотите знать мое мнение, это глупо. Все равно ее кремировали и положили в шкатулку из розового дерева. Когда Талли хотела развеять пепел, папа не был готов, а когда папа был готов, Талли не была. Поэтому мама до сих пор в папином гардеробе, за свитерами.

– А как насчет тебя?

Мара удивленно заморгала:

– Что вы имеете в виду?

– Когда бы ты хотела развеять пепел мамы?

– Меня никто об этом не спрашивал.

– Как ты думаешь почему?

Мара пожала плечами и снова отвела взгляд. Ей не нравилось, куда ведет этот разговор.

– Как ты думаешь, почему ты здесь, Мара? – спросила доктор Блум.

– Вы знаете почему.

– Я знаю, что ты делала с собой. Резала.

Мара снова посмотрела на растение. Листья действительно как восковые. Семьдесят пять… семьдесят шесть… семьдесят семь.

– Я знаю, что тебе становится легче, когда ты это делаешь.

Мара посмотрела на доктора Блум, которая сидела абсолютно неподвижно; ее острый нос будто нависал над тонкими губами.

– Но потом, когда кровь на лезвии ножа засыхает, становится хуже – я знаю. Ты испытываешь стыд и, возможно, страх.

Семьдесят восемь… семьдесят девять.

– Я помогу тебе справиться с этими чувствами, если ты мне о них расскажешь. То, что с тобой происходит, случается не так уж редко.

Мара закатила глаза. Очередная гнусная ложь, которую взрослые используют, чтобы приукрасить мир.

– Хорошо. – Доктор Блум закрыла блокнот. «Интересно, – подумала Мара, – что там написано. Наверное, «чокнутая, любит растения». – Сегодня у нас с тобой больше нет времени.

Мара вскочила, повернулась к двери и протянула руку. Из-за спины послышался голос доктора Блум:

– У меня есть групповые занятия для подростков, переживающих несчастье. Эти встречи могут тебе помочь, Мара. Не хочешь к нам присоединиться? В среду вечером.

– Без разницы. – Мара открыла дверь кабинета.

Увидев ее, Талли поспешно встала:

– Как все прошло?

Мара не знала, что сказать. Она отвела взгляд от Талли и увидела, что в приемной еще кто-то есть. Молодой человек в рваных, обтягивающих джинсах черного цвета и потертых черных ботинках с развязанными шнурками. Стройная, почти женственная фигура, черная футболка с надписью «УКУСИ МЕНЯ» под серой курткой. На шее у него висела цепочка с оловянными черепами, длинные, до плеч, волосы были неестественно черными, а отдельные пряди выкрашены в ярко-красный и зеленый цвета. Он поднял взгляд, и Мара увидела его глаза – необычные, почти золотистые, обведенные густой черной тушью. Кожа у парня была бледная. Наверное, больной.

Доктор Блум подошла к Маре:

– Пакстон, может, ты скажешь Маре, что собрания нашей группы не такие уж скучные, как может показаться.

Молодой человек – Пакстон – встал и направился к Маре; движения его были такими грациозными, что казалось, что он рисуется.

– Талли? – окликнула доктор Блум. – Можно с вами поговорить?

Мара увидела, что женщины отошли в сторону и стали о чем-то тихо говорить.

Она знала, что должна опасаться их заговора, но могла думать только о приближающемся к ней парне.

– Ты меня боишься, – сказал он, останавливаясь перед ней. От него пахло мятной жевательной резинкой. – Почти все боятся.

– Думаешь, меня пугает черная одежда?

Он поднял бледную руку и откинул волосы за ухо.

– Красивые девчонки вроде тебя должны оставаться в пригородах. Там безопасно. Группа терапии не для них.

– Ты ничего обо мне не знаешь. А тебе пора уже перестать играться с маминой косметикой.

К удивлению Мары, он засмеялся.

– Блеск! Мне это нравится.

– Эй, Мара, – позвала ее Талли. – Нам пора. – Она пересекла приемную, взяла Мару под руку и вывела в коридор.

По дороге домой Талли говорила не умолкая. Она спрашивала Мару, хочет ли она поехать на остров Бейнбридж и повидаться с подругами. Мара хотела сказать, что хочет, но потом подумала, что она там чужая. За год отсутствия дружба увяла, как крылья бабочки, превратившиеся в белые обрывки, на которых невозможно никуда улететь. С этими девочками у нее больше нет ничего общего.

Талли привела Мару в свою сверкающую, стильную квартиру и включила камин в гостиной. Пламя взметнулось вверх и принялось лизать искусственное полено.

– Ну вот. Как все прошло?

Мара пожала плечами.

Талли села на диван.

– Не закрывайся от меня, Мара. Я хочу помочь.

Боже, как ей надоело не оправдывать ожидания людей. Жаль, что не существует инструкции для детей, у которых умерли родители, как в «Битлджусе»  [14], – тогда бы она знала, как себя вести и что говорить, чтобы ее оставили в покое.

– Знаю.

Она подошла к камину и встала лицом к Талли. Огонь грел спину, вызывая дрожь. Она даже не осознавала, что замерзла.

– Нужно было убедить отца отвести тебя к психологу сразу после смерти Кейт. Но мы расклеились – и твой папа, и я. Хотя я все время спрашивала о тебе, звонила каждую неделю. Но ты никогда ни о чем не говорила. Я не слышала, чтобы ты плакала. Твоя бабушка говорила, что ты справляешься.

– А зачем тебе?

– Я знаю, что такое горе и одиночество. Знаю, как бывает, когда уходишь в себя. Когда умерла моя бабушка, я не позволила себе горевать. А когда меня бросала мама – каждый раз, – я говорила себе, что это не больно, и продолжала жить.

– А как насчет маминой смерти?

– Это было труднее. Я никак не приду в норму.

– Да. Я тоже.

– Доктор Блум считает, что ты должна посещать группу для подростков, переживших утрату. Вечером, по средам.

– Ну да. Будто это поможет.

Мара заметила, какую рану нанес Талли ее ответ, и вздохнула. Хватит с нее собственной боли. Огорчения крестной – этого ей уже не вынести.

– Отлично, – сказала она. – Я пойду.

Талли встала и крепко обняла ее.

Мара постаралась побыстрее высвободиться из ее объятий и слабо улыбнулась. Если крестная узнает, какой одинокой и потерянной она себя чувствует, это разобьет ей сердце. Бог свидетель, еще одного удара они обе не вынесут. Просто нужно делать то же самое, что и все прошедшие месяцы, – терпеть. Она выдержит несколько сеансов психотерапии, если все от нее отстанут. А в сентябре поступит на первый курсе колледжа в Университете Вашингтона, будет жить, как хочет, перестанет постоянно обижать и разочаровывать близких.

– Спасибо, – сухо сказала она. – А теперь я прилягу. Устала.

– Я позвоню твоему отцу и расскажу, как все прошло. В четверг он будет здесь и поговорит с доктором Блум после твоего следующего сеанса.

Потрясающе!

Мара кивнула и двинулась по коридору к гостевой спальне, похожей на номер в шикарном отеле.

Она не могла поверить, что согласилась прийти на групповую терапию для подростков. Что, черт возьми, она может сказать незнакомым людям? И неужели ее заставят говорить о маме?

Тревога поднималась изнутри, становилась почти осязаемой – как насекомые, ползающие на коже.

Кожа.

Она не собиралась подходить к гардеробной, не хотела этого, но шум в крови сводил ее с ума. Как будто она слушала помехи в телефонной линии, где десятки разговоров накладывались друг на друга. И как бы ты ни прислушивался, ничего понять не возможно.

Трясущимися руками Мара открыла чемодан и потянулась к внутреннему кармашку, расстегнула его, нашла маленький перочинный ножик и несколько клочков окровавленной марли.

Она подтянула повыше рукав толстовки, обнажив кожу на руке, белой в темноте, и мягкой, как сердцевина груши. Кожа исчерчена десятками шрамов, их пересечение напоминало паутину.

Мара приставила острый кончик лезвия к коже, надавила и сделала надрез. Выступила кровь, густая, красная. Она смотрела, как кровь капает, словно слезы, на подставленную ладонь. Каждая капелька наполнялась страданиями, уносила их прочь.

– Все хорошо, – прошептала Мара.

Никто не причинит мне боль. Только я сама.

Ночью Мара не могла заснуть; она лежала в чужой кровати в городе, который раньше был ей родным, и прислушивалась к небытию, которое исходило от существа, сидевшего в шкатулке высоко над городом, раз за разом прокручивала в голове разговор с отцом, состоявшийся минувшим вечером.

– Отлично, – ответила она на вопрос о том, как прошла встреча с доктором Блум. И тут же в голову ей пришла мысль: «Почему никто не спрашивает, неужели и вправду у меня теперь все отлично?»

– Ты можешь поговорить со мной, – сказал он.

– Неужели? – фыркнула она. – Кажется, это ты хочешь поговорить. – И тут же, услышав его вздох, пожалела о своих словах.

– Мара, как, черт возьми, мы до этого дошли?

Ей было невыносимо слышать боль в голосе отца. Она чувствовала вину и стыд.

– В среду вечером я собираюсь на групповое занятие для подростков, переживших потерю. Странно, правда?

– В четверг я приеду. Обещаю.

– Конечно.

– Я горжусь тобой, Мара. Переносить боль – это непросто.

Почувствовав, как к глазам подступают слезы, она попыталась взять себя в руки. Ее обступили воспоминания – моменты, когда она падала или больно ударялась и бежала к папе за утешением. Его руки всегда были сильными, готовыми защитить.

Когда он в последний раз обнимал ее? Мара не могла вспомнить. За прошедший год она отдалилась от людей, которые ее любят, стала без них хрупкой и уязвимой и теперь не знала, как изменить себя. Она всегда боялась плакать и показывать, что ей больно.

На следующее утро Мара встала вялой, с головной болью. Хотелось кофе. Надев халат Талли, она, пошатываясь, вышла из комнаты.

Талли спала на диване, свесив одну руку на кофейный столик. Рядом лежал опрокинутый бокал из-под вина и газеты. И маленькая оранжевая коробочка с таблетками.

– Талли?

Талли медленно села; лицо у нее было бледное.

– О, Мара! – Она потерла глаза и тряхнула головой, прогоняя сон. – Который час? – Язык у нее ворочался с трудом.

– Почти десять.

– Десять! Черт. Одевайся.

Мара нахмурилась:

– Мы куда-то идем?

– Я приготовила тебе сюрприз.

– Не нужны мне никакие сюрпризы.

– Нет, нужны. Давай. Прими душ. – Талли вытолкала ее в коридор. – Я буду готова через двадцать минут.

Мара приняла душ, надела мешковатые джинсы и слишком большую по размеру футболку. Не дав себе труда высушить волосы, она стянула их в «хвост» и направилась в кухню.

Талли уже ждала ее, одетая в синий костюм, который был ей мал по меньшей мере на один размер. Когда Мара подошла к ней, она глотала таблетку, запивая ее кофе.

От прикосновения Мары Талли поперхнулась, словно испугавшись чего-то. Потом рассмеялась.

– Прости. Не слышала, как ты подошла.

– Ты странно себя ведешь, – сказала Мара.

– Волнуюсь. Насчет своего сюрприза.

– Я же тебе говорила – не надо никаких сюрпризов. – Мара пристально смотрела на нее. – Что ты принимаешь?

– Таблетки? Это витамины. В моем возрасте нельзя забывать о витаминах. – Она окинула Мару хмурым взглядом. – Ты в этом пойдешь?

– Да. А что?

– И никакого макияжа?

Мара закатила глаза.

– Я, по-твоему, собираюсь на шоу «Топ-модель по-американски»?

Зазвенел дверной звонок.

– Кто это? – насторожилась Мара.

– Иди. – Талли с улыбкой подталкивала ее к двери. – Открывай.

Мара с опаской открыла дверь.

На пороге стояли Эшли, Линдси и Корал. Увидев Мару, они закричали – это был скорее пронзительный визг, – бросились к ней и крепко обняли.

Мара воспринимала все словно издалека. Слышала голоса подруг, но слов разобрать не могла. Не успела она опомниться, как на волне энтузиазма трех лучших подруг ее вынесло из квартиры. Не преставая болтать, они сели в «хонду» Корал и поехали к причалу, где паром уже ждал пассажиров. Въехав на борт, они остановились.

– Круто, что ты вернулась. – Линдси подпрыгнула на заднем сиденье и подалась вперед.

– Точно. Мы ушам своим не поверили, когда позвонила Талли. Ты хотела нас удивить? – спросила Эшли.

– Конечно, – сказала сидевшая за рулем Корал. – А теперь мы должны рассказать тебе все!

– Начни с Тайлера Бритта, – посоветовала Линдси.

– Ладно. Все по порядку. – Корал повернулась к Маре и принялась рассказывать длинную смешную историю о том, как Тайлер Бритт встречался с какой-то страшной девицей из Норт-Китсап и полицейские поймали его в одном белье и нашли у него в крови алкоголь, после чего ему пришлось пропустить домашний футбольный матч.

Мара все время улыбалась, а сама думала: «Я уже и не помню, что сходила с ума по Тайлеру Бритту». Это было словно в другой жизни. Она старательно кивала и улыбалась, а иногда вспоминала, что нужно смеяться, когда ей рассказывали забавные истории, приключившиеся на выпускном вечере.

Потом, когда они приехали на Луйтл-Бич и растянулись у моря на ярких полотенцах, потягивая кока-колу и грызя печенье, Мара не знала, о чем говорить с подругами.

Она была отдельно от них, хотя девочки лежали рядом, касаясь ее плечами. Корал говорила о колледже и о том, как она рада, что они с Эшли будут жить в одной комнате общежития Западного университета штата Вашингтон. Линдси жаловалась, что ей не хочется ехать в Санта-Клару одной.

– А ты куда собираешься? – спросила Корал Мару.

Честно говоря, она до такой степени погрузилась в свои мысли, что даже не услышала вопроса.

– Мар?

– Ты какой колледж выбрала?

– Университет Вашингтона, – ответила Мара, пытаясь сосредоточиться. Ей казалось, что ее окутал теплый серый туман – только ее.

Эти девочки, которые все время хихикали, мечтали о любви и об учебе в колледже, считали, что матери слишком строги с ними, были ей чужими.

Она больше не такая, как они, и, когда к вечеру подруги везли ее обратно в Сиэтл, неловкое молчание в машине свидетельствовало о том, что эта истина стала понятна всем. Ее проводили до дома, окружили у самой двери, понимая, что сказать им нечего. Раньше Мара этого не знала, но дружба, оказывается, тоже может умереть – просто завянуть. У нее не было сил притворяться той Марой, которую они знали.

– Мы по тебе скучали, – тихо сказала Корал. Ее слова прозвучали как прощание.

– Мне вас тоже не хватало, – ответила Мара, и это было правдой. Она все бы отдала, чтобы так было и впредь.

Когда девочки ушли, Мара вошла в квартиру Талли. Та была на кухне, убирала посуду.

– Ну как?

Мара почувствовала что-то странное в голосе Талли, которая смешно растягивала слова. Можно было подумать, что она уже прилично выпила, хотя для спиртного было еще рановато.

Честно говоря, Маре было плевать. У нее осталось одно желание – забраться в постель, нырнуть с головой под одеяло и заснуть.

– Отлично, – глухо сказала она. – Даже лучше, чем отлично. Но я устала и хочу немного вздремнуть.

– Только недолго, – предупредила Талли. – Я взяла напрокат «Молодого Франкенштейна»  [15].

Один из любимых фильмов мамы. Сколько раз мама угрожающе произносила: «Иди-ка сюда» – и склонялась над ней, совсем как Марти Фелдман! И сколько раз Мара закатывала глаза, выражая презрение к старой шутке!

– Отлично! Да, – буркнула она и отправилась к себе в комнату.

11

– Ты в этом пойдешь? – сказала Талли, когда в среду вечером Мара вышла в гостиную. На ней были драные джинсы – расклешенные, с низким поясом – и серая толстовка, на несколько размеров больше, чем нужно.

– И что? Это же групповая терапия, – сказала Мара. – Давай честно признаем, что если меня туда позвали, то мой прикид не имеет значения.

– Ты тут одеваешься, как бомжиха. Разве тебе не хочется произвести хорошее впечатление?

– На страдающих от депрессии подростков? Ни капельки.

Талли встала, пересекла комнату и остановилась напротив Мары. Потом медленно подняла руку и погладила ее по щеке.

– У меня неисчислимое количество достоинств. Есть, конечно, и недостатки, признаю – как дыры на ткани, – но по большей части я изумительный человек. Я сужу о людях только по их делам, даже когда они поступают плохо; я знаю, как трудно оставаться человеком. Дело в том, что я тебя люблю, но я тебе не мама и не папа. И не моя обязанность следить за тем, чтобы ты выросла умной, успешной, приспособленной к жизни. Я могу только рассказывать тебе о маме, когда ты готова слушать, и любить тебя независимо ни от чего. И говорить тебе то, что сказала бы мама – когда я это знаю. Обычно я теряюсь в догадках, но теперь это проще простого. – Она ласково улыбнулась. – Ты прячешься, девочка. За грязными волосами и мешковатой одеждой. Но я тебя вижу, и пришло время тебе вернуться к нам.

Талли не дала ей времени ответить. Взяла за руку, вывела в коридор и потащила за собой, через свою комнату в гигантскую гардеробную, такую большую, что из нее можно было сделать спальню. Там Талли выбрала белую жатую блузку с глубоким треугольным вырезом и кружевным воротником.

– Наденешь вот это.

– Какая разница?

Талли проигнорировала ее слова и сняла блузку с вешалки.

– Самое печальное, что я думала, что выгляжу в ней толстой. А теперь она на мне не сходится. Держи.

Мара выхватила блузку из рук Талли и прошла в ванную. Она не хотела, чтобы крестная заметила шрамы. Одно дело – услышать, что Мара режет себя, а совсем другое – увидеть паутину светлых полосок на коже. Узорчатая белая ткань была обманчивой; казалось, через нее просвечивает кожа, но это была подкладка блузки телесного цвета. Подойдя к зеркалу, Мара с трудом узнала себя. Обтягивающая блузка подчеркивала худобу, делала хрупкой и женственной. Джинсы обтягивали стройные бедра. Возвращаясь в спальню, Мара почему-то нервничала. Талли права: она пряталась, сама не осознавая этого. Теперь она чувствовала себя раздетой.

Талли сдернула резинку с длинных волос Мары, распустив их по плечам.

– Ты великолепна. Все мальчишки в группе будут от тебя без ума. Можешь мне поверить.

– Спасибо.

– Хотя нас не интересует, что думают мальчики, посещающие психотерапевта. Это так, к слову.

– Я сама посещаю психотерапевта, – тихо сказала Мара. – Чокнутая.

– Не чокнутая, а в депрессии. Это разные вещи. Пойдем, уже пора.

Мара вслед за Талли вышла из квартиры и пересекла вестибюль. Вдвоем они пошли по Ферст-стрит в старую часть города. На Пайонир-сквер Талли остановилась перед невзрачным, приземистым зданием из красного кирпича, построенным еще до Великого пожара тысяча восемьсот восемьдесят девятого года.

– Хочешь, зайдем вместе?

– О господи! Конечно нет. Тот парень с подведенными глазами и так считает меня девчонкой из богатых пригородов. Только компаньонки мне не хватает.

– Тот, что был в приемной? Эдвард Руки-ножницы?  [16]Какое тебе дело, что он подумает?

– Я просто хочу сказать, что это неудобно. Мне восемнадцать лет.

– Поняла. Ладно. Может, за этой раскраской скрывается Джонни Депп? – Талли повернулась к ней. – Ты знаешь, как добраться до моего дома? Восемь кварталов по Ферст-стрит. Консьержа зовут Стэнли.

Мара кивнула. Мама никогда бы не оставила ее в этом районе города после наступления темноты.

Закинув на плечо ремень кожаной сумочки с бахромой, Мара направилось к зданию, похожему на другие старые кирпичные строения на Пайонир-сквер; внутри было темно – холл узкий и без окон. Под потолком висела единственная лампочка, отбрасывая неяркий свет. Огромная доска объявлений в фойе была усеяна клочками бумаги: объявления о собраниях «Анонимных алкоголиков», о пропавших собаках, продаже машин.

Мара спустилась по лестнице в пахнущий плесенью подвал.

У закрытой двери с надписью «ПОДРОСТКОВАЯ ГРУППА ТЕРАПИИ» она остановилась и едва не повернула назад. Кому, черт возьми, понравится быть членом этой группы?

Она открыла дверь и вошла.

Комната была большой, ярко освещенной. На длинном столе стояла кофеварка, чашки и поднос со сладостями, как на благотворительной распродаже домашней выпечки в школе. В центре комнаты были расставлены по кругу металлические стулья. У каждого стула коробка с салфетками.

На стульях уже сидели несколько подростков. Мара, наклонив голову, посмотрела на остальных… Пациентов? Участников? Психов? Толстая девочка с прыщавым лицом и сальными волосами увлеченно грызла ноготь большого пальца, словно выдра, пытающаяся открыть устрицу. Рядом сидела другая девочка, такая худая, что казалось, она исчезнет, стоит ей шевельнуться. На голове у нее была проплешина. Еще одна девочка была одета во все черное; волосы у нее были пурпурными, а лицо разукрашено пирсингом. Она старалась отодвинуться от пухлого мальчика в очках с роговой оправой, который возился со своим телефоном.

На одном из стульев сидела доктор Блум, одетая в узкие синие брюки и серую водолазку. Нейтральная, как Швейцария. Но Мару не обманешь: орлиный взгляд доктора Блум был серьезен.

– Мы рады, что ты к нам присоединилась, Мара. Мы же одна команда?

Несколько подростков пожали плечами. Большинство даже не удосужились посмотреть.

Мара заняла стул рядом с толстой девочкой. Едва она успела сесть, как дверь открылась и вошел Пакстон. Как и в прошлый раз, он был одет как гот: черные джинсы, ботинки с незавязанными шнурками и черная футболка не по размеру. Над ключицами к горлу вилась татуировка из цепочки слов. Мара поспешно отвела взгляд.

Пакстон сел напротив нее, рядом с девочкой с пурпурными волосами.

Досчитав до пятидесяти, Мара снова посмотрела на него.

Он пялился на нее и улыбался, словно был уверен, что она в него втрескалась. Мара закатила глаза и отвернулась.

– Итак, уже семь часов, и мы можем начинать, – сказала доктор Блум. – Как видите, у нас новый участник, Мара. Кто-нибудь хочет познакомить ее с остальными?

Кто-то отвел взгляд, кто-то принялся грызть ногти, кто-то пожал плечами. Наконец девочка с пурпурными волосами решилась:

– О черт! Ладно. Я Рики. Мама умерла. Толстушка – это Дензи. У ее бабушки болезнь Паркинсона. Тод не разговаривает уже четыре месяца, так что мы не знаем, что у него за проблема. Элиза перестала есть после того, как ее отец убил себя. А Пакс тут по приговору суда. Смерть сестры. – Она посмотрела на Мару. – А с тобой что?

Мара почувствовала, что все смотрят на нее.

– Я… Я…

– Футбольный чемпион не пригласил танцевать на школьном балу, – сказала толстая девочка и нервно засмеялась собственной шутке.

Несколько человек захихикали.

– Мы здесь не для того, чтобы судить друг друга, – напомнила доктор Блум. – Вы все знаете, как это больно, правда?

Все тут же заткнулись.

– Режет себя, – тихо сказал Пакстон. Он небрежно развалился на стуле: рука на спинке стула Пурпурных Волос, нога за ногу. – Но почему?

Мара пронзила его взглядом.

– Пакстон, – сказала доктор Блум. – У нас группа поддержки. Жизнь нелегка. Вы все узнали это в юном возрасте. Каждый из вас пережил тяжелую утрату, и вы знаете, как трудно жить дальше, когда любимого человека больше нет или когда тот, кому поручено о вас заботиться, забыл о своем священном долге.

– У меня умерла мама, – ровным голосом сказала Мара.

– Хочешь поговорить о ней? – ласково спросила доктор Блум.

Мара не могла отвести взгляда от Пакстона. Его золотистые глаза буквально гипнотизировали ее.

– Нет.

– И никто не хочет, – тихо сказал он.

– А как насчет тебя, Пакстон, – спросила доктор Блум. – Ты не хочешь ничем поделиться с группой?

– «Не испытать страдания значило бы никогда не познать блаженства», – произнес он, процитировав Эдгара По и небрежно пожимая плечами.

– Послушай, Пакстон, – обратилась к нему доктор Блум, – мы уже обсуждали привычку прятаться за словами других людей. Тебе почти двадцать два. Пора уже обрести свой голос.

Двадцать два.

– Вам не понравится то, что я скажу, – ответил Пакстон. Он казался расслабленным и безразличным, но от его взгляда становилось неуютно и даже страшно.

Приговор суда.

Зачем суд направил его на сеансы психотерапии?

– Наоборот, Пакстон, – бесстрастно парировала доктор Блум. – Ты ходишь сюда уже несколько месяцев и еще ни разу не говорил о сестре.

– И не собираюсь. – Теперь он разглядывал свои черные ногти.

– Суд…

– Суд обязал приходить сюда, но заставить меня говорить они не могут.

Доктор Блум неодобрительно поджала губы. Она долго смотрела на Пакстона, потом снова улыбнулась и повернулась к худой девушке:

– Элиза, может, ты поделишься с нами, как на этой неделе у тебя обстоят дела с аппетитом…

Час спустя, словно повинуясь какому-то тайному сигналу, подростки вскочили со стульев и бросились к двери. Мара оказалась не готова к такому повороту событий. Когда она нагнулась, чтобы поднять с пола сумку, а потом встала, в комнате оставалась только доктор Блум.

– Надеюсь, это было не слишком болезненно, – сказала она, подходя к Маре. – Начинать всегда трудно.

Мара смотрела мимо нее на открытую дверь.

– Нет. Отлично. Я хотела сказать, да. Спасибо. Все было здорово.

Мара не могла дождаться, когда выйдет из этой комнаты, пропахшей черствым печеньем и подгоревшим кофе. Выбежав из здания, она остановилась. Улицы были полны народу. В этот июньский вечер Пайонир-сквер наводнили туристы и местные жители. Из таверн и баров доносилась музыка.

Из темноты вдруг появился Пакстон; Мара уловила его дыхание на долю секунды раньше, чем увидела его.

– Ты меня ждала, – сказал он.

Мара рассмеялась.

– Точно, потому что накрашенные парни меня заводят. – Она повернулась к нему. – Это ты меня ждал.

– А что, если и так?

– Зачем?

– Чтобы это выяснить, ты должна пойти со мной. – Он протянул руку.

В желтом свете уличного фонаря Мара увидела его бледную руку с длинными пальцами… и шрамы, похожие на знак равенства, поперек запястья.

Следы порезов.

– Теперь ты боишься, – тихо сказал Пакстон.

Она покачала головой.

– Но ты послушная девочка из пригородов.

– Была. – Произнося это слово, Мара почувствовала, что стеснение в груди немного ослабевает. Может, ей удастся хоть немного изменить себя, стать другой, и, если это произойдет, тогда, возможно, будет не так больно смотреть в зеркало и видеть в нем улыбку матери.

– Мара? Пакстон? – Сзади к ним приближалась доктор Блум.

Мару охватила странная печаль, словно она только что упустила чудесную возможность. Мара улыбнулась женщине. А когда повернулась, Пакстон исчез.

– Будь осторожна, – предупредила доктор Блум, проследив за взглядом Мары. Пакстон стоял на противоположной стороне улицы в тени между домами и курил сигарету.

– Он опасен?

Доктор Блум ответила не сразу:

– Я не имею права об этом говорить. Точно так же, как отвечать на такой же вопрос о тебе. Но я хочу тебя кое о чем спросить. Он привлекает тебя потому, что ты считаешь его опасным? Подобное поведение может быть рискованным для девушки в непростой ситуации.

– Он меня вовсе не привлекает, – возразила Мара.

– Нет, – сказала доктор Блум. – Конечно, нет.

Мара поправила сумку на плече и пошла по темной улице. Всю дорогу до дома Талли ей казалось, что за ее спиной звучат шаги, но, когда она оборачивалась, улица каждый раз оказывалась пустой.

Пока лифт поднимался в пентхаус, Мара всматривалась в свое отражение в зеркальных стенах кабины. Всю жизнь ей говорили, что она красивая, и в подростковом возрасте именно это она и хотела слышать от окружающих. В эпоху ДР – до рака – Мара могла часами изучать свое лицо, делать макияж и укладывать волосы, чтобы мальчики вроде Тайлера Бритта обратили на нее внимание. Но ПР – после рака – все изменилось. Теперь вместо своего отражения она видела только улыбку матери и глаза отца, и каждый ее взгляд в зеркало отзывался болью.

Как бы то ни было, теперь она видела, какой худой и бледной стала за те двадцать месяцев, что прошли после смерти мамы. Потухший взгляд расстроил ее. Хотя теперь ее все расстраивало.

На верхнем этаже Мара вышла из лифта и направилась к квартире Талли, открыла дверь, вошла в ярко освещенный холл, а оттуда в гостиную.

Талли была там, расхаживала вдоль окна во всю стену, из которого открывался вид на ночной город. В руке у нее был бокал вина, и она разговаривала по телефону – а если точнее, то кричала.

– «Ученик знаменитости»?  [17]Ты шутишь? Я не могу пасть так низко. – Повернувшись, она увидела Мару и растерянно улыбнулась. – Ой, Мара! – Потом рассмеялась и сказала в трубку: – Мне нужно идти, Джордж, – и отключила телефон. Бросив телефон на диван, она подошла к Маре, раскинув руки, и крепко обняла.

– Ну как? – наконец спросила Талли, отстраняясь.

Мара знала, чего от нее ждут. Она должна сказать: «Было потрясающе, чудесно, великолепно. Мне теперь лучше», – но не могла этого сделать. Она открыла рот, но не находила слов.

Талли прищурилась – этот взгляд опытного журналиста Мара уже видела раньше.

– Горячее какао, – вынесла вердикт Талли и повела Мару на кухню.

Там она приготовила две чашки горячего какао со взбитыми сливками и отнесла в гостевую спальню. Мара, как в детстве, забралась в кровать. Талли последовала ее примеру. Они сели рядом, прислонившись к обтянутой серым шелком спинке. Большое окно обрамляло панораму Сиэтла, где на фоне звездного неба вспыхивали неоновые сполохи.

– Расскажи мне все, – сказала Талли.

Мара пожала плечами.

– Ребята в группе все какие-то странные.

– Думаешь, это тебе поможет?

– Нет. И я больше не хочу приходить к доктору Блум. Можно отменить завтрашний сеанс? Я хочу сказать, какой в этом смысл?

Талли отхлебнула какао, потом наклонилась и поставила чашку на прикроватную тумбочку.

– Я не собираюсь лгать тебе, Мара, – наконец сказала она. – Советы насчет взаимоотношений с людьми никогда не были моей сильной стороной, но, возможно, если бы в твоем возрасте я научилась разбираться с этим, то теперь знала бы, что сказать.

– Ты и правда думаешь, что разговоры с незнакомым человеком и сидение в вонючем подвале с кучкой психов мне помогут? – Она произнесла «психов» и тут же подумала о парне, Пакстоне, и о том, как он на нее смотрел.

– Возможно.

Мара посмотрела на крестную.

– Но это же психотерапия, Талли. Психотерапия. А я… не могу говорить о маме.

– Да, – тихо сказала Талли. – Но тут есть одна загвоздка, детка. Твоя мама просила присмотреть за тобой, и именно это я и собираюсь делать. Мы были самыми близкими подругами все эти годы, от Дэвида Кэссиди до Джорджа Буша-младшего. Ее голос звучит у меня в голове. И я знаю, что она теперь сказала бы.

– И что же?

– Не сдавайся, девочка.

В этих трех словах Мара услышала интонацию матери. Она понимала, что Талли права: именно это сказала бы мама, – но у нее просто не было сил попробовать. А если у нее ничего не выйдет? Что тогда?

На следующий день должен был приехать отец. Мара беспрерывно ходила по комнате. Грызла ногти, пока не пошла кровь. И вот наконец он здесь, входит в квартиру Талли, неуверенно улыбается Маре.

– Привет, папа! – Она должна обрадоваться, но, глядя на него, вспоминает о маме и о том, чего уже не вернешь. Неудивительно, что она так долго была несчастна.

– Как ты? – Джонни настороженно приближается к ней и неловко обнимает.

Что она должна сказать? Ему нужна ложь. Отлично. Она посмотрела на Талли, необычно притихшую.

– Лучше, – наконец выдавила из себя Мара.

– Я кое-кого нашел в Лос-Анджелесе, врача, специализирующегося на подростках с проблемами, – сказал отец. – Он может принять тебя в понедельник.

– Но у меня сегодня второй сеанс с доктором Блум, – возразила Мара.

– Знаю и благодарен ей, что она согласилась помочь, но тебе нужны регулярные сеансы. Дома.

Мара неуверенно улыбнулась. Если отец догадается, какой хрупкой и уязвимой она себя чувствует, то расстроится еще больше. Но одно Мара знала точно: вернуться теперь в Лос-Анджелес она не может.

– Мне понравилась доктор Блум, – сказала Мара. – Группа, конечно, так себе, но мне все равно.

Отец нахмурился:

– Она в Сиэтле. А тот врач в Лос-Анджелесе…

– Я хочу остаться здесь на лето, папа. Жить с Талли. Мне нравится доктор Блум. – Она повернулась к Талли, которая замерла словно громом пораженная. – Можно мне пожить здесь лето? Я буду посещать доктора Блум два раза в неделю. Может быть, это поможет.

– Ты шутишь? – сказал отец. – Талли не подходит на роль дуэньи.

Мара уперлась. Она вдруг поняла, что хочет именно этого.

– Мне уже не одиннадцать лет, папа. Мне восемнадцать, и в сентябре я все равно уеду учиться в Университет Вашингтона. Тут я смогу завести новых друзей и видеться со старыми. – Она подошла к нему. – Пожалуйста!

– Я думаю… – подала голос Талли.

– Я знаю, что ты думаешь, – оборвал ее отец. – Именно ты считала, что нужно разрешить ей пойти на концерт «Девятидюймовых гвоздей», когда ей было четырнадцать. А еще поощряла мысли о модельном бизнесе в Нью-Йорке, когда она была в восьмом классе.

Мара посмотрела ему в глаза.

– Мне нужно побыть одной, папа.

Она видела, какая борьба происходит у него в душе – он не был готов ее отпустить, но видел, что ей этого хочется. Может быть, ей это даже необходимо.

– Неудачная идея. – Отец повернулся к Талли. – У тебя даже цветы погибают. И ты ни черта не понимаешь в детях.

– Она взрослая, – возразила Талли.

– Пожалуйста, папа! Пожалуйста!

Он вздохнул.

– Черт!

Мара поняла – дело сделано. Отец посмотрел на нее.

– Я ухожу с работы в Лос-Анджелесе. В сентябре мы возвращаемся в наш дом на острове Бейнбридж. Это должно было стать сюрпризом. Мы хотим жить тут, пока ты будешь учиться в университете.

– Отлично, – сказала Мара, хотя сообщение ее нисколько не обрадовало – ей было все равно.

Отец перевел взгляд на Талли.

– Позаботься о моей девочке, Талли.

– Мара мне как дочь, Джонни, – ответила она.

И он сдался.

Час спустя Мара, сгорбившись, сидела в кресле в кабинете доктора Блум. Минут десять она не отрывала взгляда от фикуса в углу, пока доктор Блум что-то писала.

– Что вы пишете? Список покупок? – спросила Мара и посмотрела на ее руки.

– Нет, не список покупок. А ты как думаешь?

– Понятия не имею. Но если вы не собираетесь ничего говорить, зачем я тут сижу?

– Значение имеет только твой голос, Мара. И ты знаешь, что свободна и в любую минуту можешь уйти.

– Меня ждут Талли и папа.

– И ты не хочешь, чтобы они узнали, что ты не согласна лечиться. Почему?

– Вы только задаете вопросы?

– Я задаю много вопросов. Я могу помочь тебе разобраться в своих мыслях. У тебя депрессия, Мара. Ты достаточно умна, чтобы это понимать, и ты режешь себя. Полагаю, тебе было бы полезно задуматься, почему ты это делаешь.

Мара посмотрела ей в глаза.

Взгляд доктора Блум был твердым.

– Я действительно хочу тебе помочь. Если ты позволишь. – Она помолчала. – Ты хочешь снова быть счастлива?

Мара хотела этого так сильно, что у нее кружилась голова. Она жаждала снова стать той девочкой, которой была прежде.

– Разреши мне помочь.

Мара подумала о шрамах на своих бедрах и руках, о том, как завораживала ее боль, о невыразимо прекрасной крови.

Не сдавайся, малыш!

– Да, – ответила она. Но, как только это слово слетело с ее губ, в груди образовалась тяжесть.

– С этого и начнем, – сказала доктор Блум. – А теперь наше время истекло.

Мара встала и вслед за доктором Блум вышла из кабинета. В приемной она первым делом посмотрела на отца. Он сидел на диване рядом с Талли и листал журнал, не задерживаясь на страницах с текстом. Увидев ее, отец вскочил.

Сказать он ничего не успел – первой заговорила доктор Блум:

– Мы можем поговорить, мистер Райан? У меня в кабинете.

– Я тоже пойду, – сказала Талли, и через секунду они исчезли, оставив Мару в приемной.

Она оглянулась на закрытую дверь. Что им говорит врач? Доктор Блум обещала, что все сказанное во время сеансов не подлежит разглашению. «Тебе восемнадцать, – говорила она. – Ты взрослый человек. Наши сеансы – это наше с тобой дело».

– Ну-ну.

Мара медленно повернулась.

Пакстон стоял у стены, скрестив руки. Одет он был снова во все черное; старомодный жилет мешком висел на нем, а треугольный вырез открывал татуировку, которая змейкой шла от ключицы к горлу. Там было написано: «Не хочешь присоединиться к моему медленному погружению в безумие?» Пока Мара разглядывала рукописные черные буквы, Пакстон придвинулся к ней.

– Я думал о тебе. – Он ласково коснулся рукой ее ладони. – Ты умеешь развлекаться, девочка из пригородов?

– Ага, принесение в жертву животных?

Его улыбка была медленной и чарующей. Никто еще не смотрел на нее так пристально, как будто она съедобна.

– Встретимся завтра в полночь.

– В полночь?

– Час колдовства. Готов поспорить, ты встречалась только с приличными парнями – ходила в кино и на вечеринки у бассейна.

– Ты ничего обо мне не знаешь.

Пакстон снова улыбнулся, глядя прямо ей в глаза. Мара видела, что он уверен в себе – и в ней.

– Приходи.

– Нет.

– Комендантский час, да? Бедная маленькая богатенькая девочка. Ладно. Буду ждать тебя у беседки на Пайонир-сквер.

Беседка на Пайонир-сквер? Там, где бездомные спят по ночам и клянчат сигареты у туристов?

Мара услышала, как за ее спиной открывается дверь.

– Спасибо, доктор Блум, – говорил отец.

Мара отпрянула от Пакстона. Он тихо засмеялся, и, уловив жестокие нотки в его смехе, она замерла.

– Мара, – резко окликнул ее отец. Она понимала, что он видит перед собой: его идеальная, красивая дочь разговаривает с молодым человеком в цепях, с подведенными глазами. В ярком свете приемной разноцветные пряди в волосах Пакстона казались неоновыми.

– Это Пакстон, – сказала Мара отцу. – Мы в одной группе.

Отец едва скользнул взглядом по Пакстону.

– Пойдем, – сказал он, взял Мару за руку и вывел из приемной.

12

В ту ночь, после долгого и трудного дня, когда папа осторожно перепробовал десятки способов, пытаясь уговорить Мару уехать с ним в Лос-Анджелес, она лежала в постели и смотрела в потолок. В конце концов ей удалось убедить отца позволить ей остаться на лето у Талли, но взамен он потребовал соблюдать определенные правила поведения. От одной мысли о них у Мары начинала болеть голова. Когда отец уехал, она испытала облегчение.

На следующий день они с Талли вели себя как туристы, прогуливались по набережной и наслаждались погожим летним днем. Но, когда наступила ночь и Мара осталась одна, она вдруг поняла, что думает о Пакстоне.

Встретимся в полночь.

Рядом с ней тихонько тикал будильник, отсчитывая минуты. Мара скосила взгляд на циферблат.

11:39.

11:40.

11:41.

Я буду ждать тебя у беседки.

Она никак не могла выкинуть из головы это обещание.

Пакстон заинтересовал ее. Какой смысл отрицать? Он не похож на других парней, с которыми была знакома Мара. В его присутствии она менялась, чувствовала, что ее замечают, ощущала себя живой.

Это безумие.

Он безумен. И возможно, опасен. Бог свидетель, она и так уже все испортила. Нельзя давать волю своим чувствам, не думая о последствиях. Маме бы Пакстон не понравился.

11:42.

Кто назначает свидания в полночь? Готы, наркоманы и, возможно, рок-звезды. Он не рок-звезда, хотя внешне похож.

11:43.

Мара села.

Она пойдет на свидание. Когда решение окончательно созрело, Мара поняла, что давно приняла его – наверное, в тот момент, когда Пакстон предложил встретиться. Она выскользнула из-под одеяла и оделась. Почистила зубы и подкрасилась – в первый раз за целую вечность. Потом осторожно вышла из комнаты, выключив свет и тихо закрыв за собой дверь.

В темноте за мебелью притаились тени; за окнами ночной Сиэтл казался калейдоскопом из ярких огней и черного неба. Дверь в спальню Талли была закрыта, и из-под нее пробивался свет.

11:49.

Схватив сумку и сунув телефон в задний карман джинсов, Мара направилась к выходу. В последнюю секунду она остановилась, написала записку: Встречаюсь с Пакстоном на Пайонир-сквер– и, бегом вернувшись к себе в спальню, сунула под подушку. На всякий случай – чтобы полиция знала, с чего начинать поиски.

Выйдя на цыпочках из квартиры, Мара проскользнула в лифт. В вестибюле она низко опустила голову и торопливо зашагала по мраморному полу. Через несколько секунд она была уже на улице, стояла в одиночестве на заполненном людьми тротуаре. Потом пошла.

Даже в такой поздний час на Пайонир-сквер бурлила жизнь. Таверны и бары заглатывали и выплевывали людей. В ночном воздухе плыли звуки музыки. В старину этот район назывался «скользкой дорожкой» – из-за гигантских бревен, уложенных вдоль Йеслер-стрит и спускавшихся к воде. Теперь тут был рай для бездомных, а также для любителей ночных клубов и джаз-баров – тех, кто предпочитал ночную жизнь.

Беседка считалась местной достопримечательностью – черная ажурная конструкция из кованого чугуна на углу улиц Ферст и Джемс. Под навесом на скамьях, застеленных газетами, бездомные либо спали, либо собирались кучками, чтобы покурить и поговорить.

Она увидела Пакстона раньше, чем он ее. Он стоял у одной из опор с блокнотом в руке и что-то писал.

– Привет, – сказала Мара.

Он поднял голову.

– Ты пришла. – Что-то в его голосе – а может, во взгляде – заставило Мару понять, как сильно ему хотелось ее увидеть. Он был не так уверен в ней, как ей казалось.

– Я тебя не боюсь, – твердо сказала она.

– А я тебя боюсь. – Это была констатация факта.

Мара понятия не имела, что значат его слова, но вспомнила рассказ мамы о том, как они с папой в первый раз поцеловались. «Он сказал, что боится меня. Он уже в меня влюбился, но еще этого не осознал».

Пакстон протянул руку:

– Готова, девочка из пригорода?

Она взяла его за руку:

– Готова, раскрашенный мальчик.

Он повел ее по улице, потом посадил в грязный и шумный городской автобус. На самом деле – Мара не собиралась в этом признаваться – она никогда не ездила в городском автобусе. В набитом людьми, ярко освещенном салоне они стояли вплотную и смотрели друг на друга. Он завораживал ее, электризовал – такого с ней никогда еще не было. Мара пыталась придумать что-нибудь остроумное, но мысли путались. Потом они вышли из автобуса, и Пакстон повел ее в сияющий мир ночного Бродвея. Мара родилась в Сиэтле и выросла на острове, который виден из города, но ничего не знала об этом сверкающей, неоновой, веселой вселенной, которая пряталась в тенях и закоулках Сиэтла после наступления темноты. Мир Пакстона состоял из темных залов и клубов без окон, из напитков, которые дымятся, когда их держишь в руках, из подростков, которые живут на улице.

Здесь они сели на другой автобус, а когда вышли, Сиэтл был уже далеко, за полосой черной воды, похожий на сверкающую на фоне ночного неба диадему. Местность освещали редкие уличные фонари.

Улица перед ней шла вниз, а в конце ее над темным берегом нависала ржавая громадина. Заброшенная фабрика. Теперь Мара узнала это место. Главная достопримечательность парка на берегу залива – старый газоперерабатывающий завод, построенный в прошлом веке. Они приезжали сюда со школьной экскурсией. Пакстон взял ее за руку и повел по зеленой лужайке к внутренней части сооружения, похожей на пещеру.

– Мы делаем что-то незаконное? – спросила Мара.

– А тебя это волнует?

– Нет. – Мара чувствовала легкое возбуждение. Никогда в жизни она еще не нарушала правил. Возможно, пришла пора это изменить.

Пакстон завел ее в тайник внутри ржавой металлической конструкции, достал откуда-то картонную коробку и соорудил из нее сиденье.

– Она тут всегда была?

– Нет. Я принес ее специально для нас.

– Откуда…

– Я знал. – Пакстон смотрел на нее так, что вскипала кровь. – Ты когда-нибудь пробовала абсент? – Он запасся всем необходимым для научного эксперимента.

Мара вздрогнула. Страх танцевал вокруг нее, колол и подталкивал, и она подумала: «Он опасен», понимая, что должна встать и уйти, пока не стало слишком поздно. Но не могла.

– Нет. А что это?

– Волшебство в бутылке.

Он достал стаканы и несколько бутылок, потом исполнил какой-то ритуал с ложками, кубиками сахара и водой. По мере того, как сахар растворялся в абсенте, жидкость меняла цвет, становясь пенистой, молочно-зеленой.

Пакстон протянул ей стакан.

Мара смотрела на него.

– Доверься мне.

Она понимала, что не должна это делать, и тем не менее медленно поднесла стакан к губам и сделала маленький глоток.

– О! – В голосе ее проступило удивление. – Вкус как у черной лакрицы. Сладко.

Мара пила абсент, и ночь словно оживала. Ветер сдувал волосы на лицо, волны бились о берег, ржавый металл заброшенной фабрики стонал и потрескивал.

Она уже выпила половину второго стакана абсента, когда Пакстон взял ее руку и повернул ладонью вверх. Его пальцы скользнули по линиям ладони, затем поднялись вверх, по чувствительной коже руки к первому белому шраму.

– Кровь бывает такой манящей, очищающей. А боль длится лишь секунду – восхитительную секунду – и потом исчезает.

У Мары перехватило дыхание. Абсент снял напряжение; у нее немного кружилась голова, и она стала сомневаться, не чудится ли ей все это, пока не посмотрела в золотистые глаза Пакстона и не подумала: «Он знает». Наконец нашелся человек, который ее понимал.

– Когда у тебя это началось?

– После смерти сестры.

– Что с ней случилось? – тихо спросила она.

– Не важно, – ответил он, и эти слова отозвались в ее душе зазвучавшей струной, глубокой и чистой. Люди всегда спрашивали, что случилось с ее матерью, как будто не все равно, отчего она умерла: от рака, несчастного случая или сердечного приступа. – Она умерла у меня на руках, и это важно; и еще я смотрел, как ее зарывают в землю.

Мара наклонилась и взяла его за руку.

Пакстон с удивлением посмотрел на нее, словно забыл о ее присутствии.

– Ее последние слова были: «Не оставляй меня, Пакс». Но мне пришлось. – Он набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул. Потом одним глотком допил абсент. – Ее убили наркотики. Мои наркотики. Вот почему суд направил меня на психотерапию. Или это, или тюрьма.

– А твои родители?

– Развелись из-за этого. Никто из них не мог меня простить. Да и с чего бы?

– Ты по ним скучаешь?

Он пожал плечами.

– Разве это что-нибудь изменило бы?

– Значит, ты не всегда был таким… – Она кивнула, указывая на его внешность, смущенная и одновременно заинтригованная. Ей никогда не приходило в голову, что когда-то Пакстон был другим – обычным старшеклассником.

– Мне нужно было измениться, – объяснил он.

– Помогло?

– Никто не спрашивает, как мои дела, кроме доктора Блум, но на самом деле ей все равно.

– Везет тебе. Меня все спрашивают, как дела, но на самом деле не хотят знать.

– Иногда хочется, чтобы тебя просто оставили в покое.

– Точно, – сказала Мара, чувствуя пьянящее ощущение общности. Он понимает.

– Я никогда никому об этом не рассказывал. – Его взгляд был прекрасен своей беззащитностью. Неужели она единственная видит, как он хрупок? – Ты здесь для того, чтобы позлить отца? Потому что…

– Нет. – Маре хотелось прибавить: «Я хочу измениться», но это было глупо и слишком по-детски.

Пакстон коснулся ее щеки – она и не знала, что прикосновение может быть таким нежным.

– Ты веришь в любовь с первого взгляда?

– Теперь верю, – ответила она.

Это мгновение почему-то казалось ей очень серьезным. Пакстон медленно наклонился вперед. Так медленно, что Мара поняла: он думает, что она его оттолкнет. Мара не могла. Теперь важно только то, как Пакстон на нее смотрит. До этой секунды она была холодной и мертвой; он вернул ее к жизни. Ей плевать, что Пакстон опасен, что он изготавливает наркотики и что ему нельзя верить. Это ощущение – что она оживает – оправдывало любой риск.

Его поцелуй был таким, о каком она мечтала.

– Давай ловить кайф, – прошептал он, касаясь губами ее губ. – Я сделаю так, что ты забудешь обо всем.

Она этого хотела. Ей просто необходимо забыть. И для этого потребовалось лишь робко кивнуть.

3 сентября 2010 г., 13:16

Из динамиков донесся отрывистый сигнал. «Бортпроводникам занять свои места».

Мара вынырнула из воспоминаний и открыла глаза. Реальность мстительно напомнила о себе: теперь 2010 год. Ей двадцать лет, и она сидит в самолете, летит к Талли, которая попала в автомобильную аварию и может умереть.

– Как ты?

Пакс.

– Они не любят тебя, Мара. Не любят так, как я. Если бы они любили, то уважали бы твой выбор.

Она смотрела в маленький иллюминатор: самолет коснулся земли и покатился к аэровокзалу. Мужчина в оранжевом жилете показывал самолету место на стоянке. Наблюдая за ним, Мара вдруг отключилась; перед глазами у нее все поплыло, и она видела лишь свое призрачное отражение в стекле иллюминатора. Бледная кожа, розовые волосы, обрезанные бритвой и укрепленные за ушами гелем, обведенные черным глаза. Колечко в брови.

– Слава богу, – сказал Пакстон, когда погасло световое табло. Он отстегнул ремень безопасности и выдернул свою сумку из-под кресла впереди. Мара последовала его примеру.

Мара шла через здание аэровокзала, прижимая к себе мятую, всю в пятнах сумку, в которую поместились все ее вещи. Люди смотрели на них и быстро отводили взгляды, как будто то, что превратило двух молодых людей в гÓтов, могло быть заразным.

Снаружи аэровокзала курильщики собрались под козырьком и усиленно дымили, а громкий голос из динамиков напоминал, что это зона для некурящих.

Мара пожалела, что не сообщила отцу, каким рейсом они прилетают.

– Давай возьмем такси, – предложил Пакстон. – Тебе же только что заплатили.

Мара колебалась. Похоже, Пакстон никогда не задумывался о состоянии их финансов. Ее работа, оплачиваемая по минимальной ставке, не позволяла такой роскоши, как поездка в такси из аэропорта в Сиэтл. Черт, ей придется продать душу дьяволу, чтобы их не выселили в следующем месяце (Не думай об этом, теперь не время),а она единственная в их компании, у кого есть настоящая работа. Лейф зарабатывал на жизнь продажей марихуаны, Мышонок попрошайничал. Никто не хотел знать, чем занимается Сабрина, но у нее одной, кроме Мары, водились деньги. Пакстон был творческой личностью, не приспособленной для постоянной работы – работа отвлекала бы его от сочинения стихов, в которых заключалось их будущее.

Но, когда Пакстон продаст свои стихи, они разбогатеют.

Мара могла отказаться от такси, но в последнее время Пакстон заводился с пол-оборота. Продать стихи оказалось не так легко, как он думал, и это его раздражало. Маре приходилось постоянно убеждать его, что он талантлив.

– Хорошо, – сказала она.

– Кроме того, отец даст тебе денег, – сказал Пакстон, его такая перспектива явно обрадовала. Это смущало Мару. Он не хотел иметь ничего общего с ее близкими. Зачем же тогда брать от них деньги?

Они забрались в такси и устроились на заднем сиденье.

Мара назвала адрес больницы и прислонилась к Паксу, который обнял ее одной рукой. И сразу же достал потрепанный, с загнутыми уголками страниц томик Лавкрафта «Хребты безумия» и стал читать.

Через двадцать пять минут машина неожиданно остановилась перед больницей. Пошел дождь – мелкий и частый сентябрьский дождик, который то прекращался, то начинался вновь. Перед Марой под свинцово-серым небом раскинулось приземистое здание больницы.

Они вошли в ярко освещенный вестибюль, и Мара резко остановилась. Сколько раз за свою жизнь она пересекала этот вестибюль?

Слишком много. И каждый раз это не приносило радости.

Посиди со мной во время химиотерапии, малыш. Расскажи мне о Тайлере…

– Ты не обязана это делать, – сказал Пакс слегка раздраженным голосом. – У тебя своя жизнь.

Мара протянула ему руку, но Пакстон отстранился. Она понимала: он хочет показать ей, что приехал сюда против воли. Когда дело касалось ее семьи, Мара оставалась в одиночестве – хоть Пакс и был рядом.

На четвертом этаже они вышли из лифта и пошли по светлому, ярко освещенному вестибюлю к отделению интенсивной терапии. Знакомое место.

В комнате для родственников Мара увидела отца и бабушку. Отец поднял голову, заметил ее. Она замедлила шаг, чувствуя себя в его присутствии одновременно уязвимой и дерзкой.

Отец медленно встал. Это движение встревожило бабушку Марджи, она подняла глаза и увидела Мару. Бабушка нахмурилась – вне всякого сомнения, причиной тому был толстый слой косметики и розовые волосы внучки.

Мара заставила себя подойти к ним. Она давно не видела папу и теперь удивлялась, как сильно он постарел.

Бабушка Марджи тяжело поднялась со стула и порывисто обняла Мару.

– Иногда трудно возвращаться домой. Ты молодец! – Она отстранилась и заглянула в полные слез глаза Мары. Со времени их последней встречи Марджи похудела еще больше и казалась совсем невесомой. – Дедушка дома, ждет твоих братьев. Он просил передать, что любит тебя.

Ее братьев. При мысли о них Мара почувствовала ком в горле. До этой секунды она не осознавала, как сильно скучает по ним.

Седины в папиных волосах стало больше. Щеки темные от двухдневной щетины. Он был одет как стареющая рок-звезда, в выцветшую футболку с эмблемой группы «Ван Хален» и потертые джинсы «Ливайс».

Он приблизился, с некоторой опаской, и обнял ее. А когда разомкнул объятия и отступил, Мара поняла, что они оба вспоминают свою последнюю встречу. Она, папа, Талли и Пакстон.

– Я ненадолго, – сказала Мара.

– У тебя есть более важные дела?

– Вижу, все еще осуждаете нас, – лениво протянул Пакстон. – Большой сюрприз.

Похоже, отец был полон решимости не смотреть на Пакстона, словно игнорирование ее приятеля способно как-то повлиять на сам факт его существования.

– Давай больше не будем об этом. Ты приехала к своей крестной. Хочешь ее видеть?

– Да, – сказала Мара.

За ее спиной Пакстон негромко фыркнул, выражая свое презрение. Сколько раз он напоминал ей, что родные принимают только «хорошую девочку Мару», которая делает то, что они хотят, и выглядит так, как им нравится! И разве ее папочка не подтвердил это в декабре прошлого года?

«Это не любовь, – говорил Пакс. – Они не любят тебя такой, какая ты есть, а все остальное бессмысленно. Только я люблю тебя, потому что ты – это ты».

– Пойдем, – сказал отец. – Я провожу тебя к ней.

Мара повернулась к Пакстону:

– Ты…

Он покачал головой. Разумеется, он не хочет. Пакстон ненавидел всякое притворство. И не мог делать вид, что его волнует здоровье Талли. Это было бы нечестно. Жаль – ей теперь так нужна поддержка.

Мара с отцом пошли по коридору. Вокруг них сновали люди. Врачи и медсестры, санитары и посетители, если и переговаривались, то шепотом. Эти приглушенные голоса лишь подчеркивали их с отцом молчание.

У порога комнаты со стеклянными стенами он остановился и повернулся к Маре:

– Она в плохом состоянии. Ты должна быть готова.

– Невозможно быть готовым к тому дерьму, которое в тебя швыряет жизнь.

– Готов поспорить, очередная мудрость от Пакстона Конрата.

– Папа…

Он вскинул руку, словно защищаясь:

– Прости. И все же ты должна приготовиться. Талли плохо выглядит. Врачи понизили температуру ее тела и погрузили ее в медикаментозную кому, надеясь уменьшить отек мозга. И поставили дренаж. У нее обрита голова, и она вся в бинтах – так что будь готова. Тем не менее врачи говорят, что она может нас слышать. Твоя бабушка сегодня два часа рассказывала ей о тех временах, когда Талли и твоя мама были детьми.

Мара кивнула и протянула руку к двери.

– Малыш!

Она замерла и повернулась.

– Прости за то, что произошло в декабре.

Мара смотрела на отца и видела раскаяние – и любовь – в его взгляде; это так поразило ее, что у нее хватило сил лишь пробормотать:

– Бывает.

Теперь она не могла думать о нем и о них. Резко повернувшись, Мара вошла в палату интенсивной терапии и закрыла за собой дверь.

Щелчок дверного замка перенес ее в прошлое. Ей снова шестнадцать, и она входит в больничную палату матери. Иди сюда, малыш, я не буду плакать. Можешь взять меня за руку…

Мара отогнала воспоминания и приблизилась к кровати. Светлое помещение было заставлено аппаратурой, которая щелкала, пыхтела и пищала. Но Мара видела только Талли.

Крестная казалась разбитой, почти раздавленной; она была утыкана иглами и подключена к аппаратам. Лицо в синяках и ссадинах, частично скрытое бинтами; нос, похоже, сломан. Без волос Талли выглядела маленькой и беззащитной, а отходящая от головы трубка внушала страх.

Я могу только любить тебя.

Мара почувствовала, что задыхается. Она во всем виновата. Она предала Талли, и это одна из причин, почему крестная теперь здесь, на грани жизни и смерти.

– Что со мной не так?

Мара ни разу еще не произносила этот вопрос вслух – ни когда стала курить марихуану и спать с Паксом, ни когда обрила голову и вставила колечко в бровь, ни когда вытатуировала маленький кельтский крест на внутренней стороне запястья, ни когда убежала с Паксом и питалась едой из мусорных контейнеров, ни когда давала интервью журналу «Стар».

А теперь произнесла. Она предала крестную, сбежала от семьи и разрушила все, разбив сердце единственным близким людям. Наверное, что-то с ней не так.

Но что? Почему она повернулась спиной ко всем, кто ее любит? И хуже того, почему совершила этот ужасный, непростительный поступок в отношении Талли?

– Я знаю, ты никогда меня не простишь, – сказала Мара. Теперь, впервые за все время, она сама не могла себя простить.

Я прихожу в себя; темнота настолько непроницаема, что мне начинает казаться, что меня похоронили заживо. А может, я умерла.

Интересно, сколько людей пришли на мои похороны?

– Ради всего святого!

– Кейти? – На этот раз мне кажется, что я издаю звук. Только ее имя, но и этого достаточно.

– Закрой глаза.

– Они закрыты. Темно. Где я? Ты можешь…

– Ш-ш. Расслабься. Мне нужно, чтобы ты слушала.

– Я слушаю. Ты можешь забрать нас отсюда?

– Сосредоточься. Слушай. Ты можешь ее слышать.

На слове «ее» голос Кейти срывается.

– …Прости… Пожалуйста…

– Мара.

Как только я произношу ее имя, появляется свет. Я вижу, что снова лежу в больничной палате. Или я тут была всегда и никуда не уходила? Меня окружают стеклянные стены, сквозь которые видны другие, точно такие же палаты. Внутри стоит кровать, окруженная аппаратурой, подключенной к моему покалеченному телу. Трубки, электроды, гипс. Бинты.

Рядом со мной – той, другой – сидит Мара.

Я не могу сфокусировать взгляд, и лицо моей крестной дочери слегка расплывается. Волосы у нее карамельно-розовые, коротко острижены и смазаны гелем, они ужасно некрасивые и похожи на петушиный гребень; на лице слой косметики. Широкая черная куртка делает ее похожей на ребенка, который нарядился для Хеллоуина.

Она произносит мое имя и старается не заплакать. Я люблю эту девочку, и ее горе больно ранит меня. Ей нужно, чтобы я очнулась. Я знаю. Я открою глаза, улыбнусь ей, скажу, что все в порядке.

Сосредоточившись, я пытаюсь сказать:

– Мара, не плачь.

Но ничего не выходит.

Мое тело лежит на кровати, дышит через трубку; глаза опухшие и закрытые.

– Как мне ей помочь? – спрашиваю я Кейт.

– Ты должна очнуться.

– Я пыталась.

– Талли… Прости меня… За то, что я сделала.

Свет в комнате мигает. Кейт удаляется от меня, огибает кровать и встает рядом с дочерью.

Мара выглядит маленьким темным силуэтом на фоне светящейся фигуры матери.

– Почувствуй меня, девочка, – шепчет Кейт.

Задохнувшись, Мара вскидывает голову:

– М… мама?

Из комнаты как будто выходит весь воздух. В этот краткий миг я вижу, что Мара верит.

Потом плечи ее безвольно опускаются.

– И когда я привыкну?! Ты ведь умерла.

– Это можно исправить? – тихо спрашиваю я Кейт. Мне страшно задавать этот вопрос, и пауза между вопросом и ответом кажется вечностью. Наконец Кейт отрывает взгляд от дочери и смотрит на меня.

– Что исправить?

Я указываю на женщину на кровати – на саму себя.

– Я могу очнуться?

– Расскажи мне. Что произошло?

– Я пыталась помочь Маре… Правда. Но разве я когда-нибудь была тем человеком, с которым ты пошла бы в разведку?

– Всегда, Тал. Только ты единственная, кто об этом не знал.

Она снова смотрит на Мару и снова вздыхает, тихо и печально.

Думала ли я о Маре прошлым вечером? Не могу вспомнить. Я не помню, что со мной случилось, а когда пытаюсь, проступает мрачная правда, и я в страхе отталкиваю ее.

– Я боюсь вспоминать то, что произошло.

– Знаю, но время пришло. Поговори со мной. Вспомни.

Я вздыхаю и начинаю прокручивать воспоминания. С чего начать? Я думаю о первых месяцах после ее смерти и о том, как все изменилось. Райаны переехали в Лос-Анджелес, и наша связь ослабла – из-за горя и расстояния. Да, я по-прежнему виделась с Марджи. Обедала с ней раз в месяц. Она всегда говорила, что с радостью ждет поездки в город, но я видела печаль в ее глазах, видела, как дрожат ее руки, и нисколько не удивилась, услышав, что они с Бадом переезжают в Аризону. Когда они уехали, я очень старалась снова наладить свою жизнь. Была согласна на любую работу на телевидении. Начала с десяти самых популярных шоу, постепенно опускаясь вниз. Но все дороги вели в тупик. Моя квалификация оказывалась либо слишком высока, либо слишком низка. Некоторые станции не хотели меня принимать, чтобы не раздражать крупные телесети. Другие считали меня капризной. Независимо от причин результат был один. Я оставалась без работы. Так я вернулась к тому, с чего начинала.

Я закрываю глаза и вспоминаю подробности. В июне, меньше чем за неделю до выпускного Мары и двадцать месяцев спустя после похорон, я…

…сижу в приемной KCPO, маленькой местной телестанции в Сиэтле, где много лет назад меня принял на работу Джонни.

Помещение другое – станция расширилась, – но такое же обшарпанное и дешевое. Два года назад я считала бы местные новости ниже своего достоинства.

Но я уже не та женщина, какой была прежде. Я похожа на листок в разгар зимы, свернувшийся и почерневший, высохший и прозрачный, страшащийся сильного ветра.

Я в буквальном смысле вернулась к тому, с чего начинала. Умоляла о встрече с Фредом Рорбеком, с которым мы знакомы не один год. Теперь он тут директор.

– Мисс Харт? Мистер Рорбек вас ждет.

Я встаю и улыбаюсь – с уверенностью, которой не чувствую.

Сегодня я начинаю все сначала. Так я убеждаю себя, переступая порог кабинета Фреда.

Комната маленькая и уродливая, с панелями под дерево на стенах и темно-серым письменным столом с двумя компьютерами. Фред, кажется мне, словно стал меньше ростом и – как это ни удивительно – моложе. Когда я впервые пришла к нему на собеседование – летом, перед последним классом средней школы, – он казался мне древним ископаемым. Теперь я вижу, что он всего лишь лет на двадцать старше меня. Теперь Фред лысый, а его улыбка мне совсем не нравится. При моем появлении он встает, в его глазах читается сочувствие.

– Привет, Фред. – Я пожимаю ему руку. – Спасибо, что согласился со мной поговорить.

– Ну, разумеется, – отвечает он и снова садится. На его столе стопка листков. Он указывает не нее. – Знаешь, что это?

– Нет.

– Письма, которые ты писала мне в семьдесят седьмом. Сто двенадцать писем от семнадцатилетней девочки, которая хотела работать на этой телестанции. Я знал, что ты выбьешься в люди.

– Может, этого и не случилось бы, не дай ты мне шанс в восемьдесят пятом.

– Я тебе был не нужен. Ты рождена для славы. Все это понимали. Когда я видел тебя на главных телеканалах, то каждый раз испытывал гордость.

Меня охватывает какая-то странная грусть. Я не вспоминала о Фреде после того, как уволилась с телеканала и уехала в Нью-Йорк. Неужели так трудно было не смотреть все время вперед, а хотя бы раз оглянуться назад?

– Мне жаль, что так вышло с твоим шоу, – говорит он.

Вот мы и подошли к тому, зачем я здесь.

– Похоже, я облажалась, – тихо говорю я.

Фред выжидающе смотрит на меня.

– Мне нужна работа, Фред. Любая.

– У меня нет свободных вакансий, Талли, а если бы и были, они бы тебе не подошли.

– Любая, – повторяю я, сжимая кулаки. Щеки заливает краска стыда.

– Я не могу платить…

– Деньги меня не интересуют. Мне нужен шанс, Фред. Я должна доказать, что умею играть в команде.

Он печально улыбается.

– Ты никогда не была командным игроком, Талли. Вот почему ты суперзвезда. Помнишь, за сколько времени ты предупредила меня, когда собралась в Нью-Йорк? Ни за сколько. Просто пришла ко мне в кабинет, поблагодарила за предоставленную возможность и попрощалась. С тех пор я тебя больше не видел.

Меня охватывает ощущение безнадежности. Но я не показываю, как сильно ранят меня его слова. Гордость – это все, что у меня осталось.

Он наклоняется вперед, ставит локти на стол, сцепляет пальцы и смотрит на меня поверх них.

– У меня есть шоу.

Я выпрямляюсь.

– Для подростков. Называется «Утро с Кендрой». Ничего особенного – получасовая передача. Но Кендра – важная персона, какой ты была раньше. Она учится в выпускном классе школы «Бланшет», а телестанция принадлежит ее отцу. Поэтому она получила шоу для подростков. Из-за школьного расписания передача идет рано утром. – Он умолкает. – Кендре нужен партнер, кто-то разумный, кто будет сдерживать ее эмоции. Ты сможешь быть девочкой на побегушках у какого-то ничтожества на третьеразрядном шоу?

Смогу ли я?

Мне хочется быть благодарной за это предложение – и я действительно благодарна ему, – но в то же время чувствую боль и обиду. Для грандиозной переделки моего имиджа, которую я задумала, это ничего не даст.

Я должна отказаться и ждать чего-то более подходящего.

Но это продолжается слишком долго. Я без работы, я никто – и это убивает меня. Так жить я больше не могу. И услуга владельцу телестанции не должна меня оскорблять.

А может, я смогу стать наставником для Кендры – такой же, какой была для меня Эдна Губер много лет назад.

– Я согласна, – говорю я, чувствуя, как огромная тяжесть падает с моих плеч. На губах у меня появляется улыбка, вполне искренняя. – Спасибо, Фред.

– Ты достойна лучшего, Талли. Я это знаю.

Я вздыхаю:

– Мне тоже так казалось, Фред. Думаю, это часть моей проблемы. Я добьюсь успеха. Увидишь. Спасибо!

13

В тот вечер я легла поздно, бродила по Интернету в поисках любой информации о моей новой партнерше Кендре Лэдд. Но почти ничего не нашла. Восемнадцать лет, неплохая спортсменка, великолепный аттестат, осенью начинает учиться в Университете Вашингтона, получила стипендию. Вероятно, придумала свое шоу из-за того, что в наши дни подростки разобщены и растеряны. Ее девиз: «Объединить молодежь». По крайней мере, так она ответила на конкурсе красоты на летнем фестивале в Сиэтле, где заняла второе место. По всей видимости, разочарование по этому поводу не обескуражило ее.

Я закатываю глаза и думаю: «Слышала бы ты, Кейт». Несколько часов спустя, добравшись наконец до постели, я чувствую такую усталость, что не могу заснуть. Не выдержав, я в два часа встаю, принимаю две таблетки снотворного и отключаюсь. Просыпаюсь от звонка будильника.

Разбитая и одурманенная лекарством, я не сразу понимаю, почему звонит будильник.

Потом вспоминаю. Я откидываю одеяло и с трудом выбираюсь из постели; вид у меня сонный. Пять часов утра, и я похожа на утопленника, попавшего в рыбацкие сети. Вряд ли у такого шоу, как «Утро с Кендрой», есть гример, и поэтому я готовлю себя сама. Надеваю черный костюм, слишком тесный, и белую блузку и выхожу из квартиры. Через несколько минут моя машина уже подъезжает к студии.

Раннее утро в Сиэтле, теплое и красивое. Я отмечаюсь на входе (после трагедии одиннадцатого сентября требования безопасности изменили мою профессию, даже на таком ничего не значащем шоу) и направляюсь в студию. Продюсер, по возрасту годящийся мне в сыновья, здоровается и что-то бормочет – возможно, комплимент, – а потом ведет в студию.

– Кендра довольно неопытна, – говорит он, когда мы оказываемся у камеры. – И неуправляема. Может, вы ей поможете. – Судя по его голосу, он в этом сомневается.

При взгляде на съемочную площадку я сразу же понимаю, что вляпалась. Она похожа на захламленную спальню девочки-подростка, уставленную таким количеством спортивных трофеев, что они способны утопить небольшую яхту.

А вот и сама Кендра. Высокая, худая, в крошечных джинсовых шортиках, клетчатой блузке с кружевным воротником, мягкой фетровой шляпе с золотистой парчовой лентой и туфлях на шпильке. Волосы у нее длинные и вьющиеся, косметика подчеркивает природную красоту.

Облокотившись на комод, она разговаривает с камерой, словно с близкой подружкой.

– …Пришло время поговорить о правилах обмена электронными сообщениями. Некоторые мои знакомые делают ужасные ошибки. Раньше были книги, которые типа объясняли, что говорить и как поступать, но теперь у нас вроде типа нет времени учиться, как раньше, правда? Сегодня подростки вечно заняты. Поэтому им на помощь придет Кендра. – Она улыбается, отходит от комода и движется к кровати. На полу нарисован синий крест – ее место, – но она не обращает на него внимания. – У меня есть список из пяти вещей, которые ни в коем случае писать нельзя. – Она снова идет по комнате и снова не обращает внимания на отметку на полу. – Начнем с сексинга. Признайте, девушки, всякие глупости вашему парню не…

– Стоп, – говорит режиссер. И оператор облегченно вздыхает.

– Кендра, – режиссер поворачивается к девушке, – ты не могла бы придерживаться сценария?

Она закатывает глаза и начинает вертеть в руках телефон.

– Продолжайте, – говорит продюсер и хлопает меня по плечу. Возможно, он хотел изобразить ободряющий жест, но получился толчок.

Я расправляю плечи, улыбаюсь и выхожу на съемочную площадку.

Увидев меня, Кендра хмурится.

– Кто вы? – спрашивает она. И говорит в микрофон: – У меня посторонний.

– Меня вряд ли можно назвать посторонней. – Я с трудом удерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

Кендра выдувает пузырь жевательной резинки.

– В этом костюме вы похожи на официантку. – Она морщит лоб. – Нет. Погодите. Кажется, я вас видела.

– Талли Харт, – представляюсь я.

– Точно! Вы похожи на нее, только вы толще.

Я стискиваю зубы. К сожалению, именно в этот момент мой организм перегревается. Я чувствую жар. Кожу покалывает. Мое лицо багровеет – я в этом уверена. Я вся взмокла от пота.

– Вам плохо?

– Все в порядке. – Голос мой звучит резко. – Я Талли Харт, твоя новая соведущая. В сегодняшнем сценарии для меня ничего нет, но мы можем обсудить завтрашнюю передачу. Кстати, тебе нужно останавливаться на отметке. Это признак профессионализма.

Кендра смотрит на меня так, словно у меня выросла борода и я начала блеять.

– У меня нет соведущей. Карл!

Молодой продюсер мгновенно оказывается рядом и тянет меня назад.

– Кто такой Карл? – спрашиваю я.

– Режиссер. – Молодой человек вздыхает. – Но на самом деле это значит, что она собирается позвонить папе. Вас предупреждали, что она уже уволила четырех соведущих?

– Нет, – тихо отвечаю я.

– Мы называем ее Верукой Соль.

Я озадаченно смотрю на него.

– Избалованная девчонка из фильма «Чарли и шоколадная фабрика».

– Вы уволены! – кричит мне Кендра.

Рядом со мной оператор занимает свое место у камеры. Загорается красная лампочка, и Кендра лучезарно улыбается.

– До перерыва мы говорили о секстинге. Если вы не знаете, что это такое, то вам вряд ли стоит волноваться, а если знаете…

Я выскальзываю из студии. Прилив жара немного ослаб. Капельки пота на лбу высыхают, щеки охлаждаются, но чувство стыда так быстро не проходит – и злость тоже. Когда я выхожу из здания и оказываюсь на тротуаре, на меня наваливается ощущение провала. Как я докатилась до такого? Меня называет толстой и увольняет бездарная девчонка?

Больше всего на свете мне хочется позвонить лучшей подруге и услышать, что все наладится.

Я не могу дышать.

Я не могу дышать.

Успокойся, приказываю я себе, но меня подташнивает, бросает в жар, и я никак не могу отдышаться. Грудь словно сжимает тисками.

Ноги у меня подкашиваются, и я грохаюсь на тротуар.

Потом встаю, ковыляю к проезжей части и останавливаю такси.

– Больница Святого Сердца, – задыхаясь, говорю я и роюсь в сумке в поисках аспирина. Потом жую и проглатываю таблетку – на всякий случай.

Доехав до больницы, я кидаю двадцатидолларовую купюру таксисту и, спотыкаясь, иду в отделение экстренной помощи.

– Сердечный приступ! – кричу я женщине за стойкой регистрации.

Это привлекает ее внимание.

Доктор Грант смотрит на меня сверху вниз. На нем что-то вроде очков без диоптрий, которые продаются в наборах в сети «Котско». Блеклая сине-белая занавеска за его спиной отгораживает нас от остальных пациентов большой палаты отделения неотложной помощи.

– Знаете, Талли, не обязательно идти на такие жертвы, чтобы увидеть меня. Я же оставил свой телефон. Можно было просто позвонить.

Мне теперь не до шуток. Я откидываюсь на подушки.

– Вы что, единственный врач в этой больнице?

Он придвигается к кровати.

– Если серьезно, Талли, то приступы паники – распространенное явление во время пременопаузы. Это гормональный дисбаланс.

Только этого мне и не хватает. Я безработная и, вероятно, уже не найду работу. Я толстая. У меня нет семьи, моя лучшая подруга умерла, а доктор Грант с одного взгляда определяет, что я увядаю изнутри.

– Я бы хотел проверить вашу щитовидку.

– А я бы хотела вести утреннее шоу «Сегодня».

– Что?

Я откидываю тонкое одеяло и встаю, не замечая, что больничная рубашка задралась, на мгновение открыв перед доктором мою не слишком соблазнительную задницу. Я быстро поворачиваюсь, но уже поздно. Он видел.

– У меня нет никаких признаков менопаузы, – говорю я.

– Анализы…

– Совершенно верно. Не нужны мне никакие анализы. – Я мрачно улыбаюсь. – Одним людям кажется, что стакан наполовину пуст, другим – что наполовину полон. А я ставлю стакан в буфет и забываю о нем. Понимаете, что я имею в виду?

Он кладет мою карточку.

– Игнорируете плохие новости. Я понял. – Он внимательно смотрит на меня. – И помогает?

Боже, как я ненавижу себя, когда попадаю в глупое положение или становлюсь объектом жалости, а что-то такое в этом мужчине и в его взгляде заставляет меня подозревать и то и другое.

– Мне нужен ксанакс и снотворное. Раньше они помогали. – Я смотрю на него. – Срок действия рецептов давно истек. – Это ложь. Я понимаю, что должна сказать ему, что за прошедший год получала эти рецепты у нескольких врачей и что я превышаю предписанную дозу, но молчу.

– Не уверен, что это хорошая идея. С вашей психикой…

– Вы меня не знаете. Давайте согласимся.

– Ладно, – говорит доктор Грант. – Я вас не знаю. – Он придвигается ближе, и я сопротивляюсь инстинктивному желанию отступить. – Но я знаю, что такое депрессия и сломленная психика.

И тогда я вспоминаю о его погибших жене и дочери. Мне кажется, он тоже о них думает. Я замечаю в нем глубокую печаль.

Доктор Грант выписывает рецепт и протягивает мне:

– Это ненадолго. Обратитесь за помощью, Талли. Поговорите с кем-нибудь о симптомах менопаузы и о депрессии.

– Я не подтвердила оба ваших диагноза.

– Знаю.

– В таком случае где моя одежда?

Не очень удачная прощальная реплика, но ничего другого мне в голову не приходит. Я смотрю на него, пока он не уходит. Потом одеваюсь и выхожу из больницы. В аптеке на первом этаже я протягиваю рецепт, покупаю две упаковки ксанакса и начинаю долгий путь домой.

Лекарство действует так, как и должно: успокаивает меня, обволакивает, дает чувство защищенности. Мое сердце бьется ровно. Я достаю из сумочки телефон и звоню Фреду Рорбеку.

– Талли, – говорит он, и по его тону я понимаю, что известие о моем увольнении уже дошло до него. – Я должен был тебя предупредить.

– Мне очень жаль, Фред.

– Не стоит.

– Спасибо, Фред, – благодарю я, собираясь продолжить разговор и готовая даже унижаться. Но мое внимание привлекает книга в витрине книжного магазина.

Я замираю. Ну конечно! Почему я не подумала об этом раньше?

– Мне нужно идти, Фред. Еще раз спасибо. – Не дожидаясь ответа, я отключаю телефон. От таблеток я чувствую себя немного пьяной. Поэтому набрать номер своего агента у меня получается не с первой попытки.

– Джордж, – выпаливаю я, когда он наконец отвечает. – Отгадай, где я?

– Ну, ты точно не ведешь третьесортное шоу на заштатном местном канале.

– Ты уже слышал?

Он вздыхает:

– Слышал. Тебе бы следовало посоветоваться со мной, Талли.

– Забудь о чокнутой Кендре. Она идиотка. Знаешь, где я?

– Где?

– У книжного магазина.

– Могу я спросить почему?

– Потому что я смотрю на «Прослушивание», новые мемуары Барбары Уолтерс  [18]. Они поступили в продажу. Если я правильно помню, она получила за них пять миллионов. И Дедженерес  [19]тоже неплохо на этом заработала. Черт возьми, разве она не получила миллион за свою книгу очерков? – Наверное, это лучшая идея из всех, которые когда-либо приходили мне в голову. – Я хочу издать книгу.

– А ты уже написала мемуары?

– Нет. Но, по-моему, это нетрудно. Начну прямо сегодня. Что скажешь?

Джордж молчит так долго, что мне приходится ему напоминать.

– Ну?

Он вздыхает:

– Давай я сначала заброшу удочку и посмотрю, клюнет ли кто-нибудь. Но позволь мне задать тебе один вопрос, Талли. Ты уверена? В твоем прошлом есть темные пятна.

– Уверена, Джордж. Найди мне издателя.

Неужели это так сложно? Ведь я журналист. Напишу историю своей жизни. Это будет бестселлер – вдохновляющий и искренний.

К тому времени, как я добираюсь до дома, меня охватывает радостное возбуждение – впервые за долгое время. Я раздеваюсь, надеваю тренировочный костюм и достаю ноутбук. Потом забираюсь на диван с чашкой чая и приступаю к делу. Печатаю: «Акт второй».

Потом прокручиваю страницу, начинаю новый параграф и смотрю на чистый экран.

Может, все дело в заглавии?

Я вглядываюсь в чистый экран. Долго, достаточно долго, чтобы решить, что все дело в чае. Наверное, тут поможет вино.

Наливаю себе бокал и возвращаюсь на диван.

Снова чистый экран.

Я отодвигаю ноутбук и смотрю на часы. Я «пишу» уже несколько часов, а результат нулевой. Это угнетает меня, но я отбрасываю неприятные мысли.

Исследование.

Любой писатель должен начать с исследования. Я знаю это по опыту работы в журналистике. Когда-то я была начинающим репортером. И знаю, как раскопать интересную историю.

И история моей жизни не исключение. Я была героиней нескольких журнальных статей и информационных программ на телевидении, но их я держала под контролем. При помощи магии телевидения я превратила свое несчастливое детство в волшебную сказку о Золушке. Бедняжка Талли Харт, брошенная родной матерью, становится символом американского успеха.

Мои зрители жаждали волшебной сказки, и я им ее дала – а в наше время сказки братьев Гримм сменились сказками Диснея, в которых зло представлено нарисованными львами и поющими осьминогами.

Эти новые волшебные сказки просто идеальны для меня. Сколько раз я говорила, что мне даже повезло, что меня так часто бросали. Отсутствие материнской любви закалило мой характер – так я это представляла. Говорила, что меня спасло честолюбие.

В мемуарах я расскажу правду. Об этом просил меня Джордж. Я с готовностью пообещала, но смогу ли сдержать слово?

Я должна. Это просто необходимо.

Мемуары вернут мне мою жизнь.

От детства и молодости у меня осталось не так уж много вещей, и все они лежат в кладовке, в подземном гараже. Я не заходила туда уже несколько лет, не говоря уж о том, чтобы заглядывать в коробки. Причем намеренно. Я сознательно решила не перебирать их содержимое.

Теперь я это сделаю.

Но решение мое не назовешь твердым – как и все решения, принятые от отчаяния. Я не могу заставить себя приступить к делу. Вместо этого подхожу к окну и стою там, пью один бокал вина за другим, пока небо не начинает затягиваться тучами и темнеть.

– Сделай это, – говорю я своему отражению и заставляю себя отвернуться от окна. Выходя из квартиры, я беру с собой ручку, блокнот и, разумеется, бокал вина.

В гараже поиски кладовки отнимают гораздо больше времени, чем я ожидала.

Я отпираю металлическую дверь, щелкаю выключателем и захожу внутрь.

Помещение площадью двенадцать квадратных футов. Я никогда не заглядывала в кладовки других жильцов, но нисколько не сомневаюсь, что большинство из них от пола до потолка забиты пластмассовыми контейнерами и картонными коробками с этикетками: «Рождество», «Отпуск», «Зима», «Лето», «Детская одежда» и т. д. В этих коробках хранится память об их жизнях, законсервированная дорога, которая ведет к началу.

Моя кладовка практически пуста. Здесь свалены лыжи, теннисные ракетки и клюшки для гольфа – принадлежности для видов спорта, которыми я пробовала заниматься, но потом бросила, хотя когда-нибудь собиралась вернуться к ним снова, – а также ненужные вещи и старинное зеркало, которое я купила во Франции, а потом забыла о нем.

И две коробки. Всего две. Материальные свидетельства моей жизни не занимают много места.

Я протягиваю руку к первой коробке. На ней надпись: «Улица Светлячков». Вторая обозначена: «Королева Анна».

Меня пробирает дрожь. Я боюсь. Две коробки олицетворяют две половинки моей прошлой жизни, мою бабушку и маму. То, что спрятано внутри них, я не видела несколько десятилетий. В семнадцать лет я стала душеприказчицей бабушки. Она оставила мне все – дом на холме Королевы Анны и сдаваемую в аренду собственность на улице Светлячков. Оставшись одна, вновь брошенная матерью и помещенная в приемную семью, я избавилась от всех вещей из дома на холме Королевы Анны, оставив лишь то, что поместилось в эту коробку. Во второй коробке, «Улица Светлячков», хранилось немногое, что мы с матерью собрали за то короткое время, что провели вместе. За всю жизнь я жила с матерью только в семьдесят четвертом в доме на улице Светлячков, пока однажды она просто не исчезла. Я всегда всем говорила, что это недолгое время стало для меня благословением, потому что я встретила девочку, которая стала моей лучшей подругой. И это правда. Действительно благословение. Но также очередное разочарование в собственной матери.

Я хватаю старое одеяло, бросаю на пол и опускаюсь на колени. Затем тяну к себе коробку с надписью «Королева Анна».

Трясущимися руками я откидываю крышку. Пульс у меня частый и неровный, удары сердца словно подгоняют друг друга. Дышать становится трудно. В последний раз я открывала эту коробку в бабушкином доме, стоя на коленях в своей спальне. Дама из социальной службы сказала мне, чтобы я была «готова», когда она придет забирать меня. Я тщательно сложила свои вещи, но, несмотря на все эти ужасные годы, проведенные с матерью, все еще ждала, что она придет и спасет меня. Думаю, мне было семнадцать. Я была одинока и ждала мать, которая меня не спасла. В который раз!

Я сую руку в коробку. Первая вещь, которая попадается мне в ее темной глубине – старый альбом для вырезок и фотографий.

Он большой и тонкий, с изображением Холли Хобби  [20]на обложке. Я глажу обложку. Бабушка подарила мне этот альбом на одиннадцатый день рождения. А вскоре появилась моя мама, без предупреждения и пьяная, и повела меня в центр Сиэтла.

Я так и не поняла, какие намерения были в тот день у моей матери. Знаю только, что она бросила меня на крыльце дома на Пайонир-сквер в разгар антивоенного митинга.

– У твоей мамы проблемы, – сказала бабушка, уже позже, когда я сидела на полу и плакала.

– Поэтому она меня не любит?

– Прекрати, – приказываю я себе. Что было, то быльем поросло.

Я раскрываю альбом и вижу свою фотографию в одиннадцатилетнем возрасте: уже тогда я позирую перед камерой, склонившись к торту и задувая свечи.

С другой стороны прикреплено первое из нескольких сотен писем, которые я написала матери, но так и не отправила. «Дорогая мамочка, сегодня мне исполнилось одиннадцать лет…»

Я захлопываю альбом. Я едва взглянула на него, даже не листала, а уже чувствую себя хуже, чем когда начинала. Эти слова оживили ее – меня саму, ту, от которой я всю жизнь пыталась убежать, девочку с разбитым сердцем.

Будь Кейти со мной, я смогла бы разобрать эту коробку, извлечь наружу свою боль, проанализировать ее. Кейт сказала бы: «Твоя мама неудачница» и «Смотри, какая ты хорошенькая на этой фотографии», и другую чепуху, которую мне так нужно услышать. Без нее у меня не хватит душевных сил.

Я медленно встаю, понимая, что выпила слишком много вина.

Не потрудившись закрыть коробку, я ухожу из кладовки, забыв даже запереть ее. Может, мне повезет, и кто-то украдет эти коробки раньше, чем я решусь просмотреть их содержимое. На полпути к лифту звонит мой сотовый. Это Марджи.

– Привет, Марджи. – Я сразу же отвечаю, радуясь возможности отвлечься.

– Привет, Талли. Я хочу заказать столик в ресторане в Лос-Анджелесе, на субботний вечер. Как называется тот ресторан, который ты любишь?

Я улыбаюсь. Как я могла забыть, даже на минуту? В эти выходные у Мары выпускной. Я два дня проведу с семьей Муларки и Райан. Это подарок, который я очень ценю. Возможно, я даже попрошу Джонни помочь мне найти работу.

– Не волнуйтесь, Марджи. Я уже все забронировала для нас всех. В семь часов, в «Мадео».

14

В эти выходные я собираюсь быть такой, какой была прежде. Буду делать вид, что у меня нормальная жизнь и что в ней мало что изменилось. Буду смеяться с Джонни, обнимать свою крестную дочь и играть в видеоигры с мальчиками.

Не буду видеть в их новом доме только пустые стулья и людей, которых нет. Сосредоточусь на тех, которые рядом. Как в стихотворении Вордсворта – буду черпать силы в том, что осталось.

Когда такси останавливается перед современным домом на ухоженном участке в Беверли-Хиллз, я чувствую, как моя решимость сменяется паникой.

Кейт бы тут не понравилось.

Ксанакс успокаивает мои расшалившиеся нервы.

Я выхожу из машины и качу свой единственный чемодан по каменной дорожке. Подхожу к парадной двери и нажимаю кнопку звонка. Никто не отзывается, и я открываю дверь и вхожу, громко окликая хозяев.

Близнецы скатываются по широкой каменной лестнице, толкаясь и громко смеясь, похожие на щенков. Им по девять с половиной лет – длинные, всклокоченные каштановые волосы и белозубые улыбки. Увидев меня, они пронзительно кричат. Я едва успеваю приготовиться, чтобы их бурные объятия не сбили меня с ног.

– Я знал, что она приедет, – говорит Лукас.

– Ты врун, – смеется Уильям. – Это я сказал. – Он поворачивается ко мне: – Что ты привезла Маре?

– Вероятно, «феррари», – говорит Джонни, входя в комнату.

За одно мгновение вся история нашего знакомства проносится у меня перед глазами, словно река из мелькающих картинок. Я знаю, что мы оба думаем о женщине, которой больше нет, и о расстоянии, которое разделило нас. Он подходит ко мне.

Я толкаю его бедром, потому что не знаю, что сказать. Придумать что-нибудь я не успеваю – слышится голос Марджи. И вот я уже окружена ими – мальчиками, Джонни, Бадом, Марджи. Все говорят одновременно, улыбаются, смеются. Потом близнецы снова тащат бабушку и дедушку наверх, показать какую-то «крутую видеоигру», и мы с Джонни остаемся одни.

– Как Мара? – спрашиваю я.

– Отлично. Думаю, у нее все хорошо, – говорит он, хотя по его вздоху я понимаю, что это не совсем так. – Как ты? Я все жду, когда снова начнутся твои «Подруги».

Вот он, решающий момент. Я могу сказать ему правду и даже попросить помощи. Поведать о рухнувшей карьере и обратиться за советом.

Но не могу. Может, это печаль, может, моя гордость, а может, и то и другое. Но я точно знаю, что не могу сказать Джонни, что от моей жизни остались одни обломки – после всего, что ему пришлось вынести.

– Отлично, – говорю я. – Пишу книгу, что-то вроде автобиографии. Джордж утверждает, что это будет бестселлер.

– Значит, у тебя все в порядке?

– В полном.

Он кивает и отводит взгляд. Потом, даже когда у меня кружится голова от радости, что я снова с этими людьми, я все равно думаю о своей лжи. И гадаю, не такой ли у меня «порядок», как у Мары.

А с Марой не все в порядке. Это становится для всех шоком. В субботу, в день выпускного у Мары, когда мы все собрались в гостиной, она спускается к нам по лестнице. Мара выглядит худой и бледной – страшной, как призрак, другого сравнения мне в голову не приходит. Плечи у нее опущены, тусклые черные волосы закрывают лицо.

– Помогите мне, – говорит она, спустившись в гостиную, и поднимает руку, из которой хлещет кровь. Я бросаюсь на помощь, Джонни тоже. Мы снова ругаемся и говорим друг другу обидные слова. Но я твердо знаю: Маре нужна помощь, а я обещала не бросать ее. Я клянусь Джонни, что позабочусь о ней в Сиэтле, отведу на прием к доктору Блум.

Джонни не хочет отпускать ее со мной, но разве у него есть выбор? Я говорю, что знаю, как помочь ей, а он растерян и понятия не имеет, что делать. В конце концов он разрешает Маре провести у меня лето. Но ему это не нравится. Совсем. И он этого не скрывает.

В июне две тысячи восьмого Мара переезжает в мою квартиру. Это был один из тех чудесных, ярких дней начала лета, которые заставляют жителей Сиэтла вылезти из темных домов, надев прошлогодние шорты, щурясь, как кроты на свету, и разыскивая убранные куда-то солнцезащитные очки, про которые не вспоминали несколько месяцев.

Меня переполняет гордость: я выполнила данное Кейт обещание. Конечно, я теперь не в лучшей форме, и паника нередко подстерегает меня, нападая из засады, когда я меньше всего этого ожидаю. Да, я пью больше, чем следовало бы, и злоупотребляю успокоительным. И уже не могу спать без таблеток снотворного.

Но все это меркнет перед сознанием того, что теперь у меня есть обязанности. Я помогаю Маре распаковать ее маленький чемодан, а потом, в наш первый вечер здесь, мы сидим в гостиной и говорим о ее матери, как будто она вышла в магазин и скоро вернется. Я знаю, что это неправильно, что мы обманываем себя, но нам это необходимо – обеим.

– Ты готова к понедельнику? – наконец спрашиваю я.

– К встрече с доктором Блум? – уточняет Мара. – Нет. Честно говоря, нет.

– Я буду рядом с тобой на этом пути, – обещаю я. Больше мне ничего не приходит в голову.

На следующий день, пока Мара беседует с доктором Блум, я нервно расхаживаю по приемной.

– Вы протопчете дорожку на ковре. Примите ксанакс.

Я застываю на месте и оборачиваюсь.

На пороге стоит парень. Он одет во все черное, ногти у него накрашены, а мрачных побрякушек хватит на целый магазин на Бурбон-стрит. Но за обликом гота угадывается необычная красота. Он движется с грацией Ричарда Гира в «Американском жиголо» и садится на диван. В руке у него книжка стихов.

Мне нужно чем-то себя отвлечь, и я подхожу и сажусь на стул рядом с парнем. От него пахнет марихуаной и благовониями.

– Ты давно ходишь к доктору Блум?

Он пожимает плечами:

– Ну, какое-то время.

– Она тебе помогает?

Парень хитро улыбается.

– А кто говорит, что мне нужна помощь? Все, что мы видим, – это лишь сон во сне.

– Эдгар По, – говорю я. – Банальность. Я была бы действительно удивлена, если бы ты процитировал Рода Маккуина.

– Кого?

Я невольно улыбаюсь. Это имя я не вспоминала много лет. Девчонками мы с Кейт читали много любовных стихов таких авторов, как Род Маккуин и Халиль Джебран. Выучили наизусть «Напутствие» Эрманна.

– Род Маккуин. Поищи его.

Он не успевает ответить – дверь в кабинет открывается, и я вскакиваю. Выходит Мара, бледная и растерянная. Неужели Джонни не замечал, как она выглядит?

– Ну как?

Ответа я не дождалась – появляется доктор Блум и просит меня на пару слов.

– Подожди, – говорю я Маре и подхожу к доктору.

– Я бы хотела видеть ее у себя два раза в неделю, – тихо говорит доктор Блум. – По крайней мере, до осени, пока не начнутся занятия в колледже. И у меня есть группа для подростков, переживших несчастье. По средам. В семь часов.

– Она будет выполнять все ваши рекомендации, – обещаю я.

– Вы уверены?

– Разумеется. Как все прошло? – спрашиваю я. – Она…

– Мара – взрослый человек, Талли. Наши сеансы конфиденциальны.

– Знаю. Просто хотела спросить, сказала ли она…

– Конфиденциальны.

– Понятно. А что мне передать ее отцу? Он ждет отчета.

Доктор Блум задумывается и говорит:

– У Мары хрупкая психика, Талли. Мой совет тебе и отцу – обращаться с ней очень осторожно.

– Что значит – хрупкая?

– Синонимы – поврежденная, слабая, ломкая, легкоранимая, уязвимая. Я бы внимательно наблюдала за Марой, очень внимательно. Поддерживайте ее. В теперешнем состоянии она очень легко может принять неверное решение.

– Хуже, чем резать себя?

– Несложно представить, что девочки, которые себя режут, иногда режут слишком глубоко. Я уже сказала, внимательно наблюдайте за ней, поддерживайте. Она очень хрупкая.

По дороге домой я спрашиваю Мару, как прошла беседа с доктором Блум.

Мара ограничивается одним словом:

– Отлично.

В тот вечер я звоню Джонни и рассказываю все. Он встревожен – я слышу это по голосу, – но я обещаю, что позабочусь о ней, буду внимательно за ней следить.

Когда Мара идет на первое собрание группы поддержки для подростков, я решаю, что мне надо поработать над книгой. По крайней мере, надо попытаться. Оживший экран вызывает у меня тревогу, и я на минуту отхожу. Наливаю бокал вина и стою у окна, глядя на сияющую огнями ночную панораму города.

Звонит телефон, и я бросаюсь к нему. Джордж, мой агент, спешит сообщить, что моя идея насчет мемуаров вроде бы вызвала интерес – еще не конкретные предложения, но он полагает, что надежда есть. Кроме того, меня приглашают на шоу «Ученик знаменитости».

Я объясняю Джорджу, насколько оскорбительно для меня это предложение, когда возвращается Мара. Я приготовила горячее какао, мы берем чашки и забираемся в кровать – совсем как в былые времена, когда Мара была маленькой. Не сразу, но в конце концов Мара признается:

– Я не могу говорить с ней о маме.

Я не знаю, что ответить, а оскорбить ложью просто не могу. Несколько раз в жизни я была вынуждена обращаться к психотерапевту и догадываюсь, что мои приступы паники вызваны не только гормональными нарушениями. Меня захлестывает печаль, это чувство всегда было со мной, но теперь оно словно вспухает, выходя из берегов. Я знаю, есть опасность, что я забуду об осторожности и эта река поглотит меня. Но не верю, что слова способны вернуть ее в берега, не верю, что спасусь, цепляясь за воспоминания. Я верю, что должна сжать зубы и идти вперед.

И взглянуть правде в глаза.

Я обнимаю Мару и крепко прижимаю к себе. Мы шепотом говорим о ее страхах. Я убеждаю ее: Кейти не хотела бы, чтобы дочь бросала лечение. Я тешу себя мыслью, что наш разговор принес какую-то пользу, но откуда мне знать, что нужно услышать подростку?

Мы долго сидим, обнявшись, и каждая думает о присутствующем в комнате призраке, о женщине, которая соединила нас, а затем покинула.

На следующий день прилетает Джонни и пытается уговорить Мару вернуться в Лос-Анджелес, но девочка твердо решила остаться со мной.

– Ты рада, что скоро начнутся занятия в университете? – спрашиваю я Мару в пятницу вечером, после ее визита к доктору Блум. Я сижу с ней рядом, мы устроились на диване и накрылись кашемировым пледом. Джонни вернулся в Лос-Анджелес, и мы снова одни.

– Скорее, боюсь.

– Да, твоя мама тоже боялась. Но нам понравилось – и тебе тоже должно.

– Я с нетерпением жду курса писательского мастерства.

– Вся в мать.

– Что ты имеешь в виду?

– У твоей мамы был писательский талант. Если ты прочтешь ее дневник…

– Нет! – Голос Мары звенит от напряжения. Так она отвечает всякий раз, когда я касаюсь этой деликатной темы. Она не готова прочесть слова, написанные умирающей матерью. И я не могу ее винить. Это как сознательно разбивать себе сердце. Когда-нибудь придет время.

Звонит мой сотовый. Я наклоняюсь и смотрю, кто это.

– Привет, Джордж. Надеюсь, на этот раз речь не о дерьмовом реалити-шоу.

– И тебе привет. Я звоню по поводу книги. У нас есть предложение.

Мою радость трудно выразить словами. Я так рассчитывала на это! Я отстраняюсь от Мары и выпрямляюсь.

– Слава богу!

– Это единственное предложение, которое мы получили. Причем хорошее.

Я встаю и начинаю ходить по комнате. Когда агенты начинают тебя продавать, это беда.

– Сколько, Джордж?

– Не забывай, Талли…

– Сколько?

– Пятьсот тысяч долларов.

Я останавливаюсь.

– Ты сказал, пятьсот тысяч?

– Да. Авансом. Не считая роялти.

Я быстро сажусь, почти падаю. К счастью, рядом оказывается кресло.

– Ага.

Я понимаю, что в обычном мире это большие деньги. Я не родилась в рубашке. Но столько лет прожила в другом, необычном мире, что названная сумма становится для меня ударом – значит, моя слава прошла. Тридцать лет работаешь как проклятая и думаешь, что созданное тобой останется.

– Другого нет, Талли. Но это может стать твоим возвращением. Твоя жизнь – это история Золушки. Ты можешь снова завоевать мир.

У меня кружится голова. Я задыхаюсь. Мне хочется кричать, плакать, ругаться – так это несправедливо. Но я прекрасно понимаю, что выбора действительно нет.

– Согласна, – говорю я в трубку.

В ту ночь я слишком возбуждена, чтобы заснуть. И в одиннадцать часов бросаю бесплодные попытки. Минут десять просто брожу по своей темной квартире. Один раз я едва удерживаю себя, чтобы не зайти к Маре и не разбудить ее, но понимаю, что это эгоизм, и сопротивляюсь желанию открыть ее дверь. Наконец в половине двенадцатого я решаю приняться за работу. Может, работа над книгой поможет.

Я снова забираюсь в постель, ставлю на колени ноутбук и открываю последний документ. Вот он: «Второй акт». И синий экран. Я смотрю на него так пристально, что начинаются галлюцинации. Мне кажется, что я слышу шаги, звук открывшейся и закрывшейся двери. Потом снова наступает тишина.

Исследование. Без него мне не обойтись. Я все-таки должна собраться с духом и изучить содержимое коробок в кладовке.

Больше откладывать нельзя. Налив себе бокал вина, я спускаюсь в подвал. Опускаюсь на колени перед коробкой и приказываю себе не раскисать. Напоминаю, что издательство «Рэндом хауз» уже купило эти мемуары и заплатило за них. Осталось лишь рассказать историю моей жизни. Я не сомневаюсь, мне удастся найти нужные слова.

Я беру коробку с надписью «Королева Анна» и открываю ее. Вытаскиваю альбом и кладу на пол рядом с собой. Я еще не готова открыть эту коллекцию своих грез и страданий.

Наклонившись, я заглядываю в темное нутро коробки. Первое, что мне попадается на глаза – потрепанный плюшевый кролик.

Матильда.

У нее не хватает одного черного блестящего глаза, а усы, похоже, подрезаны. Подарок бабушки, моя лучшая подруга в детстве.

Я откладываю Матильду в сторону и снова запускаю руку в коробку. На этот раз мне попадается что-то мягкое, и я извлекаю на свет серую футболку с изображением гориллы Магиллы  [21].

Моя рука дрожит. Зачем я ее сохранила?

Не успев еще задать себе этот вопрос, я понимаю, что знаю ответ. Футболку купила мне мама. Насколько я помню, это ее единственный подарок.

Воспоминания нахлынули на меня.

Я маленькая – года четыре или пять. Я сижу на своем стульчике за кухонным столом и играю ложкой вместо того, чтобы есть завтрак. Вдруг входит она. Незнакомая женщина.

– Моя Таллула, – говорит женщина и нетвердой походкой приближается ко мне. Пахнет от нее странно – каким-то сладким дымом. – Ты скучала по своей мамочке?

Наверху звенит звонок.

– Это дедушка, – сообщаю я.

А потом я вдруг оказываюсь на руках незнакомки, и она бежит из дома.

Бабушка бросается за нами и кричит:

– Стой! Дороти…

Женщина говорит что-то, прибавляя слова, которых я не понимаю. Потом она спотыкается, и я выпадаю у нее из рук и ударяюсь головой об пол. Бабушка кричит, я плачу, а женщина снова хватает меня.

Я помню, что она просит называть ее мамой. Помню, каким жестким было сиденье в ее машине и как меня высадили на обочине дороги пописать. Помню запах дыма в машине и ее друзей. Они меня пугали.

Я помню шоколадные пирожные с орехами. Она кормила меня ими. Я ела их, а она смеялась, когда я упала и меня начало тошнить.

Я помню, как очнулась на больничной кровати с приколотой на груди запиской с именем: ТАЛЛУЛА РОУЗ.

Кто была та женщина? Я спросила у бабушки, когда она пришла забрать меня.

– Твоя мама, – сказала бабушка. Я отчетливо помню эти слова, как будто слышала их только вчера.

– Мне не нравится жить в машине, ба.

– Конечно, не нравится.

Я вздыхаю и возвращаю футболку в коробку. Возможно, написать воспоминания – не самая удачная идея. Я отодвигаю коробку и выхожу из кладовки, на этот раз не забыв запереть замок.

15

– Знаешь, тебе совсем не обязательно каждый раз провожать меня к врачу, – говорит Мара. Сегодня понедельник, яркий и солнечный день в конце июня, и мы идем с ней по Ферст-стрит к рынку.

– Знаю. Но мне хочется. – Я беру ее под руку.

За те две недели, что Мара живет со мной, я усвоила одну вещь: быть ответственным за детей трудно и страшно. Каждый раз, когда Мара идет в ванную, я боюсь, что она там режет себя. Я роюсь в мусоре и пересчитываю пластинки лейкопластыря в каждой упаковке. Я боюсь отпускать ее от себя. Постоянно пытаюсь вести себя правильно, но – следует честно признать – моих знаний о материнстве не хватит даже на то, чтобы наполнить пластмассовый стаканчик от желе.

Теперь, в приемной доктора Блум, я открываю ноутбук и смотрю на пустой синий экран. Пора приступать, двигаться к цели. Я обязана.

Мне понятно, что нужно делать. За свою жизнь я прочла множество автобиографических книг. Начинаются они всегда одинаково – с предыстории. Необходимо, если можно так выразиться, подготовить почву, очертить общую картину жизни, а уж потом приниматься за подробности, познакомить читателей с местом действия и персонажами.

Ну вот, опять. В этот раз меня останавливает то же, что и всегда: я не могу писать о своей жизни, не зная истории своей семьи. И своей матери.

Я почти ничего не знаю о ней, а об отце и того меньше. Мое прошлое – черная, зияющая пустота. Неудивительно, что я никак не могу начать.

Мне необходимо встретиться с матерью и поговорить с ней.

Приняв решение, я раскрываю сумку и отыскиваю маленькую оранжевую коробочку. Осталась последняя таблетка успокоительного. Я глотаю лекарство, не запивая водой, достаю сотовый телефон и звоню своему бизнес-менеджеру.

– Фрэнк, – говорю я, услышав его голос. – Это Талли. Моя мать все еще обналичивает чеки, которые ей отсылают?

– Рад, что ты позвонила. Я оставлял тебе несколько сообщений. Нам нужно обсудить состояние твоих финансов…

– Да, конечно. Но теперь мне нужно узнать о маме. Она все еще обналичивает чеки?

Фрэнк просит меня подождать, потом в телефоне снова раздается его голос:

– Да. Каждый месяц.

– А где она теперь живет?

Снова пауза.

– В твоем доме в Снохомише. Уже несколько лет. Мы посылали тебе уведомление. Думаю, она переехала туда во время болезни твоей подруги.

– Моя мать живет в доме на улице Светлячков? И я об этом знала?

– Да. А теперь давай поговорим…

Я отключаю телефон. Но не успеваю осознать услышанное, переварить его – из кабинета доктора Блум выходит Мара.

И только тогда я замечаю рядом с собой того парня, гота. Несколько прядей в его черных волосах выкрашены в пурпурный и зеленый цвета, в мочках ушей английские булавки. На шее татуировка – какой-то текст. Кажется, там говорится о безумии, но всех слов мне не видно.

При появлении Мары он встает. Улыбается. Мне не нравится, как он смотрит на мою крестницу.

Я поднимаюсь со стула, обхожу кофейный столик и встаю рядом с Марой, загораживая ее. Потом беру под руку и увожу из приемной. Оглянувшись, я вижу, что гот смотрит на нас.

– Доктор Блум считает, что мне нужно устроиться на работу, – говорит Мара, когда дверь захлопывается за нами.

– Да, конечно. – Я хмурюсь. На самом деле я думаю о своей матери. – Отличная идея!

После полудня я меряю шагами гостиную, пытаясь привести в порядок свои мысли.

Моя мать живет в одном из двух домов, которые я унаследовала от бабушки; этот дом у меня не хватило духу продать, потому что он находится напротив дома семьи Муларки. Это значит, что если я решусь поговорить с матерью, то вернусь на то место, где мы с Кейт познакомились и где изменилась моя жизнь – в ту звездную ночь, когда мне было четырнадцать.

Придется либо брать с собой Мару, либо ехать одной. Ни то ни другое меня не привлекает. Я обязана не спускать с нее глаз, но не хочу, чтобы она присутствовала при моей встрече с матерью. Воссоединение семьи слишком часто бывает унизительным или печальным.

– Талли?

Я слышу свое имя и оглядываюсь. Кажется, Мара окликает меня уже не в первый раз, но я не уверена.

– Да, милая? – Интересно, я выгляжу такой же растерянной, какой себя чувствую?

– Мне только что позвонила Эшли. Мои школьные подруги сегодня собираются в приморский парк Лютера Бербанка – пикник, водные лыжи и все такое. Можно мне пойти?

Какое облегчение! Впервые за все время Мара спрашивает разрешения провести время со школьными подругами. Я так ждала этого доброго знака. Она снова становится собой, смягчается. Может, мне пора перестать так сильно волноваться за нее.

– Думаю, это отличная идея. Когда ты вернешься?

Она задумывается:

– Ну… Потом они собираются в кино. На девятичасовой сеанс.

– Значит, ты вернешься домой к…

– Одиннадцати?

Вполне приемлемо. И у меня будет масса свободного времени. Тогда откуда это нехорошее предчувствие?

– Тебя кто-нибудь проводит домой?

Мара смеется:

– Конечно.

Я стала слишком мнительная. Мне не о чем беспокоиться.

– Договорились. Сегодня я тоже занята, меня почти весь день не будет дома. Осторожнее там.

Мара удивляет меня, крепко обняв. Это лучшая благодарность, которую я получала за последнее время, и она придает мне сил сделать то, что необходимо.

Я собираюсь увидеться с матерью. Впервые за много лет – даже десятилетий – я задам ей взрослые вопросы и не уйду, пока не получу на них ответы.

Снохомиш – это один из тех маленьких поселков на западе штата Вашингтон, которые со временем сильно изменились. Когда-то здесь были молочные фермы, занимавшие плодородную долину, зажатую между Каскадными горами и быстрыми серебристыми водами рек Снохомиш и Пилчук; теперь же это один из спальных районов Сиэтла. Старые, удобные сельские дома были снесены, а на их месте выросли новые строения из камня и дерева, из которых открывается великолепный вид на горы. Фермерские угодья раздробили и нарезали из них участки вдоль новых дорог, ведущих к новым школам. Думаю, летом тут уже не увидишь девчонок верхом на лошадях – босые пятки мирно покачиваются, волосы блестят на солнце. Теперь здесь новые машины, новые дома и молодые деревца, посаженные на месте выкорчеванных старых. Перед яркими портиками расстилаются зеленые лужайки без единого сорняка, а ухоженные живые изгороди свидетельствуют о солидных добропорядочных жителях.

Тем не менее среди всей этой новизны то тут, то там проглядывает старый город. Между районами попадаются старые сельские дома, вокруг которых на огороженных участках в высокой траве пасется скот.

А вот и улица Светлячков. Этой узкой ленты асфальта за городом, недалеко от реки Пилчук, перемены почти не коснулись – или вообще не коснулись.

Приближаясь к этому месту, которое всегда было для меня домом, я ослабляю нажим на педаль газа. Машина мгновенно отзывается и замедляет ход.

Стоит чудесный летний день. Солнце словно играет в прятки с плывущими по небу облаками. По обе стороны дороги к реке полого спускаются зеленые пастбища. Громадные деревья застыли, словно часовые; раскидистые ветви дают тень сгрудившемуся под ними скоту.

Сколько я здесь не была? Четыре года? Пять? Это печальное, болезненное напоминание, что время иногда движется слишком быстро, собирая по дороге сожаления.

Не раздумывая я сворачиваю на подъездную дорожку к дому Муларки и вижу рядом с почтовым ящиком табличку «ПРОДАЕТСЯ». При нынешнем состоянии экономики неудивительно, что они до сих пор не смогли продать дом. Теперь Бад и Марджи снимают жилье в Аризоне, а когда продадут этот дом, найдут себе там что-нибудь.

Дом выглядел точно так же, как прежде – красивый, ухоженный сельский дом, белый, с круговой террасой, выходящей на два акра зеленого склона, обнесенного изгородью из поросших мхом кедровых бревен.

Шины хрустят по гравию; я заезжаю во двор и останавливаюсь.

Наверху окно комнаты Кейт. Я смотрю на него и на мгновение возвращаюсь в прошлое: мне четырнадцать лет, и я стою на этом же месте со своим велосипедом и бросаю камешки в окно.

Воспоминания вызывают у меня улыбку. Бунтарка и послушный ребенок. Такими мы были в самом начале нашей дружбы. Кейт всегда следовала за мной – или мне так казалось, когда я была девчонкой.

В ту ночь мы съехали на велосипедах с Саммер-Хиллз в темноте. Плыли, летели, раскинув руки.

Только потом, когда уже было слишком поздно, я поняла, что в те годы ведомой была я, а не она. Это я не могла отпустить ее.

Дорога от дома ее детства до моего занимает меньше минуты, но для меня это перемещение из одного мира в другой.

Старый дом, в котором жили дедушка и бабушка, выглядит не так, как я его помню. Двор перекопан; посреди него кучи – сломанные ветки, полусгнившая трава. Раньше все это скрывали гигантские кусты можжевельника. Теперь кто-то выкорчевал кусты, но ничем их не заменил, оставив перед домом груды земли и корней.

Можно лишь догадываться, что меня ждет внутри. За тридцать с лишним лет взрослой жизни я виделась с матерью лишь несколько раз, причем всегда сама искала ее. В конце восьмидесятых, когда мы с Джонни и Кейт вместе работали на местной телестудии, я наткнулась на свою маму в палаточном лагере в Йелме; в то время она была последовательницей Дж. З. Найт, домохозяйки, которая утверждала, что общается с духом по имени Рамта, которому тридцать тысяч лет. В две тысячи третьем году я взяла съемочную группу и снова отправилась на ее поиски, наивно полагая, что прошло достаточно времени и можно начать все сначала. Она жила в ветхом трейлере и выглядела хуже, чем когда-либо. С сияющими от надежды глазами я забрала ее домой.

Она украла мои драгоценности и растворилась в ночи.

Последний раз я видела ее несколько лет назад в больнице. Ее избили и бросили умирать. Тогда она сбежала, пока я спала на стуле рядом с ее кроватью.

Тем не менее я здесь.

Я останавливаю машину и выхожу. Держа перед собой ноутбук, словно щит, ковыляю по захламленному участку, переступаю через садовые совки, лопаты и пакетики семян. Входная дверь деревянная, поросшая светло-зеленым мхом. Я набираю полную грудь воздуха, медленно выдыхаю и стучу.

Тишина.

Вероятно, она лежит где-нибудь на полу – без чувств, в стельку пьяная. Сколько раз я возвращалась из школы и находила ее на диване в полубессознательном состоянии: сигарета с марихуаной у протянутой руки, а храпит так, что разбудит даже мертвого.

Я дергаю за ручку и обнаруживаю, что дом не заперт.

Естественно.

Я осторожно открываю дверь, вхожу и громко окликаю:

– Эй!

Внутри мрачно и темно. Почти все выключатели, которые я нахожу, не работают. Я ощупью пробираюсь в гостиную, нахожу лампу и включаю.

Кто-то убрал с пола грубое ковровое покрытие, обнажив грязные черные доски. Мебель семидесятых годов тоже исчезла. Вместо нее один мягкий стул рядом с приставным столиком, явно с дешевой распродажи. В углу карточный столик и два складных стула.

Меня так и подмывает уйти. В глубине души я понимаю, что из этой встречи ничего не выйдет, что от своей матери я опять не получу ничего, кроме душевной боли, но дело в том, что я никогда не могла расстаться с ней. Ни в те годы, которые мы провели вместе, ни когда она бросала или разочаровывала меня. Каждый год из моих сорока восьми лет отмечен жаждой любви, которой у меня никогда не было. По крайней мере, я уже не жду ничего другого. И в определенном смысле это помогает.

Я сажусь на хлипкий складной стул и жду. Он не так удобен, как другой, мягкий, но я не уверена в чистоте ткани и поэтому выбираю металлический.

Ожидание длится несколько часов.

Наконец, уже в девятом часу вечера, слышится шорох шин по гравию.

Я выпрямляюсь.

Дверь открывается, и я вижу мать – впервые почти за три года. Кожа у нее серая и морщинистая, как после многих лет лишений и пьянства. Ногти черные от грязи.

– Талли, – говорит она. Это меня удивляет – сильный, звучный голос и уменьшительное имя. Всю жизнь она называла мена Таллулой – именем, которое я ненавидела.

– Привет, Облачко, – отвечаю я, вставая.

– Теперь я Дороти.

Еще одна смена имени. Я не успеваю ничего сказать, потому что в дом входит мужчина. Он высокий и жилистый, а глубокие морщины на его загорелых щеках похожи на борозды. Глаза выдают его прошлое – явно такое, каким не стоит гордится.

Моя мать под кайфом, я в этом уверена. Хотя откуда мне знать? Ведь я ни разу не видела ее в нормальном состоянии.

– Я так рада тебя видеть, – говорит она и неуверенно улыбается.

Я ей верю – но я всегда ей верю. И эта вера – моя ахиллесова пята. Моя вера так же неизменна, как ее неприятие. Каких бы успехов я ни добилась в жизни, несколько минут рядом с матерью превращают меня в несчастную маленькую Талли, которая не перестает надеяться.

Но только не сегодня. У меня нет времени и сил в очередной раз садиться в ту же лодку.

– Это Эдгар, – говорит мать.

– Привет, – здоровается он и, нахмурившись, смотрит на мать. Наверное, ее дилер.

– У тебя есть семейные фотографии? – нетерпеливо спрашиваю я. Кажется, у меня начинается клаустрофобия.

– Что?

– Семейные фото. Снимки, где я маленькая девочка и все такое.

– Нет.

Мне хотелось бы оставаться безразличной, но я не могу, и это меня злит.

– Ты не фотографировала меня маленькую?

Мать молча качает головой. Оправдания у нее нет, и она это понимает.

– Ты можешь хоть что-нибудь рассказать о моем детстве, о том, кто мой отец и где я родилась?

Она морщится от каждого моего слова, бледнеет.

– Послушайте, мисс… – Наркодилер направляется ко мне.

– Не лезь, – рявкаю я и поворачиваюсь к матери: – Расскажи о себе…

– Тебе лучше не знать. – Она выглядит испуганной. – Поверь.

Я трачу время впустую. То, что мне нужно для книги, я тут не найду. Эта женщина мне не мать. Возможно, она меня родила, но на этом ее обязательства передо мной закончились.

– Да, конечно. – Я вздыхаю. – Зачем мне знать, кто ты? И кто я? – Я хватаю лежащую на полу сумку, протискиваюсь мимо матери и выхожу из дома.

Пробравшись между перевернутыми пластами земли, я сажусь в машину и еду домой. Всю дорогу до Сиэтла я прокручиваю в голове разговор с матерью, пытаюсь по мелким деталям уловить хоть какой-то смысл, но ничего не выходит.

Я въезжаю в подземный гараж и ставлю машину.

Нужно подняться к себе и поработать над книгой – сегодняшняя поездка может стать одним из эпизодов. По крайней мере, в ней кое-что есть.

Но я не могу. Не могу заставить себя подняться в пустую квартиру. Мне нужно выпить.

Я звоню Маре – голос у нее сонный – и говорю, что вернусь поздно. Она уже дома, говорит, что легла и чтобы я не будила ее, когда приду.

Я выхожу из лифта и направляюсь прямо в бар, где позволяю себе два мартини, которые успокаивают меня и даже придают мне уверенности. Почти в час ночи я наконец поднимаюсь к себе и отпираю дверь.

Во всех комнатах горит свет; телевизор включен.

Нахмурившись, я закрываю дверь. Она со щелчком захлопывается.

Я иду по коридору, по пути выключая лампы. Завтра нужно поговорить с Марой. Она должна усвоить, что выключатели имеют два положения.

У двери ее спальни я останавливаюсь.

Свет в комнате горит – я вижу яркую полоску под закрытой дверью.

Я осторожно стучу. Наверное, Мара заснула, когда смотрела телевизор.

Ответа нет, и я тихонько открываю дверь.

Картина, представшая перед моими глазами, становится для меня полной неожиданностью.

Комната пуста. На обеих тумбочках банки из-под колы, телевизор включен, кровать не застелена еще с утра. Мятые простыни сбиты на кровати.

– Спокойно, – вслух говорю я себе.

Мары здесь нет. В час ночи. Она лгала мне, когда говорила, что дома, уже в постели.

– Что делать? – Я мечусь из комнаты в комнату, распахивая двери, и разговариваю сама с собой, а может, с Кейт.

Звоню Маре. Она не отвечает. Набираю текст: Где ты? – и отправляю эсэмэску.

Что я должна делать? Звонить Джонни? Или в полицию?

Десять минут второго. Трясущимися руками я беру телефон. Успеваю набрать 9:11, но тут слышу, как в замке поворачивается ключ.

Мара крадется, словно вор-домушник, пытаясь идти на цыпочках, но я даже отсюда вижу, что с равновесием у нее неважно; она хихикает и зажимает себе рот.

– Мара! – Мой голос звучит резко, совсем по-матерински. Впервые в жизни.

Она поворачивается, спотыкается, с размаху ударяется о дверь и начинает смеяться. Потом прижимает ладонь ко рту и бормочет:

– Из-звини, это не смешно.

Я беру ее под руку и веду в спальню. Она, спотыкаясь, идет рядом и пытается сдержать смех.

– Итак, – говорю я, когда она растягивается на кровати, – ты пьяна.

– Всего два пива, – бормочет Мара.

– Ну, конечно. – Я помогаю ей раздеться и провожаю в ванную. Увидев унитаз, она стонет.

– Кажется, меня сейчас…

Я едва успеваю убрать упавшие на ее лицо волосы.

Когда приступ рвоты заканчивается, я выдавливаю зубную пасту на щетку и протягиваю Маре. Она бледная и обмякшая, как тряпичная кукла. Я веду ее к кровати, чувствуя, как она дрожит.

Потом забираюсь в кровать вместе с ней и обнимаю одной рукой.

Она прислоняется ко мне и шумно вздыхает.

– Мне так плохо.

– Считай это жизненным уроком. Кстати, это не похоже на два пива. Что ты на самом деле пила?

– Абсент.

– Абсент. – Я ожидала другого. – А это хотя бы законно?

Мара хихикает.

– В мои времена девочки вроде Эшли, Линдси и Корал пили ром с колой. – Я морщу лоб. Неужели я такая старая, что не представляю, что сегодня пьют подростки? – Нужно позвонить Эшли, и…

– Нет!

– Что «нет»?

– Я, ну… была не с ними.

Опять ложь.

– А с кем?

Мара смотрит на меня.

– С ребятами из моей группы поддержки.

– О… – Я хмурюсь.

– Они круче, чем я думала, – поспешно говорит Мара. – Правда, Талли, и дело не только в выпивке. Все это делают.

Совершенно верно. И она явно пьяна – я чувствую это по ее дыханию. С наркотиками было бы по-другому. Кто из восемнадцатилетних хоть раз не приходил домой пьяным?

– Я помню, как первый раз напилась. Естественно, вместе с твоей мамой. Нас тоже застукали. Не самые приятные воспоминания. – Я улыбаюсь, вспоминая. Это было в семьдесят седьмом году, в тот день, когда меня должны были отдать в приемную семью. Я тогда сбежала – прямо к Кейт домой – и уговорила ее пойти вместе со мной на вечеринку. Нас арестовали копы и поместили в разные комнаты для допросов.

Марджи пришла за мной уже поздно ночью.

– Девушка, которая живет с нами, должна соблюдать правила. – Вот что она мне сказала. После этого я стала понимать, что такое семья, хотя и наблюдала за ней со стороны.

– Пакстон очень крутой, – тихо говорит Мара и прислоняется ко мне.

Я насторожилась.

– Тот парень, гот?

– Не надо. Я думала, ты не осуждаешь людей. – Мара сонно вздыхает. – Иногда, когда он говорит о своей сестре и о том, как ему ее не хватает, я начинаю плакать. И Пакстон понимает, как я скучаю по маме. С ним не нужно притворяться. Когда мне грустно, он читает свои стихи и обнимает меня, пока мне не становится легче.

Поэзия. Печаль. Страдания. Естественно, Мару это притягивает. Я понимаю. Сама читала «Интервью с вампиром». Помню, мне очень нравился Тим Карри в «Шоу ужасов Рокки Хоррора» – каблуки с блестками, корсеты и все такое.

Но Мара так юна, а доктор Блум назвала ее психику хрупкой.

– Ну, если ты была с этими ребятами…

– Только с ними, – честно призналась Мара. – И мы просто друзья, Талли. Я имею в виду, мы с Паксом.

Я испытываю облегчение.

– Ты не расскажешь папе, правда? Я хочу сказать, он не такой крутой, как ты, и не поймет, что я подружилась с таким, как Пакс.

– Я рада, что вы просто друзья. Пусть это так и остается, ладно? Ты еще не готова для чего-то большего. Кстати, сколько ему лет?

– Столько же, сколько и мне.

– Это хорошо. Я думаю, каждая девочка хотя бы раз в жизни увлекается романтичным поэтом. Я вспоминаю, как в Дублине, в… Нет, погоди. Этого я тебе рассказать не могу.

– Ты можешь мне рассказать все, Талли. Ты моя лучшая подруга.

Мара легко обводит меня вокруг своего маленького пальчика; я так сильно люблю ее, что становится больно. Но я не могу позволить, чтобы она меня очаровала. Я должна о ней заботиться.

– Я не буду рассказывать папе о Паксе. Потому что ты права – он фрик. Но лгать я тоже не буду. Договорились?

– Договорились.

– И еще, Мара. Если я снова приду в пустую квартиру, то сначала позвоню папе, а потом в полицию.

Ее улыбка гаснет.

– Ладно.

Тот ночной разговор с Марой что-то меняет в моей душе.

Ты моя лучшая подруга.

Я понимаю, что на самом деле это неправда и что мы друг для друга всего лишь суррогаты – каждая заменяет Кейт. Но эта истина растворяется в солнечном свете чудесного летнего дня, какие бывают в Сиэтле. Любовь Мары ко мне – и моя любовь к ней – становится для меня спасательным кругом. Впервые в жизни я действительно, по-настоящему, кому-то нужна, и я сама удивляюсь своей реакции. Мне хочется быть рядом с Марой, помочь ей. Такого со мной никогда не было. Даже с Кейт. Но Кейт во мне не нуждалась. У нее были дети, которые ее любили, заботливый муж, обожающие ее родители. Она ввела меня в свой семейный круг, любила меня, но это я нуждалась в ней, а не наоборот.

Теперь же сильной стороной стала я. По крайней мере, хотела бы быть. Ради Мары я найду в себе силы проявить свои лучшие качества. Я откладываю в сторону ксанакс и снотворное, сокращаю количество вина. Каждое утро я встаю, готовлю завтрак и звоню в ресторан, заказывая доставку ужина.

Затем приступаю к работе над книгой. После неудачной попытки воссоединения с матерью я принимаю решение опустить ту часть моей истории, которая мне неизвестна. Нельзя сказать, что я махнула на нее рукой – как раз наоборот. Мне очень хочется узнать больше о себе и о своей матери, но я вынуждена примириться с действительностью. Мемуары должны основываться на том, что я знаю. Поэтому в тот погожий июльский день я решительно сажусь за ноутбук и начинаю набирать текст.

Когда вы растете так, как росла я – брошенная девочка без прошлого, – то привязываетесь к людям, которые, как вам кажется, вас любят. По крайней мере, так произошло со мной. Чрезмерная привязчивость и потребность в любви проявились во мне очень рано. Я всегда, сколько помню себя, жаждала любви. Безусловной, пусть и незаслуженной. Мне нужно было слышать, что меня любят. Как это ни печально, моя мама не произносила этих слов. Бабушка тоже. И никто другой до семьдесят четвертого года, когда я переехала в дом, который бабушка и дедушка купили в захолустье. Догадывалась ли я, поселившись на узкой улочке в обшарпанном доме вместе с моей обкуренной матерью, что моя жизнь изменилась? Нет. Но когда я встретила Кейтлин Скарлетт Муларки, я поверила в себя. Потому что она в меня верила.

Наверное, вас удивляет, что я начинаю свои воспоминания, рассказывая о своей подруге. Наверное, вам приходит в голову мысль, что я лесбиянка или просто не знаю, как должна начинаться книга о собственной жизни.

Я начинаю отсюда как будто с конца, потому что на самом деле история моей жизни – это история нашей дружбы. Когда-то – сравнительно недавно – у меня было свое телевизионное шоу. Оно называлось «Подруги». Я оставила его, когда Кейт стала проигрывать борьбу с раком.

Конечно, уйти из телевизионного шоу без предупреждения – недостойный поступок. Теперь я безработная.

Но разве могла я поступить иначе?

Я стольким обязана Кейт и так мало дала ей. Я просто не могла не быть рядом.

После того как я ее потеряла, мне казалось, что моя жизнь кончена. Я почему-то была уверена, что мое сердце просто остановится, а легкие перестанут наполняться воздухом.

На помощь других людей тоже рассчитывать не стоит. Конечно, они стараются поддержать тебя, когда ты теряешь ребенка, супруга или кого-то из родителей, но лучшая подруга – совсем другое. Предполагается, что ты должна сама это пережить.

– Талли?

Я поднимаю голову от ноутбука. Сколько прошло времени?

– Да? – рассеянно отвечаю я, пробегая глазами написанное.

– Я ухожу на работу, – говорит Мара. Она одета во все черное и слишком сильно накрашена. Говорит, что это униформа для ее новой работы на Пайонир-сквер.

Я смотрю на часы.

– Половина восьмого.

– У меня ночная смена. Ты знаешь.

Неужели? Разве она мне уже говорила? Мара устроилась на работу неделю назад. Может, мне следует узнать ее график? Так на моем месте поступила бы любая мать. В последнее время Мара уходит надолго, гуляет со своими школьными подругами.

– Возвращайся на такси. Дать тебе денег?

Она улыбается:

– Не надо, спасибо. Как продвигается книга?

– Отлично. Спасибо.

Она подходит ко мне и целует. Как только дверь за ней закрывается, я возвращаюсь к работе.

16

Остаток лета я упорно работаю над книгой. В отличие от большинства подобных книг в моей не будет детства, и начнется она с первых моих шагов в профессии. Я описываю первые дни работы на телеканале KCPO вместе с Джонни и Кейт, затем перехожу к Нью-Йорку и телесети. История моих честолюбивых планов подстегивает меня, напоминает, что я умею добиваться поставленной цели. Когда я устраиваю перерыв в работе, мы с Марой ведем себя как лучшие подруги: ходим в кино и в центр города, чтобы купить все необходимое для ее учебы в университете. Внешне все замечательно, и я перестаю все время бояться за нее.

До того солнечного дня в августе, который изменил все.

После обеда я отправляюсь в библиотеку, чтобы подобрать газетные и журнальные статьи, написанные обо мне за все годы.

Я планировала просидеть в библиотеке до вечера, но при взгляде на яркое солнце за большими окнами, внезапно передумываю. Хватит на сегодня! Я собираю свои записки, беру ноутбук и иду по оживленной улице к Пайонир-сквер.

«Адская смесь» – это маленькая модная кофейня, хозяева которой, похоже, экономят на освещении. Внутри пахнет кофе, благовониями и сигаретами с гвоздикой. За шаткими столами сгрудились подростки; они потягивают кофе и тихо переговариваются. Похоже, тут не обращают внимания на антитабачный закон, принятый властями Сиэтла. Стены оклеены флаерами групп, названий которых я никогда не слышала. Я единственный посетитель, одетый не в черное.

На парне за кассой узкие черные джинсы и винтажный бархатный жилет поверх черной футболки. Мочки ушей у него размером с четвертак, с черными кольцами внутри.

– Чем могу помочь?

– Я ищу Мару.

– Кого?

– Мару Райан. Сегодня ее смена.

– Чел, тут нет никого с таким именем.

– Что?

– Что? – повторяет он, словно попугай.

– Я ищу Мару Райан, – медленно повторяю я. – Высокая девушка, черные волосы. Красивая.

– Красивых тут точно нет.

– Вы новичок?

– Я тут целую вечность, чел. Полгода уже. И ни разу не слышал, что тут работает Мара. Хотите латте?

Все лето Мара мне лгала.

Я резко поворачиваюсь и выхожу из маленького зала.

К тому времени, как я добираюсь до своей квартиры, внутри у меня все кипит от ярости. Резко распахиваю дверь и зову Мару.

Никто не отвечает. Два часа дня.

Я подхожу к ее спальне, поворачиваю ручку двери и вхожу.

Мара в постели с тем парнем, Пакстоном. Голая.

Меня захлестывает холодная волна ярости, и я кричу, чтобы он оставил в покое мою крестную дочь.

Мара садится, прижимает подушку к своей обнаженной груди.

– Талли.

Парень просто лежит и нагло улыбается, словно я ему что-то должна.

– В гостиную, – говорю я. – Немедленно. Одетые.

Я иду в гостиную и жду их. По дороге успеваю проглотить таблетку, чтобы успокоиться. Я мечусь по комнате и не могу остановиться. Кажется, начинается приступ паники. Что я скажу Джонни?

Как наседка, Джонни. Можешь мне довериться.

Мара быстрым шагом входит в гостиную: пальцы сцеплены, губы поджаты. Глаза широко распахнутые, тревожные. Я вижу, что она сильно накрашена – черная подводка вокруг глаз, темно-лиловая помада, бледный тональный крем, – и вдруг понимаю, что это она тоже скрывала. Это не рабочая униформа. Выходя из дома, она одевается, как гот. На ней узкие черные джинсы и черный сетчатый топик поверх черной комбинации. Вслед за ней входит Пакстон. Он в узких черных джинсах и черных теннисных туфлях. Голая грудь худая и бледная, даже с голубым оттенком. От ключицы к горлу вьется черная лента татуировки.

– Т-ты помнишь Пакса, – говорит Мара.

– Садитесь, – рявкаю я.

Мара послушно садится.

Пакстон подходит ближе. Если присмотреться, он действительно красив. В его глазах печаль и вызов – и какая-то зловещая притягательность. Против этого парня у Мары нет шансов. Как я этого раньше не заметила? Почему романтизировала их отношения? Я была обязана защищать ее, но не справилась.

– Ей восемнадцать, – говорит Пакстон.

Вот значит, какую карту он будет разыгрывать.

– И я ее люблю, – тихо прибавляет он.

Мара смотрит на него, и я понимаю, в какую серьезную переделку попала. Любовь. Я медленно сажусь, не отрывая от них взгляда.

Любовь.

Что, черт возьми, я должна на это ответить? Ясно одно.

– Я обязана рассказать отцу.

Мара вскрикивает. На глазах у нее выступают слезы.

– Он заставит меня вернуться в Лос-Анджелес.

– Скажи ему про нас. – Пакстон берет Мару за руку. – Он ничего не сможет сделать. Она взрослая.

– Взрослая, но без работы и без денег, – замечаю я.

Мара отрывается от Пакстона и идет ко мне, становится передо мной на колени.

– Ты сама мне рассказывала, что мама влюбилась в папу с первого взгляда.

– Это правда, но…

– А у тебя был роман с профессором. Тебе было столько же лет, сколько мне теперь, и все считали, что это неправильно, но ты его любила, и только это было важно.

Зря я ей столько рассказывала. Если бы я так не увлеклась книгой и не позволила себя обмануть – ты моя лучшая подруга, – то смогла бы удержаться от откровенных разговоров.

– Да, но…

– Я люблю его, Талли. Ты моя лучшая подруга. Ты должна понять.

Мне хочется сказать ей, что она не права, что нельзя жить с парнем, который пользуется подводкой для глаз и рассказывает ей, что она чувствует, но что я знаю о любви? Единственное, что мне остается, – попробовать все исправить, защитить ее. Но как?

– Не говори папе. Пожалуйста! Это не ложь, – прибавляет Мара. – Просто ничего не говори, пока он не спросит.

Ужасная и опасная сделка. Я знаю, что произойдет, если Джонни станет известен этот секрет. Мне не поздоровится. Но если я ему расскажу, то потеряю ее. Джонни обвинит меня, увезет Мару, а она никогда не простит ни его, ни меня.

– Отлично, – говорю я. Теперь мне понятно, что нужно делать: следующие три недели Мара будет так занята, что у нее не останется времени видеться с Пакстоном. Потом она начнет учиться в колледже и забудет о нем. – Но только если ты обещаешь больше не лгать мне.

Мара улыбается. Мне становится неловко, и я знаю почему. Все это время она мне лгала.

Какой прок от ее обещания?

В сентябре я превращаюсь в тень Мары. Почти не работаю над книгой. Я полна решимости держать ее подальше от Пакстона. Составление планов и их реализация занимают все мое время. Расстаемся мы только тогда, когда ложимся спать, но как минимум один раз за ночь я встаю и проверяю, у себя ли Мара. Причем так, чтобы она это знала. Джонни и мальчики возвращаются в дом на острове Бейнбридж. Он звонит три раза в неделю, спрашивает, как дела у Мары, и всякий раз я отвечаю ему, что все хорошо. Джонни делает вид, что не обижается на дочь, которая так ни разу и не приехала, а я притворяюсь, что не понимаю, как он переживает.

По мере того как я превращаюсь в сурового надзирателя, Мара отдаляется от меня. Наши отношения начинают увядать. Я вижу, что ей не терпится вырваться на свободу. Она переменила мнение обо мне – я больше не крутая, мне нельзя доверять, а разговор со мной воспринимается как наказание.

Я пытаюсь быть выше всего этого и показать, что по-прежнему ее люблю. В этой атмосфере «холодной войны» нервы мои не выдерживают. Я иду к новому врачу, чтобы выписать лекарства. Лгу ему, заявляя, что никогда не принимала ксанакс. Приближается двадцать первое сентября, и я сама не своя от тревоги и чувства вины, но держусь из последних сил. Стараюсь выполнить обещание, которое дала Кейт.

Когда приходит Джонни, чтобы отвезти Мару в колледж, мы все умолкаем и растерянно смотрим друг на друга. От мысли, что Джонни доверился мне, а я его подвела, мне становится плохо.

– Я готова, – наконец произносит Мара, нарушая молчание, и подходит к отцу. На ней искусно порванные черные джинсы, черная футболка с длинными рукавами и штук двадцать серебряных браслетов. Слишком густая подводка для глаз и тушь для ресниц подчеркивают ее бледность. Выглядит она изможденной и слегка напуганной. Я не сомневаюсь, что Мара напудрила лицо, чтобы стать еще бледнее, быть похожей на готов.

Я вижу, что Джонни сейчас скажет что-то лишнее – что-то насчет ее неподобающего внешнего вида. Сомневаться не приходиться.

– Ты ничего не забыла? – громко спрашиваю я, опережая его.

– Надеюсь, – отвечает Мара. Плечи ее опускаются, и на мгновение она снова превращается в ребенка, растерянного и неуверенного в себе. Мне становится ее жалко. До смерти Кейт Мара была храброй, искренней девочкой, но теперь совсем изменилась, стала незащищенной и ранимой. Хрупкой.

– Нужно было выбрать не такой крутой колледж, – говорит Мара, выглядывая в окно, и начинает грызть свой черный ноготь.

– Ты готова, – возражает Джонни. – Твоя мама всегда говорила, что ты ничего не боишься.

Мара резко вскидывает голову.

Атмосфера в комнате становится напряженной. Я чувствую присутствие Кейт – в воздухе, которым мы дышим, в солнечном свете, льющемся из окна.

И знаю, что это ощущение возникло не только у меня. В молчании мы выходим из квартиры, садимся в машину и едем на север. Мне кажется, что я слышу, как Кейт, фальшивя, подпевает приемнику.

– Нам с твоей мамой было тут так весело, – говорю я, когда перед нами появляются готические шпили университета. Я вспоминаю наши вечеринки в тогах, а также девушек, передающих за ужином свечу, чтобы объявить о своей симпатии к парням, которые сидят в рубашках поло, камуфляжных штанах и водонепроницаемых мокасинах без носков. Кейт с головой окунулась в студенческую жизнь с ее клубами и развлечениями – встречалась с членами студенческих братств, организовывала мероприятия, ночами сидела за учебниками.

Что касается меня, то я была словно в шорах. Меня интересовала только карьера.

– Тал? – Джонни наклоняется ко мне. – Ты в порядке?

– В полном. – Я заставляю себя улыбнуться. – Просто воспоминания нахлынули.

Я выхожу из машины и помогаю Маре нести багаж. Втроем мы идем через весь студенческий городок к общежитиям. На фоне безоблачного неба выделяется громада административного здания; эркеры на серых зданиях торчат, словно сломанные зубы.

– Еще не поздно записаться в «Раш», – говорю я.

Мара закатывает глаза.

– Женский клуб? Упаси бог!

– Когда-то ты хотела вступить в тот же клуб, что и мы с мамой.

– Когда-то я больше всего любила шоколадки с орехами.

– Хочешь сказать, что ты слишком взрослая для женского студенческого клуба?

Мара улыбается мне впервые за весь день.

– Нет. Слишком крутая.

– Как хочешь, девочка. Но если бы ты видела нас в тех широких штанах и с подплечниками, то позеленела бы от зависти.

Теперь смеется даже Джонни.

Мы затаскиваем вещи Мары в лифт, поднимаемся на ее этаж и выходим в мрачный коридор, забитый молодыми людьми, их родителями и сумками.

«Номер» Мары размером с тюремную камеру – одна из нескольких комнат, расходящихся веером от ванной комнаты. Большую часть спальни занимают две двуспальные кровати. Рядом с ними два письменных стола.

– Ну, – произношу я. – Довольно мило.

Неправда.

Мара садится на ближайшую кровать. Вид у нее такой юный и испуганный, что у меня замирает сердце.

Джонни садится рядом с ней. Они так похожи!

– Мы тобой гордимся, – говорит он.

– Хотела бы я знать, что сказала бы мама, – отвечает Мара.

Я слышу, как дрожит ее голос, и тоже сажусь рядом – с другой стороны.

– Она сказала бы, что мир полон нежданных радостей и что нужно окунуться в студенческую жизнь.

Дверь за нашими спинами открывается. Мы все оборачиваемся, ожидая увидеть соседку Мары по комнате.

На пороге стоит Пакстон, одетый во все черное, с букетом темно-красных роз. Пряди волос на его голове теперь ярко-алые, а цепей на нем столько, что от них не освободился бы и Гудини. Увидев Джонни, он останавливается.

– Кто ты, черт возьми? – Джонни встает.

– Он мой друг, – говорит Мара.

Я вижу все как при замедленной съемке. Гнев Джонни – маска, скрывающая тревогу, отчаяние Мары, высокомерие и презрение Пакстона. Мара бросается к отцу, хватает под руку, пытаясь успокоить его.

Я встаю между Джонни и Пакстоном.

– Джонни, – строго говорю я. – Сегодня у Мары очень важный день. Она запомнит его на всю жизнь.

Он замирает, хмурится. Я вижу, как он старается усмирить гнев. Это занимает больше времени, чем я рассчитывала. Потом Джонни медленно поворачивается спиной к Пакстону. Это приговор, можно не сомневаться, и Пакстон это понимает – в отличие от Мары. Я вижу, с каким трудом Джонни делает вид, что не возражает против присутствия парня.

Мара подходит к Пакстону. Рядом с ним она кажется еще более мрачной, похожей на гота. Они оба высокие и худые, как два подсвечника из оникса.

– Ну, – бодро говорю я, чтобы снять напряжение, – пора на ланч. Ты тоже, Пакс. Я хочу ненадолго перенести Мару в прошлое. Покажу стол в библиотеке, где мы занимались с ее мамой. Наше любимое место в четырехугольном дворе и в библиотеке…

– Нет, – говорит Мара.

– Что «нет»? – Я хмуро смотрю на нее.

– Не нужен мне тур памяти по улице Светлячков.

Этот вызов становится для меня неожиданностью.

– Я… не понимаю. Мы говорили об этом все лето.

Мара смотрит на Пакстона, тот ободряюще кивает. Это егомнение, егорешение.

– Мама умерла, – говорит Мара, и ее бесстрастный голос обескураживает меня. – Если все время вспоминать о ней, только хуже будет.

Я стою как громом пораженная.

Джонни придвигается к ней:

– Мара…

– Я очень вам благодарна, что вы меня сюда привезли, но я устала и волнуюсь. Может, на этом закончим?

Интересно, эти слова ранят Джонни так же сильно, как меня? Или у родителей со временем на душе образуются мозоли, а я просто не готова к такому повороту событий.

– Конечно, – хрипло говорит Джонни. Не обращая внимания на Пакстона, он проходит мимо него к дочери и обнимает ее.

Пакстону ничего не остается, как отступить. Его глаза цвета виски вспыхивают гневом, но парень быстро берет себя в руки. У меня нет сомнений: он знает, что я за ним наблюдаю.

Это моя вина. Я привела ее к доктору Блум, где Мара встретила этого явно неблагополучного молодого человека, а когда она рассказала мне о нем, я вела себя как бюро по выдаче разрешений. Следовало напомнить ей, что она ранима и неустойчива – девочка, которая намеренно режет себя. А когда я обнаружила, что они спят друг с другом, нужно было сообщить Джонни. Кейт я бы обязательно рассказала.

Когда наступает моя очередь прощаться, мне хочется сказать все, о чем я молчала раньше. Я снова злюсь на свою бесполезную мамашу – будь у меня нормальная мать, я, может, знала бы, как вести себя в таких ситуациях.

Во взгляде Мары я вижу тщательно скрываемое раздражение. Ей не терпится нас выпроводить и остаться наедине с Пакстоном, но она не знает, как это сделать. Но как оставить ее, восемнадцатилетнюю девчонку, в этом огромном кампусе, девчонку, которая режет себя, с парнем, который красится и носит украшения в виде черепов?

– Может, ты поживешь у меня половину семестра? – предлагаю я.

Пакстон презрительно фыркает, и меня так и подмывает дать ему пощечину.

Мара слабо улыбается.

– Я готова к самостоятельной жизни.

Я обнимаю ее, но объятие длится гораздо меньше, чем мне хотелось бы.

– Не пропадай, – хрипло говорит Джонни. Потом берет меня под руку и выводит из комнаты. Я ковыляю рядом с ним, наполовину ослепшая от слез. Раскаяние, страх, тревога – эти чувства сплетаются вместе и становятся моей опорой, не давая упасть.

Прихожу в себя я в баре; мы с Джонни оказываемся среди молодых людей, которые, несмотря на ранний час, поглощают желе «Джелло» с водкой и шнапсом.

– Это было жестоко, – говорит Джонни, когда мы садимся.

– Хуже, чем жестоко.

Я заказываю текилу.

– Когда, черт возьми, она успела подружиться с этим лузером?

У меня все холодеет внутри.

– Во время групповой терапии.

– Замечательно. Деньги были потрачены не зря.

Я выпиваю свою текилу и отвожу взгляд.

Джонни вздыхает:

– Господи, как жаль, что Кейти нет. Она бы знала, как с этим разобраться.

– Будь Кейти с нами, ни с чем не нужно было бы разбираться.

Джонни кивает и заказывает нам обоим еще по одной порции.

– Давай поговорим о чем-нибудь более приятном. Расскажи, как продвигается твоя грандиозная книга…

Вернувшись домой, я наливаю себе большой бокал вина и хожу с ним из комнаты в комнату. Проходит довольно много времени, прежде чем я понимаю, что ищу ее.

Я встревожена и раздражена. Второй бокал вина не помогает. Мне нужно чем-то заняться, что-то делать.

Моя книга.

Я хватаюсь за эту мысль. Я точно знаю, о чем писать. Беру ноутбук, открываю его и…

Я никогда не умела прощаться. Этот недостаток сопровождал меня всю жизнь. Это особенно огорчительно, если учесть, как часто мне приходилось расставаться. Я думаю, что причины этого лежат в моем детстве – как и всего остального. Я всегда ждала возвращения матери. Сколько раз я уже писала об этом в мемуарах? Наверное, мне нужно вернуться к началу и отредактировать текст. Но предложение можно удалить, а от правды никуда не денешься. Если я кого-то люблю, то привязываюсь к человеку с такой страстью, которая граничит с навязчивым состоянием. Вот почему я не рассказала Джонни о Пакстоне и Маре. Я боялась его разочаровать – и потерять, – хотя если посмотреть правде в глаза, я его уже потеряла. Потеряла в тот момент, когда умерла Кейт. Я знаю, чтÓ он видит, когда смотрит на меня: меньшую половинку дружбы.

И все равно я должна была сказать ему правду. Если бы я это сделала, расставание с Марой не было бы похоже на окончательный разрыв…

Рождество две тысячи восьмого года стало для меня сюрпризом.

Прошло три месяца с тех пор, как Мара переехала в общежитие, и за это короткое время жизнь у всех нас изменилась. Я регулярно пишу – нельзя сказать, что уже написано много страниц, но мне удается находить слова, чтобы рассказать свою историю. Это придает мне сил – новое занятие заполняет долгие пустые часы дня и ночи. Я превратилась в отшельницу, в одну из тех женщин среднего возраста, которые живут очень замкнуто. Я редко выхожу из квартиры – в этом нет нужды. Доставку всегда можно заказать на дом, и, честно говоря, я не знаю, что делать с собой в этой моей новой жизни. Остается писать.

Но в один из дождливых дней в конце декабря раздается звонок. Это Марджи. Ждала ли я ее звонка? Не знаю. Но точно знаю, что когда вижу на экране телефона ее имя, то с трудом удерживаюсь от слез.

– Привет, – говорит она своим хриплым голосом курильщика. – В какое время ты в пятницу приедешь туда?

– Куда? – удивляюсь я.

– На остров Бейнбридж. Джонни и близнецы дома, и поэтому Рождество мы будем встречать там. Без тебя мне не с кем будет посплетничать.

Вот оно! То, чего я ждала, даже не догадываясь об этом.

Рождество на острове Бейнбридж ознаменует начало новой жизни – по крайней мере так мне кажется. Мы снова вместе после долгой разлуки: Бад и Марджи приехали из Аризоны, Джонни с близнецами вернулись в свой дом. Даже Мара приехала домой на неделю. Мы все делаем вид, что не замечаем, какая она худая и угрюмая.

Расставаясь, мы обещаем не терять контакт, чаще видеться. Джонни крепко обнимает меня, и я вспоминаю, кем мы когда-то были друг для друга. Друзьями.

Следующие несколько месяцев я снова похожа на себя саму, разве что стала бледная и тихая. Пишу почти каждый день. Работа продвигается; правда, не очень быстро, но и такой прогресс лучше, чем никакого, и это меня вдохновляет. Я звоню Маре каждый понедельник, обычно вечером. Правда, она не всегда отвечает на мои звонки, а если снисходит до разговора со мной, то придерживается жесткого правила: как только я начинаю ее донимать, разговор прекращается. Тем не менее я нахожу способ примириться с этим. Я верю, что наши притворные, бесполезные разговоры со временем станут настоящими. Мара найдет свое место в университете, заведет друзей, повзрослеет. И я не сомневаюсь, что скоро она увидит Пакстона таким, какой он есть. Но когда первый год обучения подходит к концу, а они все не расстаются, мое беспокойство усиливается.

В мае девятого года Лукас звонит мне и приглашает на последний бейсбольный матч сезона. Я встречаюсь с Джонни у стадиона и сижу рядом с ним на трибуне. Поначалу нам неловко сидеть рядом; мы оба не знаем, как вести себя друг с другом, но к концу третьего периода находим нужный тон. Если не вспоминать Кейт, мы снова обретаем способность вместе смеяться. Летом и осенью я часто приезжаю к ним в гости.

К зиме я почти пришла в норму. Даже разработала план привезти Мару на праздники пораньше, чтобы украсить дом.

– Ты готова? – спрашивает Джонни, когда я открываю ему дверь своей квартиры. Видно, что он взволнован, и ему не терпится приняться за дело. Мы все переживаем за Мару, и идея забрать ее из колледжа пораньше кажется нам удачной.

– Я всегда готова. Ты же знаешь. – Я обматываю горло кашемировым шарфом и иду вслед за ним к машине.

В этот холодный и темный декабрьский день тучи нависают прямо над домами. Не успеваем мы доехать до шоссе, как начинается снегопад, но, к счастью, такой слабый – когда снежинки долетают до ветрового стекла, они превращаются в мелкие брызги, которые быстро стирают «дворники». От снега становится немного веселее. По пути мы говорим о Маре, ее ухудшающихся оценках и нашей надежде, что второй год у нее будет успешнее, чем первый.

Готический кампус Университета Вашингтона в такую погоду не выглядит так величественно, как в погожие дни – под свинцовым небом изящные здания с башенками кажутся призрачными. Снегопад усиливается; на зеленые лужайки и бетонные скамьи ложится белое покрывало. Студенты торопливо перебегают от здания к зданию – их рюкзаки и капюшоны быстро становятся белыми. Повсюду чувствуется какая-то странная тишина и безлюдье, непривычные в таком гигантском кампусе. Последние несколько дней перед рождественскими каникулами. В воскресенье университет закроется до января. Многие студенты уже разъехались по домам. За окнами, из которых лился золотистый свет, можно увидеть преподавателей, они спешат проверить последние контрольные, пока не начались каникулы.

Административное здание практически пусто. У комнаты Мары мы с Джонни останавливаемся и смотрим друг на друга.

– Мы должны кричать «сюрприз»? – спрашиваю я.

– Думаю, это и так станет понятно, когда она откроет дверь.

Джонни стучит в дверь.

Мы слышим шаги, и дверь открывается. Перед нами Пакстон, в семейных трусах и армейских ботинках, с кальяном для марихуаны в руке. Он бледнее, чем обычно, глаза его остекленевшие и пустые.

– Ничего себе… – произносит он.

Джонни толкает Пакстона с такой силой, что тот спотыкается и падает. Комната пропахла марихуаной и чем-то еще. На прикроватной тумбочке маленький листок мятой, почерневшей фольги, а рядом с ним грязная трубка.

Джонни отшвыривает в сторону коробки из-под пиццы и пустые банки кока-колы.

Мара в постели; на ней только лифчик и трусики. При нашем появлении она подтягивает одеяло к груди.

– Какого черта вы здесь делаете? – спрашивает она. Речь у нее замедленная, глаза блестят. Она явно под кайфом. Пакстон идет к ней.

Джонни хватает Пакстона, и, словно фрисби, отшвыривает в сторону, затем прижимает к стене.

– Ты ее изнасиловал, – говорит он. От его голоса становится страшно.

Мара выбирается из постели и тут же падает на пол.

– Папа, не надо…

– Спросите ее, насиловал ли я вашу дочь, – говорит Пакстон и кивает на меня.

– Что? – кричит Джонни. – Что ты об этом знаешь?

– Она знает, что мы давно спим вместе, – говорит Пакстон и злорадно улыбается. Он роет могилу нашей дружбе, причем прекрасно понимает это и наслаждается ситуацией.

– Пакс… Не надо… – бормочет Мара и, спотыкаясь, направляется к нему.

Взгляд Джонни становится холодным, как лед.

– Что ты знаешь?!

Я хватаю его за руку и тяну к себе.

– Пожалуйста, Джонни. Послушай меня, – шепчу я. – Она думает, что любит его.

– Как ты могла не сказать мне?

Мне страшно отвечать.

– Она заставила меня дать обещание.

– Она ребенок.

Я качаю головой:

– Я пыталась…

– Кейт не простила бы тебе этого. – Джонни точно знает, что эти слова словно сдирают с меня кожу. Услышав мой стон, он поворачивается к дочери.

Мара уже на ногах, держится за Пакстона, словно боится упасть без его поддержки. Теперь я вижу, что в брови у нее продето колечко, а в волосах фиолетовые пряди. Она натягивает джинсы, подбирает с пола грязную куртку.

– Мне надоело притворяться такой, какой вы меня хотите видеть, – говорит Мара. Из глаз ее текут слезы, и она раздраженно смахивает их. – Я бросаю колледж и уезжаю отсюда к черту. Я хочу жить своей жизнью. – Надевая туфли, она вся дрожит. Мне видно даже отсюда.

Пакстон одобрительно кивает.

– Это разбило бы твоей маме сердце. – Таким злым я Джонни еще не видела.

Мара пристально смотрит на него.

– Она умерла.

– Идем, Мара, – говорит Пакстон. – Пора убираться отсюда.

– Не уходи, – шепчу я. – Он погубит тебя.

Мара поворачивается. Ноги ее не держат, и она натыкается на стену.

– Ты говорила, что каждой девушке раз в жизни нужен поэт. Я думала, ты понимаешь. Несмотря на всю эту чушь вроде «я могу только любить тебя».

– Что она сказала? – кричит Джонни. – Девушке нужен поэт? Господи, ради…

– Он тебя погубит, – повторяю я. – Вот что нужно было тебе сказать.

– Да. – Лицо Мары становится жестким. – Расскажи мне о любви, Талли. Ты ведь так много о ней знаешь.

– Она – нет, но я знаю. – Джонни обращается к Маре. – И ты тоже. Твоя мама не хотела бы видеть тебя рядом с этим парнем.

Глаза Мары становятся безжизненными и пустыми.

– Не вмешивай ее сюда.

– Ты едешь домой, немедленно, – говорит Джонни. – Или…

– Или что? Могу вообще домой не возвращаться? – огрызается Мара.

У Джонни такой вид, словно почва уходит у него из-под ног. Но я вижу, как он зол.

– Мара…

Она поворачивается к Пакстону:

– Забери меня отсюда.

Я задыхаюсь. Неужели все так быстро закончилось? Я слышу, как захлопывается дверь, и поворачиваюсь к Джонни.

– Пожалуйста, Джонни…

– Не надо. Ты знала, что она спит с… этим типом. – Голос у него дрожит. – Не понимаю, какого черта Кейт терпела тебя столько лет. Одно я знаю точно: хватит. Это твоя вина. Больше не смей приближаться к моей семье.

Впервые за все время нашего знакомства Джонни поворачивается ко мне спиной и уходит.

17

– О Талли!

Сквозь слабый шелест вентилятора и писк кардиомонитора я слышу укоризненный голос Кейт. Я забываю, где находится мое тело – вернее, пытаюсь забыть – и переношусь в счастливые времена. В четырехугольный двор в Университете Вашингтона.

Я лежу на траве. Мне кажется, я чувствую, как колкие травинки касаются моей кожи. Я слышу гул голосов, то отчетливый, то далекий. Он словно шум волн, накатывающих на галечный пляж. Чистый и яркий свет обволакивает все вокруг, дает ощущение покоя, совсем не соответствующее воспоминаниям, которыми я делилась с Кейт.

– Ты позволила им обоим уйти?

Я перекатываюсь на бок и смотрю на прекрасный, сияющий образ моей лучшей подруги. В исходящем от нее приглушенном сиянии я вижу нас обеих – тех, кем мы были когда-то – две четырнадцатилетние девочки, слишком сильно накрашенные, с выщипанными бровями, сидят на моей кровати, разложив журналы «Тайгер бит». Или в восьмидесятых годах, с подплечниками размером с обеденную тарелку, танцующие под песню «Мы поймали ритм».

– Я все разрушила.

Она тихо вздыхает – ее дыхание, словно дуновение ветерка, касается моей щеки. Я чувствую запах ее любимой жевательной резинки и духов с цветочным ароматом, которыми она не пользовалась уже несколько десятков лет.

– Мне так не хватает наших разговоров.

– Теперь я здесь, Тал. Поговори со мной.

– Может, ты расскажешь мне? О том, как ты там.

– О той тоске, которая будит тебя среди ночи, о том, как забываешь запах волос сына после купания, думаешь, выпали у него зубы или нет, думаешь о том, как он будет расти, становиться мужчиной, когда рядом нет матери? – Она тихо вздыхает. – В другой раз. Расскажи, что случилось после того, как Мара сбежала, а Джонни сказал, что больше не хочет тебя видеть. Ты помнишь?

Конечно, помню. Декабрь девятого года, начало конца. Год назад. А кажется, это было вчера.

– После той ужасной сцены я…

…выбегаю из общежития и оказываюсь на территории кампуса, одна. На улице холодно, и идет снег, тротуары покрылись мокрой кашей из воды и льда. Я иду на Сорок пятую улицу, останавливаю такси и забираюсь на заднее сиденье.

Дома меня так трясет, что я прищемляю палец дверью. Иду в ванную, принимаю таблетки, но лекарство не помогает – я словно разваливаюсь на части. Нет, нужно держаться. Я понимаю, что заслужила это. О чем я думала, когда говорила все это Маре, когда скрывала правду от Джонни? Он прав – это моя вина. Что со мной не так? Почему я все время причиняю страдания людям, которых люблю?

Я забираюсь на свою огромную кровать, сворачиваюсь калачиком на шелковом серебристом покрывале. Мои слезы впитываются в него, не оставляя следа.

Течение времени я ощущаю только по внешним признакам – по тому, как медленно темнеет небо, по тому, как зажигается свет в окружающих мой дом небоскребах, по количеству таблеток ксанакса, которые я принимаю. К середине ночи я съедаю все, что нахожу в холодильнике и начинаю опустошать буфет, но потом понимаю, что переусердствовала. Пошатываясь, я бреду в ванную, где мой организм извергает всю еду вместе с таблетками, и я чувствую себя слабой, как новорожденный котенок.

Рядом со мной звонит телефон, и я просыпаюсь – как пьяная, не помня, что со мной и почему я чувствую себя так, словно по мне проехался самосвал. Потом вспоминаю.

Я протягиваю руку и отвечаю на звонок.

– Алло? – Во рту все пересохло, и мой голос звучит хрипло.

– Привет!

– Марджи. – Я шепчу ее имя. Боясь произнести его вслух. Жаль, что она теперь в Аризоне. Как мне хочется увидеть ее прямо сейчас.

– Привет, Талли.

Я слышу укор в ее голосе и понимаю, почему она звонит.

– Вы знаете?

– Знаю.

Мне так стыдно, что начинает подташнивать.

– Я не справилась.

– Ты должна была позаботиться о ней.

Хуже всего то, что я искренне думала, что забочусь.

– Как мне это исправить?

– Не знаю. Может, когда Мара вернется домой…

– А если не вернется?

Марджи вздыхает, и я думаю: «Сколько горя может выдержать одна семья?»

– Она вернется. – Я сама в это не верю, и Марджи знает. Разговор не приносит мне облегчения. Наоборот. Я бормочу извинения и прощаюсь.

Таблетки помогают мне заснуть.

Следующие две недели погода полностью соответствует моему настроению. Серое, нависшее над землей небо плачет вместе со мной.

Я понимаю, что у меня депрессия, но – как ни странно – это меня успокаивает. Всю жизнь я боролась со своими чувствами. Теперь, оставшись одна в своей квартире, отрезанная ото всех, я погружаюсь в свое страдание, плыву в его теплых волнах. Я даже не притворяюсь, что работаю над книгой. От снотворного, которое я глотаю всю ночь, утром я чувствую себя оглушенной и заторможенной, но даже с таблетками беспокойно ворочаюсь в постели, и меня бросает то в жар, то в холод.

Так продолжается до Рождественского сочельника. Тринадцать дней после ссоры в комнате Мары в студенческом общежитии.

В то утро я проснулась с готовым планом.

Выбираюсь из постели, бреду в ванну, где из зеркала на меня смотрит женщина средних лет с красными глазами, припухшими веками и волосами, явно нуждающимися в краске.

Повертев в руках коробочку ксанакса, извлекаю оттуда две таблетки и проглатываю. Одной не хватит, потому что я собираюсь выйти из дома, а одна мысль об этом повергает меня в панику.

Нужно принять душ, но я так слаба, что сил на это просто нет.

Я собираю подарки, которые купила несколько недель назад. До того.

Складываю все в большую серую сумку с эмблемой универмага «Нордстром» и иду к двери.

И останавливаюсь – у меня вдруг перехватывает дыхание. Боль острыми иглами пронзает грудь.

Жалкое зрелище! Я самой себе кажусь жалкой. Я не выходила из квартиры почти две недели. Совсем немного. Но почему я не в состоянии открыть дверь?

Не обращая внимания на усиливающуюся панику, я протягиваю руку. В моей вспотевшей ладони дверная ручка кажется горячей, словно угли, и я вскрикиваю и отпускаю ее. Потом делаю вторую попытку, уже медленнее. Открываю дверь и выхожу в коридор. Когда дверь за мной захлопывается, у меня возникает желание повернуть назад.

Это смешно! Я знаю, что это смешно, но не могу совладать с собой. Как бы то ни было, у меня есть план. Сегодня Рождественский сочельник. День, посвященный близким, время прощать и просить прощения.

Я медленно выдыхаю – интересно, как долго я задерживала дыхание? – и решительно иду к лифту. Всю дорогу – пятнадцать футов по мраморному полу – сердце лихорадочно бьется у меня в груди, то замедляя, то ускоряя бег.

Спуск лифта в подземный гараж – это испытание моей воли. Героическим усилием я заставляю себя подойти к машине, сесть за руль, завести мотор.

Сиэтл стал белым от снега. Рождественские украшения смотрят на меня из окон домов по обе стороны улицы. Четыре часа дня, сочельник. Единственные покупатели, которых я вижу, – это мужчины в теплых пальто, прячущие лица в поднятые воротники; они отложили покупки до самого последнего момента.

Я поворачиваю на Коламбия-стрит. Небольшая улочка под старым бетонным нависающим виадуком засыпана снегом и похожа на каньон. Здесь метет метель, а людей нет вообще. Я словно оказываюсь внутри черно-белой фотографии, единственное цветное пятно на которой – мои фары.

Заехав на паром, я останавливаюсь, но не выхожу из машины. Ленивое покачивание, редкие звуки гудка – все это погружает меня в транс. Я смотрю на падающий снег через открытый нос парома. Снежинки исчезают на плоской серой поверхности.

– Прости, Джонни, – говорю я и слышу, как дрожит мой голос. Мне так этого хочется, мне это необходимо. Я больше так не могу. Одиночество невыносимо – и чувство вины тоже.

Кейт тебя бы не простила.

На острове Бейнбридж я медленно съезжаю с парома. Несколько кварталов центральной части Уинслоу украшены к Рождеству; белые огоньки мерцают в витринах, обвивают фонарные столбы. Над Мейн-стрит висят красные неоновые звезды. Похоже на картину Нормана Рокуэлла, особенно когда идет снег.

Я еду по дороге, которую знаю как свои пять пальцев, но теперь, засыпанная снегом, она кажется мне незнакомой. Чем ближе к их дому, тем труднее мне справляться с паникой. У последнего поворота мое сердце снова замирает. Я сворачиваю на подъездную дорожку и останавливаюсь.

Глотаю еще одну таблетку. Когда я принимала предыдущую? Не помню.

У дома я вижу седан «форд». Должно быть, это машина, которую арендовали Бад и Марджи.

Проезжаю еще немного вперед. Сквозь пелену падающего снега проступают рождественские гирлянды на карнизах и золотистые прямоугольники окон. Внутри горит огнями елка, вокруг нее видны силуэты людей.

Я останавливаюсь, выключаю фары и представляю себе эту картину. Как я иду к дому, стучу в дверь, и Джонни открывает мне.

– Мне очень жаль, – скажу я. – Прости меня.

Нет!

Я вздрагиваю, словно от удара, и откидываюсь назад. Он меня не простит. С чего бы это? Его дочь ушла. Ушла! Сбежала с опасным парнем и исчезла. Из-за меня.

Он не пустит меня в дом, оставит за дверью со всеми моими подарками.

Я этого не вынесу – протянула руку, а меня в очередной раз оттолкнут. Мне и так с трудом удается держать себя в руках.

Я сдаю назад по дорожке и возвращаюсь на паром. Меньше чем через час я уже снова в центре города. Теперь улицы совсем опустели; на скользких тротуарах ни одного человека. Магазины закрыты. Дороги обледенели, и я на всякий случай сбрасываю скорость.

Потом начинаю плакать. Я не замечаю, как подступает печаль, окружает меня со всех сторон. Просто вдруг начинаю всхлипывать, а мое сердце бешено колотится в груди; накатывает волна жара, пронзая все тело острыми иголками. Я пытаюсь вытереть слезы и успокоиться, но тщетно. Мои руки тяжелеют, я не в силах их поднять, движения замедляются.

Сколько же таблеток я проглотила?

Я раздумываю об этом, когда вижу сзади мерцание красных огней.

– Черт!

Я включаю сигнал поворота и останавливаюсь на обочине.

Ко мне подъезжает патрульная машина полиции. Проклятые красные маячки некоторое время продолжают мигать, потом гаснут.

Полицейский подходит ко мне и стучит по стеклу. С некоторым опозданием я соображаю, что должна опустить стекло.

Улыбаясь неестественно широко, я нажимаю кнопку, и стекло беззвучно опускается.

– Здравствуйте, офицер, – говорю я и жду, что меня узнают. «О, мисс Харт. Моя жена (сестра, дочь, мать) в восторге от вашего шоу».

– Водительские права и документы на машину, пожалуйста, – говорит он.

Да. Конечно. Те времена уже в прошлом. Я по-прежнему улыбаюсь.

– Вы уверены, что вам нужны мои документы, офицер? Я Талли Харт.

– Водительские права и документы на машину, пожалуйста.

Я наклоняюсь к сумке, выуживаю водительские права, потом достаю из-за козырька документы на машину. Протягиваю их полицейскому и замечаю, как дрожит моя рука.

Он светит фонариком на права, затем направляет луч на меня. Я представляю, как выгляжу при ярком свете, и начинаю волноваться. Полицейский смотрит мне в глаза.

– Вы пили, мисс Харт?

– Нет. Ни капли. – Мне кажется, это правда. Разве нет? Разве я пила сегодня?

– Выйдите из машины, пожалуйста.

Он отходит на несколько шагов и останавливается у багажника моей машины.

Теперь руки у меня действительно дрожат. Сердце снова отплясывает безумную самбу, во рту становится сухо. Успокойся! – говорю я себе.

Я выхожу из машины и становлюсь на обочину, сцепив руки.

– Пройдите, пожалуйста, сорок футов по этой линии, мисс Харт. Приставляя пятку к носку.

Мне хочется сделать так, как он просит, легко и быстро, но я не могу удержать равновесие. Делаю слишком большой шаг и нервно смеюсь.

– У меня всегда было неважно с координаци… ей. – Кажется, это правильное слово? Я так нервничаю, что перестаю соображать, и начинаю жалеть о двух последних таблетках. Движения и мысли у меня заторможены.

– Хорошо. Достаточно. Станьте здесь. Передо мной. Запрокиньте голову, разведите руки и пальцем коснитесь кончика носа.

Я раскидываю руки, тут же теряю равновесие и делаю шаг в сторону. Полицейский подхватывает меня, не давая упасть. Я делаю еще одну попытку, собрав всю волю в кулак.

И тыкаю себя в глаз.

Полицейский сует мне алкотестер и говорит:

– Подуйте сюда.

Я абсолютно уверена, что не пила, но откровенно говоря, не доверяю себе. Мысли у меня путаются, но я знаю, что, если ты пила, дуть в эту штуку нельзя.

– Нет, – тихо говорю я и смотрю на него. – Я не пьяная. У меня приступы паники. У меня есть рецепт…

Он соединяет мне руки и надевает наручники.

Наручники!

– Подождите, – вскрикиваю я, пытаясь придумать какое-то объяснение. Но полицейский не слушает и ведет меня к патрульной машине. – У меня рецепт, – тихим, испуганным голосом повторяю я. – Из-за приступов паники.

Он зачитывает мне мои права, сообщает, что я арестована, а потом достает мои водительские права, пробивает в них дырку и запихивает меня на заднее сиденье патрульной машины.

– Послушайте, – хнычу я, когда полицейский садится за руль. – Не делайте этого. Пожалуйста. Сегодня же сочельник.

Он не произносит ни слова, и мы уезжаем.

У полицейского участка он помогает мне выйти из машины и, поддерживая под локоть, ведет к зданию.

В эту снежную праздничную ночь людей тут немного, и я этому рада. Стыд все больше охватывает меня. Неужели я такая дура? Женщина с фигурой, напоминающей кирпич, заводит меня в комнату и обыскивает с головы до ног, словно какого-то террориста.

С меня снимают драгоценности, отбирают личные вещи, потом записывают в книгу и берут отпечатки пальцев. Потом фотографируют.

Я чувствую, что у меня текут слезы и еще до того, как капли падают на пол, понимаю, что мои слезы уже ничего не изменят.

Сочельник в тюремной камере. До такого я еще никогда не доходила.

Я сижу на крашеной бетонной скамье в камере предварительного заключения, одна, сгорбившись под ярким светильником. Все же лучше, чем смотреть на решетку. В комнате напротив моей камеры несколько усталых мужчин и женщин в полицейской форме сидят за столами, уставленными одноразовыми стаканчиками из-под кофе, семейными фотографиями и рождественскими украшениями; они оформляют какие-то документы и переговариваются.

Время приближается к одиннадцати – это самые долгие часы в моей жизни. Массивная женщина-полицейский подходит к двери камеры и отпирает ее.

– Мы поставили вашу машину на штрафную стоянку. Вы можете идти, если кто-нибудь за вами заедет.

– Я могу вызвать такси?

– Извините, нет. Мы еще не получили результаты токсикологического анализа и не имеем права просто вас отпустить. Вызовите кого-нибудь из близких.

Внезапно пол, на котором я стою, уходит у меня из-под ног, и я понимаю, что ситуация стала еще хуже.

Лучше я проведу в тюрьме ночь, чем в сочельник позвоню Марджи и попрошу забрать меня из тюрьмы.

Я смотрю на доброе, изрезанное морщинами лицо женщины. И понимаю, что этот праздничный вечер ей тоже хотелось бы провести совсем в другом месте.

– У вас есть семья? – спрашиваю я.

Похоже, она удивлена моим вопросом.

– Да, – говорит она, смущенно откашлявшись.

– Наверное, вам не очень-то приятно быть на работе в такой день.

– Я должна радоваться, что у меня вообще есть работа.

– Понимаю, – вздыхаю я.

Мне в голову приходит только одно имя. Сама не знаю почему.

– Десмонд Грант, – говорю я. – Врач отделения неотложной помощи в больнице Святого Сердца. Он может приехать. Номер его телефона у меня в сумочке.

Женщина кивает:

– Тогда звоните.

Я медленно встаю, чувствуя себя стертой и тупой, как кусок исписанного мела. Мы идем по коридору, выкрашенному больничной зеленой краской, в комнату, заставленную пустыми столами.

Женщина протягивает мне мою сумку. Я роюсь в ней, не обращая внимания на трясущиеся руки (теперь мне бы не помешал ксанакс), и выуживаю и телефон, и карточку с номером.

Под бдительным взглядом женщины я набираю номер и жду, затаив дыхание.

– Алло?

– Десмонд? – Мне с трудом удается говорить громко. Я уже жалею, что позвонила. Он не поможет. С какой стати?

– Талли?

Я молчу.

– Талли? – повторяет он. Голос у него встревоженный. – С вами все в порядке?

В глазах начинает щипать, на них выступают слезы.

– Я в тюрьме округа Кинг, – шепчу я. – Управление автомобилем в состоянии алкогольного опьянения. Но я ничего не пила. Это недоразумение. Они меня не отпускают, пока кто-то за меня не поручится. Я понимаю, что беспокоить вас в сочельник…

– Еду, – говорит он, и я чувствую, как по щекам текут горячие слезы.

– Спасибо.

Я откашливаюсь и отключаю телефон.

– Сюда, – говорит женщина. Она слегка подталкивает меня, просто чтобы напомнить, что пора идти. Я следую за ней в другую комнату; она большая и полна людей, даже в эту праздничную ночь.

Я сижу на стуле у дверей, не обращая внимания на череду пьяниц, мелких воришек и беспризорников, которых приводят сюда каждые несколько минут.

Наконец дверь открывается, и я вижу Десмонда, за его спиной кружится снег. Длинные волосы побелели от снежинок, на плечах мокрые пятна от тающего снега, тонкий нос покраснел.

Я встаю. Ноги меня не держат, я чувствую себя уязвимой и несчастной. Мне ужасно стыдно.

Он идет ко мне через всю комнату, и полы его длинного черного пальто развеваются, словно крылья.

– Как вы?

Я смотрю на него:

– Бывало и лучше. Простите, что позвонила вам так поздно. И в Рождественский сочельник. И ради этого. – От стыда у меня перехватывает горло, и я с трудом сглатываю.

– Все равно у меня через десять минут заканчивалась смена.

– Вы работали?

– Подменяю тех, у кого семьи. Куда вас отвезти?

– Домой, – отвечаю я. У меня одно желание – оказаться в своей постели. И заснуть так глубоко, чтобы забыть об этом кошмаре хотя бы на одну ночь.

Он берет меня под руку и ведет к машине, которая с нарушением правил припаркована перед зданием. Я называю адрес, и мы молча проезжаем несколько кварталов.

Машина останавливается у дверей моего дома. У машины сразу же появляется швейцар в ливрее.

Десмонд поворачивается ко мне.

Я вижу вопрос в его глазах. Честно говоря, мне не хочется его приглашать. Тогда придется улыбаться, вести светский разговор и делать вид, что все хорошо, но разве я могу дать ему от ворот поворот после того, как он приехал за мной?

– Не хотите зайти и что-нибудь выпить?

Его вопросительный взгляд нервирует меня.

– Ладно, – наконец соглашается он.

Я открываю дверцу машины и выскакиваю так быстро, что едва не падаю. Швейцар мгновенно оказывается рядом и подхватывает меня.

– Спасибо, – бормочу я и отстраняюсь.

Не дожидаясь Десмонда, я иду через вестибюль – каблуки громко стучат по каменному полу – и нажимаю кнопку лифта. Не нарушая молчания, мы поднимаемся на мой этаж; с зеркальных стен кабинки на нас смотрят наши отражения.

Я открываю дверь квартиры и впускаю его. Он идет за мной по коридору в гостиную, из окна которой открывается великолепный вид на ночной город; с черного неба падает снег, и снежинки подсвечиваются разноцветными городскими огнями.

– Вино?

– А может, кофе для нас обоих?

Злюсь ли я на него за напоминание о случившемся со мной? Да, злюсь.

Я иду в кухню и включаю кофеварку, и пока кофе варится, скрываюсь в ванной. И ужасаюсь своему виду. Волосы слиплись и завиваются от снега, лицо бледное и усталое, без всякой косметики.

Боже милосердный.

Я открываю аптечку, нахожу коробочку с ксанаксом, глотаю таблетку. Затем возвращаюсь в гостиную. Десмонд обнаружил проигрыватель компакт-дисков и включил рождественскую музыку.

– Я удивлен, что вы мне позвонили, – говорит он.

Ответ на это настолько жалок, что я молчу. Сажусь на диван, почти падаю. События этой ночи разом наваливаются на меня, и я просто не держусь на ногах. Таблетка не помогает. Я чувствую приближение паники.

– Десмонд Грант, – говорю я, чтобы просто нарушить молчание. – Несколько лет я спала с парнем по имени Грант.

– Ага.

Он подходит ко мне, садится рядом. Так близко, что я чувствую металлический запах от тающего на шерсти снега и аромат кофе в его дыхании.

– Что значит «ага»? – Меня нервирует его пристальный взгляд.

– Большинство людей сформулировали бы это по-другому, использовали бы слова «любовь», «встречаться», «бойфренд» или «отношения» для описания того, с кем ты спал не один год.

– Я журналист. Привыкла тщательно подбирать слова. Я с ним спала. Не встречалась и не любила.

– Вы говорили, что однажды были влюблены. Возможно.

Мне не нравится, какой оборот принимает наш разговор. Я и так выгляжу достаточно жалко со всем этим арестом.

– Мне было девятнадцать. Ребенок.

– Что произошло?

– Я не осознавала, что любила его, пока мне не исполнилось сорок. – Я пытаюсь улыбнуться. – Такие вот дела. Лет шесть назад он женился на женщине по имени Диана.

– Наверное, это было тяжело. А каким был тот, другой Грант?

– Эффектным, я бы так сказала, внимательным. Много цветов, красивые украшения, но не…

– Что?

– Не те подарки, что преподносят женщине, с которой хотят вместе состариться.

– А что бы это могло быть?

Я пожимаю плечами. Откуда мне знать?

– Может, домашние тапочки или фланелевая ночная рубашка. – Я вздыхаю. – Послушайте, Десмонд, я и правда устала. – День был ужасным. – Спасибо, что приехали.

Я вижу, как он ставит чашку на кофейный столик и медленно поворачивается ко мне. Потом берет меня за руку и поднимает на ноги. От его взгляда становится трудно дышать. Он видит меня насквозь – видит незащищенность и страх.

– Талли, вы похожи на волшебницу Шалотт  [22], которая смотрит на мир с высоты своей неприступной башни. У вас есть все, вы добились успеха, о котором большинство людей даже не мечтают. Почему же вам некого позвать на Рождественский сочельник и не к кому идти?

– Уходите, – устало говорю я. Я ненавижу его за этот вопрос, за то, он обнажил мое одиночество, мой страх, за то, что ведет себя так, словно не видит, что я ничего не могу изменить. – Пожалуйста! – Мой голос дрожит и срывается. У меня единственное желание – забраться в постель и уснуть.

Завтра будет легче.

18

К июню десятого года я понимаю, что влипла, но не знаю, как из этого выбраться. Депрессия опускается на меня, словно колокол. Я чувствую, что оторвана от всего и от всех. Даже еженедельные звонки Марджи по средам не поднимают мне настроения.

Я с трудом встаю и полусонная бреду в ванную. Сколько таблеток снотворного я приняла этой ночью? Я не помню, и это меня пугает.

Я глотаю ксанакс, чтобы успокоить нервы, и встаю под душ. Честно говоря, таблетки уже помогают плохо, и мне приходится все увеличивать и увеличивать дозу, чтобы почувствовать хоть какой-то эффект. Я знаю, что это должно меня беспокоить, и действительно беспокоюсь – но как-то отстраненно.

Стянув мокрые волосы в хвост, я облачаюсь в тренировочный костюм. В голове пульсирует боль.

Я пытаюсь что-нибудь съесть – это должно помочь, – но желудок сжимают спазмы, и я боюсь, что меня стошнит.

Утро ползет медленно, как улитка. Я пытаюсь читать, смотреть телевизор и даже пылесосить квартиру. Но ничего не отвлекает меня от мыслей о том, как мне плохо.

Может, бокал вина принесет облегчение? Всего один. Ведь уже полдень.

И действительно, вино помогает. Чуть-чуть. И второй бокал тоже.

Я решаю – в очередной раз – больше не пить, и в эту секунду звонит мой сотовый. При виде имени на дисплее я бросаюсь к телефону, словно это звонит Иисус Христос.

– Марджи!

– Привет, Талли.

Я опускаюсь на диван, понимая, как необходимо мне было услышать знакомый голос.

– Как хорошо, что вы позвонили!

– Я в городе. Хотела бы зайти. Буду минут через двадцать. Впусти меня.

Я вскакиваю, едва удерживаясь, чтобы не закричать, как это важно для меня. Я поговорю с Марджи, которая мне почти мать. Может быть, она мне поможет.

– С радостью.

Я отключаю телефон и бросаюсь в ванную, где поспешно сушу волосы и наношу на них гель. Затем крашусь, надеваю джинсы и блузку с короткими рукавами. Мне до слез хочется увидеть кого-то, кому я небезразлична, почувствовать себя любимой. Ноги я сую в туфли без каблуков и понимаю, что два бокала вина были явно лишними – на каблуках мне трудно было бы удержать равновесие.

Услышав звонок, я бросаюсь к двери и открываю ее.

На пороге стоит моя мать, худая и потрепанная, похожая на кусок старой веревки. Одета она как беженец из коммуны семидесятых годов: мешковатые штаны, сандалии «Биркеншток» и вышитая мексиканская накидка, каких я не видела уже много лет. Седые волосы схвачены кожаной лентой, которую мать повязала на лоб; свисающие пряди обрамляют узкое, морщинистое лицо. Я так озадачена ее появлением, что не нахожу слов.

– Меня прислала Марджи, – говорит она. – Но это была моя идея. Я хотела тебя видеть.

– Где Марджи?

– Она не придет. Это я хотела тебя видеть, но знала, что ты не откроешь мне дверь.

– Зачем ты пришла?

Мать протискивается мимо меня в квартиру, как будто у нее есть право здесь находиться.

В гостиной она поворачивается ко мне и неуверенным, хриплым голосом говорит:

– У тебя проблемы с алкоголем или наркотиками.

На мгновение я вообще перестаю что-либо соображать. «Меня застукали». Из всех чувств остаются только страх и унижение, словно я голая, беззащитная, сломленная. Я отступаю и качаю головой.

– Нет! Нет, у меня есть рецепт на лекарства. А ты говоришь так, словно я наркоманка.

Эта мысль вызывает у меня смех. Она что, думает, что я ошиваюсь на перекрестках, покупаю наркотики, колюсь и отключаюсь прямо на улице? Я хожу к врачу. И Бог свидетель, покупаю таблетки в аптеке. Потом я пытаюсь понять, откуда могли взяться эти обвинения.

Мать придвигается ко мне. Здесь, в моей гостиной, оформленной по индивидуальному проекту, она явно не на месте. Морщины и пигментные пятна на ее лице, словно список всех моих разочарований. Я не могу вспомнить, чтобы она хоть раз целовала меня, обнимала, говорила, что любит. А теперь она говорит, что я наркоманка, и хочет мне помочь.

– Я прошла курс реабилитации, – говорит она робким, неуверенным голосом. – Думаю…

– У тебя нет никакого права мне ничего советовать! – Я уже кричу. – Ничего, ты меня понимаешь? Как ты смеешь являться сюда и осуждать меня?

– Талли, – говорит мать. – Марджи сказала, что последнее время у тебя заплетался язык, когда она с тобой разговаривала. Я видела твою фотографию по телевизору и знаю, как тебе трудно.

– Уходи. – Голос у меня дрожит.

– Почему ты приезжала ко мне в Снохомиш?

– Я пишу книгу о своей жизни. Но ты ничего о ней не знаешь.

– У тебя были вопросы.

Я смеюсь, но чувствую, как на глазах выступают слезы. Это приводит меня в ярость.

– Да. И я многое узнала.

– Талли, может…

– Никаких «может». Не от тебя. Хватит. Мне ничего не нужно. – Я хватаю ее под руку и тащу за собой к двери – мать почти ничего не весит. Не дав ей ничего сказать, я выталкиваю ее в коридор и захлопываю дверь. Потом иду в спальню, забираюсь в постель и натягиваю одеяло на голову. В темноте слышится мое громкое дыхание.

Она ошибается. Нет у меня никакой проблемы. Что из того, что мне нужен ксанакс, чтобы успокоить нервы, и амбиен, чтобы заснуть? Что из того, что я выпиваю несколько бокалов вина по вечерам? Все под контролем, и в любой момент я могу бросить.

Черт, как болит голова. Это ее вина. Моей матери. Они с Марджи меня предали. И это самое жестокое из всего, что произошло. Я ничего не жду от матери, даже меньше, чем ничего, но Марджи всю жизнь была моей тихой гаванью. Ее предательство – это удар, который мне уже не вынести. От этой мысли злость уступает место отчаянию.

Я перекатываюсь на бок, выдвигаю ящик прикроватной тумбочки и достаю таблетки.

– Считаешь, это предательство? – Голос Кейт звучит совсем близко, возвращает из воспоминаний, и я вздрагиваю, словно от удара плетью.

И вспоминаю, где я. На больничной койке, подключенная к аппарату искусственной вентиляции легких, с дыркой в голове. И перед моими глазами проходит вся моя жизнь.

– Я была в беде, – тихо говорю я. – А они пытались помочь.

Почему я раньше этого не понимала? Почему не замечала очевидное?

– Теперь понимаешь?

– Перестань! Прекрати! Хватит! У меня больше нет сил. – Я поворачиваюсь на бок и закрываю глаза.

– Тебе нужно вспомнить.

– Нет. Мне нужно забыть.

3 сентября 2010 г., 14:10

В конференц-зале больницы следователь из полиции стоял, широко расставив ноги, словно пытался удержать равновесие во время землетрясения. Он раскрыл блокнот и просматривал свои записи.

Джонни окинул взглядом помещение. Большинство стульев было не занято, и их придвинули вплотную к столу. На столе несколько упаковок с бумажными салфетками. Чуть в стороне Марджи, она изо всех сил старалась держаться прямо, но это было нелегко; плечи ее опускались все ниже и ниже. Джонни позвонил ей рано утром, и они с Бадом вылетели из Аризоны рейсом в девять пятнадцать. Бад остался дома у Джонни, ждет возвращения мальчиков из школы. Мара в палате с Талли.

Они с Марджи уже не в первый раз в этой комнате. Именно здесь им сообщили, что прогнозы неблагоприятные, так как хирурги не смогли полностью удалить опухоль Кейт, и теперь необходимо принимать решения, касающиеся качества жизни. Горестные воспоминания обрушились на Джонни с новой силой.

Следователь откашлялся.

Джонни посмотрел на него.

– Результаты токсикологического анализа еще не готовы, но осмотр квартиры мисс Харт выявил несколько лекарственных препаратов, продающихся по рецепту – викодин, ксанакс и амбиен. Мы еще не установили свидетелей аварии, но по нашей оценке, основанной на осмотре места происшествия, она ехала по Коламбиа-стрит со скоростью больше пятидесяти миль в час по направлению к набережной, под дождем. И на большой скорости ударилась о бетонную опору.

– А следы торможения? – спросил Джонни и по тому, как охнула Марджи, понял, что это не приходило ей в голову. Полосы от шин на асфальте перед столкновением означали, что водитель пытался затормозить. Если следов нет, это означало нечто иное.

Полицейский посмотрел на Джонни:

– Я не знаю.

Джонни кивнул:

– Спасибо, детектив.

Полицейский ушел, и Марджи повернулась к Джонни. Увидев слезы в ее глазах, он пожалел о своем вопросе. Его теща и так достаточно страдала.

– Мне очень жаль, Марджи.

– Ты говоришь… Думаешь, она это сделала намеренно?

Эти слова словно отняли у него остаток сил.

– Джонни?

– Вы виделись с ней позже, чем я. А сами вы как думаете?

Марджи вздохнула.

– Мне кажется, в последний год она чувствовала себя очень одинокой.

Джонни поднялся со стула, пробормотал, что ему нужно в туалет, и вышел.

В коридоре он прислонился к стене и замер, опустив голову, а когда, наконец, поднял взгляд, то увидел в конце коридора дверь с табличкой: «ЦЕРКОВЬ».

Когда он в последний раз был в церкви?

Во время похорон Кейт.

Джонни пересек коридор и открыл дверь. Помещение было небольшим, со скромным убранством – несколько скамей, а перед ними импровизированный алтарь. Первое, на что Джонни обратил внимание, – это тишина. Потом он заметил девушку, сидевшую на передней скамье справа. Она так сильно сгорбилась, что виден был лишь хохолок блестящих от геля розовых волос.

Джонни медленно пошел к ней; ковер на полу заглушал звук шагов.

– Можно?

Мара резко вскинула голову. Он видел, что она плакала.

– Как будто я смогу тебе помешать?

– А ты хочешь? – тихо спросил Джонни. Он уже наделал столько ошибок в отношениях с дочерью, что не хотел прибавлять к ним еще одну. Нельзя навязываться – она ведь пришла сюда, чтобы побыть одной.

Мара долго смотрела на него, потом медленно покачала головой. Она выглядела такой юной, словно нарядившийся на Хеллоуин ребенок, жаждавший внимания.

Джонни осторожно сел рядом, помолчал, потом спросил:

– Молитвы тебе помогают?

– Не особенно. – Глаза Мары наполнились слезами. – Ты знаешь, как я поступила с Талли на прошлой неделе?

– Нет.

– Это я виновата, что она здесь.

– Нет, девочка. Это автомобильная авария. Тут ничего нельзя было поделать…

– И ты тоже виноват. – В голосе Мары звенело отчаяние.

Джонни не знал, что на это ответить. Он понимал, что имеет в виду дочь, и был согласен с ней. Они позволили Талли опуститься, выбросили ее из своей жизни, обрекли на одиночество. И вот она здесь.

– Я больше не могу. – Мара заплакала, вскочила со скамьи и бросилась к двери.

– Мара! – крикнул ей вслед Джонни.

Она остановилась у двери и оглянулась на отца.

– Не мучай себя, – сказал Джонни.

– Слишком поздно, – тихо ответила она и вышла. Дверь с громким стуком захлопнулась за ней.

Джонни медленно встал. Чувствуя тяжесть своих пятидесяти пяти прожитых лет, он вернулся в приемную. Марджи сидела в углу и вязала.

Он сел рядом.

– Я пыталась дозвониться Дороти, – сказала Марджи после долгого молчания. – Никто не отвечает.

– А она найдет записку, которую вы с Бадом оставили у нее на двери?

Марджи сгорбилась еще больше.

– Раньше или позже, – прошептала она. И прибавила: – Надеюсь, раньше.

3 сентября 2010 г., 14:59

В этот прохладный сентябрьский день листья с деревьев засыпали весь городок Снохомиш – обочины дорог, автостоянки и набережные. Дороти Харт стояла за прилавком фермерского рынка и смотрела на ставший привычным пейзаж, мысленно отмечая детали. Последние цветы шиповника в красных ведерках у Эрики на той стороне прохода; молодая женщина с пухлым, кудрявым ребенком на руках пробует копченый лосось у Кента; мальчик пьет из картонного стаканчика домашний сидр. Фермерский рынок – это буйство жизни, красок и звуков. Каждую пятницу с полудня до пяти вечера оживленный рынок разворачивался на тротуаре всего в двух кварталах от исторического центра города. Крыши белых палаток возвышались над улицей, словно горки мороженого, а под ними сверкали ряды фруктов, орехов, ягод, приправ, овощей, меда и изделий ремесленников. В мягком осеннем свете это разнообразие красок удивляло своим великолепием.

И без того небогатые запасы товара Дороти заканчивались. На низком, длинном столе, застеленным газетами – в этот раз воскресными комиксами, – она разложила ящички с собранным за прошедшую неделю урожаем. Ярко-красные яблоки, сочная малина, травы, а также разнообразные овощи: зеленая фасоль, помидоры, брокколи и кабачки. Осталось совсем немного – несколько яблок на дне опустевшей коробки и немного зеленой фасоли.

Она продала почти все. Небо – безоблачное и синее – было похоже на яркие декорации праздничного спектакля. Дороти сложила коробки и отнесла их к прилавку фермы «Каскад» на противоположной стороне прохода.

Хозяин – крупный мужчина с косматой головой, внушительным животом и крючковатым носом – улыбнулся ей.

– Похоже, сегодня у тебя удачный день, Дороти.

– И правда удачный, Оуэн. Спасибо, что пускаешь меня сюда. Малина разошлась в мгновение ока.

Она передала ему ящички из-под малины. Мужчина сложил их в кузов старенького пикапа. Потом он выгрузит их у дома Дороти.

– Тебя подвезти?

– Нет. Сама доберусь, но все равно спасибо. Передавай привет Эрике. Увидимся.

Она вернулась к своему месту общего прилавка, чувствуя, как пот собирается у нее на шее. Капелька влаги скатилась по позвоночнику и была поглощена поясом мешковатых штанов. Дороти расстегнула поношенную клетчатую рубашку, в последнее время ставшую почти униформой – таких рубашек было у нее штук шесть – сняла и завязала рукава на талии. Красный топик из жатой ткани у нее под рубашкой был весь в пятнах и под мышками промок от пота, но с этим она ничего не могла поделать.

Ей было шестьдесят девять: длинные седые волосы, похожая на высохшее русло реки кожа и глаза, в которых отражались все горести, что ей пришлось перенести за свою жизнь. Меньше всего ее волновало, как от нее пахнет. Она сняла и заново повязала на лоб красную бандану и села на ржавый велосипед, бывший ее единственным средством передвижения.

Еще один день прошел.

Главный принцип ее новой жизни. За последние пять лет она перетряхнула свою жизнь, урезала и отбросила все лишнее, оставив только то, что важно. Она почти не оставляла мусора на планете. Все превращала в удобрение. Дороти сажала, растила и продавала экологически чистые продукты, ела только экологически чистую пищу. Фрукты, орехи, овощи и зерно. Она больше не была красивой – стала худой и жилистой, как ее фасоль, – но это ее не беспокоило. Даже наоборот – радовало. Жизнь, которую она вела, отражалась на ее лице.

Теперь она одна. Так и должно быть. Сколько раз отец говорил ей это? «Ты холодная как лед, Дороти. Ты останешься одна, если не сумеешь растаять». Это неправильно, что после стольких лет его голос все еще звучит у нее в голове.

Она стянула резинкой штанину, забралась в седло и лихо поехала через весь город; жестяная коробка с деньгами гремела в корзинке под рулем. Автомобили сигналили ей и проезжали почти вплотную, едва не касаясь ее, но Дороти их почти не замечала. Она давно знала, что люди чувствуют себя некомфортно рядом со старыми хиппи, и особенно со старыми хиппи на велосипедах.

На углу она подняла руку, давая знать о своих намерениях, и свернула на Мейн-стрит. Это ей даже доставило удовольствие – соблюдать правила, показывая поворот. Дороти понимала, что это выглядит странно, но она, которая всю жизнь провела в пространстве дикой анархии, вдруг нашла покой, который приходит вместе с правилами, условностями и обществом, неожиданно приятным. Она оставила велосипед у стойки рядом с аптекой. Новые обитатели, которые решили поселиться в этом некогда тихом городке, потому что он расположен в тридцати милях от центра Сиэтла, пристегнули бы свои велосипеды к ярко-красным трубкам, чтобы защитить свою собственность.

У нее всегда вызывала улыбку забота людей о вещах. Когда-нибудь, если им повезет, они поймут, за что нужно держаться в жизни, а о чем не стоит даже и думать. Заново повязывая бандану, Дороти шла по разбитому тротуару и удивлялась, сколько сегодня людей в городе. Стайки туристов курсировали между старинными лавками, которые стали главной достопримечательностью Снохомиша. На этой улице, в прошлом единственной в городе, по одну сторону которой вилась серебристая лента реки Снохомиш, а по другую начинался современный район, витрины магазинов сохранились неизменными с тех времен, когда эти места еще считались приграничными.

Дороти вошла в ярко освещенную аптеку и направилась прямо в рецептурный отдел. По дороге ей попадалось много соблазнительного – яркие заколки для волос, кофейные кружки с мудрыми изречениями, поздравительные открытки, – но она знала, что нужно знать меру, да и к тому же у нее не было лишних денег – в этом месяце чек от Талли еще не приходил.

– Привет, Дороти, – поздоровался аптекарь.

– Привет, Скотт.

– Как там сегодня фермерский рынок?

– Отлично. У меня есть мед для тебя и Лори. Как-нибудь завезу.

– Спасибо. – Он протянул ей лекарство, которое так изменило ее жизнь.

Дороти заплатила за таблетки, сунула в карман маленький оранжевый флакон и направилась к выходу. Вернувшись на оживленную улицу, она села на велосипед и поехала к дому, до которого было три мили. Подъем на Саммер-Хиллз, как всегда, дался ей нелегко, и когда она добралась до вершины и свернула на свою улицу, то вся взмокла и тяжело дышала. Свернув на дорожку к дому, Дороти крепче ухватилась за руль – старый велосипед подпрыгивал и дребезжал на гравии.

К двери была приколота записка. Нахмурившись, Дороти слезла с велосипеда и опустила его на землю. Сколько лет прошло с тех пор, как ей в последний раз оставляли записку?

Дороти Харт

Талли в больнице Святого Сердца. Джонни говорит, нужно спешить. Деньги на такси под ковриком.

М.

Дороти наклонилась и приподняла черный резиновый коврик. Под ним на мокром пористом бетоне лежал мятый конверт. Внутри конверта была одна стодолларовая купюра.

Дороти торопливо прошла через весь дом, когда-то принадлежавший ее родителям, а теперь дочери, – тот самый дом, в котором Дороти когда-то жила с четырнадцатилетней Талли. Единственное место, где они, пусть и недолго, жили вместе.

В последние два года Дороти тут кое-что сделала, но не очень много. Стены в доме по-прежнему были бежевыми и нуждались в покраске, а на крыше по-прежнему рос зеленый мох. Зато Дороти сняла жесткое ковровое покрытие, под которым обнаружился деревянный пол – его она собиралась освежить. Кухня была ядовито-розовой – этот цвет выбрал в начале семидесятых один из арендаторов, – но уродливые клетчатые занавески исчезли. Единственной комнатой, которую Дороти целиком привела в порядок, была спальня. Она содрала в ней дешевые жалюзи, сняла золотой ворсистый ковер и покрасила стены в приятный кремовый цвет.

Открыв пузырек с лекарством, Дороти проглотила таблетку и запила теплой водопроводной водой. Потом прошла на кухню, взяла старомодный проводной телефон – настоящая редкость в эпоху мобильной связи, – открыла телефонную книгу, нашла нужный номер и вызвала такси. На душ времени не оставалось, и она просто причесалась и почистила зубы. Заплетая тонкие седые волосы по дороге в спальню, она увидела в зеркале над комодом свое отражение.

Похожа на пьяницу после попойки.

Послышался автомобильный гудок – это приехало такси. Дороти схватила сумку и выскочила из дома. И только уже сидя на коричневом велюровом сиденье и глядя в грязное окно, она увидела, что одна штанина у нее до сих пор перехвачена резинкой.

Пока машина ехала по дорожке, Дороти смотрела на свою ферму. Больше четырех лет назад – когда она действительно примирилась с мыслью о переменах – это место ее спасло. Она часто думала, что ее слезы стали той влагой, на которой росли овощи.

Дороти была благодарна лекарствам, выписанным врачом. Они создавали тонкую, похожую на шифон, завесу, которая смягчала окружающий мир. Совсем чуть-чуть. Но достаточно для того, чтобы ее эмоции – ненадежное и опасное настроение – успокоились. Без лекарств она могла бы снова скатиться вниз, во тьму, которая была ее домом большую часть жизни.

Воспоминания наступали, неотвязные и требовательные, и Дороти уже не слышала ни шумное дыхание таксиста, ни рокота мотора, ни проезжающих мимо машин.

Время разматывалось и опутывало ее, и у нее не было сил сопротивляться. Она сдалась, подчинилась ему, и окружающий мир перестал для нее существовать.

А потом Дороти словно наяву услышала лай собаки, звяканье натягивающейся цепи. Ноябрь две тысячи пятого года. Ей шестьдесят четыре, она называет себя Облачко, а ее дочь одна из самых известных людей на телевидении. Тогда Дороти жила в разбитом трейлере на площадке у лесовозной дороги рядом с Итонвиллем.

Сладкий, до тошноты, запах… марихуаны обволакивал ее. Она была под кайфом, но еще не в нужной кондиции. В последнее время травка не помогала ни в каких количествах.

Ей нужно выпить. Она выбралась из потрепанного шезлонга и ударилась о кофейный столик. Боль пронзила лодыжку, на пол с шумом посыпались пивные банки.

Облачко осторожно пробиралась по своему дому на колесах, удивляясь: то ли полы вдруг приподнялись, то ли она сама стала выше. На кухне она остановилась. Что ей тут нужно?

Она тупо огляделась и заметила стопку грязных тарелок на плите. Надо их вымыть, пока Трак не вернулся домой. Он терпеть не мог, когда она оставляла грязную посуду… И мухи жужжат над коробками из-под пиццы.

Шаркающей походкой она прошла к холодильнику и открыла дверцу. Лампочка осветила несколько вчерашних сэндвичей, упаковку пива и молоко, которое приобрело зеленоватый цвет. Облачко захлопнула дверцу и открыла морозильную камеру. На полке лежала бутылка водки. Она протянула к ней дрожащую руку, но в эту секунду послышалось глухое урчание дизельного двигателя.

Черт!

Нужно приняться за посуду, но Облачко трясло и подташнивало.

Снаружи раздался лай собак, потом рычание. Она слышала, как животные прыгают к хозяину, растягивая ошейники и гремя цепями.

Нужно выйти и встретить его. Трясущимися руками она провела по длинным, спутанным волосам. Когда она в последний раз принимала душ? Может, от нее воняет? Трак этого не любит.

Она заморгала, стараясь сфокусировать взгляд.

Рядом с поленницей стоял большой красный грузовик.

Трак выбрался из кабины; его обитый железом сапог попал в заполненную водой выбоину. Он был крупным мужчиной, с животом, который появлялся в комнате первым, и всклокоченными каштановыми волосами, обрамлявшими квадратное лицо много повидавшего человека.

Но главными были глаза, маленькие и черные. Свет в них мог мгновенно смениться тьмой.

– П-привет, Трак, – сказала она, открывая ему банку пива. – Я думала, ты вернешься только во вторник.

Трак вышел на свет, и Облачко поняла: он пил. В глазах стеклянный блеск, уголки рта опущены. Он остановился, чтобы приласкать своих любимых доберманов, выуживая из карманов угощение для собак. В ночной тишине лязганье их челюстей звучало устрашающе. Она поморщилась и попыталась улыбнуться.

Трак взял у нее пиво и остановился в бледном прямоугольнике света. Собаки притихли и сгрудились вокруг него, молча выражая свою любовь. Так, как ему нравилось. За ними зеленая лужайка тонула в густом тумане, скрывавшем разбросанные по площадке ржавые машины, сломанные холодильники и старую мебель.

– Сегодня вторник, – прорычал Трак. Он допил пиво и швырнул банку собакам, которые тут же принялись драться за нее. Потом обнял ее своими огромными руками и крепко прижал к себе. – Я скучал, – прошептал он хриплым, тягучим голосом, и Облачко подумала: интересно, где он был все это время после окончания смены. Должно быть, в «Удаче» – запивал виски пивом и жаловался на сокращение зарплаты на целлюлозно-бумажном комбинате. От него пахло целлюлозой, смазкой, дымом и виски.

Она старалась стоять неподвижно, почти не дыша. В последнее время Трак становился ужасно раздражительным. Никогда не знаешь, что может вывести его из себя.

– Я тоже скучала, – ответила она, чувствуя, с каким трудом ворочается язык. Мозг работал медленно, словно мысли проталкивались сквозь трясину.

– Ты не носишь блузку, которую я тебе купил.

Она осторожно отстранилась. Какую блузку? Честно говоря, она даже не помнит.

– Я… Прости, просто берегу. Она такая красивая.

Трак неопределенно хмыкнул – то ли с отвращением, то ли одобрительно, то ли безразлично. Облачко не знала. Мысли у нее путались, и это плохо, очень плохо. Она стиснула его руку и, держась за нее, вошла вместе с Траком в свой дом на колесах.

Внутри все пропахло марихуаной, вдруг поняла она. И чем-то еще – возможно, мусором.

– Иди ко мне, – тихо сказал Трак, и от его голоса у нее по спине пробежали мурашки. Что он увидел? Что она сделала или не сделала?

Посуда! Она забыла вымыть посуду. Трак ненавидел грязные тарелки в раковине.

Она медленно повернулась, не в состоянии придумать оправдание.

Трак поцеловал ее в губы, так нежно, что она с облегчением вздохнула.

– Ты знаешь, как я ненавижу беспорядок. Я тебе столько даю…

Она отпрянула:

– Прошу тебя…

Облачко не успела даже поднять руку, чтобы защититься от удара в лицо. Нос хрустнул под его кулаком, кровь брызнула и закапала блузку. Она молчала, не двигаясь с места. Слезы разозлят его еще больше.

Ее разбудило громкое тяжелое дыхание Трака. В первую секунду она ничего не могла понять, но потом боль вернула ее к действительности. Она с трудом открыла один глаз и поморщилась. Взглянув на светящийся экран телевизора, она заморгала. Во рту пересохло, все тело болит, и дрожь никак не проходит.

Сколько раз она просыпалась в таком состоянии? Не сосчитать. Облачко знала, что делать.

Трак лежал рядом с ней – огромный живот горой вздымается вверх, волосатые руки раскинуты в стороны. На улице темно, значит, уже ночь.

Она осторожно выбралась из постели и, морщась от боли, перенесла вес тела на левую лодыжку. Наверное, она растянула ногу, когда падала.

Хромая, она проковыляла в ванную и посмотрела на себя в большое зеркало на внутренней стороне двери. На всклокоченных волосах кровь. Глаз заплыл, а вокруг него расползся разноцветный синяк – лиловый, коричневый и желтый. Нос трудно узнать – он стал плоский, а на щеках и подбородке засохла кровь.

Не умываясь – все лицо болело, – она надела на себя первое, что попалось под руку. Кажется, она была в этой одежде вчера. Или позавчера? Она не помнила. И боль не давала взглянуть, есть ли на одежде кровь.

Нужно уходить отсюда, уходить от Трака, пока он ее не убил. Эта мысль приходила ей в голову десятки раз, когда он избивал ее, и однажды, около года назад, она все-таки ушла и добралась до Такомы, но в конце концов Трак нашел ее, и Облачко вернулась, потому что ей больше некуда было идти и потому что ничего другого она не ждала от жизни. Ничего другого у нее никогда не было.

Но теперь она уже не молода – стара, если посмотреть правде в глаза. Кости стали хрупкими, и что, если после очередного удара о стену позвоночник просто сломается?

Беги отсюда!

Она прокралась к тумбочке и дрожащими руками раскрыла бумажник, в котором обнаружились три двадцатки. Облачко понимала, что дальше будет только хуже. Если она хочет жить, она должна уйти.

Зажав деньги в кулаке и стараясь не шуметь, она шагнула к двери.

Скрипнула половица, и Трак что-то пробормотал во сне и повернулся на бок.

Она замерла с отчаянно бьющимся сердцем, но Трак не проснулся. Облегченно выдохнув, она взяла две самые ценные для нее вещи – рассыпающиеся бусы из бусин и сухих макаронин и старую черно-белую фотографию. Надела ожерелье на шею, а фотографию сунула в карман фланелевой рубашки и для верности застегнула пуговицу на кармашке.

Потом осторожно наступая на здоровую ногу, прихрамывая, она вышла из комнаты.

Во дворе насторожились собаки, они сели и уставились на нее. На фоне черного неба четко была видна гора Рейнир. Ее заснеженная вершина блестела при свете луны.

– Тихо, мальчики, – прошептала Облачко, проходя мимо собак.

Когда она уже поравнялась с шезлонгом, раздался лай. Облачко продолжала идти не оглядываясь.

В лесу было совсем темно, она медленно шла, напрягая зрение, чтобы различать дорогу; каждый шаг отзывался болью во всем теле, но Облачко не останавливалась и упрямо шла вперед, пока не добралась до автобусной остановки в Итонвилле. Здесь, в крошечном павильоне с тремя стенками из замызганного пластика, она наконец опустилась на скамью и облегченно выдохнула.

Потом вытащила сигарету с марихуаной – последнюю – и закурила. Это ненадолго притупило боль. Но тут ее стали одолевать сомнения. Казалось, еще немного – и решимость покинет ее, и она вернется.

Подъехал автобус, и она села в него, стараясь не замечать неодобрительный взгляд водителя.

Два с половиной часа спустя Облачко вышла из автобуса в центре Сиэтла на Пайонир-сквер. Здесь можно было исчезнуть, раствориться без следа. Она хорошо знала, как стать невидимой. Именно это ей теперь и нужно: стать бесплотной тенью в призрачном мире.

Медленно продвигаясь по безлюдным закоулкам, она чувствовала, как усиливается головная боль, словно ее бьют молотком по черепу. Услышав тихий плач, Облачко не узнала собственный голос. Ведь она уже давно научилась терпеть боль и страдать молча.

Боль была такой сильной, что мысли путались. А потом она поняла, что падает.

19

Облачко постепенно приходила в себя. Сначала вернулась боль, потом она услышала собственное дыхание, потом пришло ощущение чистоты. Тогда она и поняла, где находится.

Больница. За свою жизнь она побывала во многих больницах и хорошо знала эти запахи и звуки. Теперь ноябрь две тысячи пятого, и она сбежала.

Она лежала тихо, не решаясь открыть глаза. Прошлая ночь сохранилась в памяти отдельными картинами – сначала красный мигающий свет, потом ее грузят на каталку и привозят в ярко освещенную комнату. Врачи и медсестры суетятся вокруг нее, спрашивают, кто ее избил и кому из близких надо позвонить. Она ничего не говорила и лишь закрыла глаза. Во рту было так сухо, что она не могла пошевелить языком, даже если бы и хотела ответить.

Она почувствовала, что в палате кто-то есть. Слышно было чужое дыхание и шелест страниц. Она осторожно приоткрыла один глаз. Второй заплыл и не открывался.

– Привет, Дороти, – поздоровалась полная черноволосая женщина с множеством косичек на голове и россыпью веснушек на пухлых щеках.

Облачко с усилием сглотнула. Можно было поправить эту миловидную молодую женщину и сказать, что Дороти умерла в семьдесят третьем, но какое теперь это имеет значение?

– Уходите, – сказала она, жалея, что не может взмахнуть рукой – она боялась показать, как дрожат ее руки. В больнице нужно скрывать свои слабости, одно неверное движение – и ты уже в психиатрическом отделении.

– Я доктор Карен Моди. Не знаю, помните ли вы, но, когда вас сюда привезли, вы пытались ударить санитара.

Облачко вздохнула.

– Вы тут для того, чтобы оценить мое состояние. Давайте облегчим вам задачу: я не опасна ни для себя, ни для окружающих. Если я и дралась, то это вышло случайно.

– Насколько мне известно, это не первое ваше подобное обследование. Вы знаете правила.

Облачко пожала плечами.

– Я запросила вашу медицинскую карточку, Дороти. И кое-что уточнила в полиции. Все это о многом говорит.

Облачко молча смотрела на нее.

– Количество сломанных костей никак нельзя считать нормой. И я вижу ожоги от сигареты над вашей ключицей. Наверное, есть и другие.

– Я очень неловкая.

Доктор Моди закрыла карточку.

– Сомневаюсь, Дороти. И предполагаю, что вы занимаетесь самолечением.

– Хотите сказать, что я пью и принимаю наркотики? Что ж, вы правы. И то и другое. Уже не один десяток лет.

Доктор Моди прищурилась и пристально посмотрела на нее. Потом сунула руку в карман и вытащила визитную карточку.

– Возьмите это, Дороти. Я работаю в реабилитационном центре. Если вы готовы изменить свою жизнь, я с радостью вам помогу.

Облачко взяла карточку и принялась ее разглядывать.

– Должно быть, вы знаете про мою дочь. Думаете, она за все заплатит.

– Я хочу вам помочь, Дороти. И все.

– Почему? Почему вы хотите мне помочь?

Доктор Моди медленно закатала рукав.

Облачко увидела цепочку маленьких розовых шрамов на ее коже. Ожоги от сигарет.

– Я знаю, как это бывает, когда пьешь, пытаясь забыться.

Облачко не знала, что сказать.

– Спиртное перестает помогать. На самом деле оно и не может помочь, а со временем все становится только хуже. Я знаю и могу вам помочь. По крайней мере, попытаюсь. Дело за вами.

Облачко смотрела, как женщина выходит из больничной палаты и закрывает за собой дверь. Тьма обступила ее со всех сторон, и стало трудно дышать. Много лет она не вспоминала об этих шрамах.

Не трепыхайся, черт бы тебя побрал. Ты знаешь, как это будет.

Она с трудом сглотнула. На стене перед ней тикали часы, отсчитывая минуты. Двенадцать ноль одна.

Начинается новый день.

Она закрыла глаза и провалилась в сон.

Кто-то прикасался к ней, гладил ее лоб.

Облачко заставила себя открыть слипшиеся веки. Сначала она не видела ничего, потом глаза постепенно привыкли к темноте. Угольно-черный прямоугольник окна, через который в палату проникает слабый свет. Дверь открыта, а за ней виден ярко освещенный пустой сестринский пост.

Глубокая ночь. Она поняла это по тишине.

– Привет, – произнес кто-то совсем рядом.

Талли.

Она узнала бы голос дочери где угодно, даже в этой беззвучной темноте.

Облачко повернула голову на подушке и поморщилась от боли.

Дочь стояла рядом; лицо ее было озабоченным. Даже в этот поздний час Талли выглядела великолепно – блестящие темно-рыжие, почти каштановые волосы, красивые глаза шоколадного цвета и крупный рот, который мог показаться слишком большим, но каким-то образом очень ей шел. Ей… сколько? Сорок четыре? Сорок пять?

– Что случилось? – спросила Талли, убирая руку с ее лба.

Облачко почувствовала, что ей не хватает этого прикосновения, хотя понимала, что не имеет на него права.

– Меня избили, – сказала она и прибавила, не желая выглядеть совсем уж жалкой: – Какой-то незнакомец.

– Я не спрашиваю, как ты оказалась здесь. Я спрашиваю, что с тобой произошло.

– Значит, твоя драгоценная бабушка ничего тебе не сказала?

Ей очень хотелось найти в себе тот гнев, который давал ей силы всю жизнь, но не могла. Осталась только печаль, раскаяние и усталость. Как объяснить дочери то, что она сама никогда не могла понять? Внутри нее жила тьма, и эта тьма поглотила ее целиком. Всю жизнь она пыталась защитить Талли, держать ее подальше от себя – как взрослый человек не дает своему ребенку подойти к краю обрыва. Но теперь уже слишком поздно и ничего нельзя исправить.

Теперь все это уже не имеет значения и правда никому из них не поможет. Наверное, когда-то давно такой разговор мог бы что-нибудь изменить, но время ушло. Талли продолжала что-то говорить, но Облачко не слушала. Она знала, что нужно Талли, но не находила в себе ни сил, ни ясности мысли быть такой, какой хочет видеть ее дочь. И никогда не находила.

– Забудь обо мне.

– Хорошо бы, но ты моя мать.

– Ты разбиваешь мне сердце, – тихо сказала Облачко.

– А ты мне.

– Я бы хотела… – начала Облачко и умолкла. Какой смысл мучиться самой и мучить своих близких?

– Что?

– Я бы хотела стать такой матерью, какая тебе нужна, но не могу. Ты должна меня отпустить.

– Я не знаю, как это сделать. Ведь и теперь после всего, что было, ты все равно моя мать.

– Я никогда не была тебе матерью. Мы обе это знаем.

– А я всегда буду возвращаться. Надеюсь, однажды ты будешь готова меня принять.

Вот она, суть их отношений. Нескончаемая тоска Талли по матери и такая же безбрежная неспособность Дороти ответить на ее чувства. Они похожи на две половинки сломанной игрушки, которую уже не починишь. Теперь Талли что-то говорила о мечтах, о материнстве, о том, что нужно держаться. От этого Облачку стало только хуже.

– Уходи, – сказала она и закрыла глаза.

Она чувствовала присутствие дочери, слышала в темноте ее дыхание.

Течение времени отмечали только звуки: скрип пола под ногами Талли, тяжелый вздох.

Наконец – кажется, прошло несколько часов – в палате стало тихо.

Облачко с трудом приоткрыла один глаз и увидела, что Талли заснула прямо на стуле. Откинув одеяло, она встала с кровати и поморщилась, когда вес тела пришелся на поврежденную лодыжку. Затем доковыляла до шкафчика и открыла дверцу, надеясь найти там свои вещи.

Ей повезло – на дне шкафчика стоял бумажный пакет. Внутри была ее одежда – поношенные штаны коричневого цвета, трусы, серая, в пятнах, футболка, фланелевая рубашка и видавшие виды ботинки. Ни бюстгальтера, ни носков.

На дне маленькой змейкой свернулось самодельное ожерелье.

Конечно, это не настоящие бусы, а всего лишь несколько твердых сухих макаронин и бусинки на потрепанном шнурке.

Облачко взяла его в руки. Жалкое украшение на ее ладони вызвало воспоминания.

– С днем рождения! Я сделала это для тебя…

Десятилетняя Талли протягивает ей ладошки с ожерельем, словно это драгоценный алмаз.

– Возьми, мамочка!

Если бы только она тогда ответила: «Какое красивое! Мне нравится. И я тебя люблю!»

Воспоминания бередили душу. Торопливо сунув в карман ломкие бусы, Облачко оделась и оглянулась на дочь.

Хромая, подошла ближе, протянула руку, но увидела свои дрожащие пальцы с распухшими суставами, выступающие голубые вены – рука ведьмы – и быстро отдернула руку, так и не дотронувшись до Талли.

У нее нет права прикасаться к этой женщине, нет права желать того, чего никогда не было, нет права даже на угрызения совести.

«Мне нужно выпить», – подумала она. Потом еще раз посмотрела на дочь и открыла дверь. Крадучись, она преодолела один коридор, затем другой и добралась до выхода.

На улице ее поглотила окутавшая Сиэтл тьма, и Облачко снова стала невидимой.

Сунув руку в карман, Облачко обнаружила мятые шестьдесят долларов, которые взяла из бумажника Трака.

Скоро он проснется, зарычит по-медвежьи, вытянет руки, окликнет ее и потребует кофе.

Она отогнала от себя эти мысли и пошла дальше, хромая. Светало. Пятна светло-серого неба робко проступали между высоченными зданиями. Пошел дождь, сначала мелкий, потом сильнее, и Облачко спряталась под крыльцо какого-то пустующего дома и села, поджав колени к груди.

Головная боль не проходила, руки дрожали. Но бары еще закрыты. Винные магазины тоже.

На противоположной стороне улицы заря осветила небо за старыми кирпичными зданиями. Через разбитые окна были видны развешанные простыни. Тощая кошка пробиралась между вонючими, переполненными контейнерами для отходов. Дождь прибивал раскиданный мусор к обочине дороги.

Сколько раз за свою жизнь она ночевала в подобных местах? И это еще не самый плохой вариант. Бывало кое-что и похуже. Мужчины вроде Трака. В темноте они все были одинаковыми – мужчины, которых она выбирала и которые выбирали ее. Кулаки, спиртное, злоба.

Облачко опустила руку в карман и нащупала деньги. Может, ей отказаться от них, просто выбросить под дождь. Это бы могло стать символом освобождения, началом чего-то нового в ее жизни.

Но вытащила она из кармана не деньги, а визитную карточку с загнутым уголком.

Доктор Карен Моди

Западный реабилитационный центр

Ниже было написано: Если вы готовы к переменам.

За свою жизнь Облачко слышала эти слова сотни раз от врачей и социальных работников. И даже от дочери. Люди все время делают вид, что могут помочь – и хотят.

Она никогда им не верила, даже когда носила имя Дороти и была достаточно молодой, чтобы верить в доброту незнакомых людей. За прошедшие годы она выбросила не один десяток подобных визитных карточек, флаеров и брошюр.

Но теперь, когда она сидела на пахнувшем гнилью крыльце и капли дождя падали на ее ноги, это слово – перемены– наполнило ее сердце тоской. Она заглянула в пропасть своего одиночества и ужаснулась ее глубине и мраку.

Западный реабилитационный центр.

Указанная улица находилась в одном квартале. Может, это знамение?

В ее жизни был период, когда она верила в знамения. Годы, отданные групповой терапии и униатской церкви. Она металась в поисках спасения. Погружение в веру сменялось депрессией, такой глубокой и мрачной, что из нее можно было только выползти. Раз за разом она терпела поражение, и каждое поражение отнимало у нее силу и надежду.

Единственный бог, к которому Облачко не обращалась – это она сама. Реабилитация, трезвость, день за днем. Эти слова пугали ее. Что, если она действительно попытается стать лучше и разумнее и потерпит неудачу? Что от нее тогда останется?

И вот к чему она пришла. Шестьдесят с лишним лет, сожительница злобного пьяницы, груша для битья, без дома и без работы, алкоголичка и наркоманка. Мать и в то же время не мать.

В ней уже не осталось ничего, что можно было бы спасти. Это дно, которого она боялась всю жизнь. Она сломлена и больше ни на что не годна. И подняться сможет, только если ей кто-то поможет.

Она так устала от этой жизни, она совсем выбилась из сил.

Именно усталость и решила дело.

Она ухватилась за шаткие перила и с трудом встала. Потом стиснула зубы, вышла под дождь и побрела дальше, хромая, но не останавливаясь.

Реабилитационный центр располагался в небольшом кирпичном здании с плоской крышей, построенном еще в те времена, когда город Сиэтл только начинался. Рядом на бетонном виадуке грохотали проезжающие машины. Задержав дыхание, Облачко потянулась к дверной ручке.

Заперто.

Она опустилась на бетонные ступеньки, не защищенные навесом. Дождь вымочил ее насквозь. Голова раскалывалась, боль в шее и лодыжке не проходила. Ее трясло, но она не двигалась. Сидела, сжавшись в комок, и дрожала от холода, пока ее внимание не привлек какой-то звук. Подняв голову, она увидела доктора Моди, которая стояла у ступеней крыльца с ярким зонтом в руке.

– Я не смогу, – глухо сказала Облачко, дрожа всем телом.

Доктор Моди поднялась на ступеньки и протянула руку:

– Пойдемте, Дороти, внутрь, там сухо.

– Думаю, сухо – это самое главное.

Доктор Моди рассмеялась:

– Чувство юмора. Это хорошо. Вам оно понадобится.

В реабилитационный центр вошла Облачко, а через сорок дней из него вышла Дороти Харт. Теперь она стояла в своей маленькой комнате и собирала немногочисленные пожитки: самодельные бусы и старую черно-белую фотографию с пометкой «октябрь 1962» по зубчатому белому краю.

Когда она вошла в это здание, эти ее личные вещи мало что значили для нее. Безделушки, сказала бы тогда Облачко, но теперь она понимала их ценность. Это сокровища, и все свои непутевые годы она каким-то чудом держалась за них. Доктор Моди утверждает, что сохранила их настоящая Дороти – тот маленький, здоровый обломок ее самой, который оказался настолько сильным, что не дал ей окончательно погибнуть.

Дороти не знала об этом. Честно говоря, она пыталась не думать о девочке, которой когда-то была, и о своей жизни в доме на ранчо «Фламинго». Ей трезвой было так же трудно оглядываться назад. Теперь ее жизнь измерялась секундами, вдохами и выдохами, невыпитыми порциями спиртного, невыкуренными сигаретами с марихуаной. Каждая секунда без алкоголя и наркотиков была победой.

Это началось так же, как все ее отчаянные попытки вернуться к нормальной жизни, – с чувства облегчения. В первое время больше всего успокаивает сознание того, что теперь за тебя кто-то отвечает, кто-то, но не ты сам. Она вошла в центр и подчинилась правилам. У нее не было ни освежающей жидкости для рта, ни другого алкоголя, который нужно было отобрать, ни сумок, чтобы их обыскивать. Доктор Моди отвела ее в маленькую комнату с решетками на окнах, выходивших на серую бетонную дугу виадука.

Когда дрожь в руках усилилась, а головные боли стали невыносимыми, она впервые осознала, что означает принятое ей решение, и буквально взбесилась. Именно так, хоть ей и не нравилось это слово. Ее безумие было безмерным – она швыряла стулья, до крови разбила голову об стену, кричала, чтобы ее выпустили.

Закончилось все в палате детоксикации. Эти семьдесят два часа были самыми длинными в ее жизни. В ее памяти теснились обрывочные картины, которые наползали одна на другую, делались размытыми, пока не теряли всякий смысл. Она помнила запах собственного пота, вкус желчи, поднимавшейся к горлу. Ее рвало, она сыпала проклятиями, вырывалась, кричала. Умоляла отпустить ее, дать хотя бы один глоток.

А потом вдруг чудесным образом она заснула и проснулась в другом мире, словно после шторма прибитая волной к берегу. Дезориентированная, все еще дрожащая и слабая, как новорожденный щенок.

Трезвая.

Трудно даже описать, какой незащищенной она себя чувствовала тогда, какой хрупкой и ранимой. День за днем она сидела на сеансах групповой терапии, словно призрак, слушая исповеди соседок: «Привет, я Барб, и я алкоголик. Привет, Барб».

Это было как ужасный момент, и она отключалась, грызя ногти до крови и думая о том, когда, наконец, сможет напиться, и что ей здесь не место – эти парни принимали смертельные дозы, садились в машины и убивали людей на дорогах, их выгоняли с работы. Они были закоренелыми пьяницами, а она просто неудачником, который пьет.

Дороти помнила, когда все изменилось – на утренних групповых занятиях, недели через три после детоксикации. Она смотрела на свой обгрызенный ноготь и слушала вполуха толстуху Джильду, которая жалобным голосом рассказывала, как ее изнасиловали на вечеринке студенческого братства; она горько плакала, пуская сопли, а доктор Моди посмотрела на Облачко.

– Что ты сейчас чувствуешь, Облачко?

Она рассмеялась при мысли, что история девушки может что-то значить для нее, но тут из глубин памяти всплыли воспоминания, словно со дна тело утопленника.

Темно. Он курит. Красный огонек сигареты вызывает ужас. Почему ты не слушаешься? Ты заставляешь меня быть плохим. Я не плохой.

– Облачко?!

– Меня зовут Дороти, – поправила она, хотя это не имело никакого значения.

– Ты снова можешь ею стать, – сказала доктор Моди.

– Я этого хочу, – ответила она, понимая, что это правда, что это очень давно было правдой и что она очень боится, что у нее не получится.

– Я знаю, вам страшно, – сказала доктор Моди. Болванчики из группы кивнули и забормотали, соглашаясь с ней.

– Я Дороти, – медленно произнесла она, – и у меня зависимость…

Это было началом – наверное, единственным настоящим началом за все время. С той минуты ее зависимостью стало выздоровление; оно превратилось в настоящий наркотик, выбранный сознательно. Дороти говорила, говорила и говорила. Рассказывала всем, кто соглашался слушать, о своих провалах и ошибках, о своих мужчинах – теперь она видела, что они все были одинаковыми, череда подлых пьяниц, которые во что бы то ни стало хотели доказать свое превосходство. Если подумать, эта закономерность вовсе не удивительна. А Дороти думала, думала беспрерывно. Но даже теперь, в своем фанатичном стремлении к трезвости, она ни разу не произносила вслух имя дочери и не говорила о своей юности. Некоторые раны слишком глубоки, и о них невозможно поведать незнакомым людям.

– Вы готовы нас покинуть?

Услышав ласковый голос доктора Моди, Дороти оглянулась. В прямых джинсах с высокой талией и тунике с этническим орнаментом она выглядела так, как должна была – женщиной, которая все свое время и все силы отдает для того, чтобы помочь другим. Дороти жалела, что у нее нет ничего, что бы она могла отдать женщине, спасшей ее.

– Думаю, что готова, но не очень уверена. А если…

– День за днем, – напомнила доктор Моди.

Конечно, это банальность вроде молитвы о душевном покое. Раньше Дороти просто закатывала глаза, слыша и то и другое. Теперь она знала, что некоторые слова могут быть одновременно и банальностью и истиной.

– День за днем, – повторила Дороти и кивнула. Она надеялась, что так у нее получится – разбить жизнь на маленькие кусочки.

– Это вам. – Доктор Моди протянула ей маленький конверт.

Дороти взяла конверт и посмотрела на пакет с изображением ярко-красных томатов-черри.

– Семена помидоров?

– Для вашего экологически чистого огорода.

За последние недели Дороти разработала план. Изучала, представляла, мечтала. Но сможет ли она его воплотить? Сможет ли снова переехать в старый дом на улице Светлячков, который родители сдавали в аренду, выкорчевать разросшийся рододендрон и можжевельник, расчистить маленький участок земли и выращивать на нем овощи?

Никогда в жизни у нее не получалось за чем-нибудь ухаживать. Она неизменно терпела неудачу. Во всем. Паника медленно поднималась изнутри, словно всплывающие на поверхность пузыри.

– Я приеду в пятницу, – сказала доктор Моди. – Привезу моих мальчиков. Мы поможем начать расчистку.

– Правда?

– У вас получится, Дороти. Вы сильнее, чем думаете.

Нет. Не сильнее. Но разве у нее есть выбор? Назад пути нет.

– Вы свяжетесь с дочерью?

Дороти тяжело вздохнула. Перед глазами пронеслась череда картинок из прошлого. На всех она, Облачко, бросала Талли. Можно вернуть себе имя Дороти, но Облачко никуда не делась; она разбивала сердце дочери столько раз, что невозможно даже сосчитать.

– Пока нет.

– А когда?

– Когда я поверю.

– Во что?

Дороти посмотрела на психотерапевта и увидела вопрос в ее темных глазах. Доктор Моди хотела исцелить Дороти, и на пути к этой цели она провела пациентку через детоксикацию, своими беседами помогла пережить худшие периоды ломки, убедила принимать успокоительное, чтобы справиться с резкой сменой настроения. Все это помогло.

Но прошлое ничем не исправишь. Нет такой таблетки, которая принесла бы ей искупление за ошибки. Дороти могла лишь изменить себя, смириться и надеяться, что однажды у нее хватит сил предстать перед дочерью и попросить прощения.

– В себя, – наконец сказала она, и доктор Моди кивнула.

Правильный ответ. Иногда на групповых занятиях они обсуждали это. Очень важно поверить в себя, но как это трудно для тех, кто в совершенстве овладел искусством разочаровывать друзей и родных. Честно говоря, когда Дороти произносила эти слова, стараясь быть искренней, она сама не верила в возможность искупления. Только не для нее.

День за днем, час за часом, минута за минутой. Именно так Дороти научилась жить в этой своей новой жизни. Тяга к алкоголю, наркотикам и забвению, которое они давали, никуда не исчезла; помнила Дороти и о том горе, которое она принесла близким, о разбитых ею сердцах. Наоборот, сознательно не давала себе забыть об этом. Стремление к переменам стало для нее чем-то вроде веры. Она будто погружалась в свои страдания, купалась в ледяных водах трезвости.

Дороти начала новую жизнь не торопясь, делая все по порядку. Написала бизнес-менеджеру дочери и сообщила, что переезжает в дом родителей на улице Светлячков. Он стоял пустым уже много лет, и Дороти без осложнений и по праву могла поселиться в нем. Отправив письмо, она почувствовала, как к ней протянулась тонкая ниточка надежды. Каждый день Дороти ходила к почтовому ящику с одной мыслью: «Она ответит». В январе шестого года пришло деловое письмо, но не от дочери, а от ее менеджера: «Ежемесячное содержание будет отправляться по адресу: улица Светлячков, 17».

Что ж, по крайней мере Талли знает, где ее теперь найти. У нее нет права надеяться на ответ дочери.

Та первая зима запомнилась отчаянием, жестким распорядком и усталостью. Дороти старалась так, как не старалась никогда в жизни. Вставала на рассвете и дотемна работала на большом ровном поле, а потом без сил падала в кровать, иногда даже забывая умыться и почистить зубы. Каждый день она завтракала (банан и оладьи из экологически чистой муки) и обедала (сэндвич с индейкой и яблоко) прямо в поле, сидя по-турецки на взрыхленной черной земле, от которой поднимался запах плодородия. Исключение составляли лишь дни, когда она садилась на велосипед и ехала в город на собрания группы поддержки. «Привет, я Дороти, и я алкоголик. Привет, Дороти».

Как ни странно, рутина успокаивала ее и даже приносила ощущение своего рода комфорта. Незнакомые люди, которые окружали ее после собрания, пили дрянной кофе из пластмассовых стаканчиков и ели магазинное печенье, стали ее друзьями. Тут она познакомилась с Майрон и Пегги, а через Пегги с Эдгаром, Оуэном и людьми из Ассоциации экологических ферм.

К июню шестого года Дороти очистила четверть акра земли и вспахала маленький участок. Купила кроликов, построила им сарайчик и научилась делать компост, смешивая их помет с опавшими листьями и остатками еды. Она перестала грызть ногти, приверженность к алкоголю и марихуане сменилась одержимостью экологически чистыми фруктами и овощами. Она отказалась от большинства благ цивилизации, решив, что это поможет ей укрепить обретенную самодисциплину.

Однажды, когда Дороти работала на своем участке, стоя на коленях и разрыхляя землю тяпкой, она услышала за спиной голос.

Дороти отложила тяпку и встала, отряхивая землю с рабочих перчаток.

Через улицу к воротам шла невысокая пожилая женщина в солнцезащитных очках. На ней были темные джинсы и светлая толстовка с яркой надписью: ЛУЧШАЯ В МИРЕ БАБУШКА. Темные волосы – пробор открывал седые корни – обрамляли круглое румяное лицо.

– О! – Женщина внезапно остановилась. – Так, значит, это вы.

Дороти стянула перчатки, сунула их за обвисший пояс джинсов и, вытирая пот со лба, подошла к ограде. Только она хотела сказать женщине, что не знает ее, как вдруг вспомнила.

Я лежу на диване, раскинув руки с горкой травы на животе. Я пытаюсь улыбнуться благодетелю, который только что вошел в дом, но до такой степени одурманена, что могу только смеяться и сыпать проклятиями. Таллула стоит рядом пунцовая от смущения.

– Вы мама девочки с прихваткой, – сказала Дороти. – Той, что жила через дорогу.

– Марджи Муларки. Да, это я отправила сюда свою дочь с горячей кастрюлькой в далеком семьдесят четвертом году. Вы были тогда не в настроении.

– Под кайфом. И наверное, пьяна.

Марджи кивнула и не стала возражать.

– Я решила посмотреть, что тут происходит. Не знала, что вы переехали сюда. Дом ведь пустовал много лет. Я бы приметила вас и раньше, но у нас выдался тяжелый год. Мы часто и подолгу отсутствовали.

– Я могу присмотреть за вашим домом, если понадобится. Забирать почту. – Как только эти слова сорвались у нее с языка, Дороти поняла, что сказала глупость. Приличная женщина вроде Марджи Муларки, которая приглашает соседей на чай, а в свободное время, вероятно, занимается вязанием или шитьем, вряд ли примет помощь от такой, как Дороти.

– Это было бы чудесно. Я вам очень благодарна. На нашем крыльце стоит ящик из-под молока. Если не трудно, складывайте почту туда.

– Договорились.

Марджи кивнула и посмотрела на пустую дорогу.

– Наши девочки убегали по ночам и катались по дороге на велосипедах. Думали, я не знаю, – усмехнулась Марджи. Вдруг ноги у нее подкосились, и она медленно опустилась на землю.

Дороти распахнула калитку, бросилась к женщине и помогла ей подняться. Потом, придерживая под локоть, провела на задний дворик и усадила в плетеное кресло.

– Здесь не очень убрано. Я… ну… пока еще не помыла садовую мебель.

Марджи глухо улыбнулась.

– Все в порядке – лето только началось, еще успеете. – Она сунула руку в карман и достала пачку сигарет.

Дороти присела рядом и увидела, как по лицу Марджи скатываются слезы и капают на руку с набухшими венами.

– Не обращайте внимания, – проговорила Марджи. – Я слишком долго держала это в себе.

– Я понимаю…

– Кейти, моя дочь. У нее рак.

Дороти понятия не имела, что надо говорить в таких случаях. «Мне очень жаль». Но эти слова выглядели жалкими и банальными.

– Спасибо, – нарушила молчание Марджи.

– За что?

– За то, что не сказали: «Она обязательно поправится», или того хуже: «Мне очень жаль».

– В жизни так много горя, – сказала Дороти.

– Да. Но раньше я об этом не задумывалась.

– Как там Талли?

– Она теперь с Кейти. – Марджи подняла голову. – Думаю, она бы обрадовалась, если бы вы навестили ее. Талли забросила свое телевизионное шоу.

Дороти попыталась улыбнуться, но у нее ничего не вышло.

– Я еще не готова. Я слишком часто причиняла ей боль. Не хочу, чтобы это случилось еще раз.

– Да, – сказала Марджи. – Она всегда была ранимой, хотя виду и не подавала.

Они помолчали, потом Марджи поднялась с кресла:

– Ну что, ж, мне пора.

Дороти кивнула. Потом тоже встала и проводила Марджи до калитки на заднем дворе. Когда Марджи была уже на противоположной стороне улицы, Дороти окликнула ее.

– Думаю, ваша дочь знает, как вы ее любите, вашу Кейти. Это очень важно.

Марджи кивнула:

– Спасибо, Облачко. Ведь тогда вы так назвались.

– Я вернула свое имя, теперь я Дороти.

Марджи улыбнулась:

– Вот и правильно. Дороти, вы не обидитесь, если я скажу: время неумолимо. Даже сильные и хорошие девочки могут неожиданно заболеть. Не тяните слишком долго, поезжайте к дочери.

20

Октябрь шестого года выдался дождливым; день за днем дождь лился с неба, затянутого тяжелыми облаками, превратив аккуратно вспаханные грядки Дороти в черное месиво с мутными лужами. Тем не менее она ежедневно в любую погоду обрабатывала землю, это было теперь главным смыслом ее жизни. Она посадила чеснок, а также озимую рожь и вику мохнатую, чтобы укрыть мокрую землю. Приготовила грядки для растений, которые посадит весной, удобрив их доломитовой смесью и компостом. Дороти как раз высаживала растения, когда на дорожку к дому на противоположной стороне улицы свернул фургон с надписью: «Доставка цветов».

Дороти выпрямилась и посмотрела в сторону дома Муларки. За пеленой дождя она не могла видеть черную ленту на доставленном букете.

Она знала, что в доме никого нет. Хозяева теперь либо были в больнице у Кейт, либо у нее дома с внуками. Дороти забирала их почту и аккуратно складывала стопки в ящик, в котором обычно доставляли молоко. Несколько раз ящик оказывался пустым, и тогда Дороти понимала, что Бад и Марджи заезжали домой, но за прошедший месяц не видела ни их самих, ни их машины.

Она отложила тяпку и сняла перчатки, вышла со двора, пересекла улицу и направилась к подъездной дорожке дома Муларки.

Она как раз поравнялась с почтовым ящиком, когда цветочный фургон отъехал от дома и свернул налево на улицу Светлячков.

Дороти зашагала по дорожке к дому, громко шлепая по лужам резиновыми сапогами. Справа тянулся зеленый луг, заканчивавшийся изгородью, которая обозначала границы участка. Она подошла к веранде белого деревенского дома, подумав о том, что никогда не была внутри. А для ее дочери именно он был настоящим домом.

Крыльцо было завалено букетами. Они лежали на полу, на столах, даже на ящике из-под молока. Дороти почувствовала, как у нее все похолодело внутри. Она взяла прикрепленный к букету конверт и открыла его.

Мы скорбим о вашей утрате.

Нам будет не хватать Кейт.

С любовью, семья Голдстейн.

Дороти застыла на месте, пытаясь усмирить колотящееся сердце. Перед ее глазами возникла девочка. Дороти почти не помнила, как выглядит Кейт Райан. В памяти остались только ее прямые светлые волосы и застенчивая улыбка.

Марихуана и алкоголь, они столько у нее отняли! Никогда еще ей так не хватало воспоминаний.

Потеря подруги разобьет сердце Талли, в этом она была уверена. Возможно, Дороти плохо знала дочь, но в одном она не сомневалась: Кейт была ее опорой, поручнем, за который она держалась, чтобы не упасть. Она была сестрой, о которой так мечтала Талли, семьей, которую дочь так хотела иметь.

Дороти искренне жалела чету Муларки, которые, вернувшись домой, увидят на веранде груду увядших цветов. Это будет ужасно. Но чем тут поможешь?

Может быть, ей попытаться поговорить с дочерью?

Эта мысль неожиданно наполнила ее сердце слабой надеждой. Может, именно в этот ужасный момент нужно показать Талли, что она изменилась. Дороти торопливо зашагала по дорожке к своему дому. После нескольких телефонных звонков она узнала, где и когда состоятся похороны. Через два дня в католической церкви на острове Бейнбридж. В таком маленьком городке, как Снохомиш, вести о смерти его уроженцев распространялись быстро.

Впервые за долгое время – Дороти не могла вспомнить, за какое, – она решилась показаться на людях. Пятого октября она под проливным дождем поехала на велосипеде в город в парикмахерскую. По тому, как качала головой и цокала языком молоденькая парикмахерша, было понятно, что она считала, что волосы у Дороти слишком длинные и седые, но Дороти это не волновало – она всегда была не такой, как все. Ей не надо было становиться похожей на Джейн Фонду, не по годам моложавую и стройную. Ей лишь хотелось показать дочери, что она изменилась.

Поэтому она позволила парикмахерше – похожей на черного дрозда девушке в высоких ботинках – постричь ей волосы до плеч, а потом и уложить, так что они теперь лежали волнами. Потом она зашла в один из маленьких местных бутиков на Ферст-стрит, удостоившись удивленных взглядов, и купила простые черные брюки и черную водолазку. Сложив покупки в полиэтиленовый пакет, она направилась к велосипеду. Прическа была безнадежно испорчена дождем, но Дороти этого не замечала. Ее мысли были заняты другим: что она скажет родителям Кейт.

Я рада, что наши девочки дружили. Спасибо вам и Кейт за это.

Я соболезную вашей утрате.

Я знаю, кем она была для вас.

Я теперь не пью. Двести девяносто семь дней.

Она купила книгу о том, как помочь близкому человеку пережить горе. Многие фразы в ее устах звучали бы нелепо: «Она в лучшем мире. Время лечит. Молитва успокаивает». Но кое-что можно попробовать: «Я знаю, кем она была для вас. Вам повезло, что она у вас была». Дороти подчеркнула несколько предложений и репетировала перед зеркалом, стараясь не замечать, какой старой и изможденной она выглядит – алкоголь и наркотики оставили неизгладимый след на ее лице.

День похорон выдался на удивление солнечным. Дороти приняла душ и попыталась привести в порядок волосы. Она и не надеялась, что сумеет уложить их так, как это сделала парикмахерша. Увы, стрижка мало что изменила. Вид у нее был все тот же – то ли Альберт Эйнштейн с седыми всклокоченными волосами, то ли состарившийся хиппи. Но что она могла сделать? Морщины на лице и потухшие глаза не скрыть никаким макияжем. Зрение слабеет, руки дрожат, и скоро она будет выглядеть как актриса Бетт Дэвис в фильме «Что случилось с Бэби Джейн?».

И все же Дороти хотя бы попыталась – надела купленные обновки. Она была немного – совсем немного – похожа на Блайт Даннер  [23]после веселой ночи с текилой, разве что одежда у нее приличнее.

Собравшись, Дороти села на велосипед и покатила в город, не обращая внимания на холод.

В кафе она выпила чай с соевым молоком и специями и на остановке стала ждать автобус, снова и снова повторяя про себя заготовленные фразы. Наконец подошел автобус, и она села в него.

У нее получится. Она подойдет к дочери и, может быть, сможет помочь ей. Наконец.

Дороти смотрела в окно и видела там собственное отражение. Не лучшее зрелище. Дальше автобус поехал по шоссе, и ее обступили нежданные воспоминания.

Автостоянка, заполненная машинами. Тенистые клены, городской парк, играющие в нем дети…

Я обкуренная и ничего не соображаю. Это единственный способ забыться.

Я здесь, потому что умерла моя мать.

– Мама! Слава богу, ты здесь.

Моя дочь так красива, и при взгляде на нее меня охватывает печаль. Кажется, ей шестнадцать? Неужели я могла забыть? Тьма наступает, перехлестывает через край, и я чувствую, как становлюсь меньше, слабее.

– Ты знала, что ты мне нужна.

Талли улыбается. Улыбается.

Я думаю о том, сколько раз я пыталась быть такой, какая нужна этой девочке, и сколько раз терпела неудачу. Талли все говорит и говорит, и я чувствую подступающие слезы. Я говорю ей:

– Посмотри на меня.

– Я смотрю.

– Нет. Посмотри внимательно. Разве ты не видишь, что я не могу тебе помочь.

Талли хмурится и отступает.

– Но ты мне нужна.

Дороти отвернулась от окна. Что она сказала дочери в тот день, когда хоронили ее собственную мать? Она уже не могла вспомнить. Помнила лишь, как уходит… И темные-темные дни – месяцы, годы – потом. Мужчины. Наркотики.

Она отдала дочь под опеку социальных служб.

Автобус подъехал к паромному причалу и, взвизгнув тормозами, остановился. Дороти вышла и ступила на паром до Бейнбриджа.

Была ли она там раньше? Вряд ли. А если и была, то пьяная или под кайфом и поэтому не помнит.

Остров оказался чудесным – ухоженный, с небольшими магазинчиками и тихими улицами он был на удивление красив. В подобных местах все, должно быть, знают друг друга, а такие существа, как она, выглядят здесь неуместно даже в приличной одежде.

Дороти понимала, что если бы не лекарства, то она уже давно слетела бы с катушек. Но таблетки ей реально помогали. Мысли, правда, немного путаются и ворочаются с трудом, зато она спокойна – и это главное. Столько лет она так ненавидела туман в голове, который появлялся от лекарств, что была готова терпеть перепады настроения – взлеты на головокружительную высоту и падение в бездну. Но теперь у Дороти есть силы встретить любой день.

Хотя, честно говоря, сейчас ей хотелось выпить. Всего глоток.

Она прижала ладонь к карману куртки и сжала пальцами жетон, выданный за девять месяцев трезвости. Скоро будет десять. День за днем.

В плотном потоке местных жителей и туристов Дороти покинула морской вокзал и вышла на солнце. Следуя инструкции путеводителя, она прошла почти через весь город, необычно тихий в этот октябрьский день. Расстояние до католической церкви оказалось больше, чем думала Дороти, и она опоздала к началу службы. Большие двойные двери были закрыты. В своей жизни она не раз нарушала законы и правила, но сейчас у нее не хватало духу войти в церковь.

Дороти нашла скамейку под двумя кленами на краю автостоянки и села в тени их разноцветной кроны. Над ее головой осенний лист сорвался с ветки, оборвав свою жизнь, и медленно слетел вниз. Дороти смахнула его с лица и задумалась, опустив голову.

Когда она снова подняла голову, то увидела Талли, в одиночестве стоявшую перед церковью. Дороти поднялась со скамьи и шагнула вперед, но тут же остановилась.

Автостоянка заполнялась людьми. Те, кто присутствовал на службе, выходили из церкви. Несколько человек окружили Талли.

Наверное, это семья Кейт. Видный, интересный мужчина, красивая девочка-подросток и двое взлохмаченных мальчишек. Рядом родители Кейт и, видимо, ее брат.

Марджи обняла Талли, которая всхлипывала в ее объятиях.

Дороти отступила за дерево. Она была дурой, когда думала, что здесь ей найдется место, что ее присутствие может кому-то помочь.

У ее дочери есть люди, которые ее любят и которых любит она. Они соберутся вместе в этот день и разделят общее горе, утешат друг друга. Разве не в этом смысл дружбы? Разве не для этого нужна семья?

Дороти почувствовала невыразимую печаль; она стара, и она устала. Она прошла весь этот путь, следуя за лучом света, который по-прежнему ускользал от нее.

– Притворяться нет смысла, ты сама знаешь. И у нас не так много времени.

Я слышу голос Кейт и, честно говоря, жалею об этом.

– Теперь ты видишь?

Подобно маленькому ребенку, я крепко зажмуриваюсь, уверенная, что в темноте, которую создала я сама, меня не увидят. Сейчас мне хочется именно этого: исчезнуть. Я больше не желаю выходить на свет, оглядываться на свою жизнь. Слишком больно.

– Ты прячешься от меня.

– Да. В точку. Вы, мертвые, все замечаете.

Я чувствую, как она приближается ко мне – словно свет от костра. Непроглядную тьму перед моими глазами рассеивают, вспыхивая, желто-белые точки, похожие на крошечные звезды. Я чувствую лавандовый аромат духов и… запах марихуаны.

Я отшатываюсь.

– Открой глаза.

Ее решительный голос преодолевает мое упрямство. Я подчиняюсь ее просьбе и, еще не видя плаката с Дэвидом Кассиди и не слыша, как Элтон Джон поет про дорогу из желтого кирпича, понимаю, где я. В своей спальне на улице Светлячков. На столике у кровати старенький проигрыватель и стопка сорокапяток.

Дороти. Изумрудный город. «Прощай, дорога из желтого кирпича». Как я пропустила эти очевидные путеводные нити моей жизни? Я всегда была маленькой девочкой, потерявшейся в стране Оз, девочкой, которая верит, что ничто не может сравниться с родным домом…

Рядом со мной Кейт. Мы сидим на моей кровати, прислонившись к расшатанной спинке. Перед глазами у меня желтый плакат с надписью: «ВОЙНА ОПАСНА ДЛЯ ЗДОРОВЬЯ ДЕТЕЙ И ДРУГИХ ЖИВЫХ СУЩЕСТВ».

– Теперь ты видишь? – повторяет Кейт, на этот раз тише.

Я не хочу обо всем этом думать – о том дне, когда мать появилась, чтобы «помочь» мне, и как ужасно я себя вела тогда. Что еще я сделала не так? Но, прежде чем я успеваю ответить Кейт, слышится другой голос:

– Прости.

О боже. Это моя мать.

Спальня исчезает. Я чувствую запах дезинфицирующего средства.

Я поворачиваюсь и смотрю на Кейт:

– Она там? Или тут? Я имею в виду, в больнице?

– Слушай, – тихо говорит Кейт. – Закрой глаза.

3 сентября 2010 г., 16:57

– Леди, вы выходите?

Дороти вздрогнула и вернулась к действительности. Она сидит в такси, остановившемся у входа в отделение неотложной помощи больницы. Она расплатилась с водителем, нерасчетливо оставив слишком большие чаевые, открыла дверцу и вышла под дождь.

Путь до двери лишил ее присутствия духа. Каждый шаг давался огромным напряжением воли, но – Бог свидетель – ее воля всегда была не тверже воска.

Войдя в строгий вестибюль, она растерялась – отставшая от жизни старая хиппи в высокотехнологичном мире.

У стойки регистратуры она остановилась и кашлянула.

– Я Доро… мисс Харт, – чуть слышно сказала она. Как ей надо назвать себя, ведь Талли знала ее не как Дороти, а как Облачко. – Я – мать Талли Харт.

Женщина за стойкой кивнула и назвала номер палаты.

Скрипя зубами и сжав холодные пальцы в кулаки, Дороти направилась к лифту и поднялась на четвертый этаж. Чувствуя, как с каждым шагом все больше растет напряжение, она двинулась по истертому линолеуму в комнату для родственников – горчичного цвета стулья, женщина за стойкой и пара телевизоров с выключенным звуком.

Запахи – дезинфицирующего средства, еды из кафетерия и отчаяния – ошеломили ее. Всю жизнь она изо всех сил старалась держаться подальше от больниц, хотя несколько раз приходила в себя именно в них.

В комнате сидела Марджи. При появлении Дороти она отложила вязание и встала.

Рядом с ней сидел тот самый интересный мужчина, вероятно муж Кейт. Увидев, что Марджи встала, он проследил за ее взглядом и тоже медленно поднялся. Со дня похорон жены у него в волосах заметно прибавилось седины. И он похудел.

Марджи шагнула к ней, протягивая руки.

– Вижу, вы получили мою записку. Я попросила Бада прикрепить ее к двери. У меня не было времени вас искать.

– Спасибо, – сказала Дороти. – Как она?

– Наша девочка – боец.

Сердце Дороти сжалось. Нашадевочка. Как будто они с Марджи обе были матерями Талли. Дороти хотелось, чтобы это было правдой, но она понимала, что на звание матери могла претендовать только Марджи. Она начала что-то говорить – сама не понимая что, – когда к ним подошел мужчина. Заметив его колючий взгляд, Дороти умолкла.

– Вы ведь помните Джонни, – сказала Марджи. – Муж Кейт и друг Талли.

– Мы встречались много лет назад, – тихо ответила Дороти. – Воспоминания не из приятных.

– Вы всегда приносили дочери страдания, – жестко сказал Джонни.

– Знаю.

– Если это повторится и теперь, вам придется иметь дело со мной. Понятно?

Дороти кивнула и отвела взгляд:

– Спасибо вам.

Джонни нахмурился:

– За что?

– За то, что любите ее.

На его лице застыло удивленное выражение. Он словно бы сам сомневался в этом.

Марджи взяла Дороти под руку и повела по коридору в отделение реанимации со стеклянными боксами, которые веером расходились от сестринского поста. Здесь Марджи оставила ее и стала о чем-то переговариваться с женщиной за столом.

– Так, – сказала Марджи, вернувшись к Дороти. – Ее палата вон там. Можете пойти и поговорить с ней.

– Она не захочет меня видеть.

– Просто поговорите с ней, Дороти. Врачи считают, что это помогает.

Дороти подошла к стеклянной перегородке, за ней была кровать, отгороженная невысокой ширмой.

– Просто поговорите с ней, – повторила Марджи.

Дороти кивнула. Потом, шаркая ногами, словно инвалид, сделала несколько шагов. С каждым шагом страх внутри нее разрастался, заполняя легкие, похожий на тупую, тянущую боль. Инвалид, неполноценная. Вот она кто.

Трясущейся рукой Дороти открыла дверь.

Затем сделала глубокий вдох, как перед прыжком в воду, и шагнула к кровати.

Талли лежала в окружении гудящих, пикающих и пыхтящих аппаратов. В безвольный рот вставлена прозрачная пластиковая трубка. Лицо распухло, поцарапано, покрыто синяками. Голова обрита, а от нее тоже отходит трубка. Одна рука в гипсе.

Дороти подвинула стул и села. Она знала, что хотела бы услышать Талли. Именно за этим дочь приезжала в Снохомиш, именно об этом просила все эти годы, тысячами разных способов. Правду. Историю Дороти. Их историю.

Она сможет. Теперь сможет. Это нужно ее дочери. Дороти сделала глубокий вдох.

– Когда я была маленькой, в Калифорнии на местах теперешних автостоянок и шоссе были прекрасные апельсиновые сады. Склоны холмов усеивали нефтяные вышки-качалки, похожие на гигантских ржавых богомолов. Первые «Золотые арки». Я помню, как начинали строить Диснейленд, а мой отец говорил, что Уолт «малость свихнулся, если вкладывает столько денег в детский праздник», – тихо начала она, тщательно подбирая слова.

– Мы украинцы. Ты это знала? Нет конечно же, ты не знала. Я никогда не рассказывала тебе ни о своей жизни, ни о своем происхождении. Наверное, пора. Ты всегда хотела знать обо мне. Слушай… В детстве я думала, что это слово – украинец – означает «урод», и возможно, так и было. Это стало моей первой тайной из многих, которые я научилась хранить.

Приспосабливаться. Не выделяться. Быть американцами. Вот что волновало моих родителей в пластиковом сверкающем мире пятидесятых.

Готова поспорить, ты не поймешь, как это может быть. Ты дитя семидесятых, смелое и свободное, ты выросла среди других людей.

В пятидесятых девочки были как куклы. Продолжение родителей, их собственность. Мы должны были быть идеальными, доставлять радость родителям, приносить хорошие отметки, а потом выйти замуж за достойного парня. Теперь, в современном мире, трудно представить, как важно тогда было удачно выйти замуж.

От нас требовалось быть милыми и послушными, готовить завтраки, обеды и ужины, делать коктейли и детей – но только после свадьбы.

Мы жили в округе Ориндж, в одном из новых поселков. Он назывался ферма «Фламинго». Большой полукруг из домов в сельском стиле с одинаковыми участками и ухоженными лужайками. Мерилом успеха в жизни считался собственный бассейн.

Вечеринки у бассейна были тогда пределом мечтаний. Я помню, как подруги матери собирались у бассейна в купальных костюмах и украшенных резиновыми цветами шапочках для плавания, они курили и выпивали, а мужчины пили мартини и готовили барбекю. К тому времени, когда кто-то решался прыгнуть в воду, все уже были пьяными.

Выходные превращались в праздник на колесах – одна вечеринка в тропическом стиле сменялась другой. Самое странное, что я помню только взрослых. В те времена детей не было видно и слышно.

Правда, я не задумывалась об этом, когда была маленькой, прикидывалась дурочкой. Никто не обращал на меня внимания. Я была неуклюжей девочкой с кудрявыми волосами и густыми бровями. Отец часто повторял, что я похожа на еврейку, сопровождая это слово ругательством. Я понятия не имела, почему это его так волновало. Мама всегда говорила, чтобы я сидела тихо и была хорошей девочкой. Так я и делала.

Я была тихоней – настолько, что лишилась немногих подруг, которые появились у меня в начальной школе. В старших классах я стала отверженной – хотя, наверное, не отверженной, а просто невидимой. К тому времени мир стал меняться, но мы об этом не знали. Предпочитали не видеть. Они – черные, латиноамериканцы, евреи – были чужими; мир делился на «них» и «нас». Во время расистских разговоров за коктейлями мои родители никогда не упоминали о нашем происхождении. Мне было четырнадцать лет, когда я впервые спросила, похожи ли украинцы на коммунистов. Отец отвесил мне пощечину.

Я побежала к матери. Она – фартук поверх светло-голубого домашнего платья, в руках сигарета – была на кухне, у стола, облицованного пластиком, и высыпáла пакетик луковой заправки в миску со сметаной.

Я плакала так сильно, что едва могла говорить; щека начала опухать и ярко алела!

Мама медленно повернулась, с сигаретой в одной руке и пустым пакетиком в другой. Она посмотрела на меня сквозь свои большие, украшенные блестками очки.

– Что ты натворила?

– Я?

От обиды у меня перехватило дыхание. Она затянулась сигаретой, вставленной в мундштук, и выдохнула дым.

Именно тогда я поняла, что виновата. Я сделала что-то плохое. Неправильное. И была наказана. Но сколько бы ни думала об этом, не могла понять, в чем же состоит мой проступок.

Но точно знала, что никому не надо жаловаться и рассказывать об этом.

Так началось мое падение. Наверное, это самое верное слово. А потом стало еще хуже. В течение лета я стала меняться. У меня начались месячные. «Ты теперь женщина, – сказала мать, вручая мне прокладку и пояс. – Не ставь нас в неловкое положение и не наживи неприятностей». У меня выросла грудь, исчез детский жирок. Когда я в первый раз появилась на вечеринке у бассейна в открытом купальнике, то наш сосед мистер Орроуэн уронил свой бокал с мартини. Отец схватил меня, едва не сломав руку, потащил в дом, швырнул в угол и сказал, что я выгляжу как шлюха.

Его взгляд был хуже пощечины. Я чувствовала, что ему что-то от меня нужно, что-то страшное и необъяснимое, но не понимала, что именно.

Тогда не понимала.

Однажды ночью, когда мне было пятнадцать, отец пришел ко мне в комнату. Он был пьян, от него пахло сигаретами, и он сделал мне больно. Думаю, можно обойтись без подробностей.

Потом он сказал, что я сама виновата – нечего одеваться, как шлюха. Я ему верила. Он был моим отцом. Я привыкла ему верить.

Я пыталась рассказать маме – не раз, – однако она теперь меня избегала, бранила за малейшие промахи. И все время отправляла меня в мою комнату или прогуляться. Она не могла меня видеть, в этом не было сомнения.

И тогда я попыталась исчезнуть. Застегивала кофты до самого горла, совсем не красилась. Я ни с кем не разговаривала, не заводила новых подруг и лишилась тех немногих, что у меня были.

Такая жизнь продолжалась не один месяц. Отец пил все больше, становился злым и жестоким, а я – все более тихой, подавленной и забитой и молча терпела. Но однажды кто-то из одноклассников показал на меня пальцем и засмеялся, а все остальные присоединились к нему. Или я подумала, что присоединились. Как в том фильме, где мальчишки набросились на Лиз Тейлор и парня, с которым она была. Жадные и голодные. И тут меня словно прорвало – я закричала, заплакала, стала рвать на себе волосы. Все в классе умолкли. Я услышала тишину и подняла глаза, в ужасе от того, что натворила. Изумленная учительница спросила, что со мной, а я молча смотрела на нее. Недовольно фыркнув, она отправила меня к директору.

Внешние приличия – вот что интересовало моих родителей. Им было наплевать на то, почему я разрыдалась в классе, почему рвала на себе волосы – их разозлило, что я делала это при всех.

21

Они тогда сказали, что больница пойдет мне на пользу.

– Ты плохая девочка, Дороти. Проблемы есть у всех, но почему ты так эгоистична? Разумеется, отец тебя любит. Как ты можешь говорить такие ужасные вещи?

Утверждают, что параллельных вселенных не существует, но это неправда. Они могут существовать внутри тебя. Самая обыкновенная нормальная девочка в одну минуту может превратиться в оболочку себя самой. Поворачиваешь за угол или открываешь глаза ночью в своей темной комнате – и оказываешься в мире, который выглядит твоим, привычным, но на самом деле он другой.

Больница – они называли ее санаторием – находилась в другом городе. Даже теперь я не могу сказать где. Да может, и на Марсе – это не важно.

На меня надели смирительную рубашку. Боялись, что я причиню себе вред – по крайней мере, так сказали люди в белых халатах, которые за мной приехали.

Так-то вот. Шестнадцатилетняя девочка с проплешинами на месте выдранных волос, связанная, словно гусь, и вопящая. Моя мама при взгляде на меня каждый раз плакала, но не потому, что я страдала. Потому что от меня было столько шума. Отец даже не поехал с нами.

– Позаботься об этом, мать, – сказал он.

Об этом!

Мы приехали в какое-то место, здание, к которому мы подъехали, выглядело как тюрьма на вершине холма.

– Ты будешь хорошо себя вести? Тогда мы снимем с тебя смирительную рубашку.

Я пообещала быть хорошей девочкой, понимая, что это значит. Тихой. В пятидесятых хорошие девочки были тихими девочками. Меня развязали, и я, как мне сказали, поднялась по широким каменным ступеням. Мама шла рядом, но не дотрагивалась до меня, будто я подхватила какую-то болезнь, которая может оказаться заразной. Я шла словно в тумане – или в полусне. Потом я узнала, что меня напичкали лекарствами, сама-то я ничего не помнила. Помню только, как поднималась по ступенькам – как будто под водой. Я понимала, где я, но видела все словно сквозь пелену, искаженным.

Как же мне хотелось, чтобы мама взяла меня за руку. Я точно знаю, что продолжала всхлипывать, но она от этого только ускоряла шаг. Помню стук ее каблуков по каменным ступеням. Она с такой силой натягивала ремешок своей сумки из лаковой кожи, что мне казалось, что он порвется.

Внутри этого здания все были в белых одеждах и выглядели мрачными. Кажется, именно тогда я впервые заметила решетки на окнах. И подумала, что чувствую себя такой бесплотной, что могу просочиться между ними и улететь, если захочу.

Фамилия врача была похожа на какую-то ткань. Вельвет или бархат. У него были узкие губы и нос алкоголика. Когда я его впервые увидела, то меня разобрал смех. Я подумала, что его нос похож на красный раскрывшийся парашют, и смеялась так сильно, что на глазах выступили слезы и моя мама прошипела: «Ради всего святого, веди себя прилично», а ее пальцы снова впились в ремешок.

– Садитесь, мисс Харт.

Я послушно села и тут же перестала смеяться. До меня дошло, почему в кабинете такая странная тишина и необычный свет. Тут не было окон. Я подумала, сколько людей смотрели на нос врача, похожий на парашют, и вздрогнула.

– Вы знаете, почему вы здесь? – спросил он.

– Со мной уже все в порядке.

– Нет, Дороти. Девочки, у которых все в порядке, не рвут на себе волосы, не кричат и не выдвигают нелепые обвинения против людей, которые их любят.

– Совершенно верно, – сухо поддержала доктора моя мать. – Бедный Уинстон просто вне себя. Что с ней?

Я беспомощно посмотрела на доктора.

– Если будешь хорошей девочкой, мы тебе поможем, – сказал он.

Я ему не верила. Повернувшись к маме, я стала умолять ее забрать меня домой, обещала, что буду хорошей.

Потом я опустилась перед ней на колени, стала кричать. Говорила, что не хотела этого делать, что мне стыдно.

– Видите? – Мать повернулась к врачу. – Видите?

Я не могла заставить ее понять, как мне стыдно и страшно, и я снова громко кричала и плакала. Я понимала, что это плохо, неправильно. Потом я упала, ударившись головой о деревянный подлокотник кресла, на котором она сидела.

Потом услышала громкий голос матери:

– Остановите ее!

Потом кто-то подбежал ко мне сзади и схватил.

Очнувшись – не знаю, сколько времени прошло, – я обнаружила, что лежу на кровати, а мои руки и ноги привязаны так крепко, что невозможно пошевелиться.

В поле зрения начали появляться люди в белых халатах – они будто выпрыгивали откуда-то, словно мишени в тире на ярмарке. Я помню, что хотела закричать и даже пыталась, но ничего не выходило. Они что-то делали со мной и вокруг меня, но на меня даже не смотрели.

Я услышала, как что-то катится по полу и повернула голову – оказывается, я могла это сделать, хоть и с усилием. Медсестра – потом я узнала, что ее зовут Хелен, – вкатила к комнату какой-то аппарат и придвинула к кровати.

Кто-то прикоснулся ко мне, стал смазывать виски чем-то холодным и липким. Я отвернулась и услышала голос: «Черт», а потом чьи-то пальцы ухватили меня за волосы.

Хелен наклонилась ко мне так близко, что я видела черные волоски у нее в ноздрях.

– Не бойся. Это быстро.

Я почувствовала, как по щекам текут слезы. Даже малая толика доброты вызывала у меня слезы.

Потом вошел врач, лицо надутое, нос торчит. Не говоря ни слова, он наклонился надо мной и приложил к моей голове холодные металлические пластины. Они были похожи на два ледяных круга, одновременно холодные и обжигающие, и я запела.

Запела.

О чем я, черт возьми, думала? Неудивительно, что они считали меня сумасшедшей. Я лежала там, плакала и распевала во все горло: «Рок круглые сутки».

Врач застегнул на моей голове ремешок. Я хотела сказать ему, что он пугает меня, делает мне больно, но продолжала петь – просто не могла остановиться. Он сунул что-то мне в рот, и я умолкла.

Все отошли от меня, и я подумала: «Бомба! Они привязали бомбу к моей голове, и я сейчас взорвусь». Я пыталась выплюнуть ту штуку изо рта, а потом…

Описать это невозможно. Теперь я знаю, что через меня пропустили электрический разряд. Я дергалась, как тряпичная кукла, и описалась. В ушах звенело – пронзительно, на высокой ноте. Я думала, что у меня крошатся кости. Когда наконец все закончилось, я безжизненно обмякла на кровати, чувствуя себя почти мертвой. До меня донесся тихий звук падающих капель – это моя моча стекала на пол.

– Ну вот, – сказал Хелен, – теперь уже лучше, правда?

Я закрыла глаза и стала молиться Богу, чтобы он меня забрал. Я не понимала, что такого ужасного я сделала, чтобы заслужить подобное наказание, и я хотела к маме, но не к моей маме и уж точно не к папе. Наверное, мне хотелось, чтобы кто-то обнимал меня, любил, говорил, что все будет хорошо.

Но… Понимаешь, если бы да кабы…

Ты, наверное, считаешь, что я глупая тварь, потому что почти все время видела меня под кайфом, но это не так. Я сразу же поняла, в чем моя оплошность. Конечно же я знала, чего от меня ждут, еще до приезда в больницу, но не представляла, какую цену придется заплатить за перемены. Теперь мне все стало ясно. Яснее не бывает.

Быть хорошей. Вести себя тихо. Делать то, что говорят. Отвечать на прямые вопросы, не говорить, что не знаешь, никогда не говорить, что отец тебя обижает. Не говорить им, что мать знает, что с тобой происходит, но ей все равно. И никогда не просить прощения. Это хуже всего.

Я попала в больницу сломленной. Но сумела собрать осколки, которые остались от меня, и крепко зажать их в кулаке. Я кивала, улыбалась, глотала все лекарства, которые мне давали, и спрашивала, когда приедет мама. Я не завела подруг, потому что остальные девочки были «плохими» и неполноценными. Мама бы не одобрила. Разве я могу дружить с девочкой, которая резала себе запястья или сожгла на костре свою собаку?

Я ни с кем не общалась. Была тихой. Улыбалась.

Время там текло как-то странно. Я помню, что листья стали разноцветными и посыпались на землю, но это был единственный признак перемен. Однажды, после очередной шоковой терапии, я сидела в «игровой комнате» – думаю, ее называли так из-за шахматных досок на столах – в инвалидной коляске и смотрела в окно. Мои руки начинали дрожать, и я старалась скрыть это от всех.

– Дороти Джин?

Никогда еще голос моей матери не звучал так ласково. Я медленно повернулась и подняла голову, чтобы увидеть ее.

Кажется, она похудела, а волосы были уложены с такой тщательностью, что напоминали шлем. На ней была длинная клетчатая юбка, строгий джемпер с круглым воротником и очки в темной роговой оправе. Обеими руками она сжимала ремешок сумки. В этот раз руки у нее были в перчатках.

– Мамочка, – сказала я, изо всех сил стараясь не заплакать.

– Как ты?

– Лучше. Клянусь. Можно мне теперь домой? Я буду хорошей.

– Врачи говорят, что можно. Надеюсь, они не ошибаются. Я не могу поверить, что ты больна так же, как все эти люди, которые здесь лечатся. – Она оглянулась и нахмурилась.

Вот почему мать надела перчатки – боялась подхватить безумие. Мне следовало радоваться, что она рискует прикасаться ко мне, дышать одним воздухом со мной. И я пыталась радоваться. Действительно радовалась. Я вежливо попрощалась с доктором, пожала руку Хелен и попыталась улыбнуться, когда та сказала матери, что была рада со мной познакомиться. Потом я пошла вслед за матерью в ее большой синий «крайслер» и скользнула на кожаное сиденье. Мать тут же закурила, а когда стала отъезжать, пепел посыпался прямо на пол. Так я поняла, что она расстроена. Вообще-то моя мать не терпела грязи.

Подъехав к дому, я словно увидела его впервые. Таким, каким он был на самом деле. Одноэтажное строение, имитация сельского дома на ранчо – флюгер в виде лошадиной головы, двери гаража, похожие на вход в амбар, и резные узоры вокруг окон. Перед домом металлическая фигурка жокея с черным лицом, а в руках у него плакат: «Добро пожаловать».

Все это было ложью, которая бесстыдно торчала из этого параллельного мира. Но стоит заметить ее, и ты уже изменился. Не видеть ложь теперь невозможно.

Мама не позволила мне выйти из машины на подъездной дорожке. Только не на открытом месте, где меня могут увидеть соседи.

– Сиди тут, – прошипела она, захлопывая дверцу, и открыла ворота гаража.

Когда мы заехали внутрь, я вышла. Потом из полутьмы гаража попала в нашу ярко освещенную, просторную гостиную, оформленную в футуристическом стиле. Потолок в ней был высоким, и на нем были нарисованы крошечные разноцветные скалы. Громадные окна выходили на бассейн на заднем дворе, в полинезийском стиле. Камин в стене устроен из больших белых камней. Мебель изящная, будто посеребренная.

Отец стоял у камина, одетый в неизменный костюм а-ля Фрэнк Синатра – в одной руке бокал с мартини, в другой сигарета «Кэмел». Настоящие американские сигареты – такие курил Джон Уэйн – герой вестернов. Он смотрел на меня сквозь свои очки в черепаховой оправе.

– Значит, ты вернулась.

– Врачи говорят, она в порядке, Уинстон.

– Правда?

Мне следовало сказать этому ублюдку, чтобы он заткнулся, но я молчала, увядая словно цветок под его жестким взглядом. Я знала, какую цену придется заплатить за скандал. И кому принадлежит власть в этом доме. Не мне.

– Господи, она плачет.

Я даже не осознавала этого, пока он не сказал. Но не издала ни звука.

Теперь я знала, что от меня требуется.

После возвращения из психушки я превратилась в неприкасаемую. Я сделала то, что считалось немыслимым – закатила сцену, расстроила родителей, – и после этого меня стали считать чем-то вроде опасного животного, которому позволено жить по соседству на прочной цепи.

Сегодня в таких шоу, как у тебя и доктора Фила, советуют рассказывать о своих душевных ранах и том грузе, который ты несешь. В мое время все было наоборот. О некоторых вещах никогда не говорили вслух, и мой нервный срыв случился именно по этой причине. В редких случаях, когда мать в разговорах случайно касалась моего пребывания в больнице – она вообще-то старалась избегать этой темы, – то называла это время каникулами. Мать посмотрела мне в глаза и произнесла слово «больница» один-единственный раз – в день моего возвращения.

Я помню, что в тот вечер накрывала на стол, пытаясь ничем не огорчить родителей. Я медленно повернулась к матери, которая на кухне что-то готовила в глубокой сковородке. Кажется, это был цыпленок по-королевски. Ее волосы, по-прежнему каштановые – думаю, крашеные – были уложены аккуратными локонами; такая прическа вряд ли украсила бы любую женщину. Ее лицо нельзя было назвать красивым – немного мужское, с высоким лбом и резкими скулами. Она носила очки «кошачий глаз» в черной роговой оправе. В ней не было ни капли нежности.

– Мама? – тихо сказала я и подошла к ней.

Она подняла голову и посмотрела мне в глаза.

– Есть такая поговорка, Дороти Джин: свои беды превращай в победы.

– Но он…

– Хватит, – оборвала меня она. – Я больше не желаю об этом слышать. Ты должна забыть. Забудь обо всем, и совсем скоро ты снова научишься улыбаться. Как я. – Ее глаза за линзами очков широко раскрылись. Взгляд стал просительным. – Пожалуйста, Дороти. Твой отец этого не перенесет.

Я не могла понять, то ли она действительно хотела мне помочь, но не понимала как, то ли ей было все равно. Одно я знала точно: если еще хоть раз я скажу правду, каким-либо образом продемонстрирую свои страдания, отец избавится от меня и она его не остановит.

А в мире были места и похуже того, куда поместили меня. Теперь я это знала. В больнице о них рассказывали дети с пустыми глазами и трясущимися руками – о ваннах с ледяной водой и кое о чем похуже. О лоботомии.

Я понимала.

В ту ночь, даже не переодевшись, я забралась в постель и уснула глубоким и беспокойным сном.

Конечно, он меня разбудил. Должно быть, он ждал все это время. Пока я отсутствовала, его злость росла, расправляла щупальца, опутывая буквально все – я видела, что она уже душит его самого. Я оскорбила его своей «ложью».

И он преподаст мне урок.

Я сказала ему, что мне жаль, – и это было ошибкой. Он прижег меня сигаретой и приказал заткнуться. Я молча смотрела на него. Это его разозлило еще больше – мое молчание. Но другого оружия у меня не было. Ты помнишь, я выучила урок. Я не могла ему помешать мучить меня, но когда в ту ночь он посмотрел мне в глаза, то увидел и нечто новое. Я могла его выдать.

– Знаешь, у девушек бывают дети, – прошептала я. – Доказательство.

Он отступил и захлопнул за собой дверь. Больше он ко мне не приходил, но еще не раз причинял мне боль. Достаточно было одного моего взгляда, чтобы он меня ударил. Теперь я каждую ночь лежала в постели, волновалась, ждала, гадала, когда он передумает и вновь примется за старое.

После возвращения из санатория в школе тоже стало хуже.

Тем не менее я это пережила. Ходила с опущенной головой, не обращая внимания на тыканье пальцем и насмешки. Моя репутация была погублена, и все это знали. Как ни странно, меня это устраивало. Больше не нужно было притворяться.

Моя мать просто не могла меня видеть – такую, какой я стала. Мешковатая одежда, нечесаные волосы, безразличный взгляд. Когда я попадалась ей на глаза, она поджимала губы и бормотала:

– Фу, Дороти Джин. Неужели у тебя совсем нет гордости?

Но мне было удобно чувствовать себя посторонней. Так я видела все гораздо яснее.

Мы жили в Калифорнии, на границе нового мира, в конце «десятилетия пластика». Пригороды разрастались; рождалась американская мечта. Все было новеньким, чистым, ухоженным. У нас появлялись торговые центры с крышами из «Страны будущего» и закусочные, обслуживающие клиентов в автомобилях. Став отверженной, я видела все с той ясностью, которую дает дистанция. До этого в школе я не замечала разные группировки парней и девушек. В одних были «стильные» дети – крутые ребята, одетые по последней моде, выдувающие пузыри жевательной резинки и в субботу вечером разъезжающие на сверкающих машинах своих родителей. Их веселые и шумные компании собирались в баре, они ночами катались по улицам, размахивали руками, громко переговаривались и смеялись. Этих детей любили учителя – парней, которые приносили победные очки в футболе, и девчонок, которые рассуждали о поступлении в колледж и транжирили родительские деньги. Они не нарушали правил или, по меньшей мере, делали вид; мне они казались непробиваемыми, их кожа и сердца были неуязвимы для боли, которая терзала меня саму.

Но в седьмом классе, ближе к весне, я начала замечать других ребят – тех, кого раньше в упор не видела, ребят из низов. Они были невидимыми, вроде меня, а потом вдруг заполонили все – одеты, как Джеймс Дин в фильме «Бунтарь без идеала», черные волосы блестят от бриолина, в рукавах футболок пачки сигарет, черные куртки и глухие свитера.

Сначала мы называли их бандитами, потом «гризерами». Это считалось оскорблением, но они лишь улыбались, курили свои сигареты и высмеивали «чистюль». Ходили слухи, что они участвуют в потасовках и нападениях.

Однажды в безжалостной драке был убит «хороший» парень, и наш поселок взорвался такой бешеной, уродливой злобой, о существовании которой я даже не догадывалась.

Но я ее понимала – эту злобу. До тех пор пока она не разлилась в воздухе, заражая всех, я не осознавала, насколько озлобленной была сама. Но я, как обычно, держала все в себе. Перемещаясь по школьным коридорам – одинокая в толпе соучеников, прижав книги к груди, – я слышала, как ребята в черных куртках кричат: «Идите сюда, цыпочки», – девчонкам в плиссированных юбках, а те злятся и ускоряют шаг, хотя их взгляды полны презрения.

Я помню, как в понедельник, после того страшного случая, я сидела на занятиях по домоводству и слушала занудные рассуждения миссис Пибоди о том, что молодой хозяйке необходимо иметь в доме запас продуктов. Она прямо-таки сияла, вдалбливая нам это. Как произвести впечатление на нежданных гостей, имея в холодильнике лишь венские сосиски и салатную зелень. Она обещала научить нас готовить изысканный белый соус – не помню из чего.

Я почти не слушала. Кому все это нужно? Разве что «стильным» девочкам – тем, кто носит красивые тонкие пуловеры и встряхивает головой, как лошадь на старте, чтобы распушить волосы. Они сидели очень серьезные и старательно все записывали.

Когда прозвенел звонок, я вышла в коридор последней. Так удобнее. Любимчики обычно не дают себе труда оглядываться.

Я осторожно пробиралась по минному полю, в которое превращаются школьные коридоры для таких, как я.

У меня было ощущение, что я двигаюсь в потоке транспорта, только весь этот шум создавали не машины, а заводилы, которые говорили все одновременно, насмехаясь надо всеми, кто попадал в поле их зрения.

На негнущихся ногах я направилась к своему шкафчику, и голоса за моей спиной стали громче. Неподалеку, у фонтанчика для питья, стояла Джуди Морган в окружении подружек с пышными прическами – группа поддержки. Ее накладной воротник украшала золотая булавка.

– Привет, Харт, приятно видеть, что волосы у тебя опять отрастают.

Щеки у меня зарделись от смущения. Опустив голову, я возилась с замком у шкафчика.

Потом внезапно наступила тишина, и я почувствовала, что за моей спиной кто-то стоит. Я повернулась.

Парень был высоким и широкоплечим, с черными кудрявыми волосами, которые не понравились бы моей матери. Он зачесывал волосы назад, но сладить с ними все равно было трудно. Смуглая кожа, белые зубы и квадратный подбородок. Белая футболка и потертые джинсы. В одной руке небрежно зажата черная кожаная куртка, ее рукава волочились по полу. Из подвернутого рукава футболки он вынул пачку сигарет.

– Тебе ведь плевать, что думает эта сучка. Да?

Он закурил прямо в коридоре. От вида тлеющего кончика сигареты меня охватил страх, меня словно парализовало – я не могла отвести взгляда.

– Она чокнутая, – сказала Джуди. – Как раз для тебя, гризер.

Директор Монро в спешке пробиралась сквозь толпу, дула в свой серебряный свисток и приказывала всем разойтись по классным комнатам.

Парень дотронулся до моего подбородка, заставил посмотреть ему в глаза, и я словно увидела его совсем в другом свете. Просто мальчишка с зачесанными назад черными волосами, курящий сигарету в школьном коридоре.

– Раф Монтойя, – сказал он.

– Дороти Джин, – выдавила из себя я.

– По мне, Дороти, так ты не похожа на чокнутую. А сама ты как думаешь?

Он был первым, кто спросил меня всерьез, и моим первым желанием было солгать. Но потом я увидела, как он на меня смотрит, и сказала:

– Возможно.

Такой печальной улыбки я давно не видела, и от нее у меня защемило в груди.

– Это значит, что тебе не плевать, Дороти.

Прежде чем я успела ответить, директор Монро уже подхватила меня под руку, оттащила от Рафа и потянула за собой по коридору. Я заковыляла рядом с ней.

В то время я почти ничего не знала о жизни, но одно я поняла: приличные девочки с ранчо «Фламинго» не должны разговаривать с парнями со смуглой кожей и фамилией Монтойя.

Но с той секунды, как я его увидела, все мои мысли были только о нем.

Это может показаться смешным, но Рафаэль Монтойя несколькими словами изменил мою жизнь. Это значит, что тебе не плевать.

Я все время повторяла их, пока шла домой из школы, рассматривала со всех сторон. Впервые за все время мне пришло в голову, что я вовсе не сумасшедшая и не странная. Может, мир вокруг действительно такой переменчивый, каким кажется мне.

Всю следующую неделю я жила как в тумане. Спала, просыпалась, одевалась, шла в школу, но все это была только видимость. Я все время думала о нем, искала его. Я понимала, что так нельзя, что это даже опасно, но мне было все равно. Нет, не так! Я радовалась случившемуся со мной, я стремилась попасть в это запретное, неведомое мне пространство, в котором существует Рафаэль Монтойя.

Мне захотелось стать плохой девочкой. Попытка быть хорошей закончилась катастрофой. Я думала, что, если буду плохой, это поможет мне вырваться из моей темницы.

Я мучилась со своими волосами, пытаясь сделать так, чтобы они были как у других девчонок. Выпрямляла их и завивала. Я выщипывала свои густые брови, чтобы они превратились в идеальные дуги. Я меняла платья с круглыми отложными воротниками, подбирая к ним свитера, которые свисали с плеч, и туго подпоясывалась ремешком, подчеркивавшим мою тонкую талию. Я обрабатывала отбеливателем свои теннисные туфли, пока они не стали такими белыми, что на них было больно смотреть. Вместо того чтобы первой входить в класс и последней выходить, я поступала наоборот, не обращая внимания на удивленные взгляды одноклассников, когда я срывалась с места, как только прозвенит звонок. Перемену во мне заметили все. Взгляд отца каждый раз мрачнел, останавливаясь на мне, но теперь отец предпочитал держаться от меня на расстоянии. Похоже, он меня боялся – так же как раньше я боялась его. Я была неуравновешенной и дала ему это понять. Я достаточно безумна, чтобы сказать или сделать все, что угодно.

Мальчишки начали преследовать меня, но я не обращала на них внимания. Мне были не нужны ребята, которых привлекали такие девочки, как я. Я бродила по школьным коридорам, высматривая его.

Я и сама чувствовала, что меняюсь. Как будто я разобрала себя на части и собрала из них тот образ, который, по моему мнению, должен был понравиться Рафаэлю. Это было похоже на безумие – черт возьми, должно быть, я и вправду сошла тогда с ума, – но сама себе я казалась нормальной. Нормальнее, чем была все последние годы.

Отец пристально наблюдал за мной. Я чувствовала его испытующий взгляд, но уже не съеживалась под ним. Влюбленность вдохнула в меня новые силы. Я помню один ужин, когда мы сидели за столом, облицованным зеленым в желтую крапинку пластиком, и ели приготовленные матерью гренки с сыром, дольками помидоров и маленькими колбасками. Во время еды отец не расставался с сигаретой – чередовал затяжки с путешествием вилки ко рту. Речь у него получалась прерывистой, похожей на пулеметные очереди.

Мать заполняла болтовней каждую паузу, словно желала показать, какие мы дружные и довольные жизнью. Когда она говорила что-нибудь не то – например, спрашивала про мою новую прическу, – отец ударял кулаком по столу, так что звенели белые небьющиеся тарелки, последнее приобретение матери.

– Не поощряй ее, – шипел он. – Она и так похожа на шлюху.

«А тебе нравится, правда?» – чуть было не сказала я, но сама мысль об этом испугала меня так сильно, что я вскочила. Одно неверное слово, и я снова окажусь в психушке. Даже желание говорить внушало мне ужас.

Я опустила голову и принялась убирать со стола, а когда тарелки были вымыты, то промямлила что-то о домашних заданиях, бросилась к себе в комнату и захлопнула дверь.

Не помню, сколько это продолжалось – надежды, ожидание, поиски. Не меньше двух недель, а может, больше. И однажды, когда я открывала свой шкафчик, вдруг услышала его голос:

– Я искал тебя.

Я замерла, во рту у меня вмиг пересохло. Медленно – так медленно я еще никогда не двигалась – я повернулась и увидела, что он стоит совсем близко, возвышаясь надо мной.

– Ты меня искал?

– А ты искала меня. Признайся.

– О-откуда ты знаешь?

В ответ на мой вопрос он придвинулся еще ближе. Черная кожаная куртка на нем скрипнула – он медленно поднял руку и одним пальцем завел прядь волос мне за ухо. От его прикосновения меня обдало жаром. Как будто кто-то увидел меня впервые. До этой секунды я и не осознавала, как страдаю от своей незаметности. Мне хотелось, чтобы меня видели. Более того, я жаждала его прикосновений, и это желание наполняло меня ужасом. Все, что я знала о сексе, – это боль и унижение.

Я понимала, что чувства, которые он во мне будил, – это опасно, опасно увлекаться мальчиком, который мне не пара. Я должна была отвернуться, отвести взгляд, пробормотать, что все это неправда, но, когда он взял меня за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза, было уже поздно.

В резком свете ламп, освещавших коридор, его лицо казалось жестким. Волосы слишком длинные – как у всех гризеров – и иссиня-черные, а кожа очень смуглая. Но мне было все равно. До встречи с Рафом мне была уготована судьба домохозяйки из пригорода.

Но теперь это было уже невозможно. Только глупцы могут утверждать, что одна секунда не способна изменить жизнь человека. Я хотеланарушить правила. Ради него – все, что угодно.

Он был олицетворением спокойствия. Стоял вплотную ко мне и дерзко улыбался, но я видела, что в нем бушуют те же чувства, что сделали меня другой.

Опасность. Вот что поджидает нас, если мы будем вместе. Я чувствовала это всем своим существом. Но уже ничто не могло остановить меня, с этой минуты чувства, которые мы испытываем теперь, будут стремительно подталкивать нас к друг другу.

– Будь со мной, – сказал он, протягивая руку. – И плюнь на то, что думают они.

«Они» – это все остальные. Мои родители, соседи, учителя и врачи. Одобрения от них я и не ждала, я – такая, какой становилась, – напугала бы их. Да мне и самой было страшно.

Опасность, снова мелькнуло у меня в голове.

– А мы можем никому ничего не говорить? – спросила я и сразу поняла, как глупо прозвучал мой вопрос.

Мой вопрос обидел его, и я ненавидела себя за это. Только потом, когда мы оказались в объятиях друг друга, он показал мне, что такое любовь, страсть и секс, я рассказала ему все – все отвратительные подробности моей уродливой жизни. Он обнимал меня, когда я плакала, и говорил, что не позволит никому меня обидеть. Целовал крошечные созвездия шрамов на моей груди и руках. Он понял.

Несколько месяцев мы молчали и скрывали наши отношения… пока я не поняла, что беременна. Но об этом знала только я.

22

Почему-то считается, что в те годы старшеклассницы не беременели, но это неправда. Такое в этом мире случалось всегда. И подростковый секс существовал во все времена. Все дело в том, что тогда такие, как я, просто исчезали. Оставались лишь намеки и слухи. Девочки однажды просто уезжали – навестить престарелую тетушку или больную кузину, – а затем возвращались, обычно похудевшие и притихшие.

Я любила Рафа – без того умопомрачения, которое испытала при первой встрече, но глубоко и сильно, всем своим существом. Я еще не знала, что любовь – хрупкая вещь и что будущее может измениться в мгновение ока. Однажды, в конце мая, отец пришел вечером домой и с улыбкой – что было для него редкостью – сообщил нам с матерью, что он получил повышение и мы переезжаем в Сиэтл. Он показал нам фотографию дома, который уже купил, и поцеловал мать в щеку. Она была ошеломлена не меньше меня.

Все изменилось в одну секунду.

– Первого июля, – сказал отец. – В этот день мы уезжаем.

Я должна все немедленно рассказать Рафу. Времени переживать или что-то обсуждать не было. Мое будущее – если Раф его не изменит – связано с местом, которое называется холм Святой Анны в Сиэтле.

Рассказывая ему, я испытывала не только страх, но и радостное волнение. А может, это была гордость. Мы это сделали, зачали дитя своей любви. Разве не для этого я жила?

В тот вечер, когда я ему наконец призналась, он крепко обнял меня. Нам было семнадцать и восемнадцать – совсем еще дети. Ему оставалось меньше месяца до окончания школы, а мне больше года. Мы лежали в «нашем» месте, в убежище, которое устроили себе в апельсиновой роще старика Креске. Здесь у нас был старый спальник и подушка. Уходя, мы складывали постель в мешок для мусора и прятали среди живой изгороди. А когда заканчивались уроки, мы неслись сюда, расстилали спальный мешок и забирались в него. Лежали на спинах, обняв друг друга, и смотрели в небо. Воздух был пропитан запахом созревающих апельсинов, плодородной почвы и нагретой солнечными лучами пыли.

– Ребенок, – сказал Раф задумчиво, и я вдруг представила тебя: десять пальчиков на руках, десять на ногах, темные волосики. На мгновение передо мной мелькнула жизнь, о которой я мечтала: жизнь втроем. Но Раф молчал, и в мою душу закрались сомнения. Неужели он мог желать меня такую – ущербную?

– Можно уехать, – сказала я, нарушая молчание. – Туда, куда уезжают в таких случаях девчонки. А когда я вернусь…

– Нет! Это наш ребенок, – яростно запротестовал он. – Мы семья.

Я никого так не любила, как его тогда.

В тот пропитанный запахом апельсинов вечер мы разработали план. Я понимала, что не могу признаться родителям. Будь у них возможность запереть меня и избавиться от ребенка, они бы это сделали. А я не задумываясь бросила бы школу. Тяги к учению у меня не было, и я даже еще не начала осознавать, насколько велик мир и какой долгой может быть жизнь. Дитя своего времени, я хотела быть лишь женой и матерью.

Мы уедем после того, как Раф закончит школу. У него никого нет. Его мать умерла во время родов, а в Южную Калифорнию он приехал с дядей после того, как отец бросил семью. Они были сезонными рабочими. Раф хотел для себя другой судьбы. Мы были наивными и думали, что сможем найти ее вместе.

В день, на который мы назначили свой побег, я ужасно нервничала. За ужином не могла выдавить из себя ни слова. Меньше всего на свете мне хотелось десерта – я не могла проглотить ни кусочка маминого пирога.

– Что это с ней? – спросил отец, хмуро глядя на меня сквозь сизый дым сигареты.

– Домашнее задание, – буркнула я и вскочила, не дожидаясь дальнейших вопросов.

Пока я мыла и вытирала посуду, отец курил сигарету, между затяжками откусывая пирог, а мать занялась вышивкой с каким-то сентиментальным изречением. Я не слышала, чтобы они разговаривали друг с другом, но в этом не было ничего необычного. Кроме того, мое сердце стучало так громко, что я все равно не услышала бы их голоса.

Убедившись, что все сделано как надо, в точном соответствии с отцовскими требованиями, я повесила клетчатое льняное полотенце на металлическую ручку плиты. К этому времени родители переместились в гостиную. Каждый сел на свое любимое место – отец в мягкое кресло с невысокой спинкой, обитое оливково-зеленой мягкой тканью с бахромой внизу, а мать на край кремового дивана. За их спинами темные шторы с абстрактным узором оливкового, белого и красного цвета обрамляли окно, из которого был виден соседний дом.

– Мне сегодня много задали в школе, – сказала я, застыв на пороге гостиной, словно кающийся грешник – пальцы сцеплены, плечи опущены. Я изо всех сил старалась не дать отцу ни малейшего повода для раздражения.

– Тогда иди, – ответил он, прикуривая сигарету от предыдущей.

Я выскочила из комнаты. Закрыла дверь своей спальни и принялась ходить из угла в угол. Ждала, пока они выключат свет. Собранный чемодан лежал под кроватью.

Каждая секунда казалась мне часом. Сквозь тонкие стены я слышала голос Дэнни Томаса, который что-то пел в телевизоре, а из-под двери тянуло дымом отцовских сигарет.

Без десяти десять я услышала, как родители выключили телевизор и заперли дом. Потом выждала еще двадцать минут – достаточно, чтобы мать нанесла на лицо ночной крем, собрала волосы и надела на них сеточку.

Замирая от страха, я разложила на кровати подушки и плюшевых зверей, накрыла их одеялом, потом оделась в темноте. В июне в Южной Калифорнии, куда мы собрались отправиться, ночи бывают холодными. Я надела клетчатую юбку и черный пуловер, распустила волосы, стянула их на затылке в хвост и открыла дверь своей комнаты.

В коридоре было темно. Из-под двери родительской спальни не пробивался свет.

Я кралась по коридору, пугаясь собственных шагов, приглушенных ковровых покрытием. Мне казалось, что меня сейчас остановят, схватят, ударят, но никто меня не преследовал, и дом оставался безмолвным. У двери черного хода, скрещенные планки которой имитировали дверь амбара, я остановилась и оглянулась.

Я мысленно поклялась, что больше сюда не вернусь. Потом увидела свет фар вдалеке и побежала навстречу своему будущему.

Страх подступил, когда закончился в баке бензин. Что мы будем делать? Как мы будем жить? Мне семнадцать, и я беременна; у меня ни школьного аттестата, ни профессии. Рафу восемнадцать, и у него нет ни семьи, ни денег, на которые можно рассчитывать. Денег, что у нас были, хватит лишь на путешествие до Северной Калифорнии. Раф делал единственное, что умел. Он работал на фермах, собирая урожай в зависимости от сезона. Мы жили в палатках, хижинах или щитовых домиках. Годилась любая крыша над головой.

Я помню неизменную усталость, пыль, безденежье и одиночество. Раф не позволял мне работать в моем состоянии, а я и не пыталась. Сидела в лачуге, которая становилась нашим временным домом, и пыталась навести там уют. Мы хотели пожениться. Но сначала я была еще слишком молода, а потом, когда мне исполнилось восемнадцать, мир вокруг стал меняться, сталкивая нас в хаос. Мы убеждали себя, что для тех, кто любит, клочок бумаги не имеет никакого значения.

Мы были счастливы. Я это помню. Я любила твоего отца. И даже когда мы оба начали меняться, я держалась.

В тот день, когда ты родилась – кстати, прямо в поле, в палатке, в долине Салинас, – я была переполнена любовью, которая придавала мне сил. Мы назвали тебя Таллула – потому что знали, что ты будешь особенной, – и Роуз, из-за розовой кожи, нежнее которой я ничего в жизни не видела.

Я любила тебя. И люблю.

Но после родов со мной что-то произошло. Вернулись ночные кошмары – мне снился отец. Сегодня молодым матерям рассказывают о послеродовой депрессии – но в те времена никто об этом не знал, по крайней мере в лагере сезонных рабочих в Салиносе. В нашей маленькой палатке, тесной и пыльной, я с криком просыпалась посреди ночи. Шрамы от ожогов сигаретой словно пульсировали болью. Иногда мне казалось, что я вижу их сквозь одежду. Раф не мог меня понять.

Я стала вспоминать свое безумное состояние – оно возвращалось. Это меня сильно испугало, я замкнулась; я старалась быть хорошей, правильной. Но Раф не хотел видеть меня тихой и послушной; он тряс меня, умолял сказать, что случилось. Однажды, когда он был особенно встревожен, мы поссорились. Это была наша первая настоящая ссора. Раф хотел от меня того, что я ему дать не могла. Он отпрянул от меня – а может, я сама его оттолкнула. Не помню. Как бы то ни было, он выскочил из палатки, а в его отсутствие я совсем расклеилась. Я считала, что я плохая, что я потеряла его и что он меня никогда не любил – разве такую можно любить? Когда Раф наконец вернулся домой, ты лежала на полу, голая и мокрая, и плакала, а я сидела в оцепенении и просто смотрела на тебя. Он назвал меня сумасшедшей, и я… сорвалась. Изо всех сил ударила его по лицу.

Это было ужасно. Вызвали полицию. Они надели на Рафа наручники и увезли и у меня отобрали водительские права. Это был шестьдесят второй год. Я была уже взрослая, сама имела ребенка, но они позвонили моему отцу. В те времена у моей матери даже не было своей кредитной карты. Отец сказал полиции, чтобы меня задержали. Так они и сделали.

Я провела в грязной, вонючей камере тюрьмы много часов. За это время у Рафа взяли отпечатки пальцев и обвинили в нападении (не забывай, я была белой девушкой). Какая-то женщина из социальной службы, с унылым лицом, отобрала тебя у меня; она цокала языком и все время повторяла, какая ты грязная. Я должна была кричать, протягивать руки, требовать дочь, но я сидела, придавленная отчаянием и невыразимой печалью. Я безумна. Теперь я в этом не сомневалась.

Сколько я там просидела? Не знаю. Утром я пыталась сказать полицейским, что солгала и что Раф меня не бил, но они не слушали. Заперли меня «ради моей же безопасности», пока за мной не приехал отец.

Больница, в которую меня поместили на этот раз, была хуже первой. Я должна была кричать, вырываться, царапаться – лишь бы туда не попадать. Не знаю, почему я этого не сделала. Просто шла рядом с матерью, которая вела меня по ступенькам в здание, пахнувшее смертью, спиртом и застарелой мочой.

Дороти сбежала, родила ребенка и была избита своим парнем. Теперь она не разговаривает.

Именно там из моей памяти стали выпадать целые куски – в этом пропахшем лекарствами помещении с решетками и сеткой на окнах.

У меня сохранились воспоминания о больнице, но я не могу о них говорить даже теперь, после стольких лет. Самое страшное – лекарства: элавил от депрессии, хлоралгидрат в качестве снотворного и еще что-то, названия не помню, от тревожного состояния. Электрошок, ледяные ванны… Они говорили, что все это мне на пользу. Сначала я понимала, что это неправда, а потом препарат торазин превратил меня в зомби; глаза стали болеть от яркого света, кожа высохла, появились морщины, лицо опухло. Когда я находила в себе силы встать и посмотреть в зеркало, то понимала, что они правы. Я больна, и мне нужна помощь. Все хотят, чтобы мне стало лучше, а от меня требуется только одно – выздоравливать, быть хорошей девочкой. Перестать ругаться, драться, лгать насчет отца и требовать отдать мне ребенка.

Я пробыла там два года.

Из больницы я вышла совсем другим человеком. Опустошенная – это самое подходящее слово. До того как эти двери захлопнулись за мной, я думала, что знаю, что такое страх. Но я ошибалась. После больницы моя память стала непрочной – время ускользало от меня, а целые куски прошлого я просто не могла вспомнить.

Единственное, что осталось со мной, – любовь. Это была тончайшая нить, мои воспоминания о ней, но они помогли мне выжить. В темноте я цеплялась за свои воспоминания, перебирала их словно четки. Он меня любит. Я снова и снова повторяла эти слова. Я не одна.

И еще у меня была ты.

Я бережно хранила в памяти твой образ – розовую кожу, шоколадные, как у Рафа, глаза и как ты смешно наклонялась вперед, когда пыталась ползти.

Наконец меня отпустили, и я нетвердой походкой шла по двору больницы в одежде, которая казалась мне чужой.

Меня ждала мать. Она нервно стискивала ремешок сумки. На ней было строгое коричневое платье с короткими рукавами, перетянутое в талии тонким поясом, на руках перчатки. Прическа гладкая, будто она надела на голову шапочку для плавания. Поджав губы, мать рассматривала меня сквозь очки.

– Тебе теперь лучше?

Вопрос окончательно лишил меня сил, и я еле выдавила:

– Да. Как Таллула?

Мать недовольно вздохнула. Я не должна была спрашивать.

– Мы сказали, что это наша племянница. Все знают, что мы обратились в суд, чтобы оформить опекунство, и поэтому ты ничего не должна говорить.

– Вы ее у меня отнимаете?

– Посмотри на себя. Твой отец был прав. Ты не можешь воспитывать ребенка.

– Мой отец… – сказала я, и этого было достаточно.

Мать ощетинилась.

– Не начинай все снова. – Она взяла меня под руку, вывела из больницы и посадила в свой новенький небесно-голубой «шевроле-импала». Я могла думать только об одном: как спасти тебя от этого ужасного дома, где живет он. Но я понимала, что действовать нужно с умом. Если я снова облажаюсь, они найдут способ сделать так, чтобы я никогда больше их не беспокоила. Я видела, как это делается – в тех местах, где побывала. Обритые головы и шрамы после операции, пустые глаза и шаркающая походка пациентов, которые пускали слюни и писались.

Дорога домой заняла больше двух часов. Я помню, как смотрела на уходящую вдаль ленту шоссе, понимая, что совсем не знаю этого города. Мои родители жили неподалеку от этой новой странной штуковины под названием «Спейс Нидл», похожей на корабль пришельцев, взгромоздившийся на башню. Мы с матерью больше не обменялись ни словом, пока машина не заехала в гараж.

– Тебе же там помогли, да? – спросила мать, и я увидела проблеск беспокойства в ее глазах. – Врачи говорили, ты нуждаешься в помощи.

Я понимала, что не смогу сказать ей правду – если даже сама буду ее знать.

– Мне лучше, – глухо ответила я.

Но когда я вошла в их новый дом, с мебелью из моей юности, с запахом отцовского лосьона после бриться «Олд Спайс» и его сигарет «Кэмел», мне стало плохо. Я бросилась к кухонной раковине, где меня вырвало.

Увидев тебя после разлуки, я заплакала.

– Дороти, не расстраивай ее, – строго сказала мать. – Она тебя не знает.

Она не позволила прикоснуться к тебе. Казалось, она была уверена, что отравивший меня яд каким-то образом передастся тебе. Разве я могла возражать?

Ты выглядела счастливой рядом с ней, а она улыбалась тебе и даже смеялась. Я не помнила ее такой. У тебя была своя комната и много игрушек, и мать баюкала тебя, укладывая спать. В свою первую ночь дома я стояла на пороге твоей комнаты, смотрела и слушала, как она поет тебе колыбельную.

Потом почувствовала, что подошел отец – на меня словно повеяло холодом. Он приблизился вплотную, положил руку мне на бедро и прошептал прямо в ухо:

– Она будет красоткой. Твоя маленькая нелегальная эмигрантка.

Я резко обернулась:

– Не смей даже смотреть на мою дочь.

Он ухмыльнулся:

– Я буду делать все, что захочу. Разве ты этого еще не поняла?

Я закричала, охваченная яростью, и оттолкнула отца от себя. Глаза его широко раскрылись – он потерял равновесие. Отец протянул ко мне руки, но я отпрянула, а он покатился вниз по деревянной лестнице, ударяясь о ступени и ломая балясины. А я стояла и смотрела. Когда он замер внизу, я спустилась и встала рядом. На затылке у него сочилась кровь.

Меня словно окутал холодный серый туман, отрезая от остального мира. Я опустилась перед ним на колени, прямо в лужицу крови.

– Я тебя ненавижу, – прошептала я, надеясь, что это последние слова, которые он слышит в своей жизни. Потом услышала голос матери и подняла голову.

– Что ты наделала? – Ты спала у нее на руках, и даже ее крик тебя не разбудил.

– Он мертв, – сказала я.

– О боже! Уинстон! – Мать бегом вернулась в комнату, и я услышала, что она звонит в полицию.

Я побежала за ней и схватила за руку, когда мать вешала трубку.

– Тебе помогут, – сказала она.

Помогут.

Я знала, что это значит. Электрошок, ледяные ванны, зарешеченные окна и лекарства, от которых забываешь все и всех.

– Отдай ее мне, – взмолилась я.

– С тобой она не будет в безопасности. – Мать крепче обняла тебя. Я понимала, что она хочет тебя защитить, и мне стало так больно, что я едва не задохнулась от боли.

– Почему ты так никогда не защищала меня?

– Как?

– Ты знаешь как. Ты знаешь, что он со мной сделал.

Она покачала головой и что-то пробормотала, но я не расслышала. Потом произнесла очень тихо:

– Я ее защищу.

– Меня ты не защитила.

– Нет, – сказала она.

Я слышала приближающийся звук сирен.

– Отдай ее мне, – снова взмолилась я, понимая, что уже поздно. – Прошу тебя.

Мать покачала головой.

Они меня арестуют, если найдут здесь. Теперь я убийца. Моя собственная мать вызвала полицию, и, Бог свидетель, она не будет меня защищать.

– Я вернусь за ней, – пообещала я. Из моих глаз текли слезы. – Я найду Рафа, и мы вернемся.

Выбежав из родительского дома, я укрылась во дворе, под гигантским рододендроном. Появилась полиция, следом приехала «скорая помощь», собрались соседи.

Я думала, что должна ненавидеть себя – убийцу, – но не чувствовала ничего кроме радости. Он мертв! По крайней мере, я спасла тебя от него. Мне хотелось спасти тебя и от моей матери, но, честно говоря, я и сама не знала, смогу ли вырастить тебя одна. Я была никто – ни работы, ни денег, ни школьного аттестата.

Чтобы стать семьей, нам с тобой был нужен Раф.

Раф. Его имя стало для меня всем – религией, мантрой, целью.

Я вышла на Ферст-авеню и подняла руку. Рядом со мной остановился автобус «фольксваген» с наклейками в виде цветов, и водитель спросил, куда мне нужно.

– Салинас, – ответила я. Ничего другого мне не пришло в голову. Последнее место, где я видела Рафа.

– Садись.

Я села. Забралась в автобус и стала смотреть в окно и слушать музыку из трескучего радиоприемника. «В дуновении ветра».

– Травку будешь? – спросил водитель, и я подумала: «А почему бы и нет?»

Говорят, марихуана не вызывает зависимости. Только не в моем случае. Выкурив первую сигарету, я уже не могла остановиться. Мне было необходимо спокойствие, которое давал наркотик. Именно с этого времени я стала вести жизнь вампира: бодрствовала по ночам, все время под кайфом, спала на грязных матрасах с мужчинами, которых не помню. Но везде, куда бы я ни приезжала, я спрашивала о Рафе. В каждом городе Калифорнии я на попутках добиралась до окрестных ферм и на ломаном испанском расспрашивала рабочих, показывая единственную сохранившуюся у меня фотографию; они смотрели на меня с опаской.

Я бродяжничала несколько месяцев, пока не оказалась в Лос-Анджелесе. Оттуда я добралась на попутках до ранчо «Фламинго» и увидела дом, в котором выросла. А потом пошла к дому Рафа. Я никогда там не была, и поэтому поиски отняли у меня много времени. Я не надеялась его там найти, и не ошиблась. Тем не менее дверь мне открыли.

Его дядя. Я поняла это сразу же, как только его увидела. У него были такие же темные глаза, как у Рафа – твои глаза, Талли, – и такие же волнистые волосы. Мне он показался невероятно старым: морщинистый и поблекший за годы тяжелой работы под палящим солнцем.

– Дороти Харт, – сказала я, вытирая вспотевший лоб.

Он сдвинул на затылок потрепанную шляпу из соломы.

– Знаю. Вы отправили его в тюрьму. – Он говорил с сильным акцентом.

Что я могла на это возразить?

– Вы знаете, где Раф?

Он смотрел на меня так долго, что мне стало нехорошо. Потом махнул заскорузлой ладонью, приглашая в дом.

В моем сердце расцвела надежда – совсем чуть-чуть, – и я взбежала по неровным ступенькам крыльца и прошла в чистый, погруженный в полумрак дом, в котором пахло лимонами, жареным мясом и чем-то еще, возможно сигарами.

Около маленького, в пятнах сажи камина старик остановился. Плечи его поникли.

– Он вас любил.

В темных печальных глазах старика я увидела Рафа, и мое сердце сжало словно тисками. Как рассказать этому человеку о моем позоре – о том, что все эти годы меня держали на цепи, будто животное.

– Я тоже его люблю. Да, люблю. Я знаю, он думает, что я сбежала, но…

И тут до меня дошло.

Вас любил. Любил.

Я покачала головой. Не хотела слышать, что еще он скажет.

– Он вас искал. Долго.

Я заморгала, сдерживая слезы.

– Вьетнам, – наконец произнес старик.

Только теперь я заметила на каминной полке флаг, сложенный в маленький треугольник и помещенный в рамку.

– Мы даже не смогли похоронить его в земле, которую он любил. От него почти ничего не осталось.

Вьетнам. Я не могла представить, что он отправился туда, мой Раф, с длинными волосами, ослепительной улыбкой и нежными руками.

– Он знал, что вы будете его искать, и попросил передать вот это.

Старик вытащил из-за рамки с флагом обычный тетрадный листок – на таких обычно пишут в старших классах школы. Листок был сложен в маленький квадратик. От времени и пыли бумага стала желтой, как табак.

Дрожащими руками я развернула листок.

«Querida  [24], – прочла я, и мое сердце остановилось. Я была готова поклясться, что слышу голос Рафа и чувствую запах апельсинов. – Я люблю тебя, и всегда буду любить. Я вернусь, найду тебя, и мы вместе с Таллулой начнем все сначала. Жди меня, querida, как я жду тебя».

Я посмотрела на старика и увидела в его глазах отражение своей боли. Я сжала пальцами записку – она казалась мне очень хрупкой, как пепел, – и, спотыкаясь, молча вышла из дома. Я шла, пока не стемнело, но и потом не остановилась, а продолжала идти.

На следующий день, на митинге протеста в Лос-Анджелесе, я все еще плакала. Мои слезы смешались с пылью и грязью, превратившись в раскраску утраты. Я стояла посреди огромной толпы – там были в основном молодые люди вроде меня, не меньше тысячи, – слышала, как они скандируют лозунги, протестуя против войны, и это глубоко потрясло меня. Люди там умирают!Гнев, который всегда жил во мне, теперь нашел выход.

В тот день меня арестовали в первый раз.

Я опять начала терять счет времени. Пропадали дни, недели, даже месяцы. Теперь я знаю, что это из-за наркотиков. Марихуана, ЛСД. Тогда ничего не казалось мне опасным – так я хотела отключиться и обо всем забыть.

Ты преследовала меня, Талли; ты и твой отец. Вы мерещились мне в потоках горячего воздуха, поднимающихся от голой земли в коммуне Мохаве, где я жила. Я слышала твой плач, когда мыла посуду или набирала воду в резервуаре. Иногда мне казалось, что твоя маленькая ладошка касается моей руки, и я вздрагивала и кричала от страха. Мои друзья просто смеялись, предупреждали насчет злоупотребления наркотиками и думали, что ЛСД мне поможет.

Оглянувшись назад – когда наконец я пришла в себя, – я подумала, что это естественно. Шестидесятые годы, а я была почти ребенком, пережившим домогательства и унижения. Я думала, это моя вина. Неудивительно, что наркотики полностью поглотили меня. Я превратилась в щепку, которую несет поток в холодной реке. Все время под кайфом.

Но однажды ночью, когда жара особенно донимала меня, мне приснился отец. В моем кошмаре он был жив и приходил к тебе. Если в моей жизни появлялся ночной кошмар, избавиться от него было уже невозможно. Не помогал ни секс, ни наркотики, ни медитация. В конце концов я не выдержала. Сказала одному парню – мы называли его Винни-Пухом, – что буду ублажать его всю дорогу до Сиэтла, и он отвез меня домой. Я назвала ему адрес. Потом я помню, как мы впятером сидим в стареньком «фольксвагене», который мчится на север, и, окутанные облаком сладкого дыма, подпеваем «Дорз». Мы останавливались у дороги, готовили в чугунной кастрюльке на открытом огне шоколадное печенье с марихуаной, принимали ЛСД.

Ночные кошмары становились все ужаснее. Я начала видеть Рафа и при свете дня, начала думать, что меня преследует его призрак. Я слышала его голос, называвший меня шлюхой и плохой матерью. Я все время плакала во сне.

А однажды я проснулась, все еще под кайфом, и обнаружила, что мы стоим напротив дома моей матери. Микроавтобус был припаркован наполовину на дороге, а наполовину на тротуаре. Вряд ли кто-то из нас помнил, как мы сюда приехали. Я выбралась из автобуса и спрыгнула на тротуар. Я знала, что плохо выгляжу и плохо пахну, но что тут можно было сделать?

Нетвердой походкой я перешла дорогу и вошла в дом.

Ты сидела на кухне и играла ложкой. Я открыла раздвижную дверь и вошла. Где-то наверху зазвенел звонок.

– Это дедушка, – сказала ты, и я почувствовала, как внутри меня поднимается волна ярости. Неужели он жив? И что он с тобой сделал?

Я бросилась наверх, ударяясь о стены, звала мать. Она была в своей комнате, вместе с отцом. Он лежал на двуспальной кровати, похожий на труп. Лицо обвисшее, серое, на подбородке струйка слюны.

– Он еще жив? – крикнула я.

– Парализован, – ответила мать, поднимаясь.

Я хотела сказать матери, что забираю тебя. Но я была вне себя, мысли у меня путались. Я ринулась вниз и схватила тебя на руки.

Мать побежала за мной.

– Он парализован, Дороти Джин. Я сказала полиции, что у него удар, клянусь! Тебе нечего бояться. Никто не знает, как на самом деле все произошло. Можешь остаться.

– Твой дедушка может ходить? – спросила я тебя.

Ты покачала головой и сунула палец в рот.

Но я продолжала прижимать тебя к себе и никак не могла отпустить. Я представила свое искупление, представила, как мы начнем все сначала. Представила жизнь с оградой из штакетника, трехколесными велосипедами и собраниями «Хранительниц очага»  [25].

Я взяла тебя.

И чуть не убила, позволив съесть шоколадное печенье с марихуаной.

И мне даже не пришло в голову отвезти тебя в больницу, когда ты начала отключаться. Это сделал Винни-Пух.

– Не знаю, Дот. Похоже, слишком много травки для ребенка. Она какая-то зеленая.

Я отвезла тебя в отделение неотложной помощи и сказала, что ты нашла соседскую заначку. Впрочем, никто мне не поверил.

Позже, когда ты заснула, я пробралась к тебе в палату и прикрепила к твоей рубашке записку с именем и телефоном моей матери. Ничего другого я придумать не могла. Наконец до меня дошло: я тебя не заслужила.

Тогда я поцеловала тебя и ушла.

Готова поспорить, ты ничего этого не помнишь. Надеюсь, что не помнишь.

После этого и началось мое падение. Время стало эластичным, как резина. Марихуана и барбитураты затуманили мне мозги и лишили возможности заботиться о чем бы то ни было. Шесть лет я провела в коммунах, в разрисованных школьных автобусах, голосуя на обочинах дорог. И по большей части под кайфом, так что даже не понимала, где нахожусь. Я добралась до Сан-Франциско. Это был эпицентр. Секс. Наркотики. Рок-н-ролл. Я почти ничего не помню до того момента, как однажды выглянула в грязное окно автобуса по пути на митинг и увидела «Космическую иглу».

Только тогда до меня дошло, что мы уже не в Калифорнии.

– Стой! Здесь живет мой ребенок! – закричала я.

Мы остановились перед домом моей матери. Я понимала, что не должна выходить из автобуса, что тебе будет лучше без меня, но я была под кайфом, и мне было плевать.

Я выбралась из автобуса, а за мной облако дыма от марихуаны, которое окутывало меня, защищало. Я подошла к парадной двери и громко постучала. Потом попыталась стоять прямо. Попытка оказалась настолько неудачной, что я не могла удержаться от смеха. Я плохо соображала, и…

3 сентября 2010 г., 18:15

Бип-бип…

Сквозь воспоминания Дороти пробивался какой-то шум, возвращая к реальности. Она так глубоко погрузилась в свою историю, что не сразу поняла, что происходит. Сигнал тревоги.

Она вскочила:

– Помогите! Сюда, кто-нибудь! Пожалуйста! Кажется, у нее останавливается сердце. Пожалуйста! Быстрее! Кто-нибудь, спасите мою дочь!

Меня окружает яркий, всепроникающий свет, словно я лежу внутри звезды. Рядом я слышу дыхание Кейт. В воздухе плывет запах лаванды.

– Она здесь… здесь, – говорю я, потрясенная самой мыслью, что мать пришла ко мне.

Я слушаю ее голос, пытаюсь вникнуть в смысл ее слов. Что-то о фотографии, а одно слово – querida– я вообще не поняла. Все это казалось бессмысленным. Просто смесь звуков и пауз. И голос, одновременно забытый и навечно отпечатавшийся в моей душе.

А потом я услышала что-то еще. Звук, казавшийся чужим в этом прекрасном месте. Гудок.

Нет, писк. Как самолет высоко в небе или комар, жужжащий у самого уха.

Потом шаркающий звук. Как от обуви на толстой подошве. Щелчок закрывающейся двери.

Но здесь нет двери. Ведь так?

Возможно.

Сигнал тревоги не умолкает.

– Кейти?

Я оглядываюсь и вижу, что рядом никого нет. Мне холодно, по телу пробегает дрожь. Что случилось? Что-то меняется…

Я изо всех сил пытаюсь сосредоточиться, заставить себя увидеть, где я нахожусь, – и понимаю, что лежу в больничной палате, подключенная к аппаратуре. Постепенно надо мной проступает какая-то решетка. Звукоизолирующая плитка. Белый пористый потолок с серыми дырочками. Как пемза или старый бетон.

И вдруг я возвращаюсь в свое тело. Я лежу на узкой кровати с металлическими поручнями, которые изгибаются, словно угорь и сверкают серебром. Я вижу рядом с собой мать. Она что-то кричит о своей дочери – обо мне, – а потом отходит. Появляются врачи и медсестры, они оттесняют ее.

Все аппараты вдруг замолкают и словно смотрят на меня, выжидая. Их округлые контуры становятся угловатыми. Они о чем-то перешептываются, но слов я разобрать не могу. Зубчатая зеленая линия прочерчивает черное квадратное лицо, которое улыбается, потом хмурится и гудит. Рядом со мной что-то ухает и чмокает.

Боль пронзает грудь – настолько стремительно, что я не успеваю позвать Кейт.

Потом зеленая линия выпрямляется.

23

3 сентября 2010 г., 18:26

– Она же умерла. Почему мы еще здесь?

Мара повернулась к Пакстону. Он сидел на полу комнаты для родственников, вытянув скрещенные длинные ноги. Рядом с ним лежала груда разноцветных упаковок от еды – печенья, пирожных, картофельных чипсов и шоколадных батончиков; он покупал все, чем был заполнен торговый автомат рядом с лифтом. И отправлял Мару к отцу за деньгами. Она нахмурилась.

– Ну что ты на меня так смотришь? Я видел по телевизору, если на мониторе прямая линия, значит, человеку конец. Твой отец еще десять минут назад прислал тебе эсэмэску, что у нее остановилось сердце. Потом врач сказал, что хочет поговорить. Известно, о чем. Ей хана.

Мара смотрела на Пакстона, и ей казалось, что она впервые видит его при дневном свете. Словно зажглись огни в театре, который в темноте казался волшебным. Бледная кожа, колечки в бровях, ногти с черным лаком, грязь на шее.

Мара стремительно вскочила и едва не упала, потеряв равновесие, потом выпрямилась и выбежала из комнаты. В боксе у Талли доктор Бивен говорил Джонни:

– Нам уже не раз удавалось стабилизировать ее состояние. Активность мозга зафиксирована, но ничего определенного мы сказать не можем, пока она не очнется. – Он помолчал. – Если очнется.

Мара прижалась спиной к стене. Отец и бабушка стояли рядом с врачом. Дороти чуть в стороне – руки скрещены на груди, губы крепко сжаты.

– Мы начали повышать температуру тела, выводить пациентку из комы, но это долгий процесс. Завтра снова соберем консилиум, чтобы оценить прогресс. Выключим аппарат искусственной вентиляции и посмотрим, что произойдет.

– Она умрет, когда вы отключите ее от аппарата? – спросила Мара, удивляясь своей решимости. Все присутствующие посмотрели на нее.

– Иди сюда, – сказал отец. Мара увидела, что он не привел в палату ее братьев.

Она осторожно приблизилась к нему. Он были в ссоре так давно, что теперь казалось странным обращаться к нему за поддержкой, но, когда отец поднял руку, она прижалась к нему, и на долю секунды все эти ужасные годы словно исчезли.

– Честно говоря, мы не знаем, – ответил доктор Бивен. – При травмах головного мозга прогнозы делать сложно. Она может очнуться и дышать самостоятельно, а может дышать самостоятельно, но не очнуться. Или не сможет дышать без аппарата. Когда закончится действие лекарств, температура тела вернется в норму, мы точнее оценим активность работы мозга. – Он скользнул взглядом по их лицам. – Как вы знаете, ее состояние было очень нестабильным. Несколько раз останавливалось сердце. Это не показатель ее шансов, но это вызывает тревогу. – Он закрыл карточку пациента. – Встретимся завтра и снова все обсудим.

Мара посмотрела на отца.

– Я хочу привезти ее плеер… Тот самый, что дала ей мама. Может, если Талли услышит музыку… – Она умолкла. Надежда такая опасная вещь, такая эфемерная и хрупкая, что не укладывается в рамки произнесенных вслух словесных конструкций.

– Девочка моя, – сказал отец, стискивая ее плечо.

Мара вдруг вспомнила, какой защищенной всегда чувствовала себя, когда была «его девочкой».

– Помнишь, как они веселились под «Танцующую королеву»? – Она попыталась улыбнуться. – Им было так хорошо.

– Помню. – Голос у него дрожал. Мара поняла, что у отца перед глазами та же картина: мама и Талли сидят рядышком на террасе, даже когда все стало совсем плохо и мама была бледной и прозрачной, как лист бумаги, и слушают музыку восьмидесятых и подпевают. Отец на секунду отвернулся, затем с улыбкой посмотрел на Мару. – А швейцар пустит тебя в ее квартиру?

– У меня есть ключ. Мы с Паксом съездим и привезем плеер. Потом… – она посмотрела ему в глаза, – можем поехать домой. Если ты не возражаешь.

– Возражаю? Мы вернулись на Бейнбридж ради тебя, Мара. После того как ты ушла, я каждую ночь оставлял свет включенным.

Час спустя Мара с Паксом сидела в такси, которое двигалось в сторону набережной.

– Мы что, нанялись? – спросил Пакс, развалившись на сиденье рядом с ней. Он обнаружил торчавшую из воротника черной футболки нитку и тянул за нее, наматывая нить на палец, пока воротник совсем не отвис.

За восемь кварталов, которые они проехали, Пакстон задавал Маре этот вопрос не меньше десяти раз.

Она не отвечала.

– Я хочу есть, – бубнил он. – Сколько денег тебе дал твой старик? Может, остановимся по пути у закусочной и купим гамбургер?

Мара не смотрела на него. Оба прекрасно знали, что денег, которые дал отец, хватит на гамбургер и что Пакстон потратит все, до последнего цента.

Такси остановилось перед домом Талли. Мара наклонилась вперед, расплатилась с водителем и вслед за Пакстоном вышла из машины. Ее окутал прохладный вечерний воздух. Синее небо постепенно темнело.

– Не понимаю, зачем это нужно. Все равно она ни черта не слышит.

Мара махнула рукой швейцару, который при виде их с Пакстоном нахмурился – как и почти все взрослые. Потом повела Пакса через мраморный вестибюль к облицованному зеркалами лифту. На последнем этаже они вышли из кабинки и направились к квартире Талли.

Мара отперла замок и распахнула дверь. Тишина внутри была непривычной. У Талли всегда звучала музыка. Включив свет, Мара пошла по коридору.

В гостиной Пакс взял стеклянную статуэтку и принялся вертеть в руках. Мара чуть не сказала: «Осторожно, это авторская работа», но вовремя прикусила язык. Критика Пакса никогда не доводила до добра. Он был чувствительным, даже нетерпимым и заводился с пол-оборота.

– Я голодный, – сказал Пакс. Ему уже стало скучно. – Кажется там, в конце квартала, «Рэд Робин»? Чизбургер тоже подойдет.

Мара с готовностью протянула ему деньги, лишь бы поскорее остаться одной.

– Тебе принести что-нибудь?

– Нет. Не хочу.

Пакс схватил выданную Джонни двадцатку. Когда он ушел и в квартире снова стало тихо, Мара подошла к кофейному столику с разбросанными стопками почты. На полу рядом с ним лежал последний номер журнала «Стар», раскрытый на той самой статье.

Колени у Мары подогнулись. Вчера вечером Талли читала журнал перед тем, как сесть в машину. Вот оно, доказательство.

Мара отвела взгляд от этой улики своего предательства и двинулась дальше. Увидев, что станция для «айпода» в гостиной пуста, Мара прошла в спальню Талли и огляделась. Рядом с кроватью тоже ничего. Тогда она заглянула в большую гардеробную Талли и замерла.

Вот, примерь это, Мара. Ты в нем как принцесса. Я люблю наряжаться, а ты?

Ощущение вины клубилось вокруг нее, словно черный дым. Мара вдыхала его запах, чувствовала, как он касается ее обнаженной кожи, вызывая мурашки. Она опустилась на пол – ноги отказывались ее держать.

Он тебя погубит. Последние слова, сказанные Талли в тот ужасный декабрьский вечер, когда Мара предпочла Пакса всем остальным, кто ее любил. Она закрыла глаза, вспоминая. Неужели прошло всего девять месяцев с тех пор, как папа и Талли ворвались в ее комнату в общежитии? Казалось, что минула целая жизнь. Пакстон взял ее за руку и увел в снежную ночь, смеясь… смеясь и называя их…

…Ромео и Джульетта.

Поначалу это выглядело очень романтично: «мы против них». Мара бросила колледж и переехала в запущенную квартиру, которую Пакстон снимал с шестью другими молодыми людьми. Она располагалась на пятом этаже в кишащем крысами доме без лифта на Пайонир-сквер. Но ей тогда было безразлично, что электричество и горячая вода в квартире бывали редко, а спуск в унитазе не работал. Главное, что Пакстон любил ее и они могли провести ночь вместе, приходить и уходить, когда им захочется. Ее не волновало, что у него нет ни денег, ни работы. Когда-нибудь его стихи сделают их богатыми. Кроме того, у Мары были деньги. Она положила на счет в банке все, что ей подарили в честь окончания школы. Во время учебы в колледже отец давал ей достаточно денег, и она не трогала свои сбережения.

Все начало меняться, когда банковский счет Мары опустел. Пакстон решил, что марихуана – «отстой», а метамфетамин, а иногда и героин – это «то, что надо». Из кошелька Мары стали исчезать деньги – так, по мелочи. Она никогда не была на сто процентов уверена, что это дело рук Пакса, но деньги всегда кончались быстрее, чем она рассчитывала.

Мара все время работала. Пакстон не мог, да и не стремился удержаться на одном месте, потому что ночи ему были нужны для того, чтобы читать свои стихи в клубах, а дни, чтобы сочинять их. Она была счастлива в роли его музы. Первой ее работой стало место ночного портье в убогом отеле, но это продлилось недолго. Потом Мара меняла одну работу за другой, нигде не задерживаясь.

Несколько месяцев назад, в июне, Пакстон вернулся поздно ночью из клуба под кайфом и сказал, что с Сиэтлом «покончено». Они собрали пожитки и на следующий день уехали с одним из новых друзей Пакстона в Портленд, где поселились в грязной, обшарпанной квартире вместе с тремя другими жильцами. Через неделю Мара устроилась в «Черную магию». Работа в книжном магазине отличалась от всего, чем ей приходилось заниматься прежде. Хотя по большому счету ничего не изменилось – весь день на ногах, обслуживаешь всяких ублюдков, домой приходишь поздно, получаешь гроши. Так прошло несколько месяцев.

И лишь десять дней назад Мара по-настоящему осознала, как ненадежна ее жизнь с Пакстоном.

В тот вечер она пришла домой и увидела приколотое к двери квартиры извещение о выселении. Толкнув незапертую дверь – замок был сломан, еще когда они въезжали, а комендант так и не удосужился его починить, – Мара увидела, что все жильцы сидят на полу в гостиной и передают друг другу кальян.

– Нас выселяют, – сказала она.

Ответом ей был дружный смех. Пакстон раскачивался из стороны в сторону и смотрел на нее остекленевшим, несфокусированным взглядом.

– У тебя есть работа…

Целыми днями Мара ходила словно в тумане; ее страх напоминал айсберг, холодный и твердый. Ей было страшно оказаться бездомной. Она видела уличных мальчишек в Портленде, которые попрошайничали, спали на ступенях крыльца на грязных одеялах, рылись в мусорных баках в поисках еды, а деньги тратили на наркотики.

И рядом не было никого, с кем можно было бы поделиться своим страхом. Ни мамы, ни близкой подруги. От осознания этого она чувствовала себя еще более одинокой.

А потом вспомнила слова Талли: «Я могу только любить тебя».

Эта мысль прочно засела в голове, и избавиться от нее было невозможно. Сколько раз Талли предлагала ей помощь? «Я не сужу людей. Я знаю, как трудно оставаться человеком».

Теперь Мара знала, куда идти.

На следующий день, ничего не сказав Пакстону, она позвонила на работу, сказалась больной, взяла последние несколько долларов и купила билет на автобус до Сиэтла.

У квартиры Талли Мара появилась в начале восьмого вечера. Долго стояла перед дверью, минут пятнадцать, не меньше, пытаясь собраться с духом и постучать. Наконец она решилась.

Никто ей не открыл.

Мара сунула руку в карман и достала запасной ключ. Отперла замок и вошла в квартиру. В квартире было тихо. Везде горел свет, а в гостиной тихо звучала музыка – из плеера Талли. Мара узнала песню – «Алмазы и ржавчина», – эту песню записала для Талли мама, когда заболела. Их песню. Талли-и-Кейт. Интересно, Талли когда-нибудь слушала что-то другое?

– Талли?

Крестная вышла из спальни, похожая на бродяжку – спутанные волосы, мешком висящая одежда, потухшие глаза.

– Мара, – сказала она и остановилась. Вид у нее был странный. Руки дрожат, лицо бледное. Она все время моргала, как будто не могла сфокусировать взгляд.

Она под кайфом. За последние два года Маре часто приходилось видеть людей в таком состоянии.

Мара сразу же поняла, что Талли не сможет ей помочь, эта Талли, которая едва держится на ногах.

И все же Мара попыталась. Просила, умоляла, уговаривала дать ей денег.

Талли была ласковой, и глаза ее наполнились слезами, но в конце концов она отказала.

От обиды и разочарования Маре хотелось плакать.

– Мама говорила, что я могу на тебя рассчитывать. Когда она умирала, она сказала, что ты мне поможешь и будешь любить меня, несмотря ни на что.

– Я пытаюсь, Мара. Я хочу тебе помочь…

– Если я буду делать то, что ты хочешь. Пакстон был прав! – Последние слова Мара выкрикнула.

Не дождавшись ответа Талли, она выбежала из квартиры. И только на автовокзале в центре Сиэтла, сидя на холодной скамье, поняла, как разрешить свою проблему. Перед ней лежал один из тех журналов, которые рассказывают о знаменитостях. Он был открыт на статье о Линдсей Лохан, которая во время испытательного срока после лечения попала в аварию на своем «мазератти». Заголовок гласил: «ЗВЕЗДА СОРВАЛАСЬ ВСЕГО ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ПОСЛЕ ВЫХОДА ИЗ РЕАБИЛИТАЦИОННОГО ЦЕНТРА».

Мара подобрала журнал, набрала телефон «горячей линии» и сказала: «Я Мара Райан, крестная дочь известной телеведущей Талли Харт. Сколько вы заплатите за историю о ее проблемах с наркотиками?» Она произнесла эти слова и почувствовала, как у нее похолодело внутри. Иногда сразу понимаешь, что поступил подло, совершил недостойный поступок.

– Мара? Посмотри-ка на это.

Голос доносился словно издалека. Она медленно приходила в себя, вспоминая, где находится: на полу в гардеробной Талли.

Ее крестная мать в больнице. В коме. Мара пришла сюда, чтобы найти «айпод» с любимыми песнями Талли, надеясь – всего лишь робко надеясь, – что музыка пробьется сквозь тьму и поможет ей очнуться.

Мара медленно повернулась и увидела Пакстона, который в одной руке держал недоеденный гамбургер, а другой рылся в шкатулке с драгоценностями Талли.

– Пакс…

– Нет, правда. Ты посмотри! – Он показал ей большую бриллиантовую серьгу. Даже здесь, в темной гардеробной, она сверкала всеми цветами радуги.

– Положи на место, Пакстон, – бесцветным голосом сказала Мара.

Он улыбнулся своей ослепительной улыбкой.

– Брось! Твоя крестная даже не заметит. Подумай только, Мара, мы можем поехать в Сан-Франциско, как и мечтали. Ты же знаешь, что у меня творческий застой. Это все из-за денег, из-за того, что их у нас просто-напросто нет. Как я могу сочинять, если ты на работе и тебя весь день нет рядом? – Он шагнул к ней, протянул руки, притянул к себе, призывно прижался к ее бедрам. Его ладони скользнули по спине Мары, сжали ягодицы. – Это может стать нашим будущим, Мара. – Его вызывающий взгляд пугал ее.

Мара высвободилась из его объятий и отступила. Кажется, впервые за все время она заметила его нагловатый взгляд, презрительную усмешку на тонких губах, изнеженные в безделье белые руки, вызов в его одежде.

Он вынул из мочки уха череп из черненого серебра и вставил на его место бриллиантовую сережку Талли.

– Пойдем!

Пакстон был так уверен в ней, нисколько не сомневался, что Мара не выдержит его напора. А разве могло быть иначе? С самого начала так всегда и было. В приемной доктора Блум она встретила красивого юношу, начинающего поэта с изрезанными запястьями, который обещал избавить ее от мук. Он позволял ей плакать в его объятиях, говорил, что его песни и стихи изменят ее жизнь. Объяснял, что резать себя – это нормально, и не просто нормально, а прекрасно. Она покрасила волосы, потом обрилась наголо, выбелила лицо. Потом ринулась за ним в пропасть, покинув привычный мир, и позволила тьме соблазнить и поглотить себя.

– Почему ты меня любишь, Пакс?

Он посмотрел на нее.

Маре казалось, что ее сердце висит на серебряном крючке.

– Ты моя муза, ты же знаешь. – Он лениво улыбнулся и снова принялся рыться в шкатулке с драгоценностями.

– Но ты уже давно ничего не пишешь.

Пакс повернулся к ней. Она видела, как вспыхнули гневом его глаза.

– Что ты об этом знаешь?

И ее сердце сорвалось с крючка, полетело вниз. Мара вспомнила о любви, в которой она выросла. О том, как родители любили друг друга и своих детей. Она шагнула вперед, испытывая странное ощущение, словно освобождалась и одновременно становилась взрослой. Она вспомнила вид, открывавшийся из гостиной их дома на острове Бейнбридж, и вдруг почувствовала острую тоску по той, прежней жизни, по девочке, которой она когда-то была. Дом по-прежнему ждал ее – там, на другой стороне залива.

Тяжело вздохнув, Мара произнесла его имя.

Пакс посмотрел на нее: раздражение заострило его подбородок, сделало взгляд мрачным. Она знала, как он не любил, когда она ставила под сомнение его талант. Но если подумать, ему вообще не нравилось, когда Мара задавала вопросы. Больше всего он любил ее, когда она была тихой, пришибленной и резала себе руки. Что же это за любовь?

– Да?

– Поцелуй меня, Пакс, – попросила Мара, придвигаясь ближе, чтобы он мог обнять ее.

Пакстон легко коснулся губами ее губ, но Мара притянула его к себе и ждала, что поцелуй затянет ее, как это бывало всегда.

Ничего не произошло.

И тогда она поняла, что отношения могут заканчиваться без скандалов, слез и сожалений. Они заканчиваются в молчании. Это испугало ее – неожиданный вывод, обнаживший всю глубину ее одиночества. Неудивительно, что она столько лет бежала от него.

Мара знала, как сильно страдал Пакс из-за смерти сестры и от того, что его бросили родители. Он иногда плакал во сне, а слушая некоторые песни, становился мрачным, как туча. Мара знала, что когда он слышал имя сестры – Эмма, – у него начинали дрожать руки. В глубине души он был не только поэт, гот или даже вор. В нем было или когда-нибудь будет нечто большее. Но теперь ей до этого не было дела.

– Я любила тебя, – сказала Мара.

– И я тебя люблю. – Он взял ее за руку и повел за собой к выходу.

Неужели любовь – вернее, прощание с ней – это так больно?

– Я кое-что забыла. – У входной двери Мара остановилась и высвободила руку. – Подожди меня внизу.

– Хорошо. – Пакс подошел к лифту и нажал кнопку.

Мара вернулась в квартиру и закрыла за собой дверь. Потом, после секундного – не больше – колебания заперла замок.

Пакс вернулся за ней – барабанил в дверь, звал, кричал. Слезы жгли ей глаза, и она не сдерживала их, пока он не крикнул:

– Ну и черт с тобой, фальшивая сука!

Мара услышала его удаляющиеся шаги, но продолжала сидеть на полу, прижавшись спиной к двери. Когда все стихло, она закатала рукав и сосчитала крошечные белые шрамы на внутренней поверхности руки. Что, черт возьми, ей теперь делать?

Мара нашла «айпод» и вместе с переносной док-станцией положила в хозяйственную сумку. Потом медленно прошлась по квартире, вспоминая тысячи мелочей, связанных с Талли. Нашла мамин дневник и тоже сунула в сумку. На будущее.

Когда гнетущая тишина – без веселого смеха и непрерывной болтовни Талли – стала невыносимой, Мара вышла из квартиры и пешком направилась к паромной переправе. Она села в одной из кабинок, достала «айпод», вставила в уши наушники и включила музыку. И Элтон Джон запел ей: «До свидания… желтая кирпичная дорога…»

Мара повернула голову и стала смотреть на черные воды залива и приближающиеся крохотные огоньки на острове Бейнбридж. Когда паром причалил, она убрала «айпод» в сумку, вышла на причал, села в автобус и доехала до поворота к своему дому.

Сердце у Мары замерло – она не видела свой дом больше года. В эту прохладную ночь дранка из кедра цвета домашней карамели казалась темной, а снежно-белый цоколь сиял в золотистом свете, льющемся из окон.

На крыльце Мара остановилась; на долю секунды ей показалось, что сейчас раздастся голос матери: «Привет, девочка, как прошел день?»

Она открыла дверь и вошла внутрь. Дом встретил ее так, как встречал с тех пор, как она впервые вернулась из детского сада – светом, знакомыми запахами и удобной, мягкой мебелью. Прежде чем она даже успела подумать, что скажет при встрече, сверху послышался хлопок открывающейся двери.

– Она здесь! Шевелись, Скайуокер!

Братья выскочили из своей спальни и с топотом помчались вниз по ступенькам. Оба в футбольных свитерах, с одинаковыми короткими стрижками и с серебристыми брекетами на зубах. У Уильяма лицо румяное и чистое, над верхней губой начинают пробиваться усы. Лицо Лукаса покрыто красными прыщами.

Толкаясь, они подскочили к ней и крепко обняли, сопротивляясь со смехом ее слабым попыткам освободиться. Когда Мара видела их в последний раз, близнецы были детьми, а теперь им уже двенадцать, но они обнимали ее с восторгом маленьких мальчиков, соскучившихся по старшей сестре. Она тоже по ним скучала. И только теперь поняла, как сильно.

– Где Пакстон? – спросил Уильям, когда братья наконец отпустили ее.

– Ушел, – тихо ответила она. – Я одна.

– Отлично, – серьезно сказал Уильям и тряхнул головой. – Этот парень – чмо.

Мара невольно рассмеялась.

– Мы по тебе скучали, Мар, – честно признался Лукас. – Зря ты сбежала.

Она снова обняла их, на этот раз так крепко, что они вскрикнули и вырвались.

– Как Талли? – спросил Лукас. – Ты ее видела? Папа говорит, завтра нам можно прийти к ней. Она ведь очнется, да?

Мара почувствовала, как у нее пересохло во рту. Не зная, что ответить, она улыбнулась и пожала плечами:

– Конечно. Да.

– Круто, – сказал Уильям.

Несколько секунд спустя братья уже наперегонки неслись вверх по лестнице, о чем-то споря.

Мара подняла с пола хозяйственную сумку, поднялась к себе в спальню и медленно открыла дверь.

Внутри ничего не изменилось. Фотографии из летнего лагеря по-прежнему стояли на комоде, стопка школьных альбомов лежала рядом с книжками о Гарри Поттере. Мара опустила сумку на кровать и подошла к письменному столу. Нисколько не удивившись тому, что у нее задрожали руки, она взяла старый, потрепанный и зачитанный до дыр томик Толкиена, книгу, которую мама подарила ей столько лет назад.

– Не думаю, что ты уже созрела для «Властелина колец», но скоро, через несколько лет, возможно, что-нибудь снова тебя огорчит. Возможно, ты останешься одна со своей печалью, не желая делить ее со мной или с папой, и, если такое случится, вспомни, что на прикроватной тумбочке у тебя лежит эта книга. Прочти ее, и она унесет тебя прочь. Это звучит глупо, но так произошло со мной, когда мне было тринадцать.

– Я люблю тебя, мама, – сказала тогда Мара, а мать рассмеялась в ответ.

– Надеюсь, ты вспомнишь об этом, когда будешь подростком.

Но Мара забыла. Как она могла?!

Кончиками пальцев она провела по золотым буквам. Возможно, ты останешься одна со своей печалью.

Ощущение утраты было таким сильным, что на глазах выступили слезы. «Она меня понимала», – подумала Мара.

24

Я возвращаюсь в свой воображаемый сказочный мир, и моя лучшая подруга сидит рядом со мной. Я лежу на траве и смотрю на звездное небо. И слышу звуки песни. Думаю, это Пэт Бенатар напоминает мне, что любовь – это битва. Непонятно, как такое возможно, все эти перемещения туда-сюда, но я никогда не была сильна в теологии. Почти все, что я знаю о религии, почерпнуто из рок-оперы «Иисус Христос – суперзвезда».

Боль прошла, но воспоминания о ней остались, как врезавшаяся в память мелодия – далекая, тихая, но не умолкающая.

– Кейти, как это может быть – дождь?

Я чувствую на своей щеке капли – их прикосновение легкое, как крыло бабочки, – и вдруг, без какой-либо видимой причины, мне становится грустно. Этот мир вокруг меня, каким бы странным он ни казался, раньше имел смысл. Теперь что-то изменилось, и он мне не нравится. Я не чувствую себя в безопасности. Что-то очень важное и существенное пошло не так.

– Это не дождь.

В ее голосе я слышу нежность, которой раньше не было. Еще одна перемена.

– Это твоя мать. Она плачет. Посмотри.

Разве у меня закрыты глаза?

Я медленно открываю их. Темнота отступает неравномерно; силуэты проступают сквозь нее, словно впитывая в себя свет. Крошечные зернышки темноты собираются вместе, как металлические опилки, и образуют тени предметов. Потом внезапно вспыхивает свет, и я вижу, где нахожусь.

В больничной палате. Естественно. Я всегда была здесь, а все другие места – миражи. Это реальность. Я вижу свое израненное тело, лежащее на кровати; моя грудь поднимается и опускается в такт пыхтению, которое при каждом выдохе издает стоящий рядом аппарат. Зубчатая зеленая линия на экране – это работа моего сердца. Вверх и вниз, вверх и вниз.

У кровати моя мать. Она меньше, чем я помню, и похудела, а плечи у нее поникли, словно она всю жизнь несла тяжелый груз. Одежда у нее все та же, из другой эпохи – времен лозунга «Власть цветам», гавайской марихуаны и Вудстока. На ногах белые носки и сандалии. Но все это не важно.

Она плачет. Из-за меня.

Я не могу ей поверить, но и отмахнуться тоже не могу. Она моя мать. После всего, что было, когда она столько раз приходила ко мне и столько раз бросала, она по-прежнему неотделима от меня, вплетена в мою душу, и тот факт, что она здесь, должен что-то означать.

Я чувствую, что тянусь к ней, вслушиваюсь в ее голос. В этой тихой комнате он кажется громким. Я понимаю, что теперь глубокая ночь. На улице, за окнами, кромешная тьма.

– Я ни разу не была с тобой, когда тебе было больно, – говорит мать моему телу. Ее голос чуть громче шепота. – Я никогда не видела, как ты падала с лестницы, разбивала коленку или падала с велосипеда. – Из ее глаз закапали слезы. – Я расскажу тебе обо всем. Как я стала Облачком, как пыталась быть хорошей, ради тебя, и как у меня ничего не вышло. Как я пережила все эти плохие годы. Я расскажу тебе обо всем, что ты захочешь узнать, но я не смогу этого сделать, если ты не очнешься.

Она наклоняется над кроватью и смотрит на меня.

– Я так горжусь тобой, – говорит моя мать. – Я тебе никогда этого не говорила, правда?

Она больше не вытирает слезы. Капли падают мне на лицо. Мать наклоняется еще ниже, почти касаясь губами моей щеки. Я не помню, чтобы она когда-нибудь меня целовала.

– Я люблю тебя, Талли. – Ее голос дрожит. – Может, тебе все равно, а может, я опоздала, но я тебя люблю.

Этих слов я ждала от матери всю свою жизнь.

– Тал?

Я поворачиваюсь к Кейт, вижу ее сияющее лицо, ее прекрасные зеленые глаза. А в них вся моя жизнь. Какой я была, какой хотела быть. Вот что такое лучшая подруга – зеркало.

– Пора, – говорит она, и я наконец понимаю. Я плыла вместе с Кейт, неспешно дрейфовала рядом с ней по реке своей жизни, но теперь впереди меня ждут пороги.

Мне предстоит сделать выбор, но сначала я должна вспомнить. И я чувствую, как это будет трудно.

– Ты останешься со мной?

– Всегда, если смогу.

Наконец пришло время взглянуть на то, почему мое тело – разбитое и подключенное к аппаратам – находится здесь, в этой белой комнате.

– Тогда ладно, –говорю я, собираясь с духом. – Все началось с Мары. Когда она приходила ко мне? Неделю назад? Десять дней? Не знаю. В конце августа, гораздо позже так называемого вторжения моей матери. Честно говоря, я не очень дружу со временем. Я…

…пыталась работать над будущей книгой, но это не помогало. Похоже, головная боль теперь сделалась моим постоянным спутником.

Сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз выходила из квартиры? Стыдно признаваться, но я больше не могу этого сделать. Не могу открыть дверь. Одно прикосновение к дверной ручке вызывает у меня панику: я начинаю дрожать и задыхаться. Я ненавижу эту свою слабость и стыжусь ее, но не в состоянии справиться с ней. Впервые за всю жизнь у меня пропала воля. А без нее я ничто.

Каждое утро я даю себе клятву: прекращаю принимать ксанакс и выхожу из дома в мир. Буду искать Мару. Или работу. Или жизнь. Я придумываю разные сценарии о том, как еду на остров Бейнбридж, умоляю Джонни о прощении и получаю его.

Сегодня все то же самое. Я встаю поздно и сразу же понимаю, что переборщила со снотворным. Самочувствие ужасное. Слюна во рту густая и клейкая, как деготь, а вкус такой, будто я вчера забыла почистить зубы. Повернувшись на бок, смотрю на часы. Потом облизываю губы и тру глаза, заплывшие и красные. Вне всякого сомнения, я плакала во сне. И опять проспала весь день.

Я встаю и пытаюсь сосредоточиться. В ванной нахожу на полу груду одежды.

Точно. Вчера я пыталась выйти из дома. Думаю, остановила меня одежда. По тумбочке разбросана косметика.

Это уже никуда не годится.

Сегодня я изменю свою жизнь.

Начинаю с душа. Горячие струи с силой ударяют в меня, но вместо того, чтобы смыть сонливость, почему-то усиливают ее. В окутанной паром кабинке я все переживаю вновь: гнев Джонни, смерть Кейт, бегство Мары.

Потом я вдруг понимаю, что вода холодная. Медленно моргаю, удивляясь, что, черт возьми, со мной происходит. Дрожа от холода, выхожу из душа и вытираюсь.

Надо поесть. Да. Это поможет.

Я медленно одеваюсь – в спортивный костюм, поднятый с полу в ванной. Я вся дрожу, и у меня болит голова. Еда мне поможет. И одна таблетка ксанакса.

Только одна.

Я бреду по темной квартире, включая по дороге свет; на разбросанную по кофейному столику почту я не обращаю внимания. Когда я наливаю себе кофе, звонит сотовый телефон, и я отвечаю на звонок:

– Да?

– Талли? Это Джордж. Я достал тебе билет на просмотр «Американца» с Джорджем Клуни. Подробности отправлю электронной почтой. Это благотворительный показ в театре в центре Сиэтла. Там будут парни из телесети. Это твой шанс их удивить. Второе сентября, восемь вечера. Не опаздывай и принарядись как следует.

– Спасибо, Джордж, – говорю я и улыбаюсь. Впервые за много дней.

Я чувствую, как в душе шевелится надежда. Мне она так нужна! Я выжата, как лимон. Я больше не могу так жить.

И вдруг до меня доходит: мне нужно будет выйти из квартиры и появиться на публике. Начинается паника, и я пытаюсь ее унять.

Нет!

Я смогу. У меня получится. Я принимаю одну таблетку ксанакса – завтра не приму ни одной – и возвращаюсь в гардеробную, чтобы выбрать наряд.

Мне понадобится…

Что? Почему я стою тут, в гардеробной?

Ага! Пойти к парикмахеру.

– Талли?

Это голос Мары или мне кажется? Я быстро поворачиваюсь, теряю равновесие и ударяюсь о дверь гардеробной. Потом на нетвердых ногах иду через всю квартиру на голос, не веря, что он мне не чудится.

Но Мара действительно тут, в моей гостиной, перед окном во всю стену. Одета в черное, волосы короткие, розовые, торчат во все стороны. Она выглядит болезненно худой – острые, как лезвия, скулы, бледные впалые щеки.

Она пришла дать мне еще один шанс.

– Мара, – тихо говорю я. От любви к ней у меня заходится сердце. – Я рада, что ты вернулась.

Она нервно переминается с ноги на ногу. Вид у нее не то чтобы испуганный, а какой-то смущенный.

Жаль, что мысли у меня путаются; очень хочется, чтобы головная боль наконец разжала свои тиски. Я чувствую беспокойство, с тревогой жду, когда она заговорит.

– Мне нужно… – начинает Мара.

Я иду к ней, слегка пошатываясь. Мне стыдно. Интересно, заметила ли она?

– Что тебе нужно, девочка? – Я действительно это сказала или только подумала? Не стоило принимать вторую таблетку. Неужели Мара сбежала от Пакстона? – Как ты?

– В порядке. Нам с Паксом нужны деньги.

Я останавливаюсь.

– Ты пришла за деньгами?

– Ты можешь мне помочь?

Я прижимаю два пальца к виску, пытаясь унять боль. Моя маленькая волшебная сказка рушится. Маре не нужна я, она пришла сюда не за помощью. Ей нужны деньги, а потом она снова уйдет. Деньги для Пакстона, – скорее всего. Он ее сюда отправил. Я в этом не сомневаюсь. Что скажет Джонни, если узнает, что я дала денег и снова отпустила ее?

Осторожно, как только могу, я беру Мару за руку и поднимаю ее рукав. На бледной руке паутина шрамов – старых, побелевших, и новых, красных и еще не заживших.

Она отдергивает руку.

Мое сердце разрывается от жалости к ней. Я вижу, что Мара страдает. Страдания – вот что нас теперь объединяет. Мы снова будем вместе, будем поддерживать друг друга. Я больше не отпущу ее. Я буду такой крестной, какой хотела меня видеть Кейт. Не подведу ее и Джонни.

– Если у тебя все хорошо, зачем ты продолжаешь себя резать? – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал как можно мягче, но меня начинает трясти. У меня болит голова, к горлу подступает тошнота. Кровь стучит в ушах. Похоже на приступ паники, но с чего бы это? – Я хочу помочь тебе, и ты это знаешь…

– Ты дашь мне денег или нет?

– На что?

– Не твое дело.

Эти слова глубоко ранят меня – наверное, как и рассчитывала Мара.

– Значит, ты пришла ко мне за деньгами. – Я вглядываюсь в эту девушку и почти не узнаю ее. – Посмотри на меня. – Мне отчаянно хочется, чтобы она поняла, насколько опасен ее выбор. – Я зря прожила жизнь, Мара. У меня ни семьи, ни мужа, ни детей. И единственное, что у меня было – карьеру, – я тоже угробила. Я не хочу, чтобы ты закончила так, как я. Одиночеством. У тебя есть родные, которые тебя любят, возвращайся домой. Джонни тебе поможет.

– У меня есть Пакс.

– Некоторые мужчины хуже одиночества, Мара.

– Можно подумать, ты знаешь. Ты мне поможешь или нет?

Даже в таком состоянии я понимаю, что не могу исполнить ее просьбу. Я жажду этого, как глотка воздуха, но не могу снова облегчить ей бегство. За прошедшие годы я совершила много ошибок в отношениях с этой девочкой, и самая серьезная из них – романтизировать ее отношения с Пакстоном и скрывать их от Джонни. Но я извлекла урок.

– Я приму тебя и отведу к доктору Блум, но не собираюсь повторять свою ошибку. Я не буду втайне от твоего отца давать тебе деньги, чтобы ты могла жить в какой-то дыре с этим странным типом, которому плевать, что ты режешь себя.

После этого мы говорим друг другу ужасные вещи, о которых мне хотелось бы забыть. Эта девочка, которую я люблю больше жизни, смотрит на меня взглядом, способным раздробить камень. Потом она уходит, громко хлопнув дверью.

День премьеры фильма наступает для меня неожиданно. Я не понимаю, как это могло произойти. Помню только, что вечером второго сентября я вяло брожу по комнатам, убеждая себя сесть за мемуары, как вдруг начинает пищать мой сотовый, напоминая о предстоящем событии.

Я смотрю на экран.

Фильм. Восемь вечера. Шишки из телесети.

Потом смотрю на время.

Я должна пойти. Это мой шанс. Страх, паника или отчаяние меня не остановят – я не позволю. Оденусь, буду хорошо выглядеть и снова займу свое место под софитами. Это Америка как-никак, страна второго шанса, особенно для знаменитостей. А может, я должна повторить покаянное шоу Хью Гранта, попросить прощения, улыбнуться, рассказать о своих страхах и депрессии, и люди меня поймут. В наши дни, при таком состоянии экономики, почти каждый чего-то боится. А сколько человек лишались любимой работы!

По пути к спальне у меня начинается паника, но для этого есть ксанакс; я глотаю две таблетки. Сегодня приступ паники мне ни к чему. Я должна быть безупречна. Я смогу. Я не из тех женщин, что прячутся под теплым одеялом за запертой дверью.

Я иду в гардеробную, переступая через одежду, которую не помню, когда купила, и останавливаюсь перед шкафами. Я слишком заметно поправилась, чтобы претендовать на титул законодательницы мод, и поэтому снимаю с вешалки старое, проверенное средство: винтажное черное платье от Валентино с асимметричным вырезом и черные колготки с узором. Раньше платье струилось элегантными складками, а теперь обтягивает меня, как оболочка сардельку, но оно хотя бы черное, и лучшего я все равно не найду.

Руки у меня дрожат. С волосами ничего сделать уже нельзя – только собрать сзади в жидкий хвост. Огромные золотые серьги с черным жемчугом отвлекут внимание от моего землисто-серого лица. Столько косметики я не накладывала на себя никогда в жизни, но все равно выгляжу усталой и старой. Стараясь не думать об этом, я сую ноги в дорогие лаковые туфли на шпильках, ярко-розовые, и хватаю театральную сумочку.

Прикосновение к дверной ручке вызывает волну паники, но я стискиваю зубы и прорываюсь сквозь нее. Открываю дверь и выхожу из квартиры.

В вестибюле я уже не могу дышать, но запрещаю себе возвращаться назад, в безопасное пространство своей квартиры.

Швейцар останавливает такси, и я падаю на заднее сиденье.

Ты-сможешь-ты-сможешь-ты-сможешь! – твержу я себе.

Я закрываю глаза и сражаюсь с паникой, отвоевывая у нее секунду за секундой, но, когда машина останавливается перед кинотеатром, я чувствую себя пьяной – на грани обморока.

– Вы будете выходить?

Да. Конечно.

Я выбираюсь из машины. Приближаюсь к красной дорожке. Такое ощущение, что я бреду по вязкой грязи. Свет прожекторов режет глаза, и я моргаю.

Оказывается, идет дождь. Когда он начался?

Из-под навеса льется какой-то странный красный свет, отражается в лужах на тротуаре. За огороженной площадкой бурлящая толпа зевак ожидает появления знаменитостей.

Руки у меня дрожат, а во рту так сухо, что невозможно сглотнуть. Я вскидываю голову и заставляю себя ступить на красную дорожку. Мерцают вспышки камер, а затем фотографы узнают меня и отворачиваются.

Вдруг меня посещает ужасная мысль – я здесь самая старая из женщин. Я боюсь, что меня бросит в жар – щеки покраснеют, все тело покроется потом. Нужно поискать руководителей телесети, но сил у меня нет. Я захожу в зал и без сил опускаюсь на одно из бархатных сидений.

Свет гаснет, и начинается фильм. Зрители вокруг меня дышат, шевелятся; их сиденья негромко поскрипывают.

Я пытаюсь успокоиться и сосредоточиться, но ничего не выходит. Тревога словно живое существо живет и дышит у меня внутри. Мне нужно выйти отсюда хотя бы на секунду.

Увидев указатель к туалету, я иду туда. Внутри свет такой яркий, что режет глаза. Не глядя в зеркало, я захожу в кабинку, сажусь на крышку унитаза и ударом ноги захлопываю дверцу. Потом откидываюсь назад и закрываю глаза, пытаясь успокоиться. Расслабься, Талли. Расслабься!

Потом я прихожу в себя. Сколько я так просидела, в отключке, в кабинке туалета кинотеатра?

Толкнув дверцу с такой силой, что она ударяется о соседнюю кабинку, я иду мимо очереди из женщин. Они смотрят на меня, приоткрыв рты. Должно быть, кино уже закончилось.

Внизу я замечаю, как смотрят на меня люди. Они уступают мне дорогу, словно я обвешана динамитом или заразна. Фотография, сделанная во время моего ареста, – вот что они видят, глядя на меня. И я вдруг понимаю: ничего у меня не выйдет. Я не могу встретиться с шишками из телесети и упрашивать их снова принять меня на работу. Слишком поздно. Я упустила свой шанс. Осознание этого будто зыбучий песок, который засасывает меня еще глубже. Я протискиваюсь сквозь толпу, бормоча извинения. Наконец я снова могу дышать. Я останавливаюсь – в каком-то глухом переулке, под дождем.

Позже какой-то мужчина пытается подцепить меня в баре. Я едва не уступаю. Я вижу, как он смотрит на меня, улыбается и говорит слова, вызывающие у меня желание – конечно, мне нужен не он, а моя потерянная жизнь. Но он здесь, а жизнь прошла. Я слышу свой голос, умоляющий – умоляющий – поцеловать меня, а потом я плачу, потому что мне так хорошо, но в то же время мне этого мало.

После закрытия бара я иду домой (беру такси или ловлю случайную машину, не помню – по крайней мере я добираюсь до дома). В моей квартире темно. Весь свет выключен. Я щелкаю выключателями, мимо которых прохожу, ударяясь о стены и столы.

Мне так стыдно, что хочется плакать, но что толку плакать? Я валюсь на диван и закрываю глаза.

А когда снова разлепляю веки, вижу груду почты на кофейном столике. Затуманенными глазами я смотрю на остатки своей прошлой жизни и уже собираюсь отвести взгляд, но тут мое внимание привлекает фотография. Моя фотография.

Я наклоняюсь, отодвигаю стопку конвертов и каталогов, и там, под счетами и всяким спамом лежит журнал «Стар» с моей маленькой фотографией в правом верхнем углу. Ниже снимка одно-единственное ужасное слово. Наркоманка.

Я беру журнал и нахожу нужную страницу. Это не статья, проиллюстрированная на обложке, а всего лишь маленькая заметка.

Слова расплываются у меня перед глазами, танцуют и подпрыгивают, но я нанизываю их одно на другое.

ПРАВДА И СЛУХИ

Старение – непростой процесс для любой женщины, находящейся в центре внимания общества, но особенно труден он для Талли Харт, бывшей звезды известного в недавнем прошлом ток-шоу «Подруги». Мара Райан, крестная дочь госпожи Харт, дала эксклюзивное интервью нашему журналу. Мара Райан подтверждает, что пятидесятилетняя мисс Харт в последнее время сражается с демонами, преследовавшими ее всю жизнь. По словам мисс Райан, в последние насколько месяцев Талли Харт «с пугающей быстротой набирает вес», а также злоупотребляет алкоголем и наркотиками.

Казалось, у Талли Харт есть все, но стареющая ведущая ток-шоу, которая откровенно рассказывала о своем трудном детстве, которая никогда не была замужем и не имела детей, по всей видимости, не выдерживает груза недавних неудач.

Доктор Лорри Малл, психиатр из Беверли-Хиллз, говорит: «У мисс Харт наблюдается классическое поведение наркозависимого. Она явно утрачивает над собой контроль».

Большинство наркоманов…

Я выпустила журнал из рук, и он соскользнул на пол. Боль, которую я усмиряла столько месяцев и лет, вырывается из заточения, и я погружаюсь во тьму одиночества, такого безысходного и глубокого, которого прежде не испытывала. И мне уже не выкарабкаться из этой ямы.

Спотыкаясь, я выхожу их гостиной, а потом и из квартиры, по пути схватив ключи от машины. Не знаю, куда я пойду. Мне просто надо уйти отсюда. Куда угодно.

Я больше не могу так жить. Я пыталась преодолеть одиночество. Бог свидетель, пыталась. Но мир так велик, а я чувствую себя маленькой, совсем не такой, какой я была. Я похожа на рисунок углем той женщины, которой была когда-то – только черные линии и белое лицо, всего лишь силуэт, контур. Мое сердце не в силах вынести этого. Я больше не могу так жить, все время оглядываясь назад. Я вижу только пустоту – рядом со мной, внутри себя.

Я так слаба, что сильный ветер унесет меня прочь. Так и надо. Я больше не могу быть сильной. Я хочу… исчезнуть.

В лифте я нажимаю кнопку и спускаюсь в подземный гараж. Ковыляя к машине, я выуживаю из своей театральной сумочки упаковку ксанакса и кладу в рот две таблетки. Они горькие и едва не застревают у меня в горле.

Я сажусь в машину, завожу мотор и выезжаю из гаража. Не взглянув налево, поворачиваю на Ферст-стрит. Слезы и дождь затуманивают глаза, превращая знакомый город в прежде не виданный ландшафт – неровная, зубчатая линия из серебристых небоскребов, искаженных неоновых вывесок и уличных фонарей, превратившихся в какие-то расплывчатые, водянистые пятна. Мое отчаяние выплескивается наружу, заслоняя все остальное. Я виляю вправо, чтобы не столкнуться с каким-то препятствием – пешеходом, велосипедистом или плодом моего воображения, – и вижу ее: огромную бетонную опору, поддерживающую старый, опасный виадук, громада которого нависает надо мной.

Я вижу этот большой черный столб и думаю: «Кончай с этим».

Кончай с этим.

От простоты открывшегося выхода у меня перехватывает дыхание. Или эта мысль уже жила во мне? Может, я давно бродила кругами в темноте своего подсознания, выискивая ее? Не знаю. Единственное, что я знаю, – теперь она здесь, притягательная, как поцелуй в темноте.

Я больше не должна страдать. Достаточно всего лишь повернуть руль.

25

– О боже! – Я поворачиваюсь к Кейт. – В последнюю секунду я пыталась отвернуть, чтобы не столкнуться с опорой.

– Знаю.

– У меня мелькнуло в голове: «Никто не расстроится», и я не убрала педаль с газа, но потом все же свернула. Только… было слишком поздно.

– Смотри.

Как только она произносит это слово, я вижу, что мы снова в больничной палате. Она ослепительно-белая – или это от яркого света? – а вокруг моей кровати столпились люди.

Я парю над всем этим, глядя на них сверху вниз.

Я вижу Джонни, со скрещенными на груди руками, нервно расхаживающего туда-сюда. Губы у него сжаты. Марджи тихо плачет, прижимая ко рту носовой платок, а моя мать выглядит измученной. Близнецы тоже здесь, стоят рядышком. Я вижу слезы на глазах Лукаса и сердито выпяченный подбородок Уильяма. Они выглядят какими-то блеклыми, как будто немного стертыми.

Эти мальчики за свою короткую жизнь слишком много времени провели в больницах. Мне жаль, что из-за меня они снова здесь.

– Мои мальчики, – говорит Кейт, и нежность в ее голосе отвлекает меня. – Будут ли они меня помнить? – Она произносит это так тихо, что я сомневаюсь, не показалось ли мне. А может, я читаю ее мысли – у близких людей такое бывает.

– Хочешь об этом поговорить?

– О моих мальчиках, которые растут без меня? Нет. – Она качает головой; светлые, серебристые волосы колышутся в такт ее движению. – Что тут можно сказать?

Между нами повисла тишина. Из плеера на прикроватной тумбочке доносится песня; звук такой тихий, что я едва его слышу. « Здравствуй, тьма, друг старый мой…»

Потом слышатся голоса:

– Пора… безнадежно…

– Температура нормальная… отключите вентиляцию.

– Мы удалили шунт, но…

– Дренаж…

– Самостоятельно, посмотрим…

Мужчина в белом почему-то внушает мне страх. Я дрожу, когда слышу его слова:

– Вы готовы?

Они говорят о моем теле, обо мне, о том, чтобы отключить меня от аппаратуры жизнеобеспечения. Они здесь, мои друзья и родные, они будут смотреть, как я умираю.

– Ты дышишь, – говорит Кейт. – Пора. Ты хочешь вернуться?

Я понимаю. Этот момент назревал. Я вижу это со всей ясностью, удивляясь, что не понимала раньше.

Я вижу, как в больничную палату входит Мара. Она такая худенькая и хрупкая. Мара подходит к Джонни, и он обнимает ее одной рукой.

– Ты ей нужна, – говорит мне Кейт. – И моим мальчикам. – Ее голос дрогнул, и я знаю, как глубоки ее чувства. Я обещала быть рядом с ее детьми, и не смогла сдержать слово. Я чувствую, как мой старый враг – тоска – просыпается где-то глубоко внутри и выплескивается наружу.

Они меня любят. Я вижу это даже отсюда, из своего туманного мира. Почему я была слепа, когда стояла рядом с ними? Может, мы замечаем только то, что хотим? Я действительно жажду все исправить – свои ужасные, эгоистичные поступки. Исправить и получить шанс стать другой. Лучше.

И я люблю их. Как случилось, что все эти годы я была убеждена, что неспособна любить, если моя любовь так глубока? Я поворачиваюсь, чтобы сказать это Кейт, и она улыбается мне. Моя лучшая подруга – длинные светлые волосы, густые ресницы и улыбка, которая освещает комнату. Моя вторая половинка. Девочка, которая много лет назад взяла меня за руку и не отпускала, пока могла.

В ее глазах словно отражается вся наша жизнь: танцы под нашу музыку, прогулки на велосипедах в темноте, посиделки на стульях на пляже, разговоры и смех. Она в моем сердце – та, которая позволяет мне летать и одновременно служит мне якорем. Неудивительно, что без нее я сошла с ума. Она – тот цемент, который скрепляет нас.

– Попрощайся со мной, – тихо говорит Кейт.

В больничной палате – теперь она кажется очень, очень далекой – я слышу, как кто-то, наверное врач, говорит:

– Кто хочет что-нибудь сказать?

Но я теперь слушаю Кейт.

– Я всегда буду с тобой, Талли. Всегда. Подруги, вопреки всему. На этот раз ты не перестанешь верить.

Я действительно перестала верить – в нее, в себя, в нас. Во все.

Я смотрю на нее, вглядываюсь в ее лицо, которое знаю не хуже своего.

– Когда кто-то толкнет тебя или скажет, что дело не в тебе, или когда заиграет наша музыка… Прислушайся, и ты услышишь меня. Я всегда буду с тобой в твоих воспоминаниях.

Я знаю, что она права. Возможно, я всегда это знала. Ее нет. Я потеряла ее уже давно и до сих пор не знаю, как отпустить ее. Как отпустить свою вторую половинку? Но я должна ради нас обеих. Теперь я понимаю. Но не могу вымолвить ни слова.

– Ах, Кейти… – Слезы обжигают мои щеки.

– Видишь? – говорит она. – Ты прощаешься.

Она придвигается ко мне, и я чувствую исходящее от нее тепло, а потом – словно прикосновение пламени – ее кожа касается моей, которая покрывается мурашками; волосы на затылке встают дыбом.

– «Давай просто расстанемся, Джек, – напевает она. – Начни новую жизнь»  [26].

Музыка. Как же без нее!

– Я тебя люблю, – говорю я, и этого оказывается достаточно. Любовь не исчезает, теперь я это понимаю. – До свидания.

И с этим словом, идущим от самого сердца, я снова погружаюсь в темноту.

Я вижу себя словно издалека. Мне больно, очень болит голова, боль ослепляет меня – такая она сильная.

Двигаться. Ко мне возвращается старое слово, которое я когда-то знала. Передо мной черный бархатный занавес. Я за кулисами – наверное. Где-то там яркий свет…

Я должна встать и идти, но я очень устала.

Тем не менее я пытаюсь. Встаю. Каждый шаг отдается болью в спине, но я не позволяю боли меня остановить. Там, на сцене, горит свет. Яркий луч, словно от маяка, вспыхивает и указывает мне путь, а потом опять гаснет. Я все иду, продираюсь вперед. Мысли мои путаются, и я даже не знаю, кому молюсь. А потом передо мной вдруг начинает расти холм; он возникает прямо из темноты.

Я никак не могу на него подняться.

Откуда-то издалека до меня доносится голос:

– Очнись, Талли, пожалуйста…

И обрывки песни – что-то о сладких снах, – которую я почти узнаю.

Я пытаюсь сделать еще один шаг, но мои легкие горят от напряжения; боль охватывает все тело. Ноги меня больше не держат, и я падаю на колени; удар так силен, что от сотрясения решимость моя пропадает.

– Я не могу, Кейти.

Мне хочется спросить ее: «Почему я не могу?», и в отчаянии я уже готова выкрикнуть этот вопрос. Но я и так знаю ответ.

Вера.

То, чего у меня никогда не было.

– Вернись, Талли.

Я слышу голос крестной дочери. В моем черном мире он мерцает, словно тонкая паутинка, до которой никак не достать. Я тянусь к этому голосу, и он ведет меня за собой. Затем делаю глубокий, болезненный вдох и поднимаюсь с колен.

4 сентября 2010 г., 11:21

– Вы готовы? – спросил доктор Бивен. – Кто хочет что-нибудь сказать?

Мара не в состоянии даже кивнуть. Она не согласна. Нужно оставить Талли с трубками дышать, а не отключать от аппаратов. А если она умрет?

Мать Талли придвинулась к кровати. Ее потрескавшиеся бесцветные губы беззвучно шевелились; слов, которые с них слетали, Мара не слышала. Они все собрались тут, вокруг кровати, на которой лежит Талли: папа, бабушка и дедушка, близнецы и мать Талли. Папа говорил с Марой и мальчиками утром, на пароме, объяснял, что все это значит. Врачи повысили температуру тела Талли, перестали давать ей сильнодействующие лекарства. А теперь собирались отключить от аппарата искусственного дыхания, надеясь, что она очнется и станет дышать сама.

Доктор Бивен положил карточку Талли в кармашек на спинке кровати. Подошла медсестра и осторожно вытащила дыхательную трубку изо рта Талли. Время как будто остановилось.

Талли судорожно, с хрипом вдохнула, потом выдохнула. Под белым легким одеялом ее грудь понималась и опускалась, поднималась и опускалась.

– Таллула, – произнес доктор Бивен, склонившись над Талли. Он приподнял ей веки, направил в глаза луч маленького фонарика. Зрачки реагировали. – Вы меня слышите?

– Не называйте ее так, – хриплым голосом сказала Дороти. Потом добавила, уже тише, словно сомневаясь, стоит ли это говорить: – Она ненавидит это имя.

Марджи взяла Дороти за руку.

Мара отстранилась от отца и придвинулась еще ближе к кровати. Талли дышала сама, но все равно была словно мертвая – вся в сизо-черных синяках, перебинтованная, обритая.

– Давай, Талли, – прошептала Мара. – Вернись к нам.

Ничего не происходило.

Мара не знала, сколько времени она стояла тут, сжимая поручни кровати, ожидая, когда очнется крестная. Казалось, прошло несколько часов, прежде чем она услышала голос доктора Бивена:

– Ну что ж. Думаю, время покажет. В течение следующих четырех часов мы будем наблюдать за ней. Будем надеяться, она очнется.

– Будем надеяться? – переспросила Марджи. Они с некоторых пор с недоверием относились к этой фразе, когда слышали ее от врачей.

– Ничего другого я не могу сказать, – пожал плечами доктор Бивен. – Пока не могу. Но активность мозга у нее в норме, зрачки реагируют на свет. И она дышит самостоятельно. Это хорошие признаки.

– Значит, мы ждем, – сказал отец.

– Ждем, – кивнул доктор Бивен.

Когда Мара посмотрела на часы, то увидела, как движутся тонкие черные стрелки, отсчитывая минуты.

Она слышала, как взрослые перешептываются у нее за спиной и резко повернулась к ним:

– Что?

Отец шагнул к ней. Протянул руку и больно сжал ее пальцы. Мара поняла, что дело плохо.

– Думаешь, Талли умрет? – спросила она.

Он вздохнул, и этот вздох был таким печальным, что Мара с трудом сдержала слезы.

– Я не знаю.

Она вдруг почувствовала, что рука отца – это спасательный трос. Как могла она забыть, что отец всю жизнь был для нее опорой? Всегда, даже в те времена, когда Мара ссорилась с матерью.

– Она очнется. – Мара пыталась убедить саму себя. Ее мать часто повторяла: «Не теряй веры, пока это возможно, а потом тоже продолжай верить». Но мама умерла. – Значит, мы просто ждем?

Отец кивнул.

– Я отведу мальчиков и дедушку пообедать. Ты же знаешь, что Уильяму нужно есть каждый час – иначе катастрофа. Ты голодна?

Мара покачала головой.

– Мы с Дороти пойдем выпьем кофе, – сказала Марджи, подходя к Маре. – Последние несколько часов были тяжелыми. Хочешь с нами? Выпьешь горячий шоколад.

– Я останусь с Талли, – ответила Мара.

После того как все ушли, она долго стояла у кровати крестной, облокотившись о спинку. Картины прошлого всплывали одна за другой, выстраивались в ряд. В самых счастливых днях ее детства всегда присутствовала Талли. Мара вспоминала маму и Талли на школьном спектакле; мама уже была больна, после химии у нее выпали волосы, она сидела в инвалидной коляске. Мара смотрела со сцены на двух лучших подруг и видела, как они обе плакали. Талли наклонилась к маме и вытерла ей слезы.

– Талли! – взмолилась Мара. – Пожалуйста, услышь меня! Я здесь. Это Мара, и мне так стыдно за то, что я сделала. Я хочу, чтобы ты очнулась и накричала на меня. Пожалуйста!

12 сентября 2010 г., 10:17

– Мне очень жаль, – тихо сказал доктор Бивен.

«Интересно, – подумала Дороти, – знает ли он сам, сколько раз произносил эти слова за последнюю неделю»? Но в одном они все не сомневались: доктору Бивену действительно жаль, что Талли не вышла из комы. Он по-прежнему предлагал им надежду, словно леденец, который держал в кармане на крайний случай, но надежда в его взгляде начала гаснуть. На второй день доктор Бивен назначил трахеотомию для обеспечения – как он выразился – эффективной оксигенации в легких, а в нос пациентки ввели зонд для кормления и закрепили пластырем.

Талли как будто спала. Именно это больше всего беспокоило Дороти, которая много часов провела в палате дочери. И каждую секунду ждала. Все прошедшие восемь дней она думала: «Сегодня».

Сегодня Талли очнется.

Но потом наступал вечер, в палату заползала тьма, а неестественный сон дочери все никак не прерывался.

Теперь доктор Бивен пригласил их всех для разговора. Вряд ли это могло быть добрым знаком.

Дороти стояла в углу, прислонившись спиной к стене. В своей мятой бесцветной одежде она казалась здесь лишней.

Джонни выпрямился и скрестил руки на груди; сыновья не отходили от него. О его состоянии можно было судить по мелочам: плохо выбритые щеки, криво застегнутая рубашка. Марджи выглядела совсем маленькой, сгорбленной. Прошедшая неделя измотала ее, добавила страданий в переполненное болью сердце. Бад не снимал темных очков. Дороти казалось, что его глаза за темными стеклами всегда полны слез. Но хуже всех выглядела Мара. Она была похожа на привидение: исхудавшая, нервная. Она двигалась так, словно тщательно рассчитывала каждый шаг. Большинство людей при взгляде на бледную девушку с крашеными черными волосами, в мешковатых джинсах и толстовке, видели перед собой страдающую молодую женщину, но Дороти, слишком хорошо знакомая с угрызениями совести, замечала, что Мара испытывает такие же чувства. Дороти – как и все они – надеялась на благополучный исход. Она запрещала себе думать о чем-либо ином.

– Пришло время, – сказал доктор Бивен, негромко кашлянув, чтобы привлечь к себе внимание, – поговорить о будущем. В течение восьми дней мисс Харт была без сознания. Она в целом восстановилась после острых травм, и у нее отсутствуют серьезные признаки повреждения головного мозга, однако свидетельства сознательного когнитивного процесса не отвечают медицинскому критерию для интенсивной реабилитации. Другими словами, это значит, что, несмотря на то, что она открывала глаза или – всего один раз! – кашлянула, мы полагаем, что пришло время подумать о рутинном домашнем уходе. Мы сделали все возможное, ей больше незачем оставаться в больнице.

– Она может себе позволить… – начал Джонни, но врач покачал головой.

– Дело не в деньгах, Джон. Мы лечим пациентов в критическом состоянии. Это наша работа.

Марджи поморщилась и придвинулась к Баду, муж обнял ее.

– В нашем районе есть несколько превосходных частных лечебниц. Я могу дать список…

– Нет, – громко сказала Дороти.

Она медленно подняла голову. Все смотрели на нее.

– Я… – Она с усилием сглотнула. – Я могу ухаживать за ней дома?

Под внимательным взглядом врача Дороти невольно поежилась. Она прекрасно понимала, кем выглядит в его глазах. Старая хиппи, не особенно следящая даже за собой.

Но доктор понятия не имел, через что она прошла, чтобы оказаться здесь. Она вздернула подбородок и твердо посмотрела в прищуренные глаза нейрохирурга.

– Это возможно? Я могу ухаживать за ней дома?

– Это возможно, миссис Харт, – медленно произнес он. – Но вы вряд ли способны…

Марджи поднялась со своего места.

– На что именно она неспособна?

Врач покачал головой.

– Уход за коматозным пациентом – это сложная и тяжелая работа. И зачастую одному человеку она не под силу. Именно это я имел в виду.

Джонни поддержал тещу:

– Я могу приезжать по выходным и помогать.

– Я тоже, – сказала Мара и подошла к Дороти.

Близнецы одновременно шагнули вперед; их взгляды под копнами волос были взрослыми.

– И мы.

Дороти была удивлена захлестнувшей ее бурей эмоций. Никогда еще она не вступалась за свою дочь, и никто не вступался за нее. Ей хотелось сказать Талли: «Смотри, тебя любят». Но Дороти лишь стиснула кулаки и кивнула, сдерживая горячие слезы, застилавшие взгляд.

– С нами взаимодействует фирма, специализирующаяся на уходе за коматозными пациентами на дому. Некоторым пациентам и их семьям ее услуги не по карману, но если деньги для вас не проблема, вы можете обратиться к ним. Дипломированная медсестра будет приходить ежедневно или через день, чтобы сменить у Талли катетер, проверить роговицу и взять анализы, но и в этом случае на вашу долю остается много работы, мисс Харт. Вам придется придерживаться очень строгого распорядка. Я не отдам ее на ваше попечение, если вы не уверены, что готовы взять на себя такой груз.

Дороти вспомнила, сколько раз бросала дочь, оставляя в толпе, вспомнила все ее дни рождения, которые она пропустила, и все вопросы, на которые она не ответила. Все присутствующие в этой палате знали печальную историю материнства Дороти. Она никогда не собирала для Талли школьный завтрак, не рассказывала о жизни, не говорила: «Я тебя люблю».

Если она теперь не изменится, не протянет дочери руку, все так и останется теперь уже навсегда.

– Я позабочусь о ней, – прошептала Дороти.

– Я выясню, что у нее со страховкой, и займусь всеми финансовыми и медицинскими вопросами, – сказал Джонни. – Талли получит самый лучший уход.

– Затраты – и кома – могут быть продолжительными. Насколько я понимаю, распоряжение о поддержании жизни она не оставила, а Кэтлин Райан, которая являлась ее душеприказчиком и имела полномочия принимать решения медицинского характера, умерла.

Джонни кивнул.

– Мы обо всем этом позаботимся – как семья. – Он перевел взгляд на Дороти, которая тоже кивнула. – При необходимости документы можно переделать. На этой неделе я поговорю с ее бизнес-менеджером. Квартира Талли стоит несколько миллионов, даже несмотря на нынешний кризис. Если понадобится, ее можно будет продать, но мне кажется, что у Талли максимальное страховое покрытие.

Марджи взяла Дороти за руку, и две женщины посмотрели в глаза друг другу.

– Наш дом в Снохомише все еще не продан. Мы с Бадом можем вернуться и помочь вам.

– Вы так добры, – ответила Дороти. – Но если вы останетесь, у меня будет соблазн поддаться слабости и позволить вам быть ее матерью. Отвечать должна я. Надеюсь, вы понимаете.

Взгляд Марджи был красноречивее слов.

– Один телефонный звонок…

Дороти тяжело вздохнула.

Все. Дело сделано. Впервые в жизни она будет матерью Талли.

12 сентября 2010 г., 18:17

Почти весь день Джонни провел с бизнес-менеджером Талли Фрэнком, разбираясь в ее финансах. Теперь он сидел в своей машине на пароме, а на соседнем сиденье лежала стопка бумаг.

Джонни даже не представлял, как изменилась жизнь Талли за годы, прошедшие после смерти Кейт. Он думал, что Талли сама ушла с телевидения, а затея с ее автобиографией была выгодным предприятием и началом новой блестящей карьеры. Хотя увидеть правду было нетрудно – если захотеть.

Он не захотел.

«Ох, Кэти, – устало подумал Джонни. – Ты надрала бы мне за это задницу…»

Откинувшись на спинку сиденья, он смотрел через открытый широкий нос парома на приближающийся песчаный выступ Уинг-Пойнт. Когда паром причалил, Джонни съехал по тряскому металлическому пандусу на ровный асфальт шоссе.

Дом в конце подъездной дорожки словно купался в лучах вечернего солнца. В этот чудесный час перед закатом воздух был прозрачен и звонок, цвета чистыми и яркими. Сентябрь на северо-западе очень красив – как будто компенсация за серые и дождливые дни, что ждут впереди.

На мгновение в памяти Джонни всплыла картинка – как здесь было прежде. После смерти Кейт дом и двор изменились, как и вся его жизнь. Раньше двор был заросшим и неухоженным – жена все время «собиралась» заняться им. Тогда каждое растение, каждый цветок и куст тянулись вверх и разрастались вширь. Цветы наступали друг на друга, сражаясь за землю, словно забияки на школьном дворе. Повсюду были разбросаны игрушки – скейтборды, шлемы, пластмассовые динозавры.

Теперь во дворе царит порядок. Раз в неделю приходит садовник – рыхлит, стрижет, обрезает. Кусты стали здоровее, цветы выше и ярче.

Джонни заехал в темный гараж и несколько минут просто сидел, собираясь с мыслями. Затем вышел из машины и направился в дом.

Услышав его шаги, мальчики скатились вниз по лестнице, отталкивая друг друга. Джонни давно уже перестал ругать их и почти справился с боязнью, что кто-то из мальчиков упадет и разобьется. Они такие, и ничего с этим не поделаешь. Оба в синих с золотом толстовках с эмблемой острова Бейнбридж и в кедах размера на два больше, чем нужно.

За последние два года они стали очень близки, Джонни и сыновья. Годы, проведенные в Лос-Анджелесе, сплотили их, и мальчики очень радовались возвращению. Тем не менее Джонни замечал трещины, уже появляющиеся в их отношениях. У обоих, а особенно у Уильяма, уже были свои секреты. Уильям стал уклончиво отвечать на самые простые вопросы. «Кто это звонил?» – «Никто». – «Значит, ты разговаривал ни с кем?» Что-то вроде этого.

– Привет, пап, – сказал Уильям, перепрыгивая через последние три ступеньки. Лукас отстал на секунду. Они с размаху опустились на пол, так что задрожали половицы.

Боже, как он любил сыновей! И все же без Кейт он много раз подводил их по мелочам. Не стал мальчикам, да и Маре, таким отцом, которого они заслуживали. Джонни протянул руку и оперся на столик в прихожей. Без Кейт он совершил столько ошибок! Но почему это стало ясно только теперь?

Простят ли они его когда-нибудь?

– Ты в порядке, папа? – спросил Лукас. Конечно, Лукас. Позаботься о Лукасе… он не поймет. Он может скучать по мне больше всех.

Джонни кивнул.

– Завтра нужно убрать и покрасить дом Дороти. Приготовить к возвращению Талли. Я знаю, что вам очень хочется помочь.

Лукас шагнул вперед и заглянул в глаза отцу.

– Это не твоя вина, папа, – тихо сказал он. – Я имею в виду Талли.

Джонни протянул руку и коснулся щеки сына.

– Ты так похож на маму!

– А Уильям на тебя, – сказал Лукас. Старый семейный миф, давно преданный забвению. Но это действительно так.

Джонни улыбнулся. Возможно, так и должно быть – они будут жить дальше, но Кейт останется с ними, напоминая о себе даже в мелочах. Наконец он готов. Как это ни печально, но несчастье с Талли помогло понять, что действительно важно в жизни.

– Где ваша сестра?

– Отгадай, папа, – ухмыльнулся Уильям.

– У себя в комнате?

– Что она делает там столько времени? – удивился Лукас.

– У нее, ребята, сейчас сложный период. Давайте будем к ней снисходительны.

– Ладно, – в один голос ответили оба.

Джонни поднялся по лестнице. Около закрытой двери в спальню Мары он притормозил, но стучать не стал. Он изо всех сил старался не беспокоить ее. Сегодня в больнице Джонни видел, насколько глубока ее боль, а за эти годы он усвоил один важный урок: молчание значит не меньше, чем слова. Когда Мара будет готова к разговору, он постарается не ударить в грязь лицом. Нельзя ее больше разочаровывать.

Джонни прошел к себе в комнату, бросил на кровать кипу бумаг, затем направился в ванную и долго стоял под горячим душем. Когда он уже вытирал голову полотенцем, раздался стук в дверь.

– Входи! – крикнул он, быстро натянув на себя джинсы и футболку.

Дверь открылась. На пороге стояла Мара. При взгляде на нее Джонни каждый раз охватывала грусть. Она такая худая, печальный призрак прежней девочки.

– Можно с тобой поговорить?

– Конечно.

Мара отвела взгляд.

– Не здесь.

Повернувшись, она вышла из комнаты, сбежала по лестнице вниз. Джонни последовал за ней. Мара сдернула с крючка у входной двери куртку и, натягивая ее на ходу, вышла на улицу.

На террасе она села в одно из плетеных кресел, которые так любила мать. Джонни остановился рядом. Над ними раскинул ветки клен. Алые, оранжевые и лимонно-желтые листья усеивали веранду; несколько листьев прилипли к перилам. Сколько раз Джонни и Кейти сидели здесь вечером, уложив детей спать? Ночь надвигалась на них, в вышине над ними мерцали звезды, и они слушали друг друга и шелест волн.

Джонни отогнал воспоминания и сел в кресло рядом с дочерью. Старое, посеревшее кресло скрипнуло под его весом.

– Я дала интервью журналу «Стар», – тихо сказала Мара. – Сообщила им, что Талли наркоманка и алкоголичка. Они заплатили мне восемьсот пятьдесят долларов. Статья вышла на прошлой неделе. Я видела журнал в квартире Талли. Она читала его перед тем, как сесть в машину.

Джонни сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Потом сказал про себя: «Помоги мне, Кейт». Убедившись, что владеет голосом, он заговорил:

– Вот, значит, что ты имела в виду, когда говорила, что это твоя вина.

Мара повернулась к нему. От ее страдающего взгляда у него разрывалось сердце.

– Это все из-за меня, пап!

Джонни посмотрел на дочь.

– После смерти мамы мы отдалились друг от друга, – сказал он. – Я виноват. Находиться рядом с Талли было слишком тяжело, и я отошел в сторону. Нет, черт возьми – сбежал. Ты не единственная, кто ее обидел.

– Мне от этого не легче, – упавшим голосом возразила Мара.

– Я тысячу раз думал о том дне в твоей комнате, в общежитии, – тихо сказал Джонни. – Я был не прав, что устроил такой скандал. И отдал бы все, чтобы время повернуть вспять. И тогда я сказал бы тебе, что я все равно люблю тебя, какой бы выбор ты ни сделала, что всегда буду любить, и ты всегда можешь на меня рассчитывать.

– Мне это было так нужно. – Мара торопливо смахнула слезы.

– И я виноват перед Талли. Я был не прав, обвиняя ее.

Мара молча кивнула.

Джонни вспоминал все ошибки, которые совершил в отношении своей дочери, все случаи, когда уходил, вместо того чтобы остаться, когда молчал, вместо того чтобы говорить. Все промахи занятого отца-одиночки.

– Ты меня простишь?

Мара не отрывала от него взгляда.

– Я люблю тебя, папа, – сказала она.

– Я тоже тебя люблю, детка.

Улыбка у Мары получилась не слишком веселой.

– А как насчет Талли? Наверное, она думает…

– Что бы ты сказала ей прямо сейчас?

– Как сильно я ее люблю. Но у меня не будет такой возможности.

– Будет. Ты все скажешь ей, когда она очнется.

– Знаешь, в последнее время я не очень верю в чудеса.

Джонни едва сдержался, чтобы не сказать: «Как и мы все».

– Маме бы это очень не понравилось. Она ответила бы, что все идет своим чередом и что ты не должна терять надежду, пока это возможно…

– И потом тоже продолжать верить, – тихо закончила Мара.

На мгновение – такое короткое и такое прекрасное – ему показалось, что Кейт здесь, рядом. Листья шелестели у них над головой.

– Я хочу увидеться с доктором Блум, если ты не против.

Джонни поднял голову и увидел, как раскачивается стеклянная банка со свечой. Спасибо, Кейти.

– Я запишу тебя на прием.

26

14 сентября 2010 г., 9:13

За день до того, как Талли должны были выписать домой, Райаны и Муларки высадились у дома на улице Светлячков, как команда профессиональных уборщиков. Дороти никогда не видела, чтобы люди трудились с таким усердием и так слаженно.

Спальню в глубине дома – Талли занимала ее, когда ей было четырнадцать лет и вот теперь, в пятьдесят – освободили от мебели, выскребли дочиста и покрасили в небесно-голубой цвет. Больничную кровать поставили так, чтобы Талли со своего места могла видеть окно в комнате. Из окна открывался вид на огород и на дом лучшей подруги через дорогу напротив. На кровати новое постельное белье, выбранное Марой, из набивной ткани с цветочным узором. На прикроватной тумбочке близнецы расставили фотографии, не меньше десятка – Кейт и Талли в разные периоды, Талли с розовым младенцем на руках, Джонни и Талли на сцене, где им вручают какую-то премию. Дороти хотелось бы добавить в эту коллекцию и снимок, где изображена и она с дочерью, но такого просто не было. В разгар работ появилась медсестра из центра по уходу за коматозными пациентами и не меньше двух часов инструктировала Дороти, объясняя, как ухаживать за Талли.

Когда все наконец ушли, Дороти бродила по комнатам, убеждая себя, что справится. Она дважды прочла брошюры, оставленные медсестрой, делая заметки на полях.

И дважды едва не отправилась за спиртным, но в конце концов сумела взять себя в руки. И вот теперь она снова в больнице, идет по ярко освещенному коридору в палату к дочери. Улыбнувшись одной из дежурных медсестер, Дороти открыла дверь и вошла внутрь.

У кровати Талли сидел незнакомый мужчина и читал ей вслух. Увидев Дороти, он поднял голову. В глаза ей сразу же бросилась его относительная молодость – лет сорок пять, не больше, – а также необычная внешность. Волосы мужчины были собраны в хвост, и Дороти нисколько не сомневалась, что под белым халатом у него поношенные, линялые джинсы и футболка с названием какой-нибудь рок-группы. На ногах у него были резиновые сабо, которые всегда нравились ей самой.

– Прошу прощения. – Он встал и отложил книгу. Дороти увидела название: «Шантарам»  [27]. Книга была толстой, и он уже дошел до середины.

– Вы ей читаете?

Кивнув, мужчина шагнул к Дороти и протянул руку:

– Я Десмонд Грант, врач из отделения неотложной помощи.

– Дороти. Я ее мать.

– Понятно. Мне пора на работу.

– Вы часто к ней приходите?

– Стараюсь забежать либо до, либо после смены. Часто вижусь с ней посреди ночи. – Он улыбнулся. – Слышал, сегодня Талли собирается домой.

– Да, примерно через час.

– Рад был с вами познакомиться. – Он направился к двери.

– Десмонд?

Мужчина оглянулся.

– Да?

– Снохомиш, улица Светлячков, семнадцать, там мы будем. Если хотите дочитать ей книгу.

– Спасибо, Дороти. Я бы хотел.

Проводив его взглядом, она подошла к кровати. Через одиннадцать дней после аварии синяки на лице Талли изменили цвет, из лиловых превратились в желто-коричневые. Десятки мелких порезов покрылись коркой, и только из нескольких крупных все еще сочился желтый гной. Губы были сухими и потрескались.

Дороти сунула руку в карман халата и достала маленькую баночку с медовым кремом, опустила в нее указательный палец и смазала губы Талли.

– Думаю, так будет лучше. Как ты спала этой ночью? – спросила она. – Я? Не очень хорошо, – продолжила Дороти, словно услышала ответ. – Переживала из-за твоего возвращения домой. Боюсь тебя подвести. Считаешь, я справлюсь? Я рада.

Она прижала ладонь к безволосой голове дочери.

– Ты очнешься, когда будешь готова. Выздоровление требует времени. Уж мне-то не знать?!

Не успела она произнести эти слова, как дверь открылась, и в палату вошли доктор Бивен и Джонни.

– Вот вы где, Дороти, – сказал доктор и отступил в сторону, пропуская медсестер и двоих санитаров.

Она через силу улыбнулась. Если для перевозки Талли нужно столько людей, как, черт возьми, она будет ухаживать за дочерью одна?

– Успокойтесь, Дороти, – сказал Джонни, становясь рядом. – Все устроится.

Она благодарно посмотрела на него.

Затем все пришло в движение. Талли переместили с кровати на каталку, вытащили внутривенный катетер, отсоединили от аппаратов и увезли. В регистратуре Дороти подписала кучу документов, и ей вручили бумаги о выписке, брошюры по уходу и рекомендации доктора Бивена. В машине Джонни, следовавшей за фургоном «скорой помощи», ее подташнивало от волнения.

Спускаясь по Коламбиа-стрит, они проезжали мимо бетонной опоры, в которую врезалась Талли. Под виадуком на тротуаре расположился импровизированный мемориал. Воздушные шары, увядающие цветы и свечи – все это напоминало усыпальницу. На плакате было написано: ОЧНИСЬ, ТАЛЛИ! А на другом: МЫ МОЛИМСЯ ЗА ТЕБЯ.

– Думаешь, она знает, сколько людей за нее молятся? – спросила Дороти.

– Надеюсь.

Дороти замолчала. Она откинулась на удобное кожаное сиденье и стала смотреть, как меняется пейзаж за окном – центр, потом пригороды, потом сельская местность. Небоскребы уступили место низким изгородям, а забитые транспортом улицы – извилистыми проселочными дорогами с деревьями по обеим сторонам. У дома они остановились за машиной «скорой помощи».

Дороти побежала вперед, чтобы открыть двери и включить свет, потом повела санитаров в комнату Талли, где дети Райанов повесили большой плакат: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ТАЛЛИ.

Дороти ни на шаг не отходила от санитаров, задавала им вопросы и старательно записывала ответы.

Все произошло очень быстро. Талли в своей комнате, вероятно, спит, а «скорая помощь» уехала.

– Хотите, я останусь? – спросил Джонни.

Дороти была настолько погружена в собственные мысли, что удивилась, услышав его голос.

– Нет! Но все равно спасибо.

– Мара приедет в четверг. Привезет продукты. А я буду тут в выходные, вместе с мальчиками. Марджи и Бад дали нам ключи от дома через дорогу.

Сегодня был понедельник.

– И Марджи просила напомнить, что до нее всего несколько часов лету. Если вы передумаете и вам понадобится ее помощь, она прилетит первым же рейсом.

Дороти улыбнулась.

– Я справлюсь, – сказала она не столько Джонни, сколько себе.

Они пошли к выходу. У двери Джонни оглянулся и пристально посмотрел на Дороти.

– Вы понимаете, как это важно для Талли?

– Я понимаю, как это важно для меня. Второй шанс выпадает не часто.

– Если вы устанете и у вас закончатся силы…

– Пить я не буду. Не беспокойтесь…

– Я не об этом. Просто чтобы вы знали: мы всегда рядом и готовы помочь ей. И вам. Вот что я хотел сказать.

– Интересно, знает ли Талли, как ей с вами повезло.

– Я в этом не уверен, – тихо произнес он, и Дороти увидела, как в одну секунду Джонни сник.

Она знала, что слова тут не помогут. Иногда ты просто делаешь неправильный выбор, а потом приходится с этим жить. Прошлое невозможно перекрасить. Дороти проводила Джонни до машины и смотрела, как он уезжает. Потом закрыла дверь, вернулась в комнату дочери и подошла к кровати.

Через час появилась медсестра, протянула ей список процедур и сказала:

– Идите со мной.

Следующие три часа Дороти повторяла каждое движение женщины, училась ухаживать за дочерью. К концу визита ее блокнот был исписан заметками и рекомендациями.

– Вы готовы, – наконец сказала медсестра.

– Не знаю, – с сомнением произнесла Дороти.

– Считайте, что она младенец, – улыбнулась медсестра. – Помните, как это бывает? Им все время что-то нужно – поменять пеленки, подержать на руках, почитать сказку на ночь, – но вы не знаете, что именно, пока они не успокаиваются. Тут то же самое. Просто смотрите в список. Все будет хорошо.

– Я была ей плохой матерью.

– Мы все так думаем. – Медсестра похлопала ее по плечу. – Вы справитесь. И не забывайте: возможно, она вас слышит. Поэтому разговаривайте, пойте, шутите. Все, что угодно.

В тот вечер Дороти, впервые оставшаяся в доме наедине с дочерью, нерешительно зашла в спальню, зажгла ароматическую свечу с запахом гардении и включила ночник.

Она взяла в руки пульт управления и приподняла подголовник кровати под углом тридцать пять градусов. Потом привела кровать в горизонтальное положение. И снова приподняла.

– Надеюсь, у тебя не закружилась голова. Каждые два часа я должна поднимать тебе голову на пятнадцать минут.

Закончив, Дороти осторожно откинула одеяло и принялась массировать руки дочери. Во время массажа и пассивных упражнений она все время разговаривала с Талли.

Потом она не могла вспомнить, о чем именно. Знала только, что когда коснулась ног Талли и принялась втирать крем в сухую, потрескавшуюся кожу стоп, из глаз брызнули слезы.

Через две недели после выписки Талли из больницы Мара пришла на прием к доктору Блум. Пересекая пустую приемную, она невольно представила себе Пакстона, его печальные выразительные глаза и иссиня-черные волосы, все время падавшие на лицо.

– Мара! – Доктор Блум встретила ее улыбкой. – Я рада снова тебя видеть.

– Спасибо.

Мара села в кресло напротив полированного стола. Кабинет почему-то показался ей меньше, чем она помнила, и уютнее. Вид на бухту Эллиот был очень красив, даже в этот серый дождливый день.

Доктор Блум тоже села.

– О чем ты хочешь сегодня поговорить?

Выбор был очень велик – ее ошибки, вопросы, чувство вины, вины и страдания. Маре хотелось отвести взгляд и пересчитать листья на комнатных растениях. Но она пересилила себя:

– Я скучаю по маме, Талли в коме, и я так испортила себе жизнь, что хочется спрятаться от всех, забиться в какую-нибудь нору и не вылезать.

– Ты это уже сделала, – сказала доктор Блум. Неужели ее голос всегда был таким ласковым? – С Пакстоном. И вот что из этого вышло.

Мару потрясли эти слова. Наконец до нее стало доходить. Блум права. Это была попытка спрятаться – розовые волосы, пирсинг, наркотики, секс. Но ведь она любила Пакстона. По крайней мере, ее чувство было настоящим. Возможно, изломанным и опасным, но настоящим.

– От чего ты пряталась?

– Тогда? От тоски по матери.

– Понимаешь, Мара, есть боль, от которой невозможно убежать. Наверное, теперь ты это знаешь. Приходится смотреть ей в глаза. Что ты чаще всего вспоминаешь, когда думаешь о маме?

– Ее голос, – ответила Мара. Потом прибавила: – И как она меня обнимала, как любила.

– Тебе всегда будет ее не хватать. Знаю по себе. Будут моменты – даже через много лет, – когда чувство утраты станет таким сильным, что с ним будет очень трудно справиться. Но будут и счастливые дни, месяцы и годы. И все равно ты всю жизнь так или иначе будешь искать ее. И найдешь. Становясь старше, ты будешь все лучше ее понимать. Обещаю, что так и будет.

– Она бы сильно расстроилась, если бы узнала, как я поступила с Талли, – тихо сказала Мара.

– Ты удивишься, когда узнаешь, как легко прощают матери. И крестные тоже. Вопрос в другом: сможешь ли ты простить себя сама?

Мара посмотрела на нее глазами, полными слез:

– Мне очень нужно.

– Вот и хорошо. С этого и начнем.

И это действительно помогало – оглядываться назад, говорить о маме и Талли, о вине и прощении. Иногда она лежала ночью в постели и звала к себе воспоминания, пытаясь представить, как мать говорит с ней из темноты.

Потому что больше всего ей не хватало именно этого – маминого голоса. И Мара все время помнила, что ее ждет впереди: когда-нибудь она найдет в себе силы заглянуть туда, где хранится голос матери.

Только рядом с ней должна быть Талли. Мара пообещала это маме.

Неделю за неделей Дороти ложилась в постель обессиленная и просыпалась с чувством усталости. Список необходимых процедур всегда был у нее под рукой; она почти все время сверялась по нему, боясь что-нибудь пропустить. Мысленно повторяла пункты, словно молитву. Каждые два часа поднять на пятнадцать минут, затем опустить, следить за подачей жидкости и пищи, проверять состояние назогастрального зонда, массировать ладони и ступни, смазывать кремом, чистить зубы, осторожно сгибать и разгибать руки и ноги, менять простыни, каждые несколько часов переворачивать, проверять, не скопилась ли жидкость в бронхах.

Потребовалось больше месяца, чтобы прошел страх, и еще шесть недель, чтобы приходящая медсестра перестала писать примечания к списку.

В конце ноября, когда листья стали опадать, расцвечивая красками черный, от влаги разросшийся сад, она подумала, что наконец действительно справляется, а к своему первому Рождеству с дочерью уже не заглядывала в список. Распорядок дня сделался привычным. Медсестра Нора – у нее было двенадцать внуков в возрасте от шести месяцев до двадцати четырех лет – приходила четыре раза в неделю. И только в последнюю неделю она сказала:

– Послушайте, Дороти, я и сама не справилась бы лучше. Честное слово!

Рождество десятого года в городе Снохомише выдалось морозным и ясным, и Дороти наконец почувствовала умиротворение – насколько это возможно для матери, чья дочь лежит в коме. Она встала пораньше и стала наводить порядок, ей хотелось, чтобы дом выглядел празднично. Правда, в кладовке не обнаружилось никаких украшений, но Дороти это не огорчило. Она умела обходиться тем, что есть. Осматривая кладовку, она наткнулась на две картонные коробки с памятными вещами, которые хранила Талли. Сверху коробки были покрыты слоем серой пыли.

Когда Джонни их привез вместе с одеждой, туалетными принадлежностями и фотографиями, Дороти считала эти вещи чем-то вроде священных реликвий, предназначенных только для глаз дочери, но теперь подумала, что содержимое коробок может помочь Талли. Нагнувшись, она взяла коробку с надписью «Королева Анна». Интересно, что решила сохранить семнадцатилетняя Талли?

Дороти вытерла пыль с коробки и отнесла ее в спальню дочери.

Талли лежала неподвижно; глаза закрыты, дыхание ровное. Неяркий серебристый свет лился через окно и оставлял на полу замысловатый узор, менявшийся в такт покачиванию деревьев у дома. Светлые и темные полосы гонялись друг за другом. Стеклянные бусины в талисмане «Хранитель снов», который висел у окна, вплетали в узор свой замысловатый рисунок.

– Я принесла твои вещи, – сказала Дороти дочери. – Подумала, может, на Рождество расскажу тебе, что там хранится. – Она поставила коробку у кровати.

Талли не шевелилась. Темно-рыжие, уже тронутые сединой волосы начали отрастать, и она теперь была похожа на девочку. Синяки и порезы зажили, и на их месте осталось лишь несколько тонких светлых шрамов. Дороти кончиком пальца смазала медовым кремом сухие губы дочери.

Потом подвинула стул, села у кровати, наклонилась и открыла коробку. Сверху лежала маленькая футболка с изображением гориллы Магиллы; от прикосновения к ней нахлынули воспоминания.

– Мамочка, можно мне шоколадное печенье?

– Конечно. Немного травки никому не повредит. Клем, дай мне печенье.

А потом:

– Дот, похоже, твой ребенок вырубается…

Она не могла оторвать взгляда от футболки. Такая маленькая…

Наконец Дороти поняла, как долго она молчала.

– Ой, прости. Наверное, ты думала, что я уже ушла, но я еще здесь. Когда-нибудь ты поймешь, почему я обязательно возвращалась. Я всегда знала, где мое место. Просто не могла этого сделать. – Она аккуратно сложила футболку и отложила в сторону.

Следующим был большой плоский альбом для фотографий и газетных вырезок; пластиковую обложку украшали незабудки и изображение девочки. На обложке было написано: «Альбом Талли».

Трясущимися руками Дороти открыла альбом на первой странице, к которой была прикреплена маленькая фотография с зазубренными краями: худая девочка, задувающая свечу. На следующей странице письмо. Дороти начала читать вслух.

Дорогая мамочка, сегодня мне исполнилось одиннадцать лет.

Как ты? У меня все хорошо. Я думаю, что ты едешь ко мне, потому что скучаешь по мне так же, как я по тебе.

С любовью, твоя дочь Талли.

Дорогая мамочка!

Ты по мне скучаешь? Я скучаю.

С любовью, твоя дочь Талли.

Дороти перевернула страницу и стала читать дальше.

Дорогая мамочка!

Сегодня в школе нас катали на пони. Ты любишь пони? Я люблю. Бабушка говорит, что у тебя может быть аллергия, но я надеюсь, что нет. Когда мы будем жить вместе, мы можем завести пони.

С любовью, твоя дочь Талли.

– Ты всегда подписывалась «твоя дочь Талли». Интересно, тебе приходила в голову мысль, что мама тебя совсем не знает?

Из горла лежащей на кровати Талли вырвался какой-то звук. Ее глаза раскрылись. Дороти вскочила.

– Талли? Ты меня слышишь?

Талли снова издала звук, похожий на тяжелый вздох, и закрыла глаза.

Дороти долго стояла, ожидая нового знака. Талли иногда открывала глаза, но это ничего не значило.

– Я буду читать дальше. – Дороти села и перевернула страницу.

Я сегодня пробовалась в группу поддержки баскетбольной команды школы под песню «Чайна Гроув».

А ты знаешь эту песню?

Я знаю всех президентов. Ты все еще хочешь, чтобы я стала президентом?

Почему ты все никак не приезжаешь?

Дороти очень хотелось закрыть альбом – каждое слово каждого письма острым клинком пронзало ее сердце, – но она не могла остановиться. В этих письмах жизнь ее дочери. Не обращая внимания на слезы, она продолжала читать – каждое письмо, каждую открытку, каждую вырезку из школьной газеты.

В семьдесят втором году письма прекратились. Они не стали злыми, разоблачающими или обвинительными – просто их больше не было.

Дороти перевернула лист и открыла последнюю страницу. К ней был прикреплен маленький голубой конверт, запечатанный и адресованный Дороти Джин.

Она затаила дыхание. Только один человек называл ее Дороти Джин.

Она медленно распечатала конверт и нервно сказала:

– Тут письмо от моей мамы. Ты знала, что оно здесь, Талли? Или она положила его сюда уже после того, как ты поставила на мне крест?

Дороти вытащила один листок почтовой бумаги, тонкий, как пергамент и мятый, словно его скомкали, а потом снова расправили.

Дорогая Дороти Джин!

Я всегда верила, что ты вернешься домой. Много лет я молилась. Просила Господа вернуть тебя ко мне. Говорила Ему, что если Он подарит мне всего один шанс, то я больше не буду слепа.

Но ни Бог, ни ты не вняли мольбам старой женщины. Не могу сказать, что я виню кого-то из вас. Какие-то ошибки простить нельзя, правда? Проповедники насчет этого ошибаются. Должно быть, я послала Богу миллионы молитв. Одно-единственное слово от тебя значило бы для меня гораздо больше.

Прости. Такое короткое слово. Всего шесть букв, а у меня не хватало духа произнести их. Я никогда не пыталась остановить твоего отца. Не могла. Я слишком боялась. Мы обе знаем, как он любил зажженные сигареты, правда?

Теперь я умираю – угасаю, несмотря на твердое намерение дождаться тебя. С Талли у меня получилось лучше. Я хочу, чтобы ты это знала. Я была лучшей бабушкой, чем матерью. Этот грех я унесу с собой.

Я не осмелюсь просить тебя о прощении, Дороти Джин. Но мне жаль. Я хочу, чтобы ты это знала.

Если бы у меня был шанс на еще одну попытку.

Если бы…

Дороти молча смотрела на листок бумаги; слова плясали и расплывались у нее перед глазами. Она всегда считала себя единственной жертвой отца. Похоже, их было двое.

Трое, если считать Талли, которая тоже пострадала от деда – возможно, не напрямую, но все равно пострадала. Жизни трех женщин – жены, дочери и внучки – были погублены одним мужчиной.

Она тяжело вздохнула и подумала: «Ладно».

Всего одно простое слово: ладно. Это ее прошлое.

Ее прошлое.

Она посмотрела на дочь – Талли выглядела моложе из-за отрастающих волос и была похожа на спящую принцессу.

– Больше никаких секретов, – сказала Дороти. Скорее, прошептала. Она расскажет Талли все, прочитает и письмо матери. Это будет ее рождественским подарком дочери. Она расскажет все здесь, у этой кровати, начиная с того момента, на котором остановилась в больнице. А потом запишет всю свою историю, чтобы Талли смогла использовать ее в своих записях, когда понадобится. Больше никакого тайного стыда, никакого бегства и от того, в чем есть ее вина, и в чем нет. Может быть, когда-нибудь раны заживут.

– Ты согласна, Талли? – тихо спросила она, всем своим существом желая услышать ответ.

Рядом с ней Талли дышала ровно. Вдох и выдох.

27

Зима, казалось, будет длиться вечно. Серые дни сменяли друг друга, словно мокрые простыни на веревке. Тяжелые облака закрывали небо, изливаясь беспрерывным дождем, пока поля не стали черными и вязкими, а ветви деревьев обвисли, как мокрые рукава. Когда наконец пришли первые солнечные дни, поля в долине Снохомиш зазеленели, деревья снова выпрямились, потянулись к свету, а их верхушки покрылись свежей желто-зеленой порослью. Вернулись птицы; они чирикали и пикировали за жирными червяками, повылезавшими из влажной земли.

К июню местные жители забыли о мрачной зиме и не оправдавшей ожидания весне. В июле, когда вновь открылись фермерские рынки, люди уже начали жаловаться, что лето одиннадцатого года оказалось слишком жарким.

Подобно цветам в саду Мара всю зиму копила силы – или обнаруживала в себе те, что у нее всегда были.

Был конец августа. Время смотреть вперед, а не оглядываться назад.

– Ты уверена, что хочешь сделать это одна? – спросил отец, подходя к ней. Она закрыла глаза и прижалась к нему. Отцовские руки обняли ее, поддержали.

– Да, – сказала Мара.

В этом она была абсолютно уверена. Ей нужно кое-что сказать Талли. Она все тянула, надеясь на чудо, но теперь поняла, что чуда не будет. После аварии прошел почти год, и Мара собиралась уехать в колледж. Вчера вечером она помогала отцу в работе над его документальным фильмом о беспризорных детях – и эти дети со впалыми щеками, пустыми глазами и фальшивой бравадой потрясли ее до глубины души. Теперь Мара понимала, как ей повезло, что у нее есть семья и дом. «Я рада, что вернулась», – сказала она в камеру, когда отец снимал ее. Но ей нужно было сделать кое-что еще.

– Я обещала маме одну вещь, и должна выполнить обещание, – сказала Мара.

Отец поцеловал ее в макушку.

– Я горжусь тобой. Я тебе уже это говорил?

Она улыбнулась.

– Каждый день с тех пор, как я избавилась от розовых волос и пирсинга.

– Не поэтому.

– Знаю.

Он взял ее за руку и повел к машине, припаркованной рядом с домом.

– Осторожнее на дороге.

Теперь эти слова наполнились для Мары совсем другим смыслом. Кивнув, она села на водительское сиденье и повернула ключ зажигания.

Стоял чудесный летний день. Толпы туристов высаживались с парома на остров, заполняя тротуары в центре Уинслоу. На другом берегу залива поток транспорта, как обычно, был очень плотным, и Мара медленно двигалась на север.

В Снохомише она свернула с шоссе и выехала на улицу Светлячков.

Остановив машину у дома, Мара помедлила секунду, глядя на серую сумку с эмблемой универмага «Нордстром», лежавшую на сиденье рядом с ней. Наконец взяла сумку и пошла к двери.

Воздух был свежим и чистым; пахло зреющими на солнце яблоками и персиками. Отсюда Мара видела маленький разноцветный огород Дороти – ярко-красные помидоры, зеленые бобы, ряды покрытой листьями брокколи.

Постучать Мара не успела – дверь открылась, и на пороге появилась сама Дороти в цветастой тунике и мешковатых брюках с накладными карманами.

– Мара! Талли тебя ждала! – воскликнула она, обнимая Мару. Эти слова она произносила каждый четверг вот уже почти год. – На этой неделе Талли дважды открывала глаза. Думаю, это добрый знак. Правда?

– Конечно, – напряженным голосом ответила Мара. Несколько месяцев назад, когда это началось, она действительно так считала. В первый раз у нее перехватило дыхание, она тогда сидела у кровати Талли. Она позвала Дороти и ждала, наклонившись вперед и приговаривая: «Давай, Талли, возвращайся…»

Мара подняла серую сумку:

– Я принесла кое-что почитать.

– Отлично! Значит, у меня будет время покопаться в огороде. В этом месяце сорняки совсем одолели. Хочешь лимонад? Домашний.

– Хочу. – Она прошла вслед за Дороти в сверкающий чистотой дом. С потолочных балок свисали пучки сушеной лаванды, наполняя воздух своим терпким ароматом. В кувшинах благоухали розы, на всех горизонтальных поверхностях были расставлены металлические подносы.

Дороти исчезла в кухне и вернулась с запотевшим стаканом лимонада.

– Спасибо.

Они посмотрели друг другу в глаза, потом Мара кивнула и пошла по длинному коридору к комнате Талли. В лучах света из окна голубые стены мерцали и переливались, словно море.

Талли лежала на больничной кровати с приподнятым подголовьем – глаза закрыты, рыжие с проседью волосы вьются вокруг бледного, худого лица. Кремовое одеяло натянуто до самой шеи. Грудь Талли равномерно поднималась и опускалась. Вид у нее был спокойный. У Мары, как всегда, мелькнула мысль, что Талли откроет глаза, широко улыбнется ей и скажет: «Привет».

Мара заставила себя подойти к кровати. В комнате пахло кремом для рук с гарденией, который любила Дороти. На тумбочке лежал потрепанный томик «Анны Карениной» в бумажной обложке – Десмонд уже несколько месяцев читал Талли этот роман.

– Привет, – поздоровалась Мара с крестной. – Я уезжаю в университет в Лос-Анджелесе. Конечно, ты знаешь, я уже несколько месяцев об этом говорю. Забавно, правда? Думаю, мне нужна спокойная обстановка. – Мара заломила руки. Она не за этим сюда пришла. По крайней мере, сегодня.

Много месяцев ее не оставляла надежда на чудо. Теперь пора попрощаться. И еще кое-что.

Сердце громко билось в груди. Мара взяла стул, села, придвинулась к кровати.

– Ведь это из-за меня ты разбилась на машине, да? Потому что я была самой последней дрянью и продала интервью журналу. Объявила всему свету, что ты наркоманка.

Молчание, в которое погрузилась комната, навалилось словно свинец. Доктор Блум – и все остальные тоже – пыталась убедить Мару, что в случившемся с Талли нет ее вины, но все было безуспешно. И во время каждого приезда Мара просила прощения у Талли.

– Мне так хочется, чтобы мы с тобой могли начать все сначала. Я так по тебе скучаю. – Тихий голос Мары дрожал.

Она помолчала немного, вздохнула, подняла с пола серую сумку и достала оттуда свое главное сокровище. Дневник матери.

Дрожащими руками она открыла дневник и увидела надпись, сделанную угловатым, неразборчивым почерком Талли: «История Кейт».

Мара долго смотрела на эти два слова. Неужели она все еще боится прочесть то, что написано на этих страницах? Ведь она должна хотеть узнать, о чем думала мать перед смертью, но сама мысль об этом вызывала у нее панику.

– Я обещала ей, что прочту дневник вместе с тобой, когда буду готова. Я не очень готова, а ты – это не совсем ты, но я уезжаю, а доктор Блум говорит, что пора. Она права. Пора.

Мара опять вздохнула.

– Ну вот, – сказала она и принялась читать вслух.

Паника всегда начинается одинаково. Сначала тяжесть в низу живота, переходящая в тошноту, потом одышка, с которой никак не удается справиться. Но причина моего страха каждый день разная; я никогда не знаю, что может вывести меня из равновесия. Это может быть поцелуй мужа или печаль в его глазах, когда он выпрямляется. Иногда я вижу, что он уже скорбит по мне, скучает – хотя я еще здесь. Но хуже всего молчаливое согласие Мары со всем, что я говорю. Я бы все отдала за наши прежние ссоры, яростные и нескончаемые. И это первое, что я хочу тебе сказать, Мара: наши ссоры – это и есть настоящая жизнь. Ты старалась освободиться от роли моей дочери, но не знала, как быть собой, а я боялась тебя отпустить. Это замкнутый круг любви. Жаль, что я не сразу поняла это. Бабушка сказала мне, что я раньше тебя пойму, что ты сожалеешь об этих годах, и она была права. Я знаю, ты жалеешь о многом, что говорила мне, как я сожалею о своих словах. Но все это не важно. Я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя, и я знаю, что ты тоже меня любишь.

Это просто слова, правда? И тем не менее я хочу, чтобы ты меня услышала. Будь ко мне снисходительна (я много лет ничего не писала), и ты кое-что узнаешь обо мне. Это моя история, впрочем, и твоя тоже. Она началась в 1960 году в маленьком поселке на севере, в дощатом доме на холме над пастбищем. Но счастливой она стала в 1974-м, когда в доме на противоположной стороне улицы поселилась самая крутая девчонка в мире…

Мара забыла обо всем, погрузившись в историю одинокой четырнадцатилетней девочки, над которой смеялись одноклассники и которая искала защиты у любимых героев книг.

Они называли меня Кутей и потешались над моей одеждой, но я никогда не отвечала им, а только крепче прижимала к груди обернутые коричневой бумагой учебники. В том году моим лучшим другом был Фродо, а еще Гэндальф, Сэм и Арагорн. Я воображала себя участницей сказочных приключений героев Толкиена.

Мара прекрасно себе это представляла: незаметная девочка, которая однажды вечером смотрела на звезды и встретила другую одинокую девочку. Несколько случайных слов, и в эту ночь родилась дружба, которая изменила их жизни.

Мы считали себя красивыми. Ты уже дошла до этого этапа, Мара? Мода уводит тебя в какое-то странное, бессмысленное место, но ты все равно смотришь в зеркало и видишь крутую, волшебную версию самой себя. Со мной так было в восьмидесятые. Разумеется, Талли полностью контролировала мой гардероб…

Мара дотронулась до своих пушистых черных волос, вспоминая, какие они были розовые и жесткие от геля…

Когда я встретила твоего отца, это было чудо. Не для него – по крайней мере, тогда, – а для меня. Бывает, что тебе повезет – ты смотришь человеку в глаза и видишь свое будущее. Я бы хотела, чтобы такую любовь узнали мои дети – не соглашайся ни на что меньшее.

Я брала на руки своих детей, смотрела в их темные глаза и видела дело всей своей жизни. Свою страсть. Свое предназначение. Может, об этом теперь не принято говорить, но я родилась для того, чтобы стать матерью, и я наслаждалась каждой секундой своего материнства. Ты и твои братья научили меня всему, что нужно знать о любви, и расставание с вами разбивает мое сердце…

Дневник неспешно вел Мару через все годы жизни матери, а когда подошел к концу, солнце уже опускалось за горизонт, и незаметно подкрался вечер. Из окна в комнату лился оранжевый свет заката. Мара включила лампу и стала читать дальше.

Вот и все, что я хотела тебе рассказать, Мара. Ты боец, бунтарь. Я знаю, что мой уход причинит тебе сильную боль. Ты будешь вспоминать наши споры и ссоры.

Забудь о них, девочка. Просто ты – это ты, а я – это я. Помни все остальное – объятия, поцелуи, замки из песка, которые мы строили вместе, торты, которые мы украшали, наши с тобой разговоры. Помни, как я тебя любила – всю, такую, как ты есть. Ты для меня самая лучшая, Мара, и я надеюсь, что когда-нибудь ты тоже поймешь, что для тебя я самая лучшая. Пусть все остальное уйдет. Просто помни, как мы любили друг друга.

Любовь. Семья. Смех. Именно это я вспоминаю, когда все уже сказано и сделано. На протяжении всей жизни я часто думала, что мало делаю или мало чего хочу. Надеюсь, мне простится моя глупость. Я была молода. Я хочу, чтобы мои дети знали, как я горжусь ими и как я горжусь собой. Мы были друг для друга всем – ты, папа, мальчики и я. У меня было все, чего я когда-либо желала.

Любовь.

Вот что остается и в жизни, и в памяти.

Мара смотрела на последнее слово – память – сквозь слезы, застилавшие глаза и мешавшие видеть. Сквозь этот влажный туман проступал образ матери, знакомый до мельчайших деталей – светлые непослушные волосы, зеленые глаза, которые смотрели прямо тебе в душу, умение различить, когда хлопок двери означал приглашение, а когда нет, ее приступы смеха, когда она никак не могла остановиться, как она откидывала волосы с глаз Мары и шептала: «Всегда, моя девочка», прежде чем поцеловать на ночь.

– Господи, Талли… Я ее помню…

Я чувствую, как бьется мое сердце. А в нем словно приливы и отливы – шелест летнего ветерка, барабанная дробь.

Воспоминания о звуках.

Но теперь в моей тьме появилось что-то новое; оно пробивается ко мне, беспокоит, нарушает размеренный ритм сердца.

Я открываю глаза, даже не осознавая, что они были закрыты, но разницы никакой нет, потому что я не вижу ничего, кроме окружающей меня бесконечной тьмы.

– Талли.

Это я. Вернее, была я. Я снова его слышу, мое имя, и по мере того, как буквы соединяются в слово, до меня доходят крошечные искорки света – наверное, светлячки или лучи фонариков, которые танцуют вокруг меня и мечутся из стороны в сторону, будто стремительные крошечные рыбки.

Слова. Светящиеся точки – это плывущие ко мне слова.

– …замки из песка, которые мы строили вместе…

– …самая крутая девчонка в мире…

– …ты для меня самая лучшая…

Я узнаю этот голос и делаю резкий вдох; он гремит у меня в груди, как пара игральных костей.

Мара.

Я слышу ее голос, но слова принадлежат Кейт. Ее дневник. Я столько раз перечитывала его за эти годы, что выучила наизусть. Неожиданно для себя я понимаю, что меня тянет куда-то вперед, и протягиваю руки. Тьма давит на меня, обездвиживает; огоньки проносятся мимо.

Кто-то берет меня за руку. Мара. Я чувствую ее теплое и сильное пожатие, чувствую ее пальцы на своей руке – единственное реальное ощущение в этом чужом для меня мире.

– Ты можешь ее слышать, – говорит Кейт.

Я поворачиваюсь и вижу, что она рядом – словно купается в ярком, каком-то неземном свете. Я вижу ее, окруженную сиянием, вижу зеленые глаза, белокурые волосы, широкую улыбку.

Сквозь тьму до меня доносятся слова: «Господи, Талли. Я ее помню».

Я тоже помню. Себя. Свою жизнь, уроки, которые я не усвоила, и людей, которых очень любила и которых подвела. Я помню, что видела сама: как они все собрались у моей кровати и молились за меня. Я хочу вернуть их. Хочу вернуться.

Я смотрю на Кейт и вижу все в ее глазах – наше прошлое. И еще что-то. Тоску. Я вижу, как она всех нас любит – меня, мужа, своих детей, родителей, вижу, как эта огромная любовь мечется между надеждой и невозможностью выразить себя.

– Что ты хочешь, Талли?

Слова Мары падают вокруг нас, мерцая в воде и опускаясь на мою кожу, словно легкие поцелуи.

– Мне нужен еще один шанс, – отвечаю я, и решимость словно пульсирует во мне, придавая силы моим безжизненным конечностям.

– Я пришла попрощаться. Мне нужно идти дальше, Талли. И тебе тоже. Я хочу, чтобы ты попрощалась со мной и улыбнулась. Только и всего. Твоя улыбка скажет мне, что с тобой все будет хорошо.

– Я боюсь.

– Улетай! Я отпускаю тебя…

– Но…

– Я умерла, Талли. Но я всегда буду с тобой. Иди…

– Я никогда тебя не забуду. Я не забуду, какими мы были – ты и я.

– Знаю. А теперь иди. Живи. Это такой дар… и… скажи моим мальчикам…

– Я знаю, – тихо говорю я Кейти. Она дала мне подсказки. Я прижимаю эти слова к сердцу, храню в своей душе. Я скажу Лукасу, что мама приходит к нему по ночам, шепчет на ухо ласковые слова и стережет его сон, что она счастлива и хочет, чтобы он тоже был счастлив… Я скажу Уильяму, что скорбь – это нормально и он должен отказаться от попыток заполнить пустоту в том месте, где раньше была мама. «Я не исчезла, – вот что она хотела сказать. – Я просто далеко». Я научу их всему, чему научила бы их Кейт, и прослежу, чтобы они знали, как сильно она их любит.

Отвернуться от нее – это самое сложное, что мне приходилось делать в жизни. Мне холодно, тело у меня тяжелое. Передо мной громадная черная гора, такая крутая, что она как будто отталкивает меня при попытке на нее взобраться.

На вершине мерцает свет. Я тянусь к нему, наклоняюсь, делаю еще один шаг.

Свет удаляется от меня.

Я должна подняться на вершину, туда, где мой мир, но я так устала, так устала. Но я не оставляю попыток. Медленно карабкаюсь вверх. Каждый шаг дается с трудом. Тьма отбрасывает меня назад. Свет звезд превращается в снег, и каждая падающая снежинка обжигает холодом мою кожу. Но свет не гаснет, а становится ярче. Он мигает, словно луч маяка, указывая мне путь.

Теперь я задыхаюсь и думаю: «Господи, помоги мне», – а потом понимаю, что это молитва. Первая настоящая молитва в моей жизни.

У меня не получится.

Нет! Обязательно получится. Я представляю рядом с собой Кейти, как в прежние времена, когда мы тащили велосипеды на Саммер-Хиллз и нас вел за собой лунный свет. Я собираюсь с силами и бросаюсь вперед – и вдруг оказываюсь на вершине горы. Я чувствую запах гардении и высушенной лаванды.

Свет повсюду, он режет глаза, ослепляет. Свет исходит от маленькой конической штуковины рядом со мной.

Я моргаю, пытаясь отдышаться.

– У меня получилось, Кейти, – шепчу я, но мой голос почти не слышен. Может, я даже не произнесла эти слова вслух. Я жду, когда она ответит: «Знаю», – но слышу только звук собственного дыхания.

Я снова открываю глаза, пытаюсь сфокусировать взгляд. Рядом со мной кто-то есть; я вижу чью-то фигуру в бликах света. Лицо, обращенное ко мне.

Мара. Она выглядит такой же, как и раньше. Красивой и здоровой.

– Талли? – недоверчиво произносит она, как будто я дух или видение.

Если я сплю, то не хочу просыпаться. Я вернулась!

– Мара, – на то, чтобы произнести ее имя, у меня уходит вечность.

Я пытаюсь удержаться, остаться, но ничего не выходит. Время ускользает от меня. Я открываю глаза – вижу Мару и Марджи, – я хочу им улыбнуться, но сил у меня нет. А это лицо моей матери? Я пытаюсь что-то сказать, но из горла вырывается только хрип. А может, это мне только кажется.

Потом я снова засыпаю.

28

Дороти сидела в комнате для родственников; руки со сцепленными пальцами лежали на коленях, а колени были сведены так плотно, что терлись одно о другое, стоило ей пошевелиться. Они все были здесь: Мара, которая выглядела какой-то безжизненной и одновременно взволнованной и все время ерзала, Марджи и Бад. Прошло три дня с тех пор, как Талли открыла глаза и попыталась заговорить. Ее тут же перевезли в больницу, где снова началась игра в ожидание.

Поначалу это казалось чудом, но теперь Дороти уже не была так уверена. Она лучше других знала, что чудес не бывает.

Доктор Бивен заверил их, что к Талли действительно возвращается сознание, но предупредил, что после такого продолжительного сна это произойдет не сразу. И долгосрочных последствий тоже не избежать. Звучало логично. Нельзя же проспать почти год, а потом проснуться и попросить кофе с булочкой.

Много месяцев Дороти молилась об этом. Каждый вечер она становилась на колени у постели дочери. Ей было тяжело, измученные суставы болели, но Дороти знала, что боль – это часть цены. Она становилась на колени и молилась, вечер за вечером – осень уступила место темной зиме, а затем снова просветлело, и пришла весна. Она молилась, когда ее овощи пускали корни и копили силы для роста; она молилась, когда из завязей появились яблоки и начали наливаться соком. Слова молитвы всегда были одни и те же: «Господи, пожалуйста, пусть она очнется».

Но за все это время, повторяя слова отчаяния и надежды, она не позволяла себе по-настоящему задумываться об этом моменте. Она боялась представить себе ответ на свои молитвы, словно могла сглазить их.

По крайней мере, так она убеждала саму себя. Теперь ей стало понятно, что это был еще один обман в длинной череде лжи, которой Дороти баюкала себя все эти годы. Она не осмеливалась представить этот момент, потому что боялась. Что, если Талли очнется и не захочет ее знать?

Такое вполне возможно. Дороти очень долго была ужасной матерью, и теперь, когда она наконец смогла что-то исправить и стать лучше, когда осмелилась шагнуть в материнство, в эти перемены все равно было трудно поверить. Поверит ли в них Талли, которая спала и ничего этого не знала.

– Вы что-то напеваете, – тихо сказала Марджи.

Дороти сжала губы:

– Нервная привычка.

Марджи протянула руку и стиснула ее пальцы. Дороти все еще удивлялась, как легко она сблизилась с Марджи; поражало ее также и то обстоятельство, как много может значить обычное прикосновение другого человека, который тебя понимает.

– Я боюсь, – призналась она.

– Конечно, боитесь. Вы же мать. Это входит в должностную инструкцию.

Дороти повернулась к ней:

– Думаете, я что-то понимаю в материнстве?

– Вы быстро учитесь.

– А что, если она не захочет меня знать, когда очнется? И как мне вести себя? Я же не могу просто подойти к кровати и сказать: «Привет».

Улыбка Марджи была понимающей, как и ее взгляд.

– Она всегда хотела вас узнать, Дороти. Я помню, как Талли в первый раз спросила меня, что с ней не так и почему вы ее не любите. Бог свидетель, эти слова разбили мне сердце. Я ответила, что иногда жизнь не оправдывает ожиданий, но надежду терять нельзя. Тогда ей было семнадцать. Ваша мать умерла, и Талли боялась, не знала, где теперь она будет жить. Мы взяли ее к себе. В ту первую ночь, когда она лежала в постели в комнате Кейти, я присела на кровать и пожелала ей спокойной ночи. Она подняла на меня взгляд и сказала: «Когда-нибудь она по мне соскучится». «Конечно», – ответила я. И тогда Талли сказала, очень тихо, почти неслышно: «Я буду ждать». И она ждала, Дороти. Никогда не переставала ждать.

Дороти очень хотелось в это верить.

Течение времени для Талли отмечалось чередой расплывчатых образов и бессмысленных картинок – белая машина, женщина в розовом, которая говорила, что теперь станет легче, передвижная кровать, телевизор в белой комнате, гул далеких голосов. Теперь голос был один. Звуки доходили до нее, разбивались на части, образуя слова.

– Привет, Талли.

Она медленно моргнула и открыла глаза. Рядом с ней стоял мужчина. Он был в белом халате. Сфокусировать на нем взгляд не получалось – слишком темно. Ей не хватало света. Что это значит? И она замерзла.

– Я доктор Бивен. Вы в больнице Святого Сердца. Уже пять дней. Вы помните?

Талли нахмурилась, пытаясь думать. Ей казалось, что она провела в темноте много часов, лет, жизней. Она ничего не помнила. Только свет… журчание ручья… запах молодой зеленой травы.

Она попыталась облизнуть пересохшие губы. Горло словно жгло огнем.

– Что…

– Вы попали в автомобильную аварию и получили серьезную травму головы. Левая рука у вас была сломана в трех местах, и левая лодыжка тоже. Но переломы были простыми, без осколков, и кости превосходно срослись.

Автомобильная авария?

– Нет, Талли, не пытайтесь двигаться.

Неужели она пыталась?

– Сколько… времени? – Она даже не понимала, о чем спрашивает, а к тому времени, как доктор ответил – Талли понятия не имела что, – она снова закрыла глаза. Ей нужно немного поспать, всего минутку…

Она что-то услышала. И почувствовала. Она не одна. Талли сделала глубокий вдох и открыла глаза.

– Привет!

Джонни. Он тут, рядом с ней. За ним стояли Марджи, Мара и… Облачко? Что тут делает ее мать?

– Ты вернулась, – тихо сказал Джонни; голос его срывался. – Мы уж думали, что потеряли тебя.

Она пыталась что-то сказать, но, несмотря на все усилия, у нее ничего не вышло. Мысли путались.

Он погладил ее по щеке:

– Мы здесь. Все.

Она напрягла все силы, пытаясь сосредоточиться; ей так нужно ему что-то сказать.

– Джонни… Я…

– Посмотри на нее…

Что это значит? На кого ей нужно посмотреть?

– Не волнуйся, Талли, – сказал Джонни. – Теперь у нас есть время.

Она закрыла глаза и снова погрузилась в сон. Потом ей показалось, что она снова слышит голоса – Джонни и какого-то другого мужчины. Слова доходили до нее – удивительное восстановление, мозговая активность в норме, дайте ей время, – но смысла она не понимала и поэтому перестала вслушиваться.

Когда она снова проснулась, Джонни был еще здесь. И Марджи. Они стояли около ее кровати и тихо переговаривались. Талли открыла глаза. Теперь все было иначе – она это сразу поняла.

Увидев, что она открыла глаза, Марджи заплакала.

– А вот и ты!

– Привет, – прохрипела Талли. Ей потребовалось сделать огромное усилие, чтобы найти это простое слово, найти себя в словах. Она что-то сказала – даже не понимая что, но была уверена, что это не важно. Талли слышала, что речь у нее медленная и путаная, но их улыбки заставляли забыть об этом.

Джонни придвинулся ближе:

– Мы скучали по тебе.

Марджи подошла и встала рядом:

– Ну вот, моя девочка снова с нами.

– Сколько… здесь? – Талли знала, что для ее вопроса требуется больше слов, но они ускользали от нее.

Марджи посмотрела на Джонни.

– Тебя привезли сюда шесть дней назад, – ровным голосом сообщил он. Потом вздохнул. – Авария случилась третьего сентября десятого года.

– Сегодня двадцать седьмое августа одиннадцатого года, – продолжила Марджи.

– Нет, погодите…

– Ты почти год провела в коме, – сказал Джонни.

Год?!

Талли закрыла глаза, чувствуя, как ее охватывает паника. Она ничего не помнила об аварии, о коме или…

– Эй, Талли!

И вдруг сквозь тьму прорвалась яркая чудесная картина. Две взрослые женщины на велосипедах, они едут рядом, раскинув руки… Свет звезд… И голос Кейт: «Кто сказал, что ты умрешь?»

Этого не могло быть. Ей все привиделось. Точно.

– Мне давали сильные наркотики, да? – Талли медленно открыла глаза.

– Да, – подтвердила Марджи. – Чтобы спасти тебе жизнь.

Вот, значит, в чем дело. В бессознательном состоянии, под действием наркотиков она видела лучшую подругу. Что ж, неудивительно.

– Тебе предстоит пройти курс физиотерапии и реабилитации. Доктор Бивен порекомендовал хорошего специалиста, который будет с тобой заниматься. Он считает, что совсем скоро ты будешь готова жить дома, самостоятельно.

– Дома, – тихо повторила Талли, пытаясь вспомнить, где же это.

Ей снилось, что она сидит на пляже в плетеном кресле, а рядом с ней Кейт. Но перед ними не серый, галечный берег острова Бейнбридж и не покрытые зыбью синие волны залива.

«Где мы?» – спрашивает Талли, и, пока она ждет ответа, по нефритовой воде разливается свет – он пронизывает все вокруг и становится таким ярким, что невозможно смотреть.

– Когда кто-то толкнет тебя или скажет, что дело не в тебе, или когда заиграет наша музыка… Прислушайся, и ты услышишь меня. Я всегда буду с тобой и в твоих воспоминаниях.

Талли вздрогнула и проснулась. Она села так резко, что у нее перехватило дыхание, а головная боль усилилась.

Кейти!

Воспоминания нахлынули на нее, затопили. Она была с Кейти – где-то там, далеко, – держала ее за руку, слышала ее слова: «Я всегда буду с тобой. Когда ты услышишь нашу музыку или будешь смеяться до слез, знай, что я с тобой. Когда ты ночью закроешь глаза и начнешь вспоминать, я буду с тобой. Всегда».

Это было реальностью. Невероятно, но это так.

Это не наркотики, не последствия травмы и не ее фантазии. Это было на самом деле.

29

Следующий день был заполнен бесконечными анализами. Талли осматривали и ощупывали, возили на рентген. Всех изумляло, как быстро она восстанавливается.

– Ты готова? – спросил Джонни, когда приехал за Талли в день выписки.

– А где все?

– Готовятся к твоему возвращению домой. Это важное событие. Ты готова?

Талли сидела в кресле-каталке у окна в ее палате; на голову ей надели шлем – на случай падения. Рефлексы у нее были еще замедленные, и нельзя было допустить, чтобы она упала и ударилась головой.

– Да. – Слова приходили к ней медленно и возвращались с трудом, и она старалась отвечать кратко.

– Сколько их у тебя?

Талли нахмурилась:

– Чего именно?

– Не чего, а кого. Твоих поклонников.

– У меня нет поклонников, – со вздохом ответила Талли.

Джонни подошел к ней и повернул кресло-каталку к окну.

– Посмотри сама.

Она проследила за его взглядом. На автостоянке под окнами собралась толпа народу; над их головами покачивались разноцветные зонтики. Человек сорок, не меньше.

– Я не понимаю… – пробормотала Талли, но потом увидела плакаты.

МЫ ♥ ТЕБЯ, ТАЛЛИ ♥!

ПОПРАВЛЯЙСЯ, ТАЛЛИ ХАРТ!

МЫ ВСЕГДА В ТЕБЯ ВЕРИЛИ!

– Это мне?

– Твое выздоровление стало сенсацией. Репортеры и поклонники стали собираться тут, как только распространились слухи.

Толпа людей стала расплываться перед глазами Талли. Сначала она подумала, что пошел дождь, но потом поняла, что вспоминает все, через что ей пришлось пройти за последние годы, и плачет, увидев свидетельство, что ее не забыли.

– Они любят тебя, Талли. Я слышал, что Барбара Уолтерс хочет взять у тебя интервью.

Она не знала, что ответить, хотя это было не так уж и важно. Джонни взялся за резиновые ручки кресла-каталки и вывез ее из больничной палаты. Талли окинула палату прощальным взглядом.

В вестибюле Джонни остановился и поставил кресло на тормоз.

– Я быстро. Избавлюсь от поклонников и репортеров.

Он оставил Талли у стены, спиной к вестибюлю, и вышел через стеклянные двери, автоматически раскрывшиеся перед ним.

В этот августовский вечер светило солнце и одновременно шел дождь. Местные жители называли дождь при солнце «слепым».

При появлении Джонни все камеры нацелились на него. В толпе мерцали вспышки фотоаппаратов. Плакаты: «МЫ ♥ ТЕБЯ, ТАЛЛИ ♥!», «ПОПРАВЛЯЙСЯ, ТАЛЛИ ХАРТ!», «МЫ ВСЕГДА В ТЕБЯ ВЕРИЛИ!» – медленно опустились.

– Я знаю, что вам известно о чудесном выздоровлении Талли Харт. Врачи больницы Святого Сердца, и особенно доктор Бивен, сделали все возможное, и я хочу от ее имени поблагодарить их. А еще я хочу поблагодарить ее многочисленных поклонников, которые молились за нее.

– Где она? – выкрикнул кто-то.

– Мы хотим ее видеть!

Джонни поднял руку, призывая к тишине.

– Я уверен, вы поймете, что все силы Талли теперь отдает выздоровлению. Она…

Толпа охнула. Стоящие пред Джонни люди повернулись к дверям больницы. Фотографы принялись отталкивать друг друга, снова замерцали вспышки.

Талли сидела в кресле-каталке на крыльце больницы. Двери за ее спиной закрывались и открывались. Она задыхалась, а кресло стояло боком – у нее не хватало сил, чтобы равномерно двигаться вперед. Капли дождя падали на шлем, оставляли влажные пятна на ее блузке. Джонни подошел к ней.

– Ты уверена? – спросил он.

– Абсолютно… Нет. Но это не важно.

Джонни выкатил ее вперед, и толпа смолкла.

Талли смущенно улыбнулась:

– Я выглядела и получше.

Одобрительный гул пронесся над толпой. Плакаты снова взлетели вверх.

– Спасибо, – сказала она, когда шум наконец стих.

– Когда вы вернетесь в студию? – выкрикнул кто-то из репортеров.

Талли окинула взглядом толпу, потом посмотрела на Джонни, который так хорошо ее знал, который был рядом с ней с самого начала ее карьеры. По его взгляду она поняла: Джонни вспоминает ее честолюбивой двадцатилетней девчонкой, которая месяц за месяцем посылала ему свое резюме и работала бесплатно. Он знает, как сильно ей хотелось стать знаменитой. Черт возьми, она отказалась от всего ради любви незнакомых людей.

Талли набрала полную грудь воздуха и ответила:

– Никогда.

Ей хотелось объяснить, сказать, что она покончила со славой, что слава ей больше не нужна, но никак не могла найти все эти слова и расставить в нужном порядке. Теперь она знала, что на самом деле ей нужно.

Толпа зашумела, и на Талли посыпались вопросы.

Она повернулась к Джонни.

– Я никогда так тобой не гордился, – тихо произнес он, так чтобы не слышали остальные.

– За то, что сдалась?

Он коснулся ее щеки, и от этого нежного прикосновение у нее замерло сердце.

– За то, что никогда не сдаешься.

Игнорируя вопросы, летевшие из толпы, Джонни развернул кресло-каталку и повез Талли обратно в вестибюль больницы.

Через несколько минут они уже были в машине и ехали на север по шоссе I-5.

Куда это они едут? Она ведь должна ехать к себе домой.

– Не туда.

– А разве ты за рулем? – усмехнулся Джонни. Он не повернул головы, но Талли почувствовала его улыбку. – Ты сейчас мой пассажир. Конечно, у тебя была травма головы, но я не сомневаюсь, что ты помнишь: водитель управляет машиной, а пассажир наслаждается видом из окна.

– Куда мы едем?

– В Снохомиш.

Талли впервые задумалась о своей коме, которая длилась почти год. Почему никто не говорил, где она была все это время? Что они скрывают? И почему этот вопрос раньше не приходил ей в голову?

– За мной ухаживали Бад и Марджи?

– Нет.

– Ты?

– Нет.

Талли нахмурилась:

– Я была в лечебнице?

Джонни включил сигнал поворота и свернул с шоссе.

– Ты была в своем доме в Снохомише. С матерью.

– С моей матерью?

Взгляд Джонни смягчился.

– Одним чудом дело не ограничилось.

Талли не знала, что сказать. Ее удивление было бы не меньшим от известия, что все эти месяцы тьмы за ней ухаживал Джонни Депп.

И все же ей не давали покоя воспоминания. Они приблизились, а затем упорхнули снова. Ускользающие слова, мерцание света. Запах лаванды и духи с цветочным ароматом… Не геройствуй, Билли…

Слова Кейт: «Слушай. Это твоя мать».

Джонни подъехал к дому на улице Светлячков, остановил машину и повернулся к Талли.

– Я не знаю, как попросить у тебя прощения.

Нежность, которую она испытывала к этому мужчине, была такой острой, что больше походила на боль. Как объяснить ему то, чтÓ она поняла, пока пребывала во тьме – и на свету?

– Я видела ее, – тихо сказала Талли.

– Ее? – нахмурился он.

– Кейти.

– О!

– Можешь считать это безумием или действием наркотиков, мне все равно. Но я видела ее, она держала меня за руку. И просила передать тебе: «Ты все сделал как надо. И тебе не за что просить прощения у детей».

Джонни наморщил лоб.

– Она думала, что ты упрекаешь себя за то, что проявил слабость. Считаешь, что должен был позволить ей поделиться своим страхом. Она говорила: «Скажи ему, что он дал мне все, что мне было нужно, сказал все, что я хотела услышать».

Талли взяла его за руку, и все вернулось – все эти годы, проведенные вместе, все надежды и мечты, слезы и смех.

– Я прощу тебя за то, что ты разбил мне сердце, если ты тоже простишь меня. За все.

Он кивнул, и его глаза заблестели от слез.

– Я скучал по тебе, Тал.

– Да, Джонни. Я тоже по тебе скучала.

Мара с головой погрузилась в подготовку к возвращению Талли, но, разговаривая с бабушкой и дедушкой, подшучивая над братьями, она чувствовала себя так, словно ходит по тонкому льду. Тревога тяжелым камнем лежала у нее на душе. Она очень хотела получить прощение Талли, но считала, что не заслуживает его. Дороти тоже чувствовала себя не в своей тарелке. За последние дни мать Талли как будто еще больше похудела, стала ниже ростом. Мара знала, что она упаковала в сумку свои вещи. Когда все принялись украшать дом, Дороти сказала, что ей нужно кое-что купить в питомнике. Она ушла несколько часов назад и до сих пор не вернулась.

При появлении Талли все закричали и захлопали в ладоши, приветствуя возвращение домой. Марджи и Бад осторожно обняли ее, мальчишки разразились громкими воплями.

– Я знал, что ты поправишься, – сказал Лукас Талли. – Я молился за тебя каждый вечер.

– И я каждый вечер молился, – вступил в разговор Уильям, не желая отставать от брата.

Талли выглядела усталой; голова у нее клонилась набок, а большой серебристый шлем делал ее похожей на ребенка.

– Я знаю… два мальчика… у которых скоро день рождения. Я пропустила год. Теперь с меня два подарка. – Талли напрягла все силы, чтобы произнести эту фразу. Щеки у нее раскраснелись, дыхание стало прерывистым.

– Наверное, два «порше», – сказал Джонни.

Марджи рассмеялась и отправила мальчиков на кухню за тортом.

За столом Мара пряталась за фальшивой улыбкой и односложными ответами. К счастью для нее, Талли быстро устала и в восемь уже отправилась спать.

– Отвезешь меня? – спросила Талли и взяла Мару за руку.

– Конечно. – Мара стиснула ручки кресла-каталки и повезла крестную по длинному коридору в спальню в глубине дома. Здесь она ловко вкатила коляску в дверь. Специальная кровать, букеты цветов, куча фотографий на столах. И стойка для внутривенных вливаний рядом с кроватью.

– Значит, я была здесь, – сказала Талли. – Целый год…

– Да.

– Гардении. Я помню…

Мара помогла ей перебраться в ванную, где Талли почистила зубы и переоделась в белую ночную рубашку, которая висела на крючке на двери. Потом снова села в кресло, и Мара отвезла ее к кровати и помогла встать.

Талли посмотрела не нее. И в этом взгляде Мара увидела все: я только могу любить тебя… ссора… ты моя лучшая подруга… и ложь.

– Я скучала по тебе, – сказала Талли.

Мара расплакалась. Она плакала об ушедшей матери, о том, как потом вновь обрела ее в дневнике, и о том, как предала Талли, как обижала людей, которые ее любили.

– Прости меня!

Талли медленно подняла руки и обхватила щеки Мары своими сухими, похожими на пергамент ладонями.

– Твой голос вернул меня к жизни.

– Та статья в «Стар»…

– Что было, то быльем поросло. Помоги мне лечь. Я устала.

Мара вытерла глаза, откинула одеяло и помогла Талли забраться в постель. Потом устроилась рядом, как в добрые старые времена.

Талли долго молчала.

– Знаешь, это все правда – насчет того, что ты идешь на свет, а перед глазами проходит вся жизнь. Когда я была в коме, то покидала свое тело. Я видела твоего папу, который сидел в больничной палате рядом со мной. Как будто я парила под потолком и смотрела, что происходит с женщиной, которая похожа на меня, но которая не была мной. Я не могла этого вынести и отвернулась… А там был свет, и я пошла на него, а потом вдруг оказалась на велосипеде, мчалась в темноте с Саммер-Хиллз. А рядом твоя мама.

Мара вскрикнула и закрыла ладонью рот.

– Она с нами, Мара. Она всегда будет охранять тебя, любить тебя.

– Мне хотелось бы в это верить.

– Это вопрос выбора. – Талли улыбнулась. – Кстати, она рада, что ты избавилась от розовых волос. Я должна была тебе это сказать. Да, и еще кое-что. – Талли нахмурилась, вспоминая. – Ага, да. Она сказала: «Все на свете имеет конец, и наша повесть тоже». Ты понимаешь, о чем речь?

– Это Толкиен, – сказала Мара. Возможно, ты останешься одна со своей печалью, не желая делить ее со мной или с папой, и, если такое случится, вспомни, что на твоей прикроватной тумбочке лежит эта книга.

– Это ведь «Властелин колец»? Детская книжка? Странно.

Мара улыбнулась. Ей это не казалось странным.

– Меня зовут Дороти, и я наркоман.

– Привет, Дороти.

Она стояла среди людей неопрятного вида, которые пришли на собрание общества «Анонимные наркоманы». Собрание, как обычно, проводилось в старой церкви Снохомиша, на Франт-стрит.

В холодном, плохо освещенном помещении, где пахло дешевым кофе и пончиками, она рассказывала о реабилитации, о том, какой это долгий путь и сколько он требует сил. Сегодня ей самой, как никогда, нужны были силы.

Когда собрание закончилось, Дороти вышла из маленькой деревянной церкви и села на велосипед. Впервые за много месяцев она не стала задерживаться, чтобы с кем-то поговорить. Слишком нервничала, чтобы притворяться.

Вечер был темно-синим, с качающимися ветвями деревьев и яркими точками звезд. Дороти проехала по главной улице, показала поворот и свернула к окраине.

Около дома она остановилась, слезла, аккуратно прислонила велосипед к боковой стене, подошла к двери и повернула ручку. Внутри было тихо. Пахло едой – наверное, спагетти – и свежим базиликом. Свет горел, но не везде.

Дороти поправила сумку на плече и закрыла за собой дверь. В нос ударил резкий, терпкий аромат лаванды. Она беззвучно шла через весь дом, натыкаясь взглядом на свидетельства праздника, который она пропустила, – плакат «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ», стопку ярких салфеток на столе, чистые бокалы, сохнущие у раковины.

Какая же она трусиха!

На кухне она налила себе стакан воды из крана, облокотилась на стол и начала жадно глотать воду, словно умирала от жажды. Перед ней был темный коридор. В одном конце дверь ее спальни, в другом – спальни Талли.

Трусиха, снова подумала Дороти. Вместо того чтобы пойти по коридору и сделать то, что необходимо, она принялась бродить по комнатам, постепенно приближаясь к задней двери, затем вышла на веранду.

И почувствовала запах сигарет.

– Вы меня ждали? – спросила она.

– Конечно. – Марджи сделала шаг ей навстречу. – Я знаю, как вам тяжело. Но вы и так слишком долго прятались.

Дороти почувствовала, что у нее подгибаются колени. Никогда в жизни у нее не было подруги – женщины, которая всегда будет рядом, когда она тебе нужна. Теперь все изменилось. Она оперлась на деревянное кресло.

На веранде стояли три стула. Дороти несколько месяцев реставрировала эти кресла-качалки, найденные на благотворительной ярмарке. Когда она ошкурила и покрасила их в яркие цвета, то написала на спинках имена: Дороти. Талли. Кейт.

В тот момент ей это казалось романтичным. Зажав в руке кисть и нанося на дерево яркие краски, она представляла, что скажет Талли, когда очнется. Теперь Дороти понимала, что была слишком самонадеянна. Почему она решила, что Талли захочет утром посидеть с матерью на веранде и выпить чашку чая или что ее не расстроит вид пустого кресла, ждущего женщину, которая никогда не вернется?

– Помните, что я говорила вам о материнстве? – Марджи выдохнула облачко дыма, глядя в темноту.

Дороти опустилась в кресло со своим именем. Марджи сидела в кресле с именем Талли.

– Вы много чего мне говорили. – Дороти вздохнула и откинулась назад.

– Мать знает, что такое страх. Ты всегда боишься. Всегда. И всего – от дверцы буфета, о которую могут удариться дети, до похитителей детей и плохой погоды. Можете мне поверить, опасность для ребенка может представлять все что угодно. – Она повернулась. – Парадокс в том, что детям мы нужны сильными.

Дороти молчала.

– Я была сильной ради своей Кейти, – сказала Марджи.

Дороти услышала, как дрогнул голос подруги и, стремительно поднявшись с кресла, бросилась к Марджи и обняла ее. Она почувствовала худобу Марджи, почувствовала, как вздрогнула она от этого прикосновения. Дороти поняла – иногда сочувствие ранит больнее, чем одиночество.

– Летом Джонни хочет развеять ее пепел. Я не знаю, как это сделать, но понимаю, что пора.

Дороти не знала, что на это сказать. Она молча обнимала Марджи.

Наконец Марджи отстранилась; ее глаза блестели от слез.

– Вы мне помогли это пережить, знаете? На тот случай, если я вам не говорила. Когда позволяли сидеть здесь и курить, а сами сажали овощи и пололи сорняки.

– Я ничего не говорила.

– Вы были рядом, Дороти. Как теперь вы рядом с Талли. – Она вытерла глаза, попыталась улыбнуться, потом сказала: – Идите к дочери.

Талли очнулась от глубокого сна и села. Слишком быстро – незнакомая комната закружилась вокруг нее.

– Талли, с тобой все в порядке?

Она медленно моргнула и вспомнила, где находится. В своей старой спальне, в доме на улице Светлячков. Талли включила стоявший на тумбочке ночник.

На стуле у стены сидела ее мать. Она неуверенно встала, нервно сцепила руки. На ней была свободная одежда, белые носки и сандалии. И жалкие остатки бус из макаронин, которые Талли сделала когда-то для нее в летнем лагере. Все эти годы мать хранила их.

– Я беспокоилась, – сказала мать. – Твоя первая ночь дома, и все такое. Надеюсь, ты не возражаешь, что я тут сижу.

– Привет, Облачко, – тихо сказала Талли.

– Я теперь Дороти, – поправила ее мать. Потом с неуверенной улыбкой подошла к кровати. – Я взяла себе имя Облачко в коммуне, в начале семидесятых. Тогда мы все были под кайфом. В те времена многие глупости казались удачными идеями. – Она посмотрела на Талли.

– Мне сказали, ты за мной ухаживала.

– Ерунда.

– Год ухаживать за женщиной в коме? Это не ерунда.

Мать сунула руку в карман и достала какой-то предмет. Кругляшок золотистого цвета размером чуть больше монетки в двадцать пять центов. На кругляшке был выбит треугольник; слева от него черными буквами слово «трезвость», а справа «годовщина». Внутри треугольника римская цифра Х.

– Помнишь ту ночь шесть лет назад, когда ты приходила ко мне в больницу?

Талли помнила все свои редкие встречи с матерью.

– Да.

– Это стало для меня последней каплей. Женщина в конце концов устает от побоев и унижений. Даже такая, как я. Вскоре после этого я пошла в реабилитационный центр. Кстати, заплатила за него ты – так что, спасибо.

– И с тех пор ты завязала?

– Да.

Талли боялась поверить той неожиданной надежде, которую вызвало к жизни признание матери. И одновременно боялась не поверить.

– Поэтому ты приходила ко мне домой и пыталась мне помочь.

– Неудачно, впрочем, так и должно было произойти. Обычное дело – старая женщина и разъяренная дочь. – Она криво улыбнулась. – Когда человек трезвый, жизнь видится гораздо яснее. Я ухаживала за тобой, чтобы как-то компенсировать всю ту боль, что причинила тебе.

Мать коснулась бус на шее. Нежность в ее взгляде удивила Талли.

– Я понимаю, что это всего лишь год. И ничего не жду.

– Я слышала твой голос, – сказала Талли.

В памяти сохранились обрывки, отдельные куски. Тьма и свет. Например, вот это: «Я так горжусь тобой. Я тебе никогда этого не говорила, правда?» Память была похожа на мягкую, нежную губку.

– Ты стояла у моей постели и рассказывала о себе, да?

На лице матери отразился испуг.

– Я должна была сделать это много лет назад.

– Ты говорила, что гордишься мной.

Дороти протянула руку и с материнской нежностью коснулась щеки Талли.

– Разве тобой можно не гордиться?

Глаза матери наполнились слезами.

– Я всегда любила тебя, Талли. А бежала я от собственной жизни. – Она встала, подошла к тумбочке, открыла выдвижной ящик и достала фотографию. – Может быть, это станет нашим началом. – Она протянула снимок дочери.

Талли взяла фотографию из дрожащих рук матери.

Маленький прямоугольник размером с игральную карту, с белыми зубчатыми краями, помятыми и обтрепанными. Прошедшие годы покрыли черно-белый снимок тонкой патиной трещин.

Это была фотография мужчины, молодого человека, который сидел на ступеньках крыльца, вытянув вперед длинные ноги. Волосы у него были темные и длинные. Белая футболка в пятнах от пота, ковбойские ботинки явно знавали лучшие времена, а руки были темными от въевшейся земли.

Но улыбка мужчины была белозубой и широкой – слишком широкой для его резко очерченного лица. А глаза у него были черными как ночь и, казалось, хранили тысячи тайн. Рядом с ним на ступеньках крыльца спал темно-рыжий младенец в мятой пеленке. Широкая ладонь мужчины по-хозяйски лежала на голой спинке малыша.

– Это ты со своим отцом, – тихо сказала мать.

– Моим отцом? Ты говорила, что не знаешь, кто…

– Я лгала. Мы полюбили друг друга, еще когда учились в старших классах школы.

Талли снова посмотрела на фотографию. Потом провела по ней пальцами. Она никогда не узнавала своих черт в лицах родственников. А это ее отец, и она похожа на него.

– У меня его улыбка.

– Да. И смеешься ты точно так же, как он.

Талли почувствовала, что в ее сердце словно что-то встало на место.

– Он тебя любил, – сказала мать. – И меня тоже.

Талли услышала, как дрогнул голос матери. Она подняла взгляд и увидела в ее глазах слезы.

– Рафаэль Бенисио Монтойя.

– Рафаэль, – с благоговением повторила Талли.

– Раф.

Талли уже не могла сдерживать чувства, переполнявшие ее сердце. Это меняло все, меняло ее саму. У нее есть отец. Папа. И он любил ее.

– А я…

– Раф погиб во Вьетнаме.

Талли даже не осознавала, что уже построила в своем воображении мечту, которая от этих слов распалась на части.

– О!

– Я расскажу тебе о нем, – пообещала мать. – Как он пел тебе песни на испанском, как подбрасывал тебя в воздух, чтобы услышать твой смех. Раф выбрал тебе это имя, потому что так называют девочек индейцы чокто – он говорил, что это сделает тебя настоящей американкой. Вот почему я всегда называла тебя Таллулой. Чтобы помнить его.

Талли посмотрела в полные слез глаза матери и увидела в них любовь, утрату и боль. А еще надежду. И всю их жизнь.

– Я так долго ждала.

Дороти ласково погладила дочь по щеке.

– Знаю, – тихо сказала она.

Об этом прикосновении Талли мечтала всю жизнь.

Талли спит и видит себя на моей веранде в плетеном кресле. Я сижу рядом, как это всегда бывало. Молодые, смеющиеся, болтающие. В ветвях старого клена, который осень одела в золото, на веревках подвешены стеклянные банки; в них над нашими головами горят свечи, отбрасывая на пол мерцающие блики.

Я знаю, что, когда Талли сидит тут, она часто думает обо мне. Вспоминает, как мы вдвоем мчались на велосипедах с Саммер-Хиллз, раскинув руки; мы верили, что мир велик и прекрасен.

Здесь, в ее снах, мы всегда будем подругами, неразлучными. Будем стареть, носить лиловое и подпевать глупым песням, в которых нет ничего – и одновременно есть все. Здесь не будет ни рака, ни старости, ни упущенных шансов, ни ссор.

– Я всегда с тобой, – говорю я ей во сне, и она знает, что это правда.

Я поворачиваюсь – это даже нельзя назвать движением, просто скашиваю взгляд, – и оказываюсь в другом месте и в другое время. В своем доме на острове Бейнбридж. Вся моя семья собралась вместе – они смеются над какой-то шуткой, которую я не слышу. Мара приехала из колледжа домой на зимние каникулы; у нее теперь подруга, с которой они не расстанутся всю жизнь, а мой отец здоров. Джонни снова начал улыбаться, а скоро он снова влюбится. Сначала будет сопротивляться, а потом уступит чувству. А мои мальчики – мои чудесные сыновья – на моих глазах превращаются в мужчин. Уильям по-прежнему живет на пятой передаче, громкий и дерзкий, а Лукас держится в тени, почти незаметный в толпе, пока не увидишь его улыбку. Но именно Лукаса я слышу по ночам, именно Лукас разговаривает со мной во сне, боится, что забудет меня. Моя тоска по ним временами становится невыносимой. Но с ними все будет хорошо. Я это знаю – а теперь и они тоже.

Скоро моя мама присоединится ко мне, хотя она еще об этом не догадывается.

Я на мгновение отвожу взгляд и снова возвращаюсь на улице Светлячков. Талли, прихрамывая, идет на кухню, пьет чай вместе с матерью, а потом они работают в огороде. Я вижу, как у нее прибавляются силы. Кресло-каталка ей больше не нужна. И даже трость.

Время проходит. Интересно, сколько?

В ее мире, наверное, дни. Недели…

И вдруг в саду я вижу мужчину; он разговаривает с Дороти.

Талли отставляет кружку с кофе и идет к нему, нетвердо ступая по бугристому склону. Она пока еще плохо держит равновесие. Талли проходит мимо матери и приближается к мужчине, у которого в руке…

Домашние тапочки?

– Дес, – говорит Талли и тянется к нему. Он сжимает ее ладонь. Когда они прикасаются друг к другу, я вижу их будущее – серый галечный пляж с парой легких кресел у линии прибоя, стол, накрытый для праздничного ужина, за которым собрались наши семьи, ее и моя, и придвинутый к нему детский стульчик, стареющий дом с круговой террасой, с которой открывается вид на море. Я все это вижу за долю секунды между двумя ударами сердца своей лучшей подруги.

И в это мгновение понимаю, что все у нее будет хорошо. Жизнь будет продолжаться, как ей и положено, с разбитыми сердцами, сбывшимися надеждами и мечтами, с риском, но Талли всегда будет помнить нас, двух девчонок, которые сто лет назад воспользовались выпавшим им шансом и стали лучшими подругами.

Я придвигаюсь к ней, зная, что она чувствует мое присутствие. «Наконец», – шепчу я ей на ухо. Она слышит меня, а может, просто думает, что знает, что я скажу. Это не важно.

Мне пора уходить.

Не от Талли-и-Кейт. Наша связь неразрывна. Лучшие подруги.

Но мне нужно двигаться дальше – и ей тоже.

Я оглядываюсь, в последний раз, издалека, и вижу, что она улыбается.

Примечания

1

Скайуокер – герой научно-фантастических фильмов серии «Звездные войны».

2

Келли Кларксон – американская и канадская певица и актриса.

3

Песня, написанная Марсом Бонфаером и ставшая байкерским гимном в конце 1960–1970-х годов.

4

Один из островов Гавайского архипелага.

5

Национальный гавайский танец.

6

Ашер – американский певец и актер.

7

Требуется экстренная реанимация.

8

Культовый дизайнер одежды.

9

Игра, в которой несколько участников становятся в круг и ногами подбрасывают и отбивают матерчатый мешочек или носок, наполненный сухими бобами.

10

Опра Уинфри – американская телеведущая, актриса, продюсер, общественный деятель, ведущая ток-шоу «Шоу Опры Уинфри».

11

Вымышленное вещество из комиксов и фильма о Супермене. Имеются в виду его разрушительные свойства.

12

Джерри Спрингер – американский телеведущий, продюсер, актер и политик. В 1974 году был вынужден покинуть пост члена городского совета из-за скандала: обнаружился чек, выписанный им за услуги «девушки легкого поведения».

13

«Космическая игла» – башня в Сиэтле в футуристическом стиле, самая известная достопримечательность на северо-западе тихоокеанского побережья США, и символ города.

14

Мистический фильм режиссера Тима Бертона.

15

Пародийная комедия 1974 года, обыгрывающая сюжеты и стандартные ситуации классических черно-белых фильмов ужасов.

16

Эдвард Руки-ножницы – персонаж одноименного фантастического фильма, которого играет Джонни Депп.

17

Телевизионное реалити-шоу.

18

Барбара Уолтерс – американская телеведущая, журналистка и писательница.

19

Дедженерес – американская актриса и телеведущая.

20

Холли Хобби – американская писательница и иллюстратор.

21

Магилла – персонаж детской телевизионной передачи.

22

Шалотт – героиня баллады английского поэта Альфреда Теннисона.

23

Блайт Даннер – американская актриса.

24

Любимая (исп.).

25

Организация, ставящая своей целью воспитание девочек в духе здорового образа жизни, патриотизма и хозяйственности.

26

Песня Пола Саймона.

27

Роман австралийского писателя Грегори Дэвида Робертса.

Content

Кристин Ханна
Светлячок надежды

Пролог

1

2 сентября 2010 г., 22:14

3 сентября 2010 г., 2:01

2

3 сентября 2010 г., 4:16

3 сентября 2010 г., 4:39

3

4

3 сентября 2010 г., 6:21

5

6

3 сентября 2010 г., 6:27

7

3 сентября 2010 г., 8:10

8

3 сентября 2010 г., 10:17

9

10

11

12

3 сентября 2010 г., 13:16

13

14

15

16

17

18

3 сентября 2010 г., 14:10

3 сентября 2010 г., 14:59

19

20

3 сентября 2010 г., 16:57

21

22

3 сентября 2010 г., 18:15

23

3 сентября 2010 г., 18:26

24

25

4 сентября 2010 г., 11:21

12 сентября 2010 г., 10:17

12 сентября 2010 г., 18:17

26

14 сентября 2010 г., 9:13

27

28

29

Примечания