Нид Олов

Королева Жанна

Книги I–III

КНИГИ О ЛЮБВИ И НЕНАВИСТИ, О ВЕРНОСТИ И ПРЕДАТЕЛЬСТВЕ, О ВОЙНЕ И МИРЕ, И О СМЕРТИ, И ОБО ВСЕМ, ЧТО БЫВАЕТ В ЖИЗНИ ЧЕЛОВЕКА

Обращение автора к читателю

Книга, которую вы держите в руках, написана в течение десяти лет (1963–1973), на русском языке. Это мой родной язык.

Действие происходит в стране, которой в реальности нет и не было, ясно одно — это западноевропейская страна. Зато время вполне реально: действие начинается в 1575 году от Рождества Христова.

Итак — Западная Европа, 1575 год. Уже довольно давно открыта Америка, и уже известно ее нынешнее имя, хотя ее еще называют по старой памяти Вест-Индией. Уже стала фактом повседневной политики Реформация: половина Европы — католики, другая половина — протестанты. В Испании царит Филипп II, в Англии — Елизавета I, во Франции — Генрих III. Только что (в 1572-м) потрясла Европу Варфоломеевская ночь. Во Фландрии (будущие Голландия и Бельгия) принц Вильгельм Оранский ведет революционную войну. Народный герой Уленшпигель совершает свои ратные и любовные подвиги. Немецкий чернокнижник Иоганн Фауст взят Дьяволом (по одним данным) или все еще творит свои злодеяния и чудеса (по другим данным). Микеланджело умер, но Тициан в полной силе и блеске своей славы. Уже умер и Франсуа Рабле, зато уже родился Уильям Шекспир. Таков реальный фон, задник моей сцены.

Яркая, блестящая эпоха, прекрасное время. Ренессанс. Впрочем, всякая эпоха прекрасна, каждый век замечателен, знаете ли, даже наш с Вами, Глубокоуважаемый Читатель. Но не будем об этом, это другая тема.

Теперь о месте.

Будучи школьником 5–6 класса, я играл со своими сверстниками и двоюродными братьями, как водится, в войну, но наши игры разворачивались в фантастическом, вымышленном пространстве. Так и появилась наша страна, да не одна, а целых три страны, связанных общими границами. Вот они, с запада на восток: Виргиния, Фригия, Македония. Названия были подобраны нами по принципу «слышал звон» (чего требовать от детей?), все эти топонимы можно найти на реальных картах, но мне не хочется менять эти имена на какие-то иные, ни на что не похожие. Поэтому не стоит связывать себя никакими ассоциациями, реминисценциями и коннотациями. Кроме того, имена вообще нельзя менять произвольно. Как у человека, так и у места — имя может быть только одно. В противном случае это уже не имя, а кличка.

Виргиния имеет все, что полагается иметь уважающей себя стране. Прежде всего, разумеется, пространство, то есть карту. Она помещена на форзаце книги, можете на нее взглянуть. Масштаба нет, но размерами Виргиния сопоставима с Францией. (Фригия, соседка Виргинии с востока, по территории не меньше ее, а Македония — существенно меньше.) Во-вторых, страна должна иметь историю, и, будьте уверены, Виргиния ее имеет. В тексте достаточно много об этом говорится. Далее, страна должна иметь религию — для XVI века что было особенно важно. Все три страны — христианские, но после Реформации отошедшие в сферу влияния протестантизма. В отличие от монистического католицизма, протестантизм разделен на несколько толков или ветвей: лютеранство, кальвинизм, англиканство и т. д., Виргинию, Фригию и Македонию объединяет религиозная уния: католиканство (термин не самый удачный, но его существование оправдывается его возрастом) — одна из разновидностей кальвинизма.

Наконец, жители страны должны иметь собственный язык.

Кстати, выдумывать язык совершенно ни к чему, когда на Земле их несколько тысяч (от трех до пяти — точнее никто не скажет), и все к твоим услугам. Я и воспользовался той возможностью. Конечно, на самом деле «фригийский язык» называется иначе, но я предпочитаю не раскрывать его инкогнито. На этом языке оформлен титульный список и заставка к карте Виргинии. В тексте неоднократно попадаются слова и фразы на фригийском языке (разумеется, с переводом). Все они грамматически правильны.

Текст разделен на пять книг. Каждой главе, каждой книге и всему роману — предпосланы эпиграфы, называемые motto (это слово есть в каждом европейском языке). Свои motto я старался брать из авторов, живших не позднее XVI века, в крайнем случае — XVII-го. Ни одного вымышленного motto нет.

А теперь — с Богом, за дело, Глубокоуважаемый Читатель. Надеюсь, что читать вам будет интересно. За этим ведь только и пишешь.

Автор

20 января 1993

Motto I:

Орфей, одной гармонией созвучий.

Сзывал, сдвигал утесы и холмы,

Сходил к Плутону, в царство вечной тьмы,

И замедлял потоков бег кипучий.

Заслышавши цевницы зов певучий.

Спускались птицы, не паслись стада,

И камни, без участия труда,

Слагались сами крепостью могучей.

Алонсо де Проаса

I

Девочка

Motto.

Ведь создано для человека небо,

Так, значит, человек прекрасней неба.

Кристофер Марло

Глава I

В РИТМЕ ПОЛОНЕЗА

Motto:

Подумай,

Как сладко на челе носить корону

Уильям Шекспир

Был май, и была ночь, и был полонез.

Полонез гремел в высоком двусветном зале. Певучие виоль-д'амуры и благородные челло стройно выводили четкий рисунок мелодии; валторны воздвигали блестящие башни из звуков, и серебряные брызги арф покрывали их тончайшей резьбой. Музыкальные фигуры повторялись, как столбы колоннады, как арки ренессансной галереи.

В зале танцевали полонез. Люстры солнечно сияли Зеркальные плитки пола, черные и белые, отражали искрящиеся вышивкой шлейфы дам, ноги мужчин в красных, серых и черных чулках, в алмазных туфлях. Танцующие, не нарушая ритма, делали сложные поклоны и реверансы перед тоненькой девушкой в белом, которая шла в паре с чернобархатным кавалером, вспыхивающим красным отливом, сверкающим золотыми регалиями.

В зале царил полонез.

Когда музыка смолкла, чернобархатный с красным отливом кавалер, преклонив колено, бережно поднес к губам узкую руку девушки.

— Да здравствует королева! — воскликнул он.

Толпа подхватила:

— Да здравствует королева! Да здравствует наша королева! Жизнь! Жизнь!

Это последнее слово вырвалось сразу у многих. Тоненькая девушка в белом поднесла руки к горлу, словно помогая себе проглотить клубок. Влажно заблестели ее голубые глаза.

Аскалер, королевский дворец города Толета, давал торжественный бал своей новой хозяйке, только что помазанной королеве Иоанне Первой, Жанне.

К ней были обращены все взоры. Ее окружали великолепные мужчины, первые вельможи королевства. Их горячее дыхание шевелило тонкие золотистые волосы на ее голове, тщательно уложенные под жемчужной ниткой. Она не помнила, как очутилась в большом алом кресле с вытканным на спинке гербом Виргинии. Под ногами у нее была подушка, на которой извивался в прыжке злобно рычащий лев. Это была королевская подушка «Попираю и сильного».

Перед ней появилась целая гирлянда кукольных пажей с подносами, на которых было что-то наставлено. В середине возвышался золотой королевский кубок с крышкой. Она взяла его обеими руками, кубок был тяжелый.

— Кубок Ее Королевского Величества!

За раскрытыми окнами грохнули пушки. Тоненькая девушка вздрогнула. Все смотрели на нее. Приподняв крышку, она неловко сделала несколько глотков. Вино было холодное и освежающее, но она не разобрала вкуса.

Когда она поставила кубок на поднос, опять ударили пушки и завизжали фанфары, и опять она вздрогнула. Она не поднимала глаз, но чувствовала, что великолепные мужчины и женщины стоят сзади и перед ней и что все смотрят на нее. Наступила неловкая тишина.

Она была словно игрушка, новая для них, и они не знали, как с ней играть. Или, может быть, наоборот, они были ее игрушками, но она не знала, как играть с ними, а они не знали, как ей помочь.

Так или иначе, длить паузу было нельзя. Но она не могла поднять глаз.

— Вашему Величеству угодно еще что-нибудь?

Это чернобархатный с красным отливом, ангел-хранитель.

— Я хочу еще вина, — сказала она хриплым шепотом.

Кубок возник перед ней, как по волшебству. Тоненькая девушка взяла его, взвесила в руках и встала на подушку, вонзив каблучки в глаза злобного зверя. Снова ударили пушки, но она ждала этого и не вздрогнула. Она подняла крышку, перехватила ее поудобнее и принялась медленно и сосредоточенно пить прохладное, слабое вино.

С каждым глотком память ее оживала. Сегодня утром она была в аббатстве Лор. Это она была там. Это на ее плечи легла там тяжелая и душная горностаевая порфира. Это на ее лбу кардинал Мури начертил ароматным маслом пятиконечный крест, она отчетливо вспомнила добрую, мягкую складку его рта и прикосновение его пальцев. Это на ее голову надели золотую корону, это ей в руки, сейчас держащие кубок, вложили атрибуты власти — скипетр и державу. Это ее подняли с колен и повернули лицом к толпе. Был большой крик, заглушивший музыку, и была холодная и мучительная дрожь, сотрясавшая ее тело. Но под складками порфиры не было видно, как она дрожит. Главное было то, что она дрожала. Главное было то, что на голове ее была корона, на плечах — тысяча двести горностаев, а в руках — скипетр и держава. Вот что было главное.

Она допила кубок до дна.

Сразу бабахнули пушки. Так и надо. Тоненькая девушка смело взглянула на великолепных мужчин и женщин и улыбнулась им.

— Жизнь! Жизнь! Жизнь! — ответили они ей.

— Я желаю танцевать полонез, — обратилась она к первым вельможам королевства, — Со всеми вами по очереди.

И в зале снова воцарился полонез. Это был танец вассальной, замиренной Польши, но в зале и не подозревали об этом — ибо они танцевали французский, рафинированный и облагороженный polonaise. Он звучал и звучал без конца, виоль-д'амуры и валторны воздвигали столбы и арки ренессансной галереи, уводящей Бог знает куда, ибо так пожелала она.

Через полтора часа, когда на востоке высветился первый шафранный мазок, тоненькая девушка в белом шла по переходам и коридорам дворца в свою опочивальню Великолепные мужчины и женщины сопровождали ее. В дверях она повернулась к ним и решительно сказала:

— Добрых снов, господа. Не ходите за мной, пожалуйста.

В спальне она увидела склоненные чепцы и плечи камер-фрейлин. Тоненькая девушка в белом отпустила их, задержав одну, гибкую и черноволосую, не спускавшую с нее тревожных газельих глаз.

Как только фрейлины вышли, девушка в белом, стряхнув с ног туфельки, подбежала на цыпочках к двери и заперла ее.

— Эльвира, — прошептала она, обернувшись к черноволосой фрейлине, — тебе было страшно… за нас?

— Да, — ответила Эльвира так же шепотом.

— А сейчас?

— И сейчас немного страшно.

— А ты не бойся, — сказала девушка в белом, отходя от двери. — Мне и самой… страшновато. Нет, нет, не потому, — поспешно добавила она. — Что же, поздравь меня… Я голодна ужасно, а ты?

— Я тоже, — сказала Эльвира. — Но тут кое-что приготовлено.

Она сняла салфетку с подноса на угловом столике. Холодный ужин человек на десять, золотой кувшин с вином, гордый ананас посреди зимних яблок и апельсинов.

— Поцелуй же меня, Эльвира, — сказала тоненькая девушка. — Да заодно скажи мне, как меня зовут, я что-то давно не слышала моего собственного имени.

Эльвира крепко обняла ее и поцеловала в лоб и в глаза.

— Тебя зовут Жанной, — сказала она, — ты моя половинка, моя жизнь, мое все, а с сегодняшнего дня ты стала еще королевой Виргинии…

— …и острова Ре, — улыбнулась девушка в белом, — и еще княгиней чего-то, императрицей какой-то сейчас не помню… Надо заучить…

— Ты чем-то встревожена, — сказала Эльвира, близко заглядывая ей в глаза.

— Нет, нет, ничего… — Жанна провела рукой по лицу. — Просто еще не привыкла.

— Привычка достигается упражнением, как учил нас герцог Марвей, — менторским тоном начала Эльвира, подводя Жанну к угловому столику. — Дети мои, привыкайте действовать всегда сообразно времени и месту. Посмотрите на все эти лакомства. Простые смертные таких вещей не едят, ergo[1], их едят короли. Pro primo[2]. Затем, посмотрите на количество пищи. Оно доказывает нам, что сия пища предназначена не для простых смертных, ибо какой же из простых смертных имеет столь объемистый желудок? Pro secundo[3]…

Жанна рассмеялась:

— Отличная лекция! Онтологическое доказательство бытия королевского…

— Но это еще не все. Завтра в полдень королева показывается народу…

— Не надо третьего тезиса, досточтимый доктор! Мы полностью убеждены вашей прекрасной речью, вы получите цепь и алмазы ордена Нищих духом и пожизненный пенсион в сорок два виргинских гроша…

— Почему именно сорок два?..

Продолжая болтать, они общими силами сволокли поднос на другой стол, придвинули свечи и уселись друг против друга. Жанна налила вино в хрустальные фужеры, которых почему-то было пять.

— Кубок Ее Королевского Величества! — вполголоса крикнула она, имитируя глашатая. — Бумм! Это пушки. Все гости сразу: «Урраа…»

Эльвира счастливо улыбалась, глядя на нее. Отпив немного вина, девушки набросились на еду, не слишком заботясь о правилах хорошего тона.

— Неплохо все-таки быть королевой, — говорила Жанна с набитым ртом. — Еда здесь почти как в раю. Эльвира, скажи, ты в самом деле не боялась за меня?

Эльвира отложила цыпленка и вытерла губы.

— Я боялась за тебя, — сказала она, — а за нас как ты сразу спросила, за нас — нет… Минутку, правда, боялась немножко. Но я ведь знаю тебя, как себя, и в тебе я никогда не усомнюсь.

— Спасибо тебе, Эльвира, — тихо и серьезно сказала Жанна. — Я тебя очень люблю. Ну, что же мы не едим! Вот вкусный-превкусный кусочек, на.

— Спасибо, Жанета, — подчеркнуто буднично ответила Эльвира. — Кусочек и впрямь на редкость вкусный.

— Неплохо быть королевой… — повторила Жанна, облизывая пальцы. — Знаешь, гости мне кричали: «Жизнь! Жизнь!» Уж не знаю, кто придумал. У них это как-то само собой получилось… Это будет боевой клич виргинской армии… а? Ой-ой-оой, — она потянулась и зевнула, — уже совсем светло, я же не высплюсь… Ты не уйдешь от меня никуда? На этой кровати мы с тобой два раза сможем поместиться…

— Ну куда же я уйду от тебя, беленькая моя?

Разумеется, она не выспалась. С девяти часов утра начались ванны, завивки и прочее. Жанну облачили в сверкающее платье белого шелка, натянули на руки белые кожаные перчатки до локтей, на плечи накинули короткий белый плащ с горностаевым подбоем. На пышно взбитых золотых волосах чудом держался маленький белый ток. Обряженная таким образом, она проследовала к парадным дверям, где ее усадили на белого, как молоко, коня, в сбруе, украшенной сверкающим серебром. Все было изящно и красиво, и все были изящны и красивы, но Жанна не ощущала изящества и красоты своего наряда своей лошади и своей свиты. Скучливым взглядом следила она за колыхающимися впереди копья ми, перьями и знаменами, и в этот миг менее всего чувствовала себя королевой.

Голова процессии тронулась. Позади Жанны ехали ее великолепные мужчины, все в темном бархате — герцог Марвы, принц Отена, граф Кремон — остальных она еще не научилась различать. На их фоне королева выделялась эффектным белым пятном.

Она пребывала все в том же скучливом настроении, пока процессия не перебралась на другой берег Влатры по наплавному мосту, разукрашенному стягами и гирляндами ветвей Здесь толпился народ. Как только Жанна показалась на набережной, раздались оглушительные крики: «Да здравствует королева! Жизнь! Жизнь!» Догадливый церемониймейстер уже успел распространить в городе, как именно следует приветствовать новую повелительницу. Сначала кричали специально нанятые люди, но их усилия были ничтожны: толпа, взвинченная атмосферой прекрасного солнечного дня, ярких красок, торжественной музыки — толпа, увидев беленькую хорошенькую девочку, с энтузиазмом присоединилась к клакерам, ибо для народа важнее всего зримый образ власти Чтобы народ самозабвенно преклонялся и трепетал от верноподданнических чувств, он должен видеть либо что-то очень внушительное, либо что-то очень красивое. Сегодня ему показывали красивое. Вся в белом, с золотыми волосами и голубыми глазами, Жанна была как небесный ангел, несущий людям свет, радость и жизнь. И народ самозабвенно кричал: «Жизнь! Жизнь!»

Увидев восторженные лица простого народа, мужчин и особенно женщин, девушка на белом коне словно бы проснулась. Приветственные крики зазвучали в ее ушах аккордами полонеза, танца королей. Это для нее весь этот праздник, это ее приветствуют все, это она над всем этим. Она поняла это не только разумом, но и всем сердцем, всем существом, она поняла, что все происходящее с ней сейчас — не сон и не бред, она самая настоящая королева, и так будет всегда. Она едва не закричала во все горло от восторга. Ей было трудно дышать.

Великолепные вельможи за ее спиной разбрасывали в толпу серебряные и медные деньги. Когда перед началом шествия ей предложили сумку с монетами, она сначала не поняла, что от нее требуется, затем покраснела, словно ей предложили нечто постыдное и резко отказалась. Нет, она ни за что не смогла бы бросать деньги народу. Это казалось ей отвратительным, и она рада была, что не видит этого. Ее волновали самые чистые и возвышенные чувства, и народ как будто бы понимал это. Громкими криками отвечал он на каждую ее улыбку, на каждый приветственный жест.

На нее падали цветы; она набрала уже целую охапку и показывала ее народу, который кричал все громче Маленькая маргаритка запуталась в ее локонах и щекотала ей ухо. Жанна не сняла ее.

Сначала она не видела отдельных лиц и предметов перед ней был просто овеществленный восторг. Но потом очертания стали более четкими, появились отдельные детали — сверкающие алебарды стражи, праздничные кружева на головных уборах женщин. На углу Цаплиной улицы и Дороги Мулов, на бочке, выкаченной из трактира, стояли в обнимку девушка с большим букетом белых лилий и парень в ярком камзоле, в шляпе с торчащим пером. Когда лошадь королевы поравнялась с ними, он, сорвав свою шляпенку, засвистел — и туча белых голубей взвилась в воздух, вырвавшись из чердачного окна. Все были в восторге от этой выдумки. Жанна безотчетно повернула коня в их сторону. Процессия смешалась; кто-то поскакал, чтобы остановить передних. Молодая парочка была сильно испугана, но Жанна не заметила этого.

— Вы, наверное, жених и невеста? — спросила она.

Парень молчал, не поднимая глаз. Девушка робко взглянула в лицо королеве и прошептала:

— Да, Ваше Величество, мы помолвлены.

— Как тебя зовут?

— Эльвира…

Жанна почувствовала, что ее сердце окунулось во что-то горячее. Ей снова стало трудно дышать. Плохо слушающимися пальцами она вынула бриллиантовую булавку из плаща и вколола ее в корсаж девушки.

— Не сердитесь на меня, — прошептала она, — я хочу сделать вам небольшой подарок… — С этими словами она не оборачиваясь протянула назад раскрытую ладонь. Герцог Марвы тотчас положил на ладонь золотую монету. Жанна нетерпеливо покивала пальцем; тогда монеты посыпались градом. Несколько упало на мостовую. Сжав кулачок, Жанна протянула руку и высыпала золото в шляпку парня.

— Это вам на приданое. Будьте счастливы, — сказала она, собираясь отъехать, но девушка вдруг подала ей свой букет:

— Возьмите, Ваше Величество, от чистого сердца!

— Спасибо, Эльвира. — Жанна с особенным удовольствием выговорила это имя. — Мне очень дороги твои цветы… Прощайте!

Зазвучала труба, и процессия двинулась дальше. Тогда парень с криком «Да здравствует наша королева!» вдруг подбросил кверху свою шляпку. Золотые монеты полетели в разные стороны.

— Ничего не жалко! — крикнул он, поймав шляпенку на лету. — Мы будем счастливы, сама королева это сказала!

Инцидент шокировал придворное общество, но чувства, разумеется, были скрыты. Никто не обменялся ни словом, ни взглядом, хотя все были единодушно скандализованы. Зато в толпе народа обсуждали без стеснения.

— Что ж, дождались праздничка, братцы…

— Такая миленькая, ласковая…

— Да, не то что король-отец…

— И чего радуетесь? Она девчоночка совсем. Заласкают ее господа, пирожными закормят… Не будет толку…

— А ты погоди. Видел, что ли, как она сделала пальчиком герцогу Лианкару: давай, мол, не скупись! Тот сразу подсыпал…

— А парень-то, вот уж дурной. Все как есть рассыпал. Я одну монетку подобрал: во, двойной карлин. У него целое состояние было…

— А вы видели, кума, как она улыбается?

— А как она ручкой делает?

— А как она…

— Видели?.. Видели?.. — неслось по толпе вслед за Жанной.

А она все ехала вперед, прижимая к груди букет белых лилий, и в сердце ее стройно и торжественно звучал полонез. Все было подчинено ему — весь город, гром приветствий и музыка, даже ее конь ступал в такт мелодии полонеза.

Три часа длилось шествие, пока не достигло Парадной площади. Здесь надо было принять присягу войск. Жанна плохо слышала, что ей говорят, но машинально делала нужные движения и произносила нужные слова. Она не чувствовала ни усталости, ни голода; восторг наполнял ее всю, и ей хотелось, чтобы это состояние продлилось как можно дольше. Все это было правдой, все это было хорошо, и так и надлежало быть. «Я королева, и так будет всегда» — эта мысль проникла наконец в ее кровь.

Глава II

ПРОШЛОЕ

Motto: Судьба словно стеклянная; она так же блестит, как стекло, и столь же хрупка.

Публилий Сир

Новая королева находилась в центре всеобщего внимания. Это было естественно, но на сей раз любопытство имело особый оттенок. Она повела себя в общем так, как и ждали от нее: и скандально длинный полонез, и простецкие разговоры с черным народом, и многое еще другое, что вменяли ей в вину ревнители этикета, — все было понятно. И все-таки каждому было до смерти интересно посмотреть на девочку, которую еще недавно никто не знал и которая внезапно поднялась над всеми. Было от чего сворачивать шеи.

Жанну и в самом деле никто не знал. Она была вторым ребенком короля Карла, и он не любил ее. Королева Эдмунда, в которой он души не чаял, умерла от родов, но девочка выжила и стала его проклятием. Она словно была виновата в смерти матери — жены, верной подруги и пламенной любовницы короля. С этой женщиной он был по-настоящему счастлив. После смерти королевы он велел отвезти ребенка в замок Л'Ориналь, с глаз долой. У него осталось единственное утешение — сын, и на него излилась вся нежность монаршего сердца, которой было не так уж много: король Карл, при всем своем государственном уме и дальновидности, был холодным и деспотичным человеком. Его боялась даже королева, которую он любил до самозабвения.

Мальчик был на семь лет старше сестры и поначалу спрашивал у отца — где же она, нельзя ли с ней поиграть? Но тот при упоминании самого имени Жанны сразу замолкал и смотрел на сына своим тяжким взглядом, повергавшим в трепет весь Совет вельмож. Ребенок быстро усвоил, что лучше не спрашивать, а скоро, под влиянием придворного воспитания, приучился думать о сестре со снисходительным презрением, как о неизбежном зле. Десяти лет от роду принц Александр был официально объявлен наследником престола. Добрые семена в его душе, посеянные матерью, дав робкие ростки, были засыпаны золотым дождем и погибли безвозвратно. Он рос не зная материнской ласки; вокруг него были одни льстивые мужчины. Воля, твердость и ясный ум короля трансформировались в нем в самоуверенность, наглость и самодурство. Он не знал, что такое уважение: некого было уважать вокруг. Отца он тоже не уважал, он привык бояться его.

Жанне было пять лет, когда король пожелал взглянуть на дочь. Девочку привезли в столицу. Король Карл сидел на кресле в небольшом, но высоком односветном зале; наследник престола принц Александр, наряженный, как картинка, стоял рядом с ним. Жанну ввели в залу. Король не привлек ее к себе, не назвал по имени Осмотрев ее с трех шагов, он задумчиво произнес:

— Она будет похожа на мать… Лет через десять мы осчастливим французского дофина… или, на худой конец, шведского принца крови…

Двое-трое приближенных с легкими поклонами изобразили почтительные улыбки.

— Приставить к ней гувернеров, — велел король. — Из нее выйдет неплохая невеста. А женихов мы сыщем!

— Невеста, невеста! — захлопал в ладоши юный принц Александр.

Перепуганную, ничего не понявшую девочку тут же, прямо из зала, усадили в карету и отвезли обратно в замок Л'Ориналь. Кроме смутного, перекошенного впечатления от сурового бородатого человека в бархатной шапочке и пестро-нарядного мальчика, Жанна увозила из столицы свою кличку, с первой же минуты прочно прилипшую к ней. Какими путями она стала известна в замке — один Бог знает, но очень скоро девочка почувствовала всю тошнотворную мерзость этого непонятного ей слова. Она постоянно слышала его за спиной Особенно изощрялись лакеи — очень уж приятно было безнаказанно издеваться над принцессой крови. Даже кое-кто из гувернеров опускался до этого. Ее обучали манерам — умению ходить, умению стоять, умению сидеть, — затем танцам, затем катехизису и тому подобным скучным и утомительным вещам. На ее содержание король отпускал довольно скудные средства, да и те наполовину раскрадывались, так что принцесса крови имела весьма неясное представление о том, что такое шелковое платье, и частенько ходила полуголодная. Подобное воспитание грозило принести горькие плоды. Жанна была замкнута в себе; впечатления ее были ничтожны, мысли коротки. Ей не с кем было просто побегать, она не знала, что такое игры в компании сверстниц. Мозг ее тупел, не получая развития. Изо дня в день одно и то же одни и те же заученные слова и движения, в лицо поклоны и фальшивые улыбки, за спиной подлое шипение: «невеста…» и над всем этим свинцовый купол: такова воля Божья.

К счастью, эта оболочка была пробита, когда было еще не поздно.

Ей было тогда около шести лет. Однажды под вечер, когда она, утомленная после своих уроков, неподвижно сидела на низеньком креслице, длинноногий носатый учитель танцев вошел к ней, подталкивая перед собой худенькую девочку с большими черными глазами;

— Ваше высочество, вот ваша первая фрейлина, — и, глупо хихикнув, удалился, с соблюдением всех правил этикета.

Жанна взглянула на это новое для нее лицо. Девочка, стоя посреди комнаты, смотрела на нее исподлобья. Вдруг, высунув язык, она с ненавистью прошептала:

— У, у, нев-веста… Не буду служить тебе…

Сказав это, она кинулась к двери. Но длинноногий идиот-учитель запер дверь — у него была привычка запирать за собой все двери подряд. Путь к бегству был отрезан. Девочка прижалась к дверям, явно ожидая удара, и, терять нечего, несколько раз повторила:

— Невеста, невеста, невеста…

Жанна вскочила. Впервые это грязное, шипящее слово было брошено ей в лицо. Что-то надломилось в ней. Она вся закинулась и стала глубоко втягивать воздух. Ей было никак не выдохнуть. Она упала лицом на диван и затряслась от рыданий. Не было ни голоса, ни слез, только нервические судороги и какие-то страшные, утробные звуки. Девочка посмотрела на нее с полминуты, потом робко подошла ближе.

— Что с тоб… с вами, Ваше высочество? — спросила она тоненьким голоском.

Этот вопрос дал наконец выход облегчающим слезам. Девочка испугалась:

— Ваше высочество. Ваше выс…

— Зачем ты… называешь… меня… выс-сочеством? — сквозь слезы прошептала Жанна. — Видишь, я совсем не высочество… я не выше тебя… Меня зовут Жанной…

— Жанной? — удивленно протянула девочка. — Мне этого не говорили…

— А про… невесту… тебе сказали, да? Ууууу…

— Жанна… не плачь… Ну прости меня, Жанна… Я никогда-никогда не буду больше тебя обижать… Я буду любить тебя…

Девочка и сама уже плакала. Обняв Жанну, она пыталась рукой вытереть ей слезы — но ее прикосновения вызывали все новые потоки. Жанна должна была выплакаться за всю свою коротенькую, нищую плотью и духом, жизнь.

Наконец они успокоились обе. Жанна, крепко прижимая к себе девочку, посмотрела ей в лицо сквозь завесу слез:

— А как тебя зовут?

— Эльвира…

С этого началась их дружба. Эльвира де Коссе, ровесница Жанны, дочь небогатого дворянина, недавно осталась круглой сиротой. Ее дальняя родственница, имевшая кое-какие связи, пристроила девочку в штат принцессы. Место было не Бог весть какое, но для девчонки годилось и это. Родственнице было важно сбыть ее с рук.

Собственно, никакого «штата» Жанне не полагалось, это было только уступкой назойливой даме не желавшей иметь нахлебницу. Однако именно эта назойливость сослужила Жанне неоценимую службу У нее появился друг, жизнь обретала смысл.

Девочки старались разлучаться возможно меньше Учителя и гувернеры несколько раз замечали, что девчонка называет маленькую принцессу прямо по имени Это было, несомненно, вопиющим фактом, но они отмахнулись от него. «Пусть сама отвечает перед королем за свои сумасбродства», — порешили они между собой.

Жанна заметно изменилась, и это была перемена к лучшему. Ей уже не было безразлично окружающее Все разинули рты, когда это молчаливое и безответное существо вдруг потребовало, чтобы Эльвиру обучали вместе с ней. Она настаивала даже, но легче было пробить каменную стену, чем пуховую; поняв, что все эти реверансы, изгибы и учтивые мяуканья не приведут ни к чему, она схитрила впервые в жизни стала тайком сама учить Эльвиру тому, чему обучилась за день Эльвира оказалась способной ученицей.

С семи лет Жанну стали обучать языкам: французскому и латыни. Эти занятия доставляли ей большую радость — предмет был по-настоящему интересен. Радовал и учитель, старый профессор, не поладивший с теологами Сорбонны Он рассказывал девочке захватывающие истории из героического прошлого Франции; особенно волновала ее история Жанны д'Арк, ее тезки; они читали греческие мифы в латинских переводах, и вообще это было счастье. Жанна очень любила своего учителя, потому что он никогда не позволял себе каких-либо вольностей или издевательского низкопоклонства. Он относился к ней как к равной — человеку, который хотя и много моложе его, но отнюдь не глуп. Так учили гуманисты.

Однажды летом в замок приехал брат, принц Александр, восемнадцатилетний молодой человек; с ним был французский принц крови, один из предполагаемых женихов. Это было нечто вроде смотрин, и если так, то момент выбран был неудачно: одиннадцатилетние девочки-подростки редко могут пленить взор, а Жанна не составляла исключения. Ее, правда, завили и нарядили, но она чувствовала себя неловко и принужденно в непривычных ей шелках, и поэтому выглядела еще более гадким утенком, чем была на самом деле. Едва взглянув на нее, юноши утратили к ней всякий интерес и заговорили о делах государственных, изображая из себя умудренных политиков. Они говорили по-французски, и Жанна, скромно сидевшая в уголку, понимала почти все. Брат этого не знал. Из разговора принцев Жанна узнала о каком-то бунтовщике, который даже из Таускароры продолжает писать свои возмутительные стишонки и письма. «Он в сто раз хуже этого негодного коммунара Кампанеллы[4]! — в негодовании восклицал брат. — На месте короля я завтра же покончил бы с ним!» — «Oh! c'est un miserable!»[5] — сочувственно поддакивал француз. У Жанны на языке вертелось сразу сто вопросов: кто такой этот узник, и как его имя, и что это за странное слово «коммунар», и что плохого сделал этот Кампанелла, если брат называет его подлым. Детское любопытство одолевало ее, но она робела этих блестящих юношей, и, кроме того, она была воспитанная девочка: ей крепко вбили в голову, что в беседу старших вмешиваться нельзя. Она так и просидела в своем уголку до самого обеда.

Ее поразило в брате еще и другое. Он был горд и уверен в себе; наглецы в ливреях гнулись перед ним в три погибели. Снимая шляпу, он всегда бросал ее через плечо, будучи уверен, что ее поймают на лету, что иначе и быть не может. Ему-то уж никто не посмеет шипеть вслед оскорбительные слова. Жанна видела, как он походя, точно муху, хлестнул по лицу чем-то не угодившего ему лакея. Она хорошо знала этого низкого хама, досаждавшего ей больше других, и невольно почувствовала злую радость при виде этого, как скривилась гнусная морда этого блюдолиза. Юные принцы через два дня уехали, Жанну и Эльвиру снова нарядили в полотняные платья. Девочкам не терпелось узнать, кто такие Кампанелла и таинственный узник; но старый профессор, услышав от Жанны эти вопросы, поспешно сказал, что он ничего не знает Жанна заметила, что он испугался, и не стала настаивать. Вопросы так и остались вопросами, с тем большим жаром девочки обсуждали случай с лакеем.

— Эльвира, ведь это мой родной брат сделал, — волновалась Жанна. — Если это может он, значит, и я могу… Мне так надоело это шипение за спиной…

Эльвира горячо поддерживала ее. Жанна завела себе прутик, наподобие братниной тросточки, но все не могла решиться, хотя лакей, видимо, решил выместить на беззащитной «невесте» свою царапину на физиономии Видя это, Эльвира решила связать Жанну клятвой.

Вечером, когда все уже легли, она вошла в спальню Жанны. В руке у нее была горящая свеча.

— Жанна, — сказала она, — я люблю тебя и за тебя готова пойти в огонь. Вот — И она провела огоньком свечи у себя по подбородку. — Но ведь и ты меня любишь, да?

— Да, — сказала Жанна.

— Тогда вот, клянись на огне, — торжественно произнесла Эльвира. — Клянись нашей любовью, нашей дружбой, светом дня, что завтра ты ударишь гнусного негодяя Апреаса. И вся моя душа будет с тобою в этот миг.

Эльвира смотрела на нее своими огромными глазами, мерцающими при свете свечи. Под этим взглядом Жанна встала с постели. Лежать было нельзя, иначе какая же это была бы клятва. Она коснулась пальцем огонька. Это было больно. Сдвинув брови, она медленно сказала:

— Клянусь нашей любовью. Я сделаю это. Я так хочу. Пусть боль от этого огня не проходит, пока я не сделаю этого.

Ждать пришлось недолго. Уже утром, проходя по галерее, девочки заметили в конце ее того самого лакея. Не глядя друг на друга, они крепко взялись за руки и пошли ему навстречу. Сердце у Жанны сильно билось, прутик, зажатый в руке, раскалился, как железо. Лакейская морда, приседая и кланяясь, проследовала мимо. Девочки замерли. За их спинами раздалось:

— Невеста, невеста…

Жанна резко обернулась Лакей растерянно остановился, раскрыв рот, — он совсем не ожидал этого.

— Что вы сказали, сударь? — спросила принцесса крови, медленно подходя к лакею.

Тот что-то забормотал.

— Наклонитесь ко мне, — предложила она, и когда тот ошеломленно повиновался — наотмашь хлестнула его по щекам своим прутиком, сначала по правой, потом по левой.

— Можешь выпрямиться, червь, — сказала она. — Если сможешь.

Лакей не смог. Согнутый дугой, он, пятясь и кланяясь, дошел до самого конца длинной галереи, хотя никто не смотрел на него.

С тех пор Жанна больше ни разу не слышала за спиной позорной клички.

Инцидент стал известен королю. Тот ухмыльнулся: «Теперь, пожалуй, только я один смогу называть ее „невестой“», — и велел удвоить суммы, отпускаемые на ее содержание. Однако видеть ее он не пожелал. Впрочем, Жанна не горевала об этом.

Ей шел четырнадцатый год, когда в замке появился человек, оставивший в ее душе глубочайший след. Более того — сформировавший ее душу. Это был герцог Матвей, двоюродный брат короля, один из первейших вельмож Виргинии, бывший государственный секретарь.

Появлению его в замке предшествовали следующие события. Герцог Матвей был воспитан на высоких идеалах гуманистов, ему претили методы управления короля Карла, хотя идеи короля он всецело принимал, а реформы его всемерно проводил. Поэтому они плохо ладили между собой. Когда король заточил в тюрьму поэта Ферара Ланьеля за его «Героические поэмы», герцог Матвей вступился за талантливого юношу и потребовал его освобождения. Король уперся; тогда герцог Матвей на собственные средства издал «Героические поэмы». Они раскупались нарасхват. Королю это не понравилось, но он не стал углублять конфликта, ибо помощь герцога Матвея была ему дороже каких-то стишков. Ланьель и в Таускароре продолжал писать, пребывая в счастливой надежде, что его высокий покровитель вызволит его. Дело тянулось уже четыре года, и король начал было поддаваться, но тут вмешался наследник, принц Александр, и испортил все. Он вдруг нашел в стихах Ланьеля ужаснейшую крамолу и кричал во всеуслышание, что не побрезгует собственными руками удушить подлого бунтовщика. Герцог Матвей, раздраженный долгой борьбой с королем, имел неосторожность вслух выразить свое удовлетворение тем, что не принцу Александру принадлежит решающий голос в этом деле. Юный герой пришел в ярость. В ту же ночь, без чьего-либо ведома, он отправился в Таускарору. Несчастный Ланьель был в его присутствии подвергнут пыткам и под утро задушен. Узнав об этом, герцог Матвей демонстративно сложил с себя обязанности государственного секретаря. Король пробовал урезонить его — один Бог знал, как трудно было королю просить, — но все было напрасно «Я смертельно оскорблен, — отвечал раз за разом герцог Матвей, — служить вам, тем паче сыну вашему, не могу и не буду». Закономерным следствием всего этого был монарший гнев: «Отправляйтесь тогда к черту, к невесте, читайте с ней катехизис! И не рассчитывайте больше ни на что!» Герцог Матвей поклонился и вышел, унося с собой новую, ему казалось, великолепную мысль.

Государственным секретарем был назначен молодой Карл Вильбуа, принц Отенский. Он часто писал своему предместнику, и тот охотно отвечал ему. Они были друзьями и единомышленниками. Через посредство принца Отенского герцог Матвей был столь же хорошо осведомлен о делах королевства и других держав, как если бы он не покидал своего поста.

Король отобрал его обширные владения и дворцы, оставив ему небольшую пенсию. Впрочем, и этого с избытком хватало. Личные запросы герцога Матвея всегда были скромны. Деньги у него шли главным образом на книги, но книги зачастую присылал Вильбуа.

Герцогу Матвею было в это время шестьдесят девять лет. Он был еще крепок на ноги, любил ходить пешком и летом постоянно пропадал в лесу или в полях. Жилищем ему служила западная башня замка, в ней было всего две комнаты. «И этого слишком много, — говаривал он, — ведь не два же у меня тела»

С принцессой-невестой он встретился в лесу. Казалось, их свели общие привычки — Жанна и Эльвира летом тоже бродили, как неприкаянные. Но на самом деле такова была мысль герцога. Он хотел впервые взглянуть на нее без третьих лиц и ненужных формальностей этикета, которые могли стеснить девочку, а для него первое впечатление было решающим.

Для Жанны эта встреча, разумеется, была неожиданностью. Девочки (ибо Эльвира, конечно, была тут же) переглянулись, затем осторожно подошли поближе. Пожилой человек, сидевший с книгой на мшистом камне, поднял на них глаза.

Девочки сделали реверанс.

— Добрый день, — сказали они в один голос. — А мы знаем, кто вы.

— Вон оно что, — сказал старик. — И я знаю, кто вы, вернее, одна из вас.

— И кто же?

— Одна из вас — принцесса Жанна.

— Невеста, невеста, — со смехом закричали девочки. — А которая из нас?

Решить это было непросто. Девочки были одеты в общем одинаково и держались друг с другом как равные. Не знай герцог Матвей королевы Эдмунды, ему пришлось бы гадать.

— Жанна — та из вас, что с голубыми глазами, — сказал он.

— Верно, верно, верно! — запрыгали обе.

— А это, — Эльвира, — заявила Жанна таким тоном, словно Эльвира была тоже не менее чем принцессой.

— Счастлив сделать знакомство, — поклонился герцог Матвей. — Садитесь же. Все люди равны, говорил великий Кампанелла…

— Кампанелла? — встрепенулась Жанна. — Дядя, кто такой Кампанелла?

Герцог Матвей был полон приятных надежд, но такой реакции он не ожидал. С дрогнувшим сердцем всматривался он в чистые голубые глаза племянницы. «Я не ошибся, я был прав, — подумал он. — Это была прекрасная мысль, Ваше Величество: да, мы будем читать катехизис»

— Тебе известно это имя? — спросил он.

— Да! Но только имя… Никто не может нам рассказать об этом человеке. — Жанна держала Эльвиру за руку. — Никто не знает…

— А тебе… — герцог запнулся, — а вам это хотелось бы знать?

— О!

Этот единодушный возглас положил предел сомнениям. Герцог Матвей подробно рассказал девочкам историю этого замечательного человека — гуманиста, ученого и борца за свободу родной Италии. Его перебивали вопросами, радостными и негодующими восклицаниями. Когда рассказ был окончен, девочки посидели тихо, потом Жанна осторожно спросила про узника…

Старик, сидевший перед девочками, вдруг нахмурился и сжал кулаки. Он долго молчал, затем, пересиливая себя, в нескольких словах поведал им о судьбе несчастного юноши Ланьеля.

— Вот его «Героические поэмы», — сказал он, потрясая маленьким томиком, — стихи, которые сделали его бессмертным.

Девочки плакали.

— Не плачьте, дети, — сказал герцог Матвей, — послушайте лучше, я вам почитаю.

И он стал читать глуховато, с волнением:

Когда же видишь битвы поле,

И нет дороги стороной,

И знаешь: волей иль неволей,

Ты должен дать неравный бой…

С этого дня он стал вторым отцом обеих девочек. Они поверили ему все свои горести и радости, и он высоко оценил их взаимную привязанность. Помимо образования, он занимался их воспитанием. Он научил их прежде всего осторожности и хитрости, дабы враги не могли узнать того, чего им знать не должно. С тех пор уже никто из посторонних не слышал, чтобы Эльвира звала принцессу по имени. Он научил их скромности во всем: в одежде, поступках, обращении с низшими себя. Это было очень важно для Жанны, которая после эпизода с тросточкой начала заноситься и мнить о себе слишком много. Он научил их сдерживать свои чувства. И это было очень кстати. Жанна не любила никого, кроме Эльвиры, и не считала нужным скрывать это. В ней проявлялась склонность к раздражительности и крикливости. Эльвира была порывистая, под стать ей. Герцог Матвей научил их не расходовать пламень души на кратковременные вспышки, но поддерживать в ней ровный, добрый свет. Его ученье было тактичным и незаметным.

При всем этом он сам был очень осторожен. Никто не догадывался, что опальный старец под носом учителей буквально перекраивает душу юной принцессы. Те не всегда бывали безглазыми чурбанами; однако, замечая благие перемены в девочке, уже превращавшейся в девушку, они относили это на счет возраста, климата, а еще охотнее — собственных заслуг.

Легко понять, что главное внимание он уделял Жанне. «Твоя судьба извилиста, — говорил он, — ты должна быть готова к тому, чтобы принять власть на свои плечи, а это тяжкое бремя. Почему я так говорю?.. Потому что так оно и есть. Ты можешь стать королевой, монархиней. Я, конечно, не знаю, каким образом это произойдет, и где, и произойдет ли это вообще. Но ты принцесса крови, и ты можешь стать королевой, и ты должна быть к этому готова, а мой долг — подготовить тебя к этому. Прошу тебя отнестись к этому серьезно».

Герцог Матвей не обманулся в своей ученице. Они без устали штудировали Фукидида, Геродота, Платона, Плутарха, Макьявелли, и Юлия Цезаря, и еще многих других. Принц Вильбуа прислал только что появившийся в Виргинии трактат Гуго Гроция «О праве войны и мира»[6], написанный, конечно, по-латыни: но Жанна к этому времени уже свободно владела ею. Зная немало языков, герцог Матвей учил девочек испанскому и английскому; они наслаждались, читая Гонгору, Аларкона, Джона Лили и совсем никому еще не известного, молодого актера королевы Елизаветы, Уильяма Шекспира[7] Жанна в шутку назвала себя «королевой Южного флигеля» (в южном флигеле замка жили они с Эльвирой), герцог Матвей был ее «архитайный советник и камергер», а Жанна — «первая и последняя фаворитка». «Такой маленький двор очень удобен, — смеялась она, — каждый человек на виду, сразу замечаешь все интриги, заговоры и политические кружки…» Словом, это были самые счастливые четыре года в ее жизни.

Старый герцог заболел, и болезнь его прогрессировала. В последнюю зиму он уже не мог выходить. Однако он был бодр, много работал — переписывался с принцем Вильбуа, писал какие-то тетради, беседовал и читал со своими воспитанницами. Те уже выровнялись в красивых, молочно-румяных девушек.

В конце февраля он позвал к себе Жанну.

— Я скоро умру, — сказал он, — и пока я еще в полной памяти, я хочу сделать тебе несколько наставлений. Мы не можем предвидеть событий наверняка, но у нас остается право предполагать. Это великое право. Видишь этот ларчик? Ты возьмешь его с собой. Там находятся документы, которые ты прочтешь лишь в том случае, если станешь королевой, — только после коронации. Может быть, он и не понадобится тебе, как знать? Возьми и не открывай до срока. Вот ключ.

Герцог Матвей помолчал.

— Второй мой завет тебе: Эльвира. Ее дружба — самое дорогое, что у тебя есть. Береги ее пуще самой себя. Никогда не пытайся подняться над ней. Даже если ты будешь носить корону, останься для нее просто Жанной — как сейчас. Если не забудешь этого моего завета, тебе будет легче жить.

Он умер в конце марта. Жанна и Эльвира очень горевали. Дружба их стала еще теснее — больше им не к кому было прислониться. В августе, выбрав лунную ночь, девушки пробрались на могилу герцога Матвея и поклялись: быть всегда вместе и не иметь друг от друга никаких тайных мыслей.

В мае следующего года «королева Южного флигеля» стала королевой Виргинии и острова Ре.

— Взгляните на эти розы, отец Игнатий, ими нельзя не восхищаться. В этом мире, где все зыбко, ложно и непрочно, цветы составляют единственную незыблемую субстанцию — субстанцию красоты…

— Вы несомненно правы, досточтимый отец Андроник. Цветы могут приносить наслаждение, но цветы могут и мучить… Правда, я здесь не вижу цветка, представляющего предмет моих мучений. Это цветок Девы…

— Скажу вам на это, почтеннейший отец Игнатий, что вашими родителями несомненно руководил Бог, когда они дали вам имя нашего славного генерала[8]. Вы словно предназначены для того, чтобы стать исповедником четырех обетов…

Отец Игнатий молча поклонился.

— Итак, перечислите опасные качества цветка Девы.

— Повинуюсь, отец Андроник. Старый король очень плох; не сегодня-завтра его не будет. Господь Бог уже простер над ним свою десницу. Между тем их войска стоят у врат Ломбардии, и ломбардские еретики их ждут. Наследник отца, принц Александр, полон решимости довершить дело своего предместника и завладеть Генуей… Это означает проникновение католиканской заразы прямо в Италию, отец… Не вижу ничего, что могло бы помешать ему сделать это…

— Господь Бог на нашей стороне, и он ниспошлет нам чудо, — мягко сказал отец Андроник. — Мир праху гордого принца Александра… И да ниспошлет ему Господь блаженство рая — желаю ему этого всем сердцем, хотя он и еретик…

Отец Игнатий последовал примеру собеседника и, воздев очи горе, прошептал молитву. Отец Андроник сорвал несколько лиловых цветов, густо обвивавших стену.

— Что вы скажете о глициниях, отец? Не правда ли, они чисты и невинны, как юная королева Иоанна Первая?

— Кто может поручиться, что это не роза, у которой есть шипы?

— Никто, конечно. Но я поручусь, что герцог Фрам не побоится уколоть о них руку… Мы могли бы дать ему ножницы… но они вряд ли найдутся у нас… Поверьте, мне так жаль прекрасных цветов…

— Но когда они растут слишком густо, их обрывают, чтобы они не заглушали других…

— Именно так, отец Игнатий. Поэтому пусть его герцог Фрам колет себе пальцы, пусть будет больше крови, слава Богу, мы умеем претворять кровь в золото не хуже, чем в вино… Тем временем до Генуи никому не будет дела… а цветник Девы придется засадить новыми цветами, и, может быть, их будем сажать мы…

— Дал бы Бог… Я хотел бы обратить ваше внимание, отец Андроник, на одного человека… Это герцог Лианкар… да простит он мне, что я называю его столь фамильярно… Он еще молод, однако он стоит исповедника трех обетов[9], по меньшей мере…

— Мы не будем ему мешать… Я думаю, никто не станет оспаривать того, что одному хитрецу не устоять против двоих хитрецов, а тем более троих, отец Игнатий[10]…

Этот разговор происходил в цветнике одного итальянского монастыря в августе 1574 года, когда Жанна и Эльвира плакали у могилы герцога Матвея. Король Карл уже тогда сильно хворал; принц Александр чувствовал себя вполне королем. Герцог Марвы, первый министр двора, ища занять пост государственного секретаря, всеми силами чернил принца Отенского перед завтрашним монархом. Фортуна улыбалась ему: принц Александр заготовил уже черновик своего первого указа — об отставке Вильбуа. Этого указа он еще не мог провести в жизнь, зато другое — ломбардское — дело было почти целиком в его власти. Армия, возглавляемая молодым итальянским авантюристом, графом Респиги, выступила в поход. Карл был уже не в силах противопоставить сыну свою волю.

12 апреля 1575 года принц Александр внезапно умер. Он не проснулся утром; вызванные медики могли констатировать факт. Видимых признаков отравления не было, а вскрыть труп, да еще члена царствующей фамилии — проще было вскрыть самого себя. Поэтому смерть можно было трактовать только как Божий гнев, что немедленно и было сделано — толкователи нашлись Карла подкосило это известие; он угасал, как свечка. В Толете поднялся переполох. При дворе толковали о наследнике, называя самые немыслимые кандидатуры. Герцог Марвы неотлучно находился у королевского одра; его допускал даже духовник, поэтому никто не смел противоречить.

Вечер двадцать седьмого апреля был последним в жизни короля Карла. Вельможи и сановники молча ждали у дверей. Когда-то грозный повелитель, Карл уже не узнавал окружающих. Губы его шевелились, произнося что-то; ни Лианкар, ни монах не слушали его.

В половине одиннадцатого духовник, наклонившись над постелью, отчетливо спросил:

— Кто унаследует корону и престол Виргинии, Ваше Величество?

Ответа не было. Последний вздох вылетел из груди короля. Лианкар и духовник молча переглянулись.

Вельможи, истомившиеся ожиданием, резко повернулись к двери. Герцог Марвы, стоя на пороге, произнес:

— Король умер. Да здравствует Ее Величество Иоанна Первая, королева Виргинская!

Господа хлынули в спальню, где над вытянутым бессловесным телом короля духовник шептал молитвы…

Предчувствие герцога Матвея сбылось. Жанна стала королевой.

Глава III

СПЛАВ ПРОШЛОГО С НАСТОЯЩИМ

Motto: Знай, что я прослушал твое послание и уразумел все, что в нем содержится.

Хроника Родерика

Восемь дней длились празднества. Восемь дней блеска, музыки, салютов, восемь ночей почти без сна. Восемь суток один согласный клич: «Жизнь! Жизнь!» Восемь суток одна и та же мысль: «Я королева, и так будет всегда».

Впрочем, нет. Очень скоро появилась другая мысль «Я королева, но как же дальше?» Эта мысль все время напоминала о себе, как открытая рана. Что ни день, ей представляли все новых и новых людей: все были сеньоры и наиважнейшие чины. А ведь ими надо управлять. Их надо заставить слушать себя.

Чернобархатный с красным отливом кавалер — герцог Марвы — был все время рядом с ней, как ее тень, как ее второе «я». Но ей не было от этого спокойнее, напротив, его красивое благородное лицо вызывало у нее какую-то смутную тревогу. Она не понимала почему и сердилась на себя за это, но справиться с собой не могла. Когда она не знала, как ступить, что сказать, — герцог Марвы всегда умел незаметно для других научить ее, и она была благодарна ему, но ненадолго. Чувство благодарности снова и снова сменялось неясной тревогой.

В конце концов ей показалось, что она поняла причину тревоги. Герцог Матвей неустанно внушал ей, что королевское бремя тяжко, что править — значит работать, и она постоянно помнила об этом. Ей и хотелось начать править, работать, она боялась этого, и от этого ей хотелось поскорее начать. А она праздновала.

На восьмой день состоялся прием иностранных послов. Жанна уже видела их всех, уже принимала их поздравления, но сегодня было официальное действо, и она терпеливо сидела на своем троне. Герцог Марвы был, как всегда, рядом, и Жанне мучительно хотелось спросить его: когда же мы будем работать? Но язык не поворачивался задать ему такой вопрос. И она шепотом спросила его:

— Когда же мы будем отдыхать?

— Завтра, Ваше Величество, — не замедлил с ответом герцог Марвы.

Жанна проспала с полуночи до полудня, приняла ванну и вызвала дежурного офицера.

— Вот что, — строго сказала она ему, — кто бы ни пришел, ко мне никого не пропускать. Вам понятно? Кто бы ни пришел.

Она прошла через диванную и решительно заперла за собой все три двери королевского кабинета.

Ларчик герцога Матвея уже стоял на столе, а в руке она сжимала ключ от него. Это была надежда, якорь спасения. Она думала о нем все эти дни, но иногда ее точило сомнение: поможет ли этот волшебный ящичек ее воспитателя. Настало время открывать его, а она робела.

Она стояла посреди кабинета и смотрела на ларчик издали. Комната была просторная, с двумя высокими окнами, с огромным бронзовым глобусом в простенке. Здесь работал король Карл. Ее отец. Но Жанна помнила только сурового, нелюбимого человека, который не любил ее. Она и видела-то его всего два-три раза. Он умер. Еще раньше умер старший брат. Ему не суждено было войти в эту комнату хозяином, хотя именно ему она и была предназначена. Теперь это ее место, она здесь хозяйка, хотя именно ей это место не предназначалось.

— Ваше Величество, — серьезно сказала Жанна, — извольте проследовать к столу, вас ждут великие дела…

Она отомкнула хитрый замок, тихо приподняла крышку ларчика. Сверху лежало письмо, под ним пара объемистых тетрадей в синем сафьяне.

Письмо было запечатано честь по чести. Жанна сломала печать и сняла шелковый шнурок.

«Милой племяннице, принцессе Л'Ориналь, ее „архитайный советник“ Маттеус герцог Фьял и Плеазант

с приветом и любовью пишет.

Сударыня!

Здесь я обращаюсь к Вам как к той, кого знал в своей жизни, — как к человеку, который не равен мне только полом и возрастом. Сие несущественно. Что касается первого, то это дар природы, второе же, если и считать его недостатком, сводится на нет каждой секундой нашего бытия.

Вы благосклонно прислушивались к моим советам и поучениям, что давало мне приятное сознание исполненного долга. Ибо для чего и существуют знания и опыт, как не для того, чтобы, переданные другим, они умножились и расцвели с новым блеском. Иметь одного умного ученика, по мне, важнее, чем написать даже два умных трактата.

Вам несомненно известны мои воззрения на природу вещей. Я всегда был далек от того, чтобы заниматься хиромантией и дивинаторной магией[11], подобно Иоганну Фаусту, Агриппе Неттесгейму и другим, имя же им легион. Тем не менее мои чувства постоянно толкали меня предсказать Вашу судьбу. Я не решился делать каких бы то ни было заявлений вслух, Вы это знаете, но мне казалось, что именно Вы, а не кто другой, должны будете занять виргинский престол, притом скоро. Вы увидите, прав ли я был. Повторю еще раз, что в этом случае Вам надлежит быть особенно осмотрительной и осторожной, ибо большому кораблю, глубоко сидящему в воде, более других грозит опасность от подводных камней.

Руководясь подобными соображениями, я взял на себя труды по составлению для Вас нижеследующих записок, которые, полагаю, будут Вам небесполезны. Твердо надеюсь на Вашу добрую волю и знаю, что Вы не раскроете ларца до установленного срока.

Подписано Матвей».

Ей стало жутковато. Как он мог знать? Она раскрыла верхнюю тетрадь. На титульном листе крупно, с росчерком, было выведено:

«Всемилостивейшему вниманию Вашего Величества Иоанны Первой, королевы Великой Виргинии и острова Ре, царицы Польской, княгини Богемской, императрицы Венгерской, предлагается ныне писанный рукою тайного советника Маттеуса герцога Фьял и Плезант

Memorandum».

Так. Все это действительно было написано рукой герцога Матвея, умершего в прошлом году. Жанна хорошо знала его руку, и ошибки здесь быть не могло.

Это было написано больше года назад. Живы были король Карл и наследник Александр. У Жанны не было никакой надежды на корону, да она и не думала о ней вовсе. Мало ли что старик ей говорил, он и сам оговаривался: может быть, ларчик и не пригодится тебе… И в то же время он, будучи в полном уме и твердой памяти, писал: Иоанне Первой, королеве Виргинии…

Нет, она не была суеверна. Если старик так писал, значит, он знал что-то такое… Интересно, что же такое он знал? Во всяком случае, он оказался прав, вот в чем дело. «Подводные камни»… Знать бы какие. Да, здесь, наверное, все сказано обо всех подводных камнях, для того и писалось. Тяжкое бремя…

Жанна, закусив губу, села в кресло короля Карла и перевернула титульный лист.

«Preambula.

Позвольте предложить Вашему Величеству небольшую прогулку по времени и пространству.

Государство, которое ныне принимаете Вы под свою руку, весьма пространно как с севера на юг, так и с востока на запад солнца. Помимо собственно Великой Виргинии с островом Ре, Вашему Величеству подвассальны следующие территории:

Царство Польское, подвассальное Виргинской короне после походов отца Вашего, короля Карла, в 1554 году.

Княжество, или фюршество, Богемское, равным образом подвассальное Виргинской короне после походов отца Вашего, короля Карла, в 1557 году.

Империя Венгерская, союзная и подчиненная короне Виргинской с 1565 года, когда отец Ваш, король Карл, короновался в Буде императорской короной Святого Стефана.

Все упомянутые территории управляются князьями, свободно избираемыми в среде местного патрициата, но под надзором наместников Вашего Величества. Власть их не наследственная. Они имеют право чеканить собственную монету, творить суд, вводить налоги и издавать законы. Впрочем, два последних пункта должны согласовываться с желаниями Вашего Величества, дабы не воспоследовало вреда и препон Вашим планам и предначертаниям. Яко вассалы Вашего Величества, не имеют они права заключать оборонительных и наступательных союзов и вести войны по своему усмотрению. Для того и армии их находятся под наблюдением офицеров Вашего Величества, а размеры их определены оставаться в рамках потребностей поддержания внутреннего порядка.

За вычетом упомянутых территорий остается собственно Великая Виргиния и остров Ре.

О сеньорах.

Лучшие сеньоры и владетели подвассальных стран перечислены поименно в Королевском альманахе, каковой Ваше Величество можете истребовать у хранителя королевской библиотеки. Я не буду говорить о них. Позвольте в первую голову обратить внимание Вашего Величества на сеньоров и владетелей Великой Виргинии.

Майорат Острад. Столица Толет Собственность короны.

Княжество Отен. Столица Эй. Подвассальные ему: графство Менгрэ, Горманнэ, Андингунт и Ольяна.

Княжество Каршандар Столица Синас. Подвассальные ему: графство Фарсал, маркизат Гриэльс.

Герцогство Кайфолия. Столица Дилион. Подвассальные ему: графства Агр, Вилм, Бет, баронство Шлем.

Герцогство Марва. Столица Лимбар. Подвассальные ему графства Некастра и Цондаг, маркизат Перн, баронства Нагрон и Малга (на острове Ре)

Герцогство Правон и Олсан. Столица Таргоньель. Подвассальные ему: графства Буттегр, Ламра, Фога и Векль.

Графство Гесен. Столица Юнем.

Графство Вимори. Столица Адан.

Баронетство Гразьен. Столица Ахтос.

Маркизат Эмеза. Столица Ноти. Подвассальное ему баронство Аст.

Замечу, что железные и медные рудники в Палвантском дистрикте на острове Ре, равно как и большая часть помянутого острова, являются собственностью короны.

Королевский домен Острад имеет подвассальные территории, даруемые королем предпочтительно членам королевской фамилии. Таковы, к примеру, герцогства Фьял (столица Фиолья) и Плеазант (столица Тралеод), владетелем коих был ныне пишущий эти строки для Вашего Величества.

В королевской библиотеке хранится также Золотая книга Виргинии, где записано 185 фамилий лучших дворян, не имеющих звания пэра. Читать эту книгу Вашему Величеству нет нужды, ибо герольдмейстер знает все эти фамилии наизусть, на то он и поставлен, и достаточно спросить у него.

О сеньорах вкупе с королем.

Дабы не слишком утомлять внимание Вашего Величества перечислением различных актов, указов и декретов, я по возможности коротко изложу Вашему Величеству суть реформ, сделанных королем Карлом относительно сеньоров. Их положение теперь таково:

сеньоры имеют право на малую корону и стяг, который обязаны склонять перед королевским до самой земли. В собрании Совета и во дворце они обязаны находиться без шляп. Сидеть в присутствии короля могут только пэры. Сеньоры не имеют права чеканить монету, вводить собственные налоги, издавать законы и сноситься с иностранными государями. Судебные чиновники назначаются королем и подотчетны только ему. Сеньоры не имеют права держать собственных армий. Отряды телохранителей для пэров определены в размерах от 75 до 50 человек, для подвассальных владетелей — от 25 до 15 человек. В случае войны сеньоры помогают королю деньгами и иным припасом, в соответствии с сеньориальной кассовой росписью, а солдат король набирает сам по всему пространству Великой Виргинии и острова Ре. В случае измены или иного преступления сеньора владения его переходят под королевскую марку без права наследования, вплоть до передачи достойнейшему избраннику Впрочем, названная прерогатива королей существует с незапамятных времен, только никто не решался пользоваться ею столь свободно, как король Карл.

О короле

Король Виргинии обладает единоличной властью вязать и разрешать все вопросы, касающиеся войны и мира, а также выгоды или невыгоды государства. При короле состоит Совет вельмож из числа пэров, назначаемых его собственным усмотрением. В Совете заседают нижепоименованные чины:

Государственный секретарь

Первый министр двора.

Верховный интендант.

Смотритель королевских дворцов и парков.

Прочие вельможи — члены Совета.

Король Карл, отец Вашего Величества, желая ввести в Совет вельмож банкира Андреуса Ренара, возвел его в дворянское достоинство и даровал ему титул графа Манского, но вельможи воспротивились этому, хотя весьма охотно занимали у него деньги. Король Карл вынужден был на сей раз уступить, хотя и не отличался голубиным нравом. В пику вельможам издан был в 1561 году эдикт об образовании Королевского совета, в который вошли люди не родовитые, да зато даровитые. Его Величеству угодно было раздать им нижепоименованные чины:

Министр финансовых дел

Министр купеческих дел и заморской торговли

Верховный старшина всех цехов Виргинии.

Членами Королевского совета стали еще 20 человек, все купцы и цеховые мастера, возведенные, впрочем, в дворянское достоинство.

Для охраны особы короля существует личная стража на манер французских мушкетеров, черных и белых. Они сведены в два полка, по четыре роты в каждом. Однако король Карл, не удовольствовавшись этим, учредил вторую стражу для охранения собственной особы и порядка в столице. Эта стража называется телогреи, и сведены они в три полка: верхний и два нижних. Из телогреев состоит также охрана в Таускароре, государственной тюрьме Виргинии. Таково нововведение короля Карла.

Его Величество король назначает сам, какой себе угодно, придворный штат и прислугу. Столицей королей Виргинских с 1435 года является город Толет на Влатре.

Именно о деяниях короля Карла Первого.

Вашему Величеству заподлинно известно, что пишущий эти строки претерпел большую несправедливость от двоюродного своего брата, короля Карла, при котором он занимал должность государственного секретаря. Несмотря на это, я обязан рассказать Вашему Величеству беспристрастную правду о деяниях короля Карла, от коего и Ваше Величество претерпели немало дурного.

Сначала о внутренних делах. Твердо усмирив сеньоров, в каковых делах пришлось провести две войны и умертвить до сотни дворян и пэров, король Карл уничтожил их вольности и привилегии, низведя их, по сути дела, до положения частных лиц. Короля Карла весьма интересовали заморские приобретения соседних монархов, и потому завел он на западном побережье порты и верфи, каковые являются собственностью короны. В 1559 году король Карл даровал Андреусу Ренару, старшине менял, право основать банк, наподобие итальянских, и выпускать собственные боны и прочие ценные бумаги. Десятью годами ранее в приморском городе Ахтосе была основана первая биржа; вслед за ней основалась биржа и в Толете. Отсюда Ваше Величество можете видеть, что король Карл много старался о благе купечества, каковую политику чаятельно проводить и впредь.

Что до внешних дел, то король Карл издавна имел целью пробить прямой выход к Средиземному морю, чтобы беспрепятственно торговать с Востоком; иначе, будучи вынужден посылать свои корабли по северному пути, мимо Фригии и Македонии, он терял чересчур много времени, если же выбирать южный путь, мимо Франции, Португалии и Испании, то слишком велика была опасность от пиратов. Король Карл видел кратчайший путь в покорении лежащих между нами и Средиземным морем Польши, Богемии и Венгрии, после чего оставалось нанести удар по одному из североиталийских княжеств, на выбор. Вашему Величеству известно, что Польша, равно как Богемия и Венгрия, были в свое время покорены, но оставалась еще Италия. Король Карл готовился начать войну за нее, но началась ли она, велась ли счастливо или нет — про то узнаете Вы, но не я. Посему, если битва за Италию не кончена или неблагополучна, ее чаятельно возобновить, не прекращая вплоть до победного исхода.

О союзе Фримавир.

Когда пала Римская империя и на южные страны хлынул поток диких и кровожадных гуннов, северные государства — Виргиния, Фригия и Македония, уже тогда просвещенные светом христианства, объединились и совместными усилиями дали отпор диким пришельцам Зачинателем дела был фригийский князь Айпра, и на съезде всех сеньоров и епископов трех стран в городе Весконе во Фригии союз был скреплен на вечные времена и назван Фримавир. Эта дружба между тремя странами не могла быть продолжительной, и скоро между нами и другими членами союза возникли неурядицы и войны. Однако никто не разрывал союза и никто не выходил из него, так что он существует и поныне. В особенности Фригия всегда выступала зачинательницей споров, как в свое время была зачинательницей и всего союза.

В настоящее время наши отношения с Фригией не весьма хороши. Находясь между Виргинией и Македонией, Фригия вечно подозревает своих союзниц в заговорах и не знает, в какую сторону ей направить копья. Фригийскому королю отнюдь не нравились военные усилия короля Карла, направленные на покорение Польши и иных стран: ибо король Фригии полагает, что Виргиния имеет в предмете зайти Фригии в самое слабое место — на юге. Поэтому Фригия с крайним неудовольствием отнесется к итальянской войне, но, может быть, увидя результаты похода, она избавится от своих подозрений.

Фригийский король Феофан I искал даже союза с королем Франции Карлом IX, но, во время земной моей жизни, безуспешно. Что из этого выйдет — увидит своими глазами Ваше Величество.

О некоей подтачивающей королевство интриге.

Ныне же да будет Вашему Величеству известно, что королевство Виргинское издавна подгрызалось внутри раздором первейших князей или, как говаривал король Карл, „зловредной и прегнусной ехидной“. Зубы ее были в свое время вырваны, но берет меня опасение, что вырваны были не все зубы.

Отец Вашего Величества король Карл I воспринял державу из рук отца своего Лодевиса I после кончины его в 1541 году. Сей последний приходился правнуком преславному принцу Вивилю Маренскому, владетелю Острада. Королевским доменом во времена принца Вивиля была Кайфолия, а столицей королевства — Дилион. На престоле Виргинском восседал король Браннон IV, которому принц Вивиль приходился троюродным братом. Видя полную неспособность короля управлять страной по причине разврата и слабоумия, принц Вивиль замыслил овладеть короной, исходя из причин государственной пользы. Для этой цели построил он на острове Влатры укрепленный замок Мирион, против небольшого городка Толета, где и стал собирать недовольных дворян и пэров. Между тем король, размотав совершенно казну, вознамерился уже прямо торговать родиной и нацелился продать французам Правон, Олсан и Гразьен, следствием чего было отпадение от него сеньоров сих провинций и переход их в лагерь Вивиля. В Дилионе несомненно видели грозившую с востока опасность и готовились к походу. Наследником престола был провозглашен принц Бертозикр, юноша малолетний, но преразвращенный под влиянием отца. На роль регента при нем претендовал герцог Шлем, родной брат короля, человек решительный и жестокий. Он-то и был главной пружиной войны. Однако война принесла успех Вивилю, за которого были все. В 1434 году он вступил в Дилион и пленил королевскую семью. Старый король Браннон был уже тогда прикован к постели своими дурными болезнями и умер через две недели после победы Вивиля в Дилионе. Ваше Величество, если Вам кто-либо начнет говорить, что король Браннон был убит, — не верьте этой подлой лжи. Герцог Шлем воистину был казнен в Дилионе, но он был прямой изменник делу Виргинии. Вивиль Маренский короновался под именем Вивиля I и перенес столицу Виргинии в Толет. Туда же были перевезены принц Бертозикр и дочь герцога Шлема Алиена, а также древний трон Виргинии, стоявший некогда в Тралеоде. Земли Кайфолии и Шлема были сильно урезаны, Кайфолия объявлена герцогством, а Шлем баронством. В 1443 году король Вивиль женил своего двоюродного племянника, новоявленного барона Шлем, на помянутой Алиене, до того содержавшейся при дворе, и даровал сей молодой чете титул герцогов Кайфолии. Это был роковой шаг, о чем Ваше Величество соизволит прочесть далее.

Вышеименованный молодой человек, почти всю жизнь до женитьбы проведший в Швеции, получил там имя Фрамфер, что значит на тамошнем языке „вперед“, ибо он был смел в охоте, равно как и на турнире, и слово „вперед“ было его любимым словом. Ему польстила высокая честь, оказанная королем, зато супруга его не могшая забыть об участи отца и принца Бертозикра с которым еще в нежном возрасте была более чем близка, постоянно подбивала мужа свергнуть короля Вивиля военною рукою и вернуть престол законному, как она говорила, монарху. Герцог Фрамфер с негодованием отверг эти гнусные предложения. После того как принц Бертозикр скончался в заточении, зловредная сия Алиена, видя, что ей не суждено увидеть свершения дум и помыслов своих, обратила их всецело на своих детей. Она хорошо помнила, что и в ней, и в супруге ее течет королевская кровь; следовательно, рассуждала она, ее дети после смерти принца Бертозикра имеют куда более неоспоримые права на корону, чем король Вивиль I, которого она даже вслух смела называть узурпатором. Она воспитала единственного сына в своих злоехидных замыслах и завещала ему ненависть к Маренскому дому. От отца наследник Кайфолии унаследовал смелость и воинские качества, вооруженный же еще и ненавистью, он был человеком опасным. Имя отца, Фрамфер, он сократил и стал называться герцог Фрам.

Ненависть передавалась герцогам Кайфолии по наследству, но подходящего повода не находилось до 1490 года, когда скончался король Агилар II, не имевший прямых наследников. В этом случае престол по закону занимает младший брат короля, как это и случилось, но молодой герцог Фрам, внук Фрамфера и Алиены, выступил со своими претензиями. Последовала война, и законный монарх Агилар III разбил бунтовщические дружины. Зачинщик отбежал во Францию, где встречен был преласково, даже до того, что в 1499 году король французский Карл VIII женил его на своей племяннице Иоланте. Виргинские государи долгое время искали выманить изменника из Франции, но безуспешно. Он скончался в 1510 году, оставив восьмилетнего сына и двух дочерей. Двумя годами позднее король Лодевис I, нуждавшийся в дружеском расположении Франции, ибо его сильно беспокоили с востока, даровал амнистию роду Фрамов и с почетом вернул их на свои владения. Франции это было лестно потому, что старшей в роде была в тот момент герцогиня Иоланта. Нет ничего хуже коварной француженки. Все родовые предания Фрамов она выучила наизусть, и впитала их в свою кровь, и вселила их в своих детей. Через несколько лет она выдала дочерей, с благословения короля, за принца Кейлембара и герцога Марвы Последствия этого шага были таковы, что фрамовская зараза распространилась на Кейлембар и Марву, но кто же мог это предсказать? Между тем известно, что жены всегда сумеют повлиять на своих мужей в нужную им сторону, особенно если дело идет о чем-либо дурном. Так же получилось и теперь.

Король Карл, отец Вашего Величества, был и смолоду крут и уже тогда ради достижения своих замыслов рубил по живому Поэтому сеньоры, ущемленные его первыми указами, не замедлили показать зубы. Первая вспышка произошла в 1549 году, каковая и была сразу затоптана. Было взято немалое число дворян и сеньоров, с ними со всеми было поступлено по закону. Самые главные зачинщики, однако, остались в тени. Их имена не были названы, а сами они отмежевались от бунтовщиков и выразили притворную верность королю. На деле же они выпустили пробный шар, чтобы испытать качества молодого монарха, и, увидев, что он человек решительный и скорый на расправу, до времени затаились. Терпение их со временем истощилось, после умаления их вольностей новыми декретами. К 1563 году предательский род герцогов Кайфолии решил, что настал момент исполнить заветы предков и свергнуть Маренский дом. Заговор был подготовлен воистину страшный. Герцог Фрам говорил вслух: „Или мы, или они“. Он мог быть уверен в успехе — с ним был Кейлембар и герцог Марвы, наиболее к королю близкий и свободный от всяких подозрений. Однако дело изменнических сил дворян погибло в самом своем зародыше.

В свите герцога Марвы находился некий французский интриган, маркиз Жозеф де Лианкар, юноша смазливый, но прехитрый и умеющий сыскать свою выгоду Вряд ли сеньор Марвы даже знал его в лицо, зато последний знал гораздо больше, чем ему следовало. Так вот, сей дворянчик раскрыл Его Величеству королю Карлу все карты заговорщиков, назвал все имена, планы, даты и прочее — словом, все. Это было рассказано им королю в моем присутствии, и больше никто об этом не узнал. Поэтому, когда Ваше Величество станете читать эти строки, тайна рождения сегодняшнего сиятельного герцога Марвы станет известна только Вам. Я почитаю за долг передать Вам эту тайну яко достояние царствующей фамилии. Ибо за упомянутую услугу король обещал сему неверному человеку герцогство Марвы, и тот воистину получил его, но не вдруг и якобы за иные заслуги. Это было предложено самим Лианкаром, чтобы замести следы. При дворе же, смутно угадывая, но достоверно не зная причин его внезапного взлета, мстят ему хотя бы тем, что зовут его „герцог Лианкар“, что ему несомненно прискорбно слышать.

Участники заговора взяты были врасплох. Все они признались в своих злодейских умышлениях, будучи должным образом пытаны, чем и подтвердилось, что доносчик не лгал. С сеньорами и прочими поступлено было по закону. Весь род герцогов Марвы был изведен, и с детьми, тогда как наследники Кайфолии и Кейлембара, яко ничего не знавшие о заговоре, не принимавшие в нем участия и публично отрекшиеся от своих изменнических отцов, были оставлены в живых. Доля участия в заговоре самого принца Кейлембара оказалась чрезвычайно слабо доказанной. Можно было даже полагать, что он пострадал без вины. Поэтому король Карл обласкал наследника и приблизил его к себе. Наследнику Кайфолии угрожала участь отца, и немалых трудов стоило умолить короля пощадить молодого человека, который к моменту заговора уже три года проживал за границей, учась в разных университетах Европы, и вернулся в Виргинию лишь после раскрытия дела, по именному королевскому вызову. Молодой герцог Фрам принес покаянную присягу верности, и король определил ему жить в Дилионе, без титула и права выезда из города, а Кайфолия на 31 год перешла под королевскую марку.

Кейлембар неплохо проявил себя на военном поприще, за что королем отличен был орденами. Последний из Фрамов уже десять лет сидит в Дилионе, занимается науками, а что думает — Бог ведает. Теперь, на склоне моих лет, стал я думать, что ради вящей государственной пользы следовало бы ему тогда же умереть, но сделанного не переделаешь…»

Жанна прочла это место еще раз, подумала и решительно написала на полях: «Амнистия. Вернуть все права»

Только сейчас она почувствовала, что голодна и сидит без движения уже довольно долго. Путешествие по времени и пространству захватило ее настолько, что она никак не могла вернуться к настоящему моменту.

Она машинально раскрыла вторую тетрадь и тут же позабыла и об усталости, и о голоде. Здесь была «опись ближайшим людям короля Карла», его министрам и сановникам — теперь это были ее министры. Первым в этом реестре шел Карл Вильбуа, принц Отенский. Старик писал о нем так: «Ваше Величество, если вы верите, что я всегда желал Вам добра, то Вы поверите и тому, что я скажу Вам об этом человеке: верьте ему. Верьте ему прежде чем другим, Ваше Величество, он воистину достоин королевского доверия».

Жанна оторвалась наконец от тетради, невидяще уставилась на глобус.

— Ну вот и хорошо, — прошептала она. — Вот и хорошо, что он просит меня верить ему, а не герцогу Марвы… Вот и прекрасно… Однако я хочу есть.

Она отперла двери и позвала дежурного офицера.

— Вот что, сударь, — сказала она, — велите накрыть обед в малой столовой на две персоны. А кроме того, распорядитесь, чтобы дали знать господину государственному секретарю, принцу Отена, что на завтра я назначаю ему аудиенцию.

Глава IV

RARA AVIS[12]

Motto: Проси совета у того, кто умеет одерживать победы над самим собою.

Леонардо да Винчи

Этому человеку было тридцать три года. Он был государственным секретарем, то есть первым должностным лицом королевства. Множество дел проходило через него. Он был достоин своего места. У него был смелый, широкий ум, развитый образованием. Он знал пять языков и отлично разбирался во многих отраслях человеческих знаний, будь то военное дело юриспруденция, коммерция или философия. Ибо все это входило в науку управления страной. Он знал также и поэзию, что для государственного мужа было уже излишним. Однако нет людей без недостатков.

Был у него и крупный недостаток: он всегда говорил то, что думал, и к намеченной цели шел прямо и открыто, разумеется, в той мере, в какой это вообще возможно в политике. Ибо главным оружием в арсенале всякого политика являются ложь, интрига и предательство, а он не желал пользоваться этими инструментами. Поэтому, стараясь говорить то, что думал, он вынужден бывал говорить не все, что он думал, а это мало чем отличается от лжи. Но такова уж была его профессия: скрывать те мысли, которых он до времени не желал обнаруживать. Поэтому он искусно владел лицом и голосом, иначе грош была бы ему цена. А король Карл высоко ценил его.

Этот человек обладал огромными феодами и бенефициями. Сотни вассалов платили ему сюзеренский налог, а он жил в двухэтажном доме, который никак нельзя было назвать дворцом, и гардероб у многих его вассалов наверняка был обширнее и богаче.

Нет, он не был скуп. Он сам посадил в своих провинциях королевских чиновников, которые перечисляли доходы в государственную казну. Хозяин всех торговых городов и латифундий не имел с них ни гроша.

Он не желал этих денег. Он жил только на королевское жалованье.

На нем был официальный наряд государственного секретаря — темно-красная бархатная мантия с выпушками собольего меха, золотая цепь принцев Отена и орденские знаки Святого Духа. Он произнес предписанное этикетом:

— Всеподданнейше припадаю к стопам Вашего Величества.

Она молча смотрела на него. Он был вельможа, он был придворный в лучшем смысле этого слова, в том смысле, как писал о придворном Бальдасаро Кастильоне[13]. «Верьте этому человеку, Ваше Величество». Она и хотела поверить, и потому жадно, долго рассматривала его.

Он стоял, опустив руки, непринужденно и естественно, и не испытывал никакого стеснения от того, что она рассматривает его. У него был высокий лоб, умные глаза и спокойная складка рта, которую не скрывали небольшие усы. Темные волосы его были подстрижены как раз по моде: не слишком коротко (как носили десять лет назад), но и не до плеч (как носят некоторые щеголи, например герцог Марвы, невольно отметила про себя Жанна).

Пауза снова затягивалась, но ему не было от этого неловко, и Жанна с удивлением обнаружила, что и она не ощущает неловкости. «Герцог Марвы уже сто раз пришел бы мне на помощь», — подумала она, улыбаясь, и он улыбнулся ей в ответ — губами и глазами.

— Я рада видеть ваше сиятельство, — наконец сказала она. — Прошу вас сесть.

Он сел. Их разделял стол, на котором лежали бумаги великой важности.

Жанна, неожиданно для самой себя, начала в лоб:

— Вы исполняли должность государственного секретаря при короле Карле, я хочу просить вас остаться им… Согласны ли вы?

— Когда прикажете принести присягу Вашему Величеству?

— А разве это нужно? — невольно, по-детски вырвалось у нее.

— Прошу прощения, Ваше Величество. Все министры, и я в их числе, присягали королю Карлу каждые два года.

«Вот так промах! — Жанна, чувствуя, что неудержимо краснеет, поспешно спрятала лицо в ладони. — Читала ведь, об этом старик написал отдельно!» Вильбуа сидел тихо, не пытаясь ей помочь, и от этого она успокоилась. Она открыла лицо и посмотрела на него.

— Я забыла об этом… Конечно, мы это сделаем… — Она улыбнулась, ища у него поддержки, и он улыбнулся ей в ответ, и от этой улыбки у нее снова вырвалось прежде, чем она успела подумать:

— Мы будем друзьями, принц, не правда ли?

Его детство было тяжелым и мучительным. Отец, великий принц Отена, был весьма охоч до женской прелести и злоупотреблял «правом сеньора». Он мог бы завести гарем, как восточный владыка, но этому мешали его авантюрный характер и любовь к острым ощущениям. Не раз ему, переодетому в простое платье, приходилось выдерживать целые баталии с разъяренными мужиками и парнями окрестных деревень. В этих боях сила была на его стороне: он постоянно таскал с собой три двуствольных пистолета.

Однако он не любил убивать их до смерти: они были его подданные.

Катерина Мери, невеста одного молодого безответного крестьянина, приглянулась ему. Он явился прямо в церковь, молча отстоял весь нехитрый обряд деревенского венчания, затем подошел к жениху, бросил ему золотую монету и сказал:

— Ты подождешь.

Вслед за этим он увел девушку.

Она вернулась к мужу только через неделю, бледная, готовая ко всему. Он не бил ее. Происшедшее надломило его не весьма сильный дух, и он пил в одиночестве. Она же, остановившись перед ним, показала ему кинжал с гербом сеньора и произнесла торжественно, как клятву:

— Сеньор запретил тебе касаться меня в течение двух месяцев, покуда он не вернется из Толета Он полюбил меня, и я принадлежу ему. Вот этим кинжалом я убью тебя, если ты коснешься меня. Сеньор сам подарил мне этот кинжал.

Он посмотрел на нее не без страха.

— Живи, Катерина, как знаешь… — сказал он.

А жить надо было. Хозяйство было не из крепких: Авлан перед свадьбой отделился от отца и выстроил себе временную хибарку в надежде на лучшие времена, когда можно будет построить настоящий дом и вообще поправить дела. В том, что так оно и будет, Авлан не сомневался. Но после того как сеньор из-под самого венца увел его невесту, беленькую и чистую Катерину, — все валилось из рук. Для кого было работать?

Два месяца прошли как сон пустой — сеньор не вспомнил о Катерине. Та, начавшая уже беспокоиться, вдруг обнаружила, что беременна.

Это наполнило ее радостью. Вся досада на сеньора пропала, и теперь она восхваляла судьбу, что тот не вспоминает о ней. Она даже молилась Богу, чтобы сеньор не вспоминал о ней подольше, — ведь она носила его плод, ребенок по праву и закону был дворянином. Она с гордостью заявила об этом мужу.

Услышав это, Авлан только сплюнул и выругался.

Ребенок был мальчик. Его крестили и записали в церковной книге под именем Эрана, сына Авлана Флата, крестьянина, и Катерины Флат, урожденной Мери, крестьянки.

Молитва Катерины дошла до Бога. Сеньор забыл ее. Но то ли она молилась слишком усердно, то ли Господь Бог понял ее неверно, только сеньор совсем забыл про Катерину. Она изгладилась из его памяти, как многие-многие другие.

Но Катерина не теряла надежды. Первые три года ока возилась со своим ненаглядным сыночком, не замечая ничего. Авлан исподтишка пинал и бил ребенка, впрочем, остерегаясь делать это, если жена была поблизости. Он боялся ее.

В пять лет мальчик твердо знал, что «отец» означает «зло», а мама — это ласковое солнце, это все доброе. Она играла с ним, рассказывала ему сказки о замке, господином которого стал юноша, родившийся в крестьянской хижине, и при этом она смотрела на него с обожанием, которое даже несколько пугало его. Она не раскрывала ему тайны его рождения, хотя временами ей бывало очень трудно удержаться. Иногда сеньор проезжал через их деревню, и мама, кланяясь ему до земли, тихонько шептала сыну:

— Ты будешь таким же, как сеньор.

Сеньор проезжал мимо Катерины, в упор глядя на нее, и не узнавал ее. Возможно, он ее просто не видел. Но она все-таки была счастлива: она крепко надеялась, что господин вспомнит.

Мир ребенка был поделен пополам. Одна половина была враждебна и опасна: это был отец, который никогда не говорил ему ласкового слова и часто бил его без вины, это были деревенские мальчишки, которые не принимали его в свои игры, нещадно избивали при случае и дразнили сучьим выблядком. Другая половина была мама, ласковое солнце, у которой он спасался от мальчишек, рядом с которой не был страшен и отец. Когда он спрашивал, почему его так травят и бьют, мама говорила, что дети мужиков дурные и недобрые, а он хороший, умный мальчик, вот они и не любят его.

На отца он никогда не жаловался ей.

Но вот настал день, когда солнце потухло. Ребенок почувствовал это сразу, и с этого дня весь мир стал ему враждебен, злобен и опасен. Ему было тогда неполных шесть лет.

Это был день, когда Катерина узнала о свадьбе сеньора.

Все ее тайные надежды рухнули. Сеньор забыл ее. И ее ненаглядный сыночек, которого она уже мнила наследником великого сеньора, стал ей противен. Она вдруг поняла, что она крестьянка, из грязи взятая и снова брошенная в грязь, где ей и быть надлежит. А сын был плодом насилия и обмана, он был сучьим выблядком.

Когда она впервые произнесла эти слова, ей доставило острое наслаждение видеть, как расширились глаза ребенка, не понявшего ее, не желавшего верить своим ушам.

Она накинулась на мальчика и принялась колотить его. Ребенок от испуга и боли кричал так, что в дом вбежал Авлан, работавший на дворе, и оттащил жену.

— Опомнись, Катерина. Мальчонка ведь ни при чем.

Потом он хотел взять мальчика на руки, но это был отец, враг — мальчик, собрав последние силы, вскочил и кинулся бежать.

Его нашли на второй день в лесу, полубезумного, умирающего. Он не давался в руки. С трудом удалось отнести его в дом и уложить. Мать рыдала над ним, умоляла простить ее, но он больше не верил ей. Даже отец смягчился и ухаживал за ним. Отцу он никогда не верил. Он долго лежал больной. Опасались за его рассудок, но он поправился. Он только стал замкнутым и молчаливым, потому что говорить ему было больше не с кем.

Мать после бурного припадка ненависти как-то сникла. Она не била сына, но и не ласкала его. Отец стал относиться к нему получше. Крайности слились: черное и белое дали серое.

Его гоняли по домашним работам; мальчишки все так же преследовали его, но защиты от них искать было негде. Кормили и одевали его кое-как. Родители мирились с ним как с неизбежным злом и старались заиметь другого, своего ребенка. Тогда его жизнь несомненно стала бы еще хуже.

Но прежде чем родители успели в своих попытках, произошла вторая встреча Катерины с сеньором.

Сеньор был несчастлив в браке: у него не было детей. Между тем он был не так уж молод, а иметь наследника было необходимо.

Разумеется, во всем он обвинил жену. Ходили слухи, что он нещадно бил ее. В самом деле, она скоро умерла, как было объявлено, от недозрелых абрикосов.

Овдовев, сеньор пуще прежнего занялся охотой на деревенских красоток. Однажды вечером, как обычно переодетый, он ехал по деревне, где жила Катерина, и увидел ее при свете свечки в открытом окне. Она раздевалась перед сном. Авлан был в городе. Сеньор соскочил с коня и постучал.

— Воды дворянскому скакуну.

Катерина отворила, и он молча набросился на нее. Та инстинктивно начала сопротивляться и задела сеньора по лицу. Немедля рассвирепев, тот ударил ее железным кулаком в грудь; Катерина влетела в горницу и грохнулась на пол. Сеньор вскочил вслед за ней и принялся топтать ее. Затрещали ребра, изо рта у Катерины брызнула кровь.

Вдруг на сеньора с криком кинулся маленький мальчик. В руке его был зажат кинжал — тот самый, который год назад он нашел в материных тряпках и перепрятал в иное место. Теперь оружие пригодилось. Сеньор одним движением вырвал кинжал у мальчика «Ах ты, сучонок!» — но тут женщина испустила хриплый вопль.

— Сеньор, не убивайте его! Это ваш сын!

Сиятельный принц замер, как статуя: он разглядел на рукоятке кинжала свой собственный герб.

Он наклонился над Катериной.

— Женщина, ты лжешь.

— Клянусь Богородицей и Пресвятой Пасхой, я отвечу перед Богом, если солгу… Это ваш сын.

Сеньор опустился на табурет.

— Говори, что ты знаешь. Откуда у тебя кинжал?

Хрипя и тяжко дыша, Катерина рассказала ему всю историю Сеньор принялся мучительно припоминать и наконец вспомнил.

— Черт тебя возьми, Катерина, — прошептал он, — да ведь ты сама не понимаешь я вознесу, я возвеличу тебя.

— Сеньор, я умираю, — хрипела женщина, выплевывая кровь — Спасибо вам, что вспомнили. Возьмите сыночка… умненький такой, гордый мальчонка… Он ваш сын.

— Мальчик, — позвал сеньор.

Но мальчика и след простыл.

Катерина умерла под утро. Сеньор просидел над ней всю ночь, ухаживал за ней, как мог, и проявлял столько нежности, сколько, видимо, никогда не выпадало на долю его законной супруги Увидев, что она мертва, он принялся рыдать, кататься по полу и ломать нехитрую мебель. Вернувшегося из города Авлана он чуть не убил, наконец появились свитские кавалеры, принц немного успокоился, велел забрать тело Катерины и похоронить в фамильном склепе Авлану он выслал сто червонцев.

Мальчика долго не могли найти, но все же нашли сеньор поднял на ноги всех. Его взяли, он молча отбивался. Пришлось связать его и так отвезти в замок.

Девочка, носившая королевский горностай, предложила ему свою дружбу. Он совсем не знал этой девочки, знал только, что она существует. А откуда она знала о нем? Кто научил ее?

Впрочем, он сразу понял кто: герцог Фьял. Что ж, тем лучше.

— Королевская дружба всегда драгоценный дар, — сказал он. — Я не стану говорить, что дружба именно Вашего Величества драгоценна мне вдвойне и втройне, таким словам Ваше Величество вправе не поверить Но я скажу, что постараюсь быть Вашему Величеству хорошим другом.

Жанна вздохнула Ей стало совсем легко с этим человеком.

— Вот и славно, принц… Мне говорил о вас герцог Матвей.

— Герцог Фьял был достойнейшим мужем, — сказал Вильбуа.

— Так вот, принц, — Жанна перешла на деловой тон, — здесь лежат некоторые указы короля Карла, я прочла их. По-моему, их надо оставить в силе. Как это делается?

— Ваше Величество, их надо будет формально подтвердить перед Советом вельмож и перед Королевским советом.

— Итак, это будет нашим первым делом. Затем приведем к присяге министров. Пишите, принц… Ах нет, нужен секретарь…

Она потянулась к звонку. Вильбуа улыбнулся.

— Секретарь есть пара ненужных ушей и один ненадежный язык, так выражался король Карл.

— Ах, вот как.

Жанна без всяких околичностей подала принцу лист бумаги.

— Может быть, король Карл устроил бы сначала присягу, а потом уже подтверждение указов? — спросила она лукаво.

— Ваше Величество вправе рассудить об этом единолично, — ответил Вильбуа.

— Благодарю вас. Присяга потом, сначала надо решить кто достоин быть моим министром… Сеньоры еще здесь, надо думать? Мы соберем их и объявим им нашу волю… А скажите, принц… дворяне надеются на перемены?

— Да, Ваше Величество, они надеются на возврат к старому.

— Возвращаться к старому нельзя, — решительно сказала девушка. — Придется рассеять их надежды, но я не вижу иного выхода. А вы, принц?

— Ваше Величество, я прежде всего человек, а потом уже дворянин.

Отец, сиятельный принц Отена, дал мальчику новое имя. Его теперь следовало звать Карл, в честь здравствующего короля.

В один миг исчез маленький забитый звереныш Эран Флат, которого травили и изнуряли работой. В один миг возник наследник великого сеньора Отена, юный принц Карл Вильбуа.

Но эта операция была произведена над одним и тем же телом. Первую душу из него вырвали, другую впихнули на ее место, и там она лежала, как чужеродный комок, среди кровавых обрывков старой.

Сеньор-отец проявил необыкновенный для него такт Он не мозолил глаза ребенку на первых порах. Мальчика окружили умные наставники-гуманисты, которые вели с ним беседы о мире и человеке, царе этого мира. Исподволь его научили читать и писать; хорошие манеры были до времени отставлены. Чтение заставляло его уединяться; ему не мешали. Открыв для себя царство разума, он ушел в него.

Библия была проглочена им, до того как ему успели объяснить, что это священная книга, написанная пророками и иными Боговдохновенными лицами. Он смотрел на нее любопытными глазами ребенка, а не слепым взглядом верующего. Для него Библия навсегда осталась собранием легенд и древних историй, иногда захватывающих, иногда скучноватых, а порою и смешных. Некоторые отрывки были ему знакомы: их часто бормотала мать.

Когда дворцовые духовники толковали ему, как следует воспринимать Священное Писание, девятилетний мальчик, глядя в пол, кивал и соглашался но на уме у него было свое.

Он долго не мог примириться с новой жизнью. Правда, о побеге он не думал: бежать было некуда, и его держали книги, они были прочнее стен. К сеньору он выказывал почтение, от ласк его не уклонялся, но принимал их без радости. Через полгода жизни в замке сеньор сказал, чтобы мальчик называл его «отец». Мальчик ответил: «Хорошо», — и с той поры твердо исполнял желание сеньора, что в первые месяцы было совсем нелегко.

Сеньор заметил ему, что он слишком нежничает со слугами: «Это низкорожденные холопы, сын мой; они любят голос суровый и суровую руку, им битье только на пользу». Мальчик едва не возразил, что на вид они — люди ничуть не хуже его самого, но сдержался и ответил только:

— Хорошо, отец.

Но он никогда не бил слуг. Ничто не могло изгладить из его сердца память о прежней жизни, когда его били все, кому только было не лень.

Он с увлечением занимался языками. К десяти годам он свободно читал по-латыни, по-гречески и по-французски. Вокабулы и грамматические тонкости радовали его. Они помогали ему уйти от разорванности души.

Как-то, вернувшись из столицы, отец сказал ему:

— Сын мой, не собираешься ли ты стать писакой или попом? Черт возьми, ты дворянин. Хватит с тебя науки Ты должен скакать верхом, ездить на охоту. Я научу тебя владеть оружием. А книги вели бросить в печку.

— Хорошо, отец, — ответил сын.

Книги он не бросил в печку, а надежно спрятал, и теперь чтение доставляло ему еще большее удовольствие, ибо в нем была сладость запретного плода. Отец научил его фехтовать, стрелять из мушкета, ездить верхом. Сын преуспел и в этом.

Однажды, когда мальчику было тринадцать лет, сеньор повез его на охоту. Протаскавшись целый день по лесам и холмам, они возвращались в замок во главе своей свиты. Сын был весел и оживленно беседовал с отцом о подробностях дня. Тогда отец решил сделать опасный опыт: он поехал через деревню, где мальчик жил своей первой жизнью.

Были сумерки, когда они проезжали по главной улице. Крестьяне кланялись им до земли. Сеньор, небрежно отвечая на поклоны, напряженно следил за лицом сына. А тот, держа хлыстик у края шляпы, в знак приветствия народу, продолжал непринужденно болтать, и улыбка на его румяном от скачки лице была лучезарна, как и прежде.

Сеньор был в восторге — мальчик забыл прошлую жизнь. Но он видел только лицо мальчика, а не его сердце.

Это был пробный шар с его стороны. Он пустил его наугад и не промахнулся.

— Я очень рада слышать это от вас, принц, — живо сказала королева. — Можете мне поверить. А скажите: в высшем кругу есть еще дворяне, видящие в себе прежде всего людей?

Вильбуа улыбнулся.

— Прежде всего, это, конечно, Андрей Ренар, граф Мана… но у него дворянство не природное, а нажитое, так что его понять нетрудно… Бразил Альтисора, граф Менгрэ… правда, он не пэр… Ах, Боже мой! Лодевис Гроненальдо, сиятельный принц Каршандара! Ессе homo[14]! Как я мог его забыть!

— А герцог Марвы?

Вильбуа мгновенно посерьезнел.

— Нет, — сказал он.

Жанна ждала, что он что-нибудь добавит, она даже приоткрыла рот. Но он молчал.

— Но мы оставим его… первым министром двора?

— Ваше Величество, выслушайте его самого. У короля Карла он был превосходным министром.

— Ну хорошо, — сказала она. — Я выслушаю его. Вы же будете государственным секретарем… а также моим другом, так? Мы подтверждаем указы короля Карла, мм… нужна ведь тронная речь?

— Да, Ваше Величество.

— Это я очень кстати вспомнила… — Жанна сделала пометку. — Затем мы приводим к присяге министров… Послушайте, принц, как нам быть с сеньорами? Это многочисленная толпа… Я побаиваюсь их…

Он не боялся никого и ничего, ибо знал, что ему нечего бояться в себе самом. Он был закован крепкой броней.

Это отразилось в его поведении, манере говорить. Сеньор заметил это и одобрительно сказал:

— Браво, сын мой, теперь я узнаю себя в тебе.

Сын молча поклонился, что, однако, понравилось сеньору еще больше.

Он знал, что простые, бесхитростные радости ему заказаны. Его ждал двор короля. Приближался срок его совершеннолетия — в этот день его представят самодержцу.

В семнадцать лет это был стройный, крепкий юноша. При одном взгляде на него сразу же хотелось сказать: благородная внешность. Его жизненные принципы к тому времени сложились и затвердели. Воспоминание о прежней жизни не стерлось — оно было оковано прочной оболочкой. Это было прошлое. В настоящем он был наследником Отена, в будущем — сеньором Отена, и он был вполне уверен в своих силах.

Наконец настал день, когда юный принц Карл Вильбуа, наследник Отена, приехал с отцом в Толет. Аскалер сиял огнями: королю представляли сына первейшего вельможи. Такие события обставлялись с большой помпой. Толпа придворных судачила вполголоса. Никто не знал толком истории юного принца. Официально было известно, что он сын второй жены сеньора, правда, умершей до венчания, но дворянки из лучшего отенского дома. Владетель Отена выпустил в свет пространную декларацию, составленную щедро оплаченными духовниками и юристами, где велеречиво говорилось о неисповедимых путях Господних, о пагубных заблуждениях сеньора, не озаботившегося вовремя скрепить брак; сеньор каялся, призывал Господа и тому подобное.

Сын читал эту бумагу. Имени матери там вообще не было.

Король восседал на троне, окруженный сеньорами. Люди поплоше стояли по стенам залы, оставив посередине свободную блестящую дорожку. Принц Отена сказал:

— Ныне представляю Вашему Величеству сына своего, принца Карла, наименованного так в вашу честь, государь. Соблаговолите принять его и отнеситесь к нему так, как будет Вашему Величеству угодно.

Фанфары заиграли призыв. Король тоже читал отенскую декларацию, и она не убедила его, как и других. Тем интереснее было увидеть: каков он, этот наследник Отена?

Двери раскрылись, и стройный рослый юноша в белом парадном костюме ступил на освещенную дорожку. Ему надо было пройти до трона сто шагов. Король и все напряженно изучали его. Это был подлинный дворянин, хоть лопни, по всему — осанке, походке, выражению лица. Придворные остряки, у которых на языках уже вертелось словцо «бастард Отенский», — сочли за благо проглотить это словцо. Он не был бастардом — вот и все. Он был похож на отца, но черты его были светлее и благороднее. За ним несли золотую цепь принцев Отена.

Королю он понравился с первого взгляда.

— Очень славный мальчик, — шепнул он герцогу Фьял.

Перед троном юноша сделал поклон. Кардинал Мури вышел к нему с Библией. Преклонив колено, он положил левую руку на святую книгу, а правую поднял в воздух.

— Именем предков, именем благородной крови, именем Господа нашего, — произнес он, — клянусь служить всеми силами сердца, ума и рук своих Вашему Величеству, единодержавному монарху Великой Виргинии и острова Ре, царю Польскому и князю Богемскому, а также законным наследникам Вашего Величества. Клянусь не преступать этой моей клятвы, покуда бьется сердце, ясен ум и тверды руки. Я, Карл Вильбуа, принц Отена, сказал это.

Под звуки гимна король сошел с трона, поднял юношу и надел на него золотую цепь.

— Им нужна золотая цепь, Ваше Величество. Железную они будут грызть, а золотой будут гордиться. Между тем она вяжет не хуже железной.

— Но это будет дорого… — задумчиво возразила девушка. — Нам не хватит золота на всех…

— Ваше Величество, я выразился фигурально. Цепь должна быть золотая только с виду… Ее нужно позолотить.

— А! Позолоченная цепь — это хорошо! А как это сделать?

— Для начала, Ваше Величество, можете дать несколько обещаний в своей тронной речи. Обещания ничего не стоят, но высоко ценятся… Но, конечно, — добавил он, — не следует обещать ничего заведомо невыполнимого.

— Спасибо, принц, я так и сделаю…

Жанна замялась. Ей надо было поделиться с Вильбуа своим проектом, но она боялась, что он сочтет его детским, наивным и отвергнет. Сердясь на свою робость, она заговорила резко, словно заранее отводя возможные возражения:

— Я полагаю, что мне известны события последних ста лет, и думаю, что для ублаготворения дворянства нужен какой-то широкий жест. Необходимо дать им понять, что старые распри забыты навсегда. В общем, нужно даровать амнистию герцогу Фраму, вернуть ему титул герцога Кайфолии и все привилегии пэра…

Она смолкла, выжидательно глядя на принца. Он ничего не сказал, но она сразу поняла, что ему этот проект не нравится. И, странное дело, это не вызвало у нее возражения. Напротив, было только доверие к этому человеку.

— Вы думаете, на это даже не стоит намекать в тронной речи?

— Думаю, что не стоит, Ваше Величество, с этим надо подождать. Конечно, положение его надо так или иначе изменить… все этого ждут… Я бы советовал Вашему Величеству снять с него полицейский надзор и дать ему свободу передвижения, вплоть до выезда за границу. Как внешний враг он будет менее опасен…

— Что же, это уже возможность проявить милосердие. Но, принц, почему вы не даете мне проявить его со всей моей королевской щедростью?

Вильбуа уловил ее тон и ласково улыбнулся:

— Ваше Величество, щедрость хороша в меру… Иначе господа только и будут делать, что смотреть вам в рот… — Голос его стал жестким. — Боюсь, что старые распри не забыты.

Старые распри напомнили о себе. Был раскрыт зловещий заговор против короны. Это было на третий год его жизни в столице, где он делил время между дворцом и Университетом. Король готовился идти на Венгрию, но отложил поход. Внезапно были арестованы многие пэры Карл Вильбуа, тревожась за отца, пытался проникнуть к королю, но безуспешно. Даже государственного секретаря, герцога Фьял, невозможно было добиться. Через месяц ужасных тревог и волнений наконец его призвали к королю. Он явился. Король обнял его и сказал: — Я всегда доверял принцам Отена, они своих клятв не нарушают. Тебя давно пора наградить, но ты не заслужил еще награды. Я дам тебе эту возможность. Собирайся, поедешь со мной.

Юный принц отправился с королем в Венгрию, где на практике постиг науку войны. При коронации в Буде он стоял по левую сторону трона и принял из рук императора Венгрии рыцарский крест и белый шарф ордена Святого Духа.

Когда он вернулся в Толет, ему показали в Аскалере молодого человека, двумя-тремя годами старше его. У незнакомца были каштановые волосы и смазливое хитрое лицо. Это был новый герцог Марвы.

Через год скончался старый принц. Под конец жизни он ударился в религию, бросил свои донжуанские привычки, да и «право сеньора» было отменено. Он очень любил сына, писал ему нежные письма, гордился его успехами. Сын отвечал ему аккуратно и вполне искренно.

В завещании стояло:

«Похоронить меня рядом с Катериной, принцессой Отена»

Карл Вильбуа прочел эти слова. Воля сеньора была выполнена. По окончании обряда ночью он прошел в склеп, где лежали отец и мать, и пробыл там до утра, чтобы никто не видел, как он плачет.

В замке Эй была смерть. Жизнь была в Толете. И он уехал в Толет с тем, чтобы больше сюда не возвращаться.

Аудиенция продолжалась полчаса. Им обоим казалось, что прошло гораздо больше времени.

Жанна передала принцу связку бумаг.

— Вот они, — сказала она. — Всецело надеюсь на вас, принц, вы ведь сделаете это быстро? Тронная речь послезавтра… Мы составим ее вместе, не правда ли? Я была очень рада, что вы не отвергли моей дружбы, поверьте мне. Сегодня я приму Лианкара и Гроненальдо, как вы советуете…

Государственный секретарь поцеловал руку королевы и удалился. Связка бумаг, которую он уносил с собой, означала огромное доверие: это были неизданные стихи Ланьеля. Они нашлись на самом дне ларчика. В память о своем наставнике Жанна решила как можно скорее напечатать их.

Глава V

ГОСПОДА

Motto:

Любой из них — предатель и жиган

Песнь о Роланде

Прически были самых немыслимых расцветок, зеленые, аквамариновые, красные, синие, фиолетовые Впрочем, таково было впечатление, создаваемое яркими лучами солнца, проходящими через многоцветные витражи Рыцарского зала в замке Мирион.

Поклон был закончен, и пестрые отпечатки витражей легли на лица. Жесткое лицо принца Кейлембара стало темно-оливковым. Принц Кейлембар, славный вояка, герой венгерского похода, сын изменника или только подозреваемого в измене, во всяком случае сын казненного по обвинению в измене. Очень может быть, что отец его и впрямь пострадал без вины, очень может быть. Но он был казнен как изменник, этот факт неоспорим. Рядом с ним стоит баронет Гразьенский, весь красный, и молодой Респиги, жалованный графом в те несколько дней, когда принц Александр примерял к своей руке царский скипетр. Отец, старый барон Респиги, желто-зеленый, то ли от цветных стекол, то ли от зависти и злобы на сына, помещается сзади. Он бежал с сынком из Вероны, надеясь, что король Карл оценит его готовность к услугам, но опоздал, и теперь наглый мальчишка обошел его, и вряд ли есть надежда, что Фортуна покажет ему свое лицо. Вот кому повезло — этому мексиканскому barbudo[15], генералу Викторино Уэрте, беглецу из Нового Света: король Карл за его бранные подвиги пожаловал его титулом и землями графа Вимори, он пэр Виргинии… Герцог Правон и Олсан, судя по всему, человек слабый и безвольный, стоит, уставившись в пол; у него синеватое лицо с большим лбом, узкие кисти рук. За его спиной толпятся его графы — знатный сеньор. Следующий — Герман Викремасинг, из немцев, «честная шпага», маршал Виргинии, маркиз Эмезы за свои доблести Его не любят, но ведь и Уэрту не любят, не за что любить и семейку Респиги. Да и не их одних. Таких, как они, много осталось после короля Карла, который сильно попортил заповедную дворянскую рощу, насадив свои, новые деревья. Кучкой стоят вассалы принца Отенского. Альтисора. У него хорошее лицо. Этакий Райнеке Фукс, только добрый. А вот принц Каршандара, ессе homo. Прав был Вильбуа. Лицо у него цвета морской воды, это совсем не идет ему, черт бы побрал эти варварские стекла.

Впереди всех стоит герцог Марвы, как всегда, в черном бархате с красным, впрочем, нет, сейчас не красным, а многоцветным, непонятно каким, отливом.

И весь он непонятный, этот герцог Марвы.

Она выслушала его, как советовал ей Вильбуа, она предложила ему и дальше исполнять должность первого министра двора. Она неотрывно смотрела ему в глаза, и он честно и прямо смотрел ей в глаза, он прекрасным голосом говорил прекрасные слова. И он был образцом придворного, даже слишком безупречным образцом; Жанна должна была бы уже привыкнуть к нему, она была в его обществе больше, чем в чьем-либо другом, с тех пор как стала королевой — он был ее ангелом-хранителем, ее верным другом. Но вот не тянуло ее предложить ему свою дружбу, как она с первых же слов предложила Вильбуа. И не из-за того, что она прочла о нем в тетрадях. Нет, и раньше, еще не зная истории его возвышения, она не стала бы…

Жанна, во всем великолепии, восседала на троне, деревянно выпрямив спину. Ее камергеры, граф Эрли и барон Графалья, расправили складки ее порфиры, подали ей скипетр и державу. Широко разложив руки на подлокотниках, приняв клейноды[16], Жанна почувствовала себя совсем куклой. Что ж, так, пожалуй, легче.

— Господа сеньоры и чины соблаговолят сесть, — произнесла она кукольным голосом.

По стенам двусветного зала стояли бархатные скамьи. Возникло замешательство: вассалам, вообще-то, надлежало стоять, но царское слово было сказано. Господа расселись. Вассалам досталась левая сторона — ближе к сердцу государыни. Жанна усмехнулась про себя.

Середина зала опустела. Говорить надо было в пространство.

Тронная речь была великим испытанием. С одной стороны, необходимо было строго продумать содержание: не слишком разочаровывать господ, но и не обнадеживать их чрезмерно. С другой стороны, не менее важна была и форма: ошибешься в букве — потеряешь последнее уважение. И без того маленькая девочка под бременем пышных королевских одеяний вряд ли способна вызвать благоговейный трепет. Поэтому приходилось для начала брать педантично выдержанной формой: девочка мала, но она королева.

Жанна трудилась, как муравей, вместе с Вильбуа и Эльвирой («Вот мой секретарь, не имеющий ни ушей, ни языка — я разумею, лишних», — представила ее Жанна). При второй встрече с принцем она чувствовала себя уже совсем спокойно. Перед ним можно было не скрывать своей неопытности. Перед ним она была не королева, а всего лишь ученица. И он перед ней был не слуга, но старший друг, опытный и искренний.

Они сочиняли и правили весь день. К вечеру текст был готов, Жанна прочла его. Все было на месте. Но ведь читать речь было нельзя, ее полагалось произносить. Жанна должна была предстать перед господами в «большом уборе» — в мантии, короне, со скипетром и державой в руках; не будут же камергеры держать свиток перед ее глазами! Королевский театр может быть мистерией, в крайнем случае трагедией, но не фарсом.

Вильбуа с темнотой уехал в Мирион, где назавтра долженствовал быть прием. Жанна, поужинав — что ела, что не ела, — помчалась вслед. Эльвира в карете непрерывно читала ей речь. В конце концов она заучила наизусть наиболее тонкие места, где нельзя было ошибиться даже в дыхании — чтобы сеньоры не поняли, упаси Господи, превратно. Все остальное она решила говорить близко к тексту. Спать она все равно не могла: с первыми лучами солнца побежала в зал, села на трон и «проверила впечатление». Принц похвалил ее способность менять голос: именно такой, тусклый, свинцовый, как бы не человеческий, нужен ей теперь. Басом она грохотать не может, голосок у нее тоненький, девичий, даже не женский еще, не щебетать же ей с престола! Жанна, обрадовавшись похвале принца, сказала, что, когда на нее наденут «всю амуницию», голос у нее будет «совсем каменный».

Тут пришлось спешно расходиться: Жанна еще не завтракала, ее надо было одеть, завить, напудрить, а времени оставалось в обрез: каких-то четыре часа. Тронная речь была назначена на самый полдень. Вильбуа тоже торопился — надо было доставить в Мирион кое-какие бумаги, кое-что уточнить, подправить и т. п. Курьеры и чиновники принца тут же забегали, как ошпаренные.

Все подошло своим чередом, приплыло по равномерной и безостановочной реке времени. Жанну одели, посадили на трон; господа сделали ей поклон, метя шляпами; ей дали скипетр и державу; ударила полуденная пушка, и Жанна начала говорить.

Вначале говорить в пустоту было легко: надо было привыкнуть к звуку собственного голоса, услышать самое себя, а это всегда легче, если не видишь устремленных на тебя многих глаз. К тому же сначала, как водится, шли общие фразы: глубоко скорбя… сочли мы за священный долг поднять рукой скипетр… благопопечением монаршей власти и благородных пэров существует… и прочая шелуха. Но затем, когда началась суть дела, невозможно было не видеть реакции слушателей. Жанна секунду колебалась: прилично ли венценосцу вертеть головой? «А, ну их всех!» Она немного повернула голову вправо и, чуть-чуть приподняв подбородок, стала смотреть на пэров сверху вниз:

— Особенно печалят нас отголоски распрей, потрясавших не столь много лет назад столпы государства Виргинского. Мы сожалеем о жизни многих лучших дворян и пэров, погибших за неправое дело, сознательно ли идя на него или будучи коварством вовлечены в злоехидные козни. Глаза наши не видят в сем благородном собрании сиятельного герцога Кайфолии…

Сеньоры отчетливо колыхнулись.

— …который, как нам известно, содержится под надзором в городе Дилионе. Побуждения, руководившие при подобном определении венценосным отцом нашим, нам неведомы, однако мы полагаем, что противно естеству заточать подозреваемого в опасном деянии человека на столь долгий срок в тюрьму, даже если тюрьма эта по своим размерам равна целому городу.

Не меняя положения рук, держащих атрибуты власти, она посмотрела влево, на вассалов, затем снова обратилась к сеньорам:

— Поэтому мы склоняемся к тому, чтобы даровать герцогу Кайфолии свободу выезжать за пределы города Дилиона и даже за пределы королевства, буде он того пожелает, ибо свобода человека, особенно же дворянина, для нас есть священное понятие…

Далее о свободе шли рассуждения философского порядка. Господа реагировали на них слабо. Явственнее всего на лицах проступали настороженность и ожидание. Что представляет собой эта девочка? Во всяком случае, держится она на редкость хорошо.

— Несомненно, что король Карл, отец наш, имел несколько иное представление о свободе, отчего проистекли многие печальные события. Нам надлежит решить, как совместными усилиями упрочить мир в среде благородного дворянства, и мы сделаем это. Тем не менее в деяниях короля Карла, как мы все это видим, немало было и разумного, вследствие чего, поелику государство в настоящее время далеко от потрясений, мы не будем стараться излишне резкими мерами сотрясать государственный механизм. Часы Виргинии идут и исправно показывают время, и мы приложим все силы к тому, чтобы усовершенствовать их, не останавливая без нужды.

Это был самый опасный момент: дать понять сеньорам, что все останется без изменений. Поняли они или нет? Лианкар, сидящий первым, смотрел на нее так, как всегда смотрит: точно видит ангела во плоти. Он даже и не слушает, он просто упивается звуками ее голоса. Жесткая маска Кейлембара неподвижна; лишь когда она упомянула о часах Виргинии, углы рта у маски чуть заметно дрогнули. Она готова была поклясться, что видела это. Остальных она не успела как следует рассмотреть.

Слава Богу, дальше было легче:

— Благородное дворянство виргинское может быть уверено, что мы думаем о благе его денно и нощно, и мы приложим все наши силы к тому, чтобы жизнь его под нашим скипетром была легкой, приятной и вольной Король Карл отнял у вас слишком много…

Снова дуновение прошло по лицам.

— …того, что по праву и закону должно быть вашим… Мы постараемся поправить дело и вернуть вам ваши привилегии в тех пределах, которые будут поставлены нам соображениями государственного блага. Сиятельный принц Отена огласит вам сегодня во всеуслышание те указы короля Карла, которые мы, впредь до окончательного решения, намерены оставить в силе. Под нашей рукой находится также купечество, горожане и черный народ, но вы, благородное дворянство, вы суть цвет страны, краса трона и опора монарха, и потому вы несомненно должны быть взысканы более всех других названных нами.

Проклятый Кейлембар, хоть бы глазом моргнул! Похоже, что он не верит ни единому слову. Герцог Марвы… впрочем, Бог с ним, с герцогом Марвы. Остальные сидят, как пни. Может, это так нужно?

— В частности, — чуть повысила голос Жанна, приближаясь к концу речи, — желаем мы отблагодарить некоторых наших дворян, отличившихся во время военных походов короля Карла. Смерть, не ведающая ни дня, ни часа, застигла его раньше, чем он успел выполнить свой долг благодарности. Но милость королевская непреложна и рано или поздно отметит достойнейших. Мы уверены, что эти награды послужат вам вдохновляющим знаком для новых подвигов во славу Великой Виргинии.

Немного более поспешно, чем следовало, Жанна закончила:

— Теперь же выслушайте, что скажет вам господин государственный секретарь, сиятельный принц Отена.

Последние фразы оставили во рту ее какой-то мерзкий привкус. Стоило ли, в самом деле, распинаться перед этими надутыми петухами! Надменно вскинув подбородок, она уставилась на цветную розетку над входом в зал. Вильбуа стал читать указы. Здесь были собраны только те, которые не имели касательства до дворян. Антидворянские декреты решено было обнародовать позднее: показать кнут и сразу же пряник.

Жанна, утомленная напряжением речи, отдыхала, не слыша даже, как Вильбуа кончил читать и стал вызывать пэров. Лианкар, встав первым, произнес небольшую, но превосходную речь, очень умно обосновал справедливость всех действий юной королевы и в заключение пропел изящный дифирамб Юная королева слушала его вполуха. Зато когда Вильбуа вызвал Кейлембара, она вздрогнула и насторожилась. Кейлембар встал. Жанна с трудом удержалась, чтобы не повернуться к нему.

— Воля монарха есть закон, — сказал Кейлембар. Голос у него был жесткий, как и лицо. — Король Карл, отец Вашего Величества, возвел этот закон в непререкаемый абсолют, и это было хорошо. Ваше Величество, желая сойти со своих высот до нас, грешных, и управлять, опираясь на нас, но отнюдь нас не попирая, сделаете еще лучше. — Тут он поклонился, черт его возьми, как положено. Жанна почувствовала это всей кожей. — Дворяне будут с благодарностью и рвением служить Вашему Величеству.

Остальных Жанна снова слушала рассеянно. Речь Кейлембара чем-то ей не понравилась, и она повторяла ее про себя, слово за словом. Где же намек, где скрытая угроза? Она не находила их. В конце концов она бросила это бесполезное занятие, приписав свои страхи усталости и напряжению.

Слава тебе Господи, конец. Господа крутили шляпами, пока королева сходила с трона. Выйдя из зала, Жанна тут же попросила камергеров снять с нее порфиру и отослала их. Она положила на стол клейноды, сняла корону (прическа тут же рассыпалась) и несколько времени стояла неподвижно. Руки были как не свои, от плеч, до кончиков пальцев, словно она копала землю или ворошила сено. В двери заглянула Эльвира и, увидев, что Жанна одна, кинулась ей на шею:

— Поздравляю тебя, солнышко! Ты была великолепна, я подглядывала в щелку… Будь уверена, на троне сидела настоящая королева, мне самой страшно было… Устала, душенька моя?

— Как последняя батрачка… — Жанна тихонько улыбалась. — Перестань меня целовать, ты слижешь всю краску и пудру… Помыться бы поскорей…

— А я тоже не теряла времени, — торопливо сообщала Эльвира, пока они шли по пустой галерее к государевым покоям. — Пересмотрела дворцовые штаты, выбрала тебе пятерых фрейлин… для начала… Славные девушки, умненькие…

— Хорошо, я посмотрю на них вечером… Ты у меня молодчина… А что, у короля был большой штат?

— Сказать страшно! Сто восемьдесят одних благородных: пажи, статс-дамы, всякие придворные чины… это не считая лакеев, поваров, кучеров…

— Кормить такую ораву! — Они вошли в государевы покои, и Жанна прямо-таки упала на кушетку. — Надо сократить вдвое…

— Невозможно! — всплеснула руками Эльвира. — Хотя бы на первых порах надо оставить все как есть!.. Кроме того, смею заметить Вашему Величеству, взоры венценосца не должны опускаться до столь низменных предметов, как пажи и лакеи… Они устремлены в высоты…

— Хорошо, Эльвира, ты убедила меня… помоги мне, рук до сих пор не поднять…

С помощью Эльвиры Жанна принялась выпутываться из «большого убора». Эльвира сказала ей официально:

— Камер-фрейлины, девицы из лучших домов, назначенные блюсти одевание и умывание Вашего Величества, ожидают в соседней комнате надлежащих приказаний.

— Пусть посидят. — Жанна, сбрасывая на ходу рубашку, пошла в ванную. — Скажи им построже, Эльвира, чтоб не болтали.

С наслаждением погрузившись в прохладную воду, она закрыла глаза. Улыбка набежала на ее губы, когда она услышала, как Эльвира строгим голосом выговаривает:

— Барышни камер-фрейлины, Ее Величество желают одеваться и умываться самолично. Сидите здесь, покуда я вас не отпущу, да смотрите, остерегитесь болтать в городе или ином месте, что Ее Величество обходятся без ваших услуг. Рискуете вашими головками, барышни.

В последующие дни Жанна усердно работала. Надо было как следует позолотить пилюлю, которую предстояло проглотить господам в виде антидворянских декретов короля Карла. Герцог Марвы был незаменим. Он всегда оказывался тут, когда нужна была его помощь, и советы его всегда были превосходны. Это каждый раз удостоверял Вильбуа: «Разумно, Ваше Величество».

Делили букет высших должностей. Жанну особенно интересовало, какую должность имел в последнее время Кейлембар, — оказалось, что никакой. Она почему-то почувствовала облегчение. Ей не хотелось давать ему никакой должности, и было прекрасно, что ей не надо ничего отнимать у него. «Может быть, мы дадим ему наместничество в провинциях?» — спросила она, надеясь на отрицательный ответ, и получила его: Лианкар чрезвычайно убедительно объяснил ей, что в Буде сидит Викремасинг, что он там на месте; Кейлембар — отличный военачальник, но войны теперь нет… И снова Вильбуа удостоверил: «Разумно, Ваше Величество».

Затем были отец и сын Респиги, вернее, один сын Респиги, об отце и речи не заходило: именно сын возглавлял италийскую армию. И снова Лианкар объяснил, что король Карл собирался послать Кейлембара, но принц Александр своей волей назначил молодого Респиги, что было неразумно, ибо посылать в поход на Италию итальянца… И снова Вильбуа удостоверил: «Разумно, Ваше Величество».

Сакраментальные указы были наконец обнародованы. В тот же день Альтисора, граф Менгрэ, и Рифольяр, граф Горманнэ, были пожалованы званием пэров, оба Респиги получили ордена Святого Духа, а Кейлембару был пожалован высший орден — звезда Святой Девы. Церемонию «раздачи кнутов и пряников» вели Вильбуа и Лианкар; Жанна сказалась больной и отсутствовала. На самом деле она струсила, и ей было ужасно стыдно.

На другой день она нетерпеливо спросила Вильбуа:

— Ну, принц, как прошло вчерашнее?

— Хорошо, Ваше Величество. Награды возымели должное действие.

— Господа собираются ехать по домам? Досадно, что я так и не узнала их мыслей… — Жанна говорила резко, все еще сердясь на себя. — Принц, нельзя ли как-нибудь поговорить с ними? Просто так, по-человечески…

Вильбуа улыбнулся.

— Ваше Величество, это возможно только где-нибудь в Утопии… Впрочем, я имею некоторый план. Если вы помните, Ваше Величество, на днях мы восхищались китайским сервизом, который преподнесен Вашему Величеству венгерским господарем князем Рогоци…

— Да, помню, что же дальше?

— К тому еще прислано им сто фунтов кофейного зерна из Кубы, что в Вест-Индии. Можно пригласить господ и употчевать их сим редкостным напитком. Я слышал, Ваше Величество, что этот напиток, не вызывая опьянения, располагает к откровенности…

— Прекрасно придумано, принц! — Жанна даже захлопала в ладоши. — Устроим интимный вечер… Вы передадите приглашения?

Господам объявили, что вечер будет неофициальный, поэтому парадных костюмов не нужно, соблаговолите одеться легко. И представьте себе, что вы званы не к королеве, но просто к молодой даме, вашей знакомой которую вы, однако, безмерно уважаете.

Господа нарядились, как было велено, обнаружив при этом свой вкус или отсутствие такового. Лианкара невозможно было перещеголять в изяществе и элегантности, поэтому генерал Викторино Уэрта, граф Вимори, попытался побить его хотя бы роскошью. Кейлембар оделся в темный блестящий атлас и, хотя было сказано, что вечер будет неофициальный, все же надел орденские знаки Святой Девы. Он был опытен в искусстве придворной жизни.

В шесть часов они собрались в малой гостиной Аскалера. Окна были раскрыты, но занавеси плотного шелка спущены. Горело несколько свечей; в них не было нужды, но они создавали приятный желтоватый колорит Это был вечер в золотистых тонах.

Хозяйка появилась в две минуты седьмого, в сопровождении Эльвиры и своих пяти фрейлин. Она была в простом платье желтого шелка, под которым отчетливо рисовались ее острые девичьи груди. Никаких воланов, кружев и прочих излишеств; платье украшали только две розы, приколотые у правой ключицы, — желтая и белая.

Сеньоры, не успев разинуть рты от восхищения — это всегда успеется, — поклонились малым поклоном. Фрейлины сделали реверанс, королева тоже чуть присела.

— Добрый вечер, господа, — пропела она ангельским голоском. — Вы видите, моего церемониймейстера здесь нет, поэтому будьте без церемоний.

Лианкар первым нашелся, как быть без церемоний. Он галантно подскочил к королеве:

— Прелестная хозяйка, пожалуйте ручку. — Жанна протянула ему руку, он нежно поцеловал ее. Вслед за ним потянулись прочие, в том числе дамы. Когда ручка была поцелована, Жанна пригласила всех в столовую палату. Там блистал китайский сервиз.

— Я рассажу вас сама, — захлопотала она. — Сюда а вы сюда, граф… А вы, синьора, вместе с супругом… Девицы! Эльвира, Лаура, Эмелинда! Помогите гостям! Маршал, у вас очаровательная дочь… Сегодня она сама будет прислуживать своему герою-отцу… А вы сюда, пожалуйста…

Наконец она обернулась к Кейлембару.

— Я должна извиниться перед вами, — сказала она, изо всех сил глядя ему в глаза. — Давеча я была нездорова и не смогла своими руками возложить на вас орден…

Кейлембар сделал улыбку — так мог бы улыбаться рыцарский доспех:

— Я от души извиняю синьору хозяйку…

— Я очень рада! — торопливо сказала Жанна. — Видит Бог, вы заслужили свою награду (хотя Бог и видел, что Жанна решительно не знает, чем он ее заслужил)… Мне очень приятно, что вы не пренебрегли ею… Не уходите, вы будете сидеть рядом со мной…

Наконец все расселись. Между фруктовых ваз и тортов на столе торчали длинные бутылки токайского, также подношение князя Рогоци. Девицы налили в золотые фужеры. Жанна сказала:

— Право же, господа, я велю построить в Аскалере круглый зал и поставлю там круглый стол, как было у короля Артура в Британии. Но представьте себе уже сейчас, что этот стол круглый и что здесь все равны.

— За здоровье нашей хозяйки! — провозгласил Лианкар.

— Ура! — по-солдатски рявкнул генерал Викторино Уэрта.

Кофе был разлит по чашкам небесными ручками самой королевы. Почти никто из гостей не пробовал раньше этого диковинного напитка. Жанна вела себя как примерная хозяйка: тому подкладывала в чашку ломтик цитрона или апельсина, тому советовала положить сахару, призывала не стесняться, и т. д. Понемногу распробовали. Понравилось. (Иначе и быть не могло.) Жанна предложила тост за милых гостей, и беседа за столом оживилась.

— Грешно губить столь прекрасные летние дни в стенах душного города, — говорила Жанна. — Я хотела бы поехать к себе, в замок Л'Ориналь… А что, господа, не остаться ли мне там насовсем?.. Стала бы я просто маркиза Л'Ориналь, зажила бы тихо, никого не утесняя…

— Как можно! — возопили господа в один голос. — Мы всегда будем верны нашей королеве…

— Королевы здесь нет, — улыбнулась Жанна, — вы забыли.

— Так, синьора хозяйка! — воскликнул Лианкар. — Здесь нет царей и слуг. В этом благородном обществе царят молодость и красота. Предлагаю тост во славу красоты, во славу чистых, только что распустившихся цветов!

Сравнение было чересчур прозрачно; тем не менее мужчины, перед тем как выпить, поклонились не только королеве, но и всем присутствующим дамам, не исключая фрейлин.

— Позвольте ваши чашки, господа. — Разливая дымящийся кофе, Жанна вздохнула: — Я чрезвычайно опечалена тем, что среди нас нет сегодня сеньора Кайфолии… Ведь он получил свободу?

— Да, синьора, — ответил Вильбуа, — гонец был послан сразу.

— Я ждала его… Что могло его задержать?

— Он сильно болен, синьора хозяйка, — поклонился баронет Гразьенский. — Ипохондрическое расстройство… Его чрезвычайно угнетало недоверие короля Карла, синьора хозяйка…

— Какая жалость… Принц, — обернулась она к Кейлембару, — вы не могли бы навестить его по пути домой?

— Воля синьоры хозяйки для меня закон, — ответил Кейлембар, — тем более что это по дороге.

Заехать «по дороге» в Дилион, едучи из Толета в Граан, значило сделать изрядный крюк. Вильбуа мельком посмотрел на Кейлембара, но промолчал.

— Прошу слова у синьоры хозяйки.

Это был голос Альтисоры, графа Менгрэ. Господа поджали губы. Делать было нечего. За этим столом все равны, приходилось терпеть этого выскочку.

— Говорите, граф, мы слушаем.

— Вы мне разрешите даже быть дерзким?

Ого! Интерес общества был привлечен. Быть может, этот маленький граф претендует на роль шута, если больше нечем взять?

Жанна улыбнулась:

— Вы хотите быть дерзким — почему бы и нет?

Кейлембар уже несколько раз ловил себя на том, что он смотрит на нежную персиковую щеку хозяйки, на ее блестящее шелком, еще слегка угловатое плечо. Очарование этого не вполне расцветшего бутона действовало и на него. Сат-тана, как победно рисуются соски ее грудей, кажется, под этим тонким шелком нет даже рубашки… Он прикусил губу и стал смотреть на Альтисору.

— Синьора хозяйка, — начал тот, — я глубочайше признателен вам за те милости, которыми вы осыпали меня. Не знаю, чем я заслужил их, но приложу все силы рук, ума и сердца, чтобы быть достойным слугой столь достойнейшей государыни…

— Если это называется дерзость, то как же тогда называется лесть? — сказала Жанна под горячее одобрение господ.

— Синьора, дерзость моя вот в чем Когда я ехал к вам, как подобает пэру, с присвоенным мне стягом, то мой неловкий знаменщик, чтоб ему пропасть, выкупал мой стяг в луже, склоняя его до земли перед королевским стягом замка Мирион… И, представьте, синьора, какое-то наглое мужичье смеялось…

Графиня Альтисора побелела, как мел. Общество слушало с огромным интересом. Жанна покосилась на Вильбуа — у того в глазах промелькнул маленький-маленький чертик, но лицо было неподвижно. Она начала догадываться.

— Это ужасно, что вы рассказываете. Вам действительно очень не повезло. Но чем я могу помочь вам? — не понимаю…

— Любезный брат, — вступил Гроненальдо, — вы и впрямь слишком дерзки. Но вас можно извинить: вы еще новичок. Надо вам знать, что привилегии пэра велики, но они не безгранично велики. Вот мне на днях сделали новую парадную шляпу, — обратился он к обществу, — просто чудо шляпа, снимать не хочется. Однако снимаешь, когда находишься в стенах дворца, что же делать…

— Ее можно посмотреть? — спросила Жанна.

— Да вот она, синьора хозяйка. — Гроненальдо, как фокусник, выудил шляпу откуда-то из-под стула.

— Наденьте ее… А что? Действительно, очень красиво и изящно… Господа! А что, если вы все наденете шляпы?

Произошло небольшое движение. Господа увенчали себя головными уборами, и все смотрели на королеву. Вид у них был довольно глупый.

Жанна задумчиво оглядела их.

— Мне нравится… Знаете что, можете не снимать…

Намек был понят, и перья заколыхались, выражая признательность. Жанна подняла руку:

— Но мы совсем забыли про бедного графа. Скажите, граф, что изображено на вашем стяге?

— Рысь, синьора хозяйка.

— О, рысь! Я понимаю вас. Рыси отнюдь не пристало пачкать в грязи свои благородные лапы. Можете быть уверены, что впредь этого не будет. Я прощаю вам вашу дерзость, а вы, господа, должны благодарить графа — говорил он от себя, но за всех вас. Поэтому да здравствует дерзость! Предлагаю тост за дерзость!

Встав со своих мест, сеньоры громогласно крикнули:

— Жизнь! Жизнь! Жизнь!

Когда гости прощались, Жанна попросила Вильбуа и Гроненальдо задержаться.

— Это было подстроено нарочно, господа?

— До известной степени, — ответил Гроненальдо — Все зависело от Вашего Величества… а вы просто блестяще провели свою роль…

— Благодарю за комплимент, хотя и не вполне заслуживаю его. Я прочла подсказку в глазах принца Отена.

— Ваше Величество, я ровно ничего не знал… Просто мне было смешно…

— Господин государственный секретарь, приказываю вам перестать дурачить свою королеву хотя бы сейчас? — Жанна вся искрилась от оживления. — Нет, но до чего же удачно вышло…

— О да, Ваше Величество, прекрасный вечер… Господа получили целых два подарка, да каких…

— Я также благодарю вас, и графа также, передайте ему… Это было прекрасно разыграно. Указы о стягах и шляпах подготовьте, пожалуйста, завтра же… Добрых снов, господа.

Как оказалось, королевский театр иногда мог быть и фарсом.

Глава VI

ГОРОД

Motto. Смотри, вот громадный город, который вселенная сделала средоточием своих сокровищ.

Легенда об Уленшпигеле

Толет просыпался Первые лучи солнца озаряли только облачка, плывущие над ним, и не коснулись даже верхушек самых высоких шпилей — но жизнь уже началась и на улицах, ведущих к рынкам, и на реке, где через подъемный мост у замка Мирион пропускали барки с грузами. Приходилось торопиться: в следующий раз мост разведут только вечером, перед сигналом к тушению огней.

В четыре часа утра все четырнадцать ворот города раскрылись, и возы с припасами въехали на улицы. Везли мясо, рыбу, молоко, ранние овощи. Эти последние прибывали издалека, из Отена; хозяева возов с удовольствием подсчитывали ожидаемую выручку. Одновременно с воротами раскрылись боны на Влатре — теперь в город можно было попасть и водным путем.

Если бы доктор Фауст, путешествовавший по воздуху над многими странами в тайной надежде увидеть границы небесного рая, удосужился пролететь над Толетом, он увидел бы знатный город, разделенный рекой Влатрой на две части, из коих восточная часть почти вдвое больше западной. И дух его Мефостофиль[17] при этой оказии рассказал бы ему следующее.

Город сей молод: здания в нем сверкают свежим камнем, а в пределах стен, возведенных иждивением славного короля Лодевиса, есть еще кое-где и свободное место. Но город быстро растет. Он втянул в свою орбиту уже немало деревень и местечек, бывших когда-то не меньше его самого, а теперь ставших его частями, как бароны, некогда вольные птицы, становятся вассалами государя. Вот они, бывшие городки, считая с севера по часовой стрелке: Секули, Альгрин, Укап, Флоэль, Млен, Герен, Неер и Аглезир. В центре этого венца, как жемчужина в диадеме, сияет замок Мирион на острове Влатры; он украшен превысокими белыми башнями и сразу бросается в глаза. К северо-востоку от него, на левобережном холме, громоздится суровая цитадель, именем Таускарора, древнее гнездо сеньоров Марена, когда-то владетелей Острада, а ныне виргинских королей. Они построили себе в Толете три дворца: на левом берегу, прямо против Мириона — Тампль-хофр, и готический, с шестнадцатью шпилями, весь колючий Альгрин, ныне отданный Фемиде, богине юстиции; а на правом берегу — великолепный Аскалер, детище славного короля Карла, знаменитый своими залами и садами.

Город сей честолюбив ему постоянно надо кого-то превзойти, кого-то затмить. Во времена оны Вивиль ди Марена завещал своим потомкам-государям: Толет должен быть больше Дилиона, гнезда изменников Браннонидов, и этот завет был выполнен. В Толете находится собор Омнад, главная церковь Виргинии: ее начинали строить с таким расчетом, чтобы она была выше дилионского собора Приснодевы Марии, главного храма изменников Браннонидов. И этот завет был также выполнен. И тут Мефостофиль с ухмылкой обратил бы внимание доктора Фауста на то, что готический этот храм перекрыт в алтарной части огромным ренессансным куполом: это сделал знатный мастер Адам Мерильян-старший, после того как он, побывав в Италии, увидел флорентийский собор Санта-Мария дель Фьоре. Здешние государи, не преминул бы присовокупить Мефостофиль, поистине дьявольски упрямы: они стараются превзойти самих себя. Они всеми силами стремились добиться, чтобы Вивилиана, главная башня Мириона, была выше всех в городе, но это им не удалось — Таускарора все равно выше, потому что она стоит на холме. Приходится им утешать себя числами, коли нельзя утешиться очевидностью: от верхушки до земли Вивилиана все-таки выше всех башен в городе — четыреста шестьдесят футов, — и местные остроумцы даже называют ее Вавилониана.

А вон та титаническая стройка, указал бы Мефостофиль, есть доказательство того, что город и впредь намерен быть честолюбивым: на сей раз он желает превзойти сам вечный Рим. Ибо здесь строят собор Иоанна Евангелиста — второй кардинал Мури, своими руками положивший первый камень, постановил, что этот храм должен быть больше собора Святого Петра, главного капища папистов. Вот так-то люди и отвращаются от Бога, воображая, что служат ему, не преминул бы присовокупить Мефостофиль, ибо желание кардинала Мури есть гордыня, а гордыня есть смертный грех, это и младенцу известно.

Затем Мефостофиль показал бы доктору Фаусту аббатство Лор, где венчают королей Маренского дома, и Аранский плац, где казнят воров, и Университет, занимающий несколько кварталов к юго-востоку от Тампльхофра, и множество рыночных площадей, торговых лавок и мануфактур, и мрачно знаменитые притоны и публичные дома Секули, и прямые улицы — Дорогу Мулов Липовую, Мрайян, Парадную, Фригийскую, Графскую, и другие, вымощенные плитками и отменно чистые; указал бы ему и биржу на левом берегу, возле моста Ресифе, и рядом с ней — Дом без окон, банк Андреуса Ренара, графа Мана. Дом этот получил свое имя за то, что действительно не имеет окон в нижнем этаже — ради убережения от соблазна, ибо за этими толстыми стенами хранятся огромные богатства. Ренар нарочно купил это место под горой, на которой возвышается Таускарора: в тени крепости деньги будут целее.

Тут зарябило бы у доктора Фауста в глазах, и поднялся бы он выше, и. сказал бы ему Мефостофиль:

— Видишь, господин мой Фауст, этому городу нет еще и трехсот лет, а он разросся до великих пределов, и число жителей в нем равно стам тысячам с лишком. Все это потому, что город сей стоит на благословенном месте, которое притягивает к себе и золото, и серебро, и всякие товары, а также искусных мастеров.

Фауст не стал бы спрашивать, кто благословил это место, и, подумав о своей участи, которую выбрал себе сам, с тяжким вздохом полетел бы дальше.

Ночные дозоры снимали последние цепи и рогатки. Шпили и купола уже ярко блестели, но в улицах еще лежали сумрак и прохлада. Воздух был чистый, как ключевая вода, и солдаты, несмотря на бессонную ночь, не чувствовали утомления.

Проходили группы рабочих, направляющихся на стройку, ремесленники, мастеровые. Тем, кто зарабатывал свой хлеб руками, надо было вставать первыми.

Постепенно лучи солнца проникли в окна домов и упали на камни мостовых, под ноги прохожим. Тогда стали появляться те, кто работает языком и головой: женщины из зажиточных семейств, цеховые мастера и судейские чиновники.

Студенты и дворяне сладко спали — те, кто успел к этому времени лечь.

На рынках шла самая бойкая торговля, когда появились глашатаи в сопровождении трубачей. Верхом на лошадях, в ярких белых с синим одеяниях, они въезжали в самую середину. Трубачи троекратно трубили:

— Внемлите! Внемлите! Внемлите слову королевы!

После того как устанавливалась относительная тишина, глашатай разворачивал свиток и, встав на стременах, читал:

— Именем Ее Королевского Величества Иоанны Первой! Приняв державу земли Виргинской, сочли мы за благо рассмотреть указы и декреты, имевшие силу вплоть до сего дня, и ныне заявляем вам, жители славного город Толета, что любим вас и прав ваших ущемлять не имеем даже в мыслях. А посему данные вам права и привилегии сохраняем за вами неизменно и даже более того: налог на соль, ныне существующий, снижаем мы на треть…

Бурные крики «ура» прервали глашатая. Трубачи долго не могли утихомирить толпу. Наконец тот смог закончить:

— …и соответственно соль будет продаваться дешевле, за чем надзирает, соляная комиссия при магистрате города Толета. Дано в Аскалере сего 15 июля года 1575. Подписано.

Снова поднялся шум. Глашатай показывал людям вторую бумагу, которую должен был огласить, но безуспешно. Махнув рукой, он сел в седло. Ему поднесли кружку пива за добрые вести. Он с наслаждением выпил, полоща натруженное горло.

— Тяжелая работа, — сочувственно сказал пивник, — того гляди, без голоса останешься.

Глашатай подхватил шутку:

— И не говори, брат. Легче руку или глаз потерять. На что годен человек без голоса? Ни жену облаять, ни на помощь позвать…

Трубачи все же призвали народ к тишине и вытирали вспотевшие лица. Глашатай снова встал на стременах.

— Указом Ее Королевского Величества Иоанны Первой на высшие правительственные должности назначены нижепоименованные сеньоры и чины! Государственный секретарь — сиятельный принц Отена! Первый министр двора — сиятельный герцог Марвы! Верховный интендант — сиятельный принц Каршандара! Смотритель дворцов и парков — сиятельный граф Менгрэ! Верховный наместник провинций и первоначальствующий военных сил Великой Виргинии — маршал Виргинии Герман Викремасинг, маркиз Эмезы! Первоначальствующий гвардии — сиятельный граф Вимори! Генерал-капитан телогреев — граф Крион! В состав Королевского совета назначены нижепоименованные господа: Министр финансовых дел — Андреус ди Ренар, рыцарь, граф Мана…

Андреус ди Ренар, благородный граф и рыцарь, сидел за своей конторкой в верхнем этаже Дома без окон. Внешность его была ни графской, ни рыцарской. Коротко стриженная голова с широким лбом и большими ушами, крупный нос, ущемленный дужкой очков. Плотное, лишенное талии тело охвачено черным саржевым костюмом не первой свежести. Выражение сосредоточенной и глубокой мысли на его лице также не пристало ни рыцарю, ни графу. Наконец, ни один уважающий себя рыцарь и граф не имел столько денег даже в мечтах — ибо столбики цифр на листах бумаги, лежащих перед Ренаром, были деньгами.

В комнате находился первый советник банкира, мэтр Меланж, проходивший школу коммерческого искусства в Париже и в Генуе. Рожденный в нищете, он был вытащен Ренаром из грязи и вместе с познаниями приобрел осанку и лоск; он даже сменил на более благозвучное свое прежнее имя Хапайот. Патрон высоко ценил его таланты и обращался с ним, как с равным.

— Какое впечатление произвела на вас государыня, мастер? — спрашивал Хапайот.

— Очень приятное. — Ренар снял очки; ему хотелось поговорить о государыне. — Ласково, очень ласково беседовала. Есть у нее это от отца и дяди, герцога Фьял, — не гнушается нами, простыми людьми… Говорит, прошу вас занять должность… Это у нее с непривычки, повелевать еще не научилась…

Вошел ближний чиновник:

— Виноват, мастер. Англичанин из Дувра просится поговорить по важному делу…

— Где его полномочия? — спросил Ренар.

Чиновник подал бумаги. Ренар, далеко отставив руку, посмотрел, недовольно хмыкнул:

— Так что же он, невежа, лезет не по чину? Даже мэтр Меланж для него слишком большая честь. Ты ему скажи, что хозяина, мол, нету, хозяин во дворец поехал. А вот первый советник, чуть освободится, с ним побеседует. Подождет, не весьма большой барин. Да ты учтиво ему разъясни, слышишь? — крикнул он вдогонку чиновнику. — А тебя прошу сесть, сделай одолжение.

Хапайот сел. Он был тонкий, гибкий, сильный; к его фигуре отлично подошли бы рыцарские шпоры. Но он принадлежал к третьему сословию, которому запрещены были золотые галуны и кружева. Костюм его был прост, зато сшит из дорогого темно-красного сукна, и пуговицы были из черного янтаря, что далеко не каждый рыцарь и даже граф могут себе позволить.

Ренар неторопливо говорил:

— Королеву надо поддержать всемерно и всесильно, а уж она-то нас не оставит. Она как щит между нами и сеньорами, и от нас зависит, насколько щит сей будет прочен. Она молода, и если ничего не стрясется, править будет долго. А ты сам пока не можешь понять, какие выгоды сулит это нам…

— Я постараюсь понять, мастер, — сказал Хапайот.

— Тебя дворянином бы сделать, — вдруг озабоченно заметил Ренар, — пока не поздно еще… Не крути носом, это щит иногда вернее даже денег… Ты вон и лицом вышел, и фигурой. Начни-ка немножко фехтованием да танцами заниматься. Мне, когда король Карл графом меня пожаловал, было уже сорок пять, некогда было по дворянской колодке тесаться, да и бесполезно — застарела древесина… А ты вдвое моложе меня, у тебя получится… И будешь ты, ну, скажем, маркиз ди Меланж — разве худо?

— Благодарю вас, мастер, — поклонился Хапайот, — я сделаюсь дворянином, если вам так угодно.

— Ишь, весельчак! Мне угодно, чтобы ты был готов к этому, а уж дворянином тебя Ее Величество сделает, коли ей будет угодно. Поговорю за тебя… Ну, поди к англичанину, заждался, нехорошо. Да на биржу сбегай потом.

Хапайот вышел. Банкир несколько времени сидел неподвижно, припоминал жесты, голос и слова юной королевы, ласково усмехался…

Но работа стояла. Ренар снова защемил нос очками и принялся сосредоточенно читать и считать. Со стены замка Мирион бухнула пушка. Полдень.

С полуденным выстрелом в городе начинался час дворянства. Первыми на улицах появились мушкетеры, сменившиеся с ночного караула во дворцах. Лощеные господа, в белых шелковых накидках с кружевами, в перьях, локонах и золотых шпорах, весело, уже вне строя, расходились кто куда. Служба у них была легкая, необременительная, поэтому многие, вместо того чтобы идти спать, направились к Дому мушкетеров — узнать последние сплетни. Путь к Дому мушкетеров лежал через площадь Мрайян.

Площадь Мрайян была обиталищем высокого духа и утонченного знания. С западной стороны, по обе стороны улицы Фидергласис, к ней примыкали постройки, принадлежащие Университету; тут же стояла небольшая университетская капелла, прозванная, впрочем, Гробницей Эпикура. Господь Бог у студентов был не в чести.

Северо-восточный угол площади занимала Рыцарская коллегия, заложенная сто лет назад. Здесь воспитывали в дворянах истинно рыцарский дух, который состоит в служении своему сюзерену, королю. Учителя фехтования, куртуазных манер, музыканты смешивались здесь с изможденными теологами, задачей которых было неопровержимо доказывать, что королевская власть — от Бога, и с изящными «мирскими проповедниками», преподававшими начала истории и политики в необходимом освещении. И те и другие были выходцами из Collegium Murianum[18] — новехонького длинного мрачного здания, примыкающего к Рыцарской коллегии и тянущегося по улице Мрайян до самой Дороги Мулов. Это была крепость Экклезии.

Каноник Мурд из северного захолустья, виргинский Мартин Лютер, тридцать лет назад вырвал церковь Святой Девы из похотливых объятий Рима. Церковь стала католиканской, независимой от Ватикана; примеру Виргинии последовали и остальные страны Фримавира. Каноник Мурд, провозглашенный отцом новой церкви, умер, не успев вкусить наслаждения власти; впрочем, он всегда искал не власти, но одной лишь истины. Зато приход его на севере Марвы стал святым местом, и князья католиканской церкви, принимая кардинальскую шапку, непременно паломничали туда. Только кардинал Мури мог быть духовным пастырем народа Святой Девы.

Филипп Меланхтон в свое время утверждал[19], что «и церковь имеет свои чудеса», и первый же кардинал Мури доказал это. За бешеные деньги откупил он у города огромный участок земли, расчистил его и в небывало короткий срок выстроил здание Collegium Murianum, с садами для философических прогулок и собеседований, выходящими на улицу Грифинас. Здесь сидели люди страшные: все знающие, все видящие, все могущие, Иовы по силе веры. И они непрестанно готовили себе подобных, на смену и в помощь.

С севера к площади Мрайян примыкал Дом мушкетеров, имеющий довольно косвенное отношение к миру вторых интенций; однако благороднейшие из слуг королевских любили щеголять своей дружбой с музами, богами и Богом.

На площади Мрайян не торговали. Здесь было не место для грубой материальности, а для грубой черни — и тем паче. После того как здесь пристрелили троих торговцев, наивно прельстившихся многолюдством места, черный народ вообще предпочитал обходить площадь Мрайян стороной.

Площадь была аккуратно замощена большими плитами песчаника, который ломали в карьерах выше по течению Влатры: доставлять камень в город было просто, и поэтому стоил он дешево.

Высшим шиком в среде благородного дворянства было дуэлировать на площади Мрайян. Разумеется, это было строжайше запрещено, именно потому и шикарно. С наступлением темноты на площади нередко разыгрывались целые баталии со стрельбой: это дуэлянты со своими друзьями, секундантами и слугами отбивались от телогреев. Противники, даже смертельные враги, действовали при этом согласно, собственными телами заслоняя друг друга от чужих шпаг. Дворянин желал своего врага убить сам.

Если телогреям приходилось туго, кто-нибудь из них кричал: «Король в Тампль-хофре!» Это действовало мгновенно — благородные буяны бежали кто куда. Король Карл был отменно крут; кроме того, он считал, что телогреи всегда правы.

Трое мушкетеров, шагающих с караула, встретились на площади Мрайян с тремя студентами. Последовали шумные приветствия, затем один из мушкетеров, с лейтенантскими галунами на плаще, отделился от товарищей и направился вместе со студентами под небольшую арку, ведущую на улицу Грифинас. Мушкетеры свернули в улицу Намюр.

— До вечера! — крикнул один из них. — Поберегите денежки!

— Я зайду к любовнице декана! — завопил на всю площадь один из студентов. — Она неплохо платит мне за мои труды!

— Ну и хват! — Мушкетеры расхохотались. Студенты и лейтенант пропали за углом.

— Странный человек этот Бразе, — сказал один из мушкетеров другому. — На дьявола ему книжная премудрость? Я полагаю, ди Биран, что он ошибся местом. Вон куда ему следовало пойти, а не к нам. — Он ткнул через плечо в сторону Collegium Murianum.

— Вы правы, ди Маро. Все это тем более непонятно, что он заработал галуны лейтенанта, притом с большим блеском. Я хорошо помню, как мы приветствовали его назначение…

— Значит, дело было честное?

— Честнее не бывает. Иначе ему давно бы уже не жить… Бойцы такие, как он, — просто редкость… Но вот блажь у него…

— Черт возьми! — воскликнул ди Маро. — Надо же догадаться! Ди Биран, клянусь вам членом апостола Иуды, я его понял!

— Каким образом?

— Мне говорили, что свободна вакансия духовника нашей королевы. Не иначе как он целится на это место!

— А! Клянусь подвязками королевы, это было бы по нем!

И, оба довольные, заржали.

В это время странный мушкетер, лейтенант Алеандро ди Бразе, шел в обществе трех студентов мимо Рыцарской коллегии. Это был двадцатилетний юноша выше среднего роста, с нежными, не пробовавшими бритвы, усиками и бородкой («первоцвет», как говорили мушкетеры). От остальных его резко отличало уже то, что он носил не завитые локоны до плеч, а короткую прическу, уже выходящую из моды. Моложе многих своих однополчан, он был, однако, выше их чином. Его уважали за боевые качества и корректность, но не любили, точнее, не понимали. Не понимали его сдержанности, короткой стрижки, но самое главное — его страсти к чтению и наукам.

Ближайшими его друзьями были студенты. Он бывал на диспутах, лекциях, в лабораториях алхимиков, творящих, как говаривал несравненный Рабле, из ничего — нечто великое, и нечто великое превращающих в ничто.

Миновав Рыцарскую коллегию, они свернули налево и скоро очутились у дверей с вывеской поперек улицы: «Адам Келекел, известен в странах Фримавира и многих иных. Магистр, сведущий в элементах и богословии, а паче в искусстве муз».

Это была крупнейшая в Толете книжная лавка, хозяин которой, Адам Келекел, был известным гуманистом и сеятелем просвещения. Деловые договоры связывали его с книгопечатнями Германии, Италии, Франции, не говоря уже о Фригии и Македонии. Толетская печатня Альда Грима работала только на него. Многие авторы посвящали ему свои произведения и посылали рукописи. Он уже подумывал о расширении дела и намеревался заинтересовать этим Ренара.

В те времена общественных библиотек еще не было, и книжная лавка Адама Келекела служила одновременно читальным залом. Обширное торговое помещение на втором этаже было заставлено пюпитрами, на которых лежали прикованные цепочками книги. Завсегдатаи и добрые друзья Келекела листали книги прямо у конторки хозяина, снимая их с полок.

Лейтенант Бразе и трое студентов принадлежали к числу последних, поэтому магистр Келекел вышел им навстречу и каждому подал руку. Был он седой и румяный, с быстрыми движениями и блестящими глазами. На черной бархатной груди его сверкала золотая цепь Болонского университета.

— Вы не могли выбрать более удачного часа, господа, — говорил он, подводя гостей к конторке. — Сюда, сюда, прошу вас.

— Получили что-нибудь новенькое?

— Только что привезли. Мои служащие расшивают тюки, но я не удержался, сбегал вниз и принес несколько экземпляров… Словно предчувствовал! — Магистр Келекел радостно засмеялся, достал небольшой томик в черной коже и показал им. — Альд Грим, я думаю, продал душу дьяволу за эту книгу. Мало того, что он напечатал ее за полтора месяца, он еще ответит на Страшном Суде за содержание… Ведь этот автор при короле Карле был под запретом… Я хорошо помню, какой штраф мне пришлось платить за него…

Молодые люди знали повадки господина Келекела и терпеливо слушали эту вступительную лекцию.

— …но на склоне лет моих я, кажется, начну верить в чудеса… Вот, смотрите. — Он раскрыл книгу и показал им.

Они увидели красные буквы: «Оттиснуто соизволением Ее Величества королевы Иоанны Первой».

— Что же это? — не выдержали студенты.

— Угадайте, — дразнил их магистр Келекел. — Ну? Демокрит? Эпикур? Томас Мор? Нет. Нет, дети мои, ни за что не угадаете. Прошу. — Ловким движением он перевернул перед ними страницу.

— О! — вырвался дружный возглас у всех четверых.

Среди вязи заглавия им сразу бросилось в глаза имя автора — Ферар Ланьель.

— О Mater gloriosa et Pater profundus![20] — вскричал самый нетерпеливый. — Да здравствует королева! Вот уж подарила так подарила! — Руки его невольно потянулись к книге. Магистр Келекел отдал ее, и студенты тут же в нее вцепились. Лейтенант Бразе стоял спокойно, и книготорговец достал ему другой томик.

Студенты были в восторге: они читали отрывки вслух, перебивая друг друга. Господин Келекел смотрел на них с благожелательной улыбкой.

Лейтенант Бразе молча перебирал страницы. Пальцы его дрожали. «Песни любви живой»… Стихи были прекрасны, а оттого, что появление их в свет было связано с именем королевы, тоненькой златовласой девочки, они становились волшебными. Откуда знала она про эти стихи, ходившие в списках?

— Грим заломил бешеную цену, — вполголоса сказал Магистр Келекел. — Я понимаю его, конечно: королевский заказ… Но вам по дружбе я уступлю за два карлина…

— Зачем же, — возразил лейтенант Бразе, вернувшись на землю. — Я охотно заплачу вам пять и более.

— Нет, нет, и не думайте. Я свои деньги всегда выручу. Здесь бывают богатые господа, покупающие книги не ради чтения, а так, потому что это модно. Они дадут по пятнадцать и по двадцать пять…

Глава VII

ЗАМОК

Motto: У них правило: делать всем то, что хотелось одному.

Франсуа Рабле

— Ваше Величество, — сказал герцог Марвы в один из последних дней июля, — извольте посмотреть в окно.

Жанна посмотрела.

— Я вижу только то, что вижу всегда из этого окна. Или вы видите что-нибудь такое, чего не вижу я? Так расскажите мне.

— За окном лето, Ваше Величество, не так ли? И лето на исходе. А ведь еще в Писании сказано, что и Господь Бог, сотворив мир, предался отдыху. Ваше Величество, я беру на себя смелость утверждать, что ваш мир сотворен. Колесница Виргинии катится по хорошей дороге, управляемая вашей королевской ручкой… Ergo: можно и даже должно от-дох-нуть.

— О сеньор! — вздохнула Жанна. — Я с нежностью думаю о моем замке Л'Ориналь…

— За королевской мыслью следует действие, — сказал Лианкар. — Мы поедем туда с небольшим кругом приближенных лиц, и там весело попируем, поохотимся, вообще поживем в свое удовольствие… Официальные праздники ужасны: церемониал, незнакомые лица, надо держать себя в напряжении… а там, на лоне природы, мы повеселимся так, как захотим сами… Я прошу прощения за дерзость… — он сделал рассчитанную паузу, — я говорю «мы», потому что думаю, что сиятельный принц Отена и аз ничтожный стали Вашему Величеству близки и понятны…

— О да, — сказала Жанна и посмотрела на Вильбуа. Тот улыбнулся ей глазами.

— Устроим охоты, маскарады, балы… — соблазнял ее Лианкар.

Жанна вдруг вспомнила вчерашнюю аудиенцию, данную ей Ренару; банкир объяснял ей, что такое финансы; и она неожиданно сказала:

— Но это же будет стоить денег…

— Денег? — Лианкар запнулся, словно с ним заговорили на непонятном языке. — Ну да, конечно… так что же?

Раздался голос Вильбуа:

— Деньги есть материя низменная, королям же пристало получать любые блага, не прибегая к посредству денег. Прошу вас не думать об этом предмете, Ваше Величество.

— А Ренар…

— Мы не посягнем на его кассу, — сказал Вильбуа.

Когда они с Лианкаром вышли, герцог Марвы довольно холодно спросил:

— Уж не собираетесь ли вы, ваше сиятельство, все расходы по министерству двора брать на себя?

— Избави меня Боже, ваше сиятельство, — с самым дружелюбным видом ответил Вильбуа. — Но могут случиться непредвиденные расходы… Именно в этом случае вы и можете всецело рассчитывать на меня, не прибегая к помощи Ренара.

Возразить было нечего. Лианкар принес свои извинения, и они разошлись с самым высоким мнением друг о друге.

Двадцать шестого июля королевский поезд отправлялся из Аскалера в замок Л'Ориналь. С Жанной следовало шестнадцать карет, несколько всадников и рота мушкетеров, верхами. День был яркий и веселый; облака стайками проносились между землей и солнцем.

Жанна появилась на крыльце в дорожном наряде, окруженная фрейлинами. Мушкетеры, великолепные красавцы, ели глазами Ее Величество и дружно кричали: «Жизнь! Жизнь! Жизнь!» Перед ними была королева — сила, величие, слава Великой Виргинии, государыня, осиянная славой венчанных предков, — и внутри этой золотой, слепящей, убийственной оболочки находилась юная девушка, восемнадцати с небольшим лет, миниатюрная, тоненькая, хрупкая, с голубыми глазами и припухлым ротиком. На ней было серенькое шелковое платье, и под платьем у нее было тело, вероятно белое и нежно-упругое, как у всякой девушки ее лет. Это было маленькое ароматное ядрышко, заключенное в мощную и сверкающую скорлупу.

Однако вряд ли мушкетеры могли мыслить столь сложными образами. Они были нормальные мужчины, и они не могли бы, конечно, не оценить чисто женской прелести королевы, если бы она была одна, — но вокруг нее было шестеро фрейлин, столь же миленьких и свежих, как и она сама. Поэтому они приветствовали отвлеченную идею, а не девушку в сером платьице с вуалькой.

Жанна сделала им военное приветствие ручкой в перчатке. Первая полурота, которой надлежало следовать в голове поезда, шагом двинулась мимо нее. Здесь было два взвода. Она следила за всадниками рассеянно, не видя их лиц, но вдруг почувствовала, что на нее смотрят как-то не так.

Перед вторым взводом ехал юноша с короткой стрижкой. Он был темноволос и темноглаз; усы и бородка оттеняли неяркий цвет его лица, делая его почти таким же белым, как его плащ. Жанне сразу показалось, что он не похож на остальных, и не только прической: лицо было другое, и взгляд был другой. Когда Жанна ответила на этот взгляд, он не отвел глаз. И ей не хотелось отводить их. Несколько секунд их глаза следовали друг за другом, словно притянутые какой-то магнетической силой. Юноша даже повернул голову, но это было опасно, и он разорвал связь. Жанна еще посмотрела ему вслед, потом опомнилась и стала смотреть на других мушкетеров — точнее, на то место, через которое они проезжали, — и машинально продолжала делать им ручкой.

Капитан де Милье держал дверцу королевской кареты.

— Послушайте, господин капитан, — небрежно спросила Жанна, — кто у вас там впереди, такой стриженый?

— Мне очень приятно, что Ваше Величество заметили его, — ответил капитан с улыбкой. — Это лейтенант Бразе, отличный офицер.

Замок Л'Ориналь стоял в тридцати двух милях от Толета. С запада и востока двумя мощными крыльями к нему подходили Атхальский и Тхунский леса, необозримые, тянущиеся до берегов великого озера Эрис на западе и до великой реки Влатры на востоке. С севера и с юга к замку робко подползали поля. Деревни почтительно держались в отдалении. Лес пересекали светлые ручейки; почти под самыми стенами замка извивалась речка Леи. Место было прекрасное.

Король Агилар II велел построить на этом месте летнюю резиденцию. Стремясь угодить заказчику и в то же время учесть требования беспокойной эпохи, архитекторы заключили дворец и сад с цветниками в невысокие зубчатые стены, окружили все это рвом, поставили по углам пять стройных, щегольских башен, провели хитроумные подземные ходы. Все было сделано с большим вкусом, но королю, Бог знает почему, не понравилось, и замок долго стоял пустой, заколоченный и забытый.

Принц Карл, который в юности был охотник и неутомимый бродяга, заблудился как-то в Тхунском лесу Близился вечер, кони едва не падали от усталости, и люди уже думали было устраиваться на ночлег под открытым небом; и вдруг деревья стали редеть, впереди мелькнули просветы. Выехав на опушку, всадники увидели широкие поля, две-три деревни вдали, а прямо перед собой — стройный белый замок с высокими башнями, розовеющими под лучами закатного солнца. Флагов на башнях не было, и все здание было погружено в мертвую тишину.

— Господа, это же замок Спящей Красавицы! — воскликнул принц, обращаясь к своим кавалерам. — Мы въезжаем в сказку, господа! Обнажите мечи, мы вступим в бой с силами зла, заколдовавшими этот замок!

Силы зла были побеждены. Принц Карл расколдовал замок. Его отремонтировали, роскошно обставили, обновили дорогу, ведущую к нему от Толета. Наследник веселился здесь со своими друзьями. Леса были полны непуганого зверя, и охота была великолепна. Здесь же он познал женскую близость. Золотоволосая македонская принцесса Эдмунда стала его первой и последней любовью.

В замке Л'Ориналь прошли самые светлые годы жизни Карла. Став королем, он редко наезжал туда, занятый своими великими планами и борьбой со строптивым дворянством. А когда умерла королева, принеся ему второго ребенка — девочку, — белые стены замка Л'Ориналь почернели Маленькая Жанна была брошена туда, как в тюрьму, и король не желал думать ни о ней, ни о том месте, где она находилась. Замок умер для короля вместе с любимой женщиной. Он забыл дорогу туда, потому что боялся воспоминаний. Воспоминания были опасны — они расслабляли волю, которая нужна была ежечасно, ежеминутно.

Принцесса Жанна прожила в этом замке всю свою короткую жизнь, вплоть до того момента, когда за ней приехали из Толета. «Ваше Величество, — сказали ей, — вы — королева Виргинии, соблаговолите принять законный венец». Ей стало страшно. Было жаль знакомых полей, лесов, реки и особенно замка, ее родного дома, каждый уголок которого она знала наизусть. Стоял апрель, природа благоухала первым цветом весны. Жанна со слезами следила, как верхушки башен пропадают за кромкой земли.

Обычный круговорот месяцев развертывался над опустевшим замком. Отцвели сады, налилась пшеница на полях, созрели ягоды в укромных уголках леса. Олени пили воду из реки, прислушивались, поднимая тяжелые головы с блестящими каплями на бархатных губах, — но все было тихо.

И вот север затуманился облаками пыли. Это возвращалась хозяйка, Ее Величество королева Иоанна. Она ехала домой.

Жанна пожалела, что взяла с собой в карету Вильбуа и Лианкара, а Эльвире велела сесть с фрейлинами. Правда, Лианкар с обычной легкостью вел изящную беседу, равно приятную всем троим, но Жанна предпочла бы помолчать, особенно когда поезд через четыре часа начал приближаться к замку. За окном замелькали знакомые пейзажи; глядя на них, Жанна чувствовала сердцебиение и досадовала на себя. «Сколько можно повторять себе, что королева вольна в своих поступках! — раздраженно думала она, в то время как Лианкар подавал очередную реплику. — Надо было сесть с Эльвирой и больше никого не пускать…» Радость встречи с родными местами была испорчена.

Наконец она собралась с духом и заявила господам, что устала и желает побыть одна, не соблаговолят ли господа проехаться верхом. Все сошло как нельзя лучше — господа чуть не на ходу испарились из кареты, и Жанна вздохнула с облегчением.

«Залучить бы сюда еще Эльвиру, — подумала она, — но поздно, скоро приедем. Сама виновата… Но я отомщу этому Лианкару! Сегодня к ужину приглашу Альтисору, этого выскочку, пусть сиятельный герцог привыкает…»

Немного развеселившись от этой мысли, она стала смотреть в окно. Замок был уже отчетливо виден справа; кареты огибали пшеничное поле. Жанна опустила стекло и с наслаждением вдохнула запахи трав, свежести, свободы.

Наконец копыта лошадей простучали по подъемному мосту. Пропели фанфары. Сбежавшиеся слуги низкими поклонами приветствовали королеву.

— Господа, вот вы и у меня, — сказала она. — Мой мажордом разместит вас. Прощайте.

Она дала знак Эльвире и взбежала на парадное крыльцо. Теперь о Южном флигеле нужно было и думать забыть — ей принадлежал государев покой в главном корпусе замка.

Государев покой был хорош тем, что в смысле комфорта не уступал столичным дворцам, а к комфорту Жанна уже успела привыкнуть. Из Южного флигеля перетащили только шкаф с ее девчоночьими платьями из холстинки и небеленого полотна. Она загодя распорядилась об этом.

Фрейлин послали устраиваться на новом месте. Жанна в один миг переоделась, и вернувшаяся Эльвира не сразу узнала ее: перед ней была прежняя озорная девчонка, а не королева.

— Ну, что? — рассмеялась девчонка. — Не приснилась ли нам коронация и все остальное? Впрочем… постой-ка, ты откуда взяла такое роскошное платье с жемчугом?

Эльвира поцеловала ее:

— Сейчас его не будет! Коронация приснилась нам, но сон был слишком долог…

Говоря это, она быстро сбросила с себя придворную одежду, накинула одно из платьев Жанны.

— Исчезнем, Жанета?

— А почему бы и нет?

Они быстро спустились по винтовой лестнице в королевской спальне и очутились в одном из подземных ходов, который вывел их в высокий кустарник на берегу речки Леи. Замок белел позади.

Жанна блаженно потянулась:

— Вот мы и дома… И Бог с ними со всеми, кто прибыл сюда вместе с Ее Величеством… Купаться, Эльвира! Пошли!

Девушки вприпрыжку побежали по тропинке вдоль реки. Трава, которую здесь не косили, скрывала их с головой. В спокойную темно-зеленую воду смотрели с того берега ивы; за ними плечом к плечу стояли клены Ветра не было, и воздух стоял неподвижно, теплый и ласковый.

Через речку был переброшен мостик — два длинных бревна, связанных веревкой. Девушки перебежали по нему и через несколько минут достигли своего заветного места. Берег у самой воды густо порос кустами жимолости, сирени и смородины; всю эту мелкоту осеняли своими мощными ветвями клены и березы. Мрачные ели протягивали лапы чуть ли не до середины реки. У берега глубина была бездонная, но в одном месте в воду полого уходил огромный камень. На этом камне Жанна и Эльвира провели немало часов за чтением, купанием и разговорами. Здесь же, при лунном свете, давали они друг другу свои девические клятвы.

— Здравствуй, Большой Камень! Королева Виргинии приветствует тебя! — провозгласила Жанна. — Мы желаем купаться, старина.

Она сбросила туфельки, стащила чулки и босиком ступила на камень. Он был теплый и гладкий.

— Ты не изменился, — сказала Жанна, — спасибо тебе.

Девушки разделись и стояли на камне, тоненькие и молочно-белые, словно фарфоровые статуэтки. Голова Жанны, казалось, извергает золотой поток: волосы падали ей ниже поясницы. Эльвира, напротив, носила коротенькие черные кудряшки, считая, что так удобнее — меньше возни. Зато она любила волосы Жанны и могла часами возиться с ними: заплетала ей косы, укладывала и так и этак. Другого куафера у принцессы-невесты не было.

Держась за плечо Эльвиры, Жанна ногой попробовала воду.

— Ну, что? Упадем? — спросила она.

— Упадем! — Тихая река огласилась шумным плеском и визгом — потому что они не могли, конечно, не завизжать, падая в воду. Они долго плавали, кувыркались и топили друг друга. Наконец, запыхавшись, они выбрались на камень и улеглись, подставив спины вечереющему солнцу.

— Хороша иногда бывает жизнь, а?

— Да… Временами…

— Есть хочется…

Лежа на животе и болтая ногами, Жанна предвкушала ужин. Эльвира нежно смотрела на нее.

— Боже мой, ну какая же ты королева!..

— Как это какая королева?.. Де Коссе, не понимаю вашей шутки. Виргинская королева, только нагишом…

— Хочешь, я тебе косы заплету, королева? И пойдешь так ужинать с господами…

— Ой! — подскочила Жанна. — Сделай, пожалуйста! Я еще и платья менять не буду, господа совсем обалдеют! Прекрасно придумано! А гребень у тебя есть?

— Кажется, есть. Послушай, королева, тебе не стыдно выражаться такими простыми словами?

— Грешна, преподобный отец. Молитесь за меня сорок дней, не принимая пищи…

Эльвира достала гребень, усадила Жанну спиной к себе и начала расчесывать ее тяжелые от воды волосы. Жанна задумчиво плескала ногой в воде. Вся группа напоминала оживший античный сюжет.

Небо над ними, синее, затем золотисто-зеленое, оставалось чистым и безмятежным. Внезапно раздался отдаленный гром. Туча приближалась с востока, скрытая от них лесом.

— Гроза идет, — сказала Эльвира.

— Пусть себе идет… — пропела Жанна в ответ.

Зашептались на том берегу молодые осинки. Наскочил ветер, пробежал по деревьям, топча их своими большими пятками. Гроза была совсем близко.

— Надо удирать, — заторопилась Эльвира. — Готово. Давай поскорее одеваться, холодно стало.

Они быстро оделись, благо это было несложно, и пустились бегом. На мостике ветер чуть не сбил их в реку. Туча, сизая, свинцовая, с розовой от заходящего солнца подбойкой, как шуба, закрывала уже половину неба. Весь лес беспокойно переговаривался.

Злобный удар грома разодрал воздух. Девушки от испуга присели в траве. Все же они успели добежать до подземного хода прежде, чем упали первые капли дождя.

Они ощупью прошли подземный ход и, едва дыша, вскарабкались по винтовой лестнице. За окном спальни лило как из ведра.

Жанна посмотрела на себя в зеркало. Худенькая девчонка с шалыми глазами, с роскошными тяжкими косами вокруг головы — деревенщина, да и только. Она счастливо улыбнулась.

В замке, конечно, был переполох: королева пропала бесследно, а тут еще гроза такая страшная… Эльвира отправилась на разведку. Первым делом она разбранила мажордома за то, что стол еще не накрыт: «Ее Величество желают ужинать», затем успокоила всех: государыня жива и здорова, и ей вообще непонятно, из-за чего вся эта суматоха. Велела немедля послать за приглашенными господами и затем вернулась в спальню, где Жанна все еще вертелась перед зеркалом.

— Кушать подано, Ваше Величество.

— Спасибо, душа моя. Ну, как там, все уже рыдали?

— Была целая буря, но я, как Христос, успокоила ее мановением руки… — Эльвира улыбнулась. — Может, попудрить тебя немного? Уж больно вид у тебя… вызывающий.

— Именно этого я и добивалась. Отойди с пудрой!

Эффект она произвела сильнейший, можно было ручаться головой. Приглашенные господа — Вильбуа, Лианкар, Гроненальдо и Альтисора — были люди воспитанные, они сделали вид, что перед ними все-таки королева. Тем не менее глаза у них горели.

Жанна чувствовала себя отлично. Она с аппетитом ела свежие овощи, пила токайское и оживленно говорила:

— Впредь, господа, не ужасайтесь. Может быть, я нахожу удовольствие в том, что растворяюсь в воздухе без видимого остатка…

— Ваше Величество, — сказал Лианкар, — мы будем безмерно рады, если после каждого растворения вы будете воплощаться в столь пленительном образе лесной феи…

— Однако, господа, ближе к делу, — сказала Жанна. — На днях мы устраиваем большой маскарад, не так ли?..

Глава VIII

ПРАЗДНЕСТВА

Motto: Ибо во все времена молодые люди скорее имеют склонность и охоту к шутовству и фиглярству, чем к хорошему.

Иоганн Шпис

С первыми лучами солнца замок разбудили сигналы фанфар, имитировавших петушиный крик. Во дворе раскатилась барабанная дробь. Этот день был днем большого маскарада.

Жанну все эти звуки не разбудили, она давно уже не спала. Спать ей мешало возбуждение; кроме того, она боялась испортить прическу и старалась лежать неподвижно. От неудобного положения затекла шея; она проснулась, в испуге кинулась к зеркалу — прическа, слава Богу, была в порядке.

Прическу ей сделали мальчишескую. Это заняло полдня: куафер томно ахал по поводу золотых королевских волос, буквально стенал, подрезая их, завивал ей локоны — если бы не Лианкар, который сидел тут же и подробно излагал ей сценарий завтрашнего маскарада, — она умерла бы со скуки. Зато результат был превосходен. Она не узнала себя: в зеркале был Жан, но никак не Жанна.

В тот вечер, когда она за ужином заговорила о маскараде, об актерах, Лианкар воскликнул: «Ваше Величество, а зачем нам актеры? Вы доказали нам, что блестяще умеете перевоплощаться, так давайте испытаем, как умеют перевоплощаться ваши слуги! Мы сами будем актерами!» Жанна загорелась этой идеей, значит, ею загорелись все. Вильбуа и Лианкар показали себя настоящими волшебниками — они придумали сценарий, расписали роли, привезли композитора, который быстро сочинил очень славную музыку. Придворный оркестр в одну ночь разучил ее.

Жанна решила, что женщин на маскараде не будет она пожелала одеться мужчиной, и все дамы, естественно, должны были пожелать того же. Фрейлины были в восторге. Только одна из них, девица Эмелинда ди Труанр, поджала губы: «Как, Ваше Величество, и мне тоже? Но ведь это значит показать ноги…» (Жанна и не подозревала, что сама она, желая надеть мужской костюм, желает именно показать господам свои ножки и вообще всю себя наивозможно отчетливее.) Она вспыхнула. «Что такое, мадемуазель? Вы, кажется, взялись меня учить?..» Эмелинда стояла перед ней, склонив голову в красном фрейлинском чепчике, сложив руки, как монашка на молитве. Пренеприятная особа оказалась Эмелинда. «Ну так вот что, — безжалостно сказала ей Жанна при всех фрейлинах, — коли ваши ноги, мадемузель, не стоят того, чтобы их показывать, разрешаю вам надеть рясу капуцина, под ней ваших ног никто не увидит…»

«Не хватало мне еще бескрылых ангелов, — лениво думала Жанна, лежа в постели с прикрытыми глазами. — Подумаешь, боится показать ноги! Это испанкам нельзя показывать ноги, их этому учат с детства… Но вот Анхела же у меня испанка, а она обрадовалась больше всех…»

Закукарекали фанфары. Пора! Жанна соскочила с постели. Она привыкла одеваться сама; но сегодня она запретила даже Эльвире входить к ней. Почему-то ей было неловко.

Для нее сделали старомодный костюм из белого атласа Это было неспроста: он лучше обрисовывал фигуру Натянув на ноги белое трико и пышные, в разрезах коротенькие штанишки пуфами, Жанна осмотрела себя в зеркале. В самом деле — ноги, обтянутые белым шелком, выглядят как голые… это, пожалуй, слишком. Впрочем, нет. Она забыла, что есть еще длинные сапоги мягкого белого сафьяна, края которых пристегиваются к поясу. Сапоги эти были точно скопированы с военных ботфорт короля Карла, с той разницей, что те были сделаны из грубой, как дерево, кожи.

Сапоги обхватили ноги приятными складками. Жанна развеселилась.

— Ку-ка-реку, ку-ка-рекуу, ку-ка-рекуу… ку-куу… — распевала она фанфарный сигнал, заканчивая свой туалет.

Из зеркала на нее смотрел стройный мальчик в белом костюме начала века. Мальчик повертелся, потуже затянул узенький пояс с кинжалом и шпагой; подумав, сдвинул набекрень свой белый ток с бело-желтым плюмажем. Звякнул шпорами, подправил несуществующие усы и взял с подзеркальника тоненькую тросточку-хлыстик.

Движения у мальчишки были резкие и самоуверенные.

— Странно, — пробормотал он, — тут где-то была девчонка, моя сестра… Куда она делась?

Мальчик расхохотался, затем нахмурился, сделал римский жест и произнес с мужественной хрипотцой:

— Внемлите… гхм, черт возьми. Говорит великий государь маркиз Жан Л'Ориналь. Клянусь адскими сковородками и Христовым…

Тут он покраснел, смутился и немедленно исчез. На его месте была девочка в мужском наряде, для которой искусство лихой ругани и божбы было недосягаемо. Чтобы рассеять смущение, Жанна воскликнула нарочито озабоченно:

— Господи, я ведь ничего не поела! — Сдернув салфетку с подоконного столика, она взяла рукой в перчатке кусок холодной курицы. Есть не хотелось, но она заставила себя проглотить два-три кусочка. Налила лимонаду.

— Король, о король! — послышался зов из-за дверей.

Ага! Начиналась игра.

— Разрешаем взойти! — крикнул мальчик.

Вошла принцесса Каршандарская, вся в зеленом бархате; ее сопровождали две фрейлины в пажеских костюмах: Лаура Викремасинг, дочь маршала, и испанка, гугенотка, Анхела де Кастро.

— Король, я твой верный друг и союзник Джон Фастолф, — представилась синьора Гроненальдо. — Прими мою дружбу и помощь.

— Принимаю, милорд, — сказал мальчик, протягивая руку для поцелуя. — Пажи, что скажете вы?

— Король, тебя ждет народ! — ответили пажи. — Не пойти ли нам?

— Я готов. Пажи, берите мантию. Сэр Джон, прошу вас.

Пажи подхватили короткий плащ, не закрывающий даже штанишек, и торжественно понесли его. На галерее музыка грянула развеселый марш. Впереди истошно вопили: «Даар-рогу кар-ралю!» Бабахнули пушки. Жанна вышла на крыльцо.

Двор замка был перегорожен длинными шнурами — белым и черным. На парадном крыльце, задрапированном белым шелком, стоял трон; под аркой ворот, задрапированных черным шелком, — черный шелковый шатер.

Фанфары запели петушиный сигнал. Анхела и Лаура, вполне освоившиеся со своими костюмами (кстати сказать, куда более откровенными, чем у Жанны), воскликнули свежими глотками:

— Кланяйся, народ, жив-ва! Король здесь!

«Народ» восхищенно смотрел на мальчишку, сияющего, точно беленькое солнышко. Все дружно пали на колени и поклонились до земли. Мальчишка сделал им тросточкой и уселся на трон.

— Я рад видеть вас, мои верные псы и холопы, — сказал он. — А ну-ка, покажитесь. Где наши министры, наши генералы и наши прочие?

Первым подошел, извиваясь гибким станом, Лиан-кар, охваченный черным бархатом, весь мягкий, словно без костей. Небольшая шапочка острым мысом спускалась ему на нос; два петушиных пера торчали, как рога Откидные рукава на огненно-красной подкладке волочились по земле.

— Твой верный раб, твоя вторая тень, государь, — промяукал он вкрадчиво, — Моисей Рубаго, владетель пятнадцати лунных феодов.

За ним следовала фигура в красной полумаске и широкополой шляпе, свободная широкая куртка, вся в звездах и полумесяцах, доходила только до бедер, а дальше были обтянутые красным шелком, прекрасной формы, женские ноги Жанна даже прикусила губу: «Кто же это?»

Полумаска преклонила роскошное колено и сняла шляпу, но Жанна все равно не узнавала ее.

— Я бедный влюбленный Андрогин из страны дипсодов — нараспев сказала полумаска, — странствую по свету в поисках половинной смерти…

«Ах, это графиня Альтисора!» — узнала ее Жанна по голосу и уже хотела было улыбнуться ей, но сдержалась, государю надлежало быть суровым.

— Не понимаю тебя, Андрогин. В кого влюблен?

— В самого себя, король, и это ужасно. Мне надо убить половину себя, чтобы другая стала свободна и смогла любить других, но для этого нужна половинная смерть, а мне всюду предлагают целую… Нет ли у тебя, король?

— У меня есть все. Но найди ее сам, Андрогин.

Подошел человек, зашитый в меха. Лицо его было покрыто коричневым гримом, черная борода торчала вперед, как веник. Огромный меч со скрежетом тащился за ним. Он прищурил глаза на государя и заговорил по-фригийски:

— Kmma tegnlax Qotxanamtalxan tskicen, mecax'al tkolklcen, plq tqenikicen. Plex ajpma, kzza Jast sunsc?[21]

— Благодарю, пришелец, — сказал государь. — Твоя речь мне непонятна, но я верю, что ты желаешь мне добра.

Дикарь закивал, зацокал языком, заулыбался.

— Ее, ее, ajrma, — сказал он, — kk'olxc kmmanke, k'eciq tlin-nuwaxen, nozel, txaltxel.[22]

Жанна силилась понять, кто это, но не могла узнать дикаря ни по лицу, ни по голосу. Перед ней прошли Крион, Кремон, Эрли и Графалья — их маскарад был неинтересен; наконец, как пустое ведро, перед ней рухнул на колени рыцарь и с грохотом ударил себя в грудь.

— Король! — хрипло заревел он, — я честный воин Иуда де Ла Пуль, сиречь Курицын сын, и я силен, как два Геркулеса! Готов служить тебе! Дай только повод, и я обращу твоих врагов в привидения, которые страшны лишь по ночам, а ведь ночью мы спим и ничего не видим! Но, король, сначала я требую денег и кормов! Мои ребята неделю как едят своих лошадей, проклятье Сатаны!

— Рыцарь, ты дерзок, но ты нравишься мне, ибо скоро будешь мне нужен, — сказал государь. — Что же до денег, то ты говорил тут сущий вздор. Ты, что же, не знаешь, что король платит благосклонным взглядом, а презренные деньги дворянин берет у врага?

Рыцарь тупо стоял на коленях, словно усиливаясь понять слова государя. Человек в голубой звездчатой хламиде, в высоком астрологическом колпаке подошел и дотронулся до него жезлом.

— Исчезни, исчезни, о куча железа! — возгласил он протяжно и гнусаво, затем кивнул государю и стал рассматривать его через смарагд, как некую статую. — Король, король, ты полюбился мне. Я помогу тебе, но сначала скажи, чего ты хочешь, э?

— Я хочу победить врага, о мудрейший!

Государь встал. Ударили пушки и прокукарекали фанфары. Пажи закричали:

— Народ, слушай тронную речь! Стоять тихо, почтительно, слушать с трепетом, но не шевелиться!

Жанна повела плечами и сделала римский жест.

— Внемлите со вниманием! — произнесла она мальчишеским голосом. — Говорит великий государь маркиз Л'Ориналь, то есть мы. Наши владения довольно трудно окинуть взором и уж совсем невозможно объехать верхом. Пяткой мы упираемся в землю, теменем в луну, и нам это ничего не стоит. Мы вполне довольны жизнью и покорностью вашей, господа холопы. Но при всем этом, господа псы! — государь топнул ножкой, — при всем этом в державе нашей произошли пребольшие смуты и пренеприятные неприятности! Брат наш, Черный Принц, воровски украл у нас половину нашей необозримой территории! У черты земли, вон там, вы видите лагерь мятежника. Но все это было бы еще полбеды, гораздо хуже то, что он там занимается чтением книг, что совсем никуда не годится! Предлагаю вам, господа холопы и псы, — пойдем и уничтожим этого мятежного книжника, разорвем и растопчем его черные знамена! Пажи! Чаши!

Замковые слуги, наряженные черными невольниками, разнесли вино. Все выпили. Вино было настоящее, не маскарадное, оно теплой волной пошло по телу.

Государь швырнул кубок и потребовал:

— Пажи, скамейку!

Пажи подставили маленькую бархатную скамеечку. Государь сел в кресло и поставил на нее правую ногу.

— Холопы, целуйте ногу короля!

Господа по очереди падали у королевских ножек, разводя руки в стороны, касались губами белого сафьяна. Они не торопились, словно длили удовольствие. Жанна смотрела на них сверху вниз, и каждое прикосновение вызывало горячие токи к сердцу, к горлу, к голове.

Коротко взвизгнули фанфары, раскатилась дробь двадцати барабанов. Пажи, верхом на лошадях, приблизились к шнуру и воззвали:

— Выходи, Черный Принц, мы тебя бить будем!

Полы шатра раскрылись, и показалась Эльвира де Коссе, в таком же точно костюме, как у Жанны, только черном. На груди ее лежала серебряная цепь из львиных морд. Перед ней разостлали черную ковровую дорожку до самого шнура.

Под тихий рокот барабанов два мальчика — белый и черный — медленно шли друг другу навстречу. Жанна спиной чувствовала глаза мужчин, устремленные на нее. Она знала, что она хороша, что она нравится им. Она смотрела на Эльвиру и видела, что та тоже хороша, и чувствовала, что на Эльвиру тоже смотрят мужчины, и может быть, даже сравнивают их, но от этого ей было радостно вдвойне — за себя и за Эльвиру.

Они сошлись на середине двора, разделенного шнурами.

— Я люблю тебя, черненькая моя, — прошептала Жанна.

Эльвира ответила ей улыбкой. Сейчас надо было играть.

— Приветствую тебя, подлый брат мой, — подбоченившись, громко сказал белый мальчик.

— Чего хочешь ты от меня, самоуверенный брат мой? — спросил черный. — Почто тревожишь мои научные занятия?

— Я тебе добра желаю, брат мой, единственно добра. Твои занятия доведут тебя до ада, чего я никак не могу допустить даже в мыслях. Выходи на бой! Ты будешь убит в честной схватке, что даст тебе райское блаженство.

Черный Принц поднял красивые брови.

— Ты бел, но темен, глупый брат мой Ты хочешь войны — и я дам тебе ее. Еще посмотрим, кто победит. Прощай.

Они разошлись. Рокот барабанов превратился в грохот. Черная армия, в долгополых одеяниях, наподобие монашеских ряс, выстроилась перед Эльвирой. Рядом с ней появился человек в одежде католического прелата Жанна сразу узнала Вильбуа.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь, — заговорил он, осеняя воинов многочисленными благословениями. — Еретики пожелали воевать с нами, отправьте их в ад, им там самое место. Истинно говорю вам, дети мои, что рай принадлежит вам, и вы все попадете туда, но еще не сегодня, а потом, поэтому будьте смелы и отправляйте еретиков в ад десятками, все это вам зачтется в день Суда, можете не сомневаться. Аминь, дети мои, аминь.

Армия Жанны — полурота мушкетеров — вразвалку прошагала перед ее креслом и остановилась. Мушкетеры были одеты турками, алжирскими пиратами; стоя перед государем, они подбоченивались и скалили зубы. Давешний рыцарь, в котором Жанна наконец узнала Альтисору, с грохотом приветствовал ее шпагой.

— Король, вот мои ребята! С ними я трижды брал Рим и два раза Париж…

— И один раз Луну, — подкинул кто-то из рядов.

— Вер-рна! — гаркнул Альтисора. — И один раз Луну, мой король, и всякий раз безуспешно! Отличные головорезы, государь!

Государь коснулся пальцем плеча Лианкара:

— Мы довольны. Моисей Рубаго, пожми ему руку.

Извиваясь, как змей, Лианкар поднырнул к Альтисоре и, глядя ему в глаза снизу вверх, пожал руку:

— Король доволен. Славные молодцы!

Альтисора левой рукой поднял правую и показал армии.

— Р-ребята! Вы видели! Вот эту руку пожал кор-роль! Чистую тряпку мне, поскорее! Год не буду мыть эту руку! Не оср-рамите меня сегодня, ребята, хорошенько побейте черных! Ур-ра!

— Ур-раа! — заорали «ребята» и под звуки труб выкрикнули боевой клич государя — Пух и перья! Пух и перья! Пух и перья!

С той стороны откликнулась армия Черного Принца.

— Нафанаиил! Иерихооон! Навуходоносооор!

Принцы сели на коней, музыка заиграла марш, со стен ударили пушки. Дым застлал солнце. Иллюзия войны была полная.

Черное и пестрое воинства шеренгами сошлись у границы. Жанна и Эльвира шпагами перерезали шнуры, и начался второй акт балета.

Мушкетеры бились учебными рапирами. Побежденным считался тот, у кого сбивали шляпу: этому следовало красиво упасть и изображать убитого. Жанна поискала глазами лейтенанта Бразе. В ее армии его не было — значит, он был у черных. Она почему-то пожалела об этом.

Пестрым приходилось туго: чалмы и фески то и дело взлетали в воздух. Жанна увидела, что Моисей Рубаго и пажи, верхами, подобрались к Черному Принцу сзади и пытаются сбить с его головы шапочку. Это входило в сценарий, было условлено заранее, тем не менее Жанна, видя это, невольно закричала. — Да помогите же ему!

Ее крик был как будто бы услышан, из задней шеренги черных выскочил лейтенант Бразе — Жанна узнала его мгновенно — и отбил решающий выпад Лианкара. Эльвира тоже отмахивалась шпагой от Лауры и Анхелы, но силы были неравны. Лейтенант Бразе вертелся между четырьмя лошадьми, как дьявол; некоторое время он успевал всюду, но скоро черная шапочка Эльвиры оказалась вздетой на шпагу Лианкара. Пажи испустили торжествующий визг, перекрывший даже шум сражения. Эльвира бросила шпагу и перекинула ногу через седло. Лейтенант Бразе помог ей спуститься на землю. Лошадей развели, откуда-то взялся черный плащ, и Эльвира легла на него, закрыв глаза.

Лейтенант Бразе возопил рыдающим голосом:

— Наш государь убит! Его нет — и нам не жить! — Он сбросил с себя шляпу и упал, «как падает мертвец». Это в сценарий не входило и вообще было сыграно troppo vero[23], как выражаются итальянцы; Жанна даже вздрогнула.

— Победа за нами! — заливались пажи. — Черные, сдавайтесь, кладите оружие!

Все стихло. Появился прелат. Шагая через лежащих, он подошел к государю и склонил голову.

— Ты победил, государь, но увы! Вот лежит убиенный брат твой. Этого ли ты хотел, государь?

— Я сам не знаю, чего я хотел, — ответил государь, прикладывая к глазам платочек. — И где же ты был, святой отец? Почему ты не объяснил мне раньше, чего я должен хотеть?

— Король, король, — вмешался Гроненальдо в астрологическом колпаке, — не слушай его, он поп. Он может только плакать. А я знаю, чего ты хочешь, и сделаю это. Ты хочешь, чтобы я оживил твоего брата, и я оживлю его, э?

— Именно этого я и хочу, о мудрейший! Сделай это, и ты получишь богатейшую награду!

Вперед выступил Альтисора.

— Войска! — взревел он, громыхая ржавыми доспехами. — Все вы покрыли себя славой настолько, насколько это было возможно! А теперь стройся! Мер-ртвецов не трогать, пусть валяются! Кто дал себя убить, тот трус и пр-редатель! Оставьте их в пищу воронам, пр-роклятье Сатаны!

Остатки пестрых и черных войск построились и двинулись к парадному крыльцу. Впереди на плаще несли Эльвиру Звучал траурный марш, сочиненный, впрочем, на мотив широко известной простонародной песенки.

Наш Гаспар в лису стрелял,

Себе в голову попал,

Его звери схоронили,

Слезы горькие пролили.[24]

Эльвира кусала губы, чтобы не улыбнуться. Жанна, следуя за ней верхом на лошади, тоже зажимала себе рот. Господа отменно владели собой: лица у них были торжественно-печальные, как требовалось по сценарию.

На парадном крыльце уже стояли две длинные скамьи, покрытые коврами. Эльвиру положили на одну из них, сложив ей руки на груди. Гроненальдо прогнусил:

— Король, король, чтобы оживить твоего брата, нужна всего одна жизнь. Здесь есть Андрогин, у которого как раз есть одна лишняя. Я возьму ее и отдам Черному Принцу, э?

— Заранее благодарю тебя, мудрейший! Где Андрогин?

Графиня Альтисора величественно легла на спину рядом с Эльвирой. Гроненальдо взял ее руку и положил Эльвире на грудь.

— Теперь смотрите все. На пятнадцатой секунде произойдет чудо. Эй, музыканты, ээ, бездельники!

Оркестр заиграл уже просто «Нашего Гаспара». Гроненальдо делал пассы над лежащим, выкрикивая в такт:

— Две секунды… три секунды…

Эльвира первая не выдержала и расхохоталась. И тогда хохот овладел всеми.

— Ой… мудрец… — простонала Эльвира, — сейчас я умру по-настоящему… от смеха…

Гроненальдо заявил:

— Таинство оживления не было доведено до конца. Черный Принц, и ты, Андрогин, вы в легкомыслии своем ожили слишком рано и потому проживете слишком мало. Через три года вы умрете в страшных мучениях…

Эта реплика также не входила в сценарий, но на нее никто не обратил внимания.

Потом был парадный обед по случаю счастливого окончания войны. Обедали вместе с войсками, не снявшими своих машкер. Столы были поставлены покоем во дворе, потому что такая орава не поместилась бы даже в Большой зале замка. Но так было даже лучше. Погода стояла ясная и теплая, легкий ветерок трепал скатерти и шевелил цветы на столах.

Вино лилось рекой, и пушки палили без устали — Белый и Черный принцы многократно пригубливали свои бокалы во здравие самих себя и господ холопов. Фригийский дикарь снял свою меховую накидку, и только тогда Жанна смогла узнать Рибара ди Рифольяра, графа Горманского.

Перед тем как сесть за стол, Жанна спросила его:

— Граф, вы очень мило говорите по-фригийски, где вы научились этому языку?

— О Ваше Величество, ведь мои феоды расположены у границ Фригии, у меня почти половина вассалов — фригийцы.

— Это очень полезно, — сказала Жанна. — Но об этом потом, сегодня оставайтесь… как вы рекомендовались?

— Qotxanamtalxan, Ваше Величество, сиречь Маленький Пес. Это древнее языческое имя одного фригийского князя.

— Котхамантам… тан… Нет, это ужасно! И фригийцы на этом в самом деле говорят?..

Вильбуа, сбросив сутану, вдруг оказался в роскошном венгерском костюме. Государь спросил:

— Эй, прелат, где же ты?

— Король, я перевоплотился, ибо многолик есмь, — ответствовал Вильбуа с надлежащим смирением.

— Качество полезное, но опасное, падре, — заметил Моисей Рубаго, сидящий по правую руку от государя. — Подобными волхвованиями можно свести себя на нет.

Вильбуа не остался в долгу:

— Ты прав, Моисей, такая опасность существует, но не для меня. Ибо меняю обличие, но не сущность…

Жанне почудился в этих словах скрытый намек. Но Вильбуа не мог ведь знать тайны герцога Марвы. Она поспешно сказала:

— Что же ты молчишь, егермейстер?

— Что должен сказать я, о король?

— Почему мы не слышим ничего об обещанной нам охоте?

— О король! Охота ждет тебя завтра с восходом солнца!

Ночью прошла гроза. Она вымыла лес, поля и замок для нового праздника. Солнце взошло на чистом прохладном небе.

Охота собралась быстро. Все уже сидели на лошадях, когда на крыльцо вышла Жанна в своем мальчишеском костюме.

— Пора, пора, господа. Солнце уже высоко.

Атхальский лес встретил их ароматами влажной листвы, трав и цветов. Они пересекли речку через брод и углубились в чащу кленов, дубов и орешника. Жанна, отпустив поводья своего белого коня, с наслаждением вдыхала лесные запахи. Чириканье ранних пташек не нарушало лесной тишины. Отметив, что в лесу тихо, Жанна подняла голову и обнаружила, что осталась одна: охотники свернули куда-то в сторону. Она улыбнулась. Ей именно это и нужно было сейчас: побыть немного одной. Заблудиться она нисколько не боялась — королева не иголка, и сейчас ее уже, наверное, ищут. Ну и пусть поищут. Она беззаботно ехала дальше, прямо в зеленую мглу, косо прорезанную дымными лучами солнца.

В седельной кобуре у нее лежал томик Ланьеля. Она достала его и, вынув левую ногу из стремени, уселась по-дамски. С непривычки сидеть верхом у нее болели бедра.

Она раскрыла книгу и склонилась над ней. Белый конь плелся шажком, то и дело останавливаясь; тогда Жанна щекотала его шпорой, и он шел дальше. Стихи волновали сердце, кружили голову; она впитывала, всасывала их в себя.

— А вот это… — прошептала она, — это словно про меня.

Закинув голову, она медленно прочла вслух:

Распались пылью

Ночные крылья

И окропили

Луга росой.

Пылают зори,

И синь, как море.

Исчезло горе,

Пришел покой.

Царю, владыке,

Кто солнцеликий.

Поклон великий

С восторгом шлю,

Цвети, природа,

Красуйтесь, всходы,

Леса и воды, —

Я вас люблю…

— Ваше Величество! — окликнули ее сзади.

Жанна вздрогнула и обернулась. Ее нагонял Вильбуа, одетый в давешний венгерский доломан. Он уже издали увидел, что помешал ей, и ему стало неловко. Он сорвал шапку-гусарку и поклонился.

— Простите, Ваше Величество, я потревожил вас…

— Нет, нет, принц, — ласково сказала Жанна, — если это вы, то никто меня не потревожил… А вам, знаете, очень идет этот венгерский костюм. У меня нет причины льстить вам, поэтому верьте, что я говорю искренне…

— А если я в свою очередь скажу, что Ваше Величество в этом белом наряде так хороши, что способны свести с ума, то вы можете мне не поверить… более того, Вашему Величеству может показаться, что здесь не я, а герцог Марвы.

Жанна рассмеялась и докончила фразу:

— …а этого не хотели бы ни вы, ни я, правда?

Она увидела между деревьями еще каких-то охотников; но они не решались приблизиться, видя ее с принцем.

— Ваше Величество, — сказал принц, — олени уже близко. Все собрались на поляне… Но я не вижу вашего мушкета. Егермейстер посмел забыть о вас?

— Нет, он предлагал мне. Но я отказалась. Я не хочу стрелять в оленей.

Она снова села по-мужски и положила книгу в сумку. Она была так хороша, что у Вильбуа сердце подступило к горлу.

— Я понимаю, — сказал он. — Черный Принц тоже без мушкета. Если так… — Он снял с седла свой мушкет и закинул в кусты.

— Что вы делаете? — воскликнула Жанна. — Вы с ума сошли!

— Весьма возможно, Ваше Величество. Я буду настаивать на запрещении охоты… — Он как-то виновато улыбнулся. У Жанны просто руки чесались погладить его по лицу. Она не смогла вполне удержать себя и коснулась его плеча.

— Нельзя, сеньор гусар, — сказала она, — если мы сделаем еще и это, господа взбунтуются в тот же день…

Они выехали на поляну, по краю которой вытянулись, верхом на лошадях, все охотники. Эльвира издали поскакала к Жанне:

— Жанета, ты заблудилась?

— Так, немножко. Принц меня выручил. А почему все верхами?

— Это Лианкар придумал. Я полагаю, ему надо показать себя перед Вашим Величеством… ходит слава, что он меткий стрелок, но ведь ты еще не видела этого. Уговорил всех стрелять сверха. У него и лошадь ученая, не боится выстрелов… Вот, я все тебе рассказала, вот это место для тебя…

Жанна заняла свое место рядом с Лианкаром. Герцог Марвы, все еще в обличии Моисея Рубаго, лучезарно улыбнулся ей. Она ответила ему также улыбкой, довольно-таки вымученной.

Показался олень. Все спешно приложились, открыли пальбу. Белый конь Жанны прядал ушами и топтался на месте от треска мушкетов; ей приходилось сдерживать его. Рыжая лошадка Лианкара стояла как вкопанная, даже ухом не вела.

Жанна видела, что Моисей Рубаго тоже прицелился, но не стал стрелять. Он выжидал, пока все израсходуют свои заряды, чтобы стрелять одному и положить зверя. Чтобы не было сомнений в том, что это он убил. Она отломила веточку ольхи и играла ею.

Выгнали еще двух оленей, но ни один из них не был даже ранен. Остался герцог Марвы со своим единственным зарядом. Теперь все смотрели на него. Он поднял мушкет к плечу и замер. Казалось, он сросся с оружием.

Жанна искоса смотрела на него, наблюдая другого Лианкара, может быть, настоящего — во всяком случае, без его любезной маски. Этот Лианкар был страшен. «Боже мой, он похож на убийцу, — подумала она. — Ну, на сей раз я не дам ему убить…»

Олень! Туловище герцога, словно некая башня, стало медленно поворачиваться вместе с мушкетом. Видно было, что уж он-то не промахнется.

Веточкой ольхи Жанна стегнула по морде лошадку Лианкара. Лошадка фыркнула, мотнула головой… Блистательный выстрел пропал впустую.

Все дружно ахнули. Герцог Марвы бросил мушкет и обернулся к Жанне. На его лице уже сияла любезная маска:

— Государь, ты погубил прекрасный выстрел…

— Моисей, зато я спас прекрасного зверя, — в тон ему ответила Жанна.

Несколько дней подряд шли балы в узком кругу, охоты, прогулки, банкеты с музыкой. Ездили на берег озера Эрис, ночевали в шатрах и ели свежую рыбу, на их глазах вытащенную из воды, потом катались на паруснике. Жанна почти не расставалась со своим костюмом, чувствуя себя в нем на диво ловко. За эти дни она пристрастилась ездить верхом по-мужски; ноги привыкли и не болели. Милые, умные, изящные господа и дамы окружали ее. Верная подруга Эльвира была всегда рядом, готовая на любую проделку. Жанна веселилась от души.

Они выехали с озера вечером и вернулись в замок поздней ночью. Поездка через ночной лес была незабываема. Господа пели охотничьи песни, жгли факелы, стреляли. Даже Жанна, зажмурив глаза, дважды выпалила в темноту. Мушкет отбил ей все плечо.

Проснулись довольно поздно. Жанна сибаритски завтракала в постели. День был жаркий и неподвижный.

— Передай, чтобы велели седлать, — сказала она Эльвире. — Проедемся верхом.

Соскочив с кровати, она привычными движениями натянула трико и штанишки. Мальчишеская прическа была в порядке; правда, ее подновляли каждый день. Она накинула поверх мужской сорочки белый мушкетерский плащ и надела белую шляпу с широкими полями, чтобы защитить глаза от солнца. Перчатками она решила пренебречь.

Вильбуа, Лианкар и Гроненальдо составили ее свиту. Эльвира отчего-то не захотела ехать. Всадники выехали за ворота и повернули в поля. Не было ни ветерка. Пряно пахло сеном. Жанна молчала, опустив голову, молчали и господа.

— Посмотрите-ка, что это, — вдруг вполголоса сказал Лианкар. — Видите, ваше сиятельство?

— Да, странно, — отозвался Вильбуа. — Похож на дворянина…

— У него мушкетерские штаны! — воскликнул Гроненальдо.

Жанна подняла голову и увидела далеко впереди группу работающих крестьян. С ними вместе работал человек в белой рубашке и красных штанах, резко выделявшихся среди выцветших крестьянских одежд. В самом деле, на крестьянина он не походил.

— Красные штаны, — сказал Лианкар, — значит, это лейтенант Бразе. Судя по отзывам о нем, только он способен на такое.

Опять лейтенант Бразе! У Жанны забилось сердце. Она сказала:

— Подъедем ближе и удостоверимся.

Они пустили коней вскачь. Заметив их, крестьяне оставили работу и поклонились до земли. Человек в красных штанах был действительно мушкетер и действительно лейтенант Бразе При нем не было ни шляпы, ни шпаги, он не мог сделать военного приветствия; поэтому он поклонился до земли, как и все.

— Поезжайте, господа, я догоню вас, — сказала Жанна, делая мушкетеру знак подойти поближе.

Господа отъехали. Лейтенант Бразе подошел к королеве и встал навытяжку. Он был смертельно бледен.

— Вы на отдыхе, лейтенант? — спросила она.

— Так точно, Ваше Величество. В карауле лейтенант Алан.

Он смотрел ей в глаза прямо и честно, как и полагается слуге смотреть на господина. Ибо Жанна была для него самым высоким и самым главным господином, сюзереном, только что не Господом Богом; для него она отнюдь не была девушкой неполных девятнадцати лет, свежей и хорошенькой. Она сообразила, что он напряжен, как струна. Офицер личной стражи Ее Величества… вместе с чернью, с мужичьем… Скандал… Надо было поскорее дать ему понять, что никакого скандала нет.

— Лейтенант Бразе, — быстро сказала она, — вас тут никто не видел… кроме меня, конечно… а я склонна оправдать вас…

— Благодарю, Ваше Величество.

Он сказал это с великолепным достоинством. Жанна рассматривала его с каким-то новым для нее чувством, которое трудно было определить. Интерес? — не то чтобы… Удовольствие — возможно… Ей приятно было смотреть на него, на его лицо, на его спутанные короткие волосы, на его сильную, влажную от работы грудь, видную в распахе рубашки. Она даже забыла, что он живой человек, которому нелегко выдержать такой взгляд, тем более когда смотрит королева, а отнюдь не девушка неполных девятнадцати лет, свежая и хорошенькая.

Наконец она заметила его намертво стиснутые зубы и отвела свой взгляд.

— Простите меня, лейтенант Бразе, я задумалась, — все так же быстро сказала она — Очень редкое это зрелище, дворянин за крестьянским трудом.

— Ваше Величество, — сказал он, — мой отец учил меня только труд делает человека истинно благородным.

— Ваш отец жив?

— Нет, Ваше Величество, он умер.

— Ваш отец был подлинный гуманист. Я рада видеть, что и вы, лейтенант Бразе, также гуманист, поскольку вы следуете его заветам. Это нравится мне. Вот. — Она протянула ему горячую влажную руку. — Нет, нет, не целуйте ее, как слуга… пожмите ее, как друг и единомышленник… сильнее… вот так. Спасибо вам, лейтенант Бразе, и до свиданья!

Она хлестнула своего белого и помчалась во весь дух, чувствуя, как пылают щеки под широкими полями шляпы, унося в своей руке его крепкое пожатие.

Лейтенант Бразе стоял столбом и смотрел ей вслед, постепенно осознавая, что он последний болван… Кожа его ладони горела от прикосновения к нежной ручке девочки-королевы. Она была совсем рядом, и он смотрел ей в глаза, только в глаза, но глаз ее он совершенно не помнил, перед его глазами был ее темно-розовый рот. Губы шевелились, они произносили какие-то слова, но он не помнил ни слова.

Крестьяне наконец осмелились приблизиться к нему:

_ Сударь, что вам сказала королева?

Лейтенант Бразе пришел в себя, посмотрел на них.

— Ничего плохого, ребята, — сказал он. — Она сказала, что ей нравится это…

Глава IX

ОБЛАКА

Motto:

Сияет солнце нам не для того,

Чтоб только любоваться на него.

Кристофер Марло

Август был на исходе, ленивый и томный. Замковый парк, сады, леса и поля благоухали из последних сил. Это был прощальный, самый полный расцвет насыщенной, созревшей природы, в котором проскальзывали уже первые приметы увядания. Люди ходили, как пьяные, от этого воздуха, от преследовавшего их повсюду аромата спелых плодов.

В этом воздухе присутствовал еще некий тревожный флюид — его распространяла хозяйка замка. Она ни в малой мере не походила на спелый плод; скорее это был плод еще недоспелый, но, может быть, именно от этого великолепные мужчины замирали, как один, при виде этой девочки с бездонными голубыми глазами и нецелованным ртом. Раз в день Жанна непременно одевалась в мальчишеский костюм — для того, чтобы прокатиться верхом, но также и для того, чтобы пройтись по галерее сквозь строй своих придворных. Она шла, помахивая хлыстиком, покачивая бедрами (Бог знает кто научил ее этой походке), и сама ощущала какую-то противоестественную сладость от этих взглядов, которыми встречали и провожали ее мужчины. Они смотрели на мальчика, а видели девические формы под мальчишеским костюмом, и она чувствовала, что они видят именно это. Словно сквозь облака райского фимиама, проходила она под этими взглядами, и за ней следовал Лианкар.

Все они старались быть неотразимыми, даже шеф телогреев, престарелый граф Крион, но Лианкар старался сильнее всех. Он сочинял изящные пустенькие стишки и докучал ими ей. Кто знает, если бы ее наставник не воспитывал ее на стихах Аларкона, Ронсара и Шекспира, если бы она не знала стихов Ланьеля — возможно, ее и приводили бы в восторг мадригалы герцога Марвы; но она знала стихи получше этих, и потому рифмованные вздохи ее ангела-хранителя совсем не трогали ее. Ухаживания Лианкара она принимала как естественную дань, порой даже чрезмерную; они отнюдь не были ей неприятны, но не будили в ней ответной искры.

За всем тем дела государственные стоять не могли. Усиленно готовился итальянский поход. Фригийский язык Рифольяра понадобился очень скоро: его послали со специальной миссией в Атен — объяснить мотивы войны за Геную и попытаться склонить общественное мнение Фригии на сторону юной королевы. Несколько дней подряд Жанна совещалась с Вильбуа, Лианкаром и Гроненальдо о том, кто возглавит армию. Наконец стало ясно, что эту наиважнейшую кампанию должен провести лучший из лучших, не столько полководец, сколько дипломат — Карл Вильбуа, принц Отенский. Жанне было страшновато расставаться с ним, но ее убедили в том, что это необходимо и, значит, хорошо. Теперь ему следовало выехать в Толет, чтобы привести в порядок все дела своего министерства, которое он должен был оставить на попечение Гроненальдо, но Жанна заявила, что не отпустит его от себя. Она послала в Толет самого Гроненальдо и Лианкара, а Вильбуа остался с ней в замке.

Он не ходил за ней, как тень, по галерее, не писал ей стишков — может быть, потому, что ему было просто некогда. Он тащил телегу, он работал. А Жанна, слыша за спиной шаги Лианкара, уже неоднократно признавалась себе, что ей было бы много приятнее слышать шаги Вильбуа. Возможно, Вильбуа был менее изящен и куртуазен, чем Лианкар, но это потому, что Вильбуа был куртуазен в меру, а Лианкар — сверх меры. И стишки у Вильбуа, если бы он вздумал сочинять их для нее, наверное, выходили бы куда как безыскуснее; но она чувствовала, что они, пожалуй, могли бы доставить ей истинную радость. Вот к кому ее тянуло, а не к Лианкару. Услав герцога Марвы в Толет, она дала себе волю Целыми часами она просиживала в его кабинете, листая его книги или просто глядя, как он работает. Ей нравилось смотреть на него. Однажды она смотрела на него так долго, что он поднял глаза, улыбнулся и сказал:

— Простите, Ваше Величество, я пишу совсем не то.

Обедали и ужинали очень весело: Жанна, Эльвира, Вильбуа и граф Менгрский, который тоже должен был ехать вместе с принцем в Италию. Им всегда было о чем поговорить и посмеяться за столом. Альтисора был остроумен, как бес, но его остроумие было открытое, оно не вызывало тревоги, как остроумие Лианкара.

Жизнь была превосходна и безоблачна.

Вильбуа просматривал только что привезенные письма Жанна, в мальчишеском костюме для верховой езды в перчатках, с хлыстиком, вошла к нему без доклада.

— Сидите, ради Бога, — удержала она его, — Я не буду мешать вам. Мы с Эльвирой проскачемся до озера…

— Это далеко, Ваше Величество.

— Пустяки, вернемся к ужину. Я хочу нагулять славный аппетит. Вечером попируем на манер Гаргантюа. Съем половину быка…

Вильбуа улыбнулся, как умел только он.

— Желаю вам веселой прогулки и славного аппетита к ужину…

— Что нового, принц?

— Особенных новостей нет, Ваше Величество. Мне не совсем понятно, какие дела задерживают в Толете герцога Марвы…

— Чур, чур его, — замахала руками Жанна. — Не поминайте его, еще накличете… Не хочу его. С вами гораздо лучше.

Она прошлась по кабинету. Ей не хотелось уходить так сразу.

— Что у вас здесь?

На подоконном столике стоял золотой кувшин, окруженный хрустальными фужерами.

— Отенское вино, Ваше Величество. Вино моей родины… Этот сорт называется «Кровь земли»… Разрешите, я налью вам.

— Нет, нет, я сама. — Жанна налила два фужера. — Мы ведь с вами друзья, не так ли, принц? Вот и давайте выпьем… за нашу с вами дружбу… ну, и за меня тоже, а?

Они поклонились друг другу и стали пить. В двери заглянул секретарь принца:

— Простите, Ваше Величество. Прибыл герцог Марвы…

— Ну вот! Накликали! — Жанна отставила недопитый фужер. — Я… меня здесь не было, я исчезаю.

И она выскользнула в другую дверь. Вильбуа бережно взял в руки недопитый фужер. С бьющимся сердцем он припал губами к тому месту, которого касались ее губы, и медленно допил вино, которое пила она. Он не слышал, как вошел Лианкар, не чувствовал его насмешливого взгляда.

Часть сада была отгорожена белой каменной стеной, увешанной плющом. Плющ скрывал от нескромных глаз низенькую дверцу. За ней была маленькая лужайка, обсаженная сиреневыми кустами. Белая стена окружала ее с трех сторон, а с четвертой к ней примыкала стена главного корпуса. Здесь был ход наверх, в государеву опочивальню. Широкая дерновая скамья стояла в тени кустов.

Это был цветник короля Карла. Он специально огородил этот небольшой кусочек сада. Здесь он любил свою королеву. На дерновой скамье счастливые любовники провели немало упоительных минут. Благоухание Эдмунды смешивалось с благоуханием цветов.

Потом цветник был забыт, и цветы заглохли. Дерновая скамья стояла пустая. Лужайка заросла невысокой травой; только сирень цвела по-прежнему, да плющ верно скрывал дверцу со стороны сада. Жанна нашла это позабытое место лишь сейчас, и ей не хотелось никого посвящать в тайну цветника. Даже Эльвиру. Здесь она была наедине с собой.

Однажды под вечер она появилась здесь с большим букетом поздних садовых цветов. Было настолько тихо, что из дальней деревни доносился лай собак, временами даже стук молота в кузнице. Жанна сидела тихо, спрятав лицо в душистых лепестках, напряженно вслушиваясь в долетающие издалека звуки.

Нет, жизнь, оказывается, была далеко не так проста и не так безоблачна. То, что она упивалась восхищением великолепных мужчин, было еще не все. В ее душу вошло еще что-то, непонятное и пугающее.

Она скоро забыла запрокинутое к ней напряженное лицо, темные глаза, раскрытую на груди рубашку — и когда все это всплыло снова, она без труда прогнала видение. Прогнала — потому что оно чем-то кольнуло ее. Но видение явилось снова, и прогонять его не хотелось, хотя ей казалось, что нужно его прогнать. Тогда она забеспокоилась. Что-то было не так. Она бросила верховые прогулки, оставила мальчишеский костюм — тем более что, когда вернулся Лианкар, ей совсем расхотелось делать это. Она гуляла чинно, в сопровождении фрейлин и дам — даже общество Эмелинды стало ей менее противно, — она взялась читать умные книги из библиотеки герцога Матвея, она перестала проказничать, перестала бегать в кабинет к Вильбуа, она надеялась, что наваждение пройдет. Но наваждение почему-то не проходило.

Ее преследовали глаза — глаза молодого человека с короткой стрижкой, следующего верхом впереди своего взвода («Послушайте, господин капитан, кто у вас там впереди, такой стриженый?» — «Это лейтенант Бразе, отличный офицер»); затем — глаза человека в черной маскарадной хламиде, со шпагой в руке («Наш государь убит! Его нет — и нам не жить!»); затем — глаза, глядящие на нее снизу вверх, и мускулистая грудь, влажная от работы. Ох уж эта грудь! Эти сильные, играющие мускулы! Зачем только она смотрела на них!

Затем вдруг вспыхнуло страшное слово: люблю. Это слово обожгло ее кипящим свинцом; она даже протянула руки, как будто отталкивая его: «Нет, нет, я не хочу…»

Разумеется, она хотела любви. Она ждала ее. Для чего же она ходила по галерее так, чтобы все видели, какова она, чтобы все видели, что она хороша, что она готова? Для чего же она сидела, часами глядя на Вильбуа? Она хотела первой живой любви. А наваждение мешало ей, оно было именно наваждением, ему надо было всеми силами противиться, и страшное слово «люблю» не имело к нему никакого отношения.

Она забросила книжку Ланьеля. Стихи стали опасны. Она принялась читать новую французскую книгу, которую на днях преподнес ей Вильбуа: Essays[25], сочинение Мишеля де Монтеня[26], друга короля Наваррского.

Сегодня утром она рассматривала карты похода вместе с Вильбуа. Его армия уже выступила из Тралеода. Жанна увлеклась. И вдруг принц, перечисляя ей своих военачальников, сказал ей о каком-то капитане:

— Это отличный офицер, Ваше Величество.

Мало ли было отличных офицеров. Но для Жанны весь итальянский поход тут же прервался. Сосредоточиться на рассказе Вильбуа она больше не могла, как ни старалась. Она смотрела на карту, а видела запрокинутое к ней лицо, видела мускулистую грудь в распахе рубашки. Плохо было дело.

…Она оторвала лицо от букета.

— Цветы, милые цветы, — прошептала она, — помогите мне разгадать эту загадку.

Жанна стала медленно ощипывать лепестки, повторяя про себя: «Люблю. Не люблю». Но уже на первом цветке она, незаметно для себя, сбилась со счета. Она терзала цветы один за другим. Пальцы ее мелькали все быстрее, и вопрос, один вопрос, бился в ее душе, стучался в каждой жилке: «Любишь? Любишь?»

Цветы кончились. Закусив губы, Жанна теребила стебелек последнего цветка. В голове у нее стоял какой-то шум, какое-то шуршание, что-то позванивало, и сквозь всю эту неразбериху пробивались отчетливые удары сердца: «Любишь? Любишь?»

Солнце село. У ног Жанны в темной траве белела кучка оборванных лепестков.

Глава X

ADVERSUS HOMINEM[27]

Motto:

Писал я прежде по-латыни —

Не всем ясна латынь моя.

Ульрих фон Гуттен

«…Видели ли вы, как бьется умирающий олень? Слышали ли вы, как кричит раненая птица? Кровь, страдания, смерть, и еще раз кровь, мучение, судороги, насилие Эти слова можно повторять без конца, и они останутся словами. Испытывать радость при виде крови, страданий и смерти — излишне; испытывать жалость — напрасно. Их надо принимать таковыми, каковы они есть, ибо это закон. Скажут, что это закон жестокий, посему подлежащий отмене. Могут сказать и еще глупее: это закон бесчеловечный. Этим ничего не прибавится, кроме новой груды бесполезных слов, и, уж конечно, ничего не изменится. Законы, установленные людьми, еще можно отменить, но законы, установленные природой, непререкаемы, и раз уж они существуют, надо действовать сообразно с ними. Ибо человеку, для того чтобы жить, нужно есть мясо. А мясо не достается без крови, страданий и смерти.

Те, которые разыгрывают из себя гуманистов, будут препинаться и возражать. Это дело их совести. Они могут даже облыжно утверждать, что я лгу. И тем не менее мясо они едят каждый день.

Мне кажется, милостивый государь, что я вас убедил в неизбежности перешагнуть через кровь, страдания и смерть ради куска мяса. Но весь вопрос в том, имеете ли вы мясо, чтобы есть?

…Когда мне говорят: человек есть тигр, я говорю: да. Когда мне говорят: человек есть волк, я говорю: да. Некоторые утверждают, что человек добр. Добры овцы, бараны и зайцы. Но они и существуют для того, чтобы служить пищей тиграм и волкам.

Волк, упускающий зайца, есть враг самому себе. Ибо ему грозит опасность подохнуть с голоду».

«…Рафаил был у Бога любимейшим ангелом, но возгордился чрезмерно и пожелал стать первым, а не вторым, как ему надлежало быть. За то низвергнут он был в Геенну, и имя его стало Люцифер, сиречь Сатана, враг человека.

В своем уединении я неплохо занимался науками и открыл, что на самом деле было иначе. А именно, Рафаил, возгордясь, захватил скипетр Божий и воссел в лучах чужой, украденной славы. Бога же низринул он в преисподнюю, объявив его Сатаною и врагом человеков.

Но известно, что не в силах скрыть порока в фальшивом камне никакая оправа; известно также, что алмаз, даже брошенный в грязь, будет сиять природным своим блеском. Отсюда следует, что Бог и в теснинах серной Геенны продолжает оставаться всеблагим Богом, Сатана же, хотя и в сиянии райского венца, черен и есть враг человеков, как он, так и приспешники его.

Читайте древние тексты, и истина откроется вам. Но вопрос не в том. А в том именно, будет ли свергнут с престола Божьего коварный Сатана и вернется ли от века установленное равновесие мироздания. На этот вопрос тексты ответили молчанием».

«…У человека отняли дом, и он стал жить под деревом. У человека отняли пищу, и он стал глодать кору этого дерева. В возмещение убытков ему кинули несколько блестящих побрякушек. Пока он тешился ими, у него отняли и дерево. Он пошел на рынок, но на побрякушки ничего нельзя было купить, ибо не все то золото, что блестит. Да над ним же и насмехались. И когда у него потащили землю из-под ног, ему осталось одно — покрыться волчьей шкурой и бежать в лес».

«…Иногда ветви дерева заслоняют свет, и тогда их обламывают. Но не всегда это бывает столь же легко сделать, сколь замыслить. Ибо ветви могут быть крепки, гибки, высоки и усажены премногими шипами, так что прежде сто раз подумаешь, как быть. Ибо можно оборвать платье и пораниться о шипы; можно также, забравшись чересчур высоко, неловко свалиться и сломать себе шею. Поэтому необдуманные деяния суть дурные и опасные деяния.

Но бывает и так, что мешающая ветвь гнилая внутри, и ее можно без труда обломать, зацепив с земли веревкой и не подвергаясь большой опасности. Кто не пользуется такой возможностью, есть злейший враг самому себе. „Итак, подумайте, что сделать“ (Суд., 18, 14).

Ибо гнилая ветвь может укрепиться, или же на месте ее вырастет новая, столь крепкая и многолиственная, что она закроет последний свет, а обломать ее будет совсем невозможно».

Человек в темной одежде, заложив руки за спину, ходил по комнате. У него было бритое смуглое волевое лицо; черные волосы, стриженные по-римски, были начесаны на выпуклый лоб. На вид ему можно было дать лет сорок.

Комната была завалена книгами. Их держали здесь не ради красивых переплетов, но ради чтения, тщательного и вдумчивого. Они разбухали от закладок, лежали раскрытые на столе, на подоконнике, на креслах, даже на полу. Тут же громоздились выписки, заметки, наброски и прочий рукописный мусор. В этой комнате работали — работали напряженно, ища ответов на мучительные вопросы, блуждая в потемках и выбираясь на свет, приходя попеременно то в отчаяние, то в восторг. После такой работы отсюда мог выйти великий ученый, светоч разума и гордость потомков, или же не верящий ни во что циник, или же утонченнейший пустопорожний схоласт, или же хладнокровный хищник, вооруженный злой мудростью веков и убежденный в том, что ему дозволено все — и даже больше, чем все.

Заложив руки за спину, человек в темной одежде ходил из угла в угол. Перед ним на низеньком диванчике, сбросив оттуда книги, сидел и говорил принц Кейлембар:

— Ведь ей восемнадцать лет! Ну как выглядит девчонка в восемнадцать лет? Миленькая, как чертовка, глазищи, как озера, рот — прямо как свежая рана… и все влюблены в нее по уши. Лианкар ходит за ней хвостом и нашептывает ей сонеты собственного сочинения. Да, с ним очень смешно вышло, уж не знаю как — но Вильбуа при ней первый, как и при отце. Да еще двое из его отенской шайки пожалованы красными каблуками — Менгрэ и Горманнэ, полуфригийский дикарь. А французу пришлось дочиста облизаться… его ткнули мордой в ту самую лужу, в которую он намеревался посадить Вильбуа. Но по нем не видно — водит ее под левую ручку, коли не может под правую А девочка держится хорошо, даром что провинциалочка, никогда не видевшая двора… Вас поминала без конца: свободу ему, свободу. Вы знаете, что она пожаловала мне Святую Деву?

— Да, слышал, — сказал хозяин, не переставая ходить.

— Мне было чертовски неловко принимать… Карл наградил меня довольно, я не могу быть в обиде на него. А Святая Дева — это не собачий хвост, ее заслужить надо…

— Зато красиво. Вы не находите? Дева пожаловала вам Деву… а? Да, эта семейка сделала из вас вешалку для орденов… Вам, вероятно, и таскать их тяжело?

— Я не идиот и не надеваю их все разом… чтобы не оттянули шею… А сознайтесь, они поступают умно, пес их ешь вместе с навозом… Один побит каменьями и посажен в железа, другого куют в золотые цепи и закармливают сладким… Но они забывают, что концы лука, сколь бы далеки ни были друг от друга, все же соединены одной тетивой…

— Не при дворе ли вас обучили таким изящным оборотам речи?

— А, басамазенята, басамазиштенета[28]! — воскликнул задетый за живое Кейлембар. — В красноречии меня еще не упрекали… хотя вы, конечно, читая книжки, понабрались всякого и теперь можете в какой-нибудь говенной коллегии править стиль диссертаций… Эх, тетива пропитана кровью наших отцов… Уж я-то всегда был этого мнения, что лучше быть у Господа Бога под хвостом, — хотя это и не самое лучшее место, но лучше все же, чем под началом у Марена, басамакристусмарьята! — Кейлембар вывез из Венгрии не только военную славу и ордена, но также и отборнейшую венгерскую ругань, крепкую, как водка, и непристойную, как тайные помыслы монаха.

Хозяин, глядя ему в лицо, выслушал его эмоциональную речь, потом спросил:

— И теперь вы больше не намерены быть под началом у Марена?

— Хм, да они сами этого не желают. Я только зря протирал штаны по их передним. Карл посулил мне итальянскую армию, а мальчишка отнял ее у меня. А девчонка за все мои протертые штаны навесила мне Святую Деву… чтобы я не очень обижался… и послала меня проведать страдающего без вины узника… Ну вот, я здесь.

— Да, — сказал хозяин, принимаясь ходить, — вы свободны, стало быть. И я свободен тоже. Мы свободны оба…

Он остановился и снова стал смотреть Кейлембару в глаза. Тот усмехнулся, показав все зубы.

— Так вы намерены воспользоваться вашей свободой?

— Да, Кейлембар, — твердо сказал хозяин. — Теперь особенно, потому что и вы свободны. Свободой надо пользоваться, иначе какая же это свобода? Девочка поступила необдуманно, предоставив нам свободу, и она расплатится за это. Мы заставим ее расплатиться за всех ее предков, начиная с узурпатора Вивиля…

Лицо его сделалось страшным.

— Так вот до чего доводит чтение книг, — словно бы даже растерянно произнес Кейлембар.

Хозяин дернул углами рта.

— На вас тоже подействовала ее свежесть и невинные глазки? Может быть, вы даже склонны пожалел ее?.. Нет, я не упрекаю вас за это. Но мы должны исполнить наши клятвы, Кейлембар. Они должны претерпеть пытки, которые претерпели наши отцы, — я вы резал это в своем сердце. Конечно, легче было бы, если бы это был мальчишка, которого черти взяли совсем не ко времени… Девочка виновата меньше их всех…

— Вот именно, — сказал Кейлембар.

— Но я не могу допустить, чтобы вам было труднее чем мне. Мы с вами должны нести равную тяжесть. Я поеду и посмотрю на нее. Тем более прекрасный по вод: нижайше благодарить за монаршую милость… А за тем…

— Ее надо еще заполучить…

— Я думаю, что это будет легче, чем с мальчишкой. Спасибо вам, Кейлембар, что вы со мной. Я никогда не сомневался в вас Так вот, кое-кому я уже написал… Мы съедемся в замке Тнан.

Через полтора месяца тот же человек с волевым лицом говорил перед группой господ. Среди слушателей, кроме принца Кейлембара, можно было видеть разбойничьи лица отца и сына Респиги, надменно-вялую маску герцога Правона и Олсана, восседающего в окружении своих графов, наглую физиономию баронета Гразьенского; тут же находились вассалы бывшего сиятельного герцога Кайфолии, а также вассалы Кейлембара: граф Фарсал и маркиз Гриэльс, красивый томный юноша с нежными глазами. Всех присутствующих было пятнадцать душ.

— В своем затворничестве, господа, — говорил им человек с волевым лицом, — я сделался читателем книг и приобрел привычку говорить притчами. В притчах есть много хорошего. Они позволяют имеющим уши, чтобы слышать, и головы, чтобы думать, увидеть дело с новой стороны и понять его яснее, чем даже при вспышке молнии. Далее, для тех, кто не имеет ушей и не умеет мыслить, притча останется только сказкой или анекдотом, не имеющим никакого смысла. Еще дальше — если имеются уши, которым притча не предназначена, она не войдет в них, если же и войдет, то не даст повода к формальному обвинению: я рассказываю сказку, я не собираюсь кого бы то ни было обличать или подстрекать. Такова польза книжного просвещения… Что же вы не пьете, господа?

Господа пригубили свое вино. Герцог Фрам тоже отпил.

— Поэтому я позволю себе рассказать вам притчу, которая родилась от моих книжных занятий. Что такое общество людей, спросил я себя и ответил себе: это общество зверей. Я посмотрел вокруг себя и увидел великое множество зайцев, мышей и прочего безответного зверья, но оно не заинтересовало меня. Затем увидел я стадо жирных, откормленных баранов, которых пасет и холит пастушка ангельского облика. Баранов охраняют льстивые лоснящиеся собаки, которые лижут пастушке руки и ноги и визжат от радости, когда она вешает им на шею золотые цепочки. Вся эта идиллия происходит на зеленом лугу с мягкой травкой и светлыми ручейками. А в сыром болотистом лесу увидел я волков, и волки заинтересовали меня, хотя они были тощие и облезлые и вызывали сострадание. Они щелкали зубами и истекали слюной, глядя на откормленных баранов. И я с удивлением услышал, как пастушка говорит волкам: «Милые волки, я люблю вас! Придите ко мне, и я навешу на вас золотые цепочки, и вы будете как мои собаки, и на земле будет мир, а в воздухах благорастворение…»

Герцог Фрам оглядел слушателей. Глаза у них мерцали.

— «…но, — говорит пастушка, — баранов не смейте трогать, я люблю их сильнее». И вот волки сидят, хотя и с цепочками на шее, но по-прежнему голодные. Милая пастушка наивно полагает, что волки могут кушать травку и славить ее божеское милосердие. Но, господа, воистину говорю вам: волки могут есть только мясо!

Он остановился, допил свой бокал. В комнате стояла тишина.

— И тогда я подумал: если волки хотят жить, они должны перерезать ангельское стадо и задушить его пастушку. Но надо решиться на это. Хватит ли у волков смелости — этого я, господа, решительно не знаю. Такова моя притча.

Он прошелся по комнате, осмотрел слушателей.

— Печальная сказка, господа, не правда ли? Вероятно, виной этому моя страсть к неумеренному чтению. Во многом познании заключена многая скорбь…

Кейлембар, словно бы про себя, произнес:

— Волки достаточно долго смотрели на ангельское стадо и не прочь поживиться, но для этого нужна борьба. А к мысли о борьбе нужно привыкнуть.

— По-моему, времени было предовольно, — заметил Фрам, тоже как бы вскользь.

У них двоих все было уже решено. Слово было за остальными.

Респиги-младший, которому давно уже не сиделось на месте, выскочил первым и рубанул сплеча:

— Да уж нас так притесняют, что давно пора браться за оружие и начинать.

Респиги, конечно, был утеснен больше всех — Александр уже дал ему итальянскую армию, а эта скверная девчонка ее отобрала.

Фрам посмотрел на него с откровенной насмешкой:

— Ведь мы, как-никак, не разбойники с большой дороги, синьор. Я звал вас сюда побеседовать о красотах изящной словесности.

— Хороша словесность… — проворчали вассалы Кайфолии.

— Мой долг — идти за моим сюзереном, — твердо заявил юный маркиз Гриэльс. Все посмотрели на него. Он покраснел, но столь же твердо закончил: — И я пойду за ним не рассуждая.

Герцог Правон и Олсан перешептывался со своими графами. Прочие кусали губы, героически хмурили брови, но высказаться не решались. Тогда герцог Фрам топнул ногой.

— Перестаньте дрожать, господа дворяне! Мне стыдно за вас! Вы не дети, господа, и вы прекрасно понимаете, зачем я позвал вас сюда. Раз уж вы приехали, то извольте не вилять! Я зову вас на дело! На дело, требующее риска и крови. И это вы тоже понимали, когда ехали сюда. Кое-кто не согласился приехать, но вы-то, черт возьми, приехали, так решайтесь! Надо решаться! Надо кончать с ними, не то они кончат с нами. Сегодня мы еще в силах вернуть благородному дворянству его старинные вольности, значит, надо это сделать, завтра мы не сможем. Поверьте мне, я сидел в Дилионе не как слепой крот — я слушал и смотрел. Если я говорю — пора, значит, пора, и не сомневайтесь в этом! Я даже не требую большого риска. Армия уходит в Италию довершать безумное предприятие Карла. Неподкупный Вильбуа идет с нею. Викремасинг сидит в Венгрии и не успеет прийти оттуда. Девчонка остается с французом, их можно будет взять голыми руками. А как только мы их возьмем — победа за нами. Это будет сигналом: бей черную кость! Мы перережем ангельское стадо, мы передушим собак, мы установим нашу вольную волчью власть!

Внезапно он резко понизил голос.

— Как видите, господа, я раскрыл карты. Я рискую первым, — он усмехнулся, — ведь я еще не слышал ваших голосов, господа, и я не знаю: а вдруг я услышу собачий лай? Это только настоящего волка не отучишь смотреть в лес — а в нашем мире собакой сделаться куда как легко… Довольно одной цепочки, и сам не заметишь, как научишься махать хвостом… — При этом он так выразительно покосился на орден Святого Духа, поблескивающий на груди Респиги, что тот поспешно прикрыл его рукой.

— Но нас мало… — подал голос герцог Правон и Олсан.

— Да, нас мало, — обернулся к нему Фрам. — И это хорошо. Чем меньше, тем лучше: это уменьшает опасность предательства. Для нашего дела больше не понадобится.

— В Толете останутся телогреи…

— Только верхний полк, — уточнил герцог Фрам. — Но телогреи страшны, не спорю. Однако не думайте, что я о них забыл. Все хорошие дела делаются ночью, когда телогреи будут спать в своих казармах. Мы же, захвативши королеву и ее присных, объявим утром, что власть перешла к Лиге сеньоров, первый завет которой таков: свобода благородному дворянству! Мы провозгласим независимость Богемии, Венгрии и Польши, мы предадим анафеме итальянский поход — и ни Вильбуа, ни Викремасинг, ни их армии уже не вернутся оттуда. Их растерзают на части восставшие страны. Мы заявим, что виргинскому дворянству достаточно Великой Виргинии с островом Ре. Надо чем-то поступиться, господа, хотя бы для начала. И как только мы заявим это — все польские, богемские и венгерские дворяне, находящиеся в Толете — а их немало, — встанут на нашу сторону Можете быть уверены, они телогреев живьем съедят!

Собрание было наэлектризовано. Графы прямо-таки подталкивали герцога Правона и Олсана. Тот встал.

— Ваше сиятельство, — сказал он, храбрясь, — мы с вами. Примите нашу руку и ведите нас.

— Да здравствуют волки! — не выдержал Респиги.

— Ур-ра! — вразнобой подхватили все. — Волки во веки веков!

Герцог Фрам пожал вялую руку сеньора Правона и Олсана. Лицо его снова было бесстрастно.

— Благодарю, ваше сиятельство, — сказал он. — Потише, господа. Ваше единодушие радует меня, но до времени не стоит выказывать его слишком громко. Рядом проезжая дорога… — усмехнулся он.

Встал Кейлембар.

— Скажу только одно. Хотя риск и невелик, он все же есть. Кто не готов на этот риск, может быть свободен. Мы никого не тащим силой. Затащенные силой — никудышние бойцы и ненадежные союзники.

Все единодушно оскорбились:

— Дворянин не торгует своим словом, а мы сказали его!

— Благодарю, — сказал герцог Фрам. — Я и не ждал иного ответа. Итак, отныне мы волки. Мы образуем Лигу благородных волков для изничтожения ангельского стада, и девиз наш: «Волки во веки веков». Соблаговолите поклясться на своем оружии.

…Когда комната опустела, Кейлембар сказал мрачно:

— Сат-тана, их надо, как слепых котят, тыкать в миску с молоком… И это дворяне, вояки, рыцари… И это волки… Пуп Вельзевула, бас-самазенята!

Заговор был готов. В число членов Волчьей Лиги вошли пятнадцать сеньоров и господ, слушавших герцога Фрама. Замок Тнан, небольшая развалина на границе Кайфолии и Острада, стал штабом. В Лигу осторожно вербовали новых членов. Этим занимался молодой француз, гугенот, виконт Баркелон, личный друг герцога Фрама, непримиримый аристократ.

В середине сентября к нему явился офицер виргинской королевской гвардии, отрекомендовавшийся виконтом д'Эксме, гугенотом, французом и непримиримым аристократом. Баркелон расчувствовался, увидев соотечественника, единомышленника и собрата по святой вере. Виконт д'Эксме был принят в Лигу. Настоящее его имя было маркиз Перн, вассал герцога Марвы и его конфидент.

Глава XI

ПРЕТОРИАНЦЫ

Motto: Что до войска, то оно опасно, если содержать его крупными частями и приучать к наградам.

Фрэнсис Бэкон

Когда после первой междоусобной войны 1549 года был издан указ о сокращении феодальных дружин, принц Отенский, отец Карла Вильбуа, подарил своих телохранителей королю. Из них был создан Отенский гвардейский батальон. Господа поняли, что это — верный способ понравиться монарху, и принялись наперебой предлагать ему свои дружины. Король увидел, что если он примет себе всех этих бравых гвардейцев, то ему будет просто некуда их девать. Поэтому он со всей присущей ему прямотой заявил, что подарить свою дружину монарху — это не добровольный акт, а привилегия, наивысшая почесть, какой только король может удостоить сеньора. А почести надо заслужить. Поэтому после Отенского были созданы еще только Марвский и Каршандарский батальоны. Господа гвардейцы носили цвета своих сюзеренов (Отен — синий, Марва — красный, Каршандар — белый), а служили королю; в свободные часы, в перерывах между разводами, их пестрая элегантная толпа заполняла cour carrée[29], квадратный двор Дома мушкетеров, который служил господам своего рода политическим салоном.

Королева Жанна, конечно, знала о существовании этой наивысшей привилегии, которой она могла пожаловать любого пэра. Когда в конце сентября она вернулась в Толет, все еще пребывая в смятенных чувствах, ей доложили, что сиятельный принц Кейлембара почтительнейше испрашивает частной аудиенции. Она приняла его. Железный Кейлембар, не сводя с нее глаз, произнес выдержанную в хорошем тоне речь, в которой без нажима ссылался на свои военные заслуги и ордена, вследствие чего осмеливался просить Ее Величество о высшей милости — пожаловать ему почетнейшее право преподнести государыне Кейлембарский батальон, числом триста душ. Он заверил Ее Величество в отменных качествах гвардейцев, всех без изъятия благородных дворян, он аттестовал их командира, истого рыцаря, виконта де Баркелона; он показал ей, наконец, изящный и красивый мундир гвардейцев, который был на нем.

Жанна была тиха и грустна. Ей было сиротливо без Вильбуа, который уехал вслед за армией в Италию, и другие чувства ее сейчас не занимали. Она спокойно, даже безразлично, выслушала Кейлембара и обещала вынести свое решение на днях.

Ей надо было с кем-то посоветоваться. Разумеется, с Лианкаром. В Толете сиятельный герцог Марвы стал совсем другим: он не ходил за ней, как тень, не докучал ей стишками, теперь это был не смазанный медом придворный, а серьезный и вдумчивый советник.

Гроненальдо, также приглашенный к решению вопроса, с сомнением поджал губы. Лианкар сказал:

— Ваше Величество, этот жест необходим. Во-первых, принц Кейлембара этого достоин. Во-вторых, мы поступили с ним не вполне изящно, не дав ему армии, которая сражается ныне в Италии. Приняв Кейлембарский батальон, вы покажете, что любите его.

Жанна была убеждена его доводами. Кейлембарцы вошли в Толет и разместились в пустующих гвардейских казармах.

Именно это событие и было темой самого оживленного обсуждения во дворе Дома мушкетеров. Среди записных спорщиков и возмутителей спокойствия самым бойким и длинноязыким был Грипсолейль, мушкетер из взвода лейтенанта Бразе, один из бесчисленных микроскопических дворянчиков, продававших свои шпаги королю «за корм и харч». Грипсолейль ухитрялся узнавать все новости днем раньше других и вечно ошарашивал ими своих приятелей. Притом он был вольнодумец и мог часами драть глотку, охаивая святую церковь, благородную аристократию божеские и человеческие законы. По нему никогда невозможно было понять, валяет ли он дурака или говорит серьезно.

— Ну, что вы скажете, господа? — спрашивал он у ди Бирана и ди Маро после ночного караула в Аскалере. — Кейлембарцы так-таки вошли в город…

— Да, мы слышали.

Грипсолейль огляделся по сторонам.

— Желтые колеты здесь еще не появились? — Кейлембарский батальон носил желтую форму. — Ага, тем лучше. Можно говорить без помех, а то как раз на драку нарвешься… Так вот, господа, скоро ждите кутерьмы…

— Грипсолейль, вы, как всегда, убиваете на месте. Откуда вы это взяли?

— Как, разве вы не знаете, что против королевы составлен заговор?

Ди Маро свистнул.

— Ночные караулы пагубно действуют на вас, Грипсолейль. Шли бы вы лучше спать…

Грипсолейль нисколько не обиделся:

— Друзья мои, надо уметь мыслить, как учит нас Аристотель. Наука мыслить, как вам известно, называется логика. Итак, давайте мыслить логически. В данном случае мы начинаем с допущения: против королевы составлен заговор. Primo[30]. Если мы принимаем это допущение, что из него следует? Видимо, то, что заговор возглавляет герцог Фрам, ныне свободный в своих передвижениях. Secundo[31]…

— Допущение не лишено оснований, — заметил ди Биран, обнаруживая знакомство если не с предметом логики, то хотя бы с ее терминами.

— …и закадычный приятель последнего — принц Кейлембар…

— Ну, ну! Усыпанный орденами Кейлембар?

— Господа, — укоризненно сказал Грипсолейль — Помимо мудрости книжной есть еще и мудрость живая и пренебрегать ею не следует. А она гласит: как волка ни корми, он смотрит в лес. Вот почему я говорю и Кейлембар. Tertio[32]…

— Хм, слабоватый довод. — Ди Маро был скептик.

— Сейчас я подкреплю его фактами. Смотрите. Принц Кейлембар дарит королеве своих головорезов. Зачем? Чтобы набиться на почести? Как бы не так. Эти молодцы здесь для другой цели. Подумайте сами, господа: триста отборных вояк… а со слугами и вся тысяча будет. С ними можно сделать что угодно… например, захватить королевские дворцы.

— Вашей фантазии можно позавидовать, — сказал ди Маро. — Вы кончили?

— Нет, сударь, — высокомерно ответил Грипсолейль. — Всякое заключение состоит из пяти пунктов, я же привел только четыре. Ибо все дело в том, кто посоветовал королеве принять этот подарочек, дело в сиятельном герцоге Марвы…

— В Лианкаре?..

— Такого господина я не знаю… Так вот, герцог Марвы присоветовал королеве пустить молодчиков с юга в Толет, отлично зная обо всех их двойных качествах. А он знает, он по должности обязан все знать. Ergo: он имеет в заговоре свои интересы…

Это сообщение вызвало бурную реакцию, которой и добивался Грипсолейль. Слушатели заспорили между собой:

— Лианкар! Это же вторая после Вильбуа фигура в Виргинии!

— А почему не первая? Чем он хуже Вильбуа?

— Ну уж нет. Я никогда не сменял бы Вильбуа на Лианкара…

— Но Лианкар…

Грипсолейль наслаждался произведенным эффектом. Четвертый собеседник, Макгирт, который, впрочем, только слушал, вдруг предостерегающе сказал:

— Внимание! Лейтенант идет!

Подошел лейтенант Бразе. Его приветствовали военными поклонами, он приложил руку к шляпе.

— Что за шум, господа? — спросил он, глядя на Грипсолейля. Репутация последнего была ему хорошо известна. — Так в чем же дело, Грипсолейль?

— Я рассказывал господам, как я влюбился в статую Венеры, что стоит на Восточном зале Аскалера, и спрашивал у них совета, как мне попасть на караул в этот зал, — без запинки отбарабанил веселый Грипсолейль глядя прямо в глаза своему командиру.

Прочие с трудом удерживали улыбки Лейтенант ясно видел, что его попросту дурачат.

— Сколько же раз вы стояли там, что успели влюбиться?

— Увы, мой лейтенант, всего дважды, вы сами же ставили меня на этот пост! Но любовь подобна пожару она вспыхивает мгновенно… — Грипсолейль состроил постную мину Однако он учел, что лейтенант мог слышать имя Лианкара, которое повторяли здесь довольно громко. — И оба раза, мой лейтенант, я стоял у тех дверей, к которым она повернута спиной и другими частями, которые, к слову сказать, очаровательны… Признаюсь вам, что я приревновал ее к сиятельному герцогу Марвы, который всякий раз, проходя мимо нее, делает ей нежные улыбочки и воздушные поцелуи… Вот я и советовался с господами: вызвать ли герцога Марвы на дуэль или помолиться Господу Богу, чтобы обратил взоры мраморной красотки на меня…

У лейтенанта был один выход: подхватить шутку.

— Грипсолейль, вы страшный еретик, этого я за вами еще не знал. Ведь Венера — языческая богиня! Как же вы осмеливаетесь, я не скажу молиться, но даже думать молиться Господу Богу… Господа, — обратился он к остальным, — держитесь подальше от Грипсолейля гнев Божий не ведает часа, вы можете пострадать без вины вместе с ним…

Мушкетеры, как по команде, расхохотались начальство изволит шутить. Лейтенант переменил тон.

— Однако вот что, господа. Черные мушкетеры капитана ди Архата уходят в Италию. Нам придется потрудиться и за них, пока нас не заменят кем-нибудь.

Это сообщение мгновенно погасило радость Перспектива была не из приятных. Грипсолейль выразил общее настроение.

— И кончилась наша пьянка слезами…

Между тем в том, что им предстояло, не было ничего сверхчеловеческого Правда, количество караульных часов увеличивалось вдвое, но именно столько часов несли службу телогреи — и без всякой смены. Их служба была самой трудной — на то они и были самые верные.

Король Карл относился к благородному дворянству с недоверием, и поэтому он придумал завести себе особую стражу — из крестьян. В телогреи брали только грамотных, но поскольку среди черного народа таких почти не было — король постановил, чтобы каждого новобранца обучали грамоте. Это делалось прежде всего. Офицеры называли их на «вы». Из этих людей делали сознательных защитников короля, пробуждая в них высокое человеческое достоинство. Идея была превосходна. Ибо более стойкого и неподкупного защитника короля, чем крестьянин, осознавший себя Человеком, нельзя было и выдумать. Поэтому телогреи были у короля страшной силой.

Эти люди во всех отношениях были лучше дворян. Дворяне играли в службу, телогреи несли службу. Дворяне кичились своим мундиром, телогреи гордились им, хотя он не блистал позолотой и кружевами, как у дворян. Их девиз, «За короля и святую веру», был запечатлен у них в сердцах, а не на шляпах, как у дворян. У них было черное знамя — знамя простого народа. На своих касках они носили мертвую голову. «Верен до гроба» — таков был смысл слова «телогрей»

Дворяне их ненавидели и распускали о них самые страшные небылицы. Наслушавшиеся этих сказок жители Толета боялись телогреев, как огня, ими пугали маленьких детей. Поэтому, освободившись после караула, они выходили в город в партикулярном платье. Когда их видели в форме, они были скованы строем и барабаном; лица их, стянутые жесткими ремнями касок, в самом деле были мало похожи на человеческие.

Но, сняв свои каски, они превращались в обычных людей, добрых, веселых и грешных. Они не прочь были и выпить, и сплясать, и позубоскалить, и притиснуть девушку, при случае и подраться — словом, они были людьми, а не бесчувственными аскетами, которые заняты исключительно службой и пением псалмов со своими попами. Правда, попы всегда ходили с ними в одном строю, но эти попы учили их читать и писать, учили их беззаветной преданности королю. По воинскому артикулу корпуса телогреев, один священник полагался на полуроту — пятьдесят человек, — и поставляла этих священников Коллегия Мури.

Офицерами у них были все-таки дворяне — люди несчастные, парии, презираемые блестящими гвардейцами и мушкетерами и не допускаемые в изящный cour carrée… Они смотрели на свою службу как на опалу и старались правдами и неправдами отделаться от нее, едва отслужив свой срок. Из крестьян были унтер-офицеры, а капитанских чинов достигали считанные единицы, имевшие из ряда вон выходящие заслуги. Зато это были настоящие командиры. Каждый телогрей знал капитана Гагальяна, командира одного из нижних полков; он был кумиром, идолом, на него только что не молились.

Верхними полками командовал полковник Арвед Горн, дворянин, однако среди дворянства белая ворона. Он, видите ли, заявлял, что дворянин есть не господин, а всего лишь старший брат крестьянина, что дворянину следует не угнетать крестьянина, но руководить им, не преступая границ доброго разума. Злые языки говорили, что ему легко так рассуждать: ведь у него ни кола ни двора.

Телогреи, со своей стороны, считали, что именно полковник Арвед Горн является их подлинным начальником — после короля. Дряхлый, изъеденный, словно проказой, придворной жизнью, граф Крион — для них не существовал. «Наша кукла», — называли они его.

Взвод телогреев под командой сержанта Ариоля Омундсена освободился с караула в Мирионе. Вернувшись строем в казарму, телогреи переоделись и разошлись кто куда. Им принадлежали целые сутки — до завтрашнего полуденного выстрела. Сержант задержался в кордегардии: у командира всегда были дела, которых не было у подчиненных.

Наконец он снял каску и потер челюсть, сдавленную стальными пластинками подбородника. У него была крупная голова с короткими волосами цвета мокрого сена; но в них, как и в больших усах, прикрывающих рот, обильно пробрызнула седина.

Омундсену было сорок восемь лет. Он был родом с острова Ре, и предками его, судя по фамилии, были выходцы из Дании или Норвегии — он этого не знал и никогда не стремился узнать. На острове Ре все были охотниками и рудокопами; и Омундсен был тоже и охотником, и рудокопом. Он завербовался в армию во время богемского похода, похоронив мать. Плакать о нем было больше некому. Он храбро воевал, отличился в боях, и король лично принял его в новообразованный полк телогреев. Из Венгрии Омундсен вернулся сержантом.

Он переоделся в скромное черное платье и стал думать, как бы ему провести свободное время. Собственно, думать было не о чем. На днях он купил книгу «Правдивое гисторическое описание прошлых дней Великой Виргинии, сочинено доктором Адисом Сильванусом на основании древних летописей, с прибавлением философии самого писавшего. Печатано у Альда Грима в Толете»… и так далее. Сержант предвкушал чтение за бутылкой вина: у него, как у всякого, были свои слабости. Чтобы продлить удовольствие предвкушения, он решил немного пройтись.

Надев круглую буржуазную шляпу, он вышел на улицу. Он шел не торопясь. Торопиться было некуда. Как всякий старый солдат, он умел насладиться свободной минутой, и все вокруг доставляло ему удовольствие — и свежий осенний воздух, и высокое серое небо, и желто-багряная листва деревьев, и камни знакомых домов. Мир был красив.

И жизнь была красива. У дверей одного особняка на скамеечке сидела кормилица с ребенком. Омундсен подошел, поклонился женщине и присел рядом с ней, сняв шляпу.

— Какое красивое дитя, — сказал он мягким голосом, неожиданным для его сурового облика.

— Да, он красавчик, даром что ему всего четыре месяца, — откликнулась кормилица. — Весь в мать, золотце мое.

— Дайте мне подержать ребенка, — попросил он, — вы устали. Он теперь спит, я не потревожу его.

Кормилица осмотрела незнакомца; его вид внушал доверие. Сержант осторожно принял на руки живой сверток. Младенец безмятежно спал в своем шелковом коконе; видны были, только его пухлые щечки и нос, круглый, как пуговка. Омундсен умиленно разглядывал его.

— Милый птенчик… — тихо сказал он. — Сейчас ты милый, но кем станешь ты, когда вырастешь?.. Скорее всего, беспечным гулякой и бретером, но и у тебя, возможно, будут дети, такие же, как и ты теперь… Скажите, чей это ребенок?

— Это сын кавалера Шелавара, сударь, — ответила кормилица. — Я выношу его на воздух, а то что ему за толк лежать в душных комнатах? Скоро наступят холода, вон уже и листья облетают.

— Да, листья облетают… — задумчиво повторил сержант, тихонько покачивая ребенка. — Таков от века установленный порядок мира. Человек рождается, возрастает, совершает добрые или злые дела, и умирает, оставив по себе добрую или худую славу… Природа же бессмертна. Она умирает и возрождается без конца, зато и в славе ей Господом Богом отказано…

Женщина смотрела на него с удивлением.

— Кто вы, сударь? По одежде вы будто ремесленник, а говорите, как священник…

— Я солдат, добрая женщина, — сказал Омундсен. — Священник учит людей, как жить, солдат убивает людей. Но он должен знать, за что он убивает. И солдат всегда верен своему долгу.

Глава XII

ПАРОЛЬ: «ИОАННА»

Motto: Королева Изабелла:

Есть слух, что подняли оружье графы.

Король Эдуард:

Есть слух, что вы сочувствуете им.

Кристофер Марло

Однажды утром сиятельный герцог Марвы, первый министр двора, войдя к себе в кабинет, обнаружил на ворохе бумаг записочку, даже не свернутую от постороннего глаза. Впрочем, она мало что говорила: на ней стояла только дата — 20 октября, и сверху пририсованы были довольно игривые крылышки. Увидев бумажку, всесильный министр ухмыльнулся и задумчиво опустился в кресло.

— Сегодня девятое, — пробормотал он. — Однако…

Он сидел, с удовольствием ощущая поднимающийся во всем теле холодно-горячий озноб, как перед верным выигрышем, который сам лезет в руки. Ему надо было встать, подойти к бюро и из тайного ящика вынуть некий список, но герцогу Марвы не менее других было ведомо наслаждение предвкушения.

— Торопятся… — бормотал он. — Торопятся жить, торопятся умирать… Это их право, да, это их право…

Наконец он встал и вынул список. Долго изучал его. Затем с улыбкой гурмана отметил несколько имен.

— Но как кстати, господа, — шептал он при этом.

Отставив руку, он долго любовался крестиками, сделанными и в списке.

— Кстати, господа, очень кстати! — шепотом воскликнул он, беззвучно ударив кулаком по столу.

В этот вечер телогреев выстроили — всех, свободных от очередного караула. Им велено было взять огнестрельное оружие и как можно больше зарядов. Они получили приказы и с наступлением сумерек тихо, поодиночке (это было подчеркнуто особенно: собраться незаметно) разошлись по назначенным постам. Они перекрыли все улицы, ведущие к Аскалеру.

Взводу Ариоля Омундсена досталась улица Ресифе. С Влатры дул холодный ветер; небо, заваленное тучами, было черно, как могила. Обычно молчаливые телогреи шепотом переговаривались. Их удивил и взволновал необычный приказ. Сержант, завернувшись в плащ, молча стоял у стены.

— Послушайте, сержант, — спросил наконец один из телогреев, — не знаете ли вы, зачем все это?

— Не знаю, товарищ, — сурово ответил Омундсен. — Во всяком случае, мы здесь исполняем свой долг. Ступайте на место.

У него был тонкий слух. Далеко-далеко за Влатрой, на колокольне собора Омнад, пробило два часа. Тьма была хоть глаз коли.

К нему подскочил телогрей, стоявший на углу:

— Сержант, на набережной группа людей. Идут на нас.

— Много?

— Думаю, с полсотни.

Одним движением Омундсен выпутался из плаща.

— К стенам! — скомандовал он шепотом, но его отлично услышал весь взвод. — Мушкеты!

Послышался беспорядочный топот. Шли толпой. Тем хуже для них. Сержант вышел на середину улицы: он был командир, он был обязан рисковать собой.

— Кто идет? — спросил он, подняв пистолет.

Ему ответил нестройный залп. Пуля с визгом стукнула в каску и отлетела, оглушив его. Он не услышал, как из толпы крикнули:

— Прочь с дороги, пес, волки идут!

— Огонь! — крикнул Омундсен и выстрелил сам. Пыхнули мушкеты телогреев. Перехватив пистолет за дуло, Омундсен кинулся вперед, увлекая за собой солдат «Кто-то предвидел это», — успел подумать он.

Робко брезжило утро. Перестрелка давно затихла на всех улицах, ведущих к Аскалеру. Впрочем, в мрачном доме на улице Витольмус никто не слышал ее и тогда, когда она была в разгаре: было слишком далеко. В этом доме стояла напряженная, болезненная тишина. Герцог Фрам, кусая губы, смотрел в черное окно.

— Почему никого до сих пор нет? — с усилием сдерживая себя, говорил он стоявшим за его спиной Кейлембару и баронету Гразьенскому. — Взяли мы наконец Аскалер или нет? Почему до сих пор не привезли даже француза? — Он резко обернулся. — Почему тихо, черт меня возьми вместе с вами?! Эта тишина выводит меня из себя!

Тяжело дыша, ворвался граф Респиги.

— Подступы к дворцам забиты телогреями! Наши люди погибли и бегут! Кто-то раскрыл наши планы! — выкрикнул он.

Сиятельный герцог Правона и Олсана, в прострации лежавший в кресле, позеленел и схватился за сердце:

— Господи Боже мой! Я так и знал!

Кейлембар молча вышел. Герцог Фрам, сцепив зубы, с каким-то интересом посмотрел на исковерканные страхом лица Респиги и баронета Гразьенского.

— Снова предательство, — констатировал он. Когда положение наконец-то выяснилось, к нему вернулось спокойствие. — Снова предательство, — повторил он. — Вы верите в высшие силы, господа? Что до меня — я очень хотел бы знать, какая ползучая гадюка олицетворяет эти высшие силы…

Баронет Гразьенский не выдержал его взгляда.

— Вы подозреваете меня?..

— Что?.. Ах нет, нимало… На это нужен особый талант…

Несмотря ни на что, сеньор Гразьена запетушился:

— Я не совсем понимаю ваших намеков, ваше сиятельство…

— Не трепещите крыльями, — оборвал его Фрам. — Скоро вам их и без того опалят.

Герцог Правон и Олсан кажется, был в обмороке. Граф Респиги воскликнул, стуча зубами:

— Что же мы время теряем? Надо бежать! Через час будет поздно!

— Уже давно поздно, — с улыбкой фаталиста произнес Кейлембар, появляясь в дверях. — Я только что узнал: ворота города заперты. Мы в мышеловке, как и следовало ожидать. — Выдержка у него была неимоверная.

— Город велик… — пробормотал граф Респиги, желая подбодрить себя.

Он ждал, что другие тоже скажут что-нибудь утешительное, но Фрам безжалостно погасил и этот слабый огонек:

— Предавший нас имел прежде всего поголовный список нашего братства…

Ему словно доставлял удовольствие страх Респиги-младшего.

Вошли граф Фарсал и маркиз Гриэльс, без кровинки в лице, поддерживающий левой рукой правую, висящую на перевязи. Скоро собрались почти все. На лицах господ был ужас: им уже мерещилась Таускарора, плаха и вообще черт те что. Один Кейлембар был невозмутим и спокойно стоял у стены.

Уже совсем рассвело. Ненужно желтели свечи.

— Где Баркелон? — спросил Фрам.

Никто не ответил ему. Герцог не повторил вопроса. Он прошелся по комнате, посмотрел на всех.

— Вы бы присели, господа, — буднично сказал он. — Пожалуй, я велю подать завтрак. Самое время подкрепиться в ожидании телогреев. Они могут заставить себя ждать, у них нынче много хлопот…

Между господами прошло легкое движение. Никто не решился подать голоса, но глазами все показывали друг другу: «Он с ума сошел…»

Фрам, не обращая на них внимания, продолжал неторопливо ходить взад и вперед, глядя в пол. Казалось, он размышляет над тем, где теперь искать выход, но, как ни странно, об этом он не думал вовсе. Выхода не было, и не стоило понапрасну ломать голову. Благородные соратники герцога Фрама были бы окончательно убеждены в том, что он спятил, если бы могли прочесть его мысли. Он восхищался Кейлембаром: тот вел себя как хорошо воспитанный гость на скучном вечере, а ведь ему более, чем всем остальным, пристало в отчаянии кусать кулаки. Ведь этой ночью, только что, погиб его батальон, триста дворян, его верных вассалов, триста шпаг, выкованных им самим…

Он пожертвовал ими для общего дела. Теперь он погиб бесповоротно. Если ему и удастся спасти жизнь, он — человек вне закона, преследуемый, неимущий, эмигрант, который не сможет найти даже пропитания. Ибо ни во Франции, ни во Фригии, ни в Риме, нигде — неудачников не жалуют.

И вот он стоит спокойно, как будто даже подавляя зевоту, тогда как остальные… Это единственный, кого здесь можно уважать.

О себе Фрам не думал.

Из-под бахромчатой скатерти, доходящей до полу, торчал белый клочок бумаги. Он торчал углом, словно кошачье ухо. Он дразнил: подними меня. Фрам смотрел на него и тут же забывал, как только белый треугольник исчезал из поля зрения.

Какой-нибудь осел обронил в суматохе, в первый час после полуночи, когда все в этой комнате дрожало в предвидении великих дел. Горячими голосами предлагались новые планы. Кейлембар требовал тишины, виртуозно ругаясь. Фрам собственноручно писал на таких вот клочках бумаги лозунги отрядам, чтобы не перепутались в темноте.

Теперь все это чушь, игра в Брутов. Лишний документ против волков.

И все же белый уголок дразнил: подними меня. Он как будто бы даже дергался от нетерпения. Герцог лениво нагнулся и поднял бумажку.

Он развернул листок, приготовившись состроить скучающую мину, но не успел сделать этого. Все мускулы его напряглись, а сердце забилось против воли. Он яростно сжал зубы, подавляя в себе желание заглянуть под стол. Словно бы чей-то вкрадчивый голос прошептал ему в самое ухо:

«Господин волк, вечером 20 октября в воротах „у дороги на Гантро“ будут стоять полупьяные красные колеты. Пароль: „Иоанна“. Можете быть совершенно спокойны — ни одна душа в городе не знает, где расположено ваше логово. Запомните, пароль: „Иоанна“. Счастливого вам пути, господин волк, и да хранит вас Бог».

Лианкар вошел без доклада.

— Простите, Ваше Величество, — бросил он, — сейчас не до церемоний.

Жанна подскочила с места.

— Что случилось?

— Не пугайтесь, Ваше Величество, — сказал он, подходя к ней, — все уже позади.

Разумеется, она испугалась. Он, собственно, этого и хотел. Глядя в ее расширенные глаза, он четко, деловито доложил:

— Я раскрыл гнусный заговор против Вашего Величества. Сегодня ночью была сделана попытка овладеть дворцами, захватить Ваше Величество и арестовать преданных вам министров. Заговорщики разбиты, часть их уже арестована. Военной силой заговора были гвардейцы Кейлембарского батальона. Во главе заговора стоят подлые изменники герцог Фрам и принц Кейлембар, с которыми Ваше Величество обошлись столь милосердно и справедливо. Это все, Ваше Величество, что я знаю сейчас.

При первых звуках этих невероятно страшных слов Жанна почти физически ощутила присутствие чего-то черного, не имеющего определенного образа; ясно было только, что это надвигается все ближе и сейчас раздавит, уничтожит ее. Она едва удержалась, чтобы не оттолкнуть руками этот призрак. Все-таки ей не хотелось, чтобы Лианкар видел этот жест; она попятилась, села в кресло и вцепилась в подлокотники. Косточки пальцев побелели от напряжения.

Наконец черный призрак потускнел и опал: герцог Марвы перестал говорить. Кажется, она должна была что-то сказать, но ей не хватало воздуху Тогда Лианкар добавил:

— Я взял на себя смелость отрядить верхние полки телогреев и Отенский батальон на подавление мятежа. Мушкетеры охраняют дворцы, жизнь Вашего Величества в полной безопасности. Ворота города заперты, не знающий пароля не выйдет за стены. Мы выловим всех изменников, которые находятся сейчас в Толете.

Жанна несколько раз пыталась заговорить, но голоса не было. Наконец она прошептала:

— А в городе… идет сражение?

— О нет, Ваше Величество, бой прекратился с рассветом как только изменники поняли, что их дело проиграно. Сейчас по всему городу идут розыски. К ночи все будут взяты под стражу.

— Спасибо вам, сударь… — прошептала Жанна.

— Время не ждет, Ваше Величество… Простите, я должен мчаться в Мирион…

— Да, да… Поезжайте, герцог, я полагаюсь на вас…

Лианкар отдал короткий военный поклон и вышел, не поцеловав ей руки. Это было сделано не без умысла. Он хотел показать ей, что в случае нужды он сразу превращается из гибкого придворного в твердого, быстрого в решениях, солдата. Впрочем, он старался напрасно: Жанна ровно ничего не заметила.

Она была близка к обмороку. Только сейчас ей стало по-настоящему страшно — когда она представила себе то, что чуть-чуть не случилось этой ночью, пока она спокойно спала и ничего не знала… Она представила себе, как ее неожиданно будят, как ее слепит пляшущий свет факелов и сверкание лат и копий, представила себе, как ее, теплую со сна, вытаскивают из постели перед Фрамом и Кейлембаром… Именно так все могло быть этой ночью, пока она спала и ничего не знала… «Господи! За что? За что они так ненавидят меня? Ведь я желала им добра. Железный принц Кейлембар… Недаром я боялась — да, именно боялась! — его лица. Но я совсем поверила в него, когда он подарил мне своих гвардейцев, я не могла и подумать, зачем он подарил их мне… Страшный герцог Фрам, которого опасался даже мой наставник и которого я боялась заочно… он оказался совсем не страшным, когда он был вот здесь, в этой комнате, и благодарил за мою монаршую милость… Боже мой! Мы поговорили о книгах, которые он читает, мы беседовали о философии… И уже тогда, две недели назад, произнося какие-то фразы об Аристотеле, он уже знал сроки — вот эту ночь, когда я спокойно спала… Да, теперь я помню его взгляд — это был взгляд палача, пришедшего посмотреть на свою жертву, да, да… Именно так он и смотрел на меня… Боже мой, Боже мой!»

Жанна застонала в голос. Ее колотила нервная дрожь; крепко сжимая подлокотники, она полулежала в кресле, чтобы не бежать куда глаза глядят, от смертного ужаса, охватившего ее всю.

Так прошло немало времени. Тишина постепенно успокаивала ее. Девушка перевела дыхание, отпустила подлокотники, обеими руками вытерла лицо, покрытое холодным потом.

«„Боюсь, что старые распри не забыты“. Так сказал Вильбуа. Я не поверила ему, но он был прав. Вот она, ненависть, передаваемая в наследство, от отцов к детям, от предков к потомкам. Я думала, что мягкостью и теплотой смогу растопить этот старый лед, я, можно сказать, собственной грудью прикладывалась к нему, а мне ответили ножом! Так, господа! Ну, если вы наследуете ненависть, то и я — что бы там ни было — я тоже дочь своего отца. И мне тоже кое-что передано в наследство. Я королева Виргинии, я. Правление королевы Иоанны начинается сегодня».

Жанна встала. Ноги держали ее твердо.

— Стыдно, Ваше Величество, — сказала она вслух, — вы плохо усвоили уроки герцога Матвея. — Вы решили, что раз вы королева, то вас любят все, и вы стали устраивать маскарады и показывать господам свои ножки. А господа тем временем свивали вам петлю, Ваше Величество, и вы только с Божьей помощью не угодили в нее. И не оправдывайтесь тем, что вы рассчитывали воздействовать на господ мягкостью, — герцог Фрам и принц Кейлембар только посмеялись бы над вашими оправданиями. Сегодня вы получили урок, Ваше Величество, так будьте же королевой, parbleu[33]!

Она совершенно овладела собой. Ей захотелось в город, видеть все своими глазами.

— Карету, конвой, — резко сказала она влетевшему на ее звонок дежурному офицеру. — Я еду в Мирион.

Затем она позвала Эльвиру, приказала подать дорожный плащ.

«Вот вам и еще урок, Ваше Величество, — сказала она (про себя, потому что Эльвира застегивала на ней плащ), — вы поверили в Кейлембара, а он оказался изменником. Вы сомневались зато в герцоге Марвы, а он оказался вашим вернейшим слугой»

Мушкетеры охраняли Аскалер. Все двери, галереи, ворота были под прицелом из мушкетов. Там, где обычно они стояли поодиночке, сегодня их было трое-четверо. Впрочем, подобная предосторожность сейчас была излишней, даже смехотворной: мятежники могли проникнуть во дворец разве что с целью спрятаться от разыскивающих их телогреев.

Грипсолейль, охранявший, в числе прочих, Садовую лестницу, разумеется, отлично понимал это и даже выразился в том смысле, что сейчас они охраняют не королеву, а страх королевы.

В патруль Садовой лестницы входили, кроме него, ди Маро и ди Биран; четвертым был Гилас — приятель ди Бирана, в остальном же личность довольно серая. Мушкеты на сошках были нацелены на стеклянную дверь, за которой виднелся внутренний сад. «Патрулировать» никто из мушкетеров и в мыслях не имел. Они сидели на ступеньках мраморной лестницы, отлично видя все, что делается в саду, — вернее, что делалось бы в саду, так как в саду не было ни души. В этот уголок дворца редко заходили — но даже если бы зашли, то мушкетеры услышали бы шаги издалека: за их спинами был длинный гулкий коридор.

Гарантированные от всех случайностей, мушкетеры заскучали. Грипсолейль принялся, по своему обыкновению, чесать языком.

— Я был прав, господа, — говорил он, — когда пророчил вам насчет кейлембарских молодцов. Они осмелились посягнуть на королевскую власть и погибли. За дело, — прибавил он довольно двусмысленно. — Осталась вторая часть моего пророчества: доля участия в заговоре сиятельного герцога Марвы. К сожалению, здесь вы не получите столь же явных доказательств моей правоты, ибо дело это сварили келейно, поскольку оно деликатного свойства и может скиснуть от нескромных взоров. Ясно одно — заговор продан, продал же его Лианкар…

— Мне интересно, откуда вы берете такие сведения, — сказал ди Биран, удерживая негодующий жест ди Маро. — Уверенность, с которой вы все это сообщаете, заставляет думать, будто вы, прошу извинить, причастны к заговору…

— Я обязан этим, как вы их называете, «сведениями», сударь, исключительно моей логике, — самодовольно ответил Грипсолейль. — Я сопоставляю известные всем факты и мысленно довожу их до логического конца. Как вы видели, я не ошибался.

— А, — сказал ди Биран. — В таком случае вам следовало бы, наверное, быть первым министром у королевы.

— Или где-нибудь в другом месте, — заметил ди Маро, не совладавший со своим голосом.

— Уж не намереваетесь ли вы угрожать мне? — спросил Грипсолейль тоном искреннейшего изумления.

— Мне просто не нравится ваша логика, — отрезал ди Маро. — Я вижу в ней стремление оклеветать совершенно неизвестного вам человека. На мой взгляд, это недостойно дворянина.

— В самом деле, — поддержал ди Биран. — Мы лишены вашего пророческого дара и видим только то, что Лианкар честно выполняет свой долг.

— Ну и отлично, — сказал Грипсолейль, — и не произносите имени Лианкарова всуе, да еще так громко. А то как раз лейтенант нагрянет… Сойдемся на том, что мне не нравится эта французская рожа…

— В это можно поверить, — желчно сказал ди Маро. — Слишком многие рожи вам не нравятся.

— Ну да, и разве я не прав? — нараспев спросил Грипсолейль. — Двор подл, дворянство развратно… Благородных имен много, но благородных душ мало: мужчины негодяи, женщины безнравственны. — И он засвистал какой-то похоронный мотив.

Маро с досадой дернул плечами, но промолчал. Воцарилась тишина.

— Выпить бы сейчас… — пробормотал Гилас, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— И при хорошей девочке на закуску, — подхватил Грипсолейль. — Ди Маро, не обижайтесь на меня. Вы любите некоторых вельмож, я — нет, но мы с вами, кажется, одинаково любим женщин. Я знаю, вы не из породы монахов, и ди Биран может подтвердить…

Ди Маро не сразу, но отошел. Грипсолейль втянул его в оживленную беседу о женских прелестях. Этот предмет был близок и понятен всем. Ди Маро сообщил, что ныне взял в осаду некую дворяночку, «надоело третье сословие».

— Девицу? — полюбопытствовал Грипсолейль.

— Нет, мужнюю жену, — усмехнулся ди Маро. — Это самое лучшее. Девицы приятны, спору нет, но до них куда труднее добраться, их надо всему учить, а это требует терпения. К тому же некоторые девицы настолько глупы, что пытаются навязывать кабальные обязательства. Это уж ни на что не похоже. Вдовы также страдают этим последним недостатком. Мужняя жена не имеет ни одного из перечисленных изъянов. Она часто изобретательнее и щедрее вдовы, ибо, во-первых, сказано, что нужно восемнадцать мужчин, чтобы одну женщину полностью удовлетворить, во-вторых, наставить мужу рога женщина считает мало не своим долгом. Это плод запретный, и потому он так привлекателен для женщин…

Ди Маро увлекся. Все слушали его лекцию с большим интересом, и настроение было самое мирное, но Грипсолейля черт дернул за язык, и он, разумеется, не удержался:

— Лично я, — заявил он, — предпочел бы королеву, если бы был выбор. Даже если она и девица. Помните, господа, праздник летом в замке Л'Ориналь? Какая она была миленькая и вкусненькая в своем мальчишеском костюмчике и сапожках?.. Эх, черт, подумал я, вот снять бы с нее сапожки и все остальное — вот где можно было бы порезвиться… Ну и конечно, пока я глазел и разевал рот, этот рыжий верзила Камарт из взвода ди Ральта сбил с меня шляпу…

Ошеломленный ди Маро не успел и слова сказать, как Гилас брякнул:

— Я скорее взял бы Черного Принца. Я сторонник брюнеток.

— О вкусах не спорят, — сказал Грипсолейль. — Самое печальное то, что девочка достанется этому поганому французу… Ну, пусть бы Вильбуа, я согласен — так нет же, Вильбуа теперь далеко, а этот здесь… Организовал заговор, тут же его продал, извольте платить за верную службу! Ваше Величество, не угодно ли поднять платьице?..

Ди Маро вскочил:

— Еще одно слово — и я убью вас на месте!

— Ну зачем же, — лениво ответил Грипсолейль, глядя снизу вверх на разъяренного ди Маро. Он нисколько не испугался. — Хотите честную дуэль, как принято между благородными дворянами? Пожалуйста, я готов, как только нас сменят, что, надеюсь, произойдет скоро… Секунданты налицо. Идет?

— Возьмите! — Ди Маро кинул ему свою перчатку.

— У меня нет, — сказал Грипсолейль, ловя ее на лету. — Я заложил свои в кабаке. А эти у вас откуда? Первые знаки благосклонности мужней жены?

Ди Маро отсел на другой край ступеньки и там фыркал, как кот. Грипсолейль, играя желтой кожаной перчаткой, подсыпал соли на его раны:

— Неплохая вышивка… и совсем еще не потерлась… Вы счастливец, ди Маро, если вас так любят женщины… Не сердитесь, ди Маро, я никогда не желал вам зла… Если хотите, я дам вам фору в два удара, обрежьте мой длинный язык…

Ночь опустилась черная и плотная, классическая ночь для злодеев, желающих привести в исполнение свои злодейские замыслы — или скрыться, если замыслы не удались.

Гвардейцы Марвского батальона, стерегущие запертые Гантранские ворота, меньше всего думали об этом На улице было холодно, зато в караулке трещал очаг и багрово светилось вино в бутылках. Добрые господа помнили о солдатах, которые вынуждены терпеть холод и дождь во имя служения королеве. Поэтому солдатам оставалось только восхвалять господ. Лейтенант, сидящий во главе стола, подавал пример. Время от времени он высылал кого-нибудь посмотреть, все ли в порядке. Разумеется, все было в порядке.

Один из гвардейцев, Монир, чернявый и тщедушный субъект, вел себя иначе, чем другие. Никто ни о чем не думал, он один был погружен в размышления. Все были уверены, что беспокоиться не о чем, — Монир, казалось, был обратного мнения на сей счет. Он то и дело выскакивал на улицу, отговариваясь тем, что угорел от жары; впрочем, на него никто не обращал внимания. Монир явно кого-то ждал и нервничал. Когда пробило одиннадцать, он вышел на улицу и стоял там, коченея от ветра. Прочие гвардейцы не заметили его отсутствия: они играли в кости.

Около половины двенадцатого к воротам подъехала группа всадников. Качающийся над караулкой фонарь позволил разглядеть, что их было человек двадцать, они были в монашеских плащах, под капюшонами.

Монир шагнул им навстречу.

— Пароль? — спросил он с сильно бьющимся сердцем.

Герцог Фрам скрипнул зубами: надо было произнести ненавистное имя… Проползло несколько страшных секунд молчания. Наконец он выдавил, дотронувшись рукой до лба:

— Иоанна…

Вышел лейтенант, привлеченный стуком копыт.

— Кто такие? Пароль?

— Они знают, — поспешил вмешаться Монир. Ему уже мерещились вынутые пистолеты. — Это члены конгрегации Мури, едущие в Марву, я не ошибся, господа?

Передний всадник ответил;

— Нет. Мы торопимся.

— Сию минуту! — засуетился лейтенант. — Эй, отпереть!.. Чертова погодка, господа мурьяны, вы рискуете промокнуть до костей, начинается дождь. Но святая служба не терпит проволочек, я понимаю. Видимо, по делу проклятых мятежников?..

Монир был близок к обмороку. Однако другой всадник строго, но спокойно ответил:

— Мы не имеем права говорить о нашей святой службе.

— О да, конечно! Я понимаю! Сейчас вас выпустят! Может быть, по стаканчику вина на дорожку, господа?

Фрам не слышал всей этой болтовни. Он был зол и мрачен, как окружающая его ночь. Все, кроме него, были уверены, что это спасение; он не сказал им, что это могла быть и ловушка. Лично он готов был поклясться, что это именно ловушка. Но когда обнаружилось, что это отдушина, сердце его переполнилось яростью, тем более жгучей, что она была бессильна. Она заполнила его всего, не оставив места даже для самой маленькой искорки радости. В самом деле, радоваться было нечему. Его выследили и провели, как мальчишку, а теперь его выпускают — играй дальше, заговорщик, пока нам это выгодно! И он бессилен! Совершенно бессилен! О Бог и все его ангелы!

Сат-тана, как говорит Кейлембар, он совсем не уверен, Что не увозит в числе двадцати двух, что едут с ним, того же французского шпиона, который предал их и теперь по указке патрона выводит их из западни. Но кто это? Кто?! О, если бы знать!.. «Иоанна»… Лианкар придумал все, даже и это последнее унижение. Ну хорошо же, он и заплатит за все. Сиятельный герцог допустил ошибку в этой игре — он дал нам уйти. «Вы просчитались в октябре семьдесят пятого, ваше сиятельство» — так скажут этому красавчику, когда он повиснет на дыбе…

…Ворота наконец отперли. Лейтенантишка крутил шляпой, что-то дружески кричал. Лигеры отвечали ему словами и жестами. Уж эти-то рады, что вырвались Трусливое племя, вот уж воистину волки…

Слава Богу, все сошло благополучно. Монир вернулся в караулку, дрожащими руками налил стакан вина и судорожно выпил.

Глава XIII

ЗИМА

Motto:

Проказу наших тел питает летний зной.

Проказу наших душ — довольство и покой.

Зима нас исцелит от ядовитых токов,

Беда здоровая избавит от пороков.

Агриппа д'Обинье

Кровь, пролитая на уличные камни, сходит быстро, тем более в осеннее время, когда часты дожди. Через два дня ранние прохожие, видя кровяные пятна на плитах площади Мрайян, безошибочно решали: «Ночью была дуэль». Согласно славной традиции виргинских мушкетеров, Грипсолейль при свете факелов дрался с ди Маро и ранил его, после чего они помирились.

На третий день глашатаи объявили на рынках, что гнусный заговор против Ее Величества раскрыт и заговорщики наказаны по заслугам. В некоторых углах города это сообщение выслушивали с удивлением: до них даже слухи о каком бы то ни было заговоре не успели дойти.

Герцог Фрам обладал преискусной, тончайшей шпагой, но когда он направил ее в сердце Виргинии, дабы поразить его, он встретил шпагу еще искуснейшую, бесшумно и верно отразившую удар.

Гроза пронеслась, не оставив следов.

Гроза пронеслась и в душе Жанны, оставив глубочайшие следы. Юная веселая девочка превратилась в маленькую строгую женщину. Ее голос, жесты, голубые глаза были как будто бы все те же, но под глазами залегли синие тени, и во взгляде мерцали льдинки. Льдинки позванивали теперь и в ее редком смехе, и в интонациях голоса. Она похудела до прозрачности, Всегда стремившаяся быть одетой дразняще, она теперь со всей тщательностью скрывала от посторонних взглядов свое тело. На ней видели только глухие испанские платья из тяжелых плотных материй, оставляющие открытыми только узкие кисти рук и узкое лицо, окруженное брыжами воротника. Больше не было веселой девочки Жанны, новой драгоценной игрушки придворных — была королева, Ее Величество Иоанна Первая. Она бросила играть и начала править. Ибо не было еще правления без крови, проливаемой именем правителя. И Жанна видела и слышала, как кровь пролилась ее именем.

Сиятельного герцога Марвы никто не успел предупредить, и поэтому появление королевы в Мирионе было для него неожиданностью. На какую-то секунду в лице его промелькнула растерянность, но Жанна не заметила ее — она сама была слишком взвинчена и возбуждена, хотя на улицах, по которым она ехала, не было заметно никаких следов. Но ей чудились и трупы, и кровь, и дым пожаров.

Не успели они разменяться первыми фразами, как со двора донесся долгий душераздирающий вопль, прорезавший воздух и стены. Жанна сильно вздрогнула и как-то сразу побледнела.

— Что это, герцог, что это такое?

Лианкар уже овладел собой. Он играл роль солдата, верного меча своей королевы, но притом учтивого солдата.

— Это арестованные, Ваше Величество, — доложил он с изящным поклоном. — С ними обходятся не совсем вежливо… Наши люди взбешены гибелью своих товарищей, павших от рук подлых мятежников, я не в силах сдержать их ярости… Война есть война, Ваше Величество…

В то же время его рука за спиной делала бешеные знаки офицеру, стоящему у дверей: немедленно прекратить!

Офицер понял и исчез. Новый крик, несколько глуше первого, донесся со двора. Жанна кинулась к окну герцог пытался удержать ее за рукав:

— Ваше Величество, лучше не смотреть.

Но в этот миг ее самообладание висело на волоске.

— Вы посмели коснуться меня? — Лианкар даже испугался.

Глянув в окно, Жанна невольно вскрикнула:

— Боже мой!

Двое людей в страшных красных костюмах волокли по двору совершенно голого человека. Все тело его было исполосовано, кожа на боках висела кровавыми клочьями, а ноги до колен были словно в каких-то толстых багрово-синих чулках. Человек безвольно мотал головой и был видимо, уже не в себе. Возле подвальной двери, к которой его подтащили, корчился другой, только что пронзенный двумя шпагами. Над ним стояли гвардейцы в брусничных колетах — они вытирали свои шпаги и пинали сапогами умирающего. Это его крики слышала Жанна.

Посреди двора кучкой стояли пленные под охраной телогреев — израненные, избитые, затравленные. Они молча смотрели, как проволокли их товарища после пытки как умирал его брат, обезумевший от этого зрелища. Они были готовы ко всему: они были побеждены.

Впрочем, для Жанны было довольно и двух секунд этого зрелища. Едва успев воскликнуть «Боже мой!», она почувствовала, что пол уходит у нее из-под ног, мир подергивается мраком и вообще наступает смерть.

Она очнулась на руках у Лианкара. Что-то было не так — или в его лице, или в том, как он поддерживал ее, чтобы она не упала. Она пошевелила плечами и прошептала:

— Помогите мне сесть.

Герцог со всей почтительностью, под локотки, усадил Жанну в кресло. Краем глаза он заметил, что посланный им офицер появился на дворе. Слава Богу.

Жанна прислонилась виском к твердой резной спинке кресла. Ей было мутно и нехорошо. Сердце словно растаяло — она совсем не ощущала его. Лианкар подал ей воды, но она выронила стакан и облила все платье. Это было второе потрясение, второй страшный испуг за сегодняшний день.

Герцог предложил послать за лекарем, за слугами. Она с усилием покачала головой.

Как подобает учтивому солдату своей королевы, он опустился перед ней на одно колено, чтобы не смотреть на нее сверху вниз.

— Ваше Величество, — спросил он с должными интонациями, — верите ли вы мне?

— Да, сударь, — прошептала она, глядя в его открытое благородное лицо. Это было лицо рыцаря без страха и упрека.

— Благодарю, Ваше Величество. Мне крайне прискорбно, что вы видели здесь проявление жестокости, но она столь же печальна, сколь и необходима. И если бы Ваше Величество изволили спросить меня: «Герцог, там проливали кровь?» — я ответил бы: «Да». И если бы Ваше Величество спросили меня: «Герцог, там пытали людей?» — и на это я ответил бы: «Да», и все они заслуживали этого.

Он встал на ноги и твердо закончил:

— Ваше Величество, враги говорят: «Или мы, или они»

Жанна, как заклинание, затвердила себе эти четыре слова. Она подписала несколько десятков смертных приговоров. Она попробовала даже читать протоколы допросов, но это оказалось чрезмерным испытанием для нее, ее чуть не стошнило, и она вынуждена была бросить. Коснувшись только мизинчиком этого кровавого и корчащегося мира, Жанна провела несколько ночей в тисках кошмаров после чего в ней и совершилась крутая перемена. Придворные поражались, глядя на нее. Одна только Эльвира знала тайну Она знала, сколько было пролито слез, сколько было жалоб и стонов в темноте королевской спальни. Она помнила, как судорожно прижималась к ней Жанна, засыпая и вздрагивая во сне, как ребенок. Она сама плакала вместе с ней. Она знала, какой ценой дается Жанне твердость.

Мало-помалу кризис миновал. Из Италии пришло теплое, дружеское письмо Вильбуа. Кампания шла успешно. Распорядок жизни Жанны принял более или менее четкие формы.

Вставала она рано. Церемонии королевского одевания, приемов в постели и тому подобное, так и не успевшие внедриться, были вовсе отставлены. Юная королева жила, как послушница, и работала, как простой чиновник. После завтрака она принимала Лианкара и министров с докладами. Дело шло строго, без улыбок и шуток. Полуденная пушка была ее сигналом к обеду. Если оставались какие-либо вопросы, к обеду приглашались министры, в остальных случаях она обедала с Эльвирой. С двух часов она давала аудиенции иностранцам, купцам и банкирам. В четыре, покончив с делами, она уединялась в своем интимном кабинете, рядом со спальней Окна его выходили в печальный, обнаженный сад. Посматривая на унылые ветки деревьев, Жанна мужественно читала философов и отцов церкви, делала выписки. В эти часы даже Эльвира не имела права беспокоить ее.

Она завела себе черную бархатную шапочку с кисточкой на длинном шнурке. Эта кисточка постоянно болталась у нее перед глазами, и когда Эльвира однажды заметила, что кисточка мешает, Жанна серьезно ответила:

— Вовсе нет, она помогает мне думать.

Ужин был в семь часов. После ужина королева чинно сидела при свечах с фрейлинами. Это была единственная дань этикету. Здесь бывала принцесса Каршандарская, с которой Жанна сдружилась еще летом, в замке, и Каролина Альтисора, графиня Менгрэ — но ей-то полагалось присутствовать по должности, как первой статс-даме. Капитан мушкетеров, господин де Милье, лично стоял на карауле у дверей. Заходили Гроненальдо и Лианкар, пытались острить, но их острословие, не находя отзвука, угасало, как огонь в безвоздушном пространстве.

Девицы занимались каким-нибудь рукоделием. Эмелинда ди Труанр бесполым голосом читала вслух «Нравоучительные и боголюбивые новеллы» официального писателя конгрегации Мури, отца Аврэма Чалка. В девять часов Эльвира провозглашала: «Время сна королевы». Жанна уходила к себе по галерее, где за портьерами не дыша стояли телогреи.

Аскалер был тих, темен и пустоват. Ни праздников, ни балов, ни театральных представлений. В городе говорили: «Королева молится».

В первых числах ноября, в один из бледно-серых тихих дней, королева принимала Ренара с торговыми бумагами. Граф Манский излагал ей проект основания биржи в Прене для расширения торговли с Англией и Нидерландскими штатами. Местный «сюзеренчик», как он выразился по старой памяти (король Карл не порицал подобных выражений), чинил ему препоны. Жанна обещала обуздать его.

Чувствуя, что момент благоприятен, первый делец Виргинии поделился с Ее Величеством своей заветной мечтой: перерезать каналом полуостров Кельх, чтобы корабли из северных портов, а также фригийские суда имели более короткий путь в океан. Дело было великое, но и выгоды оно сулило великие. Опять-таки беда: Кельх принадлежит вассалам герцога Кайфолии, а они ни о чем не желают слышать, сидят, как собаки на сене…

Эта идея чрезвычайно увлекла Жанну. Она потребовала карту и занималась с Ренаром часа два. У того были уже готовы приблизительные выкладки расходов, которые возьмет постройка. Он уверял, что королевская казна должна будет сделать самый незначительный взнос: главные суммы дадут купеческие компании, ибо они заинтересованы в деле прежде всего. Купцы Фригии, вне всякого сомнения, также примут участие в предприятии. «Граф, пишите им сегодня же!» — воскликнула Жанна с былой непосредственностью. «Боюсь, что мы делим шкуру чужого барана, — возразил банкир, — ведь пока еще Ваше Величество не можете распоряжаться Кельхом по своему разумению…»

Жанна запнулась, глядя на него.

— Вы сказали «пока еще»! — воскликнула она — Вы правы. Кельх еще не мой, но это ненадолго! Вот вам слово королевы!

И она протянула ему руку, которую он поцеловал.

В половине шестого в Аскалере появился Лианкар. Он обратился к Эльвире:

— Синьора де Коссе, мне необходимо повидать Ее Величество.

— Но вы же знаете, ваше сиятельство, час неприемный… Королева не любит, чтобы ее беспокоили именно в это время.

— Я знаю это, прекрасная синьора. Посему я заготовил Ее Величеству вот эту записку. Не откажите в любезности передать ее, и если государыня соблаговолит принять меня, я буду здесь.

— Хорошо, я попытаюсь, — сказала Эльвира.

Она прошла прямо в интимный кабинет. Жанна уютно сидела с ногами на диване. В своей черной скуфейке она походила на университетского профессора.

Эльвира неслышно приблизилась к ней. Жанна увлеченно читала, зажав зубами кончик шелковой кисточки.

— Жанета… — прошептала она.

— М…? — отозвалась Жанна, не разжимая зубов.

Эльвира опустилась на пол перед диваном, взяла руку Жанны и провела ею по своему лицу.

— Что ты? — спросила Жанна, оторвавшись от чтения. — Что, уже семь часов?

— Прости, что я помешала тебе. Но Лианкар здесь… Он просил передать тебе эту записку.

Жанна взяла записку, развернула ее, еще не отрешившись от того, что она читала. Но она тут же побледнела и задрожала.

— Что там такое? — вскочила Эльвира.

— Опять… О Боже мой… — Жанна сорвала свою скуфейку и швырнула ее на пол. Эльвира перехватила ее пляшущие руки, крепко прижала к себе. Жанна тяжело дышала.

— Успокойся, Жанета, успокойся, душенька, — тихо сказала она. — Не дрожи так. Я с тобой. Ты примешь Лианкара?

Жанна с усилием овладела собой.

— Да, я приму его… Сейчас… через пять минут… пригласишь его в комнату с глобусом…

— Постой, я поправлю тебе волосы. Вот так… Выпей воды…

— Нет, не надо, уже прошло… — Жанна глубоко вздохнула. — Фу, как глупо… Ну, иди, Эльвира, к нему… Не бойся за меня, — она улыбнулась. Эта улыбка успокоила Эльвиру.

Жанна вышла в свой официальный кабинет и села за стол короля Карла. Сердце ее билось немного чаще, чем хотелось бы. Через минуту со своим «почтительнейше припадаю…» появился Лианкар.

Она невозмутимо выслушала положенные этикетом слова. Знаком предложила ему сесть. После паузы произнесла:

— Я получила вашу записку, сударь, и вынуждена была прервать свои занятия. Дело показалось мне немаловажным. Те люди, о которых вы пишете, — арестованы, надо полагать?

— Более того, Ваше Величество, они уже в Таускароре.

— Вот как? И давно они там? Почему вы ничего не сообщили раньше?

В ее голосе проскользнуло раздражение. Герцог Марвы был сама преданность и верность:

— Ваше Величество, они там всего два часа. Мне хотелось, чтобы дело было верное. Сейчас они за надежными замками, а там им могли устроить побег или отбить по дороге… хотя все меры были приняты, но мало ли чего не бывает. Если бы это, не дай Господи, случилось — каков бы я был тогда в глазах Вашего Величества.

Объяснения Лианкара были искренни, но далеко не всегда искренность бывает к месту. Но, во-первых, он не ожидал от нее подобного вопроса, а во-вторых, услышав его, решил, что сейчас она пребывает в напряжении и прислушается к его искреннему тону, не поняв сути его объяснений. Но он ошибся. Жанна как раз выслушала его с полным вниманием, она поняла все и, разумеется, не могла не подумать: «А если бы они и в самом деле сбежали, вы попросту умолчали бы обо всей этой истории, мой герцог?.. И вам, и вашей королеве было бы спокойнее, не так ли?..»

Но вслух она спросила.

— Велось ли следствие?

— Ваше Величество, эти господа оказались не из лучших, — пренебрежительно сказал Лианкар. — Они сразу сознались во всем. Они должны были поднять мятеж в Кельхе, точнее, в Торне и Прене, которые господствуют над всем краем. В их цели входило провозгласить власть Лиги сразу же по получении благоприятных вестей из Толета — по их расчетам, дней через пять-шесть после словом, в конце октября. Но то ли у них кончилось терпение ждать, то ли их ввели в заблуждение — первого ноября они выступили Верные Вашему Величеству офицеры были через меня предупреждены, и мятеж был задушен самой малой кровью, да и то с их стороны…

— Постойте, герцог, — перебила его королева, — но почему же вы не арестовали их раньше, если знали? Вы говорите, что предупреждали офицеров.

Королева становилась опасна.

— Ваше Величество, я не мог этого сделать. — Я имел подозрения, но никаких прямых улик.

— Благодарю вас. Ну, а их соучастники?

— О, жалкая кучка в сорок человек.

— Так мало?

— Они рассчитывали действовать более именем Лиги и своего сюзерена герцога Фрама, нежели силой оружия Все они заключены в цитадели Торна.

— Очень хорошо, — холодно сказала Жанна. — Как вы полагаете об этих людях, они заслуживают смерти?

— Безусловно, Ваше Величество.

— Так они получат ее. Скажите прокурору Масару, что завтра в это время я желаю иметь готовый приговор.

Сиятельный герцог Марвы украдкой отер взмокший лоб.

«Положительно, она становится королевой», — подумал он, покидая кабинет.

В этот вечер Жанна не пошла к фрейлинам. Не стала она и ужинать. Она потребовала побольше свечей и неустанно ходила по кабинету, время от времени останавливаясь у стола и делая заметки свинцовым карандашом. Пальцы у нее были черные. Эльвира сунулась было к ней — Жанна нетерпеливо махнула на нее рукой: «Уйди, уйди, не мешай…»

Ей надо было еще справиться с раздражением. Она сердилась на себя за свою давешнюю слабость — хорошо еще, в присутствии одной Эльвиры. Но в тот день… так глупо хлопнуться на руки Лианкару… Нет, господа, решительно хватит с нас обмороков. Государь не должен уклоняться от сути зла, ежели это необходимо. Или мы — или они.

Внезапно она остановилась осененная новой мыслью:

«Прен, Торн, Кельх! Планы графа Манского! Теперь они станут реальностью наверняка Кельх будет собственностью короны, я навечно отторгну его от Кайфолии А все эти „сюзеренчики“ завтра же умрут Ради вящей государственной пользы, как говаривал мой дорогой наставник. Но как кстати, однако, эти господа затеяли свой бунт! Я обещала Ренару, что помогу ему, и я ему помогу! И как скоро! Ах, господа, право, я благодарна вам за ваш мятеж!»

И она рассмеялась счастливым королевским смехом.

Первый вопрос, который Жанна задавала герцогу Марвы на каждой утренней аудиенции, был «Где Фрам и Кейлемоар?» Вдохновители заговора словно провалились сквозь землю, «ушли, как вода меж пальцев», это выражение приписывалось мушкетерам, и если так, то автором его несомненно был Грипсолейль. Герцогу Марвы очень не нравились эти слова, ибо они таили в себе намек, бросавший на него довольно-таки черную тень. В самом деле, если подумать, то вода была между пальцами; почему же не нашлось средства удержать ее? Жанна услышала это выражение от фрейлин и подумала над ним, и в результате в ней вспыхнуло первоначальное инстинктивное недоверие к Лианкару Сиятельный герцог нервничал и чувствовал себя неважно до тех пор пока ему не удалось представить королеве неопровержимые доказательства того, что Фрам и Кейлембар находятся за пределами досягаемости, во Франции: собственноручное письмо Фрама к одному из своих доверенных лиц, посланное из Нанси и датированное 25 ноября Письмо было подлинное.

Прочтя его, Жанна немного успокоилась. Страшный герцог Фрам, решив, по-видимому, взяться за прерванные политикой научные упражнения, просил переслать ему в Нанси некоторые книги из Дилионского замка — список их прилагался. «Вы уже арестовали и адресата?» — спросила Жанна странным тоном. Оказалось, что нет он так спешил сообщить эту новость Ее Величеству, что не успел… «И очень хорошо, что не успели, — сказала королева с прежней двусмысленностью. — Распорядитесь немедля послать книги в Нанси».

Все же подозрения Жанны ослабли. Герцог Марвы действительно делал все, что мог. К тому же показания мятежников, пытанных в октябре в подвалах Мириона и Таускароры, сходились в одном: начиная с девятнадцатого октября герцог Фрам и принц Кейлембар находились за пределами Толета.

Честь первого министра двора была реабилитирована В восемнадцатый день декабря, в присутствии членов Совета вельмож, Королевского совета и всего двора, в Рыцарском зале Мириона Ее Величество королева пожаловала сиятельного герцога Марвы орденскими знаками Святого Духа.

Лианкар подставил бестрепетную шею для золотого с эмалью креста и бестрепетной рукой принял белый шарф.

Приближалось Рождество. В один из жемчужно-серых дней Жанна сидела в своем интимном кабинете и смотрела в окно на тихо падающие снежинки На душе у нее было тихо, как и в зимнем воздухе, и совесть ее была чиста. Кроме того, она предвкушала удовольствие, которое предстояло ей с Эльвирой: разобрать книги, присланные из Италии милым принцем Вильбуа.

Вдруг в памяти ее всплыли строчки Ланьеля. Она усмехнулась. В августе и сентябре она открещивалась от Ланьеля, как от Сатаны, и потом, когда началось страшное, временами ей казалось, что все это — наказание за ее грехи, некое предостережение свыше: будь королевой не увлекайся стишками и маскарадами… И она молилась, глотая слезы, в своей горячей постели, она давала зарок, что никогда больше не вспомнит о них.

Но строчки, пришедшие ей на ум, вовсе не были греховными или предосудительными Скорее наоборот. Это была Letra, номер 11 «Песен», грустная и холодноватая В ней сквозила какая-то утомленная мудрость.

«Опять словно бы про меня», — подумала Жанна и с улыбкой произнесла вслух первые две строфы:

Вот ласковое лето позади.

Имущий власть велел ему: «Пройди,

Не может время на своей груди

Тебя нести и нежить бесконечно.

Твой круг замкнулся, как замкнется впредь

Пришла пора всем травам умереть,

И зелени деревьев облететь,

И саваном зимы покрыться речкам»

В бою не жалко ни ума, ни рук,

Но, может быть, и мой замкнулся круг,

Когда хвосты седых житейских вьюг

Мне исхлестали душу без пощады.

И все же шлю благословенье им —

Развеян ими мой кадильный дым

Служу я ныне идолам иным.

И у иных богов ищу награды.

II

Цветник

Motto:

Любовь, любить велящая любимым.

Данте Алигьери

Глава XIV

ДИСПУТ

Motto: В то время как он ищет истину, которая открыла бы ему все пути, мы считаем, что ему лучше обманываться.

Блаженный Августин

Басилар Симт, архидиакон и доктор богословия, вывесил в Кесарианской галерее Университета свои тезисы. В декларации, полагающейся при этом, он объявлял, что, будучи смиренным учеником Collegium Murianum, он берется и всецело готов защитить свои воззрения по нижеизложенным предметам, вследствие чего вызывает на честный и открытый диспут всех без изъятия магистров, бакалавров, лиценциатов и кандидатов, лекторов и докторов — всех, какие только сведущи в предлагаемом обсуждению деле. Диспут состоится a. D.[34] 1576, месяца февруария 13 дня, в зале Сферы, вход с угла площади Мрайян, пополудни в два часа, с тем чтобы начать ровно в три.

Итак, это был картель по всей форме. Рыцарь, сильный не мускулами, но разумом, вызывал на духовное ристалище своих коллег, чтобы сражаться до полного изнеможения противников — не до победы. Про такие сражения заранее известно, что в них побеждает Бог.

Автора тезисов мало кто знал, поэтому имя его не могло привлечь к себе внимания. А он хотел именно привлечь к себе внимание. Этого можно было достичь содержанием тезисов. И в самом деле, тезисы заставляли задержаться около них.

Их было три:

Primo: Истинно то, что сказано о Единосущем.

Secundo: Истинно то, что сказано о мироздании.

Tertio[35]: Истинно то, что сказано о человеках.

Такие кардинальные вопросы никогда не ставились рядом Диспутант словно решил швыряться алмазами: чтобы достаточно обосновать хотя бы один из этих тезисов, его надо было разделить на сто частей и оспаривать неделю Знает ли диспутант какой-то магический ключ доказательства или же мнит себя гением, новым Аквинатом[36]? Кроме того, удивляло и количество тезисов. Почему их только три, когда полагалось пять? Всего этого было достаточно для того, чтобы в назначенный день громадный зал Сферы быстро наполнился народом. Таким образом, Басилар Симт достиг цели.

В этот же день кожаная карета с занавешенными окнами остановилась на углу Парадной и Тектонской улиц. Соскочивший с запяток лакей в ливрее принца Каршандарского открыл дверцу и, как будто даме, подал руку монаху в черной рясе с остроконечным капюшоном. Затем он высадил еще четверых, одетых точно так же, как первый. Карета тронулась дальше по Парадной улице, а монахи зашагали к площади Мрайян.

Это были очень кокетливые монахи: их рясы тонкого сукна были препоясаны черными шелковыми шнурами и кистями, а у двоих при бедре были сумки превосходной работы, украшенные серебряными пряжками. Их руки были в черных шелковых перчатках, сверкающих камнями перстней: это были очень богатые монахи. Лица их были спрятаны под масками, в которые переходили капюшоны: это были очень скрытные монахи. Маски плотно облегали лоб и скулы, имея прорези для глаз и ноздрей; ниже они висели свободно Иногда ветер приподнимал висящие края, и тогда на секунду-две чистой белизной сверкали подбородки, явно еще не знакомые с бритвой: это были очень юные монахи.

Когда они подошли ко входу в здание философского факультета, где находился зал Сферы, кожаная карета уже стояла на площади Мрайян, у заднего фасада Дома мушкетеров Лакей и кучер были закутаны в темные плащи — возможно это они сделали, чтобы не мозолить прохожим глаза ливреями принца Каршандарского, а может быть, просто было холодно — на дворе, как-никак, стоял февраль.

Первые короли Маренского дома, бедные, но гордые, запрещали строить дворцы и общественные здания, где были бы залы больше Рыцарского зала Мириона, их тогдашней резиденции. Служители Бога небесного, замыслив строить университетскую коллегию, вынуждены были склониться перед волей Бога земного. Тем не менее зал Сферы был спланирован так хитроумно, что, не превышая размерами Рыцарского зала, на вид все же был гораздо больше его. Он был квадратной, точнее, кубической формы — высота стен равнялась их длине, — и в центре его потолок выгибался вверх, образуя огромный полушар. Эта вогнутость была расписана знаками звезд и планет по густо-синему полю: изображение небесной сферы дало название всему залу. В самом зените сияло Солнце в виде Младенца, которого кормит грудью Непорочная Дева. Картина эта, вполне согласная с теологическими канонами, имела двойной смысл: это было Виргинское Солнце[37], солнце Девы. Ниже его по спирали располагались Меркурий, Марс, Венера, Луна, Сатурн и так далее. Работа была выполнена около ста лет назад отечественными мастерами, проходившими школу в Италии, у несравненного мастера Андреа Мантеньи[38].

Полушар проецировался на пол зала в виде круга, расположенного точно в центре. Круг был разбит на двенадцать частей, по числу знаков Зодиака, которые были выложены мозаикой. Посреди круга, как раз под Солнцем, стояла узкая, подчеркнуто строгая кафедра, место диспутанта или лектора. Отсюда, с этого дважды и трижды святого места, осененного солнцем Девы, просто невозможно было произнести хотя бы слово ереси.

К кафедре вели четыре прохода в толще кресел и скамей, амфитеатром поднимающихся по окружности На зодиакальном круге эти проходы соответствовали знакам Рыб, Девы, Близнецов и Стрельца. По проходу Девы к кафедре выходить было нельзя, и вообще наступать на Деву ногами считалось верхом кощунства. К тому же и кафедра была расположена так, что стоящий на ней был обращен к Деве лицом.

Таково было первое место в славном городе Толете, где невинным отрокам преподавалось слово истины. Слово было у Бога. А отроки, к сожалению, массами подпадали Диаволу, на лекциях читали Коперника или еще кого-нибудь похуже, вследствие чего прекрасные слова с кафедры пропадали втуне. Апологеты Истины большей частью вотще апеллировали к солнцу Святой Девы, окруженному девизом: «Во Отце, и в Сыне, и в Духе Святом». Видя воздетые руки, студенты говорили друг другу: «Дурачок, он помрет с верой в то, что Господь Бог обитает за пределами Сферы, на чердаке этого здания. Проще было бы раз слазить туда и убедиться, что там его нет. О, сколь ничтожна вера в сравнении с опытом!..» Впрочем, студенты во все века были революционерами, еретиками и хулиганами.

У четырех дверей и внизу, по краям арены, стояли университетские стражники с алебардами в кожаных чехлах. Алебарды были предназначены для сдерживания наиболее бурных страстей, чехлы — для того, чтобы сами стражники не слишком увлекались. Перед началом каждого диспута начальник стражи во всеуслышание объявлял:

— Братие, ради вашего же блага не убивайте друг друга до смерти. Для этого есть улица. В противном случае зал будет закрыт, и спорить вам будет негде. Я кончил. Вы можете начинать.

Входить в зал с оружием было строжайше запрещено, но в то благословенное время запреты даже не нарушали — на них попросту не обращали внимания.

Пятеро монахов вошли в зал Сферы около половины третьего. Свободных мест оставалось немного. Один из них указал на пустую скамью в самом последнем ряду, но другой удержал его:

— Нет, нет, Карл, только не сюда, если мы хотим, чтобы нас услышал диспутант.

— Агнус, мы довольно сильно рискуем… Отсюда легче было бы выбраться в случае чего…

— Я предлагаю риск. А ты, Жан?

— Я всегда за риск, — отозвался брат Жан, спускаясь по лестнице. — К тому же я вижу свободное место, как раз для нас…

Они сели в третьем, последнем ряду кресел, над проходом Девы, так что диспутант должен был стоять лицом к ним. Те, что были с сумками, заняли крайние места; брат Жан поместился в середине. Впрочем, отличить и друг от друга было все равно невозможно Из сумок были извлечены бумаги с записями. Все пятеро разобрали бумаги и увлеченно принялись их изучать.

Появление этой пятерки почти не привлекло внимания: масками в тот век трудно было кого-либо удивить. Их рясы также не бросались в глаза, потому что вокруг них все были в рясах, самых различных цветов и фасонов. В частной жизни студенты предпочитали партикулярное платье, но на диспуты являлись в монашеских одеяниях, под ними легче было пронести оружие, а то и дохлую кошку — в качестве ultima ratio[39].

Монахи углубились в свои записи. В руках у них уже появились карандаши, которыми они работали вовсю. Один только брат Агнус, сидящий справа от брата Жана, откинулся на спинку кресла и ничего не делал. Через минуту он коснулся руки соседа:

— Брат Жан, брось мудрость книжную, послушай мудрость живую. Ты узнаешь много интересного…

Брат Жан откинулся на спинку кресла и стал слушать. Сзади переговаривались студенты:

— Кто знает Басилара Симта, коллеги?

— Его никто не знает. Это архидиакон нашей альма-материнской «Гробницы Эпикура»…

— Га-га-га, ха-ха-ха… Уморил…

— Я говорю правду, хотя и сам узнал ее случайно. Вон от того святоши-регента. Этот подсвечник знает наперечет всех толетских попов.

— Хм, коллеги, нельзя забывать, что молчание — золото. Я полагаю, диспуты устраивают церковные щуки, чтобы еретические караси показали себя. Ведь караси хороши только жареные… Нет уж, давайте помолчим, коллеги, и послушаем. Пусть архидьявол разевает пасть перед каноником ди Аттаном…

— Архидьявол! Великолепно сказано…

— Апрадр, вы стали чересчур осторожны, я бы даже сказал…

— Не надо говорить, иначе поссоримся. И вы сами знаете, что я не трус. Я стал подозрителен, это верно, после того как узнал историю несчастного Сервета. Он искренне хотел доказать свою истину перед Кальвином, а Кальвин сжег его…[40]

— …Ого, — шепнул брат Жан соседу, — и откуда они только знают?

— Студенты все знают, — отозвался брат Агнус.

— …Внимание, ползет самолично декан Мимельян. Привет тебе, о куча сала и мерзости, чтоб тебе лопнуть, только подальше отсюда!

— С ним нотарий факультета. Подлый сморчок, говорят, женился на молоденькой швейке с улицы Грифинас.

— Наведаемся к ним! Страсть люблю швеек, они такие покладистые…

— Слушайте, братья мои во Эпикуре, почему я не вижу Алеандро?

— Должно быть, служба. Иначе обязательно был бы здесь. Он бы не пропустил такого спектакля…

— Славный эпикурианец Алеандро.

— Если он здесь, будьте уверены, мы об этом узнаем. Он молчать не станет, он выкажет себя…

Время подходило к трем. Арбитр диспута, доктор теологии аббат Калаярт, в синей шелковой рясе, занял свое место. Его окружали теоретики из Университета и Collegium Murianum. Явились трое или четверо светских господ, покровителей наук — уселись в первом ряду, сверкая золотым шитьем.

Аббат Калаярт ударил в медный гонг, стоящий перед ним. Стражник с шитой перевязью через плечо, весь в гербах Университета — регламентатор, — вышел на середину круга и провозгласил:

— Диспутант идет!

Басилар Симт вышел к кафедре по проходу Стрельца. Это был прекрасный представитель церкви воинствующей — его атлетическая фигура угадывалась даже под струящимися складками белой шелковой рясы. Виргинская церковь, став католиканской, отменила монашеские тонзуры и вообще дала своим служителям волю носить растительность на голове и лице по собственному усмотрению каждого. Басилар Симт по-своему воспользовался этим правом. У него была короткая стрижка, чеканное лицо было чисто выбрито. Ему не было нужды прикрывать лицо усами и бородой — в складках рта царило спокойствие и уверенность в себе. В Коллегии Мури его научили владеть собой.

Диспутант получил благословение арбитра и в свою очередь широким красивым жестом благословил зал. Регламентатор произнес положенную формулу начала.

— Тезис первый, — возгласил архидиакон, подняв руку, точно актер на сцене. При нем не было ни единого конспекта, ни единой записки. Он вел диспут на память.

Собрание выслушало преподобного Симта, который, отправляясь от Ансельма Кентерберийского[41], построил систему стройных изящных силлогизмов. Он неопровержимо доказал, что Единосущий есть та высшая сила, которая царит как в макрокосмосе, так и в микрокосмосе, то есть в душе человека. Все в мире пронизано божественным предначертаниям, кои суть неисповедимы. Он растолковал и обосновал эту цитату.

За спиной брата Жана прошептали с издевкой:

— О всемогущий, всепроникающий, вседоказующий силлогизм!

— Кто желает возразить? — спросил арбитр.

Диспут был открытый, без назначенных оппонентов, поэтому возражать мог любой из присутствующих.

Студенты снова зашептались:

— Посмотрите, как насторожились отцы-инквизиторы! Сейчас они начнут ловлю… Вон они, во втором ряду, напротив нас… Ну да, тот, в черном с белыми крестами — каноник ди Аттан… Божий пес, зверюга кровожаждущая…

Встал какой-то изможденный теоретик и довольно раздраженным тоном начал протестовать против системы доказательства, которой пользуется диспутант. Он теребил замусоленный листочек, вычитывая из него цитаты. Басилар Симт. всем корпусом повернувшись к нему, слушал невозмутимо, точно рыцарь, принимающий вызов.

Монахи узнали о теоретике всю подноготную.

— Это Антрир Гармадус, регент факультета… Божья падаль… В солдаты его не взяли по причине слабой груди и кривых ног, так он решил, что его призвание — богословие… думает: не удалось стать маршалом Виргинии, стану кардиналом, еще лучше…

— Если Гармадус получит шляпу, конец света настанет немедленно… Но божественная гармония воистину царит в мире: мозги у Гармадуса столь же слабы, как и все остальное…

— Он отирается на всех диспутах и всегда лезет первым…

— Полено для растопки…

— Жаль только, что гнилое…

Выслушав Гармадуса, Басилар Симт ровным голосом принялся отвечать ему по пунктам, сажая своего оппонента на каждом пункте, как цыпленка в паклю, по выражению Джордано Бруно Ноланца. Это было эффектно, но пусто и скучно до зевоты. В самом деле, кто-то звучно зевнул, щелкнув зубами, как голодный лев.

— Да, коллеги, от Гармадуса только дым и вонь… Нужна добрая смола, чтобы подпалить хвост архидьяволу…

Брат Жан подтолкнул брат Агнуса локтем:

— Слышишь?.. Пора начинать, публика ждет…

— Кому начинать? Мне? Я готов!

— Пусть Карл начнет. У него голос пониже. Я потом…

Брата Карла тоже не надо было упрашивать. Он рвался в бой.

— Преподобный отец, — сказал он, вставая, — в связи с вашим тезисом я хотел бы поставить вам несколько уточняющих вопросов.

Архидиакон поднял глаза и увидел перед собой фигуру в черной маске. Это было несколько неожиданно для него, но он не изменился в лице.

— Прошу вас, брат, — сказал он.

Тут арбитр ударил в свой гонг:

— Оппонент, откройте ваше лицо.

Брат Карл не успел ничего сказать — подскочил брат Агнус, жестом велел ему сесть и заговорил:

— Ваше преподобие и господа чины! Мы просим вас, а также высокочтимого диспутанта позволить нам присутствовать здесь с закрытыми лицами, ибо таково предписание нашего орденского устава…

Басилар Симт, желая испытать свои силы также в споре с масками (ибо считалось, что спорить с человеком, не видя его лица, труднее, следственно, и почетнее), сказал:

— Я, со своей стороны, прошу о том же. Ибо уставы орденские священны…

— К какому ордену вы принадлежите? — спросил арбитр.

— Ваше преподобие! — звонким голосом заговорил Агнус. — Мы, пятеро присутствующие здесь, представляем орден Воителей Истины, члены которого рассеяны по всем странам земли. В этом зале находятся: брат Жан Тюрлюр из Франции, братья Родриго Косса и Фичиппо де Кастро из Испании и мы, виргинцы Карл Отер и я Агнус Дефинаи…

Каждый из называемых вставал и жестом, похожим на римский, приветствовал зал… Но здесь брата Агнуса прервали выкрики:

— Как, здесь католики?! Вы так сказали?!

Брат Агнус поднял руку.

— Тише! Нет, они не католики, они могут поклясться на чем угодно! Они отринули и прокляли католическую веру!

Это решительное заявление несколько утихомирило зал. Но брат Агнус не замедлил подлить масла в огонь:

— Все они свободно говорят и понимают по-виргински, что и докажут… Итак, мы ищем истину по всему свету, но мы не только ищем, а и находим ее, и не только находим, а и воюем за нее. И здесь мы не только для того, чтобы учиться самим, но и для того, чтобы, возможно, поучать других…

По залу снова пошел гул, теоретики зашевелились. Басилар Симт с любезной улыбкой произнес:

— Всегда приятно и полезно услышать слово истины даже и от младенца… Ваши голоса юны, мои уважаемые оппоненты, поэтому не посетуйте на меня за сравнение с младенцем. Оно должно быть для вас лестно, ибо сказано, что устами младенца глаголет истина… А теперь я жду ваших вопросов, с которых вы, как я полагаю, хотите начать свои поучения…

Диспутанта задели чуть-чуть, а он уже показал коготки Становилось интересно. Студенты легли подбородками на спинки монашеских кресел и насторожили уши.

Монахи, кажется, не обратили внимания на шпильку Брат Карл встал и деловито начал:

— Мой первый вопрос касается божественной онтологии. Словесное ваше доказательство весьма чисто, но чем сам Единосущий доказывает, что он есть?

— Он совершает чудеса, — спокойно сказал архидиакон.

— Какие именно?

— Примеры их вы найдете в Писании.

— Я тщательно изучал Писание, отец, и смею думать, что хорошо знаю его. Но там говорится о давнопрошедших временах. Допускаю, что Моисей видел Бога и остался в живых (сзади ухмыльнулись)… но меня и других при этом не было. Почему не было совершено других чудес, в более поздние времена и при свидетелях? Писавший книги Ветхого Завета мог быть пристрастен…

Архидиакон, не выходя из себя, холодно прервал:

— Вы кощунствуете, юноша. Писание нельзя рассматривать как обычную книгу. К ней надо приближаться с закрытыми глазами. Запрещено сомневаться в ней. Ибо сомнение есть начало и корень всякой ереси… Что же до чудес, то нынешние люди не достойны их. Они отошли от Бога.

— Увы, это правда, — сокрушенно вздохнул брат Карл. — Люди не верят в рай, обещаемый в иной жизни. Ибо пред глазами людей печальные примеры служителей Господа, которые проповедуют добродетель, сами же живут так, словно мечтают об аде…

— Это клевета! — вдруг заверещал Гармадус. — Сразу видно, что вы из католиков! Ибо одни противоестественные католики позволяют себе разврат и прямое сожительство с Диаволом…

Брат Карл не обратил на него внимания.

— Преподобный отец, — продолжал он, — почему бы Единосущему не отпустить из рая нескольких праведников, хотя бы на время? Они пришли бы к нам, говоря: «Я был там. Я видел рай, и вот, он прекрасен». И многие уверовали бы, и стали бы служить добродетели…

Студенты откровенно рассмеялись. Басилар Симт невозмутимо объяснил:

— Господу Богу не угодно делать этого. Ему угодно испытывать людей войной, чумой и голодом, ибо люди не достойны иного.

— Да, да! Именно так! — подхватил тщедушный ревнитель веры.

Брат Карл повернул голову в его сторону:

— А вы верите в рай?

— Да, всей душой! — воскликнул Гармадус («Всей душонкой», — уточнили за спиной брата Карта).

— И вы надеетесь туда попасть?

От такого прямого (и, правду сказать, грубого) вопроса Гармадус растерялся. Все же у него хватило ума не сказать «да». К счастью, он скоро нашелся.

— Это будет решаться не мною и не здесь, — напыщенно заявил он, — а там, в день Суда.

— Но вы ведете праведную жизнь? — не отставал брат Карл. — Уж это наверное решаете вы — и ваша совесть?

— Он не живет с женщинами, — отчетливо сказал кто-то. Весь зал грохнул. Бедный Гармадус позеленел.

— Да, я думаю, что веду праведную жизнь!

— Прекрасен ли рай?

— Да, рай прекрасен! — возопил Гармадус, как святой мученик первых лет христианства.

— Лучше, чем земля? — тоном искреннейшего любопытства спросил брат Карл.

— В тысячу тысяч раз!..

— В таком случае, — сказал брат Карл, — не понимаю, почему бы вам не оставить эту землю? Ведь вы попадете в рай, раз вы уверены в этом, а рай лучше земли в тысячу тысяч раз…

На это Гармадус не сумел ответить. Он шлепнулся на место, как мешок. Со студенческих скамей крикнули: «Внимание! Душа Гармадуса вылетает через открытый рот!» В зале поднялось бурное веселье. Даже сановники и важные господа хохотали до коликов. Не смеялся только каноник ди Аттан, член инквизиционного трибунала.

Басилар Симт тоже не смеялся. Когда веселье утихло, он счел необходимым вступиться за честь корпорации:

— Это гордыня, молодой человек, так думать. В Писании сказано: «На тя, Господи, уповахом, да не постыдимся вовеки». — Он торжественно осенил себя крестом. — Не властен человек над жизнью своею, но токмо единый Бог. Ставить предел своей жизни — значит думать о самоубийстве, а это есть смертный — вы понимаете? — смертный грех. Человек должен честно выполнять свой долг на земле, а не мечтать самонадеянно о рае.

— Благодарю вас, — поклонился брат Карл, собираясь сесть, но архидиакон пустил в него отравленную стрелу:

— А как же ваши поучения?

Тогда стремительно поднялся брат Жан.

— Мы, Воители Истины, выступаем здесь как едино тело, едина душа. Брат Карл задает вопросы. Поучать буду я.

Голос его, странно высокий даже для юноши, звенел и срывался от волнения. Все почувствовали, что шуточки кончились и вынуто настоящее оружие.

— Вы утверждаете истинной конечность мира, за пределами которого находится Бог — вверху, и Сатана — внизу, — так начал Жан среди напряженной тишины. — Мы говорим: истинно то, что верха и низа не существует. Центр Земли не есть центр мира или некая абсолютная точка, но центр тяжести и центр орбиты лунного обращения…

По рядам кресел прошло легкое шевеление. Каноник ди Аттан подался вперед. Басилар Симт ровным голосом сказал:

— Вы полагаете, что нашли истину, а нашли пагубное заблуждение. Сейчас вашими устами глаголет краковский еретик Коперник, учение которого есть диавольский соблазн и ложь.

— Мне очень прискорбна ваша нетерпимость, отец, — ответил брат Жан. — Мы, члены ордена, не отвергаем вашей истины, почему же вы отвергаете нашу?

— Двух истин нет, — изрек архидиакон — Если вы предполагаете, что есть две истины, то я скажу вам на это, что одна из них — заведомая ложь. Истина в вере, значит, ложь та, другая. Посмотрите сами, как учение Коперника убивает человека Человек создан Богом как венец творения. Солнце, Луна и звезды — для него. Земля, на которой человек живет, есть любимейшая дщерь Богова. Все вещи в мире созданы для человека, и день и ночь работают на человека, и постоянно служат ему. Вот так вселенная устроена столь чудесно для человека, и ради человека, и на пользу ему.

— Преподобный отец, — прервал его брат Жан, — мне кажется, вы хотите поучать меня. Но сейчас вы излагаете мне доктрину Раймунда Сабунского, которая мне известна.

Студенты закричали: «Молодец, монашек!» Архидиакон кивнул, признавая противника достойным себя.

— Если вас не убеждает стройная система Раймунда Сабунского[42], в которой все закончено и все определено, значит, вы предпочитаете смотреть на мир глазами Коперника? Вы полагаете, что Земля не есть центр мира что звезды и Солнце созданы вовсе не для человека и будут светить так же, если человека не будете? Вы полагаете мир бесконечным? Известно ли вам, что разум человека конечен и только божественному гению дано постигать бесконечное? Понимаете ли вы, что человек вздумавший постичь бесконечное, есть человек, возомнивший себя Богом, то есть умалишенный? Знаете ли вы, что умалишенные суть враги всякого порядка, как божеского, так и человеческого? Если люди, вообразив себя пылинками в бесконечности, начнут убивать и пожирать друг друга — скажите мне, кто будет виновен в этом?.. Человек есть царь природы, но не Бог. Человек занимает в мироздании столь почетное место, что он должен пребывать на нем гордо, не стремясь вверх, ибо сие невозможно, но не стремясь также и вниз, ибо это значит быть врагом самому себе. Тот, кто пытается сделать человека Богом, на самом деле отнимает у него Бога. Человек же, лишенный Бога, есть зверь. Тем не менее здесь я вижу людей, а не зверей. Отсюда я вывожу, что учение Коперника есть ложь.

Церковники приняли эту речь одобрительными возгласами Арбитр сказал декану Мимельяну:

— Имя этого человека станет известно кардиналу, я обещаю.

Теперь все ждали, что скажет юноша в маске. Тезисы были перепутаны, но никто не обратил внимания на это. Оппоненты, собиравшиеся подловить диспутанта на разных схоластических тонкостях, отложили свои записи. Все они были сейчас на его стороне: крепости Божией угрожал враг.

Брат Жан глубоко вздохнул и подсучил узкие рукава рясы.

— Сказано, что человек есть венец творения, — начал он негромко, опершись косточками пальцев о пюпитр. _— Я говорю: да. Еще сказано, что Земля, Солнце, Луна, звезды и весь мир — для человека. Я говорю: да Еще сказано, что человек наделен разумом. Я говорю трижды да. Именно разум есть то, что отличает человека от остального мира. Сказано, наконец, что человек поставлен на некий пьедестал, где и пребывает в гордой неподвижности. Я говорю: нет. («О-о», — глухо прошло по рядам.) Ибо наши предки, несомненно сотворенные Богом, покрывались необработанными шкурами зверей и ели сырое мясо, не умея высечь даже огня. Почему, сотворив человека, Бог не дал ему сразу всего того, чем человек пользуется теперь? Потому, что человек должен был взять все это сам, и он взял! И если раньше он боялся каждой тени и видел Бога в каждом камне, то ныне человек открывает Бога в себе самом!

Поднялся неистовый шум. Студенты аплодировали, служители церкви вопили: «Соблазн! Ересь!» Какой-то аскетического вида рясник вскочил и кликушески закричал:

— Ecciesia Virginica[43], ты спишь! Ты беспечно взираешь на то, как сопливые мальчишки предерзко срывают покровы со святейших тайн твоих! Где ты, о всеочищающий костер веры, призванный спалить еретическую скверну? О всеблагой костер.

— Что это еще за вопли о костре? — гневно прошептал брат Жан, делая порывистое движение, но брат Родриго, сидящий справа, стиснул его руку и удержал на месте.

— Костра нет, и слава Богу! — крикнули из гущи студентов.

— Его нет, но он будет! — взвыл верный сын церкви. — Провижу час предсмертных мучений ваших, дети ада! Все вы пойдете туда, держа свои богохульные языки в руках! Все, все, все, все! Близится день суда над вами! Timete Deum et date ille honorem[44]…

Его покрыли шиканьем и свистом:

— Долой католическую латынь! Костра не будет наша королева не позволит вам! Да здравствует королева! Да здравствует королева!..

При упоминании высочайшего имени все вынуждены были встать. Как-никак, главой церкви в Виргинии была королева. Брат Жан крепко сжал руки стоящих рядом с ним Агнуса и Родриго.

Регламентатор стучал алебардой в пол:

— Спокойствие, порядок, благоприличие!..

Аббат Калаярт раздраженно уселся первым.

— Так и хочется помянуть черта, — сказал он декану Мимельяну. — Что мы вынуждены терпеть! Господин и мастер церкви Виргинской — девятнадцатилетняя девчонка с голубиной печенью!

— Не произносите имени Ее Величества всуе, — тихо сказал декан. — И потом, преподобный отец, вы не вполне правы: нашу церковь пасет не женщина, но мужчина, притом из лучших… Тот, кого не согнула опала, от кого не откачнулись истинные ревнители веры…

— Да, да, — сказал аббат Калаярт. — Спасибо вам, отец, вы напомнили мне о том, кто непременно придет, я верю…

В этот момент ему подали записку от каноника ди Аттана. Пробежав ее, он сказал декану:

— Предлагает задержать этих молодчиков…

— Увы, — вздохнул декан, — по уставу невозможно…

— Да, я знаю. Но все же… и Университет имеет границы, не так ли? — И на обороте записки он нацарапал два слова на вульгарнейшей латыни: sola fori, что должно было означать: «Только на площади». Каноник ди Аттан прочел и удовлетворенно кивнул.

— Я еще не кончил, — сказал брат Жан, когда установилась относительная тишина. — Мне кричали здесь обвинения в ереси. Мне кричали даже что-то о костре… — В голосе его проскользнули надменные нотки, но брат Родриго снова сдавил его руку. — Я хочу сослаться на одно высказывание, которое гласит: «Еретиков следует побеждать Писанием, а не огнем, ибо иначе палачи стали бы ученейшими теологами в мире». И это сказал не Сервет, не Коперник, не богохульник. Это слова Мартина Лютера.

Студенты бешено захлопали. Даже церковники оценили ход брата Жана. Аббат Калаярт проворчал:

— Ну и мальчишка, ну и хват!..

— Что же до ссылки на древних людей, то она взята как раз из Писания. Диспутант был прав, говоря, что Бог поставил человека на пьедестал царя природы, запретив сходить с него. Но человек сошел. Человек дерзнул сойти, иначе он не был бы человеком, он был бы только мертвой статуей царя природы. И человек был изгнан из рая, наг и беззащитен. Он ошибался. Вспомните, сколько раз люди сотворяли себе идолы и литые кумиры и поклонялись им, и Бог карал их за это, ибо они отрывались таким образом от природы, от познания истинного Бога. И когда человек познал природу вокруг себя, взор его устремился в небо. Николай Коперник открыл, что Земля отнюдь не есть центр мира, что она едва ли не край его, он открыл, что Солнце светит не только нам, но и мирам другим. Стал ли от этого человек зверем? Я не вижу этого. Я вижу другое — он стал в еще большей степени человеком. Ибо он доказал еще раз, что он царь природы и желает владеть ею безраздельно!

Гром, крик, рев обрушились, как лавина. Стены зала дрогнули. Диспутант стоял спокойно, только щурился.

— Перестаньте вопить: ересь, ересь! — махал руками брат Агнус. — Опровергните нас, обвинять будете потом!

— Наглецы, еретики, осквернители святыни! — рычали теоретики. — Вам стыдно показать лица! Снимите маски, эй, вы!

Все, что касалось масок, брат Агнус пропустил мимо ушей:

— Зачем же вы тогда вывешиваете такие тезисы? Мы пришли открыто высказать свое мнение.

— Да, таковы были тезисы, — сказал диспутант, подняв руку. Шум стих. — Искатели Истины, вы пришли, чтобы высказать ваше мнение, вы его высказали и были выслушаны. Собрание возмущено допущенной вами ошибкой, на которую позвольте вам указать Ошибка не в ваших рассуждениях. Она гораздо глубже, ошибка в самом начальном корне. Вопросы, поставленные здесь могут быть решены sola fide[45]. К ним надо подходить проникшись верой и отринув всякое сомнение Таково непременное условие. Оно было нарушено вами и как только это случилось, в ваши рассуждения проник Диавол. Тут, как и повсюду, всякая вещь принадлежит либо Богу, либо Сатане. Поскольку она Богова, она не Сатаны, и наоборот. Вы же, молодые люди, вздумали найти средний путь, но, отходя от Бога хотя бы на волос, вы попадаете в лапы Сатаны и не замечаете уже, что ваша логика есть сатанинская логика. Вам здесь кричали о ереси, и вы полагали, что это пустые слова. Но это не пустые слова, Вашими устами говорил Диавол, он не отрицает Бога начисто, Диавол хитер, но он вложил в ваши уста рассуждение об универсальной субстанции — Бог есть все, ergo, все есть Бог. Именно за это был сожжен еретик Сервет…

— Очень хорошо, — шепнул аббат Калаярт Мимельяну. — Он свел на нет все их рассуждения.

В самом деле, зал совсем притих. Монахам был нанесен чувствительный удар. Все ждали, что они скажут.

Но недаром же их было пятеро.

Поднялся брат Филиппо де Кастро и задорным мальчишеским голосом задал такой вопрос:

— Преподобный отец, если мир не есть Бог, то мир есть мертвая субстанция, но где же тогда находится Бог?

— Бог находится вне ее и привносит в нее свой порядок тогда, когда ему угодно это, — объяснил Басилар Симт.

— Значит, когда прорастает росток, Бог присутствует при этом?

— Росток прорастает с Божьего соизволения.

— И когда перезрелый плод падает наземь и сгнивает, но остаются семена и дают новые побеги, причем не сразу, но по прошествии зимних холодов — это все также предусмотрено Богом?

— Все в мире проникнуто божественной гармонией, — сказал архидиакон и перекрестился.

— Правильно ли я понял вас, что под понятием «всепроникновенность божественной гармонии» подпадает каждая вещь, каждое деяние и все, что ни совершается в мире?

— Вы правильно поняли меня.

— Благодарю вас, отец. Итак, божественная гармония пронизывает мир. Никакое движение невозможно без Бога, мы же видим, что мир движется вечно и повсеместно. Бог есть все. Так сказал мой соотечественник Мигель Сервет, в чем же его заблуждение? Ведь вы преподобный отец, подтвердили это сами…

— А-а-а-а!

Изощренный ученик мурьянов слишком поздно заметил ловушку, устроенную ему наглым юнцом в черной маске. Общий крик вырвался у всех. На лице архидиакона промелькнула растерянность.

Но теоретики слишком долго терпели надругательство над святыней. Их терпение иссякло, и это спасло диспутанта.

— Бей их! — заорал кто-то утробным басом. — Это католики, только они способны на такое кощунство! Бей их, братие!

Слово было сказано. Магистры, бакалавры и писаки, пылая священным гневом, повскакали с мест. Началась суматоха.

— Становится жарко, — шепнул Жану брат Агнус, — чего доброго, нам не выбраться.

Брат Жан перехватил его руку.

— Оставь в покое пистолет!

— Что же, ты откроешь лицо?

— Ни в коем случае, ты с ума сошел. Подожди — Брат Жан поднялся и махнул рукой, желая привлечь внимание арбитра, но его движение было истолковано неверно.

— Они бегут! Держи их!

Церковные крысы, сидевшие во втором ряду, полезли на пюпитры, чтобы своими руками схватить еретиков. Один из них уже вцепился в руку брата Жана. Он получил сразу три тычка и, потеряв равновесие, шлепнулся вниз, увлекая за собой других нападающих. Затрещали сутаны, посыпались бумажки.

В этот миг сверху, как будто прямо с потолка, спрыгнул человек с обнаженной шпагой. Он ловко устоял на спинках кресел второго ряда. На нем был кожаный военный колет: широкий плащ с капюшоном развевался за его спиной, как черный парус. Увидев такого страшного человека, магистры и писаки забились под пюпитры.

— Воители Истины, спасайтесь! — крикнул он голосом, привыкшим командовать.

— Алеандро! Это Алеандро! — закричали сзади студенты.

Лейтенант Бразе обернулся.

— Веррене, подержи мой плащ! — Он отстегнул плащ и кинул его одному из студентов. — Друзья, проложите им путь! Я прикрою отступление! Монашки, братишки, вы еще здесь?! Немедленно прочь! Pronto! Pronto![46] — кричал он по-испански, полагая, что так его скорее поймут.

Монахи выбрались в проход и, окруженные студентами, побежали вверх по лестнице. Лейтенант Бразе левой рукой схватил алебарду регламентатора, которой тот пытался его достать, вырвал ее и поставил между пустых кресел; затем, прыгая по скамьям, он соскочил в проход и замкнул шествие.

В дверях была свалка. В воздухе густо висели отборные ругательства и проклятия. Не обращая внимания на бранный шум, высшие чины, духовные и светские, завязали приличную беседу. Лишь наиболее экспансивные что-то кричали с мест, но их не было слышно. Диспутант сошел с ненужной уже кафедры: спорить было не с кем Арбитр поманил его.

— Надеюсь, отец, вы не слишком огорчены своей неудачей?

— Я член конгрегации Мури, — бесстрастно ответил архидиакон, — мы не знаем слова «неудача». Мы твердо веруем, что все, что ни совершается, — совершается ко благу.

Он мог бы добавить, что у него уже был готов ответ мальчишке, но помешало нетерпение и возмущение присутствующих. Но он не сказал этого, потому что это прозвучало бы похвальбой.

Аббат Калаярт произнес:

— Вы глубоко правы, отец мой. О вас узнает кардинал Реасский, Аврэм Чемий…

Имя князя церкви Виргинской, кардинала Симона Флариуса, не было упомянуто. Он был пешкой, креатурой короля Карла, и его не ставили ни во грош. Он это знал и не предпринимал ничего, чтобы изменить положение. Сидя в монастыре Укап, он предавался веселенькому разврату и был вполне равнодушен к делам веры. Вот этого-то равнодушия и не могли простить ему все истинные католикане, которые поклонялись Аврэму Чемию, сидящему в отдаленной епархии на острове Ре.

При нем церковь Виргинская представляла собою вертоград процветший. Сотнями сжигались еретики, не хуже, чем в Испании. Королю это не нравилось, и когда князь церкви вздумал навязать католиканскую религию Польше и Богемии и без ведома короля выпустил указ о введении там своей инквизиции — Карл в два счета выбросил его из монастыря Укап.

Ему нужна была церковь покорная, но церковь не желала покоряться. Дух кардинала Чемия царил в ней и незримо занимал престол кардинала Мури. Все, кому надо, были уверены, что кардинал Чемий явится во плоти и займет его снова.

Басилар Симт принадлежал к числу истинных католикан; поэтому при упоминании имени Чемия он благодарно поклонился, не теряя, однако, достоинства.

Как ни старались студенты и лейтенант Бразе, монахам досталось несколько тумаков, прежде чем они выбрались из зала. Выскочив последним, лейтенант с минуту отбивал натиск у дверей, давая монахам время добежать до выхода. Какой-то студент крикнул ему:

— Алеандро, на площади целая толпа!

Снизу раздалось два пистолетных выстрела.

— Задержите этих! — крикнул Бразе. В две секунды он подлетел к выходу, разгоряченный и весь сверкающий, точно бог войны.

Монахи и несколько студентов стояли у выхода. В руках у монахов были пистолеты.

— Нас не выпускают, — сказал один из них. — Можете ли вы что-нибудь сделать?

Лейтенант выглянул. Крыльцо окружала толпа человек в сорок, с дубинками и мечами. Трое держали факелы. Пламя подчеркивало синеву сгущающихся сумерек.

— У вас есть еще три заряда, — сказал он. — Впрочем, сюда они не войдут… Но в случае чего стреляйте без пощады.

Затем он разбежался, как метеор, метнулся вперед и буквально прожег себе дорогу. Очутившись за кольцом, он закричал во всю силу своих легких:

— Ко мне, мушкетеры!

Этого призыва не надо было повторять дважды. В ту же минуту из Дома мушкетеров выскочило несколько человек. Лейтенанта узнали издали.

— Господа, разгоним этих чернецов! — крикнул им лейтенант. Засверкали шпаги. Толпа рясников повернулась фронтом к этому новому противнику, и студенты смогли вывести пятерых монахов из здания. Лейтенант зорко следил за ними, работая шпагой, как дьявол. Подбежали еще мушкетеры. Служители Бога дрались остервенело, видя, что добыча ускользает из рук.

— Сдерживайте эту сволочь! — кричал Бразе. — Не пускайте их!

Самое трудное, кажется, было сделано. Все пятеро выбрались из свалки и зашагали к карете — это хорошо, что у них была карета, но она стояла на другом конце площади. Студенты и мушкетеры, оцепив рясников, отбивали их попытки прорваться к монахам. Те удалялись медленно, точно дразнились.

— Бегите же, бегите, черт возьми, в этом нет ничего постыдного! — раздраженно кричал им лейтенант Бразе.

Вдруг один из монахов упал. Прочие сгрудились вокруг него и пытались поднять своего товарища. Бразе кинулся к упавшему, заметив в то же время, что трое рясников прорвались сквозь оцепление и бегут к монахам, засучивая рукава. В руках у них сверкали ножи.

Монахи судорожно разрядили в них свои пистолеты «Никуда не годные стрелки», — успел подумать лейтенант, втыкая шпагу в бок одного из рясников и давая подножку второму. Третьего на месте положил подбежавший от кареты лакей. Он придерживал у шеи свой плащ, скрывая ливрею.

— Лейтенант, — сказал упавший монах, — возьмите меня и донесите до кареты. А вы, — обратился он к остальным, — бегите вперед. Бегите, я вам приказываю.

Монахи повиновались и, подобрав свои рясы, пустились бежать. Видимо, этот, упавший, был у них главный. Бразе подхватил на руки легкое, почти невесомое тело.

Оно было мягким и нежным, как у девушки. Монах тяжело дышал. От этого дыхания свободный край его маски откинулся, обнажив розовые полураскрытые губы. Из-под черной ткани, как змейка, вывернулся золотистый локон. Глаза были зажмурены. Руки, охватившие шею лейтенанта, внезапно напряглись, и он почувствовал упругое прикосновение женской груди…

Тем не менее он твердо донес свою ношу до кареты. Битва у стен Университета затихла; сюда сбежалась чуть ли не целая рота мушкетеров, и теологам пришлось отступить.

— Положите меня в карету, — чуть слышно прошептала она. Лейтенант исполнил приказание.

— Так хорошо? — спросил он тоже почему-то шепотом.

— Да, благодарю вас. — Она прижала к его губам свою руку в перчатке.

— Как ты чувствуешь себя, брат Жан? — беспокойно спрашивали монахи.

«Брат Жан! — подумал лейтенант. — Господи, возможно ли?..»

Брат Агнус спросил его голосом светской дамы:

— Прекрасный рыцарь, не назовете ли вы нам ваше имя, дабы мы знали, за кого нам молиться…

Он не успел ответить — из кареты раздался голос:

— Я знаю это имя. Благодарю вас за все, лейтенант Бразе, до свиданья!

Лейтенант вздрогнул. Он узнал этот голос. Теперь у него не оставалось никаких сомнений.

Карета тронулась, развернулась на площади и исчезла в Парадной улице Лейтенант ошеломленно побрел назад, к Университету, ничего не видя вокруг. Его ослепил свет факелов, которые держали окружившие его студенты и мушкетеры. Он вздрогнул, когда Веррене накинул ему на плечи его плащ.

— Победа, победа! — кричали студенты и мушкетеры. — Из хвоста мурьянов выдернуты самые красивые перья! Длиннополые разбиты впрах! Площадь Мрайян, как всегда, завалена трупами!.. (В самом деле, несколько неподвижных тел лежало на снегу, чернеющем кровяными пятнами…) Теперь надо выпить! Все как один в кабак! Алеандро, веди нас!.. Да что это с ним? Ты не ранен?.. Он как в сомнамбулизме… Господин лейтенант, что с вами?.. Эй, Алеандро, ты не увидел ли самое Истину лицом к лицу?..

Лейтенант Бразе поднял голову и с усилием улыбнулся:

— Вы правы, друзья мои, я именно увидел Истину лицом к лицу. Вот так, как вас вижу… Лик ее прекрасен и слепящ.

В этот момент в кожаной карете были сняты маски Брат Агнус оказался принцессой Каршандарской, брат Карл — графиней Альтисорой, брат Филиппо — Анхелой де Кастро. Под именем брата Родриго скрывалась Эльвира; что же касается брата Жана, то о нем, кажется, излишне говорить — его инкогнито раскрылось раньше.

Все были взвинчены и оживлены. Нога Ее Величества оказалась только слегка растянутой. Принцесса Каршандарская массировала ее по способу, которому научили ее финские колдуны в бытность ее в Швеции. Жанна не хотела расставаться с романтическим мужским именем, и никто этого не хотел.

— Все же нас побили, — говорила графиня Альтисора, — что и требовалось доказать…

— Брат Карл, кажется, неохотно шел на это дело, — заметила принцесса, продолжая массировать ногу Жанны. — Он чересчур осторожен, я сказал бы даже.

— Не надо говорить, иначе поссоримся, — быстро перебила графиня, и все расхохотались.

— Последнее слово было все-таки за нами, — сказала Эльвира, подталкивая Анхелу. — Брат Филиппо молодецки подкусил архидиакона…

— Я был бы счастлив, если бы это понравилось брату Жану, — бойко сказала Анхела, изображая в то же время застенчивость.

— О, я в восторге, — сказала Жанна. — Больше всего радует меня то, что все мы будем жариться на одном вертеле…

— Но ведь ада нет!

— Кто его знает… Во всяком случае, вы не виноваты, братья. Я скажу об этом на Суде. Я подбил вас читать книги…

— Неправда, неправда! — горячо запротестовали все. — Брат Жан, мы виноваты не менее тебя. Мы действовали не по твоему приказу, а своей волей, и если нас помилуют, а тебя нет, мы сами попросимся в ад, чтобы быть вместе с тобой…

— Благодарю вас, братья… Вместе гореть будет веселее…

— На месте Господа Бога, — сказала Эльвира, — я рассудила бы так: «Кто ты, я не понимаю. Женщина ли ты в мужском облике или мужчина в женском облике, мне не ясно. Есть ли ты брат Жанна или сестра Жан? С прискорбием вынужден заметить, что верха и низа больше нет…»

Общий хохот.

— «…поэтому иди и больше не греши. Аминь».

— Какой славный рыцарь этот лейтенант Бразе, — сказала графиня Альтисора. — Он дрался, как Марс. Положительно, сама судьба послала нам его. Если бы не он…

Все принялись наперебой восхвалять лейтенанта Бразе. Жанна замолкла и молчала всю остальную дорогу до Аскалера.

В малой столовой был сервирован ужин на пятерых. Они заранее продумали все детали. Ужин предполагался в монашеских одеждах, с тостами, речами и т. п. Но Жанна, присев за стол, не могла ни есть, ни пить, ни смеяться, и веселье было скомкано. Она сослалась на усталость, боль в ноге и ушла, прося всех остаться и ужинать без нее; никто, разумеется, не остался. Эльвира предложила ей послать за врачом. Жанна с превеликим трудом выпроводила ее из спальни, сказав, что разденется сама.

Боже, как они все не понимают, что ей надо, необходимо остаться одной!

Заперев за Эльвирой дверь, Жанна подошла к зеркалу. Она ничуть не хромала, нога ее была совершенно здоровой.

Это была ложь. Это был обман.

Жанна смотрела на себя в зеркало.

— Что же ты не краснеешь? — прошептала она — Или тебе совсем не стыдно?

Нет, ей совсем не было стыдно. Она вспоминала прикосновение к рукам и груди лейтенанта Бразе. Он подхватил ее под коленки и за спину, а она охватила руками его шею. Как он был прекрасен со шпагой в руке! Как он вскочил на спинки кресел! Как он закричал на них — и на нее тоже: «Убирайтесь отсюда! Pronto!» Да, он был как Марс — но никто не имел права говорить этого, одна она имела право. Идя по площади к карете, она чувствовала только то, что уходит от него, от его рук и твердой сильной груди, которую она видела в августе в распахе его рубашки. Ей хотелось одного — обнять его, прижаться своей грудью к его груди, и когда она поняла, что стоит ей упасть, как он подбежит к ней и возьмет ее на руки, — она тут же упала на снег, и он подбежал к ней, он подхватил ее под коленки и за спину, а она охватила руками его шею. Вот когда ей было стыдно. Смотреть ему в лицо она не могла, это было выше ее сил, но и то, другое желание тоже было выше ее сил — она вцепилась покрепче в его плечи, подтянулась на руках и прижалась своей грудью к его твердой сильной груди…

Она сидела спокойно, смотрела на себя и знала, что, если бы все это повторилось, она все равно упала бы, чтобы он подхватил ее на руки.

Она и думать забыла о диспуте. Она думала только о том, что было там, на площади, пока он нес ее на руках. Она обманула его, она обманула своих подруг, и ей надо было признаться самой себе — зачем она это сделала.

— Август начинается сначала… — наконец прошептала она. — Август — месяц под знаком Девы… Это судьба.

Глава XV

ПОДАРКИ

Motto: Высота, на которой я пребываю, поставила меня вне общения с людьми. Они следуют за мной по обычаю или по привычке, или, точнее, не за мной, а за моим счастьем, чтобы приумножить свое.

Мишель Монтень

Все началось с книг, присланных под Рождество Карлом Вильбуа. Среди них были труды ересиархов: Сервета — «О заблуждениях, связанных с Троицей», Помпонацци — «О бессмертии души», Лоренцо Валла — «О наслаждении как истинном благе»[47] и прочее. Жанна принялась читать их в свои свободные часы и часто забывала и об ужине, и обо всем на свете, и ее строгий распорядок дня, еще до Рождества давший первые трещины, окончательно полетел к чертям.

Кошмары и ужасы, пережитые в октябре, постепенно отошли, растворились в непрерывном течении времени. Штудирование умных и даже заумных книг, начатое для того, чтобы перебить кошмарные сны, развилось у нее в привычку, а тут как раз пришла посылка от Вильбуа с такими соблазнительными вещами, от которых уже просто невозможно было оторваться. Жанна визжала от восторга, подбрасывала свою скуфейку и, не в силах делать выписки, закладывала понравившиеся ей места обрывками бумаги и ленточками.

Опровержения божественной истины наполняли ее до отказа. Она совершенно бессознательно задирала вельмож, ставя им вопросы такого рода: что вы думаете о Троице? Какова, по вашему мнению, форма Земли? Единична ли истина? Разумеется, от таких вопросов все терялись, и даже сиятельный герцог Марвы не сразу мог должным образом отшутиться.

Как поэту нужен слушатель, а художнику — зритель, так Жанне был нужен собеседник Эльвира в счет не шла — хотя она теперь тоже читала вместе с Жанной и делилась с ней мыслями о прочитанном — ей нужны были еще и другие. Скоро она нашла их. Первой была принцесса Каршандарская: когда Жанна, озорничая, спросила придворных насчет протяженности мира и Лианкар готовил ответ — принцесса серьезно изложила Ее Величеству воззрения на сей предмет мужей древности, назвав несколько имен, от которых благороднейшие мужчины королевства только рты разинули. Для Жанны ответ ее прозвучал музыкой сфер.

Двое других были Каролина Альтисора, графиня Менгрэ, и фрейлина Анхела де Кастро. Жанна теперь почти не ходила вечерами к фрейлинам — у нее было чтение поинтереснее «Нравоучительных и боголюбивых новелл», которые все никак не могла домучить Эмелинда. Однажды она все-таки зашла на полчасика. Благочестивая христианка как раз прочла новеллу о мощах — средней части креста Господа нашего с Голгофы — хранящихся ныне в Тралеоде. Анхела заметила, что видела подобные мощи во всех городах Испании, Италии и Франции, где только она бывала, и что если все эти обломки собрать и понаделать крестов, на них можно будет распять человек сорок. Эмелинда возразила ей довольно запальчиво, что то были католические мощи, подлинность коих есть ложь, — и тогда графиня Альтисора сказала, что всякая церковь имеет предовольно обмана и мерзостей, в какой бы форме она ни поклонялась Иисусу. Мадемуазель Эмелинда скорчила рожу, но не посмела препинаться.

Теперь, когда их стало пятеро, Жанна загорелась идеей основать орден Воителей Истины, чтобы уж играть в науку по всем правилам. Эта идея пришлась весьма по вкусу молодым дамам и девицам. Магистром выбрали, конечно, Ее Величество. В своем интимном кабинете, в полночь, королева посвящала своих верных в рыцари ордена. На аналое, под двумя свечами, лежала книга Коперника; все по очереди становились на колени, клали руку на книгу и произносили текст присяги «Клянусь искать Истину, клянусь найти Истину, клянусь защищать Истину». Затем Жанна отрезала у всех, и у себя в том числе, по локону и вложила между страницами.

Устав ордена был предельно коротким «Пред Ликом Истины все равны». Собираясь на свои заседания, они называли друг друга по именам Всем им ужасно нравилось играть в науку, и эта игра была не так уж невинна: дамы и девицы были неплохо начитаны, обладали критическим умом и подчас изрекали самую вопиющую ересь.

В начале февраля они узнали о диспуте и, после некоторых колебаний, решились на приключение. Принцесса подготовила карету, оружие и слуг, Жанна самолично придумала костюмы для членов ордена — из предосторожности их шили не королевские, а принцевы портные; был обсужден вопрос об именах и прочих деталях… короче говоря, все жили предвкушением славной проделки. Не было забыто и самое главное — возражения на тезисы. Изящные женщины рылись в книгах, словно крючки-схоласты…

Эта славная проделка, по крайней мере для Жанны, кончилась не так, как она ожидала. От радостной, почти детской ясности, которая далась ей с таким трудом, она снова соскользнула в пучину смятенных чувств и томления духа.

Томление духа владело не только ею. Был еще один человек, который если и не томился духом, то уж во всяком случае нервничал. И это был не кто иной, как сиятельный герцог Марвы.

Никто, разумеется, не подозревал об этом, не говоря уже о причинах тревоги, томившей его. Однако циник и пустозвон Грипсолейль, нарвавшийся на дуэль из-за своей болтовни, был абсолютно близок к истине, когда от нечего делать трепал языком на Садовой лестнице Аскалера. герцог Марвы именно намеревался заставить королеву платить.

В одном ошибался Грипсолейль. Герцог Марвы полагал, что королева обязана платить ему не за раскрытый заговор, вернее, не только за раскрытый заговор. Это были уже проценты. Королева была обязана Лианкару прежде всего тем, что она вообще стала королевой.

Если бы не он, она вряд ли стала бы королевой, во всяком случае не так легко, как стала Ибо именно он огласил имя наследницы престола, якобы излетевшее из уст умирающего короля Карла. Он держал тогда в своих руках судьбу Виргинии — и ее собственную судьбу Если бы он не назвал тогда ее имени, о ней могли бы и вовсе не вспомнить, она так и засохла бы пустоцветом в своем замке Л'Ориналь. Но он поставил на нее. Это от него первого услышала она слова: «Ваше Величество, вы — королева Виргинии». И даже карета, в которой ее привезли в Толет, была с его гербом. Он был ее ангелом-хранителем в первые, самые трудные для нее дни, он водил ее под ручки, она говорила с его слов. После всего этого разве не должен он был стать ее тенью, ее сущностью, ее вторым «я»? После всего этого разве не должна была она стать воском в его руках?

Но чтобы добиться всего этого прочно и бесповоротно, надо было низвести ее с пьедестала девственности, надо было стать ее мужем, то есть владеть ею физически, и он проводил эту линию с первого же дня.

Лианкар-мужчина был не менее опытен, чем Лиан-кар-политик, он был француз, и ему была прекрасно известна наука побеждать женщин. Он с первого взгляда определял, какая женщина поддастся на лесть, какая — на мольбы, какая — на пренебрежение или еще более изощренные приемы. Таков был путь к сердцу женщины. Для того чтобы добраться до других мест женщины, о которых не принято говорить вслух, — нужна была сила. И такая сила у него тоже была.

Итак, на этот раз перед ним оказалась девственница, недотрога, весьма неглупая, и кроме того, королева — обстоятельство, которое поначалу он сбрасывает со счетов.

Однако делать этого было нельзя. Девственница повела себя как королева гораздо раньше, чем он ожидал Прежде всего, он оказался оттесненным на второй план — Вильбуа обошел его каким-то непонятным сверхъестественным образом. Ему и в голову не приходило, что она сама, через две-три недели после своего появления в Толете, могла выбрать из всех окружавших ее не его, который от нее почти не отходил, а именно Вильбуа, который к ней почти не подходил Он отлично видел, что все его искусство обольщения, которое он пробовал на ней в замке, ничего не стоит С таким же успехом можно было бы попытаться обольстить мраморную статую. Тогда он подвел под Вильбуа хитрую мину и спровадил его в Италию. Он все замечал, в том числе и те взгляды, которые она кидала на Вильбуа Если этот рыцарь без страха и упрека еще не был соперником, то он мог стать им. Его надо было убрать — и Лианкар его убрал.

Затем некоторое время ему везло. Очень кстати подвернулся мятеж этой дурацкой Волчьей Лиги, и тогда он стал играть вернейшего слугу, он доказывал ей, что он ничуть не хуже, а гораздо лучше, чем Вильбуа. Военные дела в Италии были успешны, и это была заслуга Вильбуа — хорошо, но это было далеко, а здесь? Мятеж был блестяще подавлен, и это сделал он. Она стала настоящей королевой — с его помощью. Дружбы Виргинии искала протестантская Англия; королева Бесс писала юной царственной сестре, королеве Джоан, преласковые письма, ободряя ее и обещая сделать все возможное, чтобы Франция не помешала Виргинии как можно ближе подобраться к смрадной глотке антихриста-папы. Это сделала она — но ей помог он. Принц Вильгельм Оранский также предлагал ей союз и дружбу. Это сделала она — но ей помог он. Ренар, знавший цену времени, основал Компанию Кельхского канала, и этим сразу заинтересовалась враждебно молчащая Фригия; Рифольяр доносил из Атена, что у него уже спрашивали, на каких условиях Фригия может войти в долю, и что король звериных людей намеревается отправить к ней q'enqlemon, сиречь посольство, с приятными предложениями. Это сделала она — неужели она не понимает, что, не будь его, все развалилось бы у нее в руках, как непромешенная глина?

Нет, она понимала, она была ему благодарна. Она пожаловала его орденом Святого Духа. Королева ценила своего вернейшего слугу, но не более того. Дальше этого дело не двигалось. Она приобрела скверную привычку кидаться учеными шуточками, что страшно злило его. Так шло время, итальянская кампания близилась к завершению, скоро мог вернуться Вильбуа, а это в тысячу раз осложнило бы дело, если бы вообще не свело его на нет.

И вдруг он отметил, что девственница дрогнула. У нее уже было такое состояние — в замке, и тогда он думал, что она томится от предстоящей разлуки с Вильбуа Сейчас — Вильбуа не было Может быть, она томилась в ожидании Вильбуа, предчувствуя, что он скоро вернется?

Лианкар этого не знал, но все признаки любовной лихорадки были налицо, как и тогда, в замке. Она хорошела и расцветала день ото дня; все существо ее готовилось воспринять любовь. Чью? Это было не ясно. Ясно было только, что не его, не герцога Марвы любовь она готовилась принять. Значит, любовь предназначалась Вильбуа, конечно, только Вильбуа, никого другого герцог Марвы не мог себе представить.

Все приемы были испробованы, и ни один не дал результата. Осталось пустить в ход только силу. Украсть любовь у Вильбуа, пока он еще не вернулся. Иного выхода не было.

Герцог Марвы принял решение: второго марта. В этот день ей исполнялось девятнадцать лет. Предполагался праздник.

Праздник был великолепен. Аскалер сиял огнями иллюминации — на фасаде его переливалось девятнадцать красных «И». Утром была отслужена месса в соборе Омнад. Государыне преподнесли подарки — символические медальон с изображением ее в виде Пречистой Девы (младенец олицетворял Виргинию), оправленный в золото камешек, вынутый из первой лопаты земли при постройке канала через Кельх, и тому подобные многозначительные мелочи. Вечером в Аскалере был большой бал.

В семь часов в дверях бального зала появилась виновница торжества. Двор и иностранцы приветствовали ее громкими криками: «Жизнь! Жизнь!» Жанна, затяну тая в белое бальное платье, с открытыми детскими ключицами, была бледна и как будто бы не в духе Гости однако, не заметили этого, а цвет лица приписали освещению.

Принцесса Каршандарская, вторая дама Виргинии встретила королеву на середине залы и, целуя ей руку шепнула:

— Улыбнись, братец Жан.

Королева улыбнулась. Гроненальдо подошел к ней и предложил ей руку для первого менуэта. Эта привилегия в отсутствие Вильбуа принадлежала ему — а не Лианкару, который остался за колоннами, где исподтишка кусал губы.

Он принял решение, и момент настал, и все было готово. Но им владела какая-то мерзкая неуверенность, он не видел мысленным взором успеха, он ничего не видел, и это раздражало, почти бесило его. Он неотрывно смотрел на нее. Сейчас она казалась ему некрасивой — бескровной, манерной, бледной куклой. Он шагнул за колонну, чтобы не видеть ее, и стал ждать, пока кончится этот треклятый менуэт.

Когда он выглянул в зал, менуэт уже кончился, и королева сидела в своем кресле с подушкой, окруженная посланниками. Посол Генриха III, граф де Келюс, чернобородый, приятнейший мужчина, между прочим, заверил Ее Величество, что король Франции, хотя и угнетаемый внутренней распрей, весьма озабочен розысками и арестом виргинских мятежных дворян, коих после поимки незамедлительно передаст в руки Ее Величества… Жанна поблагодарила его милой улыбкой и сказала принцу, стоящему за ее креслом:

— Пусть дадут вина. Только прикажите мне малый кубок.

Лианкар слышал это. Он перехватил поднос у пажа и ловко всыпал в королевское вино несколько быстро растворившихся крупинок зелья, которое достали ему за бешеные деньги. Правда, он не очень-то верил в колдовство, но сегодня годились все средства.

Пока посланники разбирали фужеры, он преклонил колено перед креслом и твердой рукой протянул ей золотой поднос.

— Servus Reginae aeternis[48], — произнес он, глядя ей в глаза.

Жанна взяла кубок. У герцога Марвы вспыхнула страшная мысль, а вдруг это яд? Но было уже поздно. Он неотрывно смотрел снизу, как вино глотками проходит в ее горло. Она выпила все и поставила кубок на поднос.

— Благодарю, мой герцог, — сказала она. Лианкар вскочил на ноги, не глядя сунул поднос пажу и спросил:

— Ваше Величество подарит мне полонез?

— Охотно, — сказала она.

Во время танца он сжимал ее руку сильнее, чем было нужно. Она не противилась этому — но не могло же зелье начать действовать так скоро.

— Ваше Величество грустны, — сказал он.

— Вы так думаете? — рассеянно отозвалась она. — А мне кажется, что и вы не очень веселы, мой герцог.

— Вы грустны, Ваше Величество, — повторил он, — несмотря на весь этот блеск и льстивые улыбки. Между тем я приготовил Вашему Величеству подарок, который, возможно, развеселит вас.

— Правда? — произнесла она в прежнем тоне — Благодарю вас. Покажите мне ваш подарок.

— Это не здесь, Ваше Величество.

— А где? Не слишком далеко? Так пойдемте туда, где он, — сказала она.

Она инстинктом почувствовала нечто волнующее и, может быть, даже опасное, но не испугалась. Когда Лианкар привел ее в Цветочную галерею, освещенную только сполохами наружной иллюминации, сердце ее, правда, сладко и болезненно застучало, однако она все же сумела сохранить насмешливо-скептический тон:

— Вам не кажется, что здесь темновато? Я не разгляжу вашего подарка, мой герцог.

— О нет, Ваше Величество, вы увидите его, я ручаюсь, — сказал Лианкар.

Жанна села в кресло между кадками лимонных деревьев, он стоял перед ней.

— Ну что ж, тем лучше, — сказала она. — Но я не вижу при вас никакого ящичка. Ваш подарок так мал, что помещается в кармане?

Она пытается острить, она волнуется. Так, хорошо.

— Ваше Величество, — заговорил он, — я не стану унижать ни вас, ни себя перечислением всего того, что я сделал для вас. Но я полагаю, что достоин того, чтобы вы приняли мой дар. Если угодно Вашему Величеству припомнить, принц Кейлембар подарил вам своих гвардейцев, и вы приняли их, но он оказался предателем Я же — верный слуга Вашего Величества.

Он нанес ей первый рассчитанный удар, он напомнил ей о страхе. Она вздрогнула.

— Я плохо понимаю вас, — сказала она уже без насмешки.

— Я — верный слуга Вашего Величества, — повторил он, — и вот ныне дерзнул я предложить вам вещь, для меня не самую незначительную — мое сердце.

— Как сердце? — ошеломленно произнесла она.

— Вот так, — сказал он, упал перед ней на колени, выхватил кинжал и вонзил себе прямо в грудь. Острие вошло на добрый дюйм; она вскрикнула и невольно схватила его за руки.

— Что вы делаете?

— Хочу вырезать сердце и преподнести Вашему Величеству. Оно ваше. — При этом он порывался глубже вонзить кинжал, не давая ей разжать рук. Она даже привстала. Она уже не замечала, что не она держит его за руки, а он ее.

Теперь ее надо было заставить дышать ртом. И он заговорил, прямо ей в лицо. Они почти соприкасались лбами. Он сказал ей все слова, какие были в этом случае нужны, он назубок знал эти слова. Среди этих слов не было только сакраментального заклинания: «Я люблю вас», он решил обойтись без него и отлично обошелся. И когда он смолк, она прошептала.

— Бросьте, умоляю, ваш кинжал…

Он неохотно разжал руки. Кинжал выскользнул и вонзился в пол Жанна зачарованно смотрела на него. Тогда он взял ее за локти, встал на ноги и поднял ее.

— Что вы хотите… — прошептала она, глядя на него, как кролик на удава. Он не отвечал. Его руки скользнули выше, взяли ее за плечи. Она не сопротивлялась. Правая его рука отпустила ее плечо, и в ту же секунду Жанна почувствовала ее на своем затылке.

— Не надо — прошептала она, близкая к обмороку. Но он не отвечал. Левая его рука крепко держала ее плечо, а пальцы правой ласкали ее затылок. Он стал клониться к ней.

— Пустите меня я не хочу… не сейчас… потом… — бормотала она, чувствуя, что все гибнет. Он медлил, он наслаждался ее слабостью, и это была ошибка. Она согнула руки в локтях — не оттолкнуть, но сделать хотя бы попытку оттолкнуть, последнюю, безнадежную, — и вдруг пальцы ее нащупали под белым шелком герцогского камзола толстую простеганную войлочную прокладку.

Это мигом вернуло ее к действительности.

— Пустите же! — приказала она, отбрасывая его сильным толчком. Теперь это была не зачарованная, покорная девочка, а разъяренная королева. Она наотмашь хлестнула сиятельного герцога по лицу и, подхватив юбки, зашагала прочь. Зло стучали ее каблучки. У выхода она обернулась и через плечо бросила, плюнула ему по-итальянски:

— Il pagiaccio[49]!

Это было хуже пощечины. Лианкар выдернул из паркета кинжал и хватил себя в левую руку — кровь забрызгала весь его блестящий белый костюм, но боли он не почувствовал. Все пошло к черту. Вне себя от стыда и злобы, он прошипел:

— О идиот, идиот! Будь я проклят!

В этот момент музыку в зале прервал хриплый визг фанфары.

— Королевское дело! — провозгласил трубач.

На середину зала вышел человек в грязном дорожном костюме — полковник телогреев Арвед Горн. Жанна приняла из его рук письмо.

Она прочла его, не поняла и перечитала еще раз, мучительно хмуря брови. В зале стояла мертвая тишина. Наконец королева глухим голосом спросила:

— Вы действительно привезли ее?

— Да, Ваше Величество.

— Хорошо. Прикажите переодеть себя. Жалую вас графом.

По толпе прошел шумок, никто ничего не понимал. Жанна поманила к себе Гроненальдо.

— Принц, немедля послать за кардиналом Флариусом.

Гроненальдо, ничтоже сумняшеся, задал вопрос:

— Что случилось, Ваше Величество?

Вместо ответа Жанна протянула ему письмо. Гроненальдо пробежал его.

«Всемилостивейшей королеве Иоанне Виргинской Карл Вильбуа, принц Отена и государственный секретарь с почтением пишет.

Разрешите Вашему скромному слуге преподнести посильный дар по случаю дня рождения Вашего Величества, именно корону принцессы Италийской. Она принадлежит Вам. Податель сего, полковник телогреев Арвед Горн привезет ее Вашему Величеству вместе с сообщением о победе. Генуя у ног Вашего Величества.

Примите, государыня, искреннейшие поздравления от Карла Вильбуа. Писано в Генуе, года 1576, февруария 20 дня».

Жанна следила глазами за Гроненальдо и, как только тот кончил читать, жестом предупредила готовый излиться поток поздравлений.

— Я хочу, чтобы все сделалось нынче же. Все в сборе, да и время не позднее. Никому ни слова, пусть это будет сюрприз… — И она с усилием улыбнулась.

Тронный зал ярко осветился. Гостей пригласили туда, и они обалдело, но привычно разбирались по рангам — кому стоять ближе к престолу, кому дальше. Перед троном на подушках лежали королевские клейноды: держава, скипетр и новая, никем не виданная корона тончайшей, изящнейшей работы. По залу ходили недоуменные шушуканья. Искали Эльвиру де Коссе, самого осведомленного человека в Аскалере, но ее нигде не было видно. Гроненальдо, стоя с правой стороны трона, непроницаемо молчал.

Наконец прозвучали трубы, и в зал вошла Жанна, причесанная под корону и в белой горностаевой мантии, наброшенной на ее бальное платье. Широко раскрытыми глазами она смотрела прямо перед собой. Все видели, как она покусывает губы и дергает мантию из рук камергеров.

Для Жанны сто шагов до трона, под перекрестным огнем сотен взглядов, были трудны, как путь на Голгофу. Ей казалось, что все уже знают про ее позор; она чувствовала себя как голая под этими напряженными вопрошающими взглядами. Ее плечи еще болели от прикосновения жадных рук фигляра, который пытался сделать с ней что-то ужасное, немыслимое, которому она чуть не покорилась… ей хотелось кусать руки и громко кричать от стыда. Но она королевской поступью старалась не ускорять шагов, шествовала к трону. Под мантией никому не было видно ее оскверненных плеч и сжатых кулаков с ногтями, впившимися в ладони. А лицо… правда, она кусала губы, но мало ли от чего королева может кусать губы, пусть себе господа и дамы гадают. Вздор, вздор, никто ничего не знает, сейчас надо быть королевой.

Кардинал Мури, как человек воспитанный и светский, предложил ей руку, чтобы помочь ей преклонить колени; но Жанна не обратила внимания на его жест, встала на колено сама, наступила на подол и чуть не упала. Яростно сжав губы, она рванула подол; к счастью, шелк был скользкий.

Выждав, пока она примет нужную позу, кардинал провозгласил:

— Во имя Отца, и Сына, и Духа Святого. Иоанна Первая, Божией милостью королева Великой Виргинии и острова Ре, царица Польская, княгиня Богемская, императрица Венгерская, венчается ныне короной принцессы Италийской!

Все взвыли от восторга. Жанна вздрогнула, услышав этот крик. Гроненальдо и кардинал под локти подняли ее. Она зажмурилась, повернув лицо к толпе, — смотреть на людей было свыше ее сил. В руки ей дали скипетр и державу, она приняла их, не открывая глаз, попятилась и села на трон. Кричали долго, и это дало ей время прийти в себя.

«Открой же глаза, будь королевой. Ты сама хотела, чтобы все это произошло сегодня, и правильно, танцевать после этого ты не смогла бы, а покидать гостей тоже было нельзя. Подарок Вильбуа пришелся как нельзя более ко времени, и ты правильно распорядилась им. Ну, открой же глаза, будь королевой».

Она открыла глаза. Перед ней, второй раз за сегодняшний вечер, прошли господа посланники. Они говорили слова, она не слышала их, но улыбалась — она была королевой. Только речь фригийца, генерала Кнута, произнесенная на ужасном французском языке, с налеганием на рычащие и шипящие согласные, несколько развеселила ее. Дипломат он был, по-видимому, никудышний, но это-то и было ценно сейчас — он говорил то, что думал. Жанна подарила ему за это искреннюю улыбку.

Она отвлеклась от постыдного воспоминания и сосредоточилась на настоящем моменте — моменте своего триумфа.

Гроненальдо шепнул ей:

— Малая присяга на верность принцессе Италийской.

Жанна встала и сошла на последнюю ступеньку престола. Теперь она отчетливо видела лица людей, и ей было ясно, что они видят не напуганную девочку в Цветочной галерее — они видят королеву, принцессу Италийскую, в сиянии золота и славы.

Зарокотал барабан. Сердце Жанны вдруг запрыгало, и она поняла почему: в зал, по четыре в ряд, со знаменем, вступила полурота мушкетеров, ведомая лейтенантом Бразе.

Глава XVI

ЛЕЙТЕНАНТ БРАЗЕ

Motto:

Так трусами нас делает раздумье,

И так решимости природный цвет

Хиреет под налетом мысли бледным,

И начинанья, взнесшиеся мощно,

Сворачивая в сторону свой ход,

Теряют имя действия.

Уильям Шекспир

В зал вступила полурота мушкетеров, ведомая лейтенантом Бразе. Она видела его впервые после того дня. На щеках ее вспыхнул румянец, под коленками сладостно заныло. Каждая клеточка ее тела помнила эти сильные руки и мускулистую грудь, не защищенную войлочными прокладками. Вот мужчина, прикосновение которого не приносит стыда, но приносит радость и желание нового прикосновения.

Ее сердце, душа, ее глаза, ум и вся она — разом вынырнули из тумана смятенных чувств. Наступила сияющая, ослепительная ясность. Но это была не та, желтенькая, детская ясность — а другая, высшая.

Лейтенанту Бразе не надо было искать ее глаз — они с самого начала были устремлены на него. Он мог сомневаться в этом, но шаг за шагом он приближался к трону и все яснее видел, что она смотрит именно на него.

Он преклонил колено перед троном, капитан де Милье произносил необходимые слова, а они неотрывно смотрели друг на друга. Девочка в золотой короне, держащая в нежных руках символы власти, покраснела, и он знал почему: она вспоминала тот вечер на площади Мрайян. Она улыбалась ему какой-то потусторонней улыбкой — эта улыбка предназначалась ему одному Лейтенанту почудилось даже, что она произнесла его имя… Но это был уже бред наяву: королевские губки воистину раскрылись, но сказали совсем другое:

— Благодарю вас, мои храбрые мушкетеры.

Очарование длилось несколько секунд. Теперь надо было встать и выйти. И он встал, машинально повернулся через левое плечо и пошел, чувствуя ее взгляд спиной и затылком. Но обернуться, чтобы ответить на этот взгляд, было нельзя.

Грохоча сапогами, в зал вступили телогреи, в серо-зеленом сукне, в касках с черепами. Иностранцы вытянули шеи, с любопытством рассматривая их. Жанна улыбалась им по-прежнему: лицо лейтенанта Бразе отпечаталось в ее глазах, и во всех лицах она видела только его.

Она была счастлива, и все видели, что она счастлива, и полагали причину счастья в том, в чем и следовало полагать ее в настоящий момент. Все сияли отраженным светом королевского счастья; каждое слово Жанны встречалось дружными возгласами: «Жизнь! Жизнь!», при каждом этом вопле за стенами дворца бухали пушки.

Ей присягали синьоры. С равной благосклонностью смотрела она и на благородного Гроненальдо, и на умирающего со страху герцога Правон и Олсан, и на баронета Гразьенского с бегающими глазами. Эти господа не были названы в числе участников заговора, но все же они рисковали, явившись в Толет на торжество. Впрочем, об этом никто не подозревал, и Жанна менее всех.

Вдруг радужное сияние помрачила черная тень. Это подошел герцог Марвы, последним, странно выглядевший в темном, почти траурном, бархате среди светлых праздничных костюмов. Он встал перед ней на оба колена и, опустив голову, чтобы взгляды их не встречались, прошептал несколько слов — она даже не разобрала каких. Это был униженный, разбитый человек, кающийся грешник. А Жанна была счастлива, следовательно, великодушна. Глядя на его склоненную как в ожидании удара голову (с безукоризненной, как всегда, куафюрой), она не испытала ни стыда, ни злобы, ни даже торжества — она испытывала жалость к этому человеку. И она сказала ему тихо и внятно:

— Герцог, я прощаю вас. Поезжайте и спите без тревог.

— Спасибо, Ваше Величество, — сказал он в пол, поднялся на ноги и, не глядя ей в глаза, незаметно отошел в сторону.

Барышни камер-фрейлины почтительно высвобождали принцессу Италийскую из тисков бального наряда. Она полулежала в мягком кресле, прикрыв глаза и облегченно вздыхая. Когда все тесемки были распущены и пряжки чулочных подвязок расстегнуты, она сказала, не открывая глаз.

— Благодарю вас, девицы, вы свободны.

Девицы присели и выплыли из королевской спальни. Жанна спросила у Эльвиры:

— Никто из них не удивлялся, почему я не даю им раздевать себя до конца?

— Пусть бы только попробовали возразить, — ответила Эльвира тоном старой дуэньи. — Они боятся меня, как черта.

Жанна рассмеялась:

— Тебя, с твоим кротким сердцем, можно бояться?

— Конечно, — сказала Эльвира, — ведь я облечена властью, а это портит людей… К тебе это не относится…

— А, не относится, тем лучше. Помоги-ка мне, облеченная властью, что-то мне никак не выпутаться…

Эльвира помогла Жанне выбраться из вороха одежд. Жанна приняла ванну и, одетая в ночную рубашку, села перед зеркалом. Эльвира, убирая на ночь ее волосы, видела на губах подруги все ту же неосмысленную, сомнамбулическую улыбку.

— Ты счастлива, Жанета? — спросила она. — Я тоже очень рада, что так получилось. Принц Отенский сделал тебе поистине королевский подарок…

— Да, сегодня я счастлива, сегодня я богата… — Жанна ласково взяла руки Эльвиры и прижала к своим щекам. — Сегодня — день подарков, и я получила их множество…

— Вот, все в порядке, — сказала Эльвира. — У тебя усталый вид, я не стану будить тебя, когда придет Лиан-кар.

— Он не придет, — усмехнулась Жанна. Эльвира не стала спрашивать почему — кое о чем она догадывалась. Поцеловав Жанну в глаза, она вышла.

Королева положила подбородок на скрещенные пальцы и не мигая принялась смотреть в зеркало. Ей хотелось, чтобы вместо ее собственного отражения в зеркале появилось лицо лейтенанта Бразе. Ей так страстно хотелось этого, что лицо появилось: бледный овал, тени усов и бородки, огромные глаза, глядящие на нее с мукой и самоотвержением. Жанна улыбнулась. Лицо не изменило выражения; глаза были как темные пятна, лишенные отчетливых границ.

— Господин лейтенант… — прошептала ему Жанна — Алеандро…

Это имя, которое она впервые произнесла вслух, вызвало целую бурю в ее душе. Она сидела неподвижно и не сводила глаз с лица, запрокинутого к ней из глубины зеркала Он смотрел на нее вопрошающе, с тревогой — как тогда, в августе, или как сегодня в зале — снизу вверх. Когда он нес ее на руках, то, вероятно, смотрел на нее сверху вниз, но тогда глаза ее были зажмурены — она и без того сгорала от стыда…

Видение стояло перед ней, и она не пыталась его прогонять. Она сама вызвала его, она смотрела на него, как на лик Богоматери, она боялась шевельнуться, чтобы оно не исчезло…

— Что ты так смотришь на меня? Ты хочешь знать? Так я говорю тебе: да… Да… Я сошла с ума, но это пусть… Я люблю тебя, Алеандро. Видишь, я признаюсь тебе, мне совсем не страшно. Я люблю тебя, ты мой мужчина, я покоряюсь и отдаюсь тебе.

Ну что?.. Что? Что ты смотришь так, как будто я королева? Ну да, я королева, и принцесса Италийская я и сама не помню собственных титулов… но королева я не для тебя, мой Алеандро… Я твоя женщина, я твоя Ависага, я твоя Сунамитянка, приходи ко мне, господин мой, владей мною, я вся твоя… вся…

Она и в самом деле ждала его, она желала его, сама хорошенько не сознавая этого. Если бы он вошел, она первая бросилась бы в его объятия, она была готова.

Но он не пришел.

Тощая свеча освещала только стол, тяжелый и массивный. Остальное пространство было затоплено мраком, за которым не угадывалось даже углов большой сводчатой комнаты. Облокотясь о берег этого светлого островка, сидел бледный офицер и донельзя мрачно смотрел на огонек.

Это был лейтенант Бразе, и сидел он в кордегардии западного крыла Аскалера, где его полурота несла караул.

Ему дьявольски повезло, что он попал на караул именно сегодня, в день праздника и неожиданной коронации. В восточном крыле дежурил ди Ральт, но капитан всегда благоволил к Бразе и поручил именно ему присягнуть от имени корпуса мушкетеров нововенчанной принцессе Италийской.

Он не менее бережно хранил в душе свои сокровища: озорного златокудрого мальчишку в белом костюме, лицо под полями шляпы, наклоненное к нему, и розовые губы, произносящие: «Вот вам моя рука, не целуйте ее, как слуга, пожмите ее, как друг…». Он не хуже ее помнил тот момент, когда ее нежное, упругое тело лежало на его руках, когда ее грудь прижималась к его груди. Тогда на площади у него родилось безумное подозрение, что она упала нарочно. Он ужасно ненавидел себя за эту мысль. И вот сегодня, в зале, ее глаза, неотрывно устремленные на него, яснее языка сказали ему, что он был прав.

Из зала вышел не маленький лейтенант — из зала вышел Прометей, титан, сам Бог-громовержец. Ее глаза воспламенили его душу и сожгли в ней все предсказания о крови, власти, знатности, о месте его и месте ее. Они были равны: он любил ее, а она любила его. У него осталась только одна мысль, зато какая! «Она меня любит. Она позвала меня, и нынче ночью, после переклички, я приду к ней»

Эта мысль переполняла его горделивым восторгом. Он воздвиг великолепный облачный замок, весь позолоченный чистым солнцем. Во дворе, где обе полуроты были выстроены на перекличку, было холодно, но он не замечал ничего. Ди Ральт задал ему какой-то вопрос; он машинально сказал «да», второго вопроса не расслышал вовсе, и ди Ральт, разглядев наконец выражение его лица, отстал от него.

Подошел капитан, закутанный в плащ до самых глаз, он ежился под порывами влажного ночного ветра. Ди Ральт спросил у него:

— Господин капитан, отчего Ее Величество может быть сегодня не в духе?

— Не в духе? Кто вам сказал такую чушь?

— Лейтенант Бразе, он был там и видел…

— Ерунда, ничего такого он не видел, — брюзгливо оборвал капитан. — Не в духе… Выдумать ведь надо… Если хотите знать, кто сейчас не в духе, так это я, довольно с вас? Делайте же перекличку, холод собачий…

До сознания Бразе дошли слова капитана. Облачная крепость начала съеживаться, оседать и рушиться. Напрасно, пытаясь спасти ее, он повторял: «Она любит меня», — яд продолжал неуклонно действовать: «Ерунда, ничего такого он не видел… В самом деле, что же такое я видел?.. Прав ли я?..»

Облачная крепость развалилась совершенно, и он сидел в темной кордегардии и перебирал обломки.

«В самом деле, прав ли я? Она смотрела на меня, это несомненный факт. И я видел в ее глазах… Что же именно видел я в ее глазах? Я видел лишь то, что мне хотелось увидеть… а правда ли это — я ведь не знаю…»

Он отлично представлял себе весь путь через огромный дворец, он знал, как можно проникнуть к ней, минуя все посты и спрятанных телогреев. Решение было принято им. Теперь надо было встать и пойти — казалось бы, чего проще? Но встать он не мог.

«Есть ли у меня полная, абсолютная уверенность?.. Ждет ли она, позвала ли она меня, как казалось мне там, в зале? Да и как вообще могла родиться такая противоестественная мысль — пойти и войти к ней… к ней в спальню… к королеве… не к фрейлине какой-нибудь, а именно к Ее Величеству… это просто сумасшедший бред…»

Он выпрямился и яростно сжал кулаки.

«Да что я, боюсь?!»

Дворец был погружен в тишину, в такую тишину, что он отчетливо услышал, как переступил с ноги на ногу часовой в коридоре на третьем этаже.

«Нет, я, конечно, не боюсь. То есть я за себя не боюсь. Моя жизнь ровно ничего не стоит. Ни моя жизнь… ни даже моя честь… но дело ведь идет не о моей чести. Дело ведь идет о ней. Я люблю ее, каждый ее золотой волосочек для меня свят, как Грааль Иосифа Аримафейского… Скажем, меня поймают на полдороге — так ведь никакая пытка не заставит меня выдать тайну… Но если я войду к ней, а она спит… а она сейчас, конечно, спит… что тогда? Шум, крик, скандал… меня, конечно, заберут, но черт со мной, дело не во мне, дело в ней… Ведь я посягаю на ее честь… честь не королевы даже, но девушки, которую я люблю… честь Жанны… О дурак, безумец!»

Он потряс головой, отгоняя навязчивую мысль.

— Ах, сколько можно строить замки грезы? — прошептал он тихонько строку Ланьеля. — Пора уже спуститься и на землю. Дорогой мой лейтенант, вы все-таки дворянин и, кажется, неглупый человек. О чем вы здесь думали, и вам не стыдно? Это тишина виновата, но возьмите же себя в руки, довольно мечтать, такие мечты сами по себе преступны…

Но расстаться с этими мечтами было трудно, просто невозможно. Лейтенант отсутствующим взглядом окинул стол, вдруг на глаза ему попался лист бумаги.

Письмо!

Ну конечно, письмо. Это просто. Это скрытно. Это ничем не грозит… прежде всего, ее чести. Это даст ему разгадку: да или нет. То есть не так — именно «да» он был уверен в этом, несмотря ни на что.

«Ваше Величество», — размашисто написал он и остановился. Что же дальше? Он принялся грызть перо, точно поэт, приискивающий рифму Наконец махнул рукой, схватил новое перо и написал прямо:

«Я люблю вас. Более того, я уверен, что вы также любите меня. Прочитая это, Вы сочтете меня безумцем и будете недалеки от истины. Ибо разум покинул меня в тот час, когда Вы, увенчанная Италийской короной, взглянули на меня со ступеней Вашего престола».

— Нет, подписи не надо, — прошептал он, медленно складывая письмо. — Она поймет… Господи, какой же я все-таки дурак!

Теперь возникала новая задача — как доставить письмо в руки королеве. Ему казалось, что это не составит особой трудности. Он был уверен, что найдет какой-нибудь способ.

Облачная крепость снова начала подниматься, башни покрывались солнечным золотом. Но она была уже не такая горделивая, как прежде, — в ней не было дерзости, но робкая надежда, ожидание…

Он хотел было положить письмо в карман и вдруг прочел на обороте листа:

«Донесение лейтенанта А. де Бразе о порядке прохождения караула в Аскалере, дворце Ее Величества»

Лейтенант Бразе сжег письмо на свече, упал головой на стол и остался неподвижен.

Глава XVII

ПРИНЦ ОТЕНСКИЙ

Motto: А разве лихорадка, головная боль, подагра щадят его больше, чем нас?

Мишель Монтень

Эльвира стояла над ней, держала ее за плечи и спрашивала:

— Что с тобой, Жанна, милая? Что ты так кричишь?

…В зловещем дымно-багровом свете перед ней восседал Судия. Лица его она не могла рассмотреть, как ни старалась, и это было очень страшно. За ее спиной стоял кто-то, готовый схватить ее, но она не имела сил повернуться, чтобы взглянуть.

— Ты обвиняешься в разврате мысли и тела, — возгласил Судия. — Можешь ли ты оправдаться?

— Нет у нее оправданий, — раздался голос, и Жанна увидела Лианкара, в черном костюме Моисея Рубаго, с тем хищным выражением, с которым он выцеливал оленя. Лицо его, невыразимо страшное, делалось то зеленым, то синим.

— Она отвергла меня, первейшего вельможу Виргинии, ради какого-то жалкого лейтенанта, — произнес Моисей Рубаго инквизиторским тоном. — Невозможно измерить бездну падения ее.

— Ах, вот как, — сказал Судия, и Жанна с ужасом разглядела, что у него лицо Басилара Симта с безжалостно сжатыми губами. — Ты отрицаешь Бога и благодать, ты есть гнусная еретичка, и твое телесное падение есть закономерное следствие сего. Ты осуждена. Берите ее.

Лианкар, теологи и магистры протянули к ней руки… Она хотела попятиться от них, но те, кто стоял сзади, не пустили ее. Она почувствовала леденящее прикосновение и испустила дикий протяжный крик…

…В окно глядело серое, понурое утро. Мокрые ветви скреблись в стекло. Жанна лежала на спине и бессмысленно смотрела на Эльвиру, склонившуюся над ней. Газельи глаза Эльвиры были расширены тревогой.

— Жанна, очнись, Жанета…

Кошмар кончился. Жанна глубоко вздохнула и прижалась к Эльвире.

— Ох… Эльвира… какой страшный сон мне приснился… Я должна сегодня… — И она прошептала ей на ухо несколько слов. Эльвира отпрянула от нее.

— Ты с ума сошла, девочка!

— Я должна, Эльвира… ты понимаешь… я должна…

— Но зачем же именно туда?.. Есть же и в Аскалере.

— Нет, нет… Только туда… И чтобы никто не знал. Я должна… сделай это для меня… — шептала Жанна, умоляюще глядя на подругу. Эльвира погладила ее по растрепанным волосам, провела рукой по лбу, покрытому холодным потом.

— Хорошо… хорошо, Жанета, — сказала она ей как упрямому ребенку. — Будет все, как ты хочешь.

Днем Эльвира отозвала Анхелу де Кастро и дала ей конфиденциальное поручение. Анхела тут же собралась и выехала из дворца. Около собора Омнад она остановила карету, вышла и исчезла в темных недрах Божьего Дома.

— Ваше преподобие, — сказала Анхела архидиакону собора, — некая знатная дама сегодня вечером желает помолиться. Тайно, вы понимаете, отец? Я попрошу вас позаботиться, чтобы в соборе не было ни единой души в тот час, когда стемнеет. Пусть органист на хорах играет что-нибудь не очень громкое. Вот плата за его игру. — Она подала священнику тяжелый кожаный мешочек и прибавила: — На карете, в которой приедет дама, будет тот же герб, что и на этом кошельке.

Архидиакон, не успевший вставить ни слова, побледнел, увидев тисненные золотом королевские трезубцы.

— Все будет сделано, как желает знатная дама. Я ручаюсь за сохранение тайны.

…Медленно и неохотно спустились синие сумерки, потом наступил мрак. Небольшая карета остановилась перед суровой громадой собора Омнад, гневно и требовательно простиравшего к Богу руки своих башен. Двери собора были раскрыты, на паперть падал изнутри слабый свет. Маленькая фигурка в темном плаще, несомая ветром, вбежала по ступенькам и скользнула внутрь, в мягкий и таинственный полумрак, наполненный рокочущими звуками органа.

Жанна настояла на своем, чтобы Эльвира осталась ждать ее в карете. Она не желала свидетелей. Огромное здание было пусто, легкие шаги девушки скрадывались, пропадали в переливчатых аккордах органа.

Она бывала здесь много раз, и всегда при дневном свете, в сиянии золота и славы, она сама сияла, как солнце, и к ней были обращены все взоры. В эти минуты она раздваивалась: ее королевское обличие хранило благопричинную мину, а ее душа отдыхала или, чаще, скучала, следя за однообразным спектаклем богослужения.

Сегодня королевского обличия не было, сегодня она пришла сюда просто как человек, несчастный, измученный, жаждущий утешения. Сегодня душа ее была чужда всякого сомнения и скепсиса, она верила, искренне и беззаветно, она была робка и покорна.

Перед алтарным триптихом горело четырнадцать свечей. Лицо распятого, освещенное снизу, казалось страшным. Жанна опустилась на колени и сложила руки — эта поза была хорошо заучена ею еще в детстве.

— Боже мой, Господи Иисусе Христе, — зашептала она. — Ты милосерден бесконечно, даруй же мне прощение… Вот, я вся пред Тобою, дерзко отрицавшая Тебя и пренебрегавшая Тобой, но раскаявшаяся и вернувшаяся к Тебе… Не Ты ли говорил, что один раскаявшийся грешник лучше десяти праведников? Загляни в сердце мое, вот, оно чисто пред Тобой… Я дерзнула обратиться к Тебе, минуя всех служителей Твоих, я полагала, что имею право на это, ибо Твоею же милостью поставлена я выше самого кардинала Мури, и он не властен отпустить мне грехи мои… Да, я впала в безумие и ослепление, я поддалась плотскому влечению к человеку, несравненно низшему меня, но, Господи, я согрешила только помыслом, я больше ни в чем не виновна, прости меня… Я отрекаюсь от этого чувства, даруй же мир моей душе, Господи… ты видишь, королева на коленях, во прахе пред Тобой… Господи, помилуй, пожалей меня…

Орган все так же вздыхал. Жанна с ужасом чувствовала, что молитва не приносит ей облегчения. Деревянный лик Назареянина был холоден и равнодушен.

В карете ее стошнило. Вызванный лейб-медик, сухой и вежливый итальянец Кайзерини, констатировал у Ее Величества отравление.

На рассвете созвали консилиум. У королевы был сильный жар; она лежала, вытянувшись, как труп, и только изредка стонала. Медики, стоя над ней, хладнокровно обменивались учеными терминами; Эльвира умоляюще вглядывалась в них покрасневшими от бессонницы глазами и вслушивалась в их умный разговор, силясь понять и ничего не понимая.

Придворных не пустили дальше аудиенц-зала, и там они сбились в центре многоцветной тревожной кучкой Слово «отравление» носилось из уст в уста почти как слова «чума» или «конец мира».

Неслышно появился герцог Марвы, бледный и страдающий. Он сдержанно поклонился всем.

— Ваше сиятельство… — кинулся к нему граф Кремон.

— Я все знаю, — остановил его герцог и, отойдя к окну, принялся смотреть на печальный голый сад. Он был в костюме зеленого цвета — цвета надежды.

Отдельные реплики, долетавшие до него, мучили как раскаленные иглы:

— Это какой-то рок…

— Принц Александр скончался в прошлом году, примерно в это же время…

— Советую вам быть осторожнее в выражениях, — раздался резкий голос Гроненальдо. — Ее Величество отнюдь не умерла, ваши сравнения слишком опасны.

— Однако налицо отравление…

— Кто мог сделать это?

— Необходимо начать расследование…

— Герцог Лианкар странно ведет себя, — прошептал кто-то чуть слышно.

Лианкар имел тонкий слух. Он закусил губу и незаметно отер холодный пот со лба.

Вышли медики; все обступили их, шепотом задавая вопросы. Лианкар не тронулся с места. Он и оттуда услышал, как один из эскулапов объявил, что Ее Величество подверглась воздействию растительного яда, который удалось распознать. Медицина полагает, что доза, к великому счастью, была не смертельна, и потому уверена в благополучном исходе.

Сиятельный герцог Марвы удостоверился, не смотрят ли на него, и медленно, троекратно перекрестился.

Восточное крыло Аскалера, где находились королевские покои, точно вымерло. Здесь ходили на цыпочках и говорили очень мало, да и то шепотом. В туалетной комнате королевы засели медики — они готовили какие-то микстуры и препараты, они даже пищу для Ее Величества варили сами.

К королеве допускались только женщины — так распорядилась Эльвира. У дверей, ведущих на Восточную галерею, был выставлен усиленный караул телогреев со строжайшим наказом не пропускать даже самого Господа Бога.

В сиделках недостатка не было — все фрейлины, дамы, принцесса Каршандарская наперебой предлагали свои услуги. Но Эльвира была непреклонна. Она одна имела неотъемлемое право находиться у постели своей подруги. Прочие дамы склонны были проявлять самоотверженность, имея в мыслях выслужиться перед Ее Величеством, но Эльвиру никто не мог заподозрить в этом. Пока королева была здорова, Эльвира не вылезала вперед — впрочем, она и без того была первой, — но зато теперь она, не прося и не принимая чужой помощи, беззаветно боролась за жизнь Жанны.

Она сделала исключение только для членов ордена Воителей Истины, которых менее других можно было заподозрить в корыстных побуждениях. Им тоже дорога была жизнь прежде всего брата Жана, а потом уже Ее Величества. Но и их Эльвира высылала из спальни, как только у Жанны начинался бред. Никто не должен был слышать, как королева жалобно умоляет о чем-то герцога Марвы, архидиакона Басилара Симта и Господа Бога, как она призывает то Алеандро, то принца Отенского Это были сокровеннейшие тайны. Принцесса, графиня Альтисора и Анхела де Кастро понимали это и слушались Эльвиру беспрекословно. Придворные дамы были связаны с Жанной узами подчинения, члены ордена — узами ума, но только одна Эльвира — узами сердца.

Она провела три ужасных ночи без сна, и когда на четвертые сутки Жанне стало легче и она полностью пришла в себя, когда Кайзерини поклялся ей, что жизнь Ее Величества вне опасности, — тогда Эльвира свалилась, как сноп. И тогда Анхела де Кастро, сидя у королевской постели, рассказала Ее Величеству то, что считала необходимым рассказать:

— Эльвира просто не подпускала нас к постели Вашего Величества. Мы, правда, старались помочь ей, чем только могли, но мы полагали, что она имеет право на это И я первая преклоняюсь перед Эльвирой.

Жанна ничего не сказала, только вздохнула.

— Я только умоляю Ваше Величество, — добавила Анхела, — ничем не намекать Эльвире на то, что вам известно все это… Сама она, конечно, не скажет Вашему Величеству ни полслова, но я полагаю, что Ваше Величество должны это знать…

— Спасибо вам, Анхела, вы совершенно правы, — сказала Жанна.

Эльвира проспала двадцать часов подряд и сама чуть не сделалась пациенткой. Она, однако, решительно пресекла все попытки медиков заняться ею, заявив, что здорова, но их гонорар будет увеличен и за ее счет.

Жанну не тревожили разговорами. Принцесса только собратьям по ордену рассказала о расследовании, которое предпринял принц при самом деятельном соучастии герцога Марвы. Виновных не нашли; дело приписали случаю и в качестве предупредительной меры восстановили должность пробователя королевских питий и кушаний, упраздненную Жанной. «Это совершеннейшая глупость, — говорила она, — если яд медленный, вместе с королевой умрет еще один человек, только и всего…»

Когда врачи разрешили Жанне вставать, она прежде всего спросила Эльвиру:

— Я бредила, когда лежала без памяти?

Эльвира честно рассказала ей все. Жанна слегка покраснела:

— Все началось с этого дурацкого сна… у меня было чувство, что все мы не правы в своих взглядах на мироздание… Так отчетливо я видела Страшный Суд, а потом, во время болезни, все это перемешалось… и диспут и эта дурацкая выдумка с молитвой… Никогда ее себе не прощу…

Краем глаза она следила за Эльвирой. Та сдержанно заметила.

— В тот день ты уже была нездорова, Жанна. Мы все так думаем — и Анхела, и все прочие. Иначе мы и не объясняем твою поездку в собор.

Жанна хитрила, но заметила ли это Эльвира, по ней было совершенно невозможно понять. В этот момент Жанне было вовсе не до мироздания. Она мучительно боролась со своим сердцем, изгоняя из него образ лейтенанта Бразе. Кошмарный сон и тяжелая болезнь казались ей неким предупреждением свыше о том, что она не должна, не имеет права любить человека, который находится так низко. Она старательно уверяла себя, что это минутное помрачение, ошибка. Неподвижно лежа в постели (медики предписали ей лежать еще пять дней), она, точно урок, повторяла это себе. Она положительно боялась каждый раз приближения ночи, она боялась кошмара. Эльвира ночевала вместе с ней; засыпая, Жанна держала ее за руку.

Ей пришло в голову, что тогда, у зеркала, она попросту искала защиты после отвратительной постыдной сцены с герцогом Марвы. Это вышло случайно — она увидела честное, благородное лицо и вообразила, что это именно тот человек, который достоин ее. Между тем тот, кто действительно был достоин, кто был, незаметно для нее самой, был избранником ее с самого начала — находился далеко отсюда. Это был герой почти сказочный, рыцарь без страха и упрека, тот, кто ко дню рождения королевы сделал ей подлинно королевский подарок — корону Северной Италии. Это был Карл Вильбуа, принц Отенский.

Жанна вспоминала его лицо, голос, жесты, его теплую, совсем не придворную улыбку. До боли зажмурив глаза, она вспоминала даже его почерк и манеру держать перо. В детстве маленький звереныш Эран Флат, ставший наследником Отена, грыз ногти; его журили за это гувернеры, и с тех пор у него осталась привычка прятать кончики пальцев, хотя грызть ногти он скоро отучился. Жанна не знала этого, но заметила, что когда Вильбуа берет перо, он всегда старается, чтобы ногтей его не было видно. Вспомнив об этом, она очень обрадовалась — значит, это было не случайно.

Она говорила себе, что не случайно же она так любила его общество, не случайно в августе она бегала к нему в кабинет и сидела там часами, глядя на него и позабыв все приличия.

Она засыпала с мыслью о принце, и кошмары не мучили ее. Для нее это было самым верным знаком, что из непроходимого, страшного леса ошибок она наконец-то выбралась на верный путь.

На пятый день Эльвира вошла к ней и сказала.

— Получено письмо от принца Отенского, присланное с пути. Он возвращается из Италии вместе с армией.

Сердце Жанны сладко забилось.

— Прочти вслух, — шепотом попросила она.

Эльвира стала читать. Жанна, взволнованная мыслью о скором приезде принца, не могла как следует сосредоточиться, и поэтому до ее сознания доходили только отрывки[50].

«…Италию я уподобил бы бочке с молодым вином, где грибок протестантства и иных ересей вызывают бурные взрывы. В последнее время по всему почти полуострову очень сильна была вальденсова ересь, завезенная из Испании. В Неаполе, после долгой войны, с ними расправились прежестоким и зверским образом, зато в Пьемонте, той области, которая, собственно, и являлась предметом наших вожделений, вальденсы были много сильнее, и когда явилась армия Савойского герцога Филиберта Эммануила, чтобы уничтожить их, пришлось ей испытать горечь позорного поражения. После сего, в 1571 году, герцог заключил с ними перемирие, по условиям коего выговорили себе вальденсы свободу веры Однако папа не желал терпеть сего еретического гнезда столь недалеко от своего обиталища, и против вальденсов готовился новый поход. Мы явились как раз вовремя, ибо вальденсоны надеялись увидеть в нас своих союзников. Граф Альтисора, который привезет Вашему Величеству настоящее письмо, посоветовал мне выпустить манифест, где мы обязались не посягать на свободу веры вальденсов, и даже более того, защищать их от католиков. Так бумага вернее и быстрее пушек открыла нам путь в Италию, вплоть до ворот Генуи…

…У меня сложилось впечатление, что католическая религия есть худший вид идолопоклонства, каковое мнение укрепили мои многочисленные встречи и беседы с тамошними учеными и гуманистами. Этих достойных людей в Италии великое множество, что легко понять ибо чем больше нелепостей имеет вера, тем сильнее противодействие разума. Все итальянские монастыри и церкви наполнены мощами, которые представляют собой либо грубейшие подделки, либо предметы древнеримского языческого культа. Мне говорили, например, что папе Сиксту понравилась языческая статуя богини Минервы с копьем в руке. Он повелел, чтобы копье это было заменено крестом, и копье воистину убрали и поклоняются ей. Так же поклоняются статуям богини Дианы с полумесяцем, почитая их за изображения Девы Марии. Мне говорили еще, что знаменитый римский мастер Микеланджело Буонарроти создал для папы прекрасное мраморное изваяние, изображающее Богоматерь с мертвым Христом на коленях и называемое Пьета, то есть „оплакивание“. Причем добавили, что моделью ему служила древняя языческая статуэтка Афродиты, сиречь Венеры, держащей на коленях мертвого Адониса. Одну из таких статуэток, древность коей не подлежит сомнению, я буду иметь честь поднести Вашему Величеству.

Что до подделок, то рассказывали мне, что в Неаполе до недавнего времени чтили яко величайшую святыню чашу с кровью Вергилия, древнего поэта. Эта кровь обладала столь чудесными свойствами, что закипала всякий раз, как только городу угрожала какая-либо опасность. Правда, ныне, хотя сосуд и стоит на прежнем месте, но кипит в нем уже кровь Св. Януария — видно, Вергилиева кровь вся вышла.

Я же сам видел на днях, как в Генуэзской крепости монахи показывали премерзкого вида хвост и призывали лобызать его и платить за это деньги, ибо сие — хвост осла, на котором Иисус Христос якобы въехал в Иерусалим. И многие поклонялись и лобызали и давали деньги. Мне сильно хотелось поколотить этих мошенников, но удерживал мною же подписанный акт о свободе веры.

…Быв в Падуе, куда ездил я как частное лицо, случилось мне беседовать с мессиром Джакомо Забареллой[51] профессором философии в тамошнем университете. Он с большой похвалой поминал мне об одном монахе, сбросившем одеяние, брате Джордано Бруно Ноланце, который с превеликой смелостью проповедует везде систему Коперника и ниспровергает схоластические предрассудки. Говорил также, что сей брат Джордано отличен большим умом и ученостью, имеет степень доктора и написал несколько книг, в которых излагает свои взгляды. Поминали мне его и в Генуе, говоря, что сейчас он должен быть во Франции. Я заказал достать его произведения и воистину получил их, каковые предназначены в подарок Вашему Величеству. Равным образом взял я на себя смелость пригласить его в Виргинию, полагая, что Вашему Величеству было бы небезынтересно лично побеседовать с этим превосходным человеком…»

…Сидя в постели, среди подушек, Жанна слушала и не слышала. Каждая строка словно плугом взрывала ее воображение: принц, на коне, в золотом шлеме, как Баярд[52], во главе своих войск… а вот он, законодатель и мудрый государственный муж, подписывает эдикты для покоренной страны… а вот он, под видом праздного путешественника, беседует с гуманистами о высоких материях… Он повсюду остается самим собой, ее принц, ее герой — спокоен без равнодушия, учтив без притворности, величав без фиглярства.

— Жанна, — сказала Эльвира, — да ты совсем не слушаешь меня, душенька…

Жанна встрепенулась:

— Нет, я все время слушаю внимательно…

— Но я уже пять минут как дочитала письмо и жду что ты скажешь.

— Что ты говоришь, — вспыхнула Жанна, но тут же нашлась. — Видишь, я думала, как наградить моих дворян Можешь передать Каролине, что завтра я сделаю ее супруга кавалером ордена Золотого Щита.

Глава XVIII

ПРИНЦ ОТЕНСКИЙ (окончание)

Motto: Здесь соблюдено только количество стоп, но изящество, легкость и золотая поэтическая каденция — caret[53].

Уильям Шекспир

Весна в этом году была какая-то странная: понурая и серая, без солнца, без улыбки, точно девушка, насильно постриженная в монахини Стоял конец марта; снег давно сошел, и было тепло, но природа спала, не желая пробуждаться для нового цветения, словно ей надоел вечный круговорот времен года. Дни были тихие, почти безветренные, небо высокое, затянутое белесой плевой, и не было силы, чтобы разорвать ее, кинуть на землю золотые живительные лучи, отразить в водах чистую голубизну.

Тем не менее город жил радостным ожиданием прибытия италийского триумфатора. Воздвигались арки, пиротехники готовили небывалый фейерверк, на рынках шла самая бойкая торговля. Среди ожидающих едва ли не самой нетерпеливой была Ее Величество королева, хотя она и скрывала это от других. Принц, принцу, принца, принцем, о принце — только этим и были заняты ее ум и сердце.

Впрочем, орден Воителей Истины по ее инициативе устроил веселый ужин, который предполагался после диспута, но расстроился от того, что у Ее Величества болела ножка. Братья по вере собрались в малой столовой, облаченные в свои орденские рясы. Было отпущено много милых шуток по поводу того, как магистр ордена, преславный брат Жан Тюрлюр, едва не впал в ересь религии, и брат Агнус преподнес ему талисман, предохраняющий от опасных рецидивов, — медальон с изображением Эпикура и с надписью: Sola fide in ratio — «Только верою в разум». Жанна хохотала и веселилась от души вместе со всеми.

Вильбуа ждали со дня на день: он был уже в Трале-оде. Не ждал его один только герцог Марвы, отвергнутый любовник и неудачливый соперник. Он сделал все, чтобы достичь своей цели, и добился только того, что королева чуть не умерла, отравленная его рукой. Когда она начала выздоравливать, к нему, как ни странно, вернулась и надежда. Несмотря на весь позор, на полное, казалось бы, крушение, он крепко запомнил ее слова в Цветочной галерее: «Не сейчас, потом». Неважно, что она бормотала их бессознательно, в отчаянии — тогда ей было все равно, что говорить, — он запомнил ее слова и считал, что потеряна еще не вся надежда. Пусть приезжает Вильбуа. Он все равно приедет, с этим ничего не поделаешь, но это еще не значит, что все кончено. Стихи всегда давались ему легко, искусству стихосложения его специально учили в отрочестве конечно, это были не стихи, а стишки, но для глупеньких женщин они прекрасно годились. И вот, в эти дни, когда все ждали Вильбуа, он без особых усилий сочинил довольно обширную поэму, наполненную, как ему казалось истинным чувством. Он был из тех гладиаторов, которые даже будучи повержены, все еще сжимают в руке оружие и пытаются нанести удар; и он решил выстрелить этой поэмой в девочку — просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет.

Конечно, от него самого она вряд ли станет сейчас слушать стихи. Она и в замке слушала их без особого интереса. Так пусть ей принесут эти стихи со стороны как сочинение неизвестного автора, и прочтут ей; а он будет здесь же и посмотрит. Подлинного автора она все равно угадает, в этом он был уверен; это-то как раз и было самое интересное.

Устроить весь этот spectaculum ему было нетрудно Он подобрал даже участников: королева, сам принц и принцесса Каршандарские; церемониймейстер Кремон и носитель королевской мантии Эрли — в качестве статистов. А стихи принесет Альтисора.

Итак, все участники сидели в малой гостиной, и Кремон весьма нудно описывал церемониал встречи Вильбуа. Жанна скучала — как и полагалось по сценарию. Доложили об Альтисоре; он вошел, сияя своей лукавой улыбкой и орденскими знаками — золотой цепью на шее и эмалевым щитком на левом рукаве, у плеча.

— Граф, повеселите нас чем-нибудь, — сказала Жанна.

— Приказание Вашего Величества пришлось как нельзя более кстати, — поклонился ей Альтисора. — Я шел сюда именно с тем, чтобы предложить вниманию Вашего Величества высокоторжественную поэму, всю в октавах и прочих завитушках. Жаждущий славы и поэтический лавров автор не осмелился предстать перед Вашим Величеством… да, возможно, его просто не пустили бы, но я согласился составить ему протекцию.

— Жаль, что нельзя видеть автора, — сказала Жанна — Что же, он беден, худо одет?

— Нищ, убог и несчастен, Ваше Величество, — отвечал Альтисора. — Впрочем, это видно и по содержанию стихов.

— Случается, что авторы нарочно надевают маску нищих и убогих, чтобы вернее добиться успеха, — вступил в игру Лианкар, — вы слыхали об этом, граф?

— Слыхал и про такое, ваше сиятельство, — спокойно отпарировал Альтисора. — Вы хотите знать, не я ли сочинитель этих стихов, не так ли? Отвечу вам прямо: не я Ибо самое большее, чему смог научить меня мой учитель поэзии — это отличать сонет от терцины, и то с трудом… Разрешите читать, Ваше Величество?

Жана с улыбкой кивнула ему:

— Прошу вас, граф, читайте.

Альтисора прочел поэму, она была довольно длинна и состояла из пяти песен. В первой песне изображалась нимфа, дочь неба — тело ее было из белых облаков, глаза — из ясной лазури, а кудри — из золотых солнечных лучей. Нимфа, как водится, обитала в волшебном цветочном лесу, орошаемом светлыми ручейками. Ей служил полубог, описанию которого посвящена была вторая песнь. Взоры смертных не достойны были касаться нимфы, но один дерзкий человек все же рискнул поднять на нее глаза и погиб: сердце его пронзила любовь. В третьей песне нимфа послала полубога достать с неба розовое облако, которого она желала столь страстно, что про себя решили отдать свою любовь полубогу, если тот принесет ей облако. Тогда смертный (что было уже в четвертой песне) в отсутствие полубога проник в лес и раскрыл перед нимфой свою страдающую душу. Но нимфа пренебрежительно отвернулась от него и ушла, оставив смертного лежащим среди цветов. Пятая песнь была заполнена описаниями страданий смертного и нетерпения нимфы, которая, ожидая полубога, бегала по всему лесу и топтала смертного своими ножками, даже не замечая его. Кончалась поэма торжественным аккордом весь лес заливал яркий розовый свет, звучали победные фанфары, и нимфа, простирая руки, издавала радостный крик: к ней летел полубог с вожделенным облаком.

Жанна сразу узнала в нимфе себя: аллегория были слишком прозрачна. Труднее было понять, кто такой полубог, но когда упомянуто было об облаке и о смертном, все встало на свои места Жанна поежилась Автор несомненно знал о сцене в Цветочной галерее, он всеми силами старался показать ей это Неужели кто-нибудь видел их там? Вряд ли. Но в таком случае автор Жанна покосилась на герцога Марвы тот улыбался снисходительной улыбкой мецената, но ей сразу же показалось что улыбка эта вымученная и натянутая Чем дальше развивалось действие поэмы, тем меньше сомнений оставалось у нее. Откуда, однако, известно ему об ее чувствах к Вильбуа? Ведь этого-то уже никто не знает Впрочем, об этом он просто догадался — тут ошибиться было трудно. Он угадал. Но зачем он устроил этот поэтический балаган?

Поэма была составлена мастерски, дифирамбы нимфе сплетены искусно Они пощекотали ее девичье самолюбие, это правда, но не более чем пощекотали, взволновать ее они не могли За всеми этими тщательно отмеренными страданиями Жанна увидела только холодный расчет. На что он рассчитывал, она не знала, но расчет был очевиден. На секунду в ней даже вспыхнул гнев, но она подавила его: ведь стихи принадлежали неизвестному автору… Он желает услышать ее мнение — хорошо же, он получит его.

Альтисора дочитал поэму, и в комнате стало тихо. Все ждали слова королевы.

— Господа, — сказала она, — скажите сначала вы Граф, не можете ли вы уступить мне текст? Я хочу сохранить его на память.

Альтисора передал ей листочки. Разумеется, стихи были переписаны прекрасным почерком; но она и не ждала увидеть руку герцога Марвы.

Гроненальдо заявил, что главный недостаток поэмы — ее длина, что любимейшая его поэтическая форма — сонет, поскольку в нем всего четырнадцать строк Октавы же напоминают ему кирпичи, сыплющиеся на голову. Два-три десятка — это еще куда ни шло, но он сбился со счета после семидесяти, а их после того было столько же, если не больше.

Все это было высказано в шутливом тоне, для начала разговора; кто-то должен был «разжечь печку», как выражался известный толетский проповедник отец Тозолик После такого зачина диспут развернулся по существу.

— Автор просто дерзок, — сказала принцесса, — на месте Вашего Величества я засадила бы его в Таускарору.

— Мне кажется, суждение вашего сиятельства слишком сурово, — любезным током произнес Лианкар, — на мой взгляд — автор скорее несчастен, а не дерзок… Я склонен даже пожалеть его…

«Еще бы», — подумала Жанна.

— И это дает ему право писать дерзости? — возразила принцесса. — Этот писака не стоит защиты вашего сиятельства… К тому же он, сдается мне, не так уж беден и несчастен… Граф, будьте добры описать его наружность, выражение лица…

— Хм, это довольно трудно, — ухмыльнулся Альтисора, — его не пустили дальше передней, там было-таки темненько, а он был под капюшоном. Мне как-то неловко было попросить его поднять капюшон — все же поэт… Помню, торчала какая-то борода…

Принцесса безжалостно спросила мнение Кремона и Эрли: те чувствовали себя, как коровы на льду. Кремон осторожно сказал:

— Автор сочинил весьма красиво.

— Да, именно, весьма красиво, — закивал Эрли Принцесса не стала их больше мучить — она обратилась на Лианкара.

Спор их зашел о дерзости автора и праве его писать вещи, подобные тем, что были здесь прочитаны. Жанна заметила, что Лианкар знает поэму наизусть, — доказывая свою правоту, он цитировал огромные куски. Не мог же он запомнить их, прослушав стихи один раз… «Расчет, — думала Жанна, какой же расчет? На что рассчитывал господин сиятельный автор? На то, что я растаю? Но он не настолько глуп. Принцесса совершенно права — автору самое место в Таускароре. Я, конечно, не засажу его туда, и он это знает… Но я отвечу на его удар».

Она подняла руку и сказала:

— Ваш спор зашел в тупик, потому что вы оба ищете не там Я сама вам скажу, чего хотел от меня неизвестный автор.

Она обвела взглядом всех, и Лианкара тоже. Разумеется, он совладал со своим лицом.

— Автор посвящает свою поэму мне, — начала Жанна, — и в образе нимфы он несомненно пытался изобразить меня. С этим все согласны?

С этим были согласны все.

— Итак, одно мы установили, — продолжала Жанна тоном профессора, читающего лекцию. — Для того чтобы узнать, какие цели были у автора, надо рассмотреть поэму согласно учению итальянского поэта Данте Алигьери. Он же учил, что всякое поэтическое произведение имеет четыре смысла[54]. Они суть следующие: буквальный, аллегорический, моральный и анагогический, то есть воспаряющий к высотам. Все они должны сходиться в одной идее.

Жанна снова осмотрела всех — строгим взглядом наставника Принцесса предвкушающе улыбнулась брату Жану. Лианкар, кажется, чуть-чуть побледнел.

— Буквально, — неторопливо проговорила Жанна, — говорится о нимфе, которой служат полубоги и достают ей с неба облака. Ergo: нифма могущественна и богата. Аллегорически — нимфа добра, ибо она обещает одарить полубога за облако, и так же она может одарить любого другого за иную услугу. Морально — нимфа отвращается от мелких, земных чувств, каковы ползучее благоразумие, расчетливость и низкая скупость, и направляется к иным, высоким чувствам — любви и благородной щедрости: это ясно видно по тем выражениям, в которых она описана. Анагогически — именно все эти качества нимфы вдохновили автора на столь прекрасные стихи. Так что кругом получается, что автор в очень вежливой форме просит у меня денег, и возможно больше, потому что к его творению приложимы все четыре смысла!

Она улыбнулась, и все рассмеялись и зааплодировали, в том числе ни слова не понявшие Кремон и Эрли Герцог Марвы тоже должен был смеяться и аплодировать, хотя, вероятно, через силу.

В разгар веселья появилась дежурная фрейлина.

— Ваше Величество, курьер от принца Отенского.

— Да, — сказала Жанна неожиданно тихо, — пусть войдет.

Вошедший офицер в боевых доспехах произнес:

— Полководец вернулся и просит королеву разрешить ему войти в пределы Толета.

Это была старинная формула. Жанна ответила также по форме:

— Королева разрешает и завтра допустит его к своей руке.

Принц, принцу, принцем, о принце… Ну вот он и здесь Жанна встала, и сейчас же встали все. Она мельком посмотрела на Лианкара и не удержалась — нанесла ему, лежачему, еще один удар:

— Можете уверить своему протеже, граф, — сказала она Альтисоре, — что он получит причитающуюся ему сотню золотых: он очень мило умеет вымогать деньги Как видите, он жаждал не поэтических лавров, а прозаических ливров.

Чем ближе Вильбуа подъезжал к Толету, тем сильнее поднималась в нем какая-то неясная радость. Эта радость была безымянна, и он не желал называть ее по имени, хотя отлично знал его Эта радость поддерживала его во всех перипетиях кампании, и теперь ему хотелось продлить состояние этой радости, ничем не отвлекаясь на неторопливом пути к ней.

Радость эта называлась Жанна. Достигнув Толета, он наконец разрешил себе признаться в этом. Он ждал встречи с этой девочкой, которая была королевой. Ждать осталось недолго — до завтрашнего утра, всего несколько часов Он не чувствовал ни усталости, ни голода. Он ходил взад и вперед по кабинету своего особняка, не приказывая даже дать света: в полумраке лучше были видны волнующие образы, столь долго хранимые им в самой середине души. Ясные голубые глаза в пушистых ресницах, глядящие на него сначала с тревогой, с напряженным любопытством, а потом — ласково, дружески или, может быть, даже более чем дружески… Тонкие пальчики, держащие перо над королевским декретом… Очаровательно фыркающий носик: «Нет, принц, мне это не нравится». Когда она внимательно слушала его, сложив тонкие пальчики под нежным подбородком, ее розовые губки раскрывались, обнажая ряд зубов… Вильбуа даже слегка застонал.

В этот блаженный миг явился граф Эрли.

Принц смотрел на него, как на злейшего врага. Пока вносили и расставляли свечи, он молча сопел. Наконец слуги вышли.

— Вы посланы Ее Величеством? — спросил Вильбуа.

— Хм… отчасти, ваше сиятельство… — ответил граф Эрли, кланяясь, как паяц. («Тогда какого же черта?!» — хотелось крикнуть принцу.) — Эээ… ваше сиятельство… ээ… на моей обязанности лежит… э… как бы это сказать… а! ознакомление!.. да, именно ознакомление вашего сиятельства с регламентом завтрашнего дня…

— Изложите, — сказал Вильбуа немного мягче.

Граф излагал долго и нудно: он плохо владел речью, и ему удавались только короткие фразы, но перед италийским триумфатором ему ужасно хотелось блеснуть слогом, что непомерно замедляло дело. Все же Вильбуа удалось понять, что назавтра ему предстоит сначала королевский прием в Мирионе, затем — парад его войскам, затем — благодарственная месса в соборе Омнад, затем — банкет в Мирионе, вечером — бал в Аскалере, фейерверки и прочее… Граф Эрли разошелся и принялся было описывать праздничное убранство Толета, но тут уж Вильбуа не выдержал и заявил ему прямо, что праздничное убранство он как-нибудь разглядит и сам, но рискует и не разглядеть, если не поспит хотя бы немного. Носитель королевской мантии наконец ушел, и Вильбуа лег в постель, но заснуть ему не удалось. Он старался вызвать видения своей радости, но и это было тщетно. «Чертова марионетка, попугай косноязычный!» — ругал он ни в чем не повинного графа Эрли. В пять часов утра он не выдержал, встал и приказал ванну.

Его одевали необычно долго и тщательно. Через два часа, завитой, атласно выбритый, в оливковом мундире с откидными рукавами, в пышном бархатном плаще, он был вполне готов. Он отослал слуг и внимательно осмотрел себя в зеркало. «Мне даже самому трудно себя узнать, я вырядился, как Лианкар, Кремон и Уэрта, вместе взятые, — прошептал он, улыбаясь своему отражению. — Они лопнут от зависти, увидев это оранжевое генуэзское шитье… А эти кружева, этот брильянт в галстуке? Положительно, я стараюсь походить на Бога… но ведь это для нее для моей богини…» Он пристегнул шпагу миланской работы и, как венец, водрузил на голову золоченый шлем с белым плюмажем.

Все, вплоть до носков сапог, было продумано.

— Марс готов, — произнес он вполголоса. — Что ж моя богиня… как она встретит… — И он резко отвернулся от зеркала Его офицеры уже ждали в передней.

Солнце не вышло на небо и в этот день, однако никто не склонен был усматривать в этом дурные предзнаменования. Берега Влатры были заполнены народом; все смотрели, как принц поехал по рядам своих войск, ждущих сигнала в Парадной улице и на площади Мрайян, и под звуки фанфар проследовал через подъемный мост в Мирион, расцвеченный флагами.

Рыцарский зал был пуст и гулок. Первейшие люди королевства выстроились тонкими цепочками по стенам. Не видя их, Вильбуа пошел прямо, к балдахину, под которым стояла королева. Ее он, собственно, гоже не видел, но чувствовал на себе ее взгляд. Под этим взглядом (все другие были не в счет) италийский триумфатор смешался и шагал неуклюже, бухая сапогами и звякая шпорами. Его стеснял непривычный роскошный костюм. Лишь у самых ступенек он решился мельком посмотреть на нее…

Она была в тяжелом бархате с красноватым отливом, богатое золотое шитье покрывало ее с головы до ног; алый ток с белыми перьями был приколот к высоко взбитым волосам — она была великолепна, как богиня. Увидев свои костюмы, они поняли, что старались друг для друга, — и вспыхнули одновременно.

Вильбуа тут же преклонил колено.

— Приношу Италию к ногам Вашего Величества, — хриплым от волнения голосом произнес он, глядя на золотые узоры ее юбки.

Жанна сошла на последнюю ступеньку и протянула ему руку.

— Встаньте, маршал Виргинии, — звонко сказала она. — Я счастлива приветствовать вас.

Осторожно коснувшись ее руки, он вскочил, как на пружинах. Он плохо видел, плохо слышал и плохо понимал, что происходит Он взял поданный ему на подушке маршальский жезл, подставил кому-то руку для орденского шарфа. Просветление наступило на секунду — королева, наклонившись к нему, надевала на его шею цепь Святой Девы, ее свежая щека была совсем рядом с его губами, глазами…

— Ваше Величество… — прошептал он неожиданно для себя.

— Я так рада видеть вас, — услышал он ее ласковый голос, и это лишило его последней способности соображать.

Для Жанны существовало только одно — принц Огенский, в сиянии военных орденов, полководец и герой, осененный золотым шлемом, именно такой, каким он виделся ей в ее мечтах. Был парад, пестрели знамена, тускло светило оружие, гремел мужественный марш — все это был Вильбуа. Перед ее глазами проплывали сотни солдатских лиц — все это было лицо Вильбуа. Она видела руку, приветствующую войска, — в этой руке был маршальский жезл, и это была рука Вильбуа. Из всех великолепных мужчин, окружавших ее, Вильбуа был самым великолепным. Что мог Лианкар — сочинять двусмысленные стишки, не более… он мог еще и другое (не думать о Лианкаре!)… А этот — этот водил армии, дарил ей короны, клал к ее ногам целые страны…

Жанне было трудно дышать от восторга Рука Вильбуа, полководца и маршала Виргинии, была так близко, что касалась ее руки.

Потом был собор — сотни свечей, победное рычание органа, заполняющее торжественную высь, ангельское пение детских голосов. С замиранием сердца Жанна смотрела, как Вильбуа протянул под благословение кардинала Мури свой маршальский жезл — белый, с золотыми трезубцами. Она забыла о той страшной ночи, когда она пришла сюда умолять Бога сама не зная о чем Бог был рядом, вот тут. Жанна смотрела на распятого Иисуса и видела величавое лицо Вильбуа. Его рука, рука бога войны и победы, была так близко, что касалась ее трепещущей руки.

Потом был бал Жанна смеялась, пила вино и танцевала очень много Она, как ребенок, хлопала в ладоши, любуясь из окна великолепным фейерверком Когда шли к ужину, стоявший в дверях лейтенант Бразе, подтянутый и бледный, поднял шпагу и прекрасным голосом крикнул «Дорогу королеве!» Жанна скользнула по нему отсутствующим взглядом и отвернулась. Рука Вильбуа, принца-триумфатора, была так близко, что касалась ее горящей руки…

Наутро третьего дня, когда окончились празднества, королева пригласила Вильбуа для дружеской беседы с глазу на глаз. Они оба волновались, ожидая от этой встречи чего-то большего, чем просто обмен словами и фразами. Жанна была оживлена, принц сдержан, но только потому, что он лучше ее умел быть сдержанным.

А сдерживаться было трудно, и сегодня труднее, чем когда-либо. Вильбуа уже укорял себя за то, что дал себе поблажку и назвал свою радость по имени. Он ждал встречи с ней, и она, оказывается, тоже ждала встречи с ним, и ждала гораздо сильнее, чем он мог предполагать. Он не спал всю ночь после того, первого дня, потому что он видел ее глаза, которые весь день были устремлены на него одного, потому что он слышал ее голос и те слова, которые она в Рыцарском зале шепнула ему одному. В тот день она и одета была для него одного, и сегодня тоже — она была в легоньком облегающем платьице, с открытой шеей и плечами. Сегодня сдержаться было труднее, потому что они были одни, и он чувствовал нервную дрожь, сотрясающую ее; однако он сдерживался и старательно рассказывал ей об Италии Сегодня не было нужды выдерживать этикет (какой уж там этикет), и когда она, как бы увлеченная его рассказом, придвинулась к нему, он, тоже как бы увлеченный, встал, начал представлять ей что-то в лицах (она смеялась, как колокольчик), потом отошел к окну и говорил оттуда. Наконец он замолчал.

Жанна соскочила со своего места и подбежала к столу.

— Принц, вы очень развеселили меня своими рассказами, очередь за мной… — Она достала несколько листков. — Мне принесли поэму, преуморительную, вы изображены в виде Фаэтона, крадущего с неба облака…

Солнца не было и сегодня, и в комнате было темновато.

— Ничего я не разберу… — пробормотала она, подходя к окну. — Сейчас я найду это место…

Он стоял спиной к окну, она — лицом к окну, рядом с ним, почти касаясь его. Вильбуа перестал дышать. Совсем близко с его губами был ее затылок и белая девическая шейка, вся в золотистых колечках и завитках волос. Сквозь нежную кожу проступали позвонки. Он стоял и смотрел, впившись ногтями в ладони. Почему она стоит здесь и мучит его? Он устал не дышать, но не мог вздохнуть, потому что слышал, что и она стоит не дыша.

— Ах, где же это наконец, — досадливо прошептала она.

Вильбуа коротко, с трудом передохнул.

«Кому будет принадлежать все это? Кто возьмет ее за плечи, разведет губами светлые колечки волос и поцелует в твердые косточки позвонков?.. Перед кем эта девочка будет стоять покорно и трепетно, шепотом повторяя еще, еще, милый, любовь моя…»

— Вот, нашла, — сказала Жанна без всякого выражения и прочла вслух несколько строк. — Не правда ли, это пресмешно?

Она посмотрела в глаза Вильбуа, но в лице ее не было ни веселья, ни улыбки.

— О да, Ваше Величество, — сказал он, силясь улыбнуться, но у него ничего не вышло. — Автора следовало бы вознаградить.

— Он уже достаточно вознагражден, — сказала Жанна, отходя к столу. Наступило тягостное, свинцовое молчание.

И плечи, и завитки, и шейка, и все ее — могло принадлежать ему, но принц Отенский был не герцог Лианкар.

Глава XIX

СТРАДАНИЯ МУЖЧИНЫ

Motto:

Позвольте вам, парни, поклон отвесить.

Вам хочется с девочкой покуралесить?

Старайтесь потише ступать,

Иначе проснется мать.

Вас могут повесить.

Кукольная комедия

Придворная хроника гласила: герцог Марвы предлагал королеве устроить праздник по случаю годовщины ее восшествия на престол, но его предложение было отклонено. Граф Горманский, вернувшийся из Фригии, был встречен Ее Величеством преласково, пожалован орденом и подарками от купечества. В последних числах мая Ее Величество намерены выехать в замок Л'Ориналь Принц Отена маршал Виргинии Карл Вильбуа приступал к исполнению своей должности государственного секретаря, приняв дела от принца Каршендара Лодевиса Гроненальдо… и так далее.

Одного события придворная хроника не отметила. Во-первых, потому, что касалось оно человека ничтожного; во-вторых, этого события нельзя было отметить, поскольку оно не совершилось, оно было только замыслено.

Лейтенант Бразе замыслил проникнуть в спальню королевы.

Прошло более двух месяцев с той сумасшедшей ночи в кордегардии, и за это время лейтенант извелся до последней степени. Он пытался заставить себя не думать о королеве с помощью презрения к себе, но это было бы очень слабое средство. Пробовал он и заливать пожар вином, но это давало совершенно обратный эффект: под действием винных паров ее образ вставал перед ним совсем уже как живой. Тонуть в вине ему было глубоко противно — он не мог даже видеть мертвецки пьяных, и если бы он сам допился до такого состояния, то, протрезвев, он просто покончил бы с собой. Пожалуй, наиболее верным способом было бы обратиться к женщинам, но об этом у него не возникало даже мысли.

Раз так, то все его усилия не думать о королеве были жалкими попытками загородить поток с помощью соломы и щепы. Кирпичи и камни лежали у него под рукой, но он не желал ими пользоваться. И тогда он решил дать себе поблажку — написать ей письмо.

Это, второе, письмо лихорадочно писалось всю ночь на многих листах, и утром было, разумеется, сожжено. Носить его с собой лейтенант боялся — выкрадут или можно потерять; оставлять дома тоже было рискованно — хотя он и полагался на своего слугу, но мало ли чего не бывает. Он поклялся себе, что больше не станет писать ей писем, но на другой же вечер написал снова и сжег… и так он делал несчетное число раз. Бумага была дорога, но это была его единственная радость.

— Черт возьми, — бормотал про себя лейтенант Бразе, расхаживая по двору Дома мушкетеров в ожидании караула, — ведь этак недолго и с ума спятить. Стоит мне увидеть ее издали, с Вильбуа или этим сладкомордым Лианкаром — и я уже зарядился вдохновением на двадцать листов! От всей этой писанины я плохо сплю и у меня слабеет рука — я заметил это вчера в фехтовальном зале. Скверно. Я несомненно сойду с ума, если буду и дальше сидеть, как крот, уткнувшись в собственные мысли. Самоубийство? — нет, ни в коем случае. Впрочем, да, это тоже самоубийство, но такое, какое мне подходит! — Он стиснул зубы. — Пусть я обманывался и продолжаю обманываться. Пусть она не любит меня и вообще знать не хочет — почему бы и нет, ведь она королева, а кто я? Но зато я ее люблю, это несомненный факт. И я проникну к ней… сегодня вечером, и будь что будет. Если я найду смерть — Боже мой, я встречу ее с радостью. Итак, сегодня вечером, и если худший исход радует меня, как лучший, то что же тогда говорить о лучшем!

В этот момент подошел Грипсолейль, и лейтенант воодушевленно крикнул ему:

— Чудесно, превосходно! У вас вид Баярда и всех виргинских маршалов, Грипсолейль! Вы просто бог войны, и я не узнаю вас!

«А я вас, мой лейтенант», — чуть было не брякнул никогда не ищущий слов Грипсолейль; но ему следовало сказать нечто совершенно иное — он вытянулся, чтобы хоть немного оправдать данную ему оценку, и отчеканил:

— Взвод построен и готов к несению караула!

— Отлично, — сказал лейтенант Бразе, надевая перчатки.

…Шесть часов караула истекли, как и все на свете. Отпустив своих мушкетеров, лейтенант Бразе пробрался в дворцовый сад. Он стоял между кустами жимолости, пахнущими первой весенней свежестью, и неотрывно смотрел на окна ее спальни. Они были темны. Ему было известно, что Ее Величество ужинает с иностранными посланниками, но скоро уйдет к себе. Тогда нужно будет пройти сто шагов, перемахнуть через внутреннюю решетку и, обманув бдительность часового, проскочить к двери бокового хода, подняться по винтовой лестнице… О том, что эта дверь может быть заперта, он как-то не думал. После лестницы будет хуже — там можно нарваться на фрейлину, девчонка поднимет крик… Не убивать же ее. Эх, семь бед один ответ!

Начал накрапывать мелкий теплый дождь. Лейтенант не замечал его: капельки как будто испарялись, не долетая до его разгоряченного лица. Галерея, ведущая в сад, внезапно осветилась, тишину разрезали фанфары и громкие крики: «Дорогу королеве!» По лестнице сходила вниз пестрая процессия: трубачи, мушкетеры, факельщики, господа и дамы… и наконец она появилась на верхней ступеньке.

Но Боже мой! до какой степени она была неприступна и холодна, до какой степени она была королева! Какое каменное высокомерие облекало ее всю! Дождинки, упавшие на ее лоб, щеки, презрительно поджатые губы, в свете факелов блестели, точно на фарфоре. Лейтенант стоял среди низких кустов, запахнувшись плащом до самых глаз; он был виден по плечи, но ему было решительно все равно, заметят его или нет. Каким-то чудом не заметили. Он устремил на нее застывший, отчаянный взгляд; она прошла в нескольких шагах от него и не почувствовала его взгляда.

Процессия скрылась за деревьями. Ее Величество, гостеприимная и радушная хозяйка, вела своих любезных иностранцев осматривать мраморную статую Давида привезенную из Италии принцем Вильбуа, правда, копию, но знатоки находили, что она не уступает оригиналу.

Лейтенант Бразе проводил их глазами. Он увидел как осветились окна ее спальни. Надо было идти, раз уж он решился. Он вышел из кустов жимолости, добрел до внутренней решетки, взялся руками за прутья и прижался к ним, притиснулся лицом.

Все благоприятствовало ему. Он ясно видел, что дверь бокового хода приоткрыта и часового нет. Но он не трогался с места.

— Все напрасно, — прошептал он, глядя на ее окна.

На другой день его взвод и взвод Алана получили приказ дежурить по Дому мушкетеров. Он принял это равнодушно, все остальные — с радостью, ибо подобные дежурства обязательно превращались в разудалые ночные попойки в кордегардии Дома. Мушкетеры тотчас же послали своих слуг за вином, ветчиной и прочими самонужнейшими предметами; лейтенант Бразе в восемь часов вечера — дежурство начиналось с восьми — прошел прямо в офицерскую караулку, небольшую комнатку рядом с кордегардией, сел там у стола и сидел неподвижно. За дверью сдвигали скамейки, звенели бутылками, хохотали от предвкушения — он не слышал.

Он не скрежетал зубами, не рычал и не проклинал себя за то, что не решился вчера разрубить гордиев узел. Разрубить — значило покончить с собой, хлопотливым и сложным образом. Он поддался слабости, допустив такую мысль, но вовремя удержался, именно потому, что это было самоубийство. А самоубийство претило, именно претило ему, и не потому, что это был смертный грех, нет, оно было противно его гуманистическим принципам. Ничего не поделаешь — такое уж он получил воспитание.

Именно у отца было беднее некуда. Частенько сеньору самому приходилось браться за топор и заступ. Мать умерла рано, Алеандро не помнил ее. Отец растил его один, без нянек и гувернеров. Его руки были грубы и черны от мужицкой работы, но он был настоящий дворянин. Он говорил: «Господь Бог всех сотворил равными, и мужик такой же человек, как и мы. Но мы, Алеандро, ты и я — дворяне. Дворянин же отличен от мужика тем, что ему отпущено больше душевного благородства, он прям и честен, как шпага, и его назначение состоит в том, чтобы быть поучительным примером для простого мужика. Вот почему быть дворянином почетно, но и трудно, ибо кому больше дано, с того больше и спросится, значит, в земной жизни надо больше спрашивать с самого себя».

Подобное воспитание не могло не принести плодов Юный Бразе не гнушался черной работы, он умел отлично косить, рубить лес и пахать землю; вместе с тем отец научил его фехтованию, стрельбе, верховой езде. Читать Алеандро выучился сам. Постоянная физическая работа на воздухе закалила и развила его; в шестнадцать лет он выглядел, как двадцатилетний. Умственный его багаж был невелик, но он обладал залогом душевного богатства — жаждой знаний, которую надеялся утолить в Толете. Он с нетерпением ждал того дня, когда он отправится в Толет, в широкий мир.

И, когда пришел срок, семнадцатилетний юноша с должным сердечным трепетом ступил на тесаные шестигранные плиты квадратного двора Дома мушкетеров Двор напоминал цветущий луг — он весь пестрел и переливался красным, белым, синим, золотым; блестящие молодые люди, в щегольских шелковых накидках и атласных колетах, завитые по самой последней французской моде, великолепные, как полубоги, заполняли обширное пространство. Это, конечно, и были те самые прекраснейшие рыцари Виргинии, о которых говорил ему отец, и беседа их была для него чрезвычайно поучительна, ибо они беседовали, разумеется, о героях. Самое время было навострить уши. Он услышал имена маркиза Гуара — этот имел одновременно пятнадцать любовниц; Ринома ди Аттана или Человека-Машины — этот выходил на дуэль с часами в левой руке, дрался, не сводя с них глаз, и клал противника точно через минуту; кавалера Арема — этот был непревзойденным игроком в гуся и в новомодные карты… Говорили и о героях ратных полей — среди последних особенное восхищение вызывал капитан Марвского батальона Тенерат, который в Венгрии, стоя на бруствере под градом пуль, кричал своим солдатам: «Господа! Десять золотых тому из вас, кто принесет мне яйца князя Руткаи! Я должен, черт возьми, нынче вечером угостить яичницей его супругу, перед тем как лечь с ней в постель!..» Алеандро, на которого никто не обращал внимания, робко пробирался между представителями цвета виргинского рыцарства, пуще всего боясь запачкать своими пыльными рукавами безукоризненный шелк и не подозревая, что через три года многие из этих недосягаемых господ станут его подчиненными…

Капитан доказал, что он помнит старых друзей; к тому же молодой человек понравился ему с первого взгляда. Проволочек с зачислением в полк не было. Новые товарищи приняли его радушно, но сближения с ними не получилось. Интересы его были иные, чем у них. Поначалу его пытались задирать, но две или три дуэли показали всем, что он достоин звания мушкетера. Со временем отношение к нему установилось — его уважали и побаивались. Некоторых он раздражал, именно потому, что упрекнуть его было не в чем.

Он нашел друзей в книгах и в студентах Университета. Ему хотелось, чтобы мир его был широк, и он неустанно раздвигал его. Это поднимало его на более высокую ступеньку по сравнению с товарищами по полку, и они молчаливо признавали его превосходство, потому что и как боец он был из лучших. Во весь голос выразили они свои чувства в тот день, когда Алеандро де Бразе был произведен в лейтенанты за свои заслуги. Заслуги были очевидны, а мушкетеры были, несмотря ни на что, рыцари — они приняли весть о его назначении громкими криками «ура». И он, со своей стороны, тоже показал, что он не какой-нибудь скряга или чистоплюй — он устроил им добрую попойку.

Отец не успел узнать об успехах своего сына — он умер незадолго до получения лейтенантского патента.

Отец, отец… А попойка была славная… Попойка за дверью была в лучшем градусе. Разумеется, ораторствовал Грипсолейль. Сквозь тощую дверь было отчетливо слышно каждое слово.

— Господа, что такое женщина? Не кто иная, а именно — что такое женщина, ибо кто такая — это обязательно какая-нибудь определенная Маргарита, Катерина, Элиса или Анна, которой вы там-то и тогда-то задирали юбки. Нет, давайте представим себе Женщину вообще, богиню красоты и наслаждения. Какая голова, какой ореол золотых волос осеняет ее! Какой миленький, чуть припухлый ротик. А глаза невозможно даже выдумать чистые, как утро, голубые, словно озера в камышах ресниц… А какая шейка, Господи! Когда смотришь на ее грудь, кажется странным, что такое совершенное создание дышит…

Лейтенант Бразе мучительно вслушивался в каждое слово. Женщина вообще — для него была Жанна. И он как-то даже не удивился, услышав про золотые волосы и голубые глаза. Само собой было ясно, что именно Жанна — совершенство, именно ею можно восхищаться, именно ее любить…

Но собутыльники Грипсолейля беспардонно перебили его:

— Вы говорите, сдается мне, об определенной женщине…

— Клянусь брюхом Иисуса, он имеет в виду королеву!

— Грипсолейль, я предупреждал вас… Я с тех пор много упражнялся, и вторая дуэль может кончиться иначе…

— Тише, господа! — лениво крикнул Грипсолейль. — С чего вы взяли? Взоры таких червей, как мы, не рискуют подниматься выше подола королевы…

— Выше и не надо, они рискуют проникнуть под него…

— Кто это сказал? Вы? Боже мой, прискорбно мне видеть, что все вы, господа, собаки…

— Ооо! Ааа!

— Да не орите, я объясню… В древности в Афинах, что в Греции, жили философы-киники, которые говорили, что они злы на весь мир, как собаки. Вы же, господа, сходны с ними в том, что всюду стараетесь видеть только плохое… да тихо! Стоит мне упомянуть о подоле платья — вы сразу приписываете мне желание залезть под юбку… Стоит мне заговорить о женщине — все вы почему-то начинаете думать, что я имею в виду Ее Величество… Ну хорошо, я говорил об определенной женщине, у нее светлые волосы… глаза у нее, правда, серые, но они голубеют в тот момент… словом, вы понимаете когда. Это моя любовница — ну что здесь плохого? — немецкая графиня Ута фон Амеронген.

— Фьюууу.

— Графиня с железной фамилией всего несколько дней как появилась при дворе!

— Ну так что?

— Как же вы так успели?

— Боже мой, я ведь не говорил, что обладал ею Но я сказал, что она моя любовница, потому что буду обладать ею на днях…

«Обладать ею…» Лейтенант Бразе кулаками зажал уши, чтобы не слышать грубого хохота за дверью.

Он знал, что такое обладать женщиной. В самые первые месяцы службы, когда он еще снизу вверх смотрел на каждого, даже и на самого последнего, мушкетера, компания новоявленных приятелей как-то потащила его «предаться радостям жизни». Он пошел, ибо тогда еще не умел с достоинством отказываться. Пили, горланили песни, он не чаял худого, и вдруг появились девушки. «Эй, Аманда! — крикнул один из мушкетеров. — Вот невинный агнец, мы привели его нарочно для тебя!» Все захохотали. Алеандро не помнил, как очутился один на один с крупной темноволосой девушкой «Мальчик, — с улыбкой сказала она, потрепав его по щеке, — сколько тебе лет? Семнадцать? Боже мой, я дала бы тебе больше. Хочешь меня любить? Не бойся меня». У него внутри все высохло. Он стиснул зубы и молча смотрел на ее обнаженные руки и сильно открытую грудь. «Вот дурачок!» — засмеялась она и подняла платье. На секунду мелькнули округлые женские колени; Алеандро испуганно зажмурился, а когда открыл глаза — на ней ничего не было. Сердце подкатилось ему под самое горло. «Сядь, глупенький». Он машинально сел, и она уселась ему на колени, налила вина, отпила и дала ему. Он с трудом проглотил. «Или ты боишься греха? — шепнула она. — Так не бойся, я не бесовка, я в церковь хожу. Вот, смотри». На ее голой груди висел крестик. «Я не боюсь греха», — тихо сказал Алеандро и положил руку на ее бедро. Ему очень хотелось тут же отдернуть руку, но он боялся, что она засмеет его. Гладкое тело ее было горячо, словно вынутое из печки. Тяжело дыша, она обхватила его и впилась в его губы От поцелуя у него закружилась голова, и он уже сам искал ее губ, но она не давалась. «Мальчик, ты сильный, — шептала она, — подними меня на руках…» Он без труда поднял ее и, сам не зная, почему, пошел к постели, и тут она ногой опрокинула свечу.

В эту первую ночь обладал не он — скорее обладали им, зато эта ночь сделала его мужчиной, и после этого Алеандро брал девушку сам. Он не знал, что Аманда искусно сопротивляется, чтобы дать ему почувствовать прелесть победы. Их связь продолжалась более полугода. Сначала его бесило, что она называет его мальчиком, потом он привык. Аманда была необразованная, неграмотная девушка, но она обладала каким-то инстинктом, и она заранее предсказала ему, что он скоро охладеет к ней. Он возмутился: «Я люблю тебя!» — «Нет, мальчик, — покачала она головой, — не обманывай себя. Ты еще не любил, и уж меня-то ты, во всяком случае, не любишь. Но ты рожден для настоящей, безумной любви, на всю жизнь. Женщина, которую ты полюбишь, будет самой счастливой на свете. Я по глазам твоим вижу, что так и будет. Ты будешь проклинать и ее, и себя, и весь свет за эту любовь, но все же ты будешь ее любить. А меня ты совсем забудешь, и это справедливо — на что я тебе? Тебе суждена высокородная, знатная дама, а я — просто уличная девка… Но ты все же будешь вспоминать меня… а? Ты будешь просто свиненок, если забудешь меня, — ведь я научила тебя любви…» Разумеется, тогда он горячо опровергал ее словами и действием, но пророчество Аманды сбылось: мало-помалу он перестал ходить к ней. Несколько студентов и образованных дворян образовали общество пантагрюэлистов, и Бразе стал его членом. Члены кружка жили славной жизнью славных героев Рабле: они любили наслаждения духовные и телесные, соблюдая в тех и в других золотую меру. Они любили крепко поспорить на высокие темы и вкусно поесть, у них был свой брат Жан, славный кулинар — гвардеец из Каршандарского батальона. Не раз на собрании кружка приглашали благородных девиц — для ученой и галантной беседы; Алеандро иногда увлекался то одной, то другой из них, со скептической усмешкой вспоминая слова Аманды. Каждый раз увлечение оказывалось вздором. Аманда просто болтала. Он занимал ровно такое положение, какое считал вполне достойным для себя, он был обеспечен ровно настолько, чтобы вести тот образ жизни, который ему нравился, — ему и без любви было хорошо.

И вот… С чего все же это началось? Пожалуй, с самого начала, с коронации. Его пост был в тот день в дверях аббатства Лор, и он совсем близко видел, как мимо него прошла юная девочка с огромными глазами, в которых было такое выражение, словно ее вели на казнь. От этого ничего не изменилось и все изменилось, но он сам этого не сознавал. Он не понимал, почему ему так радостно и как-то прочно на душе — он принимал эту радость как нечто разумеющееся само собой, и лишь когда она становилась слишком явной, он думал и вспоминал: «Ах да, есть на свете беленькая девочка, вся чистая и светящаяся, и это моя королева, и слава Богу. И я счастлив служить ей».

Потом он увидел томик стихов Ланьеля с грифом: «Оттиснуто соизволением Ее Величества». Большую часть стихов он знал раньше, по спискам, их читали в обществе пантагрюэлистов и громко восхищались ими: во-первых, то был запретный плод, во-вторых, стихи в самом деле были хороши. И теперь все эти запретные песни слились с образом голубоглазой девочки. Книжка стала источником сладкого мучения; лейтенант Бразе читал и перечитывал и повторял стихи про себя каждый раз с новым чувством.

Любовь подкралась незаметно, и он долго оставался в неведении, а когда очнулся — было уже поздно, бежать было некуда.

В душе его скопилось много горючего материала, и достаточно было искры, чтобы вспыхнул пожар. Искра мелькнула в ту незабываемую минуту, когда он дышал с ней одним дыханием, когда она, перегнувшись с седла, смотрела ему глубоко в глаза и говорила таким милым, таким нежным, совсем не королевским голосом… когда ее круглое колено, туго обтянутое белым сафьяном и сверкающее, как солнце, было так близко, что его можно было бы коснуться губами…

Тогда он впервые представил ее в своих объятиях, и ему стало страшно. Он сейчас же прогнал от себя эту мысль, он не желал признаваться себе в том, что любит ее. Он не имел права любить ее. Ночами он кусал себе руки и проклинал судьбу, а днем, затянутый в мундир, прямой, как трость, суровый, как катехизис, появлялся во дворе Дома мушкетеров и нагонял тоску на своих подчиненных. Он почти перестал бывать в кружке пантагрюэлистов: он сознательно изнурял себя длительными верховыми поездками, занятиями в фехтовальном зале, он безжалостно гонял своих мушкетеров на плацу, причем сам выматывался больше всех. Наградой за все его усилия был сон, подобный смерти, — без сновидений, разъедающих душу.

Как-то, сидя дома, он забылся и вывел на листке бумаги: Жанна, и ему на весь вечер хватило любования этими пятью буквами. Это была маленькая радость, которую он позволил себе, и с тех пор он целый день предвкушал, как вечером он выпишет на бумаге дорогое имя. Но эта страсть к надписям была опасна: как-то в январе, в приемной Дома мушкетеров, он настолько потерял власть над собой, что написал Жанна пальцем на запотевшем стекле — хорошо еще, что никого не случилось поблизости.

Потом был второй взрыв, второе потрясение — диспут и схватка на площади Мрайян. Он выпил тогда в компании веселых победителей и просидел всю ночь без сна, вспоминая все подробности. Ведь он знал, что это она, а она знала, что это он. «Возьмите меня на руки и донесите до кареты» Аманда тоже просила взять ее на руки… В самом ли деле она подвернула ногу, или же…

Но самое тяжелое началось после италийской коронации, когда он понял, что она упала нарочно, лишь для того, чтобы он поднял ее на руки, когда он дошел до мысли проникнуть в ее спальню. Хорошо было писать Жанна на листе бумаги и тихо любоваться этими пятью буквами. Теперь он начал писать ей письма. Душа его начала раздираться надвое: он чувствовал себя то титаном, который выше всех вельмож и принцев, то тем, кем он был в действительности — маленьким, безвестным офицером. Что ему оставалось? Решиться и проникнуть к ней? Нет. Он не имел права. И вовсе не потому, что она была королева, а он — бессловесная шпага у подножия ее трона. Что-то более высокое, более важное удерживало его: он ее любил.

Оставалось только грызть решетку ее дворца…

Итак, Аманда оказалась пророчицей. Это была именно та, безумная, нечеловеческая любовь, которая связала его на жизнь и на смерть, и он должен был нести ее в себе, нести свою любовь, свою муку и не надеяться ни на что.

И все же ему хотелось надеяться.

Дверь со стуком распахнулась. Он подскочил как ужаленный. Держась за косяки, пошатываясь, перед ним стоял лейтенант Алан, из-за его спины выглядывали пьяные рожи.

— Г-господин Бр-р… Бразе, — икая, выговорил Алан, — как равный в чине, я обращаюсь к вам с просьбой… р-разделить наше общество… Не отбивайтесь от нас, дорогой мой…

Вот она, его действительность, его жизнь, его правда. Не райские высоты, а пьяная кордегардия…

— Оставьте меня! — закричал он, словно от страшной боли.

— Господа, — мерзко ухмыляясь, произнес Грипсолейль, — надо же понять господина лейтенанта… Он верно служит королеве Иоанне… честь ему и слава… Господа, оставим лейтенанта в покое… пойдемте лучше, выпьем за королеву Ио-анну… Деву Виргинии… ик…

Это было свыше его сил. Рыдания подступили к его горлу, он издал хриплый, нечленораздельный крик и выбежал вон.

На улице сеялся редкий ласковый дождик. Не помня себя, лейтенант вскочил на оседланную лошадь, бешено пришпорил ее, пролетел по улицам и метеором вынесся из города.

Он проскакал около двух миль, спрыгнул с лошади и упал в придорожную мокрую траву. Здесь можно было дать себе волю. Он заплакал, горько и безутешно, как ребенок, у которого нет матери, которому негде искать ни утешения, ни поддержки. Ему было до отчаяния жаль себя.

Над ним пофыркивала лошадь, хрустела травой. Она не могла его утешить, но присутствие живого существа, не ведающего человеческих страстей, подействовало на него успокоительно. Он выплакался, затих и долго лежал ничком, без движения, как труп.

«Ну, и что же дальше?» — сурово спросил его внутренний голос.

Лейтенант шевельнулся и сел. Вся его одежда была мокра насквозь; дождик холодил голову. Шляпу он потерял во время скачки.

Стояла ночь. Ворота города были заперты.

— Дурак, Пигмалион, — сказал он вслух. — Влюбленный! Ну, влюбился, хорошо, делать теперь нечего, надо было раньше беречься. Но ты ведь прекрасно знаешь, что, если человек влюбился в статую, в изображение, в недосягаемую мечту — ему на долю не остается ничего, кроме созерцания… Ничто иное невозможно Нет, ты слушай меня, рыцарь из бабушкиных сказок. Та мечта, в которую ты имел несчастье влюбиться, — это только мечта, и для тебя она только мечтой и останется… Забудь о том, что она живая и теплая… Забудь о том, что ты держал ее на руках… Забудь и о том, что она смотрела на тебя, — она вольна смотреть на все, что ее окружает, так почему бы ей не посмотреть и на тебя, раз уж ты попался ей на глаза?.. Но вот что запомни: принадлежать тебе она не будет… Она не для тебя… она для других… для Вильбуа, для… ох, проклятие!.. для Лианкара… — Лейтенант вцепился руками в мокрую землю, но продолжал самоистязание. — Смотри… они обнимают ее… они берут ее… ведь она женщина, как и все… они берут ее, как ты брал Аманду… Что, дрожишь? Нет, ты не жмурь глаза, не вороти нос… Пойди к девкам, излей им пламя своей любви… вот они — как раз для тебя, а она — княжеское блюдо, и забудь о ней, забудь…

Все это было бессмысленно. Он знал, что не пойдет ни к каким девкам — перед ними у него просто не будет никакой силы, он знал, что забыть о ней все равно не сможет, но все же он еще долгое время ругал себя последними словами за то, что он не имеет сил забыть ее, и за то, что он не имеет сил пойти к девкам, и за го, что он убежал с поста, как баба…

Все еще бранясь, он поднялся на ноги и, чуть коснувшись стремени, взлетел в седло. Он шагом поехал на кружную дорогу, чтобы въехать в город через другие ворота.

Ближе к утру дождь перестал. На востоке проглянули шафранные полосы; день обещал быть солнечным и тихим. Поездка успокоила лейтенанта. К воротам Толета подъехал уже строгий, подтянутый офицер, с образцовой выправкой, правда, без шляпы.

— Какого же я свалял дурака, — сказал он сам себе — Я вел себя так, что они могут заподозрить меня черт те в чем… Впрочем, нет Все были мертвецки пьяны.

Ее Величество в сопровождении фрейлин и роты телогреев изволили отбыть в замок Л'Ориналь. Капитан де Милье назначил быть в замке взводам Алана, ди Ральта и Бразе; но, как на грех, лошади господ мушкетеров были в перековке. Потом оказалось, что не готово летнее обмундирование. Бразе торопил своих, нервничал, но дело тянулось, несмотря ни на что, целых четыре дня. Лошади все еще ковались. Тогда он выстроил взвод и объявил, что они выйдут походным порядком, налегке, без мушкетов. Ночь выдалась тихая и лунная, идти было одно удовольствие; тем не менее мушкетеры довольно внятно ворчали.

Для них не было сомнения в том, что лейтенант погнал их, как простых смердов, единственно из желания выслужиться. Это было, разумеется, не так, но лейтенант Бразе ни за что не признался бы даже сам себе, зачем ему так не терпится попасть в замок.

В замок пришли на заре. Пока отворяли ворота и спускали мост, на двор вышел крайне удивленный капитан. Бразе велел подтянуться и парадным шагом провел свою колонну под аркой. Он был уверен, что его люди не подведут его, но все же оглянулся и ревниво осмотрел чеканные ряды. В душе его шевельнулось горделивое чувство командира — и тут он внезапно увидел королеву. Она стояла на маленьком балкончике над парадным входом. Она была свежа и прекрасна, она сама была как утренняя заря.

Бразе стиснул зубы до боли в висках, с машинной четкостью — раз-два — сделал ей военное приветствие и больше не смотрел на нее. Капитан крутил шляпой под балконом:

— Ваше Величество, вот лейтенант Бразе, я скромно полагаю, что он достоин награды за свою великолепную службу…

Стояла такая тишина, что все ясно слышали, как королева полушепотом произнесла:

— Я подумаю, капитан.

— Господин капитан, — железным голосом отчеканил Бразе, — я не хотел бы присваивать чужую честь. Господа мушкетеры единодушно выразили желание идти в замок пешим порядком, и я провел их. Они заслуживают награды, а не я.

Эта речь мигом вернула лейтенанту расположение его солдат. Капитан посмотрел было на балкон, но королева уже исчезла.

«Так и нужно», — подумал Бразе и обратился к капитану:

— Господа мушкетеры могут быть свободны?

— О да, мой друг, они заслужили отдых… Этот день — ваш…

Лейтенант повернулся к строю, оглядел его и произнес:

— Вольно! Вы свободны, господа.

Нет, положительно, на такого командира невозможно было сердиться. Мушкетеры разошлись по своим помещениям и завалились спать — после ночного похода сон был на редкость сладок. Только их командир не пошел спать. Прямо со двора он вышел за ворота и свернул к лесу.

Он шел, не останавливаясь, не замечая ничего кругом. Он боялся остановиться — кто знает, что случилось бы тогда.

Все же остановиться пришлось — он залетел в болото и начерпал воды в сапоги. Был ясный день, кругом царила первобытная тишина. Здесь можно было кричать во весь голос — все равно никто не услышит.

И он закричал.

— Королева! Я люблю тебя! Будь ты проклята!

Луна висела над замком, над лесом, над полями, над всеми миром. Все было сковано неподвижностью под этим нереальным, мертвым, отраженным светом. Даже время как будто остановилось.

Эту неподвижную гармонию нарушала одинокая фигурка, меряющая взад и вперед площадку восточной башни. Звякали шпоры. Но этот звук был так слаб, а фигурка так мала по сравнению с великой тишиной и неподвижностью мира, что их можно было не принимать в расчет.

Лейтенант Бразе нес ночной караул. Прошло сколько-то дней — он затруднился бы сказать, сколько именно. Он перестал замечать окружающее. Вся его жизнь свелась к механическому выполнению своих обязанностей — он топтался в привычном кругу, как слепая лошадь.

Он стал спокоен. Силы его души исчерпались до дна, и наступило оцепенение. В свободное от службы время он ничем не занимал ни ума, ни рук своих, ему все было безразлично — он только ходил. Не для того, чтобы привести в порядок свои мысли, — мыслей никаких не осталось; и не для того, чтобы заработать добрую усталость, — он и без того спал нормально, он ходил без всякой цели и смысла. Он привык ходить.

Вот и сейчас. Шесть шагов туда, поворот, шесть обратно, поворот, поворот, поворот… Глаза механически отмечают трещины в плитах, носки сапог, тусклый луч шпаги. Шесть шагов сюда, шесть обратно, и кругом ни единого звука, ни единого движения.

Вдруг до плиты, под ноги ему, с легким шорохом падает цветок. Белая роза.

Лейтенант Бразе, готовый сделать свой стотысячный шаг, замирает на одной ноге.

Нет, это не бред, не мираж. Цветок самый настоящий, совсем свежий, только что сорванный. Он на стебле с тремя листочками. Лейтенант Бразе осторожно поднимает его, нюхает. Самая настоящая роза.

Он вскидывает голову. Высоко над ним, в белой стране — маленькое окошечко, прикрытое снаружи ставнями. Кажется, они еще колеблются от движения руки.

Гигантский смычок ударил, прижался, пропилил по всем струнам выгоревшей души.

Лейтенант почувствовал вдруг такую слабость, что вынужден был прислониться к стене.

— Ну, — прошептал он задушенно, — что ты скажешь теперь?!

У него не было ни малейшего сомнения в том, чья рука бросила ему этот цветок.

— Значит, все было не напрасно? Значит, все это правда? Значит, она все-таки зовет меня?

Он держал цветок между ладонями, вдыхал его аромат, и этот аромат был невыдуманный, настоящий, и с каждым вдохом в него вливалась какая-то новая, сверхчеловеческая сила.

Теперь довольно. Он не жалкий человек, он — Бог И он должен действовать, как надлежит Богу.

Лейтенант Бразе приколол розу на свою форменную шляпу, поднял шпагу, воткнул ее между плитами и преклонил перед ней колено. Положив два пальца на лезвие, он торжественно произнес:

— Клянусь, что завтра же я приду к ней. Она хочет либо моей любви, либо моей жизни. Клянусь, что отдам ей то или другое, по ее выбору. Завтра же. Аминь.

Теперь он уже видел весь окружающий его мир, застывший в голубоватом лунном свете. Он был не таким, как полчаса назад. Он был прекрасен. Но еще прекраснее он должен будет стать завтра.

О, скорее бы, скорее бы завтра!

Три прыжка туда, три обратно, выпад прямой, выпад снизу, выпад сверху, обманный прием, скачок, поворот, поворот. Кругом никого не было — некому было принять его за сумасшедшего.

Ему положительно везло. Когда он сменился с караула и после короткого сна вышел на двор, его остановил капитан.

— Друг мой, не откажите в любезности передать государыне вот этот рапорт. Я мог бы сделать это сам, но мне хочется, чтобы вы почаще бывали на глазах королевы я не теряю надежды, что вы получите награду.

— О, благодарю вас! — вскричал Бразе с такой непосредственностью, что капитан растрогался.

— Вы славный юноша и отличный офицер, — ласково сказал он. — Пусть меня высекут женщины, если вы не пойдете далеко. Ступайте же, государыня катается в парке.

Лейтенант полетел как на крыльях. В парке, примыкавшем к северо-восточному крылу замка, он сразу же увидел королеву в конце одной из аллей. В этом году она не надевала мальчишеского костюма и сидела на лошади бочком, по-дамски. Справа и слева от нее были Вильбуа и Лианкар.

Он смело пошел им навстречу. Она была окружена его соперниками, к которым он так долго и мучительно ревновал ее. Сейчас он если и испытывал к ним какие-то чувства, то только снисходительное сочувствие: они были придворные, а он был — Бог.

Не доходя нескольких шагов, он остановился, снял шляпу и отвесил придворный поклон. Он повернул шляпу так, чтобы роза была отчетливо видна — белый увядающий цветок на фоне красного фетра.

— Что за вольности, лейтенант? — резко сказал герцог Марвы, указывая на розу пальцем.

— Ваше сиятельство, — отчеканил лейтенант, глядя в глаза Лианкару, — этот цветок подарен мне любимой женщиной.

— Оставьте, герцог, — прозвучала небесная музыка, — влюбленных не судят.

Лейтенант в упор посмотрел на нее. Все было правда.

— Ваше Величество, — сказал он с расстановкой, — господин капитан поручил мне передать вам этот рапорт.

Он не спускал с нее глаз и увидел, что она поняла его. Она взяла бумагу и сунула в раструб перчатки.

Это было дерзко, но вполне достойно Бога. В рапорт капитана была вложена записка, где стояло всего пять слов.

«Жанна, я люблю тебя. Приказывай»

Сон наяву продолжался Перед вечером лейтенанта остановила шустрая быстроглазая фрейлина с лисьим профилем.

— Это ответ на рапорт капитана де Милье. Государыня поручает вам передать его. — И она протянула ему пакет с пятью красными королевскими печатями.

Сунув пакет за пазуху, лейтенант Бразе ровным шагом прошел к себе, заперся и бестрепетной рукой сломал все печати. Это был ответ ему, а не капитану де Милье. Из пакета выпал листок плотной бумаги с дрожащими строчками:

«Алеандро, мука моя!

Люблю тебя без памяти. Сегодня ночью, в одиннадцать часов, подойти к глухой стенке во внутреннем саду, ты должен знать ее, она завешена плющом. Под плющом есть небольшая дверца, войди в нее, она будет открыта для тебя».

Глава XX

СТРАДАНИЯ ЖЕНЩИНЫ

Motto:

Мой ад везде, и я всегда в аду.

Кристофер Марло

И плечи, и завитки, и шейка, и все ее — могло принадлежать ему. Но для того, чтобы все это принадлежало ему, нужна была сила. Прежде всего, сила рук, чтобы она не вырвалась, и затем сила слова, чтобы убедить ее, что это хорошо, что так и надо и что иначе и быть не может.

И то и другое у него, конечно, нашлось бы, но для приведения в движение этих двух сил нужна была третья, главная сила — сила духа, чтобы решиться самому.

Этой силы у него не было, да и быть не могло. Ибо он считал, что он не вправе иметь эту силу. Ибо он был слишком хорошо воспитан, он слишком хорошо помнил, что она — королева, а он, хотя и самый первый, но все же ее вассал.

Да и вообще в отношении женщин этот прекрасный вельможа и государственный муж был крайне бездарен — он был прямой противоположностью своего отца.

Нервный подъем, испытанный Жанной в первые дни приезда Вильбуа, скоро угас. Принц, которого она сделала маршалом Виргинии, был милый, умный, ровный как прежде; он был преданным и добрым другом, но не более чем другом. На большее его не хватало.

После испытанного ею жестокого разочарования, когда она стояла рядом с ним и напрасно ждала, что он обнимет ее, принц стал ей неприятен. Она находила его сухим, холодным, чопорным и неживым. Ведь он был взволнован, она чувствовала это, и он определенно чувствовал ее волнение — чего же он испугался? Ну, сделал бы попытку, как Лианкар… Маршал Виргинии оказался жалким трусом. Не могла же она сказать ему прямо: «Обнимите меня, ваше сиятельство…» «Кукла, манекен, — всхлипывала она в своей постели, — всегда одинаковый, скучный, противный… ненавижу его! И никогда его не любила, все это я сама выдумала… Ой… а как же тогда?!»

Ее ужаснула открывшаяся перед ней пустота. Принца больше не было, триумфатор в золотом шлеме, идеальный герой, рыцарь без страха и упрека — выпал из своей пышной рамы. Вместо этой ласкающей душу картины оказалась черная дыра, бездна. Жанна не решилась даже заглядывать туда.

Принц привез ей из Италии статую Давида, но Жанна увидела ее лишь через неделю, когда изваяние установили в саду. Копия была вполовину уменьшена против оригинала, но и так она была грандиозна. Без малого десятифунтовый обнаженный юноша стоял в свободной непринужденной позе; он был словно живой, но не обращал внимания на зрителей. Он не стыдился своей наготы и не скрывал ее, скорее наоборот — он показы вал ее, ибо она была прекрасна. Жанна вздрогнула, посмотрев ему в лицо. Верхняя часть этого лица — изгиб бровей, разрез глаз и линия носа — живо напомнили ей самое запретное. Это был он, Алеандро. И еще торс — у того, живого, были такие же мускулы, которые она видела в августе, в распахе его рубашки. И еще руки — у Алеандро были точно такие же руки, с крупными тяжелыми кистями. Тогда она невольно представила себе все остальное, то, что видела у мраморного Давида, — и ее всю обдало жаром.

Она с трудом ушла от статуи, а ночью ей приснилось, что мраморный Давид в саду ожил, сошел с пьедестала и легкими шагами, прямо сквозь стену, проник в ее спальню. Это был уже не Давид, это был Алеандро, с усами и бородкой, и он был наг. Суровым голосом он сказал ей: «Я люблю тебя. Ты должна быть моей». И она ответила ему шепотом: «Да, я твоя, иди ко мне, я люблю тебя…»

Он шагнул к ней, и тут она проснулась с ощущением невероятного счастья. Был еще серенький рассвет, но больше ей не удалось заснуть, как она ни старалась.

Из Фригии вернулся Рибар ди Рифольяр, граф Горманский. Это событие немного развлекло Жанну. Она пригласила его пить кофе, взяв с него слово, что он расскажет о Фригии. Присутствовали принцесса, графиня Альтисора и Эльвира. Граф, плотный сангвинический человек с жесткой бородой и глазами навыкате — как рыба в воде, чувствовал себя в этом обществе прелестных дам. Он оказался превосходным рассказчиком. Жанна была довольна и весела. Зная склонности своей государыни, он привез ей несколько фригийских книг, хотя она не понимала по-фригийски.

— Граф, мне кажется, вы знаете о Фригии все, — сказала Жанна. — А известно ли вам, почему фригийцев называют звериными людьми?

Разумеется, ему было известно, но по лицу королевы он видел, что ей самой не терпится объяснить ему это, поэтому, как истый царедворец, он развел руками:

— Увы, Ваше Величество…

Он разыграл это так искусна, что Жанна поверила:

— Ах, вам это непростительно! Придется мне просветить вас на сей счет…

По ее приказанию дежурная фрейлина приволокла из кабинета огромный волюм в черной коже. Жанна раскрыла книгу там, где лежала шелковая закладка.

— Это исторический трактат доктора Сильвануса, — сказала она, и граф ловко поклонился ей. — Вот, прошу слушать.

— «…а на восток, за горами Топаза и в лесах Тразимена, обитали дикие люди весьма свирепого и звериного вида. Они всегда говорили о себе: „я — кот“ или: „а я — мышь“, „я — волк“, „я — лисица“, „я — медведь“, „я — дикий кабан“, „я — быстроногий хитрый заяц“ Таковы были роды или кланы этих звериных людей, и каждый из них гордился своим родом. Нельзя было человека из рода котов назвать зайцем, или медведем, или кабаном, ибо то была для него смертная обида Еще говорили они, что радуются жизни, почему и называли их ригийские люди, радостные люди, ибо на их языке радоваться означается словом rigatkes. Язык восточных звериных людей состоял из одних почти горловых звуков, которые для всех окружающих народов непривычны и весьма трудны; воистину, напоминал он зверское рычание или орлиный клекот…»

Жанна передохнула, отпила глоток остывшего кофе из золотой чашечки и перекинула несколько страниц.

— А вот что говорят нам древние виргинские хроники… я нахожу, что это вполне согласуется с вашими сегодняшними рассказами, граф… Фригийцы и ранее были воинственны, как и древние германцы, и охотно брались за военную службу, хотя, как мне кажется, по характеру они незлобивы… Послушайте вот это…

«Наш князь призвал фригийских наемников, в опасении, что тощий народ начнет бунтовать. Наемники, пришли под вечер, две тысячи числом, и прошли по городу, остановившись на площади. Среди них были люди из всех родов, и все они носили отличительные знаки своего рода на головном шлеме. Оружие их было сработано грубо, но прочно, и сверкало, словно рыбья чешуя Командовал ими свирепый человек по имени Хейгнетальханай, сиречь Большой Волк, ибо носил на шлеме волчью голову. Он и вправду был велик ростом. Сии звериные люди переговаривались между собой на странном языке, которые обычное человеческое горло не в силах ни выговорить, ни произнести. Они называли друг друга вот какими именами…»

Жанна подняла глаза на Рифольяра и смущенно сказала:

— Мое горло тоже не в силах. Прочтите здесь граф, их имена.

Рифольяр подскочил, наклонился над книгой и без запинки произнес:

— Minlcx, T'salaj, Met'sk'aj. Weqagntlot'l[55]…

— «…и другими именами, — продолжала читать Жанна. — Наш государь не озаботился приготовить им жилища, ночь же выдалась холодная. Фригийцы сверкали своим оружием, переминались с ноги на ногу и перекликались таким образом…»

— Xej iplxe, xilqaq![56] — прочел граф из-за плеча.

— Спасибо… Теперь сядьте, граф, я сама, — сказала Жанна.

«…Это означало, как мы потом узнали, жалобы их на холод. В полночь среди них поднялось нетерпение, и они часто повторяли слово…ximlx… (Правильно ли я говорю? — Великолепно, Ваше Величество!)…которое означало огонь. Вскоре кинулись они на деревянные постройки площади, сломали эшафот для казней, лотки торговцев и ограды, все это голыми руками, сложили преогромный костер, так что пламя было видно за двадцать две лиги, и все окрестные землепашцы думали, что город горит. Около костра они и грелись, после чего из котомок и мешков своих, сплетенных из травы, вынули мясо и жарили его на угольях. Угольев же было довольное количество, и после сего их обогрева и пиршества земля на площади выгорела на глубину в пять локтей, яма же была необозрима и в осеннее время превращалась в глубокое озеро, вследствие чего и площадь сию прозвали площадью Озера.

Наевшись мясом, сии звериные люди, не злобясь на столь плохое гостеприимство, улеглись спать прямо на голой земле, а иные и на горячих угольях. Их кожа столь крепка, что не чувствует ожога. Наутро их разместили в брошенном римском редуте за городом, каковой редут они превратили в жилище по своему вкусу и разумению…»

Жанна захлопнула книгу. Граф сказал:

— Эти древние новеллы поистине очаровательны. Однако я, Ваше Величество, совсем забыл рассказать вам еще об одной вещи, которая, смею так думать, будет Вашему Величеству интересна. Я брал с собой во Фригию книгу стихов Ланьеля, и она так понравилась там, что один поэт, Аррахэм Энксх, взялся даже переводить стихи на фригийский язык… Если Вашему Величеству и вам, прекрасные дамы, будет угодно, я могу прочесть.

— О! Ланьель по-фригийски! — восхитились дамы.

— Прочтите что-нибудь, — сказала Жанна, — мы попробуем угадать, какое это стихотворение.

Рифольяр прочел на память.

Жанна сразу, каким-то верхним чутьем, узнала стихотворение. Рефрен так и резнул ее по сердцу. Каких усилий стоило ей выгнать, вытравить из памяти эти строчки — и вот они снова вернулись к ней, чтобы мучить ее… «Приди, пока темно!..»

Она с трудом высидела еще полчаса, чтобы своим внезапным уходом не вызвать недоумения у подруг и тревоги у графа, который, ей-богу, не был ни в чем виноват.

Вечером она разделась и долго с тоской разглядывала в зеркале свое обнаженное тело. Тело было безупречно, оно было для любви, для ласк Давида, того, живого, с его мягкой щекочущей бородкой… Она исступленно повторяла вслух ланьелевские строки, она звала Алеандро. Она любила его, только его. Потом она легла в постель и с вызовом прошептала:

— Снись мне теперь, Страшный Суд!

Страшный Суд не приснился ей. Она вообще не смогла заснуть.

На королеву были обращены взоры всего двора, и это было в порядке вещей. Но три пары глаз следили за ней особенно внимательно, и они видели то, чего не видели другие. Ибо другим хотелось видеть в королеве лишь предвестия милостей и отличий для себя; но те трое желали доискаться — что происходит с ней.

Герцог Марвы сразу увидел, что Вильбуа не получил самой высокой награды. Он пренебрежительно хмыкал Вильбуа был просто теленок, награды этой надо было добиваться, ее надо было завоевывать, а этот лишь вздыхал, и то не слишком громко… Итак, прекрасный принц выбывает из игры Но что же все-таки с нею? Она любит Вильбуа? Исключено — в этом случае они уж как-нибудь нашли бы общий язык. Но она кого-то любит, и страстно любит — он отчетливо видел это. Кого же, черт возьми? Лианкар терялся в догадках.

Вильбуа видел только, что государыня бледна, рассеянна и явно тяготится всем. Лианкар ошибался на его счет Вильбуа не томился и не вздыхал. Запретив себе думать о любви к королеве раз и навсегда, он и не думал о любви. Кроме того, Жанна и не давала ему повода думать о любви. Она только раз была перед ним девочкой, ждущей и взволнованной — и все. После этого ока была с ним только королевой, но страдающей, усталой королевой, и он думал, что она действительно устала — от всей этой тяжелой зимы с ее мятежами, от болезни, от большого двора с его выходами, приемами, аудиенциями, он думал, что ей нужно отдохнуть от всего этого — просто поехать в замок Л'Ориналь и ничего решительно не делать Пусть катается верхом, пусть проводит время с кем хочет, пусть вечерами ей играют итальянские музыканты, которых он выписал для нее… Он говорил об Ее Величестве с Эльвирой, но и та не могла сказать ничего определенного.

Пользуясь своим правом говорить с Жанной как с Жанной, а не «Вашим Величеством», Эльвира пыталась узнать, в чем дело. «Может быть, ты ослабела после болезни?» — «Нет» — «Устала?» — «Не знаю» — «Не пригласить ли Кайзерини?» — «Это еще зачем? Я совершенно здорова» — «Но что же случилось, беленькая моя, почему ты такая?» — «Послушай, ты не могла бы спрашивать поменьше?»

Такие ответы, естественно, не могли удовлетворить Эльвиру, тем более что по утрам она находила Жанну спящей поперек постели, среди раскиданных подушек и одеял, а чаще совсем не спящей.

В самом деле, чего Эльвире от нее нужно? Не могла же она сказать ей, что она сходит с ума от любви, что ночами она видит себя в объятиях Давида и стонет от воображаемой страсти, а днем ей страшно и стыдно. Не могла же она сказать Эльвире, что она раздирается надвое между плотской страстью к Алеандро де Бразе, атлету, бойцу, Давиду (да будь он проклят!), и сознанием того, что он не король, не принц крови, даже не Вильбуа и даже (о Господи, даже и это!), даже не Лианкар. Что скажут об этом, если узнают! Что скажет сама Эльвира! И если бы дело было только в этом!..

Жанне был ненавистен каждый занимающийся день Надо было одеваться, говорить слова, выдерживать взгляды… ооо, как это было тяжко! Ее телу было тесно и душно в испанских платьях, но она упорно предпочитала их более открытым и свободным французским. Чужие глаза не должны были касаться ее шеи, рук и плеч Ей казалось, что на них отпечатаны следы воображаемых поцелуев.

Она страшно боялась, что ее могут заподозрить в чем-то греховном, и пыталась заранее отогнать эти подозрения, напуская на себя чопорность и высокомерие Иностранцам она внушала благоговейный трепет. На официальных приемах она сохраняла такое бесстрастное, неживое, застывшее выражение, таким замороженным голосом подавала реплики, что даже англичане, самые фанатичные ревнители этикета, не находили, к чему бы можно было придраться. Посланник, Джон Босуэлл, лорд Моэм, писал министру Уолсингему:

«Королева Джоан, невзирая на юные годы, превзошла королевскую науку в совершенстве и по умению держать себя равна нашей обожаемой государыне».

Вечер, пустой и длинный (даже если был бал или концерт), влачился тоскливо, как предчувствие новой ночи. Ночь была самым страшным испытанием. Жанна, стиснув зубы, неподвижно смотрела в темно-синее окно В конце концов, все можно будет устроить так, что никто ничего не узнает. В конце концов, она королева и не обязана отчетом никому. Ей глубоко безразлично, кто что скажет об этом. В конце концов, она любит, она хочет его!.. Сам он к ней не придет — это очевидно. Значит надо позвать его. Дать ему знак.

Здесь был обрыв. За ним был настоящий страх — не тот, выдуманный страх перед тем, кто что скажет, — а телесный, животный страх девственницы. Во сне можно воображать себе все что угодно, во сне все хорошо — но когда она, глядя в темно-синее окно, представила себе, как он входит, как он кладет руки ей на плечи — она инстинктивно сжала колени, сжалась вся, готовая оттолкнуть, царапаться, кусаться, и чуть не закричала вслух…

Нет, нет, это невозможно.

А потом все начиналось сызнова — мраморный Давид проходил сквозь стену, и она ощущала твердость его груди, щекотание бородки — и корчилась под своим королевским пологом, кусая подушки…

Пока она терзалась, другие без колебаний шли к своей цели. Однажды дохлая моль Эмелинда, ханжа и наушница, конфиденциально сообщила ей:

— Ваше Величество, я не считаю себя вправе скрывать от Вашего Величества премерзостные дела этой беглой испанской еретички, Анхелы де Кастро… У нее есть любовник…

Вспыхнув, Жанна резко спросила:

— Откуда вы знаете?

Бледная физиономия Эмелинды осталась бесстрастна:

— О Ваше Величество, я сама видела… У мадемуазель де Кастро юбка на потайных крючках, она распахивается снизу доверху… Вчера в Бархатном коридоре к ней подошел кавалер ди Сивлас, из Отенского батальона, я хорошо видела. Он поцеловал ей руку, а потом мадемуазель де Кастро расстегнула свою юбку и дала ему поцеловать свои колени и выше… И при этом она весело смеялась…

Жанна сцепила зубы: «Почему бы ей не смеяться?»

— Это все, что вы видели? — спросила она.

— Да, Ваше Величество…

— Хорошо, благодарю вас, — сказала Жанна. — Ступайте, я приму меры.

Разумеется, она не приняла никаких мер, но она пошла в Бархатный коридор, с узкими окнами и темноватый, оттого что стены его были обтянуты вишневым бархатом. Там никого не было, но Жанна и не ждала никого увидеть. Ей важно было увидеть место, где Анхела так легко и свободно отдавалась тому, кого она любит… Жанна почувствовала нечто вроде зависти…

— Почему Анхела может, а я не могу? — прошептала она. — Почему она не гасит своих желаний, а я должна бороться с ними? Потому, что я королева, а она просто фрейлина? Вздор — ведь мы теряем и приобретаем одно и то же. Просто — я трусиха, а она решилась… Ну и поделом мне.

В конце коридора появилась девушка в красном фрейлинском чепчике, с юркими черными глазами и острым, несколько лисьим профилем. Это была Анхела Может быть, она пришла сюда в надежде встретить своего возлюбленного? Заметив королеву, Анхела пробормотала извинение и хотела скрыться.

— Анхела, подойдите ко мне, — позвала ее Жанна.

Анхела повиновалась. Жанне сразу бросилась в глаза тройная полоса мелких жемчужин, которая шла от пояса ее черной юбки до самой земли — теперь она знала, для чего это…

Под ее пристальным взглядом Анхела смутилась. Она сделала реверанс и стояла, опустив глаза.

— Что-то я хотела сказать вам… — рассеянно проговорила Жанна. — Забыла… Да, вот что… — Она коснулась рукой плеча Анхелы и посмотрела ей в лицо. — Я желаю вам счастья… — И, быстро повернувшись, пошла прочь.

Анхела вдруг стала ей даже ближе, чем Эльвира.

Вечно это тянуться не могло. Надо было принимать решение, и она сказала себе со всей твердостью: «В замке». Когда она сидела в карете, сердце ее стучало так сильно, что она всерьез боялась, как бы Эльвира не услышала этого стука. Но Эльвира сидела тихая и сумрачная и не заговаривала с ней.

Они вообще почти не говорили друг с другом последнее время. Эльвира больше не добивалась от нее разгадки, и, оставшись вдвоем, они с трудом могли выдавить из себя несколько ничего не значащих фраз.

Узнав, что взвод лейтенанта Бразе находится еще в Толете, Жанна облегченно вздохнула: это была словно отсрочка перед казнью. В замке было тихо и малолюдно, господа должны были приехать попозже. Жанна вставала рано, и они с Эльвирой шли купаться, затем завтракали, затем гуляли — все это молчком.

На пятое утро она проснулась раньше обычного, и ей зачем-то вздумалось выйти на балкончик над входом Она сразу увидела его на самой середине двора — он оглядывал строй своих мушкетеров. Жанна не ожидала увидеть его так скоро, но главное — так негаданно; она думала, что сначала стороной узнает о том, что он в замке… Ноги ее ослабли, сердце оторвалось — она не смогла бы убежать, даже если бы захотела.

Он тоже увидел ее. Она ужаснулась Он был прекрасен, ее Давид, но он был бледен, худ и измучен, глаза его были как огромные черные провалы — все из-за нее. Он не умолял, он сурово требовал: решись.

Жанна с трудом поняла любезную фразу капитана, с трудом что-то ответила. Эльвира ждала ее напрасно: она одна убежала на речку, бултыхнулась в холодную воду и плавала, пока не посинела. Стуча зубами, она сидела на камне, когда появилась Эльвира с купальной простыней Жанна ждала вопросов, упреков и приготовилась резко ответить ей; но Эльвира подошла к ней, молча опустилась на колени и принялась энергично растирать ее тело, покрытое гусиной кожей. Тогда Жанна не выдержала, припала к ней и расплакалась.

— Прости меня, Эльвира, прости меня… — всхлипывая, повторяла она. — Мне так стыдно перед тобой… Эльвира, душенька моя, прости меня…

Эльвира ласковыми движениями помогала ей одеться, но молчала. У нее была тайная надежда, что Жанна нечаянно выдаст себя. Больше всего ей хотелось помочь Жанне, но, не зная ее беды, Эльвира не знала, как ей помочь.

Однако Жанна ничем не обмолвилась; она только плакала взахлеб и с каким-то исступлением умоляла простить ее. Разумеется, Эльвира не пожалела нежности, чтобы успокоить Жанну. Они просидели на камне до полудня, а потом умиротворенно обедали, так как завтракать было уже слишком поздно.

Эльвира предупредила итальянских музыкантов, что сегодня Ее Величество желают насладиться их искусством. К сумеркам все было готово. Концерт состоялся в Большом зале, слушателей было всего трое: Жанна, Эльвира и Анхела. Света было нарочито немного — одни небольшие свечки под красными колпачками на нотных пюпитрах, ибо музыку приятнее слушать в полумраке Чембало, гобои, скрипки, кларнет, спинет. Два очаровательных женских голоса — альт и сопрано. Чистые, нежные переливы и изгибы мелодий. Музыканты играли с большим вдохновением — они видели, что царственная слушательница впивает их музыку всем своим существом. Она сидела неподвижно, склонив голову на руку, только пальцы другой ее руки слабо шевелились в такт, словно бы ощупывая мелодию; все ее лицо светилось, глаза блестели влажно и счастливо.

Музыка наполнила ее душу возвышенным, холодноватым покоем. Она сдержанно поблагодарила музыкантов и ночью спала без сновидений, тихим детским сном.

Этого успокоения хватило не надолго — всего до утра.

Жанна не задавалась вопросом — любит ли он ее Конечно, любит. Она чувствовала это, даже не видя его, она чувствовала это сквозь стены.

Остановка была только за ней.

Но время, как тонкая раскаленная проволока, проходило сквозь нее; она мучилась, но не имела сил прекратить свои мучения.

Приехали господа, но не докучали ей делами, это, несомненно, придумал Вильбуа, и Жанна была благодарна ему за это. Сама она предпочитала никого не видеть и сидела одна в своем кабинете. В Толете терзания наступали ночью; здесь же они не отпускали ее и днем.

Думать было не о чем — все было давно передумано Жанна, как привязанная, сидела за столом и застывшим взором впивалась в золотое узорное плетение стенной панели. Здесь была ее тюрьма, ее роскошная клетка, она была королева, а не Анхела де Кастро, она не могла вырваться отсюда, она была обречена терпеть здесь свою боль, не имея права даже пожаловаться, закричать Узорные завитки злорадно шевелились: ты наша, мы не выпустим тебя, ты наша навеки… Панель вытягивала сотни золотых кошачьих лапок, эти лапки выпускали острые золотые коготки… Жанна тяжело дышала, глядя на этот ужас Крик родился в ее груди, подступил к горлу ему хотелось на волю, но золотые коготки не пускали его. Не сводя с них расширенных глаз, Жанна с великим трудом встала и попятилась от стола…

С тяжким звоном упал на пол серебряный подсвечник. Жанна охнула и закусила пальцы. Тут же влетела дежурная фрейлина:

— Ваше Величество, что с вами?

Жанна бессмысленно посмотрела на нее, затем быстро сказала.

— Пошлите за капитаном Милье.

Фрейлина исчезла. Жанна, стиснув зубы, смело подошла к стене и потрогала завитки. Она больше не шевелились.

— То-то, — пробормотала она. — Присмирели небось? Еще посмотрим — я ли для вас, или вы для меня…

Капитан де Милье со всем почтением сделал поклон, потом другой — Ее Величество не изволили заметить его Тогда он со всей осторожностью кашлянул и звякнул шпорами. Жанна подняла на него глаза. Зачем она позвала его?

Заметив ее недоуменное выражение, капитан сказал:

— Явился по зову Вашего Величества.

Жанна кивнула и пошла к столу, потирая лоб. Капитан молча ждал приказаний. Королева села за стол, взяла перо, бросила его.

— Доложите порядок сегодняшнего ночного караула, — сказала она, не глядя на него.

— Слушаюсь, Ваше Величество. — Капитан достал из-за проймы колета бумагу и стал читать: — Распорядок караула роты белых королевских мушкетеров в замке Л'Ориналь, года 1576, июня седьмого дня, на восьмый.

Жанна слушала, но слова капитана не доходили до ее сознания, застревали на полпути: все это было не то. И вот наконец фраза, которая глубоко врезалась ей в мозг:

— На площадке восточной башни от одиннадцати часов ночи до трех часов утра одиночный караул несет лейтенант Бразе.

За восточной башней начинался парк. Этот пост был наиболее удаленным от всех других постов. Башня была нежилая, и к ней можно было незаметно подойти через внутренний сад. Все это Жанна сообразила в какую-то долю секунды.

Значит — сегодня, от одиннадцати до трех.

Она отпустила капитана и бросилась на шелковый диван. Ее трясла нервная дрожь.

Тем не менее все обошлось, никто ничего не заметил. Сама поражаясь своему спокойствию, Жанна разделась с помощью Эльвиры, приняла вечернюю ванну, дала убрать на ночь свои волосы и легла, поцеловав Эльвиру и пожелав ей добрых снов. Она неподвижно пролежала до полуночи, глядя в сумрак спальни широко раскрытыми глазами.

Когда пробило, Жанна встала, надела туфельки на босую ногу; подоткнув повыше ночную рубашку, туго перепоясалась и накинула на плечи темный плащ с капюшоном. Движения ее были легки и точны. Она знала, за чем идет.

Без шума выскользнула она по винтовой лестнице в цветник короля Карла, отомкнула дверцу и выглянула в сад. Исчерченный голубыми полосами лунного света, весь в резких черных тенях и провалах, сад пугающе молчал. Стиснув зубы, до крайности обострив зрение и слух, девушка вышла в сад, шурша стеблями плюща. Только не торопиться. Она медленно, крадучись, дошла до кустов белых роз, тщательно выбрала самый крупный цветок и, уколов пальцы, сорвала его. «Куда его деть?» — подумала она и прикрепила к волосам. Луна освещала ее сдвинутые брови и сосредоточенно сжатые губы.

В сущности, она могла бы сейчас же пойти к своему Давиду и сказать ему: вот я, и я изнемогаю, — но это было невозможно, потому что значило оскорбить и себя, и его. Он должен прийти к ней сам; но она должна дать ему знак, который он поймет.

Страха и колебаний в ней не было. Все спало, она была одна в черно-голубом саду, и лохматые тени кустов не пугали ее.

Так же неторопливо и спокойно она дошла до башни, вошла в ее мрачную темень и ощупью поднялась на самый верх. Здесь было окошечко; она тронула ставни, посмотрела в щель и увидела его.

Он был глубоко внизу, ходил взад и вперед, как маятник. Надо было делать то, за чем пришла Жанна вынула розу из волос и опустила за окно. Можно ведь было и не бросать. И тут по всему ее телу снизу вверх прокатилась волна адского жара.

В коленях стало томно, она схватилась другой рукой за косяк и незаметно для себя выпустила розу туда, к нему.

«Боже мой, все кончено!»

Она стремглав кинулась вниз, точно убегая от места, где совершила преступление. Она помчалась сломя голову, и сад сразу сделался страшен и опасен, из-за каждого куста выскакивали и мчались за ней черные и голубые призраки. Только перехваченное дыхание мешало ей завопить от страха…

Лишь влетев в низенькую дверцу цветника и заперев ее на задвижку, Жанна привалилась к стене и со всхлипом ловила воздух широко раскрытым ртом Ее куафюра вся растрепалась, ее голубые глаза были расширены ужасом, и она в отчаянии шептала.

— Что же я наделала, Боже мой, зачем я так? Как же я так? Что же это теперь будет?

Глава XXI

ЦВЕТНИК

Motto:

Когда одну из наших сил душевных

Боль или радость поглотит сполна,

То, отрешась от прочих чувств вседневных

Душа лишь этой силе отдана;

И тем опровержимо заблужденье,

Что в нас душа пылает не одна.

Данте Алигьери

Об этом моменте долго думали и она, и он Его рисовали себе с радостью и с ужасом. К нему влеклись как к прекрасной недостижимой мечте. И вот он стал явью. Он приближался. До него оставались считанные секунды, потом — минуты.

Увидев розу на шляпе своего Давида, Жанна словно опьянела. Она поняла, что в рапорт капитана де Милье вложена его записка; рапорт жег ей руку, но то был сладостный огонь, и она еще два часа, до самого обеда, каталась с господами Она в полной мере насладилась предвкушением, и когда в кабинете, тщательно запершись, она взглянула на записку, ее опьянение стало еще сильнее. Перо вырывалось из ее руки, когда она писала ему ответ. Теперь она сама поставила срок — ночью, когда станет темно. «Приди, пока темно!..» Она послала Анхелу передать записку и, ожидая ее, в нетерпении бегала по кабинету.

Наконец Анхела сообщила, что «ответ на рапорт капитана де Милье» передан именно тому лицу, которому было приказано. И тут опьянение внезапно прошло. Жанна вдруг со всей ясностью поняла: это произойдет через четыре часа. До сих пор она не думала об этом, она упивалась игрой: он понял, он ответил, и она ответила ему, и никто ничего не знает… И только сейчас до нее дошел смысл слов, которые она нацарапала дрожащей от нетерпения рукой.

Эти слова уже прочел мужчина, он понял их и придет. Отступать некуда.

А зачем ему приходить?..

«Что же я наделала, Господи? Что же теперь будет со мной?»

Последние четыре часа были часами нарастающего страха.

Надо было идти ужинать с господами. Жанна не разбирала ни их лиц, ни вкуса подаваемых блюд. Герцог Марвы испросил утреннюю аудиенцию для изложения каких-то дел. Жанна механически сказала «хорошо». Она прислушивалась только к бою башенных часов, отмеривающих четверти.

«Господи, за что? Два часа осталось».

Эльвира, конечно, заметила, что Жанна сама не своя. Она предложила Жанне лечь. «Да, да, — покивала ей Жанна, — я лягу, ты отпусти всех. Меня что-то знобит». Эльвира помогла Жанне раздеться, накинула на нее ночную рубашку. Прикасаясь к собственному телу, Жанна испытывала какое-то сладострастно-обреченное чувство — ей казалось, что она раздевается перед казнью.

Наконец она улеглась Эльвира села у ее изголовья. «Говори что-нибудь», — прошептала Жанна сквозь зубы Эльвира была озадачена. «Ну почитай, может быть, я скорее засну». Она почти ненавидела Эльвиру. Эльвира взяла с ночного столика королевы томик Данте, раскрыла на первой странице и начала читать. Жанна не слышала даже ее голоса. Она неподвижно уставилась на синюю кожаную обложку, где золотом вытиснено было дерево, обвитое лентой с надписью: «Divina Commedia»[57]. Лента шевелилась, норовила хлестнуть по глазам, но Жанна не отрываясь смотрела на нее.

Осталось полчаса. Пощады нет.

Жанна пролежала без движения еще несколько минут. Идти или не идти — такого вопроса у нее не возникало. Ее воля уже не была свободна. Она смертельно боялась идти и в то же время знала, что не пойти она не может. Что-то в ней, которое было сильнее ее, тянуло ее в цветник.

Эльвира продолжала читать как ни в чем не бывало. «Довольно, благодарю тебя, — сказала Жанна, закрывая глаза, — теперь я засну». Она чувствовала на себе испытующий, тревожный взгляд Эльвиры. «Уходи же, уходи, о проклятье», — шептала она про себя, сжимая кулаки под одеялом. Наконец Эльвира встала.

— Доброй ночи, Жанна.

Жанна не ответила, прикинувшись спящей. Шаги уходящей Эльвиры отпечатывались у нее в мозгу. Скрипнула дверь, и по комнате прошел слабый ток воздуха. Жанна послушала еще немного, затем соскочила с постели, на цыпочках подбежала к двери и замкнула ее. Оставалось меньше четверти часа. Она вбила босые ноги в туфельки и выглянула в окно. Над неподвижным миром висела голубоватая луна, как и вчера. Жанна зачем-то подошла к зеркалу, постояла перед ним, отворила потайную дверцу, спустилась вниз и села на дерновую скамью.

Эта скамья хранила немало королевских любовных тайн и ныне готова была принять еще одну.

«Господи, что я наделала. Сейчас придет он. Зачем? Что ему надо от меня, что мне надо от него? Дверца будет открыта для тебя. Дверца. Надо открыть задвижку».

Жанна повторяла себе эти слова, но не могла сдвинуться с места.

«Встань, открой задвижку. Иначе ему не войти. Ты сама хотела этого. Нет, я не хотела, я… Это, наконец, смешно. Надо открыть. Нет, не надо открывать, не надо ему входить. Пусть ничего не будет, я же боюсь…

А что же будет, если не будет ничего?»

Жанна встала, медленно («Надо открыть, нет, не надо, что ты делаешь?!»), словно шагая по грудь в воде («Пусть ничего не будет, я не хочу…»), подошла к дверце («Я же не открою, нет, я же боюсь его…») и открыла задвижку.

«Теперь готово все. Ничто не мешает ему войти. Я погибла окончательно. Я сама хотела этого, я его люблю Нет-нет, я не хочу, я совсем не люблю его, я боюсь, что же я наделала, Боже мой, почему он не идет, я схожу с ума. Он ждет сигнала: часы должны пробить, это я сама назначила, сегодня ночью в одиннадцать часов Какое странное выражение — сегодня ночью. Сего дня ночью Несуразица какая-то. А вдруг он не придет. Но что может ему помешать, ох, кажется, у меня бред. Я сошла с ума, я давно сошла с ума и теперь сижу на скамейке и жду неизвестно чего, нет, я жду одиннадцати часов, но почему одиннадцати, когда уже двенадцать, нет, больше, луна уже высоко. Какая страшная круглая луна. Почему он не идет, почему он не идет? Ах, понимаю: он ждет сигнала часов, а часы остановились, они сломались, о, зачем они сломались, как мне не везет Я хорошо помню: когда Эльвира выходила из спальни, часы пробили три четверти. Потом они сломались. Нет, они не сломались, это Время остановилось, оно кончилось, когда часы пробили три четверти. Часы идут, но они не будут бить, они больше не нужны, ибо Время умерло. Вечно будет луна»

В этот момент часы стали бить. С первым ударом заветная дверца приоткрылась, и он вошел и заложил за собой засов.

Когда лейтенант Бразе получил записку королевы, для него тоже кончился сон наяву. Трубы архангелов, звучавшие в его честь, в честь Бога, который выше всех вельмож и пэров, — смолкли Словно кончилась увертюра и в тишине перед ним поднялся занавес, открыв невысокую, увитую плющом стену, в которой была маленькая дверца. Это была осязаемая реальность.

Как только упала темнота, он взял кинжал, накинул темный плащ и, не встретив никого на дороге, выскользнул в сад. Пробило десять. Он прислонился к дереву, запахнулся в плащ и стоял неподвижно.

Он выжидал и знал, что она тоже ждет.

Она — которую он любил как некий недосягаемый идеал, как лучезарную мечту, цельную и единую в своей мучительной недосягаемости, она, сойдя с куполов мечты на землю, так что он мог коснуться ее рукой, — она раздвоилась в его душе. Кто ждал его за дверцей, завешенной плющом? Королева, Ее Величество Иоанна Виргинская, царица Польская и прочее. Девятнадцатилетняя девушка с голубыми глазами и нежным телом. К кому из них двоих он войдет после сигнала часов? Что нужно от него Королеве и что нужно от него девушке?

Это раздвоение не мучило его Он был ясен. Если Королеве нужна его жизнь — пусть возьмет ее, кинжал при нем. Если же девушке нужна его любовь — пусть отдаст себя, и он сделает ее женщиной. Ничем иным эта ночь окончиться не может.

Он знал только это, но знал твердо. Пока же ему надо было выждать до одиннадцати, и он ждал.

Он точно угадал время. Как только часы начали бить он был уже у стенки, весь в лунном свете. Спине стало холодно от внезапного ощущения, что его кто-то видит. Он хотел оглянуться, но поборол себя, пошарил под плющом и сразу нашел дверцу, которая подалась внутрь. Осторожно раздвинув гибкие стебли, он вошел и увидел ее.

Она сидела на дерновой скамье, зажав руки между коленями. От стука задвижки девушка вздрогнула и подняла голову. Ее лицо было голубоватое, как диск луны.

Лейтенант Бразе подошел ближе. Она не спускала с него расширенных глаз. В этих глазах не было любви, только страх. И он в этот миг совсем не думал о любви Он искал в этой девушке надменную и величавую королеву, не находил и все же заставлял себя найти Она была совсем не та, что весной, когда она прошла мимо него в свете факелов, со сверкающими дождинками на фарфоровом лице, — и все же она была та, она была королева.

Тень от него упала ей на лицо. Он отступил на шаг, преклонил колено и четко произнес:

— Ваше Величество, вчера ночью я поклялся на своей шпаге, что отдам вам жизнь или любовь мою, по вашему выбору. Вы позвали меня, и я пришел.

Выговорив это, он сбросил плащ, распахнул рубашку на груди и правой рукой протянул ей кинжал.

Ей уже однажды предлагали сердце, но Жанна не вспомнила про Цветочную галерею. Перед ней была обнаженная грудь Давида.

— Нет… нет, — прошептала она. Осторожно потянув кинжал из его руки, она вдруг резким движением закинула его в кусты сирени.

Это был последний королевский жест. Она сама сделала выбор и теперь не могла не знать, что ее ждет.

Лейтенант Бразе принес сам себе последнюю клятву: «Если я не сделаю этого, то убью себя».

Он встал с колен, протянул к ней руки, и чей-то глухой, чужой голос сказал изнутри его:

— Я люблю тебя.

Девушка тоже встала и, глубоко вздохнув, зажмурив глаза, точно в ледяную воду, упала в его объятия. Он наклонился и прижал свои губы к ее плотно сомкнутым губам. Ее сердце колотилось ему в грудь. Если бы не этот лихорадочный стук, ее можно было бы счесть мертвой, она закостенела в его руках, словно бездушная вещь.

Его руки почувствовали, что на ней, под тонким батистом рубашки, ничего нет, и сильнее сдавили ее. Губы ее наконец раскрылись, но не ответили на поцелуй. Она задыхалась.

— Я умираю… — прошептала она срывающимся голосом. — Боже мой, да люби же меня поскорей…

Ну уж нет, этого совсем не следовало делать поскорей. Она была целиком в его власти. На секунду он сам поразился собственному хладнокровию. Он даже мысленно произнес, как молитву: «Благодарю тебя, Аманда, научившая меня любить»

Он начал целовать девушку, все еще неподвижно стоящую перед ним. Он нежно касался губами ее лба, висков, глаз, щек, потом шеи и ключиц, видных в вырезе рубашки. Опустившись перед ней на траву, он стал целовать сквозь рубашку ее тело. Он ничего не говорил ей, поцелуи и бережные прикосновения были его словами: не бойся, это будет хорошо… Жанна оттаяла, ожила Ее руки шевельнулись, обхватили его голову, подняли его на ноги, и тогда она, приникнув к нему, сама стала целовать его твердую мускулистую грудь. Он взял ее на руки, положил на дерновую скамью.

Он смотрел на нее в упор и не видел ни ее лица, ни глаз. И она тоже не видела его. Из всех чувств у них было только осязание.

Он осторожно снял с нее туфельки и целовал пальцы на ее ногах, затем косточки на щиколотках. Жанна сама поддергивала подол рубашки, чтобы он мог целовать ее икры, колени, и выше…

И вдруг одним движением сорвал с нее рубашку.

Жанна тихо ахнула и съежилась в комочек, выставив колени и острые локти. Алеандро растерянно прошептал:

— Тебе холодно?

— Нет… — так же растерянно ответила девушка. — Луна…

— Не бойся ее… Я накрою тебя своим плащом…

Он накрыл ее черным плащом и приблизил свое лицо к ее лицу, и все еще не видел ее, и не старался увидеть.

— Поцеловать тебя?

— Да, — выдохнула она.

Он взял в руки ее голову и приник раскрытым ртом к ее губам. Она неумело ответила на поцелуй. Рука его скользнула под плащ, провела по плечу, по бедру. Тело ее постепенно выпрямилось, разгладилось на скамье.

Жанна выпростала голые руки из-под плаща и обняла его за шею. Кажется, она даже улыбалась. Она еще не чувствовала нервической дрожи, сотрясавшей все его существо.

Внезапно она увидела его, увидела его глаза и испугалась — но было уже поздно.

— Нет, неет! — шепотом закричала она и принялась яростно вырываться. Но если ее силы удесятерились, то и его тоже: он не намерен был выпускать ее Злые бессильные слезы кипели на щеках девушки.

— Пусти… кинжал… негодяй… я убью тебя… кинжал… нет… я приказ… пусти… — всхлипывала она, напрягая последние силы.

— Если ты закричишь, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, — я задушу тебя…

Со стороны это очень походило на убийство.

Жанна застонала в голос и сразу обмякла, покорилась. Она лежала безвольная, как труп, и позволяла делать с собой все, что он хотел. Она молча плакала от боли и унижения. Слезы выдавливались сквозь ее плотно зажмуренные веки.

Но вот веки дрогнули, раскрылись мокрые глаза. В них было недоверие, удивление. Теперь он отчетливо увидел это. Зубы, закусившие нижнюю губу, разжались:

— Давид… господин мой… муж мой… Не уходи… не отпускай меня…

— Нет, нет, не бойся, я не уйду…

Больше они не сказали ни слова. Ибо не для того, чтобы говорить слова, пришли они сюда.

Пробило восемь, потом девять, потом десять. Горячие лучи солнца, неторопливо ощупывающие спальню, переползли на лицо спящей девушки. Она мотнула головой, пытаясь отвернуться от света, но свет был кругом. Тогда она во сне прикрыла лицо сгибом руки и снова застыла без движения.

Эльвира в сотый раз подходила к королевской постели — сначала на цыпочках, потом — ступая нарочито громко В аудиенц-зале уже два часа торчал сиятельный герцог Марвы. «Государыня просит ваше сиятельство немного обождать…» Герцог делал поклон, лучезарно улыбался. А Жанна не шевелилась. Может быть, она умерла? Эльвира напряженно прислушивалась к ее ровному, глубокому дыханию. Жанна спала, крепко и безмятежно она давно уже так не спала. «Соблаговолите обождать еще немного, сударь» Поклон, улыбка. «Ее Величество еще не вполне готовы принять вас…» Поклон, улыбка. Эта машинная безукоризненная любезность сильнее всего угнетала Эльвиру. Ей было все труднее сдержать себя, ей хотелось крикнуть: «Да скажите хоть что-нибудь, выразите хоть какое-то чувство!» Ничего. Получая от нее в общем одну и ту же реплику, он, как кукла, делал ей очередной поклон и улыбку.

Одиннадцать часов.

Дальше так продолжаться не могло. Эльвира подошла к постели и тронула подругу за плечо.

— Жанна, Жанета, вставать пора, уже поздно, — внятно сказала она.

Жанна спала как каменная. Эльвира потеряла терпение:

— Что с тобой, Жанна? Проснись же!

— Мм… — отозвалась Жанна, не раскрывая глаз. — Не мешай мне, я спать хочу…

— Сколько же можно спать?! Скоро полдень!

— Полдень, ты говоришь? — Жанна приоткрыла глаза, но тут же опять закрыла. — Ну и пусть… я еще посплю…

Эльвира была встревожена не на шутку.

— Жанна, милая, — сказала она, сажая подругу в постели и тормоша ее, — ведь Лианкар тебя три часа ждет…

— Лианкар? Вот досада! — Жанна снова открыла глаза. — Помню, обещала ему сдуру… Спать ужасно хочется… Ты ему соврала что-нибудь, надеюсь… а? — И она сладко потянулась.

— Почему ты так долго спишь? Ведь полсуток…

Не отвечая, Жанна вслепую сползла с кровати и сделала два шага, но вдруг пошатнулась. Глаза ее раскрылись неожиданно широко, и губы дернулись в гримасе.

— Да что с тобой? — кинулась к ней Эльвира.

Жанна улыбнулась прямо ей в лицо.

— Знаешь ли, Эльвира… я совсем пьяна, — сказала она.

— Ты меня пугаешь! — воскликнула Эльвира, но Жанна, не слушая ее, нетвердой походкой прошла в ванную комнату, где долго и старательно плескалась в холодной воде.

Эльвира, волнуясь, ожидала ее у туалетного столика Мера ее терпения была полна. Жанна должна была наконец объясниться. Будь что будет, она заставит Жанну сказать, она так больше не может. Этот пугающе долгий сон после почти постоянной бессонницы, эти улыбочки Лианкара — хватит, с нее довольно.

Жанна еще в ванной комнате, оттирая воображаемые следы поцелуев, почувствовала настроение Эльвиры и внутренне вся взъерошилась. Она признавала право Эльвиры требовать с нее ответа, но не сейчас. Сейчас именно на это Жанна никак не желала соглашаться. Поэтому, когда она села перед зеркалом, лицо ее было предостерегающе замкнуто.

Эльвира же, как видно, решила ничего этого не замечать.

— Жанета, почему ты скрываешься от меня? Ведь я вижу.

— Что ты видишь? — тихо спросила Жанна, не глядя на нее.

— Но ты же прекрасно знаешь… Уверяю тебя, мне это тоже недешево стоит… Ты должна мне сказать наконец, что тебя мучит.

Момент был выбран явно неудачный, и Эльвира сама чувствовала это, но остановиться уже не могла.

Жанна, низко опустив голову, натягивала чулки. Она делала это преувеличенно тщательно, чтобы согнать краску, выступившую на лице. «Что меня мучит, или, скорее, что меня больше не мучит? Как я могу сказать тебе об этом, о том, что было в цветнике? Да и как вообще можно говорить об этом, даже и с тобой? Что там тебе недешево стоит, о чем ты говоришь? Если бы ты знала, чего мне стоил он… Нет, не скажу, не могу, помолчи…»

— Жанна, что же ты молчишь? Мы клялись не таить друг от друга ничего… неужели… нет, я не поверю Я хочу только облегчить твою тяжесть, и поэтому я прошу, я требую…

Краска отхлынула от лица Жанны.

«Она требует, вот как! Ты — требуешь? У кого? Я вчера стала женщиной, а ты — девчонка, как была, как же ты смеешь чего-то требовать?»

Королева выпрямилась и посмотрела в лицо своей фрейлине.

— Ты, кажется, забываешься.

Одевание Ее Величества завершилось в полном молчании. Жанна сидела, как сфинкс; Эльвира завязывала на ней банты и застегивала пуговки. Лица девушек были неподвижны.

Эльвира недрогнувшими пальцами заколола последнюю шпильку в прическе королевы и сказала очень ровным голосом:

— Я думаю, нам лучше расстаться.

— Я того же мнения, — ответила королева, — Поезжай в Толет.

— Благодарю. Я уеду сегодня.

— Изволь.

Королева вышла, величавая и уверенная в себе, как и подобает королеве. И она была королевой не только снаружи. В душе ее не было ни единой трещины; она чувствовала себя правой, как и подобает королеве.

Эльвира смотрела ей вслед. Ей было мучительно непонятно, почему, глядя Жанне в спину, она видит не затылок ее, а лицо. Наконец она сообразила, что стоит перед зеркалом и что это ее собственное лицо, а не лицо Жанны. Бессмысленная улыбка исказила ее губы. Она отвернулась от зеркала. Какое-то слово трепетало в ее сознании, как птица в клетке; она закрыла лицо руками, силясь поймать, остановить его. Наконец оно остановилось, оформилось и больно укололо ее. Ссылка. «Ссылка», — прошептала она трясущимися губами и повторила. «Ссылка». Она кинулась в неприбранную постель Жанны и разрыдалась.

Она уехала перед вечером, так больше и не видя Жанны, не простившись с ней; но Жанна о ней и не вспомнила. Королева ужинала с господами, пила вино и звонко смеялась их каламбурам. Она с радостью ждала часа, которого вчера ждала со страхом: часа, когда она снова станет любовницей Давида.

Глава XXII

ПЕСНЬ ПЕСНЕЙ

Motto: Кто любит, тот летит, стремится и радуется. Он свободен, и ничто его не держит.

Фома Кемпийский

Их дни стали сном наяву — томительным, раздражающим сном. Наяву — потому что они не спали, а ходили, сидели, говорили, то есть делали то, что делают все люди, когда не спят; сном — потому, что это была не жизнь, а ожидание жизни, которая начиналась ночью.

Жанна отмыкала дверцу, молча вела своего любовника наверх, прямо в спальню, и там исступленно припадала к нему. Им все еще было не до слов. Только в сердцах у них, и у него, и у нее, бились одни и те же ланьелевские строки:

Тому, кто платит,

Венков не хватит,

Кольца объятий

Не разорвать…

Три ночи продолжался этот сомнамбулизм. Даже расставаясь, они не уговаривались о свидании — это было ясно без слов. Под утро Жанна, вся изломанная, засыпала мертвым сном, и Алеандро, не будя ее, осторожно уходил, запирая дверцу цветника изнутри и перемахивал через десятифутовую стену, как на крыльях.

На четвертую ночь он, как всегда, подошел к дверце, но она была заперта.

Жанна не имела ни сил, ни желания разбираться в своих чувствах. Ей было даже как-то безразлично, знают ли в замке о том, что случилось с ней. В редкие минуты, когда она задумывалась об этом, ей казалось, что она не изменилась и не должна вызвать удивления у придворных.

Она боялась почему-то только вопросов об Эльвире, но ей никто не задавал таких вопросов, да и кто решился бы задать их ей? По-видимому (так считала она), никто не нашел ничего особенного в этом отъезде, хотя прежде Жанна и Эльвира не разлучались. Итак, все было превосходно.

Проснувшись после третьей ночи, она внезапно почувствовала себя плохо. Это сразу вернуло ее на землю. Она ужаснулась мысли, что все уже знают об ее падении, — впервые она применила к себе это слово. Смертельно напуганная, она неподвижно лежала на спине, прислушиваясь к своему телу и механически повторяла только не врачей, только не врачей…

Когда вошли камер-фрейлины, ведавшие ее туалетом, Жанна натянула одеяло до ушей и нашла в себе силы сказать, что ей пришла охота завтракать в постели. Завтрак был подан, но Жанна, не притрагиваясь к нему, лежала все так же неподвижно, в полной прострации.

Через полчаса терзаний она решилась открыться Анхеле де Кастро, просить у нее совета и помощи. Иного выхода не было. Эльвире Жанна не призналась бы ни за что. Как кстати, что ее сейчас нет в замке. Анхела скорее поймет ее — по милости мадемуазель Эмелинды Жанна знала, что Анхела опытна в делах любви.

Поколебавшись немного, Жанна позвонила и резко приказала послать за Анхелой. Стыд, который все эти дни был совершенно ей незнаком, жег ее, как раскаленное железо. То, что в лунном полумраке, наедине с Давидом, было таким прекрасным и упоительным, сейчас, при раздевающем свете солнца, казалось мерзким и животным. Об этом не только надо было молчать — об этом надо было забыть и не думать, но если бы это было можно — забыть и не думать!..

Анхела вошла и сделала положенный реверанс.

— Дверь… запри дверь, — сказала ей Жанна, — подойди ко мне. Ближе, ближе… сядь ко мне на постель. Ну же, не бойся!

Жанна никогда не называла Анхелу на «ты» По голосу и по лицу королевы Анхела почувствовала, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Она присела на краешек постели и смотрела на королеву; Жанна кусала губы и, видимо, не в силах была даже поднять глаза.

Анхела мягко сказала:

— Ваше Величество можете всецело располагать мною.

У нее был очень милый испанский акцент, заметный, когда она волнуется. Жанна сделала движение к ней. Анхела тут же придвинулась; Жанна обхватила ее за шею и горячо зашептала ей в самое ухо, прикрытое колечками волос.

— Я позвала тебя потому, что знаю, что ты — женщина… ты понимаешь? — Анхела чуть вздрогнула. — Нет-нет, речь не о тебе… я не стремилась узнать это, мне нашептала Эмелинда, но сейчас я благодарна ей за это. Речь обо мне… Анхела… я тоже…

На этот раз Анхеле было труднее сдержать свое изумление. Жанна стиснула ее руки и посмотрела ей в глаза. Анхела ничего не знала. Это, разумеется, совершенно не значило, что и никто другой ничего не знал; но это сильно ободрило Жанну.

— Ты должна мне помочь, — сказала Жанна гораздо спокойнее.

Они шептались долго и деловито. Анхела действительно оказалась опытна. Не задавая ни одного лишнего вопроса, она почтительно объяснила королеве все, что требовалось. Затем она своими руками сменила простыни на королевской постели, а те, окровавленные, вынесла под собственными юбками.

Вечером итальянские музыканты дали концерт, на котором присутствовал весь двор. Жанна с наслаждением выкупала душу в потоке музыки, отмыв ее от всех тревог и двусмысленностей. Детские восторги и детские страхи прошли; в этот вечер она ощущала себя зрелой женщиной, счастливой, любимой и любящей. Воспоминания о часах, проведенных в объятиях Давида, не вызывали в ней ни стыда, ни боязни предрассудков. Она поднялась выше всего этого. Она была женщина, она была королева. Она знала, что поступила прекрасно и человечно, пойдя навстречу своему чувству.

Лежа в постели, она с улыбкой шептала стихи Ланьеля. Теперь она воспринимала их по-новому. Сначала это была ее тайная, запретная радость, потом — мучение; сегодня они стали ее победным знаменем.

Мы не поступим вопреки природе,

Лишив тебя твоих девичьих крыл.

Лейтенант Бразе отошел от запертой дверцы, не испытывая ни разочарования, ни тревоги. Первое чувство, промелькнувшее у него, как только он удостоверился в том, что дверца заперта, было облегчение. Трое суток почти без сна и ему стоили немало. Как только упало напряжение, владевшее им перед встречей с любовницей, он сразу ощутил свинцовую усталость. Он вернулся к себе, разделся и лег. «Утомилась, моя бедняжка», — с нежностью подумал он и больше ни о чем подумать не успел — сон свалил его, как пуля.

Днем он старался только не попасть на глаза королеве. Это была единственная забота — все остальные душевные силы уходили на нетерпеливое ожидание ночи Он боялся не за себя, но только за нее: если бы она ненароком выдала свои чувства на людях, то повредила бы этим исключительно себе. Алеандро был рыцарь, пуще всего берегущий честь своей дамы.

Поэтому он никоим образом не пытался узнать, отчего была заперта дверца. Так решила она — значит, ей было это нужно. Вечером он снова нашел ее запертой, но не взволновался. Он и сам не понимал, откуда у него берется это спокойствие.

Вторую ночь он проспал уже не как мертвец и проснулся, как и всегда, рано. Одеваясь к разводу, он вдруг со стеклянной ясностью осознал, что же, собственно, произошло за эти дни и ночи. Все это он как бы носил с собой, внутри, и лишь сейчас ему удалось посмотреть на себя со стороны. И такой могучий восторг, такая сверхчеловеческая гордость преисполнили его, что он вынужден был отводить взгляд, чтобы мушкетеры не заметили странного блеска его глаз.

Он стал Богом, а боги уверены. Его по-прежнему не встревожила дверца, запертая третью и четвертую ночь. На пятый раз он просто не пошел к ней — это было бессмысленно, ведь он не получил знака. Он стал Богом, а боги сильны Силу же надо было куда-то применить Он не стал мучить своих мушкетеров экзерцициями — что общего было между ними? — и в свободное время по старой памяти уходил к крестьянам на сенокос Правда, теперь он старательно переодевался в крестьянскую одежду. Он далеко обгонял самых выносливых, и когда крестьяне запевали песни, знакомые ему с детства, — он пел громче всех в каком-то молитвенном экстазе. Крестьяне спрашивали: «Сударь, откуда у вас столько сил?» — «Откуда? — переспрашивал он, словно удивляясь. — Я люблю!» Он был весел, приветлив и дружелюбен со всеми. Его мушкетеры не переставали удивляться ему. Их удивляло не то, что он марал свои руки черным крестьянским трудом, — эту причуду знали за ним и раньше; их удивляло его радостное, какое-то блаженное восприятие мира, словно он был чуть ли не в раю. Между тем этот замок, вдали от Толета со всеми его прелестями был чем угодно, но не лучшим местом на земле. Мушкетеры отчаянно скучали и просились в отпуск. Грипсолейль, как всегда, разгадывал любые загадки: «Господа, в случае с нашим обожаемым командиром не надо даже мыслить логически — достаточно просто посмотреть глазами… Наш Баярд влюблен в нимфу Атхальского леса, очаровательная девчонка, чуть похуже моей графини Уты…»

Он не считал дней. Если он думал о Жанне, то не с тревогой и досадой, а с любовью и нежностью. Он верил ей. О том, что эти три ночи могут оказаться единственными, у него не возникало и мысли. Это было так же противоестественно, как думать о самоубийстве.

На рассвете десятого или одиннадцатого дня, прогуливаясь по двору замка перед утренним караулом, он увидел Жанну на том самом балкончике над парадным входом. Он тут же выхватил шпагу и сделал ей военное приветствие, хотя в этот ранний час на дворе никого не было. Она улыбнулась ему, кивнула и ушла.

Вечером он подошел к дверце. Она была отперта.

Ночь была темная. Девушка стояла посреди цветника в слабом отблеске света из окна королевской спальни. Он ощупью запер калитку, подошел к ней.

— Это ты? — спросила она шепотом.

— Да, — ответил он так же тихо.

Сегодня она не торопилась кидаться ему на шею. Он видел золотую прядку из-под ночного чепчика, щеку и кончик носа — все остальное было в тени, — но даже в полумраке было заметно, что она смущена. И он был смущен. Сегодня и она, и он были спокойнее, чем тогда, когда им обоим не терпелось, — и потому они были смущены. Ни она, ни он не знали, как им заговорить друг с другом.

Наконец она спросила — все еще шепотом:

— Ты не боялся?

— Нет, нет, — ответил он, — я люблю тебя.

Она медленно, как-то неловко, подняла руки и положила ему на плечи.

— Тогда поцелуй меня…

У обоих было ощущение, будто они целуются в первый раз. Они совсем смутились, и она прошептала:

— Ну, пойдем, пойдем же ко мне, что мы стоим.

Они поднялись по винтовой лесенке наверх, в ее спальню, всю мягкую от света двух свечей, выхватывающих из мрака складки портьер, полога постели и самую постель, бездонную, как пещера, потому что она была застлана черными шелковыми простынями. Это была выдумка французов, великих искусников в делах любви: чтобы на черном фоне эффектнее выделялось обнаженное женское тело.

Лейтенант Бразе был здесь уже третий раз, но рассмотрел все это только теперь. Ощущение мягкости усиливал меховой ковер на полу, приглушавший шаги. Окно, выходящее в лес, было раскрыто ради свежести; противоположное, выходящее во двор замка, — тщательно занавешено. Свечи стояли на столике, посреди бутылок, заморских фруктов и холодных блюд.

Жанна посмотрела на него с робкой улыбкой:

— Давид, я голодна, давай ужинать…

Он сбросил свой черный плащ, накинутый прямо на рубашку, они сели за стол, и он налил вина в хрустальные фужеры. Она не сводила с него глаз, она ждала, что он скажет ей слова, и он сказал, хотя и не без труда:

— Я пью за нашу любовь и за тебя… Жанна. — Он впервые назвал ее вот так, прямо, по имени.

Она вся засветилась, как огонек, — именно этих слов она ждала от него. Они залпом выпили свое вино: это было венгерское, называемое «Липовый лист из Дебреи», — оно и в самом деле имело горьковатый привкус листьев.

Хотя Жанна и сказала, что голодна, она не притронулась ни к рыбе, ни к фазану. Она ела только розовую отенскую черешню, запивая ее мелкими глотками вина. Алеандро нежно смотрел на нее. Юная хорошенькая девушка сосредоточенно ела ягоды, она брала их за хвостики и губами обирала их, и теми же губами роняла косточки в подставленную ладошку, и при каждом ее движении сверкали золотые струйки, спускавшиеся из-под чепчика. Она не была королевой, просто не могла быть ею. Да если бы даже и была — сейчас это не имело ровно никакого значения.

— Иди ко мне, — сказал Алеандро.

Он посадил ее к себе на колени, вместе с ее золотыми струйками из-под чепчика, и с ее черешнями, и губами, розовыми, как черешни. Он стал говорить этой девушке ласковые слова, которых еще не успел сказать ей. Он снял с нее чепчик и распустил ее длинные волосы, и играл ими, а она ела черешни, и кормила его, и наконец они оба оказались лежащими на меховом ковре, и он хотел было отнести ее на постель, но она шепнула ему: «Не надо, тут теплее…» — и им было хорошо, гораздо лучше, чем в те, первые, вулканические ночи.

Потом он отнес ее на постель, упоенную и пресыщеную, и она с блаженным вздохом вытянулась на прохладных шелковых простынях и замерла, как будто заснула. Он, пятясь, чтобы все время видеть ее, отошел к столу и сел в мягкое кресло. Он ненасытно любовался ею. Она, не раскрывая глаз, положила ногу на ногу, пошевелила пальцами, чтобы показать ему, что она не спит, что она знает, что он смотрит на нее. Алеандро вспомнил, как опытные однополчане поучали его на первых порах: «Любить надо во мраке, дорогой друг; смотрите на свою любовницу только до и никогда после; если вы посмотрите на нее после — ваша любовница погибла, вы возненавидите ее». Они были правы, в такие минуты он ощущал странную неприязнь к Аманде, и не то что смотреть — старался не касаться ее. Но то была Аманда, которую он не любил, ведь он платил ей деньгами. А сейчас он смотрел на беленькую девушку с золотыми волосами и не мог оторвать глаз. Он не хотел ее сейчас, но он ее любил. Она называла его Давидом — он не спрашивал почему. Но пусть. Если он был ее Давид, она была его Мелхола[58].

Черные простыни были к месту. Беленькая девушка лежала на них, как редкостная драгоценность. Он произнес, почти пропел:

— Ты прекрасна, возлюбленная моя, вся прекрасна ты, и нет пятна на тебе…

И Жанна отозвалась ему в тон:

— Освежите меня яблоками, прохладите меня вином, ибо я изнемогаю от любви…[59]

Алеандро поднял столик вместе со свечками и бутылками и перенес его к изголовью постели. Жанна раскрыла глаза, приподнялась и приняла от него фужер.

— Ты любишь меня? — спросила она.

— Да, — сказал он, припадая к ее ногам и покрывая их поцелуями. Она стала поджимать ноги и отталкивать его:

— Пощади меня, Давид, дай мне отдохнуть… Скажи мне лучше — за что ты меня любишь?

Королева? Какая королева? Перед ним была беленькая девушка с золотыми волосами и совершенно нагая.

Он ласково провел рукой по ее телу и сказал, не задумываясь:

— За то, что ты — это ты.

Она несколько времени смотрела ему в глаза своими широко распахнутыми голубыми глазами, потом кивнула:

— Ты, конечно, прав. Я люблю тебя за то же самое. Ты помнишь площадь Мрайян? Я ведь тогда упала нарочно…

— Да, — сказал он, — я знаю… Это было нашим вторым объяснением в любви…

— А первое?..

— Прошлым летом, в поле…

— Да, август, месяц по знаком Девы… Обними меня…

…Замковые часы прозвонили половину первого, когда она задала ему следующий вопрос:

— Скажи мне, Давид, есть у тебя друзья?

— Друзья?.. — Он запнулся. — У меня их множество…

Жанна улыбнулась:

— А кому из них ты мог бы рассказать об… этом?

Он растерянно посмотрел на нее, допил свое вино.

— Мне кажется, никому… Да и зачем? Ведь это — только наше с тобой, и больше ничье…

При этих словах девушка вздрогнула, как от удара. Он увидел, как она пошарила вокруг себя, потащила простыню и прикрылась до самого подбородка. Он с тревогой следил за ее действиями. Она выставила из-под черной ткани белый локоть и, опершись на него, выговорила:

— А у меня такой человек… был.

Он тоже вздрогнул. Он сразу понял, о ком она говорит. Это она полагала, что никто не придает отъезду в Толет Эльвиры де Коссе: все в замке только об этом и говорили — шепотом, разумеется. Ему вдруг тоже захотелось чем-нибудь прикрыться, но вся его одежда была раскидана по комнате. Он отсел от нее и завернулся в полог постели. Жанна молчала, словно ждала, пока он сделает это.

Затем она заговорила, не глядя на него:

— Эльвира была для меня все. Когда я полюбила, когда я призналась себе, что люблю тебя, — уже тогда я почувствовала, что ее общество менее желанно мне, чем бывало всегда… Я не могла сказать ей об этом, и даже если бы хотела — я не могла бы… Она стала просто тяготить меня, я перестала ее выносить… а она еще донимала меня расспросами — что со мной да почему… Это было несносно… И после нашей первой ночи я… ее… я ее прогнала, я отослала ее от себя… Я ей сказала что-то такое… не помню что и не хотела бы вспоминать… Она была тогда особенно назойлива, она кого угодно могла бы вывести из себя… Ах, зачем оправдываться! — Жанна стукнула кулаком по подушке и зарылась в нее лицом. — Эльвира не подозревала, что это от любви… но она же видела, что я словно чумная, не ем, не сплю, не разговариваю… она хотела мне помочь, но она не знала, чем помочь… И ничем она не могла бы помочь… я должна была сама… и вот теперь, когда я сделала это, я оттолкнула ее от себя…

Жанна замолчала. Кажется, она плакала.

— Выходит, что я виновен в этом, — сказал он, не подумав.

— Вот уж глупо сказал. — Жанна подняла на него сухие глаза, взгляд ее был строг и печален. Он смутился, даже закрыл лицо руками. Зазвонили часы на башне.

— Сколько это, я не поняла? — спросила она.

— Три четверти первого, — ответил он машинально.

— Я хочу выйти в лес. Не смотри на меня, я должна одеться.

Одевались долго, мучительно и неловко, стараясь не видеть и все время видя друг друга. Жанна неумело свернула волосы узлом на затылке и пыталась их сколоть; у нее ничего не получилось, и она, сердито тряхнув головой, оставила их распущенными. Не взяв свечи, она шагнула в темноту винтовой лестницы, и он последовал за ней. Ощупью выбрались они наружу.

Облаков не было, но ущербная половинка луны давала мало света. Ветерок шептался с листьями деревьев. Ночной сумрак съел все краски; только река поблескивала тусклым серебром. Жанна уверенно шла по тропинке среди высокой травы; Алеандро следовал за ней, как привязанный.

Тем же уверенным, неторопливым шагом Жанна перешла речку по хрупкому мосточку без перил и вошла в лес. Дорога была ей хорошо знакома, она могла бы идти и с закрытыми глазами. Она остановилась только, выйдя на большой камень на берегу реки. Алеандро понял, что она привела его на священное место, в храм девической дружбы. Он не смел ступить на этот камень. Жанна стояла, глядя на воду, и долго молчала.

Наконец она сказала не оборачиваясь:

— Мне холодно.

Он тут же снял плащ и набросил ей на плечи, но она недовольно повторила:

— Мне холодно. — И тогда он ступил на камень и обнял ее сзади. Она прижалась к нему спиной, она хотела, чтобы он утешил ее.

— Любовь моя, — заговорил он ей в затылок, — давай рассудим твое сердце светлым Разумом. Итак, ты полагаешь, что в сердце твоем может быть только один человек…

— Ничего я не полагаю, — всхлипнула она.

— Не перебивайте профессора, — сказал он, прижимая ее к себе, — извольте выслушать нашу гипотезу. Итак, ты полагаешь, что поскольку сердце твое занято мною, то никому другому… скажем, синьоре де Коссе, там уже нет места. Но это не так, ибо, если бы это было так, ты сегодня просто не вспомнила бы о ней. Но ты помнишь о ней, и это значит, что синьора де Коссе продолжает пребывать в твоем сердце. Ваш разрыв — это всего лишь глупая ссора, это камень, упавший на вашу дружбу, ранивший ее, но отнюдь не убивший. Надо убрать этот камень, и все пройдет. Вот и все.

— Как у тебя все просто…

— Где находится синьора де Косее?.. В Толете? Ну хочешь, я завтра свезу ей письмо? — Она помотала головой. — Ну не я, другой — это не важно. Слушай меня. Позови синьору де Косее завтра же, расскажи ей все, и неужели она тебя не поймет и не простит?

— Поймет, простит… Откуда я знаю?

— Синьора де Косее прекрасна и добра, — убежденно сказал он, — и она любит тебя. Позови ее. Ты сделаешь это?

— Сделаю, — глухо выговорила она.

Теперь она повернулась к нему, уткнулась лицом ему в грудь и тихонько заплакала. Он ласково гладил ее по голове:

— Не плачь… Все уже прошло… Ведь ты приняла решение, а древние учат нас, что принять решение — значит сделать лучшую половину дела… Перестань плакать, мое золотое солнышко… Завтра все будет хорошо.

— Вот видишь… — пробормотала она сквозь слезы, — Эльвиру я обидела и тебя обижаю своими… — Она не нашла слова. — Не понимаю, как можно меня любить…

Тогда он подхватил ее на руки:

— Да, ты права! Как можно любить такую скверную девчонку! Ее немедля надо бросить в речку на съеденье ракам! — Он сделал вид, что хочет бросить ее в воду; Жанна невольно взвизгнула, вцепившись в его плечи, и он увидел блеснувшую на ее лице улыбку.

— Я больше не буду… — сказала она.

— Было сказано, — произнес он тоном церковной крысы, — что принятое решение сваливает с души некий камень. Ты приняла решение; свалился ли камень с души твоей, женщина?

— Нет, пресвятой отец… — лукаво ответила она.

— Ну так мы сейчас его стряхнем!..

— Ой, не надо! Ой, упадешь, тут глубоко…

— Ах, упрямая девчонка! — Он не спускал ее с рук. — Ну хорошо же, я найду средство позолотить твой камень, и ты еще будешь любоваться им, как игрушкой!

Жанна улыбалась уже совершенно счастливо:

— Тебе не тяжело меня держать?

— Да разве ты весишь хоть сколько-нибудь больше твоего камня?

— Вот славно!.. Неси меня прямо по этой дорожке, до самой поляны, и начинай золотить мой камень, я хочу посмотреть, как у тебя это получится…

Только что она плакала, а теперь смеялась, и это сделал он. Алеандро был горд этой своей победой больше, чем той, первой, в цветнике.

— Я расскажу тебе, — начал он, — о моих друзьях, и рассказ мой будет называться: «Общество пантагрюэлистов или извлекателей Квинтэссенции».

Жанна закрыла глаза, приготовившись слушать. Серые тени листьев скользили по ее лицу. Алеандро нес ее на руках по дорожке, закиданной бледными пятнами ущербного лунного света.

— В книжной лавке Адама Келекела, которая помещается сразу за площадью Мрайян, пройдя по арку… — он увидел широкий пень, сел на него и примостил Жанну у себя на коленях… — итак, в этой лавке уже неоднократно встречались несколько человек. Они любили беседовать между собой, обнаружив много общего в своих интересах и привязанностях. И вот однажды, когда все они были налицо, один из них, листая какую-то книгу, вычитал из нее древнее изречение: Vitta magna est[60]. «Это очень верно, — сказал другой, — только надо уметь выбирать». — «Что же именно выбирать?» — спросил его третий. — «Да все: чтение, собеседников…» — «Не забудьте о пище, — вмешался четвертый. — Добрый стол стоит доброй беседы, совершенный человек должен уметь насладиться всем, что дает ему жизнь». И все согласились с ним. Тогда тот, кто прочел изречение, сказал всем остальным: «Господа, что же мешает нам соединить наши стремления к прекрасному? Давайте последуем примеру, преподанному нам мэтром Алькофрибасом Назье[61]! Я скромно полагаю, что все вместе мы сможем полнее извлечь квинтэссенцию жизни!»

Жанна улыбнулась:

— Я угадываю продолжение, не посетуй на меня… Вы положили книгу мэтра Назье на аналой и клялись на ней, как на Библии…

— Откуда ты знаешь?!

— Это моя тайна… Но скажи мне, как звали того, кто прочел изречение? Так же, как тебя?

— Нет, сивилла, здесь ты не угадала. Его имя граф ди Лафен, вассал Маренского дома, у него замок в тридцати милях к юго-востоку от замка Л'Ориналь…

— Вот как! — Жанна от удивления вскочила на ноги. — А я совершенно не знаю его…

— Между тем он представлялся Ее Величеству во время коронационных торжеств и говорил нам, что удостоился милостивых слов… Ваше Величество, не угодно ли вам снова сесть на ваш трон? Граф ди Лафен ведет частную жизнь, он не ищет милостей двора… Ваше Величество, у вас в Виргинии много графов, не можете же вы помнить их всех…

Жанна снова села на колени Алеандро. Она механически кивала его словам, а сама, прикусив губу, старалась вспомнить.

— Нет… не помню, — сказала она наконец. — Ну, а кто еще входит в ваше братство?

— Благородные гвардейцы, по одному от каждого цвета, словно на подбор: кавалер ди Сивлас из синих колетов, Франк Делагарди из красных и Арнор ди Хиглом из белых. Это как раз он превозносил вкусовые ощущения, говоря, что искусство кулинарии есть такое же искусство муз, как поэзия, музыка и красноречие. Мы торжественно избрали его Великим Кулинаром нашего общества и не без основания восхваляем каждый раз его искусство на наших собраниях. Кавалер ди Сивлас носит звание Великого хранителя тоги: подобно тому как Хиглом возводит в художники повара, Сивлас настаивает, чтобы и портной был к ним причислен… Кроме того, у нас есть трое студентов: Атабас из Кельха, Веррене из Кайфолии… Веррене — сын мельника, крестьянин…

— Хорошо, — тихо сказала Жанна, глядя ему в глаза. — Ну, что же ты замолчал? Кто же третий?

— Третий? Ах да, третий — македонец, маркиз Магальхао, ученик Рыцарской коллегии…

— А еще кто?

— Все, больше никого…

— А ты?

— А, ну и я, конечно. — Он ласково улыбнулся и поцеловал ее в висок. — Местом наших собраний служит квартира кавалера Сивласа… а летом мы собираемся в замке графа ди Лафена, нашего председателя. Он не имеет собственного дома в Толете… Но ты не слушаешь меня, золотая рыбка.

— Напротив, слушаю очень внимательно. Я думаю о том, узнает ли меня граф ди Лафен, если я оденусь в мужское платье…

— Что ты задумала?

— Славную проделку, будь уверен! Когда у вас будет летнее собрание?

— Десятого июля, я недавно получил письмо от графа.

— Сегодня восемнадцатое… нет, уже девятнадцатое. Все равно, время еще есть! Ура, ура, ура!

Жанна вскочила, схватила его за руку и увлекла за собой по дорожке. Выбежав на поляну, всю седую от росы и лунного света, она, запыхавшись, стала объяснять:

— Мы явимся на ваше собрание под видом путешественников-иностранцев. Если я буду говорить только по-французски, пусть кто-нибудь попробует заподозрить во мне королеву Виргинии! А ты представишь меня как своего задушевного друга и скажешь, что мы так друг друга любим, что даже спим в одной постели… и ты не покривишь ни в едином слове! Что, славно придумано?

— Славно, — улыбнулся он. — Но ты сказала: «Мы приедем». Кто же эти «мы»?

— Эльвира, конечно. Она за мной и в огонь и в воду… Решение принято, не гляди на меня так!.. Эльвиру выдадим за испанку… то есть за испанца, она черная и притом хорошо говорит по-испански. Вторым испанцем будет настоящая испанка — Анхела де Кастро, я люблю ее. К тому же мне известно, что она с вашим кавалером ди Сивласом такие же близкие друзья, как и мы с тобой… — Жанна смущенно улыбнулась. — Кстати, что говорится в вашем уставе о женщинах?

— Сказано, — произнес он как профессор, — что женщина не есть по преимуществу сосуд наслаждений плотских, как полагает грубая чернь всех сословий, но друг и сотрудник мужчины, равный ему всем, только не полом…

— Отлично, доктор, — сказала Жанна.

— Pro secundo, — продолжал он, — цель наших собраний есть наслаждение, обнимающее многих, любовное же наслаждение, отнюдь нами не отвергаемое, как вы видите сами, есть дело двоих. Ergo, каждый из нас волен в своей любви сам, и если на наших собраниях бывают дамы, то они беседуют наравне с нами о тех предметах, какие нам интересны, разделяют наши трапезы или даже музицируют с нами, если придет охота. Но в постоянных членах нашего общества женщин пока еще нет.

«Как и в членах нашего нет мужчин», — прошептала Жанна про себя.

Из-за реки донесся слабый перезвон часов.

— Сколько? — Жанна прислушалась. — Половина третьего? Пойдем ко мне, Давид. Мне что-то холодно, я промочила ноги по росе. Ты хочешь?.. Пойдем, а то завтра нам будет не до любви…

Первое, что она сделала назавтра — не поев и даже не умывшись, — послала в Толет курьера с письмом: «Приезжай к ночи. Я буду просить у тебя прощения, хотя и не знаю, достойна ли его. Приезжай, я жду тебя. Жанна».

Этот первый ее поступок дал тон душевному настрою на целый день. Решение, принятое вчера, не поколебалось в ней. После завтрака Жанна вызвала к себе Вильбуа и Лианкара, потребовала их отчета и занималась с ними до обеда. Она подписала несколько указов, тщательно входя в суть каждого из них. Обедали она втроем. Жанна все время вела себя как холодная и рассудительная королева.

Не то чтобы она боялась встречи с Эльвирой. Жанна не находила в себе никакого страха, как ни старалась. Она очень ясно ощущала себя женщиной, величавой и мудрой, и со своей женской высоты она видела, что детская ссора с Эльвирой была пустяковая ссора, о которой не стоило много говорить. У нее уже были готовы все слова, которые она скажет Эльвире, она знала, как ей вести себя при встрече. Неясно было только одно — как будет вести себя Эльвира.

Когда стемнело, Жанна ушла в спальню, где, как и вчера, стоял столик с холодным ужином — только черные простыни были убраны, — села перед свечками и принялась ждать.

Около десяти часов подъехала карета. В замке было тихо, так что Жанна отлично слышала, как подняли решетку ворот, карета прогремела по мосту, вкатилась во двор и остановилась перед парадным входом. Ей послышался даже голос Эльвиры, и она захотела выглянуть в окно, чтобы увидеть ее выходящей из кареты при свете факелов, — но тело внезапно не послушалось ее, и она осталась на месте. Тогда только она поняла, что боится встречи с Эльвирой.

Послышались быстрые шаги. Жанна укусила себя за палец. Голос Эльвиры через две комнаты: «Ее Величество у себя?» — «Да, синьора де Коссе». — «Хорошо, идите, вы свободны».

Дорожные башмачки стучат совсем рядом. Через секунду раскрывается дверь, появляется Эльвира, в темном плаще с полуоткинутым капюшоном.

Она запирает за собой дверь, оборачивается к Жанне и стоит неподвижно. Лицо ее бледно, но спокойно, черные газельи глаза мерцают бесстрастно.

Жанна смотрит на нее, медленно поднимается и делает несколько шагов. Она понимает, что должна начать сама. Эльвира не скажет ни слова — она ведь не напрашивалась, ее позвали.

Но голоса нет. Под взглядом подруги Жанна потеряла всю свою женскую величавость и ясность, все приготовленные слова вылетели у нее из головы. Несколько мгновений две девушки — черненькая в темном и беленькая в светлом — молча стоят друг против друга.

— Спасибо, что приехала, — хриплым шепотом говорит Жанна.

Эльвира все еще молчит, и внезапно Жанне начинает казаться, что та видит все, что происходило здесь прошлой ночью, видит всю ее мерзость и глубоко презирает ее. Жанна сама как бы взглянула со стороны на себя вчерашнюю — голую, в объятиях мужчины, на медвежьем ковре… Она поднесла руку к лицу и крепко сжала себе глаза.

Так прошла долгая минута. Эльвира не шевелилась, не дышала. Наконец Жанна отняла руку и взглянула в глаза подруге.

— Эльвира, — начала она тихо и даже несколько надменно, — давеча ты желала знать мою тайну, то, что меня мучит… что меня мучило, ибо эти мучения позади. Я раскрою тебе эту тайну, потому что должна, меня обязывает наша дружба. Она не изменилась для меня, эта дружба, несмотря ни на что.

Жанна говорила размеренно и ровно, словно произносила тронную речь, но от фразы к фразе задыхалась все сильнее. Эльвира стояла, как статуя; кажется, и ей трудно сохранять спокойствие.

— Мы были равны во всем, — продолжала Жанна. — Я говорю: были, потому что больше мы не равны. Я… стала… женщиной…

Перекрученная струна лопнула. Жанна кинулась к ногам Эльвиры, прижалась к ее плащу и зарыдала. Эльвира опустила руку на ее голову и тут только заметила, что еще не сняла перчаток. Она быстро стащила их и бросила на пол.

— Сядем, — прошептала она.

Но Жанна уже не в силах была ни пошевелиться, ни тем более поднять глаз на подругу. Она закаменела, обняв колени Эльвиры и спрятав в них лицо. Тогда Эльвира осторожно опустилась на пол тут же у дверей. Жанна не оторвала лица от ее плаща.

— Я пала, презирай меня, как хочешь, — заговорила она, — я позвала тебя, чтобы просить прощения за то утро… только за то утро… за все остальное я не вправе… Называй меня девкой, распутницей, чем угодно… но я люблю его… все равно люблю… Я пошла ради него на все… я еще пойду… Лучше него нет человека на земле… Ты видишь… я не могла раскрыть тебе этой тайны… я не могла принять твоей помощи… я должна была сама… потому что это мое… Вот мы победили… мы были горды нашей победой… С ним было все легко и ясно… а теперь… я не знаю…

Она говорила долго и несвязно, боясь остановиться; ей казалось, что она еще не нашла нужных, правильных слов. Между тем Эльвира поняла все с полуслова. Ей сразу вспомнились страшные дни и ночи марта, когда Жанна металась в бреду, то призывая, то проклиная Алеандро. Те неясные чувства, с которыми она ехала сюда, исчезли, уступив место жгучему состраданию. Она безуспешно пыталась проглотить клубок у горла и дрожащими пальцами гладила Жанну по голове.

— Жанна, сердечко мое, — прошептала она, когда в речи Жанны прорвалась пауза.

От ее голоса Жанна вздрогнула. Помолчав, она глухо выговорила ей в колени:

— Его зовут лейтенант Бразе.

Эльвира почувствовала, как напряглась Жанна, ожидая ответа. Но ей самой было трудно справиться с волнением.

— Жанна, сестричка моя, — заговорила она срывающимся голосом, — я все понимаю… Я прощаю тебя, я благословляю тебя, ты поступила самым лучшим, самым возвышенным образом… Я уважаю твою силу… слава Богу, что ты не наступила на горло своей любви… Мне понятны все твои мучения… ты не могла иначе… И не ты, а я должна просить у тебя прощения… я была слишком резка с тобой… но я не знала, я не подозревала истины…

Теперь они плакали обе, от счастья и от полноты чувств. Жанна внезапно принялась целовать руки Эльвиры, и та была настолько растеряна, что не отнимала их. Они поднялись над настоящим моментом и переживали всю свою дружбу, весь бесконечный ряд дней, когда все кругом было тускло и холодно, и только имена друг друга звучали для них музыкой, когда им не к кому больше было прислониться среди чужих людей; они переживали свои детские игры и девические клятвы, и они чувствовали, что их драгоценная дружба не порвалась, но стала еще крепче, потому что слишком много значила для них обеих.

Это был один из тех редких и возвышенных моментов, когда мысли и чувства переливаются из сердца в сердце без слов, без взглядов, от одного прикосновения. Жанна, хотя и понимала, что Эльвира простила ее и любит по-прежнему, все же чувствовала себя виноватой перед ней — за то, что обрела счастье, которым она, при всем желании, не может поделиться с Эльвирой. И Эльвире были ясны все чувства Жанны. Если бы Жанна хоть чуточку гордилась перед ней своим счастьем, Эльвира вряд ли смогла бы вполне искренне простить ее; но Жанна скорее стыдилась своего счастья, и это вызывало у Эльвиры какое-то очень сложное и неясное чувство. Отчетливее всего было ощущение, что, хотя Жанна и стала женщиной — она сейчас мудрее и старше Жанны.

— Ну же, — сказала она, — Жанета, голубчик, я простила тебя.

Жанна прекрасно поняла, о каком прощении идет речь, и только вздохнула, показывая, что этого простить нельзя.

— Видимо, я не в силах, — сказала Эльвира. — Пусть же на помощь мне придут стихи. Ты помнишь этот английский сонет?

И она, запинаясь, так как английское произношение было для нее непривычным, проговорила:

No more grieved at that which thou hast done:

Roses have thorns, and silver fountains mud.

Clouds and eslipses stain booth moon and sun.

And…[62]

На этой строчке она осеклась. Жанна впервые за все время подняла голову. Смешинки сверкнули в ее заплаканных глазах:

— А дальше? Ты забыла или думаешь, я не знаю? And loathsome canker lives in sweetest bud[63], — выговорила она довольно бегло, — ты боялась обидеть меня этим сравнением? Напрасно, душа моя. Нет такого презрения, которого мы бы не заслуживали, — так сказал Мишель Монтень.

Эльвира, вытащив платок, ласково вытирала ей слезы.

— А вторую строфу ты помнишь? — спросила Жанна. — Она против тебя, если только переставить обращения… Вот, послушай.

И она прочла, чеканя, как монеты, короткие английские слова:

All men take foults, and even You — in this.

Authorising my trespass with compare…[64]

— Сдаюсь! — со смехом закричала Эльвира. — Мне думается, что этот сонет написан специально для нас с тобой… Но послушай, как хочешь, а я отсидела все ноги… Занемели, ой, встать не могу…

Она принялась растирать себе щиколотки. Жанна порывалась прижаться к ним губами, но Эльвира решительно воспротивилась этому.

— Жанета, душенька, ну будет, а то я рассержусь… Успокойся, все прошло, все… Все хорошо…

— Ты не уйдешь от меня сегодня?

— Конечно, нет, беленькая моя, куда же я уйду от тебя…

Они поужинали с большим аппетитом. Жанна немного оживилась, излагая Эльвире план предполагаемой славной прогулки. Когда они улеглись на королевской постели, погасив свечи, Жанна вдруг спросила тоненьким голосом:

— Эльвира… ты не ревнуешь меня… к Анхеле?

«Еще и за это», — улыбнулась Эльвира в темноту.

— Нет; как перед Богом, существование коего сомнительно…

— Не надо, пожалуйста, — попросила Жанна совершенно серьезно. — Она славная девушка и преданный друг, но все же я для нее всегда останусь «Вашим Величеством»… «Жанна» я только для тебя… и для Давида, — с запинкой добавила она.

Эльвира взяла руку Жанны и приложила к своей щеке. Жанна пошевелила пальцами, потом затихла, и Эльвира услышала ее ровное, сонное дыхание.

«Милая, милая моя королева, — нежно подумала она, — ты стала женщиной, но не изменилась, и, клянусь небом, сейчас я мудрее тебя. Но я люблю тебя, спи спокойно».

Глава XXIII

ПАНТАГРЮЭЛИСТЫ

Motto: Тогда аббат всего только постучал в окно и сказал: adfer, т. е. принеси, — после чего вскоре в окно подано было блюдо со щукой и к тому еще бутылка вина.

Августин Лерхеймер

Веселым и ярким утром у кабачка на перекрестке Отенской и Толетской дорог остановились шестеро всадников. Они велели хозяину вынести стол прямо на двор, под липу, и расселись под ним. Это были члены общества извлекателей Квинтэссенции и трое иностранных юношей, которых сочлен общества лейтенант Бразе представил председателю, графу де Лафену, и Великому Кулинару, Арнору ди Хиглому, дворянину из Каршандара.

Хозяин подал им белого вина, ветчины и свежего масла. На воздухе вино и бутерброды были восхитительно вкусны. Да и сам предмет беседы повышал аппетит — пантагрюэлисты вместе со своими гостями обсуждали угощение, которое украсит предстоящее собрание друзей Разума.

Беседа велась по-французски. Этого требовало присутствие иностранцев, не понимавших языка Виргинии. Поскольку духовный патрон общества, мэтр Алькофрибас Назье, был родом из Турени и сочинения его были написаны по-французски, пантагрюэлисты все довольно хорошо владели этим языком. Они даже собирались, чтя память мэтра Назье, устроить собрание, на котором каждое слово было говорено по-французски, и вот им представился такой случай.

Иностранные юноши, или, скорее, иностранные мальчики, с нежными лицами, еще не знавшими бритвы, были аристократами. Сев за стол, они не сняли ни шляп, ни перчаток, и пантагрюэлисты были вынуждены позвать служанку, чтобы она делала господам иностранцам бутерброды. Один из них был француз, виконт Антуан де Рошфор, прелестный голубоглазый мальчик с золотыми локонами до плеч; на нем был серый шелковый костюм, темно-вишневый плащ с богатой вышивкой и берет под цвет плаща. Двое других были испанцы, облаченные, как им подобает, в черный бархат без всяких украшений, но оба они — и дон Алонсо де Кастро-и-Ортега, и дон Родриго де Эспиноса-и-Монкада — носили золотые цепи, и у каждого на правой стороне груди алел вышитый шелками крест ордена Сант-Яго. Оба испанца были стрижены коротко, с подбритыми, совсем еще детскими, шеями.

Лейтенант Бразе ревниво следил, как его собратья воспримут эти новые лица. Граф ди Лафен был человек светский и перед незнакомыми людьми не снимал маски отменной учтивости. Другое дело — Великий Кулинар. Арнор ди Хиглом был по-солдатски прям, даже излишне прям, и никогда не прятал своих чувств.

На первый взгляд иностранцы показались ему пресыщенными вельможными молокососами, которые от скуки приехали посмотреть на него как на некое чудо — как же, дворянин, и вдруг повар! Поэтому он сразу же начал задираться и говорить резкости, чем немало шокировал своих собратьев. Юноши поначалу растерялись, но очень скоро оправились и принялись отвечать ему находчивыми и остроумными шутками. Через несколько реплик Хиглом увидел, что эти аристократики, хотя и увешанные титулами, — в общем неплохие и неглупые ребята, которые вовсе не кичатся своей голубой кровью. Он смягчился; к тому же и вино оказало свое благотворное действие. Беседа сделалась миролюбивой, потом дружеской. Центром ее был, конечно, Великий Кулинар:

— Баранья нога, нашпигованная чесноком, а 1а paysan[65]…

— Ооо!

— Сейчас вся сила в ранних овощах, которых нет в городе…

— А чем располагаете вы, наш любезный хозяин?

— Всеми дарами земли… конечно, по времени года…

— Воистину, это сказано без ложной скромности. Во всяком случае, господа, зеленый горошек у нас будет. Это царское блюдо! Его варят в стручьях, при очень небольшом — вот так — количестве уксуса. Когда он сварен, к делу приобщается… уф, так по-французски выражаются одни пушистые коты… но черт с ними… приобщается растопленное масло, и некоторое время все это держится под паром, для всепроникновения… при самой подаче на стол — сыплем туда мелко нарубленный стебель молодой петрушки…

— Ааа!

— А салат, вы забыли салат!..

— Салат a la Gargantua, с уксусом, солью и оливковым маслом! Это же классика!

— Салат под майонским соусом!..

— Господа, я ничего не забыл. Но вы же знаете, что на палитре мессира Гастера красный цвет — это мясо. Это главный тон, а вся нежная зелень существует лишь затем, чтобы ярче оттенить его. Прекрасную картину дает только сочетание тех и других тонов. Пожирать одно мясо, подобно северным дикарям, или глотать одни травки, подобно ханжам и постникам всех стран света, мы не станем. Мы ищем в жизни Прекрасное, а оно есть полнота!

— Браво! Браво!

— А какого же цвета вино, месье?

— Вино? Хм… Вино никакого цвета, виконт, вино — это уже не цвет, а свет, это высший смысл!..

Граф ди Лафен шепнул лейтенанту Бразе:

— Вы слышите? Ваши друзья ему наверняка понравились…

— Рыба, — продолжал Великий Кулинар. — Она не менее приятна, чем мясо, хотя и менее важна, ибо это пища опять-таки ханжей и постников. Поэтому наш любезный председатель, питая к ним глубокое отвращение, рыбы не ест вовсе…

— Да, но я даю ее есть другим, — со смехом сказал граф ди Лафен. — У меня в речке водится, как говорят, отличная форель…

— Ах, форель! Форель из Гуадьяны! — застонал дон Алонсо. — Она красива, как женщина…

— Синьор, я понимаю ваши восторги, — сказал Хиглом. — Форель вы будете иметь — отварную или жареную…

— Отварную, отварную! — закричали иностранцы в один голос. — Как же можно ее жарить!..

— Хм, господа, я вижу, вы знатоки в науке мессира Гастера, — сказал Хиглом, — поэтому за долг почту несколько раздвинуть ваши познания…

— Пожалуйста, мы будем весьма признательны…

— Лучшая форель на нашей земле — фригийская северная форель. Так считаю не я один. Испанскую форель я знаю: она серебристая, с голубоватым отливом и мелкими розовыми пятнышками…

— De veras[66], — по-испански сказал дон Алонсо.

— Я это знаю, потому что здешняя такая же. А северная форель крупнее, и цвет у нее нежно-сиреневый, с крупными и частыми белыми пятнами. Мясо белое, с легкой желтизной, наподобие слоновой кости…

— Это, должно быть, великолепно…

— Да, это стоит попробовать, но для этого надо перевалить горы Топаза… или съездить на остров Ре…

— Не будем пытаться сделать это сейчас, — вмешался граф ди Лафен. — Северная форель нам недоступна, но здешняя, из моей реки, к вашим услугам… Я сейчас же пошлю приказ…

Граф крикнул своего стремянного и отдал ему распоряжение, после чего стремянный немедля ускакал.

— К сожалению, нам недоступно многое, — сказал мэтр Хиглом, отхлебнув вина. — Синьоры, видимо, слышали об американских земляных яблоках?

— Да, — сказали испанцы, — но они не понравились нам.

— Вероятно, они были плохо приготовлены, — возразил мэтр Хиглом не без самодовольства. — Как-то раз они попали мне в руки… Мои друзья пантагрюэлисты могут подтвердить, что лучшей приправы к бараньей ноге сама Природа не выдумает…

— Земляные яблоки у нас мало известны, — сказал дон Алонсо, — зато другая новинка из Вест-Индии — напиток из денер кофе, сейчас очень входит в моду. Собственно, кофейные зерна были нам известны давно, от мавров, которые привозили их через Египет из Ост-Индии. Они были очень дороги, но с тех пор, как их стали ввозить из Нового Света, цена их упала, и многие позволяют себе лакомиться этим напитком. Его пьют горячим или холодным, на десерт, с вареньем и сладкими винами…

— Мне случалось пробовать этот напиток, — сказал граф ди Лафен. — Это было во время коронационных торжеств. У нас эти зерна — почти никем не виданная редкость.

— Увы, господа, я не колдун, — вздохнул Великий Кулинар. — Я кое-что могу, но я могу не все. Американские плоды от нас еще дальше, чем северная форель…

Пока шла вся эта достойная восхищения беседа, француз, месье Антуан де Рошфор, помалкивал, грызя кружево своего воротника. Он казался погруженным в посторонние размышления, но при упоминании о земляных яблоках бросил терзать воротник и переглянулся с доном Родриго.

— Господа, — сказал он, выждав паузу, — все мы здесь друзья Разума, но, я полагаю, вы согласитесь со мной: есть вещи, Разумом постигаемые, и наряду с ними есть вещи, которые следует принимать на веру…

Пантагрюэлисты посмотрели на француза.

— В философский камень я не верю, — продолжал он, — но небольшие, частные чудеса возможны; это нехитрые штуки, которые даже я могу сотворять.

Все улыбнулись, полагая, что это, разумеется, шутка.

— Что вы скажете, господа, если у меня в кармане есть Spiritus familiaris[67], способный выполнять скромные желания?

— Его можно посмотреть, месье? — в лоб спросил Хиглом.

— К сожалению, нет; он не любит этого, — улыбнулся месье Антуан. — Из книг нам известно, что доктору Фаусту служил дух Мефостофиль, который носил его по воздуху и доставал ему спелый виноград среди зимы. Власть моего духа много слабее, но плоды Америки он в силах предоставить нам…

Граф ди Лафен был озадачен, мэтра Хиглома охватило раздражение. Магов, чародеев и отводителей глаз он жаловал еще менее, чем аристократов.

— Мои друзья испанцы могли бы подтвердить, что мой дух способен на кое-какие чудеса, — сказал француз, — но вы вправе им не поверить, поскольку видите их, как и меня, впервые. Но вот здесь находится господин де Бразе, несомненно хорошо вам известный, который также может подтвердить мои слова.

— В самом деле? — любезно спросил граф ди Лафен.

— Да, — совершенно серьезно сказал лейтенант Бразе. — За то время, что я знаю месье де Рошфора, он являл мне некоторые чудеса.

— Именно? — поинтересовался Хиглом, не скрывая иронии.

— О чудесах не принято болтать, — отрезал лейтенант. — Это ваше право — верить или не верить моему слову.

Хиглом демонстративно отодвинулся ото всех, сунул руки в карманы и, глядя в пустоту, засвистал гвардейский марш.

Месье Антуан, нимало этим не смутившись, достал записную книжку, написал несколько строчек и спрятал записку себе в перчатку.

— Господин де Бразе, — спросил он, — не окажете ли вы мне дружескую услугу?

— Со всей готовностью, виконт, — сказал тот.

— Мерси… Видите ли, господа, я мог бы сотворить чудо либо сам, либо через своих друзей испанцев, но предпочитаю сделать орудием моей воли господина де Бразе, дабы вы были убеждены, что обмана здесь нет. Согласны ли вы?

— Мы согласны, — сказал граф ди Лафен. Хиглом только фыркнул.

— Итак, господин Бразе отъедет в чистое поле и доставит сюда желаемые плоды…

— До Америки неблизко, — проворчал Хиглом, — не пришлось бы слишком долго ждать.

— Меня восхищает ваша твердость, — сказал месье Антуан, — но ждать придется несколько часов…

— Хорошо, я поверю через несколько часов, но не теперь… Если чудо не перекиснет, конечно, — ответил Хиглом не без яда. — Впрочем, если вы придадите лейтенанту Бразе какие-то магические свойства, то для него не составит труда проскакать лишние пятнадцать миль в один конец. Ведь это ничто по сравнению с путем в Америку и обратно… Я имею в виду, — обратился он к графу ди Лафену, — что мы не будем терять времени в бесполезном ожидании чуда, а поедем прямо к вам… Я должен работать руками и головой, мы и так потеряли целое утро… Это не испортит чуда, месье?

— О нет, — сердечно сказал виконт, — нисколько. Итак, месье, скачите что есть духу и не бойтесь. Лошадь приведет вас.

— Постойте, а записку! Каббалистические письмена! — не выдержал Великий Кулинар.

— У меня нет, — сказал лейтенант Бразе (записка была передана ему незаметно, под столом). — Но я и так верю в чудеса!

Он вскочил в седло и пустил коня галопом в поле. Все смотрели ему вслед. Граф ди Лафен был явственно сбит с толку, особенно поведением лейтенанта Бразе. Мэтр Хиглом внятно процедил сквозь зубы по-виргински: «Он заразился их безумием, очень жаль…»

Беседа иссякла, как вода, впитавшаяся в песок. Председатель, ничего не поделаешь, вернулся к роли любезного хозяина:

— Господа иностранцы, не угодно ли будет вам проехать в мой замок? Это недалеко. Я опасаюсь, другие наши сочлены уже прибыли и встревожены нашим отсутствием…

В этот момент на дороге показался бешено скачущий всадник. Поравнявшись с трактиром, он осадил коня и вгляделся.

— Кого я вижу! — весьма экспансивно закричал он, соскакивая с лошади. — Алонсо, мой юный друг, в обществе нашего председателя! Кар-рамба, вот так встреча!

— Сивлас! — воскликнули Хиглом и граф ди Лафен.

— Ах, синьор ди Сивлас! — Дон Алонсо, весь просияв, кинулся к приезжему. Они обнялись; кавалер ди Сивлас даже поднял в воздух узкоплечего, хрупкого юношу.

— Мальчик мой, как я рад! Откуда ты взялся? Господа, — возбужденно говорил он, пожимая руки пантагрюэлистам, — вы, вероятно, не знаете, это мой лучший друг, дон Алонсо де Кастро, это целый роман!

— Лейтенант писал мне, — с улыбкой сказал граф.

— А! Алеандро писал вам! Где же он, кстати?

— Это тоже целый роман, — ответил граф. — Разрешите представить вам наших почетных гостей…

Кавалер ди Сивлас, тридцатилетний мужчина в синем форменном колете Отенского батальона, принес с собой смех и оживление. Он был в отличном настроении и старался передать его окружающим. Не могло быть и речи о немедленном отъезде — он потребовал еще вина и ветчины, и все снова расселись за стол. Ему рассказали о готовящемся чуде, к чему он отнесся на удивление легко. Он принялся осыпать насупленного Хиглома шутливыми упреками в ригоризме, в неполноте проповедуемой им полноты… Великий Кулинар наконец соизволил разжать губы и разговорился так, что солнце было уже за полуденной чертой, когда они спохватились, снялись с места и отправились в замок Лафен.

По дороге Сивлас почти не закрывал рта. Граф ди Лафен, даже если бы и хотел вставить слово, был этой возможности лишен. Хиглом, выговорившись, угрюмо молчал и вообще ехал в стороне от всех. Сивлас, впрочем, имел более приятного для себя собеседника в лице дона Алонсо. Дон Родриго и француз с улыбками следили за их разговором, который, хотя и был пустяковым, доставлял им явное наслаждение. Месье Антуан не сводил ласкового взгляда с дона Алонсо; Родриго перехватил его взгляд, и виконт, заметив это, тайком пожал ему руку. В эту минуту он любил весь мир.

Впрочем, не «он», а «она» — ибо под французским именем и модным парижским костюмом скрывалась сама Ее Величество королева, а дон Родриго и дон Алонсо были на самом деле Эльвира и Анхела де Кастро. Им пришлось немало похлопотать, чтобы ехать сейчас вот так, в обществе пантагрюэлистов. На другой же день после возвращения Эльвиры Жанна позвала к себе Анхелу, и втроем они выработали стратегический план. Прежде всего надо было достать костюмы. Анхела была отправлена в Толет. Там она явилась к своему сердечному другу и осторожно посвятила его в дело. Кавалер ди Сивлас, который знал всех портных Толета, глубокомысленно грыз свою эспаньолку и качал головой: ни один из них, по его мнению, не годился. Он начал искать и через три дня нашел подходящего человека: портного-француза, бежавшего от ужасов гражданской войны в Виргинию. Француз этот, обшивавший знать, прибыл в Толет совсем недавно и не был еще никому известен. Кавалер ди Сивлас был у него первый клиент. Для начала он осведомился, знаком ли портной с последними испанскими модами; французские он наверняка знал. Портной сказал, что знаком. Сивлас на другой день явился вместе с Анхелой, которая учинила портному настоящий экзамен и осталась довольна. Тогда был сделан заказ на один французский костюм и два испанских, «возможно более испанских», — сказала Анхела. Французу показали старые (прошлогодние) костюмы, по мерке которых он должен был делать новые. Он спросил, каков срок. Ему сказали, что не более десяти дней, заплачено будет хорошо. Портной был озадачен. «Знаете ли, мадам и месье, во Франции сейчас в моде вышивка, она возьмет много времени, а у меня нет ни одного подмастерья…» — «Ну, вы получите аванс, наймите их», — нетерпеливо сказала Анхела. — «Пардон! — воскликнул француз, — у меня есть невостребованный плащ, который я делал для одного молодого человека, виконта де Рошфора, быть может, он подойдет?» И он принес известный уже темно-вишневый плащ с белыми отворотами, покрытыми золотой и бледно-сиреневой вышивкой. Анхела примерила его тут же на себя. «Подойдет, я отвечаю», — сказала она, вертясь перед зеркалом. «Итак, полдела сделано, — заключил Сивлас. — Испанские костюмы не потребуют много вышивки, рисунок мы вам пришлем». Портной получил солидный аванс на материю, нитки и прочее. Через десять дней все три костюма были готовы до самых последних мелочей. Француз успел нанять себе двух подмастерьев — метать петли и тому подобное; но красные кресты ордена Сант-Яго вышивал своими руками, ради сохранения тайны.

У кавалера ди Сивласа Анхела примерила все три костюма. Это заняло целый вечер, но полнокровному гвардейцу ничуть не надоело смотреть, как она одевается и раздевается. Когда Анхела спросила, какой из трех костюмов нравится ему больше всего, он ответил: «Четвертый». Анхела не поняла, и он сказал: «Тот, который всегда на тебе, что бы ты ни сняла». Он истолковал ей эти слова самыми различными и приятными способами, что заняло целую ночь до утра. Анхела не без труда вырвалась из его объятий. «До скорого свидания, амиго, — сказала она ему из кареты, — и запомни, я это не я, а дон Алонсо, не спутай меня с моей кузиной…»

Покуда Анхела предавалась радостям любви и попутно добывала костюмы, Жанна была лишена всяких радостей: любви — потому, что отослала лейтенанта Бразе в Толет, дав его мушкетерам отпуск; всех других радостей — потому, что никак не могла придумать, как ей исчезнуть из замка, чтобы ее не искали, не полошились и не гнались за ней следом. Она трижды и четырежды прокляла свой королевский сан. Эльвира доказывала ей, что необходимо посвятить в план исчезновения нескольких надежных людей, но Жанна яростно отмахивалась: и без того уже слишком многие знают. «Но кто же? — спокойно спрашивала Эльвира. — Лейтенант Бразе?» — «Он не в счет!» — взрывалась Жанна. — «Анхела?» — «Она тоже не в счет». — «Тогда кавалер ди Сивлас?» — «Хотя бы и он!.. Ну ладно, он…» — «Так он тоже не в счет?» — «Хорошо, и он не в счет». — «Прости, но кто же тогда в счет? Я уж про себя не говорю…» — «Еще бы ты говорила про себя!..»

В конце концов стало ясно, что довериться нужно Вильбуа, а Лианкара услать на время в Толет. Предлог сыскался: ждали прибытия в Толет посольства Вильгельма Оранского; герцогу Мравы было поручено встретить его и провести предварительные переговоры с голландцами. Вильбуа было сказано: «Мы исчезнем», — просто чтобы он не беспокоился и не подавал шума по неведению. Принц был тих и подавлен: несмотря на всю свою идеальность, он понял, что девочка нашла свое счастье — пусть запретное, пусть кратковременное, какое бы ни было, но все-таки счастье; хотя он и запретил себе думать об этом, но ему было больно от сознания, что это счастье мог бы дать ей он сам. Разумеется, ни одно из этих чувств не отразилось ни в его лице, ни в его голосе, когда он сказал ей, что будет говорить всем: «Ах, сегодня я видел государыню, у нее приступ мизантропии, не волнуйтесь, ради Бога, это проходит само собой…» Жанна рассмеялась, пожала ему руку и сказала: «Принц, вы не просто друг, вы мой добрый гений».

Пришлось открыться также графине Альтисоре; ей велено было просто отваживать всех жаждущих видеть Ее Величество, говоря, что Ее Величеству не угодно никого видеть. Все должны были получить впечатление, что королева никуда не делась; она здесь, в замке, но желает окружить себя ореолом таинственности.

Таким образом, когда Анхела вернулась из Толета с костюмами все было улажено. Неделей раньше лейтенанту Бразе выписан был чек на банк Ренара «для награды мушкетерам за ревностную службу», так было указано в нем: на эти деньги он должен был приобрести трех лошадей в иноземных сбруях и оружие — шпаги и седельные пистолеты, также непременно иностранные. Надлежало еще уговориться о месте и времени встречи. Жанна снова стала ломать голову — как бы ей известить его, на что Эльвира сказала: «Ну, это уже проще простого. Я поеду и повидаюсь с ним». Жанна замялась. «Чего ты боишься?» — спросила Эльвира, глядя ей в глаза. — «Ничего я не боюсь, — вспыхнула Жанна, — поезжай, ты прекрасно придумала…» Эльвира вернулась через два дня и привезла письмо и два настоящих арабских кинжала, которые лейтенант раздобыл для испанских господ. Все остальное было в полном порядке — лейтенант показал Эльвире лошадей и все снаряжение: на каждом предмете были немецкие и итальянские клейма. Жанна слушала ее отчет, не сводя с нее глаз; Эльвира понимала значение этого взгляда, поэтому в заключение она сказала: «Лейтенант Бразе нравился мне и раньше, он славный рыцарь и учтивый кавалер». Жанна быстро раскрыла письмо: он обращался к ней по имени, посылал ей тысячу поцелуев — у нее отлегло от сердца, и она нежно погладила руку Эльвиры. В письме сообщалось, что пожелание Жанны, чтобы побег был осуществлен непременно ночью, пришлось как нельзя более кстати: встреча с председателем общества пантагрюэлистов назначена на ранний утренний час, а от замка до места встречи предстояло проехать не менее пятнадцати миль. Прочтя письмо, Жанна подняла глаза и неожиданно для самой себя спросила: «Так… ты одобряешь мой выбор?» — но тут же залилась краской, бросила письмо и выбежала из комнаты, оставив Эльвиру в не меньшем смущении.

В день побега к королеве был вызван ее личный парикмахер. Ему было сказано, что делать, и он без тени удивления, как и надлежит придворному, превратил три девичьи головы в мальчишечьи. Графиня Альтисора присутствовала при этой операции и переодевании. «Вас совершенно не узнать, — сказала она, — даже мне, которая видела все ваши метаморфозы». — «Я не понимаю вас», — ответила Жанна по-французски. «Я хочу сказать, что вы очень мужественно выглядите, виконт, несмотря на ваши юные годы», — также по-французски сказала графиня Альтисора.

Она хотела поцеловать руку виконту, но он подставил ей лоб. «Поцелуйте меня, как мать, мадам», — сказал он. Графиня поцеловала; юноша обнял ее, на секунду прижался к ней и сам поцеловал ее в висок; то ли он вошел в роль, то ли Жанна, живущая в его обличии, вдруг почувствовала в движении графини, которая была почти вдвое старше ее, совершенно незнакомую ей материнскую нежность. Графиня, казалось, и сама прониклась теми же чувствами: ласково отстранив от себя виконта, точно и в самом деле мать сына, она прошептала ему: «Ну, иди же, мой мальчик». Затем она так же нежно расцеловала юношей и посветила им, пока они спускались в подземный ход.

Выйдя на тропинку, среди высокой некошеной травы, испанцы вынули свои кинжалы. Трава шелестела в ночном сумраке, и от этого невнятного шепота всем стало не по себе. Тем не менее и дон Родриго, и дон Алонсо заспорили — кому идти вперед? Этой чести добивался каждый. Виконт, у которого не было никакого оружия, велел дону Родриго идти первому, поскольку тот знал дорогу. Дон Алонсо замыкал шествие.

Они перешли мостик, углубились в лес и у Большого камня услышали:

— Infixus sum in limo profundi…

— Et non est substantia[68], — откликнулись они в один голос, и перед ними появился лейтенант Бразе.

Итак, все было продумано, вплоть до пароля и лозунга, подобных тем, какими пользуются иезуиты и члены конгрегации Мури. Иностранцы ощупью, с помощью лейтенанта Бразе, взобрались на лошадей, получили от него свое оружие и, кутаясь в плащи от ночной свежести, двинулись к дороге.

Эти и еще многие другие очаровательные мелочи последних дней с наслаждением перебирала в своей памяти Жанна, едущая верхом к замку Лафен в обличии виконта де Рошфора. Ей было легко, ничуть не клонило в сон после длительной поездки и выпитого вина. Дорога, шедшая полями и перелесками, втекла в дубовую рощу, и скоро всадники увидели замок Лафен в конце длинной прямой аллеи.

Замок был построен уже в те времена, когда дворяне были приведены к миру и отучены затворяться в своих жилищах, точно коршуны на скалах. Правда, перед ним был неширокий канал с подъемным мостиком, но это было сделано скорее для проформы, нежели для защиты, — за таким рвом нечего было и думать отсидеться. Самое здание было стройное, вытянутое тремя этажами кверху; две тонкие башни подчеркивали центральный ризалит с парадным входом. На их острых главах трепетали флаги — королевский и личный штандарт хозяина.

Домик, во всяком случае, было не стыдно показать иностранцам. Виконт де Рошфор, любезный, как и подобает французу, сделал хозяину должный комплимент:

— У вас очаровательный замок, месье, он так и манит посетить его. И парк у вас превосходный.

Они не проехали еще и половины аллеи, как в замке их заметили. Скрытые деревьями, бухнули две пушки, на крыльцо высыпала толпа народу. Навстречу им кто-то скакал верхом.

— Делагарди! — возопил Сивлас. — Привет брату во Квинтэссенции!

— Воистину так, и да сгинут нищие духом, клирики и Пушистые Коты! — отвечал, подскакав, молодой человек в расстегнутом красном колете. Однако, заметив незнакомые лица, он молниеносно застегнулся и раскланялся, назвав себя на хорошем французском языке. Ему представили иностранцев.

— Где вы пропадали, друзья мои? — заговорил он, как только церемония была закончена. — Ребята приготовили вам чудный встречный марш, разучивали-разучивали, надоело… Есть хотим… Фу ты, а где же Алеандро?

— Алеандро в Америке, — мрачно сказал Хиглом.

— Вот как! — Делагарди, казалось, не удивился. — И давно?

— С утра. Он познакомил нас с этими господами… один из них, виконт де Рошфор, оказался магом и послал нашего лейтенанта в Америку за земляными яблоками….

— Отлично! — закричал Делагарди. — Месье виконт, когда же он вернется, разрешите узнать?

— По моим расчетам — вот-вот, — сказал виконт. — Но ваш собрат, мэтр Хиглом, не верит в чудеса.

— Хиглом! — ужаснулся Делагарди. — Ты не веришь?!

— Да что вы, с ума посходили! — разъярился Хиглом.

Делагарди сочувственно посмотрел на него и покачал головой:

— Он закоснел и закоренел. Это ужасно.

Иностранцы чуть не расхохотались во весь голос.

Когда они въехали на мост, оркестр на лужайке перед замком поднял невообразимый грохот и вой. Впереди стояли трое пантагрюэлистов: здоровенный парень с бесхитростным крестьянским лицом — Веррене, который старательно работал на волынке; рядом с ним — Атабас, похожий на лисицу в студенческом плаще и берете, дул в кларнет; сияющий, наряженный, как картинка, маркиз Магальхао, играя талией, виртуозно вызванивал на гитаре. Остальные музыканты были из вассалов и слуг графа — с лютнями, охотничьими рожками и литаврами.

Иностранцы не успели толком разглядеть и расслушать этот великолепный оркестр, когда Сивлас завопил:

— Едет! Скачет! Проиграл, Хиглом, проиграл!

Музыка замешалась и смолкла. Все смотрели в конец аллеи, где виднелся галопом скачущий всадник. Скоро стало ясно, что это действительно лейтенант Бразе. Сивлас и Делагарди торопливо объясняли всем, в чем дело. Никто из приехавших даже не спешился; один Хиглом соскочил с лошади и стоял как олицетворенное сомнение.

Лейтенант Бразе ураганом промчался по мосту.

— Есть! — крикнул он и словно взорвал пороховой погреб: — Урраа! Чудо!

За седлом у него были две сумки, он сбросил их наземь: «Вот».

Все кинулись — в сумках были странные плоды, почти никем доселе не виданные. Они были круглые, совсем свежие, белые, желтоватые и розовые, еще хранящие влажный холод земли.

Хиглом медленно подошел. Ему молча дали дорогу Он присел на корточки перед сумками, потрогал плоды, попробовал их ногтем и даже на зуб. Он не мог не узнать их.

— Так, — сказал он наконец среди мертвой тишины.

Лейтенант Бразе жестом предупредил новый взрыв криков.

— Смотрите, — снова сказал он, снимая с перевязи кожаный мешочек. Он вынул оттуда горсть коричневых зерен и медленно, чтобы видели все, пересыпал обратно Хиглом протянул руку, и лейтенант Бразе отдал ему мешочек. Хоть лопни, хоть тресни, кофейные зерна были самые настоящие.

Великий Кулинар поднял глаза на виконта де Рошфора.

— Месье, вы победили, — серьезно сказал он.

Все зашумели было, но он поднял руку.

— Месье, — сказал он, — факт налицо, и чудо неоспоримо. Эти плоды суть подлинные плоды Америки. Заметьте, виконт, я ничего не спрашиваю, ибо я понял теперь, что о чудесах не болтают, но должен заявить вам — в чудеса я все-таки не верю, в природе им нет места.

— В чудеса не обязательно верить, мэтр Хиглом, — ответил виконт, — но к ним обязательно следует относиться легко. Самое смешное во всем этом, вероятно, то, что и сам я, хотя и сотворяю чудеса, не верю в них, как и вы.

Эти слова были приняты в хохот и аплодисменты. Засмеялся и Хиглом — открыто, освобожденно.

— В таком случае, месье, мы с вами будем друзьями! — воскликнул он, помогая виконту сойти с лошади.

Снова грянула дикая музыка, началась суматоха, и пушки бабахнули еще раз в знак того, что славное общество пантагрюэлистов опять в сборе.

Глава XXIV

ТРИНК[69]

Motto:

Будь проклят, кто не знал пиров!

Пьер Ронсар

Пантагрюэлисты, как видно, понимали толк и в искусстве здорового сна, и иностранные гости от них не отстали. Впрочем, накануне они засиделись довольно поздно, и кроме того, почти у всех за плечами была бессонная ночь.

Дон Родриго поднялся первым, оделся и вышел в зал, который занимал почти весь нижний этаж замка. Здесь его встретил мажордом, который объяснил ему, что его светлость граф еще почивают, а мэтр Хиглом с рассветом на ногах и возится в кухне. Дон Родриго от нечего делать направился туда.

Великий Кулинар восседал посреди кухни, точно король, в белом фартуке и колпаке, помахивая шумовкой, и командовал:

— Эту кастрюлю прочь с огня, довольно ей кипеть! Ну, где же баранья нога? Так. Ты нашпиговал ее чесноком? Я ведь показывал тебе, как это делается… Вот недотепа, прости Господи… Ага, перемыли салат? На сито, дайте ему стечь! Микаэль, исчадие ада, не смей жрать земляные яблоки сырьем!.. Эй, мальчик, как тебя — сбегай принеси смородинного листа посочнее, да живо!

Заметив дона Родриго в дверях, он встал и снял колпак.

— Доброго утра, синьор. Как вам спалось?

Из всех иностранцев ему больше всего понравился этот, молчаливый серьезный юноша с тепло мерцающими глазами, и он не скрывал своей симпатии.

— Благодарю вас, превосходно, — отвечал дон Родриго, порываясь войти в кухню, но Хиглом не пустил его:

— Нет, не в этот чадный застенок… Сюда, прошу вас.

Смежная с кухней комната была посудная, уставленная по стенам полками и закрытыми шкафами с оловом, фаянсом, серебром. Посреди плиточного пола стоял длинный, ничем не покрытый стол и длинные скамьи.

— Вот здесь хорошо, — сказал Хиглом. — Садитесь, я сейчас познакомлю вас с моей кухней…

— Благодарю, но я не хочу есть…

— Но вы и не будете есть, мой юный друг. В мои планы не входит накормить вас раньше времени, я сказал: познакомлю… Соблаговолите подождать…

Он быстро вышел. Дон Родриго сидел, опершись на локоть; неопределенная улыбка оживляла его лицо. Вчера вечером они поужинали наспех, но были превосходные вина, и скоро пантагрюэлисты и иностранцы сделались совсем добрыми друзьями. Граф ди Лафен спросил, как господа иностранцы желают расположиться на ночь, не угодно ли им лечь вместе. «О нет, — закричал дон Алонсо, — нет, я предпочитаю синьора ди Сивласа, мы так давно не видались, и нам надо много о чем поговорить наедине!» Месье Антуан высказался примерно так же в отношении лейтенанта Бразе. «А вы, синьор де Эспиноса, остаетесь в одиночестве?» — сказал граф. — «Это как нельзя более совпадает с моими склонностями, синьор, — ответил дон Родриго, — я привык спать один…» — «Хорошо, вы займете северную комнату наверху, — сказал граф, — я пришлю вам лакеев…» — «Лакеев? — воскликнул месье Антуан. — Дону Родриго нужна служанка, une demoiselle[70]…» — Дон Родриго вспыхнул, словно мак. — «Боюсь, что вы плохо знаете меня, месье, — сказал он. — Я обойдусь услугами лакеев: мне надо будет умыться и почистить платье. Вам известно, что я одеваюсь без помощи слуг». Все уже думали, что произойдет ссора, но месье Антуан отчего-то сам покраснел и попросил прошения у дона Родриго, что тот принял спокойно.

Появился Великий Кулинар; мальчишка-поваренок тащил за ним поднос.

— Синьор, позвольте мне сделать выбор за вас…

Он снял с подноса и поставил перед доном Родриго несколько тарелочек с различными салатами.

— Я должен съесть это один?

— Речь идет не о еде, синьор, это проба… Пожалуй, и мне надо попробовать. — Хиглом налил воды испанцу и себе. — Вот холодная ключевая вода. Пробу не запивают вином, ибо вино так или иначе перебивает вкус. Так утверждают древние кулинары, а уж они-то понимали толк в жизни…

Дон Родриго стал из вежливости пробовать, но увлекся и незаметно для себя очистил три тарелочки.

— Вкусно необыкновенно. Как вы этого добиваетесь, синьор?

— Кулинарная наука, — отвечал Хиглом, попивая воду, — гласит, что всякое вкусовое ощущение есть некоторая сумма элементов, число коих ограничено. Основных элементов суть четыре: горькое, соленое, кислое, сладкое… Простите, вам это не скучно?

— Напротив, я слушаю вас с большим удовольствием.

Пока Великий Кулинар разъяснял дону Родриго значения элементов, кои составили вкусовые ощущения только что съеденных салатов, в посудной появились месье Антуан, Атабас и лейтенант Бразе.

— Взгляните, господа! — воскликнул месье Антуан. — Пока мы наверху помираем с голоду, кое-кто внизу не теряет времени…

— И Господь Бог любит ранних пташек, — сказал Хиглом. — А сейчас уже половина восьмого…

— Но Гаргантюа, отец великого Пантагрюэля, спал до восьми, и после этого его неплохо кормили, — не остался в долгу Атабас.

— Обед, во всяком случае, будет в полдень, — заявил Великий Кулинар.

Обед немного запоздал, но никто не проявлял нетерпения. Пока Хиглом командовал на кухне и в столовой, кавалер ди Сивлас, Великий хранитель тоги, собрал пантагрюэлистов в зале, чтобы посмотреть, как они одеты.

Требования Великого хранителя тоги были известны: свободное следование последней столичной моде, но без преувеличений, переходящих в нелепость, а паче без ненужного украшательства, ибо оно присуще лишь попугаям в человеческом облике, коим никаких других радостей не остается. Сам кавалер ди Сивлас был великолепен в своем глубоко-коричневом костюме с откидными рукавами, подбитыми красноватым атласом. Единственным украшением служил ему ослепительно белый воротник с богатым кружевом. Весь этот ансамбль отлично гармонировал с его каштановыми волосами и карими глазами.

— Помните, господа, — говорил он, похаживая внутри круга, которым стояли пантагрюэлисты, — костюм человека должен побуждать смотреть ему в лицо, в глаза, он не должен оттягивать на себя внимание какими-либо прошвами, прорезами, пуговицами et cetera. Такие костюмы предпочитают вельмо… мм… виноват, некоторые люди, которые заинтересованы в том, чтобы в лицо им не смотрели, ибо если там и есть что прочесть, то вовсе не говорящее в пользу обладателя лица. Нам это не страшно, пусть смотрят нам в лицо, и поэтому главное, что я хочу видеть в ваших костюмах, — это простота и еще раз простота. Лишь простота подлинно благородна… Гм, о вашем костюме этого не скажешь, маркиз. Что это за рукав, зачем вам эти банты, а это?.. Слишком много мелочей, разбивающих картину… Ах, у вас есть другой костюм? Я это почему-то предчувствовал. Если вы согласны надеть его, прошу вас. Граф, я хвалю ваш жемчужно-серый камзол, на нем очень красиво смотрится ваша серебряная председательская цепь… Алеандро, в белом вы неотразимы… Вы замечаете, как идет вам белое… Франк, вы также нравитесь мне… Веррене, как всегда, благообразен… Господа иностранцы, надеюсь, снимут свои плащи и оружие, я буду им очень признателен… А что это за призрак? — остановился он перед Атабасом, словно впервые увидел его.

Студент был в том же виде, что и вчера: в старом бархатном берете с наушниками, торчащими во все стороны, и хламиде, висящей вертикальными складками до полу, не очень чистой и не очень целой.

— Сударь, я жду ваших объяснений, — сказал Сивлас.

— Сударь, вам известно мое воззрение на одежду, — заявил Атабас, нимало не смущаясь. — Я принципиальный противник изящной оправы; но, если это может несколько примирить нас, я готов украсить свою петлицу красным тюльпаном. — И он вынул цветок из рукава.

Кавалер ди Сивлас отошел на несколько шагов и, склонив голову, задумчиво осмотрел всех.

— Нет, лучше желтым, — сказал он.

Дверь в столовую распахнулась, и появился Хиглом в торжественном белом костюме.

— Стол готов! — провозгласил он.

Готово было действительно все, вплоть до коньяка, разлитого по рюмкам. Иностранцы, рассевшись как придется (впрочем, месье Антуан очутился между доном Родриго и лейтенантом Бразе, а дон Алонсо — рядом с Сивласом), ожидали, какими церемониями будет сопровождаться обед. Собственно, это ведь был не обед, а собрание общества; должно же собрание иметь какую-то процедуру.

Ритуал оказался весьма прост. Как только все сели и слуги были высланы, поднялся председатель, граф ди Лафен, который сидел во главе стола.

— Vita magna est![71] — произнес он. — Друзья в сборе, стол полон, окна раскрыты и воздух чист. Извлекатели Квинтэссенции, я обращаюсь к вам. Вспомним великий завет Алькофрибаса Назье: «Тринк!»

При этих словах все подняли свои рюмки.

— Друзья и единомышленники! — сказал граф со сдержанным волнением. — Наш первый кубок сегодня мы поднимаем в честь Ее Величества Иоанны, королевы Виргинской!

«Вот так штука», — успел подумать месье Антуан, вставая вместе со всеми. Граф продолжал свою речь:

— Вы, конечно, знаете, что я имею в виду. Произошло событие, которое все гуманисты и друзья Разума восприняли как чудесный дар. Пять дней назад отменен Индекс[72]!

— Да здравствует королева! — дружно воскликнули все.

— И мы, и все, кому дороги Непредубежденный Разум и Свободное Исследование, будем вечно благословлять Ее Величество за это благородное деяние. Кубок Ее Величества, друзья мои!

Выпили залпом. В общем порыве хватили и иностранные мальчуганы, которые были еще непривычны к крепким мужским напиткам; они покраснели и закашлялись до слез. Это несколько смяло торжественность момента, однако им великодушно простили их слабость.

Маркиз Магальхао, сидевший против месье Антуана, поглощал салат, но его любопытство оказалось сильнее аппетита.

— Простите мне мою нескромность, виконт, — сказал он, — я заметил на вашем лице удивление, когда было произнесено имя королевы…

— Вы не ошиблись, месье, — отвечал виконт, — обычаи вашего общества новы мне, и я подумал, что каждое ваше собрание начинается с тоста за королеву…

— В этом виноват я, — вмешался лейтенант Бразе, — я забыл сказать месье виконту о нашем первом кубке…

— Вот-вот, — подхватил македонец, — о первом кубке. Мы порешили, что первый наш кубок провозглашается в честь самого выдающегося события, случившегося в последнее время, и в честь лица, наиболее явно причастного к этому событию. Сегодня это, без сомнения, отмена Индекса, а отменила его королева, значит, и первый кубок мы подымаем в честь королевы. Я ведь иностранец, как и вы, месье виконт, и я, право, завидую Виргинии, которая имеет такую королеву…

Все знавшие, кто в действительности был месье Антуан, напряженно следили за его лицом. Но он с большой непосредственностью воскликнул: «Вам и в самом деле можно позавидовать, господа!» Просто невозможно было заподозрить, что это сказала сама королева; а Сивлас даже усомнился, королева ли это. Очень уж чисто было разыграно…

Салаты и свежекопченые рыбки были так восхитительны, что все в один голос просили еще. Однако Хиглом был неумолим:

— Господа, вы меня знаете, лучше не просите. Искусство наслаждения пищей, как и искусство приготовления ее, состоит в правильном распределении количества. Вы съели салатов ровно столько, чтобы вполне оценить баранью ногу!

Собрание встретило его слова аплодисментами. Великий Кулинар ударил в гонг, стоящий у его прибора, и появились поварята с дымящимися блюдами. Их торжественно водрузили посреди стола. Хиглом сам стал оделять всех кусками; поварята раскладывали румяные, сочащиеся маслом, земляные яблоки и разливали красное отенское вино.

Атабас тем временем поправил свою университетскую шапку с собачьими ушами, напялил очки (впрочем, без стекол), развернул свиток и произнес по-латыни панегирическую речь в честь Великого Кулинара, создателя Несравненной Бараньей Ноги, и виконта де Рошфора, творца американских яблок. При этом он с таким важным и умно-глупым видом толковал различия в мистическом значении глаголов «создавать» и «сотворять», что все катались от смеха.

Но настоящий восторг всполыхнулся за столом тогда, когда виконт попросил эту чудесную речь на память и студент показал ему чистый листок: это был экспромт.

Пора было уже подавать рыбу, но гонг Великого Кулинара безмолвствовал. Граф ди Лафен, Сивлас и Хиглом увлеклись разговором о церковных делах; остальные, утолив первоначальный голод, попивали вино и болтали о чем придется. Граф ди Лафен в какой-то связи заметил своим собеседникам:

— Ведь Чемий недавно опять сжег человека…

— Что вы сказали? — воскликнул месье Антуан на весь стол. У него был такой голос, что сразу упала тишина, только лейтенант Бразе громко кашлянул. Граф ди Лафен взглянул на виконта, который сидел бледный, как салфетка.

— Простите меня, граф, — наконец пробормотал юноша. — Но это ужасно… Неужели это правда?

— Увы, месье, — ровным тоном ответил граф. — Нам, виргинцам, это очень неприятно, потому что редко случается. Но разве вам, французу, не случалось видеть этого у себя на родине?

Тон его был неизменно вежлив, но слова его пантагрюэлисты истолковали как урок мальчишке, не умеющему держать себя за столом. Сам виконт, однако, не заметил этого.

— Нет… я не видел, — потряс он головой. — Но я слышал, что в Виргинии этого, по крайней мере, нет…

Видя непритворный испуг мальчика, граф ди Лафен смягчился.

— Сожжения запрещены королем Карлом, — объяснил он. — Конечно, жгли и при нем, но в исключительных случаях, каждое дело такого рода он рассматривал самолично. Он был суровый государь, но нельзя отрицать и того, что излишняя жестокость претила ему. Он был противником трона… как это, однако, странно звучит по-французски…

Пантрагрюэлисты невольно заулыбались, но месье Антуан смотрел на председателя, как кролик, расширенными глазами.

— Мне, виргинцу, тяжело говорить об этом… — продолжал граф ди Лафен. — Это наш позор… В отличие от католиков, которые сжигают своих еретиков у столба, католикане, кроткие дети Девы, пользуются железным стулом. В народе его называют троном… Эта славная выдумка принадлежит Чемию, епископу Понтомскому, бывшему кардиналу Мури…

Месье Антуан кусал губы. Лейтенант Бразе под столом крепко сжимал ему руку.

— И кого же он сжег? — спросил он.

— Одного колдуна, который похвалялся, что может затопить водой весь остров Ре, стоит ему только захотеть… Зачем он об этом кричал — трудно сказать… Во всяком случае, он сознался, и за это его сожгли. Ибо Чемий не смотрит, покаялся грешник или нет…

— Напротив, очень даже смотрит, — сказал Хиглом. — Мне передавали его слова: «Раскаявшегося грешника надо скорее предать мучительной казни, ибо тем самым мы сократим ему срок мучений в чистилище…» Отменная логика!

Месье Антуан выглядел уже не испуганным, но деловито-заинтересованным:

— Следовательно, в данном случае этот епископ Чемий поступил самовольно, сжегши колдуна?

Вопрос был самый неожиданный.

— Право, не знаю… — развел руками граф. — По-видимому, да… Трудно допустить, что королева разрешила ему…

Дон Родриго предупредил новую реплику виконта:

— Скажите, синьор председатель, где находится остров Ре, о котором вы говорили?

— На самом севере, — сказал граф. — Выше его разве что Швеция и Финляндия, которая, как известно, есть край света… Однако размерами она ненамного меньше Англии. Чемий сидит там епископом, сосланный туда королем Карлом за своеволие. Это было… дай Бог памяти…

— В 1558 году, — подсказал Делагарди. — Это я хорошо помню, мне было тогда семь лет, и я видел, как его везли через Уманьяру. Моя матушка, дама чрезвычайно набожная, говорила мне: «Смотри, вот великий человек». Мне, конечно, любопытно было взглянуть на великого человека, я тогда еще понимал все буквально, и когда я увидел его, меня постигло первое разочарование в жизни…

— Господа, — воскликнул Сивлас, — ну что за тема, прости Господи! Одним колдуном меньше — нам же лучше. Гуманистов он тронуть не посмеет, жало вырвано! Лучше представьте себе рожу Чемия, когда он узнает об отмене Индекса, вам сразу станет веселее!

Действительно, всем стало веселее, раздался смех, в стаканы подливали вина. Атабас опять вскочил:

— Друзья! Прежде чем переходить к рыбе и прочему, не угодно ли выслушать великолепную песню из числа тех, что поют у нас в Кайфолии? Мой друг Веррене и я готовы спеть ее для вас…

Все одобрительно захлопали. Месье Антуан тоже хлопал и улыбался, как будто бы забыв обо всем разговоре.

Веррене сходил за своей волынкой, Атабас, точно фокусник, достал из складок хламиды кларнет.

— Простите, господа иностранцы, — пробасил Веррене, — песню надлежит петь на ее природном языке, но соседи вам потихоньку переведут.

— Да, да, — закивали иностранцы, — начинайте, месье.

Это была превосходная пара — маленький, остролицый Атабас и огромный, как медведь, Веррене, казавшийся еще больше оттого, что стоял в обнимку с волынкой Атабас махнул рукой в знак начала, и они заиграли: мелодия была четкая, с насмешливым, даже издевательским ритмом[73]:

Хозяин в поле раз послал

Ивана жать овес…

пропел Атабас, оторвавшись от кларнета. Веррене закончил куплет:

Иван овса не хочет жать,

Но и домой нейдет.

Кларнет и волынка заиграли рефрен. Сивлас и Бразе, склонившись к иностранцам, переводили им слова… или делали вид, что переводят. Атабас снова запел нарочито дребезжащим голосом:

Хозяин гонит в поле пса —

Ивана укусить…

Веррене спокойно констатировал:

Ивана не кусает пес.

Иван не хочет жать овес.

И не идут домой.

Уже со второго куплета стало ясно, что надо не только слушать, но и смотреть, потому что это была не просто песня — это была еще и пантомима. Атабас, играющий за хозяина, распалялся все больше, посылая в поле дубинку — чтобы наказать пса, забывшего о своем долге, огонь — покарать дубинку, воду — залить огонь, быка — выпить воду… но все эти вещи не желали подчиняться его приказам. Они оставались в поле и «не шли домой» — на это невозмутимо указывал Веррене, перечисляя все удлиняющийся список. Публика была в восторге и от песни, и от исполнителей. Когда выкрикивал свои короткие строчки Атабас, волынка грозно гудела и хрипела; а когда Веррене монотонно басил, что «огонь дубинку не берет, дубинка пса не хочет бить…» и так далее — его бесстрастному тону отлично подыгрывал игриво мурлыкающий кларнет.

Атабас дошел до предела ярости — он уже шипел, как змей:

Послал хозяин мясника,

Чтоб заколол быка…

Но успеха не добился. Веррене снова равнодушно перечислил:

Мясник быка не стал колоть,

А бык воды не хочет пить,

Вода не трогает огня,

Огонь дубинку не берет,

Дубинка пса не хочет бить,

Ивана не кусает пес,

Иван не хочет жать овес,

И не идут домой.

Слушатели, давно уже постукивающие в такт мелодии ногами и стаканами, начали с воодушевлением подпевать. Это было легко, так как слова Веррене были почти одни и те же. Пели даже иностранцы, подозрительно чисто произнося по-виргински; к счастью, этого никто не замечал.

Послал хозяин палача —

Повесить мясника!

завопил Атабас, вращая глазами. И тут неподвижное лицо Веррене дрогнуло. Он словно не ожидал такого поворота дела. В полной тишине он пропел:

Палач… повесил мясника…

и остановился. Кларнет дико взвизгнул, и Атабас злорадно подсказал следующую строчку:

Мясник — тотчас убил быка.

Веррене словно бы поверил в невозможное и больше не запинался:

Бык выпил воду всю до дна,

Вода залила весь огонь,

Огонь дубинку сразу сжег,

Дубинка вдруг убила пса…

— И укусил Ивана пес! — торжественно простонал Атабас. Веррене извлек сверхъестественный звук из своей волынки, и они вдвоем прокричали последние строки:

Иван тогда пожал овес,

И все пошли домой.

Рефрен потонул в аплодисментах и криках «браво». Иностранцы хохотали до упаду.

— Как называется эта прекрасная песня? — спросил виконт.

— Это песня о несовершенстве человеческого разума, — серьезно ответил Веррене, чем усилил общее веселье.

— За эту песню, друзья, надо выпить! — крикнул Делагарди.

Великий Кулинар ударил в гонг. Появилась рыба и цыплята, обложенные листьями черной смородины. Иностранцы с опаской выпили свой коньяк, но на сей раз все сошло хорошо.

— Конец обеда, по нашему обычаю, полагается увенчать какой-нибудь историей, — сказал лейтенант Бразе. — Может быть, мы попросим наших иностранных гостей рассказать нам что-нибудь?

Мальчуганы переглянулись. Дон Родриго сказал:

— Мой друг дон Алонсо мог бы, пожалуй, рассказать интересную историю, имеющую отношение к одному из ваших членов, кавалеру ди Сивласу…

— О, это интересно вдвойне, — сказал граф. — Синьор де Кастро, не соблаговолите ли вы рассказать нам эту историю?

— Хорошо, господа, — сказал Дон Алонсо. — Видимо, предложение дона Родриго не было для него неожиданностью. — Я догадываюсь, какую именно историю имеет в виду синьор де Эспиноса: историю моей двоюродной сестры… (дон Родриго молча кивнул). Эта история, во всяком случае, достаточно причудливая. Что же до синьора ди Сивласа, то моя кузина, да и сам я, обязаны ему жизнью…

— Вот как! — воскликнули все. Сивлас пробормотал.

— Алонсо, мальчик мой, не заставляйте меня краснеть.

— Я полагаю, — сказал граф, — что мы послушаем рассказ синьора де Кастро за десертом, который сервирован в садовой беседке. После обеда свежий воздух будет полезен и приятен…

— Но кто же будет готовить нам кофейный напиток? — спросил Хиглом. — Чего я не имею, того не умею, а вы, синьор де Кастро, будете только сбиваться с рассказа…

— Это сделаю я, — сказал дон Родриго, — я тоже испанец.

Общество поднялось из-за стола, и все потянулись в сад. По дороге дон Родриго шепнул месье Антуану:

— Тебе ведь интересна история Анхелы? Это мы с Сивласом придумали нарочно для тебя. Кузина — это она сама…

— Спасибо, спасибо, Эльвира, — шепотом ответил месье Антуан, пожимая руку дона Родриго.

В беседке, увитой диким виноградом, стоял круглый стол и мягкие кресла. Стол был уставлен бисквитами, ликерами, сырами и корзинками свежей, только что с дерева, вишни. По указаниям испанцев, в беседку принесли жаровню, раздувальный мех, медный таз с ручкой (обычно в нем варили варенье) и дымящийся котел горячей воды. Кофейные зерна были заранее растерты в тонкий порошок. Поварята, конечно, не преминули попробовать его и объявили всем, что это сатанинское зелье — пахнет приятно, а горькое.

Рассевшись на подушках, пантагрюэлисты с интересом следили, как испанцы колдуют над треножником Прежде всего они нагрели таз, потом бросили туда двенадцать больших ложек порошка и щепотку соли и снова опустили таз на угли. Один поваренок работал мехами, другой, повинуясь жесту дона Алонсо, налил в таз воды. Варево вспучилось пеной, грозя вырваться наружу, но дон Родриго поднял таз, и пена с шипением опала. Эта операция была повторена; пена опять сделала попытку вырваться, но была перехвачена и на этот раз, к вящему восторгу поварят.

— Готово, — сказал дон Родриго.

Разливая коричневую жидкость по грубым фаянсовым кружкам (лучшей посуды не нашлось), дон Алонсо сказал:

— Этот напиток хорош тем, что он бодрит и прогоняет сон. Мы нарочно сделали его крепким, чтобы вас не утомил мой рассказ…

Все, конечно, запротестовали, что готовы слушать без конца. Хиглом попробовал зелье и сказал:

— Очень странный вкус.

— Не более чем непривычный, — вступился граф ди Лафен. — Кроме того, его надо заедать, не правда ли, господа?

— Истинная правда, — подхватили иностранцы, — заедайте вишнями, запивайте ликером… Напиток проявит себя не сразу…

— Но это, видимо, не помешает нам слушать синьора де Кастро, — сказал маркиз Магальхао.

— Конечно, господа, — сказал дон Алонсо, — я начинаю немедля. Итак, речь пойдет о моей кузине, также носящей имя Кастро; наши отцы были родными братьями. Мы родились и выросли на берегах Гуадьяны, в Ламанче, цветущем саду Испании. Мы были почти соседями, но судьбе угодно было устроить так, что мы знали только о существовании друг друга, встретиться же мы сумели только два года назад, на чужой земле, в Париже. Там я узнал ее историю из ее собственных уст и запомнил ее во всех подробностях, ибо она сильно растрогала и потрясла меня…

Маркиз Магальхао спросил:

— Синьор, а как зовут вашу кузину?

— Ее зовут, — сказал испанец, — Анхела де Кастро.

Глава XXV

TIMETE DEUM[74]

Motto: Но истинный Бог отличается именно тем, что он Бог-ревнитель, а потому и служения себе требует безраздельного.

Фрэнсис Бэкон

Осеннее солнце есть осеннее солнце. Всем известно, что осень — время плача, серых красок старости и тоскливого предчувствия неизбежной зимней смерти. Поэтому ясные прозрачные синие дни, которые случаются осенью, только усиливают тоску. В конце августа еще все листья зелены, и дни тихи, но это тишина умирания, а не покоя. Синева неба холодна, воздух ломок и хрупок, а роса, сверкающая на траве, еще час назад была жестким инеем.

Над островом Ре тоже светило осеннее солнце. Оно освещало белые стены монастыря Эсхен, стоящего на бурых высоких скалах над проливом Тар. Здание отчетливо выделялось на фоне темной зелени хвойных лесов и было видно издалека. К этому зданию тянулись десятки и сотни людей, для которых оно само было как незаходящее солнце. Его даже видели с материка невооруженным глазом; видели, разумеется, те, кто имел глаза, чтобы видеть: ширина пролива Тар здесь, в самом узком его месте, доходила до пятнадцати миль, так что самый остров едва угадывался на горизонте.

Остров Ре делился на две епархии: Понтомскую, подчиненную епископу Мавры, и Еранскую, которая подчинялась непосредственно кардиналу Мури. Епископы сидели в своих дворцах, доставшихся им от их католических предместников, и их отнюдь не смущали предметы мирской роскоши, коей даже чересчур поклонялись жизнелюбивые католики. Однако новый епископ Понтомский, прибывший к своей пастве в 1558 году, по-видимому, во всем следовал заветам каноника Мурда, жившего по евангелийскому правилу: «Царство мое не от мира сего». Он и ногой не ступил во дворец, украшенный произведениями бесовского искусства Ренессанса, повелел запереть его и отъехал в бывший доминиканский монастырь, где ныне помещалась Коллегия Мури, в десяти милях от города. В знак того, что на сем месте почиет отныне Дух Святой, он велел чисто выбелить стены всех зданий монастыря, и жил здесь постоянно, редко и неохотно показываясь в соборе Понтома. Он правил лишь самые обязательные службы, по большим праздникам и табельным дням, да и от этих служб, исключая День Воскресения Христова, он старался уклониться, ссылаясь на старость и недуги. Зато в капелле монастыря Эсхен, или, как его теперь называли, Белого монастыря, он служил почти каждый день, и там, в радужном полумраке (ибо источником света в капелле служил только большой витраж с изображением Бога-ревнителя), он регулярно произносил проповеди, на которые стекались массы народу, главным образом с материка.

И народ, и церковники — все звали его кардиналом, хотя он не имел никакого права на этот титул. Ибо в глазах всех истинно верующих он оставался кардиналом — подлинным князем церкви, вторым кардиналом Мури.

Для тех, кто продолжал именовать его кардиналом, слова «бывший» не существовало.

Содержание его проповеди, произнесенной им в капелле Белого монастыря, было таково:

«Мир лежит во зле, и зло мира неискоренимо. Пришествие Антихриста грядет, ибо Господь Бог отнял от мира руку свою. Уже в начале времен люди отвращали лицо свое от Бога живого, служа и поклоняясь рукотворным кумирам, и тогда Господь являл себя в чудесах, говоря: „Я Господь“, — но не услышали его. „Не раскаялись в делах рук своих, так чтобы не поклоняться бесам и золотым, серебряным, медным, каменным и деревянным идолам, которые не могут ни видеть, ни слышать, ни ходить“ (Откровение, IX, 20)[75].

Для искупления грехов человеческих была пролита кровь Сына. И ныне видите вы, что она пролита напрасно. Не искоренилась диавольская власть, и Зверь, Сатана, огнепыхательный диавол, торжествует на стогнах, и люди поклоняются ему. Но, не в пример предкам своим, которые не могли знать Бога, они не хотят знать его. Самое имя Бога дерзко поносится и отрицается, и люди, ослепленные Зверем, в слепоте своей мнят, что нет ничего и никого, и не было никогда, превыше человека. Учащие преисполнены скверны адовой, а люди слушают их, как проповедников Святого Писания. „И испытал тех, которые называют себя апостолами, а они не таковы, и нашел, что они лжецы“ (Откровение, И, 2).

Чудеса ныне уже не угодны Господу, потому что закоснелость людская превзошла положенную ей меру. Человек ведает, что творит. Он разбил идолов, но поклоняется Зверю, и мерзость преисполнила его, и знамения Господни уже не направят его. „И не раскаялись они в убийствах своих, ни в чародействах своих, ни в блудодеянии своем, ни в воровстве своем“ (Откровение, IX, 21).

Испытывал также людей тяготами и печалями земными, но увидел, что ожесточилось сердце людей и отвернулось от добра. „И хулили Бога небесного от страданий своих и язв своих, и не раскаялись в грехах своих“ (Откровение, XVI, 11).

Великая Блудница, вкупе со Зверем торжествующим, напитавшись адским зрелищем, ниспровергает установления Господни, поступая во всем противно божественному разумению. И в этом есть великий признак. Возрастает число приспешников ее, и косность ее неуязвима. „Я дал ей время покаяться в любодеянии ее, но она не покаялась“ (Откровение, II, 21).

Итак, близко пришествие Антихриста, и уже выблядков его полна поднебесная. Прельщенные ложным блеском Зверя, люди поносят и гонят служителей Бога живого. Сияние Экклезии Виргинской помрачено, а воины ее ввергнуты во прах, и копья их преломлены, и нет среди поклоняющихся Зверю никого, кто хотел бы поднять эту славу. И все вы видите, где находятся те, кто не согнулся пред ликом Зверя. „Я Иоанн, брат ваш и соучастник в скорби и в царствии и в терпении Иисуса Христа, был на острове, называемом Патмос, за слово Божие и за свидетельство Иисуса Христа“ (Откровение, I, 9).

Но не ведают служащие Зверю, что власть их есть сон, и дома славы их на песке воздвигнуты, и рушение этих домов будет великое. Сроки уже указаны, и сама же Блудница, увеличивая число приспешников своих, увеличивает число ниспровергателей своих, ибо зло плодит зло. „Пал Вавилон, город великий, потому что он яростным вином блуда своего напоил все народы“ (Откровение, XIV, 8).

Бог-ревнитель отвратил лицо свое от мира и ныне желает действовать через силу. И скоро почувствуют это люди, дерзко насмехающиеся над ним, и мучения их будут нестерпимы. „Ибо пришел великий день гнева Его, и кто может устоять?“ (Откровение, VI, 17).

В этот день исполнятся пророчества, и будут моры, и глады, и землетрясения по местам. Люди будут просить скалы упасть на них, дабы скрыться от гнева Господня, но не услышат их. В этот день приспешники Великой Блудницы обратятся против нее, и конец ее будет ужасен. „И десять рогов, которые видел ты на Звере, сии возненавидят блудницу, и разорят ее, и обнажат, и плоть ее съедят, и сожгут ее в огне“ (Откровение, XVII, 16).

Придут великие очистители, через которых будет действовать Бог, и совершат суд земной, и воссияет слава экклезии Виргинской новым блеском. Поклоняющиеся же Зверю, вкупе с Блудницей, предстанут перед подлинным Судом, и день Суда будет для них днем конца мира. „Блажен читающий и слушающие слова пророчества сего, и соблюдающие написанное в нем, ибо время близко“ (Откровение, I, 3).

Итак, идите, и думайте, и говорите, и делайте. Аминь».

Среди слушавших не было ни ахов, ни стонов, ни истерических жестов — были только неподвижные, мерцающие глаза, в каждом зрачке которых отпечаталось изображение Бога-ревнителя. Потому что слушатели были мужчины, мужи, бойцы Экклезии. Они слушали своего апостола и знали, что этот человек ни одного своего слова не произносит впустую.

В 1576 году Чемию сравнялось семьдесят лет. Он не утратил ни силы голоса, ни силы мысли. Доктрина, исповедуемая и проповедуемая им, была пряма, как меч. Она гласила: «Слово Писания непреложно, и жить следует только по Писанию. Всякое отклонение от него должно пресекаться, как соблазн и ересь. Хранитель Писания есть церковь. Поэтому церковь есть первое и главное из всего, что находится на земле. Все, что согласно с церковью на земле, — хорошо; все, что не согласно с нею, — дурно, противоестественно и подлежит уничтожению».

Выражение «воинствующая церковь» он понимал буквально. Стадо Христово может быть удержано в страхе Божием только страхом, только силой. Грешен лишь тот, кто сознает свой грех, повторял он вслед за Абеляром[76], современники же его несомненно сознавали свой грех. И это сознание может привести к концу мира. Он знал это столь же твердо, как и то, что именно в руках церкви находится единственный ключ спасения мира.

Родившись в семье зажиточного горожанина в Толете, он имел возможность получить обширное философское и теологическое образование, и он не упустил этой возможности. Следовательно, он отнюдь не был невежественным и узколобым догматиком. Но он пуще всего проповедовал нищету духа, ибо это было первейшим залогом спасения мира. Он делал это с полным основанием: уж он-то знал, как трудно, погрузившись в пучины знания, победить в себе беса сомнения и свободного творчества. Но он сумел победить и не желал, чтобы тысячи и тысячи других, слабейших его, пали жертвами этого беса: по-своему он был человеколюбив.

В молодости у него были заметны черты, роднившие его с Лютером и Кальвином одновременно. Подобно Лютеру[77], он доходил до извращенной ненависти к Богу, ибо никто не мог дать ему уверенности в том, что он не принадлежит к числу осужденных: эти мысли, как и у Лютера, возникали у него под влиянием рассуждений Блаженного Августина о предопределении. Подобно Кальвину, он целыми сутками только и делал, что занимался; он никогда не шутил, и на лице его вечно была постная маска, и за это, как и Кальвина, соученики, сорванцы-школяры, дразнили его Accusa-tivus[78].

Он не знал плотских радостей. Невестой его была Пресвятая церковь. Виргинская церковь была в то время еще католической, но уже возрастали в недрах ее люди, которые в 1540 году пошли за каноником Мурдом, Божьим глашатаем из Марвы. Чемий был одним из них, но стал он им не сразу. Ревностный слуга церкви, он, естественно, был ревностнейшим католиком. Ему было физически больно видеть разложение и разврат, проникший весь состав возлюбленной его невесты. С поощрения папского легата в Толете и других городах шла бесстыдная торговля индульгенциями; монахи с удовольствием нарушали обет безбрачия, и даже ризницы многих церквей были оскверняемы плотским любострастием. Инквизиция бездействовала, погруженная в бесконечную переписку с Римом, и крупные денежные суммы уплывали из Виргинии за границу. В молитвах своих Чемий взывал к Господу Богу, чтобы тот обратил очи премудрого папы на несчастную, погибающую страну, но он не знал, что папа, как и его предшественники, считал Виргинию своей дойной коровой, и даже высказывал это вслух.

Лютеровы тезисы подняли в Виргинии целую бурю. Иные видели в них некий выход, другие — наглейшую ересь. Последних было большинство. Высшие власти не терпели даже мысли о переменах, а тупая масса безропотно шла за ними, ибо была приучена признавать их авторитет и не задумываться о том, добры ли пастыри. Чемию также была противна мысль о восстании против князей церкви, но только потому, что это значило восставать против самого сокровенного в себе самом. Папа был для него высшим светочем и олицетворением Бога на земле, но в то же время он видел, что в словах немецкого священника была правда. Он яростно гнал от себя эти диавольские наваждения, но они не отставали от него, и ему было тяжело. Между тем его сотоварищи, проходившие вместе с ним послушание в доминиканской коллегии при Университете, парни, которых он считал головорезами и висельниками, не сомневаясь, восхваляли Лютера. Отчасти это было простое юношеское хулиганство. Чемий, равный им по годам, был старше их разумом — он не мог скороспело решать вопроса, который составлял всю суть его жизни. Пророческие слова каноника Мурда, сразу же пошедшего дальше Лютера и требовавшего удаления виргинской церкви от объятий насквозь прогнившего Рима, — эти слова поначалу напугали его. Но он неустанно думал над ними, значит, в них таился соблазн диавольский. Получив небольшой приход на севере Острада, он произносил громовые проповеди о чистоте веры и послушании властям. Он уговаривал самого себя. Чистота веры и послушание властям были непримиримыми понятиями, они взаимно исключали друг друга. Он досконально изучил Лютеровы писания и те сочинения Мурда, какие мог раздобыть. Головой он принимал Лютера: Лютер не говорил о разрыве с Римом, он даже сочинения свои посвящал папе. Но сердцем он стремился к Мурду и Гуттену[79] — эти открыто и яростно поносили Рим и называли папу Антихристом. И он чувствовал, что последнее все сильнее завладевало его душой.

К Мурду уже несколько лет ходили паломники, как к святому. Чемий отправился туда в 1538 году; он был далеко не первым из тех, кто пришел к реформатору, — но, придя, он сделался самым стойким и фанатичным его приверженцем. Он сменил цвет своего знамени, и это было уже навсегда.

Сторонники Мурда, «доктринеры», возрастали в числе. Уже были случаи отказов служить обедню с провозглашением имени папы. Отцы церкви и инквизиторы медлили, но все же дошли до мысли извести зловредного еретика. Они решили созвать в Толете собор, чтобы каноник Мурд самолично предстал перед полномочными оппонентами и изложил им свое кредо, как сделал Лютер на сейме в Вормсе; они задумали схватить Мурда и предать его казни, независимо от исхода диспута. Король долго не давал согласия. Мурд и отпугивал его, и импонировал ему, и он сам не знал, чего ему хотелось бы больше — победы Мурда или его смерти. Зато наследник, принц Карл, напротив, был сторонником решительных мер — он всецело стоял за церковную реформу. Собор был созван в марте 1540 года. Приехали представители курии, теологи из Фригии и Франции; явился и каноник Мурд, виновник торжества, и, сопровождаемый толпой своих приверженцев, проследовал в монастырь Укап, обиталище папского легата. Доктринеров не пустили дальше ворот. Все подозревали ловушку. Чемий, бывший здесь же, протолкался к учителю и предложил пойти вместо него, назвавшись его именем, — он готов был на любые пытки во имя идеи. Но Мурд отклонил его предложение. «Ни один волос не упадет с головы моей без Божьего Соизволения», — сказал он и вошел.

Собор открылся на другой день в торжественной обстановке, и каноник Мурд присутствовал на нем без малейшего признака цепей. Однако толпы доктринеров, во главе с Чемием и другими фанатиками, не расходилась, как собралась накануне: все они дали клятву, что не уйдут, пока их учитель не выйдет из здания невредимым. Они страшно дрогли сырыми и холодными весенними ночами, костры им запретили разводить, да и не из чего было; и тем не менее никто из них не схватил даже насморка — настолько велико было нервное напряжение, доходившее почти до транса. Зеваки кучами сбегались смотреть на них; сначала над ними издевались, кидали даже камнями, но уже на другой день настроение толпы изменилось. В них стали видеть не тупых фанатиков, а людей, осененных благодатью, Святым Духом, почти чудотворцев. Им стали носить пищу и теплую одежду; на третий день им уже поклонялись. Жители Толета надолго запомнили это стояние у ворот монастыря Укап, и впоследствии католиканская церковь не без основания внесла это событие в свои анналы как «чудо, сотворенное каноником Мурдом».

Власти, Престоли и Господства земные, видя все это и учитывая настроения горожан (ибо все-таки бывают моменты, когда с народом нельзя не считаться), не решились арестовать каноника Мурда, хотя он сильно попортил им кровь уже в первый день. Он побил их, как детей, по всем пунктам спора, как внешним, касающимся отношений виргинской церкви с Римом и миром, так и внутренним, теоретическим. Он разбирался в теологии лучше их всех, и на пятый день епископ Толетский, воспитатель наследного принца Карла, который был главным оппонентом Мурда, встал и заявил: «Замолчите все! Воистину говорю вам, что через этого человека глаголет Бог».

Диспут в монастыре Укап, как и сейм в Вормсе, закончился триумфом реформатора. Когда Мурд появился в воротах, доктринеры и огромная толпа простого народа встретили его ревом. Перед ним падали на колени, целовали его одежду; наконец его подхватили на руки и пронесли по улицам города.

Сразу же вслед за этим, однако, не последовало никаких решительных перемен. Мурд удалился к себе и продолжал отделывать свой проект отделения виргинской церкви от Рима. Доктринеры продолжали электризовать своими проповедями народ и вербовать новых сторонников среди духовенства. Кое-кого из наиболее ретивых арестовали, но епископ Толетский под разными предлогами запрещал вести над ними следствие, не выдавая в то же время арестованных римской курии. Его маневры изобличали его как сторонника Мурда, но он был типичным интеллигентом, то есть человеком, не способным на резкие и решительные действия.

Мурд закончил свой проект лишь через год и собирался представить его королю, но опоздал: в 1541 году Лодевис I скончался. Вступившему на престол Карлу было не до церкви: первым его оводом были непокорные бароны. Он бегло просмотрел проект Мурда, запрятал его в стол и забыл о нем. Епископ Толетский, видя это, все же тешил себя иллюзией, что реформу можно провести с помощью мелких, малозаметных перестановок. Он урезал немного торговлю индульгенциями, сместил кое-кого из епископов поплоше, потихоньку продвигал доктринеров, но он не мог главного — пойти в монастырь Укап и сказать в лицо папскому легату: «Мы больше не верим пославшему тебя и не желаем ему подчиняться. Поэтому уходи». Впрочем, об этом он не смел даже мечтать. Его планы не заносились выше прецедента, за которым он мог спрятаться — Прагматической санкции Карла VII Французского[80], — мероприятия половинчатого и потому не имевшего успеха.

Но при этом он писал Мурду преласковые письма, представляя свои полумеры как великие сдвиги во славу очищения церкви. Это было доброе дело, ибо каноник Мурд, хотя и видел, что делается всотеро меньше, чем говорится, все же был исполнен веры в конечное торжество правого дела. Письма епископа Толетского возвысили дух каноника Мурда перед кончиной. Он умер в 1542 году, пятидесяти восьми лет от роду на руках Чемия и еще нескольких своих адептов.

Король Карл, в своей политике неоднократно натыкавшийся на скрытый и явный саботаж прелатов, яростно рычал и ругался, ибо он был герой, а герои, как известно, нетерпеливы. И тем не менее вспомнить о проекте каноника Мурда его побудили внешние события — подвиги его царственного собрата, Генриха VIII Английского[81], молодца под стать ему самому. Когда он узнал, что английский король провозгласил себя главой церкви, он вспомнил, что ему тоже предлагали нечто подобное. Он потребовал разыскать проект каноника Мурда, изучил его тщательным образом, сделал несколько поправок — и церковная реформа, вокруг которой уже столько лет нерешительно топтался епископ Толетский, была проведена за две недели. 30 июня 1544 года в Толете, нашпигованном солдатами на случай волнений, громогласно возвестили о рождении католиканской церкви. Римская курия отныне отлучалась от земли Святой Девы. Главой виргинской церкви становился Его Величество король. Он присваивал себе право назначения высших церковных сановников, начиная с епископов. Католические ордена — доминиканцев и францисканцев — были упразднены, монахи распущены, земли и здания взяты в казну. Папского легата вместе с его советниками арестовали и под конвоем доставили к границам государства.

Аврэм Чемий, который в этот момент пребывал в сане каноника в прежней епархии Мурда, впервые в жизни испытал болезненный укол честолюбия, когда князем церкви, первым кардиналом Мури, стал епископ Толетский. Он полагал, что имеет больше морального права занять это место. Но кардинал Мури отнюдь не забыл о нем. Новой церкви нужны были люди, стойкие бойцы. С такими мыслями (опять-таки имея перед глазами прецедент Игнатия Лойолы) основал он Коллегию Мури — нечто среднее между духовной академией и тайным орденом — и ходатайствовал перед королем о назначении ректором ее Аврэма Чемия. Король утвердил назначение, одновременно пожаловав ректору епископский посох. Чемий подавил в себе беса честолюбия. Ему было 39 лет, и он не сомневался, что рано или поздно займет церковный престол Виргинии. Он мог подождать.

Чемий стал князем церкви, вторым кардиналом Мури, в 1553 году, после смерти своего предшественника. Он сразу же взялся за работу. По его мнению, первый кардинал Мури был слишком мягок и чересчур потакал своему земному владыке. Церковь обрела независимость от Рима, но очищение ее не было доведено до конца, более того, оно было едва начато. Нет, Чемий не был честолюбив. Перед кем ему было заноситься? Он работал не для себя, не собственной славы ради, но во имя и славу церкви. А церковью отныне и был он сам.

Однако был еще король, и они сразу начали сталкиваться, как два клинка. Чемий ввел новую инквизицию. Запылали костры, еретики, набежавшие в Виргинию после реформы, надеясь на свободу мысли, посыпались в огонь, как тараканы. Всяческое вольнодумство безжалостно изгонялось из университетов. Но если кардиналу Мури нужны были свои люди, то и королю тоже — и люди образованные. Какого черта надо было кардиналу? Пусть очищает веру в своей Коллегии Мури и не переводит дрова на костры. Мясо плохо горит и при этом скверно пахнет.

В 1554 году была присоединена Польша, тремя годами позднее — Богемия. Король не пустил туда кардинала и его псов-мурьянов. «Именем Бога одерживаете вы победы, Ваше Величество, но посвящаете их себе, а не Богу!» — в запале восклицал Чемий, сверкая глазами. «Кесарево — кесарю, — отвечал этот великолепный монарх, — а кесарь — я, ваше преосвященство».

Но Чемий не желал мириться с этим. Он убеждался, что король коснеет в своих заблуждениях, и его посетила мысль, что государь поражен безбожием. Он не ужаснулся в душе своей, поняв это, ибо прошли те времена, когда он ужасался. Он стал терпеливо накапливать доказательства одержимости короля Диаволом, а их было предостаточно. Ересь вольнодумства распространялась все шире, несмотря на все усилия церкви. Мурд в свое время говорил об отмене Индекса, и этот пункт был даже внесен в его проект, но король вычеркнул его. Возможно, Мурд имел в виду Индекс, утвержденный Римом; но кто теперь мог знать, что он имел в виду? Первым делом Чемия было формальное провозглашение Индекса, который он значительно расширил против католического. Король подписал этот указ, но он плохо проводился в жизнь. Не только свободно ввозились, но даже свободно печатались в Толете и иных городах книги самого соблазнительного содержания; издателей нещадно штрафовали, но что могли изменить несколько обломанных ветвей, когда требовалось рубить под корень? Наряду с церковной цензурой, существовала еще цензура королевская, которая зачастую имела совершенно противоположный взгляд на вещи.

Чемий попытался объявить королю открытую войну. В 1558 году он обнародовал указ о введении в Польше и Богемии католиканской инквизиции. Удар был хорошо подготовлен. В тот же день указ был оглашен в главных городах Виргинии, а также в Варшаве, Кракове и Праге. Трибуналы открылись сразу же после оглашения указа. Чемий хотел поставить короля перед фактом: машина была пущена в ход. Но он не на того напал. Карл ответил тем же: он поставил перед фактом церковь. Кардинал Мури был объявлен изменником, отрешен от своей должности и отправлен в глухую провинцию, в Понтом, на остров Ре. Пожар, который пытался зажечь этот неразумный пастырь, был затоптан в зачатке. Церковь ошеломленно смолчала.

Для Чемия начались долгие годы ссылки. Место князя церкви занял кардинал Флариус, креатура короля, личность во всех отношениях ничтожная. Ему, однако, подчинялись, так как он принадлежал к числу доктринеров, соучастников «чуда, сотворенного каноником Мурдом», и при всем своем ничтожестве был достаточно умен, чтобы время от времени вырывать у короля парочку еретиков или ведьм для сожжения и осторожно препятствовать герцогу Фьял отменить Индекс, над чем сей славный муж трудился очень давно.

Чемий был забыт более чем на десять лет, забыт, казалось, всеми. Но он не пал духом. Этот человек всегда знал, чего он хочет. В эти годы он на свободе предавался размышлениям и вел обширную переписку со многими церковниками за границей.

У него отнюдь не было мысли о возвращении виргинской церкви в лоно Рима. Он вынашивал и развивал другие мысли. Всех — католиков, протестантов, католикан и даже греческих ортодоксов — объединяла, по его мнению, вера в Христа. И в этой вере все они едины пред адским ликом неверия. Только в единении всех верующих во Христа — реальная сила.

И эти мысли были не новы для него. Впервые они возникли у него еще тогда, когда он носил красную мантию кардинала Мури. Еще тогда он списывался с польскими католическими прелатами и, ссылаясь на то общее, что было у них и у него, предлагал извлечь из могилы прах Николая Коперника, спалить его и развеять по ветру, дабы погибло еретическое лжеучение. Из этого плана ничего не вышло, но мысли, родившие его, не исчезли. В тишине понтомского уединения они развились в стройную, безупречную систему, венцом которой был тезис: безбожный монарх долженствует быть низвергнут силою земной, и церковь благословит этот подвиг.

Ему не довелось увидеть падения Карла, но он пережил этого еретического короля, конец которого был ужасен. Узнав о смерти Карла, он служил в своей капелле благодарственный молебен, служил открыто, ибо вокруг него снова были его приверженцы. Флариус все-таки добился того, что Чемия вспомнили все истинные католикане, слуги Бога живого.

Не вспомнила о нем только королева Иоанна, его крестница. Вернее, она просто не знала о его существовании: ее наставник, герцог Фьял, считал его сыгранной картой и не называл ей его имени, а когда она стала королевой, ей также никто не напомнил о нем. Одни этого не хотели, другие забыли, а третьи, хотя и помнили, но опасались — опасающихся, как всегда, было большинство. Но Чемий и не надеялся, что о нем вспомнят. Он даже не хотел этого. Он исподволь сделал очень много, чтобы искоренить безбожие в Виргинии, и был уверен, что сумеет напомнить о себе сам.

Он зорко следил за развитием событий и видел, что юная королева идет по стопам отца. Она издала книжку стихов противоестественного Ланьеля, она допустила небывалый скандал на диспуте в Университете, когда пятеро замаскированных еретиков во всеуслышание издевались над святой верой и затем скрылись неведомо куда; наконец, она отменила Индекс. Это было словно ее ответом на казнь колдуна, которого епископ Понтомский зажарил на железном стуле, на страх и потеху толпе. Однако дело этим не кончилось. Чемий получил в конце июля собственноручное письмо королевы, в котором она резко выговаривала ему за своеволие и предостерегала повторять подобные акты впредь. Епископ прочел письмо вслух своим ближним. «Теперь вы видите, что королева Иоанна продала себя Диаволу и даже подписалась в этом. Ее отец позволял жечь колдунов».

Расследование по делу смутьянов-монахов было запрещено, но церковь вела его на свой страх и риск, впрочем, безуспешно. В зале Сферы, после бегства еретиков, подобрали несколько бумажек, оброненных ими в суматохе. Архидиакон Басилар Симт, назначенный в тайную розыскную комиссию, хранил их у себя. На них были набросаны архиеретические мысли, но о том, чьей рукой это было сделано, листочки говорили Симту не больше, чем халдейские письмена.

В июле Симт получил письмо, написанное прекрасным почерком:

«Вам нет нужды знать, кто я, но я знаю, чего вы ищете, святой отец, и могу помочь Вам. Этого, полагаю, Вам достаточно. Мне известно, что в Вашем распоряжении находятся некие записки. Прошу вас сравнить почерк на них и на прилагаемых здесь бумагах: последние начертаны высочайшей рукой королевства».

Симт сравнил почерки. Сомнения не было — некоторые еретические заметки были написаны лично королевой Иоанной. Значит, это она выступала его оппонентом на диспуте… Потрясенный этим открытием, он не решился поведать тайну своим коллегам по комиссии. Он препроводил записки королевы и присланные анонимом бумаги Аврэму Чемию с собственным трепетным письмом.

Путь до острова Ре был неблизкий. Три недели Симт провел в страшном беспокойстве: что, если документы пропадут по дороге? Наконец пришел ответ из Понтома собственно, это был не ответ, а вопрос:

«Кто знает об этом, кроме Вас?»

Это успокоило Симта Уже недрогнувшей рукой он приписал ниже вопроса: Nemo — никто, и послал обратно гонца, еще не успевшего как следует отдышаться.

Тридцатого августа тот же лист бумаги вернулся к нему. После его Nemo стояло еще несколько слов подлинного князя церкви:

«Затворите эту тайну в себе и не ужасайтесь».

III

Волчья яма

Motto:

Справедливость является предметом споров.

Силу легко узнать, она неоспорима.

Блез Паскаль

InterIudia

CABALLERO MANCHEGO[82]

Motto:

Я жизнь ищу в могильной тьме.

Здоровье я ищу в недуге,

Незамкнутость — в замкнутом круге.

Свободу я ищу в тюрьме,

И верность — в вероломном друге.

Неизвестный испанский автор

Говорят: горд, как испанец, — так начал свой рассказ дон Алонсо де Кастро, — и это верно. Однако мы, испанцы, полагаем о себе, что подлинно испанский дух есть дух противоречия. Чему угодно: людям, судьбе, даже себе самому… чаще всего себе самому. И вот, моя кузина, о которой пойдет речь, смею сказать, являет собой олицетворенное противоречие…

Дон Алонсо перехватил взгляд кавалера ди Сивласа, усмехнулся и продолжал:

— Начать хотя бы с того, что родители ожидали мальчика. Сеньору де Кастро из Сьюдад-Реаля, как и всякому сеньору, нужен был наследник. Он даже сносился с астрологами, прося их вычислить, в какой именно момент следует зачать ребенка, чтобы родился мальчик. Астрологи сделали свои вычисления, и он поступил по их совету. Роды совершились в срок. И когда сеньор убедился, что родилась девочка, он проклял себя, а не звездочетов. Он сам был виноват — он прибегнул к недостойным уловкам, когда следовало положиться единственно на Бога. Видя его сокрушение, повитуха сказала, чтобы утешить его: «Сеньор, эта девочка не хотела быть мальчиком, она сделала по-своему, это будет настоящая испанка».

Здесь я должен оговориться, что сеньор де Кастро был еретик, он принадлежал к секте вальденсов[83]. Он ненавидел римско-католическую церковь, называя ее базиликой Диавола и синагогой Сатаны. У него в замке было целое вальденсово гнездо, ибо и жена его, и все домочадцы также были сектанты. Разумеется, приверженность к секте надо было тщательно скрывать, и сеньору де Кастро приходилось разыгрывать доброго католика, посещать мессу, и причащаться, и поклоняться ненавистным рукотворным кумирам. Мне кажется, он даже был рад этому и, отмаливая в тайной молельне свои грехи перед истинным Богом, находил в этом некое наслаждение…

Девочка, дочь сеньора, была крещена дважды: по католическому и по сектантскому обряду. В церкви ее нарекли Эуфемией-Лаурой-Тересой, но мать и отец никогда не звали ее этими именами. Окрестив ее вторично, они дали ей имя Анхела.

Вы видите, что двойственность окружала мою кузину с первого же дня ее жизни. Ей внушали, что для служения Богу не надо ничего, кроме чистого духа и сокрушенного сердца. В силу необходимости, очень редко, ее водили в церковь, предваряя эти посещения длинными проповедями: не верь им, ибо они служители Маммоны, презирай кумиры, ибо царство Божие не от мира сего. Но маленькая Анхела больше всего любила именно бывать в церкви. Ненавидимые кумиры были позолочены и ярко раскрашены; служители Маммоны пели, как небесные ангелы, они ходили по улицам пышными и торжественными процессиями. Она не любила темной и мрачной молельни отца и любила светлую церковь — но она не верила ни тем ни другим.

Это противоречие никому не было заметно, потому что она не высказывала своих мыслей вслух. Зато другое — как нельзя более отчетливо выступало наружу, доставляя великие огорчения родителям. Вопреки словам повитухи, девочка всеми силами стремилась быть мальчиком. Она играла только с мальчишками, ее любимым занятием были драки и фехтование на палках, и, презирая свои платья, она раздирала их пополам, чтобы длинные юбки не мешали ей бегать, прыгать и лазить по заборам. Поскольку дочери владетельного сеньора все это отнюдь не пристало, родители, после долгих колебаний, порешили отправить ее в Кордобу, к одному крещеному мавру, близкому доверенному лицу сеньора де Кастро. Они рассудили, что путешествие, перемена обстановки и новые впечатления благотворно скажутся на характере девочки. Для моей кузины это было наилучшим исходом: будь она католичкой, дело кончилось бы просто монастырем…

— Должно быть, я плохо понимаю по-французски, сударь, — прервал испанца Веррене, — к чему, собственно, надо было отправлять вашу кузину из дому?..

— Ах да! Простите, я упустил одну вещь, — воскликнул дон Алонсо. — Видите ли, выходки моей кузины привлекли внимание. Начались разговоры, что она одержима нечистым духом, и не дай Господи, если бы дело дошло до церкви, ведь сеньор был сектант. В лучшем случае девочку забрали бы насильно, а отдать ее в руки католиков — для родителей было хуже смерти…

— О конечно. Теперь я понял, — сказал Веррене.

— Вот поэтому и был выбран мавр. Сеньор де Кастро сносился через него со своими братьями по вере в Италии и Сицилии; кроме того, их связывали некоторые коммерческие интересы. Анхела с радостью приняла ожидаемую перемену: как все дети, она была беспечна, любопытна и жаждала приключений. Ее совсем не угнетала предстоящая разлука с родителями. Она поедет по своей воле, а не насильно, и стоит ей захотеть, сразу же вернется — какая же это разлука? Родители, вероятно, думали иначе, потому что они все тянули и откладывали. Анхела не понимала их, но дети никогда не понимали родителей.

Отправлять ребенка в такую даль было страшно, оставлять дома — опасно. Наконец настал момент, когда откладывать стало невозможно. Император отрекался от испанского престола в пользу Филиппа[84], и сеньору де Кастро надлежало присутствовать при церемонии. Анхелу спешно отправили в Кордобу. Ей было двенадцать лет, и она, конечно, не знала, что больше не увидит ни отца, ни матери… Впрочем, нет — она увидела их еще раз — но при каких обстоятельствах!

Итак, Анхела очутилась в Кордобе. Это старинный мавританский город, с великолепными мечетями и новыми христианскими соборами Сан-Мигель и Сан-Лоренсо, с прекрасным мостом через Гуадалкивир, построенным маврами. Девочка готова была сутками пропадать на улицах, но ее дуэнья, также сектантка, предпочитала, чтобы ее питомица сидела дома. Она слишком усердно выполняла наказы своих господ и доходила даже до того, что привязывала Анхелу веревкой к креслу. Чтобы девочка не кричала, дуэнья давала ей читать Библию, и Анхела постепенно прочитала ее всю подряд. Намерения у дуэньи были самые лучшие, но результат оказался совершенно обратный. Недаром же католическая вера запрещает мирянам читать Библию. Анхела сорвала покров святости со священной книги, а это недопустимо, если мы хотим, чтобы вера сохранилась в чистоте…

— Именно, если мы хотим! — воодушевленно воскликнул месье Антуан. Испанец покраснел от удовольствия.

— Поначалу Анхела читала без всякого интереса, но потом увлеклась. Она решила, что в этой книге она найдет ответ на вопрос, кто же прав: вальденсы, отвергающие кумиры, или католики, поклоняющиеся им Как вы понимаете, такого ответа она не нашла. Священная книга во многих местах противоречила сама себе. А когда она узнала, что мусульмане чтят яко святого Иссу бен Мариам, сиречь Иисуса сына Марии, и даже евреи, раса, всеми ненавидимая, признают священными книги Моисея, которыми начинается Библия, — тогда она исполнилась презрения к верующим, а также к их Богу, ибо он выглядел недалеким, во всяком случае лишенным того божественного разумения, которое приписывали ему.

Конечно, до всего этого она дошла не сама, у нее нашлись наставники и учителя, прежде всего сам хозяин. Аль-Рифаки был истинный гуманист, повидавший мир, и приходившие в его дом были ему под стать. Они привозили диковинные предметы — плоды, орудия, чучела животных — и рассказывали диковинные вещи о странах и народах, которые не знают христианского Бога. Анхела слышала о таких странах и раньше: в родительский замок в Сьюдад-Реале захаживали монахи с кружками и рассказывали о райских странах Нового Света. Они собирали деньги на обращение бедных язычников в истинную веру. Но гости мавра из тех же фактов делали неожиданный для Анхелы вывод: они говорили, что тамошние жители не знают католического Бога не оттого, что они погрязли во мраке язычества, а оттого, что у них другие боги, не менее могущественные, чем Иисус Христос, ибо их земли больше похожи на земной рай, нежели земля Испании. Они говорили, что истинный Бог — не тот, о котором учит святая церковь, что этот Бог, возможно, такой же ложный кумир, какими представляются нам боги туземцев Нового Света. Да что говорить о Новом Свете, а Аллах — истинный это бог или нет?.. Они говорили, что, когда они плывут через океан, им помогает не Бог, а знание о направлении ветров и расположении звезд, чтобы не сбиться с пути и не погибнуть от бури. Некоторые утверждали даже, что истинный Бог — это сама Природа и что человек, познавший ее вполне, по своему совершенству приближается к Богу. Они не навязывали своих мыслей, как навязывали ей веру в родительском доме, и в этом была главная притягательная сила их слов. Слушая их, Анхела начала думать, что вера в Бога людям вообще не свойственна, что и попы тоже не верят в Бога, но сознательно насаждают и прививают эту веру. Их задача казалась ей очень трудной. То, что мир светел и ясен, а Бог есть насильственная выдумка, казалось ей самоочевидным. Она тогда еще не знала, что вера для большинства людей — тот же воздух, ее совсем не надо насаждать. Поэтому она полагала, что теологам ведомы некие высшие тайны, с помощью которых они могут держать людей во мраке. Она давно с вожделением поглядывала на древние стены кордобского Университета, но посещать его, как вы сами понимаете, было невозможно, и тогда она решила, что самое лучшее — бежать в Севилью…

Дон Алонсо на секунду смолк, и в эту паузу вклинились реплики слушателей:

— Клянусь Эпикуром, ваша кузина — славная девушка, — сказал Хиглом.

— Если бы я ее встретил, то несомненно влюбился бы в нее! — пылко воскликнул маркиз Магальхао.

— Хм! — довольно громко ответил на это Сивлас. Дон Алонсо ласково улыбнулся ему.

— Анхеле шел семнадцатый год, — продолжал он, — и жизнь еще казалась ей веселой игрой. Севилья привлекала ее не только своим Университетом, но и большим портом, куда заходят корабли из Нового Света, так что не менее, чем знакомства с тайнами науки, она жаждала приключений. Она раздобыла мужское платье и кинжал, благо у мавра была богатая коллекция оружия, и однажды, когда аль-Рифаки не было дома, она прокралась в его рабочую комнату, похитила кошелек с золотом и оставила ему записку: «Отец, не тревожьтесь о деньгах и о взявшей их. Я отправляюсь в Севилью, влекомая жаждой познания. Делаю Вас поверенным моей тайны, отнеситесь к ней бережно. Скоро я подам весть о себе». Ночью она переоделась и через окно ускользнула на пристань, где уже и сам черт не смог бы ее сыскать…

Севилья стоит на Гуадалкивире, как и Кордоба, поэтому до нее легко добраться водой. Университет в Севилье не такой древний, ему немногим более полувека, но для моей кузины это было не так уж важно. Она наслаждалась свободой, как ребенок украденным апельсином, и, увидев впереди Хиральду, башню, возвышавшуюся над Севильей, она принялась от радости плясать на палубе барки…

— А что же мавр? — спросил граф ди Лафен.

— О, мавр, — сказал дон Алонсо, — я не подберу слов, чтобы благодарить его. Он оказался добрым гением моей кузины. Уж не знаю, как он уладил все с дуэньей и родителями, но Анхелу никто не пытался разыскивать, а сам он постоянно писал ей, посылал деньги и вообще заботился, как о родной дочери. Не знаю, жив ли он… если да, то, во всяком случае, не в Испании. — Последние слова он произнес с усилием, сжав кулаки. Все молчали.

— Не буду забегать вперед, — сказал он, справясь с волнением. — Анхела в тот же день отправилась в Университет, У нее спросили имя. Она замялась, не приготовившись к такому вопросу, но затем надменно заявила, что ей не угодно открывать его. «Но как же вас тогда записать?» — спросили ее. «Я из Ламанчи, — ответила Анхела, — этого достаточно?» Она была в богатом костюме и держала себя высокомерно, и этого в самом деле оказалось достаточно. Ее внесли в списки студентов под именем Caballero Manchego, дворянин из Ламанчи, и она сама, и все остальные с тех пор звали ее только так.

Она стала посещать лекции доктора Хобельяноса, который толковал о добродетелях. Подробно, с ужасающим красноречием и со множеством цитат, разъяснял он сущность добродетелей богословских, кои суть вера, надежда, милосердие, и добродетелей кардинальных — благоразумия, силы, воздержания и справедливости. Анхела пыталась сразу же найти панацею премудрости, но скоро была подавлена, почувствовала скуку, разочарование и отвращение. Не находя стержня схоластической науки, она отчаялась понять ее. Но ее отнюдь не потянуло обратно в Кордобу, тем более в родительский замок. Она свела знакомство со студентами, стала учиться фехтованию и купила для чтения модную книгу Тересы де Хесус[85] «Libro blamado Castillo interior о las Moradas»[86]. Стихи волновали ее, ибо в них читалась тоска по невозможному — близости человека иного пола. Для монахини, коей была Тереса де Хесус, это было и впрямь невозможно; что же касается Анхелы, то ей в то время хватало сладостного волнения. К тому же она очень дорожила своим инкогнито и не хотела его раскрывать.

Самыми близкими ее друзьями были Рейнальдо и Гутьере, юноши мыслящие и критически настроенные. Под большим секретом они поведали Анхеле, что один из лекторов Университета, дон Педро Касалья, устроил собственную тайную академию, где учит избранных по запрещенным книгам, в коих и заключена подлинная наука. Анхела горячо приняла это известие. Ее свели с учителем, и она стала посещать академию дона Педро. Эти занятия увлекали ее вдвойне: из-за запретности и из чистого интереса. Дон Педро был остроумным комментатором, имеющим собственный взгляд на предметы. Они читали и обсуждали книги Помпонацци, Коперника, не искаженного церковью Аристотеля, и многие другие. Особенно хорошо было то, что ничей авторитет заранее не признавался…

— Пред ликом Истины все равны, — вставил месье Антуан.

— Да, именно так… Анхела прожила в Севилье уже около года, когда ей пришло письмо с обычным денежным переводом; но в этом письме аль-Рифаки с тревогой извещал ее, что христианнейший король Филипп, горя священным рвением, собирается возвести гонения на всяческую ересь, прежде всего, конечно, на морисков и маранов; он намерен возродить времена Фердинанда и Изабеллы Католических, а также печальнопамятного Торкемады[87]. Родителям госпожи тоже угрожает опасность, да и сама она пусть остережется, особенно от необдуманных знакомств. Анхела отнеслась к письму легкомысленно, хотя события подтвердили правоту мавра. В Севилье были сделаны аресты; среди студентов поползли слухи, что в их среду засылают шпионов Супремы. Академия дона Педро пребывала в страхе. Спрашивали учителя, не лучше ли им разойтись и затаиться, на что он возразил, что они вполне могут доверять друг другу и что, напротив, не следует прекращать занятий, дабы не показывать самим себе, что они дрогнули пред скотским рылом Церкви. Его речь одним понравилась, другим нет; тогда встала Анхела и заявила: что же мы будем за испанцы, если заползем в норы от страха. Это устыдило колеблющихся, и заседания академии продолжались, правда собирались реже и с большими предосторожностями.

Мавр слал деньги по-прежнему, и даже щедрее, но Анхела не придавала этому значения. До Севильи дошли слухи о том, что в Ламанче раскрыто целое гнездо еретиков; она встревожилась за родителей и написала мавру, прося узнать, в чем дело. Ответ задерживался, но Анхела решила, что все в порядке, — иначе, рассудила она, мавр ответил бы сразу, — и была спокойна.

Как-то раз — было это в конце августа, вечером — Анхела собиралась на очередное заседание академии. Она запаздывала, поэтому торопливо бежала к дому дона Педро. На последнем углу ее кто-то удержал, ухватив за плащ. Это был Гутьере.

«Manchego, — сказал он, — какое счастье, что я дождался тебя Не ходи дальше» — «Что случилось?» — воскликнула Анхела. «Взгляни» Гутьере указал за угол возле дома лиценциата Касальи стояли стражники Santa Hermandad[88], улица была пуста. «Они всех захватили и держат в доме, — сказал Гутьере, — очевидно, ждут нас. Теперь могут подумать, что это мы донесли, раз нас нет, но делать нечего. Мы можем помочь только самим себе. Надо бежать»

Увидев стражников, Анхела смертельно перепугалась. Гутьере довел ее до дома, где она жила, и сказал. «Я зайду к себе, а через четверть часа встретимся у фонтана. До закрытия ворот еще целый час, мы успеем» Анхела, плохо поняв его, кивнула и поднялась к себе Там ее ждало письмо мавра.

Оно было отправлено из Гранады. Аль-Рифаки извещал ее, что барон и баронесса де Кастро вкупе со всеми домочадцами взяты инквизицией и признались в ересях и в принадлежности к секте. Супрема выдала их светской власти… Вы знаете, что означает эта формула?

Слушатели покачали головами.

— Костер, — жестко сказал дон Алонсо. — Кроткая церковь испанская, заметьте, еще никого не сожгла, она предоставляет это королю… Мавр писал далее, что на восемнадцатое сентября, день рождения инфанта Карлоса, назначено в Вальядолиде большое аутодафе, на котором, в числе прочих, предстанут и господа де Кастро Они оговорили даже аль-Рифаки, яко скрытого магометанина, и ему пришлось спешно бежать, кинув дом и все имущество. Он не винил их в предательстве, ибо понимал, что плоть человеческая слаба. Господа де Кастро не могли только указать, где находится их дочь, но ссылались опять-таки на аль-Рифаки. Тем не менее молодой госпоже грозит смертельная опасность, вследствие чего ей надлежит как можно скорее покинуть пределы Испании. К письму было приложено сорок мараведи; возможно, мавр делился с ней последним. «Когда ты прочтешь это, — кончалось письмо, — я буду уже в Кадисе Прошу тебя последовать за мною, я подожду тебя там. Мы не можем помочь никому, кроме себя, а упускать возможность спасения — грех перед судьбой и совестью».

Казалось бы, думать было не о чем: схватить деньги, бегом бежать к фонтану и вместе с Гутьере спешить в Кадис. А что, вы думаете, стала делать Анхела? Она ничего не стала делать. Она тупо размышляла о странном совпадении слов Гутьере и последней фразы в письме мавра. Итак, каждый человек, даже самый лучший, в минуту опасности думал прежде всего о себе. Только одни бегут молча, инстинктивно, как звери, а другие пытаются одеть свое бегство красивыми словами, даже возводят вокруг этого философские системы. Она не вспомнила о том, что Гутьере ждет ее возле фонтана…

— И он не зашел за ней? — воскликнул месье Антуан.

— Нет… не зашел, — сказал испанец. — Он мог испугаться, что Анхелу схватили на квартире… но ведь могло случиться и обратное… Его я, во всяком случае, больше не видел…

Дон Алонсо вспыхнул и закусил губу; но все были так увлечены рассказом, который к тому же велся на чужом для слушателей языке, что никто не заметил обмолвки.

— Анхела просидела без движения очень долго. В конце концов ей стало ясно, что ехать надо совсем не в Кадис, а в другую сторону — в Вальядолид. Зачем? Взглянуть на то, как будут казнить ее мать и отца?.. Может быть. Она не признавалась в этом даже самой себе Ей надо было попасть туда до восемнадцатого сентября. Это стало целью и смыслом ее жизни. Что будет дальше — ее не занимало. От Севильи до Вальядолида неблизко, а денег у нее было в обрез. Но кое-что у нее все-таки было — у нее было время. Не собравши вещей, надев только лучший костюм, она с первыми лучами солнца вышла из Севильи пешком. Она шла, вытянув шею, как будто уже хотела увидеть Вальядолид, отделенный от нее горами и несколькими сотнями миль.

К исходу дня в одной деревне ей удалось купить мула, и она продолжала путь верхом. За три недели, меняя попутчиков, она добралась до Вальядолида. В то время Вальядолид был еще столицей: король Филипп только собирался перенести свою резиденцию в строящийся Эскуриал.

Анхела приехала в Вальядолид вечером, накануне торжественного дня. Город гудел, как улей. На аутодафе съехалась масса народу, как на бой быков, и все гостиницы были переполнены. Но Анхела и не пыталась искать ночлега, она знала, что ей все равно не заснуть в эту последнюю ночь. На одном из перекрестков предприимчивый кабатчик развел костер, жарил мясо и при свете пламени разливал вино — у него даже в кухне помещались приезжие, а упускать верный заработок он не хотел. Анхела остановилась на этом перекрестке и присела на бочку, держа своего мула за узду. Ей поднесли вина и мяса; она пила, но вино не могло увлажнить ее горла, ей казалось, что внутри у нее все высохло, выгорело. Вместе с ней у огня коротало время множество зевак, благо ночь была тихая и теплая. Из их болтовни Анхела узнала, что живьем сожгут только трех евреев и одну еврейку, не пожелавших отречься от своей жидовской веры. Все остальные покаялись, примирились с церковью, и их удушат гароттой, а сожгут уже трупы. Это вызывало сильное разочарование публики. У Анхелы немного отлегло от сердца, когда она узнала, что ее родителям не придется долго мучиться на виду у толпы. «А вы отчего все молчите, сеньор? — вдруг обратился к ней какой-то горожанин, — вы, верно, иностранец?» — «Soy Manchego»[89], — с вызовом ответила Анхела. При этом у нее был, наверное, такой вид, что горожанин подался назад и примирительно пробормотал: «Ну, ну, я же не думал говорить, будто все ламанчцы еретики, совсем нет». Анхела не отвечала ему, и ее оставили в покое.

Еще не начинало светать, когда публика собралась идти на кемадеро[90], чтобы захватить лучшие места. Давешний горожанин, видимо, почувствовавший симпатию к юному ламанчцу, предложил идти вместе. Анхела равнодушно приняла его услуги, когда он привязал ее мула к воротам харчевни и прихватил у хозяина ломоть свинины и фляжку вина: «До полудня еще далеко, мы проголодаемся». На кемадеро Анхела хотела встать ближе к центральному костру, на котором, она знала, должны были быть сожжены трупы ее родителей и еще двух вальденсов из Ламанчи. Горожанину, конечно, хотелось поглядеть, как будут корчиться проклятые жиды, и он пытался увлечь Анхелу к другому костру, но она сказала ему довольно резко, что не навязывалась ему в спутники Он, поворчав, остался рядом с ней.

Солнце едва встало, а площадь уже была полна народом. Толпы все прибывали, становилось тесно и душно, к тому же солнце скоро осветило место казни и начало припекать. Стиснутая со всех сторон, Анхела без движения простояла семь часов под палящими лучами, совершенно не чувствуя своего тела, изломанного почти месячной дорогой. Воздух над толпой был чрезвычайно густ. Это был воздух кемадеро. В нем еще не пахло гарью, но он уже был весь пронизан флюидами противоестественного сладострастия, предвкушения криков, мучений и судорог. И каждый, кто попадал в эту атмосферу, тут же отравлялся ею, желал того же, что и все, — даже если это был король. Король, быть может, даже сильнее всех. Лицо короля Филиппа, поднявшегося на трибуну, было страшное — землистое, зеленое, с провалившимися глазами. В нем было нечто трупное, хотя он был тогда еще довольно молод. Толпа подняла крик, увидев его. Король без улыбки склонил голову, приветствуя свой народ.

Под пение погребальных гимнов осужденные, в остроконечных колпаках и санбенито, взошли на помост. Анхела не могла различить среди них ни отца, ни матери. Позорная одежда и перенесенные пытки совсем изменили их. Все осужденные были на одно лицо: и мужчины, и женщины. Сбившись в кучу на помосте, пока над ними читали приговор, они были похожи на одно живое существо, без рук, без глаз, без головы — торчали одни колпаки. Это была масса живой плоти, отданная, чтобы насытить толпу. Они были как стадо овец, приведенных на бойню: каждая отдельная овца не важна, важны они все вместе, а все вместе они — мясо.

Приговор читали нестерпимо долго: всех осужденных было свыше двадцати человек. Слышно было плохо, но Анхела слово в слово запомнила сентенцию, которая повторялась после каждого имени:

«Объявляем, что обвиняемый должен быть предан[91], как мы его предаем, в руки светской власти, которую мы просим и убеждаем, как только можем, поступить с виновным милосердно и снисходительно».

После того как кроткая церковь сделала все, что могла, за дело взялись глухие к ее увещеваниям светские власти. «Примирившихся» стали по очереди душить железным ошейником. Анхела не видела этого: гарроту заслоняли от нее впередистоящие. Перед ее глазами торчал вихрастый затылок и донельзя грязная шея. Анхела зажмурила глаза, чтобы не видеть их. Те, кто стоял ближе, комментировали происходящее на помосте, но она слышала только неясный гул. «Вот сейчас они уже умерли, — механически твердила она про себя, — вот сейчас они уже наверняка умерли, они уже мертвы, им уже не больно». Когда она открыла глаза — трупы ее отца и матери были уже привязаны к высокому костру, прямо перед ней.

Она узнала их только по доскам с именами, висевшими у них на груди. Это были страшные, отвратительные куклы с растрепанными седыми волосами — а она помнила их без единой сединки, — у них были выпученные, налитые кровью глаза, черно-синие лица, языки их висели ниже подбородков. Она зачарованно смотрела на трупы, читала надписи на досках и никак не могла поверить, что это — ее отец и мать.

Она не заметила, как инфанты и члены королевской фамилии при громком крике толпы зажгли все пять костров. Поднявшийся густой дым закрыл от нее трупы родителей. Потом дым сошел, и она увидела, что на них обгорели санбенито и просвечивает тело, которое пронизывает огонь. Внезапно мертвецы начали дергаться, и кто-то крикнул: «Да они еще живы!» Эти слова пронзили Анхелу насквозь: она вдруг поняла, поверила, что эти корчащиеся куклы действительно ее отец и мать. В тот же миг над площадью раздались пронзительные, нечеловеческие вопли — это кричали сжигаемые заживо евреи. Больше Анхела уже ничего не помнила.

Очнувшись, она увидела над собой низкий скошенный потолок. На лбу ее лежала мокрая тряпка, а подле нее была девушка, судя по виду, служанка. «Ах, сеньора, мы уже почитали вас мертвой!» — воскликнула она, заметив, что Анхела открыла глаза. Когда до сознания Анхелы дошли слова девушки, она обнаружила, что лежит в постели совсем раздетая. «Где я?» — воскликнула она, заливаясь краской. Служанка объяснила, что ее принесли с аутодафе без памяти, что она в том самом трактире, где оставила своего мула. Хозяин велел раздеть кабальеро и окатить водой; но когда принялись раздевать, то обнаружили, что это — сеньорита, и велели судомойке заняться ею. «Уже вечер, сеньора, часов пять, как вы лежите без памяти», — сказала служанка.

Первым, инстинктивным, побуждением Анхелы было немедленно встать и уехать, но служанка не пустила ее. Это была очень добрая девушка. Она стала уговаривать Анхелу остаться, отдохнуть и поесть, уверяла ее, что никто не знает, что она — переодетая дама, что здесь она совершенно в безопасности, и так далее. У Анхелы и впрямь страшно болело все тело — даже если бы и не хотела, она вынуждена была остаться.

Она провела в этой харчевне двое суток, и служанка ухаживала за ней очень трогательно. По ночам ее мучили кошмары; Альдонса простодушно пересказывала ей весь ее бред: «Вы все кричали, сеньора: „Они еще живые! Они еще живые, пустите меня к ним! Не мучьте их, они не знают, где я, вот я, возьмите меня, оставьте мою мать, вы видите, она еще живая, ей больно!“ — и так без конца. Я уж вам рот-то зажимала…» Но Анхела и наяву продолжала твердить одно: «Они еще живые. Я должна быть с ними. Пусти меня, я пойду, мне нужно к ним». Она доставила бедной Альдонсе немало хлопот, пока на вторые сутки не прошел припадок безумия. В душе ее осталась одна живая точка — уехать из Вальядолида, все равно куда, только бы подальше. Она достаточно окрепла, чтобы держаться на ногах. Поздним вечером третьего дня, когда Альдонсы не было в комнате, она оделась, выгребла из кармана все оставшиеся деньги, положила их на стол и сошла вниз. На конюшне она нашла своего мула, ощупью заседлала его, выехала на улицу и пустилась куда глаза глядят. Над городом уже стояла луна. Улицы привели ее к северным воротам, которые еще не были заперты. Мул плелся шажком; Анхела, не понукая его, тупо смотрела на голубеющие далеко впереди вершины Иберийских гор… Господа, мне кажется, что у вас кончился кофейный напиток.

Все задвигались, зазвенели посудой. Кофейный напиток в самом деле был на исходе. Пока дон Родриго готовил новую порцию, дон Алонсо, побледневший, с влажным лбом, сидел, откинувшись на спинку кресла, и медленно пил вино. Пантагрюэлисты, не докучая ему ненужными вопросами, сделали вид, что занялись вишнями и сыром. Наконец дон Родриго объявил, что напиток готов.

— Отлично, — сказал дон Алонсо, делая знак налить всем. — Как вам понравилось питье, господа?

— Во всяком случае, оно бодрит, это верно, — сказал Хиглом. — Мне оно больше понравилось, когда остыло.

— А я люблю его горячим… Но это дело вкуса, а не опыта, месье, — улыбнулся дон Алонсо. — Разрешите мне выпить эту чашку с вашими великолепными бисквитами…

Все последовали примеру дона Алонсо, похваливая кофе и печенья. Месье Антуан, первым покончив со своей порцией, облокотился на стол и устремил глаза на испанца, ожидая продолжения. Дон Алонсо кивнул и торопливо сделал последний глоток.

— Я продолжаю, господа… Итак, Анхела ехала таким образом часа два или три, пока дорога не завела ее в лес. Там было черно, как в преисподней, и она не заметила, как перед ней выросло несколько фигур и чья-то рука ухватила ее мула за узду. «Постой, cabaliero, — услышала она, — ты, кажется, не торопишься, поболтай с нами немного».

Конец этой фразы она выслушала, уже лежа на земле: ее мигом сбросили с мула, обезоружили и повалили. Поняв, что она попала в руки разбойников, Анхела воскликнула: «Господа, умоляю вас, убейте меня!» Голос у нее, надо думать, в этот момент был самый искренний. «Впервые вижу такого дурака, — сказал кто-то из разбойников. — Надо свести его к атаману, пусть решает. Убить всегда не трудно. Обыщите-ка его для порядка» Анхела сама вывернула им все карманы, но когда разбойники, не удовлетворившись этим, стали ее ощупывать и полезли под одежду — она невольно завизжала так, что те поняли, с кем имеют дело. «Час от часу не легче, — сказал тот же голос. — Павлин оказался курицей. А я-то чуть не выругался при даме, благодарю тебя, Пресвятая Дева Аточа, что оборонила меня от такого греха» Разбойники снова посадили Анхелу на ее мула и повели за собой. Шли до самого рассвета, через ущелья и заросли, пока добрались до своего логова — большой пещеры в крутом скате горы. Из пещеры вышел молодой человек, повязанный вышитым платком. «Хорхе, это женщина, — сказали ему разбойники, — первым делом она попросила, чтобы мы убили ее…» Хорхе помог Анхеле сойти с мула и поцеловал ей руку. «Сеньора, я дворянин, вам нечего бояться, — мягко сказал он. — Расскажите мне, какое несчастье привело вас в лес посреди ночи». У Анхелы внутри все надломилось, она зарыдала Разбойничий атаман учтиво ввел ее в пещеру, усадил на подушки, и она рассказала ему все. Он выслушал и сказал: «Выбора у вас нет, сеньора. Люди и закон отвергли вас. Оставайтесь с нами, здесь вы будете в безопасности».

Выбора у нее действительно не было: разве что покончить с собой или отдаться в руки инквизиции. Она осталась в разбойничьем стане. Шайка состояла, помнится, из семи или восьми человек. Хорхе был единственным дворянином в этой компании; остальные были крестьяне или беглые солдаты. Правда, был среди них один баск, Хосе Лисаррабенгоа, надменный, как все его соотечественники; он требовал, чтобы его называли дон Хосе, так как в Басконии, по его словам, дворянином был каждый свободный человек. А дон Хосе, без всякого сомнения, был человеком свободным. Он бывал в Новом Свете и презрительно отзывался о Старой Испании. В Новом Свете, по его словам, серебра было столько, что из него даже не чеканили монету, а просто рубили брусками. На брусках ставили королевское клеймо, и они ходили как деньги, под названием el peso, то есть печатные слитки. У дона Хосе были мешки таких слитков, и плантация сахарного тростника, и красные рабы, но как и почему он всего этого лишился, Анхеле осталось неизвестно. К удивлению Анхелы, он знал, что Иньиго Лойола и Яго Лайнес, первый и второй генералы иезуитского ордена, оба были баски, и очень гордился этим. Кроме него, в шайке был Агустин, умевший виртуозно ругаться и ничуть не стеснявшийся Анхелы, братья Эладио и Примитиво, крестьяне, разоренные королевскими чиновниками, старик Ансельмо, бывший охотник, человек очень добрый и честный. Самой отталкивающей личностью в шайке был Пабло, профессиональный грабитель и головорез. Ему ничего не стоило убить человека; про него рассказывали, что однажды он, ради собственного удовольствия, насмерть забил одного монаха его же посохом. У него была жена, крестьянка лет сорока, Мария Пилар, которая стирала и стряпала на всех. Эта женщина была полной противоположностью своему мужу; она сразу же приняла в Анхеле самое горячее участие. Хорхе велел всем звать Анхелу Caballero Manchego, и Пилар заставляла мужа делать так же, но за собой она сохранила право звать ее guapa — девчоночка. Анхеле в ту пору было восемнадцать лет.

Первое время она проводила в обществе Марии Пилар — все разбойники расходились с утра и не возвращались иногда по несколько дней. Анхела пыталась помогать Пилар по хозяйству, но та решительно запрещала ей: «Это тебе ни к чему, guapa, ты донья и не смей портить руки». Пилар много рассказывала ей о своей нелегкой жизни, о самом страшном, что может выпасть на долю женщине, — о смерти собственных детей, которые все умирали маленькими от голода и болезней. Она говорила об этом простыми словами, но эти слова вернее доходили до сердца. Анхела плакала о бедных малышах, и эти слезы растворили ее собственное горе. Своими рассказами Мария Пилар вылечила ее, вернула ей волю к жизни; и Анхела очень привязалась к этой внешне грубой крестьянке, заменившей ей мать.

Между тем дело шло к зиме, в лесу падали листья. Разбойники стали жаться к теплой пещере. Хорхе также стал чаще бывать дома; он приглашал Анхелу на прогулки в лес и там учил ее стрелять из мушкета и пистолета. Даже с глазу на глаз он всегда был с ней на «вы». Все изобличало в нем хорошо воспитанного человека, хотя и не слишком обремененного образованием; но Анхелу тянуло к нему, как к человеку своего круга. О себе он не любил говорить. Как-то она спросила его, почему он попал к разбойникам. «Мое преступление в том, что я младший сын, — ответил он, — я не хотел бы углубляться в этот скучный предмет».

Однажды Пилар, собравшись стирать, позвала Анхелу с собой к ручью и там сказала ей: «Я тебе прямо говорю, guapa, не ходи одна далеко в лес. Бойся моего мужа, он такой мерзавец, что может пойти на все. Дон Хосе тоже хорош… но он, пожалуй, будет получше моего. А Пабло остерегайся, как чумы, не дай Бог, если он тебя поймает в уединенном месте». Анхела невольно выхватила кинжал. «Я зарежу его, Мария, если он посмеет коснуться меня, — заявила она. — Пока у меня свободны руки, я никому…» — «Эх ты, донья, — усмехнулась Пилар, — не знаешь ты этого скота. Не слишком-то надейся на свои руки. Ты и ахнуть не успеешь, как он уже порвет тебе девичью занавеску». — «Бог знает что ты говоришь, Мария!» — воскликнула Анхела со слезами в голосе и убежала.

Назло Пилар она весь день бродила по лесу, не снимая руки с кинжала. Один раз ей почудилось, будто зашуршали кусты; она отпрыгнула, выхватив оружие, но тревога была ложной. Вечером Пилар с упреком посмотрела на нее и ничего не сказала. Анхела, однако, и в последующие дни продолжала бродить по лесам и ущельям с вызовом самому черту. В один из таких дней, когда она была далеко от пещеры, у самой щеки ее просвистела пуля, раскатилось эхо выстрела. Перепугавшись, Анхела кинулась бежать; вдогонку ей выстрелили еще раз, и пуля сбила у нее берет с головы. Она никому не сказала об этом, но с тех пор прекратила дальние прогулки.

Первый снег выпал в начале сентября. В этот вечер вся компания была в сборе. Сидели за столом, пили и ели при свете очага. Разговор был довольно пустой, когда дон Хосе, стукнув стаканом по столу, громогласно потребовал от атамана ответа: на каком положении находится в их среде некая дворянская девица, именующая себя Caballero Manchego. Сразу стало тихо. Анхела взглянула в холодные глаза дона Хосе и поняла, что это он стрелял по ней. Она, как всегда, сидела рядом с Хорхе; дон Хосе и Пабло — напротив них. Хорхе не торопился с ответом, и тогда заговорил Пабло: если названная девица — полноправный член шайки, то пусть ходит на грабеж; если она — их пленница, то пусть работает на них, как Пилар, пока за нее не дадут выкупа. Если же выкупа не дадут — а ему почему-то кажется, что его не дадут, то ее надо выдать инквизиции, которая, насколько ему известно, ее ищет; но можно и самим убить ее — из чувства христианского милосердия, дабы не заставлять ее страдать в застенках Супремы. Он готов взять это на себя; но, как честный человек, предупреждает, что предварительно он будет ее любить, хочет она этого или нет…

— Какой подлец! — не выдержал Веррене.

— Именно это и сказала ему Мария Пилар, — улыбнулся дон Алонсо, — но Хорхе велел ей помолчать. Остальные и без того молчали, ожидая, что будет. Анхела сидела вся красная от стыда, но страха рядом с Хорхе она не испытывала. «Не пытайся защищать ее, дон, — сказал Хосе, — иначе вместо одного трупа будет два». При этих словах он, как фокусник, вынул наваху и раскрыл ее зубами. Пабло сделал то же самое. Хорхе спокойно положил на край стола дуло пистолета, который давно держал наготове под столом.

«Компаньерос, — сказал он, — мы рискуем, но вы рискуете больше. Мы вооружены лучше вас». Он наступил Анхеле на ногу, и та почувствовала, что на скамье, под правой ее рукой, лежит второй пистолет. Она немедленно его схватила и навела на Пабло. «Грандесса, ты не с того конца берешься!» — захохотал он, но все же пригнулся. Анхела непроизвольно нажала на курок, раздался выстрел, дым наполнил пещеру. Хорхе повелительно крикнул: «Ни с места!» Все замерли без движения, пока вытягивало дым. Устав ждать, Пабло сказал «У них один заряд», и уже вскочил, изготовясь к прыжку, но тут раздался голос Марии Пилар: «Оставьте в покое сеньору и дона Хорхе — она его жена!»

Хорхе с Анхелой были поражены ничуть не менее остальных; может быть, даже более, но еще не рассеявшийся дым позволил им скрыть выражения их лиц. Пилар встала и, толкнув своего мужа, усадила его на место. «Это совсем не ваше дело, кабаны, — продолжала она своим крепким голосом, — это их дело, но вам всегда надо все знать, так вот знайте! Я говорю вам, что guapa — жена атамана, раз уж вы сами не могли об этом догадаться. Вы думаете, зря они ходили в лес вдвоем? Почему не с тобой, Хосе? И не с тобой, Агустин? Я постелю им на воздухе, вряд ли они захотят оставаться с такими скотами, как вы». Она еще довольно долго говорила в таком же духе, не давая никому вставить слова. Она хотела, чтобы все, в особенности Хорхе и Анхела, привыкли к высказанной мысли. И она разочла правильно. Как только она замолчала, Хосе Лисаррабенгоа сложил наваху и подошел к Хорхе. «Это правда, дон?» — спросил он. «Да», — ответил Хорхе, глядя ему в глаза. «Это меняет дело, — сказал Хосе, — я не знал этого. Прости меня, дон, а также вы, сеньора». — Он поклонился Анхеле. «Мне очень досадно, что все так вышло, — сказала Анхела, овладев собой. — Я прошу вас, дон Хосе, называть меня по-прежнему Manchego». Пабло извиняться не стал; он поднял с пола мех вина, нацедил себе и стал пить как ни в чем не бывало. Пилар тем временем приготовила «молодым» постель под скалой. Испанские горцы спят в мешках из козьих шкур, мехом внутрь; в таких мешках тепло в любой мороз. У Пилар имелся большой двуспальный мешок, нельзя сказать, чтобы очень чистый. Она выбила его, сколько могла, настелила еловых ветвей, на них шкуры и сверху положила мешок. Таково было брачное ложе моей кузины…

Дон Алонсо опустил глаза и жадно отпил вина. Месье Антуан украдкой взглянул на Сивласа, но тот сидел спокойно.

— Хорхе и Анхела вышли из пещеры, когда Пилар кончила стелить постель. «Спасибо тебе, Мария», — сказал Хорхе. Анхела молча обняла ее и прижала к себе, но Пилар высвободилась и проворчала с напускной грубостью: «Нашли, за что благодарить, лучше спите», — и ушла. Хорхе с Анхелой долго молчали, стоя перед постелью. В пещере все затихло, разбойники улеглись. Хорхе взглянул Анхеле в лицо. «Manchego, — шепотом сказал он, — вышло так, что Пилар женила нас. Я люблю тебя, но я не говорил тебе об этом, я боялся встретить отказ. А сейчас я вынужден говорить. Я хочу быть твоим мужем, но стану им лишь в том случае, если и ты этого хочешь. Согласна ли ты стать моей женой?» — «Да», — ответила Анхела. Хорхе церемонно поцеловал ее, снял с нее сапоги и камзол, и они забрались в мешок…

Дон Алонсо снова жадно отпил вина. Дон Родриго долил ему, и тот выпил еще.

— Кофе еще есть? — хрипло спросил он.

— Есть немного. — Дон Родриго вылил остатки остывшего напитка в кружку дона Алонсо.

За столом все молчали. Месье Антуан шепотом спросил:

— Анхела любила его?

— Да, — сказал испанец. — Анхела его любила. Но любовь не вечна… я разумею, вечна не всякая любовь, — добавил он, взглянув на месье Антуана. — Мне не хотелось бы забегать вперед.

— Конечно, не будем забегать! — воскликнул маркиз Магальхао.

— Зима прошла тихо, — продолжал дон Алонсо. — Бывало, правда, и холодно, и голодно, но Анхела стойко переносила невзгоды, и, видя это, разбойники стали даже уважать ее. Разумеется, исключая Пабло: этому подобные чувства были непонятны. Единственное, что ее угнетало, — это невозможность вымыться. Но Пилар ухитрялась мыть ее в пещере, заставляя мужчин растапливать снег и накалять камни очага, и бывшие крестьяне охотно прислуживали ей.

Когда настала весна, разбойники принялись за обычные занятия. Шайка Хорхе, как и все испанские разбойники, иногда выполняла некоторые щекотливые поручения окрестных сеньоров. Их постоянным клиентом был, между прочим, один из баронов де Аро, про которых еще император Карл говаривал: «Все Аро кончали скверно». И вот в мае дон Хосе привел в пещеру одного португальца, который говорил от лица названного барона, и этот португалец сказал следующее:

«Сеньор де Аро влюблен в юную сеньориту из Бургоса, но не вместе с родителями, как на грех, заглотнула инквизиция. Однако сеньору стало известно, что Супрема вытребовала узников в Вальядолид, и он надеется отбить ее у попов по дороге. Но для этого ему необходима помощь дона Хорхе и его людей. В горах по дороге есть одно место, господа его наверняка знают — самой природой предназначенное для засады: он имеет в виду мост через речку, протекающую по лесистому ущелью. Сеньориту повезут отдельно от отца в сопровождении двух дуэний. Сегодня они выезжают из Бургоса; значит, помянутый мост они пересекут послезавтра к полудню. Перебить полдюжины фрайлукос — дело нехитрое. А затем явится барон и разыграет роль двойного спасителя».

Португалец кончил тем, что выложил на стол аванс — довольно увесистый кошель — и назвал полную сумму, которую господа получат при окончательном расчете. Сумма была крупная, но Пабло принялся торговаться, доказывая, что дело опаснее, чем его пытаются представить, что после нападения на всемогущую инквизицию им придется менять квартиру, и поэтому нужно набавить. Они сторговались поразительно быстро. Сумма было почти удвоена против первоначальной, и все потирали руки. Один Хорхе сидел молча. «Ну что же, атаман? — спросил Хосе. — Да или нет?» — «Да, да!» — закричали все. «Это благородное дело, мы должны его сделать», — сказала Анхела. Все взоры обратились на нее. Хорхе криво усмехнулся. «Хорошо, мы согласны, — сказал он, — но я желал бы знать имя отца этой девицы». Португалец помялся, потом назвал имя графа де Вильябранка. «Хорошо», — повторил Хорхе и вышел.

Сборы начались тут же; надо было увязать все имущество, так как в пещеру уже не предполагалось возвращаться. Ансельмо и братьев, Примитиво и Эладио, послали за лошадьми. Анхела деятельно помогала Пилар, и все были возбуждены и приподняты. Один Хорхе был мрачен. Когда они улеглись в своем мешке, Анхела спросила его, в чем дело. «Шайка погибла, — сказал Хорхе, глядя на звезды, — молись Богу, чтобы нам с тобой остаться в живых». Но Анхела не разделяла его опасений; напротив, она радовалась возможности отомстить проклятой инквизиции и вырвать из ее когтей хотя бы одну несчастную жертву. «Ты слишком внимательно слушала сказку португальца, которую он с доном Хосе сочинил специально для тебя, — сказал Хорхе, — позволь, я расскажу тебе, как обстоит дело. Прежде всего, это не благородное дело. Сеньорита, которую ты собираешься спасать от инквизиции, не может быть ее узницей — иначе она не ехала бы в сопровождении двух дуэний. Здесь португалец проврался, а ты не заметила. Я не зря спросил, чью дочь нам предстоит спасать. Я охотно верю, что барон де Аро любит или, вернее, хочет дочь графа Вильябранка. Я верю и в то, что он хочет ее столь сильно, что отец решил переправить ее в Вальядолид, в надежде, что руки барона туда не дотянутся. Верно и то, что граф отправил ее под конвоем, и неплохим конвоем, из дворян, его друзей и вассалов. Барон со своими людишками слаб против них, потому он и просит нашей помощи. После того как дело будет сделано — если будет, — он постарается ухлопать тех из нас, кто еще будет жив, а после такого боя наверняка не все будут живы. На это ему хватит сил. Он уберет свидетелей и сохранит свои деньги — зачем платить мертвецам?» — «Зачем же ты согласился, если знал все это?» — ахнула Анхела. — «А что мне оставалось? — отозвался Хорхе. — Вы все решили за меня…» Анхела прикусила язык: он был прав. Хорхе долго лежал молча, а потом сказал: «Спи. Я не прощаюсь с тобой. Я сделаю все, чтобы спасти тебя и самому не погибнуть, и мы останемся в живых».

Утром они отправились на условленное место. Лошади были заняты скарбом, и пришлось идти пешком; поэтому шли весь день и ночевали у моста в лесу. На другое утро начались приготовления. Главные силы, под командованием Хосе, Хорхе оставил на вальядолидской стороне, а сам, с Анхелой и стариком Ансельмо, перешел на бургосскую сторону. Им надлежало пропустить карету и стрелять сзади. Мост был с деревянным настилом; Пабло предусмотрительно подпилил несколько досок. Он ушел на вальядолидский берег, где была Мария Пилар с лошадьми и всем имуществом.

Ожидаемая карета действительно показалась в полдень. Ее сопровождали десять всадников; процессия неслась галопом, словно предчувствуя недоброе. Передние всадники проскочили подпиленные доски благополучно, но под колесами кареты доски хрустнули, карета накренилась и застряла. Задние с маху налетели на карету, лошади стали беситься, и тут загремели выстрелы. Хорхе и Ансельмо свалили по одному человеку; затем Хорхе спокойно взял второй заранее заряженный мушкет, но Ансельмо, вне себя, кинулся на мост. «Вернись!» — закричал ему Хорхе, но тот не слышал. С той стороны разбойники тоже скатились на мост, и там завязалась рукопашная. «Болваны, — сказал Хорхе, наблюдая за стычкой, — мы могли бы спокойно перестрелять их… Ну, что я говорил! Вот и барон, он поторопился». На вальядолидской стороне показалась группа всадников; они палили без разбора. Тут же из свалки, прямо из-под копыт баронских лошадей, вынырнул человек и исчез в кустах. Через минуту он уже карабкался по скалам, уходя от места битвы. «Видишь его? — сказал Хорхе. — Этот умрет только тогда, когда сам захочет. Ему достанутся лошади, золото и его верная Мария… Ну, пойдем и мы». Он увлек Анхелу за собой. В этот миг с моста донесся крик Хосе: «Предатель, собака, трус!» Анхела остановилась как вкопанная. «Я не могу, — сказала она, — пойдем к ним». — «Нет, мы не пойдем», — сказал Хорхе, держа ее за руку. «Но ведь там гибнут наши!» — кричала Анхела, вырываясь. «Это не наши, — сказал Хорхе, — я дал слово, что не подохну из-за них. И ты пойдешь со мной. Он кричал Пабло, а не нам».

Анхела пошла за ним, и скоро шум леса поглотил шум боя. Хорхе вел ее без дорог. Спустя долгое время они снова вышли к реке; Хорхе молча взял Анхелу на руки и вброд перенес ее через поток. Было уже темно, когда они достигли тайника. Хорхе ощупью отвалил камни и вынул мешок золота. «Надо бежать из Испании», — сказал он.

Это были его первые слова за всю дорогу. Анхела видела, что он тяжело переживает свое предательство; и она ни словом, ни жестом не упрекнула его. Чем дольше вспоминала она картину боя, тем сильнее ее охватывал страх. Она не понимала, как у нее в тот момент могло родиться желание бежать туда, на мост, где ее ждала смерть. Она всей кожей ощущала смерть, она даже представила себя мертвой, убитой — и она была бесконечно благодарна Хорхе за то, что он увел ее оттуда и сохранил ей жизнь.

Во всяком случае, они с Хорхе больше никогда не вспоминали о мосте.

Они решили пробраться в Барселону, чтобы там сесть на корабль под видом паломников, отправляющихся в Рим. Надев паломническое одеяние, Хорхе совершенно преобразился. В хламиде, подпоясанной веревкой, загорелый и исхудавший, с растрепанной бородой, он поразительно походил на святого подвижника. Он навязал себе на шею множество четок, мощей, амулетов, и, для полноты картины, шел босиком. Анхела, тоже во власянице, с распущенными немытыми волосами, изображала немую блаженную, утратившую дар человеческой речи от лицезрения ангелов. Все это громогласно возвещал Хорхе, ведя ее за руку. В таком виде они не внушали никаких подозрений и могли передвигаться свободно; к тому же Хорхе так хорошо играл свою роль, что их всюду кормили, принимали на ночлег и даже давали милостыню, которую Хорхе брал, не моргнув глазом. Анхела молчала весь месяц, пока они шли до Барселоны. Ей было легко молчать: ее жизнь была разбита вдребезги, родная Испания отталкивала ее от себя, а впереди был полнейший мрак.

Из Барселоны довольно часто идут корабли с паломниками, так что оторваться от испанской почвы не составило труда. Но плавание было ужасно. Хуже корабля с паломниками, вероятно, только королевские галеры. Тем не менее Хорхе, старавшийся из последних сил, ходил среди паломников чуть ли не в святых. Стоит ли говорить, что в Неаполе беглецы постарались поскорее отделаться от компании святош. Сбросив ненавистную власяницу, Хорхе выбрился, оделся, как ему подобает, нарядил Анхелу, как знатную даму, — и они были безумно счастливы от того, что они молоды, свободны и любят друг друга.

Это бездумное счастье продолжалось месяца два. Хорхе выдавал Анхелу за свою сестру, как это обычно делается; мыслей о венчании у них не возникало. Прожив некоторое время в Неаполе, они отправились в Рим.

Хорхе сказал, то ли в шутку, то ли всерьез, что ведь они как раз и собирались в Рим, чтобы отмолить грехи; поэтому, мол, негоже отрекаться от собственных обетов. Анхела тоже ответила ему какой-то шуткой. По пути Хорхе останавливался у каждой церкви, прикладывался ко всем мощам и покупал индульгенции. Анхела вышучивала его, поначалу беззлобно; Хорхе смущенно посмеивался, но тем не менее продолжал свои благочестивые упражнения. Так они приехали в Рим. Здесь Хорхе повел ее в книжную лавку и дал ей выбрать книгу, какую она хочет. Книга стоила дороже десятка индульгенций. Расплачиваясь, Хорхе сказал ей: «Видишь, я стал двурушником: мне приходится оправдываться и перед Богом, и перед такой закоренелой еретичкой, как ты».

Анхела предоставила одному ему обходить все десять тысяч римских церквей, а сама пыталась развлечь себя чтением. Но ей не читалось, ей все время думалось о Хорхе. Там, в лесах Леона и Наварры, он был совсем не таким — он был рыцарем и добрым товарищем. Правда, уже и тогда ее коробили его случайные фразы о гнусных еретиках; но она не придавала им значения. И только теперь ей раскрылось его подлинное естество.

Он долго уговаривал ее пойти в собор Св. Петра, чтобы взглянуть на папу. Доведенная до раздражения, она прямо заявила ему, что папа — воплощенный антихристианин и враг Разума. Эти слова поразили его в самое сердце. Она видела, как ему трудно сдержать себя, и добавила, чтобы взбесить его: «Почему бы вам, дон Хорхе, не донести на меня инквизиции?» Лицо его исказилось. Анхела с любопытством ждала, что будет. «Нет, — сказал он наконец, — я предпочитаю пытать тебя сам, но, видно, я плохо стараюсь, если ты еще не отреклась от своей ереси». Анхела со смехом кинулась ему на шею. Всю ночь они яростно любили друг друга. Утром она согласилась пойти с ним в собор Св. Петра.

В соборе яблоку было негде упасть. Когда папа ступил на красную дорожку, вся масса народа рухнула на колени, словно под ними провалился пол, а кверху взлетел крик, заглушивший колокола и потрясший своды собора. Анхела не смотрела на папу. Она смотрела на лицо Хорхе и на другие лица, и видела, что он был как один из них. И она знала, что больше не любит его.

Он стал ей физически неприятен, и она старалась, как могла, уклоняться от его близости. Деньги были на исходе, и Хорхе, прослышав, что во Фландрии наглые еретики бунтуют против короля[92], решил отправиться туда, чтобы стяжать военную славу и позолотить ею свое раскаяние. Анхела согласилась сопутствовать ему, разумеется, в мужском платье.

Они ехали через Францию, взбудораженную гражданской войной. Казалось, первым занятием французов стало выяснение партийной принадлежности соседа и просто любого встречного. На каждом шагу люди спрашивали друг у друга: «Ты честный христианин или гугенот?» — или: «Ты папист или за истинную веру?» Таким образом, уже по форме вопроса можно было понять, какой ответ был приятен спрашивающему; но Анхела, не глядя на это, повсюду объявляла себя гугенотом и смертельным врагом папы. Такие заявления зачастую вызывали бурные сцены, и Хорхе с Анхелой приходилось отбиваться холодным оружием и даже отстреливаться. Хорхе долго терпел, но терпение его истощилось, как и все на свете. В одном местечке, уже недалеко от Парижа, им пришлось бросить начатый ужин и даже плащи, которые они сняли ради жары. К счастью, они не дали расседлать лошадей; это их спасло. Погоня отстала от них только в лесу. Была ночь, они устали и были голодны, и тут Хорхе взорвался. «Какого черта ты добиваешься своими дурацкими выходками? — закричал он на Анхелу, как на служанку. — Хочешь, чтобы нас ухлопали? Зачем ты называешь себя гугеноткой?» — «Затем, что это правда, — ответила Анхела. — Я против папы, ты это знаешь. Значит, я гугенотка, ибо тот, кто не с вами, тот против вас, это закон Моисея». Хорхе в бешенстве замахнулся на нее хлыстом, но она отшатнулась и вынула кинжал. «Возьми, — сказала она, — и лучше убей меня сразу. Но если ты ударишь меня — знай, я убью тебя, даже в спину». Он отшвырнул хлыст, и они поехали дальше.

Они молчали до самого Парижа, куда въехали утром, молча ехали по парижским улицам. На одном из людных перекрестков Анхела остановила лошадь.

«Прощай, Хорхе, — сказала она, — дальше я не поеду». Хорхе тоже придержал коня и сгорбившись смотрел на нее. Он, видимо, ждал этого, но все же был ошеломлен. «Я больше не люблю тебя, — сказала она. — Поезжай во Фландрию без меня, сражаться за кровавого короля и убивать моих братьев». Он понял, что решение ее бесповоротно и уговаривать, даже применять силу — бесполезно. «А как же ты?» — хрипло спросил он и облизнул губы. «Это моя печаль, — ответила она. — Пойду в пажи к королю Наваррскому»[93]. Он хотел что-то сказать, но только шевельнул скулами. «Возьми вот это, — сказал он наконец, подавая ей кошелек. — Я знаю, что ты не любишь меня, но пусть это будет последним знаком твоей любви ко мне, возьми. Мне достать легче, чем тебе». Анхела взяла деньги. Хорхе молча, важно поклонился ей и отъехал. Он разыграл подлинного испанского рыцаря; впрочем, он им оставался всегда. Вряд ли он надеялся, что Анхела переменит решение; он уехал и ни разу не оглянулся.

Моя кузина, впрочем, не уверена в этом: ибо она, повернув в противоположную сторону, тоже не оглядывалась…

Дон Алонсо замолк, посмотрел на слушателей, потом на закатное алое солнце.

— Вот и все, господа, — сказал он. — Dixi[94].

До пантагрюэлистов не сразу дошли последние слова испанца. Они одурело смотрели на него; наконец месье Антуан спросил:

— Как это так dixi? А дальше?

— Но я, к сожалению, не знаю, что было дальше, — сказал дон Алонсо. — Как я уже имел честь говорить вам, я встретился с моей кузиной в Париже два года назад. Это вышло совершенно случайно: услышав испанскую речь, я сам заговорил по-испански, и мы, слово за слово, установили, что приходимся друг другу родственниками. Она рассказала мне свою историю, кончив ее тем, чем и я, ибо после разрыва с Хорхе прошло около месяца. За это время она сделала кое-какие знакомства среди гугенотов (она все еще ходила в мужском наряде), но дальше этого дела ее не продвинулись. Мы уговорились не расставаться, но у меня было срочное дело в городе, я дал ей адрес своей гостиницы и назначил там встречу через два-три часа. Но там я ее не нашел; мне сказали, что она не приходила. Это было как раз двадцать третьего августа, канун Святого Варфоломея…

— И вы больше не видели ее? — ахнул маркиз Магальхао. Испанец покачал головой.

— Проклятая судьба! — сказал Веррене.

Все прочие подавленно молчали. Дон Алонсо улыбнулся:

— Но вы забыли, господа, в начале я говорил вам, что история моей кузины тем должна быть интересна для вас, что она связана с именем одного из ваших друзей, шевалье ди Сивласа… Теперь его черед рассказывать: именно он встретил мою кузину в ту ночь на двадцать четвертое августа…

— Месье ди Сивлас!.. — воскликнул Антуан де Рошфор.

Услышав этот возглас, Сивлас не стал даже ждать, пока его попросят другие; впрочем, всеобщее внимание и так уже обратилось на него.

— Я охотно расскажу… Вы знаете, друзья мои, я видел Варфоломеевскую ночь своими глазами, это был ад. Людей резали сонными, любовников прямо из постели выкидывали через окна на улицу, на подставленные копья… какие были крики! Как кричали матери, когда на глазах у них убивали детей!.. Ну, будет об этом… — Он перевел дыхание. — Вы спросите: какой черт понес меня на улицу? Стыдно признаться — любопытство. Правда, я совершенно не предполагал, что увижу такое… Я жил в одной гостинице с итальянцами, которые заранее пронюхали об избиении и пригласили меня полюбоваться на это зрелище. Я им плохо верил, но все же пошел с ними. Итальянцы вооружились и посоветовали мне сделать так же, и я взял весь свой арсенал — помнится, шпагу, кинжал и пистолет. Город был тих и темен, но чувствовалось, что это предгрозовая тишина. Во мраке шныряли какие-то люди, метившие крестами определенные дома. Увидев их, итальянцы всполошились, достали белые кресты и нацепили на свои шляпы. У меня креста не было; они сказали, чтобы я только ради Бога не отбивался от них, и все будет хорошо. С полуночным колоколом внезапно вспыхнули факелы, вооруженные отряды появились повсюду, как из-под земли. Началась пальба и страшные крики, которые сливались вдали в непрерывный вой. Мои итальянцы побежали туда, где шум был самый сильный, но я не побежал за ними. Уже первые минуты дали мне достаточно впечатлений. У меня руки чесались убить хотя бы несколько убийц, но я еще помнил, что я иностранец и не имею права вмешиваться. К тому же гугеноты показали себя не с лучшей стороны. Они только кричали, но давали себя резать, как бараны… Простите, виконт, но я видел это сам…

— О, месье Сивлас, — улыбнулся виконт, — я знаю это…

— Я повернул к своей гостинице. Я шел по середине улицы, и на меня никто не пытался напасть, хотя креста на мне и не было. Вдруг, в каком-то тупике, вижу такую картину: прижавшись к стене, стоит мальчик лет семнадцати, весь растерзанный и белый как мел, а вокруг него — трое, наставив на него шпаги…

— Четверо! — не выдержал дон Алонсо.

— Возможно, я их не считал, — сказал Сивлас. — Я смотрел на мальчика. Зажав в одной руке кинжал, а в другой шпагу, он кричал в лицо своим убийцам: «Да, я гугенот, я ненавижу вас, но я дорого продам свою жизнь!» Тут уж я не выдержал. «Трое на одного! — крикнул я. — В таком случае и я, черт возьми, гугенот, и смерть папистам!» Прежде чем они успели обернуться, я уложил одного из пистолета. С остальными мы лихо расправились: мальчик колол, как безумный, я тоже пришел в ярость и даже не вынимал шпаги, а работал рукояткой пистолета, как дубиной. Потом мы кое-как добрались до гостиницы. Мальчик весь дрожал и повторял по дороге: «Какие звери, хуже испанцев». — «Вы испанец?» — спросил я. — «Да, — ответил он, — я испанец и гугенот». — «Но зачем надо было кричать об этом во весь голос?» — «Не знаю, — сказал он, — но я не мог иначе».

В гостинице я, не чая худого, дружески предложил ему разделить ложе. Он почему-то заупрямился, и я сказал ему довольно резко: «Возможно, вы гранд, но в гостинице нет свободных комнат». Тогда он разорвал на себе рубашку, и я увидел, что это переодетая девушка. Я ошалел в первый момент; она постояла да так и упала без чувств. Я уложил ее в постель и просидел над ней до утра. Когда она пришла в себя, у нее открылась нервная горячка. Я уговорил жену трактирщика ходить за ней, наврав, что это знатная дама-испанка, путешествующая инкогнито. Девушка в самом деле бредила по-испански. Из ее бреда я мало что понял, но, выздоровев, она сама рассказала мне всю свою жизнь, то, что вы слышали от дона Алонсо. Она была совсем одна. Я предложил ей поехать в Виргинию, и она согласилась.

— О! Так она в Виргинии! — воодушевился маркиз Магальхао. — Вы должны представить меня ей, Сивлас! — Лейтенант Бразе и иностранцы с улыбками переглянулись.

— Да, сеньора Анхела де Кастро живет в Виргинии, — сказал Сивлас. — Первый год она провела в замке одного моего друга, где я навещал ее. Она отдыхала душой и телом от пережитых потрясений и училась виргинскому языку. А когда скончался старый король, я свел сеньору де Кастро с мадемуазель де Коссе, и та представила ее государыне. Сейчас она — фрейлина Ее Величеств и, насколько мне известно, государыня ее очень любит…

…Дону. Алонсо пришлось еще немало выслушать благодарностей за искусный рассказ и панегириков своей кузине. Они не умолкали во все время прогулки по парку и последовавшего за сим ужина. За ужином испанец сидел весь пунцовый от смущения, когда был провозглашен кубок в честь Анхелы де Кастро. Впрочем, краска, как взошла, так и не сходила с его лица, начиная с того самого момента, когда месье Антуан, отведя его в сторонку в парке, шепнул ему по-виргински:

— Можете быть уверены, милая Анхела, что после вашего рассказа государыня любит вас еще больше.

Однако никто из пантагрюэлистов не спросил, чем, собственно, сам дон Алонсо обязан их сочлену ди Сивласу — даже критически мыслящий Хиглом. То ли они забыли об этом, увлеченные долгим рассказом испанца, то ли они догадались, что дон Алонсо и другие иностранные юноши — вовсе не те, за кого они себя выдают.

Летние ночи коротки. Когда члены славного общества пантагрюэлистов разошлись по своим комнатам и в замке Лафен воцарилась тишина — небо уже зеленело на востоке.

Лейтенант Бразе и виконт Антуан де Рошфор тоже ушли в свою комнату с окном в парк. Здесь мушкетер стал раздевать юного француза и постепенно превратил его в ту, которую он звал Жанной, а все остальные титуловали Вашим Величеством. Затем мир перестал для них существовать, и так прошел еще час.

Жанна, утомленная любовью и впечатлениями дня, лежала, вытянувшись стрункой и закинув руки за голову. Алеандро держал ее в объятиях, опершись на локоть. Она, кажется, заснула, и он боялся шевельнуться, чтобы не потревожить ее.

Он ненасытно смотрел на нее. Странно было видеть ее золотые волосы такими короткими — их нещадно подстригли, чтобы придать ей облик месье Антуана. А он уже привык, что, распущенные, они покрывают ее до пояса; он привык играть ими. Привык! Вот неожиданное слово. Как он успел привыкнуть, когда видел ее такой, как сейчас, всего шесть-семь раз, не больше.

В мечтах она была не такой. Хуже или лучше — нельзя сказать. Верно только то, что в мечтах она была совсем не такой, какой он видел ее наяву, — холодной, недоступной королевой. Но вот она. Вот она — холодная, недоступная королева. Минуту назад он делал с ней все, что хотел. Вот она, королева. Минуту назад она стонала и извивалась в его руках.

Она королева, и она принадлежит ему. Раньше он этого не понимал; нет, понимал, головой, и был пьян от радости, от гордости, от счастья. Теперь — он ощутил это, сердцем, всем существом.

Внезапно ему стало очень горько, и он вынужден был сделать усилие, чтобы проглотить клубок.

Каков бы он ни был и какова бы ни была она — расстояние между ними не сократилось.

Ему упорно стало казаться, что все это уже было. Когда, где, с кем? Но это было — и спящий тихий замок, и обнаженная женщина, дремлющая на смятой постели, и зеленая заря, коварно вползающая в раскрытое окно…

Да! Разумеется, это было. Alba. Ланьелевская Alba.

В ней была справедливость. Все кончилось именно так, как и должно было кончиться. Алеандро вслушивался в тишину: где же, где налетающий топот копыт? Тишина молчала. Он восторжествовал, он достиг вершины, но где же его пропасть?

Слезы снова подступили у него к горлу, и он сам не знал, то ли про себя, то ли вслух произнес он ланьелевские строки:

Моя любовь моею стала.

И этой ночью темно-алой,

Пройдя сквозь бездну сладких мук,

Она как мертвая лежала

В петле моих сплетенных рук…

Видимо, он все-таки произнес их вслух. Жанна улыбнулась, не раскрывая глаз, и нежно положила руку ему на губы.

— Не надо дальше, мой милый Дальше не про нас…

Алеандро поцеловал ее пальцы. Возможно, она была права.

А солнце уже показалось над краем земли.

Глава XXVI

LE COEUR BLEU[95]

Motto: Волку безразлична численность овец.

Вергилий

Солнце уже показалось над краем земли, когда шестеро всадников выехали из кленовой рощи на бугор, по гребню которого шла большая дорога. Французская граница осталась позади. Красный, золотой диск солнца смотрел на них. Он освещал далеко вперед видную землю — это была земля Виргинии, родная земля.

Люди, выехавшие из леса, не были сентиментальны, но все же они невольно прониклись важностью момента. Все сняли шляпы, молча, не обменявшись ни словом. Не двигались с минуту или более. (Кони под ними еще отдыхивались после крутизны бугра.) Наконец передовой всадник спросил:

— Куда ведет эта дорога?

— На Уарстер, ваше сиятельство, — ответили ему.

— Хорошо, — сказал передовой. Он расстегнул у горла пряжку своего короткого черного плаща и снял его. Казалось, он хотел бросить его на землю, но передумал: он протянул его назад и, не оборачиваясь, сказал:

— Д'Эксме, примите это. — Один из всадников тут же подхватил плащ. — Когда на пути попадется река, заверните в него камень и бросьте в воду. Вы поняли меня?

— Да, синьор, — сказал д'Эксме.

Передовой тронул шпорами коня. Шестеро тронулись шагом, навстречу солнцу, бившему прямо в глаза.

Герцог Фрам вернулся в Виргинию. Не прошло и года, как эта страна вытолкнула, выплюнула его — но вот он снова здесь. Однако взор его не выражал ни радости, ни надежды, и морщины на его лице стали еще глубже, словно их нарочно прорезали иглой.

Герцог Фрам вспоминал месяцы, проведенные на чужбине. Выехав в ту октябрьскую ночь из ворот Толета в сторону Фригии, они тут же свернули на юг. По раскисшим осенним дорогам пробирались во Францию. Никто за ними не гнался. Фрама это невольно бесило, хотя он и знал, что гнаться никто не будет. Кейлембар молчал, как статуя, рядом с ним. Зато остальные пребывали в тревоге и беспокойстве: не снимали рук с оружия, ночами стояли на страже, воруя у себя и без того скудные часы сна. Они не понимали, что никому не нужны.

По пути Фрам приказывал сеньорам возвращаться по домам; они, без особой охоты, подчинялись ему. Дошла очередь и до сиятельного герцога Правон и Олсан; этот, чуть не плача, умолял взять его с собой. Он был уверен, что в замке его давно уже ждут телогреи. «Вы — верный слуга Ее Величества, — с усмешкой сказал ему Фрам, — если и вы уедете, она скоро совсем лишится верных слуг. Надо пожалеть ее». Сеньор Правона и Олсана, трепеща, написал письмо в свой замок и получил успокоительный ответ: повсюду тихо, ни о каких телогреях даже не слыхали. Тем не менее сеньор отправился в великом унынии, как бы на верную смерть. Баронет Гразьенский, уезжая к себе, бодрился, но видно было, что и у него сердце не на месте.

Из Толета выехало двадцать три, французскую границу пересекли четверо: Фрам, Кейлембар, виконт д'Эксме и виконт Баркелон, который присоединился к ним в самый последний момент. Ему удалось вырваться из Толета, избежав тысячи опасностей. Он привез весть о том, что Кейлембарский батальон частично перебит на улицах, частично захвачен, и гвардейцы находятся в подземных застенках Мириона и Таускароры; спаслись разве что единицы. Кейлембар выслушал, кашлянул и разорвал ременную уздечку своего коня.

Без слуг, почти без денег ехали они по Франции. Во Франции шла гражданская война: католики убивали гугенотов, гугеноты отвечали им тем же, мстя за Варфоломеевскую ночь. Но на севере было довольно тихо. Главным театром военных действий была крепость Лярошель. Никому не было дела до четверых людей в обтрепанных монашеских рясах, на заморенных, спотыкающихся лошадях.

Виконт д'Эксме предложил ехать в Нанси, где у него был собственный дом. Поехали в Нанси. Дом оказался вполне достоин таких господ, как пэры Виргинии, хотя бы и лишенные своих прав.

Жили открыто. Французские власти буквально на другой день узнали о местопребывании виргинских мятежников. Было ясно, что выдавать их французы, во всяком случае, не намерены. К Фраму и Кейлембару являлись ближние вельможи Генриха III и беседовали с ними доверительно и подолгу. Они были по-французски любезны, называли Фрама «братом», намекая на добрую толику французской крови в его жилах (его родная бабка по отцу и впрямь была племянницей Карла VIII), всячески подбадривали их и обещали, в случае нужды, самую широкую помощь. Их предложения диктовались чистой симпатией, чуть ли не родственными чувствами; они ничего не требовали взамен. Это бескорыстие сильно настораживало Фрама, хотя он старался не выказывать своих подозрений и в свою очередь быть любезным и благодарным.

В Виргинии на него, видимо, окончательно махнули рукой. Он послал в Дилион письмо с просьбой прислать некоторые книги. Это было сделано просто ради проверки. Книги аккуратно пришли. Может быть, его заманивали обратно? Вряд ли. Его враг, Лианкар, был не настолько глуп, чтобы ловить его так грубо.

Виконт д'Эксме оказался прямо-таки золотым человеком. У него были связи с мурьянами, и через них он знал все, что происходит в Виргинии. Страна была сильна и едина. Итальянский поход кончился победой. Все дружно славили юную королеву.

Нет, не все. На открытом диспуте в Университете имел место грандиозный скандал: пятеро замаскированных еретиков открыто поносили Бога и богословие, после чего скрылись, но королева запретила искать их и не дала инквизиции арестовать тех, кто помогал им скрыться и учинил побоище на площади Мрайян. Церковь недовольна. Епископ Понтомский произнес проповедь, в коей недвусмысленно призывал громы и молнии на голову юной королевы, и его слушали. Но Фрам и Кейлембар пренебрегли этими новостями, хотя их с подробностями пересказывал тайно приезжавший к ним маркиз Гриэльс. Гораздо больше заинтересовали их привезенные им письма дворян Кайфолии и южных провинций, украшенные многими сотнями подписей. Дворяне клялись в верности и ждали только знака. Столь же вдумчиво изучал Фрам послания от обоих Респиги — старший писал из Толета, а младший — из Генуи, куда королева назначила его наместником. Джулио Респиги не переставая клялся в верности, и это вызывало сильные подозрения Фрама. Как мог этот незадачливый авантюрист, вчерашний бунтовщик и заговорщик, пролезть в наместники Ломбардии — пост, без сомнения, очень важный? Кто протежировал ему?.. Но Респиги был забыт, когда баронет Гразьенский известил Фрама, что явился к нему шеф гвардии, генерал-капитан Викторино Уэрта, сиятельный граф Вимори, и торжественно предложил свою шпагу Лиге благородных волков. К сему приложено было собственноручное письмо Уэрты, в котором он изъявлял готовность дать любые гарантии, вплоть до предоставления собственных сыновей в качестве заложников.

Собственно, уже самое письмо могло служить гарантией. Уэрта не мог не знать, на какой риск он идет. Фрам и Кейлембар ответили ему, что заложников не надо. Они не стали вдаваться в мотивы, движущие одним из кондотьеров, вознесенных королем Карлом.

В июне мурьяны известили виконта д'Эксме: ангельская пастушка влюблена, ее любовник — ничтожный офицер ее стражи. В заключение желали волкам удачной охоты.

И тогда стало ясно, что медлить нечего. Королева развлекается в своем летнем замке Л'Ориналь, ее можно взять голыми руками. План родился мгновенно. Фрам сначала предполагал послать Уэрте свои предложения письмом, но Кейлембар заявил, что поедет сам. «Это меньший риск, чем посылать бумагу», — сказал он Фрам согласился с ним.

План состоял в следующем.

Уэрта имел в Остраде жалованный королем Карлом замок Фтирт, расположенный на северо-западном берегу озера Эрис. Предполагалось собрать там человек тридцать ближних, под видом праздных любителей воды пересечь озеро и лесом выйти к замку Л'Ориналь. Уэрта вызовет королеву в парк якобы для тайной беседы. Парк не охраняется, и там они возьмут ее и всех, кто будет с ней. Это они сделают сами — каждый возложит свою руку на королеву (Фрам хотел связать таким образом всех своих сподвижников, чтобы не было у них пути назад). Затем королеву тут же переправят в замок Фтирт и дадут знак дворянам запада и юга. Уэрта, баронет Гразьенский, герцог Правон и Олсан летят в Толет и поднимают панику. В тот же день возможно шире объявляется о свержении Маренского дома и переходе власти в руки Лиги сеньоров или Лиги Голубого сердца. (Это название предложил экзальтированный Баркелон. В самом деле, прежнее имя, Волчья Лига, было слишком откровенно.) Страна, лишенная головы, повергается в смятение — они выступают на авансцену и диктуют свою волю…

Дальше было пока не ясно, но и этого было достаточно.

Через пять дней от Кейлембара пришла из Виргинии депеша: «Путь свободен. Предложение принято». Теперь надо было ехать следом. Сборы заняли какой-то час: несмотря на вечернее время, Фрам решил отправляться. Когда уже садились на коней, прибыл еще один гонец, на этот раз от мурьянов, и вручил виконту д'Эксме следующее послание:

«Королева отменила Индекс. Церковь за вас».

Только тогда Фрам по достоинству оценил взволнованные рассказы маркиза Гриэльса. Вот недостающая деталь. Она венчает всю их постройку: да, они захватывают королеву, они провозглашают власть Лиги Голубого сердца, и церковь благословляет их.

Церковь не следовало сбрасывать со счетов.

Герцог Фрам придирчиво перебирал в уме все пункты плана. Нет, все было безупречно. План казался чересчур верен — но разве не бывает таких простых, до идиотизма само собою разумеющихся вещей, которые именно из-за своей примитивности не приходят в голову изощренным заговорщикам и потому пропадают втуне? Единственным шатким камнем было предательство генерала Уэрты. Его вексель мог оказаться ловушкой, и они это понимали. Кейлембар шел на смертельный риск, отправляясь в Виргинию. Но вот его письмо, первый камень оказался прочным, теперь легко воздвигнется все здание. В Кейлембара Фрам верил, как в самого себя.

Его прельщал этот план потому, что можно было обойтись без помощи извне. Эта помощь претила ему. Всю зиму и весну он вчитывался в Платона, Макьявелли, Гуго Гроция. Государство, что бы там ни кричали дворяне, должно быть единым и сильным. Он не раз представлял себя на месте королевы, и ему было тяжело от одной этой мысли. Но он считал себя более достойным власти, чем она. Он уже не думал о плане. План был так прост, что он уже видел его осуществленным, он смотрел дальше. Ведь во главе станет он. Каким будет государство в его руках?.. Но тут начиналась путаница.

План был хорош еще и тем, что можно было обойтись без гражданской войны. Во всяком случае, опасность ее значительно снижена. Все произойдет мгновенно. Как это ангельская пастушка в своей тронной речи говорила о часах?.. Да. Часы Виргинии не успеют замедлить своего хода. Вчера у вас была королева, сегодня у вас Лига Голубого сердца, примите это спокойно, ведь вас никто не бьет… А если вы удивлены — подите в церковь: там вам объяснят, что все, что произошло, — естественно и законно и направлено к вящей славе Бога.

Да, можно будет обойтись без войны. Он своими глазами видел, чего стоит гражданская война во Франции. Перечитывая любимых авторов, он понял, почему французы были так бескорыстны в своих предложениях. Их помощь неминуемо означала гражданскую войну, и уже в этом они видели свою выгоду, ибо гражданская война есть признак слабости, а слабый сосед — всегда лучше, нежели сильный.

Конечно, полетят головы, но не много, десятка два-три, никак не больше. А что делать с королевой? У него даже была мысль — оставить ей замок Л'Ориналь, сделать ее частным лицом, и пусть милуется со своим возлюбленным, пусть даже обвенчается с ним… Девочка, в конце концов, виновата только в том, что она дочь своего отца. Вот Лианкар, этот гнусный змей, эта французская ехидна — вот кто пожалеет о том, что родился на свет… Но тут снова начиналась путаница.

Наконец он запретил себе думать обо всем, что не относилось к первому, ближайшему делу. Его долг — выполнить заветы предков, повергнуть в прах Маренский дом. Он рыцарь, он клялся, и он должен сдержать клятву и сдержит ее во что бы то ни стало.

Но эта мысль плохо грела его.

После отъезда Кейлембара он решил, что, если в течение двух недель никаких известий не будет — он выедет сам, в неизвестность. И тогда он самолично отправился к одному аптекарю в Нанси и сторговал у него щепотку сильнодействующего яда. Он заставил аптекаря испытать яд на кошке и на собаке. Яд был превосходный — валил сразу. Усмехаясь над собой, он своими руками зашил мешочек с ядом в отворот своего плаща: в случае чего можно будет невзначай наклониться, ухватить зубами уголок, маленькая крупинка попадет на язык — и все кончено. Он сам не понимал, зачем сделал это. Он надел этот плащ, и плащ всю дорогу жег его. Мало того, что это было стыдно и недостойно, это было еще и не нужно, значит, вдвойне стыдно. Их план не может не удаться, а если даже нет… нет, это исключено… но если даже нет — травиться ядом, как баба или крыса? Есть кинжал, пистолет. И вообще он не собирается кончать самоубийством. Не за этим едет он в Виргинию, что бы там его ни ожидало.

Он отдал плащ виконту д'Эксме, и тот точно выполнил его приказание. Он нарочно не остановился на мосту, но он слышал, как остановился виконт, и слышал тяжелый всплеск воды.

Он с симпатией думал о виконте д'Эксме. Вот человек, проданный ему без лести, без угодливости, но и без панибратства. Д'Эксме знал свое место, хотя он кормил и одевал все эти месяцы и Фрама, и Кейлембара и добывал для них ценнейшие сведения. Он поступал, как надлежит настоящему вассалу. Что ж, в свое время он будет взыскан милостями. Фрам умел быть благодарным.

Он хотел бросить отравленный плащ наземь, но подумал о том, кто его поднимет. И потому он велел бросить плащ в реку, чтобы никто не поднял и не отравился им. Но он не подумал о том, что яд, растворившись в воде, отравит всю реку.

Шестеро ехали целый день, переходя с шага на рысь Они берегли лошадей. Ночевали на границе Гразьена и Кейлембара. С рассветом они продолжали путь, без остановки миновали Уарстер и выехали на толетскую дорогу. Теперь можно было и поспешить. Герцог Фрам хотел засветло добраться до замка Фтирт. Если там все готово, то, возможно, уже этой ночью они поплывут через озеро.

День был ясный, как и вчера. Солнце долго висело у них за спиной, словно хотело само проводить их до цели. Однако цель была дальше, чем они надеялись. Солнце зашло, а дорога все еще вилась по берегу озера, огромного, как море, и не являла им желанного замка Лошади, предельно измотанные, спотыкались. Пришлось снова плестись шагом.

Дорога раздваивалась. На развилке, едва видный в сумерках, стоял человек. Однако Фрам узнал его.

— Кавалер Бьель, это вы?

— Я, ваше сиятельство. Замок в полутора милях, вас ждут. Не угодно ли вашему сиятельству пересесть на свежего коня?

— Нет, не надо, — сказал Фрам. — Ведите нас.

Через полчаса показались башни замка. Сверкнули огоньки.

— Эй, мост! — закричал проводник.

Во дворе при свете факелов толпились лигеры впереди всех генерал Уэрта.

— Вы спросите меня, почему я с вами? — были первые его слова.

— Нет, — ответил Фрам, глядя в его бегающие черные глаза. — Вы с нами, этого достаточно. Я верю вам.

Глава XXVII

ГОСТЬ

Motto: Нельзя доверять ни силе природы, ни силе красноречия, если к ним не присоединяется еще и привычка… Для успеха кровавого заговора не следует полагаться ни на врожденную свирепость, ни на выражения решимости, но выбирать непременно такого, кто уже однажды обагрил свои руки кровью.

Никколо Макьявелли

Весь конклав был в сборе. Их было двадцать человек, цвет Лиги Голубого сердца. Они сидели вокруг стола, покрытого ковровой скатертью, и в креслах по стенам. Высокие окна, выходящие во двор замка Фтирт, были открыты, но занавешены портьерами. Собственно, эта мера предосторожности была излишней, но на ней настоял сиятельный герцог Правон и Олсан, для которого снова настало время бояться.

Вождь Лиги не мог сидеть, где ему сиделось. Три дня назад он приехал в замок Фтирт. Три дня прошли, а они все еще были здесь, и ничего еще не было сделано.

Прежде всего, оказалось, что не все съехались. Это была важная причина. Фрам особенно не хотел начинать дела без герцога Правон и Олсан — этот обязан участвовать, как и все, отвертеться ему не удастся. Все коснутся помазанницы — и сиятельный кисель в числе первых. Может быть, это его взбодрит, когда он увидит, что податься ему некуда. Герцог Правон и Олсан прибыл только сегодня, на третий день.

С ним прибыли его графы, а также нежнолицый маркиз Гриэльс. Теперь все были в сборе, кроме Респиги-младшего, который телом был в Генуе, а душой с ними; но Фраму было не до Респиги.

Оказалось, что и судно еще не готово. Уэрта объяснил это тем, что не ждал Фрама так скоро; но за три дня все работы были закончены. Небольшая озерная шхуна, со специально устроенной в самом ее сердце каютой для пленницы, уже с утра стояла на якоре перед замком. Весь ее экипаж состоял из дворян.

Как на грех, пропал ветер. Стояла абсолютная тишина, и в темном зеркале озера, ничем не замутненный, отражался месяц. Идти сорок миль на веслах нечего было и думать, да судно и не было приспособлено для хождения на веслах.

Но все это было не так плохо, и отчаиваться не следовало. Перед лигерами герцог Фрам держался сосредоточенно-деловито. К вечеру он велел всем собраться в кабинете хозяина и быть совершенно готовым к отплытию. Он словно не замечал, что сдвинуться с места невозможно. Господа втихомолку пожимали плечами, но приказание вождя выполнили беспрекословно. Они явились в кожаных колетах, в высоких сапогах, увешанные оружием; герцог Правон и Олсан был в кирасе и наплечниках, слуга притащил за ним каску и два пистолета. Фрам усмехнулся, оглядев сборище. Ну и вояки! У них такой вид, что они собираются по меньшей мере штурмовать замок Синей Бороды. Этак они, пожалуй, не напугают, а насмешат королеву… Ей-богу, хорошо, что ветра нет. Пусть пока попотеют в своей амуниции, потеть всегда полезно. Пот сберегает кровь, как говорят у нас в Кайфолии.

Фрам и Кейлембар одни были в своих обычных костюмах — Фрам в черном, Кейлембар в темно-буром — и совершенно без оружия.

Сегодня днем Фрам сказал Кейлембару с глазу на глаз:

— Кейлембар, у меня предчувствие. Возможно, это глупо, но мне упорно кажется, что у нас ничего не выйдет.

— И давно это вам кажется? — спросил Кейлембар.

— С того самого момента, как я переехал границу. А сейчас — это уже не предчувствие, это уверенность.

— То есть вы полагаете, — уточнил Кейлембар, — что мы не пролетим на этом деле, как в тот раз, но девчонки нам не видать?

— Да, именно так. Я долго раздумывал над нашим планом. План прост, но он слишком прост, как ножом проткнуть воду. И добьемся мы того же, чего добились бы, протыкая воду, — ничего… Даже если захватим девушку, — раздельно добавил Фрам.

Но Кейлембар никак не отреагировал на его добавление.

— Странная штука, — произнес он, грызя бороду, — у меня точно такое же чувство. Я ничуть не сомневался в Уэрте, когда ехал сюда. Как видите, я был прав: видите, все на колесах. Нет только ветра, но он будет, может, к ночи, может к завтрашнему утру. Но и мне кажется, что мы не поплывем через озеро, даже если будет ветер. Не чувствую под ногами палубы… Что-то должно нам помешать… — Он выплюнул бороду и закончил в своем обычном стиле: — Клянусь непотребством Девы Марии, будь я суеверен, я уже навалил бы в штаны.

— Помешать нам может только то, что мы сами сочтем помехой, — сказал Фрам. — Но если и у вас такое же предчувствие, значит, эта помеха существует и даст себя знать.

— Так, — сказал Кейлембар, — сначала вы читали философию, а теперь ударились в оккультные науки: вовсю предсказываете будущее…

Фрам улыбнулся:

— Оставим это. Хотя мы и не суеверны, но мне приятно, что наши предчувствия совпадают. Вот остальные не должны их иметь.

И они, судя по всему, не имели. Наиболее отчетливым чувством у большинства была — говоря мягко — робость. Лично они были не трусы, о нет — но их смущала необычность предстоящего дела. Они должны были наложить на королеву, помазанницу Божью, свои собственные руки. Правда, они сошлись сюда именно с целью свергнуть королеву, но сбрасывать ее с престола почти буквально, вот этими самыми руками… Это казалось святотатством.

Об этом они, конечно, помалкивали и высказывались о деталях похищения. Через каждую четверть часа Фрам посылал узнать, как ветер. Он ходил по комнате, покусывая пальцы, и его соратники были уверены, что он делает это от нетерпения. Они были правы, но ждал он совсем не ветра. Один Кейлембар знал, чего он ждет.

Около одиннадцати часов без стука вошел адъютант генерала Уэрты, на которого была возложена охрана замка и окрестностей. Он был очень бледен.

— Там пришли… — выдавил он.

— Кто пришел, сколько человек? — подскочил Уэрта.

— Один, — сказал офицер. — Но это сам Сатана, он знает все пароли, внешние и внутренние… Он требует свидания…

— С кем именно? — спросил герцог Фрам.

— Он не называл имен, ваше сиятельство. Он сказал, что ему нужно на заседание Лиги, причем говорил уверенно и властно…

— А кто он?

— Не знаю, он под маской.

В комнате загромыхало железо: лигеры схватились за оружие. Герцог Фрам обернулся к ним.

— Сядьте, господа, и успокойтесь, ради Бога. Будем надеяться, что это не Самсон и не Голиаф… Пусть войдет, — кивнул он офицеру.

Адъютант вышел. С минуту стояла тишина. Фрам и Кейлембар обменялись взглядами. «Вот оно», — сказал глазами Фрам. Кейлембар произнес малопонятную фразу:

— А говорят, что магия вздор.

Вошел человек в черном плаще, прикрыл за собой дверь и откинул капюшон с лица.

Лигеры готовы были крикнуть, но вошедший предупредил их, подняв руки. И все завороженно смотрели на его раскрытые ладони в желтых кожаных перчатках. Последовала немая сцена.

Пришелец наконец опустил руки.

— Прошу вас, господа, — были первые его слова, — прежде чем задавать мне какие бы то ни было вопросы — запомнить, что меня зовут месье Жозеф, и на другие имена я не откликаюсь.

Герцог Фрам имел прекрасный случай проверить свою выдержку и остался собой доволен. Он сделал два шага, заслонив гостя от Кейлембара, свирепо сопящего в воротник, и сказал по-французски:

— Добро пожаловать, месье Жозеф. Мне очень приятно видеть француза… — и заметил, как у пришельца напряглись углы рта, — ведь я только что из Франции. Это чудесная страна.

— Правда? — на том же языке ответил месье Жозеф. — Я очень рад, что она вам понравилась… Но сейчас мы в Виргинии, и об этой стране я хотел бы поговорить на ее языке.

«В смелости ему не откажешь», — подумал Фрам с невольным уважением и кивнул на кресло.

— Прошу присесть. Мы готовы выслушать вас.

Это было сказано уже по-виргински: тупые рапиры были брошены в угол за ненадобностью. Месье Жозеф уселся в кресло возле двери; отсюда он мог видеть всех и все видели его.

— Я явился к вам, господа, — начал он, — явился, несмотря на поздний час и порядочное расстояние… ведь я прямо из Толета, скакал целый день и, к счастью, не опоздал…

— Вы, что же, спешили записаться к нам в команду? — не выдержал Кейлембар. — В таком случае вы не опоздали. Вы, видно, находитесь в противоестественных сношениях с Диаволом, и он неплохо вам служит: ветра нет ни черта. Но еще вопрос, примем ли мы вас. Корабль и так перегружен.

— Нет, я спешил не за этим, — возразил гость, — хотя и очень боялся, что не застану вас на месте. Я приехал, чтобы побеседовать о ваших планах. Они мне достаточно известны… простите, господа, но, видите, я честно признаюсь в этом сам. Итак, мое мнение — ваш последний план плох, он много хуже первого…

— Какая наглость, однако! — заорал генерал-капитан Уэрта. — Да знаете ли вы, сударь, как вас там, что сейчас вы в моей власти! Стоит мне…

— Потише, граф Вимори, верный слуга королевы, — оборвал мексиканца месье Жозеф. — Не будем тратить времени на выяснение того, кто в чьей власти. Все мы во власти Бога.

При этих словах кое-кто из лигеров перекрестился; но месье Жозеф обошелся без этого.

— Итак, ваш последний план, господа… — он стащил перчатки и принялся играть ими, — этот план хуже первого тем, что в прошлом году вы намеревались овладеть дворцами, у вас была внушительная военная сила, вы рассчитывали на помощь венгерских, польских дворян и так далее — короче, вы готовили солидный, полноценный переворот, — а ныне вас всего кучка… простите, мне лень считать… и каковы же ваши намерения? Вы намерены похитить… да нет, просто выкрасть королеву, точно какую-нибудь белошвейку. Это смешно, c'est ridicule[96], — добавил он по-французски. — На что вы надеетесь? Вы думаете, Виргиния сразу рухнет перед вами на колени? Этого не будет. Королеву вырвут у вас из рук, даже мертвой — вы от этого ничего не выиграете, кроме более мучительной казни. Вы стремитесь сорвать одну ветку, пусть даже золотую. Это вполне достижимо, ветку сорвать можно, но ведь вам нужна не ветка, вам нужно все дерево. Уверяю вас, если вы сорвете ветку, дерево вашим не станет. Вы имеете дело с крепким государством, оно крепче, чем в прошлом году, смею вас уверить. От того, что к вам перебежал сиятельный князь Вимори, оно не стало много слабее… — Уэрта побагровел, но его удержали сидящие рядом с ним… — Чтобы переменить власть, недостаточно поменять в Аскалере несколько человек. Надо рубить ствол, а для этого нужен топор, господа, а не ваши шпажонки… Я знаю, вы внимательно читали Макьявелли, ваше сиятельство, — понизив голос, обратился он к одному Фраму, — должен вам заметить, вы принимаете его, закрыв глаза. Без войны не обойтись, как бы вам ни хотелось ее избежать.

Фрам слушал его, стоя у стены, натянув на лицо невозмутимую маску. Он понимал, что пришелец отнюдь не имеет цели вывести его из себя; и все же при последних словах ему пришлось сделать огромное усилие, чтобы сохранить невозмутимость.

— Что же до шхуны и прочих авантюр, — добавил для всех месье Жозеф, — то они обречены на неудачу хотя бы потому, что королевы сейчас нет в замке Л'Ориналь…

Поднялся шум.

— Более того, — рассчитанно подготовил эффект месье Жозеф, — даже я не знаю, где она сейчас находится…

Шум перешел в гвалт. Лига Голубого сердца была окончательно сбита с толку. Фрам наконец подал голос:

— Объяснитесь, сударь.

— Королева влюблена, вы это знаете, — сказал месье Жозеф, — она увлечена своим предметом, как и положено девчонке ее лет, и забыла обо всем на свете. Три дня назад она пропала из замка, с ней две ее любимых фрейлины. Это от всех скрывают. Ее статс-дама уверяет, что-де у государыни мизантропия и она никого не хочет видеть. Но это ложь. Королева веселится где-то на стороне… Объявится, не пропадет, не иголка, — небрежно помахал он перчатками. — Когда-нибудь пройдет же у нее мизантропия… Можете тогда пригласить ее прокатиться по озеру, но я на вашем месте не делал бы этого.

Теперь воцарилось молчание. Молчал и гость; он как будто уже сказал все, что хотел, и ждал вопросов. Герцог Фрам задал вопрос:

— Почему вы пришли к нам?

Месье Жозеф перестал теребить перчатки.

— Я буду честен, — сказал он. — Я хотел быть полезен королеве. Полезен и при-я-тен. Но она предпочла обойтись без меня. Что ж, она сделала свой выбор, а я сделал свой.

— Это значит, что вы с нами? — напрямик спросил Кейлембар.

— Да, вы верно поняли меня.

— Вы, значит, с нами навсегда? — не унимался Кейлембар.

— Ну конечно. Иначе я не стал бы утруждать себя поездкой, — сухо ответил гость. — Иначе это была бы комедия, а я не комедиант. Я решил.

Фрам искоса посмотрел на него: «Да, этот решил».

— У вас есть предложения, сударь? — буднично осведомился он, отделившись от стены и начиная ходить по комнате.

— Да, разумеется, у меня есть предложения. — Гость выразительно покашлял. Фрам обернулся к Уэрте и сказал:

— Любезный хозяин, беседа слишком суха. Распорядитесь вина.

Уэрта позвонил, появился поднос с фужерами отенского. Месье Жозеф, беря кубок, благодарно кивнул Фраму. Все молча отпили. У членов Лиги был такой вид, словно они пробуют рвотное. Месье Жозеф смаковал терпкую влагу с явным удовольствием.

— Так вот, господа, я уже упоминал, что вам нужен топор, — снова заговорил он. — Это значит, нужна армия. Поскольку армия, враждебная власти, подобна топору, вонзенному в древесину, древесина же крепка — нужны жуки-древоточцы, чтобы источить древесину, то есть нужны агитаторы и горлодеры, сеющие смуту повсеместно… — Он помочил губы в бокале. — Вас ставили в известность, что некоторая, весьма влиятельная, часть церкви настроена против королевы — вы не обратили на это внимания?

— Откуда вы взяли, что мы не обратили внимания? — буркнул Кейлембар. Фрам помолчал.

— Оппозицию церкви надо использовать и направлять, — сказал месье Жозеф. — Я готов взять это на себя.

— Вы имеете в виду этого… Чемия? — спросил Кейлембар.

— Не только его. Но он, без сомнения, первый среди них, ему непременно надо будет вернуть кресло кардинала Мури…

«Вот черт, а я не подумал об этом», — с досадой на себя отметил Фрам, продолжая шагать по комнате.

— Армия — это ваше дело, господа. Я же полагаю, что для начала надо будет ошеломить королеву. Лишить ее головы.

При этих словах лигеры не смогли удержать двусмысленных улыбок. Месье Жозеф также улыбнулся:

— Я вполне разделяю вашу веселость, господа… Но здесь вы все ошибаетесь. Ее голова — принц Отенский. Она полагается на него, как на Бога, и, поскольку он вполне достоин этого — будем справедливы, — он и должен быть убран. Предоставьте это мне.

Он допил свой бокал и тут же взял с подноса другой.

— Затем, — продолжал он, — я предлагаю ослабить преторианцев королевы. Между мушкетерами и гвардией царит неприличный мир; надо, чтобы их взаимоотношения были более активны… Это дело принадлежит отчасти сиятельному графу Вимори…

— Как же, позволю я убивать моих гвардейцев! — грубо сказал Уэрта. Месье Жозеф поднял брови.

— Неужели вы набираете в гвардию таких худых бойцов? Это для меня новость…

Уэрта поперхнулся и покраснел как рак.

— Далее, — сказал месье Жозеф, — гвардейцев и мушкетеров вместе полезно натравить на телогреев. Это, как вы понимаете, сделать легче — здесь столкнутся дворянство и черная кость…

Фрам покосился на гостя: «До чего же талантливая сволочь».

— Я все время внимательно слушаю вас, бас-самазенята, — заговорил Кейлембар, — но не могу вас понять. После Вильбуа вы будете первым, а вас черт несет к нам. На что вы надеетесь? Ведь у нас вы никогда не будете первым, это вы должны понимать.

— Я это понимаю, — сказал гость. — Но я и у королевы теперь не буду первым, никогда. Она будет стараться сделать первыми других. И за это, — процедил он сквозь зубы, — я ненавижу ее. Поэтому я и пришел к вам.

Его лицо и голос не давали ни малейшего повода сомневаться в искренности его слов. Герцог Правон и Олсан даже вздрогнул.

Фрам остановился перед гостем и смотрел ему в глаза. Гость под этим взглядом встал. За ним встали все.

Фрам выждал несколько секунд и затем сказал, медленно выталкивая из себя слово за словом:

— Известный всем присутствующим здесь дворянин, именующий себя месье Жозеф, от имени Лиги Голубого сердца заявляю: мы принимаем вас.

Месье Жозеф поклонился, герцог Фрам ответил ему коротким кивком. Но они не подали друг другу рук.

Совещание продлилось до рассвета. Новый план оброс деталями, цифрами, датами; распределялись роли. Гриэльс, Баркелон и д'Эксме, перемазав чернилами все пальцы, работали за секретарей. Месье Жозеф, сняв плащ и расстегнув камзол, почти беспрерывно тянул вино. Лицо его побледнело и осунулось от усталости.

Наконец все было готово, все пункты утверждены. Герцог Фрам резко отбросил портьеры с окон. Свечи задули, и в комнате стало гораздо светлее: на небе полыхала заря.

— Светло! Это хуже, — сказал месье Жозеф. — Мы засиделись, господа. Мне пора. Королева может исчезать, а вот ее тень исчезать не может, королева без тени — это неестественно… Господин генерал-капитан Уэрта, на днях я рассчитываю видеть вас в Толете. Да и вы, господа, почаще бывайте у нас на глазах, ведь вы в большинстве — верные слуги королевы… Самый страшный враг не тот, про кого знают, что это враг, — добавил он тихо, для одного Фрама, — самый страшный враг тот, про кого думают, что он друг…

Он оделся и сделал общий поклон, на который Лига ответила стоя. У дверей он глазами попросил Фрама выйти с ним.

Вернувшись через несколько минут, Фрам объявил:

— Господа, заседание закрыто. Вы честно заслужили свой сон.

Господа, потягиваясь и потирая покрасневшие глаза, стали выбираться из комнаты. Кейлембар остался.

— Что он вам сказал? — спросил он.

— Дал последнюю гарантию, чтобы ему верить, — ответил Фрам. — Он назвал имя своего конфидента. Скажу только вам, прочим знать не нужно. Это виконт д'Эксме.

Кейлембар свистнул.

— Бас-самазенята! Вот никогда бы не подумал…

— Да, и я тоже. Вы как-то странно смотрите на меня, Кейлембар.

— Ах, басамазенята, чего же тут страшного… Ведь я отлично вижу, что вы думаете то же, что и я: как такого негодяя носит земля…

— Признаюсь, подумал. Он, конечно, негодяй, но он настоящий политик, а мы с вами были жалкими дилетантами… Но пусть он не думает, что нас теперь стало трое, нет, Кейлембар, нас по-прежнему будет двое. Я принимаю его услуги, а не его руку.

Глава XXVIII

COMEDIA DE САРА Y ESPADA[97]

Motto: Итак, сударь, берите шпагу. Поклон. Голову прямо. Корпус тоже прямо. Раз, два. Начинайте, сударь. Выпадайте. Плохо выпали.

Жан-Батист Мольер

Мушкетеры лейтенанта Бразе положительно ослепли от улыбок Фортуны. Одна улыбка даровала им отпуск, вторая — наградные за усердную службу. Фортуна улыбнулась им и в третий раз: отпуск был продлен до сентября, а жалованье за вторую половину года им выплатили вперед, в самом начале августа. И поскольку понятие о счастье было у них предельно упрощенным (деньги плюс свобода, а это означало женщин, картеж и драки с кем понравится) — то мушкетеры были счастливы вполне. И раз счастье было в руках, его надо было хлебать полными ложками — лучше обжечься, чем ждать, пока оно прокиснет. И они торопились.

Странное настроение царило в Толете. Внешне все шло как будто бы по-старому; но в душном августовском воздухе носилось какое-то легкомыслие. Все стало можно. К легкомыслию примешивалась острая тревога. Ее разносили пришлые, неизвестные люди, которых появилось в городе великое множество.

Они были в большинстве отчаянные провинциалы, дикие дворяне, с медвежьими манерами и скверным выговором. У них было золото, и у мушкетеров было золото. Было золото и у гвардейцев. Откуда у них у всех появились такие деньги? Если это и беспокоило кого-нибудь, то уж не мушкетеров. Грипсолейль, ди Маро, Биран и Гилас через день напивались до изумления, и у каждого было по любовнице. Ди Маро имел сразу двух; зато Грипсолейль пользовался благосклонностью немецкой графини Уты фон Амеронген, овладеть которой он похвалялся еще весной. Если же им хотелось подраться — наезжие господа из провинции всегда были к их услугам. Вызвать их можно было очень просто — прицепившись к цвету плаща или к произношению. Грипсолейль умел вызывать людей на дуэль одним своим видом, даже не глядя на них. Если это не действовало, он пускал в ход язык — это был безотказный инструмент.

Как-то вечером они сидели в харчевне «Золотые потроха», на улице Мадеске, около Таускароры. В их обычной компании был на сей раз один гвардеец из красных колетов, по имени Монир, и двое студентов — медик Вивиль Генего и теолог Жан ди Валуэр. За белым вином и жареной гусятиной Грипсолейль донимал Монира:

— Послушайте, Монир, ну что это за имя у вас такое, прости Господи! Мне даже не верится, что вы дворянин…

— Вы оскорбляете нашего друга, — вступился ди Маро.

— О, ваш род, синьор ди Маро, насчитывает семь поколений… хорошо, пусть восемь. Перед вами я снимаю шляпу и подметаю пол своими перьями. Но меня интересует господин Монир. Скажите чистосердечно: дворянин ли вы?

— Дворянин, — ответил Монир. Голос у него был тщедушный, как и он сам. — Род наш из Тразимена, мы считаем его старше Маренского рода…

Маро удивленно поднял брови, слыша такое дерзкое сопоставление с царствующей фамилией, но Грипсолейль не обратил на это никакого внимания.

— А мне все-таки кажется, что вы не дворянин, — продолжал он свои атаки. — И не суйте мне дворянских грамот, я им не поверю Вы могли бы доказать мне свое дворянство, вызвав меня на честный бой — после первого моего слова, а сейчас и это поздно.

Как всегда, невозможно было понять, шутит Грипсолейль или говорит серьезно. Гилас крикнул:

— Не обращайте внимания, он выпил и валяет дурака.

Монир улыбнулся, показав зверушечьи зубы:

— Я так и думал, господа… Потому-то я никак не считал, что господин Грипсолейль всерьез желает драться со мной…

— А я и не стал бы драться с вами, — пробурчал Грипсолейль, прикидываясь пьяным. — Вот тут сидят славные ребята из Альмаматери — с ними почел бы за честь, хотя они всего лишь рясники, клистирщики и мочепийцы. Зато они знают, как шпагу держать.

Вивиль Генего изысканно приподнял берет двумя пальцами.

— Я не клистирщик, а хирург, — сказал он, — мое дело — резать. Больше всего на свете я люблю вивисекцию, сиречь вскрытие живого тела. Это, черт возьми, запрещено, поэтому мне приходится удовлетворять свою любознательность при помощи шпаги. Я всегда прошу противника оголиться, ибо мне интересно наблюдать вхождение лезвия непосредственно в плоть. Идеально было бы сражаться нагишом, но мне еще никого не удалось убедить раздеться донага, хотя сам я всегда готов это сделать.

Эту речь молодой живорез произнес, не переставая изящно доедать гуся. Грипсолейль одобрительно сказал:

— Отлично. Я буду вашим первым голым противником. Сегодня же.

— На это я и рассчитывал. Вы оскорбили меня, сударь, назвав меня клистирщиком, и за это я лишу вас мужских частей…

— Черт, черт! — завопил теолог при общем хохоте. — Изыди, Сатана, в ад кромешный!..

— А также чертовка, — сказал Грипсолейль, хватая за юбку пробегавшую мимо смазливую публичную девицу. — Поди сюда, милашка. Вздор, что значит занята? Я поймал тебя, значит, ты моя. Ну-ка, садись. — Он усадил девицу к себе на колени; она посопротивлялась немного для вида и уселась поудобнее. Грипсолейль оглядел стол.

— Пить нечего, и гуся сожрали, — пробормотал он и вдруг заорал страшным голосом: — Хозяин, эфиоп! Тащи вина, дроздов, печений и фрикасе! Pronto, prontissimo![98] За все отвечает серебро, как выражался царь Соломон! — И он щелчком пустил монету вертеться по столу.

Новые порции еды и питья были принесены, и компания с удвоенной силой взялась за дело. Красотка не отставала от прочих. Грипсолейль что-то шептал ей на ухо; она закатывалась хохотом, изо рта у нее летели крошки и осыпали всех сидящих.

— Около моста Секули, — говорил теолог с набитым ртом, — вчера ночью надели на булавку одного дворянчика из Ломбардии. При нем было занятное письмо, болтают, что от графа Респиги… Но оно пропало неведомо куда, я сомневаюсь, было ли оно вообще.

— А кому оно было адресовано? — спросил Биран.

Студент, помогая себе пальцами, что-то сказал, но его не поняли. Он прожевал и повторил:

— Принцу Кейлембару.

Поднялся гвалт. Монир помалкивал, ловя реплики справа и слева:

— Но они же во Франции, какого черта он делал здесь?..

— Погодите, а кто убил? Расскажите толком.

— А почему мне не подали золотых потрохов? Обман ваша вывеска…

— Купила какая-то дама. Хоть от этого воры поживились…

— Темная история, если не враки…

— Послушай, а как тебя, собственно, зовут?

— Фрам, это от Фрамфер. Вперед, вперед. Это по-шведски.

— Чче-орт знает что за имя — Лиарда! Это напоминает бряканье гроша в церковной кружке…

— Не поминайте имени Лианкарова всуе, как говорит наш друг, ныне щупающий красотку.

— Я. тебя буду звать Аделаида.

— А что думает гвардия, господин Монир?

— Я думаю так: сейчас пойдем к Таускароре, луна уже взошла, мне нужно драться с этой береткой. Я его скоро… Представь, оба нагишом, шпага в руках, кинжал в зубах, кинемся друг на друга, мотая членами. Зрелище, какого не видали даже древние римляне! Ты знаешь, кто такие древние римляне?

— Грипсолейль, да помолчите же!

— В чем дело, господа? — сказал Грипсолейль, глубоко засунув руку под юбки своей дамы. — Я мешаю вам? Все, что вы говорите, — сущий вздор. Истина в вине и… — Он засунул руку еще глубже. Красотка делала вид, что это ее не касается.

— Вы ищете там истину? — спросил медик. Застолица примолкла, все смотрели на Грипсолейля.

Красотка взвизгнула. Грипсолейль вынул руку.

— Жизнь есть разочарование. Я надеялся, что она девица… Вы видели такого дурака?..

В десять часов они вывалились на улицу. Несмотря на позднее время, улица была оживлена и освещена. Сигнал к тушению огней был подан час назад, но уже с месяц им пренебрегали.

— Вперед, холоститель! — вопил Грипсолейль, волоча за собой красотку. — Идем на пустырь, на Мертвое поле. Драка без штанов, но при лунном свете! Аделаида получит того, кто останется с яйцами!

Компания хохотала, не чая худого. Но Грипсолейль на середине пустыря остановился и воткнул шпагу в землю.

— Студент, вы готовы?

— Всегда, — ответил Вивиль Генего, сбрасывая плащ.

— Вы не боитесь остаться без принадлежности?

— Я рискую этим в равной степени с вами, но себе-то я их в худшем случае пришью обратно…

Каждую реплику встречали взрывами хохота. Между тем противники уже скинули камзолы и распускали пояса. Монир первый понял, что они не шутят.

— Господа, господа! Имейте стыд…

Маро, Биран и теолог схватили Грипсолейля. Вивиль Генего успел оголиться настолько, что красотка закрыла лицо руками и с воплем кинулась прочь.

— Куда же ты, Аделаида? — крикнул ей вдогонку Грипсолейль. — Пустите меня, кастраты!

Он вырвался и хотел было удариться следом за девицей, но тут у него упали штаны, и он безнадежно махнул рукой.

— Эх, черт убежала такая девочка! — вздохнул он, затягивая пояс. — Господа! Отпустите эскулапа. Я раздумал. Слишком свежо для таких упражнений.

— Я очень рад этому, — говорил Монир, помогая студенту одеться. — Выдумка ваша чрезвычайно остроумна, но лучше пролить бочку вина, нежели стакан благородной крови. Пойдемте еще выпьем…

Он подскочил к Грипсолейлю, чтобы завязать шкурок на рукаве его колета. Мушкетер отодвинул его плечом.

— Я же говорил, вы рождены лакеем, господин Монир. Вы боитесь голой шпаги, как монах голой бабы…

Теперь все смотрели на Монира. Грипсолейль целый вечер набивался на ссору с ним. В конце концов, всему был свой предел.

Монир поклонился Грипсолейлю со всем изяществом, но при его тощей фигурке поклон вышел угодливый.

— Соблаговолите взять вашу шпагу, сударь, — сказал он, — я вам кое-что покажу.

— А, вот это дело! — закричал Грипсолейль.

Монир вынул шпагу и встал в позицию, заложив левую руку за спину. Грипсолейль, не отличавшийся высоким ростом, все же нависал над ним, как скала; Монир выглядел против него тринадцатилетним подростком.

Шпаги звякнули. Через двадцать секунд Грипсолейль сделал отличный выпад. Монир неуловимым движением снизу вверх выбил у него шпагу; сверкнув молнией, она отлетела шагов на пятьдесят. Все ахнули.

— Угодно повторить? — осведомился Монир.

— Дерьмо! — возопил Грипсолейль. уже не на шутку задетый — Ди Маро, дайте вашу шпагу, я ее знаю. Ладно, он мне показал, а вот сейчас я ему покажу.

Он с яростью налетел на Монира, не давая ему повторить свой прием; он был достаточно искусным бойцом, чтобы сразу же примениться к противнику. Монира было уже не видно в блеске его шпаги. Но когда он хотел ошеломить гвардейца секущим ударом, шпага Монира точно попала острием в чашку его шпаги, и он вторично остался безоружен.

— Не повредил ли я вам руку, Боже упаси? — спросил Монир.

Зарычав, как тигр, Грипсолейль выхватил кинжал и нырнул под шпагу Монира. Никто не успел и моргнуть, как он уже лежал носом в землю, а кинжал его валялся в стороне. Все невольно зааплодировали. Монир поклонился, показывая шпагу без единого пятнышка крови.

— Браво, господин Монир! — воскликнул ди Маро. — Вы блестяще доказали свое дворянство нашему другу…

— О нет, одно с другим не связано, — учтиво возразил Монир. — Эти штуки способен проделать любой учитель фехтования…

Гилас побежал за шпагами. Грипсолейль встал, отплевался от пыли и отряхнул костюм. От его былой ярости не осталось и следа.

— Вашу руку, господин Монир, — сказал он своим обычным двусмысленным тоном. — Вы доставили мне огромное удовольствие. Когда-нибудь я убью вас, но с этим еще успеется. Теперь же воистину надо выпить, ибо я наелся земли.

— Предлагаю отличное заведение под вывеской «Туфля королевы», на Липовой улице, — сказал Вивиль Генего.

— Фи! Но это далеко, — запротестовал кто-то.

— Что за беда! По пути мы споем пару-другую песен Зато там открыто всю ночь, и вообще место хорошее. А то соседство Таускароры, — студент кивнул на высокие мрачные стены, — нагоняет на меня тоску.

В «Туфле королевы» стоял изрядный шум. Помещение было обширное, но они не без труда нашли свободный стол. Публика состояла из дворян довольно низкого разбора; только в одном из углов сидел надменный господин, облаченный в синий бархат с золотыми лилиями. Он хмуро мазнул глазами вошедших и снова уставился в свой стакан.

— Что-то слишком людно, — сказал Жан ди Валуэр.

— Плевать, — ответил Вивиль Генего. — В конце концов, они тоже в своем праве… Хозяин, — заорал он тоном завсегдатая и своего человека, — изюмного вина и женщин!

Явился хозяин — коренастый мужчина с голыми по локоть мускулистыми руками. Вивиль Генего спросил:

— Апрадр, что это за сброд у вас сегодня?

— Сам поражаюсь, сударь. Я всех их вижу впервые. Ввалились почти все сразу, потребовали выпивки и пожрать. Я им сказал, что у меня правило брать деньги вперед — верите ли, не торгуясь, расплатились свеженьким золотом… А из постоянных клиентов только господа мушкетеры ди Бресе, Мальтус и анк-Венк. Потребовали девочек и удалились в комнаты. У меня только Маргерита и Мария свободны.

— Ну, пусть принесут винца и яблок, — сказал студент. — Мы все же намерены повеселиться.

Хозяин ушел. Дворянство за большим столом громко рассуждало о политике. Монир прислушался.

— Странно, господа, — тихо сказал он, — повсюду носится слух, что Фрам вернулся в Виргинию…

— Мне не нравятся их разговоры, — сказал ди Маро, поджимая губы. — Здесь пованивает изменой.

— Влияние жары, — бросил Грипсолейль и принялся рассматривать хмурого господина с золотыми лилиями.

Монир усмехнулся. В это время Маргерита и Мария принесли вина и фруктов.

— Удвоить количество, — сказал Гилас, оживившийся при виде бутылок.

— Ну, как девочки? — ревниво спросил студент.

— Девочки хороши, — учтиво согласились все. — Которая ваша?

— Они все мои, — рассмеялся Вивиль Генего, — но сегодня меня тянет начать с Марии… — Он привлек девицу к себе на колени.

— Вам можно позавидовать, — глубокомысленно изрек Гилас, — если вас хватает на пятерых.

— Во всяком случае, никто не обижался. Верно, Мария?

Вошел какой-то человек, закутанный в плащ, и, подойдя к господину с лилиями, начал шептаться с ним. Грипсолейль не сводил с них глаз.

— Что вы так уставились на него? — спросил ди Маро.

— Хм! — ответил Грипсолейль. — Мне не нравится его рожа. Мне не нравятся его французские эмблемы. Это явный шпион.

— Ага, и на вас действует жара? — съязвил ди Маро, но Грипсолейль, не слушая его, встал.

— Куда вы, зачем? — пытался удержать его ди Маро.

— Отстаньте, ди Маро. Я сегодня в драчливом настроении.

— Вы же видите, их двое…

— Другого я беру на себя! — воскликнул внезапно расхрабрившийся ди Биран. Дворянство с большого стола посмотрело на него не без интереса.

— Оставьте их в покое, — скулил Монир, но Биран, отшвыривая ногами табуретки, уже шагал к угловому столику, где человек в плаще шушукался с человеком в лилиях.

Стало тихо. Публика делала вид, что происходящее ее не касается; но это была одна видимость. Мушкетеры под столом проверили, свободно ли шпаги выходят из ножен. Вивиль Генего со вздохом оттолкнул от себя красотку.

— Допивайте скорее, — шепнул ди Маро.

— Господин в плаще! — крикнул ди Биран. — Повернитесь ко мне.

Тот резко обернулся:

— Оставьте нас в покое, сударь, вы пьяны.

— Это, сударь, не ваше дело. Я желаю видеть вашу шпагу.

— Ну хорошо, вот она! — рявкнул человек, сбрасывая плащ. — Вы хотите отоспаться на том свете — сейчас я помогу вам!

Завязалась драка. Биран, отступая, споткнулся о поваленную табуретку и вверх тормашками полетел через нее.

— Бей французов! — крикнул Грипсолейль. Мушкетеры и студенты кучей навалились на противника ди Бирана. Монир не тронулся с места. Господин с лилиями вскочил на стол и завопил, надрывая голосовые связки:

— Стой, солнце, над Гаваоном!

Этот клич произвел сильное действие. Монир побледнел и закусил пальцы. Дворянство всполошилось; одни кинулись бить мушкетеров, другие поначалу растерялись, но затем, хватая бутылки и табуретки, присоединялись к свалке. Поднялся страшный шум — дерущиеся вопили, девицы визжали, хозяин дико ругался, задувая свечи. Становилось все темнее. Мушкетеров и студентов молотили без всякой жалости. Тогда Гилас ухитрился достать из-за пояса пистолет и выстрелил в потолок. Толпа ухнула и осела от неожиданности; стало совершенно темно.

Через несколько минут к тихой воде Влатры съехал по крутому откосу человек со сломанной шпагой в руке. Сунув обломок торчком в песок, он наклонился и принялся мочить разбитую голову. Вслед за ним сверху свалились еще пятеро.

— Потерь нет, кажется?

— Все налицо, кроме Монира.

— Он стоял, как овечка, и ломал руки. Таким я его запомнил.

— Да нет, он лихо вышибает шпаги у этих проходимцев… Сейчас придет…

— Черт знает, какая-то деревенщина. Драться, так обязательно табуретом. Шпаги для вида привешены. Муж-жичье…

— Давненько не видал я нашего Баярда, лейтенанта Алеандро де Бразе. Сегодня, полагаю, он был бы мною доволен…

— Тише, господа…

Наверху проскрипели по песку шаги патруля. Телогреи.

Глава XXIX

ЕЩЕ О ЛЮБВИ

Motto:

Ты видишь сам, как истина чужда

Приверженцам той мысли сумасбродной,

Что, мол, любовь оправдана всегда.

Пусть даже чист состав ее природный,

Но если я и чистый воск возьму,

То отпечаток может быть негодный.

Данте Алигьери

В августе было много гроз, и еще в сентябре они продолжали сотрясать небо и землю. Ходили слухи о том, что это неспроста. Люди шепотом передавали друг другу, что близок день гнева Божьего; королевство Виргинское подгнило, а юная королева не в силах его устроить, напротив, она делает много того, что направлено к его конечной гибели. Когда более разумные спрашивали, что же такого делает королева, — им называли отмену Индекса, открывающую двери Сатане. Кое-кто уверял даже, что королева-де вошла в прямую стачку с Диаволом. Таких арестовывали; но все они в один голос уверяли, что повторяют чужие слова, слышанные из уст проповедника или монаха. Ловили проповедников, но безуспешно.

Вильбуа знал, что рассадник смуты находится в Понтоме, на острове Ре. Он сделал обстоятельный доклад королеве, но та отнеслась к делу безучастно, слушала его плохо. Он пытался говорить, убеждать ее в том, что это смертельно опасно…

— Кончатся грозы, кончатся и слухи, — произнесла Жанна словно бы нехотя. — Я согласна с вами, это происки Чемия. Он тайком от меня сжег человека, я написала ему резкое письмо, и теперь гордый старец делает мне мелкие пакости… — Она не замечала, как сжались пальцы Вильбуа (с лицом он, конечно, совладал). — Посоветуйтесь, принц, с кардиналом Мури…

Ей давно пора было вернуться в Толет, но она медлила — вероятно, из-за отличной погоды, которая стояла в сентябре. Замок Л'Ориналь был погружен в сонливую тишину, придворные зевали от скуки. Никто не мог понять душевного состояния королевы. Ока не пыталась искать развлечений, избегала общества, ходила, как сомнамбула, и за всем тем была странным образом привязана к замку. Она даже не гуляла в парке. Казалось, душа ее загодя погружается в зимнюю спячку.

Иногда она оживлялась, устраивала веселый ужин с Альтисорой, Вильбуа и фрейлинами, шутила, смеялась и дурачилась. Такие приступы веселости бывали всегда ближе к вечеру. Наутро она появлялась позже обычного, бледная, с синевой под глазами. С явным отвращением выполнив самые необходимые требования этикета, она уходила к себе на целый день, а на встреченных смотрела, как на пустое место.

Нетрудно было заметить, что вспышки веселости озаряли Жанну в одни и те же дни: во вторник и в пятницу. Именно в эти дни, точнее, в эти ночи, приезжал к ней из Толета лейтенант Бразе.

Чаще он приезжать не мог, и в замке делать ему было нечего, поскольку его взвод находился в Толете. Вначале Жанна пыталась как-то изменить это положение, но потерпела неудачу и смирилась. Он настоял на своем, а не она. Она безвольно плыла по течению времени, живя только ночами после вторника и пятницы. Все остальное время было заполнено даже не ожиданием, которое почти равно предвкушению, а так, чем-то серым, без тона и окраски. Но ехать в Толет ей не хотелось; она знала, что там ее ждет ее большой двор, иностранцы, этикет, разные обязанности, о которых она думала с отвращением. Иногда ее грызла совесть, что она понапрасну теряет время, надо взять себя в руки… Но силы не было. Если такие мысли приходили в субботу — она ложилась на диван, лицом к стенке, или велела вызвать Вильбуа с докладом; если же в понедельник или в четверг — она попросту отмахивалась от них. Она была отравлена любовью.

Лейтенант Бразе тоже был отравлен любовью, но по-другому. Он не оживлялся с приближением вторника и пятницы, напротив, он становился мрачен. С тяжким сердцем отправлялся он каждый раз по южной дороге. За несколько миль до замка Л'Ориналь он сворачивал на проселок, с проселка прямо в лес, и уже в темноте добирался до Большого камня. Жанна, давно ожидающая его, молча повисала у него на шее.

Он любил ее, в этом сомнения не было. Ее жадные объятия вовсе не были ему противны. Но они любили друг друга молча.

Все было уже высказано, говорить было не о чем.

Это началось в тот вечер, когда они вчетвером возвращались от пантагрюэлистов. Небо было голубое с золотом, лесная дорога идиллически тиха. Самый воздух располагал к нежной мечтательности. Жанна, в обличии виконта де Рошфора, ехала, бросив поводья, положив руки на плечи Эльвиры и Анхелы.

— Ах, как хороша жизнь! — говорила она, и голос ее дрожал от счастья. — Девушки, милые мои, подумайте, ведь она продлится еще долго-долго! Длинная вереница лет, осеней, зим, сменяющих друг друга, и каждый день будет приносить новое наслаждение. Запоминайте, дорогие мои, запоминайте! Лет через двадцать… мы ведь будем еще молоды через двадцать лет… но к тому времени я сделаю вас герцогинями, выдам замуж, и у вас будут дети… И вот мы соберемся в нашем замке. Мы выгоним всех придворных лизоблюдов, с нами будут только те, кто нам по-человечески дорог. И на почетном месте посадим мы нашего рыцаря Алеандро, маршала Виргинии, и детишки будут трогать его жезл…

Хорошо, что он ехал впереди: это позволило ему скрыть от них выражение лица. Сказанных слов он давно и со страхом ждал. Тогда он ничего не сказал, связанный присутствием Эльвиры и Анхелы; но он два дня носил эти слова в своем сердце, как рану. И в первую же ночь, у Большого камня, он заявил ей следующее:

— Ваше Величество, давеча вы назвали меня маршалом Виргинии. Смею надеяться, Ваше Величество шутили.

Жанна, ошеломленная его тоном, прислонилась к дереву. Он стоял перед ней, освещенный луной, и лицо его было совсем чужое.

— Алеандро, что с тобой? — прошептала она. — Ты ли это?.. Любишь ли ты меня?..

— Да, это я, — сказал он, — и я люблю тебя, девушку по имени Жанна. С королевой Иоанной у меня нет ничего общего.

— Почему же ты тогда называешь меня «Величеством»?

— Потому, что девушка по имени Жанна не может дать мне ни титулов, ни поместий, ни чинов, — холодно произнес он. — Я люблю эту девушку, а не королеву Иоанну. Королеве Иоанне я служу. Таким образом, к нашей любви королева Иоанна не имеет никакого, — он поднял руку, — никакого отношения.

— Пусть так, — не сдавалась Жанна. — Но если королева Иоанна, не имеющая отношения к любви… несчастная она женщина, эта королева… так вот, если королева награждает лейтенанта за службу, только за службу — что же, лейтенант посмеет не принять награды?

— Да, — сказал он.

— Это не логично, — с усмешкой заметила она. — Лейтенант сам сказал, что королева и та девушка не имеют ничего общего.

Он молчал, закусив губы. Она начала раздражаться:

— Мало того, что ты расчленил меня надвое, сделал из меня двуликого Януса — ты сам хочешь разорваться. Зачем? Если бы ты не любил меня, ты мог бы с чистой совестью принимать награды и делать карьеру, а теперь ты желаешь на веки вечные оставаться офицером стражи? Во имя чего? О, погоди, — (хотя он совсем не думал возражать), — погоди, ведь я именно за твой высокий дух полюбила тебя. Ты был в моих глазах Давидом, героем, полубогом ты был в моих глазах. Ты знаешь, как ты мучил меня после диспута? Ты знаешь, как я тебя ненавидела? О мой Марс, мой рыцарь без страха и упрека! Ты знаешь, что на диспуте ты спас жизнь королевы? Ни больше ни меньше! — Жанна уже кричала. — Ты думаешь, королеве легко принимать такие подарки? Да другая на моем месте пожаловала бы тебя графом! Герцогом! Наместником Господа Бога! Но я не сделала этого, потому что люблю тебя. Алеандро, возлюбленный мой! — Голос ее стал нежен. — Ты велик духом, как подлинный римлянин, как древний герой. Пойми же меня, я хочу, чтобы ты был героем не для меня одной, а для всех, для всей толпы знатных ослов с перьями на шляпах. Подумай, ведь не сегодня, не завтра же стану я дарить тебе милости. Я воздам тебе не более того, что ты заслужишь, а ты способен на многое, я верю в это, иначе я не полюбила бы тебя!

Она протянула к нему руки, но он покачал головой, точно ожившая статуя.

— Нет, — произнес он. — Если ты меня любишь, не оскорбляй меня. Пуще всего на свете я ненавижу фаворитов. У королевы Елизаветы Английской есть лорд Лейстер, и мысль о том, что я похож на него, приводит меня в ужас. Ты просишь понять тебя, но пойми же и ты меня. Любая королевская награда будет для меня платой за любовь.

Оскорбившись сам, он жестоко оскорбил ее.

Жанна переломилась пополам, как срезанная пулей, сползла по стволу вниз и скорчилась на земле. Из самых недр ее существа вырвался мучительный стон.

Лейтенант испугался. Жанна не двигалась, не дышала, она была как мертвая. Он упал перед ней на колени, схватил ее руки:

— Жанна, родная моя, жизнь моя… Прости меня…

Она не шевельнулась, только сказала:

— Не трогай меня, ненавистный.

Этот ровный, спокойный голос был так страшен, что он отскочил от нее и стоял перед ней столбом. Она застыла надолго. Очень долго не приходили к ней облегчающие слезы.

Наконец она заплакала. Он бережно взял ее на руки, закутал ее в свой плащ, он шептал ей ласковые слова, он плакал вместе с ней. Она не отталкивала его. Она горько думала о том, что все равно она любит его и совершенно бессильна перед ним. Ну так пусть она будет его наложницей, его рабой, пусть он измучает, изломает, искусает ее. Она шепнула: «Неси меня в спальню», — и он, напрягая все силы, но не спуская ее с рук, прошел через лес, перенес ее через узкий мостик, ногой отворил дверцу подземного хода, поднялся с ней по винтовой лестнице и опустил ее на королевскую постель. Здесь она молча разделась и нетерпеливо помогла раздеться ему: онемевшие руки плохо слушались его.

После этого и началась ее жизнь от вторника до пятницы, от пятницы до вторника. Выходя к Большому камню, она ждала его с тоской, с нежностью, иногда ненавидя его, но всегда нетерпеливо. В темноте леса она почти не видела его лица. Иногда грозовой ливень вымачивал их до костей; тогда от волос их пахло лесной влагой, и от этого они становились еще ненасытней Она сама гасила свечи; не то что говорить, она не хотела его и видеть.

Через пять-шесть свиданий они сделались мягче, начали разговаривать друг с другом — о разных милых пустяках. В спальне снова горели свечи, и Жанна, лежа на черных шелковых простынях, говорила ему: «Ну посмотри, что ты со мной сделал». Этим она пресекала его попытки рассказать ей со всеми подробностями о событиях в Толете, а ему хотелось рассказать ей, его тревожило многое: мушкетеры стали много пить, дисциплина падает, они задирают встречных и поперечных, дерутся с гвардейцами… Есть убитые и с той и с другой стороны а раненых без счета. О том, что ему самому неоднократно приходилось с оружием в руках утихомиривать буянов, он умалчивал, как и о том, что в этих стычках ему два раза подпороли кожу — на икре и под мышкой Жанна, к счастью, не заметила этих царапин Она не отвечала на его реплики о беспорядках в Толете, и он полагал, что она и без того знает все это от Вильбуа, от Лианкара и своим невниманием подчеркивает ему, что, раз он того хочет, она для него не королева, а девушка по имени Жанна, которая хочет, чтобы ее любили и любовались ею, а не докучали ей рассказами о беспорядках в Толете. Что ж, она была права — она сделала так как хотел он. От этого ему было тяжело, но и ей было не легче.

Она действительно знала о беспорядках в Толете и о многом еще другом, но тяжело ей было потому, что она чувствовала, что ей нет до этого дела, что она привязана к замку, к черным простыням, ко вторнику и пятнице и что она не может, а главное, не хочет рвать этих пут.

Сентябрь шел к концу, в лесу падали листья. Двадцать второго, в пятницу, Жанна, как всегда, вышла через подземный ход. Только что пробило десять часов вечера. Было холодно, поэтому Жанна надела теплые чулки и меховой плащ с капюшоном. Ветер гудел в черном лесу, отряхивал листву, шуршал мертвой травой. Добравшись до Большого камня, Жанна закуталась в плащ и стала ждать. Пробило одиннадцать, потом двенадцать. Лейтенант Бразе не явился. В половине первого Жанна вернулась в замок.

Ее самообладание лопнуло, как только она очутилась в мягком тепле своей спальни. Зажимая себе рот, чтобы не закричать, она ощупью пробралась в комнату Эльвиры, припала к ее постели и затряслась от рыданий.

Эльвира сильно напугалась спросонья. Она долго не могла добиться от Жанны, что произошло; она даже не сразу заметила, что Жанна одета в меховой плащ. Между всхлипываниями Жанна только бормотала, кусая руки: «Он убит, его убили». На вопросы она не отвечала. Эльвира встала, накинула пеньюар и отвела Жанну в королевскую спальню.

Здесь у Жанны вырвалась новая фраза: «Мне нужно в Толет, скорее». Эльвира наконец поняла, что речь идет об Алеандро. Она раздела Жанну, силком уложила ее на черные простыни, приготовленные для любви, укрыла и заставила выпить стакан вина.

— Пей мелкими глотками. Успокойся. Я все сделаю.

Она вызвала Анхелу де Кастро, велела ей немедля одеться, лететь в Толет к шевалье ди Сивласу и при его помощи разыскать лейтенанта Бразе. Она вызвала капитана де Милье и велела ему выделить шесть хорошо вооруженных мушкетеров для сопровождения кареты. Ее голос был спокоен, распоряжения кратки и точны. Все было готово за двадцать минут. Анхела появилась в широком плаще до пят, под которым было мужское платье.

Деловитое спокойствие Эльвиры подействовало на Жанну. Она нацарапала на листке бумаги: «Отзовись, иначе я умру», — и запечатала записку своим перстнем Анхела приняла ее, встав на одно колено. Жанна поцеловала ее в лоб.

— Береги себя, — прошептала она.

Эльвира проводила Анхелу до лестницы.

— Анхелита, сделай все возможное, — сказала она, — подыми на ноги Сивласа, и не смыкайте глаз пока не найдете лейтенанта. Как разыщете, сразу дайте знать, пошлешь королевского курьера. Вот сто пистолей на расходы. Сейчас два часа утра. Даю тебе двенадцать часов — мы хотим иметь известия до двух часов пополудни. После этого мы немедля выезжаем в Толет.

Анхела уехала. В десять часов утра курьер привез депешу:

«Лейтенант Бразе жив, я нахожусь рядом с ним Вчера, в семь часов вечера, на улице Фидергласис, лейтенант Бразе подвергся нападению четверых людей под масками. Защищаясь, он убил двоих, но получил при этом сквозную рану шпагой в основание левого плеча Кости не тронуты. Лейтенант потерял много крови, но вызванный мною королевский медик Зильберкранц находит жизнь лейтенанта вне опасности. Неизменно преданная Вашему Величеству — Анхела де Кастро».

Ниже рукой лейтенанта было приписано: «Буду жить для тебя. Прости за все».

Эта ночь разбила стоячую жизнь Жанны, как камень, брошенный в стекло. Толетские дела стали ее личным делом. В тот же день, с пристрастием допросив Лианкара и Вильбуа, она выехала в Толет, чтобы созвать там Совет вельмож и Королевский совет.

Никто не узнавал ее: она стала деятельна, энергична и зла. Приказала перетряхнуть гвардию, наиболее заядлых драчунов заключить под стражу, усилить патрули телогреев, для чего вызвать из Тралеода один из нижних полков. Буржуа из Королевского совета, во главе с Ренаром, требовали смертной казни для дуэлянтов; члены Совета вельмож высокомерно отказались обсуждать с ними этот вопрос. Особенно изощрялись в презрении к саржевым камзолам Лианкар и Уэрта, чем вызвали резкое неудовольствие королевы. Она даже пригрозила Уэрте, что ей нетрудно будет найти другого шефа для своих гвардейцев; впрочем, законопроект о введении смертной казни за дуэль был ею до времени положен под сукно — так посоветовал Вильбуа. Ночные безобразия приутихли; но тревога не ушла из Толета. Упорно держался слух, что гвардия почти вся поголовно продалась Волчьей Лиге. Лианкар самолично присутствовал на допросах разных подозрительных личностей; но показания их были сбивчивы и противоречивы. Из страха перед пытками они подтверждали и отрицали все что угодно. Сиятельный герцог Марвы сокрушенно признавался Ее Величеству, что он не в силах сказать ей, где именно находится герцог Фрам, и что он вообще не уверен, вернулся ли Фрам в Виргинию Он был бледен и измучен. Жанна даже жалела его.

Лейтенант Бразе быстро поправлялся. Эльвира прилагала сверхчеловеческие усилия, чтобы удержать Жанну от последнего безумства — лично посетить раненого. Довольно было и того, что они с Анхелой каждодневно навещали его и приносили ей его короткие записки Все письма Жанны к Алеандро Эльвира сжигала недрогнувшей рукой. Она прямо сказала об этом лейтенанту, и тот полностью одобрил ее действия.

Его навещали пантагрюэлисты, мушкетеры, приносили подарки; смущенно улыбаясь, он говорил гостям, что чувствует себя герцогом или модной куртизанкой. Девятого октября он появился наконец на cour carrée. Мушкетеры встретили его восторженно. Он был растроган оказывается, они его любили.

Жанна страстно желала его, и он желал ее не менее страстно. Но в Аскалере, битком набитом людьми, встречаться было чертовски трудно. К тому же здесь Жанна в гораздо большей степени была королевой, чем там, в замке, в лесу, у Большого камня. Ему с усилием приходилось вызывать в душе образ голубоглазой девушки по имени Жанна. На этот переход — от Ее Величества к Жанне — требовалось время, а времени всегда было в обрез. Раньше они не говорили друг с другом, потому что было не о чем, теперь — было некогда.

Спасибо, Эльвира понимала ее: с полунамека скрывалась и сторожила вход. (Отчасти это были уроки Анхелы.)

Распорядок жизни Жанны был примерно такой же, как в конце прошлого года: от четырех до семи она занималась одна, в интимном кабинете или в комнате с глобусом, и эти часы были запретны для всех, исключая специально приглашенных. Эльвира с видом цербера сидела в приемной — с четырех до семи королевой была она. Она выслушивала все сообщения и сама вскрывала все письма, сама определяла степень их важности и сама решала, стоит ли беспокоить Ее Величество именно сейчас.

Прошло двадцатое октября, годовщина неудачного переворота, затеянного Волчьей Лигой. На другой день Лианкар был особенно улыбчив. «Черный день календаря миновал, Ваше Величество, — говорил он, — теперь страшиться нечего, на земле водворен мир и в сердцах послушание властям…»

А через неделю пришло известие: в Йестере, Демерле и Тельтове на базарных площадях, в один и тот же день, 20 октября, выступили бродячие проповедники, вещавшие о близком конце блудного и кромешного царства, о приходе великих очистителей с запада — хотя имена и не были названы, все и без того было ясно. Крикуны без сопротивления отдались в руки стражи и при этом продолжали вещать: «Смотрите, мы умрем в страшных мучениях, ибо мы пророки милостью Божьей! Мы заранее знали наш конец, но мы знаем также, что последует за ним. Они придут с первым весенним цветом, итак, ждите исполнения пророчества нашего!» Больше они ничего не сказали, несмотря на пытки.

Это письмо, подписанное королевским комиссаром Йестерского дистрикта, привез офицер корпуса телогреев. Было пять часов. Эльвира вскрыла письмо, прочла его и кинулась в кабинет.

Жанны там не было. Эльвира заметила только, что Жанны нет. Почему? — ее не занимало. Надо было как можно скорее показать ей письмо… Эльвира быстро обежала все личные покои королевы, нигде не находя ее Последняя комната была опочивальня. Дверь была не заперта. Эльвира откинула драпировку и заглянула в комнату.

Она тут же отступила и зажмурила глаза. То, что она увидела, поразило ее, как ударом. Собственно, она ничего не увидела: какой-то шевелящийся хаос на королевской постели — кружева, смятая ткань, куски голого тела — и из всего этого хаоса торчали кверху ноги в розовых чулках с золотыми стрелками и в черных бархатных туфельках. На каблуке одной туфельки прилипло беленькое перышко.

Эти подрагивающие ноги особенно поразили ее. Эльвира почувствовала тошноту; сломя голову, кинулась она прочь, остановившись только в третьей или четвертой комнате. Здесь ею овладела дикая, слепая ярость. Она схватила вазу, стоящую на мраморном цоколе, и грохнула ее об пол. Сбежались напуганные лакеи, горничные, фрейлины.

— Какого дьявола здесь так темно! — закричала Эльвира, никого не видя перед собой. — Кто наставил эти проклятые вазы на самой дороге! Кто, наконец, при этом проклятом доме должен смотреть за порядком! (Между тем в комнате было совершенно светло, и ваза стояла отнюдь не на дороге, а в нише между окнами.)

Все окружили Эльвиру, с недоумением и страхом глядя на ее перекошенное лицо. Анхела пыталась взять подругу за руки, но Эльвира злобно вырвала руки и продолжала выкрикивать бессвязные фразы. Через две минуты появилась королева, бледная, покрытая красными пятнами.

— В чем дело? — спросила она.

Все изогнулись в поклонах; дамы присели. Эльвира одна стояла, глядя поверх головы Жанны.

— Я разбила вазу, — сказала она. — Нечаянно. Пусть все выйдут.

Жанна жестом удалила всех. Эльвира мучительно старалась показать Жанне, что она ничего не видела. Кажется, это ей удалось.

— Получена депеша, — сказала она. — Содержание ее стоит вазы, которую я разбила второпях.

Жанна прочла письмо. Красные пятна медленно сошли с ее лица. Она снова стала королевой.

— Ах, вот как, — процедила она сквозь зубы. — Грязные фанатики, волей Бога или черта, уже знают сроки… Один Лианкар ничего не знает… Прошу тебя немедля послать за ним, я позабавлю его.

И она прошла в свой кабинет.

Чувства Эльвиры к Жанне не изменились. Она не стала ни презирать, ни ненавидеть Жанну, она понимала, что Жанна следует велению природы и потому абсолютно права. Но сердцем она никогда не смогла простить ни себе — потому, что увидела, — ни Жанне — потому, что та дала ей увидеть. И ни один мужчина не смог зажечь в ней любви — потому, что она знала теперь, как выглядит любовь со стороны.

Глава XXX

О СМЕРТИ

Motto: Иной раз люди спят, и горло у них в целости, а ведь говорят, что у ножей лезвия острые.

Уильям Шекспир

Герцог Фрам кусал пальцы. Кейлембар, целых полчаса бешено ругавшийся, глотал вино. Третий собеседник, старый барон Респиги, сжимая кулаками седые виски, убито смотрел в пол.

— Неужели вы не имеете никакой власти над вашим сыном? — спросил наконец Фрам.

Барон Респиги молчал.

— Клянусь бутербродами[99] с говном, которые жрал Иезекииль в пустыне! — рявкнул Кейлембар. — Другого такого прохвоста, как Джулио Респиги, надо еще поискать. Вот кто был под стать ему — наследничек, принц Александр, такой же пустоголовый фанфарон. Два сапога со шпорами, басамазенята! Тому тоже хотелось вперед всех вылезти в Цезари. Ладно, его прибрал Бог, но этот его приятель, ска-атина, посадил нас всех в пороховую бочку, и под жопой у нас уже воняет паленым!

— Увы, ваше сиятельство, это горькая истина, — вздохнул барон Респиги. — Мальчишка окончательно потерял голову с тех пор, как принц Александр пожаловал его короной графства, которое предстояло еще завоевать А теперь он спит и видит себя князем Северной Италии Его не трогают никакие резоны. Он мне похвалялся, что Медичи станут его лакеями…

— Бол-лван! — снова взорвался Кейлембар. — Делать такие пассы при том, что Ломбардия полна ищейками Вильбуа!

— Может быть, можно устроить так, чтобы королева отозвала его оттуда? — предложил барон Респиги.

— Нет, — сказал Фрам. — Не хватит времени. Ведь ваш сын дает нам меньше месяца…

— Видит Бог, ваше сиятельство, я в этом не виноват…

— Нас всегда губила спешка, — продолжал Фрам — Мы не даем себе времени выждать и осмотреться, мы принимаем желаемое за действительное и поэтому попадаем в любой расставленный силок…

Это было слишком академично. Кейлембар деловито заметил:

— Легче убрать Вильбуа, пока он не успел растолковать королеве, что за птица — наместник Североиталийского княжества, ею назначенный…

— Об этом я подумал, — отозвался Фрам. — Наш друг д'Эксме еще вчера выехал в Толет с этим самым делом…

Кейлембар в первый раз улыбнулся, показав все зубы.

Разговор этот происходил в замке Уэрты, который Лига Голубого сердца сделала своим штабом. Получив возможность работать без помех, герцог Фрам со всей тщательностью готовил переворот. Дело портил только граф Респиги, который уже с середины июля начал докучать Лиге письмами, заверяя, что у него все готово, каждый третий человек в королевских батальонах — «наш», и ему стоит сказать только слово, как пожар займется ярчайшим пламенем. Фрам отлично видел, что Виргиния пока еще подобна груде сырой древесины, которую не зажечь от ломбардской искры; напротив, есть большой риск, что вся эта груда завалится и погребет их под собой. Да и заявления графа Респиги не внушали доверия В августе он послал в Геную эмиссара Лиги виконта де Баркелона Респиги встретил его надменно но все же вынужден был подчиниться и показать ему свои достижения Даже при всей склонности самого Баркелона к непродуманным авантюрам последний увидел, что у графа Респиги ровно ничего не готово. Ослепленный сознанием собственной непогрешимости, Респиги целиком полагался на свою звезду, иными словами на случай. Единственная реальная вещь, которую Респиги мог показать Баркелону, было знамя Лиги, придуманное лично графом; вернее, даже не знамя, а лишь его рисунок самое знамя было заказано вышивальщикам в Милане и еще не прибыло; да еще, в том же Милане Респиги подрядил для военных нужд Лиги кондотьера Лоренцо Контарини, презнатного полководца и изрядного стратега, но и Контарини тоже еще не прибыл, а только ожидался Все это Баркелон сообщил Лиге, и в Геную немедленно отправился старый барон Респиги отец наместника. Он испробовал все способы увещевания, но ничего не добился. Респиги-младший кричал, что он оскорблен, Лига считает его за дурака, но он докажет им — двадцатого ноября он начинает восстание, пусть в Виргинии не мешкают. Тридцатого октября барон Респиги вернулся в замок Фтирт и сделал отчет вызвавший у Кейлембара фонтаны отборнейшей ругани.

В этот вечер герцог Фрам собственноручно написал графу Респиги:

«Лига Голубого сердца ознакомилась с Вашими намерениями через Вашего отца, барона Галеаццо Респиги, и заявляет Вам, что Ваши действия, буде они последуют за Вашими намерениями, мы расценим как измену и прямое предательство нашего общего дела Вам неоднократно внушали, что пуще всего надлежит сохранять выдержку и терпение. Вы не вняли этим внушениям Вас рассматривали до последнего времени как равного нам но Вы показали, что недостойны этого Теперь я не убеждаю, я приказываю вам, как сюзерен своему вассалу — немедленно оставить всякую мысль о самостоятельных действиях. Вы будете делать то и тогда, что и когда Вам прикажут делать. Неповиновение так и будет расцениваться как неповиновение, за последствия коего отвечать будете Вы»

Письмо это было отправлено с простым курьером; на словах он не имел прибавить ничего. Этим Фрам хотел подчеркнуть, что с непокорным вассалом он церемониться не намерен.

Дело с Вильбуа также надо было кончать — независимо от поведения графа Респиги. Накануне Фрам послал с виконтом д'Эксме в Толет следующую записку:

«Не слишком ли долго мы ждем, пока королева лишится головы? Нельзя забывать, что помянутая голова имеет глаза и уши, а также, к великому сожалению, и язык, и это последнее обстоятельство может стоить головы не нам одним».

Торговля в славном городе Толете была на высоте. Купить можно было все, что имело спрос. Для этого шли в лавки или коммерческие ряды по набережным Влатры, или на рынки, которых было десять; или в трактиры, которых было более трехсот; шли в соборы и церкви, шли на улицу Грифинас, в лавку Адама Келекела, где продавались сокровища духа; шли на улицу Мадеске и на улицу Секули, и еще во многие иные места, где продавались сокровища любви. Впрочем, этот последний товар не числился в реестрах Палаты купцов, но эти реестры вообще страдали большой неполнотой. Например, в них нельзя было найти таких вещей, как сила, ловкость, меткость, жестокость, молчание и тому подобное, — а они тоже продавались, потому что и они имели спрос. Они продавались тоже в разных местах, но главным образом — в притонах на глухой улице в северной части города, которая находилась на правом берегу, возле моста Секули, и так и называлась — улица Притонов. Там можно было найти лучший товар.

На ночь эта улица запиралась рогатками и цепями и охранялась собственной стражей. Туда мало кто заходил из чужих, разве что фланирующий иностранец, у которого не было определенной цели; или городовая гвардия — но эта всегда имела вполне определенную цель.

В первых числах ноября, когда с небес сеялся реденький гнусный снежок, не долетающий даже до земли, на улице Притонов появился чужой. Это было замечено сразу, хотя никто, собственно, за ним не следил Он не мог быть городовым гвардейцем — такие ходили сюда целым отрядом, при касках и оружии, и об их визите обычно бывало известно накануне. Он не мог быть и фланирующим иностранцем — на такового чужой просто не был похож. Значит, это был покупатель.

Он был черняв и низкоросл; широкие складки серого плаща не могли скрыть его хилого сложения. На нем была большая шляпа, прикрывающая лицо; из-под плаща торчала шпага. Под плащом у него, возможно, было и еще кое-что. Он шел прогулочным шагом, посвистывая, но тем не менее цепко, из-под шляпы, окидывая взглядом дома. Несомненно, это был покупатель.

Он остановился перед вывеской, защищенной от солнца и небесных влаг жестяным козырьком. Картинка стоила того, чтобы рассмотреть ее получше. На кирпичном фоне белой и черной красками были изображены всевозможные казни. Человеку накидывали на шею петлю, он судорожно тянулся к кресту, который держал монах; другой уже болтался в петле, и палач танцевал на его плечах. Дворянин благообразно склонил голову под топором. Женщине отрезали груди; другая, со связанными руками, дожидалась своей очереди. Было здесь и колесование, и четвертование лошадьми и секирой, и повешение за ребро, и клеймение раскаленным железом. Техника исполнения изобличала в художнике если не специалиста, то, во всяком случае, прилежного и любознательного зрителя. Над всем этим множеством изображений красовалась четко выписанная латинская сентенция: Supplicium Sceleri Froenum[100].

Человек в сером плаще прочел надпись и, вероятно, понял ее: брови его иронически приподнялись, он ухмыльнулся и взошел на крыльцо.

Он попал в темноватую трактирную залу. Посетители, сидевшие по стенам, отвернулись, пряча лица. Чернявый прошел в глубину, и там, у стойки, его встретил хозяин — звероподобный мужчина в красной накидке, смахивающей на палаческую.

— Вы пришли сударь, — сказал он.

— Пришел, — ответил чернявый.

Так они обменялись приветствиями. Хозяин провел гостя в небольшую комнатку за стойкой, зарешеченное оконце выходило во двор.

— Теплого вина? — спросил он. — Погода нынче как раз для него.

— Неплохо придумано, милейший, — отозвался гость — Вот именно, теплого вина с корицей и сахаром.

Он уселся спиной к стене, чтобы видеть окно и дверь, скинул плащ, но шляпы не снял. На нем был военный кожаный колет с железным нашейником. Хозяин принес кружку ароматного напитка, присел за стол против гостя.

— Вы дали мне точный адрес, сказав, что я найду вас по вывеске, — заговорил гость, попивая из кружки — Подобной вывески не сыщешь, пожалуй, больше нигде Только я сомневаюсь, умеют ли ваши клиенты прочесть надпись?

— Будьте уверены, — сказал хозяин. — Кто не умеет, тому растолкуют.

— Хм! Вывеска сделана весьма искусно. Особенно хороши бабенки, которых лишают их прелестей…

— Они всем нравятся. Это наказание было введено королем Агиларом II для ведьм, которые сосцами своими выкармливают упырей и порченников. Но сейчас оно отменено, еще покойным королем Карлом, царствие ему небесное, великий был король.

Так они покончили со светским разговором, совершенно необходимым, перед тем как перейти к делу.

— Во время нашей первой встречи на улице Мадеске, — сказал гость, — я еще не знал, кого именно мне нужно, вы помните Сейчас я знаю я хочу иметь арбалетчиков Огнестрельное оружие отвергли — много шуму, да и ненадежно.

— Мудрое решение, — сказал хозяин. — Сколько именно вам надо?

— Н-ну… скажем, трое, хотя лучше бы четверых.

— Четверых — это всегда лучше. В какое время и куда?

— Э, нет, любезный, так дела не делают. Я должен сперва посмотреть на товар. Мне нужны не какие-нибудь, мне нужны мастера, вы помните, за этим я и пришел к вам.

— У меня без обману, сударь, я покажу их вам даже сейчас… — Хозяин приоткрыл дверь и крикнул в зал: — Эй, Зелень! Позови-ка Медведя, Волка, Кабана и Большую Крысу!

— Судя по именам, это то, что мне нужно, — заметил гость.

— Они все фригийцы, — пояснил хозяин. — Останетесь довольны.

Вошли четверо, в красных капюшонах, прикрывающих верхнюю часть лица; только глаза их посверкивали через прорези.

— Вот покупатель, — сказал им хозяин и затем представил их: — Медведь: ножной арбалет, сила неимоверная. Доску в три пальца пробивает на пятидесяти шагах, а стальные латы — на ста шагах без труда… А это Волк, ручной арбалет. Изумительная меткость. В монету на трехстах шагах для него — плевое дело. Кабан: ручной арбалет, побольше. Латы пробьет с двадцати шагов а человека, если в простом платье, на сотне шагов прошивает насквозь… Большая Крыса — опять ножной арбалет, по силе мало чем уступает Медведю.

Покупатель, откинувшись к стене, рассматривал четверку.

— Rigilat sissx? — внезапно спросил он.

— Ек lili nskicen[101], — несколько удивленно ответил Волк. Покупатель, краем глаза следивший за хозяином понял, что тот тоже понимает по-фригийски.

— Ну что же, господа, — сказал он, переходя на виргинский, — выходит, мне нечего больше желать. Но нельзя ли, прошу прощения, как-либо проверить справедливость данных рекомендаций?

— Пойдемте, — сказал хозяин.

Через трактир все вышли на мощеный двор. Зажатый между высокими глухими стенами, он тянулся узким коридором шагов на полтораста. На стенах белой краской были сделаны отметки.

— Вот вам и стрельбище, — сказал хозяин. — Медведь, принеси-ка свою катапульту.

Медведь принес большой арбалет из тяжелого, как железо, дуба. Хозяин показал его покупателю:

— Стальная пружина.

Покупатель вставил ногу в кольцо и натужился изо всех сил. Пружина не сдвинулась и на волос. Все вежливо засмеялись.

— Уж на что я здоров, но и я не могу его зарядить, — сказал хозяин. — Волк, поставь доску на пятидесяти шагах.

Покупатель пошел вместе с Волком и дотошно проверил толщину доски: на ней укладывались три его пальца и оставался еще излишек — обмана не было. Ее поставили стоймя.

— Не упадет? — спросил покупатель.

— Не успеет, — отозвался Волк.

Медведь прицепил арбалет к крючкам на своем поясе и ногой оттянул раму до земли. Вставил железную двухфунтовую стрелу.

Пружина загудела, когда Медведь отпустил ее, но он сразу же приглушил вибрацию левой рукой. Полета стрелы никто не видел, но доска покачнулась. Покупатель рысью подбежал к ней: в доске зияла дырка, стрела после этого пролетела еще с десяток шагов.

— Отлично, превосходно, — крикнул он.

— Медведь, убери доску, теперь очередь Волка, — распоряжался хозяин. — А вы, сударь, пройдите к задней стене, возьмите там в ящике мелок и нарисуйте какую угодно малую точку.

Покупатель поставил на стене точку на уровне своей головы и крикнул оттуда:

— Господин Волк, если вы такой меткий стрелок, как было сказано, то мне нечего бояться, вы попадете в точку, а не в меня. Я останусь здесь и буду наблюдать.

Покупатель явно щеголял своей храбростью. Он встал у самой стены, в двух шагах от нарисованной точки, и не спускал с нее глаз. Через секунду в стену цокнула стрела, и он отчетливо увидел, как посыпались крошки мела.

— Попал! — закричал он, возвращаясь к стрелкам. — Неужели вы ее видели, господин Волк?

— Нет, конечно. Но я заметил место, куда вы ее поставили…

…После того как Кабан и Большая Крыса продемонстрировали, на что они способны, все вернулись в комнатушку. Покупатель потребовал пять кружек вина с корицей и сказал:

— Господа, я покупаю ваши таланты… Любезный хозяин, с вами мы поладим потом, а пока прошу оставить нас.

Хозяин беспрекословно вышел. Покупатель заложил засов, жестом усадил арбалетчиков и вполголоса заговорил по-фригийски:

— Я покупаю, в придачу к вашим талантам, господа, также ваше молчание: оно входит в плату. Пейте, пожалуйста… Мои условия таковы: через перекресток улиц Руто и Амилиунар по вечерам ездит всадник, иногда в сопровождении другого. Он появляется со стороны Си-донской улицы. На этом перекрестке, вы помните, находится распятие с неугасимой лампадой, но ее света не хватит, стрелять придется на звук, по стуку копыт; надеюсь, вы справитесь с этим. У вас четыре стрелы, господа, этот человек должен умереть на перекрестке. Можете поразить его в голову, в грудь, в спину, но, по возможности, не в лицо. Это особая просьба. Лат он не носит, каски тоже, хотя… возможна кольчуга…

— Пустяки, — пробасил Медведь.

— Ваши места: двое внизу, на земле, двое наверху, на крышах, на каждом углу по стрелку. Там можно устроиться с удобствами, место хорошее. Вы узнаете всадника по тому, что сразу перед ним пройду я. На мне будет красный плащ, и я уроню на мостовую белый платок, вот этот. — Покупатель вынул из кармана платок и показал четверым. — Плата: по три сотни каждому, толетскими калинами. Княжеская плата.

— Спору нет, плата княжеская, — усмехнулся Волк. — А если их будет двое?

— Двое? — Покупатель потянул из кружки. — Пейте, пожалуйста… Да, их может быть и двое. Ну, со вторым вы знаете, как поступать. Итак, на двоих вы израсходуете восемь стрел. Но если утром девятая будет валяться на земле, значит, вы нечисто работали и получите по сотне меньше.

Четверо переглянулись.

— За второго следовало бы набавить.

— Это справедливо, — согласился покупатель, — вы получите по пятьсот пистолей, если ухлопаете двоих и выполните мои условия. Восемь стрел должны торчать в их телах — но не в лицах, — и они должны быть мертвы, как камни мостовой. Вам все понятно?

— Кроме одного, — сказал Волк. — Когда все это будет?

— Увы, это единственное, чего я не могу вам сказать, — ответил покупатель, — ибо сам еще не знаю этого. Во всяком случае, не сегодня, но почти наверняка — на этой неделе. Будьте готовы, господа, я знаю, где вас найти. Ну, по рукам?

— Идет, — сказали четверо. — Задаток — на стол.

Тем, кто много знает, всегда трудно. Но принцу Отенскому, Карлу Вильбуа, было труднее всех.

Не потому, что он знал больше всех. Были люди, знавшие гораздо больше, чем он. Дело было в том, что именно он знал и как он относился к тому, что знал.

Он всегда чувствовал инстинктивное недоверие к сиятельному герцогу Марвы, первому министру двора, коему по должности надлежало охранять покой государыни и блюсти внутренний мир в королевстве. А атмосфера в королевстве была насыщена предгрозовым электричеством, и вспышки — самой яркой была вылазка шестерых проповедников двадцатого октября — все время давали знать о приближении грозы. Виноват был не один Чемий, которого Вильбуа никогда не выпускал из виду и с которым юная королева умудрилась вконец испортить отношения. Но сейчас Бог с ним, с Чемием, и с этой скоропалительной отменой Индекса (королева сделала это сама, не посоветовавшись с ним, и это не то чтобы рассердило Вильбуа, но задало ему множество хлопот) — Бог с ним со всем, сейчас главное не это Чемия должен судить церковный суд, и пусть об этом думает Флариус (правда, Флариус тянул, отговаривался тем, что не находит формальных причин… но Бог с ними, Бог с ними, не о том надо сейчас думать). Вильбуа был уверен, что Фрам уже вернулся в Виргинию, хотя герцог Марвы утверждал обратное. Вот что было сейчас главное.

Осенью Вильбуа решил выяснить это сам, тайком от Лианкара, и уже в октябре он определенно знал, что Фрам и Кейлембар в Виргинии. Герцог Марвы лгал… или, может быть, он все-таки еще не знал этого? Значит, у него такие плохие шпионы?.. Вильбуа пока еще не удалось установить, в какой именно точке Виргинии находятся Фрам и Кейлембар. Где именно они засели — знали немногие посвященные, и сначала надо было найти хотя бы одного из них.

Впрочем, скоро Вильбуа понял, кто это знает. Знает граф Респиги, наместник Ломбардии Из донесений принцу давно было известно, что Респиги ведет себя подозрительно, а в сентябре стали поступать сообщения о том, что он творит прямую измену и готовит переворот. Без чьего-либо ведома Вильбуа направил в Геную полковника телогреев, графа Арведа Горна, с секретными полномочиями немедленно арестовать Респиги по первому знаку.

Он и раньше не особенно охотно советовался с герцогом Марвы, а теперь и вовсе перестал. Его ближайшими советниками были Гроненальдо, Альтисора и Рифольяр. Но у него был еще доверенный секретарь, шевалье де Ара, из его вассалов, который был его живым ларцом. Этот скромный юноша, фанатически преданный ему, хранил его важнейшие тайны и переписывал самые секретные бумаги. Вильбуа избегал показываться с ним, но в последнее время присутствие шевалье Ара стало необходимо ему, как воздух.

Восьмого ноября, разбирая, как обычно, донесения своих агентов и перехваченные письма, Вильбуа нашел одну записку, которая неопровержимо изобличала в измене первейших лиц королевства На них королева полагалась, как на него самого И все же сомнений быть не могло, это была правда. Он сопоставил некоторые, ранее ему не ясные, факты и теперь понял их значение. Да, это было именно так. Странно, что подобное предположение самому ему не пришло в голову… Но первым его чувством был испуг. Он услал шевалье де Ара и заперся один на один со страшной запиской. Он не мог сказать об этом ни королеве, ни кому-либо другому. Его долго мучил вопрос: почему они это сделали? Наконец он осознал реальность факта и бросил бесплодные гадания. Почему — это пусть они знают, ему это не нужно. Он принял решение — собрать новые свидетельства и тогда уже нанести удар без всякого милосердия. Пусть изменники перед судом отвечают, почему они творили измену.

Записку он спрятал на груди: он не мог доверить ее своему «живому ларцу».

На другой день пришло письмо от Горна из Генуи; по письму он понял, что первый курьер графа был кем-то перехвачен по пути. Медлить было нельзя. С этим письмом он отправился прямо к королеве.

«…о чем он во всеуслышание похвалялся некоторым итальянским вельможам, как я уже писал. Между прочим, говорил он так: „В королевской гвардии каждый третий — за нас, так будьте же готовы и вы“. Также и со мной говорил весьма неискусно, что-де государыня не радеет о дворянстве, а обещала, что, будь королем ее брат Александр, ныне покойный, то сам я был бы уже пэром и шефом корпуса телогреев. И так он говорит со всеми. В Генуе, пожалуй, ни для кого не секрет, что мятеж готовится на двадцатое ноября; об этом судачат даже на рынках и ждут мятежа, словно занятного представления. Сегодня, впрочем, наместник получил письмо из Виргинии, как я полагаю, от герцога Фрама, с коим он в связи. Письмо оказалось неприятное, но он ловко сорвал свою досаду на генуэзцах, запретив богослужения, а потом явился возмущенным толпам и со слезами им кричал: „Я-де сам католик и итальянец, вы меня знаете, но я вынужден выполнять приказ королевы“. Таким образом, он проявил себя как прямой изменник. Находится здесь также один военный из Милана, мессер Лоренцо Контарини, который появился недавно, а намерения его мне пока не известны. Для мятежников уже заказано и знамя, рисунок его я прилагаю, достать его не составляет никакого труда…»

Окаменев в неудобной позе, Жанна дослушала письмо до конца.

— Все они такие, — прошептала она. — Всем им неизвестно чего нужно. Только меня им не нужно. Почему? За что меня все так ненавидят?

Она закрыла лицо руками. Перед ним она давно уже не скрывала своих чувств, он ведь был ее друг, с ним было можно. У Вильбуа сжалось сердце. Да, он был ее другом, но он еще и любил ее, эту юную женщину, любил безнадежно, но все равно любил. Почему ее все так ненавидят? Все! Она даже не подозревает, до какой степени она близка к истине. Записка на его груди вдруг явственно кольнула его. Внезапно его пронзила мысль: а что, если его не станет? Что будет с ней тогда?

Сказать ей сейчас?

Она сидела неподвижно, поникнув, уйдя в себя. Он уже положил руку на борт камзола, чтобы достать записку.

Нет, сейчас нельзя.

Нельзя сейчас, это будет слишком тяжелым ударом, надо пощадить ее. К тому же это надо еще проверить, надо знать наверняка, это слишком серьезно. Пока что ясно одно: Респиги должен быть арестован. Вот кто может подтвердить все, этот подлец. Надо вызвать Викремасинга из Венгрии. В Геную послать Альтисору. Надо бороться. Что это за вздорная мысль о смерти? Надо бороться, а не терять время на вздохи.

Он смотрел на королеву, на золотые завитки волос на ее склоненной шее. Бедная девочка. Не в силах совладать с собой, он приблизился и нежно положил руку на ее затылок.

— Надо бороться, Жанна, — сказал он.

Это было явное признание в любви, с которым он безнадежно опоздал, и он знал это, и все же сказал, чтобы она знала. Жанна вздрогнула, взяла его руку и прижала к губам, к горячим глазам. Он не отнял руки.

— Да, надо бороться, — сказала она. — Вы со мной, принц, и я спокойна Спасибо вам за то, что вы есть у меня.

Она отпустила его руку, и он сел за стол против нее.

— Надо немедля арестовать этого негодяя Респиги, — сказала королева. — Пишите, принц.

После этого они еще долго работали вдвоем. Когда Вильбуа вышел из королевского кабинета, пробило десять часов вечера. В передней его ждал шевалье Ара.

Наутро в Толете стало известно, что принц Отенский убит. Его труп нашли на перекрестке улиц Руто и Амилиунар. Он был пронзен четырьмя стрелами: одна попала в основание затылка, одна в спину и две в грудь. Рядом с ним лежал пораженный точно таким же образом шевалье де Ара. Все бумаги, находившиеся при них, были похищены.

Первые стрелы были, по-видимому, выпущены в затылок. Лица убитых были совершенно спокойны — смерть наступила мгновенно, и они не успели ее осознать.

Глава XXXI

МАРКИЗ ДЕ ПЛЕАЗАНТ

Motto:

Молвил король: «Гуенелон, подойдите,

Вручу я вам жезл и рукавицу.

Слышали вы, что вам их присудили».

Песнь о Роланде

Сиятельный герцог Марвы был бледен, как снятое молоко.

— Нет, господа, нет, — шептал он, промакивая платком капли пота на лбу, — нет, не я, я не могу сказать этого Ее Величеству… Избавьте меня, я не в силах… Боже, какое несчастье…

Губы его прыгали. Вельможи и придворные взирали на него с удивлением и даже со страхом. Лианкар всегда отлично владел собой. Но сегодня его отчаяние было столь неподдельным, что даже самые предубежденные не могли усмотреть в нем никакой игры.

— Синьора де Коссе, — обратился он к Эльвире, — я умоляю вас, сделайте это за меня… Это тяжкий долг, но вы сделаете это лучше меня… Я не могу быть свидетелем горя Ее Величества…

Эльвира стояла тут же, в аудиенц-зале, среди многоцветной, тревожной кучки придворных. Все уже знали, и она знала тоже. Она уже посылала Анхелу на место преступления, Анхела видела трупы. Не знала только королева, которая была там, за дверью с инкрустациями; и надо было сказать ей.

— Хорошо, — сказала Эльвира, — я пойду.

Она пошла по зеркальному паркету, прямая и надменная. Скрылась за дверью королевского кабинета. Господа замерли без движения, боясь дышать.

За дверью с инкрустациями было тихо. Прошло две, три, пять минут тишины. Лианкар, стоя впереди всех, беспрестанно прикладывал ко лбу платок.

Распахнулась дверь. Стремительно вышла Жанна. Все склонились перед ней.

— Где письма, бумаги принца Отенского? — негромко, внятно спросила Жанна. — Я спрашиваю вас, сиятельный герцог Марвы.

Она смотрела ему в глаза. Он не выдержал, опустил взгляд, смотрел в пол, на отражение ее платья.

— Где ваши сыщики, ваши шпионы? — продолжала Жанна так же тихо. — Они что, спали? Кому я могу доверять?

— Ваше Величество… — весьма некстати пробормотал он.

— Немедленно разыщите убийц! — вдруг закричала Жанна. — Разыщите бумаги! Если до вечера вы их не найдете, я вас повешу! Все убирайтесь вон!

Она резко повернулась и хлопнула дверью.

Она не плакала. Присев к столу, она лихорадочно писала, рвала бумагу и писала снова. Дворец был как вымерший.

В полдень появилась Эльвира.

— Жанна, — вполголоса произнесла она, — время обеда…

Жанна дико посмотрела на нее.

— Позови герольдмейстера. Поскорее.

Эльвира вышла. Жанна схватилась за виски и сухими глазами уставилась в стол.

Никому, никому нельзя доверять. Письмо в Геную для Горна было у Вильбуа. Письмо похищено. Сегодня десятое… или одиннадцатое? До двадцатого еще есть время.

Нить мыслей опять оборвалась. Жанна долго сидела неподвижно, потом глубоко вздохнула, словно перед прыжком в ледяную воду, и дернула за звонок.

Вошла дежурная фрейлина. Не глядя на нее, Жанна сказала:

— Мне нужна Анхела де Кастро.

Анхела появилась через минуту. Ее брови были страдальчески изломаны.

— О Ваше Величество… que mala fortuna… Какое несчастье…

— Да, да, Анхелита, беда, — сказала Жанна, вставая. Она поцеловала Анхелу в щеку и попросила: — Приведи его. Поскорее, пожалуйста. Он должен быть сегодня в Аскалере. Пусть подождет где-нибудь там… во внутренних покоях… Поскорее… иди, иди…

Она выпроводила Анхелу, как куклу, и хотела было вернуться к столу, но решительно не могла сидеть. Заложив руки за спину, подошла к окну. За окном было скверно. Потерла лоб.

«Теперь им известно, что власть в Генуе передана Горну. Его будут стараться уничтожить, а за Альтисорой будут охотиться по пути, если послать его на смену Горну, как сказано в похищенном письме. Значит, надо все изменить. Альтисора не поедет, он нужен здесь. Туда надо послать человека совершенно свежего, совершенно нового… Да, он справится. Нет, он не нужен мне здесь. Пусть лучше будет там. Так будет лучше. Он несомненно справится. Верно ли я разочла? Да… да, все верно».

Жанна присела к столу, нетерпеливо разыскала лист чистой бумаги и принялась писать:

«Генуя, полковнику графу Арведу Горну. Принц Отенский вчера предательски убит. Податель настоящего письма уполномочен мною арестовать наместника Джулио Респиги и допросить его строжайшим образом. Вся полнота власти в Генуе вручается ему. Вы будете его помощником, его правой рукой. Будьте осторожны, не снимайте каски и кольчуги. Берегитесь покушения, берегите подателя письма пуще глаза. Мятеж решительно пресечь. Дано в Аскалере, сего десятого ноября. Подписано».

Она кончила писать и снова начала мучительно припоминать, какое сегодня число: десятое или одиннадцатое? В этот момент вошла Эльвира.

— Председатель комиссии Герольдии здесь.

— Зови, зови, — сказала Жанна.

Председатель Герольдкомиссии, граф де Толет, пожилой, тщательно одетый господин, приходился королеве каким-то дальним родственником. Жанна плохо знала его в лицо. Он не был пэром, в Совете помалкивал; он был как вещь, которую держат в темном углу и извлекают на свет в случае надобности. Жанне он понадобился едва ли не впервые: недаром же ее враги говорили, что она мало радеет о дворянстве.

— Где есть свободный маркизат? — в лоб спросила Жанна.

Граф де Толет растерялся.

— Мне нужен маркизат, — повторила она. — Настоящий: земли, поместья. Дело идет не о простой золотой цепочке.

— Я должен навести справки, Ваше Величество… — произнес герольдмейстер, сгибаясь в поклоне. Собственно, разыскивать свободные маркизаты не входило в его задачу.

— Но это потребует времени, — сказала Жанна. — Чего доброго, вы попросите на это месяц или два. А мне нужно сейчас.

Лицо пожилого господина не выражало ничего, кроме желания помочь, и вместе с ним на нем отражалась полная невозможность помочь. Жанна покусала губы.

— Послушайте… — сказала она. — Фьял и Плеазант… Если их разделить… скажем, взять Плеазант — из него получится хорошенький маркизат… Что?

— О Ваше Величество! — застонал герольдмейстер. — Это собственность царствующей фамилии, и эти земли, по обычаю, принадлежат лишь ее членам…

— Обычаи хороши до тех пор, пока они устраивают меня, — отчеканила королева.

— В таком случае, Ваше Величество, — не сдавался герольдмейстер, — позволю себе почтительнейше напомнить, что Плеазант есть огромное герцогство, его столица — Тралеод, древняя столица нашей прекрасной Виргинии…

— Ах да. — Жанна упустила это из виду. — Вы правы, синьор, благодарю вас. Но помогите же мне. Нет ли там какого-нибудь замка с этим именем?

— Замок Плеазант есть, Ваше Величество. Он выстроен сто лет назад и служил охотничьей резиденцией четырем королям. Он находится недалеко от Тралеода, по толетской дороге, юго-восточнее…

— Это то, что нужно, — перебила Жанна. — Придадите ему соответствующее количество пашни, леса и угодий, мы сделаем из него маленький маркизат… Ах, Боже мой, вы на ногах!.. Сядьте, пожалуйста. Теперь скажите мне, что нужно для церемонии посвящения в титул?

Это был вопрос по специальности. Граф де Толет, приняв торжественный тон, завел длинную речь, но Жанна, послушав минуты две, остановила его досадливым жестом.

— Отлично, сударь, отлично, но я тороплюсь. Что нужно для процедуры быстрой и тайной? Грамота, свидетели, цепь?

— Посвящение в титул может быть, по желанию монарха, сделано в присутствии трех свидетелей из числа пэров, — как по писаному прочел герольдмейстер безжизненным тоном. — Неофит преклоняет колено и посвящается прикосновением шпаги к левому плечу. При посвящении вручается грамота и грудная цепь той или иной ценности… Для маркиза нужна серебряная, — добавил он уже от себя.

— Эльвира! — крикнула Жанна. — Разыщите цепь… Грамота у вас при себе есть? — спросила она у герольдмейстера.

— Да, Ваше Величество, если позволите. — Граф де Толет вышел за дверь и через секунду вернулся с пергаментом, свернутым в трубку. Жанна развернула лист, весь вызолоченный и ярко иллюминированный.

Concession Reginae — Пожалование Королевы. Жанна пробежала текст и отыскала пустые места: туда нужно было вставить имя посвящаемого и жалуемый ему титул. Она схватила перо. Так, сюда имя, а сюда — титул. Не перепутать бы. Сердце ее забилось болезненно и сладко, когда она написала: Алеандро де Бразе, и ниже: маркиз де Плеазант. Надо еще подписаться. Она яростно поставила внизу свой росчерк; на пергамент капнула клякса.

Председатель комиссии Герольдии с ужасом следил за действиями государыни. То, что она писала, следовало дать заполнить мастеру, чтобы вписанные слова ничем не отличались от готической вязи остального текста. Королевская рука должна была оставить здесь только подпись. Однако он не решился встревать.

Жанна позвонила.

— Позовите сюда Гроненальдо, Альтисору и Рифольяра, — приказала она дежурной фрейлине. — Как вы полагаете, названные лица подойдут, сударь?

Граф де Толет сказал, что подойдут, хотя и не без тайного вздоха. Рифольяр и Альтисора были свежими пэрами, даже не во втором поколении, и надлежало бы, вообще-то, пригласить других, но теперь уже все равно. Эта девочка воистину дочь своего отца: она поступает так, как хочет.

— Синьор, — сказала Жанна, — соблаговолите несколько обождать в приемной. Вас позовут.

Герольдмейстер вышел. Из внутренних покоев появилась Эльвира:

— Серебряной цепи нет.

— О Боже, так возьмите золотую, — нетерпеливо бросила Жанна и поймав взгляд подруги, спросила:

— Ты что?

— Нет, решительно ничего, — ответила Эльвира без всякого выражения.

— Не вздумай перечить мне, а то рассержусь, — сказала Жанна, подбежав к ней. Эльвира протянула руку, поправила Жанне воротник.

— Нет, нет, Жанета, душенька моя, — сказала она, — я все понимаю… Он уже пришел.

Сердцу стало горячо. Жанна зашептала:

— Послушай, может быть, посвятить его еще в кавалеры какого-нибудь ордена? Я посылаю его в Италию, он должен произвести впечатление на грандов…

Эльвира подумала.

— Пожалуй, ты права. Знаешь что, у меня есть орденский знак Святого Духа, который ты пожаловала мне в годовщину нашей первой встречи. Отдадим ему, а мне потом найдешь другой. У нас мало времени.

— Спасибо, спасибо тебе, Эльвира. — Жанна порывисто обняла подругу.

— Жанета, родная, ты волнуешься уже совсем неприлично, — строго сказала Эльвира. — Возьми себя в руки. Успокойся, выпей чего-нибудь.

— Хорошо, хорошо, — прошептала Жанна. После слов Эльвиры она почувствовала, что у нее горят щеки.

Она вышла в диванную и посмотрела на себя в зеркало.

— Мда, — пробормотала она, — когда меня застали с ним, я и то, наверно, выглядела лучше.

Она налила себе сладкого венгерского вина, села в мягкое кресло и медленно стала пить. Вино теплыми ручейками побежало по нервам. Жанна сосредоточилась на этом ощущении, чтобы не думать о предстоящем. Сердце стало биться ровнее, и жар отхлынул от лица.

Вошла Эльвира.

— Все готово к церемонии, Ваше Величество, — официально провозгласила она, — соблаговолите выйти к своему делу.

В просторном королевском кабинете стояли Гроненальдо, Рифольяр, Альтисора и председатель комиссии Герольдии с грамотой на руках. Они чинно поклонились королеве.

Ее рабочий стол был слегка сдвинут, и середина комнаты была пуста. Жанна встала спиной к столу, схватилась сзади за его край, кивнула.

Портьера на противоположной двери поднялась, и вошел лейтенант Бразе, одетый по полной форме. Его взяли с караула. Жанна посмотрела ему в лицо и заметила только, что он очень бледен. И тут же она с радостью обнаружила, что ей легко совладать с собой, — она была королевой, Повелительницей перед ним.

— Вниз! — металлическим голосом произнесла она положенную формулу и сделала рукой положенный жест. Лейтенант Бразе упал на одно колено и опустил голову.

— Синьор председатель коллегии Герольдии! — произнесла королева. Пэры подтянулись. Граф де Толет развернул грамоту, с которой свисала красная печать, и огласил текст. Это прозвучало великолепно. Черт возьми, даже герольдмейстер кое на что годился.

— Меч! — приказала Жанна.

Принц Каршандарский вынул свою шпагу и, преклонив колено, подал ее королеве. Жанна сделала два шага вперед и коснулась шпагой левого плеча Алеандро.

Эльвира была уже здесь с золотой цепью на бархатной подушке. Жанна взяла цепь, надела ее на шею Алеандро. Шпага при этом все еще была у нее в руке; Эльвира отобрала оружие.

— Синьор, повторяйте за мной, — сказал граф де Толет. — Я, Алеандро де Бразе, милостью Ее Величества маркиз де Плеазант…

Голос у лейтенанта поначалу был хриплый, но после двух-трех слов хрипота прошла, и он повторял за герольдмейстером текст присяги внятно, с военной четкостью:

— …клянусь всеми силами сердца, ума и рук своих служить Вашему Величеству, единодержавной монархине Великой Виргинии и острова Ре, царице Польской, королеве Богемской, императрице Венгерской и принцессе Италийской, а также законным наследникам Вашего Величества. Клянусь не преступать этой моей клятвы, покуда бьется сердце, ясен ум и тверды руки. Я, Алеандро де Бразе, маркиз де Плеазант, сказал это.

— Встаньте, маркиз, — сказала королева, — и примите грамоту.

Лейтенант Бразе повиновался. Пэры пожали ему руку, и каждый из них произнес:

— Я был счастлив свидетельствовать милость, оказанную вашей светлости. — И он благодарил каждого.

— Это еще не все, — сказала Жанна. — Маркиз, преклоните колено.

Лейтенант Бразе повиновался. Жанна краем глаза заметила подушку с орденом, которую Эльвира держала справа от нее; она хотела взять орден, но побоялась, что у нее будут дрожать руки.

— За заслуги, ведомые нам, — произнесла она, — а паче за заслуги, кои мы надеемся видеть от вас впредь, угодно нам пожаловать вашу светлость кавалером ордена Святого Духа.

Она взяла эмалевый крест и надела на шею лейтенанта.

— Шарф, — шепнула ей Эльвира.

Этого Жанна не предвидела. Гроненальдо поспешил ей на помощь: он ловко повязал белый шарф на правую руку маркиза.

Теперь уже все процедуры были проделаны. Наступило молчание.

— Какое сегодня, собственно, число? — спросила Жанна.

— Сегодня десятое ноября, Ваше Величество, — ответил председатель комиссии Герольдии.

— Хорошо. Господа, благодарю вас. Вы свободны.

Пэры и герольдмейстер вышли Лейтенант Бразе, увешанный регалиями, с жалованной грамотой в руке, стоял, как манекен. Жанна жестом отослала Эльвиру.

Она села за стол, а он стоял перед ней. Они долго смотрели друг другу в глаза.

— Ну? — спросила наконец Жанна.

— Прикажете вернуться на караул, Ваше Величество? — вопросом ответил манекен.

У нее дрогнули уголки рта. Но сейчас она вполне владела собой. Она заговорила холодно и вежливо.

— Вашей светлости несомненно известно, что государственный секретарь, принц Отенский, нынче ночью злодейски убит. При нем были важные бумаги, которые оказались похищенными. Хочу поставить вас в известность также о том, что в Ломбардии готовится мятеж, он назначен на двадцатое ноября. Герцог Фрам в Виргинии, и он навязывает нам войну. Граф Респиги, мною назначенный наместник в Ломбардии, — предатель. Вы поедете в Геную с чрезвычайными полномочиями. Вам вручается вся полнота власти. — Она остановилась, припоминая, не упустила ли чего-нибудь. — В Генуе вы явитесь полковнику корпуса телогреев графу Арведу Горну, который будет вашим помощником и введет вас в курс дел. Вы немедленно арестуете Респиги, Он должен назвать местопребывание герцога Фрама в Виргинии и перечислить поименно всех членов Волчьей Лиги. — Королева говорила раздельно, постукивая перстнями по столу, словно приколачивая каждое слово к памяти маркиза. — Я посылаю вас, ваша светлость, потому, что после смерти Вильбуа мне не на кого положиться в этом важном деле. Надеюсь, вы справитесь с ним и оправдаете перед вашей совестью пожалованный вам орден. Дело опасное, поэтому рекомендую вам сугубую осторожность. Берегитесь яда и кинжала, и особенно берегитесь арбалета. Берегите графа Горна. Ставьте меня в известность о каждом вашем шаге, я буду очень тревожиться за вас.

Она замолкла. Он сказал:

— Ваше Величество, я сделаю все, что в моих силах. Когда я должен ехать?

— Сегодня, — ответила она. — Выберите себе в спутники несколько человек из числа ваших мушкетеров, вы ведь знаете, кому из них можно доверять. Я скажу о них капитану де Милье. Сядьте и подумайте.

Он послушно подогнул ноги, сел и стал думать, как было велено. Жанна достала письмо к Горну, перечитала его. Так, значит, сегодня все-таки десятое, дата была поставлена правильно. Это лучше, чем одиннадцатое, целый лишний день. Она приписала внизу:

«Г-н полковник, податель сего — маркиз де Плеазант, кавалер ордена Святого Духа, вельможа молодой, но пользующийся моим сугубым расположением и взысканный у Бога всеми нужными качествами. Надеюсь, вы станете друзьями. Полномочия его тайные, и так объясняйте всем. Ваши козыри — не официальные грамоты, а быстрота и решимость в ваших действиях. Будьте стойки, и да хранит Вас Пресвятая Дева. Подписано».

Она запечатала письмо своей личной печаткой и подняла глаза на него.

— Назовите имена.

— Макгирт и Анчпен, Ваше Величество, — сказал он. — Оба из моего взвода, оба северяне и надежные люди. Я назвал двоих, потому что втроем мы будем не так бросаться в глаза. Больший отряд может привлечь ненужное внимание.

Он уже мыслил категориями путешествия, в котором могут встретиться всякие неожиданности. Королева записала имена.

— В этом вы разбираетесь лучше меня, — сказала она. — Выберите себе сами, каких нужно, лошадей, до подставы, дальше поедете по курьерской цепочке… Ваши мушкетеры будут сейчас же присланы к вам. Вы получите три тысячи карлинов в золоте и десять тысяч в бонах на генуэзское отделение конторы Ренара… Вот записка для Гроненальдо, он все сделает. Ему я доверяю, как вам. Вот письмо в Геную для графа Горна, возьмите.

Он принял записку и письмо. Жанна посмотрела на него.

После того случая с разбитой вазой между ними не было близости. И сейчас, конечно, даже мысль об этом казалась кощунством, и Жанна совсем не думала об этом. Но она не могла отпустить его просто так.

— Алеандро, — скорее подумала, чем прошептала, она, подойдя к нему, — ты меня еще любишь?

Маркиз де Плеазант взглянул в глаза своей государыне.

— Ну, что же ты? Скажи что-нибудь, не молчи…

Но он молчал.

«Девушка по имени Жанна, которую я люблю, и королева — не имеют ничего общего, — вспомнила она. — Но если королева наградит меня, я не приму награды, ибо для меня это плата за любовь».

Она его наградила, и он принял награду. Если бы он любил, он бы не принял. Значит, любовь кончена, так? Но ведь он должен был понять, что это совсем не за любовь. Она вынуждена его наградить. Она посылает его отнюдь не на прогулку. Неужели он не понял, или она плохо объяснила ему?

— Алеандро, — прошептала она, — ты же понимаешь…

Да, конечно, он понимал.

Он сразу понял, зачем его позвали так экстренно. Ноги, подчиняясь рефлексу дисциплины, несли его в королевские покои, а вся его душа, все его существо — бунтовали и возмущались. До самой последней секунды, стоя перед портьерой, он не был уверен в том, что он сейчас сделает. Он знал, что она не одна, что там пэры, но это не удержало бы его. Он не хотел, он не хотел. Он ненавидел и ее и себя. Но когда портьера поднялась и он увидел ее, услышал ее голос — он повиновался против собственной воли. Перед ним была его королева, она повелевала, ее совсем не занимало, чего он хочет и чего не хочет. Он повиновался, чувствуя себя втоптанным в грязь, ненавидя ее и все-таки восхищаясь ею, любуясь ею, своей Королевой.

Она доверила ему дело, важное и опасное дело. Он понял, что все эти грамоты, цепи и ордена предназначены не ему, а его делу. У него отлегло от сердца, и он принял верный, как ему казалось, тон: я — слуга королевы, она поручает мне нечто, и я приложу все силы, чтобы сделать это как можно лучше. Все просто и ясно; можно идти?

Оказалось, что нет. Королева соскочила с котурнов и засматривала ему в лицо снизу вверх, робко и умоляюще. Это было противоестественно, физически противно ему. Она, ко всему прочему, еще и любила его.

Разумеется, он все понимал, но это ничего не значило.

— Я все понимаю, Ваше Величество, — сказал он. — Я прошу вас разрешить мне выйти той же дорогой, которой меня привели.

— Да, конечно, конечно… Но скажи мне…

В ее глазах было даже что-то собачье. Следовало бы все же быть великодушным, но у него не хватило на это сил:

— Теперь не время говорить об этом, Ваше Величество. Дорога минута. Разрешите мне удалиться.

— Но ты вернешься, ты вернешься ко мне… живым?

Только сейчас она поняла, что расстается с ним, возможно, навсегда. Ей стало страшно, что его убьют там, в Генуе, и она не увидит его больше, как Вильбуа. Зачем она сделала это?

Он сделал движение к выходу.

— Постой, Алеандро, постой… дай хоть поцеловать тебя на прощанье…

Она пригнула к себе его голову, поднялась на цыпочки и прижалась губами к его холодным губам. Он стоял, как столб, опустив руки; но она не могла оторваться от него.

Это грозило затянуться. Маркиз де Плеазант отстранил от себя королеву, вежливо, но решительно. Слишком решительно — острые кончики его орденского креста поцарапали ей шею. Глядя на опустившуюся за ним портьеру, Жанна заплакала от боли и обиды, как маленький ребенок.

Но плакать было еще некогда. Она вытерла слезы, потрогала расцарапанное место и позвонила, приказала позвать капитана де Милье. Снова голос ее сделался холоден, вежлив и тверд, как подобает королеве. Пока она занималась с капитаном, ей доложили, что сиятельный герцог Марвы здесь и испрашивает аудиенции.

Жанна взглянула на часы: было уже около пяти, начало смеркаться.

«Неужели он поймал кого-нибудь? — подумала она. — Что-то уж слишком скоро».

— Пусть обождет.

Она скоро отпустила капитана. Вошел Лианкар.

Жанна видела, что в руках у него ничего нет, но ей было с самого начала ясно, что бумаги пропали безвозвратно. Поэтому она ждала, что будет делать сиятельный герцог Марвы.

Он подошел к столу, отстегнул шпагу, поцеловал ее и, встав на одно колено, протянул ее Жанне.

— Это все, что вы принесли? — спросила она.

— Ваше Величество, — сказал Лианкар, ища ее глаз, — я пришел с повинной. Я не смог выполнить того, что Ваше Величество поручили мне, и потому готов идти в тюрьму, на эшафот… Предаю себя в руки Вашего Величества. Вот моя шпага.

— А, хорошо, положите ее вот там, — нарочито небрежно сказала Жанна — Сядьте, мой герцог, и давайте побеседуем.

Он положил шпагу на стул и сел, пристыженный и смущенный Mort Dieu[102]. Ему ничего не стоило ее обмануть, показать ей каких-нибудь подставных лиц в виде убийц Вильбуа. Но он этого, конечно, не стал делать. Он приготовил для нее фокус потоньше. Он даже отрепетировал этот номер для девочки-королевы — а она сорвала его в самом начале, словно разгадав его игру. Впрочем, какая она, к дьяволу, девочка… И все же нельзя не признать, что потеря девственности пошла ей на пользу — она стала настоящей королевой.

— Скажите, что вы об этом думаете? — спросила она.

Он поднял на нее скорбный взгляд.

— Я должен сознаться Вашему Величеству — до сегодняшнего вечера я только подозревал, что Фрам и Кейлембар находятся в Виргинии. Теперь, увы, это не подлежит сомнению.

— Что же вы предлагаете?

— О Ваше Величество, надо подумать. Я сегодня не имел времени, я был занят розысками Мои люди переворошили весь город, я сам побывал в тысяче мест Я с самого начала подозревал, что убийцы ускользнули из города, но все-таки, на всякий случай, запер все ворота и заставы караулами.

Жанна едва ли не крикнула во весь голос «Немедленно снимите караулы!» Она едва сдержалась и произнесла как можно небрежнее:

— По-моему, это излишняя мера («Что делать? Послать его самого?») Если уж убийцы намеревались немедленно скрыться из города, они это немедленно и сделали («Он не должен иметь впечатления что это меня волнует».) Или же они укрылись в какое-то убежище в самом городе («Надо поскорее снять караулы! Боже мой, они, наверное, уже подъезжают к заставе!»)… укрылись в какое-то убежище, говорю я, и вы их там все равно не найдете. («Нельзя посылать его самого, он может затянуть дело! Ага, придумала!») Вы позовите дежурного и прикажите ему здесь же снять караулы, я не хочу прерывать беседы с вами…

Лианкар вызвал дежурного офицера и отдал приказ. Жанна подавила вздох облегчения.

Герцог Марвы тоже заметно успокоился. Речь его полилась с обычной Лианкаровой плавностью, он говорил об отозвании Викремасинга, о подготовке армии, об оккупации замков мятежных дворян… О Ломбардии он не поминал. Помалкивала и Жанна.

— Государственным секретарем будет принц Каршандара, — сказала она в заключение. — Я думала о вас на этом месте, но сегодня вы не оправдали моих надежд. К тому же, вы видите, место это опасное, а потерять после Вильбуа еще и вас было бы для меня слишком большим ударом.

Невозможно было понять, в шутку или всерьез она сказала последнюю фразу; но Лианкар, как истинный царедворец, изящными словами восхвалил монаршую мудрость.

— Не забудьте вашу шпагу, — сказала Жанна ему вдогонку.

Когда Лианкар вышел, Жанна заметила, что уже совсем смеркалось, и потребовала свечей. Вскоре явился Гроненальдо, который доложил, что маркиз де Плеазант отбыл в Геную и что надлежащая тайна его отъезда соблюдена.

— Благодарю, господин государственный секретарь, — сказала королева, — вы отлично выполнили ваше первое поручение.

Покраснев от удовольствия, Гроненальдо поцеловал ей руку.

В начале восьмого Анхела сообщила, что кавалер ди Сивлас секретно сопровождал маркиза де Плеазант до самых ворот и удостоверился, что тот благополучно миновал заставу полчаса назад.

Теперь уже все, решительно все, что надо было сегодня сделать, — было сделано.

Жанна присела в диванной перед зеркалом. Этот день, начавшийся со страшного потрясения, она прожила на одних нервах. Внезапно у нее заболела голова напряжение отпустило ее, и организм взял свое. Весь день она знала, что Вильбуа убит. Весь день она говорила об этом, писала об этом, она, собственно, только этим и занималась: смертью Вильбуа. Она спокойно делала это, потому что надо было делать, ей некогда было подумать. И только сейчас она начала понимать, что произошло. Умер принц, у нее нет больше принца и никогда не будет.

Ей захотелось заплакать, но она не могла. «Почему я не плачу?» — подумала она, и сразу после этого наступил мрак. Жанна качнулась и рухнула на пол.

— Анхела! — крикнула Эльвира, вбегая в диванную. — Скорее врача, Кайзерини! Королеве плохо!

Глава XXXII

ORA PRO NOBIS[103]

Motto: Это то, что видели наши отцы, это то, что будут видеть потомки.

Манилий

Есть два мира — один внешний, макрокосмос, существующий независимо от меня и даже вопреки мне; другой — внутренний, микрокосмос, мой собственный мир, который внутри меня. Этот второй мир я создаю по образу и подобию первого. Иначе я не могу: я — частица, или раб этого внешнего мира; во всяком случае, я — его порождение. И я всеми силами стремлюсь достичь состояния равновесия между внешним миром и моим внутренним, и сохранить это состояние наивозможно дольше. Наиболее полное выражение такого равновесия называется счастьем Но этого состояния редко удается достичь и еще реже — сохранить его на длительный срок У внешнего мира — свои законы, и каждая отдельная частица, каждый отдельно взятый микромир — ничего не значат для него.

Самый страшный и непонятный мне закон внешнего мира — это закон случайности Несчастья подстерегают меня повсюду, и я не знаю, когда и где они настигнут меня Наихудшим несчастьем я почитаю собственную смерть, хотя это, возможно, большое заблуждение. Я понимаю, что моя смерть есть прежде всего уничтожение моего собственного мира, а это — все, что у меня есть. Но я не понимаю того, что, когда я умру и мой мир умрет со мной, мне не будет ни хорошо, ни плохо — меня просто не будет. Даже если я верю в жизнь за гробом, то есть в возможность в целости пронести свой мир через смерть — перед смертью я боюсь ее, я теряю свою веру. Ибо вера в жизнь вечную привита мне насильственно, а животный страх смерти передан мне вместе с моим рождением, темной кровью предков, от тех времен, когда люди еще не додумались до идеи загробной жизни.

Все другие несчастья и бедствия, которые могут меня постигнуть, я почитаю меньшими, и это, видимо, тоже заблуждение. Ибо после такого несчастья мой мир не исчезнет, он сохранится — но он будет уже не тот, что был; он будет искалечен, и мне придется приспосабливать его к внешнему миру, который равнодушен ко мне. Я должен буду снова восстанавливать нарушенное равновесие. Я должен буду делать это даже против моей воли — ведь каждое тело в большом мире существует только в состоянии равновесия.

Я могу потерять руку, или ногу, или глаз, или оба глаза. Я могу потерять слух, могу потерять способность двигаться. Все эти потери страшны для меня не только потому, что приспосабливание моего искалеченного мира к внешнему миру будет долгим и мучительным, но главным образом потому, что все эти утраты связаны с физической болью, а ее я тоже боюсь очень сильно. Этот страх также врожден мне, и от него мне не избавиться, как и от страха смерти.

Но я забываю о том, что меня может постичь еще и другое несчастье — потеря близкого мне человека. Это несчастье — самое тяжкое, самое горькое для меня; недаром же и зовется оно — горе, но я не думаю о нем и боюсь его менее всего. И это самое большое мое заблуждение. Потеря глаза или руки калечит мое тело, то есть лишь косвенно разрушает мой мир. Потеря близкого мне человека вырывает часть моего сердца, моей души, то есть разрушает мой мир непосредственно. Всякая потеря невосполнима, но эта — самая невосполнимая. И я ощущаю это только тогда, когда утрата уже постигла меня.

Я верю и не верю этому. Я получаю страшное известие. Потом я вижу гроб и в нем — безжизненную оболочку того, что составляло часть моего мира, быть может, самую дорогую, самую заветную для меня часть. Лучше бы мне не смотреть, но я не могу не смотреть. Потом я вижу свежий могильный холмик, потом на нем появляется памятник, или же холмик оседает, зарастает цветами и травами. Я верю и не верю. Верит мой мозг Он не может не верить показаниям моих глаз, моих ушей, моего обоняния. Не верит мое сердце, моя душа, мой маленький мир. Он не может не верить, потому что не знает, как ответить на неотступный, непрерывный вопрос: его нет, а как же я?

Боль от этой утраты много хуже физической боли. Физическая боль может быть облегчена, утишена физическими средствами; если же нет, она все равно не может длиться слишком долго — я либо потеряю сознание, либо умру. Но когда кровоточит жестоко раненная душа, когда в судорогах мечется мой мир — такая боль может длиться месяцами, годами, а облегчить, утишить ее невозможно.

Его нет, он умер, и мне не вернуть его никакими силами. Вот его любимые вещи, его книги, одежда. Они принадлежат ему, а его нет. Вот зеленеют деревья, все цветет, надо радоваться весне, а его нет. Приходит понурая осень, за ней — бледная зима; затем природа пробуждается для нового цветения, для новой жизни — а его нет. Природе до этого нет дела. Большой мир слеп и глух к таким мелочам, как моя потеря. Он живет своим порядком, но, что бы ни происходило в нем, этом независимом от меня и равнодушном ко мне мире, — в моем маленьком мирке пробита безжалостная брешь, нервы обнажены. И сам я не могу заполнить этой бреши, потому что мне больно прикосновение к обнаженным, оборванным нервам. Этого нельзя понять, нельзя рассказать словами. Для этого нет слов. Любые слова бессильны здесь — слова придуманы головой, которая есть нечто принципиально иное, чем сердце, чем душа. Это можно только почувствовать, и каждый из нас чувствует это в одиночку. Я не могу рассказать о своей боли, и никто не может.

Его нет. И если я верю в загробную жизнь, мне на долю остается ожидание. Я буду ждать и надеяться на то, что после моей смерти найду его там, где нет никакого страха, никаких несчастий.

А если я не верю, то мне не остается уже никакого утешения. Раны, нанесенные моему миру, заживают с большим трудом; иногда они вообще не могут зарубцеваться. Я могу положиться только на одно лекарство — на время. Но время принадлежит макрокосмосу и, как все, что ему принадлежит, — равнодушно ко мне, его частице или рабу.

Моя жизнь есть цепь утрат и несчастий. Я не умею и не хочу до конца прочувствовать то хорошее, что дает мне большой, внешний мир: я принимаю это хорошее как нечто само собою разумеющееся, принадлежащее мне неизвестно по какому праву. Я наслаждаюсь бездумно. Поэтому хорошее, пройдя, не оставляет следов. Утраты же и несчастья, напротив, я принимаю как выражение неприязни, равнодушия и жестокости внешнего мира по отношению лично ко мне. Они оставляют очень заметные и чувствительные следы, потому что деформируют мой маленький мир, заставляя меня каждый раз долго и мучительно перестраивать его, приноравливаясь заново к течению большого мира. Вот почему я воспринимаю жизнь как цепь несчастий и утрат, хотя, возможно и это — тоже мое заблуждение.

Похороны Вильбуа состоялись 14 ноября. День выдался на редкость ясный, тихий и теплый. Над Толетом раскинулся купол синего неба, не оскверненный ни единой тенью. В Рыцарском зале Мириона, где стоял гроб с набальзамированным телом принца Отенского, пришлось занавесить высокие окна черным крепом, чтобы изгнать живой, радостный свет, совсем не нужный сегодня.

Пэры, вельможи, члены Королевского совета, придворные и военачальники собрались в сумрачном зале, сгруппировались по рангам вдоль стен. В двенадцать часов, с полуденным выстрелом, звякнули мечи и алебарды стражи: вошла королева, вся в черном, под черной вуалью. Шлейф ее несли Эльвира де Коссе и Анхела де Кастро, также под черными вуалями. Медленным, но твердым шагом королева прошла через зал и поднялась на возвышение, к раскрытому гробу. Фрейлины сложили шлейф и отошли. Королева осталась на помосте одна.

Смерть не исказила лица Вильбуа. Над ним, однако, немало постарались, чтобы сделать его похожим на лицо спящего. Оно было тщательно выбрито, маленькие усы напомажены, волосы причесаны и слегка подвиты. Именно поэтому он не был похож на спящего: каждая деталь была настолько правильна, что неопровержимо изобличала мертвеца. Свечи усиливали восковую желтизну кожи, которую не могли скрыть искусно наложенные румяна и пудра. Это было лицо Вильбуа. Любая черточка этого лица была до слез знакома Жанне — но это было лицо мертвеца. Он был обряжен в оливковый камзол, в котором она увидела его после возвращения из Италии. Она хорошо помнила и это оранжевое генуэзское шитье, и батистовый воротник; и бриллиантовую булавку в галстуке — но шитье, и галстук, и булавка были чужими, потому что они принадлежали мертвецу.

Жанна стояла неподвижно, не отрывая взгляда от мертвого лица. Господа сеньоры и чины по рангам подходили к гробу, преклоняли колено, прикладывались к мертвой руке. Она не видела, не замечала их.

Эльвира снизу напряженно следила за ней. Ее пугала эта неподвижность. Она боялась, что Жанна в любую секунду может потерять сознание и грянуться с трехфутового помоста. Но Жанна стояла твердо.

В то страшное утро, когда надо было сказать Жанне о случившемся, Эльвира не пыталась искать каких-то вступительных, подготавливающих слов. Она вошла в кабинет и сказала прямо:

— Жанна, произошло большое несчастье. Принц Отенский убит.

Жанна вздрогнула и попыталась подняться с места, но не смогла. Глаза ее сделались совсем белыми. У нее остановилось дыхание. С трудом вытолкнула она из себя звук за звуком:

— Что?

Эльвира, подойдя к ней, рассказала все, что знала. Она говорила тихо и строго, глядя в белые глаза. Она ожидала чего угодно: рыданий, звериного вопля, обморока. Но ничего этого не было.

Когда миновал первый момент шока, Жанна сразу же заговорила о бумагах принца. Могло показаться, что ее совсем не трогает его смерть.

Все это началось позже, вечером. Обморок был таким затяжным и глубоким, что Кайзерини стал беспокоиться. Кроме того, Жанна, падая, сильно ударилась головой об пол. Ее удалось привести в чувство лишь на рассвете.

Последующие дни и ночи были непрерывной пыткой. Жанна не плакала: горе было слишком сильно. Она корчилась на постели, задыхалась; надолго утыкалась лицом в подушки, и тогда тишину пронзали страшные, утробные стоны, даже отдаленно не похожие на рыдания. Она не отвечала на вопросы, отказывалась от пищи. Кайзерини, Эльвира и Анхела не отходили от нее, но она их не видела. Оставалось одно: усыпить ее, и Кайзерини насильно споил ей снотворную микстуру.

— Мадонна должна плакать, — сказал он Эльвире и Анхеле, — иначе она сойдет с ума.

Очнувшись, Жанна заявила, что хочет видеть его. Над телом Вильбуа в это время работали бальзамировщики Эльвира пыталась отговорить Жанну; она говорила с ней тихо и ласково, как с больным ребенком, но Жанна стояла на своем.

— Я хочу его видеть.

— Жанета, но сейчас уже смеркается. Пока мы соберемся, настанет ночь. А ехать надо в Мирион.

— Я хочу его видеть.

— Душенька, сердечко мое, поедем завтра Ты не голодна?

— Я хочу его видеть.

В этот момент вошел Кайзерини.

— Маэстро! — сказала Жанна. — Maestro, io voglio vederlo[104]. Вы видите, я в своем уме. Разрешите мне Я не переживу этой ночи, если не увижу его.

Кайзерини помедлил, потом принял решение.

— Va bene, madonna[105], вы увидите его. Но для этого надо чего-нибудь съесть, иначе ноги не будут держать вас.

Жанна беспрекословно согласилась. Кайзерини шепнул Эльвире:

— Возможно, это заставит мадонну плакать.

Пока приготовили все, пока дали знать в Мирион, и впрямь настала ночь. Для конвоя была наряжена рота телогреев с огнестрельным оружием. Двое простых солдат снесли Ее Величество в карету. С ней были Эльвира, Анхела и врач. Все было черно: небо, земля, река, дома и одежда людей. В черном зале Мириона, окруженный желтым трепетным островком свечей, стоял гроб. Жанна подошла и долго смотрела.

— Да, — сказала она наконец и отвернулась.

В карете она сказала:

— Я хочу видеть это место.

На этот раз ее желание было выполнено без единого возражения. Карета остановилась на перекрестке улиц Руто и Амилиунар. Жанна вышла. Дул холодный ночной ветер. Углы домов, камни мостовой дрожали в свете факелов. Ветер срывал с них острые клочья огня. Жанна внимательно осмотрела все и молча села в карету.

Она не плакала и после этого. Она лежала неподвижно, с широко открытыми, страшными глазами Утром она сказала:

— Маэстро, дайте мне еще сонного питья, чтобы завтра я могла присутствовать на похоронах.

Она вела себя слишком разумно, и этого-то сильнее всего боялась Эльвира.

— Синьора де Коссе, церемония чести окончена, — шептал Лианкар, почтительно касаясь ее руки.

Эльвира вернулась к настоящему моменту: Рыцарский зал, помост, на помосте стоит Жанна. Она поднялась к ней.

— Жанна, пора закрывать гроб, — шепнула она.

— Его больше не откроют? — спросила Жанна, не двигаясь с места.

— Откроют в соборе. Но прощаться надо здесь.

— Хорошо. Прощайтесь.

Эльвира, за ней Анхела поцеловали мертвый напудренный лоб. Жанна опустилась на колени и уронила лицо на батистовый воротник мертвеца. Так прошло пять минут. Она не шевелилась, и никто не шевелился. Она поцеловала мертвые веки и сказала:

— Закрывайте.

Как жаль, что солнце нельзя занавесить крепом!

Впрочем, сожаления по этому поводу были непродолжительны и лицемерны: у жителей славного города Толета гораздо сильнее скорби было любопытство. Торжественно-мрачный спектакль похорон, который предвкушала вся столица, конечно, куда приятнее и удобнее было наблюдать при солнечном свете, нежели под серыми тучами, чреватыми дождем или снегом. Путь следования траурного кортежа из замка Мирион в собор Омнад, старательно продуманный похоронной комиссией под председательством церемониймейстера, графа Кремона, был заранее объявлен глашатаями на рынках и площадях; поэтому желающих посмотреть мистерию, в которой играет сама королева и первейшие вельможи, набралось великое множество. Все улицы, крыши домов, балконы — были полны народом.

Спектакль был поставлен на славу и оправдал все ожидания. В два часа загрохотали пушки Мириона, и на подъемном мосту показались факельщики. Правда, яркий солнечный свет съедал огни, и факелы казались просто коптящими головешками; но сами факельщики были в черных балахонах с остроконечными глухими капюшонами, в черных перчатках; на балахонах тускло блестели серебряные пятиконечные кресты. Они вполголоса пели похоронный псалом; поскольку лиц их не было видно, создавалось впечатление, что напев существует сам по себе и обволакивает идущих невидимым облаком. Факельщиков было сто человек, и шествие их выглядело внушительно.

За ними следовал Отенский батальон, спешенный, в своих синих колетах, при всем оружии, с черными бантами на шляпах. Лица гвардейцев были жестки и неподвижны. Они были все дворяне, вассалы принца Отенского; многие знали его лично, были даже взысканы его дружбой. Они хоронили своего вождя, своего генерала, павшего на боевом посту.

Трубачи несли свои трубы опущенными к земле. Шестнадцать барабанщиков с обтянутыми крепом барабанами на каждом шаге глухо ударяли палочками. Р-рах, р-рах, р-рах, — грозно шептали барабаны. Знамя батальона в чехле, перевитом траурной лентой, нес граф Ольяна в сопровождении караула; первым слева шел кавалер ди Сивлас. Батальон вел граф Горманский, Рибар ди Рифольяр, весь в нестерпимо сверкающих латах, с огромным обнаженным мечом. Забрало было поднято, и все видели его косматую черную бороду и страшное, горящее гневом и местью, лицо.

Батальон проходил долго. И вот послышались надрывающие сердце звуки военного траурного марша. Подирая морозом по коже, рыдали серебряные трубы. От ударов гигантских литавр сотрясался воздух. Музыканты были в мягкой обуви, чтобы звук их шагов не нарушал мелодии.

Наконец, над трубами и литаврами, над головами людей, показался высоко плывущий гроб.

Копыта черных коней были обернуты войлоком. Неслышно вращались колеса катафалка. Офицеры, в латах и черных перьях, шли по обеим сторонам, охраняя гроб, покрытый простреленным боевым знаменем. Те, кто наблюдал сверху, видели на крышке гроба золотую каску италийского триумфатора, его шпагу и маршальский жезл.

За катафалком шла дама, вся в черном, под черной вуалью, точно вдова. В опущенной руке ее ярким пятном белел платок. Длинный шлейф ее несли две другие дамы, одетые так же Народ понял, что это королева. Перед ней опускались на колени, телогреи, стоящие цепью по сторонам дороги, делали алебардами на караул.

Далее следовали пэры, вельможи, члены Совета, с непокрытыми головами, сверкая золотыми регалиями, шли дамы и господа. Нескончаемый черный поток. И лишь в самом конце — внезапный белый прямоугольник: рота мушкетеров.

Так подвигалась процессия через Парадную площадь и Парадную улицу. Пройдя мимо Дома мушкетеров, на котором был приспущен флаг, факельщики свернули на улицу Намюр.

Площадь Мрайян была черная: на ней выстроился весь Университет. Вдоль улицы Мрайян стояли члены конгрегации Мури в глухих балахонах. Только один угол площади, северо-восточный, сверкал расплавленным металлом: там выстроилась Рыцарская коллегия, в полных доспехах, как ей полагалось.

Когда шествие вступило на площадь, она как бы осела — Университет опустился на колени. Склонились знамена факультетов и корпораций, стяги Рыцарской коллегии и конгрегации Мури. Рыцари, как один, выхватили шпаги и сделали на караул. Одновременный лязг многих сотен доспехов слился с аккордом триумфального марша, и этот звук, отражаясь от стен, взлетел к небу, как стон всего дворянства виргинского, хоронящего первого среди своих дворян.

Простой народ мог слышать этот звук, но зрелища не видел как известно, простому народу вход на площадь Мрайян был заказан.

Еще один поворот — налево, на Дорогу Мулов — и вот уже показались высокие башни собора Омнад.

«Requiem aeternam dona eis Domine»[106]

Католиканская церковь, изгнав латынь из проповеди, молитвы и толкования Писания, сохранила ее в особо торжественных песнопениях, как радостных, так и печальных Выдумка была удачная. Среди пышного великолепия храма, среди непомерно высоких сводов, в мощном звучании невидимого хора — понятные слова были не нужны. Понятные слова отвлекали бы своим конкретным, приземленным, обыденным значением. Нет, здесь нужны были именно слова непонятные, слова языка на котором уже не говорили люди. Это были слова языка на котором говорил Бог, эти слова воспринимались как абстрактная формула чистой веры. В этом было нечто шаманское; но зато это оказывало сильное действие на людей.

Requiem aeternam dona eis Domine.

Напев огромного хора, подкрепляемого вздохами органа, возносился ввысь, к самому небу. Звуки соединялись там с Богом и падали вниз, на раскрытый гроб на головы живых, скорбящих и безучастных, злорадствующих и жаждущих мести. И всех их эти звуки властно уравнивали, заражали одним и тем же чувством: возвышенно-важной задумчивостью и торжественным умиротворением перед непререкаемой волей Бога.

«Dies irae, dies illa,

Solvet saeculum in favilla[107].

Кто бы ты ни был — не гордись, не кичись. Склони голову. Помни о том, что и ты смертен. Придет день Суда, он придет и для тебя, ты не уйдешь от него. Подумай об этом дне. Чем оправдаешь ты свои дела?

Quid sum miser tunc dicturus?»[108]

Нежные дисканты с робкой мольбой полетели ввысь.

«Мы малы, мы ни в чем не виноваты, мы не ведали, что творим». — И тут же их сбил с высоты грозный удар сильных мужских голосов:

«Confutatis maledicti![109]

Никто не уйдет от возмездия. Мне ведома книга твоей совести, в которой записано все, ибо кто же знает твои дела лучше, чем ты сам?

Lacrimosa».[110]

Жанна, неподвижно стоявшая впереди всех, у гроба, вдруг опустилась на колени и вся склонилась книзу. Плечи ее затряслись. Эльвира шагнула к ней: Жанна плакала, плакала по-настоящему, настоящими слезами. Музыка растопила, расплавила жгучий комок, и горе нашло выход. Жанна рыдала. Рыданий ее не было слышно в мощном звучании реквиема, но все тело ее содрогалось, и она клонилась все ниже. Она рыдала неудержимо, взахлеб. Эльвира облегченно вздохнула. Слава Богу, наконец-то.

Толпа колыхнулась вперед. Эльвира, обернувшаяся ко всем, сделала предостерегающий знак. Ни в коем случае не следовало прерывать торжественного хода службы. Все остались на местах, но по рядам прошло шевеление. Эльвира не сразу поняла, в чем дело. Наконец появилась красная бархатная подушка, которую передавали вперед. Черной впопыхах не нашли. Лианкар принял подушку и подал ее Эльвире; та подмостила ее под колени королеве. Склонившись рядом с ней и обняв Жанну за плечи, она заплакала сама — от горя и облегчения.

«Lux aeterna[111].

Свет вечный. Плачь, скорбящий, плачь, скорбящая. Твои слезы праведны и угодны Мне. Для него — свет вечный, для тебя — слезы. Это он зажег в твоем сердце негасимый светильник. Он пребудет со Мной отныне и до века, но часть его света пребудет в тебе. Плачь, скорбящая, слезы твои радостны. Плачь».

Пение смолкло, и тут же ударил колокол собора, за ним другой. И погребальный звон, подхваченный другими церквями, разнесся по всему городу.

— Ты хочешь еще раз посмотреть на него? — спросила Эльвира, отбирая у Жанны насквозь мокрый платок.

— Нет… не надо… — потрясла головой Жанна. — Пусть закроют.

Позади собора, огражденная глухими стенами от городского шума, находилась Капелла упокоения — огромный, роскошный склеп, где хоронили самых выдающихся мужей Виргинии, первых после королей. Здесь спали вечным сном вельможи, полководцы, дипломаты — все те, кто каким-либо способом прославил имя Виргинии. Сюда Жанна прошлой весной велела перенести прах герцога Матвея, своего наставника и государственного секретаря короля Карла. Сегодня она провожала сюда Карла Вильбуа, преемника герцога Матвея и ее друга, сына принца Отенского и крепостной крестьянки.

Над входом в капеллу огромными буквами было высечено:

«Ora pro nobis».

Молись за нас. Мы сделали много, чтобы твоя страна стала великой, могучей и славной на весь свет. Молись за нас, король, — мы работали для тебя. Благодаря нашим усилиям ты мог прочно стоять под своим королевским балдахином, благодаря нашим бессонным ночам ты мог спокойно спать, не страшась заговорщиков, ты мог водить свои войска в походы и битвы, не опасаясь измены, — возноси же за нас благодарственные молитвы. Молись за нас и ты, простой человек, — мы работали и для тебя, хотя ты, возможно, и не ощущал этого.

Над городом плыл похоронный звон.

Закрытый гроб пронесли через храм на вымощенный плитами Двор мира. Жанну вели под руки Эльвира и Анхела; она перестала плакать, но все еще всхлипывала, то и дело поднося к глазам платок.

Офицеры Отенского батальона образовали коридор, по которому через Двор мира несли гроб. Его внесли в капеллу и поставили около зияющей глубокой ямы на расстеленный стяг Отена.

Последняя, короткая, церемония.

— Ваше Величество, можно опускать?

— Да, — кивнула Жанна и закрыла лицо руками.

Она не могла видеть этого. Под гроб продели черные шнуры, и восемь гвардейцев осторожно опустили его вниз, в глубину зияющей ямы. Смерть приняла Вильбуа в свои объятия; теперь он всецело принадлежал ей. Из глаз Жанны снова заструились слезы.

— Все, — шепнула Эльвира.

Отняв от лица руки, Жанна осторожно подошла к яме и заглянула. Там был мрак; только чуть-чуть поблескивала золотая каска на крышке гроба, глубоко-глубоко, как будто из самых недр земли.

Жанна крепко закусила губу, чтобы не разрыдаться, и начала стаскивать свои черные перчатки. Две слезинки капнули в яму, в глубину.

Она бросила на гроб черные перчатки и протянула руку назад. Эльвира вложила в нее мокрый от ее слез платок, и Жанна бросила его вслед за перчатками.

«Мои руки, которые тщетно будут тебя искать, — тебе. Слезы глаз моих, которые не устанут тебя оплакивать, — тебе».

И каждый из пэров бросил в яму свой перстень, в знак того, что память их о покойном вечна, как золото.

Над городом плыл похоронный звон.

Монахи из конгрегации Мури закрыли яму тяжелой каменной плитой. На ней была высечена эпитафия и даты: 1541–1576. Этот человек прошел свою земную жизнь только до половины.

Ударила сигнальная пушка. И тут же страшный гром потряс Толет. Грохотали орудия Мириона, Таускароры, Аскалера, Герена, монастыря Укап, всех бастионов города, всех кораблей, стоящих на Влатре. На десятки миль разнесся этот гром, троекратно повторенный, чтобы знали все: прах Карла Вильбуа, принца Отена, государственного секретаря и маршала Виргинии — предан земле.

Молитесь за него.

Глава XXXIII

СЕВЕРЯНЕ ПРОТИВ ЮЖАН

Motto: Кто владеет твоей тайной, владеет и твоей свободой.

Фернандо де Рохас

В Толете светило солнце, а в Генуе уже в полдень было пасмурно, как вечером. Сырой ветер нагонял все новые тучи с Альп; временами в воздухе крутились снежинки. Зато в Толете рыдали, а в Генуе веселились, Толет хоронил, а Генуя собиралась танцевать.

В последнее время Генуя веселилась и танцевала что-то уж чересчур много. Стороннему наблюдателю могло показаться, что это пир в ожидании конца света, но генуэзцы объясняли это исключительно тем, что у наместника отменно веселый нрав.

Маркиз Паллавичино устраивал маскарад. Внутренний двор его палаццо сиял огнями. Факелы и плошки пришлось зажечь уже в пять часов пополудни. Декораторы заканчивали работу при искусственном освещении. Ровно в семь часов хозяин воссел на курульное кресло, вынесенное на верхнюю площадку мраморной лестницы.

Он был задрапирован в римскую тогу с пурпурной каймой. Букцинеры и воины стояли справа и слева, каждую четверть часа букцины поднимались кверху, и воздух раздирали резкие звуки римских военных сигналов Увенчанный лаврами, с императорским жезлом в руке, маркиз Паллавичино принимал гостей.

По мраморной лестнице поднимались рыцари, мавры, палачи, оборотни, монахи, женщины в мужских костюмах, мужчины в женских юбках, в масках и без масок. Гости склонялись перед хозяином, целовали край тоги, жезл, подлокотники кресла. Маркиз патрициански улыбался.

Сиятельный граф Респиги, наместник Ее Величества, явился в полном костюме Сатаны, со свитой из пяти дьяволов поплоше. Этот наряд шел ему лучше, чем какой-либо другой. Ему почти не пришлось гримироваться.

Вокруг кресла маркиза Паллавичино тоже собралась свита: делла Ровере, Бальби, Строцци, Годескалька, все первейшие генуэзские гранды. Случайно или по сговору все они были в римских тогах. Маркиз Паллавичино сказал, подняв жезл:

— Приветствую пришедшего из мрака!

Респиги злобно оскалился, однако скоро нашелся с ответом:

— Приветствую язычников, милых моему сердцу, ибо если они и не служат мне, то, во всяком случае, мне принадлежат.

И он проследовал со своими чертями в залы, задерживая взгляд на обтянутых шелковым трико ногах женщин. Как и все знатные персоны он был без маски. Ему кланялись, но он не отвечал на поклоны. Он кивнул только одному — смуглому сухому человеку в кожаной солдатской куртке.

— Не угодно ли вам выпить, мессир Контарини? — спросил он.

Мессир Контарини выразил согласие. Вся группа направилась в буфетную, но Респиги вдруг остановился на полдороге, как будто схваченный приступом боли. Губы его скривились, и он длинно выругался по-виргински.

— Что с вами, ваше сиятельство? — забеспокоилась свита.

— Я не прощу им этого, — пробурчал Респиги и вошел в буфетную, задрапированную под разбойничью пещеру. Она освещалась только ярким пламенем очага, где жарилось мясо. Наместник уселся на единственный стул со спинкой, положив ноги на стоящий торчком дубовый чурбак. На таких же чурбаках разместились остальные.

— Я не заметил среди гостей полковника Горна, — сказал один из «чертей». — Капитан Денхотр, вы не видали его?

Другой «черт», виргинский гвардеец, покачал головой. Респиги раздраженно бросил:

— Дался вам полковник Горн!

— Ваше сиятельство, — не унимался «черт», — я предпочел бы, чтобы полковник Горн был с нами…

— Вы не могли бы помолчать, сеньор Гуарнери? — рявкнул наместник. — Мне не интересно знать, что вы предпочитаете. А я вот предпочел бы не слышать вашего голоса.

— Мясо готово! — возвестил кто-то. — Выпьем, господа!

Поднявшись с мест, все протянули кубки к Респиги:

— Слава Люциферу, владыке ночи!

Респиги жадно выпил, но есть не стал. Пока другие аппетитно расправлялись с ароматными сочными кусками, он хмуро тянул вино. Рука его полезла, чтобы заправить в рот кончик закрученного уса, но он вспомнил, что усы и борода обильно нафабрены помадой. Он отдернул руку и шепотом выругался.

Из бальной залы донеслись звуки музыки: начались танцы. Респиги мрачно пил. «Черти» исправно поднимали тосты в честь Люцифера, словно не замечая его настроения.

В десять часов в буфетную вошел полковник Горн, без маски, в сине-белом костюме ландскнехта. С ним был какой-то монах.

— Славная компания, — сказал он своим жестким голосом. — Привет вам, господа черти. А, вы тоже здесь, капитан Денхотр? Сидите, сидите.

Респиги вдруг оживился.

— Здравствуй, честный солдат! — закричал он, вскакивая со стула. — В компании чертей только тебя и недоставало!.. А это что такое?

— Это пилигрим, — ответил Горн. — Я чувствовал, что и его вам тоже недостает.

— Ты прав, солдат! — воскликнул Респиги. Горн усмехнулся. — Мы тут жуем говядину, а ты приносишь нам свежую монашину! На вертел монаха! — И Респиги протянул руку.

— Vade retro Satanas![112] — возопил монах, выставив перед собой распятие. Глаза его фанатически сверкали на изможденном, небритом лице.

— Diabolo, — сказал Горн, — этот монах настоящий, не маскарадный. Я подобрал его на улице по дороге сюда.

— Тем лучше! Подлинный монах в собственном соку!

— Вряд ли с него будет сок, — возразил Горн. — Бедняга тощ, как тряпка, от бесконечных благочестивых подвигов.

— Так он жестковат, вы говорите?

— Думаю, что да, особенно для вашего желудка, привыкшего к нежной пище.

— А вы знаете, как поступают с жестким мясом? Его вымачивают в вине, — сказал Респиги. — Ну, пей, юродивый!

— No comprender[113], — глухо сказал монах.

— Это испанец, — пояснил Горн. — Он идет пешком в Рим.

— Ага, — сказал Респиги. — Не беда, объяснимся жестами. Садитесь, полковник. А ты, монашек, иди, иди сюда.

Он силой усадил монаха и поставил перед ним кубок.

— Пей, монах. Это славное генуэзское вино.

Монах молча отодвинул кубок. Респиги начал выходить из себя.

— Так я же заставлю тебя выпить! Держите его, господа, я волью ему в глотку!

Двое «чертей» поднялись, но монах опередил их. Левой рукой он оттолкнул одного, а правой надавил на свое распятие, из которого, точно жало, выскочил стилет.

— Santiago у cierra Espana![114] — заревел монах, принимая боевую стойку, как заправский солдат. Все попятились от него.

— Оставьте его, — не меняя тона, сказал Горн. — Я же говорил вам — монах настоящий. Я уже жалею, что привел его.

— В самом деле, зачем вы его притащили? — спросил Респиги, переводя дух.

— Не знаю. Взбрело в голову. Сейчас я тем же путем выведу его отсюда.

И Горн вышел, ведя монаха за руку. Монах дрожал от ярости и грозил наместнику сжатым кулаком. Респиги показал ему язык.

— Странная шутка, — глубокомысленно заметил мессир Контарини.

— Для истощенного постом он довольно силен, — сказал Гуарнери, которого толкнул монах. — Не знаю, как правая, но левая рука у него не похожа на тряпку.

Вошел маркиз Паллавичино.

— Светлейший Люцифер, — провозгласил он, — мы все тоскуем без тебя. Идем, я покажу тебе мою богиню Венеру Она принадлежит тебе, как и я.

В большом зале призывно запели трубы. Респиги слегка поклонился маркизу Паллавичино.

— Я охотно последую за тобой, язычник, тем более что сейчас я имел встречу с приспешником исконного моего врага, мерзким и вонючим монахом…

— А, я тоже его видел, — сказал маркиз. — Граф Горн привел его с собой чуть ли не силой. К сожалению, монашек начисто лишен человеческих слабостей, которые только и красят человека…

— Кто еще видел монаха, ваше сиятельство? — живо спросил Гуарнери.

— Да все его видели, — ответил маркиз. — Граф Горн подтаскивал его и к Бальби, и к Строцци, и к делла Ровере, и всем показывал, как некое чудо.

— Это непонятно, — сказал Гуарнери.

— Вздор, вздор! — прервал его Респиги. — Это самый лучший маскарадный костюм, какой я сегодня видел: солдат под руку с настоящим монахом! Я надеюсь, что все оценили выдумку моего полковника.

— Браво! — воскликнул маркиз Паллавичино. — Мы увенчаем графа Горна лаврами, если, конечно, монах еще не удрал от него… Но в зал, в зал, господа, уже трубили в третий раз.

Гости собрались в большом зале. Все взоры были устремлены в центр; видимо, большинству было известно, какой номер им покажут. Последним в боковых дверях появился полковник Горн со своим монахом. Не обратив на себя ничьего внимания, они встали у стены, позади всех.

Невидимый хор запел латинский пэан. Толпа напряглась. Респиги стоял, уперев руки в бока, вытянув вперед напомаженный клин бороды. Монах зло смотрел ему в затылок, но он не чувствовал этого взгляда.

Подсвеченные витрины погасли один за другим. В полной тьме хор пропел:

— Gloria aeterna Veneri Deae amoris![115]

Высоко вверху вспыхнула люстра. Она была задрапирована таким образом, чтобы весь свет падал вниз, не рассеиваясь в стороны. Под звуки музыки над толпой появилась видная по колени белая обнаженная женщина. Она прошла по помосту, скрытому головами толпы, и очутилась в столбе света.

Слепяще засверкала диадема на ее высокой прическе, но еще ослепительнее светилось ее прекрасное тело. Она подняла руку, приветствуя гостей.

— Vivat Venus![116] — взорвался зал. Толпа рухнула на колени, а Венера начала подыматься. Помостом ей служила широкая скамья, которую держали согнутые в три погибели слуги. Сначала они встали во весь рост, а потом подняли скамью на вытянутых руках. Женщина слегка расставила ноги, чтобы сохранить равновесие. Она и в самом деле была сложена, как богиня. Но уже полетело по толпе ее земное имя: Аннунчиата Корелли.

— Самая дорогая куртизанка Генуи, — шепнул Горн своему монаху. — Это зрелище доконает Респиги.

— Так он сейчас пойдет к ней? — спросил монах.

— Если бы он посмел! У нее на сердце возлежит Сфорца Паллавичино, брат нашего хозяина. Респиги домогался ее, но без успеха.

— Не уступить наместнику! — поднял плечи монах.

— О, для нее это было гораздо лучше, чем уступить.

— Вот как. Плохо же его здесь любят.

— Итальянцам не за что любить предателя и сына предателя.

Они говорили по-виргински.

— Не пойти ли нам, пока все глазеют, — предложил Горн. — Время дорого.

— Вы правы, — сказал монах.

И они выскользнули в темный коридор как раз в тот момент, когда Венера произносила хриповатым голосом:

— Благодарю за любовь, мой добрый народ.

Маркиз Паллавичино удержал Гуарнери за рукав.

— Не ищите графа Респиги, синьор, — сказал он, многозначительно улыбаясь. Гуарнери ответил ему такой же улыбкой:

— Значит, он вряд ли вернется сюда.

В это время граф Респиги, завернувшись в свой мефистофельский плащ, нетерпеливо бежал по крутым ступеням генуэзских переулков. Два его брави, один с факелом, другой с пистолетами в каждой руке, сопровождали его. Созерцание голой Венеры действительно доконало Респги. Он желал женщину, и немедленно — обо всем остальном он забыл начисто.

Он миновал чопорную виа Бальби и летел вниз, к улице Прэ[117], вожделенному месту, где ждала его радость, высшая радость, какую он знал. Извилистые переулки, «узкие, как жилище змея», таили немало опасных сюрпризов, но Респиги ни разу даже не споткнулся на мокрых щербатых камнях. Эрос и Приап наперебой поддерживали его своими крыльями. Бесполезно было думать о Венере, оставшейся наверху. Ее роскошная грудь и царственные бедра не принадлежали ему, и Респиги гнал от себя сверкающие видения. Он спешил вниз, утешая себя банальной мыслью, что эта богиня наслаждения в конечном счете может дать ему не более того, что даст и простая девка. Красота лица и роскошь форм суть лишь более или менее богатая рама, а картины — все одинаковы.

Улица Прэ, вьющаяся почти по самому берегу моря, была черна, как могила. Но Респиги был здесь своим: он безошибочно угадал нужную дверь и постучал. В дверной решетке сверкнули старушечьи глаза; его осмотрели изнутри, и дверь открылась. Факел погас, брави остались на страже. Граф коршуном взлетел по крутой лестнице.

Он очутился в комнате, едва освещенной жалкой свечой. Девушка лет восемнадцати поднялась ему навстречу. Честное слово, она мало чем уступала Аннунчиате Корелли. Респиги оторвал от пояса увесистый кошелек, швырнул его на стол и тут же обнял девушку. Она с готовностью ответила на его поцелуй.

— Какая противная у вас помада, — прошептала она.

Это на миг отрезвило графа.

— Да, да, — сказал он, снимая шляпу и плащ. — Дай воды, Франческа, я умоюсь.

Девушка отвела его за занавеску и дала ему умыться. Пока Респиги фыркал, отмывая помаду и грим, она сняла с него шляпу и поставила на стол вино и апельсины.

Выйдя из-за занавески, граф схватил ее, как кот голубку. От неожиданности она разбила стакан.

— Ой, я порежу ноги!

Он поднял ее и отнес на постель. Он ловко раздел ее, и, хотя ему не терпелось, он все-таки сначала принялся оглаживать и целовать ее. Как подобает дворянину, Респиги в свое время читал и «L'art d'aimer»[118] и несравненного Брантома[119], посвятившего специальную главу вопросу о касаниях в любви. Впрочем, сейчас он действовал не по книжке — ибо даже мужикам, не читавшим никаких книг, отлично известно, что прикосновение необходимо, предшествует наслаждению.

Франческа сладострастно извивалась в его руках. Внезапно она приподнялась на постели. Он нетерпеливо надавил ей на плечо, понуждая лечь, но в этот момент Франческа издала душераздирающий крик. Респиги вздрогнул и поднял голову. В затылок ему уперлось дуло пистолета.

— Джерми, Рикардо, болваны! — взревел граф.

— Они мертвы, — сказал чей-то уже слышанный голос. Респиги обернулся и увидел над собой человека в кожаном колете. На него уставились ненавидящие глаза на изможденном, небритом лице.

— Монах! — в ужасе закричал Респиги.

— Я маркиз Плеазант, — по-виргински сказал монах. — Именем Ее Величества я арестую вас, Джулио Респиги, за государственную измену. Указом королевы наместником в Генуе назначен я.

Респиги обмяк, перед глазами поплыли какие-то пятна. Все же он разглядел за спиной монаха суровое лицо полковника Горна. Он не сопротивлялся, когда двое телогреев рывком подняли его, закрутили ему руки и заткнули рот. Франческа тихо скулила, дрожа так, что тряслась вся кровать.

— Возьмите девчонку и старуху, — распорядился Горн.

А в палаццо Паллавичино все еще звучала музыка и шумели ряженые. Свитские «черти», покинутые своим главой, веселились, как могли. Один Гуарнери неприкаянно бродил по залам и кусал губы.

Наконец он не выдержал и обратился к маркизу Паллавичино.

— Не находите ли вы странным, ваше сиятельство, что полковник Горн со своим монахом исчезли в то же время, что и граф Респиги?

— Разве графа Горна нет? — удивился Паллавичино — Я как-то не заметил… — Он осмотрелся и вдруг воскликнул: — У вас плохое зрение, синьор Гуарнери вот граф Горн!

Гуарнери обернулся и увидел Горна Монаха с ним не было.

— Где же ваша мрачная тень, граф? — любезно спросил маркиз Паллавичино.

— Увы, маркиз, он сбежал, — ответил Горн. — Увидев нагую Венеру, он вырвался от меня, хотя я и держал его. Вот, видите, — Горн показал разорванный рукав.

— Какая жалость, — сказал маркиз Паллавичино. — Вы лишили себя лавров победителя в спорах о лучшем костюме вечера, Граф Респиги, видите ли, утверждал, что монах является частью вашего маскарадного костюма…

— Остроумие графа Респиги всегда восхищало меня, — сказал Горн. — Его догадка была верна. Но, поскольку лавров мне уже не снискать, я прошу простить мне, что я оставлю ваш великолепный праздник. Итак, я свидетельствую вам мое почтение.

Горн церемонно поклонился, жестом подозвал своего адъютанта и вышел.

Этот эпизод успокоил Гуарнери. Уже под утро он беззаботно возвращался к себе В последнем переулке перед его домом путь ему преградили выступившие из мрака телогреи.

— Ни звука, синьор Гуарнери, — сказал офицер. — Именем королевы я арестую вас за государственную измену.

Новый день — пятнадцатое ноября — медленно занимался над миром. Спал Толет, наплакавшись за день, спала и Генуя, наплясавшись и нахохотавшись за ночь. В Генуе, впрочем, спали не все. В Толете тоже не все спали: в западной кордегардии Аскалера желтели волчьи глаза караульных свечей, в камине потрескивали дрова — но обогреть это огромное помещение было все равно невозможно. У стола стоял Грипсолейль, дыша на руки. Ди Маро шевелил кочергой угли; на плаще его тускло светились лейтенантские галуны. Мушкетеры неплохо выпили за упокой души сиятельного принца Отена, и сейчас, перед рассветом, их отчаянно клонило в сон.

— Кончина великого человека влечет за собою необъяснимые последствия, — говорил Грипсолейль. — Вы посмотрите: вдруг исчезает неизвестно куда наш дорогой командир, лейтенант Алеандро де Бразе. С ним исчезают Макгирт и Анчпен, оба довольно нудные ребята, но отличные бойцы, этого у них не отнимешь. Зачем, почему — не понимаю даже я. Кто-нибудь понимает?

Грипсолейль подождал ответа, не дождался и продолжал:

— Мне понятно только одно: раз ди Маро получил галуны, значит, наш лейтенант больше к нам не вернется. Он полетел наверх или вниз. Скорее наверх — ему не за что лететь вниз, да еще прихватив с собой двоих наших. Почему галуны получил ди Маро, а не я, скажем, — это мне тоже понятно… Лейтенант, вы не спите?

— Нет, — хмуро отозвался ди Маро. Тон его показывал, что он не слушает Грипсолейля, а думает о своем.

— А вот еще одно обстоятельство, — снова заговорил Грипсолейль. — Представьте, господа: позавчера… или третьего дня… в общем, хорошо помню, что одиннадцатого, после караула, встречаю я на улице господина Монира, ну, помните этого хиляка из красных колетов, мерзкий такой тип. При меховом плаще, при кирасе, и сзади два солдата несут какое-то его барахло. Венгерский князь, да и только! Что с вами, Монир? — спрашиваю его, уж не наследство ли вы получили? Так пойдемте, говорю, скорее выпьем, тут недалеко можно получить вот такой коньяк! Он преучтиво ответил мне: да, сударь, я воистину получил наследство, но ах, выпить с вами, говорит, не могу, я должен ехать в Сепеток, вступить в права… Меня ждут там как можно скорее, ах, до свидания! Ну, что вы на это скажете, господа?

— В Сепетоке? — обернулся ди Маро. — На самом севере? Но я отлично помню, как он похвалялся древностью своего рода, происходящего из Тразимена…

— Это еще не так плохо, — сказал Грипсолейль. — Можно получить наследство и в Сепетоке. Но почему он получает его именно на другой день после убийства Вильбуа?

— Пора сменять караулы, — сказал ди Маро и встал.

Глава XXXIV

ВОЛКИ ВО ВЕКИ ВЕКОВ

Motto: Я, князь Вернер фон Веслинген, вождь большой шайки, враг Бога, милосердия и справедливости.

Рыцарский девиз

Как только стало известно о смерти принца Отенского, Лига Голубого сердца собралась в замке Фтирт на экстренное заседание. Рассевшись в кабинете Уэрты, лигеры поджидали вождя. Настроение было повышенно-возбужденное; Кейлембар, сидя в стороне от всех, позевывал в кулак.

Герцог Фрам появился с необычной для него театральностью: он был в блестящих латах и держал в руке пылающий факел.

Все невольно встали, глядя на его лицо и на факел, извергающий клубы черного дыма.

— Господа, — возвестил герцог Фрам, — очень кстати, что все мы вместе. Получено неприятное известие: граф Респиги арестован.

Послышалось общее «о-о-о». Генерал Уэрта скорчил болезненную гримасу. Старый барон Респиги медленно поднес руки к вискам. Присутствующий здесь же фригийский посланник граф Марче инстинктивно потянулся за шляпой. Один Кейлембар, сардонически подняв бровь, привычно заправил в рот бороду.

— О сын мой! Porca madonna[120]! — прошептал барон Респиги.

— Положение скверное, — спокойно сказал Фрам. — Граф может выдать нас на пытке. Возможно, это слишком грубо сказано, однако это реальная опасность.

— Известие достоверное? — деловито спросил Кейлембар.

— Думаю, что да, — ответил Фрам. — Я получил его только что, из Толета. Отправлено сегодня на рассвете.

Он поискал глазами, куда бы деть факел, и швырнул его в камин.

— Я всегда предрекал ему такой конец, — заявил Кейлембар. — Не сейчас, так через неделю его схватили бы, как пареного цыпленка, когда он вылез бы со своим мятежом.

— Я вижу, вы ждете объяснений, господа, — сказал Фрам — Предлагаю вам сесть, не вдаваться в панику и не хвататься за шляпы. Это некрасиво, а главное, бесполезно Итак, принц Отена скончался в ночь на десятое ноября. Сегодня у нас тринадцатое. В полученной мною депеше сказано, что на трупе Вильбуа было найдено письмо с приказом об аресте Респиги, подписанное королевой. Были найдены также заметки Вильбуа, из коих явствовало, что Респиги на посту наместника сменит граф Менгрэ Названный сеньор находится в Толете по сию пору. И тем не менее автор депеши совершенно уверен, что королева отправила в Геную другого человека с тайными и, вероятно, самыми широкими полномочиями. Он пишет, что знает, кто этот человек, но не называет его имени, ибо оно якобы ничего не скажет никому из нас… Пусть так. Ergo, помянутое неизвестное лицо выехало в Геную в один из последних дней, когда именно — автор депеши не знает, но предлагает исходить из допущения, что данное лицо выехало непосредственно десятого. Если так, то в данный момент он находится недалеко от Генуи. Быстрее он ехать не может, если только он не ангел Господень… Итак, пока мы здесь беседуем, Респиги еще наверняка не арестован, однако столь же наверняка это произойдет завтра-послезавтра Положим сутки на то, чтобы он полностью во всем признался… что, мало? Надо мыслить реально, господа. Положим еще четыре дня на то, чтобы донести его признания до ушей королевы. В итоге у нас есть еще по крайней мере неделя, для того, чтобы поступить так, как мы посчитаем нужным. Как видите, господа, положение не такое уж безнадежное. Теперь же я желаю выслушать ваши мнения.

Господа переглядывались. Уэрта нервно сгибал и разгибал кольца своей портупеи. Кейлембар поворочался в кресле.

— Решение может быть только одно, — лениво заговорил он, видя что молчание затягивается. — Мы сидим здесь уже скоро полгода и держим кукиш в кармане. Мы восторженно бормочем на своих заседаниях: асе дворянство запада и юга за нас и ждет только знака. Мы ни разу не задались вопросом: а не надоело ли им ждать? Ведь подать им знак должны мы! Спасибо, Фортуна за нас. Сегодня она ясно сказала нам: час пробил, рыцари! Настала пора вынуть кукиш из кармана и показать его Толету. Именно за этим собрались мы сюда, басамазенята, басамазиштенета, басамакристусмарьята!

— Следовало бы сначала взвесить шансы… — подал голос герцог Правон и Олсан.

— Мы их уже взвешивали, хватит, — оборвал его Кейлембар. — Можете заняться этим после победы, а сейчас дай нам Бог справиться с неотложными делами.

Он встал и крикнул, как на поле боя:

— Ну, волки, за мной!

«Волки» воодушевились. Первым вскочил пылкий Баркелон, за ним остальные. Молниями взвились выхваченные клинки. Заговорщики, с похорошевшими от решимости лицами, дружно закричали:

— Волки во веки веков!

Фрам, подержав их с минуту в экстазе, жестом усадил всех.

— Благодарю, господа, — сказал он. — Итак, час пробил, мы бросаем открытый вызов Маренскому дому. Я не обещаю вам легкой победы, но наверняка заявляю одно: вторично уйти в кусты никому не удастся. Помните об этом.

Он протянул руку к подносу с вином и взял кубок:

— За нашу победу!

Все дружно выпили. В кубках была крепкая португальская мадера. Она придала господам полную решимость.

— Займемся очередными делами, — объявил Фрам. — Прежде всего надо написать в Толет: курьер ждет внизу. Д'Эксме!

Виконт д'Эксме взял бумагу и перо. К нему суетливо придвинули свечи.

— Пишите, — сказал Фрам. — Благодарим за ваше послание. Мы прочли его и говорим: стой, солнце, над Гаваоном! Все.

Раздались крики «ура». Мадера делала свое дело.

После того как запечатанное письмо было передано курьеру, Фрам сказал:

— Д'Эксме, сразу же после совещания вы поедете в Толет. Сюда не возвращайтесь. Нас вы найдете в замке Тнан.

В комнате царил полумрак. Виконт д'Эксме сделал придворный поклон в сторону неясного темного силуэта и получил кивок.

— Мое почтение, дражайший д'Эксме. Как вы доехали?

— Благополучно, месье.

— Я так и думал. Присядем, виконт, и перейдем прямо к делу, времени у нас мало. Не хотите ли вина? Это славный кагор.

В полумраке сверкнули хрустальные грани.

— За то, что будет, — за победу!.. Теперь слушайте. Я получил ваш ответ, он удовлетворяет меня. Надеюсь, он единодушен?

— Вполне, месье.

— Это радует меня. Момент напряженный, время считается днями, возможно, даже часами. Скажу только одно: среди членов Лиги есть господа, которые в глазах королевы все еще вернейшие вассалы и преданные слуги. Надо, чтобы они оставались таковыми как можно дольше. Раскрыть свои карты они всегда успеют…

— Герцог Фрам того же мнения, месье.

— Я так и думал. У герцога светлая голова. Так вот, помянутые господа должны сейчас уйти в тень, а самая густая тень — здесь, в Толете: в момент опасности для королевы все ее преданные слуги спешат к ней… А графу Вимори я просто приказываю быть в Толете, он генерал-капитан королевской гвардии…

— Об этом шла речь на заседании совета Лиги, месье. Но господа отнекивались, ссылаясь на то, что риск чересчур велик. Не исключено, что Респиги…

— Что Респиги? Сейчас мы все рискуем, и больше всех я. Merde[121]! Неужели они не могут этого понять?

Снова звякнул хрусталь, на этот раз нервно.

— Господа должны уразуметь, что наши шансы на успех возрастают пропорционально степени риска. Наш заговор должен быть подобен морскому рифу, который почти не виден и тем именно опасен для корабля. Ибо опасно не то, что видишь, д'Эксме. Видеть — это значит оценить, приготовиться должным образом к отпору Опасно то, чего не видишь. Лига Голубого сердца должна быть именно такой. Подводный камень! Волчья яма! Тогда победа обеспечена.

— Я передам ваши слова герцогу и принцу.

— Что же до графа Респиги… Сейчас он уже арестован, я полагаю… Но — все во власти Бога… Дело может принять и другой оборот… Впрочем, д'Эксме, об этом никому ни слова. Вы поняли? — никому. Я не хочу подавать пустых надежд.

— Я понял вас, месье. Я привез проект манифеста Лиги, который мы хотим обнародовать.

— А, покажите, покажите его, дорогой д'Эксме!

Месье взял свиток, отошел в угол комнаты, где под колпачком горела свеча, и внимательно прочел текст.

— Отлично, — сказал он, окончив чтение — Считайте, что здесь стоит и моя подпись. Я не поменял бы здесь ни единого слова.

«Мы, Великий Принцепс Виргинии и острова Ре, сиятельный герцог Кайфолии, Шлема и Кельха, рыцарь, именуемый Фрамфер.

Мы, сиятельный принц Кейлембара, рыцарь, пэр Виргинии в одиннадцатом колене.

Мы объявляем во всеуслышание следующее.

Ныне нами незаконно правит Маренский дом, захвативший престол Виргинский путем обмана, интриги, бесчестия и пролития братской крови. Эти самозваные правители уже сто пятьдесят лет угнетают и притесняют благородных баронов Великой Виргинии и острова Ре, отбирают их права и привилегии и ставят дворянство на одну доску с черной костью. Под наглым скипетром правителей Маренских благоденствуют и наливаются жиром одни только подлые торгаши, ростовщики и евреи, тогда как замки дворянские ветшают и приходят в упадок, а их угодья зарастают дикой травой. Маренским узурпаторам угодно видеть вокруг себя льстивых придворных лизоблюдов, а не лица благородных дворян, рождением своим равных королю.

Низкое властолюбие узурпаторов стремится пригнуть к земле ствол матери нашей, пресвятой церкви Виргинской, лучшие люди которой томятся в изгнании и ссылке Узурпаторы любили и привечали всегда одних только ведьм, еретиков, развратных вольнодумцев и всех тех заклятых врагов святой веры и от века установленного миропорядка, коим настоящее место — на виселице и костре. Востину задались они диавольской целью довести святую церковь и благородное дворянство до конечной гибели.

И вот мы говорим:

Настал час для виргинского дворянства поднять свое опозоренное знамя против наглых и омерзительных узурпаторов. Иоанна ди Марена, маркиза Л'Ориналь, сидящая ныне на престоле Великой Виргинии, не даст вам, дворяне, ожидаемого золотого века, ибо она есть плоть от плоти и кость от кости яростных предков своих и поступает во всем, как они. Преступления Маренского дома, вопиющие к небесам, ныне все лежат на ней. Но уже секира лежит при корнях дерева, и близится конец смрадному царствию династии Марена. Мы предрекаем Иоанне ди Марена смерть лютую и позорную, как колдунье и публичной девке. Истинно говорим мы, что спознается она с выворотом рук, с огнями, клещами, колесами и со всеми пытками, коими она и предки ее терзали лучших дворян Великой Виргинии и острова Ре. Пусть не ждет от нас пощады.

Сим торжественно учреждаем мы Лигу Голубого сердца, смиренную дочь церкви Виргинской. Великую Виргинию спасут белые руки. Все, в ком осталась хоть капля благородной крови, — идите к нам, вы знаете, где нас найти. Все, кто истинные католикане, — идите к нам, вы знаете, где нас найти. Все, кто возлюбил нас, — идите к нам, вы знаете, где нас найти.

Меч обнажен. Война и смерть Маренскому дому! С нами Бог, и победа будет за нами!»

Дворянский меч был обнажен. По всем дорогам Кайфолии, вслед за вестниками, разносящими манифест Великого Принцепса, потянулись дворяне и их холопы с красными пятиконечными крестами на одежде. Они шли и ехали в Мрежоль, и их попы ехали рядом с ними. Бьель, Римль, Бет уже девятнадцатого ноября подняли знамя восстания. На другой день запылала вся земля в треугольнике между этими городам. Уже полилась кровь, уже выпущенный на свободу зверь охотился на людей: на королевских солдат, чиновников, купцов и ради развлечения — на презренных вилланов. Попы во всю глотку громили с амвонов и кафедр толетскую заразу. Бродячие проповедники, появившиеся, как из-под земли, благословляли воинов и раздавали крестики и четки, освященные самим кардиналом Чемием.

Двадцать пятого ноября стольный город Дилион поднял черное знамя с голубым сердцем на пятом луче красного католиканского креста.

Город ждал своего властелина и готовил ему подарки. Дорога, идущая от восточных ворот, была симметрично уставлена виселицами и высокими кольями. На виселицах скончали свой век шестьдесят семь лучших горожан недворянского происхождения — негоцианты, советники магистрата, несколько гуманистов из Университета. На кольях были насажены головы семидесяти двух дворян, известных своим лояльным отношением к Маренскому дому. Список их был заготовлен еще в прошлом году. Когда их вели на плаху, их не спрашивали, за кого они теперь. Так распорядился епископ Дилионский, примас Кайфолии, ярый приверженец Чемия.

Фрама ожидали двадцать девятого, рано утром.

Вечером двадцать восьмого Фрам в сопровождении Кейлембара, Баркелона, д'Эксме и роты гвардейцев Лиги, выезжал из Тнана. По двору носился колючий ветер, стучал ледяной крупой по каскам и панцирям. Фрам вышел на крыльцо в горностаевом плаще, накинутым на полный рыцарский доспех.

Он уже сидел на коне, когда под аркой ворот закричали:

— Курьер к Великому Принцепсу!

К герцогу подскочил всадник в красном башлыке:

— Из Генуи, ваше сиятельство. — Фрам взял пакет, быстро поломал печати, расправил лист. Бумага трепетала и рвалась у него из рук.

— А, черт… Факел! — крикнул Фрам. — Кейлембар, подержите.

Подъехавший Кейлембар перенял у кого-то факел, и они с Фрамом стали разбирать письмо. Свита молча ждала.

Прочтя письмо, рыцари посмотрели друг другу в глаза.

— Сат-тана, — произнес Кейлембар.

— Вы не находите, что мы поторопились? — спросил его Фрам.

— Нисколько. Во-первых, никто не мог знать…

— Никто?

— А-а, бас-самазенята! — скрипнул зубами Кейлембар.

— Впрочем, возможно, что и никто, — сказал Фрам. — Оставим это. Но вы сказали: во-первых. Что же во-вторых?

— Во-вторых, — сказал Кейлембар, — отступать уже некуда, мы зажгли солидную свечу. Теперь путь у нас один.

— Вы правы, Кейлембар, путь у нас один. Господа! — крикнул Фрам, обращаясь к гвардейцам. — Вперед, господа, в Дилион!

А бешеные всадники, разносящие манифест Великого Принцепса, метались по Кайфолии и Гразьену, и восстание расползалось все шире по их следам, точно дымящееся кровяное пятно на свежем снегу.

Глава XXXV

СЕВЕРЯНЕ ПРОТИВ СЕВЕРЯН

Motto: Они остриями стрел своих всюду начали сеять смерть; когда же иссякли стрелы, оказалось, что еще не иссякли кинжалы.

Мигель Сервантес

«Трудно понять — сон или явь эта Генуя, странный город, стоящий каким-то чудом словно бы на самом ребре земного круга, на том самом месте, где земля кончается, обрываясь в море. Все улицы неудержимо стремятся вниз; дома, башни торчат прямо друг на друге. Кажется, будто не ходишь, а ползаешь, точно муха, по отвесной стене. Глубоко внизу качаются на воде корабельные огни; если хочешь — от Ponta Soprana, северных ворот, можешь спрыгнуть прямо на палубу. Лошадь скачет ровно и мощно; дорога сотрясается, стонет под ударами копыт. Отменная лошадь, превосходное животное, но она уже запарилась, мне горячо сидеть. И снова мечется дорога, и снова стонет и гудит, копыта высекают искры из камней, вперед, вперед, а дороге нет конца И все стоит перед глазами белая обнаженная женщина в столбе света. Она стоит, как мираж, до нее не доскакать, сколько ни погоняй несчастную лошадь. На голове женщины блестит корона, женщина поднимает руку — в руке ее крест Святого Духа с острыми концами, которые мечут колючие лучи. В другой руке у нее шпага, и она говорит мне: „Монашек, не перед кем ломаться. На колени — я жалую тебя маркизом Плеазант за твои Приаповы заслуги“. Я отлично понимаю ее, но готов поклясться, что она говорит по-итальянски. Где пистолет? — нет, черт, это распятие почему-то. „Vade retro Satanás!“[122] — кричу я не своим голосом. „Сюда, сюда“, — говорят мне, подталкивают меня под локти. А, вот, вот он, вот его затылок, вот этот негодяй и предатель. Этот уже не опасен — он разгадан. Я прижимаю дуло пистолета к этому затылку. (А ведь он был не заряжен, вот что смешно.) Человек оборачивается — вместо одного лица у него два: Макгирт и Анчпен, мои люди, они, как две моих тени, следовали за мною в бесконечной скачке через равнины, леса и горные ущелья. „Господа, — говорю я, указывая на обнаженную женщину, — этот замок называется Плеазант, его хозяин — я“. Недурной замок, четыре башенки над золотой кленовой рощей. Кругом поля, а вон там, на холмах — лес, охотничьи угодья. Я никогда не занимался охотой, как подобает сеньору. Боюсь, я не сумею оценить ее прелести. „Вот моя грамота, господа“. Но грамоту взял почему-то полковник Горн. „Принц Отенский убит?! Что за вести смеете вы мне привозить!..“ Женщина в столбе света стала подниматься, а меня что-то тянет вниз, в бездну. „Ты любишь меня все-таки?“ — спросила она. Кого она спросила — неужели меня? Я оборачиваюсь — лицо полковника Горна, играющее скулами. „О, как я буду мстить“, — прошептал Горн. Я сажусь, разуваюсь и на босые ноги навиваю ремни паломнических сандалий. Надо все же признать — она была ужасно бесстыдна. Ей нравилось лежать голой. Кто это говорит? Никого нет. Ах, это я сам подумал, да. А что это, в кулаке, круглое, на цепочке? Серебряный жетон. На нем чернью трезубец — королевский знак. Покажи такой должностному лицу — сразу получаешь свежих лошадей под седлами. До чего же удобно путешествовать с такой вещицей. „Вот, возьмите, Анчпен, — говорю я, — и скачите обратно. Дело сделано, Респиги арестован“.

Это было последнее, кажется, что я сделал. Но почему снова женщина в столбе света? Бог мой, да она рыжая! Это дурной знак. Не приближайся к ней. Рыжий цвет ее волос — это цвет ее души, огонь и ад. Кто это бормочет? Ах, Ланьель, здравствуй, Ланьель. Ты как будто не согласен с этим? Да и я тоже не согласен.

Но разве волосы ее красны,

Как майский мак, или желты, как лютик?

Есть тысяча оттенков рыжизны —

Не все они изменчивы по сути.

Цвет кос ее скорее с бронзой схож,

С металлом благороднейшего сплава,

В нем — не каприз, не прихоть и не ложь,

В нем — постоянства признак величавый.

Но не давай увлечь себя обманом:

Из бронзы ставят статуи тиранам.

Вот именно, тиранам!.. Но ведь она не рыжая, Ланьель, она — золотистая блондинка. Значит, как лютик? Ваше Величество, я ваш верный солдат, ваш преданный вассал, я с радостью положу жизнь за Ваше Величество, с радостью.

Бедняга Анчпен, как приехали, так он свалился. А мне, что, не хочется спать? Ему пора — часа четыре он проспал, а то и больше. „Анчпен, проснитесь, пора“. Что он делает? Почему он протягивает руку и трясет меня за плечо? „Анчпен, вы спите?“ — „Пора, пора, проснитесь“, — говорит Анчпен. Нет, он спятил».

Маркиз де Плеазант наконец разлепил бессмысленные глаза.

— Пора, проснитесь, — говорил полковник Горн, потряхивая его за плечо.

Проснувшись, генуэзцы увидели на перекрестках патрули телогреев и конных виргинских гвардейцев. Глашатаи громко извещали народ, что Джулио Респиги уличен в измене и арестован, а наместником Ее Величества в Генуе назначен маркиз де Плеазант.

По улицам сновали скороходы с письмами. В полдень, при звуках военной музыки и выстрелах с цитадели, из наместнического дворца выехал сам маркиз Плеазант, сопровождаемый полковником Горном и приличествующей его званию свитой.

Он был без шляпы, чтобы все могли видеть его бледное лицо с обведенными тенью глазами. Солнце, словно нарочно вышедшее приветствовать его, играло его золотыми регалиями, сверкало в складках белого шелкового костюма. Падкие до зрелища итальянцы воодушевленно кричали ему Evviva[123], и он приветствовал их своим наместническим жезлом. Он проехал по улицам и площадям к Дворцу Синьории, где его ожидали все maggiori[124] Генуэзской республики.

По толпе уже передавали, что наместнику двадцать три года, что приехал он вчера ночью без всякой свиты, чуть ли не один, и что во дворец его ввел полковник Горн, который спал с ним в одной комнате. Держится он крайне надменно, однако услугами лакеев совершенно пренебрегает. Те, кто был на площади Синьории, своими глазами видели, как юный паж Андреа Паллавичино подошел, чтобы подержать наместнику стремя, но тот сам соскочил с лошади и как будто бы не заметил пажа. «Вот это мило! — судачили в толпе. — Какой-то странный маркиз. А помните, принц Вильбуа был в том же роде. Должно быть, все виргинцы таковы, северные варвары».

Войдя с наместником в Зал совета, Горн представил его генуэзским лучшим людям. Он сказал, что Ее Величеству благоугодно было послать наместника с тайными полномочиями, поэтому верительные грамоты не будут Синьории вручены.

Затем наместнику представили генуэзцев. Все они серьезно кланялись ему — целовать себе руку он не позволил, — но по глазам их было видно, что они узнали в нем вчерашнего «пилигрима» И наместник легким поджатием губ показал, что он тоже понял это.

Затем наместник произнес небольшую речь. Он говорил по-французски, медленно и тщательно выговаривая слова. Он сказал, что Джулио Респиги намеревался единолично захватить власть в Генуе, на манер флорентийских тиранов Медичи; кроме того, он входил в преступный заговор против Ее Величества королевы Иоанны Для того, чтобы разжечь возмущение в Генуе, Респиги, якобы по приказу королевы, запретил католическое богослужение. Подобного приказа не могла отдать королева Иоанна, выступающая всегда и во всем за свободу совести. Католическая церковь, сколько ему известно, не подчинилась этому приказу, и он, маркиз де Плеазант, ныне официально заявляет, что церковь была права. Королевство Виргинское переживает суровое время. Жертвой заговорщиков пал принц Отенский, без сомнения, известный преуспевающим господам. Маркиз Плеазант выразил надежду, что первые люди Генуэзской республики останутся верны договору, подписанному ими в марте сего года, и всеми силами будут препятствовать мятежу и беспорядку.

Кончив, наместник холодно оглядел всех. Горн что-то шепнул ему. Наместник кивнул и произнес:

— Имеете ли вы ко мне вопросы, господа?

Вперед выступил маркиз Бальби, председатель Совета:

— Ваша светлость, мы не имеем претензий по поводу генуэзских граждан, коих арестовали нынче в ночь по вашему приказу. В этом мы всецело полагаемся на добрую вашу волю. Если они виновны — пусть на головы их падет заслуженная кара, если они невиновны — вы, конечно, отпустите их, убедившись в их невиновности. Но в числе арестованных находится также мессир Лоренцо Контарини, гражданин Милана. Его арест вызывает нашу тревогу единственно потому, что грозит неприятными осложнениями с герцогом миланским.

— Лоренцо Контарини — пособник изменника Респиги, — ответил за наместника Горн. — Респиги взял его на службу с тем, чтобы Контарини ехал в Виргинию к заговорщикам. Оба они достаточно громко говорили об этом.

— Если же виновность господина Контарини, равно как и генуэзских граждан, не подтвердится, — добавил наместник, — то все они без промедления получат свободу. Даю вам слово, господа.

Когда наместник удалился и итальянцы остались одни, маркиз Бальби сказал:

— Синьоры, сдается мне, он ряженый.

— Если так, то это кукла Горна, — резонно заметил маркиз Пеллавичино. — А Горн, по мне, во всем лучше, нежели Респиги.

Андреус Ренар, граф Манский, всегда держал свое слово. Когда-то он обещал своему первому советнику Хапайоту, что сделает его дворянином, и вот в мае 1576 года Хапайот получил от королевы грамоту, которая удостоверяла, что теперь он — маркиз де Меланж. Королева охотно дала грамоту: она была довольна тем, что для нового маркиза не пришлось выискивать феодов и замков. Хапайот получил, по официальной формуле, лишь «титул и шпоры», да еще и за них приплатил в канцелярию министра двора; но и он был доволен, так как большего он и не желал.

Ренар тоже был доволен: имея титул, его советник мог совсем другим тоном разговаривать в Генуе, куда он собирался выехать по поручению своего патрона. Хапайот должен был основать в Генуе отделение банка Ренара и установить полезные контакты с господами из Каза Сан-Джорджо[125]. Разумеется, было ясно, что эту богатую, всемирно известную торговую компанию не удастся прибрать к рукам, по крайней мере сразу; но глупо было бы, сказал Ренар, истратившись на печку, не греть об нее хотя бы зад.

Хапайот был молод и энергичен; он имел в Италии хорошие знакомства еще с тех времен, когда учился здесь искусству коммерции. Он вынашивал массу выгоднейших проектов, но в некоторых случаях очень кстати была бы поддержка наместника. К сожалению, Респиги совершенно не занимали меркантильные идеи; он плевал и чихал на них, ибо он был рыцарь. Поэтому, как ни старался Хапайот, Респиги ни разу его не принял. Естественно, что, узнав о смене наместника, Хапайот, как истый финансист, решил попытать счастья в первый же день. Тщательно одевшись, при брыжах, шпаге и прочих маркизовых атрибутах, он наудачу направился во дворец.

Ему повезло: наместник оказался у себя и один. Человек в мушкетерском плаще, очевидно, дежурный, проводил маркиза ди Меланж прямо в кабинет.

Наместник, сцепив за спиной руки, стоял у окна и смотрел на стройную башню собора Сан-Лоренцо, всю исчерченную поперечными полосами белого и черного мрамора. Он обернулся навстречу Хапайоту. Вид его не предвещал особо приветливого приема; тем не менее Хапайот бодро представился и для начала попробовал изящно пошутить, что у его светлости-де наверняка имеются письма к нему, маркизу ди Меланж, за подписью графа Манского. Наместник с довольно вялой улыбкой подтвердил, что такие письма воистину у него имеются, и попросил объяснить цель визита. Тогда маркиз ди Меланж принялся рассказывать маркизу де Плеазант о компании Святого Георгия, чей дом — Каза Сан-Джорджо, или, как его еще называют, Палаццо дель Маре, хорошо виден вот из этого окна. Никколо Макьявелли в свое время предостерегал, что Каза Сан-Джорджо может поглотить всю республику, и он был прав, ибо дело явно идет к тому. Алые кресты на парусах генуэзских галеот-то видела Африка, и Турция, и обе Индии. Каза Сан-Джорджо — это и есть подлинная жемчужина Генуи. Именно потому, что Каза Сан-Джорджо находится в Генуе, великий король наш Карл и желал столь сильно овладеть ею, а его славная дочь…

— Погодите, — сказал наместник, — давайте-ка выпьем в честь великого короля Карла…

Когда они сделали по первому глотку, Макгирт отворил двери и доложил:

— Полковник граф Арвед Горн.

Оба маркиза отставили свое вино. Вошел Горн, кинул взгляд в сторону Хапайота. Он тяжело дышал от быстрой ходьбы.

— Простите, ваша светлость, меня задержали, — сказал он.

Наместник понял значение его взгляда.

— Маркиз Меланж, у нас с вами еще будет время побеседовать, сейчас мне недосуг, — сказал он. Хапайот с поклоном вышел. Наместник нетерпеливо повернулся к Горну:

— Что случилось, господин полковник?

— В гвардейском батальоне капитана Гатама была сделана попытка бунта, — сказал Горн. — Я арестовал там половину офицеров, начиная с самого капитана, сейчас, полагаю, опасности больше нет Мерзавцы, они потребовали верительных грамот…

Лицо наместника внезапно исказилось. Он сгреб хрустальный фужер и хлопнул его об пол.

— К черту! — закричал он срывающимся голосом. — Вы знаете, что значит по-итальянски marionetto, господин полковник?.. Кукла! Паяц на веревочке! Чудное словечко! Теперь я выучил его на всю жизнь. Кровь Господня, когда я командовал моим взводом, я, по крайней мере, знал, кто я такой! Маркиз де Плеазант! Кавалер Святого Духа! Наместник! Тайные полномочия, будь все трижды проклято! Marionetto! Кухонный мальчишка, чумазый ангелочек, показал мне на пальцах, что это такое! За заслуги, ведомые нам… преклоните колено, преклоните шею!..

— Ма-алчать! — рявкнул Горн, так что зазвенели стекла. — Сопляк, мальчишка! Рыцарь без страха и упрека! Да как ты смеешь осуждать здесь волю Ее Величества? Какой ты после этого дворянин? Паршивый молокосос!

Наместник, всхлипнув, схватился за шпагу. Горн пригнулся со сжатыми кулаками. Несколько мгновений два человека — пожилой и молодой — неподвижно смотрели друг на друга.

Пожилой выпрямился первым.

— Мы оба наговорили здесь лишнего, — спокойно сказал он. — Простите меня, лейтенант Я беру свои слова обратно.

Лейтенант Бразе бросил шпагу в ножны и шумно передохнул.

— Простите и вы меня, господин полковник. Я вел себя, как последняя скотина Мне стыдно, простите меня.

Он протянул руку, и Горн ответил ему крепчайшим пожатием.

— Ее Величество выразила надежду, что мы станем друзьями, — сказал он, — и мы оправдаем эту надежду Я знаю, вам тяжело, но таков удел дворянина. Мы должны честно выполнять свой долг на том месте, на какое угодно поставить нас королеве. Мы с вами, и вы, и я — солдаты, нам претит заниматься политикой. Это на редкость грязное дело. Но здесь никто не сделает этого за нас, придется нам самим. Я обещаю вам быть вашей правой рукой.

— Спасибо вам, — с чувством сказал лейтенант Бразе.

— Отлично. — Горн перешел на деловой тон. — Итак, я проверил все гвардейские батальоны. Нами арестовано около ста человек. Черт возьми, я просто инстинктивно не доверяю гвардейцам. Сейчас у меня одна надежда: мы взяли если не всех активных заговорщиков, то уж наверняка большую часть. Жало вырвано.

Лейтенант Бразе тоже вернулся к своей роли:

— Кстати, капитана Денхотра вы тоже арестовали?

— Нет. А что?

— Вчера вы показывали мне его, он был наряжен чертом и сидел в компании Респиги. А сегодня он представлялся мне; я поговорил с ним, и он показался мне порядочным человеком.

— Денхотр — каршандарец… — задумчиво сказал Горн. — Пришел в Италию вместе с Вильбуа… Ничего плохого я за ним не знаю… Ладно, увидим.

Он рассеянно взял недопитый фужер Хапайота и выпил.

— Итак, непосредственной опасности мятежа в Генуе я не вижу. Наша задача — следствие. Нужно вы тряхнуть из Респиги самое важное — где находится штаб Лиги Голубого сердца и кто в нее входит Это знает он один. Значит — начнем с него.

— А кто будет вести следствие?

— Как кто? Я, — сказал Горн. — Итальянцы? Это их меньше всего касается… Я боюсь, что Толет потребует переслать Респиги к ним. Пока они не успели этого сделать — надо узнать у него все. А там пусть делают с ним что хотят. Я больше чем уверен, что ему дадут бежать по дороге.

— Вы кого-то подозреваете, — сказал Бразе без вопросительной интонации.

— Да. Подозреваю. Но вам пока не скажу кого…

— Не надо, — грустно улыбнулся Бразе. — Я сам подозреваю его…

Они оба прекрасно знали, о ком идет речь.

— Мда, — тяжело вздохнул Горн. — Ладно, уже темнеет, я поеду в цитадель, допрашивать Респиги.

— А я?

— А вы, ваша светлость, — Горн положил руки на плечи лейтенанта Бразе, — вы останетесь здесь. Дворец хорошо охраняют мои телогреи, я буду спокоен за вас… Советую вам покрепче выпить и спать. Вам нужно отоспаться. А я вернусь поздно, или, лучше сказать, рано — на рассвете. Доброй ночи.

В голосе Горна была грубоватая отцовская ласка. Он тряхнул лейтенанта за плечи и вышел.

Лейтенант Бразе позвал Макгирта, велел подать свечей, и они стали пить и играть в кости. Хмель не брал их. Около полуночи по дворцу загремели шпоры, ворвался полковник Горн.

— Вы не спите?.. Пр-роклятье! Украли палачей!

Макгирт выскочил из комнаты, как метеор. Лейтенант Бразе недоуменно поднял голову.

— Каких палачей?

— Дайте выпить… Ох, простите, ваша светлость… — Но Бразе только рукой махнул. Горн сел и одним глотком осушил кубок.

— Респиги ведет себя нагло, — заговорил он, вытирая усы, — на вопросы отвечать не желает, кричит, что я-де сам нашел подставное лицо… — он пристально посмотрел на лейтенанта, но тот сидел неподвижно и внимательно слушал, — а он-де верный слуга Ее Величества, и за это я-де отвечу. Я пригрозил ему пыткой…

— Пыткой? — переспросил лейтенант Бразе.

— Ну да. Вы что, с луны упали? — Горн явно плохо владел собой. — Пытка есть первый инструмент политика… Уж не думаете ли вы запретить мне?..

— Нет, нет, — покачал головой лейтенант. — Я совершенно согласен с вами, господин полковник.

Горн стукнул кулаком по столу:

— Представьте себе, он ничуть не испугался! Напротив — начал ругаться совсем уж непотребно. Значит, он уже знал, его уже предупредили, черт возьми! И это в моей цитадели, а? Выхожу в застенок — там тихая суматоха: оба палача как в воду канули. Ну, я сгоряча повыбивал там зубы кое-кому… Впрочем, за дело. Ну где теперь найти палача?

— Разве это так трудно? — спросил лейтенант.

Горн ощетинил было усы, но сдержался.

— Да уж нелегко, ваша светлость. Ведь это же профессия, требующая не меньшей выучки, чем любая другая. Палач должен быть прежде всего хорошим хирургом. Если бы не это, можно было бы взять любого негодяя с улицы, таких преизбыток. Но ведь он просто убьет человека, а мне нужно, чтобы он только заставил человека отвечать на вопросы.

Горн облизнул губы и хриплым шепотом произнес:

— Я сам сделал бы это, вот этими руками, вы понимаете, лейтенант, я сам — так это нужно сейчас… Но я не умею…

Лейтенант Бразе быстро усваивал уроки политики.

— Эти палачи были городские? — спросил он.

— Да. Итальянцы, — ответил Горн. — Первоклассные мастера. Искать по окрестностям: бесполезно, там одни грубые мясники. Хорошего палача ближе Вероны не найти, но обращаться в Верону!..

— А своих у вас разве нет, господин полковник?

— О! В самом деле, — оживился Горн. — Я держу профоса и двух штокмастеров. Это не то, правда… Штокмастер что — отвесить провинившемуся солдату десять или тридцать зеленых палок…

Маркиз де Плеазант брезгливо дернул верхней губой.

— Считаю дело решенным, — объявил он — Завтра испробуем ваших палочных мастеров. Завтра же — я приказываю — пошлем за настоящим палачом в Верону.

Как оказалось назавтра, оба штокмастера накануне напились до помрачения ума, ввязались в драку и были изрядно побиты, причем один сломал руку. Полковник Горн, тихо кипя, усилил караул цитадели и послал в Верону за палачом. Прошел день, потом второй; в Генуе все было спокойно. Все же девятнадцатого ноября, накануне ожидаемого мятежа, Горн распорядился перевести Респиги на верхний этаж самой высокой башни цитадели, чтобы максимально уменьшить возможность побега.

Но миновало двадцатое, а за ним и двадцать первое ноября Генуя производила нормальный будничный шум: стучали подковы и деревянные башмаки по каменным плитам, кричали ослы и разносчики, бранились женщины, визжали дети. Наместник посетил Университет, палаццо дель Маре, нанес визиты членам Совета Синьории. Гранды все еще относились к нему настороженно. Однако их недоверие сильно ослабло, когда они узнали, что наместник предъявил банкиру Меланжу боны на десять тысяч пистолей, подписанные лично Ренаром. Для генуэзцев это было убедительнее любых полномочий и верительных грамот.

В ночь на двадцать второе из Вероны прибыл палач.

Горн собрался в цитадель на рассвете: он не желал больше терять ни минуты. Наместник настоял на том, что поедет вместе с ним. Горн скрепя сердце согласился, попросил только прикрыть лицо.

Солнце едва-едва позолотило вершины гор и наложило розовые блики на шпили и флюгера. День обещал быть погожим. На голубом утреннем небе нежно розовели облачка. Лейтенант Бразе смотрел на них, стоя на галерее внутреннего двора цитадели. Дико было думать, что в двух шагах ниже, в подземелье, уже калится железо, уже готовы гири, веревки… Чтобы мучить человека. Зачем, во имя чего?

Какой вздор. Не надо смотреть на эти облачка. И потом, совсем не обязательно ходить туда. Можно не ходить. Горн принесет показания Респиги… Можно пойти в гавань, посмотреть на корабли, на людей. Мирное утро. Люди веселы, хохочут, пляшут Итальянцы всегда пляшут — просто от того, что они живы, кругом солнце, женщины, краски, запахи… А в это время его будут… Пусть он — это Респиги, негодяй, предатель, бабник и скотина, все равно — его будут…

Проклятье, что за грязное все-таки дело — политика.

— Ведут, — шепнул Горн, — капюшон накиньте, ваша светлость.

Под аркой показался Респиги, его вели под руки двое солдат. Он уже знал. Вид у него был неважный: ноги подгибались, он был тошно бледен и, казалось, из последних сил удерживается, чтобы не начать тут же биться и визжать.

Горн с застывшей усмешкой глядел на него.

Внезапно загрохотал взрыв. Облако дыма и пыли влетело из-под арки во двор. Респиги и его конвоиры покатились по камням, сбитые с ног взрывной волной.

В ту же секунду в облаке дыма замелькали красные тосканские береты и синие плащи.

— Так вот ваши гвардейцы, Денхотр! — яростно крикнул полковник Горн.

Капитан Денхотр побледнел как полотно и вдруг сделал резкое движение, заслонив собой наместника. В горло ему вонзилась стрела, и он стал медленно оседать вниз.

— А, черрт! — зарычал Горн. — Куда вы, маркиз?

Лейтенант Бразе уже не слышал его. Он спрыгнул с высоты второго этажа прямо на плиты двора, и снизу раздался его голос:

— Измена! Ко мне, телогреи!

Выхватив шпагу, Арвед Горн кинулся к лестнице.

Interludia[126]

Неизданное стихотворение Ланьеля

Сверкая сталью боевой,

В эмблемах и гербах старинных,

Они во храм вошли толпой.

Рыча, как выводок звериный.

На виноватых иль невинных

Они затеяли поход —

Не нам выискивать причины

Господь на небе — разберет!

В ком голубая кровь течет,

Тот прав, как Библии страница,

Кто смеет в этом усомниться —

Пускай себя побережет.

Мы говорим: когда стремится

Из ножен рыцарский клинок —

За дело правое сразиться

Пришел неотвратимый срок.

Благослови нас, кардинал,

Своим честным крестом!

Наш вызов миру прозвучал,

Как страшный судный гром!

Пускай нас малое число,

Зато мы все — головорезы,

Ведь это наше ремесло —

В живую плоть вонзать железо.

Бенедиктина и шартреза

Нам слаще вражеская кровь,

Пусть хоть вовнутрь земли залезут —

Мы там убьем их вновь и вновь!

Нас движет к кесарю любовь

И к Богу, кто над всеми нами,

Когда взовьется наше знамя —

Тогда никто не прекословь!

Славны не стройными рядами,

А крепостью сердец стальных,

Девиз наш — сила, смерть и пламя!

Воззри на воинов своих!

Пред нашим натиском лихим

Пускай дрожит земля!

Любое зверство совершим

Во имя короля!

Я по призванию — палач,

Жестокий гений умерщвленья,

Мне вопли вдов и детский плач

Милей, чем музыка и пенье.

Не знаю слаще упоенья,

Я и в загробные мученья

Ввергал бы жертву, если б мог.

Я всех врагов давил, как блох,

И этим щит свой воспрославил,

Коль я в живых кого оставил —

Нечаянно, помилуй Бог!

Моя рука не знает правил —

Колоть, рубить, душить, стрелять. —

Да я б и Дьявола заставил

Мои ботфорты целовать!

Пусть крики рвутся в высоту!

Да здравствует резня!

Я верен нашему кресту!

Благослови меня!

Я — князь насильственной любви,

Большой ходок по женской части.

Когда мужья лежат в крови,

Все жены — у меня во власти,

Нет, я не принесу вам счастья,

Нагие спутницы побед,

Ни благородства, ни участья

Не ждите — их на свете нет.

Разденьтесь, кто еще одет,

И пусть девицы встанут раком.

До матушек я также лаком —

Не шестьдесят бы только лет!

Я всех помечу адским знаком —

Купчих, мещанок, важных дам.

А после — повенчаю с мраком

И в когти чертовы отдам.

У еретичек вопль и вой

От этакой любви!

Когда ты вправду Бог живой —

Меня благослови!

А я — добытчик, то есть вор.

Названье — это дело вкуса.

Покуда вострится топор —

Снимайте кольца, брошки, бусы!

Труп храбреца, равно и труса

Я обобрать готов всегда,

Смердят они довольно гнусно,

Но это, право, не беда.

Коль в камне чистая вода,

Я это вижу без прибора,

За мой товар в любую пору

Попью я крови у жида.

Какому площадному вору

Сия задача по плечу?

Я золото от мельхиора

Во тьме, на ощупь отличу!

Благослови же и меня,

Господь иль ты, прелат, —

В твой храм, вернувшись из огня,

Я дам богатый вклад!

Свиноподобный кардинал.

Шурша шелками рясы алой,

Благословенья раздавал,

Предвидя свой барыш немалый,

Все стадо ко Христу взывало

Имея в мыслях зло одно, —

И дрожь страданья пробежала

По телу, мертвому давно

За что же горькое вино

Суда, позора, муки крестной,

Духовной пытки и телесной,

Мне выпить было суждено?

Все то осталось неизвестно,

И стона не слыхал никто:

В соборе было шумно, тесно

От копий, шлемов и щитов.

Мы жаждем славы, и казны,

И гибели врагам!

Победу, сладкий плод войны,

Даруй, о Боже, нам!

Это стихотворение называется «Ballata militara»[127]. Когда в прошлом году в лавке Адама Келекела появился томик Ланьеля с грифом «Оттиснуто соизволением Ее Величества Иоанны» — этой баллады там не было. Ее Величество Иоанна нашла стихи грубыми и даже неприличными.

Глава XXXVI

НАСЛЕДСТВО

Motto: Не имея возможности достичь высокого положения, давайте очерним его.

Мишель Монтень

Принца Отенского больше не было, но княжество Отен осталось. И надо было решить дело с наследством покойного, который, мало думая о собственной смерти не оставил никакого завещания.

Сиятельный принц не успел жениться, и поэтому никаких прямых наследников у него не было. Зато, как обычно бывает, обнаружилось множество косвенных наследников, дальних родственников его отца, о которых Карл Вильбуа при жизни даже представления не имел Это были какие-то троюродные и четвероюродные дядья и тетки, живущие на положении его вассалов в Отене, — люди, прочно стоящие обеими ногами на земле, ибо они не заносились в высоких мечтах, а плодили детей. Однако сейчас некоторым из них ударила в нос возможность легко и без усилий стать вельможами и пэрами Виргинии. Начав с возмущения тем, что их не пригласили на похороны принца (на что они, впрочем, не имели ни малейших оснований), эти господа сочинили с помощью местных юристов пространные бумаги и самолично повезли их в Толет, чтобы подать непременно в руки самой королеве.

Разумеется, к королеве их и близко не пустили. К тому же и дело было совершенно ясное: при отсутствии прямых наследников — а их не было — провинция переходила под королевскую марку. Это был древнейший закон Виргинии. Гроненальдо через три дня после похорон Вильбуа послал в Эй специальную комиссию, снабженную всеми полномочиями для исполнения этого закона. Требовался, правда, официальный указ за подписью Ее Величества, но Гроненальдо рискнул пренебречь этим до времени, пока Жанна не придет в себя.

Получив отпор в канцелярии государственного секретаря, «наследники» наудачу толкнулись к первому министру двора. Лианкар, против ожиданий, принял их довольно скоро. Они ввалились к нему всей толпой. Их было четверо: трое мужчин и одна дама; но при каждом из просителей был еще старший сын — наследник, надежда фамилии, будущий принц Отенский, — так что всего набралось восемь душ. Родители, как на подбор, грузные, обрюзгшие, малоподвижные, казались еще более неуклюжими от наверченных на них старомодных выходных нарядов. Дети были, вне всякого сомнения, не подставные, а подлинные дети своих родителей — атлетического вида недоросли, с маленькими головками на бычьих торсах, с напомаженными кудерьками, напущенными на лобики: молодежь, как ей положено, была чутка к новизне и знала, что короткие прически вышли из моды.

«Ну и монстры, — подумал сиятельный герцог Марвы, разглядывая общество, выделывавшее пародию на придворный поклон. — Жаль, что нельзя показать их королеве; в другое время они позабавили бы ее…»

Тем не менее, как подобает дворянину перед благородными дворянами, он встал и, выйдя из-за своего стола, учтиво ответил на их поклон.

— Прошу вас сесть, господа.

Возвращаясь к своему креслу, герцог Марвы мельком посмотрел в окно. Был крепенький солнечный денек, четвертое декабря. Все обстояло превосходно, просто как нельзя лучше. Лианкар был премило настроен и расположен слегка подурачиться.

— Итак, господа, — начал он, — суть ваших претензий мне известна, хотя бумаг ваших я не читал, ибо вы желаете представить их исключительно Ее Величеству. Но скажите мне: какими основаниями располагаете вы для реализации ваших претензий?

Он нарочно употреблял витиеватые, ученые обороты и с удовольствием наблюдал, как непривычная и непосильная работа мысли отражается на физиономиях этих мужланов. Они явно не понимали его, но переспрашивать опасались.

Дама неожиданно оказалась бойчее мужчин:

— Ваше превосходительство…

— Меня следует называть ваше сиятельство, — поправил герцог Марвы, — превосходительством титулуют военных.

— Ну хорошо, — запросто согласилась дама и продолжала, как если бы ее не перебивали, — я всего лишь родственница принца Вильбуа, старого принца, моя родная сестра была замужем за его двоюродным братом, но у меня, видите ли, пятеро детей, вот это мой первенец. — Она ткнула в бок одного из верзил и прошипела: «Да поклонись же, олух!» Молодой человек встал и поклонился. — Муж мой, кавалер ди Пленк, умер в прошлом году. Я думаю, что у меня, как у бедной вдовы, больше прав…

— Э, да у вас и родство даже не кровное! — завопил ее сосед, апоплексический мужчина в зеленом камзоле с розовыми бантиками. — Эка невидаль — пятеро детей! У меня у самого их шестеро! Прежде всего степень родства…

Прочие тоже ввязались в перепалку, забыв о том, что они находятся в присутствии высокого вельможи. Лианкар полюбовался ими некоторое время, затем постучал перстнем по подсвечнику.

— Во-первых, — сладким тоном произнес он, — перебивать даму крайне неучтиво. Так поступают варвары и антропофаги (почему это словцо подвернулось ему на язык, он не знал, но с удовольствием преподнес его слушателям)… во-вторых, надлежит высказываться по очереди, и в-третьих, — он поднял палец, — спрашивать буду я, а вы — только отвечать.

Он осмотрел притихшее общество и задал первый вопрос:

— Что сделали вы для того, чтобы заслужить столь высокую и лестную честь, как притязание на корону принцев Отена?

Претенденты тупо молчали.

— Как, ничего? — изумился сиятельный герцог. — Вы служили королю Карлу? Принимали участие в его походах? Нет? Ну так вы, должно быть, послали своих сыновей в Рыцарскую коллегию, чтобы там воспитали из них верных королевских слуг? Тоже нет? Впрочем, это и видно по молодым людям… Ну а в Толете вы бывали до этой оказии?

Общество помалкивало, но на всех лицах ясно читался встречный вопрос: «А зачем?» Герцог Марвы развалился в кресле и закинул ногу за ногу.

— Сиятельный принц Отена Карл Вильбуа… кстати, вы когда-нибудь видели его?.. Тоже нет?! Вот вы, молодой человек, что вы хотите сказать?

Один из недорослей встал, сделал поклон и заявил:

— Я его видел один раз, он проезжал через нашу деревню Мне моя нянька сказала тогда: «Вот едет наш сеньор»

— Прекрасно, — сказал Лианкар. — Погодите, не садитесь, юноша… Так вот, Карл Вильбуа был государственным секретарем у королевы, ибо эта должность принадлежит принцам Отена по праву и закону Ежели вы, молодой человек, станете наследником Отена, то должны будете занять и его место. Готовы ли вы к этому?

— Н-не знаю… — промямлил недоросль.

— А вы? — обратился Лианкар к остальным молодым людям.

Те молча встали столбами. Они тоже не знали. Лианкар сказал:

— Должность государственного секретаря предполагает у претендента на нее наличие больших знаний, но кроме того, она сопряжена с опасностью для жизни… Ведь принц Отена убит…

Претенденты застыли без движения, боясь дохнуть.

— Ну же? Кто, из вас готов принять корону принца Отена и должность государственного секретаря? — веселясь, спрашивал герцог Марвы. — Как, никто? На что же вы рассчитывали, когда тратились на составление ваших прошений, а потом на поездку в Толет?

Обществу уже хотелось уйти. Лианкар наконец сжалился над ними:

— Подите и подумайте, господа. Я даю вам время взять свои претензии назад или же… согласиться на всю опасность, сопряженную с высокой честью носить корону и титул принца Отена.

…Он все еще посмеивался про себя, когда доложили о сиятельном принце Каршандара. Лианкар, лучась улыбкой, вышел ему навстречу.

— Вы, вероятно, приехали по поводу этих болванов наследников, ваше сиятельство? Я думаю, мы можем быть спокойны: я отвадил их раз и навсегда…

— Спасибо, герцог, это важная услуга, — сказал государственный секретарь. — Наследники — Бог с ними… Нет ли у вас вестей из Генуи?

— Увы, ваше сиятельство, — затуманился Лианкар, — просто ума не приложу, чем объяснить столь странное молчание маркиза де Плеазант…

— Викремасинг прибывает на днях, — сообщил Гроненальдо. — Необходимо созывать Совет…

— У вас есть приказ Ее Величества? Меня, к сожалению, она не допускает к себе. Я как опальный…

— Не только вы, синьор, — прервал Гроненальдо, — я также не видел королевы со дня похорон…

— Что вы говорите! — искренне изумился Лианкар.

— Я сношусь с Ее Величеством через синьору де Коссе, — сказал Гроненальдо. — К ней пускают только женщин. Из мужчин один Кайзерини имеет к ней доступ.

— Вот как! Что же они говорят, по крайней мере?

— Королева плачет, — сказал Гроненальдо.

Седьмого декабря маршал Викремасинг прибыл в Толет. Как только его личный штандарт взвился на башне замка Герен, его постоянной толетской резиденции — он послал в Аскалер за приказаниями. Гроненальдо и Лианкар распорядились назавтра созвать Военную комиссию Совета вельмож.

Королева не показывалась. Приходилось решать без нее.

Ровно в восемь часов утра Викремасинг вступил в Рыцарский зал Мириона. Его приветствовали стоя. Здесь были уже все вассалы и верные слуги Ее Величества, собравшиеся в грозный час на ее защиту: Альтисора, Уэрта, Рифольяр, Крион, де Милье, герцог Правон и Олсан, сеньоры помельче, были генералы и высшие офицеры — служилое дворянство, не имевшее за душой ничего, кроме заслуг.

Викремасинг ответил на приветствия маршальским жезлом и прошел на свое место. Гроненальдо открыл совещание:

— Господа сеньоры и чины! Покой Виргинии в опасности. Шайка предателей, во главе с герцогом Кайфолии и принцем Кейлембара, навязывает Ее Величеству открытую войну. Путем обмана и разбоя ими захвачен город Дилион, где они собирают армию. Неопределенно положение и в нашей итальянской провинции: из Генуи уже несколько недель не поступает никаких известий. Предлагаю вначале рассмотреть сведения о наших наличных силах.

Наличных сил оказалось мало, как и следовало ожидать. Практически Толет располагал на сегодня только лейб-гвардией, да и то не в полном составе: черные мушкетеры ди Архата находились в Польше, а два полка телогреев Арведа Горна — в Генуе. В Толете были белые мушкетеры де Милье и три гвардейских батальона — синий, красный и белый, и это было все. Полк телогреев под командой капитана Гагальяна был в Трале-оде. Главная боевая сила, армия Викремасинга, еще пересекала форсированным маршем Богемию и Польшу, и ждать ее надо было не ранее Рождества.

Воцарилось тягостное молчание. Лианкар первым подал голос:

— Надо полагать, что и силы мятежников сейчас тоже не весьма велики, но и нам не взять Дилиона с нашими сегодняшними силами, это совершенно ясно.

— Кто еще? — спросил Гроненальдо. — Вы, граф Вимори?

Уэрта, уже давно вертевшийся на месте, вскочил:

— Я согласен с герцогом Марвы. Затем — если я могу положиться на качества моих батальонов, стоящих здесь, то я сомневаюсь в качествах батальонов, стоящих в Ахтосе. Их могли соблазнить мятежники…

— Разумеется, — сказал Альтисора, — сомнения графа Вимори кажутся мне справедливыми. Равным образом и на полки телогреев, что стоят на острове Ре, могли воздействовать проповедники епископа Понтомского…

Еще несколько человек высказались в том же духе: кому можно доверять, кому нельзя. Настроение падало. Все взоры наконец обратились на маршала. Викремасинг посопел в усы.

— Все это лишнее, — заявил он. — Нужно доверять. Не бояться тени. Речь не об этом. Мы варим суп для врага. Этот суп надо посолить погуще, а соли мало. Вот о чем надо думать сейчас. Первое — набор в армию. Второе — назначить суммы сеньорам для военной кассы. То же — купцам и банкирам. Третье — пушки, порох и вообще оружие. Арсеналы.

Он оглядел собрание, фыркнул и продолжал:

— Четвертое — услуги наших вассалов. Польские, богемские и венгерские дворяне охотно постоят за королеву, Доверять им можно, это я вам говорю. Многих знаю лично. Пятое — еда и девки для армии. Особенно важно. Воюем у себя дома. Грабить и насиловать нельзя. Ganz unmoglich[128]. У меня все, господа.

Встречая Эльвиру, Гроненальдо знал заранее, что она спросит его, нет ли вестей из Генуи, а он ее — как здоровье Ее Величества. Это напоминало уже какой-то тягостный ритуал. Поэтому сегодня Гроненальдо уже издали покачал головой, а Эльвира, подойдя поближе, произнесла всего одно слово:

— Беспросветно.

Он и так знал об этом. Синьора Гроненальдо, которая проводила у королевы целые дни, достаточно подробно рассказывала обо всем. Ее ближние женщины — члены ордена Воителей Истины — прилагали героические усилия, чтобы отвлечь мысли Жанны от страшной потери. Беда была в том, что потерь было две: одна — известная, уже свершившаяся, и с ней надо было сжиться; но вторая была неизвестная, предполагаемая — она была куда страшнее. Дамы тщательно очертили для себя круг запретных тем и даже слов, которые никоим образом нельзя было произносить при королеве. Нельзя было говорить о диспуте, о любви, об обществе пантагрюэлистов, да и сама книга мэтра Назье была под запретом — все это могло напомнить об Алеандро; нельзя было говорить об Италии, о государственном секретаре, о нимфах, об одежде оливкового цвета — все это могло напомнить о Вильбуа. В сущности, ни о чем нельзя было говорить — все могло напомнить королеве о Вильбуа или об Алеандро. Узнав от Гроненальдо про наследников, дамы взволновались еще пуще и на всякий случай исключили из своего лексикона слово «наследник». И все-таки, несмотря на эти оковы, дамы мужественно пытались читать вслух, скрупулезно выбирая «безопасные» новеллы из «Гептамерона»[129], пытались музицировать или даже разыгрывать фарсы, в которых особенно хороша была Анхела на ролях плутов и кокеток. Все было напрасно. Жанна как будто бы и слушала, и принимала участие в разговоре, и даже улыбалась, но затем — раньше или позже — она внезапно принималась плакать. Никак нельзя было угадать, что именно вызывает ее слезы. Плакала она тихо, молча, но так беспросветно, что дамы и девицы приходили в отчаяние. Утешить ее могла одна герцогиня Альтисора, которая обнимала Жанну, гладила ее по голове и говорила с ней, как с маленькой девочкой: графине было тридцать пять лет, и она годилась Жанне в матери. Иногда не действовало и это. Тогда призывали Кайзерини; он появлялся с уже готовой микстурой, деловито и сухо говорил по-итальянски: «Мадонна, выпейте вот это», — Жанна подчинялась ему беспрекословно и засыпала.

— Все в порядке вещей, — говорил он Эльвире. — Мадонна должна как можно больше спать, а плакать она скоро перестанет.

Эльвире было труднее всех — она была ближе всех к Жанне. Каждый раз она со страхом ждала ночи. Даже усыпленная с помощью искусства Кайзерини, Жанна почти каждую ночь явственно произносила одну и ту же фразу: «Зачем я послала его на смерть?» Она говорила это как-то даже вдумчиво, с ужасающим спокойствием, не просыпаясь при этом ни на секунду. Эльвиру мороз подирал по коже при одном воспоминании. Она осаждала Гроненальдо: ну неужели он, самый могущественный человек в Виргинии после королевы, неужели он ничего не может узнать, что происходит наконец в этой проклятой Генуе? Его курьеры пропадали, как камни, брошенные в воду. Он послал их уже не менее двадцати — и ничего. Все сроки их возвращения проходили, а они не возвращались. Его самого бесило собственное бессилие.

Девятнадцатого ноября оттуда прискакал Анчеп — один из мушкетеров, посланных вместе с маркизом де Плеазант. При нем не было ни письма, ни записки; он передал на словах: «Дело сделано, Респиги арестован», — и тут же упал от смертельной усталости. После этого не было ничего. Как ни старался Гроненальдо — Генуя молчала, точно мертвая.

Он мог бы послать туда армию — просто завернуть с полпути ту же армию Викремасинга; но он не делал этой глупости: возможно, именно этого от него кое-кто мог ждать. Да и армия не принесла бы ему желанных вестей раньше, чем через месяц, — и то в лучшем случае. А ему нужны были вести — хотя бы какие-нибудь — сегодня, сейчас.

Его великолепный сангвинический темперамент начал давать заметные трещины. Он готов был понять королеву, но и она, казалось бы, должна была понять его. Да, он первый, но все-таки он не король! А она не может, видите ли, без вестей из Генуи. Временами его охватывало желание самому скакать в эту «проклятую Геную».

Сегодня он был настроен решительно и резко и не желал этого скрывать.

— Синьора де Коссе, — сказал он Эльвире с первых же слов, — быть может, вы все-таки позволите мне побеседовать с Ее Величеством? Время сурово, и дела не терпят оттяжки. В конце концов, за все решения я отвечаю сам. Но мне нужна подпись королевы, только подпись, без этого росчерка ни один указ не имеет юридической силы…

— Да, я понимаю вас, милый принц, — ответила Эльвира, глядя в его осунувшееся лицо. — Сколько подписей вам нужно сейчас?

— Уф! — с облегчением вздохнул принц. — Не менее пяти на первый случай. Минуту… рекрутский набор, сеньориальная кассовая роспись… купеческая роспись… указ по арсеналам… указ комиссару Палвантского дистрикта… мм… остальные могут подождать.

— Где подлинники? — спросила Эльвира.

— Со мной, конечно. — Гроненальдо отошел к дверям, щелкнул пальцами; в дверь немедленно просунулись две руки, держащие несколько пергаментных свитков. — Вот все, что требует подписи… кроме этого. — Он отобрал один свиток.

— Хорошо, синьор, — сказала Эльвира, — я попытаюсь. Обождите меня здесь.

Эльвира ушла, волоча пергаменты. Гроненальдо присел на банкетку и промокнул вспотевший лоб.

Он смотрел на инкрустированную дверь королевского кабинета и думал, что королевы сейчас нет за этой дверью. Он знал, что все последние недели она проводит время во внутренних покоях. Кругом стояла тишина. Вдруг ему отчетливо послышался знакомый голос за инкрустированной дверью: «Придержи тут, пожалуйста». Он встрепенулся, но все снова было тихо.

Вскоре из кабинета вышла Эльвира с пергаментами.

— Вот, принц.

— Благодарю вас, синьора, благодарю! Вы просто ангел! Разрешите поцеловать ваши руки.

Эльвира разрешила.

— Ее Величество, — сказала она, — сегодня впервые с того самого дня, десятого ноября, вышла в свой кабинет… Вы знаете, принц, может быть, нам с вами следовало сделать это уже давно.

Подписанные указы как бы вернули Жанну в мир. Нельзя было сидеть и лелеять свое горе, снимая с него пылинки. Перед ней стоял смертельный враг, которого можно было только убить, а не прогнать — он пришел бы снова и снова. Надо было быть королевой. Заключить свое личное горе в середину сердца и страдать молча, если уж нельзя не страдать. Опасность угрожала Виргинии, делу и наследию ее предков. Надо было быть королевой, достойной наследницей. Надо было найти опору в этом, тем более что ни в чем другом опоры не было.

Утром десятого декабря она велела вызвать Кайзерини и потребовала у него укрепляющего питья. Врач немедленно развернул аптечный ларец, который всегда был при нем, и уверенными движениями смешал несколько жидкостей в золотом бокале.

— Извольте, мадонна, — сказал он, протягивая ей бокал на подносе, — это возвысит ваш дух и не даст вам плакать.

Жидкость была приятная, кисловатая. Жанна выпила все. Когда она вышла, Кайзерини вполголоса сказал Эльвире:

— Это были абсолютно нейтральные ингредиенты — свежие фруктовые соки и медовый сироп. Но питье, безусловно, поможет. Мадонна не будет плакать, потому что она больше не хочет плакать.

В этот день Жанна приняла Гроненальдо, выслушала его доклад, затем она приняла Ренара и Викремасинга, который изложил ей повестку завтрашнего заседания Военной комиссии. (На всякий случай господам велено было не упоминать в разговоре ни об Италии, ни о принце Вильбуа.) Сиятельный герцог Марвы кипел от ярости — принимали не его, а каких-то солдафонов и вчерашних жидов, — но из гордости не напоминал о себе. Жанна все же приняла его утром одиннадцатого, перед заседанием Военной комиссии. Беседа была краткой и бессодержательной: перебрасываясь дежурными репликами, они рассматривали друг друга, настороженно и изучающе.

Жанна, собственно, не переменилась, разве что напудрена была сильнее обычного, чтобы скрыть следы слез, и выглядела ослабевшей, как после болезни. А вот Лианкар…

Собственно, и он не изменился, но это для равнодушного глаза. Жанна же никогда не относилась к нему безучастно, он всегда вызывал у нее какое-то активное чувство — неприязнь, или симпатию, презрение, или восхищение. Иной раз он бывал ей отвратителен, а иной раз она его даже уважала И каждый раз он вызывал у нее недоверие. Оно всегда незримо присутствовало между ней и им. Вот и сегодня — он был тот же и, как всегда, какой-то другой. Сегодня, пожалуй, даже совсем другой. У него были другие руки, другой голос, другая улыбка. Другие глаза. Но это только в отдельности — en bloc[130] герцог Марвы был прежним герцогом Марвы, идеалом, паладином… Нет, не был он прежним. За это Жанна могла бы поручиться головой. Она могла бы также поручиться за то, что он знает что-то о Генуе, но ей не скажет.

На секунду ей показалось, что он стал ее врагом.

Так они сидели друг против друга, и у каждого, как нож за пазухой, был приготовлен вопрос для другого.

У Лианкара: «Ваше Величество, объявились наследники принца Отенского, как прикажете с ними обойтись?»

У Жанны: «Ваше сиятельство, что вам известно о Генуе?»

Но аудиенция кончилась, все светские фразы были произнесены, а ножи так и остались невынутыми.

На двадцатое декабря был назначен большой выход. На сей раз к нему были приглашены польские, богемские и венгерские дворяне, изъявившие желание служить в королевской армии. Это было сделано по настоянию Викремасинга. Лианкар, со своей стороны, посоветовал пригласить и «наследников Отена», одну молодежь, без родителей. Надо было кончать с этой дурацкой историей.

Гроненальдо согласился рискнуть. Перед началом церемонии он подошел к королеве с указом, который давно пора было подписать.

Жанна, облаченная в большой убор, стояла перед зеркалом, в короне на пышно взбитых волосах, набеленная и напудренная до того, что живой кожи совсем не было видно под слоем косметики. Ее порфира была разложена сзади на креслах. При ней были Эльвира, Анхела и камергеры.

Гроненальдо поклонился. Жанна повернула к нему голову, точно ожившая статуя, и жестом отослала камергеров. От Эльвиры и Анхелы у нее не было тайн.

— У вас срочное дело, мой принц?

— Оно могло бы и подождать, Ваше Величество, — сказал Гроненальдо, — но я думаю, что лучше подписать это сейчас.

— Что это?

— Указ об отенском наследстве, — произнес принц напряженно всматриваясь в ее набеленное лицо.

Королевская маска не дрогнула.

— Он, конечно, составлен по всей форме?

— Да, Ваше Величество. — Гроненальдо развернул пергаментный бланк перед глазами Жанны. Не трогаясь с места, она проглядела текст.

— Как кстати, что мне еще не надели перстней на правую руку, — сказала она. — Эльвира и Анхела, распорядитесь конторку и чем писать.

Лакеи принесли пюпитр и королевскую чернильницу. Так и не сдвинувшись с места, Жанна выбрала перо и над своим именем, изображенным искусной рукой каллиграфа, начертила слово, которым по традиции скрепляли свои бумаги все виргинские короли: «Подписано»[131].

Гроненальдо принял пергамент и держал его раскрытым, чтобы просохли чернила. Жанна протянула правую руку — ей стали надевать перстни — и спросила:

— У вас еще что-то, принц?

— Это более из области комедии, — сказал Гроненальдо. — Объявились претенденты на отенское наследство, какие-то obscuri viri[132]. Герцог Марвы принимал их, они ничего не стоят… Мы взяли на себя смелость пригласить их к выходу Вашего Величества…

— Они что, будут подавать прошения?

— Боже упаси. Просто будут стоять в толпе. Если кто-нибудь из них наберется духу, то может вылезти, но с устными претензиями, не более… Герцог Марвы просто желал бы сделать маленький spectaculum…

Фрейлины общими силами накладывали на Ее Величество порфиру. Жанна улыбнулась одними губами:

— Что же я могу для них сделать?

— О Ваше Величество, все уже предусмотрено…

— А, тем лучше. Девицы, зовите камергеров. Пора.

Под звуки марша, под крики «Дорогу королеве!», под шпажные салюты Жанна шествовала в тронный зал. Она была великолепна. Дружный вопль толпы: «Жизнь! Жизнь!» — в который сегодня вплелись vivat, hoch и elyen[133], — был ею вполне заслужен.

Ее Величество медленно продвигалась по живому коридору, удостаивая двух-трех слов то одного, то другого. Она нарочно не улыбалась никому: время было военное, не до веселья. Где-то в середине пути из живого коридора выломился кусок, и перед королевой вырос весьма нескладный молодой человек.

— Ваше Величество! — завопил он, валясь на колени. — Я согласен на все опасности быть принцем Отена!

По залу пронесся сдержанный смешок. Жанна остановилась.

— Я знаю, вы претендуете на наследство Отена, — холодно произнесла она. — Но вы не один. Что думают остальные?

— Они боятся, Ваше Величество, что их убьют…

Лианкар поспешно вступил в игру:

— Вы, стало быть, не боитесь? Это похвально. Ее Величество ценит это и оказывает вам высокую честь служить в ее гвардии. Поздравляю вас, вы приняты в Отенский батальон.

Молодой человек остолбенел. Альтисора шепнул ему:

— Поблагодарите же Ее Величество.

Претендент согнулся в поклоне, но королева уже проследовала дальше, не глядя на него.

Обход приглашенных продолжался еще около часа. Затем королева произнесла перед дворянами краткую речь, покрытую дружными возгласами: «Жизнь! Жизнь! Жизнь!»

Выходя из залы, Жанна сказала Лианкару:

— Герцог, мне не понравился ваш spectaculum. В прежние времена вы делали это с большим вкусом.

Глава XXXVII

«ДЕТИ ВИФЛЕЕМА»

Motto: Чтобы уберечься от зла, мало не хотеть его, надо еще и не мочь.

Фрэнсис Бэкон

Нежнолицый маркиз Гриэльс стоял перед Принцепсом, нервно комкая берет.

— Ваше сиятельство, это превышает всякую меру… Позавчера вольный отряд Иво анк-Лелема дотла спалил деревню Аттара недалеко от Стотема…

— Вы сами видели это? — холодно спросил Фрам.

— Я имею верные известия от очевидца… Он давно мне знаком, и я не сомневаюсь в его правдивости…

— Сядьте, маркиз, и успокойтесь, — сказал Фрам.

Маркиз присел было, но снова вскочил:

— Прошу простить, не могу… Разрешите стоя… — Фрам сделал нетерпеливый жест. — Эти негодяи, ваше сиятельство, не оставили там никого в живых… Они согнали жителей к колодцу, перебили детей, и стариков, и священника! И священника тоже, ваше сиятельство… потом заставили плачущих женщин раздеться и насиловали их прямо на снегу, на глазах мужчин…

Кейлембар, сидевший в глубокой оконной нише, громко хмыкнул. Маркиз Гриэльс повернулся к нему:

— Неужели это так забавно, ваше сиятельство? У женщин вырезали груди и распарывали животы… а внутренности давали есть собакам… А с дочерьми старосты они затеяли игру в Святого Себастиана… привязали их нагими к деревьям и стреляли в них из луков… Один мерзавец подавал команды: в икру! в ляжку! в подмышку!.. и так далее, а прочие стреляли… Один лучник, убивший девушку раньше времени — нечаянно или умышленно, не знаю, — был тут же зарублен своими товарищами…

— Ну а с мужчинами как поступили? — спросил Кейлембар.

— Тех, кто был захвачен живыми, — повесили…

— Только-то?

— Нет, ваше сиятельство, не только-то! — Маркиз Гриэльс чуть не плакал. — Вы же отлично знаете, как они вешают!

— Ах да! — засмеялся Кейлембар. — Ну разумеется, за яйца!

— Что за человек рассказал вам это? — спросил Фрам.

— Это старый солдат из Гриэльса, ваше сиятельство, — ответил маркиз. — Он ничего не приукрасил, в этом я уверен. Он без памяти бежал оттуда…

— В правдивости рассказа и я не сомневаюсь, — сказал Фрам. — Но за то, что он бежал, его следует наказать. Вот единственное, что взволновало меня в вашем сообщении.

— Как, ваше сиятельство? А зло? А насилие? — вскинулся было маркиз, но тут же замолк, наткнувшись на тяжелый взгляд Фрама.

Зло. Насилие.

Принцепс многое мог бы сказать по этому поводу маркизу Гриэльсу. Его, видите ли, коробит зло, ему претит насилие. Зачем он тогда вообще полез в заговор, этот невинный юноша? Он образован, неглуп; в прошлогоднем деле он, один из немногих, выказал твердость и силу духа. Фрам ценил его за это. Но неужели ему не понять, что война — это зло и насилие, а гражданская война — это зло и насилие десятикратное? Ну и сидел бы в своем Гриэльсе, читал бы книжки и рассуждал о любви к ближнему. Хватило бы и того, что он — свой Помогал бы деньгами, людьми. Так нет же, он, видите ли, рыцарь, он верный вассал, он считает обязанным себя лично… Если так, тогда какого же черта?!

Зло и насилие. Что он знает о них, этот мальчик, кроме того, что это дурно? Да, это дурно, более того, это омерзительно, но что из того? Он ведь ничего не видел своими глазами. А ведь и у него в Гриэльсе, как и повсюду, есть и судьи, и палачи. Да, он гуманист, он возвышенная натура, он не посещает публичных казней. А что это — зло или не зло? Насилие это или не насилие? Когда берут человека, раздевают его и ломают ему кости на колесе? Медленно и методически, одну за другой? Когда берут женщину, и тоже раздевают, и показывают ее голую толпе, а затем режут ее на куски? Зло это или не зло?

Ну да, это суд, эти люди виновны, они заслужили свое зло. Здесь зло освящено законом и формой. О всемогущая форма! Она облекает в прекрасную мантию любое зло, любое насилие, и тогда это уже не зло и не насилие, так, что ли, маркиз? Даже если пытают и казнят невиновных — почему бы нет, люди ошибаются, а судьи тоже люди. Король Карл отменил право сеньора. Чем оно отличалось от изнасилования, против которого вы произносите пылкие инвективы, юноша? Оно узаконено. А действия моих лигеров не узаконены, они, видите ли, превышают свою меру. А где она, эта мера, и кто может ее установить? Люди? — никогда. Людские мерки ложны, потому что они у каждого человека свои Бог? Но божественный закон толкуют те же люди, а они не более чем люди, какими бы митрами они ни прикрывались. Да полно, сам ли Бог диктовал Моисею текст своих скрижалей? «Не убий». А почему, собственно? А если этот человек — преступник перед Богом и людьми? Убий? Да, то есть нет: не убий, но накажи его. «Да будет изъят из мира смертью». Вот первое исключение из правила. И на помощь приходит всемогущая форма Трещат барабаны, читается вердикт, люди в глухих красных колпаках стоят с ножами на помосте — и вот уже можно содрать с женщины одежду, а затем содрать с нее кожу — и это не зло, не насилие и не убийство.

(Фрам еще ребенком видел в Дилионе казнь одной монахини, с которой заживо содрали кожу за блуд с Диаволом. Он ярче всего запомнил первый момент: матовую белизну обнаженного тела и острый, грубый блеск ножей. Но он ни с кем не делился этим своим воспоминанием.)

А если война и я должен убить, чтобы не убили меня? Это тоже допустимо? «Око за око, зуб за зуб». (Не важно, кто начал первый.) Вот уже и второе исключение из правила.

А если, наконец, мне просто хочется убить? Хочется сделать зло, потому что я зол по природе и потому что я достаточно силен, чтобы позволить себе это? Что в таком случае говорит божественный закон?

Господь Бог помалкивает. Говорят люди. Вот как этот, милый, образованный юноша.

Принцепс многое мог бы сказать маркизу Гриэльсу, но не сказал ничего.

За него сказал Баркелон. Он один, кроме Кейлембара, имел право входить к Принцепсу без доклада; поэтому, войдя вслед за маркизом Гриэльсом, он слышал весь разговор.

— Это война, маркиз. Я знаю это по моей бедной Франции. Да, это зверство, согласен, но это неизбежно.

— Пусть люди привыкают к крови… — пробормотал маркиз Гриэльс будто бы про себя.

— Да, — удивленно поднял брови Баркелон, — это тоже довод, не хуже других. Пусть привыкают, у нас впереди большая война.

— Мне это сказал баронет Гразьенский давеча, когда я стал рассказывать ему, — повысил голос маркиз. — Все точно сговорились. Но, ваше сиятельство, — со всей твердостью сказал он Фраму, — заявляю вам, что это кончится плохо. Я к такой крови не желаю привыкать. Ибо это кровь не врага, это кровь жертвы, и если мы приучим людей к этой крови, то к весне у нас не будет армии, а будет только шайка разбойников.

— Ну, это мы еще посмотрим! — крикнул задетый за живое Кейлембар. — Я не препятствую моим волчатам делать то, что им угодно, но в нужный момент я спрошу с них порядок, и они это знают, сат-тана!

— Дай Бог, ваше сиятельство, — сказал маркиз. — Я ваш вассал и обязан верить вашим словам… А вас, сир, — обратился он к Фраму, — я хочу просить за того человека, за рассказчика. Разрешите мне взять его в мой батальон.

— Хорошо, маркиз, берите его, — сказал Фрам. — Если вам больше нечего добавить, я не задерживаю вас.

Маркиз Гриэльс поклонился ему и отдельно Кейлембару и вышел. Принцепс посмотрел ему вслед.

— Под конец он сказал дело… Какова дисциплина в вольных отрядах, господа?

— Отряд Иво анк-Лелема на хорошем счету, — проворчал Кейлембар. — Они два раза приезжали в Мрежоль, привозили реквизированные деньги и еще всякую дребедень…

— В Шлеме была сделана попытка разграбить амбары коммерческой коллегии, — сказал Фрам. — Я получил это известие вчера.

— Это наверняка какие-нибудь разбойники, — поспешно сказал Баркелон.

— Они тоже были с красным крестом и голубым сердцем, — усмехнулся Фрам, — вероятно, разбойников теперь невозможно отличить от воинов Лиги…

— Я пошлю Иво анк-Лелема в Шлем, охранять амбары, — сказал Кейлембар, что-то разглядывая через узкое башенное окно. — Пусть посмеют ослушаться — перевешаю за яйца через одного…

Со двора донесся шум.

— А! — воскликнул Кейлембар, не отрываясь от окна. — Явился наш кондотьер, сто чертей ему в брюхо!

Граф Джулио Респиги, королевский наместник Ломбардии, в сопровождении мессира Контарини и небольшой свиты, прибыл живой и невредимый в Дилионский замок, ставку Принцепса. Барон-отец выбежал во двор и изобразил родительские чувства с чисто итальянской аффектацией. Больше никто из лигеров Респиги не встречал. Тот слегка встревожился. Едучи сюда, он чувствовал, правда, некоторую неловкость, но он заглушал это чувство, воображая себя чуть ли не героем, вырвавшимся из вражеской тюрьмы, и со свойственным ему легкомыслием считал, что все обойдется.

Пустой двор дал ему первый предостерегающий знак. Все же храбрясь, он поднялся по лестнице и рванулся было прямо в приемную залу, но был остановлен дежурным офицером.

— Ваше имя, сударь?

— Что? — вскипел Респиги, намеренно разжигая себя. — Я граф Респиги, наместник Ломбардии, немедленно…

— Соблаговолите обождать.

Офицер скрылся за дверью, Респиги и Контарини остались одни. Светлейший граф сопел от ярости, пытаясь заслониться ею, как щитом, от внезапно охватившего его страха. За дверью был Принцепс, верховный сюзерен. Но ведь и он, Респиги, тоже старый лигер, он тоже имеет право, черт возьми… Время шло. Ярость Респиги опала и угасла. Он совсем затомился под недоуменным взглядом Контарини.

Per Baccho[134], думал мессир Контарини, мой высокий друг и досточтимый padrone[135] поразительно походит сейчас на бедного просителя. Как бы его вообще не вышвырнули. Ну и дела.

Наконец появился офицер:

— Вы, один.

Респиги, звякая шпорами, ввалился в приемную Все-таки он их равный, равный, равный собрат!.. Он с ходу сделал короткий военный поклон и замер…

Фрам сидел за столом и читал книгу, не обращая на Респиги ни малейшего внимания. Бывший наместник почувствовал на себе чей-то другой взгляд: Кейлембар сидя у горящего камина, рассматривал его, точно какое-то неизвестное, но явно гадкое животное.

С минуту стояла тишина. Виконт д'Эксме подойдя сзади, шепнул Респиги на ухо.

— Валитесь же в ноги, просите прощения, синьор.

Респиги вспыхнул было — он не привык… Но делать было нечего. Он неловко преклонил колено; шпага его визгливо скребнула чашкой по каменному полу.

Принцепс поднял голову и взглянул ему в глаза.

— Ключи от Генуи, — сказал он, протягивая руку — Где ключи? Подайте.

Респиги вхолостую открыл рот: сказать было нечего.

— Есть у вас ключи или нет? — нажал на голос Фрам.

— Нет — выдохнул Респиги.

— Где ваша армия? Вы привели ее? Да или нет?

У Респиги не было сил на второе «нет».

— Я, ваше сиятельство, — пролепетал он. — Мои планы были коварно раскрыты…

— Ваши планы! На черта было их раскрывать, когда они и без того были раскрыты настежь! — рявкнул Кейлембар. — Вы чуть не завалили всего дела, вы попросту изменник, милейший!

— Понимаете ли вы, — спросил герцог Фрам, — что за свои дела вы заслуживаете смертной казни?

Тон его был безукоризненно вежлив и оттого еще более страшен. Респиги охватил озноб.

— Ваше сиятельство! — завопил он, уже по-настоящему падая на колени. — Я хотел как лучше, позвольте мне оправдаться…

— Меньше всего я люблю оправдания, — остановил его Фрам. — И, разумеется, все хотят как лучше, это тоже не ново. Меня не интересует, кто чего хочет Меня интересуют только результаты — а с чем приехали вы?

— Ваше сиятельство, — хрипло зашептал Респиги — простите меня… Да, я ошибся, я поторопился, но, ради Господа Бога, поверьте мне, сир, я же не изменник, я старый лигер…

Фрам холодно смотрел на его бледное потное лицо с выкаченными от ужаса глазами.

— Встаньте. Я не люблю, когда меня упрашивают слишком долго. Мы прощаем вас, — он сделал паузу, — единственно потому, что у Лиги теперь крайняя нужда в людях. Во всякое другое время я казнил бы вас без разговоров.

Светлейший граф Респиги тяжело поднялся с пола.

— Благодарю, ваше сиятельство. Я заглажу свой.

Фрам поднял руку.

— Это покажет будущее. Д'Эксме, позвоните дежурному, чтобы дали вина. А вы, граф Респиги, сядьте и расскажите нам, что произошло в Генуе.

Минул месяц с того дня, как над Дилионом поднялось черное знамя с голубым сердцем.

Бешеные вестники разнесли манифест Великого Принцепса по Кайфолии и Гразьену. Знамена Лиги взвились над Шлемом, Бьелем, Римлем, Лером и, наконец, над Торном. Военный лагерь в Мрежоле рос со дня на день. Сопротивления в Кайфолии почти не было. Но кровь пролилась, и запах ее пробудил зверя.

Началось с мелочей, как и всякое дело; но постепенно вольные отряды Лиги входили во вкус. Привыкая к крови, они жаждали ее все сильнее и сильнее. В серединной Кайфолии делать было нечего, и носители голубых сердец ринулись на север, в Кельх. Это была тоже Кайфолия, но над ней еще не был поднят черно-красно-голубой флаг.

Они поднимали этот флаг на свой манер. Черный цвет — были оставляемые за ними пепелища, красный — пожары и пролитая кровь, а голубым отливали догола раздетые трупы, разбросанные по снегу и развешанные по деревьям «Волки» не разбирали ни правых, ни виноватых.

О том, что злодеяния вольных отрядов «позорят знамя», говорил Фраму не только маркиз Гриэльс, который был всего лишь экзальтированный мальчишка; говорил и епископ Дилионский, муж многоопытный и не страдающий излишней мягкостью. Фрам их слушал, но не прислушивался к ним.

Зло и насилие были неизбежны. Он отнюдь не был апологетом насилия и зла, он охотно обошелся бы без них, если бы это оказалось возможным. Это оказалось невозможным. Его принудили ко злу, и он решился на зло. И раз уж он решился, то сдерживать зло он считал пустой тратой времени.

«Волки» резали не только смердов и королевских чиновников. Дошло до того, что резали и дворян, и даже таких дворян, которые громко заявляли о своей приверженности Лиге Голубого сердца. Но у одного лицо не понравилось командиру вольного отряда, у другого оказалась красивая жена, добраться до которой можно было только через труп мужа… Все это мало трогало Принцепса.

Гораздо сильнее его трогало то, что «волки» пытались резать купцов. Он разрешил коммерц-коллегии в Дилионе завести собственную стражу. Он выдал охранные грамоты банкирам в Шлеме и Римле. Его действия вызывали сильное недоумение лигеров: именно купечество было объявлено в манифесте первейшим врагом. Фрам не пожелал снизойти до объяснений. «Вы отвечаете за порт и биржу в Ахтосе головой, — сказал он баронету Гразьенскому, — торговые сношения с заморскими странами не должны прерываться». Более того, он распорядился не пускать в Гразьен вольные отряды из Кайфолии; он даже не разрешил поднимать в Ахтосе флаг Лиги.

Итак, Фрам работал, делал политику и не обращал внимания на мелочи. Кейлембар тоже работал и тоже плевал на мелочи; он всецело поддерживал Принцепса, не входя в суть его распоряжений. У него было свое дело: армия. Мессир Контарини, которого Респиги преподнес как изрядного стратега, на поверку оказался только носителем изрядного гонора. Правда, гонор Кейлембар сбил ему в первый же день, но талантов это мессиру Контарини не прибавило. Он умел красиво вычертить план сражения в нескольких вариантах (вытверженных им намертво и не дающих фантазии никакого простора), а кроме этого, мало на что годился. «Ох уж это мне золотце миланское, — ругался Кейлембар в башне Дилионского замка, — претензии, как у Баярда, а простой капитан смыслит куда больше… Нет, пусть набирает себе полк из кого хочет, я ему своих солдат не доверю…»

Из Кельха продолжали поступать известия о поджогах, убийствах и пытках, то есть вещи, мало трогающие Принцепса. Но затем стали поступать известия иного рода. Города Прен и Агр закрыли ворота перед вольными отрядами, выкинули королевские флаги и стали даже делать вылазки и почесывать лигеров против шерсти «Голубые сердца» бежали сломя голову от королевских дружин. Это заставило Принцепса задуматься над гневными тирадами маркиза Гриэльса. Ему показалось, что в словах юноши была правда. Не человеческая, нет — эта в глазах Принцепса ничего не стоила, — но правда практическая. Итак, вот истинная цена его отрядов. Они волки, и это хорошо — на то они и волки, чтобы внушать страх. Но как только им покажут дубинку, они убегают — тоже как волки. Они только волки, и ничего более.

А ведь война еще не началась.

Он приказал Кейлембару собрать все вольные отряды в Мрежоле, ввести жесткую дисциплину, пресечь грабежи и насилия. Но было уже поздно. Стихия вышла из берегов.

В середине января баронет Гразьенский принес Фраму следующую прокламацию:

«Мы, собравшиеся в городе Торне под знаком Вифлеемской звезды,

Маркиз Дефлиен, комендант города и цитадели, барон Коф, кавалер Энер, кавалер Хлотль, кавалер анк-Чозен и другие,

говорим вам, жители Торна и Кельха:

Всецело признавая сюзереном и отцом всей Великой Виргинии и острова Ре сиятельного герцога и рыцаря Фрамфера, мы полагаем необходимым защитить вас и себя от самозванцев и разбойников, облыжно именующих себя воинами Лиги Голубого сердца. Мы, смиренные дети Вифлеемской звезды, сим созываем ополчение для войны с помянутыми негодяями, которые опустошают и заливают невинной кровью наш Кельх. Все дворяне, рыцари, мещане, купцы, горожане и черные люди, признающие безобманно власть Лиги Голубого сердца, идите к нам. Око за око, зуб за зуб. Жители Торна и Кельха! Дело идет о ваших женах, ваших детях, о самой вашей жизни. Все, кому дороги жизнь и честь, — идите к нам!»

Фрам внимательно прочел листовку.

— Этого надо было ждать, — сказал он. — Волки начали пожирать друг друга.

Баронет Гразьенский возбужденно заговорил:

— Ваше сиятельство, дружины «Детей Вифлеема» вышли из Торна вскоре после Рождества. Они бьют наших, там настоящая война!

— Вы так считаете? — усмехнулся Фрам.

Тяжело дыша, ворвался Кейлембар.

— Я прискакал из Мрежоля… Сат-тана, в Кельхе драчка между своими, пес их ешь вместе с навозом!

Фрам молча показал ему прокламацию.

— А! Вы уже знаете! Что ж, надо мирить этих сволочей!

— Баронет Гразьенский предлагает другое.

— Что? — запнулся Кейлембар. Перекатил бешеный взгляд на баронета Гразьенского. — А, так! Силой? Где нам ее взять, басамазенята? Вздор! Надо послать туда двоих побойчее…

— Я думаю послать Баркелона, — сказал Фрам.

— Отлично! Подойдет. Вторым — маркизика, мне сдается, он тоже подойдет. Что?

— Вы, как всегда, читаете в моих мыслях, Кейлембар. Пусть милый юноша поглядит на кровь своими глазами и призовет волков к добрым чувствам…

Глава XXXVIII

КРЕСТНЫЙ ПУТЬ

Motto: Никогда не приведешь столь гнусных и столь постыдных примеров, чтобы не осталось еще худших.

Ювенал

Вольный отряд хозяйничал на ферме. Вояки обшаривали погреба и кладовые, выкатывали во двор бочонки тащили окорока и мешки. Командир отряда со своим лейтенантом сидел в горнице перед пылающим камином, снимая пробу с местных напитков. Все было уже кончено. Хозяин фермы, переломленный пополам, висел с почерневшим лицом на воротах, подвешенный за половые органы. Его работники, порубленные в капусту, валялись по всему двору и на лестнице. Со двора доносились душераздирающие вопли женщин. Потом они смолкли.

Господа были настроены неважно. Капитан, морщась и трогая перевязанную голову, тупо рассматривал кровяную лужу посреди комнаты: здесь тюкнули старую хозяйку. Раз от разу им оказывали все более ощутимое сопротивление. Вот и здесь — эти остолопы открыли пальбу, убили у него двух стрелков, его самого оцарапали пулей… Проклятье, утром он был так добр, он собирался просто позавтракать тут со своими молодцами, может быть, даже заплатить… так нет же — это богатое мужичье вздумало отстреливаться! Ну, пусть пеняют на себя. Мерзавцы, ухлопали двух лучших бойцов… Если так пойдет и дальше…

Теперь, когда сделалось потише, стали явственно слышны однообразные животные стоны, которые доносились через выбитое окно из флигеля. Там вольные стрелки уже не первый час насиловали молодую хозяйку Женщина, видимо, была уже не в себе и стонала с механической регулярностью: a-a, а-а, о-оо. а-а, а-а, о-оо… Капитана несколько утешало сознание, что подвешенный хозяин еще жив и тоже слышит, как корячится его любезная…

Внезапный гвалт во дворе отвлек его. Из общего гула и металлического лязга выделились выкрики: «Оставь повод, собака!» — «С-стой, куда?» — «Схуатен, пистолеты!» — «Погодите же, маркиз, о merde!»

— Кого там черт принес? — пробурчал капитан, не меняя позы.

Лейтенант встал и пошел было к окну, но в комнату уже ворвались двое — в касках, в доспехах под черными плащами с эмблемами Лиги. Первый, бледный до зелени юноша с огромными невидящими глазами, пошел прямо на капитана с наведенным пистолетом.

— Вы — командир этой шайки?

— Какого дьявола? — поднялся капитан. — Я кавалер анк-Фтес, всецело к вашим услугам.

Он отвел книзу дуло пистолета и смотрел в расширенные глаза юноши. Тот принялся бешено тыкать стволом в столешницу:

— Что здесь?.. Разбой… насилие… Вы ответите… вы не дворянин… вы негодяй… как вы смеете…

Кавалер анк-Фтес постучал ногтями по эфесу меча.

— Я не знаю вас, но, будь вы хоть апостолом Павлом… — достойно начал он и не кончил: юноша бросил пистолет и резко согнулся. Его стошнило прямо в камин. Тогда второй приезжий смог наконец вмешаться:

— Мы эмиссары Лиги, посланные лично Принцепсом. Мое имя виконт Баркелон, а это маркиз Гриэльс, — указал он на юношу. — Извините его, капитан, он погорячился.

— Черт меня возьми… — снова начал было капитан.

— Оставим это, — нетерпеливо перебил Баркелон. — Извольте прочесть наши полномочия.

Кавалер анк-Фтес взял бумагу и стал читать, не приглашая приезжих садиться. Маркиз Гриэльс безвольно привалился лбом к очагу. Баркелон спокойно ждал. Лейтенант, кинувшийся было на помощь своему командиру, тоже стоял неподвижно, готовый прыгнуть на кого понадобится. Снова стало тише, и снова из флигеля донеслись стоны женщины: а-а, а-а, о-оо… а-а, а-а, о-оо… Несомненно, слышал их и маркиз Гриэльс. Капитан нарочно делал вид, что читает: пусть послушает этот сопляк…

Наконец он сложил лист и протянул Баркелону:

— Прошу садиться, господа… Муал, крикните фельдфебеля. Пусть дадут вина, да и поесть нам тоже не помешает.

Лейтенант крикнул в разбитое окно:

— Эрм!

Со двора ответили:

— Повремените, сударь, он занят! — Эти слова были покрыты хохотом. Женщина во флигеле внезапно испустила страшный крик, потом снова принялась механически стонать. Маркиз Гриэльс передернулся у камина Баркелон сказал:

— Дисциплина у вас плохая, кавалер анк-Фтес.

К этому человеку капитан почувствовал нечто вроде симпатии и соизволил объясниться:

— У меня не регулярный батальон… Мои люди ежеминутно рискуют жизнью в этом чертовом краю.

Женщина стонала. Баркелон деловито спросил:

— Известно ли вам что-нибудь о «Детях Вифлеема»?

— Впервые слышу, — ответил капитан. — Кто это такие?

— Тоже приверженцы Лиги, но вам лучше не встречаться с ними. Если вы сунетесь дальше на север, вас просто перебьют.

— Объясните же, черт возьми, в чем дело!

— «Дети Вифлеема» — это ополчение из Торна. Они поклялись вырезать вольные отряды, которые разбойничают и убивают…

— Но, но, но… Мы насаждаем власть Лиги…

Женщина стонала.

— Возможно, сударь, по-вашему это называется так. Но они видят только трупы и пепелища, и потому их не интересуют ваши высокие цели. Советую вам поскорее отвести свой отряд в Мрежоль.

— Честно говоря, сударь, мне хочется наплевать на ваш совет, — сказал капитан. Маркиз Гриэльс при этих словах опять передернулся, но смолчал. Баркелон достал еще одну бумагу.

— Я хотел дать вам совет, как дворянину, но с прискорбием вижу, что вы понимаете только язык приказа. Вот подпись герцога Фрама. Намерены вы подчиняться его приказанию?

Капитан поскреб в бороде.

— Это что же за свобода благородному дворянству? Приказывают, как простым кнехтам…

— Свобода впереди, — холодно сказал Баркелон. — Теперь началась только война за свободу, а война требует порядка. Если вы считаете себя на службе Принцепсу — извольте подчиняться его приказам. Если же нет — вы действуете как разбойник, и поступлено с вами будет, как с разбойником. Благодарю за прием. Идемте, маркиз.

Баркелон взял под руку маркиза Гриэльса и повел его к двери. Кавалер анк-Фтес стоял в раздумье. Из флигеля все еще доносилось: а-а, а-а, о-оо… а-а, а-а, о-оо…

Лейтенант Муал следил за приезжими через разбитое окно.

— Может, перестрелять их? С ними всего десять всадников…

— Не надо, — рассеянно ответил капитан и вдруг заорал: — Да прикончите вы эту бабу, Муал, мне надоело это вытье!

— И тут опоздали, — констатировал Баркелон.

В серенькое низкое небо клубами валил черный дым. Уже издали слышны были крики. Баркелон и Гриэльс пустили коней галопом, проскочили горящий дом и вылетели на площадь, к колодцу. Здесь лежало несколько трупов, снег был встолчен, перемешан с кровью и конским навозом. У самого колодца, пронзительно вопя, каталась по снегу голая женщина, прижимая руки к кровавым ямам на груди, словно желая остановить бьющую струями кровь. Перед всадниками мелькали сбившиеся в колтун светлые волосы, распяленный в крике рот и вымазанные грязью полные ноги. Отрезанные груди ее лежали на крышке колодца.

Баркелон вынул пистолет и выстрелил ей в голову. Женщина выгнулась дугой, захрипела и утихла, уткнувшись в снег.

— Зачем вы это сделали? — бескровными губами спросил маркиз Гриэльс.

— Я прекратил ее мучения. Это все, что можно было для нее сделать.

— Но ее можно было бы расспросить…

— О! Браво, маркиз, — сказал Баркелон. — Я не подумал об этом. Впрочем, вряд ли она способна была бы отвечать… Господа! — приказал он гвардейцам. — Проскачите по деревне и узнайте, не осталось ли кого в живых!

Гвардейцы ускакали. Маркиз Гриэльс смотрел в серое небо.

Ночь они провели в лесу. После встречи с вольным отрядом маркиз Гриэльс не захотел заезжать в Лер, и они поехали прямо, рассчитывая найти какую-нибудь мызу или трактир. Первая мыза по торнской дороге оказалась разграбленной, но дом стоял почему-то не подожженный, и Баркелон предложил зайти внутрь и посмотреть, нельзя ли там хоть как-нибудь переночевать. Они вошли вместе с маркизом Гриэльсом и при свете смоляного факела увидели трупы: в горнице лежала вся семья. Маркиз Гриэльс, как безумный, выбежал вон, но на этот раз ему удалось совладать с тошнотой.

Они тупо поехали дальше. Совсем стемнело, но они все ехали, пока наконец не заметили огонек, мелькавший между деревьями в стороне от дороги. Они свернули в лес и с великими трудами пробрались по снежной целине к частоколу. Уже издали внутри частокола залились лаем собаки.

— Кто здесь? — спросили на стук Баркелона.

— Эмиссары Лиги Голубого сердца! — отвечал тот.

Щелкнули взводимые курки.

— Отъезжайте, иначе будем стрелять. Если вас слишком много, мы дорого продадим свою жизнь.

— Так вы не за Лигу? — искренне удивился Баркелон.

— Мы за Лигу, — сказали из-за забора, — но мы против волков Отъезжайте добром.

— Mort du vinaigre[136]! У меня письма самого Принцепса…

— Учтите, что я держу вас на прицеле, — был ответ. — Если вы сейчас же не уберетесь, я стреляю, вот вам слово дворянина.

Маркиз Гриэльс, который до сих пор молчал, понуро сгорбясь в седле, наконец подал голос.

— Они правы. Поедемте, виконт.

Они разложили в лесу четыре костра и сгрудились между ними, коченея от холода, еще более жестокого на пустой желудок. Ночь прошла в мучительном полусне. Счастье еще, что их костров никто не видел: перестрелять их из темноты было проще простого.

— Хорошо, что теперь зима, — сказал Баркелон. — Если бы вы, мой дорогой маркиз, видели Орлеан 28 августа 1572 года…[137] Жара, мухи, стра-ашный смрад от трупов… Их было куда больше…

— Вы хотите меня утешить? — спросил маркиз.

— Я хочу сказать, что бывает и хуже, чем сейчас.

— Но будет еще хуже… — прошептал маркиз. — Хуже, чем тогда, у вас… Лучше не думать об этом, иначе сойдешь с ума, но как об этом не думать! Виконт, ведь мы с вами в пути уже третий день… третий день! И мы не видели ни одного живого, кроме этих мерзавцев, которых я рад был бы видеть мертвыми…

Баркелон предпочел не развивать эту тему.

— Однако вид у нас с вами довольно страшный. Я читаю это по вашему лицу, как в зеркале… На разбойников мы похожи сейчас, а не на эмиссаров Лиги… — Он потрогал трехдневную щетину. — О merde! К тому же мы голодны, как пилигримы, и, не знаю, как вас, а меня это проклятое железо плохо греет… И глаза у меня до сих пор слезятся от дыма…

В проулке показался гвардеец и помахал рукой.

— Выше голову, месье! — воскликнул Баркелон, трогая коня. — Мне кажется, сейчас мы с вами увидим и живых!

Да, это были живые, неискалеченные люди, и целые, не разграбленные дома, но они (и люди и, кажется, даже дома) дрожали от страха при виде всадников с голубым сердцем на одежде. Гвардейцы указали сеньорам дом побогаче других. На крыльце стоял хозяин, весь белый, как бы уже готовый к смерти.

— Не бойтесь нас, ради всего святого, — сказал маркиз Гриэльс. — Мы из Мрежоля, от самого Принцепса.

Мягкий тон маркиза успокоил хозяина, и тот пригласил гостей в дом. Тепло натопленной комнаты охватило их ласковыми объятиями. Баркелон подошел к камину и сунул руки чуть не в самый огонь. Хозяин торопливо, захлебываясь, говорил:

— Мы уж совсем было приготовились к смерти… Тут были перед вами… простите великодушно… так же одетые господа… Они начали с южного конца… Двое из них стали уже ломиться к моей соседке, Элисе Бер, и тогда еще один прибежал от колодца и крикнул: «Дети Вифлеема!» И все они бросились к своим коням и поскакали туда, в северную сторону…

— Значит, отряд «Вифлеемских детей» подходил с юга, — сказал маркиз Гриэльс. — Не понимаю, мы ведь не видели никакого отряда…

— Клянусь душой, они испугались нас! — расхохотался Баркелон. — Ну и молодцы! Теперь они сюда не сунутся. Надо отпустить людей с улицы. — И он вышел, чтобы распорядиться.

— Выходит, что так, — согласился маркиз Гриэльс и обратился к хозяину: — Любезный, накормите нас и дайте нам обогреться, мы ночевали в лесу… Мы за все заплатим.

— Боже мой! Да конечно! — засуетился хозяин. — И помыться надо с дороги… Сусанна! — закричал он в глубину дома. — Горячей воды! Да кликни хозяйку!.. Разрешите помочь вам, синьор…

Он принялся неловко, все еще дрожащими руками, расстегивать пряжки маркизовой кирасы.

— Мы ведь недалеко от Торна? — спросил маркиз.

— От Торна? Да… ежели выехать, скажем к примеру, сейчас и ехать не торопясь, с ночевкой, то завтра в это время будете в Торне. Ну а ежели поспешить…

— Я думаю, выедем в ночь, — сказал вошедший Баркелон. — Сейчас отдохнем, а завтра к полудню будем в Торне.

— Вы совершенно правы, синьор, — закивал хозяин, — так и выйдет… Позвольте, ваша милость, снять с вас сапоги…

Ночь выдалась теплая и мглистая. Луна бледным пятном угадывалась за пеленой туч. Черные ветви деревьев рисовались на белесом фоне снега и неба. Дорога светлой лентой уходила вперед.

Слабая корочка наста шуршала под копытами коней. После сытной еды и сна в мягких постелях все приободрились и ехали, весело переговариваясь. Даже маркиз Гриэльс немного отошел после кошмарных впечатлений последних дней.

Но гражданская война щадила их недолго.

— Маркиз, вы слышите? — вдруг спросил Баркелон.

— Что? — Маркиз Гриэльс придержал коня. Остановились все. Шуршание наста под копытами стихло, и тогда издали донеслись стоны, завывания и как будто бы проклятия.

— Вперед!

Отряд рванулся с места галопом. Через несколько минут увидели: на деревьях вдоль дороги белели люди, подвешенные за половые органы, — люди, переломленные пополам, закусившие в мучениях пальцы ног, и люди, безобразно раскоряченные, как лягушки. Они выли, скрежетали зубами и ругались, когда порывы легкого ветерка раскачивали их, усиливая их страдания. Их было около двадцати человек.

— Боже милосердный! — тихо ахнул маркиз Гриэльс, но тут один из висящих прохрипел:

— Будьте вы прокляты, «Дети Вифлеема»!

Лицо маркиза мгновенно изменилось: на нем блеснула жестокая радость.

— А! — закричал он. — Есть-таки Бог на небесах! Стойте, стойте, не трогайте! — приказал он гвардейцам, которые уже готовы были рубить веревки.

— Я не узнаю вас, маркиз, — сказал Баркелон.

— Я сам себя не узнаю, — возбужденно отозвался маркиз, — но я вижу, что это волки, понесшие отмщение от «Детей Вифлеема», и мне радостно это видеть!

— Parbleu[138], — сказал Баркелон и, подъехав к одному из висящих, спросил:

— Кто у вас командир?

— Вон там… на другой стороне… — прохрипел висящий. — Снимите меня… или убейте сразу…

Баркелон, не слушая его больше, подъехал к командиру бывшего вольного отряда, потрогал его за черное лицо.

— Мы из Мрежоля, от самого Принцепса, — сказал он, убедившись, что висящий в сознании. — Я виконт Баркелон. Что здесь произошло?

В горле у висящего заклокотало. Не сразу стали выходить отрывочные слова:

— Вы француз? Я — шевалье ди Монроз из Гразьена… Вчера утром… засада была… стали стрелять… потом выскочили… окружили… никто не ушел… Скачите назад… пока не поздно…

Баркелон и Гриэльс обменялись быстрыми взглядами Налитые кровью глаза шевалье Монроза с усилием раскрылись:

— С-сволочи, выблядки… с-сучья кость… Мою любовницу… тут же на снегу… один держал руками мои глаза… чтобы я видел… Ездила со мной… адъютантом, ах, девчонка была… дворянская дочь из Ахтоса… М-м-мерзавцы… нарочно кололи ее ножами… чтоб кричала.

— Око за око, зуб за зуб, — прошептал маркиз Гриэльс.

— Увели ее с собой… голую привязали к лошадиному хвосту… Виконт… убейте меня… прошу вас…

— Нет! — Маркиз Гриэльс шатнулся к Баркелону, удерживая его руку, полезшую за пистолетом. — Мы не имеем права.

— Скорее… — захрипел висящий. — Мне так и так уже не жить… Я этого не переживу… Убейте и бегите, о-оох.

Стоны и мольбы остальных сливались в монотонный адский вой. Баркелон потащил пистолет из кобуры. Тогда маркиз Гриэльс, отпустив его руку, молниеносно выхватил свой и щелкнул курком.

— Не смейте, — приказал он, — я убью вас, Баркелон.

Баркелон посмотрел ему в глаза и бросил полувынутый пистолет в кобуру.

— Вы правы, маркиз. Едем дальше.

Он спокойно вывернул коня на середину дороги. Шевалье Монроз захрипел им вслед:

— Постойте… сжальтесь… вы же дворяне… а-аа, че-оорт вас возьми! Будьте прокляты… через час тоже будете висеть…

Жуткий хор воплей и проклятий провожал их. Маркиз Гриэльс скакал впереди, с плотно сжатым ртом, вокруг которого легли резкие морщины. Глаза его были холодны, прежний ласковый блеск пропал.

Баркелон нагнал его.

— Послушайте доброго совета, маркиз, — сказал он как ни в чем не бывало.

— Да? — отозвался маркиз Гриэльс.

— Надо надеть белые повязки. В самом деле, как бы нас не перестреляли из засады. Это было бы обидно.

— Да, это не лишнее, — сказал маркиз Гриэльс. — Господа! — крикнул он гвардейцам. — Делайте, как мы!

Он достал платок и на скаку обвязал себе левую руку. Баркелон, зажав зубами кончик платка, возился с узлом. Маркиз Гриэльс хотел было помочь ему, но решил, что Баркелон может истолковать это как попытку извиниться за случившееся, — и воздержался.

Уже заметно рассвело. Дорога, шедшая все прямо, делала крутой поворот.

— Вам не страшно, маркиз? — спросил Баркелон.

— Нет, — резко ответил маркиз. — Мне только стыдно.

— Отличное место для засады. — Баркелон указал на поворот. — Лучше бы перейти на шаг. Если мы поскачем, они наверняка начнут стрелять.

— Почему вы думаете, что они там?

— Если не там, то на следующем повороте, — сказал Баркелон. — Раньше или позже, но встречи не избежать.

Ни на этом повороте, ни на следующем засады не было; тем не менее отряд перешел на нарочито неспешную рысь. Их встретили там, где они никак не ждали: на совершенно прямом участке дороги.

Спереди и сзади из лесу раздались сигнальные выстрелы, и на дорогу высыпала целая толпа пеших воинов, затем стали выскакивать всадники. В один миг отряд был окружен.

— Стой! — заорали передние — Сдавайтесь добром, волчье отродье, так и распротак вашу душу!

Отряд лигеров остановился в частоколе нацеленных мушкетов, копий и стрел. Солдаты стояли неровными шеренгами, сразу было видно, что это ополченцы.

Маркиз Гриэльс вынул из ножен шпагу, из-за голенища — кинжал, из седельных кобур — оба пистолета, и все это побросал на дорогу. Затем он поднял руки в знак того, что имеет мирные намерения. Но его мирных намерений не пожелали принимать. Солдаты кинулись к нему, стащили с лошади, рывком заломили ему руки за спину. Он не сопротивлялся.

— Погодите, эй! — закричал Баркелон, пытаясь верхом пробиться к маркизу Гриэльсу, но его тоже спешили и обезоружили. Он сгоряча пытался вырваться; его стукнули по голове, и он повис на руках солдат, обливаясь кровью. Гвардейцы безропотно отдали оружие.

Маркиз Гриэльс бесстрастно наблюдал все это. Лицо его не дрогнуло даже тогда, когда он увидел окровавленный лоб Баркелона. Его не пугали оскаленные ненавистью лица солдат.

— Вы — «Дети Вифлеема»? — спросил он.

— Они самые! — ответило сразу много голосов. — А ты из волков, красавчик? Своих-то видал? Теперь твой черед!

Маркиз Гриэльс подождал, пока откричат.

— Да, мы члены Лиги Голубого сердца, как и вы.

Его прервал возмущенный рев!

— Как и мы?! Ну, уж нас-то с собой не равняйте, господа волки! Мы детишек в колодцах не топим! Женщинам кишки не выпускаем! А что вешаем-то вас, сволочей, так за дело!..

— Я уважаю ваше право казнить разбойников, — не повышая голоса, сказал маркиз Гриэльс, — ибо разделяю ответственность за все злодеяния лигеров, а вернее, негодяев, творящих разбой и насилие под прикрытием знамени Лиги.

— Да кто ты здесь? Проповедник, что ли? — закричал кто-то рыдающим голосом. — На сучок его, ребята! Там ему кафедра! Снимай ему штаны, кому ближе!

На этот раз лицо маркиза Гриэльса дрогнуло… Все же он инстинктивно чувствовал, что вырываться не надо _— будет хуже. Во что бы то ни стало надо сохранять спокойствие. На самосуд эти ремесленники не решатся, раз уж не убили сразу.

— Мы эмиссары Лиги, посланные в Торн лично Великим Принцепсом, — сказал он, стараясь, чтобы не дрожал голос. — Отведите нас в Торн, к вашему начальству…

В этот момент он с облегчением увидел, что толпа солдат раздалась пропуская трех всадников в черных плащах. У каждого на левой стороне краснел пятиконечный крест Лиги и рядом с ним — серебряная Вифлеемская звезда о семи лучах.

— Кто такие? — спросил передовой довольно свирепо.

Маркиз Гриэльс, глядя в его недобрые глаза, повторил свои объяснения. Он указал на бесчувственного Баркелона, у которого были документы. Всадник велел подтащить Баркелона поближе, нагнулся и вытащил у него из-за пазухи письма и бумаги.

— Это не разбойники. Развязать их, вернуть оружие, — приказал он, пробежав глазами первый лист. — Я кавалер Хлотль, член Совета «Детей Вифлеема», — сказал он маркизу Гриэльсу. — Приношу вам свои извинения.

Баркелона опустили тут же на дорогу. Маркиз Гриэльс и гвардейцы бросились к нему. Вифлеемские дети, видя такой оборот дела, достали для раненого полотна и корпии, дали фляжку с водкой, чтобы влить ему в рот.

Кавалер Хлотль тем временем говорил своим спутникам:

— Наш сюзерен герцог Фрам предлагает нам искать путей к миру с волками…

— Никогда! — воскликнул один из всадников, старик с суровыми белыми бровями. — Их мир — висеть кверху ногами! Больше никаких разговоров у нас с ними быть не может!

Баркелон, пришедший в себя после глотка водки, поднял забинтованную голову и внимательно посмотрел на беспощадного старца.

— Казнить разбойников — ваше святое право, — твердо сказал маркиз Гриэльс. — Мы видели их ночью на дороге…

— Да, в самом деле! — с интересом отозвался кавалер Хлотль. — Ну и что же? Вам стало жалко этих несчастных?

— Нет, — ответил маркиз Гриэльс. — Они умоляли нас напрасно. Ибо перед этим мы видели их дела… Они заслужили свое зло.

— Приятно слышать разумные речи даже из уст литера, — не без иронии заметил суровый старец.

Баркелон поднялся на ноги с помощью маркиза Гриэльса и стоял, опираясь на его плечо.

— Господа, — сказал он, — я вижу, что моя задача труднее, чем я думал. Ибо я приехал сюда с приказом Принцепса помирить вас, и я сделаю это, parbleu, чего бы это мне ни стоило. Теперь же будьте любезны проводить нас в Торн.

Комментарии

Виргиния — страна вымышленная, но она расположена в Европе и связана с ней множеством нитей. Поэтому я полагаю, что все-таки необходимо провести грань между выдуманным и невыдуманным и пояснить некоторые имена, события и реалии. Кроме того, для «Королевы Жанны», как для всякого исторического романа, существует проблема анахронизмов. Я старался избегать их, но полностью избежать их невозможно, да и не нужно, по-видимому; в этом отношении я следую принципам Л. Фейхтвангера и Б. Брехта. Я ставил себе целью создать картину последней трети XVI века, но иногда вынужден был «залезть» в XVII век, но не дальше первой его половины. Читатель вряд ли обратит на это внимание, а специалист… на то он и специалист, чтобы быть занудой. Знаю по себе. Все случаи анахронизмов я именно с этим занудством и отмечаю в нижеследующих комментариях.

Примечания

1

Значит, следовательно (лат.).

2

Во-первых (лат.).

3

Во-вторых (лат.).

4

Он… хуже… коммунара Кампанеллы — анахронизм — Томмазо Кампанелла (1568—1639) в описываемый момент еще только-только появился на свет. Его знаменитая книга «Город Солнца», собственно и принесшая ему славу «коммунара», была написана в 1602 г., а опубликована в 1623 г.

5

О, это негодяй! (фр.).

6

…трактат Гуго Гроция — анахронизм — книга голландского юриста Гуго де Гроота (латинизированная форма — Гроций) «О праве войны и мира» вышла в свет в 1625 г.

7

…молодого актера… Уильяма Шекспира — анахронизм — в описываемый момент Шекспир (род. 1564) был еще подростком.

8

…отец Игнатий… они дали вам имя нашего славного генерала — Лойола (1491–1566), основатель и первый генерал ордена иезуитов, носил имя Игнатий (исп. форма Инъиго).

9

Исповедник трех обетов — одна из высоких ступеней в иезуитской иерархии. Выше его был только исповедник четырех обетов.

10

…отец Игнатий… они дали вам имя нашего славного генерала — Лойола (1491–1566), основатель и первый генерал ордена иезуитов, носил имя Игнатий (исп. форма Иньиго).

11

Дивинаторная магия — магия, связанная исключительно с предсказанием будущего.

12

Редкая птица (лат.).

13

Бальдасаро Кастильоне (1478–1529) — итальянский гуманист, политический деятель и писатель, автор трактата-диалога «Придворный» (1528).

14

Вот человек! (лат.)

15

Бородач (исп.).

16

Клейноды (клейноты) — знаки царской или воинской власти: корона, скипетр, держава, маршальский жезл и т. п.

17

…дух его Мефостофиль… — Мефостофиль (а не привычная нам по гетевскому «Фаусту» форма Мефистофель) — имя духа, который служил доктору Фаусту, согласно «Народной книге» Иоганна Шписа (вышла в свет в 1587 г.). Там же рассказан эпизод о путешествии Фауста по воздуху в поисках границ рая.

18

Коллегия Мури (лат.)

19

…Меланхтон в свое время утверждал… — Филипп Меланх (1497–1560) — сподвижник Лютера; после смерти последнего встал во главе лютеранства. Имя «Меланхтон» представляет собой греческую кальку немецкого имени Шварцерд — «Черная земля».

20

О Мать преславная и Отец глубочайший! (лат.)

21

Я добрый Котханамтальхан, пришел издалека, сильно устал Великий государь, как поживаешь? (фриг.)

22

Да, да, государь, приходи ко мне, хорошо угощу тебя рыбой мясом (фриг.)

23

Слишком правдиво (ит.)

24

Наш Гаспар в лису стрелял… — сюжет об охотнике, умершем (или погибшем) в лесу и похороненном зверями, проливающими притворные слезы, широко известен в европейском фольклоре. Отзвуки его имеются и в искусстве новейшего времени: третья часть первой симфонии Густава Малера (1860–1911), называемая «Траурный марш в духе Калло», представляет собой музыкальное воплощение этого сюжета.

25

Опыты (фр.).

26

«Опыты» Мишеля де Монтеня — анахронизм — первое издание этой знаменитой книги увидело свет в 1580 г.

27

Против человека (лат.).

28

Басамазенята и т. д. — венгерские матерные (в самом точном смысле слова) ругательства. Кейлембар слегка коверкает их, не умея правильно произнести.

29

Квадратный двор (фр.)

30

Первое (лат.).

31

Второе (лат.).

32

Третье (лат.).

33

Черт возьми! (фр.).

34

Anno Domini — в год Господень (лат.).

35

В-третьих (лат.).

36

…мнит себя… новым Аквинатом… — Фома Аквинский (Аквинат) (1225–1274) — один из авторитетнейших схоластов средневековья.

37

Виргинское Солнце, солнце Девы — название «Виргиния» происходит от лат. virgo — девственница.

38

Андреа Мантенья (1431–1506) — итальянский художник эпохи раннего Возрождения.

39

Последний довод (лат.).

40

…а Кальвин сжег его… — это исторический факт. Мигель Сервет был сожжен в Женеве в 1553 г.

41

Ансельм Кентерберийский (1033–1109) — философ и теолог, представитель ранней схоластики, автор «онтологического доказательства бытия Божия».

42

Раймунд Сабунский — французский философ, теолог и врач XV века.

43

Церковь Виргинская (лат.)

44

Бойтесь Бога и воздайте ему честь (лат.).

45

Исключительно верой (лат.).

46

Быстро! Быстро! (исп.).

47

…труды ересиархов: Сервета — «О заблуждениях, связанных с Троицей», Помпонацци — «О бессмертии души», Лоренцо Валла — «О наслаждении как истинном благе» — все эти книги вышли в свет в первой половине XVI в.

48

Вечный раб королевы (лат.).

49

Паяц, шут (ит.).

50

Все факты из истории Италии, сообщаемые в письме Вильбуа, — подлинные.

51

Джакомо Забарелла (1533–1589) — гуманист, профессор Падуанского университета. Его лекции слушал Джордано Бруно.

52

…в золотом шлеме, как Баярд… — Баярд, Пьер дю Террайль (1473–1524) — французский полководец; о нем была сложена поговорка «рыцарь без страха и упрека».

53

Отсутствует (лат.).

54

...всякое поэтическое произведение имеет четыре смысла. — Теорию о четырех смыслах Жанна излагает корректно; но надо сказать, что автором ее является не Данте — она восходит к Аристотелю.

55

Заяц, Лисица, Медведь, Кабан (фриг.).

56

Эй, друг, холодно! (фриг.).

57

Божественная Комедия (ит.).

58

…она была его Мелхола. — Мелхола — библейский персонаж, возлюбленная царя Давида в пору его молодости.

59

Ты прекрасна, возлюбленная моя и т. д. и ответ Жанны: Освежите меня яблоками и т. д. — цитаты из библейской «Песни Песней».

60

Жизнь превосходна (лат.).

61

Алькофрибас Назье — анаграмма имени Франсуа Рабле (Alcofribas Nasier — Francois Rabelais). «Гаргантюа и Пантагрюэль» вышла в свет с извещением; «Сочинено Алькофрибасом Назье, извлекателем Квинтэссенции».

62

Прошу, содеянным себя не мучь:

У роз — шипы, и в роднике — осадок,

Светил порой не видно из-за туч,

И…

63

И червь лишь в плоде том, который сладок.

64

Кто без ошибок может век прожить?

Вот ты — зачем мой грех вставляешь в ямбы?

Цитируемые стихи — 35-й сонет Шекспира. Перевод А. С. Либермана, который точнее канонического перевода С. Я. Маршака — у последнего полностью выпущена четвертая строка, на которой как раз и запинается Эльвира, боясь обидеть Жанну. Отвечая Эльвире, Жанна переставляет обращения; в переводе эта строка выглядит так:

Вот я — зачем твой грех вставляю в ямбы?

65

По-крестьянски (фр.).

66

Правда, правильно (исп.).

67

Частый, собственный дух (лат.).

68

В глубокой трясине увяз я, — и нет тверди (лат.).

69

Тринк — это слово в пятой книге «Гаргантюа и Пантагрюэль» толкуется как призыв приобщиться к знанию, к мудрости.

70

Барышня, девушка (фр.).

71

Жизнь превосходна! (лат.).

72

…отменен Индекс — Индекс — утвержденный Римом список запрещенных книг (впервые составлен в 1557 г., затем регулярно обновлялся). Деятели Реформации, придя к власти, составляли свои собственные Индексы.

73

Песня, которую исполняют Атабас и Веррене, представляет собой одну из версий сюжета, распространенного в европейском фольклоре. В тексте использован немецкий вариант.

74

Бойтесь Бога (лат.).

75

Цитаты, которыми завершается каждый тезис проповеди Чемия, взяты из Апокалипсиса (Откровение Иоанна Богослова, последняя книга Нового Завета).

76

…вслед за Абеляром… — Пьер Абеляр (1079–1142) — французский философ и теолог.

77

Все сообщаемые факты биографии Лютера и Кальвина — подлинные.

78

Винительный падеж (лат.).

79

…стремился к… Гуттену… — Ульрих фон Гуттен (1488–1523) — сподвижник Лютера. Его произведения наполнены яростной руганью по адресу Рима и папской курии.

80

Прагматическая санкция Карла VII Французского — документ 1438 г., в котором делалась попытка ограничить власть Рима над французской церковью.

81

…подвиги его царственного собрата, Генриха VIII Английского… — Разрыв английской церкви с Римом; начало было положено королевским «Актом о Супрематии» (1534), в котором Генрих VIII провозглашал себя главой национальной церкви. Карл Виргинский проводил свою церковную реформу во многом по английскому образцу.

82

Кавалер из Ламанчи (исп.).

83

…принадлежал к секте вальденсов… — Вальденсы — последователи ереси испанского происхождения; в XVI веке она была распространена особенно широко.

84

…император отрекался от испанского престола в пользу Филиппа… — Император Священной Римской империи Карл V (он же — испанский король Карл I) отрекался от испанского престола в пользу своего сына (ставшего Филиппом II Испанским) в 1556 г.

85

Тереса де Хесус (1515–1582) — монахиня, мистическая писательница; ее стихи отмечены сильным эротическим элементом. Анахронизм — упомянутая в тексте книга вышла в 1577 г.

86

Часы бдений, или Внутренний замок (исп.).

87

…времена Фердинанда и Изабеллы Католических, а также печальнопамятного Торкемады… — Брак Фердинанда V (король Арагона) и Изабеллы 1 (королева Кастилии) объединил Испанию в 1479 г.; в 1492 г. взятием Гранады была завершена реконкиста («обратное завоевание») — освобождение Испании от мавров, которые владели ею около семисот лет; в том же 1492 г. Колумб, чья экспедиция финансировалась Изабеллой, открыл Америку. Эти же государи в 1481 г. учредили инквизицию, положив начало безжалостному преследованию инакомыслящих. Первым великим инквизитором (с 1483 по 1489 г.) был Томас (Фома) Торкемада, «великий сожигатель еретиков».

88

Святое Братство — церковная полиция (исп.).

89

Я — ламанчец (исп.).

90

Кемадеро — специальная площадь, на которой приводились в исполнение приговоры испанской инквизиции.

91

Объявляем, что обвиняемый должен быть предан… и т. д. — текст подлинный.

92

…во Фландрии наглые еретики бунтуют против короля… — Нидерландская революция вступила в фазу вооруженной борьбы в 1567 г., когда Вильгельм Оранский объявил себя протестантом и возглавил восстание.

93

Пойду в пажи к королю Наваррскому. — Анхела попала в Париж незадолго до Варфоломеевской ночи. В это время шли приготовления к свадьбе главы гугенотов короля Наваррского (будущий король Франции Генрих IV) и принцессы Маргариты Валуа, родной сестры Карла IX.

94

Я сказал — традиционная формула завершения речи или рассказа (лат.)

95

Голубое сердце (фр.).

96

Это смешно (фр.).

97

Комедия плаща и шпаги (исп.).

98

Быстро, быстрее всех! (исп.).

99

Клянусь бутербродами… и т. д. — это красочное ругательство Кейлембара не вполне точно: в Библии (Иезекииль. IV, 12) говорится всего лишь о лепешках, которые пекутся на костре из человеческого кала.

100

Наказание — узда преступления (лат.).

101

Вы — фригийцы?

— Действительно, мы фригийцы (фриг.).

102

Французская божба.

103

Молись за нас (лат.).

104

Маэстро, я хочу его видеть (ит.).

105

Хорошо, сударыня (ит.).

106

Вечный покой даруй им, Господи (лат.).

107

День гнева, день печальный,

Обратит мир в пепел (лат.).

108

Что скажу я тогда, ничтожный? (лат.).

109

Долой проклятых! (лат.).

110

Плачущая, в слезах (лат.).

111

Свет вечный (лат.).

112

Изыди, Сатана! (лат.).

113

Не понимаю (исп.).

114

Святой Иаков (с нами), рази, Испания! — старинный испанский боевой клич.

115

Вечная слава Венере, богине любви! (лат.).

116

Да здравствует Венера (лат.).

117

Виа Бальби, улица Прэ — эти улицы действительно существовали в Генуе.

118

«L'art d'aimer» («Искусство любить») — французский анонимный трактат XVI века.

119

«Несравненный Брантом» — Пьер де Бурдель Брантом (1534–1614) — французский писатель-мемуарист; его книги читались как справочные пособия по любовной технике.

120

Грубое итальянское ругательство (букв. «свинья мадонна!»)

121

Дерьмо (фр.).

122

Изыди, Сатана! (лат.).

123

Итальянская здравица.

124

Вельможи (букв.: «большие») (ит.).

125

Каза Сан-Джорджо — эта торговая компания действительно существовала.

126

Интерлюдия — вставной номер, здесь — глава или отдельная новелла, не имеющая прямой связи с сюжетом.

127

Военная песнь (баллада) (ит.).

128

Совершенно невозможно (нем.).

129

«Гептамерон» («Семидневник») — сборник новелл, автором которых была Маргарита Наваррская (1492–1549), сестра короля Франциска I. Книга вышла в свет в 1559 г.

130

В целом, в общем (фр.).

131

«Подписано». — Подписывая документы, короли далеко не всегда ставили на них свое имя. Например, испанские короли подписывались: Yo el Rey (Я — король); возможно, Хуан Карлос Испанский делает это и сегодня.

132

Темные люди (лат.).

133

Латинские, немецкие и венгерские здравицы.

134

Итальянская божба (букв.: «клянусь Вакхом»)

135

Хозяин, покровитель (ит.).

136

Французская божба (букв.: «смерть от укуса»).

137

Если бы вы… видели Орлеан 28 августа 1572 года… — после Варфоломеевской ночи в Париже (24 августа) резня гугенотов несколько недель шла по всей Франции.

138

Черт возьми (фр.).

Content

Нид Олов
Королева Жанна
Книги I–III

Обращение автора к читателю

I Девочка

Глава I В РИТМЕ ПОЛОНЕЗА

Глава II ПРОШЛОЕ

Глава III СПЛАВ ПРОШЛОГО С НАСТОЯЩИМ

Глава IV RARA AVIS

Глава V ГОСПОДА

Глава VI ГОРОД

Глава VII ЗАМОК

Глава VIII ПРАЗДНЕСТВА

Глава IX ОБЛАКА

Глава X ADVERSUS HOMINEM

Глава XI ПРЕТОРИАНЦЫ

Глава XII ПАРОЛЬ: «ИОАННА»

Глава XIII ЗИМА

II Цветник

Глава XIV ДИСПУТ

Глава XV ПОДАРКИ

Глава XVI ЛЕЙТЕНАНТ БРАЗЕ

Глава XVII ПРИНЦ ОТЕНСКИЙ

Глава XVIII ПРИНЦ ОТЕНСКИЙ (окончание)

Глава XIX СТРАДАНИЯ МУЖЧИНЫ

Глава XX СТРАДАНИЯ ЖЕНЩИНЫ

Глава XXI ЦВЕТНИК

Глава XXII ПЕСНЬ ПЕСНЕЙ

Глава XXIII ПАНТАГРЮЭЛИСТЫ

Глава XXIV ТРИНК

Глава XXV TIMETE DEUM

III Волчья яма

InterIudia CABALLERO MANCHEGO

Глава XXVI LE COEUR BLEU

Глава XXVII ГОСТЬ

Глава XXVIII COMEDIA DE САРА Y ESPADA

Глава XXIX ЕЩЕ О ЛЮБВИ

Глава XXX О СМЕРТИ

Глава XXXI МАРКИЗ ДЕ ПЛЕАЗАНТ

Глава XXXII ORA PRO NOBIS

Глава XXXIII СЕВЕРЯНЕ ПРОТИВ ЮЖАН

Глава XXXIV ВОЛКИ ВО ВЕКИ ВЕКОВ

Глава XXXV СЕВЕРЯНЕ ПРОТИВ СЕВЕРЯН

Interludia

Глава XXXVI НАСЛЕДСТВО

Глава XXXVII «ДЕТИ ВИФЛЕЕМА»

Глава XXXVIII КРЕСТНЫЙ ПУТЬ

Комментарии

Примечания