Дарья Мийе

Как жить с французом

© Дарья Мийе, 2010

© ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2014

Вступление

Чтобы состоять в гармоничных отношениях с французом, надо научиться виртуозно делать две вещи — пить аперитив и вести бюджет за месяц. Я не даю себе поблажек: каждый день в пять вечера делаю кир из алиготе и черносмородинного ликера, а каждого тридцатого числа сажусь напротив компьютера с ворохом чеков и методично заполняю ячейки экселевской таблицы циферками. Если эти два способа времяпрепровождения совмещаются, то к последнему чеку я наполняюсь ощущением такого всемогущества, что даже верю, будто мы можем взять ипотечный кредит.

Сам же Гийом часто манкирует обычаями. Но ему простительно, ведь он настоящий француз, «с носом». Этот эталон французскости дала миру моя покойная бабушка. Расспрашивая про Гийома на заре нашего с ним романа, она всегда с удовольствием уточняла: «А он настоящий француз, с носом?» — «С носом, с носом», — кивала я. И бабушка успокаивалась: значит, не негр, не араб, не китаец, которые в последнее время тоже считаются «французами».

Несмотря на выразительный нос, из-за которого я пережила несколько неприятных минут в юности, мне только предстоит нелегкий путь адаптации к реалиям новой родины. И со страстью неофита я берусь за самые французские занятия. Например, на прошлой неделе пожарила каштаны. По собственной инициативе, никто меня за руку не тянул. В домашних условиях, без специальной деревянной сковороды с решетчатым дном, потратив полдня на надрезание их твердых коричневых попок крестиком. До этого я их сама собрала, а после этого сама же съела, запивая нормандским сидром. Интересно, уже можно просить о гражданстве?

Учусь носить шарф, которого чуралась всю жизнь, несмотря на московские зимы и мамины крики в окно: «Закрой горло немедленно!» Ведь все молодые француженки ходят замотанными в шарфы, будто у них все время воспалены гланды. Часто они не надевают колготок под юбку, но непременно сложно драпируют шею. В «Избранном» на компьютере у меня сайт с дюжиной способов завязывать красивые узлы.

Но сложнее всего дается прерываться на полноценный обед. Тут приходится прибегать прямо-таки к йоговским техникам — дышать пятой чакрой, раздувая пустой живот, вставать в сложносочиненную асану, при которой держать равновесие так трудно, что лучше гнать от себя любую мысль, которая может случайно попасть в мозжечок. Сначала я просто пробовала садиться в позу лотоса и сжимать большие и безымянные пальцы обеих рук, чтобы нормализовать ток энергии прана. Но свободными оставались именно те шесть пальцев, которыми печатают. И через двадцать минут я обнаруживала себя остервенело стучащей по клавиатуре, как будто ко мне неотвратимо подступает дедлайн, — ни о каком равномерном течении праны не могло быть и речи.

Однако я продолжала работать над собой, избавляясь от дурной привычки запихивать в себя обед без отрыва от производства. Ведь французы познаются за столом. Прием пищи для них превращен в череду прелестных маленьких ритуалов: вино с сиропом для разжигания аппетита; мозаика разноцветных закусок, от фиолетово-черного тапенада до воздушно розового мусса из семги, — для пробуждения рецепторов; только потом основное блюдо для утоления голода; амюз-буш, чтобы перебить вкус первого перед тем, как приняться за второе; чашечка кофе с миниатюрной шоколадкой в качестве эффектного финала.

Теперь мне уже удается степенно пожарить рис с курицей и даже съесть полтарелки между приступами трудоголизма. Полтарелки — это видимый прогресс. Но для того, чтобы прерваться на первое, второе и третье в середине трудового дня, потребуются, вероятно, годы эзотерических практик.

Карнавал под угрозой

Чин-чин!

Мы чокнулись бокалами с кьянти и рассмеялись от переполнявшего нас ощущения счастья. Пусть эти благородно седеющие синьоры думают что хотят, даже то, что мы вместе. Каждый из них мечтает сейчас сидеть за нашим столиком.

Алеся поскребла ногтем шероховатую поверхность своей маски — серо-голубой, украшенной пышными розовыми перьями у левого виска:

— Думаешь, удастся довезти ее до Москвы?

Я пожала плечами:

— По-моему, она родилась в Венеции и должна умереть здесь же.

Алеся подхватила маску за глазницу и повертела на указательном пальце:

— Велика вероятность, что родилась она все-таки в Китае, в безвестной южной провинции, в невентилируемом подвале, среди сотен изможденных семидесятичасовой рабочей неделей китайцев.

— Ты портишь мне всю сказку!

— Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, и по-моему… — она сделала полукруг почета правой рукой, — нам неплохо это удается!

Я посмотрела на дымящийся в чашке капучино, на колышущиеся у причала гондолы, на желтое февральское небо над колокольней Сан-Джорджо-Маджоре и подумала, как она права, эта разумная Алеся. Нам уже все далось, удалось и отдалось. А ведь нам всего по двадцать два.

Как все лучшее в жизни, этот волшебный отпуск нам перепал случайно. Мы приехали работать на конференцию по экономическому развитию Альто-Адидже, самой автономной области Италии, где проводятся в жизнь инициативы настолько удивительные, что их эхо доносится даже до России. Во многом — нашими с Алесей стараниями. Я выступала тут как аккредитованный журналист, Алеся — как помощник директора амбициозной итальянской компании, которая по-всякому распушала хвост на конференции. За прошедшие пять дней мы сполна насладились рекламными обещаниями региональных чиновников и гигантов автопрома, чтобы с восторгом принять предложение коллеги Алеси провести остаток конференции в Венеции, где у него пустовала мансарда напротив церкви СантаМария-дей-Мираколи. «Красивейшей церкви в Венеции, — соблазнял нас Марио. — И потом, там сейчас карнавал».

Я все никак не могла привыкнуть к тому, что итальянцы выступают с такими заманчивыми предложениями совершенно бескорыстно, поэтому постоянно уточняла, не придется ли нам поливать по часам фикусы или делать генеральную уборку.

Не обнаружив никаких подводных камней, утром в четверг, вместо того чтобы занять места в очередном конференц-зале, мы устроились на мягких сиденьях скорого поезда, который доставил нас из Тренто в «тонущий город» за три часа.

Перетащив чемоданы через бессчетное количество мостиков и преодолев пять узких лестничных пролетов, мы шумно выдохнули напротив малюсенькой двери, за которой, судя по плану на альбомном листке, скрывалось жилище Марио. Мансарда стоила этого долгого пути. Там не было ни стопок засаленных порножурналов, ни следов пребывания оголодавших домашних животных, ни слоя священной холостяцкой пыли. Зато были панно из муранского стекла, подвесные плетеные кресла и мини-бар, заполненный винами из всех регионов Италии. Из крошечного окошечка на кухне виднелись бело-коричневые стены Санты-Марии-дей-Мираколи.

Если бы все феврали были такими, их существование в календаре можно было бы извинить. За окном мансарды быстро вечерело, а температура держалась на отметке десять градусов; чтобы чувствовать себя надежно укрытым от «мороза», достаточно было двухслойной вельветовой куртки и порции ламбруско. Мы сбежали с пятого этажа по узкой винтовой лестнице и, прежде чем выскользнуть в грязноватый кале[1], опустили на лица маски: я — зелено-оранжевую с золотистой сеточкой, имитирующей вуаль, Алеся — серо-голубую с пером. Розовое перо — единственное напоминание о том, что сегодня День святого Валентина. В Венеции эту слащавую дату можно не заметить. Здесь все идет своим чередом, и Доктор Смерть — зловещая белая маска с щелками глаз и непомерно выдающимся носом — не идет на компромисс с производителями романтической символики.

В двадцать два года одиночество в День влюбленных воспринимается не с грустью, а с энтузиазмом: оно означает, что мы пока не связаны «стабильными отношениями» со скучными субъектами, которые проходят мимо украшенных витрин, видя в них заговор мировой коммерции. Следовательно, мир полон удивительных возможностей. Используя одну из них, четырнадцатое февраля мы отмечали в кафе на набережной Рива-дельи-Скьявони, влюбленные в Венецию, в Италию, в февраль, а главное, в самих себя. Позади у нас был год, полный незабываемых — и в большинстве случаев оплаченных работодателями — путешествий, впереди — судьбоносные встречи и бескрайние творческие горизонты.

Кроме того, я была совершенно уверена, что это последний День святого Валентина, который я встречаю в волнующем статусе «сингл»[2]: меньше чем через месяц я должна была увидеться с человеком, за которого мечтала выйти замуж последние пять лет. А если чего-то так сильно хотеть, у этого просто нет возможности не сбыться.

* * *

Маартен — это не мужчина, это мечта. Это, как поет Шакира, «мой заслуженный приз за то, что я была такой хорошей девочкой». Он может украсить собой обложку «Мэнс Хелф», но при этом он натурал. Он выпивает шот для храбрости, прежде чем пригласить девушку на танец, и волнуется перед первым поцелуем, хотя, глядя на него, не сомневаешься, что девушки сами готовы оплатить ему неограниченный доступ к бару за одну возможность поцелуя. Когда несколько лет назад мы познакомились на турецком курорте, у меня от восторга случилась кратковременная амнезия: на четыре дня я забыла подруг, с которыми у нас была запланирована культурная программа по побережью Эгейского моря, дожидающегося в Москве бойфренда и моральные принципы, запрещающие переходить к сексу на втором свидании. Я даже забыла, кто такая Шакира, хотя при каждом взгляде на Маартена тихонько напевала фразу из ее песни.

Мы расстались легко, без слез и обещаний. В течение следующих лет перекидывались поздравительными эсэмэсками на Рождество и дни рождения и иногда писали друг другу электронные письма. Один раз он мне даже позвонил: было поздно, он одиноко сидел в баре, пил пиво и думал обо мне. Это ли не верный признак глубоких чувств! Что-то внутри меня всегда знало: через несколько лет, когда он вылечится от травм последней любовной истории, бросит курить и будет реже говорить о маме, я стану миссис Маартен Уэнс.

Несколько месяцев назад, после очередного болезненного расставания с другом по эротической переписке, я решила, что круг пора замкнуть. Пора вернуться к началу, в ту точку, где я с трудом связывала английские слова и в момент, когда он стонал: «Oh I’m coming!»[3] — на полном серьезе переспрашивала: «Where?»[4] К тому мужчине, образ которого вдохновлял меня на подвиги: электроэпиляцию зоны бикини, покупку шелковой пижамы и перекрашивание волос в золотисто-рыжий цвет. К тому, благодаря которому я заинтересовалась гобеленами, кружевами, малиновым пивом и фламандским языком. Все вокруг пожимали плечами: никому не нужное, малопонятное ответвление голландского, на котором говорят в одной-единственной области — Фландрии, где параллельно на правах государственного существует вполне человеческий французский. Но французский был мне категорически неинтересен и даже неприятен за его неэкономное отношение к буквам — от двух до пяти знаков, чтобы выразить один гласный звук! Поэтому я настойчиво, но безуспешно искала курсы фламандского в Москве и распечатывала страницы из антверпенских газет, чтобы «почитать» за обедом. Таков был метод, который когда-то подсказала моя первая учительница итальянского, знавшая около двадцати языков в основном потому, что самолету она решительно предпочитала поезд. «Берешь в дорогу книгу на совершенно незнакомом языке. Первые три станции, естественно, не понимаешь ничего. Потом начинаешь узнавать отдельные грамматические конструкции. Потом угадываешь какие-то слова, отдаленно похожие на русские или английские. Так, глядишь, к концу путешествия начинает вырисовываться сюжет».

Я поезду предпочитала самолет, но от этого не собиралась расставаться с лингвистическими амбициями — между Москвой и Брюсселем три с половиной часа прямого перелета, а с пересадкой так и все пять. Я очень радовалась мысли, что делаю крюк через пол-Европы не просто так, а с пользой. Потому что на прямой перелет мне все равно не хватало — я заканчивала университет и работала неполный день на итальянскую редакцию в Москве. Начальник-итальянец не без оснований считал, что его лучезарная улыбка заменяет ежегодную индексацию зарплаты. Мои сбережения только начинали формироваться, и процесс этот обещал быть долгим.

Я купила билеты на сложносочиненный маршрут Москва — Копенгаген — Брюссель — Копенгаген — Москва еще осенью — пожалуй, впервые за собственные деньги, а потому на распродаже — и принялась ждать. И вот до дня Икс остался последний месяц; он, конечно, будет напряженным, ведь надо столько всего сделать, чтобы освежить воспоминания пятилетней давности и предстать перед героем девичьих грез Царевной Лебедью. Маникюр, педикюр, эпиляция, разгрузочные дни, ежедневные маски для лица и волос, обновление гардероба… Как кстати образовалась эта поездка в Италию, на родину всего красивого из кожи и замши! Куплю осенние сапоги, соответствующие масштабу замысла. Маартен ведь очень внимателен к аксессуарам: во мраке турецкой ночи он отметил, что мое белье сочетается с заколкой.

* * *

…Мы вскарабкались на нашу мансарду около трех ночи. Со стонами и скрипом стянули свежекупленные сапоги. Не сговариваясь, потрясли кулаками и выкинули пальцы: Алесины «ножницы» порезали мою «бумагу», а значит, ей выпало первой принимать душ. Выигрыш в «банную лотерею» давал не только фору во времени отхода ко сну, часто он определял, кто вообще сегодня ляжет спать чистым. Бойлеры, греющие воду в экономных европейских городах, не любят полуночников — горячая вода иссякает уже к десяти вечера, а в двенадцать ночи приходится мыться под жалкой, еле теплой струйкой. Алеся скрылась в ванной, а я по привычке потянулась к компьютеру — кинуть запись в ЖЖ и проверить почту. В почте ждало письмо от Него. У меня приятно щекотало в животе, пока медлительный венецианский Интернет загружал страницу. Что там? Описание, как добраться до его дома? Или культурная программа, где шоколадная фабрика сменяется музеем гобеленов? Или напоминание взять теплые вещи, потому что мы поедем на побережье? Окно наконец загрузилось. В письме говорилось, что его посылают в командировку в Голландию и вернется он ровно за день до моего отъезда. «Но надеюсь, нам все-таки удастся встретиться перед твоим отлетом». Шкафы, зеркала, трюмо, потолочные балки, сапоги — все закружилось у меня перед глазами. Мне показалось, что на какое-то время я вообще разучилась читать. Буквы прыгали одна на другую и задорно помахивали хвостиками. Ноги будто приросли к паркету, а локти невозможно было оторвать от подлокотников. «Надеюсь, нам все-таки удастся встретиться перед твоим отлетом»?! «Надеюсь»?!

О, как несопоставимы наши надежды! Я-то надеюсь, что после волшебной недели, проведенной вместе, ты представишь меня родителям или мы хотя бы запланируем следующий совместный отпуск.

Я сидела в кресле, не в силах пошевелиться, с ноющими от неразношенных сапог мысками, интимной стрижкой в виде кошачьей мордочки, гладким от радиочисток лицом, на котором предательски подергивались носогубные складки, — вся такая готовая к любви и никому-никому не нужная. Вот так, несколькими предложениями, была разрушена многомесячная мечта. Хотя ощущения были такие, будто разрушена вся жизнь.

— Дорогая, я оставила тебе чуть-чуть горячей воды… Что случилось?

Алеся выплыла из ванной в облаке пара. В белом халате и высокой чалме из полотенца, она была похожа на фею-крестную, явившуюся решить все мои проблемы.

— В Бельгии меня никто не ждет, — обронила я тихо.

Алеся развернула к себе ноутбук и прочитала письмо.

— М-да… Какой подлец! — только и смогла сказать «фея».

— Ну, строго говоря, он ни в чем не виноват, — шмыгая носом, принялась я оправдывать предмет своей страсти. — Я же не сказала ему, что специально из-за него еду в Бельгию. Сказала, что еду по работе, а с ним буду рада увидеться в свободное время.

Алеся внимательно смотрела на меня. И правда, из моих возбужденных монологов могло показаться, что Маартен считает дни до моего приезда с неменьшим восторгом, чем я сама.

— Я же не могла вот так сразу, как снег на голову, обрушиться на него с известием, что приехала строить серьезные отношения! — старалась я теперь оправдать уже саму себя.

— Но отель-то ты забронировала? — уточнила практичная Алеся.

Я подняла на нее виноватый взгляд.

— Нет?! А где ты собиралась жить?

— Я рассчитывала, что он встретит меня в аэропорту, мы поедем к нему и он больше не захочет меня отпускать.

— Мда-а… — протянула Алеся. — Сдай билеты и купи all inclusive в Турцию.

— Билеты несдаваемые, — выдавила я, все глубже погружаясь в бездну отчаяния. Будет мне урок — никогда впредь не покупать билеты за свой счет.

Алеся понимала, что продолжение карнавала под угрозой. Среди моих астральных характеристик — умение портить настроение всем окружающим, чтобы привести его в резонанс с моим. Поэтому она глубоко вдохнула и произнесла:

— Дорогая, ты всегда говоришь, что надо жить настоящим. Давай на оставшиеся три дня просто запретим себе думать об этом. Будет жалко, если из-за этого письма ты прогрустишь весь карнавал.

Я молчала. Для человека, у которого только что отняли мечту длиною в пять лет, я еще неплохо держалась. В голове дул сквозняк, а кожу покалывало тысячами маленьких иголочек начинающегося озноба.

— В конце концов, отсюда ты ничего не можешь сделать, — продолжала увещевать Алеся. — Тут даже Интернет под честное слово работает.

Действительно, проводной Интернет в тонущей Венеции, да еще на пятом этаже ветхого здания, был довольно эфемерной связью с внешним миром. Будь она более стабильной, я чувствовала бы необходимость срочно действовать, решать, устраивать, перекраивать, искать и находить. А так ничего не оставалось, как вспомнить принцип Скарлетт О’Хара: «У меня нет сил думать об этом сегодня. Подумаю об этом завтра». Я установила в окошке чат-программы MSN статус «Belgian holidays in risk!» («Бельгийские каникулы под угрозой срыва») и отправилась спать.

Знакомый из Сен-Тропе

«Пора пересмотреть свою жизненную позицию…» — размышляла я, навигируя по сайтам бронирования отелей. Карнавал и Венеция остались в недалеком прошлом, в железном цилиндре еще не вынутой из фотоаппарата пленки, в неразобранном чемодане, раскорячившемся посреди спальни, — и я оказалась лицом к лицу с тем, о чем пыталась забыть последние три дня. Цены на отели в бельгийской столице были рассчитаны на парламентариев Евросоюза, которые регулярно собираются там на ассамблею; по крайней мере, так казалось мне, студентке, живущей на скромный заработок редактора маленькой газеты. Шестьдесят евро за ночь в одноместном номере — это ужас и кошмар при зарплате в шестьсот, особенно если учесть, что мне нужно прожить там неделю. Если бы я приехала, скажем, с подругой, то тот же номер обошелся бы каждой из нас в тридцать евро — как раз в ту сумму, которую я теоретически могла бы изъять из бюджета. Но никто из моих подруг не купил дешевых несдаваемых билетов по акции «Королевских авиалиний». А если и купил, то точно не в Бельгию: только мне могла прийти в голову идея тратить отпускные дни в этой сумрачной, ничем не примечательной стране.

Похоже, пришла пора серьезно задуматься о финансовой стороне моей беззаботной жизни. Быть журналистом мне нравилось: тебя везде хотят, везде ждут, везде по-королевски принимают. Я, конечно, подозревала, что то, чем я занимаюсь, — это немного не настоящая журналистика и где-то рядом существует мир, где моих коллег гонят поганой метлой из двери, а они пролезают в окно. Но стоит ли расстраиваться из-за того, что не принадлежишь к когорте тех журналистов, которые гордо именуются «слугами народа» и которых сам народ в массе своей недолюбливает? Мне нравилось летать по Европе за счет заинтересованных в моем пере офисов по туризму или итальянских компаний, имеющих виды на российский рынок. Нравилось есть деликатесы и пить дорогие вина на пресс-ужинах. Нравилось блистать нарядами на презентациях. Иными словами, мне нравилось жить не по средствам. И вот впервые я столкнулась с тем, что, оказывается, организовать простейшее путешествие мне не под силу и, что самое обидное, не по кошельку.

Внизу экрана мигало оранжевым сообщение, которое я не могла открыть уже часа полтора, обескураженная гостиничными тарифами.

GM: Привет! Как дела? Так ты все-таки едешь в Бельгию?

Спрашивал один шапочный интернет-знакомый — из тех, которые своей тоскливой вежливостью никак не дают желанного повода отправить их в игнор.

Я подумала, что он не отличается оригинальностью.

* * *

Примерно за полгода до этого…

— Даша, вы бывали в Сен-Тропе? — раздался в трубке голос главного редактора журнала о путешествиях, для которого несколько раз я переписывала чьи-то неформатные тексты.

— Пока нет, — ответила я, интонационно выражая готовность отправиться туда хоть завтра с редакционным заданием.

— Хмм… жаль, я так на вас рассчитывал. А сможете сделать текст так, как будто вы там бывали, причем недавно?

К подобным просьбам быстро привыкаешь. И так же быстро перестаешь всерьез воспринимать лекторов факультета журналистики, которые говорят, что главное в работе хорошего репортажника — это ноги и глаза. Главное — хвост! То есть богатое воображение и умение выуживать информацию из Интернета.

— Спрашиваете, шеф! Комар носа не подточит!

— Время есть до понедельника. Да, знаю, немного, но ситуация непредвиденная — заказанный текст оказался полным… Ну, вы понимаете.

Я понимаю. Так, спасая номер, я уже мысленно побывала в Доминикане, Мексике, Малайзии и на Багамских островах — к сожалению, именно в тех местах, где мечтала побывать своим физическим, а не воображаемым телом. Но бюджет, сроки сдачи и другие редакционные формальности учат журналистов смирять свои амбиции.

Чтобы растолкать воображение, которое лениво ворочается при звуке незнакомых названий: мол, я никогда там не бывала, мне не за что даже зацепиться, чего ты от меня хочешь, неугомонная, — есть проверенный рецепт. Воображение — как гоночная машина. Если оно видит маршрут, на каждом повороте которого висят запретительные знаки и напоминания о допустимой скорости, оно впадает в тоску и вообще отказывается ехать. Поэтому для начала я заливаю в него хороший бензин из слухов, жареных фактов, газетных «уток», непроверенных сведений, субъективных мнений и обрывочной информации. Пока оно радостно визжит колесами, наматывая километро-страницы абсолютной белиберды, я тихонько начинаю наносить на асфальт разметку. Ставлю предупреждающие знаки. Вешаю радары и светофоры. Кладу лежачих полицейских. И поскольку воображению теперь уже больше хочется ехать, чем останавливаться, оно вынуждено им подчиниться. В итоге текст получается живым и фактически правильным.

Из всех определений профессии журналиста, которыми нас в избытке снабдили на факультете журналистики, мне нравится такое: «Журналист не должен все знать — он должен знать, у кого это спросить». Поэтому я мастер каталогизации. Френды в социальных сетях у меня рассортированы по папочкам с указанием страны проживания. Напротив имен указаны также места на земном шаре, в описании которых они могут быть полезны. Например:

Рустам: Азербайджан, Румыния (семья брата)

Леонард: Калькутта, Куба (отдыхал), Зимбабве (отдыхал)

Кириякос: Кипр, Коста-Брава (работал)

Томи: Стамбул, Лондон (учился), Страсбург (жена)

Сэм: Вашингтон, Мексика (стажировка)

Валерий: Нижний Новгород, Ереван, Джибути (запутанная история)

Попасть во френды претенденты могли в случае соответствия одному из критериев: а) если они были невероятно красивыми брюнетами; б) если они происходили из какой-нибудь экзотической страны; в) если они не начинали разговор с фразы «Привет! Как дела?». Благодаря их маленьким рассказам, а иногда и просто обрывочным репликам эффект присутствия у моих текстов всегда получается стопроцентный.

* * *

Сен-Тропе определенно не был медвежьим углом — в этом я убедилась, когда, открыв на экране окно чат-программы, обнаружила семь присланных сообщений в ответ на мой статус «Saint-Tropez — posh or moche?»[5]. Высказаться о легенде Лазурного Берега хотели все, от флегматичного немецкого инженера до манекенщика-скандинава. Единственный француз, среагировавший на провокацию, разочаровал меня немногословностью: «Я бы не потратил ни дня своего отпуска на Сен-Тропе». Это диалоговое окно было тут же без сожаления закрыто.

Методично записав остальные комментарии в файл черновика будущей статьи, я занялась разработкой самых перспективных месторождений мысли. Например, швейцарский доктор, здорово помогший мне когда-то со статьей о Церматте, упоминал об игре в петанк, причем непременно в белом льняном костюме, как о традиционном развлечении местных жителей. Эту тему стоило развить. Американский профессор вспоминал, как провел в Европе медовый месяц со второй — но не последней — женой. Хотя это было в конце восьмидесятых, его воспоминания о шампанском и яхтах казались очень осязаемыми и легко могли быть осовременены.

Статья выписывалась кружевами: образ цеплялся за образ, одна метафора тянула за собой другую. Но я продолжала искать. Искать камертон, который привел бы все эти яркие образы, интересные факты и многоярусные метафоры в единую тональность, и тогда они бы выстроились в прекрасную мелодию. А между тем был уже вечер субботы. Внизу экрана раздражающе мигало оранжевым сообщение, которое я в пылу работы не открывала уже второй час.

GM: Привет! Как дела? Ты все-таки собираешься в Сен-Тропе?

Спрашивал тот самый француз, на которого возлагались большие надежды и который их не оправдал.

DK: Да я, в общем-то, туда и не собиралась.

GM: А зачем спрашивала?

DK: Статью пишу.

GM: Ну да, ты же журналист. И что ты пишешь о Сен-Тропе — он модный или уродливый?

DK: Я думала, ты мне расскажешь.

И он совершенно неожиданно выдал моему воображению целую канистру первоклассного бензина с фракциями субъективности, детских воспоминаний и местных суеверий. Он рассказал про то, что ночью в тех местах ездить опасно из-за привычки диких свиней выскакивать на проезжую часть; про то, что водители, поставив машины в зигзагообразную оборонительную конструкцию, перекупают друг у друга парковочное место прямо на самом этом самом парковочном месте; про то, что комплект для петанка там стоит столько, будто шарики сделаны из серебра 925-й пробы.

В понедельник текст был сдан. Главными героями его были я сама, французский юноша, которого я никогда не видела, и город, в котором я никогда не бывала. После его публикации наша связь, никогда не существовавшая в действительности, стала полновесным фактом медиапространства.

* * *

…Так вот, я подумала, что он не отличается оригинальностью. И что еще хуже, в отличие от текста о Сен-Тропе, сейчас он мне никак не может помочь. DK: Пожалуй, я уже не собираюсь в Бельгию. Мои друзья меня кинули. GM: Почему? Я сама себе задаю этот вопрос. Только я задаю его примерно с такой интонацией: «Почему??!! Ну почему????!!!!» DK: Потому что их не будет там, пока там буду я. Одной мне нечего там делать и негде остановиться. На другом конце затихло. Для приличного человека этот француз явно затягивал с соболезнованиями. Я подождала еще немного, потом свернула окно и вернулась к грустным поискам гостиницы за тридцать евро в сутки.

Когда диалоговое окно снова замигало, я намеренно не открывала его минут десять. Что интересного мог сказать человек, начинающий виртуальную беседу с «Привет! Как дела?»! Наверняка он обошелся скудной формулой вежливости типа: «Мне очень жаль, что твои друзья так поступили, но уверен, ты найдешь чем заняться в Бельгии». Нет, это для него длинновато. Скорее он ограничился простым: «Мне очень жаль!». Я развернула окно.

GM: Знаешь, у меня как раз появилась возможность взять отпуск, так что, если ты хочешь, я мог бы приехать в Брюссель и побыть с тобой.

GM: Мне несложно.

GM: От Парижа это всего два часа на поезде, я только что проверил.

Я не верила своим глазам. Три строчки текста за раз? Нет, подождите, он ГОТОВ ПРИЕХАТЬ? Он же меня даже не видел, ну разве что на фотографии в виртуальном профиле. Я, конечно, там очень даже ничего себе, с выдающейся грудью, да и вообще похожа на Кэтрин Зету-Джонс, но… Этот парень что, никогда не слышал о фотошопе?

Я отъехала от компьютера на стуле на колесиках и приняла позу, удобную для размышлений: ноги выставлены вперед, спина согнута дугой, одна рука обхватывает грудь, другая подпирает голову. Это очень мило с его стороны — потратить свой отпуск на совершенно незнакомую девушку. И он мог бы стать той самой «подругой», которой недоставало в расчетах… Загвоздка в том, что он не «подруга», а некое виртуальное существо предположительно мужского пола, которое собирается обрести кровь и плоть и жить бок о бок со мной неделю. А вдруг он мне не понравится? Вдруг у него из носа растут волосы и дурно пахнет изо рта? С другой стороны, он помог бы мне сэкономить как минимум двести десять евро в неделю, за это можно многое простить. Ну, не волосы и не запах, конечно, но… скажем, если он носит дырявые носки, можно простить. Или, например, не стрижет, а обкусывает ногти… Нет-нет, ногти — не могу. Носки — могу, ногти — не могу! Хотя, если подумать, двести десять евро — это ведь целое весеннее пальто… Мы же будем всего-навсего соседями по комнате, пусть, в конце концов, грызет свои ногти. А если он не пользуется дезодорантом? Я же задохнусь. Двести десять евро экономии плюс спасенные сто пятьдесят евро за несдаваемый билет. Господи, я уже задыхаюсь!

Я соскочила со стула и пошла в ванную ополоснуть лицо холодной водой. Контраст температур всегда помогает прийти к верному решению. Лучше что-то сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть. Тем более что в конце путешествия меня ждала награда за все перенесенные страдания — короткая, но такая долгожданная встреча с Маартеном. И пусть мы не успеем сделать всего запланированного, старт будет дан. Потом, через пару месяцев, он приедет в Москву, скажет: «Дарья, я умираю вдалеке от тебя». И все начнется по-настоящему.

— Это идея! — напечатала я в диалоговом окошке, вытирая щеки воротом домашней кофты. — А ты правда хотел провести отпуск в Бельгии?

— Нет. Но там хорошее пиво.

Ну и славно. Если бы он сказал «Нет. Но если там будешь ты — да», я бы чувствовала себя обязанной. В моей ситуации это очень некстати.

— В какой гостинице ты остановишься?

Вот он, момент истины.

— В том-то и проблема. Я не могу забронировать гостиницу, потому что у меня нет кредитной карточки.

— Как это, у тебя нет кредитной карточки? Ты ее потеряла?

— У меня ее и не было никогда…

Мое смущение было заметно даже орфографически. Неужели человеку в двадцать два года совершенно необходимо иметь кредитку? Прогнивший капиталистический Запад!

— Хмм…

Видимо, это сочетание букв должно было выражать крайнюю степень задумчивости и скептицизма. Чтобы он не дай бог не подумал, что у меня имеются виды на его кредитку, я быстро добавила, что, похоже, придется ехать в никуда и искать гостиницу на месте.

Этот вариант отпадал уже потому, что пограничники в аэропорту могли потребовать бронь отеля, и я уже представляла себя, бедную-несчастную-голодную-три-дня-немытую, в гипсокартонной комнатке ожидающую депортации. Слава богу, тонкий психологический расчет сработал.

— Хмм… Ладно, я забронирую отель по своей карте. На какую сумму ты рассчитываешь?

— На тридцать евро с человека.

— То есть… если я правильно понял, ты хочешь снять один номер на двоих?

Он мгновенно калькулирует! У меня на голове зашевелились волосы. Что он сейчас обо мне думает? Раскованная девушка из России, никогда не имевшая банковской карты, но не чурающаяся перспективы жить вместе с незнакомым мужчиной, у которого такая карта есть? Из маленького диалогового окошка на меня струились презрение и подозрение, и от стыда я поглубже зарылась в плед.

Он повторил вопросительный знак.

— Ну, я думала сэкономить, раз уж мы поедем вместе.

— Логично. Побудь онлайн, пока я буду бронировать.

— О’кей! — радостно согласилась я. — Кстати, ты не мог бы потом прислать мне копию брони на случай, если пограничники в аэропорту спросят? Знаешь, для нас, русских, мир полон формальностей.

— Хорошо.

Уфф. Теперь главное — не думать раньше времени о торчащих из носа волосинках и оспинах от подростковых прыщей. На фотографии в профиле он недурен собой — широкоплечий темноволосый парень со свободной стрижкой и рюкзаком за плечами. Правда, фото довольно расплывчатое и сделано «на расстоянии».

Через полчаса окошко снова замигало. На этот раз я открыла его сразу.

— Я выслал тебе на почту подтверждение бронирования. Оно на мое имя, естественно. Так что я приложил еще письмо пограничникам с объяснением, что номер забронирован на двоих, и моим номером телефона, а заодно копию моей идентификационной карты. Так что, если возникнут вопросы при въезде, пусть свяжутся со мной.

— Спасибо!

— Не за что. До связи.

Его предусмотрительность подкупала. В почте я нашла письмо со всеми обещанными документами и сразу отправила их на печать. Трещащий струйный принтер строчка за строчкой выдавливал из себя спасение моим бельгийским каникулам. Вот улеглись в лоток испещренные мелкими латинскими буковками листки бронирования. За ними выползло письмо — незнакомые слова с обилием надстрочных знаков, характерных для французского. И наконец, копия идентификационной карты, аналога европейского внутреннего паспорта. Я взяла в руки последнюю страницу и всмотрелась в официальную фотографию: даже черно-белая и плохо пропечатанная, она обещала, что эти каникулы будут больше чем просто дружескими…

Волшебная сила хрустальных бокалов

План А: сказаться больной и отпустить его наслаждаться отпуском в одиночестве.

План Б: надеть кольцо на безымянный палец правой руки и с энтузиазмом сообщить, что я недавно вышла замуж.

План В: сказать, что мой главный интерес в Бельгии — музеи гобеленов.

Сидя в жестком кресле самолета «Королевских авиалиний», я листала купленный в аэропорту справочник «Лё Пти Фюте» с видом человека, который старается составить эргономичный маршрут, связавший бы Атомиум, Парк Европы, Музей Рене Магритта и Писающего мальчика. На самом деле мозг судорожно генерировал маневры на случай, если попутчик мне совсем не понравится. Да, гобелены — это хорошо, это должно стать сильным аргументом против моего общества…

Чем ближе подлетал самолет к пункту назначения, тем влажнее становились ладони. Когда капитан объявил о начинающейся посадке, я залпом выпила пластиковый стаканчик красного вина и вжалась в кресло в жалких попытках медитации. Тук-тук, тук-тук, тук-тук — колотилось в заложенных ушах.

«Привет, так вот ты какой!»

«Привет! Вино на борту было неплохим».

«Привет, ты любишь Магритта так же, как люблю его я?»

Фантазия никак не могла разродиться оригинальной приветственной фразой.

Едва я вышла в «рукав», соединяющий самолет с аэропортом, в сумке заиграл мобильный.

— Ты долетела? — спросил красивый мужской голос.

Только тут я поняла, что до сих пор мы даже ни разу не слышали друг друга.

— Да, уже иду к паспортному контролю.

— Отлично, я жду на выходе. Чем бы все это ни кончилось, голос заверните, пожалуйста, отдельно.

Кусая от нетерпения ногти, я прошла паспортный контроль. Переминаясь с ноги на ногу, дождалась чемодана. Шумно выдохнула и шагнула к автоматически открывающимся дверям. Обвела испуганным взглядом толпу встречающих. Кто-то справа махнул рукой. Я обернулась… Господи, как много времени потеряно на придумывание дипломатичных отказов! Все эти часы надо было потратить на разработку всевозможных завоевательных стратегий! В толпе встречающих стоял Мой Принц, и, по всей очевидности, он ждал именно меня. Я шагала к нему с глупой улыбкой и абсолютной, пугающей, восхитительной пустотой в голове.

* * *

«Неужели ни одного прыща?» — думала я, таращась на него все с той же приклеенной улыбкой, пока мы спускались в лифте на платформу, откуда стартовал экспресс-поезд к центру города. Он тоже явно что-то искал в моем лице. Но я, в отличие от него, не могла похвастаться ни такой непогрешимо матовой кожей, ни такими идеально лежащими волосами. Ни четко очерченным подбородком, ни кинематографическим профилем. Ни даже приятным румянцем на скулах. От сознания своих несовершенств я полыхала огнем от ушей до мизинцев на ногах.

Перебрасываясь короткими фразами на английском, мы сели в поезд и через невыносимых полчаса краснений, бледнений и заиканий прибыли на Северный вокзал, рядом с которым, судя по Гугл-Карты, располагалась наша гостиница. Француз нравился мне все больше, особенно после того, как предложил обменять свой маленький мужской нессесерчик на колесиках на мой двадцатикилограммовый баул, набитый одеждой и обувью на все случаи жизни. Мелочь, в общем-то, но для нас, неэмансипированных женщин, она многое значит. Надеюсь, Маартена эмансипация тоже не слишком испортила, но, в конце концов, все поддается коррекции. Он же не виноват, что родился в Европе.

Отель не обманул ожиданий только в одном: он действительно находился в пяти минутах ходьбы от вокзала. Я отдала Гийому паспорт и присела на диван, предоставив ему дирижировать ситуацией. Судя по его напряженной спине и часто повторяемому «Но-но-но», я вовремя самоустранилась: процесс регистрации проходил с осложнениями. За десять минут перепалки на французском между Гийомом и хозяином отеля мои предположения становились все мрачнее и мрачнее.

Мы будем ночевать на вокзале?

Банк аннулировал кредитку Гийома?

Русский загранпаспорт недействителен в Бельгии?

Гийом находится в международном розыске?

Я нахожусь в международном розыске?!

Гийом подошел ко мне, рассерженный и раскрасневшийся:

— Черте-что! Я даже не знаю, что делать… — «Ну точно, аннулировали кредитку и загранпаспорт недействителен», — пронеслось у меня в голове. — Они отдали наш номер час назад.

— Как такое возможно? Ты же его оплатил! — воскликнула я, отгоняя от себя образы бомжей, ошивающихся у вокзала. — То есть мы будем спать на улице?

— Да, оплатил. Но ресепшионист подумал, что раз мы… ну, в общем, что мы… если мы парень и девушка, то… короче, он подумал, что его коллега ошибся, забронировав для нас номер с двумя одноместными кроватями. И отдал его пожилой паре.

В моем воображении бомжи сменились совсем другими образами.

— То есть комнаты у них все-таки есть? — осторожно уточнила я.

— Да, но только с двуспальными кроватями.

На его лице была написана такая искренняя досада, что мне стало не по себе. Казалось, стоит мне шевельнуться в направлении входной двери, как он вылетит туда, увлекая за собой оба наших чемодана. Но с другой стороны, раз он еще не на пути к вокзалу, значит, ждет решения от меня. А у меня за плечами в общей сложности семь с половиной часов пути, считая дорогу до Шереметьево и пересадку в Копенгагене. И мне совершенно не улыбалась перспектива провести остаток этого влажного мартовского вечера, чавкая по лужам в замшевых сапожках в неизвестном направлении. Ведь тогда еще не было айфонов с функцией ориентировки на местности.

— Ну что ж, придется брать то, что есть. Не на улице же ночевать, — сказала я, смотря на него глазами олененка Бэмби. Разве олененок Бэмби может навевать непристойные мысли? Только мысли об опеке и заботе.

Гийом согласно кивнул:

— Но я попрошу его, как только комната освободится, сразу же переселить нас.

— Конечно! — горячо поддержала я эту инициативу. Даже чересчур горячо.

В сопровождении хозяина мы поднялись по крутой лестнице на третий этаж, волоча за собой чемоданы — в штате отеля носильщик явно не числился. «Вот это настоящая жизнь, Дашенька. Хорошо, что тебе не надо к ней привыкать», — вела я мысленный диалог сама с собой, втягивая на очередную ступеньку относительно легкий Гийомов чемоданчик. В моей жизни журналиста-путешественника нас везли из аэропорта на микроавтобусе с кондиционером, по дороге заботливый отельный менеджер раздавал нам бутылки с минералкой, в лобби гостиницы нас, как правило, ждал поднос с бокалами шампанского, и, пока мы пили за знакомство, ресепшионист уже приносил ключи от наших комнат. Надо ли говорить, что чемодан сама я передвигала не дальше, чем от багажной ленты до двери такси.

Хозяин отпер дверь с номером 303 и шагнул внутрь.

Мы остались за порогом, потому что больше туда войти никто не мог.

— Там ванная. — Хозяин уперся локтем в стену слева. — Там окно, рядом шкаф. — Широкий жест направо. — А вот кровать. — Он дал дружеский шлепок подушке. — Чувствуйте себя как дома!

И бочком вышел. Мы переглянулись и втянули чемоданы в узкое пространство между кроватью и гипсокартонной стенкой. Перед нами было окно, а за ним — глухая серая стена какого-то индустриального здания. Хотя если уж совсем честно, перед нами была кровать, а уже за ней — окно. Но этот предмет интерьера мы молчаливо договорились не замечать.

* * *

Это было очень стеснительно. Мы изо всех сил старались не смотреть в сторону лежбища, но ввиду того, что оно занимало три четверти пространства комнаты, получалось у нас плохо. Я аккуратно раскладывала свои блузки на левой стороне кровати, боясь задеть ими невидимую демаркационную линию, которая делила спальное место на мою и его половины. Гийом долго ковырялся в своем чемоданчике, а потом спросил, может ли он первым принять душ после дороги.

Кровь прилила к моим щекам. Куда же мне деваться в этой десятиметровой клетушке, когда он выйдет из ванной с вафельным полотенцем вместо набедренной повязки?!

— Конечно иди. Я пока как раз закончу со шкафом, — подбодрила я его. И вся обратилась в слух.

Щелкнула щеколда на двери. Хлопнуло об стену полотенце. Тонко затрещал трикотажный пуловер, стягиваемый через плечи. Звякнула пряжка ремня на джинсах. Вжикнула расстегиваемая молния. Джинсы упали на кафельный пол. Наступила пауза, наполненная еле слышным шуршанием. Я знала, ЧТО он сейчас снимает. И не могла об этом не думать. Воображение увлекло меня так далеко, что звук воды, обрушившейся на эмаль душевого поддона, показался почти оплеухой. Я вынырнула из эротических фантазий и судорожно принялась расправлять платье на плечиках, как будто кто-то мог меня уличить в непристойности.

Он вышел из ванной в халате и носках. Это было огромным облегчением. Я поспешила занять неостывший душевой поддон, чтобы дать ему время переодеться. И только тут заметила толчок. О ужас, что же делать целую неделю?! Ведь тонкие гипсокартонные стены способствуют рождению не только эротических фантазий, но и других, еще более натуралистичных образов.

Под горячим душем самые неразрешимые проблемы кажутся решаемыми. В конце концов, тысячи студентов, чтобы снять квартиру, ищут соквартирантов через социальные сети и специальные сайты. В лучшем случае они пару раз встречаются в кафе, прежде чем начать вести совместное хозяйство. Мы, правда, до сих пор не виделись ни разу… Но и делить жилплощадь нам не так уж долго — всего семь дней. А потом я увижусь с Маартеном, и начнется совсем другая жизнь…

Я закуталась в длинный, мешковатый халат и вышла из ванной. Гийом развешивал рубашки. Лихо перемахнув через его часть кровати, я уселась на своей в позе лотоса. Путь к чемодану был перекрыт, поэтому ничего не оставалось, как рассматривать его спину. Очень статную спину, ограниченную сверху широченными плечами, а снизу — узкими бедрами. Все как мы любим.

— Да, ты не могла бы сразу отдать мне половину того, что я заплатил за гостиницу? — попросил вдруг Гийом, не отрываясь от развешивания рубашек. — Двести двадцать евро.

Клямц! Пок-пок-пок-пок-пок! Внутри меня как будто лопнул пузырек с ядом, и его содержимое стало быстро растекаться по венам и артериям. Яд имел противолюбовное действие. Все достоинства Гийома — чувственный голос, широкие плечи, густые темные волосы, орлиный нос — стали скукоживаться на глазах. Он все так же стоял напротив, расправляя рубашку на плечиках, халат красиво обнимал его торс, я даже чувствовала сложносоставной запах его волос, кожи и геля для душа, но при этом он вдруг удалился от меня на непреодолимое расстояние. По десятибалльной шкале разочарований это тянуло на девять: как будто все приятные ожидания, что копились во мне эти несколько дней и достигли той критической массы, чтобы перерасти во влюбленность, вдруг обратились в пыль, а у меня даже не было сил поднять руку, чтобы удержать несколько пылинок.

— Ах да, конечно, я и сама собиралась, — пролепетала я и для убедительности стукнула себя по лбу. — Вот, держи!

И я протянула ему три зеленые сотенные купюры. Гийом озадаченно посмотрел на них:

— У тебя там еще много таких?! — Увидев напряженное выражение на моем лице, он строго добавил: — Иметь при себе наличность опасно, все пользуются карточками.

— Не волнуйся, у меня осталось совсем немного, — сострила я.

— Слушай, ну у меня, в любом случае, нет сдачи. Давай ты мне дашь двести, а на двадцать угостишь завтра меня ужином?

— О’кей.

Я никак не могла классифицировать происходящее. Он. Просит. Угостить. Его. Ужином. То есть в переводе с мужского на человеческий — я ему совсем не нравлюсь и никаких планов на совместное, пусть и короткое, будущее он не строит. Хотя, с другой стороны, говорят, что у европейцев все по-другому: женщины сами платят за себя и обижаются, если им подают пальто. В любом случае он приехал сюда с уговором о совместной аренде гостиничного номера, у него, как и у меня, могла быть установка на чисто коммерческие отношения, и денег он, скорее всего, взял соответственно. А может — и даже вероятнее всего, — я вовсе не в его вкусе и он не планирует перевести наши отношения в область гендерно-обременительных.

Я с болью в сердце отдавала ему двести евро. И дело тут было совсем не в деньгах. Просто эта сцена никак не могла бы появиться на первых страницах любовного романа.

* * *

Гийом, конечно, не понял причин резкой перемены моего настроения: остаток вечера я не могла выдавить из себя лишнего слова. «Да», «Нет», «Можно?», «Спасибо!» — на большее меня не хватало. Мой мозг был занят. Он всеми силами старался найти объяснение такому необычному поведению мужчины, которое не нанесло бы ущерба моей самооценке. Но оно никак не находилось. В моменты эмоциональных потрясений сильно хочется есть. Было уже поздно, и я порадовалась — насколько уместно было это слово в контексте моих переживаний — предусмотрительности Гийома, настоявшего на том, чтобы купить в привокзальном кафе два сэндвича. Сэндвичи представляли собой половинки багета, надрезанные и начиненные ломтями сыра, ветчины и листьями салата. Я пилила зубами жесткую хлебную корку и шумно втягивала ртом соус, забыв обо всех правилах соблазнения. Зачем они теперь? В конце концов, я не рубль, чтобы всем нравиться. Точнее, я рубль, но в Еврозоне. Нам всего-то надо провести вместе семь дней, даже уже шесть с половиной, а потом приедет Маартен — и все, бывшее до него, я просто забуду…

На периферии сознания возник голос Гийома:

— Я привез кое-что, чтобы отметить знакомство.

Я тряхнула головой, чтобы отогнать от себя все мысли, и повернулась к нему. Казалось, мы давно не виделись, хотя все это время он был рядом, в той же десятиметровой комнате. Он стоял с бутылкой вина в одной руке и двумя хрустальными бокалами — в другой.

— Бокалы? — вытаращилась я.

— Я рассчитывал, что такую реакцию вызовет «Шато Верно» тысяча девятьсот девяносто восьмого года, но если тебе больше нравятся бокалы…

— Откуда ты их взял? Привез с собой?!

— Ну да, было понятно, что в двухзвездочной гостинице экономят на хрустале.

— Ты провез хрустальные бокалы через пол-Европы, чтобы выпить за знакомство? — не унималась я.

— Что в этом такого?.. Нельзя же пить вино из пластиковых стаканчиков.

— Ничего такого. Просто это… мило… — Я впервые за вечер улыбнулась. — И неожиданно. И романтично.

Гийом опустил голову, пряча застенчивую улыбку, и принялся ввинчивать штопор в горлышко «Шато Верно».

— Штопор я тоже привез, — на всякий случай добавил он. Вдруг эти русские балдеют от привозных штопоров, кто их знает?

После пары торопливо опустошенных бокалов объяснение странностям в его поведении нашлось само собой: конечно, он не рассчитывал встретить такую неземную красавицу, как я, и не подумал взять с собой деньги на ухаживания. Нельзя винить его за то, что в жизни я краше, чем на фото. Это называется «ха-риз-ма».

Воодушевленная домыслами, я снова привела в действие весь арсенал флирта. Практика показывала, что даже бедный студент, когда он влюблен, найдет возможность пригласить даму сердца в ресторан. Добиться, чтобы он заплатил за меня в кафе, — вот что станет мета-целью завтрашнего дня. Нет, я не меркантильна, в кошельке была достаточная сумма на пропитание, но теперь это дело принципа. Возможно, он не рассчитывал на большие траты, но уж на повседневную мелочь, вроде пива и мороженого, у него должно хватить. Эта мысль прорастала в моем сознании, пока физическое тело с ажиотажем рассуждало об астрологии — оказалось, мы с ним одного знака, Рыбы. Гийом полулежал на своей половине кровати и не без интереса слушал. Хотя никто не может с уверенностью сказать, что тогда происходило в его сознании.

Вскоре после полуночи мы почистили зубы и легли спать — каждый строго на своей половине.

— У меня, например, никогда не ладилось со Стрельцами, — проговорила я, глядя в потолок.

— У меня один из лучших друзей — Стрелец, — ответил он. — Но он, правду сказать, со странностями.

— Какими, например?

— Ну, все говорят, он не от мира сего. Витает в высших сферах.

— Правда? — Я повернулась на бок. — А я всегда считала, что они, наоборот, слишком повернуты на материальной стороне жизни — мечтают о высокой зарплате, вынашивают всякие бизнес-проекты.

— Вынашивать-то он вынашивает! — усмехнулся Гийом. — Может, я тоже в глубине души Стрелец?

— У тебя есть бизнес-проекты или ты мечтаешь о высокой зарплате?

— Я не мечтаю о зарплате. Зарплата — для бедняков, которые работают на дядю. Но у меня есть проекты, — ответил он загадочно и посмотрел мне в глаза.

— Вообще-то они везунчики, эти Стрельцы. В казино все время выигрывают. Жизнь им часто подбрасывает счастливый билет. У нас, Рыб… с этим… сложне…

Я не договорила, потому что Гийом, медленно приближавшийся ко мне во время последней фразы, вдруг оказался совсем рядом и… поцеловал меня. Без шуток, это было очень неожиданно. Несколько секунд я боялась пошевелить губами в ответ, соображая, чем мне это грозит. Но, в конце концов, это решало многие проблемы. Можно больше не мучиться мыслью, нравлюсь я ему или нет, и не делить микроскопическую комнату на две части. Об остальных преимуществах надо будет подумать после поцелуя, тем более что он такой приятный…

Падчерица Франции

Утром нас разбудил телефонный звонок.

— Алло, — просипел в трубку Гийом, и я сквозь сон снова подумала, что за один только голос ему можно простить массу недостатков. Он зажал трубку рукой и обратился ко мне на английском: — У них утром освободилась комната с двумя постелями, мы можем переехать. Ты… хочешь?

Я повернулась и посмотрела на него, растрепанного и румяного ото сна:

— А ты?

Он помедлил с ответом.

— Я уже тут освоился.

Я кивнула и с довольной улыбкой зарылась под одеяло.

Час спустя мы вышли на улицу Брюсселя уже в новом качестве — формально встречающихся. В этом новом качестве Гийом даже решился взять мою руку. Он держал ее так осторожно, что между ладонями оставалась щелка. Когда моя рука мне понадобилась, было холодно и неуютно забирать ее из его ладони. Но я не поторопилась вложить ее обратно — как-то неудобно было делать историю из одного поцелуя, пусть и довольно продолжительного.

Этот день, проведенный в поисках Писающего мальчика, принес мне два открытия: да, я ему нравлюсь, и нет, он не собирается за меня платить в кафе. Когда официант приносил счет, Гийом сначала выжидал, потом, видя, что я ничего не предпринимаю, придвигал счет к себе, высчитывал свою долю и передавал его мне. Я низко склоняла голову над листком бумаги, изображая работу внутреннего калькулятора, в действительности же пряча дергающееся левое веко.

Ночью, лежа около спокойно посапывающего Гийома, я смотрела в потолок и чувствовала в желудке признаки начинающейся язвы. Надо было срочно что-то придумать. Если так пойдет дальше, в конце отпуска меня госпитализируют: нарастающее негодование просто сомнет внутренние органы. Ему что, жалко заплатить четыре евро за мой бокал пива или семь — за помидорный салат? Возможно, он сейчас в стесненных обстоятельствах — набрал шесть кредитов, формирует будущую пенсию и выплачивает медицинскую страховку с учетом всех возможных рисков. Возможно также, что у европейских мужчин период ухаживания начинается только после пробного секса, а не до, как у отечественных. А этого элемента в нашей истории пока не было: разморенный выпитым за ужином пивом, он уснул раньше, чем я вышла из душа.

* * *

Кому-то покажется странным, что ближайшая перспектива серьезных отношений с Маартеном не отвращала меня от мыслей о сексе с другим мужчиной. Да чего далеко ходить — мне и самой это казалось странным. Всегда, когда Гийом отходил от меня на расстояние больше двадцати метров. Когда он удалялся по направлению к билетной кассе или барной стойке, посмотреть название улицы или расписание поездов, на фоне его спины проступало лицо Маартена с печальной понимающей улыбкой. И я думала, что целомудренно доживу до его приезда. Когда же Гийом возвращался с пинтой пива или билетами, с названием улицы или временем отправления в Гент, постельная сцена с ним снова виделась мне самым логичным развитием отношений. Химия!

У меня было много времени подумать о раздвоении личности следующим утром, пока поезд бодро бежал вдоль полей Фландрии, а Гийом по обыкновению молчал. Я заглянула в себя так глубоко, как могла: угрызений совести не было. Так, вероятно, чувствуют себя мужчины накануне свадьбы: они могут месяцы жить с избранницей сердца и не помышлять об измене, но когда до смены статуса остаются считаные дни, в них просыпается какой-то животный инстинкт урвать свой кусочек свободы, которая в обычные дни была им и даром не нужна. Цивилизация даже узаконила это странное мужское желание в обычае мальчишника. Все, что происходит в эту неделю, мой «мальчишник». Гийом — последний черновик перед тем, как я со всей ответственностью примусь за чистовик отношений с Маартеном.

А поскольку черновик специально придуман для ошибок и их исправления, мои недостатки, как чертики из табакерок, повыскакивали в присутствии Гийома. Они чувствовали, что этот глоток свободы последний, вот-вот я закручу гайки и стану всем довольной пай-девочкой.

Перестану все на свете анализировать.

Откажусь от привычки говорить командным тоном.

Проведу сортировку приоритетов и переставлю работу на дальние позиции.

Научусь готовить.

Стану пунктуальной.

Пока же я — сгусток самых непривлекательных женских качеств в симпатичной упаковке. И самое неприятное — в присутствии Гийома мне за себя почти не стыдно. Ведь я такая плохая, потому что он не на высоте. А значит, можно с чистой совестью командовать, лениться и опаздывать.

Опаздывали мы везде и всегда. Если планировали выехать после завтрака, то непременно получалось в час обеда. Если составляли программу посещения, не выполняли и половины. Если собирались лечь пораньше, все равно засиживались в джаз-клубе до полуночи. Такова уж особенность пары Рыб. И хотя порой я ужасно злилась, что все идет наперекосяк составленному плану, приятно было, что никто не подгоняет меня и не обвиняет в медлительности. Разве отпуск придуман не для того, чтобы прижать плавники и плыть по течению?

Целыми днями мы слонялись по жилым кварталам, подолгу обедали в кафе, если там было уютно, заходили греться в сувенирные лавки, постоянно отклонялись от намеченного маршрута в пользу какой-нибудь живописной улочки. Мы так и не увидели Атомиума, да и Писающего мальчика нашли в предпоследний день. Мы держались за руки и часто останавливались посреди тротуара, чтобы поцеловаться. Это выглядело странно: Гийом вдруг притормаживал, разворачивался на девяносто градусов, притягивал меня к себе и прижимал свои губы к моим. Мне, признаться, не помешали бы какие-то вступительные слова или предупредительные жесты. Но я послушно прикрывала глаза и отвечала на поцелуй, чтобы не отвратить его хотя бы от этого проявления эмоций.

Потому что порой мне всерьез казалось, что Гийом аутист. Вроде бы его действия говорили о том, что мое общество ему приятно, но вслух он в этом не признавался. Для меня, человека слова, это было невыносимо. В моем универсуме события, мысли, чувства становятся реальными только в момент произнесения; на территории невербальных знаков, сигналов тела, красноречивых взглядов и прочей интуитивной хиромантии я чувствую себя слепым котенком. Мне необходимо было проговаривать все, что происходит между нами, понять, что такое для него эти каникулярные отношения, и самой найти им подходящий маркер. Все это было странно, незапланированно, и Гийом даже не пытался помочь мне разобраться в себе.

С трудом удавалось вытягивать из него информацию о каких бы то ни было чувствах. Все, что удалось узнать, используя ассортимент можжевеловых ликеров в комбинации с крепленым пивом, — это то, что он некрасиво расстался с бывшей девушкой. Она была испанка. Узнав об этом, я вздохнула с облегчением: конкурировать с испанкой, да еще совсем недавно разбившей его сердце, в вопросах любви и страсти практически безнадежно. Хорошо, что у меня на Гийома нет серьезных видов. С бывшей девушкой они сошлись во время стажировки в Голландии. Через год она уехала продолжать стажироваться в Швейцарию, через полгода нашла там работу, а еще через пару месяцев — и нового кавалера.

— Любовь на расстоянии — это сложно, — грустно резюмировал Гийом.

— Да уж, — не могла не согласиться я.

Все-таки я правильно сделала, что приехала. Пора уже исключить фактор расстояния из формулы наших с Маартеном отношений.

* * *

День святого Патрика застал нас на пути в Антверпен. В поезде я сидела как на иголках, томимая сладким предвкушением знакомства с будущим местом жительства. Ведь Маартен живет именно в Антверпене. Я вышла из здания вокзала с заготовленной улыбкой умиления, готовая принять и полюбить этот город, каким бы он ни оказался… И наверно, не было в календаре дня, который рассказал бы об Антверпене больше. Бары грозили перелиться пивом через край и растечься пенным содержимым по брусчатым улочкам. Я мотала головой из стороны в сторону в глупой надежде заметить знакомый силуэт, хотя Маартен, я знала, был сейчас за несколько десятков километров отсюда. Возможно, мне встретится его мать или сестра — я никогда не видела даже их фотографий, но при этом была уверена, что узнаю их в толпе, статных блондинок с высокими скулами и характерным изломом бровей. Маартен как-то проронил, что окна его квартиры выходят на церковь, где похоронен Рубенс. Мне непременно хотелось ее найти. Но в нашем путеводителе про эту церковь не упоминалось, да и вообще Антверпену там было отведено мало места.

Гийом знал, что Рубенс — это художник, улица его имени есть недалеко от его дома в Париже, но словосочетание «рубенсовские формы» не сообщало ему решительно ничего. Так же как имена Ван Дейка, Ван Эйка и пары «малых голландцев», припомненных по случаю. Стало ясно, что искусство не самая увлекательная для него материя. Перспектива тратить время на поиски безымянной церкви, где покоятся останки какого-то много лет назад почившего художника, живописавшего толстых теток, казалась ему, мягко говоря, малопривлекательной. Мне, закончившей художественную школу, было сложно с этим смириться. Еще сложнее, чем с его молчаливостью, которую до сих пор можно было принимать за интеллектуальность мизантропического толка.

Но если уж начистоту, весна медлила с приходом в Антверпен, и с каждым часом горячего — или горячительного — хотелось сильнее, чем утоления культурного голода. Поиски могилы Рубенса кончились, когда наши шатания прервала компания датских пенсионеров в гигантских зеленых шляпах, отличающих тех, кто празднует День святого Патрика, от тех, для кого 17 марта просто еще один весенний день. От пенсионеров воодушевляюще пахло алкоголем, а на лицах было написано желание продолжить банкет. Сев им на хвост, мы вышли на Гроенплаац, которая, в отличие от главных площадей других городов, окружена не унылыми муниципальными учреждениями, а пивными. Паб «Келтик Айрлэнд», сотрясавшийся от хардкоровых басов, засасывал в себя народ, как ураганная воронка. Он легко затянул и нас — Рыбы вообще склонны поддаваться чужому влиянию, особенно дурному.

Пока Гийом сосредоточенно изучал меню — несколько страниц, густо исписанных названиями пива, — я грустно грызла фисташки, не в силах пережить, что он равнодушен к живописи. И к истории. И к кинематографу. Да что там, к культуре вообще! С отрешенным выражением лица я кидала имена, словно в черную дыру:

— Де Лакруа?

— Нет.

— София Коппола?

— Неа.

— Роман Гари?

Отрицательное мотание головой.

— Ремарк?

— М-м-м… что-то знакомое…

— Ну конечно, — оживилась я. — Эрих Мария Ремарк, знаменитейший немецкий писатель!

— Угу. А что он написал знаменитого?

— Ну как же! «На западном фронте без перемен», «Три товарища» — лучший роман о мужской дружбе!

На лице Гийома застыло выражение мучительного вспоминания.

— Не помню. И вообще сомнительно, что человек с именем Мария может что-то знать о мужской дружбе, — наконец изрек он.

Я поникла головой. Нет, это будет коротким курортным романом — и ничем больше! Возможно, и до романа-то «это» не дорастет, а останется в архиве воспоминаний под грифом «странный молчаливый парень, который привез бокалы».

В этот момент над нами выросли три красотки в сетчатых чулках и латексном белье — анимационная команда не давала гостям заскучать. Гийом начал было впадать в забытье от энергичных движений подтянутыми ягодицами гоу-гоу-гёрл перед самым носом, но крепкие голландские ребята обступали нас все плотнее, вытесняя все живое вон мощными татуированными плечами. Пришлось залпом выпить пинту и тихонько ретироваться — маскулинное возбуждение вокруг нарастало слишком стремительно.

Мы расплатились, каждый за себя, и поспешили на станцию — если сесть на поезд в 22.15, то можно успеть на второе отделение концерта в нашем любимом джаз-клубе недалеко от Гран-Плас. В любви к джазу мы были солидарны.

* * *

При упоминании о Бельгии, этой падчерице Франции, на обветренных лицах профессиональных путешественников появляется выражение тоски — зеленой, как коктейль «Грин-Гиннесс», смешанный из темного пива и ядреного мятного ликера. Заказать недельный тур в эту страну человек может лишь в двух случаях (не считая весьма специфического моего): если он пишет диссертацию по брабантской готике или если он попался на нейролингвистические уловки менеджера турагентства. Тоску, одолевающую неискушенного туриста на третий день пребывания в Бельгии, как водится, заливают алкоголем. А поскольку в непримечательном бельгийском пабе запросто можно обнаружить более сотни сортов пива и для каждого — специальный стакан с собственным названием, Бельгия — лучшая страна для оправданного алкоголизма. — Что, если нам смотаться на денек в Голландию? — предложил Гийом как-то утром, когда мы, пролистав «Лё Пти Фюте», две трети адресов которого заметно устарели, грустно посмотрели друг на друга.

— А можно так вот запросто — на денек? — удивилась я его не скованному границами и визами воображению.

Он сдвинул брови:

— Ну да, какие могут быть сложности? Сели в поезд — и через два часа в Амстердаме.

Вот оно, первое раскрепощенное поколение, выросшее в Евросоюзе. Когда отечественная дипломатия добьется таких успехов?..

— Давай, конечно! — Я подпрыгнула на кровати от возбуждения. Во-первых, я никогда не бывала в Голландии, а во-вторых, это на несколько километров приблизит меня к Маартену.

Мы покидали в рюкзак кошельки и солнечные очки и через два с половиной часа высадились в городе, где люди живут в лодках, где в окнах нет штор и велосипедов в разы больше, чем машин. Проигнорировав музеи мадам Тюссо, Ван Гога, Рембрандта, секса и даже марихуаны, мы слонялись по улицам, которые то сужались, провоцируя образование человеческих тромбов, то расширялись до проспектов, заполненных счастливыми велосипедистами. К обеду мы обросли пакетами с сувенирами — ароматическими палочками, экзотическими курительными приспособлениями, галлюциногенными жвачками и мелкими предметами гардероба растаманской расцветки. Этого хватило бы на несколько месяцев жизни в параллельной реальности. И уж поскольку мы были здесь, то не грех было на часок-другой заглянуть в эту самую параллельную реальность, к которой мы так основательно подготовились.

Сгущались сумерки, и мы спустились в подвальчик, мало чем отличающийся от обычной брюссельской пивной, — кофе-шоп. Разве только столики были низкими, будто журнальными, вместо стульев — кресла-шезлонги, да меню выглядели замусоленными до неприличия. Из-за пятен половина букв расплылась, а те, что остались, не вносили ясности: штудии родственного голландскому фламандского никак мне не помогали. Я передоверила выбор Гийому, ведь он целый год учился в Голландии по программе «Эрасмус». Увидев, с каким выражением трогательного узнавания он читал меню, можно было не сомневаться: в тот год аудитории он посещал нечасто.

Мы раскурили на двоих какую-то длинную коричневую сигарету, не возымевшую обещанного мозгодробительного действия, и, чтобы завершить программу моральной деградации, отправились в квартал красных фонарей.

В обители греха Гийом вел себя странно: держался от меня на расстоянии, терялся в толпе, прятал лицо, если ему подмигивали девушки в витринах. Когда я спросила, что не так, он доверительно шепнул, что за нами кто-то следит. Я рассмеялась, но на его лице не было ни тени веселья: глаза испуганно бегали по головам прохожих, брови ходили ходуном, а рот неприятно выгибался, как бывает в приступе сильных эмоций. Нам пришлось спешно покинуть квартал, несмотря на пантомимические уговоры негритянки за стеклом, приглашавшей нас зайти вдвоем.

С трудом удалось убедить Гийома подняться в вагон поезда, отбывающего в Брюссель: он был уверен, что поезд начинен взрывчаткой. Однако, едва коснувшись сиденья, моментально забыл о том, что наша жизнь висит на волоске, и заснул мертвецким сном как-то совершенно без предупреждения. Трудность была в том, что билеты были у него, но где именно — я не представляла. Деликатные попытки разбудить Гийома результата не дали, и я с широченной улыбкой, предназначенной суровой даме-контролеру, принялась ощупывать его карманы. Сначала робко, потом настойчиво, а когда дама взялась за рацию, чтобы вызвать подкрепление, и вовсе бесцеремонно. Я ворочала его обмякшее тело, расстегивала все попадавшиеся на пути молнии и пуговицы, залезала холодными ладонями под рубашку и за пазуху. Съел он их, что ли? Между тем в вагон пришли еще двое дюжих молодцев в синей форме, и мне стало совсем не по себе. Гийом полулежал у меня на коленях, потому что единственное оставшееся непроверенным место на его теле были задние карманы джинсов. Я не понимала, о чем говорили трое контролеров, но по интонациям чувствовала, что их терпение подходит к концу.

— Вот они, вот они, — радостно воскликнула я, нащупав сложенные бумажки в заднем кармане.

Едва я потянула за них, Гийом вдруг проснулся. Да не просто проснулся, а больно схватил меня за руку и стал повторять:

— Брось нож, брось нож, брось нож! Полиция!

— Из Амстердама едут, — усмехнулся самый высокий контролер. — Что за траву ты курил, парень?

Гийом озирался по сторонам пустыми глазами и стальной хваткой сжимал мое запястье.

— Отпусти, — принялась я выдергивать руку. — Я просто искала билеты!

— Мадемуазель, может, нам и правда стоит вызвать полицию? — спросил второй контролер.

— Нет, спасибо, я справлюсь.

Гийом наконец отпустил мою руку и обмяк в кресле. Контролеры ушли. Я, насупившись, уставилась в темное окно.

— Прости. Мне сквозь сон показалось, что меня собираются обворовать.

— Да что с тобой не так?! — взорвалась я. — То за нами следят, то поезд взрывают, то тебя обворовывают. Откуда такая мнительность?! Может, ты еще думаешь, что меня подослало КГБ?

Наши соседи по вагону тихонько вышли.

— Ну, так далеко, положим, моя мысль не простиралась, но…

— Но?

— Честно говоря, первые дни я был настороже — боялся, что ты можешь меня ограбить ночью или, того хуже, убить.

Я стала хватать ртом воздух от переполнявшего меня возмущения. Он подозревал меня в готовности совершить все смертные грехи, но при этом не брезговал долгими поцелуями перед отходом ко сну! Может быть, все авансы, которые он мне раздавал все эти дни, были всего лишь попыткой заручиться моей симпатией и тем самым нейтрализовать мои коварные замыслы?

— Ты… Ты… Ты больной, вот что! Надо было тебя и убить, и ограбить.

Он рассмеялся и обнял меня за плечи:

— Но мысль, что ты агент КГБ, меня очень возбуждает.

* * *

В номере отеля, где мы оказались через час, эта мысль его по-прежнему возбуждала. И еще как! Очевидно, он лелеял фантазию по мотивам фильма «Никита»[6] все то время пути, что не спал, потому что, едва переступив порог комнаты, принялся страстно целовать меня в шею и срывать с меня одежду в поисках спрятанного на теле табельного оружия. Я увлеченно включилась в ролевую игру, предвкушая бессонную ночь, полную плотских восторгов… В тот самый момент, когда прелюдия должна была перейти в честный половой акт, ритм ласк вдруг подозрительно замедлился. И тональность многообещающих постанываний стала угасать… достигла нижнего регистра звуков… и перешла в храп. Совершенно ничего не обещающий храп. Тяжелое французское тело лежало на мне и храпело. Можно было придумать как минимум четыре объяснения, как я, молодая и красивая, оказалась в такой ситуации: тяжелый день, долгая дорога, хронический отпускной недосып, сочетание легких наркотиков с легким алкоголем… Но думалось почему-то только о том, что предыдущие сексуальные партнеры щадили мою самооценку. Кряхтя, я сбросила спящее тело на его половину кровати. Похоже, за этот отпуск я заработаю не только язву, но и массу комплексов. И единственным утешением моему уничтоженному эго будет мелкая месть: я расскажу всем подругам, что любовные возможности французов в классической литературе сильно преувеличены. Придумывая едкие характеристики для их слабого либидо, я заснула ближе к рассвету.

* * *

С утра Гийом всегда был настроен на основательное знакомство с Бельгией. К обеду его энтузиазм немного утихал, а после обеда он едва заставлял себя передвигаться. Поэтому подъем был бесчеловечно назначен на шесть утра — поезд на Турне отбывал без пятнадцати восемь. Расчет был таким, что мы успеем осмотреть хотя бы кафедральный собор до того, как Гийома накроет волна послеобеденной лени. А уж в музей гобеленов я, так и быть, пойду одна.

Но мы не сели на первый поезд. Не сели и на второй. Мы были заняты. И пусть шесть утра не самое подходящее время для постельных сцен, медлить дольше было нельзя: практика показала, что к вечеру мы слишком устаем, и если не перенести секс на утренние часы, то велика вероятность обходиться поцелуями до отъезда. И что еще страшнее, оставшиеся десятилетия я рискую прожить с подозрением, что мужчины спят со мной только потому, что я интересный собеседник.

Переворачивая страницу

Мы уписывали устриц во фритерии брюссельского пригорода Андерлект, когда мой телефон заерзал на столе от входящего вызова. Я едва успела зажать его в руке: экран взрывался сердечками и фейерверками, а внизу пульсировало «Маартен Уэнс».

— Привет, дорогая! Я вернулся!

— Привет, — радостно воскликнула я.

— Прости, что так глупо получилось с этой командировкой, я постараюсь загладить вину.

— Ничего, мне было чем заняться. — Я подмигнула Гийому, который выжидающе смотрел на меня.

— Где ты сейчас? Может, я подъеду?

— Э-э-э… я ем устриц. То есть уже почти доела. То есть уже почти сплю. Давай все-таки завтра.

— Ну-у, если хочешь, давай завтра. Но я бы с удовольствием приехал и на ночь глядя. — Тон его голоса многообещающе потеплел.

— Не сомневаюсь. Но у меня уже ночь. Давай все-таки завтра. Только у меня в пять вечера самолет.

— О’кей. Приеду в Брюссель рано утром.

— Давай в одиннадцать на Гран-Плас? — предложила я, подсчитав, что мне понадобится примерно час, чтобы привести себя в порядок после отъезда Гийома — сделать компресс из спитого чая на заплаканные глаза, помыть и уложить волосы, выбрать наряд, накраситься, привнеся в легкий утренний макияж драматические оттенки соблазнения.

— Отлично, до встречи, — отрапортовал Маартен. — И… я очень рад, что мы увидимся.

Я положила телефон на клетчатую скатерть, медля поднимать глаза. Пальцы мелкими движениями пристраивали пластиковый корпус между двумя красными клетками на скатерти. Щеки горели, на висках от возбуждения бились венки. Я чувствовала, как вопросительный взгляд скользит по моим волосам. Я посмотрела на Гийома с выражением фальшивого энтузиазма:

— Это один мой приятель, помнишь, с которым я хотела повидаться в Бельгии. Он приедет завтра днем, представляешь, как удачно! Так я не буду слишком сильно тосковать из-за твоего отъезда.

— Да, я вижу, ты не будешь слишком сильно тосковать.

Я улыбнулась и торопливо накрыла его ладонь своей. И хотя в этом жесте было больше притворства, чем искреннего сожаления, мысль о том, что завтра он уедет и на этом все закончится, впервые пришла мне в голову. До сих пор я думала только о том, что остается все меньше дней до встречи с Маартеном.

* * *

В тот вечер Гийом был молчаливее обычного. Никаких романтических обещаний, которыми обычно обмениваются напоследок герои курортного романа. Мы вернулись в Брюссель на автобусе, прошлись немного по влажным от дождя улицам для пущей меланхолии, поднялись в нашу комнатушку. Гийом принялся собирать вещи, и с каждой уложенной рубашкой ком в моем горле становился все острее и горче. Ничего, так всегда бывает, надо просто пережить слезовыжимательный момент расставания, понятно ведь, что у нас нет и не может быть никакого будущего: он не знает, кто такой Ремарк…

— Можешь сделать мне одолжение? — спросил он вдруг.

Я с готовностью кивнула.

— Я так и не успел подписать открытки друзьям и знакомым. Сделаю это сейчас. Бросишь их завтра в почтовый ящик?

— Конечно!

Он высыпал на кровать два десятка почтовых карточек с классическими видами Брюсселя. Мы покупали их вместе в сувенирном ларьке, куда зашли однажды погреться. Вот заснеженная Гран-Плас, ощерившаяся фасадами пламенной готики. Вот сверкающие на солнце шары Атомиума, который мы так и не увидели. Вот Писающий мальчик, снятый в три четверти и снизу — самый популярный ракурс. Я тогда еще подумала, как это глупо — и как это мило — рассылать безвкусные открытки типа «Привет из Брюсселя» по двадцати адресам. Они сделаны из другого теста, эти европейцы.

Гийом сосредоточенно подписывал карточки, одну за другой. Я незаметно заглядывала через плечо, надеясь распознать сочетание букв, похожее на Daria, желательно в сочетании со словами amour или хотя бы belle[7]. Ничего подобного. «Папа, мама, у меня все о’кей, привет из Брюсселя». Дата и подпись. Сухарь!

Завтра он уедет, и все закончится. Больше мы не сорвемся в Амстердам от нечего делать. Больше не побежим через полстраны в бар на выступление джаз-квинтета. Больше не будет спазмов под ложечкой при виде ресторанного счета. «Не влюблена ли я?» — спрашивала я сама себя, заглядывая в тайники девичьей души. «Нет», — находила неизменный ответ.

Утром я проводила его до выхода из отеля. Мы поцеловались на прощание, пообещали друг другу держать связь. Я посмотрела, как он пересекает площадь, увлекая за собой маленький черный чемоданчик, будто собаку на поводке, и уныло побрела в отель. Хорошо, что я предусмотрительно оставила себе пару часов на то, чтобы дать слабинку. Слабинка могла и затянуться. Увидев мое выражение лица, хозяин отеля — он же ресепшионист, он же официант за завтраком — спросил, не подать ли чего-нибудь покрепче к утреннему кофе. Я покачала головой, а он отечески похлопал меня по плечу. Держу пари, в тот момент он сам себя расхваливал за то, что не поселил нас в номер с раздельными кроватями.

* * *

Первое, что я заметила, — твидовый пиджак в мелкую коричневую клеточку с кожаными нашивками на локтях. Второе — наметившийся второй подбородок. Но в остальном нельзя было отрицать, что мужчина, пересекающий Гранд-плас решительными шагами, — Маартен Уэнс, которого мое воображение законсервировало загорелым и подтянутым, в узких плавках, в его идеальные двадцать шесть. Я даже не успела разнервничаться или задаться вопросом, в какое место его правильней поцеловать — в губы или все-таки в щеку, — он сгреб меня в охапку и закружил. Замелькали перед глазами стрельчатые фасады домов гильдий, торговцы горячими вафлями, японские туристы, наводившие на нас дула-объективы, дети в разноцветных дождевиках…

— Привет! — выдохнул он, поставив меня.

— Привет! — ответила я, не в силах совладать с расплывающейся по лицу улыбкой.

Все-таки он потрясающе красивый мужчина. И он непритворно рад меня видеть.

— В моих мечтах ты должна бы броситься мне на шею и страстно поцеловать, мы же все-таки пять лет не виделись, — упрекнул он.

«Мы же все-таки пять лет не виделись, откуда я знаю, хочешь ли ты меня еще целовать?» — пронеслось у меня в голове, но вслух я сказала:

— Северная сдержанность.

— Я думал, ты будешь в декольте и юбке, — заметил он, оглядев меня с головы до ног.

— Ты разочарован?

— Немножко.

Как я могла, идиотка, одеваясь, думать о такой прозе жизни, как предстоящий пятичасовой перелет с пересадками! Куда, словно по волшебству, испарился страх выглядеть рядом с ним замарашкой? Почему я не надела десятисантиметровые каблуки, вытягивающие ноги в стрелу, — я, которая ради этой встречи вытерпела выстригание кошачьей мордочки в области бикини!

Вопросы-вопросы…

Мы шли неизвестно куда, болтая ни о чем, поминутно останавливаясь, чтобы поцеловаться. Мне хотелось узнать все-все, чем были наполнены эти пять лет, до единой детали. Неудачные романы? Судьбоносные сделки? Грустные одинокие путешествия? Я подбрасывала вопросы, как кочегар — поленья в топку, но огонь его красноречия все не разгорался. Его жизнь за эти пять лет исчерпывалась формулой: «Как всегда, горы работы и критически мало хорошего секса — ты же меня знаешь». Плюс голливудская улыбка.

Я бы не смогла так же емко описать свою жизнь в одной фразе. «Горы работы, несколько увлечений, но в основном мечты о тебе»? Или: «Университет, редакция, курсы итальянского, поездки по Европе — и медитация над твоей фотографией»? Или: «Я пять лет мечтала о совместной жизни с тобой, а теперь вот не уверена, потому что неделю назад встретила одного хорошего парня»? Неет, если бы он спросил меня, что я делала эти пять лет, я бы не ограничилась конспективным планом. Я бы пространно, как Гомер, рассказала, как поступила в лучший университет страны и как училась за двоих, боясь, что недостойна заветного места на бюджетном отделении. И про то, как неожиданно и некрасиво развелись родители. Про то, как устроилась на работу в русско-итальянскую газету с зачаточным итальянским и за несколько месяцев дослужилась до передовиц. Про то, как начала рисовать иллюстрации. Про то, как встретила большую любовь. Про то, как выросла из нее. У меня было много историй для будущего спутника жизни, но они никак не могли быть ответом на дежурный вопрос «Как поживаешь?».

Мы присели в баре, сделали заказ, с трудом прервав череду поцелуев. Целовался он восхитительно, но это было совсем не то, что мне сейчас нужно. Отведенные часы стремительно таяли, и мне важно было понять, с чем я уеду. И с каждой минутой все сильнее казалось, что единственным трофеем этой встречи будут исколотые его двухдневной щетиной губы.

— В каком отеле ты остановилась? — спросил он охрипшим от возбуждения голосом.

— Около Северного вокзала, — ответила я, подставляя шею под его поцелуи. — Но… я уже съехала.

— Как? Почему? — замер он.

— Комнату надо было освободить до двенадцати.

— Ах да, конечно. — Он снова заскользил губами по моему лицу, касаясь висков, бровей, ресниц, кончика носа. — Хорошо, что тут вокруг полно других гостиниц.

Я отстранилась:

— Маартен, я не пойду в гостиницу. Я не за тем хотела с тобой увидеться.

Он заглянул мне в глаза, как будто рассчитывал понять, шучу я или нет, и кивнул:

— Да-да, понимаю. Просто… извини, немножко перестал себя контролировать.

Я молчала. Какая глупая ситуация! Вот она, женская логика в действии, думает он сейчас. Заставила меня тащиться сюда из другого города, чтобы… Чтобы что? Я сама не могла себе ответить на этот вопрос. Мне нужно было, чтобы он сказал. Рассказал. Объяснил. Пообещал.

А пары часов для этого, конечно, было мало.

Мы расстались на полчаса раньше, чем могли бы. И на пять лет позже, чем надо было бы.

* * *

Самолет выруливал по влажной от недавнего дождя взлетной полосе. Обмякшее тело обнимала дрема, и в голове, почуяв ослабление контроля, носились, сталкиваясь и перескакивая друг через друга, обрывки воспоминаний. Вот Гийом вытирает мне усы из розовой пивной пены… Вот мы примеряем майки с провокационными надписями в антверпенском магазинчике… Вот Гийом спросонья отвечает кому-то по телефону… Вот Маартен обнимает меня посреди Гран-Плас… Вот мы страстно целуемся в нише кофейни, не обращая внимания на пялящихся официантов… С Гийомом? Или с Маартеном?

— Уважаемые пассажиры, обратите, пожалуйста, внимание на демонстрацию спасательного снаряжения, — протрубил над головой металлизированный голос.

Мыслеобразы разбежались по своим углам. В голове сразу прояснилось. Все-таки хорошо, что у меня не сложились «настоящие отношения» с иностранцем. Это, должно быть, нервно и накладно. Пришлось бы разориться на билетах и потерять полжизни в ожидании виз. Помня, сколько стресса доставила организация этих бельгийских каникул, повторять опыт совсем не хотелось. История с Маартеном научила меня очевидной вещи: курортные романы не должны длиться дольше отпуска. Самое время применить эту свежеобретенную мудрость к истории с Гийомом. В Москве меня ждут любимая работа, друзья, семья и пара интересных знакомых противоположного пола — в общем, все, чтобы чувствовать себя счастливой.

Это такая дикая страна, и я в ней живу

«Здравствуй, моя любовь! Как дела? Здорово, что мы встретились, пусть и так ненадолго. Спасибо тебе за этот лучик радости в моей скучной жизни. Надеюсь, ты долетела без проблем. Много поцелуев».

«Здравствуй, дорогая!

Как дела? Надеюсь, ты хорошо долетела. Как прошел твой последний день? В приложении несколько фотографий из нашего путешествия — это были по-настоящему волшебные моменты. Много поцелуев».

Я переключала экран с одного письма на другое, пытаясь разобраться, что же я чувствую. Церемония прощания с прошлым прошла успешно: по приезде я торжественно выкинула карту желаний, в центре которой размещалось фото, где мы с Маартеном обнимаемся и светимся от счастья. Несколько месяцев назад за такое вот письмо от него я продала бы душу. А сейчас оно казалось мне самым обычным письмом, написанным десятым кеглем на белом поле.

Зато второе письмо выглядело совсем необычно. Под его строчками таилась невысказанная нежность, каждая буква пульсировала надеждой на большое чувство. К тому же к нему прилагались фотографии! Одна из них вполне могла бы стать центром новой карты желаний.

Со дня возвращения я часто думала о Гийоме. В частности, о том, как мы могли бы ездить на шашлыки на дачу к Лиле. И о том, как мы валялись бы на траве во время традиционного отмечания дня рождения Маши в Малаховке. И о том, как мы придумывали бы костюмы для домашних маскарадов Инны. Это было новым ракурсом в размышлениях о мужчинах; как правило, мои ухажеры были намного старше моих друзей, отличались достатком выше среднего и были слишком заняты для дружеских посиделок.

Гийом между тем не только регулярно писал электронные письма и эсэмэски, но и предложил перевести наше общение из области печатных знаков в область телефонных разговоров. Мне стало немного жаль этого этапа отношений: во-первых, в области печатных знаков я чувствую себя более уверенно, чем во всех других; во-вторых, письма — это генераторы эмоций долговременного действия. Их можно сложить в папочку и перечитывать, как только захочется вспомнить ту прекрасную пору смятения чувств и слегка освежить эмоции. Письма — это скорая помощь по требованию, это эффективная таблетка против любых болезней самооценки и упадка духа. Я храню письма от всех своих бывших, и когда перечитываю их, хочу немедленно возобновить отношения с каждым адресантом.

Но Гийом был несентиментален. Совсем. Он звонил почти каждый вечер и неизменно начинал разговор с ненавистной фразы «How are you?». Я уговаривала себя, что все воспитанные люди начинают разговор с этой фразы, но поделать с собой ничего не могла: что может быть скучнее в конце дня, чем разговаривать о том, как прошел день! И пока мое еле теплящееся чувство, оставленное без подпитки романтическими письмами, угасало с каждым новым «How are you?», чувство Гийома отчего-то разгоралось. Не иначе, как от моего голоса — больше, на мой взгляд, было просто не от чего. Мы же не разговаривали ни о философии, ни о политических взглядах, ни о детских психологических травмах, ни о любви к длинношерстным таксам — ни о чем, что обычно располагает людей друг к другу.

Но, видимо, голос у меня и впрямь что надо, потому что через месяц Гийом всерьез вознамерился нанести визит в Москву.

Его не охладило даже то, что для этого требуется виза. Правда, эффект от новости был такой же, как если бы кто-то сказал ему, что где-то в Европе люди до сих пор живут при феодальном строе или едят руками.

— Визы? Что за каменный век?

— Да, — вздохнула я. — А еще у нас расплачиваются наличными, помнишь? Трубка прошипела что-то невнятное и неприятное.

* * *

Несмотря на многие страницы, на которых Достоевский доказывал обратное, большинство людей по природе своей законопослушны. Они не имеют ничего против закона, а если и идут ему наперекор, то только когда закон имеет что-то против них. К сожалению, часто оказывается, что закон настроен недружелюбно именно к почитающим его людям. Мы честно ознакомились со списком требуемых документов для получения визы, в котором одна глупость погоняла другую. Например, чтобы остановиться у меня, Гийому требовалось приглашение, ждать которого, как мне объяснили в ОВИРе, «по закону месяц, на практике — два». Приглашение давало право на трехмесячное пребывание в России, но въехать в страну гость мог только один раз. И если бы он захотел въехать еще раз в течение этих трех месяцев, то эту визу пришлось бы специально аннулировать в посольстве, чтобы получить новую. Очевидно, что единственными жданными гостями из зарубежья в России были сезонные работники.

Более того, в посольстве требовали непременно оригинал этого приглашения — факс или распечатанная копия не принимались. Пересылать документ по почте — дело безнадежное: открытка, посланная родителям от храма Гроба Господня, добралась до места назначения через две недели после моего возвращения из Израиля. Услуги экспресс-доставки обходились примерно в две тысячи рублей, в эту сумму включены громкие обещания, но никаких гарантий. Сумка из лондонского бутика, выписанная одной моей подругой, до сих пор лежит где-то на границе. Подруга надеется, что она гниет в нераспечатанной коробке со штампом DHL, а не ласкает плечо какой-нибудь дородной таможенницы.

Взвесив все «за» и «против», мы встали на путь преступления. На который, надо сказать, до нас встали не только все интернациональные пары, но и многие организации, не желающие подвергать важную встречу риску срыва из-за медлительности чиновников. Обойти необходимость сбора документов, визита в паспортный стол, издержек человеческого фактора и автоматизации почтового ведомства можно, сделав фиктивную бронь отеля. То есть как бы обещать, что иностранец будет жить в гостинице как порядочный турист — вот же бумажка, все зарезервировано и проплачено. Эту бумажку даже — о, как легко идти дорогой греха! — можно переслать по факсу или по электронной почте, и не надо искать почтового голубя, гонца или нарочного, который доставит драгоценный оригинал адресату лично в руки.

Из-за гнетущего нас, лояльных и законопослушных граждан своих стран, чувства стыда за содеянное ожидание визы имело вкус валерьянки и персена. Тем более что получить заветный штамп в паспорт Гийом должен был прямо в день предполагаемого отлета. Как все-таки уберег меня Бог иметь стабильные отношения с иностранцем: ладно один раз в виде эксперимента провернуть весь этот бюрократический маховик, ну а если это станет системой? Это ж мука какая, каждый раз ждать встречи по два с лишним месяца, щедро оплачивать ее и до последнего не знать, состоится ли она.

* * *

Я сидела в парикмахерском кресле, накрытая белой попоной, на которую яркими рыжими мазками ложились отстриженные локоны. Было уже четыре часа дня, а Гийом так и не написал эсэмэску, получена ли виза. По подсчетам, он уже должен делать пересадку в Праге. Он должен проходить по рукаву, убирать свой чемоданчик на полку для ручной клади, любезно здороваться с соседкой по ряду, усаживаться у окна… Но почему же он не звонит и не пишет? Сотрудники посольства разоблачили подлог и задержали Гийома за фальсификацию документов? У него изъяли паспорт и теперь он невыездной? Он проспал самолет? Он проспал самолет, напился с горя, заснул в баре, у него украли телефон, поэтому он не видит моих звонков и эсэмэсок? Он в последний момент понял, что не хочет ехать в Россию? Он вовсе и не собирался ехать в Россию и все это было просто розыгрышем?! Я соскочила с кресла, расплатилась и с недосушенной головой помчалась ловить машину в Домодедово.

* * *

Нет, не «Добро пожаловать!» было первой фразой, которую услышал Гийом на русской земле. Даже если бы он усиленно учил русский язык целый месяц с момента нашей встречи, он вряд ли бы понял то, что я кричала из толпы встречающих. Только бывалые таксисты, поджидающие своих жертв у выхода из зала прилета, оценили тяжесть ругательств, которые я метала в распростертые объятия иностранного туриста.

— Прости, дорогая, я так забегался сегодня утром, было совсем не до разговоров. А потом в самолете просто отключил телефон. Я до сих пор его не включил, вот смотри! — оправдывался Гийом, отбиваясь от волны моей ярости выключенным мобильником. — Откуда ж мне было знать, что ты так волнуешься? Да и было бы из-за чего! Почему бы это я мог не получить визу?!

Сразу видно, он незнаком с таким объемным корпусом русского фольклора, как «Страшные истории о том, как мне или моему знакомому отказали в визе». В этом жанре написаны многие страницы интернет-форумов, посты в «Живом журнале», а уж сколько триллеров про жестокость посольских чиновников передаются из уст в уста — не сосчитать! Такая форма народного творчества характерна для стран со слаборазвитой дипломатией. Но что толку было пересказывать эти страшилки наивному дитяти Запада, для которого само слово «виза» было чем-то из седых готических преданий. В этих преданиях живописались страдания тех, кто зачем-то вынужден эту визу получать, но, правдоподобия ради, умалчивалось о том, что после всех испытаний ее можно еще и не получить. Это уже было бы слишком для нежного европейского сердца, а хорошие пугатели знают, что перегибать палку в страшных историях не стоит — они от этого становятся пародиями, как фильм «Крик». Остался бы героем Иван-царевич, прошедший огонь, воду и медные трубы, чтобы спасти Василису Прекрасную, если бы, убив Кощея и отперев темницу, обнаружил, что за время его скитаний Василиса состарилась и изрядно подурнела от подвальной сырости и плохого питания? Сам дурак, подумали бы слушатели этой сказки. И были бы правы.

* * *

Всю дорогу от Домодедова до Бабушкинской Гийом шипел, чтобы я пристегнулась, и таки заставил обвязаться жестким ремнем, рассказав, как мои мозги будут вылетать через лобовое стекло в случае аварии. Когда шофер шутливо напомнил, что и на заднем сиденье есть ремень, он гордо показал его пристегнутым. Отношение к ремню безопасности делит людей на бесстрашных дикарей и прогрессивных хлюпиков. Бесстрашные дикари вообще не верят, что попадут в аварию, справедливо полагая, что если все-таки попадут — они об этом уже не узнают. У них есть десяток доказательств, почему ремень безопасности опасен («В случае аварии он сожжет тебе кожу до мяса, сломает ключицу, вывихнет плечо и удушит тебя быстрее ядовитых выхлопов, а если и не удушит, то его заклинит и ты не сможешь выбраться из машины до того, как взорвется бензобак!»), и масса примеров, как непристегнутый ремень спасал людям жизни. Прогрессивные хлюпики, рефлекторно защелкивающие пряжку ремня, едва попа коснется сиденья, возражают им, ссылаясь на результаты краш-тестов («Они проводятся на скорости 60 км/ч, а кто сейчас ездит с такой черепашьей скоростью?!»), директивы Евросоюза («Ага, они и помидор предлагают считать фруктом») и, собственно, факт наличия ремня безопасности («А где-то, говорят, есть Красная Кнопка. Но ты же знаешь, что случится, если ее нажать…»). Было бы негостеприимно, если бы Гийом, ставший прогрессивным хлюпиком бессознательно, просто по факту рождения, был посрамлен бесстрашными дикарями на их территории в первые же минуты после прилета. Поэтому я пристегнулась, чтобы немного поддержать его, а вовсе не потому, что его кровавые образы воздействовали на мое воображение. Правду говорят, что в начале пути дорога в ад отклоняется от дороги в рай всего на один сантиметр. Я до сих пор не знаю, по которой из них иду, но теперь, в исторической перспективе, очевидно, что именно пристегивание того несчастного ремня безопасности было «перекрестком», на котором два пути расходились.

* * *

Любой мужчина старше пятнадцати знает, без чего нельзя приходить в гости к женщине. В легком чемоданчике Гийома кроме смены белья и пары парадных рубашек лежал джентльменский набор — бутылка вина, набор шоколадных конфет из дьюти-фри и коробочка презервативов. Его самоуверенность раздражает, подумала я, окинув взглядом этот натюрморт в драпировке из джинсов. Кто сказал, что вина и конфет хватит, чтобы расположить меня к сексу? В наших отношениях пока что нет такой конкретики. За месяц я ведь могла и передумать. Но, как выяснилось несколькими минутами позже, эти три константы романтического вечера предназначались трем разным людям: бордо урожая 2000 года отошло маме, шоколадками была задобрена младшая сестра, а мне досталось исключительное право использовать презервативы. Из принципа распределения материальных благ я сделала вывод, что Гийом расценивал наши отношения иначе, чем я; по крайней мере, для него они уже перешли в ту фазу, когда секс перестает быть наградой за добытого мамонта, а становится обязательной частью досуга. Тем не менее ему нельзя было отказать в предусмотрительности: увлекшись бордо, мама забыла о ритуальном допросе, который стартовал с обманчиво-любезного вопроса «Чем вы занимаетесь, молодой человек?» и заканчивался раздраженно-риторическим «А на что вы собираетесь содержать мою дочь?!» — даже если юноша на ее дочь не имел никаких матримониальных видов. Благодаря продукции французских виноделов спали мы без лишних вопросов в одной постели, хотя я так и не дозрела до того, чтобы представить его семье как своего молодого человека.

* * *

Я с гордостью заметила, что даже те немногие друзья и родственники, которые не уличены в полиглотстве, чисто и четко воспроизводят на французском знаменитую речь Кисы Воробьянинова у входа в пещеру: «Мсье, же не манж па сис жур». Как знакомятся с Гийомом, сразу бойко так выдают: «Мсье, я не ел шесть дней!» Ну почти как французы, знакомясь со мной, выпаливают: «О, водка-матрешка-КГБ!» Удивленному Гийому я объясняю, что это наше национальное приветствие, вроде сингапурского «Хэв ю макан?» («Ты ел сегодня?»). Во времена массового переселения китайцев в 1970-х годах молодой Сингапур страдал от нищеты и голода: китайцев было так много, что риса на всех не хватало. Справиться о том, ел твой визави сегодня или нет, было не просто проявлением заботы, но и первым пунктом инструкции по самообороне: говорят, в те времена голод был так жесток, что имели место случаи людоедства. Друзьям Гийом нравился. У него были густые волосы без залысин, зарплата менеджера низшего звена, съемная квартира и мечты стать рок-музыкантом — все как у нормального человека в двадцать пять лет. У обычного представителя категории мужчин «Дашины ухажеры» мечты если и были, то реализованные, а слово «зарплата» они уже давно заменили обтекаемым и многозначительным словом «доходы». Гийом тоже не любил слово «зарплата» — в его жизненные планы входило сколотить многомиллионное состояние в ближайшее десятилетие и уйти на заслуженный отдых в тридцать пять лет. Тогда он будет целыми днями играть на гитаре, купаться в море и, возможно, даже напишет книгу. Про что — пока не знает.

В его представлениях «писать книгу» было синонимом культурного безделья.

Мои друзья мужского пола разделяли его мечты и убеждения. Несмотря на то что мало кто из них сносно говорил по-английски. Но я склонна думать, что на свете существует какой-то специальный мужской язык, позволяющий представителям этого неразговорчивого пола понимать друг друга без слов. Мужчины могут уйти за пивом в ближайшую палатку и вернуться через два часа, обнимаясь и клянясь в вечной дружбе. И окажется, что они успели обсудить все экзистенциальные вопросы и выяснить, что во всем солидарны.

У женщин все сложнее. Они сходятся и расходятся в частностях. Как тут обойтись без слов? Поэтому мои подруги держали с Гийомом дистанцию: задав ему несколько общих вопросов из учебника «Хэппи Инглиш» и единодушно постановив, что его английский слишком гнусав для понимания, они посчитали свою миссию знакомства выполненной и переключались в режим рассматривания. А рассматривать было что. Гийом так выделялся на фоне соотечественников, что в Доме-музее Васнецова, где я велела ему молчать как рыба, все равно пришлось заплатить за билет сто двадцать рублей вместо шестидесяти. Иностранцам прикосновение к русской культуре обходится в два раза дороже, чем нам. Что в нем было не так с точки зрения отечественной физиономики? Частности, заметные только женскому глазу: угол между бровями и носом, тонкость переносицы, резкость скул, соотношение плечей и бедер, выражение лица. Бабушку-билетершу не проведешь.

* * *

Гийом очень хотел увидеть Кремль. Майская Москва расстелила свои клумбы, включила фонтаны, выпустила лебедей в приусадебные озера — а он не отрывал взгляда от страниц «Лё Пти Фютэ», где я краем глаза увидела древнюю фотографию Мавзолея и много-много золоченых куполов. Он помнил об официозных достопримечательностях даже на пикнике в Абрамцево, даже во время прогулки по Аптекарскому саду-огороду, даже под переливы рояля в клубе на Малой Дмитровке.

В предпоследний день мы добрались до Манежной площади и даже подошли к кассам… но неприветливая барышня защелкнула замок ровно в тот момент, когда я обреченно взялась за ручку. Я ведь уже говорила, что мы везде и всегда опаздывали и — самое ужасное — нисколько из-за этого не переживали? Мавзолей, слава богу, был закрыт, и мне не пришлось краснеть за то, что я сама там никогда не бывала, даже со школьной экскурсией. Храм Христа Спасителя мы обежали довольно быстро, по дороге от Арбата к Китай-городу, и Гийом успел только мимоходом заметить, что выложенные неоновой проволокой имена святых похожи на рекламу кока-колы. Этот пассаж непременно надо вставить в какой-нибудь текст для «Вечерней Москвы», подумала я, но тут же сама себя срезала: ее же финансирует мэрия.

Гийом стремительно завоевывал мое журналистское сердце своими редкими, но меткими комментариями. И непременно завоевал бы, если бы, кроме них, делал хоть какие-то попытки мне понравиться.

Вероятно, его стремление готовить ужины нужно было расценивать как такие попытки. Но даже это трогательное предложение в его устах звучало обидно. Например, он говорил:

— Сегодня вечером я приготовлю тебе омлет «Четыре сыра».

— Мняяммм! — кидала я одобрительный взгляд поверх зеркала, перед которым выводила стрелки на глазах.

— Можно использовать яйца, которые в холодильнике?

— Конечно, дорогой, зачем спрашивать! — отвечала я, натягивая ботинок.

— И если я возьму остатки сыра с нижней полки, никто не обидится?

— Все, что в холодильнике, лежит там в ожидании, что его приготовят. И никто не справится с этим лучше тебя, — добавляла я елейным голосом, закрывая за собой дверь.

— Спасибо за доверие, — улыбался он, придерживая дверь. — Но одного сыра все равно маловато. Не могла бы ты по дороге с работы купить кусочек горгонзолы, грамм двести шанталь, ломоть пармезана… Впрочем, гран-падано тоже подойдет.

— Могу, — с заметно угасшим энтузиазмом отвечала я после паузы, во время которой калькулятор в голове подсчитывал, во сколько мне обойдется этот омлет.

На другой день Гийом взялся готовить пиццу. Он выдворил всех из кухни, строго-настрого запретив нам вмешиваться в кулинарное священнодействие. Дверь в храм еды периодически распахивалась с вопросами: «Где лежат глубокие тарелки?», «А плоские?», «А консервный нож?», «А противень?», «А скалка?» На последнем вопросе мы с мамой недоуменно переглянулись: у нас в доме не увлекались ни выпечкой, ни домашними пельменями, и скалка имелась только в сувенирном наборе деревянной утвари, привезенном из Болгарии.

Гийом осмотрел предложенную скалку с художественно выжженным славянским орнаментом на ручке и почесал затылок.

— Вы живете в каменном веке, — без улыбки заявил он мне.

— Потому что у нас нет скалки?! — воскликнула я.

— И поэтому тоже. Как можно жить без скалки?

В ближайшие дни он понял, как можно жить без конусообразного устройства, вытаскивающего сердцевину из яблок, без специальных ножниц для куриного филе, без губки со скребком, собирающей капли со стен ванной после душа, и даже без терки для пармезана. Да в принципе и без пармезана тоже.

* * *

Однажды утром Гийом заявил, что мы идем на рынок, потому что на ужин запланированы «ондив су крэм фреш». Из названия блюда я знала только слово sous, которое вопреки очевидности значило вовсе не «соус», а всего лишь предлог «под». Я кивнула и незаметно, стараясь не выдать своего слабого в гастрономическом смысле французского, набила ondive в онлайн-словаре. Словарь бестактно указал на мою безграмотность, предложив выбрать из десятка вариантов правильного написания. Неужели вы, мадемуазель, могли предположить, что все будет так просто — слышится «о» и пишется «о»?! Вы не знали, что французы на месте о могут писать e, au, eau, aeux и даже ault? Я попробовала все варианты, ожидая, когда в окне перевода появится что-нибудь съедобное.

— Цикорий?! — изумленно переспросила я компьютер. — Цикорий?! — еще изумленнее переспросила я Гийома. — Ты хочешь купить цикорий?

— Я хочу купить endives, — настаивал он.

— Ну да, словарь говорит, что это цикорий. Но по моим детским ощущениям цикорий — это старинный заменитель кофе для натуропатов и страдающих диабетом. Если честно, я никогда не слышала, чтобы живые люди покупали цикорий. И уж если покупать его, то уж точно не на рынке, а в… — я снова обратилась к онлайн-словарю, — отделе бакалеи.

Гийом пожал плечами, дав понять, что в нашей стране и куриное филе может продаваться на птичьем рынке. Может, смысл блюда прояснится, если понять, что такое crème fraîche? «Сливки», — без сомнения ответил онлайн-словарь. Значит, это все-таки какой-то молочно-сахарный десерт. Что ж, тогда и цикорий звучит правдоподобно, кто знает, насколько французская кулинария отстала от мирового прогресса. Я люблю сладкое.

— Дорогая, это — растворимый кофе, — мягким тоном психотерапевта сказал Гийом, когда я радостно подвела его к витрине и ткнула пальцем в банку с надписью «Цикорий» и изображением чашки черного напитка. — Иными словами, это совсем не endives.

— О’кей, тогда придется признать, что я не понимаю, что ты имеешь в виду под цикорием, — вздохнула я. — Сориентируй меня, где он продается.

— Полагаю, там же, где другие овощи.

— У вас есть… кхм… даже не знаю, как сказать… цикорий? — спросила я у дородной продавщицы овощей с дальних южных территорий России.

— Ци… цикорий? — высоко взметнула она нещипаные брови.

— Я тоже удивилась, но ему, — я выразительно скосила глаза в сторону Гийома, скучающе перебирающего ручки авосек, — нужен именно цикорий. Для какого-то французского рецепта, — понизив голос, сообщила я. — Он же француз, ни слова не знает по-русски.

Расчет оказался верным: продавщица перегнулась внушительным торсом через прилавок и совершенно бессовестно принялась шарить глазами по Гийому.

— Что, настоящий француз? — восхищенно переспросила она, как будто перед ней стоял представитель каннибальского африканского племени с косточкой между ноздрями и повязкой из пальмовых листьев.

Я кивнула.

— И ни слова по-русски?!

Снова кивок.

— Эй, парень! — кликнула он Гийому на несколько тонов громче, чем того требовало двухметровое расстояние. — Как он выглядит, твой цикорий?

Святая простота. Как и многие, она думает, что языковые трудности иностранцев сродни легкой глухоте: если крикнуть погромче, смысл сказанного должен дойти до них. Ведь, в конце концов, они же не тупые, а просто слегка не в своей тарелке.

Рекламно улыбаясь позолоченными зубами, продавщица показывала на свеклу, лук, картофель, огурцы. Гийом неумолимо качал головой.

— Ну, я не знаю, что вам предложить, — бессильно опустила руки дама, исчерпав весь ассортимент прилавка. — Ну нет у меня цикория. Может, баклажаны возьмете?

Мы вернулись домой ни с чем. Этот диковинный овощ на Лосиноостровском рынке не водился. Да и купленные сливки оказались не тем, чего требовал рецепт, — судя по отчаянным объяснениям Гийома, уставшего сражаться с чуждыми гастрономическими реалиями, его «крэм фреш» напоминал по консистенции нашу сметану.

Жертвы несовершенного онлайн-словаря, этим вечером мы довольствовались макаронами с сыром.

* * *

В последний день мы все-таки попали в Грановитую палату. Я вышла оттуда гордой за свою родину, а Гийом — слегка подавленным. То-то, знай наших! Теперь бояться нужно только одного: как бы богатства царской России не укрепили его в мысли, что платить в ресторане за меня не обязательно. Хотя если после дней, проведенных в Москве, он стал думать, что мне нравится сорить деньгами, то в том была моя, а не Грановитой палаты вина. Мне так хотелось, чтобы мой родной город произвел на французского гостя хорошее впечатление, что я сама готова была платить за него, лишь бы только он ходил со мной в правильные кафе, на правильные концерты и в правильные музеи. Я заранее купила ему проездной на метро, заказала такси в аэропорт и затоварилась отечественными деликатесами. Все было направлено на то, чтобы Гийом избежал столкновения с изнанкой московской жизни: давкой в метро в час пик, очередями в билетную кассу и даже необходимостью ходить в магазин, где продавцы могли оказаться недостаточно любезными. Однако Гийом не спешил отвечать добром на добро. Он честно делил счет на свою и мою части и иногда, в порыве щедрости, предлагал заплатить пополам, если моя часть счета превышала его часть.

Чтобы избежать неприятных ситуаций, последний ужин решено было провести дома. Тем более что мама так и не успела толком расспросить гостя, чем он занимается.

Во время ужина во мне боролись радость и грусть оттого, что Гийом завтра уезжает. Так бывает, когда ешь, например, семгу в собственном соку или тушеные баклажаны — вроде бы блюда соленые, а во рту остается сладость. С одной стороны, было здорово снова его увидеть и не разочароваться. А с другой стороны, каким облегчением было бы разочарование! Мне нравилось, как он спит, как ест, как молчит и как говорит, как смеется и как сердится. Мне нравились его лицо, его фигура, его запах, то, как бережно он укладывает в чемодан ботинки и как ловко гладит рубашки. С каждым днем мне это нравилось все больше — и с каждым днем росла моя злость. Потому что он нисколечко не старался меня завоевать. Он упрямо не делал ничего из того, что делают заинтересованные в женщине мужчины: не дарил цветов, не говорил нежных слов, не делал комплиментов, не ронял многозначительных фраз о совместном будущем, не умилялся моим маленьким недостаткам. Последнее прямо-таки выводило меня из себя. Искусно разыгрываемая непосредственность до сих пор была моим главным оружием в арсенале соблазнения, на его использовании держалась вся моя завоевательная стратегия, направленная на мужчин, тоскующих по уходящей молодости и бесхитростным девочкам. Гийома же образ резвящейся, очаровательной в своих нелепостях хохотушки не трогал совершенно. Усы от молочного коктейля не вдохновляли его не только на «вытирающий» поцелуй, но даже на заботливое промокание моих губ салфеткой. Наступающие сумерки не подсказывали ему набросить мне на плечи свою куртку и нарочно оставить руку в полуобъятии. Он не порывался подхватить меня, когда я прихрамывала в плохо разношенных туфлях, а на кокетливый вопрос «Смог бы ты донести меня до дома, если бы я тебя очень попросила?» не моргнув глазом отвечал: «Нет, ты тяжелая».

Обычно я легко отдаю свое сердце: живому, натренированному на выдуманных репортажах воображению не надо многого, чтобы выстроить образ Мужчины Мечты на непроверенном фундаменте. Главное, подлить в разгорающийся костер эмоций хорошего горючего из субъективных оценок, подслушанных историй, пристрастно истолкованных взглядов — и воображение уже несется на предельных скоростях в наше совместное будущее, навстречу образам из каталога «ИКЕА». Вот и тут я готова была отдать сердце этому, прямо скажем, далекому от эталона французу (старше меня всего на пару лет, не любит читать, не интересуется искусством, мало разговаривает, еще не состоялся в жизни и, главное, француз!), но едва моя фантазия намеревалась унестись в голубые выси, он обрубал ей крылья. По нескольку раз на дню я думала, что совершенно ему безразлична, даже где-то противна, и каждую ночь он доказывал обратное. Иногда даже многократно. Но с утра, едва мы выбирались из постели, меня снова охватывали сомнения в собственной привлекательности.

* * *

Мы закончили церемонный ужин с домочадцами по случаю отъезда дорогого гостя и остались одни на кухне. Я заставляла бокал с остатками красного вина выписывать вензеля на столешнице, скучая от постоянных уточнений: «Во сколько завтра нужно выезжать в аэропорт?», «Ты договорилась с шофером о цене?», «Разменяешь мне тысячу рублей?» Хотелось, чтобы сегодня поскорее кончилось. Разве я заслужила выслушивать такое в последний вечер?! Вино стекало по стенкам бокала, оставляя длинные прямые «ножки»… Какой все-таки красивый этот винный язык: доля ангелов, аэрация, сомелье, миллезимы, купаж, шамбрироваться… И большинство слов ведь явно французского происхождения. Придумывают же люди такие романтичные названия производственным процессам! И куда все это девается в человеческих отношениях?

Гийом между тем перешел к благодарностям за прекрасно проведенные дни, я задумчиво кивала и вставляла, иногда некстати: «Мне это было в удовольствие». В тот момент я почти мечтала о том, чтобы никогда его больше не видеть. Как вдруг по моим ушам полоснуло: «I love you».

Я открыла рот в изумлении, а потом вдруг расхохоталась. Гийом смотрел на меня испуганно, и я изо всех сил попыталась подавить непристойный смех. Я зажала рот одной рукой, а другой энергично обмахивала лицо, но ничего не могла поделать с вырывающимся из-под ладони хрюканьем. Гийом вскочил и кинулся в коридор. Отхохотав, я достала из ящика салфетку, промокнула глаза, сделала несколько глубоких вдохов и вышла следом.

Он курил на лестничной клетке, уставившись в темное окно. Я подошла и обняла его за плечи:

— Ну извини, мне стыдно, не знаю, что на меня нашло.

— Эта самая странная реакция на признание в любви, о которой я слышал.

— Ну какая любовь, Гийоша, умоляю тебя! — воскликнула я, борясь с возвращающимся хохотом. — О чем ты говоришь? Разве так ведут себя люди, когда любят?! Ты вообще-то знаешь, что это слово значит?

Он вырвался из моих объятий, бросил на пол докуренную сигарету и выбежал из подъезда. Подобрав окурок, я затушила его о жестяную банку, заменявшую пепельницу на лестничной клетке. Хорошо, что топиться у нас поблизости негде.

Я сама удивлялась своей холодности. Мне все виделось словно со стороны, словно это происходило не со мной, а с моей проекцией. Как будто бы я знала, что сплю и все это не по-настоящему. Это ли не явное доказательство отсутствия любви? Мои чувства как будто кто-то держал на предохранителе, а ведь обычно я влюбляюсь в случайных прохожих и рыдаю над фильмами про животных.

Гийом вернулся поздней ночью — он открыл для себя бар «Пилотаж», который своей мигающей вывеской и подвыпившими посетителями мешал спать всем жильцам нашего дома, стоящего прямо напротив. Я сквозь сон почувствовала, как он плюхнулся на кровать и принялся клацать ремнем джинсов. Три пинты пива и рюмка егермейстера, безошибочно высчитал мой дремлющий мозг. Если бы это была любовь, я бы распереживалась и даже устроила бы сцену со слезами. Тут же я дождалась, когда он уляжется и начнет ровно дышать, потом повернулась и обняла его. Погладила по животу, плечам, шее. Запустила руку в волосы. Он уже слишком обмяк, чтобы сопротивляться ласкам, и сквозь сон, возможно, не до конца понимал, кто я и что делаю. Но, буквально не приходя в сознание, он включился в процесс, и мы провели замечательную — молчаливую, но наполненную событиями — последнюю ночь.

Я не волновалась за то, в каком настроении он проснется, будет ли хмуриться или сделает вид, что ничего не произошло, — по большому счету, мне было все равно. Отъезд Гийома был большим облегчением, хотя, глядя вслед выезжающему из двора такси, я чувствовала, как самовольно увлажняются глаза. В комнате стало пусто, кровать снова принадлежала только мне. Я опять могла вдосталь мечтать перед сном о прекрасных принцах, встреченных на сайте знакомств, и блестящем светском будущем, которое сулило мне замужество с одним из них.

Знакомство с родителями, или Очень кошка

Все начиналось непритязательно, но вот три месяца спустя я сижу на экспресс-курсах по французскому, чтобы через две недели ехать знакомиться с его родителями. Потому что Гийом упрям как осел и отказывается замечать очевидные вещи. На фразу «We’re made of different pastry» («Мы сделаны из разного теста») он отвечает: «Ты даже не знаешь, из чего состоит тесто. У тебя дома нет скалки». Когда я набираюсь сил сказать ему, что все кончено, он сначала долго молчит, а потом начинает всхлипывать в трубку. Это выше моих сил. Это уже четыре раза оказалось выше моих сил.

Во всем виноват языковой барьер, уверяю я себя. Не исключено, что, освоив французский, я открою в Гийоме тонкого интеллектуала с редким чувством юмора. Или, на худой конец, смогу объяснить ему, почему нам не стоит быть вместе. Проблема коммуникации вполне объяснима, если учесть, что мы общаемся на уродливом глобише.

За окнами здания на Моховой стоит теплый июльский вечер, напоенный ароматами клумб Александровского сада и звонким девичьим смехом. Я бездарно прожигаю его, рассматривая распечатку песенных текстов, в которых понимаю только знаки препинания. В группе со мной еще шесть человек, которые так же, как и я, впервые увидели французский текст в довольно зрелом возрасте. За последние пять дней мы все смирились с тем, что выглядим идиотами, поэтому без стеснения распеваем песни Джо Дассена, стараясь попадать хотя бы в гласные. «О-о-о… а-э-и-э-ээ! О-о-о… а-э-и-э-ээ!» — так выглядит припев знаменитых «Елисейских Полей» в нашем исполнении.

Ну, рьян-дурьян, как поет Пиаф, то есть нашему дураку все нипочем. Восемнадцать наспех проглоченных уроков — и я готова отстаивать честь далекой северной страны перед буржуа из Прованса. Я могу, держа за спиной учебник, объясниться с полисменом, который поймал меня на превышении скорости, могу рассказать доктору, что у меня ларингит, и даже провести небольшую экскурсию по центру Парижа. Я очень горда собой. Жаль — нет, действительно жаль! — что я не вожу машину, не страдаю ларингитом и весь отпуск проведу в Экс-ан-Провансе, где чета Мийе проживает повышенную военную пенсию в двухэтажном особнячке.

Мийе-старший, спасатель в отставке, встретил нас на выходе из аэропорта Ниццы… и бегло заговорил со мной о чем-то. Из того, что я не поняла ни единого слова, могу заключить, что его спич не касался дорожных штрафов, заболеваний горла и топографии французской столицы. Странно, но и мама Мийе, дожидавшаяся нас в машине, не хотела обсуждать эти животрепещущие темы. Я с ужасом думала о светской беседе, которую придется поддерживать за обедом — долгим, как обещали сумки овощей и мяса, закупленных на придорожном рынке.

Моя матушка, глубоко изучившая этнокультурный вопрос перед поездкой, поручила мне ответственную миссию — узнать, правда ли французы едят цветы кабачка. Что лягушки по вкусу вылитая курятина, уже общеизвестно. Народ требует новых гастрономических мифов. Поэтому для чистоты эксперимента я обещала себе есть все, что предложат. Но куриные сердечки в говяжьих потрошках, которые папа Мийе приготовил в качестве основного блюда приветственной трапезы, — это слишком. Я бормотала что-то про вегетарианство, надеясь, что это слово звучит одинаково на всех языках. Увы, в лексикон этой семьи оно явно не входило.

Обед длился три часа. Не по случаю моего приезда — это среднестатистический обед. К каждому блюду из гаража извлекалась новая бутылочка чего-нибудь: то шампанского, то ягодной наливки, то лимонной настойки, то сухого винца, то сладкого ликера. И с каждой новой бутылочкой поток моего сбивчивого красноречия становился мощнее. С лиц родителей не сходило напряженное выражение: они коллегиально старались связать мои шепелявые существительные и инфинитивы в синтаксическую конструкцию. Закончилась трапеза тремя шариками сливочного мороженого, щедро политыми «водой жизни» — крепким эльзасским самогоном («Его гнал мой покойный отец, дедушка Гийома. Осталось всего две бутылки», — приговаривала матушка Мийе), и вдохновенной речью в защиту российской нефтегазовой политики на Украине. Моей речью.

* * *

На второй день стало понятно, что программу визитов придется сильно сократить, ведь, если в сутках всего двадцать четыре часа и каждый прием пищи растягивается на три часа, на знакомство с Южной Францией остается всего немного. Но один город мы просто обязаны посетить, несмотря на то что родители — душевнейшие люди и запас местного алкоголя у них в гараже практически неиссякаем. Так что утром третьего дня мы запаслись питьевой водой и бензином и отправились в Сен-Тропе — город, где в некотором смысле начались наши отношения. Со светом в Сен-Тропе творятся странные вещи. Он не разлит по окружающим предметам, как во всех других географических точках, а густ и сконцентрирован — его практически можно пощупать. Оранжевой насыпью он лежит в начале переулка, теплой буханкой таится в углу внутреннего дворика, золотой струйкой стекает с крыш в разломы узких улиц. Неслучайно здесь любят снимать кино о красивой жизни. Съемочные группы могут экономить и на осветителе, и на гримере — в этом свете все недостатки кожи и фигуры становятся достоинствами. На Пляс-де-Лис мужчины — действительно, все как один в ослепительно-белых льняных костюмах — играют в петанк. Тяжелые металлические шары глухо бьются друг о друга и, взрывая песок, отбрасывают «соперников» на периферию игрового поля. А костюмы игроков между тем остаются ослепительно-белыми, как в рекламе «Тайда». На таких оптических обманах выстроен миф о Сен-Тропе, где у людей не бывает плохих дней, заусенцев, прыщей, морщин и пятен — ни на рубашке, ни на репутации.

Наш малогабаритный «ситроен» пристраивается между холеным «ламборгини» и белоснежной «маздой»; его фары, колеса, крылья и даже ручки дверей сразу приобретают какой-то извиняющийся вид. В Сен-Тропе никто не задается вопросом, откуда у людей деньги. Они просто есть: они рассыпаны по земле, они висят в воздухе, они — данность. На палубах яхт, выстроившихся вдоль причала, полуденный зной разбавляют ледяным шампанским. Хозяев не видно, но догадаться об их статусе можно по униформе и осанке стюарда, который оберегает вход в роскошный кампус со стороны набережной. Конечно, опасность проникновения надуманна: простые смертные снуют вдоль причала, завистливо лязгая затворами фотоаппаратов. Несколько сантиметров воды между пирсом и бортом — это демаркационная линия между теми, кто прикован к суше, и теми, кто перешел на другую ступень эволюции: обзавелся яхтой. Мы пока еще по ту ее сторону, где не качает, но Гийом утверждает, что это ненадолго.

Вместо голубей в этом городе — павлины, которые развелись здесь в пятидесятых годах прошлого века, когда в деревеньке Сен-Тропе стали приобретать дома экзальтированные американские миллионеры. Одичавшие птицы бродят в парке, окружающем Цитадель, в поисках зернышек и насекомых. Павлины абсолютно непритязательны в еде и из любопытства едят все, что видят, — как и мне надлежало бы вести себя в Провансе. Мы извели на них половину запаса сэндвичей: если поторговаться, за большой кусок они распускают хвосты.

По возвращении меня переполняли впечатления, но поделиться ими было не только нечем (словарный запас до впечатлений не дотягивал), но и не с кем. Восторгов бы не разделили. Жители Южной Франции не любят Сен-Тропе — за павлинов, за «ламборгини», но главным образом за то, что он задает непосильные цены на недвижимость всему региону. Поэтому я ела салат из горошка с морковкой и придумывала предлог, чтобы сбежать из-за стола. Похоже, в этих краях приему пищи придавали совсем иное значение, чем у меня на родине.

* * *

Старший Мийе — личность неординарная. Крепкий, коренастый, похожий на мавра, он производит настораживающее первое впечатление. Он очень быстро говорит, по-солдатски шутит и громко смеется. Где бы он ни появлялся, его тут же окружает толпа подростков: сидя на заслуженной пенсии, Мийе-старший ведет секцию юных спасателей. Его стараниями Гийом сдал на сертификат подводного плавания PADI, прошел курс по прыжкам с парашютом, научился ставить палатку за двадцать секунд и готовить деликатесный ужин из консервов. К тому же папа моего французского друга — натура увлекающаяся: в то лето его живым умом владела идея покупки надувного дома, который в спущенном состоянии помещается в карман походного рюкзака, а расправленный воздушным потоком превращается в трехкомнатное (!) строение с крыльцом, встроенной кроватью и наличниками.

Хобби Мийе-старшего — пешие прогулки. До Испании. Если в пути его застигает дождь, он садится на поезд, едет домой, чтобы переждать ненастье, а потом возвращается в пункт Икс с новыми силами и запасами провианта. Так, швом «назад иголкой», он уже пару раз добирался до Страны Басков.

О чем же мы, два заядлых путешественника и любителя пеших прогулок, могли говорить, как не о погоде? О-о, эту тему мы проходили! Сейчас-то я поражу его чистым французским прононсом, за который меня так хвалили на курсах.

— Кель бо там, — говорит он, имея в виду, что стоит хорошая погода.

— Уии, мэ трэ ша, — бойко отвечаю я: да, мол, только очень жарко, — и мысленно хвалю себя за то, что в кои-то веки не перепутала французское «мэ» и итальянское «ма».

— Трэ ша? — округляет глаза Мийе-старший. — Кель ша?

— Ну, ша-а, — повторяю я, обмахиваясь для наглядности.

— Сэтт ша? — показывает он на спящую белую кошку.

— Но! — в отчаянии мотаю я головой. — Ша-а-а! — оттягиваю ворот майки и высовываю язык.

— А тю аллержи о ша?! — На его лице появляется беспокойство.

— О господи, да нет же! Ша, хот, жарко!

— Ей жарко, — переводит вовремя появившийся Гийом.

— Да, именно, — подпрыгиваю, видя на лице папы Мийе просветление. — Я же и говорю, трэ ша!

— Шо! Трэ шо-о-о! А ты ему талдычишь «очень-очень кошка».

Ах, эта московская привычка акать и вообще невнимательно относиться к окончаниям! Все последующие утра теперь начинались с лукавых расспросов, не донимали ли меня ночью кошки.

Хотя мы молча друг другу симпатизировали, с Мийепапой взаимопонимания добиться было нелегко. Он родом из Лангедока, а там говорят со скоростью строчащего пулемета, умалчивая о существовании половины согласных в слове. Зато я прекрасно понимала его богатую жестикуляцию. Однажды утром он, столкнувшись со мной на кухне, сделал щиплющий жест в воздухе и сказал что-то про морковку.

— Нет, спасибо, — ответила я, — мы недавно позавтракали.

Он замотал головой, пряча улыбку.

— Тэ швё, — щипал он себя за коротко стриженный ежик, — сон комм ля карот.

Иными словами, волосы у меня цвета моркови. Какое после этого взаимопонимание… Хна с кефиром? Больше никогда!

Единственным членом семьи, с которым я вела продолжительные связные беседы, не опасаясь попасть впросак, стала собачка Юла. С людьми же интеллект пребывал в режиме офлайн, я старалась молчать и выглядела почти предметом сервировки. Чтобы не чувствовать себя совсем никчемной, я как одержимая мыла посуду. После обеда из пяти блюд ее было предостаточно. Сразу после ужина я подрывалась на кухню и решительно брала инициативу — читай, губку с моющим средством — в свои руки, отмахиваясь от хозяйских возражений бодрыми заверениями: «Да что вы, я обожаю мыть посуду! Это практически мое хобби!» В последний день я заметила, как мама Мийе выгружает тарелки из посудомоечной машины. Она перехватила мой изумленный взгляд:

— Да, знаешь, так экономней, воды расходуется меньше. Но мы думали, раз тебе так нравится, не будем мешать.

После Юлы с Беатрис у нас было наилучшее взаимопонимание. Гийом объясняет это тем, что она родом из Эльзаса, а там говорят очень мед-лен-но. Почти как эстонцы. Я же склонна объяснять это женской солидарностью. Иначе как бы она в полминуты разгадала пантомиму «Не найдется ли у вас жидкости для снятия лака?» Уверена, любой мужчина в ответ на мои энергичные заламывания пальцев предложил бы никчемный йод. Да и чего ждать от мужчин, если они не могут угадать «жарко» в «кошке».

Расставались мы, конечно, большими друзьями. Я сделала вывод, важный для всех девушек на выданье: ничто так не располагает к вам его родственников, как смущенная улыбка и молчание. Видно, судьба очень хотела выдать меня замуж, раз искусственно помещала в такие условия, где я, говорливая и язвительная, могу только молчать и улыбаться.

А цветки кабачка оказались до обидного неромантичным блюдом: по сути, они лишь красивый предлог для кляра из яиц и муки.

Парижская жизнь, так ее

Без особых на то оснований я всегда была уверена, что выйду замуж за богатого человека. Поэтому, когда я отперла ключом, только что полученным у домоправительницы мадам Лопез, дверь квартиры Гийома, я сразу поняла, что отношения наши ненадолго. Точнее, что они уже затянулись.

Проход загораживала хлипкая этажерка, нагруженная банками с крупой и коробками с порошковым картофельным пюре. Сразу налево была кухня… площадью два квадратных метра, из них полтора занимали стиральная машина, раковина и покосившиеся фанерные стеллажи с провиантом на случай войны — макаронами, мукой, консервами. На полу — горка мусорных пакетов и батарея пустых бутылок. Здесь не попеть песен под гитару, не почаевничать с подругой. Холодильник занимал почетное место в гостиной: белым бочком он прижимался к маленькому телевизору, балансирующему на кривоногой табуретке. В нише встроенного шкафа, из которого для экономии пространства вынули двери и полки, переплелись розетками десятки проводов, разбегающихся от удлинителя в разные углы квартиры. Большую часть гостиной занимала раскладная сушка для белья. А за ней, в углу комнаты, стояла совершенно независимо от стены чугунная батарея.

Я втащила чемодан в комнату Гийома («дальнюю», как было сказано в легенде, которую он прислал мне перед отъездом — она начиналась в зале прилета аэропорта Шарль-де-Голль и заканчивалась фразой: «Вот и диван. Располагайся (в мини-баре напротив есть бутылка вина), включай телевизор и жди меня — я приду ровно в семь»). Как и наш номер в брюссельском отеле, это была комната-кровать, точнее, комната клик-клак. Стены были завешены полотнищами агрессивных расцветок. На кровати возлежала электрогитара.

Пользуясь отсутствием хозяев, я бестактно заглянула в смежную комнату. Ее занимал Готье, школьный друг Гийома, с которым они несколько лет назад вместе перебрались в Париж. Там не было ни электрогитары, ни черных плакатов с лозунгами вроде «Это моя территория», зато на бездействующем мраморном камине стояли фотографии маленьких племянников. Похоже, я плохо прицелилась: вот же, буквально за стенкой, живет сентиментальный человек, созданный для гармоничных отношений. Впрочем, за три тысячи километров такая маленькая осечка простительна… но тем более обидно. Тем более — потому что комната эта на полтора квадратных метра больше соседней.

Когда я открыла дверь в ванную, стало очевидно, что ошибка в выборе куда масштабнее: я промахнулась не просто с человеком, а с целой страной. В Европе восемнадцатого века французы были известны своей… кхм… нечистоплотностью. Даже сейчас, поговаривают, во французских школах лояльно относятся к вошкам и целыми классами болеют папилломавирусом. А чего удивляться, когда в ванной нет ванны. И сама ванная размером со стенной шкаф. Чтобы протиснуться к душевому поддону, нужно обогнуть раковину, прижавшись телом к холодному кафелю стены, и перешагнуть через унитаз. Причем стоит заранее подумать, с какой ноги начинать движение, потому что в узкой щелке между вторым и третьим сантехническим объектом места остается только для пируэта левой ногой, но никак не правой.

* * *

Отношения с Гийомом в разных коммуникативных формах длились уже восемь месяцев, и все это время словно против моей воли. Это он звонил, это он писал эсэмэски, он составлял планы совместных поездок, он заканчивал разговоры фразой «Я люблю тебя», на что я продолжала смущенно отвечать: «Спасибо». Надо было как-то определяться, потому что знакомые мужского пола нервничали и требовали конкретики. Либо я вольная птица и перед встречей со мной надо по-прежнему брызгаться одеколоном с феромонами, либо на мне висит табличка «Занято. Руками не трогать» и теперь ко мне можно обращаться за советами в пользу других красивых девушек. Поэтому я решила в ущерб купаниям (Кемер, бархатный сезон, низкие цены) провести октябрьский отпуск в Париже. Надо использовать возможность бесплатно пожить там, пока она еще есть. Тем более что этот город отчаянно нуждался в хорошем втором впечатлении. Первый раз я увидела его три года назад в феврале, а февраль у меня всегда протекает с осложнениями. Сквозь призму паршивого настроения Париж показался грязным, несимпатичным и ужасно холодным — на всех фотографиях я получилась без шеи, она была втянута в плечи от озноба.

В семь вечера Гийом нашел меня на диване, мелко стучащей зубами от холода. Как удивились бы коллеги — вместо приветствия они часто восклицали: «Даша, опять в демисезонном пальто зимой!» Наверно, Париж обладает каким-то неизученным кровозамедлительным эффектом. И хотя, судя по страстным приветственным поцелуям, наши с Гийомом желания совпадали, я категорически отказалась снимать свитер в квартире, где нет центрального отопления, а в оконных рамах просверлены дырки для вентиляции.

— Я не знала, как включить это ч-ч-чудовище. — Дрожащим от озноба подбородком я указала на чугунную батарею.

Гийом нащупал коробок спичек под сушкой белья:

— Смотри, все просто. Зажигаешь спичку, открываешь наполовину этот краник на трубе и на три четверти краник на самой батарее, засовываешь зажженную спичку вот в эту дырочку, и — вуаля! — загорается огонь. Теперь открываешь до конца краник на трубе и регулируешь краник на батарее: единица — свежо, восьмерка — жарко, как в аду.

— М-м-не сейчас, пожалуйста, как в ад-ду, — проклацала я зубами в ответ.

Через сорок минут квартира прогрелась, из кухни потянулись аппетитные запахи, а я сидела на диване, завернутая в его дырявый халат, и бездумно созерцала бокал красного вина. Тот самый бокал с аляповатым синим орнаментом, который путешествовал с ним в Бельгию.

Гийом вызвался соорудить торжественный ужин из топора — в холодильнике обнаружились только залежь початых копченых колбасок, наполовину опустошенная банка корнишонов и треть смертно окоченевшего багета в морозилке.

— Зачем ты заморозил багет? — спросила я с укоризной.

— Чтобы в доме всегда был хлеб.

— Но у тебя универсам прямо внизу, не проще ли сходить за свежим?

— Никто, кроме нищих эмигрантов, не покупает хлеб в универсаме. Настоящий хлеб продается в булочных. А булочные не работают по выходным… да и вообще когда им вздумается. Это же семейные предприятия.

— И из-за риска не найти открытую булочную в воскресенье ты делаешь запас мороженых батонов? — уточнила я, не в силах поверить, что тот же самый человек намекал на «бессистемную загруженность» нашего московского холодильника, кормящего трех капризных в вопросах еды женщин.

— La maison sans pain c’est comme le soir sans calins[8], — вдохновенно ответил он.

С тех пор как Гийом поймал меня на том, что я записываю некоторые его примечательные фразы в блокнот, чтобы использовать в будущих статьях, в нем проснулся талант к составлению афоризмов. Этот талант был зарыт очень глубоко под другими его талантами, поэтому, выбравшись на поверхность, он не сразу сориентировался, что от него требуется.

— Calins? — Я наморщила лоб.

— Я тебе после ужина объясню.

Каково же было мое удивление, когда на журнальном столике, который по причине нехватки места заменял тут обеденный, появилось нечто похожее на шедевр Хуана Миро — черный фон тарелки, зеленый акцент гуакамоле, темно-красные мазки сушеных помидоров, розочки лососевой пасты, башенки круглых гренок и поверх всей композиции — вензель из веточек петрушки. Мне оставалось только ахать, потому что потревожить эту картину вилкой мог лишь бездушный варвар.

— Это закуска, — объявил Гийом, довольный произведенным эффектом.

Я выпучила глаза:

— А что, будет еще основное блюдо?!

— И даже десерт, — кивнул он.

Главным блюдом оказалось мясо по-французски, под шапкой из лука, сметаны и сыра. С каждым кусочком Гийом казался мне все привлекательнее, все роднее. А когда на столе появились «иль флоттант», или «плавучие острова» (легкое безе в соусе из английского крема с добавлением кофе), я уже готова была выдохнуть: «Я люблю тебя».

— Дорогая, подойди на минутку, — нежно позвал он из кухни.

Я с готовностью поспешила сделать два с половиной шага, разделяющие кухню и гостиную. Вот прямо сейчас и скажу.

— Я хотел объяснить тебе, как сортировать мусор, потому что заметил, что у вас в стране это не принято. Смотри, вот это… — Гийом двумя пальцами достал из мусорного ведра стаканчик из-под йогурта и потряс им у меня перед носом, — пластик, он может быть переработан. Значит, кидаем его вот в этот пакет. В первом пакете — неперерабатываемые отходы, во втором — годные на вторсырье, в углу — банки-бутылки и все другое стеклянное. А это… — он приподнял за хвостик почерневшую банановую кожуру, — кидаем в специальный мешочек и сразу его завязываем, чтобы мухи не налетели. Сейчас уже темно, а завтра спустимся во двор, и я покажу тебе, что в какой контейнер выбрасывать, ладно?

Я кивнула, проглотив вертевшиеся на языке три слова. Те самые, которые он ждал услышать уже несколько месяцев.

* * *

Нет, не запахом круассанов и не переливами аккордеона… Та-дах! Та-дах! Та-дта-та-даааах! — так началось мое первое парижское утро. Кому пришло в голову поставить контейнер для стеклотары внутри двора-колодца? Кому пришло в голову выбрасывать туда пустые бутылки в восемь утра?! Определенно тому, кто даже поверхностно не знаком с законами акустики: грохот разбивающегося вдребезги стекла (выброшенная в контейнер бутылка пролетает до дна около метра) уносится к небу, запертый с четырех сторон каменными стенами, и с каждым этажом эхо усиливает его. Гийом ушел на работу десять минут назад. Не представляю, чего ему это стоило, если учесть, что до трех ночи мы не спали сами и мешали спать соседям слева, сверху и снизу. Я намеревалась проснуться только в половине одиннадцатого. Но соседи, видимо, решили отомстить за вчерашнее: они скрипели половицами сверху, стучали кастрюлями снизу, гремели бутылками со двора и хлопали дверями в подъезде. Масштабы их мстительности навели меня на мысль, что, возможно, в доме просто очень плохая звукоизоляция. Еще бы, здесь квартиры закрываются одинарной деревянной дверью, а на полу лежит древний рассохшийся паркет, громко стонущий от каждого шага.

Утренняя дрема была безжалостно изгнана, а ведь на часах не было еще и восьми тридцати. Я потянулась под одеялом, высунула ногу, чтобы нащупать тапки… и быстро засунула ее обратно. За пределами одеяла установился ледниковый период. Испуганные мурашки бегали от затылка к пяткам и обратно, а я думала, что в мире нет совершенства. Вот Париж, отпуск, утро в постели… ну, давайте считать, любимого человека… И холодно, как будто я попала в неотапливаемый сибирский город!

Закутавшись в дырявый халат, я осторожно выглянула из комнаты и прислушалась. Не хотелось бы столкнуться с Готье, будучи в таком неприбранном виде. Он славный парень, дружелюбный и ненапрягающий, из тех, с кем можно годами жить бок о бок и ни разу не поссориться. Вчера он деликатно запоздал к ужину, дав нам время побыть вдвоем. И ночью мы не услышали ни одного раздраженного стука в стену. У него самого девушка из Будапешта, он как никто знает, что такое редкие встречи после долгих разлук. В общем, он хороший человек. Именно поэтому, с учетом крохотных размеров жилплощади, не хотелось бы желать ему доброго утра с нечищеными зубами.

Похоже, в квартире никого. В два шага я оказалась в ванной, в царстве принадлежностей для бритья. Правда, на ассортимент гелей для душа тоже нельзя было пожаловаться: на железной полочке, подвешенной к оконному шпингалету, стояли рядком флаконы с запахом пачулей, экзотических фруктов, цветков хлопка и зеленого чая.

Обитатели этой квартиры следят за собой и всегда прекрасно пахнут. И кожа их долго будет оставаться упругой и подтянутой, как в рекламе антицеллюлитных средств, — принимать душ при такой температуре все равно что каждое утро проходить сеанс криотерапии[9]. Напор воды был слаб, как дамское рукопожатие, к тому же прогрелась она только к пятой минуте мурашечного стояния на поддоне. От побитого кафеля исходил могильный холод. В кухне томно вздыхала газовая колонка.

Я поставила на конфорку эмалированную кастрюльку с водой для чая (чай в Европе почти не пьют, чайников, соответственно, не держат) и полезла в холодильник. Вчера Готье — вот же идеальный мужчина! — забил целую полку всевозможными сырами. Сладкие, соленые, плотные, дырчатые, свежие, заплесневелые, круглые, прямоугольные, белые, желтые, оранжевые, красные, зеленые, черные, гладкие, морщинистые, обсыпанные тмином или сухими травами! Все мои вкусовые рецепторы трепетали в предвкушении. Я разложила сыры на маленьком столике и, громко чавкая, чтобы заглушить голос рассудка, призывающий не налегать спросонья на жирное и соленое, принялась пробовать по кусочку от каждого…

За дегустацией я просмотрела всю сериальную программу для домохозяек: в эти невинные часы, зарезервированные для приготовления обеда и игр с детьми, по центральным каналам вовсю показывали голое тело, страстные поцелуи и неприкрытый секс. Французские телефильмы не стесняются этих тем и образов. Потому-то французы так многообещающи в преддверии сентиментальной жизни: они растут с мыслью, что секс есть важная часть ежедневного распорядка. Я не имею ничего против этой установки, но, поскольку до ближайшего сеанса секса оставалось еще минимум восемь часов, мне не хотелось провокаций. Я нашла канал ARTE, аналог нашей «Культуры», — там начинался красивый фильм-сказка с молодой Катрин Денёв и Жаном Марэ. То, что надо для целомудренного утра, решила я и благостно откинулась на подушки с ломтем оссо-ирати.

Это был детский музыкальный фильм про Ослиную шкуру.

Первые пять минут я думала: какая несправедливость, что из-за разногласий с капиталистическим Западом советские дети были лишены таких сказочно сделанных сказок. Режиссеру-постановщику можно было смело давать премию «Сезар», художнику по костюмам и оператору — вручать золотые пальмовые ветви, а Катрин Денёв заочно — корону «Мисс Франции». Во всем этом неописуемо красивом мире была только одна несуразность: придворный осел какал рубинами. Нет, это замечательно, что рубинами, но сам процесс… Эстетики ради сценарист мог бы придумать иной способ синтезирования драгоценных камней в ослином организме. Почему бы ослу, например, не вытряхивать их из ушей или не выбивать копытцем? Возможно, тогда бы фильм прошел кордоны строгой советской цензуры и его прокатная география расширилась бы в разы.

Но с каждой следующей минутой я укреплялась в мысли, что сказка эта чисто французского пользования. Во всех других странах ее показывали бы на закодированных каналах. Итак, королева умерла. Король был так опечален, что прогнал с глаз долой принцессу, которая была слишком похожа на почившую мать и тем самым разрывала ему сердце. Через несколько лет он случайно увидел девушку поющей в саду, поразился ее зрелой красоте и сходству с покойной женой и… решил на ней жениться. На своей дочери. Чтобы подавить слабое сопротивление отвыкшей от отцовской ласки принцессы, он использовал тяжелую манипулятивную артиллерию из разряда «Разве ты не любишь своего отца, не почитаешь его и не хочешь сделать его счастливым?». Героиня Денёв покорно кивала: мол, люблю, почитаю, хочу. Я в ужасе наблюдала за этой сценой инцестуального растления, успокаивая себя тем, что старик король выжил из ума, дочь это прекрасно понимает, но боится потерять право наследования и постарается деликатно урезонить его психопатическое либидо.

Принцесса бежит за советом к фее-крестной, которая в песенно-танцевальной форме разъясняет ей, что молодым девушкам не пристало выходить замуж за своих стареющих отцов. Чудесный опереточный номер, хотя, на мой взгляд, в сюжете избыточный — принцесса наверняка и сама в курсе прописных истин. Поскольку король — самодур и песенно-танцевальные аргументы на него, скорее всего, не возымеют действия, фея предлагает девушке попросить у отца в качестве свадебного подарка платье цвета луны. Эта женщина мудра, подумала я. В своем лесу ей наверняка частенько приходится сталкиваться с неуравновешенными типами, и она знает, как с ними обходиться без риска для здоровья.

Бровки Катрин Денёв расслабленно разъезжаются обратно на свои места, на губах снова появляется беззаботная улыбка — план кажется ей гениальным. Она, талантливо играя смущение, сообщает о своей воле отцу. И в указанный срок получает платье. «Что же делать?» — думает она и снова бежит к фее-крестной. Та предлагает план Б, потрясающий своей оригинальностью, — попросить теперь платье цвета солнца. Отец скрежещет зубами, но соглашается и на этот каприз. Принцесса поражена красотой полученного наряда и идет к крестной уже без прежней прыти. «Он подарил мне платье, оно очень красивое. И вообще, он такой добрый, я так его люблю, почему я не должна выходить за него замуж?» — спрашивает она.

И только тут до меня дошел весь ужас ситуации: оказывается, до этого момента принцессе было совсем не очевидно, почему придется дать отказ отцу-растлителю. Просто она была в смятении из-за его внезапной сентиментальной атаки после долгих лет, в течение которых он беспричинно гнал ее от себя.

Но фея-крестная непреклонна. Она придумывает жестокий, но безотказный план — попросить у короля шкуру осла, экскременты которого обеспечивают государственную казну. На это король точно не пойдет, а если вдруг пойдет, тогда выхода нет — придется бежать из королевства.

Я закусила губу. Все дети в этот момент уже совершенно точно рыдают крокодильими слезами. Пускай уж лучше девушка согласится на инцестуальный брак.

Принцессе тоже жалко осла. Ведь сколько она себя помнит, он какал рубинами и страшно ее забавлял. Да и замуж за отца она выйти совсем не против. Но крестная сказала: «Не положено». Девушка таки просит у отца накидку из шкуры национального достояния. Рыдает, но просит. Король вне себя от гнева, но соглашается. Потому что бес в ребро скребет его так сильно, что он готов оставить государство без единственного источника дохода. Ночью принцесса просыпается и видит перед собой голову убиенного животного… ну и шкуру под ней. Маленькие зрители бьются в истерике. Принцесса тоже рыдает, потому что ей теперь придется уйти из замка, где она выросла, где жарко топят и купают ей ножки в золотой ванночке, бросить отца, за которого она почти собралась замуж, и мечты стать королевой. Но крестная сказала: «Надо!» — а принцесса, как видно из фильма, склонна безоговорочно слушаться старших. И вот она, утирая слезы, накидывает на себя ослиную шкуру… НАКИДЫВАЕТ НА СЕБЯ ОСЛИНУЮ ШКУРУ и бежит из родного дома в соседнее королевство. Новый наряд ей, видно, так нравится, что она не вылезает из него ни днем ни ночью, однако принц этого королевства подглядывает за ней в волшебное зеркало и заболевает от любви. Спасти его может только пирог, испеченный замарашкой в ослиной шкуре, о чем он сообщает перепуганным родителям. Королева намекает на антисанитарию, король настаивает, что заказанный пирог наследник престола будет пробовать только в присутствии придворного врача. Принцесса, не снимая ослиной шкуры, принимается за готовку — впервые в жизни, потому что, чем дуршлаг отличается от терки, ей подсказывает волшебная поваренная книга. Ослиные копытца волочатся по кухонному столу, ниспадают в миску с тестом, придавая будущему пирогу крепкий деревенский аромат.

Присутствие придворного лекаря на дегустации оказывается нелишним: принц едва не ломает зубы о золотое кольцо, коварно подложенное туда Ослиной шкурой. Зуб спасают, но мозг наследника уже необратимо поврежден. Как иначе объяснить, что вместо того, чтобы дать гонцу разнарядку доставить во дворец «девушку, которая носит ослиную шкуру» (она там в королевстве живая достопримечательность, едва ли не туристы с ней фотографируются), он устраивает примерку кольца всем женщинам королевства? Примерка кольца — это поистине эпическая сцена: демократически настроенный принц настоял, чтобы на смотринах присутствовали все без исключения подданные женского пола, включая старух, малолетних детей, нищенок, юродивых и не способных самостоятельно передвигаться.

Короче, принц нашел свою возлюбленную под ослиной шкурой. Играют свадьбу. В разгар пиршества во двор прекрасного барочного замка влетает… ВЕРТОЛЕТ. Я не шучу: натуральный серый вертолет гражданского пользования, без розовых лопастей и позолоченной вязи на стеклах, как будто только что с военно-воздушных учений спасательной бригады. Оттуда выходят король-отец и фея-крестная. Отец расцеловывает блудную дочь, а фея, видя ее тревожное выражение лица, успокаивает: «Не волнуйся, дорогая, он больше не хочет на тебе жениться. Он уже женился — на мне».

Все счастливо улыбаются, занавес, дети идут пить какао.

Я выключила телевизор и долго сидела неподвижно с широко раскрытыми глазами. Час дня — самое время выйти поприветствовать город. Но можно ли без пневматического оружия выходить в город, чьи жители выросли на подобном кино?

* * *

Когда, пройдя триста метров по улице, вы встречаете босоногого буддистского монаха, длиннобородого старика в белоснежных одеждах, женщину, у которой из носа торчит трубка, а к поясу пристегнут аппарат искусственного дыхания, девушку в сари, девушку в пижаме и группу негритянок в ярких, пышных платьях и чалмах, вы чувствуете себя в своей тарелке? Я чувствовала себя посетителем музея естествознания. Для остальных прохожих было в порядке вещей по дороге на работу пересечься с вождем африканского племени в парадной тунике и с обвешанной плюшевыми игрушками японкой фетишисткой — никто даже не поворачивал головы в их стороны. Моя же голова крутилась в разные стороны и иногда проворачивалась вокруг своей оси. Каждый встреченный человек был готовым персонажем для повести. Пройдя мимо террасы кафе, можно было набрать сюжетов на увесистый сборник. Вот, например, эта молодая парочка. Я уже и афишу вижу: драма, в ролях Гийом Канэ, Марийон Котийяр и Одри Тату. Он встречается с ее лучшей подругой, но их тянет друг к другу, они ничего не могут и не хотят с этим поделать, потому что фильмов про морально возвышающую дружбу во французском кинематографе гораздо меньше, чем про разрушающую и нездоровую любовь. В конце Марийон Котийяр срывается с моста. А эта пара в возрасте — соседи по лестничной площадке, оба вдовцы. Однажды они столкнулись у лифта, он вдохнул запах ее «Шанель № 5», а она — безымянного лавандового одеколона, и они одновременно подумали, почему бы не попытаться построить что-то новое на склоне лет; но призраки прошлого здорово досаждают им — почившие супруги не желают делить их с другими даже после смерти. Мистический триллер.

А этой барышне сегодня не повезло: ей не продлили контракт стажера в издательстве, и теперь, похоже, придется возвращаться к родителям в Лотарингию, ведь срок оплаты аренды ее двадцатиметровой студии истекает через неделю, и это последние триста евро, что у нее остались. Смятение чувств она запивает капучино и закусывает эклером. Начало романтической комедии.

Ноги подустали, и я очень кстати набрела на тенистый парк. Расположившись на парапете фонтана, подставила нос солнышку. И вдруг в этот нос стал просачиваться ни с чем не перепутываемый аромат марихуаны. Я приоткрыла глаз: рядом устроилась приличного вида школьница старших классов и самозабвенно смолила косяк. Не успела я закрыть глаз и подумать про нее гадости, как над ухом раздался приятный звонкий голосок: «Извините, вам не мешает дым?» Это было очень трогательно. Как если бы воры, грабящие пивной ларек у меня под окном ночью, поднялись бы на второй этаж и вежливо спросили, не беспокоит ли меня шум разбивающегося стекла. «А то если что, мы можем перенести работы на другое время!» — «Нет-нет, все в порядке, я потерплю». — «Мы можем предложить вам фирменные беруши». — «Спасибо, мне действительно не сильно мешает. Если вы будете долбить поритмичнее, то это даже может сойти за Шопена». — «Мы постараемся, мадемуазель. В любом случае мы постараемся управиться как можно скорее, чтобы у вас было еще несколько часов тихого утреннего сна». — «Очень любезно с вашей стороны». И они вернутся к разграблению ларька.

Я покачала головой: «Нет, не мешает». И от умиления добавила: «Это даже приятно».

Париж стерпит все. Хочешь спать на траве — спи, хочешь ходить босиком — валяй, хочешь жить в чемодане — располагайся, никто тебе слова не скажет. Здесь живут люди всех цветов кожи. Одни соблюдают рамадан, другие вставляют золотые зубы на место здоровых, третьи ходят в чалмах и юбках эпохи дядюшки Тома, четвертые в жару преют в деловых костюмах. Все разные, и никто друг другу не мешает.

* * *

Автор блестящих травелогов Джером Клапка Джером в рассказе о путешествии троих закадычных друзей на велосипедах по Германии — незаслуженно менее известном, чем их путешествие в лодке по Темзе, — подробно, аж на шести страницах, объясняет, почему он не будет вдаваться в описания природы, дикой или городской, так любимые романистами. В эру пароходов и фотоаппаратов английский классик считал этот жанр таким же бесполезным, как красочное описание блюд, которые подавались к обеду, — попыткой подменить зрение другими чувствами. Джером бесконечно прав. Каждый школьник знает, что нет ничего скучнее, чем описания природы, которыми злоупотребляют классики литературы. Описание городов, которые постепенно вытеснили леса и поля из хронотопа повествований, по сути то же самое. «Один муравейник как две капли воды похож на другой. Везде много дорожек — одни узкие, другие широкие, и по ним бестолково снуют насекомые: одни куда-то спешат, другие останавливаются перекинуться словом с приятелем. Одни волокут тяжести, другие греются на солнышке. В закромах хранятся припасы, в бесчисленных кельях насекомые спят, едят, любят, а рядом, в уголке, покоятся их белые косточки. Эта норка побольше, эта поменьше. Это гнездышко на камнях, это — на песке. Этот домик построен лишь вчера, а этому чуть ли не сто лет — говорят, он появился еще до того, как ласточки налетели, — а там кто его знает?»[10]

Поэтому я вырезала отсюда лирические зарисовки про «студенческий дух Латинского квартала», «величие собора Нотр-Дам» и «буржуазный шарм Марэ». Нет лучшего способа прослыть самонадеянным идиотом, чем попытаться описать Париж русскому человеку. Для русских людей этот «муравейник» стоит особняком от всех других. О нем говорят с придыханием, будто улицы там вымощены круассанами и романтику разливают на заказ, как пиво. И все его отчего-то знают как свои пять пальцев.

Чтобы объяснить магию Парижа, достаточно описать одно среднестатистическое кафе. Скорее всего, под полосатым красно-черным навесом, на котором золотой вязью выписано примитивное название вроде «Улитка» или «У Франсуазы». Столики и стульчики, будто маленькие упрямые бойцы бессловесной мебельной армии, оккупируют каждый свободный метр тротуара вокруг него. Иногда после одиннадцати вечера они отступают и стройными шеренгами стоят за витриной, готовые к утренней атаке. А самые упорные и ночью не сдают своих позиций: для надежности они скрепляются цепями и спят стоя, как боевые лошади.

Кафе в Париже — это совсем не то, что кафе у нас. Они никогда и не претендовали на то, чтобы кормить людей. Об этом издалека сигнализируют столики, на которых нет места тарелке — на нем помещается только «повод для беседы»: чашка кофе или бокал аперитива и блюдечко с фисташками. Очищенная от условностей, беседа льется легко и непринужденно; под локтями появляются круги от новых бокалов; уличный гул ближе к вечеру звучит как музыка, под нее мимо столика проносятся люди — идеи для повестей и романов.

В кафе не собираются специально, а забегают на минуточку, чтобы, задумавшись, просидеть целый день. Именно в кафе происходит то, что называется парижской жизнью: под лампами-радиаторами знакомятся и расстаются, целуются и выясняют отношения, встречаются с друзьями, пишут эсэмэски, работают, греются, обмывают покупки с подругами, читают, мечтают, заполняют формуляры на биржу труда, переписывают конспекты, рисуют и пишут песни. Кажется, что тут нет никакой интимности: крошечные столики-таблетки плотно придвинуты друг к другу, при неосторожном движении соседа-незнакомца можно задеть плечом или коленкой. Но это видимость. На самом деле парижское кафе волшебным образом поделено на десяток замкнутых микрокосмов, и жители одного редко входят в контакт с жителями другого, разве только к взаимному удовольствию…

Однажды, несколько лет спустя, в очереди в общественный туалет я встретила русских «автобусных туристов»: они колесили по Европе группой из шестидесяти человек, останавливаясь в примечательных столицах на один день. Узнав, что я живу в Париже, они с дикими глазами прижали меня к стенке кабинки и спросили, куда бы им поскорее пойти, чтобы не растрачивать драгоценные часы на второстепенные монументы. Вариантов было три — Эйфелева башня, Лувр или Нотр-Дам. Я замялась. Мне правда очень хотелось им помочь. Они ждали от меня, парижанки с опытом, вердикта, какая из трех обязательных достопримечательностей самая парижская. Но я-то знала, что настоящего Парижа в этих местах не больше, чем Москвы в Мавзолее.

Чтобы добраться до панорамной площадки Эйфелевой башни, надо отстоять несколько часов в очередях у каждого из двух лифтов, дыша в затылок потному немцу, ощущая в подреберье объектив фотоаппарата японца и стесняясь громогласного соотечественника, который прессингует всю многонациональную компанию могучим пивным пузом.

Идти в Лувр на пару часов так же бессмысленно, как пытаться попробовать все блюда из многостраничного меню ресторана «Тарас Бульба» за полчаса. В голове получится неудобоваримый винегрет из импрессионистов, греческих статуй, египетских папирусов, икон и мраморных саркофагов, который сознание злобно исторгнет из себя той же ночью. Поспешное запихивание в себя прекрасного точно не утолит культурный голод «автобусного туриста». Во-первых, потому что этот тип туриста обладает счастливой способностью не замечать собственного культурного голода — он часто вообще не осознает истинных потребностей своего разума в прекрасном, а потому легко перебарщивает. Во-вторых, даже если осознание обделенности вдруг придет к нему во время долгого перегона между Ригой и Краковом, то погоня за недополученным искусством в большинстве случаев сведется к марафонскому забегу в сторону Джоконды. По сторонам будут мелькать какие-то яркие пятна, напротив них будут стоять какие-то потерявшиеся люди — «автобусный турист» будет снисходительно думать о заблудившихся эстетах. Вообще-то у него доброе сердце, и если бы в придачу к этому было немного времени, он крикнул бы: «Ребята, за мной! Я знаю, где висит эта Мона Лиза!» Но сейчас, впрочем как и всегда, «автобусный турист» в цейтноте и думает только о том, чтобы напротив Джоконды не было очереди. Тогда он успеет заскочить в египетский зал.

Если бы у меня был только один день, чтобы посмотреть Париж, я бы провела его в перебежках от кафе к кафе на бульваре Сен-Жермен. Но говорить об этом «автобусным туристам» было опасно: они бы сочли это издевательством и привезли в родной город байку про зазнавшихся перебежчиков, которые вконец обленились от европейской стабильности и эмоционально очерствели от близости Эйфелевой башни. Поэтому я сглотнула и выпалила: «Собор Парижской Богоматери». Это меньшее из зол. Там, конечно, нет горбатых карликов и поющих эсмеральд, которых они ожидают увидеть. Зато, если повезет, можно попасть на мессу — какая-никакая, а все-таки песня.

* * *

Британский колумнист А. А. Гилл, прославившийся остросоциальной ресторанной критикой и неполиткорректными очерками о чужих странах, говорил, что для сохранения свежести восприятия никогда не надо задерживаться в исследуемом месте дольше недели. Потом у тебя появляются любимые кофейни, шапочные знакомые, заведенный распорядок, и ты уже не можешь оценивать это место критически. Привыкая к чему-то, ты начинаешь это любить. На четвертый день пребывания в Париже я стала заводить будильник на девять двадцать, чтобы успеть на очередной эпизод подросткового сериала, окончания которого все равно не увижу. В отпуске разжижение мозга происходит неожиданно — и вот он уже благодарен за то, что с него сняли ответственность за планирование дня. Меня поглотила прелестная парижская рутина. Утро начиналось разнообразием сыров, тостами с «Нутеллой». Полдень заставал меня в кафе за первой чашкой эспрессо с круассаном, покрывающим штаны слоем тонких золотистых лепестков. Поздний ланч заключался в огромном салате «Нисуаз». Салат во французском кафе напоминает набор «Сделай сам»: вам приносят миску, в которую свалены, но не перемешаны ингредиенты, и комплект из солонки, перечницы и бутылки оливкового масла. Мотивируется это, как, впрочем, и многие несуразности французского сервиса, уважением к свободе волеизъявления клиента. Мол, все мы разные, кто-то любит посолонее, кто-то поострее — на всех не угодишь. Концепт свободы тут важнее всего — вкуса, скорости, здравого смысла. Ничто не может перевесить свободу на чаше весов в сознании французского гражданина. А свобода, как джокер, бьет все остальные человеческие ценности. Причем понимается эта свобода чрезвычайно широко, часто в ущерб себе и окружающим. Если хозяин кафе вышел покурить на террасу и единственные сидящие там клиенты — дама с ребенком — попросили его не дымить в их сторону, он безразлично ответит, что он свободен курить на собственной террасе, пока это еще не запрещено законом, — и немедленно лишится клиентов. Если человек ляжет спать поперек тротуара, никому не придет в голову беспокоить его просьбами перелечь в менее оживленное место: граждане будут аккуратно переступать через храпящее тело, уважая право человека на отдых. При таком подходе разве можно рассчитывать получить салат, который кто-то придумал и, не дай бог, еще и заправил вместо тебя! Ведь это равносильно сомнению в том, что ты способен ответственно распорядиться своей свободой. У парижских поваров и официантов богатейший арсенал средств, чтобы заставить клиента почувствовать себя пустым местом, но такая форма оскорбления — в разряде запрещенных.

Безынициативный подход к сложносоставным блюдам еще раз подтвердил мою мысль, что роль заведений общепита в Париже совершенно иная, нежели в Москве, — не в угоду желудку, а в поисках настроения сюда забредают клиенты. В некоторых кафе-ресторанах даже отсутствует меню: на вопрос «А что у вас есть?» официант отвечает: «А чего вам хочется?» Так что говорить об авторском прочтении кулинарных догм в парижских кафе не приходится.

Зато по вечерам я присутствовала при апофеозе авторской кухни. На ужин Гийом готовил какое-нибудь неизвестное мне французское блюдо из неизвестных мне французских ингредиентов. После истории с цикорием я перестала задаваться вопросами перевода и бездумно, но с удовольствием проглатывала новые слова — poireau, rhubarbe, tapenade, quinoa — вместе с тем, что они, собственно, обозначали. Кулинарный девиз Гийома — «Я умею читать — следовательно, умею готовить». На книжных полках в его комнате кроме словарей, экономических справочников и путеводителей имелась коллекция красочных кулинарных книжек, напечатанных на глянцевой бумаге с множеством слюновыделительных иллюстраций. Правда, их он использовал больше для вдохновения, чем для того, чтобы справиться о пропорциях, толщине нарезки или времени варки. На кухне он импровизировал, и главным секретом успешных импровизаций была, как я поняла через несколько вечеров, изрядная доза ликера «Гранд-Марнье», добавленная в сковороду за минуту до готовности.

* * *

Тем вечером хеппи-аур, или «счастливый час» — время, когда бары продают пиво и коктейли в полцены, — затянулся из-за свежей кайпириньи и плавно перерос в не менее счастливый, хотя и куда более затратный час ужина. Гийом не торопился расставаться с бокалом, а между тем мы были далеки от дома на критические миллилитры желудочного сока. В баре играла кубинская музыка, в полумраке Гийом выглядел привлекательнее обычного, и ужин в ресторане казался самым естественным развитием событий. Мы заказали по увесистому блюду фахитас и умяли их под рассказы о том, кто в какой самодеятельности был замечен в школьные годы. Сытые и довольные, мы откинулись на спинки кресел, Гийом принялся нежно играть моими пальцами и между делом попросил у официантки счет. Вечер обещал быть томным, и мы оба думали, как бы поскорей добраться до дома, но уже не для того, чтобы поужинать. Кожаный конвертик с чеком не замедлил появиться на столе, и Гийом быстро развернул его, не переставая другой рукой многообещающе массировать мне ладонь.

— У тебя найдется ровно двадцать три евро? Я бы тогда расплатился карточкой.

Мои пальцы в момент потеряли гибкость и теплоту. Предстоящий романтический вечер разбился вдребезги. К этому так же невозможно привыкнуть, как к обливанию холодной водой. Я отвернулась, чтобы достать деньги из кошелька. Оправдания кончились. Все благовидные причины, по которым он не платил за меня до сих пор, оказались плодом моего разогретого воображения. Нет, он просто принципиально не собирался платить за девушку в ресторане. Ни за чужую, ни за свою. Ни через день после знакомства, ни через полгода. Только в исключительных случаях, которые анонсируются специальным приглашением. Мне стало горько и противно оттого, что Гийом продолжал гладить меня по плечу и бросать томные взгляды.

Мы вышли из кафе и двинулись по направлению к дому в молчании. Осознание того, что мы не пара, выстраивалось в моей голове, словно Вавилонская башня в режиме перемотки «вперед». Он не хочет или не готов. Он не смотрит на меня в умилении, не восхищается моим интеллектом, не ценит моего образования, не понимает моего юмора. Он не знает старых советских фильмов и не читает скучных, но дисциплинирующих классических книг. Он не снимает с себя пальто, чтобы укрыть меня от дождя. С ним я должна заботиться о себе сама. А я не хочу или не готова.

Мой шаг все замедлялся и замедлялся, как будто распоясавшиеся мысли забивались в мозжечок и мешали ему регулировать движения. Я с трудом передвигала ноги вдоль Арсенального канала, едва волокла их по набережной Рапэ и, наконец, встала как вкопанная посередине моста Аустерлиц. Ступни словно приросли к тротуару. Похоже, я не смогу пошевелиться, пока не расставлю все точки над i.

— Послушай, я так больше не могу. Это не по мне.

Гийом непонимающе взглянул на меня.

— Ну, вот сейчас в ресторане… Мне трудно говорить на эту тему, я ведь тоже за равенство прав… и все такое. Я вообще работяга — с пятнадцати лет на гонорарах… Но я никогда не платила за себя, когда куда-то выходила со своим парнем. Даже кошелек не брала, потому что он покупал мне жетоны на метро. Знаю, у вас так не принято, эмансипация, бла-бла, но… у нас принято по-другому.

Я все время об этом думаю, и это отравляет мне существование.

— Ты хочешь, чтобы я платил за тебя в ресторане? — коротко уточнил Гийом.

— Да нет же! — всплеснула руками я, проклиная его не испорченный чтением галантных романов ум. — Я хочу, чтобы ты хотел платить за меня в ресторане, и не только в ресторане, но и везде и всегда, когда я с тобой. Это же так естественно для мужчины — стремиться обеспечить свою женщину всем необходимым, разве нет?

— «Я хочу, чтобы ты хотел…» — задумчиво повторил он.

Мой мозжечок между тем продолжал избавляться от засорявших его мыслей, и ко мне постепенно возвращались возможности жестикуляции.

— Я старалась пересмотреть свои взгляды (ладони к глазам). Но безуспешно (горестное качание головой). В конце концов, у тебя русская девушка, ты тоже мог бы постараться подстроиться под ее ход мыслей (руки к небу)!

— Но ты же никогда об этом не говорила, — растерянно вставил Гийом.

Я замерла с поднятыми руками и с озадаченным выражением лица. Действительно, я же никогда не рассказывала о своих переживаниях, считая, что он все понимает и продолжает поступать так из какого-то глупого принципа. «Хорошо» и «плохо», казалось, так ясно расставлены, что невозможно их спутать. И вдруг выясняется, что о существовании этих «хорошо» и «плохо» Гийом просто не имел понятия.

— О’кей, я тебе скажу сейчас… — Я опустила руки: они нужны были для назидательного трясения пальчиком. — Мужчина должен платить за девушку в ресторане, кино, в отпуске… и где они там еще бывают вместе.

— То есть платит мужчина везде и всегда?

— Ну, в общем… да… — на мгновение замешкалась я, понимая, что ни логики, ни справедливости в этом нет. — Наверно, это звучит странно, но у нас в стране так принято.

— Действительно, очень странно. У вас что, женщины не работают?

— Работают! Еще как работают! — Я ткнула себя в грудь. — Тут дело не в платежеспособности, а в проявлении заботы. Не понимаешь?

— Я понимаю, что у вас есть такой обычай. А на что женщина тратит зарплату?

— На всю остальную жизнь, когда она не с мужчиной.

— А конкретней?

— Трат хоть отбавляй! — взорвалась я и начала загибать пальцы: — Квартплата, транспорт, одежда-обувь-косметика, салоны красоты, врачи, бензин, если она водит машину, продукты… Хотя вообще-то за продуктами тоже должен ходить мужчина, потому что их тяжело таскать.

Я нахмурилась, пытаясь вспомнить, что я упустила, потому что трат у женщины в моем раскладе оказывалось не так уж и много. Лицо Гийома выражало сосредоточенность и желание понять. Казалось, он в этот момент калькулирует, во сколько русскому мужчине обходится право иметь женщину, и вспоминает все, что слышал о нашем демографическом кризисе.

— А если у мужчины нет денег?

«Нет денег — нет бабы», — злобно ответила я про себя. Что за проклятый антропологический интерес! Ну уже скажи, что тебя такое положение вещей не устраивает, и разойдемся по-хорошему!

— У мужчины всегда найдутся деньги на то, чтобы пригласить понравившуюся женщину в кафе! — заявила я вслух.

— Угу. Хорошо, я над этим подумаю. Пойдем?

«Я над этим подумаю…»?! Это все, что он может сказать? Где же рассуждения о равенстве прав и обязанностей, после которых я могла бы констатировать нашу ментальную дисгармонию, пожать плечами и предложить остаться друзьями — друзьям не возбраняется делить счет пополам? Сценарий был прост и очевиден. А он просто положил мне руку на плечо и сказал: «Хорошо, я над этим подумаю». Обескураженная, я пошла вперед, увлекаемая его рукой.

* * *

Бзыыыынь! Дротик вонзился в самое яблочко.

— Вау! — воскликнула я и захлопала в ладоши. — Ты, похоже, часто здесь бываешь.

— Да, здесь пинта стоит всего три евро, — без ужимок ответил Гийом.

Мы играли в дартс в квартале Бют-о-Кай, и это был наш последний вечер. Настроение у меня было чудесное, ведь завтра я наконец отогреюсь у батареи, приму ванну, вскипячу воду в чайнике, а не в эмалированной кастрюльке, и сяду — СЯДУ! — на кухне смотреть телевизор. Я и не обманывалась никогда насчет своей привязанности к комфорту.

Гийом, похоже, тоже не страдал от предстоящей разлуки: он поражал центр мишени уже в шестой раз за сорок минут. Мужчины за соседним столиком бросали на него нетерпеливые взгляды и ворчали все громче. Наконец Гийом вернул дротики бармену, обменяв их на две пинты пива. Сев за столик, он уставился на бокал и ушел в глубокую медитацию. Я уже по третьему разу читала внизу подвешенного на стене экрана бегущую строку со спортивными новостями за неделю, когда он вдруг сказал:

— Я не хочу, чтобы ты уезжала.

— Я тоже не хочу, — вздохнула я в ответ, соврав только наполовину.

«Финал Евролиги по баскетболу решено провести в Мадриде…»

— Сколько еще будет продолжаться такая кочевая жизнь?

Я пожала плечами. Для меня это было в порядке вещей. «Моника Селеш объявила о завершении карьеры в большом теннисе».

— Мне тоже тяжело, но что же мы можем сделать? — Вопрос был риторическим.

«Допинговый скандал с велосипедистами на Пекинской Олимпиаде набирает обороты».

— Ты… ты могла бы попробовать переехать в Париж, например.

Я опустила глаза от экрана:

— В Париж? Зачем? Там у меня работа, друзья, дом… Вся жизнь!

— А я в твоей жизни какое место занимаю?

Я накрыла его ладонь своей и улыбнулась:

— Важное. Но это скорее вопрос к тебе: какое место ты хочешь занимать в моей жизни?

— Я не знаю. Понимаешь, не знаю! — вдруг крикнул он и ударил по столу так, что пиво расплескалось. — Я хочу, чтобы у нас были нормальные отношения, чтобы мы планировали отпуск, чтобы я точно знал, когда тебя снова увижу, а не так, что каждый раз мы прощаемся словно навсегда.

— Я тоже этого хочу! Мы и так уже полгода проводим вместе каждую свободную неделю, это, честно говоря, влетает мне в копеечку!

— Если бы ты жила в Париже, не пришлось бы столько тратить на перелеты.

Нет, ну это уже возмутительно. Как мы здесь оказались? Он склоняет меня оставить всю мою налаженную московскую жизнь, друзей, работу и квартиру площадью девяносто квадратных метров со стеклопакетами и центральным отоплением и переехать на свой страх и риск поближе к нему, чтобы он меньше скучал и имел гарантированный секс несколько раз в неделю?! Моя карьера развивается многообещающе, мой банковский счет начал приносить дивиденды, мои перспективы блестящи, да и в настоящий момент моя жизнь у многих вызывает зависть. И он всерьез рассчитывает, что я брошу все это к его ногам?

— Гийом, давай серьезно. Чтобы переехать, нужны причины более основательные, чем «я так хочу». Я многого добилась. Если я перееду, все эти достижения придется зачеркнуть и выбросить, потому что здесь они ничегошеньки не стоят.

— Ты могла бы попытаться найти работу здесь.

— Какую?! Продавщицей в «Монопри»?

— Почему сразу продавщицей? Нашей стране тоже требуются квалифицированные кадры.

— И что я буду делать, интересно? Писать во французские газеты про «жё не манж па си жур»? Как ты себе это представляешь?

— Но если ты будешь жить здесь, ты быстро освоишь французский, он станет тебе как родной! — фантазировал Гийом.

Я покачала головой:

— Нам в газету писал один итальянец, племянник шефа. Он тоже был уверен, что прекрасно владеет русским. И так, за пинтой пива, он и вправду прекрасно им владел. Но даже по заголовкам его текстов было видно, что их писал старательный иностранец. Мы с литературным редактором плясали от радости, когда он объявил, что у него родился сын и он уходит в отпуск по уходу за ребенком. Мы мечтали, чтобы его жена рожала и рожала без остановки и этот отпуск продолжался вечно. В общем, знать язык совсем не то же самое что выучить. Нужно чувствовать ноту каждого слова, ощущать историю, стоящую за ним, его этимологию, его культурные коннотации…

Все лекторы факультета журналистики хором заговорили моими устами.

— Мало того, что журналу, решившемуся нанять меня, придется тратиться на отдельного редактора, который бы приводил мои тексты в человеческий вид, чистил неизбежные ошибки и перестраивал корявые фразы — даже если я буду писать непогрешимо с орфографически-пунктуационной точки зрения, мои тексты обречены получаться вялыми, пресными, стилистически неинтересными. Так что нет, работать по специальности тут не получится. Если вдруг представить, что я перееду, то я буду целиком зависеть от тебя, понимаешь?

Я нагнулась, чтобы заглянуть ему в глаза, — так низко он опустил голову.

— Понимаешь?

Он еле заметно кивнул.

— Ну вот. Разве я могу тебя так обременять?

Он молчал. Где-то в глубине души я ждала пылких заверений, что если я перееду, то ни в чем не буду нуждаться. Но он молчал. И чтобы не расстраиваться, я снова принялась думать о том, какие достижения цивилизации сулит мне завтрашний день.

— Еще пива? — спросил он после пятиминутной паузы.

Я кивнула и полезла за кошельком в карман джинсов. Таков был молчаливый уговор: если он оплачивает первую порцию напитков, то вторую покупаю я.

— Не… не надо, — остановил он меня жестом. — Какое ты будешь?

Проверка на дороге

Ничто так не сближает — и так не углубляет наметившиеся трещины в отношениях, — как совместный отпуск.

Наш первый общий Новый год решено было встретить в безвизовом для обоих Египте. У меня были аргументы, чтобы стоять за Египет насмерть. Во-первых, новый роман уже лишил меня весеннего, летнего и осеннего отдыха на море, и от недостатка йода я чувствовала повышенную утомляемость и нервозность. Нервозность особенно ярко проявлялась тогда, когда я начинала думать о визовой волоките в предпраздничные дни. Кроме того, зарплата редактора не была рассчитана на такое затратное предприятие, как роман с иностранцем, и потому позволяла мечтать только о чартерных направлениях.

Египет казался идеальным вариантом. Дядя и тетя Гийома, заядлые путешественники, как раз недавно вернулись из круиза по Нилу и потчевали родственников рассказами о песчаных городах и аллигаторах. Телефонный провод подпрыгивал и закручивался от едва сдерживаемого энтузиазма, с которым Гийом пересказывал их путешествие в наших ежевечерних беседах.

Мне же не хотелось ни пустынь, ни декораций к «Звездным войнам», ни аллигаторов, ни вообще каких-либо сильных впечатлений или длительных перемещений. С тех пор как я начала сотрудничать с солидным научно-познавательным журналом без отрыва от основной работы, командировки случались у меня каждые три недели. За последние три месяца я пробовала молекулярную кухню в Австрии, участвовала в крестном ходе на юге Испании, попадалась в руки шведской дорожной полиции и приценивалась к современному искусству в Германии. Лежать овощем напротив гладкого моря, есть морских гадов со шведского стола и гарантированно заниматься сексом по вечерам — вот все, о чем мечтал мой обезвоженный организм. Первый опыт в Шарм-эль-Шейхе говорил, что Египет — как раз то, что нужно. Там отели стоят оазисами в пустыне, бежать с территории некуда, да и не за чем, ведь на гостиничных землях есть все, что может пожелать душа отпускника, от интернет-кафе до магазина национального платья. День там состоит из настольных игр, бесплатного вина со льдом и ленивого сноркелинга в двух шагах от берега. Единственные достопримечательности тех краев — диковинные кораллы и рыбы, каких показывают по каналу «Дискавери», — сами подбираются к туристам и даже больно тычут их в пятки, чтобы привлечь внимание.

План действий казался нехлопотным: забронировать билеты из Москвы и Парижа и номер на двоих в отеле, встретиться в аэропорту Хургады (где мы будем страстно целоваться под неодобрительными взглядами арабов), ровно загореть за пару дней под нежарким декабрьским солнцем, а потом, в специально купленном под цвет прибоя и заката платье, пить шампанское на пляже из бокалов, облепленных песком, встречая Новый год.

Гийому, презирающему организованный отдых, все это не очень нравилось с самого начала, но ему пришлось уступить моей лени. Я уверила его, что сама хочу свести «организованный отдых» к минимуму: пусть только кто-то за меня подумает о перелете, трансфере, проживании и приготовлении пищи — и тогда я, возможно, снова почувствую себя королевной.

Но мечты даются человеку для острастки. Трудности начались сразу же: оказалось, просто улететь в Египет, не будучи связанным по рукам и ногам туроператором, стоит дороже, чем две путевки с полупансионом. А путевка предполагала вылет из Москвы, и расщепить ее на авиабилет и прочие наземные услуги невозможно — путевка цельна, как атом.

Заказать номер в одном отеле гражданам из разных государств на практике нереально. Мы перебрали все гостиницы Хургадского побережья и выяснили, что интересы русских и французских туроператоров нигде не пересекаются: с наполеоновских времен эти две нации не селятся на одной территории.

Поскольку времени на разработку плана Б уже не оставалось, мы решили пойти на непопулярную меру: купить две путевки в Москве и билет туда-обратно из Парижа. Я и сама была не рада проявленной инициативе: мой «простой с точки зрения организации» план тяжкой ношей лег на мои плечи.

В турагентстве, куда я пришла, прижимая к груди конверт с невероятной для меня суммой, выяснилось, что и о новогоднем пикнике на диком пляже тоже придется забыть: праздничный ужин за сто долларов уже насильно включен в программу пребывания. Я не представляла, как объяснить это Гийому, который вчера полвечера колебался между авиабилетами с разницей в двадцать евро. «Что можно съесть на сто долларов?! — будет кричать он в трубку. — Ты же знаешь, что у меня аллергия на мидий, омаров и каракатиц, а устриц я вообще не перевариваю!» И как сказать ему, что за эту сумму он вряд ли увидит что-то из этих изысканных морепродуктов — в лучшем случае суховатую запеченную рыбу.

* * *

Видимо, в счет будущих хороших путешествий в Египте мы прошли через ад отпускника. Автобус, в который мы впрыгнули полными надежд на веселый отдых, был нагружен непривлекательными семействами средних лет, которые должны были стать нашими соседями по новогоднему столу. Город, в котором мы мечтали прогуливаться по вечерам, состоял из ларьков с сувенирами и специями, и продавцы набрасывались на редких прохожих, как гончие на зайцев: зимой благоприобретенная арабская вежливость отправляется в заслуженный отпуск. Отель оказался полным дебелых теток и недружелюбных ресепшионистов, с которыми пришлось воевать за удобный номер: тот, в который нас сперва определили, выходил окнами на развороченную стройку посреди пустыни. Пляж был оторван от отеля на десять — пятнадцать минут быстрой ходьбы. Именно быстрой — медленно идти было очень холодно, особенно в раздельном купальнике. Местные жители в дутых куртках и платках-арафатках выстраивались вдоль дороги и подбадривали нас, бледных и дрожащих, улюлюканьем. На солнце трудно было вспотеть, а купаться можно было только сильно выпивши. Гийом отважно трогал пяткой набегающие волны, а я лежала в шезлонге и куталась в парео, жалея, что оно не шерстяное. Из холодной Москвы пляжный отдых представлялся немного по-другому. За новогодним ужином, ковыряя вилкой непропеченные баклажаны, Гийом отпустил какое-то расплывчатое замечание относительно моей необъяснимой любви к зимнему Египту, и я вдруг разревелась.

— Хочу обратно, домой, к маме, — горько причитала я, и люди за соседними столиками смотрели на меня с сочувствием. — Тут все плохо, а мне так нужен отдых. Я устала… Почему мы везде попадаем в дурацкие ситуации? Разве я виновата, что все другие варианты были нам не по карману?! Это все из-за тебя! С тех пор как мы с тобой встретились, я еще ни разу нормально не отдохнула! Уа-а-аа!

— Я же предлагал поехать дикарями в Марокко! — воскликнул он.

— Да я не хочу дикаря-а-а-ами! — рыдала я. — Я хочу с комфортом!

— Да уж, тут комфорт просто на пять звезд, — сказал он и поскреб ногтем засохшее пятно томатного соуса на скатерти.

Это было уже слишком! Я вскочила из-за стола и побежала в номер. Как он смеет винить меня в том, что отпуск не удался?! По-хорошему он должен был втайне купить тур на Мальдивы и прислать билет в розовом конвертике, как делают все приличные мужчины. Все, кончено! В этом есть что-то символическое: наша история началась в отпуске и закончится там же, как ей и следовало.

Я забежала в номер и заперла дверь. Не включая света, упала лицом в подушки. И ударилась носом обо что-то твердое. С трудом нащупала выключатель настольной лампочки. На подушке лежала небольшая — чуть длиннее ладони — подарочная коробка с большим бантом. Я развернула помятый носом конверт и вытащила карточку. «Любимая, все говорят, ты очень хорошо пишешь. Я не сомневаюсь, но хочу сам почитать. Поэтому мой подарок состоит из двух частей. Себе я купил тетрадь с упражнениями по русскому языку, а тебе — это, чтобы править мои ошибки. С Новым годом!»

В коробке лежала прекрасная перьевая ручка — одна из тех, которыми не стыдно подписывать многомиллионные контракты.

Я промокнула глаза наволочкой, встала, подошла к двери и отперла замок. Гийом стоял за порогом с трогательным выражением лица, молитвенно сложив руки. Я втянула его в номер, обняла за шею и тихо сказала: «Спасибо».

* * *

Итак, Гийому удалось меня убедить: больше никогда по турпутевке. Он обещал, что следующее наше путешествие дикарями я буду до старости вспоминать с ностальгической улыбкой. — Только никаких спальных мешков! — пригрозила я. — Это может обернуться профнепригодностью. Когда в рабочие обязанности входит проверять собственным телом степень «люксовости» гостиницы и каждая клеточка уже оттюнингована чувствовать нюансы между «Хилтоном» и «Фор Сизонс», ночевка в палатке может стать точкой в карьере — она собьет все настройки. Это все равно что напоить сомелье уксусом или заставить балерину разнашивать туфли на шпильке перед выступлением. Гийом согласился, что у меня очень специфический спектр тем в научно-познавательном журнале, и обещал не подвергать мой тестовый инвентарь рискам кочевой жизни. Наше бюджетное путешествие по Хорватии началось с водевильного совпадения. Служащий посольства, который полтора дня назад отказал мне в визе, оказался моим соседом по креслу в самолете. Позавчера ему не понравилось отсутствие конкретики в том, где я буду ночевать. Чтобы поверить в искренность моих намерений, ему требовались нотариально заверенные приглашения от хозяина апартаментов или, на худой конец, договор с турагенством о размещении. Думать об этих формальностях накануне первого в жизни путешествия дикарем было так же неестественно, как о брачном договоре перед свадьбой. В «диких» мечтах Гийома мы набивались на ночлег к случайным попутчикам, а в особо теплые ночи спали на пляже. Служащий посольства отправил меня домой ни с чем, дав понять, что таким гостям его родина не рада. И угораздило же его поехать навестить родню именно в тот день! На протяжении всего полета я усиленно разглядывала облака за иллюминатором в страшно неудобной позе и даже мотанием головы отказалась от самолетного пайка, ведь, чтобы принять поднос, пришлось бы повернуться к соседу как минимум в профиль. А профиль у меня легкоузнаваемый.

По мере приближения к паспортному контролю в аэропорту Загреба у меня последовательно влажнели подмышки, ступни, лоб и ладони: наверняка мой сосед уже посоветовал коллегам обратить на меня внимание. Я надеялась пройти границу по липовой брони отеля, уповая на пониженную осенним авитаминозом бдительность пограничников. Но морально была готова к депортации.

Юноша в погонах внимательно рассматривал мою блестящую от волнения физиономию. Пропустил? Наверно, визовые офицеры в отпуске тоже люди. И все же я опасливо озиралась вокруг, пока мы договаривались об аренде машины в аэропортовом агентстве.

В багажник «шевроле» были погружены два спальных мешка, палатка и рюкзак в человеческий рост. Я посмотрела на Гийома страшными глазами.

— Это на самый крайний случай, — поспешил успокоить меня он. — Если, например, мы заснем на пляже, а среди ночи пойдет дождь.

Я поежилась от мысли о мокром брезенте и стала отступать в направлении зала вылета.

— Если все пойдет так, как задумано, ты их даже не увидишь! — уверил Гийом и приглашающе распахнул дверцу машины.

* * *

«Самый крайний случай» наступил в тот же вечер.

— У этого Задара даже ни одной толковой достопримечательности, а цены гнут, как в каком-нибудь Брюсселе, — ворчала я, листая путеводитель в непроглядной темноте автомобильного салона.

Мы приехали в стартовую точку нашего автопробега, когда все приличные люди уже спали. Вдоль дороги не стояло ни одной бабушки, желающей добавить к пенсии немного кун[11] из кармана диких туристов.

— Кемпинг? — задумчиво произнес Гийом на втором часу бесплодных поисков ночлега дешевле, чем 80 евро с носа.

— Ты специально, да? — прошипела я. — Специально подстроил, чтобы мы приехали так поздно?

— Ну, давай еще покатаемся, — согласно вздохнул он. — В скольких километрах от города следующий отель?

Я заглянула в путеводитель:

— В сорока. Ладно, к… к… кемпинг.

Но, видно, кемпинги обиделись на недоверчивое к ним отношение и тоже попрятались. В начале второго ночи Гийом между двумя зевками напомнил про палатку, ждавшую своего звездного часа в багажнике.

— У тебя навязчивая идея уложить меня спать в мешок, — проворчала я.

— Дорогая, я просто хочу выспаться! Не хочешь палатку — давай просто припаркуемся на обочине и поспим в машине.

Спать в машине — ну уж увольте! Я дала слабинку… и «добро» на палатку.

Час у палатки выдался в буквальном смысле звездный: Гийом ставил ее на пустоши вдали от городских огней, и яркие звезды наблюдали за его сизифовым трудом. Он боролся с металлическими прутами, которые должны были составить каркас нашего пристанища. Пруты выгибались, ломались и исподтишка кололи его в попу и живот. Он ругался, умолял, сдавался, плевался и снова брался за дело. Палатка торжествовала.

Я, надувшись, сидела в машине и думала о своей несчастной женской доле. Где, на каком жизненном перекрестке я сделала неправильный выбор? И почему продолжаю идти этой сомнительной дорогой, на которой приходится спать в спальном мешке посреди чиста поля? Только ради этих плеч. Эти плечи обещают, что их обладатель защитит свою женщину от дикого кабана, убьет для нее мамонта и построит дом из ничего. Ну и пусть дом будет построен к первым лучам солнца, когда женщина будет видеть десятый сон на заднем сиденье машины. Это частности, о которых не упоминают в романах.

* * *

В Трогир, этот Сен-Тропе хорватской Ривьеры, мы добрались к ужину следующего дня, и больше, чем есть, нам хотелось только холодного пива. В воздухе пахло жареной рыбой, в бухте покачивались спящие яхты, мы сновали по плохо освещенным улочкам старого города от одного пригвожденного к стенке меню к другому. Наконец голод загнал нас в ресторан с тремя многообещающими эмблемами путеводителя «Рутар»[12] на входной двери. Внутри собрались, наверно, все туристы, бывшие тем октябрьским вечером в Трогире. И все они живо, с элементами пантомимы, обсуждали меню. Оно и понятно: названия блюд хоть и были заботливо переведены на английский, но, похоже, даже сами англичане не знали, что скрывается за этими названиями.

— Сарган — это вообще что? — тихо недоумевала итальянка за соседним столиком.

— Да черт его знает… Но смотри, оно подается с горошком, ты же любишь горошек, — вышел из положения ее кавалер.

Мы тоже выбрали рыбное блюдо по гарниру — в ихтиологии никто из нас не силен. Люди вокруг уморительно пытались изображать креветку или форель. Те, кому уже принесли заказ, чувствовали себя звездами светской хроники — завистливые взгляды присутствующих сразу же обращались в их сторону, им заглядывали в рот и, не стесняясь, обсуждали их манеру обсасывать косточки. Мы были так голодны, что, забыв о политесе, сжевали наше бесконечно вкусное «то-не-знаю-что с овощным рагу», игнорируя робкие попытки соседей-итальянцев завязать разговор на тему содержимого наших тарелок.

* * *

Трогир со Сплитом разделяют какие-то сорок километров, но кажется, что между ними портал в иное измерение. В отличие от мягкого, неторопливого Трогира, Сплит устраивает неподготовленному курортнику настоящий контрастный душ из впечатлений. Порт тут соседствует с мраморным променадом: по одну сторону пальмовой гряды потные моряки разгружают трюмы, по другую — потягивают дайкири странноватые богемные персонажи. Хиппи дымят самокрутками, растаманы бьют в тамтамы, студентки в провокационных шортиках переписывают конспекты, устроившись на нагретых ступеньках фонтана, а дамы постарше бестрепетно разгуливают в купальниках и аметистовых сережках. И пусть кто-то рискнет выразить сомнение в их вкусе: карликовый пинчер всегда на страже хозяйкиных чести и достоинства! Каждые полчаса на улицы Сплита выбрасывается новый десант туристов, прибывающих по земле, воде и воздуху, чтобы побродить по руинам дворца римского императора Диоклетиана. Правитель вошел в историю тем, что на пике народного доверия добровольно сложил с себя императорские полномочия и удалился в провинцию возделывать грядки. «Какая политика, братцы! — возразил Диоклетиан послам, прибывшим просить его вернуться на трон. — Посмотрите лучше, какая у меня выросла капуста!» Будь Сплит в Италии или во Франции, капуста тушеная-жареная-пареная давно бы стала местным деликатесом, пусть даже она, по-честному, никогда здесь особо не росла. Магазинчики наперебой предлагали бы сувенирные кочаны и кочерыжки, исполненные в алюминии и полудрагоценных металлах. Стилизованная капуста красовалась бы на туристических буклетах, а то и на гербе города. Но хорватский Сплит не таков. Он не без оснований считает, что его настоящее не менее славно, чем его прошлое. Поэтому в исполинском остове дворца Диоклетиана прижились кофейни, посетители которых раскладывают подушки прямо на древних ступенях, рынок со всякой всячиной, торговцы которого крепят тенты к обветшалым колоннам, и целая колония разномастных кошек, демонстрирующих гибкость и грацию в арочных пролетах.

Впервые за последние три дня мы пили алкоголь не местного производства, а самую что ни на есть импортную клубничную «Маргариту». Вокруг сидели накрашенные девушки и парни с гелевыми укладками — и поблизости не было ни одного указателя на кемпинг. Я чувствовала себя в своей тарелке и блаженно улыбалась. Я даже выбила себе право на послеобеденный шопинг. В общем, день обещал быть приятным. И тут Гийом спросил:

— Ты не забыла резиновые тапочки?

— Резиновые тапочки? — переспросила я, низвергаясь с небес на землю.

— Помнишь, в списке необходимых вещей, который я тебе прислал перед поездкой, были резиновые тапочки для купания на каменистых пляжах?

А-а… кажется, и правда были. Наряду с ними в списке фигурировали также гель от клещей, ботинки для горных восхождений и компас. Я отнеслась к этому как к художественному преувеличению. В моей реальности не было такой горы, которую нельзя покорить на шпильках, и такой ситуации, когда не у кого поинтересоваться, где тут север. Впрочем, необходимость справляться о расположении севера в центре Европы тоже казалась мне довольно надуманной.

— У меня их и не было отродясь, — пожала я плечами.

— Как же ты собираешься завтра купаться?! — воскликнул Гийом.

— Ну, я же не купальник забыла. Справлюсь как-нибудь! Вы, европейцы, и на прогулки по городу с альпенштоками ходите.

Гийом, казалось, не придал моему едкому выпаду значения. Он отомстил позже, когда мы отправились бродить по магазинам. Для меня это была редкая возможность снова почувствовать себя человеком. Я ныряла в бутики, словно Скрудж Макдак в деньгохранилище. Знакомая атмосфера чуткой заботы обнимала мое искусанное комарами тело. Я начинала восторженно перебирать струящиеся платья со стразами, чувствуя, как через них мне передается энергия. Рядом со мной тут же вырастала вежливая девушка, готовая помочь с размером и фасоном; мы улыбались друг другу и щебетали о форме декольте и отделке подола. Гийом выжидал какое-то время, а затем подходил и говорил:

— Вообще-то мы ищем резиновые тапочки. У вас случайно нет? Желательно без стразов.

Девушка сдувалась, как воздушный шарик, и рассерженно уходила в подсобное помещение, чтобы никогда оттуда не вернуться.

* * *

Будет неправдой сказать, что мы не пили за рулем. Пили. Я, как штурман, порой даже злоупотребляла. Отказать себе в хорватском алкоголе очень сложно. Если в портовом ресторанчике нет такого буржуазного излишества, как винная карта, то только затем, чтобы не затруднять растерянного клиента выбором. Иначе он никогда не определится между вином всех мастей и степеней сладости, ликерами из замысловатых ягод, травяными настойками, ромом собственного производства и десятком сортов местного пива. Как раз за распитием чего-то где-то в середине острова Хвар мы обнаружили на карте досадную неприятность — кусочек Боснии и Герцеговины, двадцатикилометровым клином разбивающий береговую линию Хорватии.

Иными словами, мы были отрезаны от Дубровника, цели нашего автопробега, двумя границами — на обеих пограничники могли потребовать въездной документ, а моя липовая бронь уверяла, что всю неделю я буду загорать и купаться в Истрии, то есть в противоположном от Дубровника конце страны.

Гийом, далекий от визовых вопросов, никак не мог взять в толк, почему мы не можем продолжать ехать по прибрежной магистрали, как все нормальные люди. В какой-то момент его логика выбросила белый флаг, и он принял за аксиому то, что русские любят создавать себе проблемы и преодолевать их. Я не стала его разубеждать. После нервного напряжения в загребском аэропорту у меня пропала всякая охота играть в игры с погранпостами. К Дубровнику решено было добираться по островам. Всего несколько километров водной глади отделяли хварский порт Сучурай от северной оконечности полуострова Пелешац, единственное шоссе которого вело как раз в Дубровник.

В порту Сучурай выяснилось, что паромного сообщения между островом и полуостровом нет — нам придется плыть на континент, а там на следующий день садиться на паром к Пелешацу.

— Вы, русские, не любите двигаться по прямой, — заметил Гийом, разглядывая карту паромных маршрутов.

— Зато с нами жизнь полна приключений, — парировала я.

Я успокаивала себя только тем, что эту историю потом можно будет выгодно продать какому-нибудь журналу о путешествиях.

* * *

В Дубровнике мы сняли комнату у четы престарелых католиков.

— Вы женаты? — строго спросил хозяин, разглядывая наши паспорта.

— Конечно женаты, — счастливо улыбнулся Гийом, пока я набирала в рот воздуха для оправдательной речи. — Это наше свадебное путешествие. Видите, даже документы еще переделать не успели.

— Это хорошо, что женаты, — удовлетворенно заметил старик. — А то сейчас молодые люди предпочитают жить во грехе. В стенах своего дома я такого не допущу.

— Мы тоже осуждаем распущенность, — убедительно поддакнул Гийом.

Старик довольно улыбнулся и отдал паспорта вместе с ключом. Его несимпатичная жена, с которой они были вместе уже сорок пять лет, повела нас осматривать комнаты, заметив между прочим, что и с детишками медлить не стоит.

Души наших хозяев были столь безукоризненно чисты, сколь грязны были комнаты, предназначенные для постояльцев. Кроме того, эти добрые люди блюли режим: вернувшись с концерта в два часа ночи, мы обнаружили массивные ворота нашей резиденции запертыми на замок, и только крепкая виноградная лоза, увившая заборную решетку, помогла нам провести эту ночь в оплаченных постелях. Утром мы быстро загрузились в машину, оставив общий туалет в безраздельное пользование соседкам-филиппинкам, и укатили искать счастье вверх по улице. Счастье в виде утопающей в яблоневых кронах мансарды нашлось через полчаса.

* * *

Обратный путь к аэропорту мы проделали в один день, мужественно игнорируя пляжи, таверны и винные погреба. На меня была возложена обязанность сверять дорогу с картой. От смотрения вниз меня укачивало, кружилась голова и желудок непроизвольно сокращался. Но Гийом требовал точных координат и правильного произнесения названий населенных пунктов.

— Это же братский славянский язык, ты что, не можешь сказать как следует? Как я должен понять, куда мы едем, если Бранкович и Бринковач, оказывается, разные города?!

Я в волнении опустила карту. Меня осенило. Вот почему я так хотела сбежать от этих отношений! Они требовали от меня всегда быть начеку, следить за дорогой, скоростью, уровнем бензина и дорожными знаками. Они не позволяли мне ни на секунду расслабиться. Для меня же смысл отношений был именно в том, чтобы делегировать всякую ответственность спутнику и вкушать радости жизни, то есть в данный момент любоваться хорватскими пейзажами безотносительно их расположения к Загребу. Когда я предоставлена сама себе, тогда и разговора нет: я несу за себя ответственность в полном объеме и эффективно решаю свои проблемы. Но стоит мне вступить в определенные отношения, руки безвольно опускаются, мысли улетучиваются из головы, плечи расправляются, жесты и интонации становятся мягкими. Я знаю, с какими сложностями могу справиться, а какие мне не по силам. Поэтому вряд ли когда-нибудь по собственной воле я оказалась бы поздним вечером в хорватской глубинке на три дома с критическим минимумом топлива в бензобаке.

Гийом же видел секрет идеальной пары в распределении обязанностей. Даже там, где он все мог сделать сам, он считал нужным вовлечь меня в процесс. Моя помощь требовалась на каждом шагу: в съеме комнат («Сходи поговори с ними по-итальянски»), в парковке на краю отвесной скалы («Вылези посмотреть, чтобы колесо не сорвалось»), в установке палатки («Подержи этот чертов прут так, чтобы я мог натянуть на него эту чертову крышу!»), в ориентации на местности («А я тебе говорил, с компасом было бы гораздо проще»). С его стороны это было проявлением заботы, ведь так я чувствовала сопричастность результату. Этому тайному приему борьбы с эмансипацией западные мужчины учатся с малолетства: чтобы удовлетворить потребность женщины в управлении ситуацией, надо создать ей иллюзию, что все ее действия незаменимы, а решения — стратегически важны.

Вот и сейчас я была не просто причастна к результату, а практически полностью в нем виновата. Мы битый час кружили по кривым деревенским дорожкам в поисках указателя на заправку и чувствовали, что критически отклоняемся от вектора на Загреб. То, что карта была в моих руках, Гийом воспринимал как железное доказательство моей вины. То, что руль был в его руках, следствие сочло несущественным. У меня же между тем не было никаких смягчающих обстоятельств: спасительная фраза «Я же женщина!» вкупе со скромной улыбкой и частым морганием ресницами на этого французского «прокурора» впечатления не производили.

Я сложила карту и горько произнесла:

— Мы не подходим друг другу.

— Конечно, не подходим! — с готовностью согласился Гийом, не отрываясь от дороги. — Я думал, ты хотя бы умеешь читать эти славянские названия, а ты только на романских языках сносно изъясняешься. Это я и сам могу.

У меня в горле стоял ком: я расстаюсь с ним, а он низводит все к лингвистике. Какие же подобрать слова, чтобы до этого бесчувственного чурбана дошел трагизм момента…

— Ну ладно тебе, не плачь. — Он скосил глаза в мою сторону и ласково потрепал по колену. — Вон, смотри, мужик идет, сейчас у него спросим.

И он подъехал к мужику так, что тот оказался ровно напротив моего окна. Мне на плечи снова тяжело опустилась Ответственность.

— Петроль![13] Фью![14] Карбуранте![15] Бензин! — атаковала я прохожего из-за полуопущенного стекла.

Тот неопределенно махнул рукой в направлении, обратном ходу нашего движения. Гийом зарычал одновременно с мотором, и машина, взрывая камни и песок, развернулась на триста шестьдесят градусов. Прохожий ошарашенно провожал ее глазами.

Оттого что я узнала дорогу, чувство вины странным образом усилилось.

* * *

Обессиленные поисками заправки и расставанием, мы сдались чарам прелестного домика в семнадцати километрах от Загреба; задником к нему служил озерный пейзаж, особенно умиротворяюще выглядящий в густых сумерках после дня пути и рюмочки пелинковача за ужином. Мы заснули как убитые, успев только взять с будильника обещание поднять нас в семь тридцать… Так случилось, что проснулись мы в девять. У Рыб отношения со временем строятся на взаимном недоверии: семь тридцать никогда не означает именно семь тридцать, а что-то вокруг семи тридцати — как правило, с уклоном в восемь пятнадцать. Но девять — это уже ни в какие ворота. О неспешном прощальном завтраке не могло быть и речи. Побросав в багажник неразобранные чемоданы, мы впрыгнули в машину и стали хором отсчитывать оставшиеся километры до аэропорта. По карте их было немного, и с каждым энтузиазм нарастал. Но вскоре мы поняли, что указатели посылали нас куда угодно, но только не к аэропорту. Они крутили и вертели нас по всем развязкам, перекресткам и объездным путям, предлагали посетить исторический центр или продолжить путь на восток, к границе с Венгрией. Спросить дорогу тоже было решительно не у кого, а до конца регистрации на рейс в Москву оставалось двадцать минут… Я ведь говорила уже, что мы всегда и везде опаздывали и ничуть из-за этого не расстраивались?.. Завидев указатель на зал вылетов, я выскочила из машины на ходу и понеслась искать стойку регистрации. Если только представитель авиакомпании еще на месте, я сумею разжалобить его и заставить выдать мне посадочный талон, хотя время для этого истекло полчаса назад и самолет готовился к вылету через десять минут. Гийом бежал следом, волоча мой тяжеленный чемодан. Следом за Гийомом бежал полицейский с криками: «Мистер!.. Мистер, вы оставили машину с дверями нараспашку!»

Представитель был на месте и, выдавая билет, казался слишком любезным. Мы с Гийомом наспех чмокнулись у паспортного контроля — это, скорее всего, наш последний поцелуй, — и я перешагнула желтую линию, отделяющую территорию Хорватии от заграницы. В философском измерении это была черта между моими несложившимися отношениями с французом и будущими романами. И, переступив ее, я вдруг почувствовала невероятное облегчение, как будто тяжелая рука Ответственности, которую я особенно ясно ощущала на плечах со вчерашнего вечера, вдруг упала с них.

— Как отдохнули? — улыбнулся офицер, сравнивая фотографию в паспорте с моим красным лицом с безумными глазами и всклокоченными волосами.

— Истрия — просто сказка, — выдохнула я подготовленное вранье.

* * *

В зоне вылета стало понятно, почему представитель авиакомпании был так любезен: рейс задерживали. По самым оптимистичным прогнозам, на три часа. В зале ожидания вежливости не было места: сидячие места там отстаивали с боем, многодетные семьи спали вповалку, визжали дети, кричали друг на друга взрослые, шуршали обертки купленных в дьюти-фри конфет — единственного доступного провианта. Я устроилась на полу между туалетом и пожарным выходом и придумывала истории про товарищей по несчастью. Вот та замученная женщина, мать двух крикливых мальчуганов, в юности была ослепительно хороша: ямочки на щеках, блеск в глазах, игривый хохоток. Вышла замуж за красавца старшекурсника, весь Автодорожный институт завидовал. И вот у них СЕМЬЯ. Школа-магазин-обед-уроки-ужин-глажка. Ямочки заплыли, и блеск погас, и похохотать не над чем. Теперь у нее на лице написано крупными буквами: «Я ответственна за свою семью, включая мужа, престарелую свекровь и незамужнюю старшую сестру». И ни один мужчина в ее теперешнем окружении не догадается, какой музой она была на первых курсах института. Да и муж начал это забывать: он скучающе озирается вокруг с выражением лица «чего-то хочется, не пойму чего именно: то ли покакать, то ли влюбиться».

А эта пара только на старте. Он старше ее и толще, он демонстративно решает проблемы, он любит шикануть в ресторане и громко отчитать подчиненного по телефону: все — чтобы произвести впечатление на нее, молодую и тоненькую. Она смеется, закидывая голову с копной каштановых кудрей, а когда не смеется, то смотрит на него как на бога. И у нее на лице написано: «Ответственность — да. За маникюр и хорошие зубы».

Я напридумывала историй про всех выдающихся «сокамерников» и перешла к серым мышкам. Чем еще заняться, когда третий час торчишь в темном, душном, переполненном агрессивными людьми помещении, без горячей пищи и достаточного количества сидячих мест?

Вдруг кто-то сверху обратился ко мне на английском:

— Мне показалось, мы как-то сухо простились.

Я подняла глаза: Гийом нежно улыбался. Он не был похож на человека, которого недавно бросили. По крайней мере, не на того, который страдает по этому поводу. Пока я собиралась с мыслями, он опустился на колени и поцеловал меня долгим, собственническим поцелуем.

— Вот теперь все как надо. Пойду к выходу, а то уже объявили посадку на Париж. Я тебя люблю, помнишь? И жду в декабре.

Красота по-французски

Тада-да-дах! Тада-да-да-да-да-дааааахххх! — рухнули в контейнер выброшенные бутылки. Значит, уже восемь тридцать.

Я выползла из-под одеяла, приняла душ, заварила чай, перекрестившись, затопила буржуйку, разложила на столике план номера. Полгода назад моя начальница уехала в Италию, где во время последнего отпуска встретила милого, неряшливого художника, и я неожиданно оказалась на позиции главного редактора нашей маленькой, но гордой газетки. Кроме того, что теперь моя зарплата наконец приблизилась к нижнему порогу дохода среднего класса, это означало еще и то, что теперь я отчитываюсь только перед самой собой. Ну, формально — еще перед итальянским издателем, но он обыкновенно так занят и так безоговорочно мне доверяет, что ежемесячные отчеты сводятся к рассказыванию анекдотов у кулера.

Босс знал меня со студенческих пор и видел: я никогда не давала себе спуску. Париж, весна, романтика — ничто не могло встать между мной и работой. Восемь часов в день были необсуждаемой нормой, а в напряженные периоды вполне могли быть без доплаты пролонгированы до десяти. Поэтому он без страха отпускал меня в частые командировки для научно-познавательного журнала, требуя только быть на связи с дизайнерами.

За эти месяцы я освоила множество технологических новшеств. Я могла провести мозговой штурм в формате телеконференции, дистанционно отредактировать макеты, подключить новые шрифты и отсортировать фотографии на сервере редакции — в общем, сдать весь номер по скайпу. Январский был почти готов — до Нового года осталось вычитать пару материалов. Наконец-то появится возможность погрузиться в ту «парижскую жизнь», о которой меня все расспрашивают в Москве. Я решила, что правильно будет начать ее с посещения настоящего парижского спа. Тому было две причины — медицинская и научно-познавательная. Во-первых, мои позвонки спаяло хронической главно-редакторской усталостью. Во-вторых, в вопросах эстетики тела русский и французский подходы сильно различаются.

* * *

У французов, как я успела заметить, красота — понятие «начинающееся», тогда как у русских — «кончающееся». Наша девушка если красива, то прямо с пубертатного периода, когда вопросы внешнего вида только начинают занимать ее несозревший мозг. Тогда она вооружается всеми женскими приемами украшательства: косметикой, каблуками, средствами для укладки и бижутерией — и использует их обильно, без мыслей о последствиях. В двадцать лет она делает электроэпиляцию, татуаж бровей и губ, отбеливание зубов и акриловые ногти. Потому что русская девушка знает: красота — конечна. В сорок пять ей уже нечего будет украшать: кожа испортится от хлорированной воды и злоупотребления макияжем, фигура обрюзгнет от пренебрежения спортом и низкокачественной пищи, волосы поредеют из-за агрессивных окрашиваний средствами с аммиаком и ежедневных завивок, на ногах проступит варикоз от ношения детей и сумок, а грудь обвиснет от необъяснимо долгого, по западным меркам, грудного вскармливания. Поэтому, конечно, наши девушки гораздо красивее их девушек.

Все кардинально меняется, если сравнивать наших тетушек и бабушек с их тетушками и бабушками. Молодые француженки действительно малопримечательные создания в шарфах и балетках, чего никак не скажешь о французских женщинах после тридцати пяти и тем паче о пенсионерках. Если в России любовные истории, где партнер существенно младше партнерши, вызывают удивление, то во Франции это единственная возможность для мужчин любить глазами.

Воинственная женственность просыпается во француженках тогда, когда устроены дела с работой и страховкой. Тогда она задумывается о покупке квартиры — и расцветает всеми оттенками румян и губной помады, чтобы привлечь партнера по ипотечному кредиту. Оценив эффект, она уже не возвращается к шарфам и балеткам, а несет свой особенный стиль через годы, оттачивая детали: узел платка, линию нанесения румян, высоту каблука. Она вдруг открывает для себя палитру ярких, насыщенных цветов и не без удивления узнает, что ей к лицу брусничный и коралловый. В тридцать она записывается в бассейн, в сорок она начинает пользоваться кремами с подтягивающим эффектом, в пятьдесят задумывается над тем, чтобы вернуть четкость контуру губ и бровей с помощью татуажа, в шестьдесят прибегает к корректирующему белью, а в семьдесят, когда артрит сводит на нет еженедельные усилия маникюрши, она надевает на крючковатые пальцы фамильные драгоценности.

Старушки — главные клиентки парижских парикмахерских. Там их стригут, красят и укладывают, как светских львиц, ради ежемесячного покера с подругами или визита родственников в дом престарелых. Дамы после пятидесяти посещают спа ради питательных масок для зоны декольте. Женщины после сорока тренируются в спортзале.

После тридцати барышни в обязательном порядке бегают. Девушки же ходят в бары и на дискотеки, полагая, что не стоит тратить время и деньги на то, что им и так дано от природы. Поэтому ресепшионистка очень удивилась, увидев на пороге меня.

— Тут спа-салон, — на всякий случай уточнила она.

— Я знаю, это на двери написано, — ответила я.

Угадав во мне иностранку по акценту, девушка рекламно улыбнулась, сделала приглашающий жест в сторону кресла и протянула мне красивую книжечку с перечнем услуг.

— У нас есть даже на английском, — сказала она, гордая предусмотрительностью своего заведения.

Я пристроилась на единственном кресле между фикусом и кулером. Видно, очередей тут не бывает, несмотря на наличие прейскуранта на разных языках. Я растерянно пролистала книжицу два раза. Понятно же, что я пришла сюда не за балийским массажем — я месяц назад ездила на Бали по работе и не хотела рисковать впечатлением. Хотелось чего-то аутентично французского, например скраба толчеными виноградными косточками или маски для волос с запахом камамбера. А меню этого заведения исчерпывалось семью довольно стандартными позициями.

— Мне, пожалуйста, массаж горячими камнями, — смирилась я.

— Конечно, — просияла ресепшионистка. — Пройдите за мной.

Тут самое время порассуждать о том, в чем же прелесть спа — этих трех букв, из-за которых косметические процедуры вдруг начинают стоить несусветных денег? На мой неискушенный взгляд, в том, что твои желания угадывают прежде, чем они успели возникнуть. Снимаешь платье — прямо под рукой оказывается удобная вешалка с функцией паровой глажки; идешь по кафелю — он одинаковой температуры с телом; окунаешься в купальню — ступени на лесенке повторяют изгиб стопы; не хочешь мочить волосы под душем — в нише с шампунем лежит одноразовая шапочка, а уж свежие полотенца разложены во всех местах, где могут внезапно понадобиться.

Когда ресепшионистка завела меня в зал с тремя массажными столами, я подумала, что все другие кабинеты заняты и меня определили в комнату для семейного расслабления. Когда она указала на табуретку в углу и предложила оставить на ней одежду, я подумала, что, возможно, все другие кабинеты, включая раздевалки, закрыты на ремонт и семейный сьют вынужден принимать всех посетителей, потому в нем нет привычных удобств. Сомнения исчезли, когда я стянула носки и поставила ступни на пол — он был холодный.

В конце процедуры многофункциональная девушка (она вела запись по телефону, она же массажировала, она собирала клиентские отклики и она же принимала оплату — похоже, она была единственным работником этого салона) принесла пиалу с чаем и анкету. Мне предлагалось оценить ее работу по пятибалльной шкале и ответить на вопрос, посоветую ли я это заведение подруге. Девушка устроилась напротив меня с безмятежной улыбкой, готовая принимать комплименты и благодарности. Я медлила. Я вспоминала ее холодные, вялые руки на своей спине, гнетущую тишину кабинета, полупрозрачную шторку, которой мой интимный микрокосм был отгорожен от соседних массажных столов… Неужели буржуйские предрассудки позволят мне испортить ей вечер?

Девушка бросала подбадривающие взгляды и косилась на анкету.

Я повертела ручку между пальцев.

— Понимаете, я приехала из такой страны, где под спа понимают нечто другое, — начала я дипломатично.

— Откуда вы? — оживилась массажистка.

— Из России.

— А-а… — понимающе протянула она.

— Там индустрия красоты поставлена на широкую ногу, — поспешила прервать я ее опасения. — На ОЧЕНЬ широкую, понимаете?

Она кивнула. Теперь она представляла себе обертывание из черной икры и массажное масло на основе нефти.

— Поэтому если мы говорим о русских подругах, то, буду с вами откровенна, не посоветовала бы.

Девушка изо всех сил старалась сохранять нейтральное выражение лица, но в тот день она раз и навсегда возненавидела русских.

— Что же до французских подруг, то, наверно, посоветовала бы. Только у меня их пока нет.

«Неудивительно, при таком-то снобизме», — подумала я за массажистку.

— Какие именно подруги имеются в виду? — спросила я, занеся ручку над листком.

— Наверно, французские, — нерешительно ответила девушка, вычисляя в уме размер квартальной премии, которой она рискует. — Другие к нам нечасто ходят.

Я улыбнулась и поставила галочку напротив «да». Вряд ли мой честный ответ помог бы улучшить качество сервиса. Чтобы исправить все замеченные недочеты, мало было книги жалоб и предложений — надо было взять этот салон в свои руки и все переделать по-своему. Такое желание возникало у меня в большинстве французских заведений. Коммерсантам я бы подсказала нанять двух продавцов на разные смены, чтобы не закрывать магазин в воскресенье и понедельник. В банках расставила бы кресла в зале ожидания и посадила не одного, а нескольких операционистов для работы с населением. Интернет-сайты обязала бы иметь бесплатные номера справочной службы и в разы сократить срок доставки на дом. Снизила бы стоимость лицензии на такси — это бы повысило конкуренцию, снизило тарифы и научило водителей учтивости. В Париже фронт работ для кризис-менеджера огромен!

А Гийом между тем все чаще заговаривал о переезде. Я использовала уже все шуточные отговорки, а он продолжал закручивать гайки. Подруги завидовали мне, а я злилась: ну почему именно сейчас, когда карьера набирает обороты, когда открываются блестящие перспективы, когда можно начинать думать про инвестиции капитала?.. Все в жизни происходит очень не вовремя.

Последний русский

«Сколько их уже? Пятнадцать тысяч или двадцать? Еще немного подкопить, и можно бесплатно слетать в Париж. Вот как раз после этой поездки, наверно, и наберется недостающее».

Я стояла перед стойкой регистрации в очереди на посадку и вертела в руке карточку «Скайтим» — программы лояльности для часто летающих пассажиров. Очередь продвинулась вперед, и я мыском ноги подтолкнула спортивную сумку: в ней лежали кеды на белой (!) подошве (чтобы не пачкать палубу), несколько смен белья, запас таблеток от укачивания, огородные перчатки (чтобы не сжечь ладони о шкоты) и ветровка. Коллега сказала, очень хорошая ветровка, надежная — в прошлом году прошла испытание норвежской рыбалкой. На регату в Хорватию меня собирали всей редакцией: над моей неприспособленностью к походным условиям смеяться неловко, как над бородатым анекдотом.

Я подсчитывала в уме мили до Загреба и обратно и уже несколько секунд не могла сложить в столбик три и девять. Не могла, потому что в поле моего рассеянного взгляда попал мужчина… такой очень особенный мужчина, ни на кого не похожий и одновременно ужасно знакомый. Я смотрела на него, и в организме происходила бурная химическая реакция. Как будто мне вкололи какой-то запрещенный препарат. Сердце заколотилось, веки широко открылись, легкие расправились, словно от воздушной струи, в носу защекотало.

Я буквально приклеилась к нему взглядом, словно пластырем к коже — больно отодрать. Так и не отдирала все восемь дней, что нас качали волны Адриатики.

* * *

Если учесть гормональный взрыв у мужчин после сорока, то в плане замужества у женщины есть два пути. Избравшие первый выходят замуж за ровесников, с энтузиазмом строят общий быт и наживают совместное состояние… чтобы после сорока остаться в лучшем случае с его половиной, в худшем — без гроша в кармане, но почти всегда с разбитым сердцем и полным отсутствием перспектив наладить личную жизнь. Потому что кризис среднего возраста, бес в ребро, попытки переосмыслить все и начать жизнь сначала. А есть другие, посткризисные женщины. Они в свои рассветные двадцать пять выходят замуж за сорокалетних, состоявшихся, разведенных, то есть уже миновавших гормональный кризис, мужчин. Им обеспечены красивая жизнь на всем готовом, обожающий муж, подарки и кругосветные путешествия. В случае развода они остаются в худшем случае с бесценным опытом, укомплектованной шкатулкой драгоценностей и двойной фамилией (а это уже интрига в биографии), в лучшем — с половиной чужого состояния. Это тот редкий случай, когда быть на вторых ролях выгоднее, чем на первых. Когда я впервые увидела Бориса в очереди на посадку, в голове раздался щелчок. Он дал отсчет новому этапу в моей жизни. С красавчиками покончено: я не могла отвести глаз от этого грузноватого, лысеющего, прихрамывающего мужчины, который казался мне воплощением всех мужских достоинств. Главное из них — он был старше меня на какой-то точно не определимый, но значительный период жизни! К тому же он носил очки, а очки сводят меня с ума.

С Борисом — тогда Борисом Геннадьевичем — мы ездили в командировку. Мы честно продержались все восемь дней, что нас связывали рабочие отношения, хотя от случайных прикосновений проскакивали электрические разряды, а пересекающиеся взгляды рождали в воздухе шаровые молнии. А спустя несколько дней по возвращении московская реальность (не без моей помощи) столкнула нас лбами, и где-то между четвертым бокалом вина и утренней яичницей мы перешли на «ты». Быстро выяснилось, что мы читаем одни и те же книги, любим одни и те же песни, смотрим черно-белые голливудские фильмы, да и вообще во всех смыслах говорим на одном языке.

Хотя никакой конкретики, кроме пары страстных ночей, у меня не было, мысленно я уже жила этими новыми отношениями: коже и волосам возвращался лоск самолюбования, с лица не сползала довольная улыбка, в голосе прорезались веселые звонкие ноты, а движениям вернулась козья прыткость. Я нашла то, что искала. «То» совсем не походило на образ из фантазий, но все эзотерические книги, которые стройными рядами охраняли мой сон на прикроватной тумбочке, сходились во мнении, что мы — идеальная пара. Без их советов и заверений я бы, может, и сомневалась в успехе предприятия, но они просто не оставляли этим отношениям шанса не сложиться.

Сначала я пыталась сохранять ясность рассудка. Даже думала дать отпор и пресечь все в зародыше, если он вдруг вздумает проявить чрезмерную активность. Ведь, рассуждая трезво, зачем мне вечно занятый на работе человек с залысинами и травмой колена, тремя детьми от разных женщин и нерегулярной от руководящей должности эрекцией? В такой формулировке — совершенно незачем. Но если поставить вопрос по-другому: зачем мне заботливый, обеспеченный, сноровистый в быту, практично мыслящий мужчина в самом расцвете лет и в волнующем статусе «давно разведен», на внешний вид которого живо отзываются мои потаенные рецепторы, — то ответ был так же однозначен: «Затем!»

Но его активность при всем желании нельзя было назвать чрезмерной. Ничего, уверяли эзотерические книги, долгое раскачивание перед решающим шагом — астральная характеристика его знака, скованность в проявлении эмоций явствует из его натальной карты, а Луна, остановившаяся во втором доме на момент его рождения, сделала его робким и сомневающимся. «Просто подождите: ему все равно не укрыться от ваших чар, потому что этот союз благословлен самой природой», — заканчивалось описание нашего зодиакального союза в самой авторитетной из моих прикроватных книжек-советниц.

Поэтому я, отринув предрассудки, уже продумала нашу будущую историю на годы вперед, до мелочей, до диалогов, до поз. Сама с собой обсудила проблемы, которые могут вырасти перед нами в будущем, взвесила их на весах с ощущением переполняющего меня счастья и бойко решила все до одной.

Между тем в ящике стола лежала распечатка купленного месяц назад билета в Прованс — я должна была лететь туда сразу после конференции в Милане, чтобы провести отпуск у родителей Гийома. Естественно, вместе с Гийомом. Дата вылета приближалась, и предназначение этого билета на глазах менялось. Вместо пропуска в безмятежный Прованс он превращался в допуск к экзамену. Пора заканчивать эту неприлично затянувшуюся историю. И похоже, этот билет надо использовать для интеллигентного прощания. Так подсказывало мне сердце, переполнявшееся предчувствием новых отношений.

* * *

Самолет бюджетной авиакомпании снижался над Ниццей, и под гул турбин (который слышен только у самолетов бюджетных авиакомпаний) последние предложения прощальной речи собирались в бомбу, которая должна была взорваться патетическими слезами и взаимными упреками… Только я все не могла решить, когда и где именно ее заложить. Если по-честному, то надо было подпалить фитиль, едва сойдя с трапа. Но тогда что же нам делать до конца провансальских каникул на развороченной взрывом территории? В конце концов, это некрасиво — портить человеку долгожданный отпуск. Мне и так трудно давалось примеривать на себя роль исчадия ада. Может, отложив объяснение до последнего дня, я хоть немного уменьшу ту боль, которую собираюсь причинить Гийому…

И я решила ждать Знака. Это самый действенный метод в ситуациях, когда не можешь на что-то решиться. Мною его эффективность многократно проверена, ведь я страдаю зодиакальной неспособностью сжигать мосты. Тактика выжидания хороша по целому ряду причин. Во-первых, поданный знак как бы снимает с тебя ответственность за происходящее: решение было принято в высших инстанциях, а ты лишь исполнитель, орудие в руках Верховного Разума. Во-вторых — на этот вывод мне потребовались два десятилетия, — многие проблемы решаются сами собой, стоит чуть потянуть время. Иными словами, минусов у Стратегии Ожидания Знака почти нет, если не считать, что она плохо подходит нетерпеливым и действенным натурам. То есть таким, как я.

Остатками здравого смысла я понимала, что моя новая любовь может быть полностью выдуманной. Что я в очередной раз могла отдать свое сердце кому-то, кто его даже не просил. Что прекрасный замок, выстроенный в моих мечтах, может покоиться на двух-трех предложениях, сказанных в ночном бреду или просто неверно истолкованных. И хорошо бы, прежде чем ампутировать старые отношения, получить хоть какую-то отмашку от реальной действительности, что все происходит так, как мне кажется.

И я стала ждать. Реальная действительность, рассудила я, наиболее внятно могла проявить себя с помощью телефонного звонка или эсэмэски. Главное — в нужный момент оказаться на линии. Истории ведь известно множество любовных историй, не сложившихся из-за череды длинных гудков или роковой фразы «абонент находится вне зоны действия сети».

Иногда мне казалось, что телефон прирос к моей руке. Я с трудом расставалась с ним на пару минут, чтобы окунуться в теплое море на пляже Ниццы; я следила за ним краем глаза во время самых романтических ужинов; я крепко сжимала его в ладони, когда мы толкались по средневековому базарчику в Лез-Арк, — не дай бог, украдут! Знака все не было. А между тем шла уже вторая — и последняя — неделя отпуска.

* * *

После туалета самолет — лучшее место для размышлений. Там, далеко под облаками, люди ходят, едят, разговаривают и даже не подозревают, что ты паришь над ними, и это сообщает мыслям возвышенность, где-то даже философскую отвлеченность. Я думала, Гийом станет последним в череде красавчиков, которые нравятся всем неразборчивым девочкам. Я переверну эту страницу и начну новую, взрослую жизнь со взрослым мужчиной. Оказалось, наоборот: Борис стал последним в череде тех, с кем у меня все сходилось по гороскопам, но никак не клеилось в жизни. Приходится признаться себе в том, что новая, серьезная жизнь происходит здесь и сейчас, с человеком, подходящим под образ мужчины мечты только экстерьером, — Гийомом. Она так происходит уже три года, а для меня это все — «несерьезно», «для красоты», «временная мера», «запасной аэродром». Если даже с идеальным по эзотерическим меркам вариантом идеальных отношений не сложилось, то странно ждать от этой стратегии поиска партнера чего-то стоящего. Точка. Отныне я «в отношениях».

Несколько клеток, из-за которых все изменилось

Слоны в золотых попонах, блестящие сари, массаж пяток, Шива со множеством рук… Таиланд для меня — заколдованное место. Там бывали все, даже упертые домоседы, получившие первый загранпаспорт в пенсионном возрасте ради одного-единственного отпуска за кордоном, а я, профессиональный путешественник, туда никак не попадаю. То сдача номера, то взятие заложников в аэропорту, то цунами, то экономический кризис — мало ли у судьбы возможностей не пустить туда того, кого по каким-то причинам она не хочет туда пускать!

Но на этот раз я была твердо намерена переиграть судьбу. Редакция уже подтвердила мое участие в пресс-туре, запланировала материал в следующий номер, я даже видела «Таиланд — Князева» на распечатке флэт-плана в кабинете главного редактора… Значит, отступать некуда. Если только завтра у наших дипломатических ведомств не случится острый конфликт, послезавтра я наконец покорю эту восточную страну и отмечу ее на виртуальной карте на сайте WAYN[16].

Это без преувеличений пресс-тур моей мечты: тысячелетние храмы, слоновье поло, килограммы карри и пляж, освященный ступнями Ди Каприо. Из насыщенной программы пляж мне сейчас особенно нужен: работа измотала так, что за последние недели я пару раз заснула на клавиатуре в разгар рабочего дня. Наверно, это оттого, что я ринулась на скопившиеся за время отсутствия дела с утроенным усердием, ведь между отпуском и командировкой на работу оставалось всего три недели.

Во вторник утром я зашла в туалет и сильно удивилась: вчера у меня начались месячные, но сегодня их не было и в помине. Втайне я мечтала, чтобы они по волшебству прекратились или прошли экстерном, чтобы я смогла беззаботно купаться в океане, но теперь при виде белейшей прокладки занервничала. Конечно, вчера, глядя на свои трусы, я кричала: «Вы что, не могли подождать еще десять дней, раз и так уже опоздали на две недели! Как я теперь будут купаться с вами?!» — но такого эффекта от силы слова, честно говоря, не ожидала.

Сестра подергала ручку туалета.

— Занято, — крикнула я. — Пока ждешь, принести, пожалуйста, мою сумку, она на банкетке в коридоре. И заодно чистую рюмку из буфета!

— Ты что, выпивать там собираешься? — удивленно отозвалась сестра. — Утром?

— Типа того.

Не то чтобы меня волновала двухнедельная задержка — дату своих месячных я, как и многие женщины, знала весьма приблизительно. Просто всегда приятно иметь в сумочке однозначный ответ на Главный Вопрос. Другое дело, что его, этот вопрос, не решаешься задать до тех пор, пока не поймешь, какого ответа ждешь на самом деле. А это оказывается практически невозможным. С одной стороны, перспектива завести ребенка настолько несовместима с активной жизненной позицией, что рассматривать ее всерьез даже не приходит в голову. С другой стороны, из глубин организма сиплый голосок, похожий на прабабушкин, начинает нашептывать про детородный возраст, старение тканей и социальный долг. Ему возражает другой, похожий на голос главного редактора, который напирает на карьерные перспективы, реализация которых и есть твой главный социальный долг в двадцать шесть лет.

Поставленная рюмка звякнула об пол, я приоткрыла дверь и воровски втащила ее в туалет. Конечно, я хочу детей. Когда-нибудь. Возможно, даже в недалеком будущем — сразу же, как только определюсь с кандидатурой Идеального Мужчины. На сегодняшний день их как минимум двое, но один не спешит становиться идеалом, а другой не торопится бороться с ним за место рядом со мной. Последние две недели из-за завала на работе совсем не было времени подумать о своей женской судьбе. А между тем детородный возраст, старение тканей и все такое…

В дверь настойчиво постучали. Ох, чего же это я сижу! А мне ведь еще до работы надо ехать на другой конец города выкупать билеты для сентябрьской командировки на Сейшелы! Кошмар и цейтнот! Я быстро разорвала пакетик, сунула конец теста в рюмку, куда перед этим пописала, подержала положенные десять секунд и аккуратно выложила на ладонь. Ждать две минуты, как написано в инструкции, было слишком большой роскошью, если учесть, что у нормальных служащих рабочий день уже начался, а покупкой билетов не получится оправдать опоздание больше чем на полтора часа. Поэтому я оставила тест на столике в ванной, а сама принялась уничтожать улики: вылила в унитаз рюмку, закопала конвертик от теста вместе с инструкцией под картофельные очистки в мусорном ведре. Через полторы минуты, когда тест покажет то, что я и сама уже знаю, не останется ничего напоминающего об этом приступе иррационального волнения.

Я решительно вошла в ванную и уставилась на тест. В контрольном окне ярко рдела одна красная полоска.

Согласно инструкции, она означала «Паникерша, ты сама-то могла хоть на минутку представить себя в роли мамаши? Конечно же ты НЕ беременна».

Не успела я вздохнуть с облегчением, как на моих глазах чуть левее полоски стало растекаться что-то бесформенно-розовое.

Память мне сразу отказала. Я побежала на кухню и залезла в мусорное ведро — смятая инструкция будто бы ждала меня и злорадствовала: мол, не плюй в колодец, пригодится воды напиться. Я расправила ее и приблизила к глазам так, что почувствовала едкий запах типографской краски, смешанный с каким-то фармакологическим консервантом, которым пахнут изнутри упаковки лекарств. Так, опустите в мочу до контрольной отметки… положите на сухую и ровную поверхность… оцените результат через две минуты, но не позднее чем через десять минут…. Далее следовал рисунок, на котором были нарисованы две четкие и бескомпромиссные параллельные полоски.

Я внимательно посмотрела на тест. Приблизила к глазам. Отдалила. Снова приблизила. Снова отдалила. Вблизи бесформенное розовое пятно совершенно точно не было полоской, но все же сигнализировало о присутствии в моче какого-то подозрительного элемента. Может, это производственный брак?

Так, ладно, подумаю на пути в офис «Эмиратских авиалиний»… Тем более что женская консультация так удачно располагается по дороге к метро.

* * *

— Вы даже не представляете, как мне знаком этот сюжет, — улыбнулась молодая врач, выслушав мою загадочную историю про деликатные месячные и сомнительный тест. — Давайте-ка быстро на УЗИ.

— Я же не выпила двух литров воды, — слабо запротестовала я.

— Да и не надо, это и так будет видно.

Это? ЭТО? О чем это она?

— Ну вот же он! — ткнула она пальцем в экран.

— Кто — он? — пересохшими от волнения губами спросила я и почувствовала себя так, будто после долгих топтаний на месте все-таки прыгнула в прорубь.

Врачиха посмотрела на меня поверх очков:

— Кто-кто? Эмбрион.

— Э… э…

— …мбрион, — подсказала она.

— Правда? Нет, серьезно?! Ой! — выпалила я больше для того, чтобы не показаться полной дурой. И с удивлением отметила, что от нахлынувших чувств я вот-вот расплачусь.

— Поздравляю! Март — прекрасный месяц для родов. А теперь живенько в больницу на сохранение.

— Что? Куда?! Нет-нет, доктор, я никак не могу на сохранение! Может быть, через пару недель. У меня послезавтра Таиланд, понимаете? Таиланд! Командировка! Мне еще сумку собирать! — почти выкрикнула я последний аргумент.

— Вот в этом можете себе не отказывать: собирайте сумку — и живо в больницу! Это у вас вчера не месячные были, а кровотечение, пусть и небольшое. С такими делами не шутят, если вы хотите иметь детей… — Тут врач вызывающе уставилась на меня: — Вы же хотите?

Вот он, момент истины, подкрался так незаметно.

— Ну да, — промямлила я, но, уловив недоверие в ее лице, быстро добавила: — Да! Да, конечно хочу!

Таиланд, который я уже мысленно ощупывала руками, стремительно удалялся. И что-то новое, бесформенное, расплывчатое, неизвестное, пугающее и волнующее подбиралось все ближе.

* * *

Уже стемнело, когда мне наконец удалось набрать эсэмэску Гийому: регистрация, первичные анализы и протокольные процедуры заняли весь день. Я плохо попадала пальцами по клавишам. «У меня дя тебя 3 новогти: 1) я не еду в Таианд 2) я в больице 3) я на четвертой неделе беременности».

Я нажала «Отправить» и понеслась мыслью вслед за электронным сообщением. Вот оно архивируется, вот комочком килобайтов катится по проводам над Тулой и Брянском, вот останавливается на мгновение на границе домашней и роуминговой зоны — начинает стоить в три раза дороже — и вот уже летит над Европой, кружит над Парижем и, наконец, падает в его телефон… Вот он слышит сигнал, лениво тянется к заднему карману джинсов, не подозревая, что через несколько секунд его жизнь изменится, вот достает телефон, набирает привычную комбинацию клавиш для разблокировки… Открывает сообщение… Читает… Дочитывает… Перечитывает…

Я откинулась на жесткую больничную подушку и уставилась на экран мобильного, чтобы увидеть голубую подсветку, предваряющую звонок, и нажать кнопку «Ответить» еще до того, как сработает звуковой сигнал. Мои сопалатницы погрузились в беременную дрему, и будить их было не просто невежливо, но даже где-то опасно. Между мной и ними сразу выросла стена непонимания: мне нечего было рассказать о работящем муже, зануде-свекрови и недальновидном гинекологе. Отец будущего ребенка по приблизительным прикидкам либо француз, либо владелец крупной отечественной компании — сочувствия ждать неоткуда.

Суставы в запястьях уже затекли от напряжения, а экран и не думал голубеть. Нянечка громко объявила отбой, и лампы как по команде погасли. Мои соседки, еще не окончательно уснувшие, шепотом обсуждали сегодняшние назначения лекарств, я косила глаза на дожидавшуюся на тумбочке свечку, которая по-научному называлась «ректальный суппозиторий» и которую надо было вставить в… В общем, туда, куда я до сих пор свечек не вставляла и даже представить не могла, как она ОТТУДА может повлиять на течение беременности. Я отложила телефон, взяла свечку, повертела ее в руках. Ах да, она же восковая, нельзя ее мять. Ладно, вскрываем… Тьфу ты, скользкая! Выгибаем руку в локте… Так, теперь прицеливаемся…

В-ж-ж-ж — зажужжало слева, и, прежде чем я успела сообразить, что это предупредительный вибросигнал мобильного, бодрая джазовая мелодия огласила дремлющую палату. Свечка выпала из руки и затерялась где-то в складках простыни. Скользкие от воска пальцы не сразу попали по нужной клавише.

— Алё! Алё! — прошипела я, опасливо озираясь вокруг: темнота вокруг наливалась ненавистью разбуженных.

— Привет, это я! — раздался в трубке бодрый голос Гийома. — У вас там нет городского, чтобы перезвонить?

— Ты упал, это же больница! Какой городской!

— А-а… понятно. Ну, как дела?

Как дела? Как дела… Хм-м… Четыре укола, по два в обе ягодицы с перерывом три часа, анализы мочи и крови из пальца и из вены, туалет без толчков, зато со стеклянной банкой-пепельницей, подвешенной на форточку, нянечки с каменными лицами, и главное — палата на десять человек. На десять одержимых мамочек. Они бесперебойно обсуждают «тянущие ощущения внизу живота» и режим утренней тошноты. А мне пока и сказать-то нечего.

Я нащупала тапочки под кроватью и шмыгнула в коридор:

— Да нормально вроде. Жалко Таиланда, конечно. В очередной раз…

— М-м… Так почему ты в больнице?

Я рассказала длинную историю об обнаружении беременности и необходимости лечь на сохранение.

— И что ты собираешься делать?

— Ну что собираюсь делать… Подставлять попу под уколы, питаться больничной дрянью и вставлять в себя ректальные суппозитории.

— А потом?

— Потом… Ждать девять месяцев, покупать распашонки, родить и воспитывать.

— А мне что делать? — спросил он после короткой паузы.

Я набрала в легкие побольше воздуха и выпалила отрепетированную мысленно речь:

— Послушай, я знаю, это не входило в твои планы на ближайшие десять — пятнадцать лет, и вовсе не хочу вешаться тебе на шею с ребенком, которого ты не ждал. Я оставляю тебе выбор: будь тем, кем хочешь, я к тебе никаких претензий предъявлять не буду.

— Я хочу знать только одно: будем ли мы вместе? В зависимости от этого и надо принять решение.

Решение? Он действительно думает, что мы сейчас принимаем решение? Оно уже принято, и давно, месяца четыре назад, когда на годовщину свадьбы он подарил родителям выходные в Риме. «Здорово было бы, если бы мой сын вырос таким же», — подумала я и, по-моему, даже сказала вслух. Вероятно, у меня в тот момент был открыт канал быстрой связи с космосом.

— Как я могу тебе сказать, будем ли мы вместе! Разве я оракул?! Пока мы вместе, но как долго это протянется, предсказать не берусь. Может быть, месяц, может, двадцать лет, а может, разбежимся через минуту…

Ну давай же, чего резину тянуть! Скажи, что ты не готов к такой ответственности, — и останемся друзьями. Эту историю давно пора закончить, и это именно тот финал, который мне нужен. Я остаюсь одна с ребенком, в котором угадываются те черты, на которые я не могла наглядеться все эти долгие-предолгие месяцы. Я исполняю социальный долг материнства и готова к поискам личного счастья. Великолепный жизненный сценарий.

— Тогда, на руинах аббатства у моих родителей? — спросил он вдруг. Я угукнула. Да, это было в тот красивый день, когда мы в промежутке между трехчасовым обедом и трехчасовым ужином вскарабкались на гору, возвышающуюся над провансальским поселком с поэтическим названием Флассан-на-Иссоли, чтобы осмотреть развалины монастыря семнадцатого века. Ни в древности этих руин, ни, собственно, в их предназначении его родители не были уверены, но одно было точно: в своем непрезентабельном настоящем они послужили идеальной декорацией для незапланированного, но желанного зачатия.

— Так надо думать о свадьбе? — неуверенно начал он и сам испугался сказанного.

— Господи, ну о какой свадьбе! Мы же не заговаривали ни о чем таком до сегодняшнего дня, так почему же теперь все вдруг должно измениться? Нет, я не хочу выходить замуж по залету! И потом, ты представляешь себя в роли мужа?!

— Не очень… Но я еще меньше представляю себя в роли отца и тем не менее стану им через несколько месяцев.

— Не хочешь — не становись, я же сказала, что не в претензии, — резко ответила я.

— Это мой ребенок, а я его отец. И если ты решишь его родить, я не хочу быть незнакомым дядей.

— Как знаешь, — сказала я, чувствуя, что трубка совсем скользкая от слез. Похоже, я плакала едва ли не с начала разговора — мокрыми были ладони, шея, ворот больничной сорочки.

— Ну… Ну, извини, что я так. Просто моя бывшая девушка один раз так меня разыграла: сказала, что беременна, чтобы проверить мои чувства.

— Дура она была, твоя бывшая! — огрызнулась я, злясь больше на слезы, которые не желали останавливаться. — И как ты себя повел?

— Примерно так же, как сейчас: спросил о наших дальнейших планах, предложил пожениться — а она рассмеялась и сказала, что я прошел проверку на прочность.

— То есть тебе не важно, на ком жениться? — снова начала заводиться я. Гормоны? Уже?

— Мне важно! — почти крикнул Гийом. — Господи, я стараюсь поступать как надо, а получается черт-те что…

— В том-то и дело! — крикнула я в свою очередь, забыв про акустику старого больничного здания и про сестру, спящую на вахте. — Мне порой кажется, что после того раза в Москве, когда я сказала, что ты не знаешь, что такое любовь, ты взял на себя труд прочитать какую-то книгу про межличностные отношения, типа «Чего хотят женщины». И с тех пор ты действуешь согласно прочитанному, чтобы уж наверняка. Ты пишешь нежные эсэмэски, порой даже в стихах, ты называешь меня дурацкими ласковыми словами и все время говоришь о нашем будущем. Но я совершенно не чувствую, что ты на самом деле чувствуешь. Ты как машина, запрограммированная на отношения: последовательно выполняешь пункты плана, но эти действия чисто механические.

На том конце провода повисло молчание. Пожалуй, чтобы забить крышку этого гроба, много гвоздей не понадобится. Тем лучше: отношения себя изжили, все в них идет не так, как надо, и этот арочный коридор, пахнущий камфорой и хлоркой, идеально подходит для того, чтобы ампутировать наконец этот рудимент. Мне бы только немножко решимости, а то скальпель дрожит в руках…

Резать, резать к чертовой матери! Так я спасу и его, и себя. Себя — потому что Гийом совсем не тот, кто подарит мне чувство надежности и вдохновения одновременно. Его — потому что я не знаю человека, менее готового к роли отца. Его друзья живут третий десяток в свое удовольствие, меняя Австралию на Малайзию, теннисную ракетку на кайт. В глазах русского человека, изрядно потрепанного жизнью к двадцати шести годам, они все немножко дети, веселые, беззаботные, смотрящие в будущее широко раскрытыми глазами. Разве я имею право взвалить на него взрослую жизнь вот так, без спроса?

Теперь я уже не думала об этой беременности как о случайной. Нет, это была четко спланированная акция, я тайно хотела именно этого, я бессознательно, но выверенным маршрутом подводила нас к этой сцене. Ночь. Больничный коридор. Нестабильный гормональный фон. Непосредственные первые реакции. Сейчас или никогда.

Кто-то тронул меня за плечо.

— Пожалей ребенка, раз уж себя не жалко, — холодно сказала дежурная сестра, подавая мне стакан, пахнущий валерьянкой. И вдруг добавила мягче: — Не стоит этот подлец таких слез.

Она всего лишь тронула меня за плечо, а показалось, дала отрезвляющую пощечину. На этой банкетке девушки, как правило, рыдают оттого, что их парни требуют сделать аборт или просто обрывают отношения при известии о беременности. Я же рыдала потому, что мой парень, вопреки всем умозаключениям, не желал избавлять меня от себя так просто. Он хотел быть хорошим, и из-за этого я становилась плохой, и это меня злило. Я хотела, мечтала, чтобы он повел себя как трус, даже не как трус, а как нормальный европейский парень, в двадцать восемь лет узнавший, что его девушка залетела: «У нас же нет ни квартиры, ни страховки! Дорогая, это очень неподходящий момент!»

А он вел себя как надо. Не как бывает в кино, когда он при известии о беременности подхватывает ее на руки и изображает зашкаливающее счастье, а как надо: словно генерал, понимающий, что его армия разгромлена, но решивший оставаться на поле брани до последнего.

И я сдалась. Смалодушничала. В конце концов, слишком много изменений для одного дня. Разрыв отношений вполне может подождать денек-другой. Зачем катализировать эмоции, когда я и так накачана гормонами?! Конечно, это же все уколы! Как я могу нести ответственность за свои слова и действия, если моя кровь бурлит от искусственно подсаженного эстрогена? Может, мне только кажется, что я давно хотела с ним расстаться? Может, завтра я буду кусать локти от досады за сказанное сейчас? Я уже ни в чем не была уверена.

А он все молчал.

— Мне пора, дежурная сестра грозит отнять телефон, — соврала я, потому что веки вдруг стали предательски слипаться, будто на каждое поставили тазик со свинцом.

Молчание.

— Эй, алё! Ты вообще там?

— Там. — Пауза. — Спокойной ночи. Я вернулась в палату, улеглась на жесткую койку и, не успев подумать, какая я несчастная, провалилась в сон.

Утром, кроме восковой пломбы от расплавившейся в простынях свечки, я нашла на мобильном семь сообщений от Гийома: он расписывал нашу прекрасную будущую жизнь втроем и предлагал имена, созвучные с его фамилией.

Трое на пляже, не считая черепахи

Лето — прекрасное время для первых месяцев беременности. Можно наслаждаться радостями жизни, которые дарит короткая в наших широтах теплая пора: кататься на велосипеде, купаться в реке, загорать на газоне городского парка в легком сарафане. И главное, можно за считаные минуты удовлетворить самый вычурный гастрономический каприз — наесться до отвала хоть клубники, хоть сырой земли. Даже обидно, что мне ничего этакого не хотелось. Только спать, причем именно с полпятого до пяти вечера. В эти тридцать минут клавиатура казалась мне мягчайшей подушкой, и не было никаких сил сопротивляться соблазну: я продолжала во сне думать про дорогие отели на другом полушарии, где никогда не бывала и в ближайшие годы теперь уже вряд ли побываю.

Но перед тем как стать совсем матерью, мне оставалось еще кое-что сделать в профессии. А именно съездить в давно запланированную командировку на Сейшельские острова. Да-да, и туда тоже можно ездить по делам, за счет работодателя. Да еще с отцом будущего ребенка, у которого по счастливому стечению обстоятельств на Сейшелах живет школьный друг. Это путешествие обещало быть идеальным гибридом двух наших модусов-релаксанди[17]: в программе были и роскошный островной отель, оторванный от реальности на многие километры океанической глади, и квартира в городе, откуда придется ездить на пляж общественным транспортом и самим ходить на рынок за продуктами.

* * *

Бижу, который в официальных бумагах (в том числе в приглашении, которое я должна показать пограничным офицерам) фигурирует под вычурным именем Фредерик, завидуют все его французские друзья. И не только потому, что он похож одновременно на Джеймса Дина и Джуда Лоу. После окончания института Бижу выбрал направлением дальнейшей научной деятельности фауну тропических морей. Теперь, когда он говорит «иду на работу», то подразумевает «отправляюсь на дайвинг в живописные места архипелага, а потом мы с друзьями-биологами развалимся на песочке, будем пить манговый сок и рассказывать друг другу об увиденных рыбах». С деньгами на исследования ему помогают Национальная партия Сейшел и французская дипмиссия. Бижу дружит с послом, живет в трехкомнатной холостяцкой квартире на Цветущей горе с видом на Ботанический сад и в свободное от каталогизации экзотических рыб время смотрит романтические комедии. Я изучала его трогательную фильмотеку, пока Гийом пытался добыть горячую воду. Мы приземлились в Виктории, столице Сейшельских островов, час назад, проделав путь длиной в девять и одиннадцать часов соответственно, и душ — предел наших мечтаний. Но прежде чем подставить спины под благословенные струи, мы устроили потоп в комнате хозяина, чуть не взорвали бойлер, помыли полы в коридоре и, голодные, раздраконили одинокую упаковку просроченных йогуртов в холодильнике. Трубы барахлили. Надо же, и на Сейшелах такое тоже случается.

* * *

Путешествовать с Гийомом — подарок для журналиста. Он всегда попадает в истории, из которых потом получаются отличные репортажи. Перепутать время вылета с номером гейта, поссориться с арабом ночью в арабском квартале, сесть на жвачку в дорогом ресторане или спровоцировать аварию на островке, где всего автопарка пятнадцать электрокаров, для него обычное дело. А для меня — драгоценная фактура для комедии положений. Редакция должна доплачивать ему за story-making[18], а меня обеспечивать страховкой для путешествий в горячие точки. В первый же день пребывания на Сейшелах Гийому пришла идея закопать ключи в песок под полотенцем — на случай, если сумку украдут, пока мы будем плавать; так мы, по крайней мере, сможем вернуться в квартиру. Разумно. Если бы он не забыл их выкопать, когда мы снялись с належенного места, чтобы переместиться в тень. Теперь он просеивал шесть квадратных метров пляжа под насмешливыми взглядами загорающих. С каждой минутой ситуация становилось все безвыходнее: у нас с собой всего несколько десятков рупий на мороженое, запасных ключей нет, Бижу вернется с «работы» только через три дня, а без хозяина нам квартиру, конечно, никто не откроет, как бы честно мы ни выглядели. Солнце уже касалось краем моря, и я прикидывала, как мы заночуем в каморке долговязого негра, охраняющего вход во французское посольство…

— Вот они! — Гийом победно выудил из сопки связку ключей.

Пляж взорвался аплодисментами. Я знала, что Гийом не даст нам пропасть. Он просто любит щекотать окружающим нервы и еще не привык к мысли, что с беременными женщинами это проделывать опасно. От пережитого стресса мне остро захотелось есть, причем что-то такое, что совмещало бы в себе запах йода, сладость банана и при этом было бы хрустящим.

Гийом озадаченно почесал затылок — обычно проблемы создавал он. На наше счастье, в тени пляжных пальм раскинулся гастрономический рынок. За символические деньги там можно было полакомиться склизким манговым салатом, самусой с рыбой в карри, кокосовым суфле и кальмарами в кляре. Беззубый мулат, говорящий на всех языках мира, рубил мачете гигантские оранжевые кокосы. Перед этой картиной мы не могли устоять. Невкусное кокосовое молоко, может, и не стоит пятнадцати рупий, но зато вид с этим плодом в руке получается по-настоящему каталожный. Мы распили кокос на двоих и наконец, после многочисленных неудачных попыток совместного отдыха, почувствовали себя настоящими туристами — глупыми, беззаботными и слишком белыми.

* * *

Бижу вернулся после недели дайвинга в научных целях, и его душа отчаянно требовала отдыха. Дикого и безоглядного.

— Поныряем в Акульей лагуне? — с горящими глазами предлагал он.

— Да! — горячо соглашался Гийом.

— Погоняем на джипах по джунглям на Северном берегу? — продолжал Бижу подбрасывать поленья в печку.

— Да!! — Гийом подпрыгивал на стуле.

— А потом сделаем круг на дельтаплане!

— Да!!!

Тут они оба озадаченно посмотрели на мой живот. Он был едва заметен под сари, но уже умел призвать к порядку.

— Знаешь, барбекю на пляже — это тоже весело, — собрав остатки энтузиазма, сказал Бижу.

— Да, — замявшись, согласился Гийом. — Но это будет самое дикое барбекю в мире!

Дикое барбекю затянулось до утра. Оказалось, что Сейшельский архипелаг населен французами, изголодавшимися по жареной рыбе и общению. Машины приезжали и уезжали, градус алкоголя планомерно повышался, вскоре начались танцы на песке. Я смотрела на эту ведьмачью пляску из-под пальмы и думала, как это скучно — быть беременной. То есть во всем, что касается нормальной жизни, это состояние скучать не дает: тут тебе и частые визиты в консультацию, и курсы по активизации правого полушария, и развивающие игры с плодом… Но во всем, что касается праздника и расслабления, беременность делает из человека инвалида.

Раскрасневшийся Гийом, не успев стереть с лица довольную улыбку, плюхнулся рядом на песок.

— Тебе не скучно? — участливо спросил он. Я выразительно посмотрела на него:

— Что ты, мне до смерти весело! И я вовсе не мечтаю о том, чтобы добраться поскорей до дома, принять душ, почистить зубы, намазать живот кремом от растяжек, а ноги — охлаждающим гелем и лечь наконец спать.

— Это очень хорошо, что ты об этом не мечтаешь, потому что мы все выпили, и я даже не представляю, кто мог бы отвезти тебя домой, — серьезно рассудил Гийом. — Мы подумали заночевать прямо здесь, на пляже. Правда, классная идея?

Чпооок! Я почувствовала, как во мне просыпается фурия. Это страшное существо живет во мне и завладевает моим телом без предупреждения. Я сама ее боюсь. Вот она разминает затекшие перепончатые пальцы, проверяет заточенность когтей, встряхивает черные крылья, выгибает чешуйчатую спину, дает предупредительный залп огненного дыхания, который обжигает мне легкие… Моя настоящая сущность — добрая и воспитанная Даша, в страхе уступающая место фурии, — изо всех сил давала Гийому понять, что ему нужно бежать и прятаться в огнеупорное укрытие. Но ее тонкого голоска не было слышно.

— О да-а, классная идея, — прошипела я, точнее, фурия, завладевшая моим телом. — Гениальная! Кто ее придумал? Ты? Беременная женщина будет спать на холодном песке — прекра-с-сно!

Гийом стал отползать задом — он уже имел несчастье познакомиться с фурией. Мой голос между тем из яростного шепота перешел на ультразвуковые частоты:

— И душ я буду принимать в соленом море, наверно, да? Да?! И на завтрак есть кокосы, которые ты мне добудешь, ага!

— Спокойно, дорогая, — робко вставил Гийом. — Ну что же делать, если мы все выпили? Тут же серпантины и на большинстве дорог нет ни освещения, ни тротуаров, садиться за руль ночью просто опасно даже в трезвом состоянии.

Лучше бы ему этого не говорить. Потому что теперь фурия заподозрила злой умысел и подлый сговор. Задохнувшись от нахлынувшего гнева, она на минутку потеряла голос — самый громкий крик не мог бы выразить степень ее возмущения.

— То есть ты знал, что этим все кончится? Знал и не продумал, как быть со мной?!

— Ну, признаться, я не видел большой проблемы в том, чтобы поспать на свежем воздухе в такую чудесную ночь, — оправдывался он, еще надеясь на конструктивный диалог.

Но фурии эта форма общения незнакома.

— Не видел большой проблемы, значит? — сладко пропела она, готовясь нанести удар под дых. — Ты беременным давно, видать, не был, а? Ты забыл, как это — бегать пять раз за ночь в туалет! И как поясницу ломит под утро, забыл! Я тебе кто, приятель студенческой юности, чтоб на пляже ночевать??!!

Я вскочила на ноги так резво, как позволял пятимесячный живот, и, от души хлопнув Гийома по плечу, зашагала в сторону шоссе. Притихшие французы проводили меня глазами. То-то, знайте: русские — это страшно, а беременные русские — вообще уноси ноги!

Тротуары в столице Сейшельских островов действительно редкость. Как и придорожные фонари. Фурия угомонилась и свернулась черным клубком в левом подреберье до следующего раза. Я была очень зла на нее. Из-за ее выходок я шагала одна-одинешенька по проселочной дороге в кромешной темноте и в неизвестном направлении. Вряд ли спать на обочине будет удобнее, чем на пляже. Но фурия не оставила мне путей к отступлению: вернуться к костру, в круг дружелюбных, безобидных французов, после такого шоу было немыслимо. От жалости к себе я стала всхлипывать, а потом и плакать навзрыд. Конечно же Гийом не готов к роли отца. Ему хочется проводить ночи на пляже, а не над люлькой. Я порчу ему жизнь. Он портит жизнь мне. Вместе мы непременно испортим жизнь нашему ребенку. Больше, чем спать, мне сейчас хотелось только умереть.

Сзади как по заказу сверкнули фары. Я инстинктивно вжалась в заросли какого-то кактуса — все-таки будет глупо найти свою смерть на Сейшелах, да притом не в Акульей лагуне, а под колесами самого банального автомобиля с подвыпившим водителем.

Машина затормозила рядом. На пассажирском сиденье сидел Гийом, за рулем — Бижу.

— Он окунулся три раза с головой в холодное море, — сказал Гийом. — Так что он почти трезвый.

— Ага! — подтвердил Бижу и рекламно улыбнулся. — Доставлю нас домой с ветерком.

Я залезла в машину, сгорая от стыда.

— Простите, это все гормоны, — с трудом выдавила я.

Гийом потрепал меня по колену, а Бижу подмигнул в зеркальце заднего вида.

* * *

Всё, больше я не играю в народ! Исчерпан лимит толерантности к автобусам без кондиционера, которыми мы добираемся на пляж, и безвкусным зеленым бананчикам, которыми кормимся на протяжении дня. Благо у нас в программе значился еще частный остров — сто процентов комфорта, вертолет для перемещений по архипелагу, собственная вилла и мишленовское питание три раза в день. Это, собственно, и есть цель моего рабочего визита. На нашей вилле нет замков, засовов и в большинстве случаев дверей. Даже туалет завешен символической портьерой из нанизанных на веревки ракушек. У ванной и спальни отсутствует еще и половина стен, чтобы удобнее было смотреть на море, плещущееся в двадцати шагах. И все же ощущение изолированности от остального мира настолько остро, что мы сбросили одежду и мгновенно забыли, зачем она вообще нужна. Будто нас кто-то расколдовал и все эти лягушачьи шкурки остались в страшном сне. От вторжения горничных надежно защищает лиана, переброшенная через перила. Мы валяемся голыми на песке, голыми завариваем чай, голыми кормим ящериц банановыми чипсами, играем в нарды — конечно, тоже голыми. Об одежде мы вспоминаем только тогда, когда приходит время обеда. Если бы туалеты подбирались в соответствии с классом ресторанной кухни, как это делается в мегаполисах, пришлось бы достать платье со стразами и единственный золотой браслет. Но здесь появиться в ресторане в парео и бермудах в порядке вещей. Мы разделываем тугих розоватых крабов, тонущих в кокосовом молоке, и смотрим на переливающееся от фосфоресцирующей живности море.

— Красота, правда? — вздохнула я с набитым ртом. — И это все — всего за каких-то четыре тысячи евро в день!

Гийом на пару секунд перестал жевать. Потом зажевал вновь. Прожевал все и, накрыв мою ладонь своею, сказал:

— Через три года я буду миллиардером, и мы все втроем приедем сюда на целых две недели. Обещаю!

Я в курсе его наполеоновских планов уже давно. Но с тех пор как Гийом узнал, что у нас будет ребенок, градус его амбиций заметно повысился. Главная неприятность в том, что мои амбиции пока что полностью удовлетворены. Я оставила главноредакторский пост в итальянской газете и целиком отдалась путешествиям для научно-познавательного журнала. Мне не нужно ждать три года, чтобы приехать пожить на частный остров в другом полушарии: из таких поездок состоит моя работа, за нее я получаю зарплату и командировочные. Я живу в Лучшем Городе Земли, в большой квартире напротив парка, рядом с мамой, готовой разделить заботы о ребенке. Днем я занимаюсь любимым делом в коллективе умных и приятных людей, вечером хожу по презентациям, премьерам и пресс-ужинам, где прекрасно кормят и развлекают изо всех сил, а в конце еще и дарят подарки. У меня парень — красавец француз, что вызывает зависть у всех, за редким исключением тех, кто имел дело с французами. Даже беременность я проживаю легко и достойно — без токсикоза и отекших щиколоток. Желать чего-то большего было бы нескромно.

Поэтому, когда Гийом заговаривал о совместном будущем, я смотрела в пол — в данном случае в тарелку с крабами. Теоретически не имею ничего против. На практике у этого варианта не было ни одного плюса. По крайней мере, ничего из того, что я бы считала плюсом, потому что заклинания типа «полноценная семья», «счастье ребенка» и «начать жизнь с чистого листа» на меня нисколечки не действовали.

* * *

— Ш-ш-ш. Ш-ш-ш-ш-шжжж. Шупшшшш! У меня получается?

Я отерла с лица капельки слюны.

— Очень даже. Надо только немного потренироваться с носителями языка.

За двадцать минут тренировок Гийом выучился шипеть, как настоящая рептилия. Правда, у гостиничного садовника, который показал нам черепаший шип, это получалось аккуратнее. Но Гийом старался изо всех сил — садовник сказал, у него хорошее произношение. Я начинала бояться, что до вечера он так и будет шипеть в ответ на попытки завязать осмысленный диалог. Его мозг в райских условиях размягчался столь стремительно, что я уже радовалась завтрашнему возвращению на Большую землю.

Конечно, мы проспали закат. Факт, что на сон человек тратит треть жизни, перестает казаться таким уж шокирующим на пахнущем лавандой диване, под соломенным тентом, с морем в трех шагах. Мы бы проспали и ужин, но лангусты в лимонном соусе и засахаренный билимби на десерт — замечательное подъемное средство. Я как раз собиралась с помощью вилки и ножа узнать, что же такое билимби. Но у Гийома, который за то время, что я ходила в туалет, успел свести знакомство не только с билимби, но и с гуанабаной, черимойей и рамбутаном, глаза горели жаждой приключений.

— Да, поехали поищем черепах, — по-мальчишески встрепенулся он. — В конце концов, люди приезжают сюда со всей планеты затем, чтобы посмотреть на черепах, а не чтобы набить брюхо.

На острове между тем начался шторм. По обочинам песчаной дороги носились красные листья, и пальмы кричали, словно испуганные женщины. Электромобиль заносило порывами ветра, колеса то и дело натыкались на кокосы, похожие на откормленных уток. Вдруг свет фар выхватил нечто, неподвижно лежащее поперек дороги. Это нечто было размером с пол-электромобиля.

— А-а-а, господи, ты чуть не сбил черепаху! — воскликнула я.

— Похоже, ее кто-то сбил до меня, — отозвался Гийом. — Посмотри, как у нее вывернуты лапы.

— А-а-а… пойди посмотри, что с ней! — завопила я еще громче и поджала колени.

Гийом вылез из электромобиля и осторожно приблизился к черепахе. Она не двигалась. Чтобы проверить степень ее «живости», он легонько ткнул мыском по панцирю. Безрезультатно. Он нагнулся и вежливо постучал. Ноль реакции. Тогда, забыв пиетет и хорошее воспитание, он принялся ступней приподнимать костяную полусферу. Рептилия вдруг очнулась, вытянула длиннющую шею и что есть мочи зашипела. Гийом интуитивно зашипел в ответ. Черепаха с угрозой подалась вперед. Гийом отступил и наткнулся на бампер. У меня перед глазами пронеслись завтрашние сводки информагентств.

«Французский турист доставлен в больницу города Виктория с многочисленными укусами гигантской черепахи».

«Рептилия искусала двух туристов и разбила автомобиль».

«Черепахи-агрессоры терроризируют Северный остров Сейшельского архипелага».

«Правительство Сейшел принимает беспрецедентные меры по борьбе с черепашьим беспределом и просит туристов делать прививки от черепашьего бешенства».

«Экономика Сейшельских островов в кризисе из-за туристического карантина».

Гийом отскочил от машины на несколько метров и стал издавать ужасающие звуки — смесь приглушенного рыка и полоскания горла. Вены на его шее вздулись, а выдающийся нос стал очень похож на острый, крючковатый клюв его визави. Он был убедителен, но лучше было вмешаться, пока у него не кончились аргументы или словарный запах черепашьего языка. Рептилия страшно двигала морщинистой шеей, будто кобра, готовящаяся к прыжку. Я передвинулась на водительское место и дернула ключ зажигания. К сожалению, электромобили, на которых ездили по острову, трогаются бесшумно, и черепаха даже не повернулась в мою сторону. Клаксона на руле тоже не было — звуковые сигналы могли бы нарушить покой постояльцев. Я дала задний ход, отъехала на несколько метров и, зажмурившись, втопила газ…

Мне, конечно, известно, что гигантские черепахи — очень уважаемые животные на Сейшельских островах. Что их особый статус прописан в конституции, а за убийство этой рептилии можно схлопотать немалый срок. Объективно говоря, я шла на немалый риск ради спасения отца моего будущего ребенка. Вряд ли здешний суд примет во внимание, что это была допустимая самооборона. Это все равно что во Франции упирать на то, что вы разбили бюстик Марианны о голову грабителя. Есть вещи, которые выше личной безопасности, эти вещи — государственные символы. Об один из этих символов я как раз сейчас глухо стукнулась бампером.

Черепаха опешила. Она медленно повернула голову и долгим запоминающим взглядом посмотрела мне в глаза. Этот взгляд сообщал: ее месть будет жестокой. Как хорошо, что послезавтра я уже буду в Москве: туда она доберется не скоро, даже если ярость сообщит ее ногам невиданное ускорение, а если и доберется, то недолго проживет в московском климате. Удивляюсь, как люди-то в нем выживают.

— Прыгай! — крикнула я Гийому, опешившему не меньше черепахи.

Он вскочил на пассажирское сиденье.

— Зачем ты вмешалась? Мы уже почти договорились! — запричитал он, отдышавшись. — Она сказала, объезд вон там.

Гийом умеет найти общий язык со всеми. Языковой барьер для него — вспомогательный фактор, и наши отношения тому пример. Мне вообще кажется, что для создания пар таким вспыльчивым людям, как мы с ним, вредно говорить на одном языке. На невнятный иностранный говор можно списать большинство ссор и недопониманий. На чужом языке не разберешь ни жалящего сарказма, ни крепких ругательств, а значит, и не обидишься на них. Пока лезешь в словарь за переводом его оскорбительной тирады, успеваешь остыть. Да и собственные грозные речи становятся короче и невыразительнее по закону речевой экономии. В общем, говорить на разных языках — действенное средство, чтобы пережить первые годы притирки.

* * *

Утром следующего дня я брезгливо осматривала свои серые джинсы с безопасного расстояния: как могла я добровольно заставлять мою кожу соприкасаться с этим гадким, грубым материалом?! Жалко свернувшиеся в уголке, они казались мне бомбой замедленного действия, которая взорвется в семнадцать ноль-ноль, когда вертолет приземлится на другом конце острова, чтобы увезти нас в аэропорт Виктории. Тогда мне придется натянуть эту наждачную ткань на понежневшие, подрумянившиеся бедра, и… и мне было больно об этом думать. По дороге к вертолетной площадке мы пинали на прощание кокосы и шипели по-черепашьи. Как заметил Фредерик Бегбедер, на то, чтобы из пещерного человека сделать цивилизованного, потребовались миллионы лет, а обратный процесс в подходящих условиях занимает считаные дни.

Отпуск на Сейшелах вошел в нашу семейную историю еще и тем, что зародившаяся во мне жизнь, кроме призрачных перспектив на будущее обеспеченной островитянки, обрела имя собственное — Букашка. Она щекоталась всеми четырьмя конечностями, когда я входила в воду, и засыпала, когда я устраивалась загорать на солнышке, — что-то среднее между гусеницей и божьей коровкой. Она была абсолютной явностью и в то же время — абсолютным абсурдом. Я часто забывала, что во мне кто-то живет. Я вообще была не прочь забыть о своем «особом положении», но оно напоминало о себе каждый раз, когда я надевала купальник: потяжелевшая грудь беспардонно вываливалась из чашек. Крошечный паразитик постепенно обживал мой организм, и только мозг оставался неуязвим до поры до времени. Хотя с последним утверждением Гийом вряд ли согласился бы.

На Сейшелах мы оба вдруг поняли, что придется принести в жертву с рождением Букашки: отпуски на другом конце света, беспечную жизнь на чемоданах, возможность уехать куда-то, не зная, где будешь ночевать, нерегулярное питание, вечеринки у друзей, сидение в барах до рассвета, длинные разговоры ни о чем… и наше маленькое «мы», которое только начинало зарождаться и уже было вынуждено уступить место «МЫ» большому. Мы разлетелись в разные концы Европы с тем, чтобы встретиться через полтора месяца в Париже.

Мама рулит, или Жизнь на волоске

Из всех стереотипов, которые преследуют русских за границей, мне больше всего нравится тот, что мы сорим нефтедолларами. С экономической точки зрения он, может, и не слишком выгоден (даже на турецких базарах торг упирается в «Да брось, у вас, русских, не убудет!»), но все же приятнее, чем уверенность иностранцев в том, что мы извели осетра на черную икру или что русские девушки доступны во многом потому, что всем напиткам предпочитают водку. Наверно, спасибо за этот драгоценный вклад в образ русского туриста нужно сказать горнолыжникам, завладевшим Куршевелем, и лично Роману Аркадьевичу, думала я, пока не пригласила маму посмотреть, как мы живем в Париже.

Перед приездом мама наменяла достаточно валюты на десять дней безбедной жизни. Поскольку сумму она меняла большую, и купюры ей выдали «большие» — например, банкноту номиналом пятьсот евро. В первый же вечер мы отправились в супермаркет «Монопри» затовариться для торжественного ужина, который мама собиралась приготовить по случаю собственного приезда. Потрясенная ассортиментом помытых-почищенных-порезанных салатных смесей с прилагающейся заправкой, готовых суповых наборов и мясных полуфабрикатов, она бродила с тележкой по рядам продуктового отдела и приговаривала:

— А когда ж готовить-то тут, раз все уже готово?..

— Так вот, мам, и не надо готовить! — радостно подхватила я. — Представляешь, как здорово: вскрыл вакуумную упаковку, высыпал в миску, добавил соус из порционного пакетика — и «Цезарь» готов! Вскрыл, высыпал, поставил в микроволновку — и вуаля, тушеные овощи. Вскрыл, выложил на сковородку, зажег конфорку — вот тебе и венский шницель. Ужин за двадцать минут!

— Нет, не по мне все эти наборы «Сделай сам»… Мне бы вот курицу, простую, целую, в коже, — пояснила мама, мечтательно растопырив пальцы, — да сухарей белых, я вам такой ужин сделаю, сразу домой захочется!

Увы, «курица простая, целая, в коже» больше не водится на полках европейских супермаркетов; там теперь живут ее облагороженные производные — нежнейшие филе, розовые ножки, остренькие крылышки до того аппетитного вида, что хочется съесть их сырыми.

Мы все-таки наполнили тележку заморскими разносолами и пристроились в очередь к кассе. Неулыбчивая девушка пробила наш заказ, состоящий большей частью из сыра и вина, и на экране высветилась сумма 53,58. Вот тут-то и настал час блеснуть нашими нефтедолларами или, точнее, газоевро. Мама, недолго думая, протянула кассирше пятисотенную купюру… По очереди прокатился испуганный: «Ох!» Кассирша непроизвольно открыла рот и отдернула протянутую было руку. Соседние очереди обернулись на нас, а вторая кассирша надела очки и подалась вперед, чтобы получше нас рассмотреть.

Тут нужно сказать, что в цивилизованной Европе наличные деньги, как и «курицы простые, целые, в коже», почти перевелись, уступив в эволюционной борьбе банковским карточкам. Кэш теперь нужен только затем, чтобы оставить чаевые или подать нищему у Лувра (хотя недалек тот час, когда нищие обзаведутся машинками для считывания кредиток). Во всех остальных случаях — в супермаркете, ресторане, кино или прачечной — в ход идет разноцветный пластик. Рядовые граждане не держат в своих кошельках купюры достоинством больше пятидесяти евро, а шанс подержать в руках купюру в пятьсот евро выпадает редкому банковскому служащему.

Иными словами, эффект был примерно такой, как если бы на кассе отечественного магазина мама попыталась рассчитаться дореволюционными банкнотами размером с альбомный лист.

— Но-но-но! — Кассирша опомнилась и загородилась от протянутой купюры крестом из поднятых рук. Выражение ее лица было неумолимо, в нем даже проскальзывало некое оскорбленное благородство, как, наверно, бывает у честных чиновников, когда им предлагают взятку.

Я оттеснила удивленную маму от кассы и быстро сунула кассирше шестьдесят евро комбинацией 20+20+10+10. Это ничуть не смягчило ее сердце: она громко клацала кассовым ящичком, выдавая сдачу, бубнила себе под нос какие-то французские грубости (которые, правда, звучали стихами) и, пока мы, пристыженные, волокли пакеты к выходу, громко пересказывала инцидент охраннику через весь торговый зал.

По дороге домой я объяснила маме ситуацию с наличными. Она была потрясена и оставшиеся до отъезда дни часто ни с того ни с сего восклицала: «Дикий народ!» Иногда ей достаточно было произнести эту присказку под нос, а иногда нужно было подтверждение — тогда она дергала меня за рукав и заглядывала в глаза со словами: «Ну дикий же народ ведь?» — «Да, мама, дикий, — покорно соглашалась я. — Ты бы еще видела, как Гийоша замораживает хлеб».

* * *

Через пару дней мы арендовали машину: маме непременно хотелось использовать истекающие через неделю водительские права, чтобы пошоферить на гладких, как зеркало, европейских шоссе. Путь наш лежал в долину Луары, знаменитую россыпью замков. Мамиными стараниями дорога выдалась долгая и неспокойная, и мы решили отложить осмотр достопримечательностей на следующий день, а ночь провести в тихой деревенской гостинице.

Утром, не желая терять драгоценные минуты, мы погрузились в машину, приняв соломоново решение позавтракать в пути. И за вторым же поворотом наткнулись на очаровательную булочную-кондитерскую в окружении свободных парковочных мест, одно из которых мы немедленно заняли. За одни только эти булочные во Францию можно влюбиться раз и навсегда! Мы разинув рты встали напротив витрины с эклерами, тарталетками, кексами, маффинами, кишами и безе. Немое восхищение сменилось оживленной дискуссией, потому что корзинки с малиной были неотразимы, как, впрочем, и торт с мирабелью, а место в желудке ограничено. Даже обычно решительная и равнодушная к сладостям мама не могла выбрать между миндально-творожным тортом и слоеным паем с начинкой из лимонного конфитюра. Во внезапно повисшей паузе мы услышали, как сзади кто-то громко сглотнул: за нами выстроилась очередь капающих слюной местных жителей, которые тоже хотели побаловаться сдобой солнечным субботним утром. Селяне были необычайно, по-пейзански терпеливы, если учесть аппетитный вид натюрморта за стеклом. Нам стало стыдно, и мы быстро определились. Продавщица собрала сладости в картонную коробку и протянула чек на 9,75 евро. И тут мама, которая шумно настаивала на том, чтобы накормить нас завтраком, порылась в кошельке и — о нет, конечно, не специально, а по недосмотру, ведь десять евро красного цвета, — стала вытягивать из купюр пурпурно-фиолетовые пятьсот евро. Мы с Гийомом заметили это почти одновременно и на разных языках зашептали: «Нет-нет, не надо, только не ее!» Но было уже поздно.

С лица продавщицы сползла дежурная улыбка, по очереди прокатился вздох, седая как лунь старушка прижала к груди багет и одними губами произнесла: «Mon Dieu!»[19], а мужчина, стоявший в конце выходящей на улицу очереди, довольно бесцеремонно присвистнул.

— Ой, простите, это не то. — Мама стала запихивать злополучную купюру в недра бумажника, сминая непокорные края с перфорацией. — Подождите-подождите… вот это вам! — И она радостно протянула продавщице десять евро.

Та, немного отступив от прилавка, взяла деньги и не глядя дала сдачу. Вряд ли она поняла, что произнесла мама, но она поняла главное: мы — русские. Мы платим в булочной купюрой, номинал которой равен трети ее месячного жалованья. Надо ли говорить, что отъезд нашего невзрачного арендованного «фольксвагена» провожали такими же взглядами, какими когда-то — старт «Востока» с Гагариным на борту.

* * *

Мама думала, что деревенские дорожки с их неожиданными поворотами, медлительными старушками и детьми, выпрыгивающими на проезжую часть из ниоткуда, самое сложное испытание для городского водителя. Поэтому она с облегчением вздохнула, когда вырулила на платную автостраду шириной в шесть полос, надежно отгороженную от всех возможных детей и старушек полутораметровым стальным забором. Мама пристроилась в крайнем правом ряду и поехала с приличной для благоразумной дамы с двадцатилетним, пусть и заочным, стажем вождения скоростью шестьдесят километров в час.

— Алена, мы чего-то ждем? — поинтересовался Гийом на втором километре этой автопрогулки.

Мама непонимающе глянула на него в зеркало заднего вида.

— В смысле, почему мы ползем, как улитки, по шоссе, где минимальная скорость — сто километров в час? — объяснил Гийом.

— Мы не ползем — мы не лихачим, — отбрила его мама.

— Но дело в том, что скоростные шоссе для того и построены, чтобы по ним ездить быстро, — мягко продолжал он.

— Юноша, я двадцать лет за рулем.

— Но, видимо, за это время вам не попадались скоростные дороги, — парировал он.

— Правый ряд существует для того, кто не торопится.

— Только не на автотрассах. Здесь «не торопиться» строго запрещено.

— Ты хочешь, чтобы я разогналась до сотни? С беременной дочерью на заднем сиденье? — зловеще уточнила мама, положив ладонь на рычаг передач.

Гийом мгновение раздумывал, действительно ли он такое чудовище или это ему внушили, и утвердительно кивнул. Мама скрипнула зубами, послала мне взгляд, означающий «Я тебе говорила, чтобы ты держалась от него подальше!», и начала бочком перестраиваться в левый ряд.

— Осторожно, грузовик! — заорал Гийом, и мама едва успела дернуть руль вправо, как мимо нас с грохотом пролетел металлический кузов на колесах размером с двухэтажный особняк.

— А-а-а, что ты орешь! — заорала мама, вцепившись в руль так, что костяшки пальцев побелели.

— Мы могли умереть!

— Мы точно умрем, если ты будешь кричать мне под руку! Ты что, не знаешь, что нельзя нервировать водителя?! — орала мама в лобовое стекло.

— Вы что, не знаете, что нельзя перестраиваться из ряда в ряд на черепашьей скорости!

— Все, останавливаемся, и ты садишься за руль, раз такой умный!

И мама решительно нажала на тормоза.

— Только не это! — воскликнул Гийом в ужасе. — Приблизительное время жизни остановившегося на обочине — две с половиной минуты.

— Господи, какой же ты паникер! Нам не потребуется двух минут, чтобы поменяться местами.

— Я сказал — приблизительное. Нет-нет, останавливаться нельзя, это первое, чему учат на курсах вождения после того, что пешеход всегда прав.

— Бред какой-то. А если кто-то захочет пописать? Вот Даша, например. Доча, ты не хочешь писать?

Я испуганно помотала головой.

— Пока не хочет, а ну как захочет! У беременных это часто бывает.

— На этот случай придуманы станции придорожного обслуживания. Вот как раз одна такая в трехстах метрах. Так что если кто-то хочет писать, — Гийом повысил голос, — или поменяться местами, то это самое время и место.

* * *

Мы чудом добрались до Парижа живыми. Во избежание неурядиц мы решили разоружить маму — отобрали у нее истекшие права и опасную купюру в пятьсот евро, пообещав ее разменять. Мне пришлось приютить ее во внутреннем кармане джинсов, потому что Гийом боялся носить ее в кошельке и требовал избавиться от нее как можно скорее. Подходящий случай представился, когда надо было покупать билеты на поезд в Прованс — это был первый и единственный раз, когда мы радовались, что железнодорожные билеты во Франции дорогие и за них не грех расплатиться крупной купюрой. Выпив бургундского для храбрости, мы обратились в информационный офис на Аустерлицком вокзале, занимающийся выпиской билетов на сложносочиненные маршруты, которые нельзя выбить в автоматическом терминале.

— Три билета до Экса, пожалуйста, — сказал Гийом улыбающемуся юноше за информационной стойкой.

Юноша перестал улыбаться и укоризненно продекламировал:

— Мсье, билеты можно купить через автоматический терминал, мы здесь лишь для того, чтобы давать информацию по маршрутам и разрешать нестандартные ситуации.

— У нас как раз такая ситуация, — понизив голос, сообщил Гийом и положил перед ним пятьсот евро.

— Оба-на! — С юноши в момент слетело все чиновничье высокомерие, а уши от удивления непроизвольно отъехали к затылку. — Она что, настоящая?!

— Ага.

— Черт, я такую в жизни не видел, не то что в руках не держал! Откуда она у вас?

— Она, — Гийом скосил глаза в мою сторону, — из России.

— А-а-а… — протянул парень, смерив меня взглядом. — Тогда понятно. Что… — он сглотнул, — что вы с ЭТИМ хотите сделать?

— Разменять. — Гийом смотрел ему в глаза, как дон Карлеоне, отдающий вассалу приказ взорвать неугодную пиццерию.

— Ага, конечно, разменять… Мать моя женщина! А можно я ребятам покажу? Обещаю, трогать никому не дам!

Гийом милостиво кивнул. Парень подхватил купюру за края двумя пальцами и на вытянутых руках, как выстиранную простынку, понес в кулуары. Через полминуты любопытные коллеги стали высовывать головы в дверной проем и рыскать глазами по нетерпеливой очереди. Гийом отступил на полшага и предательски показывал на меня пальцем.

Парень, сияя идиотской улыбкой, вынес купюру обратно:

— Спасибо! Теперь меня будут звать «Чувак, державший в руках пятьсот евро»! — Тут улыбка сползла с его лица, и там вновь появилось непроницаемое чиновничье безразличие. — Но разменять ее мы не можем. У нас нет ультрафиолетового аппарата, чтобы проверить ее подлинность.

— Значит, вы сами не верите, что держали в руках пятьсот евро? — попытался Гийом воздействовать на его эго.

— Я — верю. Но проверить не могу. Но если вас утешит, я всегда буду помнить о ней как о настоящей! — пылко заверил он. — Привет России!

Очередь почтительно расступилась, пропуская нас к выходу.

Маме я выдала пять сотенных банкнот из личных запасов, а неразменные пятьсот евро попросила ее положить мне в Москве на карточку. В районном филиале банка при виде этой купюры в руках скромного вида женщины, экипированной яйценоской и пакетом с овощами, никто не охнул и не пал ниц. Думаю, многие соотечественники удивились бы, узнав, что дензнаков достоинством в тысячу и более евро просто не существует в природе. Хотя их бы стоило напечатать специально для расчетов на территории РФ.

* * *

От жилищных условий Гийома обладательница банкноты в пятьсот евро, естественно, пришла в ужас. Равно как и от того, что будущий отец ее внучки может закрыть дверь на замок, который не открывается ее ключом, перепутать место встречи, купить маринованные огурцы вместо свежих и не знать адреса дежурной аптеки. Гуляя по залам Лувра, попивая кофе на террасе кафе, втискиваясь с сумками в лифт, по размерам похожий на стенной шкаф, загружая чемоданы в такси, она вставляла фразы, из которых только глухой не сделал бы вывод: мама благодарит бога за то, что я не собираюсь связывать жизнь с этим Пьером Ришаром.

«Давай купим эти помидорчики! Ну и что, что дорогие? Когда это ты стала экономить на еде? Да он тебя просто в черном теле держит!»

«Все-таки Сезанн гениально прочувствовал синий цвет. Надо с малолетства приучать ребенка к прекрасному, слышишь? Может, тогда наши гены победят».

«А Гийом знает, кто такой Антуан Ватто? Ах да, он же даже не знает, кто такой Александр Дюма…»

«Конечно, беременная девушка и ее престарелая мать должны на себе таскать чемоданы! Работает, говоришь? Все работают! По случаю нашего отъезда можно было бы взять выходной».

Апофеозом было, конечно: «Да я вообще притащилась в этот Париж только потому, что боялась оставлять тебя с ним одну в таком положении!»

Гийом отвечал маме взаимностью, хотя переносил антипатию молча. По его редким политкорректным замечаниям я понимала, что: а) он удивлен, как мама вообще получила водительские права; б) он теперь знает, в кого я такая скандальная; в) мамина привычка рано вставать и все успевать его достала.

Холодная война длилась уже целую неделю, но ее единственной жертвой была я, стоявшая на языковом барьере между враждующими сторонами.

В последний вечер мы отправились на Монмартр — холм художников, увенчанный собором Сакре-Кёр. Цели всех троих совпадали — мы хотели увидеть панораму Парижа со ступеней храма и найти купажиста, который за минуту вырезает портреты туристов из черной бумаги. Но в методах достижения мама и Гийом никак не могли сойтись: Гийом говорил, что подниматься на холм быстрее и живописнее по восточному склону, а мама хотела увидеть кабаре «У ловкого кролика», где спасались от голода Пикассо с Тулуз-Лотреком, а Верлен и Аполлинер черпали вдохновение под пышными юбками танцовщиц канкана, — оно, по ее твердому убеждению, подкрепленному путеводителем, находилось на западном склоне.

Договориться они не могли во многом потому, что держали между собой дистанцию десять метров: каждый бубнил себе под нос аргументы в пользу выбранного пути. Реплики и с той и с другой стороны имели целью исключительно мои уши. Я поняла это, когда увидела, что ни мама, ни Гийом не ждут перевода, который я исправно осуществляла в обе стороны, стараясь не запутаться в последовательности. Я замолчала, не закончив переводить очередную фразу. Эти двое бессовестно надо мной издеваются. Они не пытаются договориться между собой — они пытаются доказать мне, что другой не прав. Им вовсе не хочется искать общий язык. Это мне хочется, чтобы они его нашли.

Я подняла голову и стала пристально смотреть на небо: слезы наполнили глаза, надо было любой ценой удержать их. Потом — я знаю — их не остановишь. Они будут литься весь вечер, даже когда я в уме досчитаю до ста и вспомню все мантры, когда кончатся бумажные платочки, которыми полны карманы Гийома, когда мама начнет снова говорить по-английски, демонстрируя всю мощь отечественной дипломатии…

Такая, казалось бы, мелочь — решить, каким путем пройти несколько сотен метров, но в этом контексте она приобрела экзистенциальные масштабы. Я должна была выбрать. И вовсе не между западным склоном или восточным — между мамой и Гийомом. Их латентное противостояние достигло кульминации здесь, у подножия Монмартра, у щита с картой квартала. Они не оставляли мне шанса на вежливые экивоки. Вопрос стоял ребром: или он, или она.

Первая слеза осторожно протекла из левого глаза, оставив на щеке мокрую дорожку. Старт был дан, и через секунды по щекам струились уже две полноводные реки.

— Доча, ты что?! — изумилась мама.

— Daria, qu’est-ce qui t’arrive? — занервничал Гийом.

— Да я… Да вы… Да блин, — только и смогла выдавить я.

Тут начался настоящий водопад. Вот ведь проклятые гормоны! Я размазывала тушь по лицу, утирала нос рукавом, отчаянно трясла подбородком, хватала ртом воздух, стараясь что-то сказать. Но поскольку из меня вырывались только рыдания и никто ничего не мог понять, единственным решением было сесть в ближайшем кафе, попросить воды и ждать.

Через десять минут рыдания пошли на спад. Мама пила кофе, не спуская с меня озабоченного взгляда; Гийом смотрел в окно, нервно вертя между пальцами картонную подставку под стакан. Я чувствовала себя ужасно, просто ужасно. Испортила всем вечер. И главное, из-за чего! Потому что не могла решить, как подниматься на холм. Они оба подумают, что я истеричка. Причем мама, конечно, решит, что мою нервную систему расшатал Гийом, а он будет думать, что во всем виновата наследственность.

— Ну, ты чего, доча? — Мама осторожно погладила мою руку.

— Да вы меня замучили со своими разборками, — всхлипывая, заговорила я, — направо идти, налево… Как будто так сложно самим между собой разобраться!

— Господи, ерунда какая! И из-за этого ты расплакалась? Да мне вообще никакой разницы нет, в какую сторону идти! Let’s go where you want, Guillaume!

— Oh no, let’s go where YOU want, Helena![20] — поспешил сгалантничать Гийом. И я заревела еще громче.

* * *

Мы вернулись домой. Эстрогеновый бум миновал, и я уже с удивлением вспоминала ход мыслей, доведших меня до истерики. Всего-то надо было выбрать, куда повернуть: направо никто не собирался рубить мне голову, налево не грозили отобрать коня. В глубине души я была на стороне Гийома, и это меня радовало: в определенном возрасте, говорят, мнение мужчины для девушки должно стать важнее мнения матери. В конце концов, он лучше знает Париж, и маме стоило бы довериться его топографическому чутью.

Оставив маму паковать чемодан, я скользнула в соседнюю комнату, где уединился Гийом. Наверно, он переживает. Надо его поддержать, сказать, что я на его стороне, поблагодарить за терпение и выдержку.

Гийом сидел напротив компьютера с ворохом чеков. Чеки для него как четки — перебирая их, он успокаивается.

— Что делаешь?

— Да вот считаю, сколько мы потратили за поездку по Луаре.

— И сколько? — спросила я, присаживаясь к нему на колени.

— Многовато. Но это того стоило, — улыбнулся он и поцеловал меня. — Ты не помнишь случайно, где мы ели мидий?

— Помню, по дороге в Анжер.

— М-м-м… в том ресторанчике с соломенной кошкой у порога? То-о-чно, — И он вписал «79€» в загадочную экселевскую таблицу, состоящую из множества колонок и граф. — Итого… Твоя мама должна нам на двоих двести восемьдесят шесть евро.

Чтобы не отравлять осмотр замков подсчетами, кто сейчас платит за бензин, кто за обед, а кто за билеты, мы с Гийомом договорились рассчитаться по возвращении. Можно было не сомневаться, что он не потеряет ни одного чека, не забудет ни одного перекуса или дозаправки. И все же до последнего я надеялась, что он просто решит о них не вспоминать. Чуда не случилось.

Я почувствовала, что запас слезной жидкости в моих глазах неиссякаем. На этот раз она собиралась пролиться из-за обиды за маму, которая и так готова была за все и всегда платить, лишь бы нам было весело и хорошо, а в итоге осталась должной. И оттого, что я — пусть мысленно, пусть на минутку — предала ее, посчитав Гийома более правым.

Я слезла с его колен, вышла в коридор, достала из сумки кошелек, а из него — двести девяносто евро и положила на стол перед ним.

— Но это не ты мне должна, а твоя мама — нам, — удивленно возразил он.

— Я за нее заплачу. Это ЕСТЕСТВЕННО. А ей ничего не говори про двести восемьдесят шесть евро, пожалуйста.

— О’кей, если хочешь… Тогда ты мне должна сто сорок три евро. Но я не понимаю, в чем проблема, а судя по твоему лицу, она есть.

Я забрала сто пятьдесят евро купюрами, вытряхнула кармашек с мелочью и стала раскладывать в стопочки разнокалиберные монетки.

— Что ты делаешь?

— Ищу три евро.

— Да ну перестань, что за мелочность! Я их прощаю.

— Это очень щедро, но все-таки возьми.

Я выдвинула вперед неровную башенку из евроцентов. Слезы уже висели на ресницах, готовые катапультироваться. Растить ребенка буду одна! И в эту страну — ни ногой! Потому что если когда-нибудь мой подросший ребенок станет подсчитывать, сколько я ему за что должна, то для меня это будет безусловное родительское фиаско. И поздно будет объяснять себе потом, что это европейское воспитание.

* * *

Я уехала без объяснений, а на следующий день, согласно утвержденной стратегии, объявила Гиойму по телефону, что между нами все кончено. Таков был план. Но эстроген делал мои реакции молниеносными, выражения — крепкими, а действия — заведомо оправданными, так что объяснение у нас все-таки состоялось. Ночью, под одеялом, громким шепотом, чтобы не слышала спящая в соседней комнате мама.

— Что случилось? Я ничего не понимаю! — завозмущался Гийом, когда я скинула с себя его ладонь, игриво ползущую от правого плеча к бедру. — Ты весь вечер просидела будто воды в рот набрав! Что я сделал не так?!

Нет, он действительно не понимает. Над этим как-то даже неудобно смеяться.

— Если бы твои родители приехали в Москву, мне было бы приятно их пригласить в ресторан или в поездку по Золотому кольцу. И я уж точно не стала бы потом высчитывать, сколько они мне должны, — прошипела я.

— Но мы же договаривались сразу! — изумленно возразил он.

Я молчала.

— Дарья, это невозможно! Ты говоришь: да, поступим так… я соглашаюсь, а потом оказывается, что так поступать не надо было… Я в растерянности, я не знаю, каким твоим словам верить!

Вот где сказывается недостаток чтения художественной литературы, особенно ее обширного сентименталистского корпуса, для которого больше других постарались именно французские авторы. Ну что тут скажешь… Да, я хочу, чтобы все шло само собой, чтобы земная пыль не касалась моих ступней, а бытовые вопросы решались без моего участия. Ну и что такого? Я же женщина, все женщины этого хотят. И еще они часто говорят «да» вместо «нет» и наоборот. И меняют мнение несколько раз на дню. И плачут без причины…

— Дарья! Поговори со мной!

— Мы все равно не можем договориться.

— Хорошо, как я, по-твоему, должен был поступить?

— Ты правда хочешь знать? В идеале ты должен был бы пригласить свою девушку и ее маму провести выходные в долине Луары и сделать так, чтобы они ни о чем не беспокоились.

— Но я не Рокфеллер, как ты не понимаешь?!

Я резко повернулась:

— Да я прекрасно знаю, что ты бедный, несчастный вчерашний студент! Господи, как мне надоело тебе объяснять. У тебя один культурный код, у меня — другой. Мы друг друга не понимаем.

Повисла пауза. — А какой культурный код будет у нашего ребенка? — спросил он, положив ладонь на мой живот.

— Страшно представить, — проворчала я, укладываясь на подушку.

— Но одно точно: ей придется нелегко. Ведь она будет жить при расцвете феминизма.

Я фыркнула что-то в ответ, проваливаясь в сон.

Утром Гийом уходил на работу на час раньше, чем за нами должно было приехать такси. После череды прощальных романтических фраз он, замявшись, сказал самую романтическую фразу, на которую только был способен:

— Я там на столе оставил двадцать пять евро — половина стоимости вашего с мамой такси.

— Не стоило, — спросонья покачала я головой.

— Нет, стоило. Я чувствую себя виноватым, что не могу остаться и проводить вас в аэропорт. Так что это справедливо.

Я пожала плечами:

— Спасибо.

— Береги себя. Я постараюсь приехать на Новый год.

Новогодняя быль

Все должно было быть совсем не так. Я, свежая и выспавшаяся, должна была бы ходить босиком по деревянному настилу террасы, с огромным животом наперевес, в сарафане, который делал бы меня необъятной. Правое полушарие, раскрепощенное наконец женскими гормонами, подбрасывало бы пальцам мириады волшебных образов, которые те едва успевали бы запечатлевать на клавишах ноутбука. Выпадая на минутку из творческого экстаза, я естественным образом, как Ци Бо[21] в воду, погружалась бы в медитативное созерцание сиреневых лугов под мягким светом провансальского солнца…

Вместо этого я сижу на московской кухне со стопроцентно включенным левым полушарием и маленьким, несмотря на седьмой месяц беременности, животом, который боялся вырасти и помешать моей активной жизни. Рыжая пустыня, полный колористический контраст лавандовому полю, является заставкой на рабочем столе компьютера. За окном декабрьская ночь — вот ей уж точно нет места в том мире, где правят правополушарные образы и все дышит лавандой.

Моя готовящаяся к рождению дочка не по возрасту деликатна: она безропотно заснула, когда поняла, что маме не до почесываний пупка и не до тренировок диафрагмы. У мамы серьезное и неприятное дело, которое не терпело отлагательств.

Ожидание ребенка было испорчено делом Ирины Беленькой, активно освещавшимся в новостях. Женщина, у которой бывший муж-француз выкрал дочь, наняла мускулистых парней, чтобы выкрасть ее обратно и попутно надавать обидчику по физиономии. Избитый мужчина обратился в полицию, и Ирину поймали, когда она вместе с дочкой окольными путями подбиралась к границе Венгрии с Украиной. Ее держали в тюрьме за попытку похищения собственного ребенка, и лучшие адвокаты, высланные отчизной ей на помощь, не смогли умилостивить французский суд: он подтвердил право опеки за отцом-французом, оставив Ирине редкие встречи с дочерью в присутствии агента социальных служб.

Каждый, кто узнавал, что я беременна, считал своим долгом пересказать мне основные вехи конфликта франко-русской пары и предупредить, чтобы я держала ухо востро. Я стала завсегдатаем нескольких сайтов виртуальных адвокатов и посещала юрконсультацию с той же регулярностью, что и консультацию женскую. Они удачно располагались на соседних улицах.

Вот и сейчас я беседовала на форуме с одним «толковым юристом», который пошагово расписывал мне алгоритм спасения ребенка от цепких лап французского государства. Сначала записать как безотцовщину… Дать свою фамилию… Потом, возможно, оформить отцовство, но фамилию не менять… Замуж лучше не надо, только если рассчитываете подать на алименты. Хотя и это не спасет, потому что сила любого закона рассеивается даже на относительно небольшом расстоянии от центра исполнительной власти, а международная граница для него и вовсе непреодолима.

Буквы в мониторе расплывались. Где, когда, почему моя красивая история вышла из-под контроля? Почему я уже давно не чувствую себя счастливой? Почему я плачу перед сном и даже ночью просыпаюсь оттого, что подушка мокрая? Почему, вместо того чтобы изучать ассортимент «Детского мира», я изучаю Уголовный кодекс?

С каждым месяцем желание уйти от Гийома нарастало, пропорционально росло и чувство вины перед еще не родившейся, но уже горячо любимой дочкой, которую я заведомо лишаю отцовского внимания. К счастью или к несчастью, но я не из тех женщин, что кладут личное счастье на жертвенник крепкой семьи. Вариант жить под наркозом до совершеннолетия детей не рассматривался.

Стараясь проморгать слезы, я записывала пункты плана спасения дочери от французов в органайзер.

Дррррзззыннь! — неожиданно громко прозвонил телефона под боком. Я вздрогнула и выронила ручку.

— Привет, как дела? — раздался в трубке голос Гийома.

Давно известно, какое разное у русских и иностранцев понимание приветствия. На английское How are you? вовсе не надо подробно рассказывать, как вы себя чувствуете и как провели день; даже если в тот день вас переехала машина, вы лишились состояния и потеряли любимую кошку, правильный ответ Fine! Так же и на французское Ça va?, которое дословно переводится как «Это идет?», подмывает сказать: «Нет, ни фига не идет!» — и объяснить, что именно стопорит движение. А если собеседника раздражает уже первая фраза, трудно надеяться на диалог. Но именно сейчас он был мне нужен. Поэтому я вытерла глаза и быстро перечитала советы «толкового юриста».

— Все в порядке, — бодро ответила я. — Изучаю всякие административные вопросы.

— В смысле?

— В смысле оформления свидетельства о рождении. Ты не против, если для простоты мы пока запишем дочку под моей фамилией? А то на границе будут возникать лишние вопросы, чьего это вы ребенка вывозите… и все такое. Ты же в ближайший год все равно не сможешь один с ней путешествовать. Ну, то есть без моей груди, — хихикнула я в довершение, чтобы усыпить его бдительность.

— Мне без разницы, какая у нее будет фамилия, это ведь всего лишь формальность. Главное, что у нее будут мама и папа. Правда, когда она будет жить во Франции, мало кто сможет правильно произнести ее русскую фамилию. Она у тебя, знаешь ли, не из простых.

Я почувствовала, как он улыбнулся на том конце провода. Мне же было совсем не до улыбок. В этой безобидной шутке я слышала угрозу. С какой-то стати она вдруг будет жить во Франции? Чем ему не нравится моя фамилия? Если его не волнует, как люди будут справляться с этой фамилией, обращаясь ко мне, значит ли это, что моего присутствия во Франции не предполагается?

— Ну, когда она будет жить во Франции, тогда возьмет твою, это же не проблема, — сказала я, сделав нечеловеческое усилие голосовыми связками, чтобы это прозвучало безмятежно. — Установить отцовство можно даже после совершеннолетия.

— Да? А… ну хорошо. Только разве поменять фамилию и установить отцовство — это одна и та же процедура?

— Технически нет, но… Я хотела тебе предложить, пока мы в таких стесненных финансовых обстоятельствах, оформить ребенка как… — я сглотнула: это был непростой момент, — безотцовщину. Так я буду получать пособия матери-одиночки, а у дочки будут всякие льготы при обращении к врачу, постановке на очередь в детский сад, поездках в санаторий и так далее. И потом, знаешь, ведь на все — буквально на все, от разрешения на операцию до выезда ребенка на каникулы с бабушкой, — требуется разрешение от обоих родителей. Это значит, что каждый раз тебе придется идти к нотариусу, писать официальную бумагу, делать ее перевод и посылать это все экспресс-почтой. Представляешь, какие расходы! А если это срочно?!

Аргументы я подбирала долго и кропотливо. Теперь, выложенные перед противником в стратегически правильной последовательности — по принципу возрастания издержек, — они смотрелись неотразимо.

— То есть я ей буду никто…

— Нет, ты ей будешь любимый папа, но сейчас лучшее, что ты можешь для нее сделать — это не появляться в официальных бумагах. Серьезно, так ты очень упростишь нам всем жизнь. И потом, сам же говоришь: бумажки — это мусор, главное — отношения.

— Не знаю, мне это как-то не нравится, — колебался Гийом.

— Я понимаю, милый, что это не как у всех, но наша ситуация сама по себе необычная, к ней не подходят стандартные решения. Я только стараюсь найти варианты, при которых у нас обоих было бы меньше проблем, — заверила я его самым честным голосом.

— Да, наверно. Мне нужно поискать информацию на эту тему… — Конечно поищи! — с готовностью согласилась я. — Я хочу, чтобы это было и твое решение.

Опасаться было нечего: фраза «мне нужно поискать информацию на эту тему» в раскодированном виде значила, что вопрос перемещен под гриф «слишком хлопотно, чтобы думать об этом во время работы; слишком неприятно, чтобы думать об этом после работы и тем более в выходные». В этой компании уже не первый месяц находились также вопросы целесообразности прививок в первый год жизни ребенка, лист покупок для детской комнаты, пути оформления многократной визы в Россию и составление завещания.

— Я вот что хотел сказать, — начал Гийом после долгой паузы. — Вряд ли получится приехать на Новый год. Мне не дают отпуск в начале января, а лететь на выходные за пятьсот евро дороговато. К тому же ради трех дней затевать всю эту мороку с визой…

Хм-м… он тоже знает правила Демосфеновой полемики. Уступил в одном — отвоюй свои позиции в другом, пока противник расслаблен победой. Но на меня эта манипуляция действовала плохо.

— Ты бросаешь меня одну на праздник? — спросила я дрогнувшим голосом.

— Почему одну? У тебя же полгорода друзей. Пойди к кому-нибудь на вечеринку.

— С животом?! — закипела я.

Друзья договорились снимать на новогоднюю ночь коттедж за городом и целый день в формате скайп-конференции обсуждали, сколько и какого алкоголя закупать. Беременные были чужими на этом празднике жизни. Поэтому в моих мечтах Гийом готовил нам ужин из трех блюд, адаптировав к ассортименту Лосиноостровского рынка хиты французской гастрономической классики: салат с горячим козьим сыром, утку под клюквенным соусом и безе в английском креме. До этого — опять же в мечтах — он сам ходил на рынок за покупками, а после — мыл посуду. А в процессе, возможно, делал бы мне расслабляющий массаж спины.

— Живот на одну ночь можешь оставить дома! — примирительно рассмеялся Гийом, не чуя беды.

— Знаешь что… Нет, знаешь что?! Пошел ты знаешь куда со своими кондовыми шутками!!! Тебе бы этот живот поносить пару дней, сразу бы чувство юмора отшибло!

Моя внутренняя фурия разогревала связки, предвкушая свой моно-спектакль.

— Оу! Оу! Спокойно там, на проводе! Думаешь, мне приятно праздновать Новый год без тебя? — воскликнул Гийом.

— Да уж думаю, тебе куда приятнее, чем мне: ты можешь пить, танцевать на столе без риска преждевременных родов и даже есть каперсы, не боясь изжоги!

Я бросила трубку и выдернула провод из розетки: Гийом имел обыкновение перезванивать по пять раз, даже если нас рассоединили прямо перед фразой «Целую, до завтра!».

* * *

Весь декабрь, пока родственники советовались, кому что подарить, друзья выбирали костюмы для праздничной ночи, а коллеги вспоминали компрометирующие сценки с прошлого корпоратива, мое настроение было на нуле. Одна на Новый год — это грустный, но подходящий финал нашей сказки. Она долгие годы думает его бросить, а в итоге он бросает ее, причем с изощренной жестокостью — прямо в праздничную ночь. Она сидит сгорбившись за накрытым на двоих столом, словно Старуха над разбитым корытом, а сверху экрана начинают медленно и печально падать снежинки, пока вся мизансцена не скрывается за белой ватой…

Гийом продолжал звонить каждый вечер, но я либо еще была на работе, либо уже ложилась спать, умирая от усталости. Наши разговоры сократились до невыразительных пятиминуток: он рассказывал, как по мне скучает, я отвечала, что тоже; он говорил, что устал, я вздыхала, что он не знает, что такое настоящая усталость, — и, чувствуя назревающую ссору, мы быстро прощались.

В Москве между тем ударили тридцатиградусные морозы, тротуары покрылись глазурью многослойного льда, и пришлось перелезть из элегантных полусапожек в ботинки-крокодилы, названные так за невнятный цвет и странный фасон подошвы, расширяющейся к мыску. Если я и просыпалась с желанием изменить мир к лучшему, то, надевая их, понимала, что ничего не получится: менять мир надо начинать с себя, а значит, придется первым делом отправить в мусорку эту жуткую обувь. Но я этого сделать не могу — боюсь упасть на живот. Я сама себя презирала за малодушие.

Реклама с паровозиком кока-колы все чаще крутилась по центральным каналам — праздник подступил совсем близко. Утром тридцать первого декабря я сидела дома в халате, грызла ногти и смотрела «Чародеев», когда в домофон позвонили.

— Кто там? — настороженно спросила я.

— К… к… к… кх…

— Кто-кто? Я вам щас похулиганю! — прикрикнула я и собиралась повесить трубку домофона, но тут прихожую огласил вопль:

— C-O-O-O-O-L-D-D-D-D!!![22]

— Гийом? Это ты?! Что ты здесь делаешь?!

— Cooooold! Open the dooooooor![23]

Я спохватилась и нажала кнопку.

С максимальной скоростью, на которую были способны его обмороженные члены, Гийом втащил чемодан на второй этаж, захлопнул входную дверь, будто за ним кто-то гнался, и замер посреди прихожей. На него больно было смотреть. Между шарфом и нелепой шапкой с помпоном торчал огромный красный нос, ярко-салатная лыжная куртка совершенно не подходила к дутым темно-фиолетовым штанам, на ногах были высокие горные ботинки на шнуровке, а массивные перчатки на синтепоне казались клешнями. С минуту мы молча смотрели друг на друга.

— Ты что, с миру по нитке этот прикид собирал? — спросила я наконец.

— У-у-а-о-у-у-и-а! — промычал он и принялся клацать клешней у лица, пытаясь освободить рот от шарфа. — Тьфу! А что мне оставалось делать, когда я вчера посмотрел прогноз погоды! Минус тридцать два ночью, да вы с ума тут посходили!

— Как тебя в страну-то пустили в таком виде? — размышляла я вслух, обходя вокруг него.

— Лучше спроси, как меня выпускали из моей страны. «Вы в Москву? А прогноз погоды видели? Еще не поздно передумать».

— Ты герой!

Длины моих рук едва хватило, чтобы обнять его во всем дутом облачении.

— У меня совершенно пустой холодильник, — добавила я, уткнувшись в его шарф там, где предположительно должны были располагаться губы. — Я же тебя не ждала.

— А если бы я не приехал, умерла бы от голода?

— Ну-у… у меня было предчувствие, что меня спасет прекрасный принц.

Отмокнув в горячей ванне, прекрасный принц принялся готовить новогодний стол из подножного корма. Я вспомнила, почему хотела быть именно с ним в новогоднюю ночь: он умеет сделать праздник из ничего. Пока я меняла халат на эластичное платье, обтягивающее восьмимесячный живот, и приводила в порядок обкусанные ногти, на свежеприготовленный салатик была водружена розочка из помидора, салфетки на фарфоровых тарелках были художественно свернуты, а шампанское поставлено в миску со льдом.

Все было ровно как в мечтах, если бы в семь вечера к нам не завалились друзья, у которых от холодов сдох карбюратор. По драматическому стечению обстоятельств именно они должны были везти на себе в коттедж весь запас алкогольных напитков, который теперь пришлось разместить в нашей кладовке. Поняв, что ужин теперь надо будет делить как минимум на шестерых, Гийом оставил меня приглядывать за кокетливо топорщащейся на сковородке рыбой, а сам, поглубже натянув шапку, пошел «с мужиками за закусками».

* * *

В пол-одиннадцатого мы с двумя подругами сидели у телевизора и, тоскливо переглядываясь, смотрели музыкальный телеспектакль. Сразу было ясно, что так просто добыть мамонта сегодня вечером нашим мужчинам не удастся — все стоящие мамонты были убиты и освежеваны за несколько недель до торжества. Но мы бы обошлись закусками попроще. В девять вечера мы были согласны на курицу-гриль и компот из ананасов на десерт, в полдесятого — на картофельное пюре с сосисками, а в десять не погнушались бы фисташками и сушеными кальмарами.

— Может, стоит пойти их поискать? — предложила Инна. — Минус тридцать два — это не шутки.

Мы втроем посмотрели друг на друга, затем в окно — и снова отвернулись к телевизору.

— Они же не дети малые, доберутся как-нибудь, — пробурчала Настя.

Я молчала, потому что чувствовала свою косвенную вину. Ведь, скорее всего, ребята застряли из-за Гийома: наверняка он заставил их делать тур по супермаркетам района в поисках какого-нибудь диковинного соуса к рыбе. А они не могли оставить его одного в чужом городе и верно следовали за ним вплоть до того, что получили третью степень обморожения ступней.

В полдвенадцатого в прихожую ввалились трое красноносых, крепко пахнущих алкоголем мужчин. Они гоготали, шумно хлопали друг друга по дутым курткам и изъяснялись на каком-то непонятном языке. От них шел пар.

— У мйе-нья ошшен большая к-к-картира не-да-ле-ко отсююююда! — счастливо выдал с порога Гийом.

Оказалось, в нагрузку к добыче пропитания друзья взялись за обучение Гийома основам русского языка — за два часа, проведенные в поисках сушеных кальмаров, он прошел экспресс-курс начинающего экспата.

— Никита? — исподлобья посмотрела я на парня лучшей подруги.

— А что сразу я? — изумился он.

— Элементарно, Ватсон: экспаты разучивают эту фразу, чтобы снимать девушек в баре «Риал-МакКой». А с экспатами у нас работаешь только ты. Ты бы лучше научил его, как называются основные продукты питания.

— А он знает! — воскликнул Никита и толкнул Гийома в спину. — Он даже сам пиво покупал!

— Ах вот почему вы так долго, — догадалась Настя.

— Кстати, мы выяснили, что он никакой не француз — просто притворяется, — вступил Миша. — Да-да, а ты-то губы раскатала! Мы отправили его в палатку за пивом, сами стоим за порогом наблюдаем. Гийом говорит продавщице: «Двесат булок пива, пжста». Ну ты понимаешь, двадцать бутылок пива мы хотели взять. Та робко на нас косится: мол, что с парнем не так? Мы ее жестами успокаиваем: мол, он не больной, просто француз. Она, радостная, говорит: «О, француз! Парле ву франсе?» И он, счастливо кивая, выдает ей тираду со своим гнусавым акцентом. Тетка обиженно поворачивается к нам: «Чего вы мне гоните, ребята? Никакой он не француз. Я французский в школе учила и ни хрена этого мужика не понимаю — тарабарщину какую-то несет!»

— Вот смотри, чему я еще его научил, — воскликнул Никита. — Как по-русски будет «молоко»?

— Мо-Ло-Ко! — выдал Гийом.

— А если ты живешь в Москве?

— Ма-Ла-Ка! — старательно проакал он и аж хрюкнул от удовольствия.

— Молодец парень, схватывает на лету! — Никита приобнял его за шею и потрепал по пумпону, как дрессированного пуделя.

Из гостиной раздался голос Дмитрия Медведева: «Поздравляю вас, дорогие россияне!»

* * *

Главной темой фотоотчета Гийома о пребывании в Москве стали… нет, не ракурсы моего заметно округлившегося живота. И даже не вещи, которые надевает на себя русский перед выходом на улицу. И даже не позы, в которых мы нашли наутро разбросанных по квартире друзей. Больше всего его фотоаппарат вдохновляли хрущевки и четырнадцатиэтажки, которыми щедро усыпан наш район. Оказалось, массовая застройка была одной из его фобий. Это очень редкая фобия, почти эксклюзивная, психологи пока даже не придумали ей латинского названия.

Поскольку каждый выход на улицу в тридцатиградусный мороз Гийом воспринимал как личное оскорбление, приходилось изобретать все новые способы времяпровождения в четырех стенах. И я решила излечить его от страха перед массовой застройкой при помощи рисункотерапии — метода, которому меня научили в школе материнства. Через десять минут эмоционального общения с цветными карандашами он протянул картинку — в прямом смысле клиническую. Я смотрела на нее и думала, что Провидение не могло бы столкнуть лбами двух более непохожих людей, чем мы. Оказалось, Гийом боится не только безликих, густо настроенных домов, но и автомобильных пробок, серого асфальта, акул, большого сборища людей — всего, что так или иначе ассоциируется с мегаполисом (в мегаполисе его кошмаров даже акулы смотрелись на своем месте). Мне же эти образы, кроме, пожалуй, акул, знакомы с детства, а потому милы. Гул автомобилей вселяет в меня спокойствие, а скрип дерева — настораживает. Вид нетронутого снежного склона вгоняет в смертельную тоску, зато мигание неоновых витрин наполняет энергией. Если бы мне пришлось писать детективный роман, то его действие разворачивалось бы в маленьком идиллическом городке с двухэтажными домиками, притулившемся между морем и горой, — именно в таком месте, где Гийом мечтал бы прожить жизнь.

— Не волнуйся, у нас будет по дому в городе и в деревне. А также шале в Альпах, вилла на Сардинии, замок в Румынии и дворец в Индии. Дай мне только несколько лет, — нашептывал Гийом, постукивая пальцами по моему животу.

Я не знала, что там он замышляет, но думала, что если через эти «несколько лет» он не сядет в тюрьму за финансовые махинации, это будет большой удачей.

Эстрогенный кошмар и пролактиновая эйфория

Похоже, значительную роль в нашей истории играли феромоны. Когда я смотрела на Гийома издалека, он не казался мне каким-то особенным: поравнявшись с ним на противоположных тротуарах, я бы, возможно, даже не обернулась. Но стоило ему попасть в зону действия моих обонятельных рецепторов — всё, не было на свете мужчины красивее! Поэтому расстояние в нашем случае любовь ничуть не укрепляло. Когда он был дальше чем на десять метров, меня одолевали сомнения.

Его самолет не успел оторвать шасси от взлетной полосы, как я снова засела за чтение антифранцузских сайтов. Буквально за пару дней с момента разлуки вся моя любовь стекла в низ живота: чем сильнее я любила дочку, тем ожесточеннее отторгала Гийома. В моем воображении, раздраженном голодовками русских матерей, которые отчаянно и безуспешно боролись с французской Фемидой, ребенок не был нашим общим произведением: это был МОЙ ребенок, счастью которого угрожал тот факт, что его отец — француз. С каждым днем Гийом терял персональные черты и обрастал негативными национальными стереотипами.

В то же время остатками логического мышления, которым я так гордилась в добеременную эпоху, я понимала, что, возможно, тот ад и кошмар, что последние месяцы творится в моем мозгу, всего лишь результат нестабильного гормонального фона. Видимо, того же мнения придерживалась дама-психолог, к которой я стала ходить дважды в неделю, чтобы не сойти с ума. По крайней мере, она деликатно, но настойчиво советовала повременить с окончательным разрывом хотя бы до родов, а желательно до конца грудного вскармливания, а потом посмотреть, не изменится ли что-то в наших отношениях. «Мужчина проверяется отцовством. Многие женщины заново влюбляются в своих мужей, когда видят, как те занимаются с детьми», — увещевала она меня, домучивающую пятый за сеанс бумажный платок.

Конечно, она права. Ждать — это самый разумный способ разрешения проблем. Сейчас у меня есть прямо-таки медицинское показание к бездействию. Может — и скорее всего, — Гийом окажется совершенно безруким, эмоционально скованным отцом, и тогда у меня будут убедительные доводы, чтобы его бросить. Более убедительные, чем просто нежелание быть с ним. Но когда вечером телефон звонил частыми междугородными дробями, желудок скручивало от порыва разрубить этот гордиев узел немедленно, не дожидаясь родов.

* * *

Кому для чего, а мне работа дана для утешения. Единственным местом, где я забывала о проблемах, была редакция. Туда я ходила каждый день, несмотря на декретный отпуск, если только у меня не было эфиров. Несколько национальных СМИ вдруг проявили интерес к Японии, а я как раз была там в прошлом году. Теперь мы с животом метались между редакциями, радиостанциями и телестудиями. Из-за насыщенного графика и страха остаться наедине со своими мыслями я задерживалась на работе до девяти-десяти вечера.

До сдачи осталось семь дней, думала я, боковым зрением замечая, как расходятся по домам последние могикане из отдела цветоделения. А на мне еще два несданных материала, в общей сложности двенадцать полос. В общем, в туалет сходить некогда. Сегодня надо закончить хотя бы эту рубрику, а уже девятый час. Что это за место такое — Роше-де-Нэ? Пойдем-ка посмотрим по атласу. Рохлянка, Рочестер, Рошаль… Вот оно! Страница 157, квадрат Б17… А между тем в туалет надо бы сходить, а то… А то… А то-о-о-о!

Я оторвалась от атласа, гуськом добежала до санузла, щелкнула задвижкой на двери и одним махом стянула штаны. Упс, похоже, процесс пошел. Потому что именно так, судя по книжке, отходят воды.

Но что бы там ни отошло, я не могла покинуть пост на несколько дней, не сдав материала. Ведь после меня работать над ним должны еще редакторы, корректоры, дизайнеры и цветоделители. По отношению к делу я немного японец: они тоже во время сдачи годовых отчетов ночуют в офисе на раскладушках, выдаваемых отделом кадров. В ожидании схваток я доделала текст. Перепроверила все названия. Перечитала его от начала до конца. Несколько раз. Схватки не начинались. Ну ничего, сегодня вечером обещали мелодраму с Дженнифер Энистон, будет как скоротать время. Я написала ответственному секретарю записку: «Стр. 72–84 готовы. Ушла рожать».

* * *

В эту ночь, которую каждая женщина помнит в мельчайших деталях до конца своих дней, Гийом нервно спал. Сам факт того, что он спал, уже обиден на фоне мужей моих подруг, которые если не промокают лоб супружнице стерильной марлей, то уж точно всю ночь маются болями в животе. Но еще обиднее оттого, что сон Гийома был неспокойным вовсе не из-за эсэмэски «Кажется, началось!!!!», посланной прямо из редакционного туалета. В тревожных снах он решал, не чью жизнь выбрать, матери или ребенка, а какой из четырех тестовых ответов отметить галочкой. Утром ему предстоял последний экзамен на звание независимого финансового аналитика — первую ступень к избавлению от ненавистного офисного рабства и желанным миллионам. И я с сожалением понимала, что этот экзамен сейчас занимает больше места в его сознании, чем тихий комочек, сопящий у меня под левой грудью, — наша дочка, копия Гийома на детских фотографиях.

Гийом — уже в статусе независимого финансового аналитика — приехал через десять дней: встреча с дочерью была отсрочена из-за оформления визы. Я уже приспособилась к роли мамочки и ловко отвечала на рабочие мейлы между кормлением, купанием и пеленанием. Теперь мне не терпелось надеть туфли на каблуках и отправиться в редакцию принимать поздравления. Гийом был оставлен под чутким контролем мамы осваивать науку смены подгузников, кормления из соски и застегивания боди. Эта проза жизни его не увлекала, поэтому большую часть времени он, устроившись возле кроватки, играл на гитаре колыбельные. А когда репертуар повторялся по третьему разу, мама выгоняла его на мороз с коляской.

— Как сказать: «Вы прекрасно выглядите!»? — спросил он однажды, собираясь на прогулку.

Я почесала затылок. В отличие от меня, предпочитающей шатанию по мартовской грязи просмотр ток-шоу, некоторые ответственные мамаши гуляют с детьми даже в такую погоду, и часто без шапки. Я видела одну как раз недавно на детской площадке: рыжие волосы бесстыдно развивались на фоне сугробов, красная стеганая куртка сигнализировала о том, что мартовская сырость ей нипочем — у нее в крови огонь и она тигрица в постели!

— Надо сказать: «Вас плохо подстригли», — протяжно, по слогам, произнесла я.

— Ва-ас плёхо пости-и-игли, — доверчиво повторил Гийом.

Я подняла большой палец в знак «Классно!». Повторяя себе под нос эту фразу, Гийом отправился с коляской в парк. Надеюсь, ему не терпелось поскорее применить ее к очаровательной незнакомке с копной рыжих волос.

Заочно разделавшись с соперницами, я вернулась к изучению святцев. Ребенку с такими необычными родителями гарантирована необычная судьба. А значит, и имя ее должно с ходу сигнализировать: перед вами, товарищи, необычный человек! Гийом склонялся к коротким, мягким именам вроде Миа, Элли и Лея. Мне же за ними виделось безвольное существо с белокурыми локонами, которое будет картинно плакать при виде плюшевых игрушек и прибегать жаловаться, как только ее кто-то толкнет. Такие девочки раздражают абсолютно всех, кто находится в их компании больше двух минут. Кроме, разве что, собственных пап, из которых они с недетской ловкостью вьют веревки.

Сильные имена с большим количеством согласных я решила поискать среди старославянских. Но у Гийома они вызывали только недоуменное поднятие бровей.

Мирослава?

Доброгнева?

Дорофея?

Всемила?

Аксинья?

Все они были встречены непониманием со стороны новоиспеченного отца, нечуткого к славянской фонетике.

Списки множились. К концу второй недели именами разной степени вычурности были исписаны все бумажные салфетки, записные книжки, листы для принтера и вообще любые пригодные для письма поверхности, которые попадались под руку. Мы последовательно вычеркивали самые смелые варианты из списков друг друга, а те три-четыре, что проходили двусторонний отбор, оказывались такими пресными, что исключались из конкурсной программы без объяснения причин.

К делу подключились дальние родственники и друзья семьи.

Мамина подруга звонила на мобильный в разгар планерки, чтобы поделиться озарением: девочку надо назвать Яромира!

Мама бойфренда сестры, родом с Украины, видела вещие сны: «…и я окликнула ее: Христиночка!»

Колено Израилево в лице второго мужа тети по папиной линии тоже не оставалось безучастным: «Сусанна — редкое имя, и с ним ходят сплошь добрые люди».

Двоюродная бабушка из Армении упирала на важность преемственности: «Хорошо бы назвать ее в честь моей сестры Рипсиме — чудесная была женщина, завещала нам дом».

Кто только не пытался реализовать свои ономастические амбиции за счет нашей безымянной дочери! Казалось, что на ней, мирно посапывающей в кроватке, висит табличка: «Рекламное место сдается». И место это было привилегированное, ведь когда папа — иностранец, ассортимент имен расширяется до бесконечности. Можно даже выдумать свое и потом выдавать его за старинное галльское — все будут только понимающе поджимать губы: мол, что поделать, папа иностранец ведь.

Моя мама, находясь в эпицентре полемики, вздыхала: «Что вы гонитесь за оригинальностью? Обратитесь к классической литературе! В книжках столько прекрасных имен. — И ее взгляд затуманивался. — В юности я читала роман, там главную героиню звали Гвендолин. И я мечтала, что когда-нибудь так назову свою дочь». Тут она встречалась глазами со мной и коротко резюмировала: «Но не получилось».

Как бы мне ни хотелось помочь маме в исполнении ее юношеских мечтаний, живого человека не могут звать Гвендолин. Так же как и Женевьева или Жозефина.

Но я знала одну девочку, у которой тоже были непростые родители из разных стран. И мать которой так же необъяснимо стремилась к свободе, как я. Девочка уже выросла; ее очарование, смесь французской классики и итальянского задора, высоко оценили режиссеры. Да и разве был у них выбор, когда на пробы приходила Кьяра-Шарлотта Мастроянни, дочь Марчелло Мастроянни, итальянского актера номер один, и Катрин Денёв, первой красавицы французского кино, которую не испортила даже ослиная шкура!

Я дождалась предпоследнего дня пребывания Гийома, когда все были измождены спорами и согласны на все. И предложила имя Кьяра. Оно быстро и без проблем прошло все этапы согласования и было утверждено и отцом, и бабушкой. Гийом уехал со спокойной душой, а я занялась оформлением Кьяриных документов.

* * *

Господи, зачем ты дал человеку пальцы? Разве не для того, чтобы печатать на клавиатуре? Я уже десять минут препиралась с работницей паспортного стола за правильное написание имени «Кьяра» в латинском варианте.

— Ну видите, система выдает мне Кyara! — восклицала она, тыкая пальцем в отвернутый от меня монитор.

— Но это неправильно, понимаете? — настаивала я. — Ваша система придумала какое-то новое имя и хочет, чтобы я так назвала свою дочь.

— Система считает, что имя «Кьяра» по-английски пишется именно так. А систему разрабатывали специалисты и утверждали в министерстве, — отвечала она.

— Но, видимо, в министерстве нет специалистов по итальянской орфографии. Это имя итальянского происхождения и пишется через Ch и i. Проверьте по Интернету, если не верите.

— Да что мне Интернет! Мало ли чего там понаписано! — отмахивалась чиновница.

— Послушайте, я понимаю, что ваши коллеги из министерства не обязаны знать все языки мира, — переходила я на вежливо-заговорщицкий тон, — но и вы меня поймите: мою дочь зовут Кьяра, а ваша система предлагает мне называть ее Кярой. Кьяра переводится как «светлая», Кяра — это почти «кара». Чувствуете разницу?

— У нас все автоматизировано, — пожимала плечами моя визави.

— А вы не можете поставить курсор в строчку и напечатать правильно? Пальчиками? — допытывалась я. — Ведь не машины командуют людьми, а люди — машинами.

— Изменить что-то в системе?! — страшным голосом переспрашивала дама. — Нет, что вы, это исключено!

— Давайте я напишу прошение вашему начальнику, разработчику системы, министру или кому еще надо. Я не могу позволить девочке жить под именем Кара.

— Не надо никому ничего писать, — устало отнекивалась чиновница. — Пока письмо до министра дойдет, девочка уже станет совершеннолетней и сможет сама прийти в паспортный стол и поменять имя на какое-нибудь человеческое. А то оригинальничают тут, а потом нам разбираться…

Я выдержала драматическую паузу.

— У нее отец француз, понимаете? С Корсики, есть такой остров между Францией и Италией. Корсиканец — это еще хуже, чем француз. У них до сих пор в ходу кровная месть. Мы две недели не могли договориться об имени. Вот еле-еле нашли компромисс. А вы говорите — «Кара». Да он и ребенка не признает после этого…

Этот аргумент работал безотказно. В официальных инстанциях, узнав, что отец девочки француз, на меня смотрели с сочувствием. Еще год назад эта новость вызывала бы зависть, но история Ирины Беленькой заставила всю нацию жалеть французских жен. «Он француз» — и это сразу снимало вопросы, почему я не замужем, а у дочки в графе «Отец» стоит прочерк.

Лицо чиновницы потеплело.

— А-а… Как же это вас угораздило?..

— Да вот, — неопределенно ответила я, глядя в пол.

— Ну, может, оно и лучше, если не признает.

— Возможно, — вздохнула я. — Но ведь кровная месть…

Паспортистка нервно поправила очки:

— Ладно, вобью я вручную ее имя так, как надо, черкните на бумажке вот тут. C-h-i-a-r-a. Есть. Только обращение к начальнику все-таки напишите. Прошу, дескать, сохранить… написание имени моей дочери…

— Международно принятое? — подсказала я.

— Точно, «международно принятое написание имени моей дочери» и так далее. А теперь давайте в кабинку для фото.

Очевидно, что самым нужным документом в жизни Кьяры будет загранпаспорт. Его необходимо было оформить в кратчайшие сроки — раньше постановки на учет в детский сад и полиса медицинского страхования. Поэтому дочка предстала перед биометрической фотокамерой в три недели от роду. Ее головка безвольно перекатывалась по плечам, а глаза не желали открываться и смотреть в две намеченные на экране точки.

— Ваш палец не должен быть виден на фото, — кричала через стену сотрудница паспортного стола.

— Поняла, — кричала я в ответ. — Уберу по команде.

Я придерживала головку в нужном положении сложной распоркой из большого, указательного и безымянного пальцев и отпускала, когда дама кричала «Снять». Головка заваливалась вбок или назад быстрее, чем успевала мигнуть вспышка. После пятой попытки паспортистка сдалась и снова отступила от протокола:

— Поверните ее по диагонали, пусть голова хоть висит прямо по отношению к плечам. Я потом разверну кадр в фотошопе.

Через две недели Кьяра получила первый в жизни выездной документ, еще через две недели — первую визу, а когда ей было два месяца, села в свой первый самолет. То есть сидеть она еще не могла — она висела в слинге, перекинутом через мое плечо. Так она ехала знакомиться со второй родиной.

Новой жизни — новое место

То, что женщины обходятся дорого, Гийом понял не тогда, когда я попросила его взять за правило угощать меня в ресторане. И не тогда, когда он с лихвой переплатил за сомнительный отпуск в зимнем Египте. И даже не тогда, когда узнал, что из-за авторитарной политики ценообразования Москва — одно из самых дорогих авианаправлений в мире. То, что женщины обходятся дорого, он понял, впервые получив полный счет за аренду квартиры, которую до сих пор снимал на пару с Готье. Друг детства спешно съехал в преддверии нашего с Кьярой визита.

Гийом стоял посреди пустой квартиры и мысленно подсчитывал, во сколько ему станет экипировать ее заново холодильником, стиральной машиной и столовыми приборами — все это принадлежало Готье и последовало за ним на новое место. С Гийомом остались только верные диван-кровать, микроволновка и гитара. Он стоял и думал, что этих трех предметов ему вполне хватило бы для счастливой жизни, но из телефонной трубки доносился мой звонкий голос: «…манежик, игровой коврик, а еще обязательно детский стул и кроватку».

К нашему приезду Гийом потратил все сбережения на покупку необходимой бытовой техники. Он ел из глубокой чашки, использовал кухонный нож вместо столового и вообще почти потерял человеческий облик. Пришлось срочно одолжить у друзей машину, а у Кьяры — надаренный родственниками «детский капитал» для визита в «ИКЕА».

* * *

«ИКЕА» для французской молодежи — предприятие домообразующее: жилища граждан до тридцати пяти лет в ультимативном порядке обставлены по ее каталогам. Каждый третий житель страны наизусть знает актуальный прейскурант продукции. Стеллаж Билли, комод Мальм, бокалы Свалка и столик Лак стали обязательным для среднестатистической квартиры, а тайком вынесенные из магазина каталоги — любимым туалетным чтивом. В «ИКЕА» непременно наведываются накануне самых важных в жизни событий: переезда от родителей, свадьбы, рождения ребенка, сборов в школу. За год французские магазины фиксируют пятьдесят миллионов визитов, из них львиная доля приходится на выходные дни. Поэтому субботняя забастовка в магазинах шведской марки так или иначе отпечаталась в биографиях тысяч людей, приехавших к заветным синим амбарам с голодно лязгающими багажниками. У ворот магазина в одном из парижских пригородов активисты в ярко-зеленых майках курили, болтали и гордо позировали перед камерами мобильных телефонов, высунутых из окон проезжающих машин. На майках были приколоты альбомные листки с призывами: «Не позволим шведам наживаться на нас». Потенциальные клиенты с чувством жали руки бастующим. Некоторые даже подкармливали их шоколадом. Ведь за неделю, что разыгрывался мебельный конфликт, стараниями профсоюзов и СМИ общественности стало известно, что французские филиалы в прошлом году принесли «ИКЕА» пятьдесят два миллиона евро чистой прибыли. А из душещипательного интервью «простой работницы Каролины», которая отдала пять лет жизни отделу детской мебели магазина под Парижем, слушатели крупнейшей новостной радиостанции Эр-тэ-эль узнали, что работники «ИКЕА» получают тысячу триста евро — критический минимум по меркам столичных заработков.

Я с восторгом и умилением смотрела на это единение двух противоборствующих в капитализме сторон перед лицом иностранных интервентов. «Нам нужна ваша поддержка», — скандировали работники, нимало не смущаясь тем, что с точки зрения экономической логики клиент и сотрудник магазина стоят по разные стороны баррикад: выгода одного обратно пропорциональна выгоде другого. Но, похоже, никто, кроме меня, не думал о шкурных интересах в этот момент. Я же тихо радовалась, что мы решили произвести перестановку именно сейчас, а не через несколько месяцев, когда профсоюзы вынудят руководство принять их условия и единственно доступная нашему бюджету мебель подорожает на четыре — шесть процентов.

Французов на генетическом уровне объединяет ненависть к эксплуататору. Правда, сторонний наблюдатель часто принимает это благородное чувство за лень или жадность. Ведь как бывает: несешься после работы в магазин с приготовленными деньгами, вбегаешь — 18.02, но продавщицы еще мирно болтают за кассой. С порога радостно кричишь им:

— Мне, пожалуйста, вон ту кофточку, я ее в обед заходила померить.

— Простите, мадам, мы уже закрыты.

— Но ведь вы еще здесь…

— Простите, мадам, у нас рабочий день до шести.

— Но у меня без сдачи! И без примерки!

— Простите, мадам. С нетерпением ждем вас завтра.

Юные продавщицы непреклонны. Это доводит до белого каления вечно спешащих туристов, но вызывает уважение у тех, кто за ослиным упрямством видит революционную выдержку. Возможно, эти легкомысленно одетые девочки плохо знают историю, но их бессознательное помнит, за что боролись деды и прадеды — за семичасовой рабочий день, полуторачасовой обеденный перерыв и дополнительный выходной каждый месяц. После восемнадцати ноль-ноль дорогой клиент автоматически становится подлым эксплуататором, потому что пытается узурпировать то свободное время, которое кровью отстояли героические предки. И каждый, кто работает сверх нормы, предает их светлую память.

Цена икеевского вопроса — три процента, что в переводе на среднюю зарплату магазинного работника составляет тридцать девять евро. Из этого очевидно, что вовсе не деньги стали камнем преткновения в этой истории. Дополнительные тридцать девять евро не изменят печальной жизненной ситуации разгрузчика коробок или складского менеджера, хотя, безусловно, не будут лишними. Но деньги в системе ценностей французского кадрового работника — дело десятое. Главное — самоуважение, которое зиждется на весьма радикальных понятиях о социальной справедливости. И в этом вопросе французы обожают идти на принцип! Поэтому-то их трудовой график вызывает зависть у всего мира.

* * *

Культурная программа на ближайшую неделю была определена: понедельник — сборка детской кроватки, вторник — комода для детских вещичек, среда — платяного шкафа для взрослых, четверг — родительской кровати. Раньше четверга за кровать никак нельзя было взяться, потому что выписанный из Германии ортопедический матрас, согласно инструкции, «отдыхал» после переезда — насыщался воздухом и обретал форму, разлегшись поперек комнаты. Мы же ночью ютились на клик-клаке, зажатом со всех сторон картонными коробками и скелетами полусобранной мебели.

Я существенно расширила свой словарный запас, причем сразу в обоих языках: теперь я не только знала, как будет по-французски «крестовидная отвертка», «киянка», «саморезы» и «ковровидное основание под матрас», но и понимала, что это значит по-русски. Штудирование мебельных каталогов и чтение инструкций незаметно вытеснило из обращения английский язык, на котором мы общались до сих пор. Трудно переводить на него французские технические термины, особенно когда не знаешь точно, что за ними скрывается. Это было настоящей культурной революцией, которая прошла незамеченной в скрипе пенопласта, рокоте картона, визжании дрели и шуршании оберточной бумаги.

Мы положили на пол гостиной черный ковер и убедили себя в том, что это в корне изменило ее вид. Ничего более радикального конфигурация этой недоразвитой комнаты сделать не позволяла: телевизор — теперь плоский — так и остался стоять на табуретке рядом с холодильником, а раздвижной диван был приговорен нефеншуйно смотреть на входную дверь. После появления кровати в нашей спальне места не осталось ни для чего, кроме нас самих, так что детская теперь выглядела как подсобное помещение. Над манежем с двух сторон нависали гладильная доска и шланг пылесоса, а игрушки были запихнуты под рабочий стол, перекрывающий доступ и без того скудного света в комнату.

Зато теперь мы ели из тарелок одинакового цвета и вилками из одного набора, а под приборы даже клали матерчатые салфетки!

* * *

Каждое утро консьержка мадам Лопез подсовывает под двери жильцов корреспонденцию. Счета за газ и электричество — в «экологичных» коричневых конвертах. Специальные предложения от магазинов — в ярких глянцевых. Письма из инстанций — в строгих белых. Под нашей дверью оказывались в том числе открытки из разных стран, целлофановые пакеты с журналами по финансам, украшенные виньетками депеши из банков, где Гийом числился почетным клиентом… Обмениваться письмами — единственный во Франции способ общения между человеком и Системой. Когда в ворохе макулатуры попадаются карточки с номерами экстренной помощи и справочными телефонами, я сразу их выбрасываю: наверно, если квартира загорится, эффективнее будет отправить пожарникам срочное заказное письмо.

Сегодня среди конвертов один привлек мое внимание: он был коричневый, но не тот экологичный коричневый, который выдает счета за электроэнергию, а красивый шоколадно-коричневый, на который ушло много типографской краски и уйма производственных мощностей. Внутри было приглашение на свадьбу неких Себастьяна и Анаис.

— Ну, вот видишь, а ты говорила, он морочит ей голову, — удовлетворенно сказал Гийом вечером, прочитав приглашение. — Это те самые, которые собирались пожениться два года назад.

Теперь вспоминаю. Себастьян сделал предложение Анаис два года назад, и свадьбу они назначили на это лето. Это было поводом для едких шуточек:

— Ха-а, то есть он ей сказал: «Дорогая, я непременно женюсь на тебе… годика через два»?

— Да, а что в этом смешного? — не понимал Гийом.

— Я бы подумала, что это разводка. Типа, отдайся мне сейчас, а я, как честный человек, женюсь на тебе после дождичка в четверг.

Гийом смотрел на меня с выражением: «Бедная!» Здесь, в Европе, свою жизнь принято пла-ни-ро-вать. Его друзья встречались по семь — десять лет, прежде чем решиться на брак, зато, решившись, сразу шли в церковь. В приглашении, которое мы разглядывали, так и было написано: «Торжественная месса, посвященная бракосочетанию, начнется в часовне города Бриньоль в 10.00 17 июля».

— А что надевают на мессу? — тихо спросила я.

— Что-то… м-м-м… скромное. И чистое, — сказал Гийом, окинув меня взглядом: домашние штаны в опилках, которыми были переложены полки разборной библиотеки, шерстяные носки, растянутая кофта в пятнах клея и оливкового масла.

Да, я давно не делала маникюр, не надевала выходное платье и говорила в основном о преимуществах стеллажа Леквиск перед этажеркой Олсвик. Причем часто говорила сама с собой: Кьяра пока не вступала в осмысленные диалоги, а Гийом все время был на работе. Но несмотря на внешнюю деградацию, строить новую жизнь было по-настоящему увлекательно. Оказывается, я впервые строила чью-то жизнь — вот так чтобы с полной ответственностью, набело, без спасительной мысли, что придет мама и все исправит. Мне нравилось ругаться с Гийомом из-за модели шкафа, выбирать форму кресел, приводить десяток аргументов, почему синий цвет столешницы лучше персикового, присматриваться к мебели на вырост в детскую, высчитывать миллиметры для того, чтобы разместить прикроватную тумбочку, убеждать его в прелести цветных обоев и рисовать планы перестановки на салфетках.

Но это никак не приближало меня к тому, чтобы считать нас семьей.

Так нельзя, думала я, глядя на фотографию на приглашении. Эти люди рассчитали наперед свою жизнь, исходя из того, что их любовь будет вечной. А ведь это все равно что рассчитывать бюджет Российской Федерации на шестьдесят лет, заложив в «Дано» цену на нефть в семьдесят рублей за баррель. За шестьдесят лет многое изменится. В Европе могут найти свою нефть, нескандальную и биосертифицированную. Французские ученые могут выяснить, что в российской нефти содержатся канцерогены, и весь мир захочет исключительно ближневосточной нефти. Американские энергетики могут вообще открыть бесчисленные источники альтернативной энергии, и нефть превратится в никому не нужную пачкающую жидкость. А бюджет уже рассчитан!

Только квартира начала обретать человеческий вид — абажуры были развешены, зеркала отмыты, а игрушки собраны в подвесную оранжевую сетку, — нам с Кьярой пришла пора уезжать. Меня ждала работа, ее — курс ортопедического массажа. Прощаясь, мы с Гиоймом одновременно поняли, что теперь в моих возвращениях в Париж появилась какая-то конкретика. Она исчислялась количеством денег, вложенных в обстановку квартиры, и часов, потраченных на сборку мебели. К тому же точка возврата была зафиксирована в календаре: семнадцатого июля я совершенно точно должна была быть в Провансе, чтобы первый раз в жизни присутствовать на свадебной мессе.

В поисках лаванды

Ницца — это город студенческой ностальгии Гийома. Каждое кафе напоминает ему, как они с однокурсниками отмечали сданный экзамен, каждый сквер полон воспоминаний о прогулянных лекциях по экономике, каждое мало-мальски примечательное здание он посещал в поисках съемной квартиры. Я понимаю, как трудно ему оказаться здесь сейчас в роли отца семейства, когда за плечами вместо рюкзака с конспектами болтается кенгуру с полугодовалой дочкой, а рядом вместо авантюрно настроенного приятеля бредет непьющая — на время грудного вскармливания — гражданская жена.

— Где студенты? Где хиппи?! Где… белые? — озирается он по сторонам. Главная торговая улица, авеню Жана Медсена, заполнена домохозяйками в шлепанцах и эмигрантами из бывших африканских колоний. Магазины дешевой обуви, аутлеты известных марок молодежной одежды, ларьки китайского фастфуда, пластиковые столики, за которыми пьют кофе непритязательные шопинг-туристки…

— Где моя Ницца?! — бормочет Гийом, и в этом риторическом вопросе слышится отчаянная тоска по безвременно кончившейся юности.

Встретившись со мной, он оставил мечты передвигаться по миру с палаткой за плечами; став отцом, он оставил мечты играть с утра до ночи на гитаре и курить травку; и только переезд в Ниццу, где солнце, море и вечные каникулы, был последним светочем в этом неожиданно свалившемся на него взрослом мире. И вот теперь этот светоч затухал на глазах. Так бывает, когда возвращаешься в деревню к бабушке в подростковом возрасте: с предметов, как дешевая позолота, слезает налет волшебства; фетиши детства, о которых тосковалось вдали, на глазах становятся самыми обычными предметами мебели или кухонной утвари.

* * *

Ницца принадлежит Франции только номинально, ее культурной жизнью всегда заправляли иностранцы — русские и итальянцы. Игнорируя административный статус города, русский язык даже закрепил его итальянское название вместо геополитически правильного «Нис». Русские и итальянцы спорят между собой в зрелищности мероприятий и пафосе вечеринок, а французы остаются безучастными зрителями этой баталии — немного золушками, не приглашенными на праздник во дворце, немного снобами, отрицающими дешевую мишуру. Вечером, сразу после прилета, мы приглашены на закрытие очередного марафона: Английский променад, тянущийся вдоль набережной Ниццы, часто перекрывают ради социально активных бегунов (бегут, как правило, во имя равенства прав — женщин, инвалидов, сексуальных и нацменьшинств). Вечеринку устраивают итальянцы, а Алеся всегда знает тех итальянцев, которые устраивают лучшие праздники на Ривьере. А я знаю Алесю. Во Франции у меня так мало поводов распушить перья, что порой я перебарщиваю: прихожу на дружескую вечеринку с вечерней прической, дефилирую на семейный ужин в ближайший ресторан на десятисантиметровых шпильках. Хорошо, что на этот раз повод для каблуков и сильно декольтированного платья более чем убедителен — рядом вышагивает Алеся на убийственно длинных ногах, с копной золотых волос и манком платье-пеньюаре. Она набирает по мобильному какой-то секретный номер и начинает приветливо ворковать с неким Освальдо, попутно делая нам знаки, куда идти и кому жать руки.

На поляне загородного клуба расставлены шатры, в баре рекой льется шампанское, на столах стоят вазы с клубникой и личи, а со сцены кричит смутно знакомая певица… Гийом, отягченный кенгуру со спящей Кьярой, отстал и затерялся в толпе итальянцев, слетающихся со всех сторон, чтобы облобызать нас.

— Paolo, piacere!

— Giancarlo, piacerissimo!

— Luigi, baccio!

— Ma che bellezza!

— Divina! Splendida!

Я растворяюсь в именах и поцелуях. Комплименты, от которых порядком отвыкаешь в отношениях с «романтичным французом», струятся по мне, будто шелковая ткань. Бокал вальполичеллы, может, и будет лишним, но без него было никак не обойтись по этикету. Голову наполняет легкий туман, в котором становятся неразличимы все проблемы, беспокойства, тревоги. Я красива, умопомрачительно красива, и мне ничего не надо делать, чтобы зажигать у мужчин этот охотничий блеск в глазах. Мне не надо отчитываться о покупках, чтобы заслужить одобрение. Не надо монтировать левую часть сборной кровати, чтобы услышать ласковое слово. Не надо танцевать стриптиз, чтобы получить восхищенную улыбку. Просто быть, просто блистать, просто болтать ни о чем на итальянском, который, почуяв родную стихию, всплывал из глубин сознания, оттесняя французские идиомы.

Музыка становилась все громче, Освальдо наклонялся все ближе, он уже шептал мне на ухо что-то о прелестях весенней Сицилии, о моих прекрасных глазах и беглом итальянском… За его мускулистыми плечами, обтянутыми черной майкой, я увидела Гийома, скучающего в сторонке в обнимку со спящей Кьярой. Во мне шевельнулось что-то похожее на угрызения совести, но я залила их очередным глотком вальполичеллы.

Я плохо помню, как вернулась домой, и совершенно не помню, как купала и укладывала Кьяру. Скорее всего, это делала не я. Мне и во сне не хотелось расставаться с тем вечером, который так живо напомнил мне жизнь «до Гийома». Может быть, все наоборот и на самом деле это я не дозрела до ответственных отношений, а не он?

* * *

Удрученный размахом, с которым иностранцы гуляют в его городе, наутро Гийом взял напрокат машину: он хотел показать нам настоящий Прованс, не испорченный шальными деньгами и смешением языков. Нужно было использовать шанс познакомиться с его малой родиной, пока мы не попали в плен к его родителям. Но нечего было и пытаться уговорить его заскочить в Канны, которые как раз по дороге, потому что «это оплот официоза и пошлости». Уже на подъездах машины скучиваются в тягучую, плавящуюся от жары пробку, в которой совсем не хотелось проводить часы сиесты. Мужественно игнорируя указатели, отсчитывающие в обратном порядке километры до Дворца кинофестивалей, мы съехали с автобана на извилистую прибрежную трассу. Туда, где начинается Массиф д’Эстрель, известный французским школьникам по похождениям местного Робин Гуда, Гаспара де Бесса, а иностранцам — по снимкам кучерявых красных гор в кипени можжевельника, подбирающихся к самой глади моря… Матьё Ларонье готовился корпеть над инженерными проектами в скучном офисном здании в центре Тулона, но неожиданно наследовал небольшое винное хозяйство под Кабассом, за которое никто из родственников не желал браться. Мы встречались с Матьё у друзей два года назад, когда он был бледным, задумчивым юношей с размытыми жизненными планами и марихуанным дымом в голове. Сегодня я смотрю на загорелого, мускулистого мужчину в дырявых джинсах и майке с обрезанными рукавами, который сосредоточенно расставляет на столе хлебницу, тарелки с сыром, пиалушки с оливками и бокалы, и думаю, что это правда — именно труд сделал из обезьяны человека.

Ради нашего приезда Матьё взял выходной, иначе в этот самый час он сидел бы в каменной хижине посреди лоз и мочил багет в молоке, спасаясь от полуденного зноя. Его дом стоит на вершине холма, и с террасы видны зеленые ряды виноградников, на которых трудятся трое наемных работников из числа соседей и друзей детства. У Матьё мы отдыхаем на полпути к северной границе Прованса. Наша цель романтична и призрачна, как Изумрудный город, — лавандовые поля в окрестностях городка Валенсоль. Тот факт, что самый провансальский вид Прованса удален от Лазурного Берега на десятки километров и отгорожен от него стеной гор, говорит о многом. Только когда курортная недвижимость сменяется жилыми, а не каталожными деревнями, состоящими из трех запутанных узлом улиц и веера никчемных указателей на центральной площади, я понимаю, почему жители Прованса морщатся от слова «Сен-Тропе».

* * *

Два бокала вина — норма для французского водителя. Для водителя провансальского она естественным образом поднимается до трех с половиной, ведь он закален горными серпантинами, уклонами под шестьдесят градусов, дикими свиньями, перебегающими дорогу в неположенных местах, слепыми поворотами и искусительными указателями на винодельни с бесплатной дегустацией. Мы покинули поместье Матьё, изрядно накачанные его продукцией.

Лаванда — квинтэссенция Прованса. Расчесанные на аккуратные проборы, ее фиолетовые кусты тянутся по валенсольским полям в обе стороны от дороги. Здесь, на севере, Прованс наконец становится самим собой — краем соломенных шляп, клетчатых передников, радостного огородничества, легкого розового вина и забористого шнапса. Цветочный запах проникает в приоткрытые окна, пропитывает салон, одежду, волосы; солнечные лучи выписывают вензеля на капоте, который вдруг оказывается насыщенного синего цвета. То тут, то там посреди разлинованного инопланетного пейзажа торчат кочерыжками каменные хижины — полуденные убежища полевых работников. Будь у меня фамильный капиталец, я бы развернула на этих хибарках целый агротуристический бизнес: туристы спят на соломенных лежаках, встают с петухами, греют воду на камнях, до полудня собирают лаванду под присмотром хозяина полей, на ланч получают буханку душистого хлеба, ломоть козьего сыра и свеженадоенное молоко. Сиеста — в хижине (настольные игры). Вечером — купание в горной реке и распитие розового вина. Трансфер до аэропорта — на лошадях. Неделя проживания — семь тысяч евро, и все довольны. Я и Матьё предложила эту бизнес-идею — она бы помогла ему здорово экономить на наемных работниках. Он только устало посмотрел на меня из-под соломенной шляпы. «Лоза не терпит разгильдяев, Дарья», — говорил его взгляд.

Фантазия местных владельцев гостиниц пока остановилась на кемпингах. Видимо, если Гийом сидит на соседнем сиденье, кемпинга никак не миновать. Вопреки моим опасениям, он оказался вовсе не палаточным городком, а вполне себе благоустроенной турбазой с деревянными домиками и вечерней развлекательной программой. За ночь, проведенную там, мы так пропитались запахом лаванды, что нас можно было оборачивать клетчатой тканью, перевязывать соломкой и смело продавать в сувенирной лавке рядом с ароматическими саше.

* * *

На обратном пути к побережью мы, закусив губы, проезжали мимо указателей один другого завлекательнее. По французской традиции на них название каждого города сопровождается схематичным изображением его главной достопримечательности, чтобы разжечь туристский аппетит. Позади остались уже пять замков, три моста, один водопад и таинственный силуэт человека. Но одно место пропустить нельзя, сюда специально приезжают со времен Крестовых походов, а мы так кстати оказались в нескольких километрах, — это пещера Сент-Бом, где провела тридцать лет Мария Магдалина. Маленький алтарь и рядом несколько сидячих мест под грубо отесанными каменными сводами — камерность затворнического грота, обнаруженного в XIII веке, сохраняется, несмотря на многочисленных пилигримов и щедрые пожертвования монархов прошлого. Однако посетители задерживаются не у мраморного алтаря, а возле небольшого валуна, единственного сухого места во влажной от родников пещере: по преданию, именно здесь Мария Магдалина устраивалась на ночь. Сейчас «спальное место» отгородили массивной решеткой, потому что паломники изрядно расковыряли горную породу, стараясь увезти с собой «пух из Магдалиновой перины». Мария Магдалина — любимый библейский персонаж жителей Прованса. Этому региону, разгульному, любвеобильному и целомудренному одновременно, трудно было бы найти себе более подходящую покровительницу. Здесь пьют много вина, но видят вещи в истинном свете; здесь, уверенные в непогрешимости любви, частенько изменяют законным супругам; здесь ленятся на износ — так же, как и работают. Яркий пример последнего — Мийе-старший. Он дал семье обещание выкопать бассейн, но это противоречит его установке спать два часа во время сиесты для поддержания формы, идет вразрез с привычкой выпивать по вечерам пиво с приятелями-спасателями для сохранения социальной сети и никак не вяжется с обычаем ходить в пешие походы до Пиренеев для расширения кругозора. Мийе-старший борется с собой, но, судя по едва наметившемуся котловану, часто проигрывает.

— Папа, ты же обещал закончить к августу! — воскликнул Гийом, увидев развороченный работами участок из-за спины обнимающего его родителя.

— Обещал — значит сделаю, — ответил в усы Мийе-старший.

— Но ведь август уже в следующем месяце! — раздосадованно напомнил Гийом.

— Но я ведь не уточнял, к августу какого года, — ответил отец и громко рассмеялся своей шутке. — Вы непременно должны съездить в одно место, тут неподалеку, — быстро сменил он тему. — Водил туда моих юных спасателей на прошлой неделе — они в полном восторге. Надеюсь, Дарья не боится высоты?

Обещанное, которого ждали два года

Синяк, что разливался по моей левой щеке, был того же насыщенно-синего цвета, что и платье, в котором мне предстоит послезавтра идти на свадьбу Себастьяна и Анаис. Чем синее он становился, тем больше я сомневалась, что предстоит. Перед глазами плыли черные пятна, голова гудела, к горлу подкатывал ком из самых недр желудка. Я выпила еще пять пилюль арники и упала обратно на влажные простыни — в Провансе стояла обычная для июля жара в тридцать шесть градусов…

Из моей биографии нельзя выкинуть тот факт, что в десятилетнем возрасте для меня не было лучшего развлечения, чем качаться на ветру, обхватив всем телом верхушку двадцатиметровой ели, что росла прямо за забором дачного участка. Поэтому приглашение в парк развлечений, где надо карабкаться по стволам, скакать по сучкам и перебираться с дерева на дерево по корявым веткам, я восприняла с неприличным для взрослого человека энтузиазмом.

Парк «Аубре» устроен в лесу, в пятидесяти километрах севернее Тулона. Между вековыми кедрами на высоте двадцати — тридцати метров проложены полосы препятствий. От ствола к стволу тянутся канаты и веревочные дорожки, скользкие бревенчатые мостики и подвешенные на веревках бочки, по которым нужно пройти. Иногда между платформами, закрепленными на стволах, приходится летать на тарзанке или скользить вниз с бешеной скоростью, будучи подвешенным на карабине к металлическому тросу. В парк регулярно выезжают спасатели — отлеплять от дерева кого-то, кто заложил слишком крутой вираж на тарзанке, снимать с платформы пораженного приступом боязни высоты, вытаскивать запутавшегося дошкольника из веревочной клетки или клаустрофоба — из качающейся бочки.

Но этого мы, конечно, не знали, когда солнечным субботним утром сворачивали на проселочную дорогу между виноградниками, следуя указателям на «Аубре». На парковке рядком стояли школьные автобусы, и это окончательно усыпило бдительность.

После регистрации нам раздали снаряжение — «штанишки» из плотных ремней, с которым пристрочены два троса с карабинами на концах. Карабины нужно цеплять за страховочные канаты, протянутые вдоль трассы. Главное правило, которое нам долго, настойчиво и на разных языках повторял инструктор, гласило: «Никогда не отцеплять оба троса одновременно». Один обязательно должен быть пристегнут на случай, если земное притяжение все-таки победит. Поняв, что эти тросики — единственная страховка на высоте тридцати метров, мы принялись недоверчиво вертеть их в руках. «Каждый из них выдерживает вес в десять тонн, не волнуйтесь, — успокаивал аниматор. — Если что, я внизу, я вас поймаю». Ха-ха! Мы криво улыбнулись.

Чтобы посетители на верхотуре не позабыли заветы безопасности, на каждом страховочном тросе — цветные пометки: желтая означает цеплять первый трос, оранжевая — второй. После пятнадцатиминутного инструктажа и пробной полосы препятствий, которую семилетние дети преодолели быстрее взрослых (последние долго сопоставляли цвета на тросах и очередность их цепляния), наша группа из двадцати человек бросилась покорять первую — зеленую — трассу. Страх прошел уже к третьей платформе, ведь надо было думать о стольких вещах одновременно: не забыть перекинуть тросы, причем обязательно один за другим, поддерживать дыхание в нужном ритме, продумать последовательность перемещения рук и ног, не потерять равновесия и, главное, не перепутать тирольен восходящий с нисходящим. Тирольен — это металлический трос, протянутый от платформы к платформе, за него цепляется карабин, и человек либо под собственной тяжестью скатывается вниз, либо на руках подтягивает себя вверх.

Я успешно преодолела две трассы — зеленую и красную. Детство с его елками осталось далеко, и, отвыкшая от подобных нагрузок, я едва волочила ноги к последней — черной — полосе препятствий. Видя мой измученный вид, инструктор предложил немного отдохнуть, спустившись на гигантском тирольене. «Сто метров свободного парения, — живописал он, размахивая руками. — Просто цепляете карабин и сигаете вниз». Я взобралась на платформу, откуда «сигали вниз» другие уставшие, дождалась своей очереди и прицепила карабин. «Только не забудьте затормозить, когда увидите над головой оранжевый канат», — прокричал юноша последние наставления, когда я уже отталкивалась ногами от платформы.

Лечу. С дикой скоростью. Сквозь густую, хлесткую крону. Под ногами — пропасть глубиной в пятиэтажный дом. В мозгу пульсирует только одна мысль: чтобы затормозить, придется коснуться этого раскаленного, визжащего от натуги металлического шнура над головой. Вот, кажется, и оранжевый канат — сигнал к торможению. Вжжжжиииик! Мои худшие предчувствия оказались бледной пародией на ту жгучую боль, что пронзила ладони, едва я коснулась ими тирольена. Кажется, я даже почуяла запас жареного мяса. Запах собственных жареных ладо ней. Впрочем, это было последнее, что я почувствовала: страховочные матрасы мало смягчили удар, и ствол векового кедра встретил меня с распростертыми объятиями.

…Вокруг меня образовался кружок из сочувствующих младших школьников. Они трогали мою подрагивающую от рыданий спину ладошками и удовлетворенно сообщали друг другу, что я цела. Я не могла дать отпор их любопытству: каждый поворот головы отзывался звоном в ушах, ключицу саднило и шея отказывалась поворачиваться в заданном направлении.

В травмпункте сказали, что переломов нет, и даже обещали, что до свадьбы заживет. Вот тут-то ужас произошедшего дошел до меня в полном объеме — свадьба-то через два дня! Я рыдала всю дорогу домой уже не от боли, а от обиды: как же так, я ведь даже платье специально купила, и туфли в цвет, и бижутерию!

— Ничего, — успокаивал Гийом, осторожно поворачивая мою левую щеку к свету, — ты так на Горбачева похожа. Только пятно чуть сползло.

Хорошо, что у каждого народа есть своя панацея. У американцев это аспирин, у вьетнамцев — бальзам «Звездочка», у эфиопов — толченые кофейные зерна. Поскольку тетя Гийома по маминой линии — фармацевт, в этой семье в панацеях знают толк. Гомеопатические таблетки арники, которые французы пьют от всего, как мы — активированный уголь или ношпу, сотворили чудо: щека, шея и ключица за полтора дня обрели классическую форму и цвет.

Директор парка, справляясь по телефону о моем самочувствии, напомнил, что я так и не прошла черную трассу, а ведь это входит в стоимость билета. Пригласил поскорее заехать и пройти. Я хотела было сказать, что шутка несмешная, но на всякий случай удержалась: Гийом постоянно говорит мне, что я не понимаю нюансов французского юмора.

* * *

Мы опоздали в церковь по двум причинам. Во-первых, палатка не помещалась в багажник древнего «ситроена». Палатка — это утрамбованный в брезентовую сумку четырехкомнатный дом; в разложенном состоянии он в два раза больше «ситроена», на крутом бедре которого даже стикер «2CV» — две лошадиных силы — смотрится как невыполнимое рекламное обещание. Во-вторых, нас подвела переводная печать. Это только в инструкции все выглядит просто: намочил, приложил, провел утюгом, отлепил пленочку — и на тебе футболка с принтом! А на деле пришлось дважды ездить в супермаркет (двадцать километров туда-обратно) за новыми футболками. Где-то между двумя поездками нужные футболки в магазине кончились. Так что полквартета у нас будут одеты в синее, полквартета — в бирюзовое. Хотелось бы сказать, что русская свадьба ничем не отличается от свадьбы в Провансе, но, по правде говоря, на русские свадьбы я даже опаздываю по менее поэтическим причинам. Церковь была вся украшена маленькими букетиками — сестры жениха вчера легли спать очень поздно. И снились им секаторы, ленты и непослушный флердоранж. Я восхищалась убранством исподлобья, потому что люди вокруг повторяли за священником слова молитвы, смиренно опустив головы. Уже сорок минут мы вставали и садились по команде коротко стриженного молодого человека в белом стихаре с золотыми обшлагами. Я на правах ортодокса в католическом храме вставала через раз — вроде как мы ветви одной религии, но имеются принципиальные разногласия. Себастьян первым из пяти школьных друзей решил связать себя узами Гименея. Оставшиеся холостяки пообещали, что не позволят новобрачным скучать в этот день. Церковь была единственным местом, где они удержались от розыгрышей.

* * *

После церемонии толпа в триста человек, рассредоточившись по маленьким машинкам с выпученными фарами, переместилась в поместье родителей жениха — огороженный кусочек наиклассической Франции размером в несколько гектаров, с небольшим виноградником, домашней часовней, теннисным кортом, ослиной фермой и шале, увитым вьюнком. Тема свадьбы (а у настоящих французских свадебных торжеств обязательно есть темы) — сказочные персонажи: повсюду висели акварели с изображением фей и магов, дети носили прозрачные крылышки за спиной, столы были названы в честь мифических обитателей леса, а у туалета лежали две внушительные энциклопедии фантастических существ. От этого очередь двигалась очень медленно, и острых ситуаций было бы не избежать, если бы некоторые ожидающие, зачитавшись, не забывали, зачем пришли. На лужайке гостей ждали аперитив и легкие закуски. А посреди лужайки росла шелковица. Ее бархатно-черные ягодки, разбросанные на траве и нещадно давимые каблуками гостей, занимали меня больше, чем тарталетки с фуа-гра и шпажки с креветками в кисло-сладком соусе. Я мечтала выковыривать их из травы, пачкая пальцы, и набивать ими рот, как в детстве в Болгарии, но в чужом саду на глазах трехсот наряженных гостей мне оставалось только мечтать. Тем более что под деревом гости усаживались для групповых фото: друзья родителей жениха, школьные товарищи невесты, коллеги родителей невесты и так далее. Отметившись в официальной фотохронике, гости бежали фотографироваться с осликами, которые, испуганные количеством народа, сгрудились в центре своего загона и держали круговую оборону. Можно представить, как будет веселиться фотограф во время проявки: вот жених и невеста в окружении ближайших родственников, а вот примерно такая же композиция, только вокруг новобрачных стоят ослы.

Не я одна страдала от необходимости соблюдать торжественный протокол. Дети — все, кто уже научился ходить самостоятельно, — тоскливо слонялись у бассейна; им так хотелось освободиться от тесных платьев и кусачих костюмчиков и нырнуть в эту волшебно-голубую воду! Хозяева как будто нарочно разбросали вокруг маски с аквалангами, мячики, нарукавники и пенопластовые палки. Но маленькие гости проявляли чудеса выдержки: сказано, что до десяти вечера ты фея, значит, фея, а никакая не русалка! Французские дети вообще очень дисциплинированные. Они с малолетства ходят с родителями в рестораны и смирно раскрашивают раскраски на протяжении ужина. Одновременно с «папа-мама» они выучивают весь вокабуляр вежливости от простейших «спасибо-пожалуйста» до вычурных «буду рад видеть вас завтра». Им никогда не надевают на выход удобные ползунки и универсальные комбинезоны — только парадные костюмы из «взрослых» материалов. Значение слова liberté они узнают только после совершеннолетия.

* * *

Тарталетки были съедены, ослики ослеплены вспышками, настало время переходить к праздничной трапезе. Смену декораций предварял концерт — презентация футболок (тех самых, из-за которых мы опоздали на венчание): на них нанесены портреты друзей жениха и самого жениха в образе отвязных рокеров. Такой последний привет из холостой жизни. Распорядитель ужина уже устал охранять настроенные инструменты от детей, которые особенно интересовались ударной установкой.

— Бабуля, любимая, эту песню я посвящаю тебе! — выкрикнул Себастьян, и басы грянули I’m a legend из репертуара «Металлики».

На втором куплете микрофон отключился, что, безусловно, спасло бабушку от назревающего инфаркта, а гостей — от голодных обмороков. Под белыми шатрами уже плыли ароматы горячего, и всем надоело изображать из себя непогрешимых сказочных персонажей.

Согласно списку рассадки гостей мы сидели за столом «Лепреконы» вместе с четой гидроинженеров, виноделом и его пассией и двумя бродячими музыкантами. Не «феи», не «русалки», даже не «единороги»… Лепреконы — это малопривлекательные существа, одержимые жаждой наживы. Нас с Гийомом, возможно, и трудно заподозрить в бескорыстии, но наши соседи, особенно музыканты, точно попали за этот стол по ошибке.

Мое участие в застольной беседе смело можно было назвать номинальным: у французов есть такой странный сленг, когда слоги слова меняются местами, а учебник французского, где все слоги на своем месте и грамматика разжевана с помощью стрелочек и таблиц, я еще не дочитала и до половины. Я вспоминала таблицы сослагательного наклонения и скучающе разглядывала приглашенных. Подле жениха с невестой устроился человек в спортивном костюме. На левом плече майки с логотипом «Пума» в лучах прожекторов блистал какой-то массивный страз. «Ух, какой провинциальный модник, — думаю я. — Постойте, да это же не страз, это брошка в виде католического крестика». Если бы не этот опознавательный знак, узнать кюре, сменившего торжественную церковную униформу на мирской кэжуал, было бы невозможно. Посещать все свадьбы в своем небольшом приходе — его приятная обязанность, но летом она превращается в утомительную работу. Хоть вся молодежь и сбежала от сельских радостей в окрестности Парижа, жениться она непременно приезжает в отчий дом, так удачно расположенный вблизи Лазурного Берега.

Чем глубже ночь и медленнее танцы, тем громче заговорщицкий шепот: друзья готовили молодым «сюрприз», который начнет их первую брачную ночь смехом и теплыми словами в адрес приглашенных. Я, однако, со скепсисом отнеслась к идее впятером забиться под супружеское ложе и выскочить оттуда с воплями «Поздравляем!», когда новобрачные перейдут от предварительных ласк к существу первой брачной ночи. Но Гийом снова обвинил меня в непонимании французского чувства юмора. И правда, французский юмор лично мне оставляет простор для размышлений. У них есть, например, популярные комедийные спектакли про семейную чету: там у обоих супругов любовники. И сделано это не для того, чтобы увеличить комический потенциал сюжета, а для того, чтобы история семейной жизни выглядела правдоподобной. Это никому не кажется возмутительным или грустным.

Похоже, молодые заподозрили что-то неладное, потому что в половине четвертого утра папа жениха объявил, что новоиспеченная чета отбыла ночевать в отель.

Погрустневшие друзья допили одну из десятилитровых бутылок вина, которую винодел Матьё изготовил специально для серебряной годовщины свадьбы Себастьяна и Анаис. Сроки выдержки теперь мало кого интересовали, даже самого Матьё. От досады холостяки полночи ныряли в бассейн, не снимая костюмов, гиканьем пугали и без того пуганых ослов, а потом спали до полудня в палаточном городке, заблаговременно разбитом позади теннисного корта. Свадьба в Провансе редко длится меньше двух дней и собирает количество гостей, во много раз превышающее количество спальных мест в доме, даже если этот дом смело можно назвать замком.

* * *

Утром костюмы и платья сменились демократичными шортами и сарафанами, дети наконец дорвались до бассейна, а я — до шелковицы. Гости доели остатки угощения, вплоть до вафелек с фруктового салата, но расходиться не спешили. Видно, какой-то обязательный пункт свадебной программы еще не выполнен. Едва на стоянку въехал автомобиль молодоженов, гости разразились улюлюканьем. Себастьяна, не успевшего толком припарковаться, пятеро дюжих молодцев вытащили из-за руля и поволокли к бассейну. Он даже не сопротивлялся, будто ждал дружеской мести за свой ночной побег. Вслед за ним в бассейне очутилась невеста, которая дала «похитителям» достойный, но не достаточный отпор, желая сохранить остатки вчерашней укладки, и попавшаяся под руку сестра жениха. Бросание в бассейн — это у них вроде нашей драки, поняла я.

Мы допивали остатки второй десятилитровой бутыли вина, когда чей-то голос громко вопросил расслабленных гостей:

— Кто запихнул копну сена в машину жениха?!

Недоуменный шепот, смешки, и все взгляды обернулись в нашу сторону. Гийом с невозмутимым видом покачивал на руках дочку.

— Хорошо быть молодым отцом, — тихо сказал он мне. — Это снимает столько вопросов.

И пока гости искали глазами другого подозреваемого, я незаметно вытащила сухую травинку, застрявшую в его манжетной пуговице.

Четыре отказа и одно согласие

В загранпаспорте у меня много диковинных отметок. Даже сильно похожий на задницу абрис кокосового ореха — эндемика Сейшельских островов, которым там так гордятся, что в стилизованном виде используют в качестве государственной печати или, как в данном случае, штампа о прохождении границы. Но вот этой новой квадратной отметке я совсем не обрадовалась: это был отказ в выдаче французской визы.

Не надо было все-таки тянуть с перестиланием постели. Это примета проверена годами путешествий: если думаешь, что нет смысла заправлять свежее белье, потому что через два дня уезжать, — точно никуда не уедешь.

Череда отказов посыпалась на нас с Кьярой в год официальной дружбы между Францией и Россией. На протяжении своей карьеры я много раз способствовала укреплению дружеских контактов между нашими странами: доказательства этого в виде списка публикаций на французскую тему в десятке журналов я приложила к письму консулу, где просила его пересмотреть решение относительно нас или хотя бы объяснить, чем мы такое отношение заслужили. Через несколько дней серийных телефонных звонков я добыла номер секретаря консула, которая на расспросы о судьбе моего письма ответила:

— У консула есть два месяца на рассмотрение вашего прошения. Если через два месяца ничего не изменится, прошение отклонено.

Я могу через Роспотребнадзор воздать по заслугам нахамившему администратору ресторана, через МИД заставить иностранный сайт признать мои авторские права, через мэрию добиться от ЖЭКа повторной и бесплатной проверки труб, через суд выбить компенсацию морального ущерба из нахамившего соседа и даже получить гарантийный ремонт через Союз защиты прав потребителей, но я ничего не могу поделать против французского консульства в Москве. Потому что его действия не подвластны российским законам и часто, кажется, здравому смыслу. Система, не имеющая над собой главных, с умным видом предлагает нам делать удивительные глупости. Например, доверенность на вывоз ребенка самой себе. То есть буквально «Я, Дарья Князева, разрешаю своей дочери, Кьяре Князевой, выехать за пределы РФ в моем сопровождении на период с… до…». Нотариусы смеются и отказываются ее давать, потому что это «противоречит Конституции». Как объяснить им, что посольствам Конституция РФ не указ! Они же ведомства других стран. И отказы объяснять не обязаны. «В переписку с авторами редакция не вступает» — вот когда, через двенадцать лет трудового стажа на ниве журналистики, до меня дошел ужасный смысл этой фразы…

Россыпь годовых бизнес-шенгенов, японские-израильские-сингапурские и прочие диковинные визы на страницах паспорта не убедили французских чиновников, что я возвращаюсь на родину из самых прекрасных далёк. Не убедили их справки о доходах, выписки с банковских счетов в разных валютах и журналистская корочка. Не переубедили их также факсы, телефонные звонки и письма от несчастного Гийома. Похоже, это Рождество мы будем встречать в разных странах. Особенно обидно, что это первое Рождество для Кьяры и одно из немногих оставшихся для ее девяностолетней французской прабабушки, которая собиралась специально приехать в Париж из Эльзаса знакомиться с правнучкой.

Но крепкий ночной сон работникам консульства эта мысль вряд ли испортит. И чиновник, шлепнувший отказ, так никогда и не узнает о нашей маленькой рождественской трагедии. С появлением визового центра — посреднической инстанции между консульством и просителями виз — посмотреть в глаза человеку, который реально принимает решение о допуске в страну, не представляется возможным. Да что там, даже голос его услышать нереально — неприступная крепость на Октябрьской надежно охраняет свои секреты. Общаться с ней можно только в одностороннем порядке — закидыванием факсами. У окопавшихся там нет ни личных e-mail’ов, ни внутренних номеров, ни имен собственных… «Ваше прошение об апелляции передано в соответствующий отдел. У них на ответ есть два месяца. Если не ответят через два месяца, значит, апелляция отклонена».

Теперь я понимаю, почему кафкинский «Замок»[24] был издан посмертно.

* * *

Мне довольно быстро удалось получить заветную визу через рабочие связи. Было бы нескромно думать, что Франция не хотела отказываться от услуг моего пера, но я предпочитаю думать именно так. А вот Кьяра, живое доказательство наитеплейших отношений между нашими странами, продолжала собирать синие метки в паспорт.

Каждый раз, вскрывая конверт у окошечка визового центра, я чувствовала, как внутри отмирают целые колонии нервных клеток. Работники центра уже знали меня в лицо и горячо сочувствовали. Но сделать ничего не могли — они действительно лишь передаточное звено, осуществляющее одностороннюю коммуникацию с консульством.

В эти жуткие месяцы вся моя жизнь перешла в сослагательное наклонение: если буду в Москве, то возможно; скорее всего, да, есть вероятность, что я уеду; мне было бы интересно, но стоит вопрос с визой. Стал дергаться левый глаз, сбились месячные, локти покрылись коростой нейродермита. Я впала в апатию, но какого-то шизофренического свойства. Моментами у меня случалась бешеная активность: я чувствовала необходимость бороться, собирать новые документы, писать новые письма, куда-то бежать, с кем-то договариваться — а потом вдруг снова переключалась в режим безразличия и бездействия. Чтобы сберечь остатки жизненных сил, я держала эмоции на предохранителе: отменила все встречи с друзьями, зато записалась к эпиляторше на месяц вперед. Похоже, придется привыкать безвыездно жить на родине, и лучший способ втянуться — соблюдать маленькие бытовые ритуалы.

Друзья подбадривали: по слухам, в следующем году визы россиянам в Шенгескую зону вообще отменят. Другие друзья вдогонку говорили, что в 2012-м все равно конец света, так что нарадоваться не успеем.

* * *

Судьба наконец-то преподнесла мне на блюдечке идеальный повод для разрыва с Гийомом. Во всем будут виноваты французские бюрократы — я же останусь белой, пушистой, свободной, с дочкой, в родной стране, в девяностнометровой квартире, вместе с мамой. Но как это часто бывает, желаемое приходит именно тогда, когда его больше не желаешь. Вместо того чтобы медленно сводить отношения на нет, мы с Гийомом проводили целые вечера в бесплодных попытках проникнуть в головы консульским работникам и понять, в чем мы провинились. Мы строили планы один другого авантюрнее: получить визу через консульство другой страны, «потерять» паспорт и сделать новый, купить мальтийское гражданство, подать заявку на грин-карту США, открывающую все границы, и даже обратиться в Страсбургский суд по правам человека. Во мне проснулось ослиное упрямство: я во что бы то ни стало должна получить эту визу для Кьяры.

Путь к цели был извилист и требовал от меня последовательно отказываться от всех своих принципов. Единственной зацепкой для разгадки причины отказов было то, что в ходе проверки документов сотрудники консульства звонили Гийому и выяснили, что он Кьяре отец. «Все это выглядит слишком серьезно, — подумали, вероятно, они. — Надумают еще пожениться, а нам потом документы оформлять». Это было самым правдоподобным из наших домыслов.

И поскольку никто ничего не желал нам объяснять, мы решили, за неимением других, пойти по этому пути — установить отцовство и таким образом предоставить Гийому право решать проблемы Кьяры. Исчерпав все средства дистанционного воздействия на консульство, я поняла, что единственная возможность проникнуть внутрь — войти туда в сопровождении французского гражданина. Потому что я для его стражей была даже не мелкой сошкой — меня просто не было.

* * *

Я встретила Гийома в аэропорту без обычного энтузиазма — дежурно чмокнула в щеку и перешла к зачитыванию плана действий. У нас в запасе было всего четыре дня, отвоеванных у кадрового отдела его компании, а успеть надо было многое.

— Итак, завтра идем оформлять отцовство в загс, после обеда отдаем бумагу на срочный перевод и нотариальное заверение, получаем послезавтра, в среду с утра мчимся в консульство, подаем документы для Кьяры на «визу родственника французского гражданина» и в идеале тем же вечером получаем визу. И, опять же в идеале, в четверг уезжаем вместе с тобой. Вот, — выдохнула я. В планировании мне не было равных.

— Хорошо, только мне нужен один романтический вечер, — с той же деловой интонацией ответил Гийом.

— Только один? — строго уточнила я.

— Минимум один, — коротко сообщил он.

— Хорошо. — Я на бегу достала органайзер и крупными буквами записала на листке: «Вечер» — и нацарапала значок сердечка рядом. Среди корявых строчек, увенчанных восклицательными знаками и пометками «срочно», «очень срочно» и «в первую очередь», оно смотрелось просто издевательски.

* * *

Чтобы дойти до посольства, нам надо было преодолеть полосу препятствий из отечественных присутственных мест. Весь вечер после прилета мы тренировались в чистописании: по правилам загса каждый из родителей должен заполнить графы заявления о признании отцовства собственной рукой. И для незнакомого с кириллицей Гийома исключения делать не будут. На черновом экземпляре я заполнила нужные строки крупными печатными буквами, и Гийом старательно, как первоклассник, копировал их на листок. Сложнее всего давалась ему буква «И», которая зеркально отображает латинскую «N». Когда «и» стала напоминать саму себя в четырех случаях из пяти, я положила перед Гийомом стопку предусмотрительно размноженных формуляров. Он поднял на меня жалостный взгляд:

— Я должен их ВСЕ заполнить?

— Нет, только один. Но я почему-то уверена, что на это потребуется много попыток.

В полтретьего ночи чистовой экземпляр был готов, и мы упали спать — нам надо было набраться сил перед четырехдневным марафоном по инстанциям.

* * *

Пока сотрудница загса придирчиво изучала наше заявление, мы чувствовали себя как в бане — мокрыми, красными и голыми.

— В графе «Гражданство» надо писать не «Франция», а «гражданин Франции». Не «Москва», а «город Москва». Не надо расписывать «дом 28, квартира 32», достаточно просто «28–32», а то в бокс не влезает. Придется переписать. — И, подтолкнув очки на переносицу, она с наигранным сожалением вернула нам политый кровью и потом формуляр.

Общение с бюрократической машиной учит покорности и терпению. Я даже не удивилась — просто взяла с ее стола полстопки формуляров и кивнула ничего не понимающему Гийому на дверь.

Пока он выводил завитушки у «и кратких», путал строчки и очередность букв в словах, где больше двух слогов, перед нами прошли уже несколько пар, половина из них — смешанные. Грузины, армяне, молдаване, туркмены — ни у кого из них, очевидно, не возникало проблем с кириллицей. Я нетерпеливо нависала над Гийомом и вспоминала дореволюционный обычай учителей чистописания бить нерадивых учеников деревянной линейкой по пальцам. Наконец он победно поднял листок над головой.

— Значит, вы хотите установить отцовство? — торжественным тоном спросила дама, перечитав несколько раз листок на предмет орфографических ошибок.

Я моргнула:

— Нет, мы просто решили позаполнять этот формуляр.

Дама смерила меня тяжелым взглядом поверх оправы очков.

— Да! — спохватившись, отрапортовала я.

— Мне надо, чтобы предполагаемый отец ответил. — И она повернулась к Гийому: — Значит, вы хотите установить отцовство над ребенком этой женщины?

Гийом дважды моргнул и покосился в мою сторону в поисках помощи.

— Он же француз, по-нашему не понимает, — осторожно заметила я, уже представляя, чем это грозит.

— Нет, ну а как вы думаете, я могу установить отцовство, если он даже не понимает, о чем идет речь?! Может, вы ему чужого ребенка на шею вешаете? А потом еще на алименты подадите! Идите в нотариальную контору, приводите аккредитованного переводчика, я на себя ответственность не возьму!

В моем мозгу тут же застучали кнопками два калькулятора: один считал, во сколько обойдется пригласить переводчика ради одной фразы, а платить ведь все равно придется за час, второй — сколько драгоценного времени мы потеряем из-за этого… Вдруг в кабинете раздался твердый, почти без акцента голос Гийома:

— Я — папа Кьяры!

От неожиданности мы обе опешили.

— Ну вот, а вы говорите, по-нашему не понимает. Все он прекрасно понимает! — радостно сказала регистраторша, и мне показалось, что она вот-вот потреплет его за щечку.

В ответ я боязливо улыбнулась левой половиной рта. Вот сейчас она попытается завязать диалог, чтобы проверить, насколько хорошо он понимает, и придется все-таки идти за переводчиком… Но дама, видимо, посчитала, что свои круги ада мы на сегодня прошли, и углубилась в печатание нового свидетельства о рождении Кьяры.

Найти аккредитованного при нотариальной конторе переводчика на французский — дело непростое. Предвидя возможные осложнения, за несколько дней до приезда Гийома я обзванивала контору за конторой и везде слышала примерно следующее: «Французский?! Ой! А у нас как раз девочка-француженка заболела / ушла в декрет / уехала в отпуск / сильно загружена / забыла французский». На то, чтобы ждать милостей от природы, не было времени — завтра с готовым переводом нужно идти в консульство. Я зашла в ближайшую нотариальную контору с орущей Кьярой на руках, положила перед переводчиком свидетельство и сказала: «Здесь восемь строк. Вот образец их перевода на французский. Вот так пишутся имена. Я уже все сделала, вам остается только поставить подпись». Видимо, вид у меня был отчаявшийся, потому что девушка-переводчица загипнотизированно расписалась и отнесла нотариусу для регистрации в реестре.

В этот вечер о романтике нечего было и думать: мы рухнули спать, едва переступив порог комнаты. Завтра предстояла битва в посольстве.

* * *

Утром градусник показывал минус двадцать пять. Гийом надел горнолыжную куртку, дутые штаны и шапку с помпоном, я — бесформенный пуховик салатного цвета, боты-крокодилы и варежки. Зная нашу Рыбью безалаберность, мы несколько раз перепроверили документы; пару раз мне грозил инфаркт из-за внезапных восклицаний: «О Боже! А где письмо консулу? А где старые приглашения? Ты точно все взяла?» Папку с документами я положила в свою сумку: Гийом уже однажды потерял мое досье на визу в метро, после чего мы совершили незабываемое путешествие на конечные станции трех веток, которые фигурировали в нашем маршруте, но так ничего и не нашли в бюро находок. В общем, мы были готовы к мучениям. …Но не к полуторачасовому стоянию на обледенелой дорожке у входа в визовый отдел. Французские граждане могут приходить сюда без записи — хоть в этом плюс того, чтобы быть французским гражданином или состоять с ним в родственных отношениях, подумала я. Однако на практике это значило, что все записавшиеся проходят вперед, а в оставшееся время в святая святых допускают собственно французских граждан. Те, кто приехал на машинах, сменяли друг друга в карауле каждые пять минут; мы же, безмашинные, провожали их стеклянными от мороза глазами. Холод пробирал до костей, ни варежки, ни меховые стельки не спасали, и все двадцать пальцев сводило от боли. Бессердечный охранник пускал в коридор ожидания строго по двое, хотя места в предбаннике вполне бы хватило на всю мерзнущую очередь. «Инструкция», — с каменным лицом отвечал он на мольбы людей пустить погреться.

Это жалкое существо, дорвавшееся до маленькой власти, переживало свой звездный час. Оно наверняка никогда не читало книг, кроме детективов в мягкой обложке, не работало в свое удовольствие, не любило и не дружило по-настоящему, и даже во Франции, чью территорию так ревностно охраняет, оно вряд ли бывало, но сейчас для трясущихся от холода и волнения пятнадцати человек оно было почти богом. На нем, низеньком грузном мужчинке с одутловатым лицом и глазами карпа, были сосредоточены чаяния людей, добившихся в жизни значительно большего, чем он. Только бы он поскорее открыл эту заветную дверь, только бы пустил внутрь! Он решал, продержать нас на нечеловеческом морозе еще пять минут или двадцать пять; он определял, сам того не зная, кто из нас завтра сляжет с воспалением легких, у кого обострится хронический бронхит, а у кого случится мучительный рецидив недавно пролеченного цистита.

Просить визу — унизительно. Об этом не принято писать в журналах о путешествиях, а между тем любое путешествие для нас начинается с унижения. За каждой глянцевой картинкой, где красивая женщина нежится на спа-кушетке, мерещится волнительная беготня за справками, сидение или стояние в очереди, подозрительный, ощупывающий взгляд визового офицера, бестактные уточняющие вопросы чужого человека о твоей личной жизни, нервное ожидание ответа «дадут — не дадут?», «достаточно ли я хорош для них или нет?». И с этой женщины, что возлежит на кушетке, расслабленная и прекрасная, которую никто никогда не бросал, которая и на рынок-то никогда сама не ходила, а только посылала домработницу, — с нее вдруг слетает весь лоск, все это непробиваемое самолюбование, потому что и она тоже, скорее всего, собирала бумажки, стояла селедкой на морозе и отвечала на бестактные вопросы.

Стоя зажатым между другими смирившимися, которые добровольно отказались от своего достоинства ради краткого удовольствия выехать за границу, остро понимаешь, что никакая мы не супердержава. Супердержава — это такая страна, чьи граждане во всем мире чувствуют себя немного хозяевами. Для них границы открываются цитатой из Декларации прав человека о свободе перемещения. А если не открываются — тем хуже для границ. Не больно-то за них и хотелось. Нам же хочется очень. Очень-очень. Мы готовы часами дрожать на ветру, мокнуть под дождем, жариться на солнце, чтобы только предстать перед визовым офицером и убедить его: мы достаточно любим родину, чтобы вернуться.

Подавать документы пустили одного Гийома, я же осталась ждать на сиротливом стульчике в фойе. Я сидела здесь уже в пятый раз, и сами стены, мне казалось, источали угрозу и пренебрежение.

— Что сказали? Как сказали? Какими глазами посмотрели? — закидала я вопросами Гийома, когда он вышел из приемных покоев.

— Да все в порядке, не волнуйся, — отмахнулся он. — Спросили что-то про апостиль, но в целом никаких претензий. Сказали, когда документы будут готовы, они позвонят на мобильный.

Сердце ухнуло вниз, и к горлу подступило знакомое ощущение тошноты.

— Спросили про апостиль? — страшным голосом повторила я. — Никаких претензий?! Ты понимаешь, что это значит?! Это значит, что они снова не дадут нам визы! Потому что на свидетельстве о рождении нет этого чертова апостиля!!

Я бы разревелась, но слезы стекленели, не успевая сорваться с век. Получить апостиль на два документа — свидетельство о рождении и справку об установлении отцовства — стоит в общей сложности три тысячи рублей, занимает пять рабочих дней, и мотаться для этого придется на другой конец города к девяти утра. Я больше не могу, не могу, не могу-у-у-у!!!!!!!!!

Гийом обнимал меня, успокаивал и с убежденностью говорил, что послезавтра мы вместе уедем в Париж и все будет хорошо. Но я уже точно знала, что не уедем.

* * *

Остаток дня мы старались не говорить о визе, но при этом не спускались в метро и не заходили в подземные торговые центры — никуда, где был бы риск пропасть из зоны действия сотовых операторов. Но несмотря на четыре полоски в поле обнаружения связи, телефон Гийома молчал. В шесть вечера стало понятно, что ждать больше нечего — вряд ли бюрократы, тем более французские, задержались на рабочем месте даже ради нашего запутанного случая. Мы поехали домой. Так плохо до сих пор мне было всего два раза в жизни: когда в пятнадцать лет я рассталась с юношей, с которым хотела прожить жизнь, и когда впервые увидела маму пьяной. Я сидела на диване, уперев подбородок в колени, и, как рыбка-шар, набухала бессильной злобой. Казалось, во мне умерли все остальные желания, кроме «хочувизухочувизухочувизу». Раньше, до всей этой истории, я мечтала, чтобы появился бог из машины и объявил, что нам с Гийомом надо навсегда расстаться — мол, так решили в самой высшей инстанции, апелляцию подавать некуда. Мои желания всегда исполняются, но как? Почему в такой садистской форме?! Почему так не вовремя?! В черно-фиолетовые клубы наполнявшей меня ярости ворвался голос Гийома:

— Помнишь, я просил выделить мне один романтический вечер? Пускай он будет сегодня.

— Сегодня?! — Я с трудом очнулась от транса. — Нет, дорогой, сегодня я ужасно себя чувствую из-за всей этой истории с консульством. Мне ничего не хочется, разве только зарыться головой в песок, как страус.

— Дава-а-ай! — Он ребячливо потянул меня за рукав. — Нам обоим надо расслабиться, поговорить немного о нас, а не о документах.

— Милый, сегодня правда не лучший день. Мы устали, мы расстроены, наше будущее крайне туманно, и вообще… Я не могу думать ни о чем, кроме этой дурацкой визы.

— Я, напротив, думаю, что именно сегодня нам надо побыть вдвоем и попробовать мыслить позитивно, — мягко сказал Гийом и, увидев, как я кривлю губы, добавил ультимативным тоном: — В конце концов, я нечасто тебя прошу о чем-то. Можешь выполнить эту маленькую просьбу?!

Я взглянула на его обиженное лицо, вздохнула и потянулась за телефонной трубкой.

* * *

— Столик на двоих на имя «Дарья», — сообщила я официантке ресторана, выходящего окнами на Аптекарский сад-огород. Это одно из немногих мест в городе, где можно достать настоящее привозное вино дешевле, чем две тысячи рублей за бутылку. И еще здесь отменные хачапури по-аджарски: в золотистой лодочке из теста, на подушке из колышущегося белка корольком покачивается желток.

Я не смогла заставить себя надеть платье и серьги: мой энтузиазм ограничился водолазкой и прической «конский хвост с петухами». Мы сделали заказ и торопливо принялись за бутылку красного. Чтобы не говорить о своих проблемах, мы обсуждали едоков за соседними столиками.

Вон тот австриец в костюме приехал на выставку электронных технологий, отработал на стенде и теперь ужинает со своей переводчицей — кто же мог представить, что в России такие переводчицы!

Подоспели закуски.

Вон та полнорукая дама пригласила в ресторан бывшего одноклассника: ему неловко сидеть за этой белой скатертью с блестящими приборами, ведь он-то сам по ресторанам не ходит, он простой авторемонтник; еще неудобнее думать, что она, эта большая женщина с высоким начесом и тяжелыми серьгами, которую он помнит худосочной Галечкой с третьей парты от окна, будет за него платить и что она смотрит на него с такой влажной надеждой на что-то, что он не может расшифровать, но что, скорее всего, не в силах оправдать.

Я выбрала утку с тушеными овощами, Гийом — лазанью.

Вон та золотая молодежь отмечает день рождения девушки с блестящими каштановыми кудрями: они веселятся, говорят тосты и желают ей любви, многозначительно глядя на хлыщеватого паренька с намечающимися залысинами.

Официант унес тарелки, мы попросили десерт.

Не очень-то удавалось нам побыть вдвоем в полном смысле слова: все, что касалось нашего маленького универсума, сейчас висело на волоске из-за прихоти каких-то незнакомых, невидимых, неопознаваемых людей. Туда, внутрь, лучше было даже не заглядывать — там все было перевернуто вверх дном, вывернуто, выпотрошено, поломано и разбито, как после обыска. Словно специально для нас пианист наигрывал что-то очень тоскливое и тревожное, как попурри из похоронных маршей.

— Давай выпьем шампанского? — вдруг предложил Гийом.

— Шампанского? — удивилась я. — Ты опережаешь события. Визу нам пока не дали.

— Нет, ты действительно зациклилась на этой визе. А если мы просто выпьем шампанского безотносительно визы?

— Но это же аперитив. А мы уже съели первое блюдо.

— Ну и что, мне что-то вдруг очень захотелось шампанского.

— Ты же никогда не пьешь шампанское.

— Я и в Москве почти никогда не бываю, почему бы не совместить эти два «никогда»?

— Но оно же дорогое, — не сдавалась я.

— Ну и пусть!

— Нет, ты не понимаешь, — я подалась вперед, — оно здесь очень дорогое.

Я потянулась за меню, но он перехватил мою руку:

— Я тебя приглашаю, это же романтический ужин.

— Честно говоря, у меня от шампанского голова болит.

— Тогда ты выпьешь только один глоточек, а я допью.

И прежде чем я успела что-то возразить, он встал из-за стола и пошел на перехват официантки.

* * *

«Причесывался», — отметила я про себя, когда он вернулся из туалета с влажными, зализанными назад волосами.

— А может, эта, с большими сережками, его начальница, — размышляла я вслух, запихивая за щеку последний кусок хачапури.

— Знаешь, я все ждал подходящего момента, чтобы тебе сказать, — перебил Гийом. — Вообще-то я планировал сделать это на Рождество, когда мы должны были бы гостить у моих родителей… Я не хочу, чтобы ты думала, что это из-за всяких бюрократических проблем… Поэтому, думаю, именно сейчас, когда непонятно, дадут Кьяре эту чертову визу или нет, момент самый подходящий… — Он набрал в легкие воздуха. — Я так изменился с тех пор, как мы вместе. Теперь, когда я думаю, то употребляю не «я», а «мы». Раньше я не думал вообще, а теперь думаю сразу за троих — себя, тебя и Кьяру. Вы для меня все, без вас я бы ничего не делал, ничего не хотел и ни к чему не стремился. И вот я хочу тебя спросить, серьезно, без оглядки на эти дурацкие визы: согласилась бы ты стать мадам Мийе?

Весь монолог я думала, зачем он держит мою правую руку, когда она мне так нужна для разделывания прибывшего десерта. Отрезвили меня только словосочетание «мадам Мийе» и коробочка из красного картона, поставленная на белую скатерть. Я проглотила недожеванный кусок хачапури.

— Ты что, делаешь мне предложение? — ошарашенно спросила я.

Он кивнул, и только тут я поняла, что его глаза увлажнились не от сигаретного дыма.

— Тут? Вот так?!

Снова кивок.

Господи, я была совершенно не подготовлена к такому повороту сюжета. Я даже не отрепетировала речь на эту тему, а между тем в домашних заготовках у меня имелись самые разные речи, от объяснения, почему Кьяра на него не похожа, до ликбеза о вреде прививок в первый год жизни.

Я осторожно взяла коробочку. Мне делают предложение, а у меня нет слов. Как будто каждая девочка тысячу раз не проговаривает перед зеркалом, что и, главное, как она ответит на этот главный в жизни вопрос. Но если рассуждать здраво, разве, встречаясь с французом, я не заслужила предложения с видом на Эйфелеву башню под переливы аккордеона, а не стенания этого пианиста-неудачника?

— Да, я понимаю, ты не так себе это представляла, — подхватил мои мысли Гийом. — Мы должны были бы сидеть в «Лё Тур д’Аржан»[25], смотреть на собор Парижской Богоматери, и потом должна была бы заиграть музыка из «Амели», но… — он наклонился ближе и понизил голос, — у этого пианиста нет нот «Амели», я уже спрашивал.

— Оно красивое, — загипнотизированно ответила я, рассматривая кольцо.

Повисла пауза.

— Я э-э-э… рассчитываю на какой-то ответ, — тихонько напомнил Гийом.

— Это же столько бумаг опять оформлять… Гийом сидел не шелохнувшись.

— Знаешь, — встрепенулась я, — можно мне подумать? Тем более что по французской традиции, как я понимаю, у меня в запасе есть минимум два года?

— Конечно, подумай, — как-то сразу обмяк он. — Но я настроился сыграть свадьбу этим летом.

— Так скоропалительно? — делано удивилась я. — Закрадываются подозрения, что это из-за визы.

— Послушай, даже если бы ты была стопроцентной француженкой, я бы все равно хотел на тебе жениться. Когда-нибудь. В один прекрасный день, когда смог бы подарить тебе кольцо с бриллиантами. А так пришлось немножко ускорить события и обойтись циркониями.

Я вертела колечко на безымянном пальце правой руки:

— Если бы я была француженкой, тебе было бы со мной скучно. Копи на бриллиантовое, это мне великовато. — И улыбнулась.

— Это значит «да»?

— Это значит теоретически «да», но практически… Quelle galère[26], — вспомнила я подходящее к случаю французское выражение. — Вот если бы ты был русским, тогда бы это было «да» безоговорочное.

— Если бы я был русским, ты бы на меня даже не взглянула. У меня был бы нос картошкой, квадратный лоб и плоский череп, — отозвался Гийом, поглаживая мою руку с кольцом. — А вот и счет принесли. Кстати, у тебя есть крупные купюры? Я думал, это пять тысяч, а оказалось сто рублей, они же почти одинакового цвета. Завтра сниму в банкомате и верну тебе.

Я досадно щелкнула языком. И расплатилась за ужин, на котором мне сделали предложение. Конечно же он завтра всё мне вернет. Но то будет завтра, в самый обычный день.

* * *

Мои галеры только начинались, и к свадьбе они пока имели мало отношения. Кьярин паспорт вернули с очередным отказом. Для французской стороны наши документы — как выяснилось позже, даже заверенные штампом Гаагской конвенции[27] — всего лишь непонятные орнаменты на гербовой бумаге. Иными словами, единственный выход вывезти дочь за границу был в том, чтобы получить ей французский паспорт. На который она имела все права — при условии регистрации послеродовых бюрократических процедур на французской стороне. Это занимало меня ближайшие пару месяцев. Советы юриста были забыты, мосты сожжены — через два месяца Кьяра стала настоящей француженкой с заграничным паспортом цвета бордоского вина, на котором красовался герб самой свободной Республики. Республики, которая ничего напрямую от тебя не требует, но все равно вынуждает сделать то, что ей нужно. В этом и заключается французская свобода — ты как бы сам принимаешь решение, но по сути у тебя нет выбора.

Темная сторона белого платья

«Если у тебя есть выбор, не выходи за француза», — поучала я молодую коллегу, которая никак не могла определиться с двумя кандидатами на ее руку и сердце. Она послушалась и вышла за грека. У меня выбора не было — у меня была полуторагодовалая дочь, которая без конца говорила «па-па» с ударением — для верности — на оба слога и перекатывала букву «р» по нёбу, как леденец.

С подругами было просто: узнав, что в кольце не бриллианты и даже не белое золото, они тут же забыли о предложении и вернулись к мыслям о серьезном. С мамой дело обстояло сложнее. Она казалась очень довольной моим решением растить ребенка одной, поддерживать с Гийомом дружеские отношения, но продолжать искать ответственного, состоявшегося мужчину на роль спутника жизни. Я побаивалась ее реакции, поэтому решила закамуфлировать новость.

— М-м-м… какие вкусные баклажаны! Что ты туда положила? Провансальские травы? Чудесно. Надо к ним привыкать, похоже, мы все теперь будем бывать в Провансе чаще.

И я выставила вперед палец с кольцом. Сестра вскочила, схватила мою руку, вывернула ее в разные стороны и закудахтала:

— А-а! Кольцо!! Он сделал тебе предложение, да? А как? Когда?? Где?? А музыка какая играла? А на колено вставал? Почему не вставал?

Мама потрясенно молчала, натянув на лицо неестественную улыбку.

— Я пока ничего не ответила, — поспешила добавить я. — Потом, это все равно будет не скоро: столько документов собрать надо. Может, нам еще и разрешения на брак не дадут…

Морщинка, пролегшая между маминых бровей, постепенно разгладилась. Если ничего толком непонятно, то можно пока не переживать. Но ухо надо держать востро.

* * *

От привычки жить в сослагательном наклонении, появившейся за время мытарств с визой, оказалось не так-то просто избавиться. Она оставляла большой простор для маневров. Можно было пребывать в статусе «помолвлена», но не давать окончательной отставки давнишним кавалерам; можно было с полным правом разглядывать не только свадебные журналы, но и симпатичных незнакомцев на вечеринках; можно было хвастаться обручальным кольцом и не терять расположения засидевшихся в девках подружек. Ведь кольцо как бы ненастоящее, а свадьба еще вилами по воде писана.

— Если Гийому через неделю из Нанта пришлют свидетельство о рождении…

— Если посольство вовремя сделает разрешение на брак…

— Если Гийом сможет приехать, чтобы легализовать его в МИДе…

— Если в загсе позволят подать документы без его присутствия…

— Если ему сделают хотя бы двукратную визу…

— Если найдутся подходящие даты в августе…

Интрига зрела всю весну, все лето. За эти месяцы я превратилась в машину по добыванию нужных бумажек.

И на каждом шагу мне давали понять, что я иду по неверной дороге. Буквально на моих глазах апостиль подорожал с трехсот рублей до полутора тысяч — в пять раз по сравнению с двукратным повышением цен на другие бумажные услуги архива загса. «А что вы хотите, — развела руками сотрудница, когда я спросила ее, почему такая несправедливость по отношению к нуждающимся в апостиле, — государству нужны деньги, и в первую очередь оно заставит раскошелиться тех, кто собирается его покинуть. Под каким-либо предлогом. Вам для регистрации брака документ апостилировать?»

Общаться между собой не хотели не только разные инстанции, но даже разные отделы посольства: все русские документы пришлось сначала переводить с русского на французский и нотариально заверять, а затем выданные посольством бумажки переводить с французского на русский, и так в каждый заинтересованный отдел. Оригинал (500 рублей), апостиль (1500 рублей), перевод (два листа, каждый по 1200 рублей), нотариальное заверение каждого (каждого!) листа (500 рублей), итого подготовить один документ к подаче в посольство получалось около шести тысяч. А их надо было подавать три…

* * *

Собираясь замуж за иностранца, нужно сразу приготовить себя к неприятностям, которые сулит положение «чужой среди чужих, чужой среди своих». Теперь с обеих сторон к вам будут относиться плохо. Родное государство будет считать вас перебежчиком: оно вложило в ваше развитие столько бюджетных денег, столько наработок в области образования, а вы, став наконец ценным кадром для экономики, везете все это приданое за рубеж, тратить накопленные знания на благо врагов! Есть на что обидеться. Принимающая сторона будет считать вас бездарью, которая приедет плевать в потолок, просить бесплатного жилья и растрачивать деньги из социальных фондов, которых и на своих нищих не хватает. Есть за что вас ненавидеть. В случае если вы не собираетесь покидать страну, а, напротив, мечтаете перевезти к себе вторую половину, отношение к вам никак не изменится, стороны только обменяются причинами острой нелюбви к вам. И обе бюрократические машины — отпускающего и принимающего государства — на каждом этапе дадут вам прочувствовать каждой клеточкой, как ошиблись вы в своем жизненном выборе.

Разглядывая исподлобья своих товарок по несчастью в унылых приемных разных инстанций, я вынуждена была признать, что замуж за иностранцев выходят не самые лучшие представительницы нации. Как правило, это худощавые девушки в мышиного цвета водолазках, часто со сросшимися бровями. Оно и немудрено: в калейдоскопе кабинетов, которые нужно пройти, собирая бумаги для брака, не то что брови выщипывать — зубы чистить забудешь. На просиженных в очередях завтраках и обедах сбросишь десяток килограммов, а одеваться от тоски и беготни станешь исключительно в практичные, немаркие цвета.

Я понимала, что мне предстоит пройти семь кругов ада, чтобы доказать всем — и в первую очередь самой себе — силу и искренность наших чувств… Но доказывая их бюрократам, я совсем не была в них уверена. Я просто отключила мозг, превратилась в функцию, машинально ездила за нужными бумагами и отмечала их галочкой в длинном списке, занимавшем две страницы органайзера. Пока однажды не дошла до пункта «Покупка свадебного платья».

* * *

Нет, конечно, я потихоньку примеряла свадебные платья — но как-то на бегу, не всерьез. Когда сеанс эпиляции кончался на полчаса раньше обычного. Или когда в поисках детских ботинок натыкалась на свадебный салон. Или когда до рабочей встречи оставалось пятнадцать минут, а по соседству с назначенным местом вдруг оказалась витрина с манекенами невест. Если в этот момент звонил телефон и кто-то спрашивал, где я и что делаю, то я сдавленным от корсета голосом говорила, что брожу по торговому центру или сижу в очереди. Сказать вслух, чем я на самом деле занимаюсь, значило бы разоблачить многомесячные недомолвки и поставить саму себя перед фактом, что свадьба все-таки состоится. И еще — насмерть обидеть лучшую подругу, ведь мы с детства мечтали, как будем вместе выбирать свадебные платья.

Поняв, что вытянуть меня из адской воронки приемных, загсов, паспортных столов, архивов, нотариальных контор и редакций не получится, Инна изо всех сил помогала мне дистанционно: в свободное от кормления и пеленания ребенка время она смотрела по цифровому каналу американскую передачу Say Yes to the Dress[28] и примеряла на мою фотографию разные фасоны платьев в онлайн-симуляторе.

«С твоими бедрами и грудью тебе непременно нужно платье-русалка», — заявила она в одной из вечерних скайп-бесед. И я честно съездила в три салона специально за платьями в обтяжку с юбкой, расклешенной от колен. «Может, поискать платье в Париже?» И я честно отсмотрела первые десять ссылок из французского Гугла на запрос robe de mariée paris[29]. «Мать, ты что, по-настоящему собираешься замуж?!» И я честно не знала, что ей ответить. Конкретика взяла меня в ежовые рукавицы, когда выяснилось, что по закону нотариально заверенная копия документа действительна только в течение трех месяцев. Так что в случае, если я буду сомневаться и тянуть с точной датой, это влетит нашей будущей семье в копеечку. В тот же день я заказала в ателье платье, которое померила самым первым, но, засомневавшись, что первое может быть лучшим, отложила решение на долгих два месяца. После такой суммы предоплаты назад пути не было.

* * *

Заложник своего логически скроенного ума, я всему и всегда ищу объяснение. Реакция Б есть следствие причины А, глупость Г вытекает из необходимости В. Это помогает справляться с бессильной злобой, которая заявляет о себе чавкающими ощущениями в области желудка — там живут две затянувшиеся, но не исчезнувшие стрессовые язвы, чуткие индикаторы моего душевного настроя. Например, я ужасно злилась, когда перед взлетом и посадкой стюардессы просили открыть иллюминаторы. Кьяра, как назло, обожала закрывать их шторкой и на попытки поднять ее оглашала салон самолета истеричным воплем. — Почему их обязательно надо держать открытыми? — раздраженно спрашивала я стюардесс разных авиакомпаний.

— Техника безопасности, — пожимали плечами они.

— Что может быть опасного в закрытой шторке?? — злилась я еще больше. Ничего опаснее моей орущей дочери я представить не могла.

— Мадам/госпожа/фрау/женщина! Откройте, пожалуйста, иллюминатор, — следовал твердый ответ.

Я годами таила злобу на стюардесс и, едва они скрывались в проходе, позволяла Кьяре опускать шторку обратно, пока кто-то не объяснил мне, что в случае аварии сквозь открытые иллюминаторы спасатели смогут видеть, что происходит в салоне. А не говорят этого, чтобы не беспокоить впечатлительных пассажиров мыслями о возможной авиакатастрофе. Теперь я сама поднимаю шторку при первом же сигнале к снижению — я хочу, чтобы в случае чего нас спасли!

Чтобы не озвереть от бюрократических мытарств, я и каждой добытой бумажке старалась найти объяснение.

Почти всегда это удавалось. В требованиях сторон действительно не было ничего сверхъестественного. Просто, поскольку наша свадьба должна была отвечать законам двух стран, документов надо было принести в два раза больше. Мой лояльный мозг не справился только с одной процедурой — легализацией выданного посольством разрешения на брак в российском МИДе.

Уже сам факт того, что действительность бумаги за подписью и печатью консула надо где-то подтверждать, умалял значимость дипмиссии. Но еще страннее было то, что подавать документ на легализацию должен непременно иностранец, чье имя упомянуто в документе. Хотя это разрешение на его брак со МНОЙ, о чем большими буквами сообщалось в первой строке. Абсурд ситуации ставил меня в тупик. Чтобы прилететь, Гийому надо было не просто испросить отпуск и найти лишние триста евро на билет, но и получить визу. А для этого мне надо было сделать ему частное приглашение, то самое, которое «в теории делается месяц, а на практике два». А нотариально заверенные копии всех документов, нужных для свадьбы, действительны строго три месяца. Полный цейтнот. Полный абсурд.

Я несколько раз звонила в приемную отдела легализации и задавала один и тот же вопрос: неужели нет способа обойтись без личного присутствия иностранца, воспользовавшись, например, нотариально заверенной доверенностью на мое имя? На другом конце провода сидел один и тот же мужчина, который каждый раз усталым, но вежливым голосом отвечал, что нет, нельзя. Иностранец должен сам прийти и тем самым выразить желание легализовать документ.

— Вдруг его потом по этому документу женят без его ведома, — выдвигал гипотезы чиновник.

— Но разве это не проблема загса — выяснять, по собственной ли воле он женится? — взывала я к его логике.

На другом конце повисала тяжелая пауза.

— Никогда не лишне удостовериться.

Техника безопасности. А не объясняют, чтобы не вводить граждан в искус преступить закон там, где они еще сами не додумались его преступить.

Ради сорока секунд присутствия Гийом прилетел второй раз за лето, истратив деньги, отложенные на приличный свадебный костюм. Специалист по тайм-менеджменту, я и из этого его визита решила выжать максимум. И говоря максимум, я не имею в виду пикник в Коломенском.

* * *

Чистая любовь во Франции в обязательном порядке регулируется брачным договором — таков закон. Французы, которым лень его составлять, выбирают один из четырех стандартных контрактов. Мы решили составить свой текст договора, который учитывал бы разницу наших финансовых стратегий: Гийом собирался стать миллионером через два года, делая ставки в виртуальном казино, я же подумывала об умиротворенном, пусть и далеком, будущем рантье, живущего на проценты со своих сбережений. Несколько вечеров мы сводили воедино наши представления о безоблачной семейной жизни — считали, мечтали, ругались, проклинали тот день, когда встретились, и признавались друг другу в потаенных страхах. Наконец мы сошлись на основных положениях, дело стало только за тем, чтобы их описать витиеватым юридическим языком. Внутри меня как раз скопилось вдохновение, готовое выплеснуться на бумагу линиями прекрасно скомбинированных печатных знаков. Я подошла к делу с дотошностью, ставшей частью моей натуры за время отношений с французом: изучила юридическую сторону вопроса, скачала несколько текстов типовых договоров, разбила наши возможные претензии друг к другу на категории. Два листа, тютелька в тютельку, — столько занимал регламент нашей будущей супружеской жизни после того, как я сократила все избыточные, на мой редакторский взгляд, формулировки юридических текстов. Я так увлеклась, что сожалела, что в контракте нельзя описать очередность загрузки стиральной машины и количество еженедельных признаний в любви. Публицистический пыл жестко ограничивали рамки закона, которые наказывали закреплять брачным контрактом только имущественные права и обязанности.

И вот с блистательным текстом в корпусе флэшки мы торжественно вошли в нотариальную контору дымным августовским днем 2010 года. Когда мои друзья узнают, что приезжает Гийом, они закупают гречку и сахар: его визиты мистическим образом совпадают с природными катаклизмами вроде сорокаградусных морозов, ураганов, града размером с куриное яйцо или — на этот раз — пятидесятиградусной жары. Москва задыхалась от лесных пожаров, поэтому лицо секретарши нотариальной конторы было скрыто под аптечной маской.

Помня весь пройденный по инстанциям путь, мы были готовы к разного рода препятствиям. Но трудности начались даже раньше, чем мы увидели нотариуса: секретарша категорически отказалась вставлять флэш-карту в компьютер — на этот счет у нее имелись «внятные инструкции». Сама она внятно их объяснить не смогла, но Гийом предположил, что информатический карантин призван защитить базу данных от заражения вирусами. Гийом видел врагов повсюду и мог объяснить самые идиотские требования служб безопасности.

Сорок минут мы метались в дыму и поту в поисках копировального бюро, где могли бы распечатать драгоценный файл с черновиком брачного договора. В итоге пришлось все-таки заложить многокилометровый крюк до дома и распечатывать его на домашнем принтере.

Через два часа, уже не торжественно, а довольно обреченно, мы сидели в кабинете первого помощника нотариуса — следующей иерархической ступени на лестнице, ведущей к кабинету самого нотариуса. Кьяра ползала по нам, как шимпанзе, орошая пол, стены и стулья липким персиковым соком из пакетика. Дама выслушала нашу непростую историю и углубилась в чтение договора.

— Каждый из вас хочет иметь собственные средства, но при этом вести общий банковский счет?

Я вздохнула. Этот вопрос в разных формулировках она задавала уже в третий раз.

— Именно так. Мы хотим иметь общие деньги на семейные нужды и личные деньги на личные нужды, чтобы не отчитываться каждый раз друг перед другом за свои траты.

— Какие такие личные нужды, например? — поинтересовалась помощница нотариуса.

— Что она говорит? — Гийом дернул меня за рукав, требуя перевода.

— Например, купить платье или — кто знает? — гоночную машину, — объяснила я, отмахиваясь от Гийома, хотя ему, говоря по справедливости, объяснения были нужнее, чем помощнице нотариуса.

— А из общего бюджета платье купить нельзя? — удивилась она.

— Платье можно, а вот гоночную машину… И потом, вот если он захочет сделать мне подарок, не из общих же денег он его будет покупать, — попыталась я воздействовать на ее женское начало.

Дама на пару секунд задумалась.

— Хмм… мне надо обсудить это с мужем. И как вы собираетесь высчитывать личную долю?

— Пока мы договорились оставлять себе на карманные расходы четверть общего заработка, деленную на два. Кьяра, перестань, пожалуйста, мять листочки, там же что-то написано.

— Осторожно, там где-то в стопке лежит завещание! — Помощник нотариуса побледнела, пока я расправляла вырванный у Кьяры листок. — Слава богу, всего лишь копия. Уфф! Так как вы говорите, четверть общего заработка, деленную на два?

— Что она говорит? — допытывался Гийом.

— Ну да, будущий муж пока получает больше меня, и он предложил, чтобы по-честному, каждому брать равную сумму на личные расходы. То есть мы сливаем доходы в общий котел, а именно на семейный банковский счет, — я сопровождала объяснение медленными, внятными жестами, и оно напоминало любительский сурдоперевод, — берем от общей суммы четверть и делим ее пополам. Все просто!

Помощник нотариуса скептически отложила ручку. Ее губы сложились в гримасу, которая у людей менее уважаемых профессий называется «куриная попка».

— Никак не могу понять, зачем такие сложности. Деньги либо общие, либо частные, зачем изобретать велосипед!

— У нас разные инвестиционные стратегии, — сказала я, а затем, повернувшись к Гийому, перевела: — Она не понимает, зачем нам нужны деньги на личные расходы.

— Ну как же! Чтобы иметь потребительскую свободу! — воскликнул Гийом. В его стране слово «свобода» должно было бы сразу снять все вопросы.

— Я примерно так ей объяснила. Кьяра, ну она же грязная, ножка стула! Теперь она спрашивает, как мы собираемся высчитывать долю личных средств из общих.

— О, это очень просто, — воспрянул Гийом и быстро зачирикал ручкой по перевернутому черновику договора. — Сумма на личные расходы высчитывается ежемесячно по формуле λ= y(а+в):2, где λ≥1, а y <1.

— Он говорит, — обратилась я к помощнице нотариуса, — что сумма личных расходов рассчитывается каждый месяц по формуле «альфа равно игрек, умноженный на сумму наших заработков, деленный на два», где игрек всегда меньше единицы, а альфа…

— Стоп! — всплеснула руками помощница нотариуса. — Стоп! Я приняла соломоново решение: приходите утром, а я доработаю ваш договор и перепишу его человеческим языком. Вроде бы я в общих чертах поняла, чего вы хотите.

Я обиженно поджала губы. Мне кажется — нет, я абсолютно уверена, что язык, которым был написан наш договор, был самым человеческим из всех существующих юридических наречий.

Мы уныло побрели домой сквозь почти нулевую видимость с почти нулевой надеждой подписать договор завтра.

* * *

Несмотря на опасения относительно того, как точно помощнице нотариуса удалось понять нюансы нашего брачного договора, утром мы перечитали готовый текст и изъявили скорейшее желание его подписать. Осталась формальность — торжественное зачитывание договора обоим супругам. В нашем случае эта простая процедура, занимающая обычно не больше пяти минут, усложнялась необходимостью присутствия переводчика, который должен был дублировать каждый пункт договора Гийому.

Подготовившаяся ко всему, я набрала номер ближайшего агентства переводов, с которым договорилась накануне («Только пускай переводчик захватит с собой диплом на всякий случай». — «Не волнуйтесь, мы с этой нотариальной конторой давно работаем, там наших сотрудников в лицо знают».) И через пять минут сутулая девушка в роговых очках появилась на пороге кабинета.

— Ваш диплом, пожалуйста, — попросила помощница нотариуса, явно не знавшая девушку в лицо.

— Э-э-э, а я его с собой не взяла, — промямлила та. Помощница нотариуса грозно посмотрела на меня.

— Я предупреждала, — пожала я плечами.

— Ну и как же я должна убедиться, что вы действительно переводчица?

— Я часто работаю с вашей коллегой из седьмого кабинета, у нее есть копия моего диплома, — принялась оправдываться переводчица.

— Только Мария Геннадиевна уже ушла, закрыла кабинет и до понедельника ее не будет. — Дама тут же развеяла надежду на скорый исход дела. — Придется вам сходить за дипломом.

— Хорошо, я съезжу сейчас за ним домой, — покорно вздохнула девушка, сгребая со стула свою необъятную сумку.

— А вы далеко живете? — спросила помощник нотариуса.

— В Химках.

— О нет! — воскликнула я. — Никаких Химок! Мы и так тут второй день сидим, а в понедельник будущий муж уезжает. Давайте уже как-нибудь поскорее закончим.

— Даже не знаю, что делать, — задумчиво произнесла помощница нотариуса. — Если только будущие супруги согласны, чтобы мы поверили девушке на слово…

— Мы согласны! — Я дернула за рукав ничего не понимающего Гийома. Тот послушно кивнул.

Польщенная доверием, переводчица опустила сумку на стул, оправила вязаную жилетку и встала в центре кабинета, готовая исполнить свой профессиональный долг. Мы уселись поудобнее, девушка набрала в легкие воздуха, открыла рот… и мы ничего не поняли. Гавкающие звуки, вырывающиеся оттуда, не имели ничего общего с английским языком, на который мы рассчитывали.

— Зыс сабджект из э квесшн оф негосиэйшн, — декламировала она с тем убийственным акцентом, который, словно хна в волосы, въедается в язык славян и не вытравливается оттуда никакими фонетическими упражнениями.

Гийом водил пальцем по строчкам и кидал на меня испуганные взгляды. Они не укрылись от помощницы нотариуса. Она на минуточку вышла и вернулась в сопровождении мощной, колоритной женщины, похожей на атаманшу из старого фильма про Снежную королеву.

— Дамы и господа, позвольте представиться: нотариус города Москва Людмила Григорьевна Веленова, — объявила она, и в кабинете явственно послышались фанфары. — Мне стало известно, что зачитывание брачного договора здесь происходит с нарушением законодательных норм Российской Федерации. Вы же гражданин Франции, как я понимаю? — обратилась она к Гийому.

Мы с переводчицей одновременно перевели: она — громко и на английском, я — тихо на французском. Гийом, обведя нас взглядом, на всякий случай ответил: «Йес!», «Оуи!» и «Да!».

— А текст вам почему-то переводят на английский, — победоносно протрубила нотариус.

— Позвольте, — вступилась я, — я специально звонила сюда заранее, чтобы узнать, необходимо ли переводить текст на родной язык будущего мужа, и мне ответили, что можно на любой, которым он владеет. Гийом, покажи, что ты владеешь английским! — Я больно ткнула Гийома в плечо.

— Да-да, я по несколько раз на дню разговариваю с клиентами-англичанами, у меня есть сертификат TOEFL[30], и вообще раньше мы с Дарьей общались только на английском! — затараторил Гийом, честно глядя в глаза атаманше.

Не знаю, поняла ли нотариус дословно все сказанное или просто не хотела признаться в том, что не поняла ничего, но она благостно кивнула, разрешив продолжать читку.

* * *

Через полтора часа мы — я, Гийом, нотариус и переводчица — торжественно расписались на трех экземплярах.

— А апостиль куда будут ставить? — спросила я между делом, рассматривая исписанный с двух сторон мелким кеглем листок формата А4, пока Гийом усаживал Кьяру в коляску.

— Подошьют бумажку, — так же между делом ответила помощница нотариуса, которая уже погрузилась в изучение дела о наследстве. — Ой! — вдруг подпрыгнула она. — Так что же вы сразу не сказали, что вам под апостиль это надо? На этот случай у нотариуса совсем другая подпись!

— По-моему, это очевидно: раз муж — иностранец, все документы, связанные с браком, подлежат апостилированию, — сказала я, удивленная тем, что у нотариуса имеется целый комплект росписей на разные случаи жизни.

— Придется снова распечатать договоры и всем четверым переподписать, — горько вздохнула помощница нотариуса. — А что, переводчица уже ушла?

Я скрежетнула зубами. Спасибо, о Провидение, твой месседж понят: мы совершаем роковую ошибку, и ты уже не знаешь, какой знак подать, чтобы это предотвратить. Но пожалуйста, будь так любезно, позволь нам наконец совершить эту ошибку, потому что чем больше препятствий вырастает у меня на пути, тем меньше я думаю о том, что делаю, — я просто иду напролом. Возможно, если ты не будешь так упорствовать в посылании знаков, мы и сами разбежимся через пару месяцев. Но если ты будешь продолжать в том же духе, есть риск, что мы останемся вместе на всю жизнь просто из чувства противоречия.

Благо агентство переводов располагалось через двор. Дым сгустился до состояния молока, и мы двигались на ощупь. Переводчица, увидев меня на пороге, сначала испугалась, но потом, узнав, что я не буду вдалбливать ей английскую грамматику с помощью тяжелой папки с документами, а требую только ее роспись, принялась благодарить. Несмотря на роговые очки, она реально смотрела на вещи и понимала, что мало помогла Гийому уловить суть нашего брачного договора.

* * *

Через день я сидела в очередной очереди с блаженной улыбкой. Прикрепить заветный штамп апостиля к брачному договору было последним этапом перед заносом документов в посольство. Вот, кажется, и финишная прямая:

два с половиной месяца хождения по мукам близятся к концу. Подошла моя очередь: в состоянии дзен я просунула договор под стекло. Девушка по ту сторону стекла углубилась в чтение. Ее лицо было непроницаемо. Совершенно неподвижно. Когда видишь такое выражение лица, начинаешь думать о самом худшем. Я уговаривала себя, что опасаться нечего, я в кои-то веки нигде и ни в чем не нарушила закон, но все равно занервничала. Начала присматриваться к замытым пятнам на совести: кто знает, какое из них разглядит девушка по ту сторону стекла?.. Две страницы мелким шрифтом — достаточно, чтобы сгрызть один за другим все ногти и расковырять губы до крови.

— Мы не можем принять у вас этот документ, — сказала девушка в конце концов.

— Что вам не понятно? Пункт про личную долю общего бюджета? — спросила я, доедая ноготь на мизинце правой руки.

— Да нет, я не про содержание. Вы разве не видите: тут же герб на титульном листе. — И она ткнула пальцем в двуглавого орла, парящего над словами «Брачный договор».

— И что, герб не тот? — в ужасе переспросила я. — Не Российской Федерации?!

— Именно что ее, Российской Федерации, — вступил в диалог ее коллега. — Бумаги с гербом не подлежат апостилированию.

Я тупо переводила взгляд с одного на другую и затем на договор. Мне казалось, что мне говорят примерно следующее: «Документы на бумаге белого цвета мы не принимаем, поэтому вы должны перепечатать то же самое на бумаге в фиолетовый ромбик, и тогда мы их примем».

— Почему?! — вопросила я не столько чиновников в окошке, сколько высшие силы.

— По закону Российской Федерации, — отрапортовала девушка.

— А нормальный человек может знать про закон с гербом?!

— Вы, может, и не можете, но нотариус должен, — пожал плечами мужчина. — Вы, наверно, забыли ему сказать, что это на апостиль.

— Да она даже подпись специальную, под апостиль, поставила!

Парень с девушкой переглянулись.

— Вы уверены, что это настоящий нотариус? — понизив голос, спросил чиновник. — Вы его свидетельство видели?

Я облизнула губы. Сейчас выяснится, что бумага получена у «черного нотариуса», она недействительна, я вовлечена в преступный сговор, меня пригласят выступать свидетелем по уголовному делу, я стану невыездной на все время судебного процесса, потом меня же признают виновной и дадут условный срок. А с такой строкой в биографии мне, конечно, уже никогда — совсем-совсем никогда — не дадут никаких виз.

Я нерешительно кивнула.

— Ну, скажите спасибо вашему нотариусу, придется вам еще раз к нам наведаться.

Мне очень не понравилась эта фраза. В ней был угрожающий подсмысл. Я забрала у девушки договор и быстро покинула отдел апостилирования, чувствуя на спине подозрительные взгляды.

* * *

О да, я сказала нотариусу спасибо. Это было самое длинное, развернутое, экспрессивное «спасибо», которое я когда-либо кому-либо говорила. Эпитетов ему добавило то, что помощница нотариуса пыталась взять с меня тысячу двести рублей за выдачу дубликата договора на бумаге без герба, но, видимо испугавшись моих сочных благодарственных речей, все же выдала его бесплатно. Теперь мы с Гийомом, кажется, почти женаты, если не сказать уже разведены. По крайней мере, общая собственность у нас поделена, пусть и на бумаге.

«А русские в нашем роду были?»

Гастон и Марион Мийе — прекрасные чистокровные французы из Саиса, скучного городка неподалеку от Пиренеев, где двухэтажные домики подпирают друг друга глухими стенами, где машины редко разгоняются до пятидесяти километров в час и где слыхом не слыхивали о засилье эмигрантов. По вечерам Гастон читает «Франс суар», по воскресеньям засыпает полуденным сном под трансляцию мессы по второму каналу, пока Марион гремит сковородами на кухне. Иными словами, они ничем не заслужили того, чтобы однажды их старшая дочь объявила о помолвке с темнокожим уроженцем Таити. От шока у Марион начался тик на левом глазу, а у Гастона на несколько дней отказала правая рука. На свадьбе, где переливчатый французский шансон был щедро разбавлен завываниями под аккомпанемент тамтамов, они сидели со скорбными лицами.

Самое неприятное случилось через пару лет, когда средняя дочь заявила, что тоже собирается замуж за таитянца, только с другой части острова — китайской. Левый глаз Марион тогда перестал видеть вблизи, а у Гастона случился микроинфаркт. С горя была даже прощена и вновь приближена к дому старшая дочь, которая уже ходила беременной.

Все надежды четы Мийе сосредоточились на младшем сыне Жане. И он не подвел. Ну то есть почти не подвел: его невеста была родом из Эльзаса, который Франции то принадлежит, то нет. И еще она очень медленно говорила, как свойственно жителям этой сомнительной области, ведь французский для них не совсем родной. Но на фоне ее свояков Беатрис была для четы Мийе настоящей отрадой. Она хотя бы была европеоидной расы.

Гастон и Марион Мийе отстенали свое насчет разжижения французской крови. Они коротали пенсию, разглядывая фотографии разноцветных внуков, и думали, что на их век потрясения уже закончились. Пока однажды их белый внук Гийом не позвонил им с «радостной» новостью: он женится на русской.

Страшно представить, что отнялось у бабушки и лопнуло у дедушки при этом известии, а родственники мне не говорят.

Русские — это пострашнее таитянцев. Хотя у них, как и у французов, светлая кожа, круглые глаза и выступающий нос, внутри они совершенно другие. Их европейский вид сбивает с толку, усыпляет бдительность. А между тем никогда не знаешь, чего от них ждать — танцев вприсядку или ядерной войны.

Так, возможно, думали несчастные Гастон и Марион Мийе, когда арендованная нами машина заруливала в их маленький дворик. А возможно, они думали совсем о другом: о том, что курица не пропеклась, или о том, что по телевизору как раз начинается футбольный матч. И еще о том, что в их доме давно не было маленьких детей.

* * *

— Приготовься: основа бабушкиной кухни — сливочное масло, — шепнул Гийом, когда мы, распаковав чемоданы, спускались к ужину. Он не преувеличивал: сначала в тарелку лилось масло, а потом в образовавшуюся лужицу падали стручки горошка или кружки моркови. Здесь, в Саисе, время замерло на стадии развития гастрономического маркетинга, предшествующей появлению волшебного концепта «био».

«Био» — это аналог слова «спа» в мире продуктов питания. Как и «спа», эти три буквы в три раза увеличивают стоимость товара без видимых причин. Нежное европейское общество так запугано нитратами, пестицидами и ГМО, что убедить его в необходимости переплачивать за «био» продовольственному лобби не составило труда. Воткните в яблоко зубочистку с написанным от руки словом «био», взвинтите цену — и за пятнадцать минут лоток расхватают.

Как и «спа», маркировка «био» начинает распространяться на смежные области — туалетную бумагу, бумажные платочки, одноразовую посуду, средства для уборки дома. Отдавать предпочтение «био» модно — это социальный акт, отличающий достойного члена общества от безответственного, незрелого выходца из стран третьего мира.

«Это био!» — представляет тетя Бриджит гору запеченной картошки. И понятно, что мои робкие потуги доказать, что я не ем картошку, должны вдребезги разбиться об это слово.

«Это же био!» — всплескивает руками будущая свекровь Беатрис, когда я тихонько перекладываю несладкий тыквенный торт в тарелку Гийома.

«Это стопроцентный био», — заговорщески сверкая глазами, говорит кузина Стефани, если я отказываюсь есть слишком натурально запеченного поросенка. — Когда я его выбирала, он еще радостно хрюкал».

Пришлось потратить немало сил, чтобы убедить родственников Гийома, что на меня, дитя варварского народа, не знакомого с экономией воды и раздельным сбором мусора, заклинание «био!» не действует. Они все равно иногда вставляют его в речь и выжидательно смотрят на меня, проверяя, не стала ли я подверженной биогипнозу за годы, проведенные в их стране.

Зато Гийом — легкая мишень для зомбирования. После визитов к родственникам он неделю не может прийти в себя и ищет слово «био» на всех упаковках. В такие дни я стараюсь не отправлять его в магазин, иначе это влетает в копеечку. Однажды после поездки к бабушке в Эльзас он принес из магазина куриное филе одной дорогой марки. Было чему удивиться: обычно Гийом покупает продукты под собственной маркой супермаркета, ведь они почти вдвое дешевле. Мне в свое время долгим молчаливым сопротивлением пришлось отстаивать любовь к йогуртам «Активия» («Ну и что, что йогурты «Монопри» отдают мылом? Они же стоят на шестьдесят центов меньше!»). И вдруг нате — марочная курица! В ответ на мой удивленный взгляд он изрек: «Тут я хотя бы уверен, что она росла на приволье».

Надо ли говорить, что, когда я приношу с рынка овощи, Гийом уточняет, проверила ли я сертификат происхождения и точно ли они не из Испании (потому что еще до печального инцидента с соей испанская продукция была известна во Франции как сильнонитратная). Чай он выбирает непременно со значком commerce équitable, подтверждающим, что на производстве не использовался труд несовершеннолетних, рабочие жили в домах с душем и питались трижды в день. И поскольку с возрастом гены побеждают юношеское легкомыслие, он все чаще подумывает ввязаться в чисто парижскую авантюру под названием panier biologique — «биологическая корзина», которую я про себя называю «кот в мешке». Суть ее в том, что истосковавшиеся по природе жители столицы платят шестьсот евро в год, чтобы раз в неделю забирать в биоларьке большой бумажный пакет, полный овощей и фруктов с фермерских полей. Заказать конкретные виды плодов нельзя — в корзину кладут то, что выросло в сезон. Поэтому, как правило, коренной парижанин не представляет, что делать с тремя четвертями ее содержимого. Даже парижанин новообращенный, который провел детство среди виноградных лоз и початков маиса и отравился столичным воздухом только в студенческие годы, звонит бабушке и сбивчиво описывает ей «странную штуку бурмалинового цвета», чтобы понять, рецепты с каким ключевым словом искать в Интернете. Помню, как подруга Гийома Оливия, нависая над выложенными из бумажного пакета овощами, испуганно шептала:

— Не знаю, что это такое, но почти наверняка капуста.

— По-моему, ничего общего с капустой, — заметил Гийом, оглядев букет синеватых черенков.

— О-о, ты не знаешь, как она изворотлива, эта капуста! — воскликнула Оливия.

За год, что она подписана на биологическую корзину, она успела убедиться в коварстве этого овоща, который мимикрировал то под траву, то под грибы, то под патиссоны. Теперь на всякий случай она называла «капустой» все, что пока не прошло идентификацию по видеосвязи с дядей-огородником.

* * *

На повестке того лета в Саисе хоть и неостро, но стоял вопрос с крещением Кьяры. Поскольку родилась она в Москве, я настроена была сделать любезный жест и предложить в качестве реванша ее второе рождение — церковное — устроить во Франции. Так было до того дня, пока мы не отправились в Каркасон. Каркасон — старинный город-крепость, охранявший религиозных повстанцев катаров от посягательств Римско-католической церкви и французской короны. Сегодня это живописный каменный мешок, где можно вдосталь налазиться по рвам и бойницам, если только вы не отягощены коляской. На долю молодых родителей остаются достопримечательности, расположенные на относительно горизонтальных поверхностях: Дом с привидениями и Музей инквизиции. В последнем я и пересмотрела свое лояльное отношение к католицизму. Сделать коллекцию пыточных орудий открытой для туристов, натурально подвесить манекен на дыбе, да еще и пустить звуковым фоном ужасающие стоны — это ошибки, непростительные для авторитетного общественного института, благосостояние которого зиждется на подаяниях верующих. Пусть, юридически говоря, Римско-католическая церковь ни при чем, она вообще отделена от государства и не может влиять на кураторов частных музеев… Но она горячо противится раздаче презервативов и однополым бракам, а на омузеивание своего собственного черного прошлого смотрит сквозь пальцы — мол, пусть миряне тешатся.

Я вышла из музея в состоянии шока. Как ужасно — виновато и испуганно, — должно быть, чувствуют себя в этом музее все современные здравомыслящие католики.

Однако выходившие вместе со мной итальянцы и испанцы никакой вины за своей верой не чувствовали: они обсуждали увиденное без тени смущения, дивились хитроумности средневековых инженеров и безукоризненности математических расчетов, обеспечивающих точное попадание железного шипа в сгустки нервных окончаний.

Зверства инквизиции, столь наглядно представленные, отвратили меня от мысли отдавать дочь в руки религии, которая лишь недавно переросла свою агрессивную фазу и вспоминает о ней не со стыдом, а с гордостью. Если целью создания музея было устрашить иноверцев, то он с этим вполне справился. Теперь, заходя в собор, я старательно гоню от себя образы страдальцев, которым выкалывают глаза шлемом с шипами, и женщин, которых промежностью насаживают на кол. Я начинаю задыхаться от омерзения и, не дойдя до алтаря, пулей вылетаю обратно.

Поэтому, когда бабушка Марион, предлагая мне корзинку с наломанным багетом, спросила, когда мы собираемся венчаться, кусок морковки, несмотря на щедрую масляную смазку, встал у меня поперек горла. Мы собираемся венчаться? Обещать себя друг другу перед лицом Господа до конца своих дней? Стоять час молча, с виновато опушенной головой, в платье под горлышко? Это были новости с другой планеты. Я родилась в Советском Союзе, где Бога не было. Правда, там не было и секса — и до того, и до другого я дошла своим умом. Пока я усилием горловых мышц проталкивала в пищевод кусок морковки, Гийом пришел мне на помощь:

— Мы для начала разберемся со светской церемонией, а там видно будет.

Бабушка и дедушка как-то разом заскучали; стало понятно, что ради подписания акта гражданского состояния в мэрии они не покинут насиженных кресел, нечего и надеяться. Меня это не расстроило бы, но вдруг стало очевидно, что ради моих непонятных принципов Гийом отступает от семейной традиции. И это была не первая и не последняя традиция, от которой он отступал ради меня.

* * *

Все мои будущие французские родственники, кроме нежной свекрови, любят ходить в походы. А родственники из Саиса особенно, ведь неподалеку от их города начинаются Пиренеи. Для меня, чахлого жителя мегаполиса, они припасли облегченное испытание — поход по грибы в национальный парк Верхнего Лангедока. В пять тридцать утра на мне были прорезиненные штаны, одолженные у тети Гийома, кроссовки на размер больше, занятые у его кузины, флисовая куртка, для которой мне явно не хватает объема в плечах, и кепка с надписью Los Angeles Lakers. Немногие открытые части тела забрызганы спреем от паразитов. Мне и в голову не приходило, что для похода за грибами нужно столько экипировки. В детстве, когда мы с дедом ходили в лес, я обходилась длинными штанишками от крапивы и панамкой от клещей. Это в лучшем случае — часто и панамки не было. Зато нам не приходилось вставать засветло: у нас в России только рыба перестает клевать после девяти утра.

В дедовой деревне поход за грибами был приятным, ни к чему не обязывающим послеполуденным занятием. Здесь же все было серьезно. Франсис, дядя Гийома — тот самый, который с чернокожей части Таити, — настоящий профессионал грибного дела. У него дома целый библиотечный стеллаж заставлен соответствующей литературой: там выстроились справочники, энциклопедии, альбомы, брошюры и кулинарные книги — все, что рассказывает, как получить от грибов максимум удовольствия при минимуме риска. Было ясно, что он не даст никому ни на шаг отступить от правил научного грибособирательства. Но после дедовой школы юного натуралиста я чувствовала себя вполне уверенно по части грибов. Я могу выковырять еще нерожденную сыроежку из-под слоя сухих еловых опилок, могу углядеть бурую шляпку подберезовика в колтуне травы, могу отличить зародыш свинушки от зародыша волнушки и правильные опята от ложных. Если грибы вообще в этом лесу водятся, им от меня не скрыться.

Однако мы бродили по кучерявым взгорьям парка Верхнего Лангедока уже битый час, а мой пакет трагически был пуст. Тогда как пакетики Франсиса, его жены Лиди и Гийома уверенно наполнялись грибами. Увереннее других набухал пакетик Франсиса — там уже добрый килограмм, причем одних белых! Крепких, статных, словно с натюрмортов «малых голландцев». Он находил их на пустом месте (пустом, я сама за минуту до этого проверяла) и атаковал коротким ножичком. Однако все новые и новые белые бесстрашно выскакивали на его зов из-под земли.

Моего зова французские грибы не понимали. Мне не попадалось ни-че-го, даже ядовитого. Только россыпи каштанов. Самоуверенность таяла под утренним солнцем, пробивающимся сквозь осиновые стволы на востоке. Скрывать грусть и обиду с каждой минутой становилось все труднее.

— Дарья, пойди посмотри в том ельнике, — крикнула мне Лиди из соседнего кустарника. — Ты как раз рядом стоишь.

Я без надежды побрела к деревцам с младенчески-салатными иголками: я таких «многообещающих» ельников обшарила уже штук пять — и ни одной завалящей сыроежки. Вдруг — о чудо! — в круге от солнечного луча блеснула бежевая шляпка, посылающая мне приветственные блики из своего травного гнезда.

— Есть! Есть! — заорала я.

Все подошли поглядеть, как я вонзаю девственно чистый ножик в плоть гриба.

— Вот видишь, нечего было переживать, — подбодрил Франсис. Я повернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как он бросил хитрый взгляд в сторону Гиойма и Лиди. Ах, значит, так? Кто же уступил мне свой гриб из жалости, Франсис или Лиди? Гийом на такой жест не способен: он носится по лесу как гончая, с высунутым языком, нездорово горящими глазами, и нетерпеливо перебрасывает ножичек из ладони в ладонь, если грибы не попадаются дольше пяти минут. Этот не уступит ни одного опенка.

Положив незаслуженную добычу в пакет, я еще злее взялась за поиски. Я отважно скользила по крутым склонам, укрытым ковром прошлогодних иголок, перебиралась через русло реки, завидев на другом берегу коричневый камень, разгребала руками заросли острой травы, петляла между дубами, давно потеряв из виду спутников.

— Грибы, грибочки, ну где же вы? Идите сюда! Я же знаю, вы где-то здесь, — жалобно приговаривала я. Сначала тихонько, потом вполголоса, а потом, когда стих даже шорох ботинок Лиди, и вовсе навзрыд.

И вдруг, словно из-под земли (хотя почему «словно»?), передо мной вырос он. Огромный добротный подосиновик с благородно-седой ножкой и молодецки-румяной шляпкой.

— А-а-а! — закричала я. — Гриб, гриб, смотрите! МОЙ гриб!

Я кинулась срезать его. Гриб поддался подозрительно легко: ножка оказалась насквозь червивой. Я ломала ее кусок за куском, разломила шляпку — ни одного живого места. С досадой я отбросила его — и вдруг поняла, что никто не спешит меня утешать. Вокруг не было ни души. Причем довольно давно.

— Гийом! — позвала я. — Франсис! Лиди! Люди-ии-и!!!

Тишина. Я поднялась на холмик и огляделась: в зоне видимости — ни одного примечательного объекта, о котором можно было бы сообщить по мобильному. Ох, и мобильный-то остался дома — в одолженной флисовой куртке не было карманов…

— Ау! Ау!

Нет ответа. Резюмируем: одна, голодная, в лесных дебрях, с пустым пакетом и без средств связи. Надо было проделать весь этот путь, чтобы доказать самой себе, что я не выживу на подножном корму?

В безвыходных ситуациях, куда я часто попадаю с тех пор, как встретила Гийома, главное — думать о том, что могло бы быть еще хуже. Например, я могла бы не поддаться на уговоры Франсиса и не надеть его флисовую куртку. Или проигнорировать советы Гийома и не заставить себя позавтракать как следует в половине шестого утра. Или не побрызгаться дурно пахнущим спреем от комаров.

Бжж-ж! — Хлоп!

А так запаса калорий и джоулей должно хватить до вечера. Там, глядишь, меня хватятся, отправят на поиски добровольцев и вертолеты. И кто-нибудь меня найдет. Хорошо бы до темноты, а лучше — до ужина.

Взрывая тупыми носками кроссовок сырую землю, я пошла в ту сторону, откуда последний раз слышала шорох чьих-то шагов. И именно тогда, когда грибы потеряли для меня всякий интерес и вместо их склизких шляпок я была бы рада увидеть клеенчатые шляпки Франсиса и Лиди, подосиновики стали бросаться мне в ноги. От волнения я срезала их через одного. Пригодится, если до ужина меня все-таки не найдут.

Часов у меня не было, солнце всегда оказывалось с разных сторон, так что единственным мерилом времени был пакет с добычей. Чем пухлее он становился, тем тревожнее становилось мне.

А если здесь, как у нас, принято объявлять человека в розыск не раньше чем через трое суток после исчезновения?

А если в этом лесу водятся волки?

Как разводить огонь, чтобы поджарить подосиновики?

Можно ли их есть сырыми?

Надо попытаться вспомнить, как выглядит кремень, ведь это на нем придется тереть сухую веточку, чтобы развести спасительный костер. И чтобы успеть до темноты, лучше начать прямо сейчас. По части камней этот лес был небогат — собственно, как и по части грибов. Но сколько вокруг было каштанов! Ввиду неопределенности ужина я стала забрасывать в пакет и их: нет блюда питательнее, чем каштаны, жаренные в пепле, — это знают все, кто бывал на площади Вогезов в Париже в холодное время года.

От каштанов, которые оказались куда сговорчивее грибов, уже стало тяжело идти, когда из кустарника с ножом наперевес выскочил Гийом.

— Ты где была?!

— Здесь, — неопределенно пожала я плечами.

— Где — здесь?! Мы весь лес обыскали! Франсис, Лиди, она здесь!

— Зато я собрала грибы! — И я выставила вперед пакет как оправдание.

Из кустов появились Франсис и Лиди с озабоченными лицами.

— Все в порядке? — накинулся на меня Франсис.

Я поспешно кивнула: вид у него был такой, что, узнай он, будто со мной что-то не в порядке, убил бы на месте.

— Как же ты умудрилась потеряться, мы же все время шли рядом? — развела руками Лиди.

Сейчас, когда волнение последних часов (или минут?) стало спадать, было стыдно признаться, что я потерялась из-за нездорового охотничьего азарта.

— Зато я собрала грибы, — повторила я тихо. Лиди взяла пакет и заглянула внутрь.

— Тут же одни каштаны, — удивилась она.

— Там, под ними, кое-что получше! — горячо заверила ее я.

— Ладно, полюбуемся на них дома, сейчас пора возвращаться, — сказал Франсис. — Дарья держится ВМЕСТЕ с группой.

Мы направились в сторону машины: Франсис задавал вектор движения, а Гийом и Лиди шли справа и слева от меня, как конвоиры.

Я сидела на заднем сиденье, зажатая между Гийомом и деревянным ящиком с пахучими белыми, и размышляла. В отношениях ведь тоже так. Ищешь-ищешь белые грибы, ищешь много лет — и удивляешься, что они все время достаются другим. Хорошие люди пытаются свести тебя с хорошим грибом, но ты нутром чувствуешь, что он не твой.

Время идет, и ты начинаешь искать грибы с одержимостью, бегаешь за ними через холмы и речки, тебе кажется, что они прячутся за елками и в траве, хотя при ближайшем рассмотрении это и не грибы даже.

Однажды думаешь, что наконец находишь свой гриб, пусть он даже не щеголеватый белый, а что-то менее благородное, но тебе уже все равно, ты его так долго искала… А на разлом и он оказывается червивым.

И тогда ты совсем теряешь ориентиры. И думаешь: да зачем они нужны вообще, эти грибы? Можно ведь развлекаться как-то иначе, например каштаны собирать, вон их сколько под ногами. Ты плутаешь между деревьями без мыслей и желаний, и тут-то к тебе в ноги начинают бросаться всякие сомнительные грибные персонажи.

А потом приходят какие-то люди и говорят: всё, пора заканчивать. И ты остаешься со своим уловом — несколькими подосиновиками и кучей каштанов.

Я скосила глаза в сторону Гийома: он дремал, откинув голову на уступчик под задним стеклом. Интересно, в контексте моей насыщенной жизни он все-таки белый или подосиновик? Или вообще свинушка?..

* * *

Вечером все семейство собралось за столом в гостеприимном доме Франсиса, стоящем в волнующем соседстве с кладбищем. Вдобавок к удачному расположению («У нас очень тихие и покладистые соседи!») дом имеет номер 13, а самое популярное животное в городке — черные кошки, чинно переходящие взад-вперед все три имеющиеся улицы.

— Шесть килограмм! — торжественно объявил Франсис, снимая с весов последний лоток с грибами.

Все возликовали и принялись чокаться. Сквозь скрещивающиеся бокалы я выискивала глазами красные шапочки моих подосиновиков, давших бы мне право чувствовать себя сопричастной всеобщей радости. Тщетно. В лотках, выставленных на обозрение, не было ни одного красного пятнышка: все бело-коричневое. Я наклонилась к сидевшей рядом Лиди и спросила:

— А где же мои красавцы? Вы же нашли их под каштанами?

— Нашли-нашли… Но мы их выбросили. Знаешь, они оказались не белыми.

У меня на мгновение перехватило дыхание.

— Я… я знаю! — воскликнула я громче, чем допускал столовый этикет. Конечно же я знала, что это не белые. — Это… это…

Я тщетно искала в своем бедноватом французском вокабуляре слово «подосиновик». Или хотя бы «осина».

— …такие грибы, они не белые, но очень вкусные! И тоже благородные! Да-да, уверяю вас, мы их едим с большим удовольствием, за компанию с белыми или отдельно, с картошкой… или в супе с…

Я осеклась. Я не знала слова «перловка». Вообще сомневаюсь, что она как-то переводилась на французский. Все сидящие смотрели на меня со снисхождением, если не сказать жалостью.

— Да, — поспешила согласиться со мной Лиди, как соглашаются с буйнопомешанными, — у нас тоже некоторые их едят. Но, на наш взгляд, с белыми они не слишком сочетаются: они дают такую неприятную склизкость и портят блюдо.

— Но в этом же самый цим… вкуснота! — почти подпрыгнула я на стуле.

К снисхождению во взглядах добавилась еще какая-то недешифруемая эмоция. Бедные русские, они вынуждены есть не белые! Ужасные русские, их желудки переваривают даже не белые. Я не поняла, что именно мелькнуло в глазах французских родственников, но точно не любопытство. Тут Франсис появился на пороге кухни с гигантской сковородой, и все повернули головы в его сторону, радуясь поводу замять неловкую ситуацию.

Я ковыряла отборные белые грибы в ризотто и думала, что, даже став женой французского гражданина, я вряд ли когда-нибудь смогу стать француженкой. Я всегда буду подосиновиком среди белых — недостаточно благородным организмом в кричаще-красной шляпке. Все, у кого шляпка отличающегося цвета, под подозрением: их долго проверяют по научным книгам с иллюстрациями, сопоставляют латинские названия, подковыривают им ножку — и в конце концов все же выбрасывают, ведь риск слишком велик. В лучшем случае подозрительные грибы придадут блюду «склизкость», в худшем — отравят насмерть.

Кто в доме хозяин

Каждому, кто бывал на набережной Сен-Бернар в Париже, хотелось научиться танцевать танго. Потому что кроме растаманов, любителей городских пикников, молодых регги-бэндов и современных скульпторов эту набережную Пятого округа облюбовали для тренировок исполнители страстного аргентинского танца. Они начинают собираться во втором по счету от лодочного причала амфитеатре с пяти вечера: сцепляют сумки специально протянутой цепью, заводят музыку, меняют офисную обувь на скрипящие лаковые ботинки и туфли с небольшим каблучком и пускаются выписывать фигуры неутоленного желания на гранитных плитах, к восторгу пассажиров проплывающих речных корабликов. К шести часам ступеньки вокруг занимают зеваки, а к девяти в амфитеатре уже яблоку негде упасть. Танцуют все: черные, белые и азиаты, старушки, подростки и мужчины спортивного телосложения, красивые, страшненькие, нескладные и стройные…

Квартира Гийома располагалась недалеко от набережной Сен-Бернар, и дважды в день я проходила ее вдоль и поперек с коляской. Станцевать танго в качестве первого супружеского танца стало моей навязчивой идеей.

— Представляешь, как будет необычно! Все будут ждать банального вальса, а мы возьмем да исполним танго! — с горящими глазами говорила я Гийому.

— Танго так танго, — согласился он. — А как его танцуют?

— Я уже нашла видеокурс!

В ролике, запущенном через Youtube, дама и кавалер в многообещающих нарядах… чинно разучивали притопы и повороты головы. Мы попытались повторить первые четыре движения, но ни одной из трех комнат 37-метровой квартиры не хватало, чтобы выполнить полный квадрат.

И потом, какой интерес притопывать в такт ТАКОЙ музыке, тем более когда на тебе платье с ТАКИМ декольте! Это может охладить любой ученический пыл, а у Гийома его и так было не слишком много. Его танцевальный опыт ограничивался четырьмя уроками сальсы; очевидцы вспоминают, что преподаватель называл его чувство ритма своеобразным. Есть также сведения о четырех невинных жертвах его своеобразного чувства ритма. Такие замечания не укрепляют самооценки. И хотя Гийом, натыкаясь на стены и предметы мебели, честно вышагивал вслед за латинообразным мужчиной с зализанными волосами, я понимала, что его энтузиазм долго не протянет и надо срочно искать другое учебное пособие.

И я его нашла. Это был отрывок из фильма «Держи ритм», где Антонио Бандерас с партнершей показывают танец страсти подросткам из неблагополучного квартала Нью-Йорка. Как и герои-подростки, после танца, когда Бандерас церемонно раскланялся с партнершей, которую только что любил и ненавидел всеми средствами пластического искусства, Гийом воскликнул:

— Вау! Будем учиться. Сколько в ролике минут?.. Две с половиной? Ага, если отбросить экспозицию и концовку, останется ровно две, до твоего отъезда осталось десять дней, значит… — он произвел мгновенную калькуляцию, — надо разучивать по пятнадцать секунд за вечер.

— Если бы я умела так хорошо танцевать, как ты — считать! — нежно проговорила я.

Польщенный Гийом отмотал ролик к началу и встал в исходную позицию.

* * *

У нашего танго были противники — соседи снизу и Кьяра. Первые недоумевали, что за тяжелые предметы падают на пол каждую минуту — мы, вслед за Бандерасом и его партнершей, разучивали эффектный выпад на колено. Кьяре же, напротив, все было очевидно: папа с мамой дерутся, при этом мама пищит от боли (папа наступает ей на ноги и ломает позвоночник), а папа рычит от ярости (когда у него в очередной раз не получается пируэт). На четвертый день, устав от рыданий дочки и раздраженных стуков снизу, мы решили попросить помощи у профессионалов. Но был июль. Во Франции многие несуразности имеют календарное объяснение. «Почему сегодня закрыты магазины?» — «Потому что понедельник». «Почему нет моего любимого сериала?» — «Потому что среда». «А чего улицы-то такие пустынные?» — «Потому что воскресенье. Ну, воскресенье!» «Что-то билеты на внутренние рейсы резко подорожали». — «Так ведь вторая неделя марта». «Не могу найти ни одних открытых танцевальных курсов». — «Так ведь июль». У меня складывалось впечатление, что французам просто надоело, извиняясь друг перед другом, находить отговорки, чтобы не работать: мы же с тобой оба понимаем, что мне сегодня просто лень, так же как тебе было лень на прошлой неделе, так давай не мудрствуя лукаво назовем какой-нибудь формальный повод, почему я сегодня не работаю, пускай им будет, например, день недели. А если я не захочу работать подольше — то декада, а то и весь месяц.

На самом деле проблема, конечно, во мне, а не во Франции. Ритм жизни француза до того четок и неизменен, что он просто перестал уточнять, на какие дни выпадают школьные каникулы или традиционный выходной частных магазинчиков, — это и так всем известно и изменениям до следующей революции не подлежит. В России же выходные появляются и исчезают в связи со сменой политического курса, период каникул разнится от школы к школе, дата возвращения на работу после новогоднего загула уточняется каждый год, а праздники, попадающие на выходные, переносятся на будние дни, перекраивая рабочую неделю, а иногда и две. И эта нестабильность прекрасна — каждый раз, меняя календарь, ты ждешь сюрприза.

Но во Франции нестабильность не любят ни в каких проявлениях, даже если она сулит выгоду. Двадцать первого сентября — в день начала астрономической осени — листья организованно начинают желтеть, и все очень волнуются, если этого почему-то не происходит. То, что лето задержалось на несколько дней дольше положенного, никого не воодушевляет — все думают о том, что это чревато холодной зимой, засухой в июле и неурожаем в следующем августе.

Страшное слово instabilité прилипает к человеку, как клеймо. Например, некто получил новую, хорошо оплачиваемую работу и мечтает сменить свои унизительные тридцать семь квадратных метров на что-нибудь пригодное для жизни. Он не может! Четыре месяца он должен доказывать, что перешел на другую работу из рациональных соображений, что это было прописано в плане его профессиональной реализации с момента поступления в институт, что общество по-прежнему может доверять ему — если он бросает насиженное место, то это случается раз в десятилетие и по очень веским причинам.

Друзья Гийома — пара очень требовательных молодых людей с общим месячным доходом в шесть тысяч евро — долгих три года искали квартиру своей мечты. Жилплощадь должна была отвечать длинному списку требований, среди которых были вид на парк, центральное отопление, лифт, большая ванная, паркет, тихие соседи и парковочное место. Наконец рынок парижской недвижимости сделал над собой сверхусилие и предложил им квартиру, отвечающую всему вышеперечисленному. Но — о злая судьба! — именно в этот момент Жером получил предложение по работе: его переманивали в солидную компанию-конкурента с повышением оклада в полтора раза и всевозможными социальными бонусами. Жером встал перед экзистенциальным выбором: отклонить предложение мечты и купить квартиру мечты или принять предложение и упустить квартиру. Ведь ее хозяин не будет ждать восемь месяцев — три Жерому придется отработать на старого работодателя, четыре следующих будет длиться испытательный срок у нового работодателя и еще месяц уйдет на оформление кредитных соглашений. Ни один банк не выдаст ипотечный кредит человеку, находящемуся в так называемой «ситуации извещения» — многомесячном периоде смены работы. Молодые люди размышляли три дня. Система их все-таки победила. Карьерные перспективы были отложены до лучших дней, а квартира — приобретена.

* * *

Короче говоря, был июль, и все курсы закрылись на летние каникулы. Зато на набережной танцоров только прибыло. И однажды вечером мы отправились туда с намерением отловить парочку бездельничающих преподавателей танго. В амфитеатре было полно народу. Гийому сразу разонравилась идея без подготовки выступать на публике. «Как это без подготовки?! А три дня мы что делали?» — возмутилась я сквозь зубы. Чтобы подать пример, я застенчиво села на краешек каменной ступени амфитеатра, изображая готовность сорваться на танцпол, кто бы меня ни пригласил. Влажными от желания танцевать глазами я смотрела на двух-трех мастеров, которых за отточенную технику про себя считала преподавателями.

Втайне я надеялась, что стоит умеющему партнеру обнять руками мой стан, как внутри проснется дремлющий танго-инстинкт и я закружусь легко и изящно в самом виртуозном из танго. Не зря же была хореографическая секция с четырех лет, гимнастика — с шести и йога — с двадцати двух. Увы, чуда не произошло. Седовласый аргентинец, поддавшийся на мои манящие взоры, нашептывал мне в ухо: «Легче, мягче, не думая», а я, путаясь в своих и его ногах, толкала попой другие парочки и, вместо того чтобы считать до четырех, повторяла «черт-черт-черт».

— В этом танце женщине не надо ничего делать, — заговаривал меня аргентинец, — только повиноваться. Следовать за партнером. Слушаться указаний его тела. Держи щиколотки вместе. Двигай торс одновременно с бедрами. Да, щиколотки — это здесь. Ничего, я тоже не француз.

Щиколотки звонко ударились друг о друга, я споткнулась. Аргентинец всплеснул руками:

— Ты не слушаешься! В танго как в жизни: мужчина задает траекторию движения, а задача женщины — ее украшать. Но прежде чем украшать, тебе надо хотя бы научиться следовать. Просто следовать за мной!

Я оторопела. Это я-то не умею следовать? Разве оставить друзей, семью, родовое гнездо, родной город, любимую редакцию ради мужчины не означает слепо за ним следовать? Разве теперь единственная моя функция — не украшать его жизнь, хотя бы потому, что никакого другого применения мне здесь найти невозможно?

Вдруг мне стало ясно как день, что нельзя позволить такому танцу начать мою супружескую жизнь. Хотя на поверку сейчас она развивалась именно по законам танго, я убеждала себя, что это временно. Что скоро-скоро я снова возьму ее в собственные руки и буду направлять куда вздумается мне, а не партнеру.

Так что пусть гости поскучают под банальный вальс. Там партнерша хотя бы имеет право кружиться вокруг своей оси.

* * *

Оставшиеся до отъезда дни мы вальсировали на детской площадке. Кьярино внимание отвлекали горки и карусели, зато люди, отдыхавшие на холмистой набережной, не спускали с нас глаз. Без преувеличения можно сказать, что вокруг нас вырос еще один, пятый амфитеатр, и показывали здесь что-то среднее между шоу «Танцы со звездами» и сериалом «Саша+Маша». Мы роняли друг друга на прорезиненное покрытие детской площадки. Мы стукались о деревянные опоры качелей и спотыкались о разбросанные мячики. Мы кричали друг на друга, иногда даже дрались, но все для того, чтобы продолжить нежно вальсировать под раздающуюся из мобильного телефона мелодию «Метели» Свиридова. Просмотрев в Youtube десяток видеоотчетов с чужих свадеб, я придумала под нее запутанную комбинацию вращений и лодочек. Ее и так-то было непросто запомнить, а тут еще репетицию то и дело прерывали звонки на мобильный Гийома.

— Подтверждение брони из отеля для визы? За отдельную плату?! Пятьдесят евро? Это какой-то русский развод!

— Посмотри, я вчера всем разослал ссылки на дешевые авиабилеты. У Люфтганзы в двадцать три тридцать оставалось еще пять. Обязательно распечатай копию билета для досье в посольство.

— Нет билета из Бангкока до Москвы? Лист ожидания? Ну, Москва не самый желанный курорт в сентябре, подожди еще, наверняка кто-то передумает. Распечатай лист ожидания для досье.

— Обратись в страховую компанию, пусть пришлют тебе подтверждение, что твоя страховка квартиры покрывает госпитализацию за границей, и с ней иди в посольство. Распечатай страховку для досье. Нет, банковским карточкам они не верят.

Гийом прижимал телефон плечом к уху, продолжая шагами отсчитывать вальсовые три четверти. Его несчастные друзья, многие из которых объездили полмира, впервые в жизни столкнулись с необходимостью получения визы. Их было больно слушать: растерянные голоса, сбивчивые фразы, риторические вопросы и отчаянные восклицания. Процедуры, ставшие для меня ежемесячной рутиной, вводили их в ступор, как вводит в ступор городского жителя необходимость рубить дрова топором или носить воду из колодца.

* * *

— Конверт, капуста, ворота, высокие ворота, снова конверт!

Было уже далеко за полночь, и соседи-собачники, возвращающиеся с гуляния, удивленно смотрели на пару в спортивных костюмах и парадной обуви, выписывающую фигуры вальса на лестничной клетке дома по улице Коминтерна.

— Ну, нет же, тут не бант, а прогулка, ты опять перепутал! — в отчаянии воскликнула я и мыском туфли нажала паузу на ноутбуке, из которого лились свиридовские переливы. — Разве так сложно запомнить: прогулка, пинцет, принц, бобина! Прогулка, пинцет, принц, бобина! И никакого банта пока.

Если мне в голову приходит хорошая идея, то Гийом всегда помогает ее усовершенствовать. Далекий от хореографической лексики, он предложил назвать каждое движение каким-нибудь описательным словом, чтобы не запутаться в сложном рисунке танца. «Конверт» — когда партнерша заворачивается в руку партнера, «ворота» — когда партнеры образуют из рук арку, и так далее. Дело пошло гораздо быстрее.

Однако на последней репетиции в Париже пришлось признать, что наш вальс еще невероятно далек от эталона, который танцует воображаемая пара, стоит мне закрыть глаза под музыку. Репетиции продолжились уже в Москве и преимущественно в ночное время: весь световой день уходил на последние приготовления к свадьбе, а вечер — на работу в редакции. Родители Гийома одиноко гуляли по Красной площади, потому что никто из друзей жениха так и не смог приехать в далекую и зловещую Россию…

Рассадка гостей в связи с этим превратилась в задачу дипломатическую. Я корпела над списками приглашенных три дня и три ночи, тасуя пары и одиночек, институтских и школьных друзей, знакомых моего бывшего и преданных друзей моего настоящего, общительных и замкнутых. Главной же целью было собрать за столом родителей жениха всех франкоговорящих гостей, чтобы, во-первых, создать Жану и Беатрис комфортное коммуникативное пространство, во-вторых, распределить переводческие функции. Я знаю своих друзей и родственников — они будут много говорить и часто предлагать выпить. Один переводчик быстро устанет, у второго начнет заплетаться язык, третий будет кокетничать с четвертым, пятый от волнения забудет сослагательное наклонение, шестой будет занят разделыванием раков… Предвидя все возможные осложнения, я собрала вокруг будущих свекра и свекрови десяток человек со знанием французского. Кто-нибудь да подхватит. Списки, отпечатанные на листах с виньетками, были отправлены в ресторан.

* * *

День Икс подкрался незаметно, в беготне у нас даже не было времени по-настоящему испугаться. Просто однажды утром мужчины надели костюмы и ушли к свидетелю жениха (которым в отсутствие французских друзей детства был назначен муж свидетельницы невесты), а женщины разложили по всем горизонтальным поверхностям косметички, чокнулись рюмочками с валерьянкой и принялись наводить красоту. И поскольку из головы у меня торчали спицы, а глаза и губы сильно оттягивало к ушам (к принцессиному платью полагалась высокая прическа с громадным количеством завитков), я отдала мобильный телефон свидетельнице Инне:

— Только если что-то ОЧЕНЬ срочное.

Инна кивнула и вернулась к перевязыванию березового веника. Ее стараниями жениху были уготованы все муки традиционного русского выкупа. Подруга Настя разбавляла воду уксусом, подруга Алена начиняла хлопчатобумажные колготки антоновскими яблоками, друг Саша методично втыкал спички в банан и приговаривал: «Бедный парень! Надеюсь, он запасся наличностью».

Инна подошла к созданию сценария выкупа с изощренностью, которой нельзя было ожидать от молодой матери. Когда Гийом робко поинтересовался, что такое «викюп», я сказала, что это милые конкурсы, например, когда подружки невесты прячут под платьями вырезанные из бумаги сердечки, а жених должен все их собрать за условленное время без помощи рук. Жених остался в восторге от русских традиций, тем более что все мои подружки как на подбор красавицы. Он с апломбом заявил, что с таким «викюпом» любой уважающий себя француз справится на ура.

Единственным по-настоящему сложным испытанием для жениха, предвидела я, будет слушать, как Инна, никогда не отличавшаяся любовью к иностранным языкам, станет зачитывать французский текст, написанный русскими буквами. Думаю, он готов будет снять с себя последнюю рубаху, лишь бы его не пытали так сурово.

* * *

Мой будущий муж был уверен, что русские женщины любят деньги. И я запретила подругам его переубеждать. На выкупе я велела драть с него три шкуры, и желательно в евро. Но Никита, став свидетелем, тотчас забыл, что он муж свидетельницы, и бросился с честью отстаивать интересы жениха. Полные сил от распитой в десять утра бутылки коньяка, они выкупили меня за сорок минут и практически за бесценок, подкрепив стереотипы о французской жадности. Я только слышала, как Инна мстительно повторяет им вдогонку слово «фенетр»[31], которое, по моим уверениям, ей особенно «удавалось». Карета на гремящих рессорах отвезла нас в загс. Зная, что браки с иностранцами в Москве регистрирует один-единственный Дворец бракосочетаний № 4, я надеялась, что его работники ведут церемонию на двух языках или хотя бы имеют штатного переводчика. Не тут-то было. Вместо того чтобы сосредоточено думать, готова ли я ответить «Да!», я шепотом, чтобы не нарушить торжественности момента, переводила Гийому речь регистратора, держа в руках вместо букета Кьяру в тридцати пяти воздушных юбках. Хотя дочка нигде не видела чемоданов, появление которых обычно предшествует кардинальным переменам в ее маленькой жизни, суматоха здорово напугала ее, и она не слезала с моих рук.

— Дорогой Гийом Жанович Мийе, согласны ли вы взять присутствующую здесь меня в законные жены, делить со мной богатство и… богатство и бла-бла-бла, ты и сам знаешь… Гийом? Согласны ли вы и так далее?.. Гийом! — Я толкнула его локтем. — Эй, не спать, нужно ответить: «Да!»

Последнюю фразу я сказала громче, чем следовало, и сзади послышались приглушенные смешки. Его родители наверняка подумали, что это очень показательная сцена.

— Ой, да! — спохватился жених. — Да! Свое «да» я и вовсе произнесла между делом.

— Объявляю вас мужем и женой, можете поцеловаться.

«Урра, это все!» — с облегчением выдохнула я, расправившись с миссией переводчика. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, с чего это вдруг Гийом тянется ко мне губами.

* * *

В машине, ползущей по московским пробкам к ресторану, передохнуть не удалось. Ошибкой было забирать у Инны телефон. Одни друзья не могли найти нужную улицу, другие извинялись за опоздание, третьи звонили с поздравлениями. Эпиляторша позвонила, чтобы перенести сеанс на вторник. Дальняя знакомая позвонила узнать телефон еще более дальней знакомой и, не забывая о хороших манерах, спросила: «Ну как ты? Расскажи в двух словах». А больше мне было и не надо: замуж выхожу. Ага, вот прямо сейчас нахожусь в процессе. А так все о’кей, работаю, здорова. Притихший Гийом смотрел в окно. Ничего-ничего, сейчас я наконец сяду, расправлю кринолин, сброшу под столом начинающие натирать туфли и посмотрю на него так нежно… так нежно, что… — Ваш стол — по центру, с вами еще четыре человека — свидетели, — инструктировал папа, притормаживая у ресторана.

— Как четыре человека? — воскликнула я. — Было же по восемь человек?

— Там все поменялось, — отмахнулся папа и вылез, чтобы открыть мне дверцу с другой стороны.

— То есть как п…п…поменялось? А мои списки??

Дверь распахнулась, и на меня посыпался град из риса и монеток.

* * *

— Гийому очень повезло взять в жены такую потрясающую девушку, как Дарья. Она, без преувеличений, просто клад, — объявила я в микрофон восьмой раз за вечер. И по-русски добавила: — Спасибо, Мишенька.

Миша передал микрофон следующему тостующему, а я глотнула шампанского и торопливо поцеловала жениха. Расслабляться было некогда.

Ворвавшись в ресторанный зал с недожеванным куском каравая за щекой, я с ужасом обнаружила вместо шести столов восемь, вместо чинной рассадки — разброд и шатание. Это значило, что родители жениха останутся в языковой изоляции, проскучают весь вечер и будут рассказывать друзьям, что ничего скучнее русской свадьбы быть не может. Поскольку тасовать сцепившихся друг с другом гостей было уже поздно, я обреченно взяла у тамады второй микрофон и не расставалась с ним до конца вечера — переводила тосты друзей о том, какая я умница и красавица и как повезло Гийому. Вероятно, родители посчитали это тоже весьма показательным. Нет, не то, как самоотверженно я взялась ради них за перевод собственной свадьбы на французский. А то, как часто я повторяла, какое я сокровище.

В половине второго ночи, когда недовольные официанты уже вытаскивали тарелки из-под занесенных вилок, я отложила микрофон и огляделась. Гости выглядели сытыми и пьяными. Свекор ломал клешни какому-то непокорному панцирному. Свекровь с мамой вели оживленный диалог на языке жестов. Друзья танцевали, образовав самые неожиданные пары. За нашими стульями высилась гора подарков. Я потянулась за помидоркой черри и едва успела схватить ее, как подоспевший официант забрал поднос. Потом гости говорили, что было вкусно и весело, деталей не помню. Точно помню только, что было много длинных тостов. И то, что Гийому со мной повезло.

В машине, нагруженной недоеденным провиантом, мы ехали в сторону дачи, куда завтра должны были пожаловать самые стойкие гости.

— Гийом нашел мой маленький сюрприз? — игриво поинтересовался папа с переднего сиденья.

— Какой именно? Там было много сюрпризов, — так же игриво ответила я.

— Ну не мог же я позволить, чтобы мой зять никогда в жизни не пробовал черной икры! — довольно прогремел папа. — Я специально достал баночку из старых запасов и распорядился поставить прямо перед ним половинку лимона, наполненную ею.

— Гийом, ты видел где-нибудь на столе половинку лимона? — спросила я, облизнув вдруг пересохшие губы.

— Ага, она стояла прямо передо мной, но я так и не понял, что в ней было, и не стал пробовать.

— Это была черная икра, — тихонько простонала я и, видя, как меняется его лицо, поняла, что придется делать вторую свадьбу. На этой мы ничего толком не поняли.

Сюи-ж-франсез?

Стомиллилитровая баночка томатной пасты в универсаме «Монопри» стоит два евро тридцать центов. Дешевле, чем в «Монопри», я пока не нашла. Томатную пасту здесь вообще найти проблема, хотя и решаемая, в отличие, скажем, от творога, гречки, ванильных сухарей и черного хлеба. Неприятность в том, что эти баночки продаются по четыре штуки, и, поскольку вытащить одну баночку из пластикового ухвата мне помешала усугубленная положением эмигранта деликатность, пришлось купить всю гусеницу за 9,20 евро. Пасты требовал рецепт фасолевого салата — один из немногих привезенных из дома рецептов, которые можно воплотить в жизнь здесь. Я и так знала их не больше десятка, а ассортимент французских универсамов обеднял мой кулинарный резерв до трех-четырех. А ведь мне надо было строить семью.

Мы с аппетитом съели фасолевый салат, который все равно ощутимо нуждался в привкусе консервантов лечо «Балтимор». И тут взгляд Гийома упал на три красные баночки, оставленные ждать своего часа в соседстве с маринованным тунцом.

— Что это? — сглотнул он.

— Это? Томатная паста, — ответила я, чувствуя подвох.

— Зачем она здесь? — строго спросил он.

— В салат, — ответила я, избегая опускать глаза в тарелку.

— В этот салат?! — в ужасе воскликнул он, будто я только что призналась, что использовала тараканий яд вместо соли.

Я молчала, как партизан, не решаясь сдать салат, над которым корпела весь вечер. Мой кулинарный энтузиазм испарился в мгновение ока. Казалось, Гийом сейчас откроет дверь в туалет и исторгнет из себя всю фасоль с базиликом, запятнанную мезальянсом с консервированной томатной пастой. Его нос вовсю трепетал от возмущения и брезгливости.

Мне пора бы уже смириться с мыслью, что мой муж, как многие французы поколения «эко», боится химикатов, нитратов, полуфабрикатов, консервантов и искусственных красителей. Он сам делает майонез и взбивает сливки. Если бы площадь квартиры позволяла, он бы сам отжимал оливковое масло и выращивал на подоконнике баклажаны. Если ему понадобится томатная паста, то для начала он дождется марта, когда на фермах собирают первый урожай помидоров и можно быть уверенным, что они выращены естественным путем, а не на грядках с гидропоникой. Потом он отварит четыре помидора, снимет с них кожицу, раздавит колотушкой, смешает в блендере с мелко нарубленными травами и специями — и будет ему паста! Поэтому если Гийом готовит, то мы ужинаем не раньше половины двенадцатого и все следующее утро я мою посуду. Зато на тарелках красуется что-то нечеловечески красивое и адски натуральное.

Я признаю правоту такого подхода к питанию, но не могу избавиться от мысли, что мой муж — жертва коммерческого заговора. Цель этого заговора — воспитать в горожанах комплекс вины за то, что они забыли, как держать грабли и доить корову. А вина — это всегда желание прощения. А желание прощения — это как кран на трубе с денежным потоком: отливай по требованию. Отливай четверть, а то и половину цены в карман якобы честным фермерам, которые, согласно легенде, добровольно лишают себя легкого заработка на пестицидах.

Правда, иногда ко мне приходит и противоположная мысль. Возможно, я, носитель наплевательского менталитета, попала в среду, где движущей силой является ответственность перед собой и миром. Мне идея ответственности очень близка, поэтому в дни, когда подобная мысль меня посещает, мне хочется срочно перевоспитываться. Я готова, как герой «Механического апельсина», пройти лоботомию, чтобы избавиться от циничных мыслей и недоверчивого отношения к пропаганде. Ведь в глубине души я хочу верить, что за надписью «био» на упаковке яиц стоит идиллическая ферма, где курицы бегают по зеленому лужку, едят свежесобранное просо, спариваются по любви и сами высиживают свое потомство. Но пока процедура стирания памяти в этой стране не разрешена, я продолжаю против воли думать о том, что вся эта суматоха вокруг «био» — очередная уловка подлых капиталистов.

…С того дня меня обуяла навязчивая идея тайно скормить Гийому томатную пасту, замаскировав ее в разных блюдах. И непременно дождаться от него похвалы: мол, как вкусно. В запасе боеприпасов были соус с сосисками и «русская пицца». Эпитет «русский» выручал необыкновенно. Скажи я ему, что это просто пицца, муж бы немедля подверг меня обструкции, ведь это он, а не я, провел две недели на Сицилии, обучаясь секретам тонкого теста у настоящего пиццайоло. А вот «русскую пиццу» — слоеное тесто, щедро смазанное этой самой томатной пастой, с кружочками сосисок и тертым сыром — он ел за милую душу. Как гастроспециалитет.

Подрывная работа велась две недели с неизменным успехом. Гийом боялся вслух удивляться тому, что я так рьяно взялась за готовку, и с нарочито довольным выражением лица поглощал блюда, подло напичканные томатной пастой: супы, сэндвичи, соусы, рагу и азу. Я торжествовала.

* * *

В день свадьбы мама подкалывала мне булавки в прическу и, проводив задумчивым взглядом пробегавшую Кьяру, сказала:

— Хорошо, доченька, что мне не надо рассказывать тебе, как вести себя с одноглазым змеем.

С одноглазым змеем я и правда свела близкое знакомство задолго до бракосочетания. Но это не застраховало от неожиданных открытий в первую брачную ночь. Выполнив основную программу, Гийом довольно откинулся на подушки и произнес:

— Ну, наконец-то теперь мы заживем регулярной половой жизнью!

Я растерялась. На мой взгляд, наша половая жизнь и до штампа в паспорте была достаточно регулярна — в среднем по три недели каждые два месяца. Так ко мне закралось подозрение, что свадьба для него и для меня значила не совсем одно и то же. Для меня это было необходимое зло, которое позволит мне пребывать во Франции столько, сколько хочется, и не высчитывать дни «визового коридора»[32]. Для Гийома — необходимое зло, которое ускорит наш окончательный переезд во Францию. Но все же мы не зря поженились, потому что, как поет Юрий Антонов, в главном мы были едины всегда: свадьба — это зло.

То, что Гийом рассчитывает на наше скорейшее воссоединение в Париже и именно это для него было метацелью бюрократической волокиты, стало для меня совершенной неожиданностью. По-моему, за годы, проведенные вместе, мы открыли секрет идеальных отношений — жить на два дома. Теперь, когда так ловко разрешены вопросы с визами, можно было вернуться к привычной схеме путешествий раз в месяц — не надоедать друг другу, чтобы успевать соскучиться. Глупо было выпускать из рук такой золотой грааль.

Однако оказалось, что, несмотря на мизантропические постеры и мечты стать рок-музыкантом, Гийом человек семейный. Он гордился тем, что в его роду не было разводов, и заявлял, что не собирается стать первым, которого постигнет это несчастье. Он был фактором притяжения нашей пары, а я — фактором отстранения. Хорошо, что бюрократическая машина предоставляла мне еще несколько месяцев отсрочки переезда: наш брак пока что был действителен только в России и предстояло «перевести» его во французскую реальность. В ожидании последних бумаг я спешно наедалась всеми удовольствиями московской жизни: встречалась с друзьями, ходила на каблуках, посещала пресс-ужины и смачно, от души, обсасывая косточки, обсуждала сплетни на редакционной кухне. Париж представлялся мне провинциальной дырой, где нет светской жизни. По крайней мере, для меня.

* * *

Москва делала все, чтобы меня удержать. Прежние любовники вдруг стали уходить от жен и выступать с предложениями руки и сердца; сестра съехалась с бойфрендом, оставив в распоряжении Кьяры целую комнату; мэрия стала поговаривать о необходимости проложить по городу велосипедные дорожки — что было бы кстати, ведь редакция как раз переехала на расстояние двух остановок метро от моего дома. Даже погода стояла не по-осеннему приятная — Москва давала невыполнимое обещание исправиться в смысле климата. А когда в посольстве мне вручили копию французского свидетельства о браке, мой родной город выложил последний козырь: главный редактор научно-познавательного журнала предложил мне стать его заместителем по части путешествий.

Я не могла не согласиться. Это было логичным этапом после многих лет работы и, главное, сулило зарплату, с которой в Москве можно было гордо задирать нос, да и в Париже не чувствовать себя нищим эмигрантом. Но и согласиться я тоже не могла: Гийом заметно исхудал, экономя на бизнес-ланчах, чтобы каждые полтора месяца покупать авиабилеты туда-обратно. Пока его ровесники защищали докторские диссертации, чтобы подольше не покидать уютную университетскую скамью; пока уезжали в Южную Америку, реализуя святое право француза на année sabbatique[33]; пока подрабатывали домработницами, не заглядывая в будущее, или играли на гитарах в кафе, мечтая о стадионах, бедняге Гийому приходилось думать о семейной страховке и устройстве дочери в детский сад. Приступы паники случались у него раз в месяц, приступы уныния — каждые выходные.

Между тем Кьяра из симпатичного комочка вдруг превратилась в ходяще-говорящую мадемуазель со своей точкой зрения на все и, самое неприятное, со своим вектором движения, который всегда отклонялся от моего. И вот она взяла за правило перед сном целовать папину фотографию, тереть его лицо пальчиком и шептать какие-то утешительные слова. В общем, сердце мое дрогнуло, и я согласилась, что дешевле будет переехать. Ну, хотя бы до тех пор, пока Гийом не станет миллионером и не сможет летать в Москву каждые выходные.

Хорошие женщины становятся стервами от обманутых ожиданий, факт.

Главный редактор воспринял новость стоически и даже согласился на беспрецедентный в истории журналистики шаг — отпустить своего зама за три тысячи километров. В конце концов, летать в командировки из Парижа даже удобнее, а раз в три месяца приезжать в Москву на сдачу номера — небольшая плата за полноценную семейную жизнь.

* * *

Гийом, как мог, старался смягчить мне период адаптации. Он охотно брал на себя все административные демарши. Он записывал Кьяру на прием к педиатру, он обсуждал с банком состояние моего счета, он нес ответственность за не вовремя доставленные покупки из интернет-магазина. Он был в ответе за всех французов и всё французское. То есть кругом виноват. Те, кто любит рассуждать, как нашу сферу услуг испортили советские времена, никогда не жили во Франции дольше двух недель. Магазины здесь открыты в самое неудобное для работающих людей время, и продавщица никогда не задержится на пару минут, чтобы отпустить вам ту кофточку, которая так прекрасно села на вас в обеденный перерыв, когда в кошельке, как назло, недоставало двух евро, чтобы ее купить. А если вдруг вы привыкли обедать не с полудня до двух, а, к примеру, с трех до пяти, забудьте мечты уписывать салат «Нисуаз» на террасе кафе у фонтана — кухни закрываются в два и отдыхают до семи, то есть до ужина. Справочные телефоны повсюду платные, даже в интернет-магазинах и банках. Онлайн-коммерция пребывает в зачаточном состоянии: ждать доставки приходится неделями, обмен и возврат практически невозможны, претензии принимаются опять же по платным номерам. Хваленая услужливость продавцов-консультантов заканчивается ровно тогда, когда иссякает набор реплик, которыми их снабдил кодекс поведения работника.

Любая нестандартная ситуация страшно раздражает терпимых французов. А я — сплошная нестандартная ситуация.

У меня есть зарплата, но нет рабочего контракта, поэтому банк рад открыть текущий счет на мое имя, но не может выдать банковскую карту, чтобы им распоряжаться.

Я трудоустроена, но в другой стране, при этом страховая компания предпочитает думать, что я работаю, чтобы не вписывать меня в медицинский полис мужа, а агентства недвижимости считают, что не работаю, и поэтому наше досье на съем квартиры считается безнадежным.

Я провожу в трудах весь рабочий день, но при этом сижу дома; моего ребенка могут взять в детский сад, но только на четыре часа — до тех пор, пока я не начну работать полностью вне дома.

Мне частенько хотелось взять эту страну за плечи и хорошенько встряхнуть. Казалось, она населена не людьми, а машинами, которые обрабатывают полученные данные на основании жесткой инструкции и выдают решение, составленное из предписанных реакций на разные составляющие одной ситуации. Не существует таких понятий, как «обходной путь», «персональный подход» или «комплексное видение проблемы». Нет, конечно, человек свободен быть не таким, как все. Но Система во имя самосохранения свободна чинить ему в этом непреодолимые препятствия. Это было новой трактовкой французского понятия liberté.

* * *

С болезненной завистью я читала блоги своих соотечественниц о том, как они адаптировались во Франции. Все эти «каждую среду и пятницу я покупаю багет у мсье Аконье, очаровательного пузатого старичка в пенсне» и «собирать грибы мы ездим в лес под Сантени, ну знаете, там где автотрасса сворачивает к Ормессону» вызывали у меня животное раздражение. От того, как бойко эти дамы предъявляли друг другу свидетельства удачного офранцуживания, я чувствовала себя в еще большей изоляции. Они метили территорию, на которую у меня тоже, по идее, должны были бы иметься виды. Однако мое сердце ни к чему тут не прирастало. Ни к булочным, ни к цветочным ларькам, ни даже к кафе — ну разве что про универмаг «Монопри», расположенный прямо под домом, я могла сказать «свой» и узнать в лицо его кассирш, если случайно встречу их на улице.

Я работала как вол, сидя взаперти в мрачной, сырой и неуютной квартирке, чтобы дотягивать до жалованья начальника смены в том же «Монопри». И понимала, что на большее рассчитывать не приходится: на родине я занимала должность, выше которой подняться вечно отсутствующей не получится. Во Франции же и без меня хватало грамотных эмигрантов, которые с лихвой удовлетворяли потребности немногочисленных СМИ русскоязычной диаспоры. Здесь годами стояли на бирже труда переводчики, экономисты и менеджеры среднего звена — люди, способные принести экономике страны куда большую пользу, чем журналисты с посредственным знанием французского.

Эго переносило удар за ударом, но добило его то, что чернокожая няня без специального образования, но с морем свободного времени в Париже зарабатывает больше меня, окончившей МГУ с красным дипломом. Необходимость прозондировать рынок нянь возникла, когда, чтобы выкроить время для спокойной работы, я стала спать по четыре часа в сутки и, как следствие, называть мужа именем начальника.

Нянь хотят все, за них борются, ругаются и торгуются, и их всегда не хватает. Ведь у парижанок не принято сидеть с ребенком дольше трех-четырех месяцев. Несчастные матери рыдают и жалуются, что рожают детей для того, чтобы их воспитывали незнакомые африканские тети, но, как только оплачиваемый декретный триместр заканчивается, послушно выходят на работу. Как и наше законодательство, французское позволяет женщинам сидеть с детьми хоть до года, хоть до полутора — место у нее не отберут. Но если русской маме кажется негуманным оторваться от младенца через три месяца после родов, то французской категорически непонятно, как можно сидеть на мужниной шее и отказываться от собственного карьерного роста целых полтора года под предлогом ухода за ребенком.

Самое неприятное, что няни тут не частные работницы, вступающие в деловые отношения с семьей, а государственные служащие. То есть родители за услугу присмотра за ребенком платят деньги не конкретному человеку, а государству. Отсутствие персональной ответственности перед семьей, где она трудоустроена, дает няне ощущение безнаказанности и всевластия — ощущение вообще крайне вредное, но прямо-таки преступное для тех, кто работает с детьми.

В общем, от идеи взять няню мы быстро отказались. С Кьярой гуляли друзья и друзья друзей. Особенным спросом она пользовалась тогда, когда у кого-то из них на горизонте маячил новый роман. Однажды начала многообещающих отношений совпали сразу у троих знакомых, и Кьяра была расписана на полторы недели вперед. Ведь нет ничего приятнее — и поучительнее, — чем прогуливаться по Ботаническому саду в обществе новой пассии и чужого ребенка. Чужой ребенок вообще прекрасный тренировочный снаряд: на нем можно безболезненно протестировать готовность друг друга к серьезным отношениям, а когда он начнет досаждать — сдать родителям, которые еще долго будут кричать вслед слова благодарности.

* * *

В Париже между тем наступила зима. Готовность друзей гулять с коляской уменьшалась пропорционально понижению температуры за окном. Кьяра оказалась совершенно равнодушна к развивающим играм, плюшевым зверям и музыкальным книжкам, ее любимой и единственной игрушкой была мама. Дочка требовала неослабевающего внимания — так же как и журнал. В цейтноте из расписания были выкинуты посещения массажиста, маникюр, педикюр, окрашивание волос и шопинг. Мне казалось, что из меня по капле выдавливают женщину. Внешне у меня с ней уже осталось мало общего.

Я привезла ворох платьев — мне никак не представлялось случая их надеть.

Я привезла целую коллекции туфель на каблуках — в светлое время суток на них смотрели с подозрением.

Я привезла прозрачные комбинации и кружевное белье, чтобы быть неотразимой в постели, но, когда в доме нет центрального отопления, немыслимо спать в чем-то, кроме байковой пижамы.

Целыми днями я ходила укутанная, как капуста, во все флисовые одежки, пила горячий чай и включала попеременно радиаторы в комнатах. Электричество обходилось дорого, и каждый раз, получая счет за электроэнергию, Гийом строго смотрел на меня и говорил, что я — черная дыра в семейном бюджете. Видеть себя в зеркало становилось страшно, потому что существо напротив не имело шеи, сутулилось, тряслось мелкой дрожью и смотрело на меня жалостливыми, красными от бесконечного глядения в монитор глазами. Замужняя я нравилась себе куда меньше, чем в девичестве.

Возвращение Гийома с работы было единственной радостью в череде унылых и однообразных дней. Если он задерживался в офисе на полчаса, у меня портилось настроение на целый вечер, а если пропускал с коллегами стаканчик после работы, у меня начиналась истерика. Все чаще я встречала его слезами и оскорблениями, и семейный ужин перерастал в перепалку.

Как-то в субботу днем Гийом отпросился посмотреть матч регби в спорт-бар. Кьяра в это время отказалась спать в свою обычную сиесту — мой единственный перерыв в течение дня — и заодно обкакалась. Причем делать это она надумала за диваном в гостиной, а когда я погналась за ней с требованиями немедленно прекратить этот асоциальный акт, она пробежала по кругу через обе спальни и кухню, не переставая какать. В итоге Кьяра была посажена замачиваться в душевой поддон, а я металась по комнатам с разноцветными тряпками (потому что черная, которая подходила к ковру в нашей комнате, пачкала светлый ковролин в детской). Оттирая какашки, я прислушивалась к звукам на лестничной клетке: матч закончился полчаса назад, муж должен вот-вот вернуться. Это сулило хоть какое-то облегчение.

Когда еще через час он пришел, обвешанный пакетами с продуктами, довольный, расслабленный и пахнущий пивом, я была уже вне себя:

— Где ты был?! Где ты был, я тебя спрашиваю?! Решил расслабиться? А потом еще расслабиться? Двух часов матча тебе не хватило??

— Я по дороге заскочил в магазин, а там встретил соседа, и мы выпили по стаканчику в баре на первом этаже …

Красная тряпка не могла бы сильнее подействовать на быка. Я затолкала Кьяру в детскую, захлопнула дверь и перешла на крик. Все горькие размышления о женской доле, копившиеся во мне неделями, выплескивались наружу и затапливали квартиру:

— Из-за тебя я притащилась в незнакомый город, в эту убогую микроскопическую квартиру, из-за тебя я бросила свою нормальную московскую квартиру с центральным отоплением, своих друзей, свою работу, а ты! А ты!! А ты не можешь даже субботний вечер посвятить семье!

— Дарья, прости меня, пожалуйста. Вечер только начинается! Я сейчас приготовлю курицу в карри! — тихо увещевал меня Гийом, на всякий случай прикрываясь дверцей шкафа.

— Курицу? В карри ты приготовишь?? Давай выметайся отсюда быстро, чтоб глаза мои тебя не видели, иди в бар, откуда пришел!

Я кричала эти слова от души, но в то же время внутри меня все молило, чтобы только он не ушел сейчас. Не бросил меня наедине с моей разрушительной яростью. Чтобы он нашел слова, жесты, интонации, которые бы меня успокоили. Мне самой было от себя страшно.

Но слава богу, он совсем на меня не похож. Он не ушел, хлопнув дверью, как сделала бы я на его месте. Он грустно ходил по квартире, от холодильника к плите, кидая на меня покаянные взгляды. Я делала вид, что смотрю телевизор, и источала в атмосферу разряды ярости. Гийом расстелил салфетки, разложил приборы, достал бутылку вина из камина, за неимением места переоборудованного в винный шкаф.

— Дарья, пожалуйста… Я же не сделал ничего плохого, — прошептал он, стараясь не разбудить притихшую фурию, и поставил передо мной бокал. — Смотри, я купил твоего любимого гевюрцтраминера[34].

Я молчала.

— Дарья, — он осторожно, как гранату без чеки, взял мою руку, — я очень тебя люблю и ужасно сожалею, что так задержался сегодня. Я был неправ. Я знаю, как трудно тебе дался переезд и как ты устаешь за неделю, работая и следя за Кьярой, да еще в этой депрессивной квартире, где никогда не бывает солнца.

Мои губы дрогнули от жалости к себе и от того, какой он все-таки хороший.

— Когда ты злишься, я чувствую себя ужасно: значит, я оказался не на высоте, не смог сделать тебя счастливой, хотя этого хочу больше всего на свете, — говорил он, и я чувствовала, что впадаю в сладкий гипноз. — Но я недавно поймал себя на мысли, что если я не в офисе и не дома, то рефлекторно задаюсь вопросом, не делаю ли я что-нибудь плохое. Так не должно быть, ты понимаешь? Это ненормально.

Я сделала едва заметный кивок.

— Это все от изоляции. Ты должна чаще выходить, завести друзей — своих друзей, а не моих, хотя они тебя очень любят, — записаться на какие-нибудь курсы — в общем, вести социальную жизнь, — продолжал увещевать Гийом. — Скажи мне только, в какие вечера нужно оставаться с Кьярой, и я возьму ее на себя.

— Друзей не заводят от скуки, знаешь. Найти друга — это такая же удача, как найти хорошего мужа, — слабо запротестовала я сквозь накатывающиеся слезы. — И потом, я переехала сюда не ради Парижа, новых знакомств и каких-то курсов. А ради тебя. Я хочу проводить больше времени с тобой. Может, потом это изменится, но ведь мы только недавно поженились. Я скучаю по тебе, мне тебя не хватает. И я ничего-ничего не успеваю…

Последнюю фразу я еле проговорила — губы скривило, и из горла начали вырываться икающе-рыдающие звуки. Гийом крепко обнял меня:

— Я все понимаю. Прости, что так получилось. Обещаю, я постараюсь приходить раньше.

* * *

Я тоже многое поняла тем вечером. Так выглядит типичный кризис адаптации. Как и многие жены-эмигрантки, я не старалась создать себе среду обитания на новом месте и все свои ожидания взвалила на мужа, который был хоть и любящим, терпеливым, внимательным, но все-таки человеком. А одному человеку не под силу удовлетворить все многообразие потребностей в общении другого человека. Поэтому, когда ко мне вернулась способность говорить на низких тонах, мы постановили: если Гийом задерживается на работе, или выпивает с друзьями, или играет в теннис, или смотрит матч по регби, на той же неделе я беру себе свободный вечер. Он приходит домой пораньше, а я с семи часов предоставлена сама себе. Баш на баш. Гийом радостно принял условия.

В первый раз вырвавшись на улицу в платье, на каблуках и без коляски, я в нерешительности остановилась на перекрестке. Вместо радости от вновь обретенной свободы внутри была растерянность. Что теперь делать, куда идти? Чем себя занять, если два самых любимых человека остались дома? Зачем нужна была эта дурацкая система компенсаций, если вместо того, чтобы наказывать мужа за опоздания, я у самой себя краду драгоценные часы общения с семьей? Больше всего тогда мне захотелось вернуться, забежать в подъезд, подняться на третий этаж, перепрыгивая от нетерпения через две ступени, постучать в дверь и окунуться в Любовь, безусловную и абсолютную, которой наполняют для меня пространство муж и дочка.

Но я превозмогла этот порыв. Глубоко вдохнула и решительно шагнула на зебру. Разумный эгоизм — основа здоровой психики. А парижские улицы тем и хороши, что не дают заскучать. Моя сумка была забита досуговыми аксессуарами на любой вкус: там лежали книжка, блокнот, гелевая ручка, пилочка для ногтей, клубок с крючком, цветные карандаши и папка чертежной бумаги. Осталось только найти симпатичное кафе, на террасе которого можно будет все это богатство использовать.

Время близилось к полуночи, когда я, отдохнувшая и счастливая, отперла дверь ключом. Какая все-таки прекрасная практика расслабления — посвящать время самой себе! После нее муж кажется любимее, дочка — роднее. За три часа успеваешь по ним смертельно соскучиться, и вот тебя уже не раздражают ни его манера закидывать ноги на журнальный столик, ни детский плач, ни вонючий подгузник в мусорном ведре. Кьяра и Гийом льнули ко мне, будто я вернулась из месячной командировки. Счастливая и спокойная, дочка быстро заснула, оставив нас наедине.

— Тебе было хорошо без нас? — спросил Гийом с ноткой ревности.

Я блаженно кивнула. Но быстро поправилась:

— Мне было хорошо не без вас, а просто одной.

— Что ты делала?

— То, чего не делала уже сто лет, — рисовала.

Когда-то я очень много рисовала. Примерно двадцать четыре часа в неделю: тринадцать — по программе художественной гимназии и одиннадцать — на факультативных занятиях или пленерах. Я рисовала так много, что за год перед предполагаемым поступлением в Строгановское училище мне это осточертело. Казалось, если я увижу еще один куб, еще одну голову Аполлона или еще один кувшин на фоне драпировки, меня вырвет. И я пошла в журналистику.

Потом я очень много читала — примерно сорок трехсотстраничных книг за семестр. Я читала так много, что за год перед выпуском из университета мне это осточертело. Казалось, если я увижу еще один библиотечный формуляр, еще одну потрепанную обложку, еще одну страницу печатного текста без лида, выносов и фотографий с подписями, меня вырвет. И я начала вязать.

Я вязала очень сложные вещи — самые сложные из того, что можно было найти в журнале «Филейное вязание». Я вязала часами, днями, на автобусных остановках и в очередях в поликлинике. При моей целеустремленности я почти наверняка стала бы одной из тех странноватых тетенек, которые ходят одетые с ног до головы в одежду собственного производства да еще, вопреки протестам, задаривают ею родственников. Но однажды у нас в редакции итальянской газеты возникла проблема: евро дешевел уже третий месяц, и дизайнеры не знали, чем иллюстрировать очередную первополосную статью про его бесславное падение.

— Даша, у нас уже было фото сосредоточенного Томмазо Как-его-там[35], коллаж со значком евро, скатывающегося с лестницы, коллаж с дождем из монеток, льющимся в мусорную корзину, рейтинговая шкала валют с Форекса. Я в тупике, — развела руками дизайнер Лена.

Я задумчиво стучала ручкой по распечатке свежей полосы.

— Может, сделать так, как будто евро тает?

— Как ты себе это представляешь? — недоверчиво спросила Лена. Она была строга.

— Ну, крупный план монетки, а снизу она как бы оплывает. И огонек внизу, чтобы было понятно.

Я перевернула распечатку первой полосы и набросала ручкой примерную экспозицию. Лена открыла фотографию евро, над которой как только ни изгалялась последние месяцы, и подвесила к нижней точке его диаметра каплю, скопированную из рекламы какого-то прохладительного напитка.

— Тает? — спросила она.

— Не очень что-то, — поморщилась я. — Похоже на часы с маятником.

Лена подвесила по сторонам от большой капли две капли поменьше:

— А теперь?

Теперь евро напоминал чье-то большое пузо с вялым членом.

— Евро плохо, евро болеет, а ты глумишься, — упрекнула я ее.

— Это мне плохо, я скоро заболею, если этот евро не перестанет падать! — в отчаянии воскликнула Лена. — У меня вклад в евро лежит, а ты предлагаешь фантазировать на тему, как он тает!

Я похлопала ее по плечу, продолжая бездумно обрисовывать капельку под брюшком у нарисованного евро.

— Слушай, — вдруг сказала она, отодвинув мой локоть, — а может, ты нарисуешь все то же самое, только на альбомном листе? Оригинальный такой заход получится — примитивизм на первой полосе.

— Ну, знаешь, примитивизм! — обиделась я. — Я и в натуралистичных подробностях могу, гуашью или маслом!

— Нет, лучше примитивизм, — отбрила Лена. Я уже говорила, она была со мной строга. — Четко, схематично, можно даже с пояснительными подписями. Будет свежо.

* * *

И я достала из папки листы с картинками на сюжеты моих последних статей. Этот месяц был богат на финансовые темы: Греция стояла на грани банкротства, в Италии лопнул банк, в Штатах боролись за жизнь доллара.

— А это что за клейменые поросята? — спросил Гийом.

— Это к материалу про дискуссию о правомерности использования аббревиатуры PIGS применительно к странам — должникам Евросоюза.

Он усмехнулся, и не было мне лучшего комплимента.

— Ты не думала рисовать иллюстрации для газет?

— Я когда-то рисовала для газеты, где работала.

— Может, тебе стоит разослать портфолио здешним газетам? — предложил Гийом.

— Может быть, — пропела я и откинулась на его плечо. — Когда ты мне немного надоешь и мне не захочется целовать тебя каждую свободную минуту.

Я притянула его за шею и поцеловала. Надо же, одного вечера без коляски достаточно, чтобы растолкать от летаргического сна мою femme fatale[36]…

Научите меня жить

Ботанический сад для Гийома олицетворяет многократно несдержанные обещания начать новую жизнь с понедельника. Весь день, в любую погоду, на его платановых аллеях кто-нибудь бегает трусцой, отжимается от скамеек или играет в бадминтон. Для меня же он стал символом бездарно потерянного времени. В те месяцы, что Кьяра проводила большую часть суток в полусидячем положении, я, вслед за неповоротливым детищем «Нексуса»[37], исколесила весь Париж: за три часа могла запросто сделать круг от бульвара де л’Опиталь в тринадцатом округе к церкви Сен-Сюльпис в шестом. Но с каждым месяцем дочь требовала все больше автономии в передвижениях, и Ботанический сад, расположенный в трех минутах ходьбы от дома, стал лучшим местом для выгула.

К тому же выяснилось, что Кьяра обожает скамейки. Нормальные дети любят играть в лужах, есть камни и вытаптывать клумбы, а Кьяра любила скамейки. И лучше обкаканные голубями. Она вскарабкивалась на железные сиденья, проползала вдоль на четвереньках, стекала вниз с противоположного края, брала меня за руку, чтобы преодолеть полутораметровую дистанцию до следующей скамейки, и начинала снова. С учетом того, что скамеек в аллеях Ботанического сада больше двух сотен, а Кьяра любит доводить начатое до конца, дневные прогулки порой затягивались до вечера. Я развлекалась чтением надписей на бронзовых табличках, которые можно разместить за небольшое пожертвование Ботаническому саду. Вскоре я знала наизусть все надписи и их последовательность. Моим любимым было стихотворение на правой лавочке напротив карусели:

Je t’offre ce banc pour tes trente ans,

Je t’offre ce banc pour notre enfant,

Je t’offre ce banc pour cette question:

Ludmila, veux-tu m’epouser?[38]

Raphael C. Juillet 2008

Это четверостишие наполняло меня глупой патриотической гордостью. Я думала, как однажды теплым летним вечером юноша с ангельским именем Рафаэль привел сюда свою возлюбленную, русскую девушку с былинным именем Людмила и большими серыми глазами, в которых всегда, даже в самые счастливые моменты, таится необъяснимая грусть, ее европейцы любят называть славянской тоской; и пока их малыш кружил верхом на жирафе, он дрогнувшим голосом попросил ее прочитать, что написано на табличке, которую она закрыла воланами своей юбки, а пока она читала, он быстро достал из внутреннего кармана жилетки бархатную коробочку, и подученный смотритель карусели включил музыку из фильма «Мужчина и женщина». И Людмила, растроганная, одними губами сказала: «Да!» Так, в романтических мечтах, я просиживала несколько кругов карусели, пока Кьяра меняла трицератопса на страуса. Каждый круг стоит два евро, и было бы нехорошо, если бы Гийом узнал про эту щель, в которую утекает семейный бюджет.

* * *

— Девиз современной Франции?

— Свобода, равенство, братство!

— Сколько во Франции коммун?[39]

— Больше тридцати шести тысяч!

— Первый президент Пятой республики?

— Жак Ширак!

— Кто написал Марсельезу?

— Клод Жозеф Руже де Лиль. Могу даже спеть.

Мы тихонько пропели первый куплет, чтобы не разбудить Кьяру. Мы всегда делаем музыкальную паузу в этом месте.

— Символы французского государства?

— Марсельеза, День взятия Бастилии и белая женская головка на фоне триколора, — отрапортовала я.

— Чья головка? — вдруг уточнил Гийом.

— Откуда я знаю чья, — растерялась я. — Головка и головка. А что, она кому-то принадлежит?

— Это Марианна, — протрубил он, изображая разгневанного экзаменатора.

— Кто такая Марианна?

— Просто Марианна. Она символизирует свободу.

— Это поэтому она такая растрепанная…

Гийом с укоризной посмотрел на меня. Послезавтра я должна явиться в иммиграционную службу за штампом в паспорт, который даст мне право целый год законно проживать во Франции. Для того чтобы стать легальным иммигрантом, нужно будет пройти медицинский осмотр с флюорографией, выдержать беседу по профориентации, сдать тест на знание французского и — внимание! — республиканских ценностей. Провалившиеся будут направлены на спецкурсы, где им объяснят, что здешняя пресса свободна как угодно измываться над политическими деятелями и хулить партию власти, но упаси бог даже в легкой форме иронизировать над государственными символами; что здесь не принято произносить вслух не только слово «негр», но и «араб» и «китаец» — это может быть воспринято как проявление расизма; что здесь каждый имеет право исповедовать свою религию, если это не мешает дорожному движению и не будит соседей среди ночи. Чтобы не терять потом время на усвоение этих истин (наш бюджет не потянет няню), Гийом каждый вечер гонял меня по вопроснику, который сердобольный марокканец, прошедший тестирование, выложил в Интернете.

* * *

Бытует мнение, что бюрократы везде одинаково неприятны. Это неправда. После визита в отдел по работе с иммигрантами мне захотелось всех тамошних сотрудников пригласить к себе на чай. Ни словом, ни жестом, ни взглядом они не дали нам почувствовать себя людьми второго сорта. Улыбчивые соцработницы, словно семена добра, рассыпали вокруг себя «пожалуйста», «спасибо» и «будьте добры». Они разруливали очередь из нескольких десятков тунисцев, алжирцев, китайцев, эквадорцев и представителей других диковинных национальностей, обращаясь к каждому соответственно «мсье», «мадам» или «мадемуазель» (хотя в отдельных случаях, клянусь, это было неочевидно). В кабинеты каждого иммигранта вызывали лично, старательно произнося иностранные имена-фамилии и тут же извиняясь за неизбежные ошибки. И все начинали друг другу улыбаться.

Группе уроженцев Шри-Ланки, говорящих только на родном тамильском, тут же нашли переводчицу. Она, счастливая, выплыла из недр отдела по работе с иммигрантами с ликующим выражением лица: «Да, да, я говорю по-тамильски! Мне сегодня повезло!» В кулуарах нетерпеливо топтались в ожидании вызова переводчики с редких наречий Черной Африки и бывших островных колоний.

Это был другой мир. Здесь говорили не «Если вы хотите жить во Франции, то вы обязаны то-то и то-то», а «Добро пожаловать во Францию! Наша миссия — помочь вам как можно скорее освоиться в новой стране вашего проживания. Мы здесь для того, чтобы отвечать на ваши вопросы и решать ваши проблемы». На столике в зале ожидания стояли соки, вода, бисквиты, социальные работники ласково подбадривали стесняющихся: «Перекусите, это все для вас. А то, несмотря на наши старания, очередь иногда может затянуться на полчаса». О господи, полчаса! Да я здесь состарюсь!

Через три часа я вышла на улицу с восстановленной верой в человечество. В увесистом досье, которое мне дали с собой, были телефоны адвокатов, языковых центров, медкабинетов и социальных служб, адреса сайтов для поиска работы или жилья, проспект с описанием основных административных процедур, вроде записи ребенка в школу или открытия счета в банке, и рентгеновский снимок моих легких. В паспорте стоял заветный желтый стикер, сигнализировавший всем заинтересованным лицам, что в течение года я своя в Евросоюзе.

* * *

Но осмотреть нового гражданина со всех сторон и даже просветить его рентгеном французам недостаточно. Им надо залезть к нему в голову и подкрутить там необходимые винтики. Поэтому все прибывшие на Землю свободы, равенства и братства в обязательном порядке направляются на семинар «Жить во Франции», который занимает целый рабочий день с перерывом на обед.

До места назначения я добиралась сорок минут на метро вместе с толпой невыспавшихся кадровых служащих. Выйдя на нужной станции, я сразу увидела китайца средних лет, вертящего в руках тот же план проезда, что лежал в моей сумке, — он был отпечатан на официальном приглашении заботливыми сотрудниками иммиграционного центра. Я последовала за ним. Через пять — семь минут мы оказались у глухих железных ворот, покрашенных тоскливой серой краской, — такие обычно закрывают входы на склад продуктового магазина или в лабораторную часть НИИ. «Ну вот, заказывали лоботомию — получите», — пронеслось у меня в голове, пока рука толкала тяжелую железную калитку. Сейчас калитка захлопнется за мной, и через восемь часов я выйду отсюда новым человеком — законопослушным, верящим в «био» и ставящим свободу превыше всего.

За воротами скрывался небольшой квадратный дворик, по которому змеилась очередь наших с китайцем товарищей по счастью переехать во Францию. Нас было человек пятьдесят. На стойке ресепшн сидел полный мужчина в очках, с белой окладистой бородой и кучерявыми, хотя и поредевшими на макушке волосами — вылитый Санта-Клаус. Узнавая фамилию пришедшего, он направлял его в соответствующий кабинет. Я поднялась по винтовой лестнице на второй этаж и проследовала по табличкам, на которых фломастером было написано Vivre en France. В классе, куда они меня привели, стояли рядами офисные стулья, мягкие и пластиковые, и стол с проекционным аппаратом. Будут зомбировать двадцать пятым кадром, подумала я и пристроилась на мягком стуле, благоразумно рассчитав, что синдром беспокойных ног начнет мучить меня где-то через полтора часа, а ерзать по жесткому пластиковому сиденью костлявой попой больно. Усаживаясь, я исподлобья оглядела людей, с которыми предстояло провести день. Группа девушек в арабских платках, семейная пара пожилых тайцев (их всегда можно узнать по характерному выражению благостности на кофейных лицах), молодой китаец в сопровождении переводчицы. Остальные два десятка человек — выходцы из бывших африканских колоний. Увидев такой перевес в пользу франкоязычных соучеников, я начала сомневаться, не стоило ли тоже попросить переводчика. Ведь понятно же, что в таком контингенте соцработнику вряд ли придет в голову говорить медленно и внятно. Оставалось только надеяться, что двадцать пятый кадр сделает свое дело.

* * *

— Господи, как же я устала, — возвестила вместо приветствия дородная уроженка Сенегала, появившаяся перед нами с пятнадцатиминутным опозданием. — Каждый божий день мотаюсь сюда из девяносто третьего округа — две электрички, метро, потом пешком. Встаю в шесть, прихожу на работу уже вымотанная. А сегодня так вообще без сил — целая рабочая неделя позади.

Всем хотелось поддержать бедную женщину и — будем великодушны! — избавить ее от необходимости маяться с нами целый день. Мы натужно молчали, но всем своим видом изображали готовность разойтись по домам по первому требованию.

Соцработница десять минут ковырялась с проекционным аппаратом, следуя сумбурным рекомендациям из зала, потом, тяжело вздохнув, позвала коллегу из соседнего класса. Дамы неторопливо нарезали круги вокруг машинки, тыкали наугад все кнопочки, через десять минут признали свое поражение и пригласили Санта-Клауса. Санта-Клаус воткнул штепсель в розетку, и через несколько секунд на экране, пришпиленном к противоположной стенке, появилось изображение французского флага. Съехавшее, правда, вправо. Изображение ровняли еще минут пять.

Наконец помощники покинули класс, дородная уроженка Сенегала оправила кофточку на могучей груди восьмого размера, уселась за стол и, выдержав паузу длиной никак не меньше пары минут, начала:

— Ну вот, теперь вот у меня и голова болит.

Молчание в зале сделалось еще более сочувственным. Мы все вспоминали, есть ли в сумке аспирин. На часах, между тем, было уже девять тридцать. День обещал быть насыщенным информацией.

— Так… — Пауза. — Ну что… — Пауза. — Пожалуй, теперь наконец можно начинать?

Дама обвела нас глазами. Похоже, ее вопрос не был риторическим. По крайней мере, она промолчала еще несколько долгих секунд, рассчитывая на ответ. Мы недоуменно закивали, и она — о-о-о-чень-очень медленно — заговорила:

— Мы обсудим несколько блоков: история Франции, ее географическое положение, ее основные постулаты и символы государственности, законы. В конце нас ждет самый интересный блок — вопросы натурализации и получения гражданства. Но для начала я проведу перекличку. И пожалуйста, сразу говорите мне, хотите ли вы обедать здесь, со всеми, или предпочитаете добывать пропитание самостоятельно — нужно заказать точное количество порций.

В зале началось смятение. В официальном бланке приглашения значилось, что обед нам будет предоставлен. Зачем же тогда спрашивать? Может быть, безопаснее будет отказаться? Либо обед исключительно невкусен, либо в суп подмешивают сыворотку правды — какие еще могут быть причины отказаться от бесплатного обеда?

В этот момент кто-то сзади горячо выкрикнул, что нет, ЗДЕСЬ он обедать не будет. Ну точно, сыворотка правды.

— Книазиева… Книзев… Кнайзёв…

Да, я оставила девичью фамилию в браке, но только из-за того, что после волокиты с разрешением на брак во мне не осталось никаких моральных сил на переделывание четырех паспортов — двух национальных и двух заграничных для себя и Кьяры. Пусть пройдет немного времени, я оправлюсь от бюрократических мытарств и проверю заодно, надолго ли этот наш брак, и, возможно, сменю фамилию на нежную и благозвучную Мийе.

Я подняла руку и отважно сказала:

— Да, я здесь, и я буду есть ЗДЕСЬ!

«Чем бы мне это ни грозило», — добавила я про себя. Дама пригласила меня расписаться в ведомости о присутствии. Ища строчку со своим именем, я на всякий случай тихонько спросила ее:

— А что дают на обед?

— Меня вот тут уже спрашивают, что дают на обед, — протрубила дама, чтобы ее слышали даже непоседливые юные арабы на самом дальнем ряду. — Это хороший вопрос. Наше министерство долго работало над составлением меню, которое учитывало бы все религиозные запреты и разумные диетические ограничения. Поэтому теперь на обед подают всегда рис и рыбу.

— Неужели кто-то отказывается от такого политически правильного обеда? — искренне удивилась я. — Да еще и бесплатного!

Дама подняла на меня глаза:

— Сегодня вам как раз предстоит узнать, что вы приехали жить в свободную страну. Здесь никто не может вас принудить есть бесплатный обед, если вы, например, хотите за него заплатить.

Перекличка отняла у нас еще пятнадцать минут от прослушивания информации об общественно-политическом устройстве Франции.

— Ну что ж. Для начала я должна рассказать вам историю государства, в которое вы приехали жить. Но поскольку история Франции богата событиями, а в десять тридцать у нас кофейная пауза, я остановлюсь на самых важных из них.

Я затаила дыхание: всегда было интересно, как официальная история Франции трактует ее непривлекательную позицию во Второй мировой войне.

— В пятьдесят втором году до нашей эры Франция была не Францией, а Галлией, и ее оккупировали римляне…

Все сидящие тяжело вздохнули, не поднимая голов. Как бы пережить это «Авраам родил Исаака», не уснув?

— Но потом в восемнадцатом веке Людовик Шестнадцатый придумал гильотину. На которой его же и казнили.

— А сто такёэ гильотина? — робко спросил миролюбивый седеющий таец, по-школьному подняв руку.

По рядам прокатилось «Ох!» — в нем было что-то от вздоха тигра, увидевшего из засады газель, у которой не было никаких шансов избежать его клыков.

— Хмм… гильотина, — протянула преподавательница, подыскивая слова, чтобы понятнее объяснить это базовое для французской диалектики понятие. — Это такое приспособление с двумя деревянными опорами… Их делали из бука или тиса, я точно не могу сказать, знаете, уже столько времени прошло… Возможно, в разных городах использовали разные породы дерева… И вот между этими опорами подвешено лезвие, знаете, такой острый кусок металла, скорее всего стали…

— Короче, эта штука падает с верхотуры и оттяпывает тебе голову! — выпалил нетерпеливый нигерийский юноша.

Преподавательница смерила его взглядом и продолжила на той же запевной ноте:

— Да, и вот отрубленная голова падает в специальное ведерко, оттуда ее вынимают и показывают толпе…

— Спасибо, я понял! — замахал руками побледневший таец.

— Точно поняли? Ну хорошо, тогда перейдем к самому важному моменту нашей теперь с вами общей истории — Французской революции. Которая случилась?..

— В тысяча семьсот восемьдесят девятом году, — хором ответили я и сидящий рядом чернокожий студент, найдя наконец применение университетским знаниям.

— Верно, в тысяча семьсот восемьдесят девятом году французский народ вышел на улицы и заявил свой категорический протест абсолютизму. И что же сделал французский народ, чтобы показать, как велико его недовольство?

— Взял Бастилию, — бойко выкрикнули мы.

— Действительно, какие вы молодцы, знаете про Бастилию. А что же такое Бастилия? Наверное, это станция метро? Или кинотеатр?

Тут я почувствовала, что мы со студентом полные идиоты. Ведь нам известно не только то, что Бастилия — королевская тюрьма, символизировавшая неограниченную власть монарха, но и то, что Наполеона назвали не в честь слоеного торта. Однако только студенты-идиоты могут всерьез кичиться своими знаниями перед группой детского сада.

И все же на лекции не обошлось и без открытий. Преподавательница предложила нам обсудить бюстик Марианны.

— Бюстик этой девушки вы встретите во всех мэриях, посольствах и прочих государственных учреждениях. Кто она? Исторический персонаж? Политический деятель?

Да-да, вот мне тоже интересно. Этого и Гийом не знает.

— Нет, эта девушка никогда не существовала в реальности, — медленно продолжала дама у доски. — Ее зовут Марианна. Никто не может достоверно сказать, откуда произошло это имя: скорее всего, прежде самым популярным именем во Франции было Мария, а за ним следовало имя Анна. В результате их сращения образовалось Марианна.

В моем мозгу стали взрываться шарики, как в газировке, — так всегда бывает, когда градус абсурда в помещении доходит до критической отметки.

— Вы наверняка заметили, что у девушки полуобнажена грудь. Что же это она, предлагает себя? Она такая распущенная? Или, может, такова была мода тех незапамятных времен? — Соцработница нагнетала интригу в стиле плохих псевдонаучных фильмов.

Сосед слева заерзал, сосед сзади вздохнул, сосед справа замер с неперевернутым листком блокнота. Мне сделалось неуютно от того, что тридцать здоровых мужчин, преимущественно негроидной расы, запертые со мной в одной комнате с восьми утра, синхронно думали об обнаженной девичьей груди.

— Конечно же скульптор не намекал на доступность Марианны. Обнаженная грудь символизирует материнскую заботу Франции о своих детях и — это как раз касается вас — ее безграничное радушие и гостеприимство. Те, кого она принимает в свое лоно, становятся ее детьми. То есть через четыре года они могут просить о гражданстве, — добавила преподавательница на случай, если кто-то из нас не понял метафоры. — Но об этом я расскажу вам в конце лекции.

Публика оживилась. Очевидно, именно за конкретикой по этому вопросу большинство сюда и пришли. Меня же интересовал совсем другой аспект французского права. Плохо подбирая слова от волнения, я спросила:

— А как насчет того, с кем остается ребенок после развода?

Дама непонимающе уставилась на меня:

— Суд решает это, исходя из интересов ребенка, но, конечно, как правило, его оставляют с матерью.

— Даже если она иностранка?

— Иностранцы имеют здесь те же права, это же СВОБОДНАЯ СТРАНА, — проскандировала она, удивляясь тому, что до меня до сих пор не дошло.

— Даже если она русская?..

Тут соцработница сбилась с декламационного тона и замямлила:

— С русскими ситуация сложная, это правда. Все потому, что русские женщины имеют тенденцию уезжать домой после развода.

— Странные они, действительно, — пожала я плечами. — Куда как лучше выйти замуж, чтобы зацепиться во Франции, и потом, зацепившись, развестись.

Женщина смотрела на меня пустыми глазами: ее третий глаз в это время бегло просматривал список рекомендованных министерством реакций на непредвиденные вопросы.

— Суд решает, исходя из интересов ребенка, а не матери. А суд может посчитать, что во Франции ребенку будет лучше. Но если вы хотите, я дам вам координаты адвокатов по семейному праву, которые точно знают по этой теме больше меня.

Меня пока интересовал чисто теоретический срез проблемы — жить с Гийомом мне скорее нравилось, чем нет. Но конечно же так не может длиться вечно: Бегбедер доказал, что любовь живет три года. Поэтому я не отказалась и от конкретики и записала на полях тетради три адреса юридических консультаций.

* * *

Ровно в шесть вечера я вышла из железных ворот социального центра, обогащенная знаниями. Я узнала, например, что женщине во Франции не требуется разрешение мужа, брата или отца, чтобы учиться или работать, что она может выходить замуж по собственному желанию, но только достигнув восемнадцати лет, что ей не возбраняется открывать волосы и плечи взглядам окружающих, а лицо запрещено скрывать под хиджабом. А также что в мире на сегодняшний день всего две светские страны, то есть такие, где церковь конституционно отделена от государства, — Франция и Турция. Уверения, что в российской конституции также прописано отделение церкви от государства и закон божий в школах не преподают, были встречены снисходительно: мол, мы знаем, каково вам там, в России, — вас заставляют верить во всякие небылицы. Нам-то из Франции виднее, что ваше государство вовсе не светское.

Зерна отношений

— Бонжур, мадам Кнйя… Кнйю… Княв…

— Бонжур, мадам Голлаз! — ответила я с улыбкой директрисе детского сада, куда Кьяра ходит уже третий месяц.

Здесь привыкаешь широко улыбаться, даже получая извещение о забастовке, которое я не глядя сунула в карман, — забастовки традиционно приходятся на первую половину дня, а мы ходим во вторую. Кьяра деловито уселась на ковер и сняла ботинки. Я переложила ортопедические стельки в сменные тапочки, переобула дочку (я одна-единственная из группы по русской традиции ношу ей сменную обувь), подтянула разъехавшиеся петухами хвостики. Кьяра выгибалась, торопясь на свою игрушечную кухню возиться с миниатюрными кастрюльками. Она уже прилипла к стеклянной двери игровой и ждала, пока я надену на сапоги малинового цвета бахилы.

— Бонжур, Кьяра! Бонжур, мама Кьяры! — поприветствовали нас воспитательницы. Дети, те, что меньше стеснялись, последовали их примеру в меру возможностей.

Михтаб, дочери француженки и сирийца, не удавалось «бо», а также «р» и мягкое «к», и казалось, что она говорила в нос: «Нжу, Яла».

Шайли, маленький франкомарокканец с кожей цвета ириски и ресницами-опахалами, пока говорил одними глазами, но в них можно было ясно прочесть смесь радости и тревоги: Кьяра, бывало, поколачивала его деревянным паровозом.

Георг происходил от распространенного ныне союза француза и китаянки; его азиатские глаза и прямо торчащие, как иглы, черные волосы никак не вязались с традиционным именем английских монархов. Он подбегал ко мне вплотную с обворожительно щербатой улыбкой, вручал мне разом игрушечных динозавров, вагон паровозика, сковородку и пару фломастеров. Он был очень открытым и общительным юношей, несмотря на снобское имя.

Божан, самый старший из всех, словно стеснялся своего раскатистого болгарского «р» и почти все время молчал, однако при виде нас его сумрачное лицо озарялось подобием улыбки: воспитательница говорила, что он слегка влюблен в Кьяру, а в те дни, когда нет Клементины, влюблен серьезно.

Клементине, наоборот, из всей приветственной фразы особенно удавалось грассирующее «жууууур», и она тянула его самозабвенно, с удовольствием, как музыкальную ноту. Эта девочка-ангел, всегда опрятная, чистая, розовощекая, с заколочками вдоль каштановой челки, словно вышла из Парижской палаты мер и весов, где рядом с эталонными метром и килограммом хранили, вероятно, и эталон чистокровного французского ребенка. Все остальные дети рядом с ней казались генетическим браком большей или меньшей тяжести. В том числе Кьяра, которая вроде тоже белокожая и с каре под Мирей Матьё, но при этом не способна носить заколочки дольше пяти минут и непременно разукрашивается с головы до ног всеми использованными за день фломастерами.

Рослый Матьё здоровался подъемом руки. Его кучерявые волосы обычно перетянуты розовой резинкой, и, честно говоря, лицом он совершеннейшая девочка. Возможно, он девочка не только лицом, я этого никогда не узнаю. Гийом говорит, у какого-то колониального племени принято называть детей строго по святцам, невзирая на пол. Девочке Матьё могло не повезти родиться в день святого Матьё — судя по виду, она была как раз из какого-то колониального племени, сильно удаленного от метрополии.

Впервые увидев группу, в которой Кьяре предстояло проводить полдня, я поспешила сделать ей прививку от туберкулеза. В Москве я от нее отказалась, сославшись на то, что мой ребенок растет в благополучной семье и в хороших жилищных условиях. Я не предполагала, что в детском саду она будет спать на общественном матрасе, по которому кто угодно может пройти в уличной обуви, и облизывать те же игрушки, что дети из ЮАР, где туберкулез до сих пор является одной из главных причин преждевременной смерти.

Нам, конечно, страшно повезло. Добыть место в парижском садике, пусть и на полдня, через две недели после оформления заявки — это почти так же невероятно, как выиграть машину в лотерею. Мне хотелось сделать отзывчивым сотрудницам что-то приятное. Поэтому, когда воспитательница Стефани попросила поискать в архивах нашего научно-популярного журнала фотографии женщин с детьми разных национальностей, я в очередной приезд в Москву перерыла всю имеющуюся подшивку номеров. Но, увы, ничего не нашла. И мне в голову пришла идея. Если нет фотографий, женщин с детьми можно нарисовать! Малышам это понравится даже больше, а садику придаст домашнюю атмосферу.

Попрощавшись с Кьярой, я передала воспитательнице объемную папку с рисунками. Их было десять — столько же, сколько моих «свободных вечеров» за прошедшие два месяца.

— Это мое покаяние за то, что наш журнал недостаточно интересовался темой материнства и детства, — сказала я.

— Вы сами это сделали? — удивленно спросила Стефани, открыв картонную обложку.

— Да. Но если вам не понравится, пожалуйста, не чувствуйте себя обязанными их развешивать, — заверила я ее. — Я рисовала от нечего делать, так что ничуть не расстроюсь.

Это было огромной, трудноперевариваемой ложью. Я даже запнулась на словах «от нечего делать».

— Да что вы, они такие забавные! Вот эта китаянка, например. Ха-ха… и маори! Я покажу коллегам. Думаю, мы в обеденный перерыв и займемся развешиванием.

Я улыбнулась и вышла. Моя мама когда-то расписывала стены в детском садике для того, чтобы меня туда взяли, и в детском отделении кожно-венерологического диспансера, чтобы быть рядом со мной, проводившей там долгие недели из-за хронического диатеза. Это называется — преемственность поколений.

* * *

Обычно после садика мы несемся домой; от пережитого возбуждения и мерной тряски Кьяра засыпает по дороге, я тихонько втаскиваю ее в квартиру и оставляю досыпать в коляске — таким образом у меня образуется еще полчаса рабочего времени. Но в тот день погода стояла замечательная, из соседнего парка доносился детский смех, и коляска сама повернула туда. Мы спустились по наклонной дорожке, миновали группу занимающихся тай-чи, повернули на тихую боковую аллею, которую не слишком любят бегуны, и двинулись по направлению к детскому городку. Вдруг сзади донесся хруст веток.

— Стой, Лука, я тебе штаны подтяну, — прошипел женский голос.

Я машинально обернулась на русскую речь, доносящуюся из кустов. Не то чтобы она редко раздавалась в Париже, но, как правило, фразы, долетающие до моих ушей, были из серии: «А зачем вообще идти в этот Пантеон?», «Почем, интересно, макароны в этой забегаловке?» или «Где же, епть, эта Рю-дез-Артс?».

Из зарослей выбежал голопопый мальчик лет трех, а за ним, на полусогнутых ногах, как человек, совершивший что-то противозаконное, вышла невысокая брюнетка с симпатичным, хотя и слегка замученным лицом. Она испуганно посмотрела на нас.

— Мы не садовая охрана! — примирительно подняла руки я. — И мы тоже писаем где придется.

Она с облегчением улыбнулась:

— Да уж, ему ведь не объяснишь, что общественный туалет в трехстах метрах!

— Точно! Но я начинаю подозревать, что это какое-то чисто русское хулиганство, — сказала я и подмигнула. — Наша маленькая месть за все пережитое.

— Вам тоже есть за что мстить? — подыграла она.

— А то! — воскликнула я. — Сегодня, например, мы будем писать в знак протеста против Министерства по делам семьи и детства за то, что оно не улучшает условия труда воспитателям садика и те продолжают бастовать.

— Разумно, — кивнула женщина. — Тогда ты, Лука, тоже окропил жимолость не просто так, а под предлогом борьбы с бездеятельностью биржи труда.

— Ищете работу?

— Пять лет. — Женщина для наглядности подняла растопыренные пальцы и тут же сделала круг из большого и указательного: — Ноль. Зеро. Красный диплом Дружбы народов здесь никому не нужен.

— Понимаю. Я со своим красным эмгэушным даже не ищу.

— Муж работает? — с ноткой зависти спросила она.

— Работает. Но я тоже не бездельничаю — продолжаю горбатиться на Москву.

— Наш папа тоже работает. Но мы расстались. Так что теперь ищу с удвоенной силой — на одно пособие долго не проживешь.

— А алименты? — не удержалась я от бестактного вопроса. Женщина посмотрела в землю перед собой:

— Чтобы платил, надо подать в суд. Он говорит: подавай, давай вообще и разведемся сразу. А я боюсь на развод подавать после всех этих… историй… с Беленькой, Захаровой и другими.

— Понятно. Вы из-за этих историй разводиться боитесь, а я из-за них даже замуж боялась выходить, — усмехнулась я. — Но любовь пересилила страх!

Мы заулыбались.

— Люда, — протянула она руку.

— Даша, — протянула я руку в ответ.

Болтая, мы побрели в сторону игровой площадки. У двух иммигранток круг тем для первого разговора четко определен: томительные поиски работы, размер и стоимость съемной квартиры, «ох уж эти французские врачи!» и куда удалось пристроить ребенка. Люде было что рассказать, особенно по первому и третьему пунктам. Я тоже бурлила информацией, в основном по пунктам номер два и четыре. Поэтому мы купили по стакану горячего шоколада «по-старинному» (в какао «Несквик» размешивают столовую ложку «Нутеллы») и уселись погреть носы на солнышке, пока дети брали на абордаж пиратский корабль и готовили обед из песка и формочек.

Кьяра и Лука казались вполне довольными друг другом, пока их интересы не схлестнулись на самокате, оставленном без присмотра каким-то третьим ребенком. Лука брал ростом и весом, но мама, очевидно, растила его деликатным мальчиком, поэтому он просто мертвой хваткой вцепился в руль, тогда как Кьяра, чувствуя его хорошее воспитание, не стеснялась пускать в ход кулаки и зубы. Мы позволили противостоянию развиваться «до первой крови», но когда дочка принялась щипаться лошадью Пржевальского, пришлось вмешаться.

— Так, Кьяра Гийомовна, это что за выходки?! — протрубила я грозно, и все детские головки обернулись в мою сторону. Лука испуганно отпустил руль самоката.

В моменты гнева я называю дочку по имени-отчеству: на мой взгляд, это должно призывать ее к ответственности. Она и вправду тут же устыдилась своего поведения, не достойного взрослого двухлетнего человека, покаянно села на добытый самокат, всем своим видом давая понять, что он ей теперь совсем не нужен — просто подвернулся под попу.

— Кьяра Гийомовна — это сильно, — рассмеялась Людмила. — И главное, как действует! Мой вот Лукьян Рафаэлиевич… Сплошь мягкие звуки, никакого воспитательного эффекта!

— Рафаэль вообще рядом со всем нежно звучит, — поддакнула я. И задумалась. Куски пазла складывались в неожиданную картину.

— Да уж, — немного грустно произнесла Люда. — Когда я его в загсе оформляла, нас сразу внесли в список редких имен. А отчество переписывали три раза, представляешь? То «е» вместо «э» писали, то «и» после «л» забывали, то мягким знаком это «и» норовили заменить… Но я отстояла! Не зря у нас в институте был специальный курс транслитерирования иностранных имен под руководством…

— А хочешь, я расскажу, как твой муж сделал тебе предложение?! — перебила я, озаренная догадкой.

Люда удивленно посмотрела на меня:

— Вряд ли у тебя получится. Как и подобает человеку с таким именем, он сделал это очень красиво и необычно! Не на Эйфелевой башне, если ты об этом.

Я замотала головой:

— Конечно же не на Эйфелевой башне. Это было теплым июльским вечером, вы прогуливались в Ботаническом саду, дошли до карусели и засмотрелись на катающихся детей. Вы тогда часто засматривались на детей, ведь ты была на пятом-шестом месяце беременности. А потом он предложил сесть…

Людмила смотрела на меня странно. Я несколько секунд интриговала ее многозначительным молчанием, а потом рассмеялась:

— Да не волнуйся, я не медиум! Я просто очень люблю читать вашу табличку! Ну и даты высчитать не составило труда, Луке ведь не больше трех.

— Она до сих пор там, наша табличка? — воскликнула Люда. — Я думала, их меняют раз в год. Представляешь, я с того раза в Ботаническом саду и не бывала!

— Зато я туда хожу через день, — вздохнула я. — Мы живем неподалеку.

Мы с Людой расстались, обменявшись номерами телефонов и договорившись о встрече в Ботаническом саду в ближайшие дни.

Я шла домой, толкая перед собой коляску с посапывающей Кьярой, и думала, как все-таки показателен Людин случай. Любая история про любовь с французом, рассказанная в четырех строчках, заставляет мечтать и завидовать: сплошные карусели да рафаэли. А когда начинаешь рассказывать ее на пятнадцати авторских листах со сносками, появляются все эти иммиграционные офисы, визы, лифты шириной тридцать сантиметров, спесивые официанты, прожиточный минимум, биржа труда, багеты в морозилке, брачный контракт и заячий ужас перед судебной системой. И хочется уже не мечтать и завидовать, а предложить человеку помощь.

* * *

Здоровенный детина, просящий милостыню у дверей универмага «Монопри» в дождь и солнцепек, начал желать мне удачного дня. Это похоже на первую стадию адаптации. В хорошую погоду он даже делает шуточный реверанс и к пожеланию удачи добавляет «принцесса». Я глупо краснею и, расталкивая коленями пластиковые пакеты с продуктами, тороплюсь забежать за угол. Мне страшно приятно и в то же время страшно неловко. Когда он только появился на своем «рабочем месте», я не подавала ему милостыню из принципиальных соображений: взрослый двухметровый лось не нашел лучшего занятия, чем усесться с шапкой у входа в супермаркет! Это возмутительно, ведь я вынуждена следить за ребенком, вести хозяйство и администрировать журнал. Теперь мне неловко подать ему, ведь мы как бы приятельствуем, и милостыня от меня могла бы его обидеть. С нищими в Париже всегда так: не знаешь, что больше заденет их классовые чувства — снисхождение или равнодушие. Французские маргиналы — как, впрочем, и французские официанты — умеют заставить законопослушного, работящего человека почувствовать себя на несколько ступеней ниже их на лестнице эволюции.

При социальных пособиях, съедающих треть государственного бюджета, нищенство во Франции не вынужденный, а почетный и уважаемый экзистенциальный выбор. Это форма протеста против ценностей капиталистического общества — бытового комфорта, бездумного потребления и карьерного роста. Те, кто выбирает нищенство, подают обществу пример возвышающего нигилизма; те, кто подает нищим, демонстрируют тем свою слабость этому примеру следовать. Подавая милостыню во Франции, ты не чувствуешь ни щемящего чувства стыда за то, что оказался в лучших жизненных обстоятельствах, ни разливающегося в желудке тепла от своего маленького благодеяния. Фактически ты платишь этому дурно пахнущему человеку в лохмотьях за то, что он своим видом позорит существующий социально-экономический строй. «Спасибо, чувак, что взял на себя труд высказаться и от моего имени», — как бы говоришь ты, кидая двадцатицентовую монетку в облезлую шапку или стаканчик из «Макдоналдса», ведь ругать капитализм в Европе модно.

Французские маргиналы отлично экипированы для жизни в урбанистических джунглях. Они спят в утепленных тройным слоем нанотехнологического синтепона спальных мешках, ставят комфортабельные палатки на вентиляционных решетках, чтобы греться парами из водопровода, возят свой скарб на тележках с моторчиком. Один благообразнейший эсдээф (аббревиатура, аналогичная форме «бомж», образованная от sans domicile fixe — «без определенного места жительства»), облюбовавший крыльцо Школы дизайна костюма на бульваре Сен-Марсель, владеет даже солнечной батареей; она гордо стоит на его гигантском, в человеческий рост, рюкзаке и манифестует об экологических корнях его протеста. В половине шестого вечера эсдээф отлепляется от своего рюкзака, где хранится все нажитое непосильным безделием, переходит через дорогу, устраивается на террасе кафе напротив, заказывает чашку кофе и — внимание! — вытягивает из-под свитера миниатюрный ноутбук, немало не стесняясь попасться на глаза тем, кто подавал ему милостыню. Он, возможно, вовсе не беден и не собирается этого скрывать — он нищенствует из принципа.

Несмотря на эксцентричный внешний вид, парижские клошары никогда не теряют лица. Они питаются в плавучей едальне, если только соцработники не привозят им горячую еду на соседнюю улицу, курят трубки — последний сувенир из оседлой жизни — и пьют вино, непременно из стеклянных бокалов. Изящные, хрупкие, непрактичные, бокалы рядком стоят вдоль застегнутых спальных мешков, отличая французских клошаров от бездомных из любой другой страны. Парижская мэрия даже устраивает для них турниры по футболу — вряд ли что-то красноречивее свидетельствует о том, что чиновники не чувствуют за собой вины и стыда за жизненную ситуацию этих горожан.

Пользуясь слабостями либеральной конституции, эсдээфы разбивают стоянки на мраморных ступенях люксовых резиденций, на живописных набережных и даже на оживленных перекрестках — на бойкой развязке у моста Аустерлиц, где пять сливающихся проспектов образовали несколько островков безопасности площадью от двух до семи квадратных метров, стоит целый палаточный городок.

Кроме того, парижские эсдээфы — эталоны моды кэжуал. Врожденное чувство стиля помогает им так комбинировать вещи, полученные в раздаточных пунктах, что им хочется подражать. Шерстяной жилет поверх рубашки в мелкий цветочек, потертый вельветовый пиджак и обязательное кашне контрастного цвета, штаны, когда-то составлявшие строгую офисную пару, а теперь расслабившиеся в компании вытянутого домашнего свитера, кожаные туфли с задорно торчащими носами, кепи, шляпа или даже моряцкая фуражка, венчающая свободную стрижку. На иных трудно не заглядеться.

У меня были поводы в деталях их разглядеть. Кроме ужаса перед многоэтажками, у Гийома есть еще одна редкая фобия — страх кончить жизнь клошаром. Поэтому он часто заговаривает с ними на улице, а если подает милостыню, то только в обмен на полезные советы. Иногда, когда я в Москве, он приглашает этих людей домой, чтобы побольше узнать об их уличном быте и теоретически к нему подготовиться. Он позволяет бездомным мыться в нашем метровом душевом поддоне, сидеть на диване, который мы на ночь раскладываем в кровать, и пить пиво, припасенное для аперитива с друзьями.

Став семейным человеком, он, слава богу, отказался от подобных социальных экспериментов. Но от фобии не излечился. Более того, он заразил ею меня. Я начала подумывать о том, как комфортно разместиться на перекрестке у моста Аустерлиц, сколько картонных коробок от жидкокристаллических мониторов понадобится, чтобы устроить Кьяре детскую, и где подзаряжать телефон. Потому что квартира на бульваре Сен-Марсель, радушно принимавшая двух одиноких провинциалов, Гийома и Готье, к семье с ребенком отнеслась, мягко говоря, негостеприимно.

Полнометражная история про малометражную квартиру

Пикантные тарталетки с фуа-гра и чатни из фиг

Тартар из лосося и гребешков

Флан из спаржи

Улитки, томленные в сливочном масле с травами

Жареная дорада с сабайоном из шампанского

Сырная тарелка с тремя видами конфитюра

Бисквитный торт с малиново-ежевичной подливкой

Я пробегала глазами меню для французской свадьбы, которое свекр прислал нам на утверждение, и жевала остывшие спагетти под баночным соусом аррабьята — кетчуп мне покупать давно запретили. Торжество было назначено на первую годовщину нашей семейной жизни, и единственной нашей задачей — кроме того, чтобы не развестись — было не забыть последовательность фигур в вальсе новобрачных. Остальные заботы взяли на себя родители Гийома.

Меню выглядело очень по-французски, как я и хотела, и даже написанным на бумаге смотрелось аппетитнее, чем то, что лежало у меня в тарелке. Ужин был снят с конфорки три минуты назад и, когда мы приступали к чтению перечня закусок, еще испускал ароматный дымок. Но к моменту обсуждения десертов макароны изрядно подмерзли и потеряли лоснящийся от оливкового масла вид, а потемневшая и скукожившаяся аррабьята напоминала не о солнечной Сицилии, а о сосланной на галеры консервных запасов томатной пасте. За окном было плюс два, в квартире было плюс шесть, и снова февраль. Все важные события моей жизни уходят корнями в этот месяц. И все они, как правило, начинаются с довольно мрачной экспозиции.

* * *

В ту ночь я долго не могла заснуть по очень парижской причине — весь двор занимался любовью. Кто-то перед сном слушает трели соловьев, а мы — предкоитальные крики. «Ах!», «О-о-х!», «Уййй!» — доносилось из окна четвертого этажа левого дома. «Айууу!», «Аййййяяя!», «Оййёёё!» — лилось с пятого этажа правого дома. «О-о-оо-о-о-о!» — голосили соседи с мансарды. «Ех!», «Ух!», «Ех!», «Ух!» — вторили им с мансарды напротив. «Оуииии! Анкор-анкор!!!!» — заливался женский голос из угловой квартиры. Я больно ущипнула спящего Гийома за пузо.

— А?! Что?! Где?! Что она натворила?! — закудахтал он.

— Наша сексуальная жизнь превратилась в черт-те что, — горько сказала я, глядя в темноту.

Гийом хлопал глазами:

— Ты же сама сказала — холодно!

Неизвестно, как мы продержались полгода, да еще и думаем о второй свадьбе. Ведь эта квартира может убить любую, даже самую сильную любовь. В ней всего на несколько градусов теплее, чем снаружи, и Кьяра, приходя домой после прогулки, наотрез отказывается снимать термобелье. Чтобы удержать драгоценное — и дорогостоящее — тепло от электрорадиаторов, мы вынуждены были отказаться от проветривания. Тогда квартира начала вонять. Я выбрасываю пакеты с использованными памперсами и корочками сильнопахнущих сыров несколько раз на дню, но это не помогает. В помещении поселился необъяснимый и неистребимый запах гнилости. По стенам ванной ползут черные и оранжевые пятна, сигнализирующие, что здешний фэн-шуй критически нарушен и квартира больна какой-то неизлечимой болезнью.

Мы даем больной квартире лекарства: заливаем в унитаз гель для дезинфекции, смазываем мастикой щели вокруг душевого поддона, капаем ароматические масла в зловонную раковину. Мы даже проводим мини-операции, не требующие выселения: извлекаем из вытяжки комки черной пыли, вытаскиваем из сливных труб тромбы слипшихся волос и овощей, латаем скотчем вентиляционные дырки на рамах и укрепляем дощечками разваливающиеся встроенные шкафы.

Все эти гомеопатические меры помогают лишь на пару дней. Очевидно, что состояние квартиры требует серьезного хирургического вмешательства при полной анестезии. То есть в отсутствие жильцов. А пока нам некуда деваться, мы практически спим в одежде — в специально купленных в Москве байковых пижамах с начесом.

Дворы-колодцы — такое дело, никакой интимности. Вся жизнь нараспашку. На первом этаже уронил кастрюлю — на восьмом подумают, что началась бомбардировка. Мадам Лопез по субботам жарит рыбу, итальянец с пятого любит диско, у Анн-Мари убежал кофе, Розали позвонила подруга, вдовец с четвертого вчера вернулся за полночь — об этом знает весь дом. Точнее, четыре дома, сцепившиеся в объятии вокруг крошечного — пять на пятнадцать метров — внутреннего дворика. И все эти четыре дома наверняка думают: у молодой пары с третьего этажа что-то не ладится — у них уже три недели не было секса!

Я вздохнула и поглубже закуталась в одеяло. Если мы хотим сохранить семью, надо срочно съезжать.

* * *

Уже несколько недель я сплю между двумя мужчинами — мужем справа и Сержем Генсбуром слева. Его огромный черно-белый постер занимает всю стену спальни, которая замучила нас требованиями побелки. Она не одна такая: о побелке ноет также стена в коридоре, о ней молят все четыре стены детской. Но поскольку у нас маленький ребенок, который не переносит бытовых химикатов, и куча сопутствующего ребенку хлама, который не перенесут все вместе взятые друзья, побелка откладывается на неопределенный срок. На завешивание стен идет все, что крепится кнопками к гипсокартону: листы старых календарей, скатерти, открытки, информационные листовки, карты метрополитена и флаги неизвестных государств. Однако сегодня исторический день: Гийом купил картину. Он никогда бы на это не пошел, но иметь жену со средним художественным образованием — это обязывает. Особенно в ее день рождения. Мы повесили подарок на единственную белую стену — до сих пор она укрывалась от разрушительного влияния времени под марокканским ковром, который самоотверженно выцветал и пачкался вместо нее. Картина преобразила гостиную. Она блистала на белоснежном фоне посреди полной разрухи, как бриллиант в навозной куче. Рядом с ней все стало выглядеть еще более жалким и неопрятным.

— Так и знал, что добром это не кончится, — горестно вздохнул Гийом, глядя на полотно. — Теперь ты захочешь переехать в гостиную, в которую не стыдно было бы повесить эту картину.

Приходится признать, что я для мужа давно не загадка. Я уже пару недель переписывала референтные номера понравившихся квартир с объявлений в витринах агентств по недвижимости. Строить семейную жизнь в холостяцком приюте противоестественно. Растить ребенка в гарсоньерке — негуманно. Разместить три комнаты на площади тридцать семь квадратных метров — аморально. Отсюда нужно бежать до того, как Кьяра перестанет помещаться в складной манежик. А судя по тому, как она налегает на остывшие макароны с мясом, этот день недалек.

* * *

Верная примета: если начала стихийно биться посуда и ломаться мебель, это к переезду. За последние две недели апреля мы необъяснимым образом перебили все, из чего можно пить.

Внушить Гийому мысль сменить квартиру было не так то просто. За пять лет, проведенных здесь, он будто пророс в нее корнями. Тогда я решила брать его измором — и купила пластиковые фужеры.

Подходила к концу очередная серия «Доктора Хауса», когда из кухни донеслось: «Эт-то что такое?!» Муж вошел в гостиную, держа в одной руке чашечку фужера, в другой — его ножку.

— Правда, гениально? — с энтузиазмом сказала я. — Мало того, что они не бьются, они еще и очень компактно складываются: ножки отдельно, чаши отдельно.

— Ты серьезно? Я что, должен из этого пить?

— Ну, милый, это временная мера. Они объективно удобнее в хранении и перевозке. Мы же живем почти на чемоданах. Как только обустроимся в новой квартире, где будет место для серванта, сразу купим стеклянные.

Гийом посмотрел на меня долгим изучающим взглядом, будто измеряя пропорции наивности и умысла в моих словах, клацнул зубами и вышел.

Расчет оказался верным: муж может жить в руинах, в холоде, терпеть соседство холодильника с платяным шкафом и хранить диски в мини-баре, но пить вино из пластиковых бокалов выше его сил. Поэтому на следующий день он скачал на мобильный несколько специальных приложений по поиску квартир, а через неделю у нас было назначено уже два визита.

* * *

Лучший, если не единственный, способ свести тесное знакомство с Парижем — ввязаться в поиски съемной квартиры. Тогда вам откроются самые красивые парижские дворики, защищенные от посторонних глаз кодовыми замками, спрятанные за заборами розарии, джунгли с лимонными деревьями, надежно оберегаемые от проникновения табличкой «Частная собственность», скрипучие деревянные лестницы, подвалы с готическими арками, камины, лепнина на потолках и вытершиеся фрески на стенах… Но вам будет не до этого. Вы будете думать о том, есть ли в этом доме общественная кладовка для колясок, потому что в нем нет лифта, а вы присматриваетесь к квартире на шестом этаже. Вы будете высчитывать, соответствует ли размер бойлера ежедневной потребности вашей семьи в горячей воде, ведь вода подогревается только раз в день. Вы будете недоумевать, почему — нет, ну ПОЧЕМУ?! — в современных домах не делают выход под люстру на потолке и освещать комнату придется четырьмя торшерами. А также вы будете вспоминать самые вычурные формы вежливости, чтобы попросить «гарантов» — людей, которые обязуются платить за вас, если вы, например, потеряете работу, — проехать три с половиной часа на поезде ради одной подписи в контракте о съеме. За два месяца мы сделали уже три десятка визитов в разные концы города. Парижские квартиры оказались собранием курьезов. Если с одной стороны окна выходили на оживленный проспект, то с другой — непременно в глухую стену соседнего дома. Ванна — если она вообще была — могла стоять поперек ванной комнаты. В душ надо было заходить через кухню. А кухня могла быть оборудована прямо в коридоре. Но мы не сдавались — у нас просто не было выхода, потому что чем ближе была календарная осень, тем чаще забытая на лето флисовая телогрейка мелькала в недрах платяного шкафа.

График был составлен плотно: съездить в пригород в обеденный перерыв Гийома, успеть забрать Кьяру из сада и метнуться с коляской в центр в час пик, по дороге унять голод купленным йогуртом и успеть на встречу с агентом по недвижимости в противоположный конец Парижа. Сегодня Кьяру в сад отводила подруга Синди: мы ездили смотреть квартиру в пригород Сен-Мандэ, куда из нашего Латинского квартала добираться около часа. Для москвички съехать из столицы — значит выкинуть белый флаг. Но рынок парижской недвижимости научил меня невиданному смирению.

* * *

«Бессердечный народ!» — воскликнул Гийом, когда я рассказала ему, как в России борются с арендаторами-неплательщиками («Хозяин вызывает милицию, стоит у двери с ключом и паспортом и растерянно говорит, что, пока он был в отпуске, в его квартире поселились неизвестные, и через две минуты бывшие жильцы сидят в камере предварительного заключения»). «Бессердечный народ!» — кричал муж и даже топал ногами, когда за два с половиной месяца наше досье на съем отклонили в восьмой раз под разными предлогами.

Согласно пирамиде Маслоу, жилье — одна из базовых потребностей человека. Из этого тезиса, который, правда, давно опровергли парижские эсдээфы, родился один гуманный французский закон, ограничивающий домовладельца в возможностях выселить квартиранта. Говорят, особо злостные неплательщики, если только умеют как следует трактовать этот закон, могут оставаться в неоплаченной съемной квартире до трех лет!

Это, конечно, заставляет домовладельцев принимать всяческие меры безопасности, чтобы не превратить доходный актив в пассив, грозящий капитальным ремонтом и судебными разбирательствами. Поэтому все претенденты на жилплощадь должны предоставить досье объемом восемьдесят — сто страниц с полным описанием своей жизненной ситуации, вплоть до того, наследства в каком размере и в какие сроки они ждут от бабушки по папиной линии. Половина досье посвящена самим потенциальным съемщикам, другая половина — их гарантам, людям, с которых будут взыскивать долги в экстренных случаях.

Наше досье было, объективно говоря, «золотым»: финансист крупной страховой компании и журналистка издания с международной репутацией; солидная цифра совместных сбережений; ребенок, уже вышедший из возраста рисования на стенах; отсутствие домашних животных. Поэтому мы хотели всего и сразу: ванну, террасу, двойные стеклопакеты, центральное отопление, живописный вид и благополучный квартал. Гийом также подчеркивал необходимость подвала, где можно будет с комфортом устроить его богатую коллекцию дисков, а я настаивала на внутреннем дворике и неравнодушной консьержке — тогда Кьяра могла бы гулять под окнами, пока я работаю.

В агентствах нам быстро объяснили, что пределом наших мечтаний может быть мансарда на шестом этаже без лифта в китайском квартале. И это при том, что ее хозяин будет неразборчив в выборе кандидатов. Потому что разборчивый хозяин знает, что первые четыре месяца работы в солидной страховой компании называются «испытательный срок» и могут окончиться без предупреждения, а статус журналиста в России чреват неожиданной потерей одного из кормильцев. Что до детей младше восемнадцати лет, то это вообще красный свет для потенциальных арендодателей, ведь семью с несовершеннолетними выгнать из квартиры не посмеет ни один судебный пристав.

Так что мы без всякой надежды ехали в буржуазный семнадцатый округ, где домовладельцы слишком хорошо знают цену своим квадратным метрам и отличаются редким снобизмом по отношению к квартирантам. Сентябрь уже предупреждал о своем скором приходе желтыми листьями, и мы подумывали, не стоило ли согласиться на ту мансарду с неразборчивым хозяином, за которую так агитировал агент по недвижимости.

У подъезда нас встретил усатый человек в желто-синем кашне. Он также мало походил на среднестатистического агента по недвижимости, как Сальвадор Дали — на банковского служащего.

— Вы быстро реагируете, — сказал он, пожимая руку Гийому. — Я разместил объявление только вчера.

— Мы давно ищем, — многозначительно ответил муж. Агент улыбнулся в подкрученные усы и сделал приглашающий жест рукой в сторону двери.

Квартира с порога сообщала, что здесь жили непростые люди. В прихожей развалилось оранжевое кресло-пуф, на стене коридора зеркальной плиткой был выложен силуэт убегающего человека, плита и холодильник были обклеены комиксами про Тентена, а разноцветные комнаты наполнены мебелью явно собственного производства. Я с восторгом показывала Гийому миниатюрное креслице с широким подлокотником для бокала вина и пепельницы и разноуровневый диван, на котором можно сворачиваться питоном. Муж отзывался вежливыми междометиями: он был занят изучением розеток, окон и батарей.

Я зашла в спальню, и тут меня, что называется, проняло! На стене висела картина, с которой, обернувшись через плечо, на меня смотрела грустная женщина. Она была нарисована карандашами, простыми серыми графитными карандашами разной степени мягкости, и из-за того, что строгие, полупрозрачные штрихи 4Т переплетались с развязными, жирными штрихами 5М[40], контуры тела казались движущимися, а глаза — пульсирующими.

— Ой, — непроизвольно вырвалось у меня.

Агент, сопровождавший меня по комнатам, встал рядом.

— Это что-то из коллекции предыдущего жильца. — Он неопределенно крутанул рукой в воздухе. — А что, вам нравится?

— Очень, — честно ответила я, любуясь линиями, которые поймали, как в ловушку, ускользающую красоту шестого десятка. — Натурщица очень характерная, и видно, что художник к ней неравнодушен. Смотрите, она как будто бы сейчас двинется! Так уловить грацию, так схватить позу — этот рисовальщик настоящий мастер. Интересно, там есть подпись?

Я с любопытством подалась вперед.

— Ро… Дегар… Во, — попыталась я расшифровать каракули в правом нижнем углу холста.

— Роже Донкур-Верье, — подсказал агент.

— О, так вы его знаете!

— Немного.

— А натурщица — какая-нибудь известная французская актриса?

Повисла пауза.

— Это моя жена.

Я в изумлении повернулась: он пристально смотрел на картину и еле заметно тряс ладонями.

— Мы прожили здесь двенадцать счастливых лет, а четыре месяца назад она умерла. Все так быстро произошло, я даже не успел опомниться, сгорела буквально в две недели. От рака легких сгорают очень быстро, так сказал врач. Четвертая стадия… А я ничего не замечал. Ну, покашливала, подумаешь. Марчелла… Моя Марчелла. Ненавидела врачей! Она итальянка. Такая сильная, гибкая, страстная! Разве какая-то болезнь могла ее угомонить! А вот нате ж… Мы все время ссорились, кричали так, что соседи звонили в полицию. А потом мирились. И когда мирились, я ее рисовал.

Он глядел на картину влажными глазами и теребил пальцами край жилетки. Надо было что-то делать: очень неуютно быть в присутствии плачущих мужчин, когда им больше пяти лет.

— Вы рисовали ее в последние дни? — спросила я первое, что пришло в голову.

Он не смог ответить и замотал головой, пытаясь справиться с волной воспоминаний.

— И правильно, не нужно было, — заявила я деловито, как будто это меня хоть сколько-нибудь касалось. — Ни одна женщина не захочет увековечивать свою болезнь.

— Она была красива до последнего вздоха… — «Агент» разговаривал сам с собой, но я сделала вид, что эта реплика — часть диалога.

— Не сомневаюсь, — тем же деловитым тоном продолжала я. — Но, захотев нарисовать ее в тяжелый период, вы как художник проявили бы больший интерес к болезни, чем к красоте вашей жены. Она бы ничего не сказала, но в душе ей было бы обидно. Вы правильно сделали, что позволили ей уйти уверенной в своей неотразимости.

«Что я несу, ну что я несу, — пронеслось у меня в голове. — Хоть бы уж Гийом зашел и спас меня!»

— Возможно, — одними губами сказал «агент» и, энергично вдохнув, полез за платком в карман жилетки.

— Совершенно точно вам говорю. Как женщина, — заявила я с нарочито серьезным выражением лица.

Художник посмотрел на меня обескураженно, а потом заулыбался. В спортивных штанах и сандалиях на плоской подошве, я сама себе казалась существом среднего пола. Особенно в сравнении с этой музой в раме.

В комнату вошел Гийом.

— Так вам нравится квартира? — с напускной строгостью спросил «агент».

Мы с Гийомом переглянулись и закивали.

— Ну так берите ее! — сердито прикрикнул он.

— А как же досье? — растерянно спросил Гийом, вытаскивая из портфеля восьмидесятистраничный томик.

— Да ну к черту его, это досье! — совсем разошелся мужчина. — Окажу еще одну услугу этому дурацкому агентству. Они сегодня звонили мне, чтоб отменить визиты — какая-то накладка со временем произошла. А я подумал, чего людям день ломать, раз я все равно тут вещи собираю, заодно и покажу мое логово. Чем скорее жильцы найдутся, тем лучше — я ведь в Аргентину собрался уезжать. У меня там дочка с зятем живут. В общем, скажу агенту, что я уже вас одобрил.

— Сп…спасибо, — заикнувшись от неожиданности, пробормотал Гийом.

— Мы хорошие! — заверила я. — Да я вижу, — смягчившись, отозвался художник. — Осваивайтесь, в общем, а я пойду коробки запечатывать.

И он вышел. Стараясь не визжать от радости, мы бросились обниматься.

— У тебя будет духовка, — сдавленным от счастья голосом проговорила я.

— А у тебя — ванна! — восторженно ответил Гийом.

А у Кьяры, подумали мы одновременно, будет франко-русская школа в пределах пешей досягаемости.

Разговоры с совестью

Первое, что я почувствовала, — батареечное тепло. Второе — воздух, который пах не мусором и сыростью, а кремами и домашней едой. Затем до одурманенного перелетом и долгой дорогой из аэропорта сознания дошло, что кроме меня и Кьяры, чемодана и складной коляски в прихожей помещается еще куча вещей, в том числе пианино и детский складной велосипед. Сердце наполнилось ликованием, в спине стали самопроизвольно расслабляться мышцы: я снова дома, я белый человек!

Каждые три месяца я прилетаю в Москву на сдачу номера, как и обещала главному редактору. Редко когда выполнение рабочих обязательств приносит такое искреннее удовольствие. Этих «вынужденных» трех недель на родине я начинаю ждать с момента каждого приезда в Париж. По сути, во Францию летает только мое физическое тело, все остальное — мысли, планы, привязанности, стремления и ожидания — остается в Москве. В Париже мое тело сидит в маленькой клетушке на третьем этаже с окнами, выходящими в два внутренних дворика, и наблюдает за соседями в доме напротив: с утра они уходят в Большой мир, а мое тело садится за компьютер; вечерами они возвращаются из Большого мира, полные мыслей и эмоций, а я вылезаю из Windows, раздраженная, довольная или уставшая — в зависимости от того, как прошел день в редакции за три тысячи километров.

В Москве мое тело обретает смысл. Вокруг него вдруг появляются реальные люди, а не их виртуальные проекции. Люди, которых можно крепко обнимать, целовать при встрече, похлопывать по спине. Здесь есть настоящие друзья, с которыми не приходится из вежливости обсуждать погоду. Здесь есть мама. Мама готовит настоящую еду, иногда даже в духовке. В Париже духовки нет. То есть пока нет — до переезда остается еще месяц.

У друзей между тем появлялись новые интересы, о существовании которых я и не подозревала: из-за двухчасовой разницы во времени они не всегда успевали вовремя ими со мной делиться.

Инна занимается выжиганием по дереву.

Оля ходит на катере по Московскому речному бассейну.

Мила участвует в антиправительственных акциях и готовит народ к революции.

Мне же нечем похвастаться в ответ. Все прошедшие месяцы Париж развивал во мне только один скрытый талант — жить по средствам, а не по амбициям. Я не торопилась там обосноваться, обрасти новой социальной сетью — крутилась как белка в колесе, чтобы наполнить Москву ощущением, что я по-прежнему там, в распоряжении начальника, коллег, подруг и членов семьи.

Друзей у меня в Париже, конечно, не было, зато появились знакомые. И все заставляли о чем-то задумываться, но все эти мысли были… самообличительного свойства. Например, одна знакомая прекрасно готовит и шьет. Она по три часа тушит говядину с травами и лепит пельмени на такой штуке с дырочками… понятия не имею, как она называется, но это очень впечатляет. Эта знакомая не слишком блестяще владеет французским, но при этом знает, где продаются пищевые красители и марципановая паста. И параллельно она успевает шить дочке карнавальные костюмы на школьные утренники.

Я слушаю ее — и думаю, что у меня нет ни духовки, ни швейной машинки. Я даже в Москве не смогу без помощи Интернета и соседок найти марципановую пасту. Я не знаю, как называется штука для пельменей. Меню на ужин мы выбираем по фактору скорости приготовления: салат делать на три с половиной минуты быстрее, чем макароны, — едим салат.

Другая знакомая — спец в административных вопросах. Она получает от французского государства все возможные пособия, стоит на бирже труда, претендует на социальное жилье и, чуть что не так, посещает юридическую консультацию при мэрии.

Я слушаю ее и думаю, что дочке уже два года, а мы до сих пор не сподобились даже попросить ей «памперсные деньги» (это выражение тоже знакомая мне подсказала). Четыре тысячи евро в трубу из-за моей административной бестолковости.

Третья знакомая — ас по части быта. Она знает поименно всех педиатров округа с часами приема и расценками, может провести сравнительный анализ мясных лавок от бульвара де л’Опиталь до Люксембургского сада и существенно экономит семейный бюджет всевозможными скидочными купонами и промо-акциями, о которых узнает через специальный сайт.

Я слушаю ее — и теряюсь: единственный адрес, которым я могу поделиться, — магазин замороженных продуктов.

Интересно, размышляю я, а они что думают обо мне?

«У меня есть одна знакомая, она все время работает, света белого не видит, говорит только о редакционных делах и на собственного ребенка смотрит с удивлением…»?

Или: «У меня есть одна такая знакомая, непонятно, как она дожила до своих лет, ведь, кроме как тыкать по клавишам, она ничего не умеет…»?

Или: «У меня есть такая знакомая, она утром всегда занята, днем всегда занята, вечером тем более занята, в скайпе живет под значком „Не беспокоить“ — и удивляется, что ей в Париже одиноко…»?

Приходилось признать, что адаптация в таком режиме обречена на неудачу. До сих пор Франция была для меня словно дегустационное меню: какие-то блюда мне нравились и хотелось добавки, какие-то не очень, а некоторые я и вовсе отдавала мужу. Ему доставались все административные демарши и организационные вопросы от аренды машины до вызова газовщиков. Постепенно и очень болезненно я пришла к выводу, что, если не хочу прожить жизнь как черновик, московскую работу придется оставить. Придется самой себя бросить, как котенка в воду, в новую парижскую жизнь, самой оттолкнуть спасательный круг, который так любезно кидала мне родина. Я почти хотела, чтобы мой журнал закрыли или чтобы начальник счел невозможным больше держать сотрудника за тридевять земель — своими руками закрыть дверь в Москву у меня не хватало решимости.

Поэтому, когда в день сдачи очередного номера главный редактор пригласил меня в переговорную и, скроив горестную мину, сказал, что издатели решили существенно уменьшить долю путешествий в научно-познавательном журнале, у меня камень упал с души. Ощущения были такие же, как в момент, когда я переступала линию пограничного контроля в аэропорту Загреба: я свободна и открыта чему-то новому. Меньше всего в тот момент я думала о деньгах — можно было не сомневаться, что по этому болезненному поводу за двоих отстенает мой муж.

* * *

Пока я наслаждалась бытовым комфортом, Гийом жил в руинах. Он решил использовать нашу отлучку, чтобы привести старую квартиру в приличное состояние перед сдачей ключей. Ведь если безответственный арендатор надежно прикрыт законом, то честный арендатор буквально ходит по минному полю. Он рискует потерять «страховой взнос» размером в полторы арендные платы, если стены покажутся хозяину недостаточно гладкими или паркет — поцарапанным. Его могут обязать оплачивать ремонт коммуникаций в случае, если раз в год он не приглашал дорогостоящего газовщика проверять состояние колонки и не менее дорогостоящего сантехника — состояние канализационных труб.

Мнительный Гийом видел опасность даже там, где ее не было. Он пытался починить замки на комнатных дверях, и они больше не закрывались. Он выскабливал из каминной трубы копоть, которая копилась там со времен барона Османна. Он мыл лепнину на потолках мыльным раствором. Я остановила его, когда он объявил, что собирается перестилать ковролин.

К нашему возвращению квартира была препарирована, выпотрошена и наспех залатана. Она стала выглядеть еще больнее. Но Гийом успокаивал, что это своего рода период рубцевания после пластической операции. А вот через пару недель, когда он снимет все швы, она заблистает свежеприобретенной красотой.

Когда швы были сняты, мне не без оснований показалось, что мы стали заложниками нашей квартиры еще надолго. Дело в том, что по французскому законодательству уведомлять домовладельца о желании съехать нужно за три месяца. Хозяин нашей квартиры, почтенный рантье, живущий в вилле на Лазурном Берегу и посещающий Париж только ради визита к гастроэнтерологу, страшно опечалился, узнав, что мы собираемся его покинуть. Это сулило ему много лишних телодвижений. Поэтому, когда Гийом предложил самому заняться поисками следующих арендаторов, мсье возликовал и долго его благодарил.

Гийом предложил это, конечно, не из человеколюбия — просто мы мечтали переехать гораздо раньше, чем истекут положенные три месяца. Мы надеялись быстро найти новых жильцов для нашей больной квартиры и, черкнув им на листке распорядок приема лекарств, удалиться в новую жизнь.

Однако пересдать нашу квартиру, несмотря на невысокую арендную плату и прекрасное расположение, оказалось непросто. Туда не желали въезжать ни друзья, ни друзья друзей, ни дальние знакомые друзей друзей: за год, проведенный здесь в статусе семьи, мы так живописали наши страдания, что эхо о них докатилось до самых дальних окраин нашей социальной сети. Люди, приходившие по объявлениям, сразу чувствовали неуверенность в наших голосах, когда мы рассказывали о ее скромных достоинствах.

К концу первого месяца поисков мы научились хорошо врать.

— Здесь тихо? — спрашивал нас нервный юноша с симптомами начинающейся шизофрении.

Мы согласно кивали.

— Здесь не дует? — спрашивала худосочная студентка, закутанная в шарф по самые глаза.

Мы мотали головами и, не сговариваясь, совершали рокировку, чтобы прикрыть спинами вентиляционные решетки в оконных рамах.

К концу второго месяца поисков мы потеряли всякую совесть. Оно и понятно, ведь нам пришлось платить за обе квартиры — ту, которая нас ждала, и ту, которая не позволяла нам ее покинуть.

— Здесь тепло? — спрашивала мама с младенцем на руках.

— Даже жарко, — уверяла я, оттягивая ворот шерстяного свитера.

— Здесь сухо? — спрашивал старик, наверняка страдающий ревматизмом.

— У нас всегда был включен увлажнитель воздуха, — не моргнув глазом, отвечал Гийом.

В моральном падении мы коснулись дна и уже готовы были предложить небольшое вознаграждение смельчаку, который рискнет вселиться в наше антисанитарное логово. Но однажды вечером Гийом пришел с работы навеселе. Его ботинки отстукивали чечетку, а губы расплывались в самодовольной улыбке.

— У меня прекрасная новость! — возвестил он с порога. — У Лорана и Мариэль обвалилась крыша!

— Э-э… они живы? — взволнованно спросила я, забыв, какими словами только что собиралась его честить.

Гийом сдвинул брови, не вполне поняв вопроса:

— А что с ними станется? Не просто живы, но еще и в спешке ищут квартиру! У них же вся мебель деревянная, а ноябрь обещают еще дождливее октября. Ты понимаешь, что это значит?!

— Уррра! — Я бросилась к нему на шею. — Господь нас услышал!

— Ну, про дожди, положим, это я Лорану приврал, Господь тут ни при чем, — пробурчал Гийом мне в плечо, и в голосе его слышалась гордость.

— Ты у меня просто гений, — воскликнула я и крепко поцеловала его. — Спаситель! Так когда мы съезжаем??

* * *

У Мигеля Габаро сложная и интересная судьба. Он сбежал с Кубы, женился на японке, приехал во Францию и открыл здесь ресторан итальянской кухни, где делают лучшую пиццу в Париже, да и во всей Франции… даже в большинстве ресторанов самой Италии. При этом Мигель не устает повторять, что его любимый язык — русский, который он учил в кубинской школе. Каждый наш ужин у Мигеля начинается с небольшой лингвистической тренировки: принимая заказ, он просит меня называть предметы мебели и приборы по-русски и счастливо подмигивает стоящей неподалеку жене: «Вот видишь, я так и говорил, что это с-т-о-о-о-л, а не сти-и-и-ил!» Сегодня пицца была посолена слезами: мы сообщили Мигелю, что через две недели переезжаем и наведываться будем реже.

— О нет, прощайте, мечты снова заговорить по-русски! — заламывал руки Мигель, и его пухлые губы дрожали от неподдельной горечи.

«Снова» в этой фразе — явная гипербола. Хотя мы ужинаем у Мигеля раз в неделю на протяжении многих месяцев, знание его русского за это время не улучшилось. И вряд ли оно когда-то было удовлетворительным.

— Мигель, я знала, что ты расстроишься, и решила сделать тебе подарок. — Я вытянула из сумки папку. — Здесь все подписи по-русски. Это почти как букварь.

В папке лежали семь рисунков, изображающих важные моменты в жизни семьи Габаро — от побега с Кубы (лодка с гребущим руками Мигелем удаляется от острова, на котором беснуются в вечной румбе крутобедрые женщины с сигарами, а вслед ему с развевающегося флага строго глядит Фидель) до рождения младшей дочки (младенец в растерянности ползает по карте мира, выбирая, какое место назвать домом). Давно нужно было подарить Мигелю что-нибудь, что заставило бы его задуматься о декоре помещения. Потому что если у него безукоризненный вкус в кулинарии, то в оформлении интерьера он подкачал. Стены его душевного заведения были выкрашены в больнично-зеленый цвет, при взгляде на который даже тирамису начинало горчить.

— Я подумала, ты мог бы развесить их по стенам ресторана. Если тебе понравится, конечно.

— Спасибо, ийето ошень красииииво! — с усилием проговорил Мигель по-русски.

— Теперь ты будешь меньше по нам скучать? — спросила я.

Глаза Мигеля увлажнились, он сгреб нас троих в охапку своими большими, сильными руками пиццайоло.

— Я уже по вам скучаю, — протрубил он, переходя на более привычный французский. — Особенно по моему преподавателю русского. Спасибо! Это так здорово, что ты нарисовала. Ужин за счет заведения!

Я видела, что у Гийома подрагивают губы, и сама уже готова была прослезиться. Надо будет сделать прощальные картинки также Джамелю, держателю ночного ларька, индусам из ресторана напротив, продавцу велосипедного магазина и директору турагентства, располагающегося в нашем доме. Всем, с кем мы каждый день здороваемся по дороге от метро до подъезда.

* * *

— Смотри-смотри, гик[41] из квартиры напротив привел девушку!

— Да, я уже вчера видел. У нее красивая грудь.

— ???

— Она долго разглядывала ее в зеркало в ванной. Ну а я разглядывал ее.

Гийом ловко увернулся от летящего в него тапка.

— А что мне прикажешь делать! — воскликнул он. — Голая блондинка с пирсингом разглядывает свою грудь, я тут, понимаешь, глажу рубашки, как Золушка, в пол-одиннадцатого вечера. Должна же быть у меня хоть какая-то отрада.

— Твоя отрада — это я.

— Да, но мы за месяц занимались любовью только два раза!

— Зато за этот месяц мы белили стены, меняли душевой поддон, перевешивали замки, драили стекла и циклевали паркет в прихожей. В таких жизненных обстоятельствах два раза — это не «только», а «целых»!

Гийом надулся и продолжил развинчивать кровать.

— Брюнетка со второго этажа готовит курицу, — заметила я.

— Мням, курица! Пока она была на каникулах, ее соседка питалась одними бутербродами, — отозвался Гийом. — Она до старости будет снимать квартиру с подружками — на такой разве кто женится?

— Ох, не нравится она тебе!

— Не нравится, — согласился Гийом.

— Вот и девушка с пирсингом также не должна тебе нравиться.

— Почему? Может, она хозяйственная.

— А… забыла тебе сказать, наши соседи по окну гостиной наконец дописали диссертацию!

— Откуда знаешь?

— Была у них вчера вечеринка: десять пенсионеров и розовое вино с тарталетками. Такая оргия может быть только по случаю защиты диссертации.

— Или поминок, — добавил Гийом. Я укоризненно глянула на него поверх карниза:

— Предпочитаю думать, что все-таки диссертации… Мне будет их не хватать.

Я сняла с окна штору, свернула ее и уложила в коробку. Несколько лет я училась вымерять точную дозу ополаскивателя для белья, чтобы в квартире пахло ландышами, а не бромонитропропаном, и укладывать четыре бокала на сушке в единственно возможной конфигурации, чтобы они не падали на пол с пронзительным звоном. И вот теперь эти полезные навыки коту под хвост. Всё готово к переезду. Детская комната превратилась в склад коробок, наша спальня с остатками демонтированной мебели — в подобие кораблестроительного дока. Джамель и индусы плачут над прощальными рисунками. Осталось только занести конвертик мадам Лопез. «Из всех консьержей, что я знавал, она лучшая. Да ты и сама поймешь, когда начнешь менять съемные квартиры», — говорил Гийом. А я, глупая, не верила, что личность консьержа может напрямую влиять на мою личную жизнь.

* * *

Консьержка, или домоправительница, — очень парижский персонаж. Хотя она, как правило, даже не француженка. Мадам Лопез, например, была португалкой. В обязанности консьержки входит разносить письма по этажам, пылесосить ковер на лестнице, менять код на входной двери, если в подъезде повадился ночевать бомж, раз в день вывозить мусорные баки из внутреннего дворика к мусороуборочной машине и раз в квартал вызывать лифтера. За это она и ее семья получают в бесплатное пользование квартиру на первом этаже вверенного дома, сквозь стеклянную дверь которой удобно следить за всеми, кто входит или выходит, выносит мусор или паркует велосипед. За заботу о доме она также получает зарплату и солидные рождественские бонусы от жильцов — в среднем по пятьдесят евро с квартиры. Наша новая домоправительница мадам Монгафар была, как сообщает фамилия, натуральной, а не натурализованной француженкой и оттого особенно ревностно заботилась о вверенном ей строении. В число своих обязанностей она самовольно включила распределение парковочных мест для микротранспорта во внутреннем дворике. Нам как раз очень нужно было одно такое для прогулочной коляски. Но по плану, который держался в голове мадам Монгафар, на еще одну коляску места во дворике никак не было. Еще одна коляска нарушила бы мировую гармонию. А нашей коляске запрещалось даже мечтать о парковочном месте: во-первых, она имела несчастье принадлежать молодой паре только что въехавших квартиросъемщиков — низшего звена в иерархии жильцов, во-вторых, была довольно потрепанной на вид. Но не зря я в свое время прослушала курс «Жить во Франции»: я была полна решимости бороться за права угнетенных всеми дозволенными законом средствами.

Вопреки запретам я стала ставить коляску на свободное место, а если такового не имелось, то придвигала соседние коляски вплотную друг к другу и в высвободившийся зазор впихивала-таки свою. В первом случае через несколько часов ко мне являлась разгневанная мамаша — хозяйка занятого парковочного места — в сопровождении мадам Монгафар. Во втором, когда родители не знали, кого винить в уплотнении транспортных средств, домоправительница приходила в одиночестве, но злилась она «от имени всех владельцев колясок этого дома».

Наконец, устав от словесных препирательств, я решила бить французов их же оружием. И однажды, с трудом впихнув коляску между ее товарками, я повесила на нее альбомный лист, где было написано: LIBERTE de se garer! EGALITE des poussettes! FRATERNITE parmi les jeunes parents. То есть, по-русски говоря: «СВОБОДА парковаться! РАВЕНСТВО колясок! БРАТСТВО между молодыми родителями!»

Так самозахват территории обрел политический подтекст, и переместить мою коляску значило бы подвергнуть сомнению конституционный девиз Франции. Коляска осталась стоять на месте, хотя к утру обзавелась новыми трактовками государственного лозунга. Я каждый день переписывала его заново, и так до тех пор, пока публицистический запал соседей не иссяк.

Теперь при встрече мадам Монгафар выговаривала мне за «пыльные следы» от колес в фойе. Мне больно думать, что стало бы с ней, увидь она состояние колес нашей московской коляски после заурядной мартовской прогулки. Но чтобы сделать маленький плезир ее ущемленному эго, я халтурно смахивала пыль парижских улиц с видимых частей шасси. И думала, нельзя ли устроить из этого какую-нибудь маленькую, но запоминающуюся политическую акцию.

Жизнь как на картинке

Вылечиться от квартирозависимости оказалось непросто. Едва приучаешь себя не просыпаться с мыслью о намеченных визитах и говорить за обедом о чем-то, кроме преимуществ газового отопления перед электрическим, как кто-нибудь из друзей нечаянно вставляет в разговоре словосочетание «квадратные метры» — и спусковой крючок нажат. Ты не можешь остановиться, пока не выговоришь норму, потерянную за дни воздержания.

Аппетит к обсуждению недвижимости разжигает и то, что через каждые двадцать метров на парижских улицах находятся агентства, витрины которых заклеены альбомными листами с фотографиями, параметрами и ценами квартир, выставленных на продажу. Эта мнимая доступность, прозрачность сделки купли-продажи сводит с ума. Никаких «цена от 90 тысяч за кв. м». Все четко и честно: приноси столько, получишь вот это.

Как у близкого человека, у квартиры, в которую вселяешься, недостатки становятся особенностями. С ними не просто свыкаешься — вскоре без них уже не представляешь жизни.

У одной знакомой из вентиляционной решетки постоянно вырастал желтый гриб — она сделала его главным героем сказок, которые рассказывала на ночь сынишке, и когда санэпидемслужба вытравила гриб каким-то жестоким реагентом, мальчик ревел три дня и требовал гриб вернуть.

Другая знакомая любительница сладкого, долго и безуспешно боровшаяся с лишним весом, потеряла пять килограммов за месяц после того, как переехала в чудесную квартиру на пятом этаже без лифта — за каждый подъем она сжигала по тарталетке.

Одна семейная пара исключила из рациона жареную рыбу из-за отсутствия вытяжки.

А другая оголтело занялась огородничеством, чтобы освоить крохотный дворик, составляющий единственное достоинство их квартиры на первом этаже.

Как помещение меняется согласно вкусам новых жильцов, так и жильцы меняются под прессингом помещения.

Прошлая квартира испортила мне характер и внешний вид, но, надо отдать ей должное, приучила к дисциплине и генеральным уборкам раз в неделю. Я быстро поняла: если в ней три вещи лежат не на своих местах — это уже бардак.

Новая квартира надавала мне отрезвляющих пощечин и быстро расставила приоритеты в нужном порядке. Здесь был длинный коридор с силуэтами бегущих людей, выложенными зеркалами. И поскольку мне приходилось видеть себя в этих зеркалах десяток раз на дню во всех ракурсах, перемены не заставили себя ждать. К тому же гандикап разбросанных вещей здесь был в три-четыре раза больше, чем в прошлой квартире, и у меня вдруг появилось время серьезно заняться собой.

Для начала квартира заставила меня избавиться от утепленных спортивных костюмов и приобрести в качестве домашней одежды топики и шорты из хлопка — здесь топили жарко, а двойные стеклопакеты не давали испариться ни одной гигакалории тепла. Потом заметно улучшилось состояние моих волос: теперь можно было покупать маски в круглых коробочках, а не только ополаскиватели в тубах. В предыдущей ванной все моющие средства стояли рядком на железной полочке, подвешенной к шпингалету вентиляционного окна, и при каждом движении форточки с грохотом падали в поддон. Тубы и флаконы выживали, а коробочки трескались. Их содержимое благоуханной жижей разливалось по кафелю, и если бы ступни не были самой неблагодарной и бесчувственной частью тела, они бы давно заволосились, ошелковистились и сами собой укладывались бы кудряшками.

Заметив изменения, Гийом стал возвращаться с работы раньше. И если бы Кьяра не вошла в тот возраст, когда для полноценного развития ей нужно было ходить в десяток кружков и секций в сопровождении мамы, мы бы давно сварганили второго ребенка.

* * *

Флоранс Гимо не прикрывала декольте шарфиком, как делают все уважающие себя француженки. И в целом она никак не могла проститься с восьмидесятыми: делала высокий начес из желтых волос с отросшими темными корнями, красила губы вызывающей помадой, густо подводила глаза, брюкам предпочитала лосины и накидывала тяжелую косуху поверх кружевного топика, когда выходила курить. А курила она часто. За то время, что я заполняла документы на курсы вождения, она выходила уже третий раз. Ее страсть к никотину объяснялась еще и тем, что давала ей возможность болтать с молодым инструктором, загорающим на капоте школьной машины, и бросать на него томные взоры сквозь лиловый дым. У меня множились вопросы к пунктам в анкете, но отрывать эту роковую женщину от обустройства ее личной жизни я не решалась. В пору отчаянных поисков подходящей квартиры Гийом дал себе зарок: если она будет расположена в зеленом районе, он будет каждый день выходить на пробежку.

Я тоже дала себе зарок: если у новой квартиры будет балкон, я таки буду выращивать там помидорки черри.

Квартира, куда мы въехали два месяца назад, выходила окнами на парк Монсо — пятиметровый балкон едва не касался крон его кленов. Пришла пора выполнять обещания. Но ни на спорт, ни на огородничество у нас не оставалось сил: по утрам Гийом отводил Кьяру в садик, а днем я водила ее на развивающие занятия. По вторникам — на гимнастику, по средам и субботам — в русскую школу, по четвергам — на рисование в детский арт-центр, по пятницам — в бассейн. Иными словами, мы плавно подошли к мысли о необходимости покупки машины.

Поэтому я сегодня сижу здесь, втягиваю носом сигаретный дым, нетерпеливо стучу ручкой по столу в ожидании мадемуазель Гимо. Я всегда говорила: все, что связано с автомобилем, не моя тема. И то, что я собираюсь поставить подпись под обязательством три раза в неделю посещать курсы вождения, а в перспективе — получить права, равносильно подписанию акта о капитуляции. Я сдаю последний бастион «той прежней Даши», которая пыталась играть в приторные женские игры, перекладывать ответственность на чужие плечи и культивировать свою беспомощность. У Зены — Королевы воинов, в которую она превратилась, есть не одна, а несколько банковских карт; она жонглирует ими, покупая билеты-отелимебель-продукты в семейных упаковках. Ее бюджет не пострадает от отпуска в Брюсселе и даже раз в два года выдержит отпуск на Мальдивах. Даша — Королева воинов громко торгуется с рыночным продавцом за килограмм брокколи и бестрепетно режет курицу в бульон. Теперь она будет вдобавок менять колеса на ночной дороге и скандалить с автоинспекцией. Она — до отвращения самостоятельное существо.

Мадемуазель Гимо со скучающим видом уселась напротив меня:

— Заполнили?

— Я вот тут хотела спросить… — начала я и осеклась. Нечего малодушничать и отсрочивать неизбежность. Надо одним резким движением поставить роспись в графе «Клиент» и мысленно сказать «Адьё» девичьим мечтам о муже, который будет оплачивать мои капризы, решать мои проблемы и возить меня на машине куда мне нужно.

И я расписалась.

* * *

За два месяца мой словарный запас пополнился множеством бесполезных в быту слов и словосочетаний вроде «свечи зажигания», «повышающая передача», «круговая развязка» и даже «право преимущественного проезда». Но их все равно отчаянно не хватало для вождения. Нужно было выучить пару десятков крепких ругательств, чтобы рассеивать их в боковые окна на юрких мотоциклистов, медлительных пешеходов, невнимательных водителей мини-куперов и уверенных в своей безнаказанности водителей автобусов. Русские ругательства их совсем не обижали. Теперь когда я думаю про саму себя, то неизменно представляю себя в образе работницы автосервисного центра — в синем комбинезоне, перемазанном машинным маслом, с тяжелым разводным ключом в правой руке, с левой ногой на домкрате. Подозрения в моей неженственности подкрепляет и инструктор по вождению: вопреки рассказам о том, как представители его профессии злоупотребляют служебным положением, он никогда не порывается положить ладонь мне на колено или приобнять под предлогом включения поворотника. Он вообще избегает касаться меня, и если требуется оперативно вмешаться, то отстраняется так далеко, как позволяют габариты салона учебного «рено», и дает команды громко и резко, думая, очевидно, что энергии его голоса уже достаточно, чтобы остановить машину.

Когда я сказала, что занятия придется прервать на пару недель из-за моей второй свадьбы, он был крайне изумлен. Его гримасу я трактовала единственным возможным образом: неужели такая может у кого-то вызывать матримониальные желания?!

— Вы собираетесь замуж? Повторно? За того же?! Мне показалось, инструктор прикусил язык, чтобы не добавить: «Он недостаточно испугался в первый раз?!»

Думаю, его отношение ко мне определилось в тот день, когда, барабаня пальцами по рулю у тридцать пятого светофора на тридцатиметровой улице, я спросила:

— Как, например, послать на… мужской детородный орган водителя, который тебя подрезал?

Инструктор громко сглотнул и промычал что-то политкорректное, типа: «Если будете осторожно ездить, вам такие выражения не понадобятся».

Через пару недель пора будет подводить итоги года жизни во Франции, а что я имею? Глубокое знание рынка парижской недвижимости, навыки сборки икеевской мебели, опыт частых путешествий на поездах с маленьким ребенком и огрубевшее от бытовухи сердце. Я совершенно не умею ругаться по-французски, а между тем именно этого мне особенно часто хочется.

* * *

— Мадам Кн… Кнйя… Кньёв… Мама Кьяры! Зайдите, пожалуйста, в кабинет заведующей, — окликнула меня воспитательница, когда мы с дочкой выходили из игровой.

Ну вот, начинается, обреченно подумала я. Глядя на не по возрасту резвую Кьяру, было понятно, что вызовов к директору не избежать, но я как-то надеялась, что эти неприятные моменты отсрочены хотя бы до поступления в школу. Я постучала в стеклянную дверь кабинета мадам Дюссо, прикидывая, какой степени травмы мое маленькое чудовище могло нанести безответным одногруппникам.

— О, мадам Кн… Кнуй… Кен…

— Мама Кьяры, — прервала я ее. — Что она натворила?

— Кьяра? А… нет, ничего! Это совсем по другому поводу!

Я присела на краешек стула, все еще готовая к обороне.

— Я хотела еще раз поблагодарить вас за чудесные рисунки, которые вы для нас делаете, — разулыбалась директриса. — Мы от них просто в восторге.

— Очень рада! — Я скромно наклонила голову.

Поскольку директрисы всех парижских детских садов раз в несколько месяцев заседают на комиссии по обмену премудростями, информация о ценных родителях быстро перетекает из округа в округ. Мадам Голлаз однажды рассказала мадам Дюссо о моих оформительских способностях, и мадам Дюссо мимоходом заметила, что им нужны иллюстрации для еженедельной детсадовской газеты. Когда она заметила это в четвертый раз за четыре дня, стало понятно, что меня рассекретили, и я нехотя предложила свои услуги. Теперь по понедельникам я отсылаю рисунки на остроактуальные темы детсадовской жизни (зимнее меню, изменение распорядка дня в старшей группе, новые упражнения в комплексе по аэробике) редактору стенгазеты — мамаше, у которой всего образования — курсы по печворку. Она ловко лепит присланные из дирекции новостные заметки и мои картинки на белый ватман, словно сшивает кусочки разноцветных тканевых обрезков в нарядное покрывало.

— И не только мы. Знаете, папа Задина просил дать ему контакты художника, — продолжала директриса. — Он работает в издательстве, и у них там намечается какой-то проект, где очень пригодился бы такой стиль оформления. Я сказала, что поговорю с вами и, если вы не против, дам ему ваш телефон.

— О, конечно! Это так неожиданно!

— Вот и прекрасно. — Мадам Дюссо удовлетворенно откинулась на спинку стула. — Кстати, если вы вдруг не заметили объявления, в следующую пятницу у нас забастовка.

— С утра? — уточнила я.

— Как всегда, — улыбнулась мадам Дюссо.

* * *

Уезжая, я знала, что самое ценное, что я оставляю на родине, — мои друзья. С семьей отношения никогда по-настоящему не прерываются, голос крови слышен за тысячи километров, а вот друзей, самых настоящих, самых верных, я рано или поздно потеряю. Спустя долгие месяцы, а может, и годы после моего отъезда у моей лучшей подруги появится новая лучшая подруга. Я с болью в сердце представляла себе, как это будет. Она войдет в ее жизнь тихо, как бы ни на что не претендуя. Подруга станет чаще упоминать ее имя в онлайн-беседах по самым разным поводам, пока еще без злого умысла. Меня кольнет булавкой ревности, но я смолчу — разве я имею право на что-то обижаться из своего прекрасного далека? Я буду знать, что с ней, а не со мной подруга теперь обсуждает тряпки, пробки и общих знакомых, хотя и она, и я — на расстоянии телефонного звонка. Но та, другая, разделяет ее реальность. А я нет. Я шлю подруге приветы из Парижа, где она никогда не бывала, рассказываю про детский сад, где воспитательницы без устали говорят детям «спасибо — пожалуйста», и про то, как езжу на другой конец города на муниципальном велосипеде. Однажды в ответ на такие рассказы подруга пришлет фото с очередного детского праздника, где я увижу соперницу в обнимку с ней, широко улыбающихся и очень довольных друг другом. Запертая за три тысячи километров, я буду вынуждена бессильно наблюдать за тем, как другой человек занимает мое место в сердце подруги, и принимать это как заслуженное наказание за географическую измену. Потом я между делом узнаю, что о своей второй беременности подруга сообщила сначала ей, а потом уже мне. Нет, не потому, что любит ее больше, — просто они вместе ходили к гинекологу. И тогда я сдамся. Крепко сожму сердце воображаемой рукой, чтобы не дать ему расколоться от обиды. Не на подругу, нет, на саму себя за тот выбор, который отобрал у меня близкого человека.

А если учесть, что лучших подруг у меня три, то агонию дружбы придется переживать трижды.

Но сегодня у меня появился прекрасный повод освежить одну крепкую, но истерзанную расстоянием дружбу. Ведь ничто не укрепляет отношений лучше, чем смиренная просьба о помощи. А мне так кстати нужна профессиональная помощь Инны — эксперта в графических фокусах. Тогда как я не умею даже убирать прыщи с фотографий, она может кого угодно превратить в фотомодель средствами фотошопа. На ее снимках небо всегда голубое, линия горизонта — ровная, облака — четко очерченные, листва — свежая даже на обочине МКАДа, а у всех людей матовая кожа и белые зубы.

Вечером я отловила Инну в чате.

ДК: мать, у меня проблема. И только ты можешь мне помочь.

ИА:??

ДК: мне предложили работу.

ИА: это проблема, согласна.

ДК: …но у меня не хватает опыта и знаний, чтобы за нее взяться.

ИА: поваренком в мишленовском ресторане?

ДК: хе-хе, тогда бы я не к тебе обратилась.

ИА: то есть мой борщ тебе все-таки не понравился.

ДК: борщ был прекрасный, но кое-что ты умеешь делать даже лучше борща…

ИА: кое-что, кое-то, кое-это, кое-нибудь — я много чего умею делать лучше борща.

ДК: меня интересует твое умение работать в графических редакторах. Как думаешь, ты сможешь меня этому дистанционно обучить?

* * *

Папа Задина действительно работает в издательстве, выпускающем кроме книг настольные игры. Он позвонил мне через день после разговора с директрисой и рассказал, что ищет иллюстратора для нового проекта — детские игральные карты, обучающие политкорректности. Вместо мастей там будут расы: европейцы, негры, азиаты и индейцы, а старшинство карты определяется возрастом и социальным статусом персонажа: двойку, например, представляет младенец, а короля — серьезный мужчина с атрибутами власти. От рисовальщика требуется умение натуралистично и с юмором изображать человека, в нескольких штрихах передавать расовые признаки и сделать сорок восемь набросков за две недели. На оформительскую работу давался еще месяц, но прежде сюжеты должны быть утверждены худсоветом издательства. Мои отношения с работой импульсивны. Получив предложение, я сначала радостно кричу: «Да!», а потом начинаю рассчитывать свои силы. Не успела я, счастливая, повесить трубку, как застучали кнопочки внутреннего калькулятора: 48:(5 × 2) = 4,8, то есть почти пять эскизов за день?? В таком ритме нет права на ошибку. В таком ритме нет права даже на пописать. На две недели я ушла в небытие — не включала чаты, не вылезала в социальные сети, не отвечала на почту. Жертвы творческих мук исчислялись мусорными ведрами: было изведено две коробки цветных карандашей (восемнадцать штук в каждой), стерто вдрызг три кохиноровских ластика, сточено до огрызков семь простых карандашей в регистре от 4Н до 3В[42], смято и выброшено бессчетное количество листов чертежной бумаги формата А4[43].

Первые два-три дня мне удавалось убеждать Кьяру, что мы рисуем для ее развлечения, на четвертый она заподозрила неладное и предложила поиграть в конструктор. И тут ее нехорошие предчувствия оправдались: мама рисовала вовсе не для нее! Отношения с дочерью дали трещину. Пришлось предложить небольшую материальную помощь безработной подруге Гийома в обмен на двухчасовые прогулки с Кьярой по Ботаническому саду. Девочки обреченно уходили гулять в дождь и ветер, а я устраивалась на диване возле радиатора с чашкой горячего чая и планшетом. Через два часа они возвращались, мокрые, усталые и голодные, я кидала перед Кьярой тарелку с макаронами и выпроваживала подругу Гийома, не удостаивая ее чашкой чая. В иные дни я бы сама себя лишила родительских прав.

* * *

Когда я существовала в универсуме букв, все было просто. Мне наперебой говорили, что я хорошо пишу — не важно, стишки на день рождения бабушки, сочинения по «Герою нашего времени» или статьи о макроэкономике. Родня рукоплескала, учительница русского и литературы смахивала гордую слезу, главный редактор ставил в пример. Я излучала уверенность в себе. Я бралась за работу, зная, что результатом будут довольны. Если бы кто-то, читая мой текст, вдруг изогнул бы бровь в приступе иррационального сомнения, я бы подумала только: «Сам дурак!» В моем имени-фамилии, кочевавшем по журнальным страницам, преобладали выразительные согласные звуки.

Но теперь я больше не журналист. Уже два месяца как просрочена моя пресс-карта, дававшая свободный проход во все музеи мира. Теперь я обычный человек с карандашом за ухом. И по части рисования я страдаю большой недохваленностью. В художке никто и никогда не говорил, что я гений. Говорили — на четверочку, говорили, что в целом неплохо, но… Да я и сама чувствовала это «но», когда на уроках дизайна одноклассники выдумывали квадратных слонов и круглых жирафов, я в отчаянии выводила на листе преступно натуралистичную кошку.

— Что это такое? — восклицала Наталья Юрьевна, тыкая длинным ведьмачьим ногтем в мою работу.

— Кошка, — тихо отвечала я.

— Я вижу, что кошка! — закипала она. — А что в этой кошке нового, скажи мне?

— У нее квадратные лапы, — отвечала я еще тише. Их было трудно не заметить — во всем остальном кошка была вполне нормальной, но с лапами у нее была беда.

Наталья Юрьевна багровела, шла пятнами и смотрела на меня такими глазами, что я хотела сама себя отправить в уничтожитель бумаг.

— Нет, это безнадежно, — вздыхала она как бы про себя, но так, чтобы все слышали. — Безнадежно! У тебя заблокировано абстрактное мышление.

Я опускала голову: зачем говорить очевидности? Я могу придумать слово, но не могу придумать животное в геометрической фигуре. На территории правополушарного мышления я абсолютный ноль. Поэтому, переступая порог издательства с увесистой папкой под мышкой, я ждала, что меня будут пинать, возить носом по паркету и восклицать: «Ну кто вам вообще сказал, что вы пригодны к рисованию?!» Ждала — и все равно переступала. Потому что желание рисовать было сильнее меня. В мире изобразительного искусства вообще многое, если не сказать все, было сильнее меня.

Меня, словно карандашный грифель, легко было сломить замечанием.

Меня можно было смять, как лист, конструктивной критикой.

Меня можно было, как ластиком, стереть фразой: «А то у нее что? Руки? А-а, это дерево, а я сразу не понял!»

И в соответствии с новой жизненной позицией мое имя-фамилия теперь представляло собой набор невнятных, амбивалентных букв, таких как нечитаемое «Т», мягенькое «М» и «и краткая», которая мечется между станом гласных и согласных. Даже в «Дарье» на первый план вылез мягкий знак. Пока я рисовала наброски, в мэрии как раз занимались переоформлением моих документов на фамилию мужа.

* * *

Интересно, эго — это составная часть души или тела? По ощущениям, это какой-то орган, располагающийся под диафрагмой. И у меня он, очевидно, воспален. У подростка-негритенка недостаточно широкий нос. И пусть вынет из него косточку, мы же в двадцать первом веке. Девочке-китаянке надо сделать более длинные волосы. И пусть у нее будет курносый нос. И конечно же убрать веснушки — вы когда-нибудь видели веснушчатых азиатов? Мужчина-европеоид смахивает на чьего-то соседа снизу. Можно добавить ему объема в плечах? Каждая из этих фраз, словно иголка, вонзалась в рыхлую темно-красную поверхность эго, доставляя мне невероятные физические страдания. Я мечтала о каком-нибудь новокаине для притупления чувствительности эго-тканей. Из издательства я вышла другим человеком. Меня как будто вывернули наизнанку, перебрали поштучно все органы и сложили обратно в беспорядке. Сердце теперь билось в правой ягодице, легкие расположились в животе, кишечник протянулся вдоль бедерных костей. Пошатываясь, я добрела до ближайшего кафе и села за самый дальний столик. Это невероятно. Эскизы, пусть и с поправками, утвердили. УТВЕРДИЛИ! С завтрашнего дня начинается отпущенный месяц, за который надо было вырастить из этих прозрачно-серых семян полноценные рисунки типографского качества.

— Чего желаете, мадам? — обратился ко мне официант.

— Кофе… Шампанского!

— Э-э-э… Шампанское подать перед кофе или после? Или вместе? Или… в одном бокале?

— Шампанского вместо кофе!

Официант кивнул и отошел.

* * *

ИА: значит, берешь лассо и выделяешь объект ДК: есть ИА: теперь помечаешь фон — ставишь на него курсор и щелкаешь ДК: есть ИА: на шкале цветов, что справа, выбираешь белый ДК: есть ИА: фон стал белым? ДК: нет ИА: таааак. Давай искать, где у нас прерывается коммуникативная цепочка. Лассо — оно как выглядит? ДК: ну, мать, уж лассо-то я как-нибудь отличу от карандаша и ластика! Такая петелька… ИА: а как ты его накидываешь? ДК: ставлю точку на темечке объекта и тащу вниз ИА: и контур начинает мигать? ДК: ага ИА: а потом? ДК: а потом я щелкаю на белом цвете, и объект пропадает! ИА: господи, да ты не то лассо берешь!

Вообще-то Инна — добрый человек. И она меня любит. Но наверняка порой она считает, что я непроходимо тупа. Особенно когда я путаю Полигональное и Магнитное Лассо. Чтобы вновь забраться на пьедестал в ее глазах, мне пришлось экстерном освоить не только разные виды Лассо, но также Перо, Волшебную Палочку, Магический ластик, Кисть Предыстории (со спецэффектами), Сложную Звезду и другие мощные артефакты, помогающие существовать в фантасмагорической вселенной графических редакторов. Я научилась ориентироваться по Карте Градиента. Могу создавать Интерактивный Ореол и проводить Сверхтонкие Линии. Владею магическими техниками Расстановки Света и Тени, а в особо запутанных ситуациях могу применить и Свободную Трансформацию. Со мной теперь шуток не шути.

Издательство напечатало мои игральные карты. Я даже видела их в детском отделе «Монопри». Да что там — я вижу их каждый день, когда прихожу за покупками: специально поднимаюсь на второй этаж и любуюсь ими в среднем по пятнадцать минут.

Ситцевая свадьба

Я красивая, молодая, уверенная в себе женщина. Я путешествую с ребенком, и мне это дается легко и изящно. Мы с дочкой получаем удовольствие от перелетов, наслаждаясь временем, проведенным вместе и принадлежащим только нам. Я — современная мама, подающая окружающим пример красивого и активного материнства… Тьфу!»

Я выплюнула вешалку, которую сжимала зубами, пока правая рука обшаривала сумку на предмет паспорта, а левая пыталась управлять неповоротливой коляской. Серый мешок со свадебным платьем обмяк, подмяв под себя Кьяру. Аутотренинг ни черта не помогал. С меня сошло семь потов, спину ломило, в горле пересохло, а ведь мы еще только сделали пересадку в Берлине.

После двух лет ежемесячных полетов с таким ценным тестовым оборудованием, как гиперактивный ребенок, я могу авторитетно провести сравнительный анализ аэропортов с точки зрения гуманности организации пространства. Лучше всего делать пересадку в Праге: там есть детская площадка с горками, лестницами и трубами, где ребенок успевает порядком устать перед следующим рейсом. В нескольких метрах от нее — салон красоты. Я мечтаю когда-нибудь стать его постоянной посетительницей. Через много-много лет, когда Кьяра сможет без риска для жизни играть со сверстниками.

В копенгагенском аэропорту тоже хорошая игровая зона с большими окнами: там можно устроиться на банкетке и дремать под солнышком, пока ребенок исследует внутренности игрушечной духовки и варит супчик из деталей «Лего». Калитка плотно закрывается, и несанкционированное бегство невозможно. Правда, стоит захватить из Москвы сухой паек, потому что перекусить сэндвичем и йогуртом в местном кафе обойдется в стоимость парижского ужина.

В хваленом аэропорту Мюнхена почти все время стыковки проводишь в пути от одного гейта к другому, меняя на ходу памперсы, бутылочки, пластыри на сбитой пятке. Здесь самый лучший в Европе парфюмерный дьюти-фри, и невозможность зайти туда с чувствительным к запахам младенцем делает этот аэропорт просто пыточной камерой для молодой мамы.

В римском Фьюмичино удобные тележки для багажа, в верхней секции которых как раз помещается ребенок, хотя это и запрещено техникой безопасности. Но итальянцы — народ нестрогий и смотрят на это вынужденное нарушение сквозь пальцы. Особенно когда ты просишь из примерочной подать тебе бюстгалтер размера 80D.

Но вот куда мамочкам совсем не следует попадать, так это в парижский аэропорт Шарля де Голля. Во-первых, «по соображениям безопасности» им не дают провозить в зал ожидания коляски. Добиться от служащих аэропорта конкретики, какую опасность может представлять складная коляска с ребенком, невозможно. Они мусолят что-то про «опасные эскалаторы» и тесноту залов ожидания.

Во-вторых, в аэропорту нет игровых зон. Предполагается, что лишенные колясок дети следуют за мамой, как рыбки-прилипалы, и даже помогают ей нести тяжелые сумки с памперсами и детским питанием.

Однажды мы летели из Парижа в Москву через мадридский Барахас, где за сорок пять минут надо было преодолеть расстояние между гейтами длиною в несколько километров. Кьяра тогда весила уже двенадцать килограммов и шатко-валко ходила в непредсказуемом направлении. То есть, если вести ее за руку, несколько километров мы преодолели бы не меньше чем за сутки, а если нести ее на руках и при этом бежать, отбиваясь бедром от тяжелой сумки, то обеспечена межпозвоночная грыжа.

Когда я объясняла это сотруднику аэропорта Шарля де Голля, который отказывался позволить мне взять с собой коляску, его лицо не выражало ни тени сочувствия. Примерно так же выглядело лицо паспортистки в районном ОВИРе, когда я рассказывала ей, что из-за задержки нового паспорта рискую не вылететь на Мальдивы. «Ваш багаж проследует прямиком до Москвы, — твердил он, — коляску вы получите в Шереметьево». Я попыталась действовать по-другому и расписала ему, как небезопасно будет пассажирам находиться в одном зале ожидания с моей не пристегнутой к коляске дочерью. Не то чтобы кровавые образы его проняли, но сотрудник попытался совершить добрый жест.

— Мы можем предложить вам инвалидную коляску, — сказал он. — Вы сядете туда, возьмете на колени ребенка, а наш сотрудник будет вас возить.

— Вы думаете, так мы будем занимать меньше места? — испытующе спросила я.

Мужчина что-то прикинул в уме.

— Так вы будете друг на друге.

— Да, но так за нами будет следовать ваш сотрудник. Не проще ли позволить мне самой везти коляску с дочерью без сопровождения?

Мужчина опять о чем-то на секунду задумался.

— Мы не можем пропустить вашу коляску. Мы можем выдать вас за инвалидов и посадить в нашу коляску с сопровождением.

«А и Б сидели на трубе. А упало, Б пропало, что осталось на трубе?» И у робота из ушей пошел па-а-а-ар…

— Хорошо! — Я злобно стукнула кулаком по стойке регистрации. — Давайте напряжем вашего сотрудника, пусть повозит нас, как принцесс!

К мужчине сразу вернулся приветливо-рекламный вид. Он взялся за рацию, чтобы вызвать подкрепление с коляской.

— Только учтите, вам нельзя будет вставать, — шепнул он мне, прикрыв рукой разговорное отверстие. — А то нам всем попадет.

— А если я захочу в туалет?

Надо сказать, мне на тот момент уже очень хотелось в туалет, и это было желание с отягчающими обстоятельствами: ко мне неожиданно пришли месячные.

— Наш сотрудник вам поможет! — успокоил предприимчивый работник аэропорта. — В туалетах есть специальные кабинки для инвалидов, там помещаются три человека, не считая коляски.

Мне совсем не нужны были свидетели при смене тампона. И я сдалась. Развернулась и, не сказав «мерси», пошла к паспортному контролю. Без коляски. Ему это аукнется, клялась я себе. Я напишу в администрацию такое письмо, такое письмо…

В туалете я безответственно сдала годовалого ребенка под опеку толстой негритянской уборщицы. Она оказалась гораздо душевнее бледнолицего белого воротничка за стойкой регистрации: пока я занималась археологическими раскопками в сумке на предмет средств женской гигиены, она играла с Кьярой в баллончики с жидкостью для мытья стекол и в рулоны туалетной бумаги…

В общем, у меня с аэропортами близкие отношения, почти родственные. Кажется, я даже могла бы в них жить. Сегодня многие пассажиры и работники берлинского аэропорта Тегель думали, что именно так я и собираюсь поступить: свадебное платье в чехле очень напоминало двухместную палатку в развернутом состоянии. Я везла его в Прованс, где на днях должна была состояться наша вторая свадьба.

* * *

Как аппетит приходит во время еды, любовь пришла ко мне уже во время супружеской жизни. Сначала я долго училась отделять Гийома от француза в нем. Когда наконец это получилось, я поняла, что все, что в нем есть хорошего, — это он сам, а все, что требует коррекции, — это в нем француз. Так, например, кто-то менее наблюдательный решил бы, что он ленив и несобран. Я же нашла этому ясное объяснение: для французов личная жизнь в безусловном приоритете перед работой. Пьер Ришар у них национальный герой. Кто-то подумал бы, что Гийом постоянно ест, а если не ест, то думает о еде. Но и это легко объяснялось менталитетом: есть для французов все равно что петь гимн — это проявление патриотических чувств. Потом я полюбила и то, что «требует коррекции». Я думала, что во всех несуразностях французов виновата среда и пара революций сделают эту страну идеальной для жизни. «Вы должны объявить забастовку!» — убеждала я Синди, когда та пожаловалась, что, чтобы перейти на более дорогой тариф сотовой связи, достаточно написать электронное письмо, а чтобы перейти на более дешевый, придется лично явиться в центральный офис мобильного оператора. «Теперь вы просто обязаны забастовать!» — поучала я Гийома, когда страховщики отказались бесплатно менять устаревшую газовую колонку. «Если французский народ стерпит и такое, это будет начало конца!» — восклицала я после рассказа Седрика о том, что новые роликовые коньки, купленные через Интернет, ему доставили с двухнедельным опозданием.

Спустя еще несколько месяцев я оставила мысли о революции и стала подумывать подкорректировать себя. Тогда эта страна, возможно, полюбит меня. В моей голове много мусора и крайне мало полезных установок — за что меня такую любить? Я не экономлю электричество и топлю радиаторы зимой. Я бездумно расходую воду под душем. Я халатно отношусь к выбору овощей-фруктов. А то, что я покупаю чай «Твайнингс» без значка commerce équitable, просто потому, что он вкусный, — вообще преступление. Я не хотела быть исчадьем ада. Поэтому однажды я собрала волю в кулак и пошла на семинар по утилизации отходов в Центр начального образования в вопросах окружающей среды «Кло-де-Блан-Манто».

К началу семинара я опоздала на десять минут. В классе, больше похожем на сарай (все учебные пособия, мебель и предметы декора сделаны из вторсырья), сотрудница центра напоминала базовые правила выбрасывания мусора: «Пластиковые бутылки выкидываем в контейнер с желтой крышкой. Важно — без крышечек. Почему без крышечек, если они тоже пластиковые? Это одна из парижских тайн».

В Париже проблема мусора решается с помощью разноцветных контейнеров: баки с зелеными крышками — для отходов, не годных к переработке; с желтыми — для пластика, картона и бумаги; с белыми — для стекла. Правила сортировки отходов печатают на упаковках продуктов, теме вторсырья посвящены занятия в детских садах и юношеских студиях. И даже самым убежденным загрязнителям окружающей среды не скрыться от вездесущей социальной рекламы. Осенью 2010 года на автобусных остановках появились плакаты с черной гориллой, угрожающе смотрящей на прохожих. Надпись под «портретом» гласит: «Природе не нужна твоя старая электробритва».

«Ученицы» — дамы от тридцати до пятидесяти лет — наперебой поправляли сотрудницу центра и уточняли сказанное: у кого-то в доме принято споласкивать банки из уважения к сортировщикам на перерабатывающем заводе, а кто-то не уверен, выбрасывать ли алюминиевую обертку вместе со стаканчиком от йогурта или отдельно. Я подавленно молчала. Никто не предупредил, что это курс для продвинутых.

Простым экожестам, которые, как гласит плакат на входе, «помогают эгогражданину превратиться в экогражданина», посвящена психоделическая выставка на первом этаже центра. Здесь есть заставляющая задуматься скульптура из грязных тарелок, подобно лаве вытекающих из раковины. Перевернутая вверх ногами гостиная с телевизором, передающим помехи. Спальня с попеременно мигающими лампочками. Панно из рулонов туалетной бумаги разной толщины, эффект от созерцания которого усиливается звуковым фоном — шумом унитазного слива. Рядом с каждым экспонатом висит плакат с занимательной статистикой и перечнем нехитрых махинаций, позволяющих в разы сократить потребление воды, энергии и специальных товаров. Например, чистить ковры предлагается сухой глиной из Сомьера, а зеркала — белым уксусом.

Но чтобы прочувствовать, как мало я понимаю французов, надо было дойти до белого ведерка. Женщины обступили его плотным кольцом, заглядывали внутрь и испускали такие восторженные охи, будто оно было наполнено декоративными кроликами. Я встала на цыпочки, вытянула шею — это было все равно что пытаться увидеть битлов в кольце фанаток.

— О, они просто великолепны!

— Какие красавцы!

— Вот бы и мне таких достать!

— Оставьте заявку нашему секретарю, у нее есть лист ожидания, — с готовностью откликнулась сотрудница центра. — Я или кто-нибудь из моих коллег непременно поделимся с вами!

Кольцо фанаток плавно перетекло в сторону сотрудницы: посетительницы выставки шумно интересовались сроками поставок и количеством экземпляров. Я смогла наконец подобраться вплотную к заветному ведерку и заглянуть внутрь.

На дне копошились упитанные, склизские красные выползки. Я с визгом отскочила от «экспоната».

— Это всего лишь компостные черви, дорогая, они не бросаются на людей, — успокоила меня стоявшая рядом женщина. — Они питаются очистками от картофеля и моркови, огрызками яблок, а какают первоклассной грунтовой землей.

Я кивнула, все еще прижимая ладонь ко рту. То, что они какают первоклассной грунтовой землей, это, несомненно, должно к ним располагать. Но… не располагает. Ценительницы эко-искусства смотрели на меня со смесью жалости и возмущения, как будто я только что назвала полотно Матисса детской мазней.

Компост — это писк парижской моды. Личинками породистых навозных червей можно давать взятки. Для них в универмагах продаются герметичные контейнеры «для вермокомпостирования» с вентиляционными дырочками, а в самых прогрессивных кондоминиумах, вроде нашего, им огораживают угол во внутреннем дворике. Любовь парижан к компосту вспыхнула вместе с тенденцией предпочитать биопродукты и, как следствие, разбивать микроогороды на балконах и крышах. «Цветы настурции прекрасно сочетаются с козьим сыром! — воскликнула одна из посетительниц, указывая на грядку; группа прогуливалась по огородику при Центре экологического образования. — Только вот латук мне никак не дается», — вполголоса пожаловалась она рядом стоящей женщине.

А вы говорите, эмиграция-адаптация-ностальгия[44]… Я-то думала, мой главный грех в том, что я покупаю зимой испанские помидоры. Но похоже, чтобы спать с чистой совестью, мне нужно отапливать квартиру дровами, сейчас же прекратить покупать все пластмассовое и завести червяков в качестве домашних животных.

Придя домой после семинара, я решительно направилась на кухню. Там было то, что я и ожидала увидеть.

— Сердце мое, подойди, пожалуйста, сюда, — елейным голоском позвала я.

Гийом кряхтя оторвался от дивана и сыра.

— Я хотела объяснить тебе некоторые правила сортировки мусора, потому что заметила, что ты не вполне в них разбираешься. Вот, например, этот стаканчик из-под йогурта — это тонкий пластик, так называемый пластик второго типа, и он уже не годится в переработку. Поэтому его мы выбрасываем в пакет номер один. В отличие от бутылочки от «Актимель» — на упаковке написано, что они могут быть использованы как вторсырье, но — маленькая деталь — алюминиевую крышечку надо выбрасывать отдельно, а ты об этом все время забываешь.

Гийом ошарашенно поднял глаза от мусорных ведер:

— Ты издеваешься?

— Я — адаптируюсь.

* * *

И вот теперь я собственноручно доставила свадебное платье во Францию, чтобы подтвердить свое намерение иметь с этой страной долгие и серьезные отношения. Церемония с каждым днем обрастала все новыми «непременными деталями» и «французскими традициями». «Нет, без миндальных драже в подарок каждому гостю никак нельзя обойтись. Но у меня на них аллергия, поэтому пробовать будешь сама». «Столам надо дать имена. Не знаю, что-нибудь символическое и романтичное. Желательно, чтобы это имело отношение к нам. Может, названия сыров?»

«Где подушечка для колец? Как в Москве осталась? Почему в Москве осталась?! Без подушечки все пропало, вся церемония насмарку!»

«А после свадьбы надо будет разослать мини-открытки с благодарностями за присутствие. Все так делают».

Непонятно, как во Франции хватает деревьев на весь этот обмен любезностями! По миру уже разлетелись восемь десятков приглашений на торжество, и шесть десятков открыток с обещаниями быть бумерангом вернулись в наш почтовый ящик. Русские приглашенные немало удивились, найдя в ворохе бесплатных газет и квитанций ЖКХ именные кремовые конверты. Они отзвонились и сказали, что приедут. Некоторые, правда, передумали в последний момент, чем доставили немало хлопот со списками рассадки. Гийом злорадно ухмылялся и похлопывал по пухлой пачке открыток, которые прислали его друзья: «Попробовал бы кто-нибудь из моих вот так вот в последний момент отказаться — я ему эту открыточку под нос: мол, ты писал? Раз писал, изволь присутствовать!»

У французов выработана привычка обмениваться документальными подтверждениями любой серьезной устной договоренности. А официальные документы здесь принято хранить по десять лет — на случай запоздалых претензий. Чем больше у человека социальных обязательств, тем больше к нему липнет макулатуры. Из социальных обязательств Гийома можно было бы возродить небольшую рощицу в Оверни. Талмуды с подшитыми в календарном порядке квинтанциями на оплату коммунальным услуг, нежная переписка с сотовым оператором, депеши из банка, поздравления ко дню рождения от программы часто летающих пассажиров, а также горы смятых чеков четырехлетней давности занимали четверть жилого пространства нашей квартиры.

«Вот увидишь, они не заставят себя ждать», — сказал однажды Гийом и протянул мне большую картонную папку с зажимами для бумаг. Действительно, через месяц жизни во Франции папка начала наполняться смыслом. А к концу первого года пришлось покупать вторую. Правда, чтобы разместить ее с комфортом, пришлось бы избавиться либо от коробки с детскими зимними вещами, либо от Гийошиных ботинок для горных восхождений. В новой квартире, слава богу, решение этой дилеммы можно было отсрочить на несколько лет. Но, конечно, такими темпами на десять лет, прописанных в законе о сроке давности предъявления претензий, даже новых шестидесяти квадратных метров не хватит.

Мы повзрослели как-то слишком неожиданно. Я поняла это в тот день, когда, стоя у витрины очередного агентства по недвижимости, Гийом вместо обычного «Они совсем сошли с ума!» задумчиво произнес:

— Смотри, эта квартира нам по карману. Мы на двоих могли бы взять кредит как раз на эту сумму на двадцать пять лет. Но там всего две комнаты. Сейчас пока можно было бы разместиться, но когда появится второй ребенок, придется расширяться до трех.

Чик-чик-чик — заскрежетали шестеренки у меня в голове. Квартира? Кредит? На двадцать пять лет?! Второй ребенок??!! Это он со мной сейчас разговаривал? Похоже, со мной, и, самое удивительное, я все еще стою рядом с ним напротив витрины агентства по недвижимости. Еще год назад эти слова, укомплектованные в одной фразе, вызвали бы у меня желание бежать наутек. Но сейчас грудная клетка наполнялась ощущением гордости: мы можем взять такую сумму на двоих. Вместе мы — сила!

* * *

Свекровь любит повторять: «Вот когда я выйду на пенсию…» Далее в зависимости от дня недели: «…начну изучать русский, перееду поближе к вам, чтобы помогать с внучкой, буду вязать, плести макраме, займусь садом, буду чаще бывать в России, начну играть в бридж с соседками…»

Мы со страхом ждали того дня, когда ее неуемная энергия вырвется наконец за пределы офисной тюрьмы. Мы даже подумывали отключить телефон, когда в августе она объявила, что выторговала себе свободу на месяц раньше положенного, чтобы посвятить все время приготовлениям к свадьбе.

Завтра нам предстоит оценить ее старания в полной мере, но и сегодня масштаб замысла поражает. Все приехавшие в Прованс друзья и родственники заняты расстановкой шатров во дворе — там будут подавать аперитив в день свадьбы и барбекю на следующий день. Все приехавшие в Прованс подруги и родственницы усажены перевязывать белыми ленточками букетики лаванды — ими будет украшен зал винодельни, где состоится торжественный ужин. Я отпариваю многострадальное платье. Свидетельница подписывает золотой ручкой имена гостей на кремовых картонках с золотым тиснением. Мама увлеченно выводит беличьей кисточкой названия столов в списке рассадки: «Реблюшон», «Камамбер», «Рокфор», «Петипонлэвек». Сестра с бойфрендом надувают воздушные шарики — триста штук, не считая лопнувших от перенапряжения (у бойфренда уже синеет носогубный треугольник). Гийом на лугу берет первые в жизни уроки верховой езды — сквозь открытые окна доносятся лошадиный храп и совсем неуместные в канун свадьбы выражения. Группа друзей жениха с альпенштоками ушла на осмотр руин средневекового аббатства, где планируется церемония. Про все это нужно снимать кино — этим как раз занимается профессиональный оператор из числа приглашенных.

Когда разговоры о второй свадьбе только начинались, Гийом, как само собой разумеющееся, предложил венчаться в церкви.

— Тебе даже не придется принимать католичество! — поспешил он меня успокоить, видя, как растерянно болтается моя нижняя челюсть. — У нас на Лазурном Берегу очень толерантные священнослужители.

— Но мне придется поклясться перед единым христианским Богом в том, что мы будем вместе всю жизнь? — на всякий случай уточнила я.

— Дорогая, это формальность, — отмахнулся Гийом, зная мое недоверие к институту брака.

— Это слишком ответственная формальность, — возразила я. — Я буду чувствовать себя обязанной.

Гийом на мгновение лишился дара речи.

— Так в том ведь и смысл!

Я обвинила его в поверхностности веры. Он обвинил меня в смещении жизненных приоритетов. Мы едва не разошлись. И дискурс про венчание был временно отложен до моего шестидесятилетия, когда шанс уйти к любовнику или любовнице станет весьма призрачным. Хотя, судя по свекру и свекрови, с физической привлекательностью и жизненной силой в этом возрасте у французов все нормально.

Но вторую свадьбу все равно надо было играть, иначе французская сторона страшно обиделась бы. Театрализованную церемонию было доверено провести Полю, другу детства Гийома, который склонен к актерству: на всех фотографиях он запечатлен в образе то кукурузы, то проститутки, то участника группы «Кисс».

* * *

Поль изо всех сил старался выглядеть серьезно. И чем больше он старался, тем громче гоготали гости за нашими спинами. Поль из тех людей, на ком деловой костюм смотрится как бальное платье на шимпанзе. Он может побриться, побрызгаться одеколоном, зачесать длинные волосы в хвост и спрятать татуировки под воротником-стоечкой, но от этого выглядит еще менее цивилизовано. Он словно Тарзан, попавший в центр Нью-Йорка, да так прямо сразу на совет директоров какой-нибудь компании на Уолл-стрит. А в день свадьбы он превзошел сам себя. Он стоял посреди поля под палящим прованским солнцем, на фоне руин аббатства, в костюме при белой бабочке и в шлепанцах! Поль — при белой бабочке, вы понимаете!

— У вас все не как у людей, — заговорил он с очень серьезным, почти пасторским лицом. — Начать с того, что вы познакомились во время отпуска в Бельгии. Я повторю для тех, кто сомневается, правильно ли расслышал. Отпуск. В Бельгии. Это двое уже пять лет стараются всех нас убедить, что ехали туда не друг за другом, а за тем, чтобы рассматривать гобелены пятнадцатого века. Но мы не буратины, нас не проведешь.

Приглашенные хором поддержали, что, мол, они не буратины. Для французов отпуск в Бельгии звучит как для москвичей отпуск на Украине. Теоретически возможно: на выходные, на свадьбу друзей или в деревню к бабушке. Но вот прям чтоб в отпуск — это как-то противоестественно.

— Потом вы завели ребенка, — продолжил Поль. — Ребенок, выйди сюда.

Кьяру вытолкнули из толпы, и она намертво прилипла к моей юбке. За год в ее отношении к свадьбам мало что поменялось.

— Обычно, как вы знаете, бывает наоборот. Сначала свадьба, потом секс. Но вам ведь не терпелось!

Мы с Гийомом переглянулись, вспомнив, насколько нам не терпелось: мы даже не дошли до дома — все случилось на развалинах вот этого самого аббатства, что за спиной Поля.

— Потом вы все-таки поженились. Но где? В России! В пятницу! Некому было даже лягушку подложить на брачное ложе. Сегодня мы это исправим, и у вас начнется новая жизнь, где все будет как надо, своим чередом, стабильно.

Глядя на Поля, меньше всего думаешь о стабильности. Поэтому, когда он торжественно произнес: «Готов ли ты, Гийом, подтвердить, что собираешься прожить с Дарьей следующий год — до новой свадьбы — в любви и согласии, в болезни и здравии, в богатстве и бедности?» — Гийом ответил всхлипываниями и энергичным качанием головы. Он рыдал от смеха и не мог выдавить из себя ни слова. Его веселость была так заразительна, что, когда ряженый пастор обратился с тем же вопросом ко мне, я тоже только и могла, что затрясти прической в знак согласия: смех согнул меня пополам.

— Повторно объявляю вас мужем и женой и желаю продолжать смеяться в ответ на самые серьезные жизненные вопросы, — подытожил Поль.

Мы принялись увлеченно целоваться. Я представляла, как волшебно это будет смотреться на фото- и видеохрониках: принцессино платье цвета шампанского, зеленый луг, желтоватые развалины на заднем плане, погожий сентябрьский день…

— Дусь…

…наши красивые профили, сливающиеся в точке губ; Кьяра, порхающая вокруг нас, как херувимчик…

— Дусь!

…и все, конечно, думают: «Какая восхитительная пара, дай бог им счастья и побольше детишек!»…

— Ду-у-усь!

Я оторвалась от губ Гийома и обернулась. За спиной стояла Инна и протягивала мне телефон. По традиции я отдала ей его с раннего утра, сказав: «Только если что-то ОЧЕНЬ СРОЧНОЕ».

— Дуся-я-я! — изо всех сил шипела она. — Прости, что отвлекаю, но, похоже, это что-то ОЧЕНЬ СРОЧНОЕ! Он в третий раз звонит. Уже неудобно трубку бросать!

— Алё! — напряженно сказала я в телефон.

— Сдясвуйте! — ответил смутно знакомый голос с чудовищным акцентом. — Позлаляю!

— Спасибо, — растерялась я. — А кто это?

— Э-э-э… как есть мою пиццу, так Мигель-Мигелито, а как без пиццы, так не узнает! — затараторил голос уже на искаженном французском.

— Мигель! Привет! — воскликнула я. — Прости, я просто не ожидала тебя услышать!

— Я тоже, признаться, хотел завтра позвонить с поздравлениями… Но тут, понимаешь, такое дело, не терпящее отлагательств. У меня сидит клиент, он пьет уже четвертый кофе в ожидании, что я до тебя дозвонюсь. Он хочет твою картину! Купить!! За сто евро!!! Ту, где я гребу от Кубы!!!!

Я потеряла дар речи. Кто-то хочет купить альбомный лист, раскрашенный цветными карандашами, за сто евро! Обалдеть!

— Ну а ты что? Продай! За двести!

— Я сказал, что продам, только если ты нарисуешь мне вторую такую же.

— Нарисую-нарисую, продавай! — воскликнула я.

— Точно нарисуешь? Ну смотри, двести евро тебя ждут.

И он повесил трубку, прежде чем я успела что-то возразить.

* * *

Когда после первой, московской, свадьбы мы обходили зал ресторана, чтобы найти все потерянные в плясках и драках вещи, то обнаружили мешок всякой всячины, которую предполагалось раздать гостям за победы в конкурсах. Всякую всячину мы с мамой скупали целую неделю перед торжеством, а конкурсы предварительно обсудили с тамадой — тем импозантным мужчиной, который весь вечер от безделья грустно потягивал виски в углу у шоколадного фонтана. Он был очень профессиональный тамада, с рекомендациями, но даже ему оказалось не под силу вырвать у моих друзей право слова. На французской свадьбе никто не порывался утомлять народ речами. Все ели, пили, смеялись и обсуждали свои новости. Немногочисленные русские гости растерянно озирались по сторонам и тихо тостовали между собой. Я терпела вплоть до баранины. После баранины, я знала, начнется праздношатание. Поэтому, когда баранина появилась, поигрывая бликами на ребрышках, я решительно отставила блюдо. Мне не терпелось рассказать всем, какой Гийом чудесный и как мне с ним повезло.

Головы присутствующих обернулись на стук вилки по бокалу.

— Вы не уделите мне минуточку внимания? Это я, новобрачная, мы не со всеми из вас знакомы… Но все равно спасибо, что пришли! Для некоторых, я знаю, это было непросто.

Я обвела благодарным взглядом моих друзей, для которых это путешествие в безвестный городок на юге Франции стало чередой испытаний, преодолевать которые приходилось с разговорником и кредитной карточкой. Инна и Никита. Настя и Миша. Оля и Женек. Оля и Мила. Лиля и Боря. Алла и Лоренцо. Лена. Алеся. Барбара. Моя маленькая, но непобедимая армия.

Я также задержала взгляд на Людмиле с большущим пузом. Они с Рафаэлем помирились, да так, что боялись разродиться по пути в Прованс. Она подмигнула мне и сделала поторапливающий жест рукой: судя по гримасе, ей не терпелось отлучиться в туалет.

— Знаете, на русских свадьбах много говорят. Говорят даже больше, чем едят. Но не бойтесь, вам не придется что-то придумывать, я сама все скажу. Я очень рада, что мне представился шанс еще раз ответить «Да!» моему мужу. Потому что в первый раз у меня, честно говоря, не было времени как следует подумать.

В зале раздались смешки. А я была серьезна как никогда.

— Зато теперь я точно знаю, что выхожу замуж за лучшего мужчину на свете. За прошедший год мы столько всего вместе сделали впервые и еще больше не сделали, но напланировали! Есть объективные причины быть вместе еще как минимум год. Сегодня это действительно «Да!», полноценное «Да!», «Да!», сказанное со всей ответственностью.

Я посмотрела на Гийома, его глаза светились благодарностью и любовью.

— Мне бы хотелось говорить тебе «Да!» каждый год, — сказала я нежно.

— При таком скоплении народу это слишком дорого обходится, — смущенно ответил он и улыбнулся. — Но я обещаю каждый год этого числа спрашивать, хочешь ли ты быть моей женой.

Такая форма брачной клятвы меня вполне устраивает. Главное — ничего не планировать на всю жизнь. И любую перемену воспринимать как перемену к лучшему. Это то, чему меня научили отношения с Гийомом. Это то, чему я пытаюсь научить самого Гийома.

Послесловие

Чтобы состоять в гармоничных отношениях с французом, надо научиться виртуозно делать две вещи — пить аперитив и вести бюджет за месяц. Я не даю себе поблажек. Каждого тридцатого числа сажусь с ворохом чеков напротив компьютера (очень современного компьютера, которому, правда, пришлось вручную приклеить обозначения русских букв на клавиатуру) и методично заполняю ячейки экселевской таблицы циферками. Вероятно, у меня случается много огрехов в статистике, ведь чеки часто написаны иероглифами, которых я не понимаю. И курс сингапурского доллара приходится пересчитывать в евро и в рубли.

Друзья спрашивают: как там, в Сингапуре? Есть ли жизнь? Я им отвечаю — не знаю. Это вероятно, но лично мной не проверено. Моя жизнь осталась аккуратно размазана между Москвой и Парижем: утром читаю завтрашние материалы в печать, в обед рисую к ним иллюстрации, вечером подправляю картинки на компьютере, перед сном рассылаю по редакциям. С разницей во времени они как раз успевают встать на полосы к моменту отправки в типографию. У меня день почти прошел, а в Европе этот же самый день только начинается, и это ощущение победы над временем сводит с ума. Я часто путаюсь в числах, но преимущественно живу завтрашним днем. Забрасываю лассо. Разделяю свет и тень. Размахиваю волшебной палочкой. Существую в иллюзорном мире с кондиционером, посудомоечной машиной и домработницей. Возможно, там, за окном, люди ходят на головах. Возможно, там вместо машин летают космические шаттлы. Гийом рассказывает, что в некоторых кварталах с удовольствием едят жареных червяков, а в других уже полностью перешли на питательные пилюли. Говорит, он начал привыкать. Предлагает даже справить свадьбу по сингапурскому обычаю — с рисом и карри. Все равно здесь жить ближайший год — на столько рассчитана его «длительная командировка».

Каждый день в пять вечера делаю себе аперитив. Правда, кир пришлось заменить на воду с сиропом из тростникового сахара, потому что вино здесь либо новозеландское, либо баснословно дорогое, а о существовании черносмородинного ликера никто не знает. Да что там, существование самой черной смородины под сомнением. Есть и еще одна причина исчезновения кира из рациона: через семь месяцев у нас в семье ожидается прибавление. Возможно, у нового члена семьи будет целых три паспорта, если только гражданство дается по факту рождения на земле Сингапура. Хотя плюсы и минусы этого мне еще предстоит изучить на соответствующих юридических форумах.

Примечания

1

Переулок на венецианском диалекте. — Здесь и далее примечания автора.

2

Single — одинокий, без пары (англ.).

3

«О, я кончаю!», что в дословном переводе может значить также «О, я прихожу!» (англ.)

4

«Куда?» (англ.)

5

«Сен-Тропе — модный (англ.) или уродливый (фр.)?»

6

«Никита» — фильм Люка Бессона, где Анн Парийо снялась в роли завербованного агента французских спецслужб.

7

«Любовь» и «красивая» (фр.).

8

Дом без хлеба что вечер без ласк (фр.).

9

Криотерапия — лечение холодом.

10

Джером Клапка Джером. Трое на четырех колесах.

11

Куна — денежная единица Хорватии.

12

Guide du Routard — популярная серия французских путеводителей.

13

Petrol — бензин (англ.).

14

Fuel — топливо (англ.).

15

Carburante — горючее (итал.).

16

Международный портал путешественников www.wayn.com (аббревиатура WAYN обозначает Where Are You Now? и переводится как «Где ты сейчас находишься?»).

17

Неологизм, образованный от лат. modus vivendi («образ жизни») и обозначающий «образ отдыха».

18

Делать истории (англ.).

19

Боже мой! (фр.)

20

«Пойдем, куда ты хочешь, Гийом». — «О нет, пойдем, куда ВЫ хотите, Алена» (англ.).

21

Китайский спортсмен, рекордсмен по прыжкам в воду с 10-метровой вышки.

22

«Холодно!!!» (англ.)

23

«Хо-о-о-олодно! Открой две-е-еерь!» (англ.)

24

Незаконченный роман экзистенциалиста Франца Кафки, живописующий среди прочего безжалостность, абсурдность и величие бюрократической машины.

25

La Tour d’Argent — один из старейших ресторанов Парижа.

26

«Какая галера» (фр.).

27

Так называемый штамп апостиля, удостоверяющий подлинность печати инстанции, выдавшей тот или иной документ, в странах, подписавших Гаагскую конвенцию 1961 года.

28

«Скажи „Да!“ Твоему платью» — американское фэшн-шоу на канале TLC, где героиням предлагается подобрать идеальное свадебное платье (англ.).

29

«свадебное платье Париж» (фр.).

30

Сертификат, подтверждающий знание английского языка как иностранного.

31

Fenêtre (фр.) — окно, приблизительно можно транскрибировать как «фнэтр».

32

Количество дней, которые обладатель визы может провести в иностранном государстве в течение срока действия визы. Например, годовая шенгенская виза подразумевает «коридор» в 180 дней, по 90 дней в каждом полугодии.

33

«Разнузданный год» или «год суббот» (фр.) — период, как правило, длиною в год, на который кадровый работник может покинуть компанию с сохранением места, но без сохранения жалованья.

34

Сорт вина.

35

Томмазо Падоа-Скьоппа, министр экономики Италии в 2006–2008 годах.

36

Роковая женщина (фр.).

37

Марка колясок.

38

Я дарю тебе эту скамью на твое тридцатилетие,// Я дарю тебе эту скамью за нашего ребенка, // Я дарю тебе эту скамью, чтобы задать этот вопрос:// Людмила, ты хочешь выйти за меня замуж? Рафаэль К., июль 2008.

39

Commune (фр.) — единица административного деления Франции, отдаленно соответствующая понятию «населенный пункт».

40

Плотность карандашного грифеля определяется литерами Т (твердый) и М (мягкий), цифра перед литерой обозначает степень мягкости.

41

Geek (англ.) — сленговый термин, обозначающий эксперта по компьютерам со всеми вытекающими из этой специализации последствиями: замкнутостью, странным внешним видом, неумением изъясняться на доступном другим людям языке.

42

В иностранной шкале обозначений плотности грифеля карандашей литера В соответствует русской М: «мягкий», а литера Н — русской Т: «твердый».

43

Альбомный лист.

44

Лозунг крупнейшего сайта русских во Франции www.infrance.su.

Content

Дарья Мийе
Как жить с французом

Вступление

Карнавал под угрозой

Знакомый из Сен-Тропе

Волшебная сила хрустальных бокалов

Падчерица Франции

Переворачивая страницу

Это такая дикая страна, и я в ней живу

Знакомство с родителями, или Очень кошка

Парижская жизнь, так ее

Проверка на дороге

Красота по-французски

Последний русский

Несколько клеток, из-за которых все изменилось

Трое на пляже, не считая черепахи

Мама рулит, или Жизнь на волоске

Новогодняя быль

Эстрогенный кошмар и пролактиновая эйфория

Новой жизни — новое место

В поисках лаванды

Обещанное, которого ждали два года

Четыре отказа и одно согласие

Темная сторона белого платья

«А русские в нашем роду были?»

Кто в доме хозяин

Сюи-ж-франсез?

Научите меня жить

Зерна отношений

Полнометражная история про малометражную квартиру

Разговоры с совестью

Жизнь как на картинке

Ситцевая свадьба

Послесловие

Примечания