Михаил Ишков

Семирамида. Золотая чаша

От автора

Есть имена и названия, которые всегда на слуху, которые известны если не всему населению Земли, то образованной его части наверное. Их немного, и даже краткое, навскидку, перечисление отзывается дурманом непрошенных воспоминаний, оглядкой в ранние годы, когда впервые довелось услышать о Вавилонской башне, Эльдорадо, Навуходоносоре, Шамбале, Калиостро, графе Сен-Жермене.

Кому не в грусть вспомнить детство, пусть припомнит родной дом, луг за околицей, надвигающиеся на речной берег сумерки, костерок на берегу и странные звуки в заводи, где поставлена сеть. И голос… — что касается Атлантиды, был, говорят, такой остров в Океане. Оттуда родом великаны, которые, спасаясь от потопа, высадились в Азии. На суше они измельчали, погрязли, и для напоминания о великом прошлом боги как-то раз послали на землю деву — воительницу, задолго до Александра Македонского покорившую мир, основавшую Вавилон, украсившую мир плывущими по небу садами. Ее звали Семирамида, она была прекрасна… — голос дрогнул.

Рассказчик был заслуженный человек, много потрудился на сцене, был счастлив в семье и все равно жил мечтой… — говорят, Семирамида до сих пор бродит по земле, ведь рожденная от богини не может обратиться в прах. Существуют люди — его голос понизился до шепота, — кому посчастливилось встретиться с ней. Пусть даже в вокзальной забегаловке, где пьяницы с глазами кроликов in vino veritas кричат.

Его сумеречная, настойчивая вера была заразительна. Он рассказывал, что упругие шелка этой женщины веют древними поверьями; шляпу украшают перья сказочных птиц, у нее узкие руки, на пальцах перстни с неизвестными науке драгоценными камнями. Она знает тысячу и одну сказку и однажды, спасая свой женский род, рассказала их все, ночь за ночью.

Очарованный его словами, я, глядя на черную воду, отчаянно пытался разглядеть историческую даль.

С годами воспоминание о том вечере присыпалось пылью времени. Даль сузилась до натоптанных дорожек, указателей — туда не ходи, сюда ходи. И все-таки поверх липких декораций, нарисованных оврагов, поверх заунывной глюкающей мешанины дней, изредка, всегда неожиданно, иногда в момент пробуждения, отзвуком, отмашкой, причудой промелькивало имя той, кто однажды, завоевав мир силой, теперь владеет им тайно, в силу божественного происхождения и проницательного взгляда на подданных, которые если и отличаются друг от друга, то уж никак не одеждами, нравами, образом мыслей или страстями, но, по большей части, природной склонностью к тому или иному делу, к той или иной женщине.

Или мужчине, ведь этот роман написан для мужчин, но посвящен женщинам — точнее женщине, чья достаточно земная, с привкусом трагедии жизнь за тысячелетия выкристаллизовалась в захватывающую легенду о дочери богини, вскормленной голубями; о царице, завоевавшей Азию, споткнувшейся на Индии и вынужденной, поддавшись грубой силе, отказаться от власти{1}. Пусть в этом сказочном переборе вас не смущает упоминание о богине, это не натяжка, ведь все женщины — существа необыкновенные, произведения сладостные, происхождения небесного.

Мы просто огрубели, поникли и не замечаем этого.

Sedet super universum[1].

Часть I

Парадный дворцовый зал. Полутьма, разбавляемая светом редких, скупо горящих факелов. Огромный размытый отблеск с точностью маятника неспешно пробегает по залу, выхватывая из сумеречной мглы два ряда колонн, выстроенных по обе стороны широкого прохода.

Вдали, на возвышении, царский трон, по бокам его два громадных каменных, крылатых быка — шеду. Чем ближе к помосту, тем яснее прорисовываются тщательно вырезанные завитки на исполинских прямоугольных бородах божественных животных, тем внушительнее кажутся их беспристрастные, человеческие лица, пронзительней взгляд слепых глазниц. Слева от помоста на золотых цепях покачивается бронзовый гонг в рост человека, чья полированная поверхность рождает отблеск, бегущий по залу. Рядом обнаженный мускулистый нубиец, с усилием вздымающий шест с обшитым кожей набалдашником…

Короткая как вздох пауза.

Великан неторопливо бьет в середину гонга. Металл содрогнулся, заколебалось светлое пятно, замерло. Низкий мелодичный звон поплыл по залу…

Глава 1

Шами проснулась в полдень, не смогла сдержать слезы. Плакала она редко и только когда оставалась одна — вид плаксивых, жеманных сестер — вавилонянок, раздражал ее, «дочь простора». Так за глаза, с легким презрением называли принцессу во дворце отца, вавилонского правителя.

Повозка тащилась медленно. На коней отец поскупился — сказал, спешить тебе некуда, двух быков хватит. К жаре доберешь до Дамаска, раньше не надо.

В пологе, которым еще в Вавилоне тщательно накрыли повозку, наметился прогал. В щель заглядывал простор, о котором с затаенной грустью рассказывала мама. Светлая полоска манила, увлекала в лазоревую даль, пусть эта сирийская степь не чета той, откуда была родом ее мать, дочь скифского царя, в знак примирения с Аккадом выданная замуж за правителя Вавилона.

…Шами с тоской, принуждая себя не думать о будущем женихе, к которому ее упорно тащили быки, припала к щели. Единственный, кого разглядела, был старший евнух Сарсехим, возглавлявший посольство. Это был самый гадкий дядька на свете. Он держал ее в этой тесной скрипучей колеснице, не позволял сесть на коня, размяться, он сопровождал ее даже во время справления нужды.

Сарсехим, заметив щель, задернул полог…

Шами опрокинулась на спину и с тоской глянула вверх. Мама рассказывала, как ее привезли в Вавилон, ссадили с коня, раздели, вымыли, напялили на мокрое тело царские одежды, поспешая поволокли в святилище, в котором восседал бородатый истукан с позолоченным лицом — все почтительно называли его Мардуком — Белом — и тут же обвенчали с местным правителем, имя которого новоиспеченная жена еще с полгода не могла выговорить без ошибок. Так распорядился царь Ассирии, безжалостный Ашшурнацирапал{2}.

За ошибки евнух колотил маму по голове и по спине — дотрагиваться до интимных мест ему не дозволялось. К ним первым прикоснулся ароматно пахнущий, молодой, но уже лысый мужчина с накладной бородой. Этим — снятием бороды — он настолько сразил новобрачную, что решившая сопротивляться скифянка сразу сдалась.

Шами ужаснулась — неужели ее жених тоже будет лыс, толст и издевательски — почтителен? Подобные недостатки простительны отцу, но никак не мужчине, который попытается прикоснуться к ней.

Она ничего не знала о женихе, кроме того, что он — сирийский царевич? Звали его Ахира. Сколько ему лет? Является ли наследником престола или папаша Бен-Хадад ни во что Ахиру не ставит? Будут ли в гареме лупить молодую жену по спине? Неужели муж не позволит ей хотя бы изредка выезжать на охоту. Неужели не позволит промчаться во весь опор! Помнится, в детстве мать любовно подсаживала ее, трехлетнюю, на чепрак, потом, придерживая за узду, водила лошадку по кругу. Шами, вцепившись в гриву, бесстрашно держалась на спине, ощущение неломкости и прочности конских волос навсегда связала ее с конями и с простором.

Перед отъездом мама, вспоминая свою жизнь, попыталась предостеречь дочь. Призналась, что после того, как муж прикоснулся к ней, он три месяца — до самого лета, до иссушающей жары — не вспоминал о молодой жене.

— Что же ты? — встревожилась дочь.

— Послушай, Шами, — ответила мать. — Ты слишком резва и непослушна. Здесь так не любят. В Сирии тоже. Ты у меня умненькая, хорошенькая, пойми, ты будешь одна в незнакомом городе, и заставить его жителей уважать и подчиняться себе невозможно. Но необходимо. Что касается мужа, — она погладила дочь по длинным распущенным волосам, — у меня есть ты и я благодарна ему за щедрый подарок. Поверь, твой отец — незлой человек, он многое тебе позволял — садиться на коня, бить учителя по щекам, но дальше так продолжаться не может. Держись просто, но с достоинством, не отрезай косы своим подругам по гарему, не дерзи евнухам. И прошу тебя, — разрыдалась мама, — не верь чудесам. Чудес не бывает.

Шами вздохнула, глянула в сторону задернутой щели — в присутствии этого противного Сарсехима, в окружении воинов и диких кочевников, охранявших караван, глупо мечтать о чуде.

Но хочется.

Нестерпимо хочется!.. Хотя бы одним глазком взглянуть на выдумку. Пусть хотя бы издали поманит!.. Среди сопровождавших ее людей единственный, кто был ей близок, это начальник охраны старик Ардис. Он был из скифов — привез ее мать в Вавилон, там и остался в качестве наемника. Ардис рассказывал, что далеко — далеко на севере, за высокими горами есть страна, в которой властвуют женщины, а мужчин они держат в гаремах, выбирая того или иного на ночь, после чего забывают о нем.

Конечно, это небылицы и зачем ей держать в гареме лысого мужчину с накладной бородой?..

Предостерегающий вопль часового заставил ее вздрогнуть. Шами, наплевав на запрет, высунулась из повозки.

Со стороны солнца, из слепящей, отливающей чернотой степи донеслось визгливое «ала — ала»! Конные фигуры изогнутой цепью приближались к каравану. Навстречу им с высоко поднятым штандартом поскакал старик Ардис. Ближайший всадник на ходу столкнул его с коня и прямиком помчался к коляске. Вавилонские воины бросились во все стороны, степняки поворотили коней и понеслись в степь. Сарсехим с трудом сполз с лошади и бегом бросился к повозке, залез под днище.

Царевна раскидала подушки и сверху, сквозь прутья решетки, глянула на евнуха. Губы у Сарсехима дрожали.

— Кто это? — торопливым шепотом спросила Шами. — Разбойники?

— Хуже, царственная. Ассирийцы! Боги — хранители, спасите мою голову!

Шами резко выпрямилась, несколько мгновений потратила, чтобы сообразить, чего можно ждать от ассирийцев. Если им и царский указ не указ, ничего хорошего от них не дождешься.

Она выскочила из повозки, вспрыгнула на брошенную евнухом кобылу, кое-как перебрала поводья и, подоткнув под себя тяжелое, немнущееся платье, поскакала в сторону утесов. Там среди каменных уступов ее будет труднее поймать.

— Ала — ала! — донеслось из-за спины.

Кобыла нехотя перебирала ногами, пришлось подбодрить ее пятками. Наконец лошадь с трудом перешла на неспешную рысь. Шами еще успела оглянуться и с изумлением узреть, как главный евнух, выбравшийся из-под повозки и внезапно осмелевший, потрясал кулаками в сторону молодого, в кожаном жилете на голое тело, мужчины. Ардис свистом остановил степняков, те тут же повернули коней и вместе с подручными ассирийца бросились в погоню за царской дочерью.

Шами ужаснулась — когда же они успели сговориться? Ардис тоже?! Она дружила с его внучкой, старик — скиф учил ее скакать на лошади, стрелять из лука Конечно, за царскую дочь дадут неплохие деньги. Но сначала поймайте.

Догнали быстро. Кляча, на которой она пыталась спастись, быстро доказала свою полную непригодность к бегству. Царевну отрезали от прохода в скалах, прижали к отвесному утесу, заставили остановиться. Вот когда Шами пожалела, что не сумела тайно прихватить с собой меч — акинак[2] — перед посадкой в повозку в Вавилоне Сарсехим обыскал ее. Зато есть ногти, зубы.

Атаман подъехал ближе и неожиданно спросил.

— Зачем же ты направилась в сторону утесов? Не лучше ли умчаться в степь?

— Лучше, — согласилась царевна, — но у меня скверная лошадь. Мне надо было добраться до скал, теперь будет легче.

Главарь задумался.

— Не понял, — признался он.

Было ему за двадцать, молод, но и юнцом не назовешь, черноволос до синевы. Судя по количеству завитков на бороде, знатен, выговор правильный, аккадский.

— Сейчас поймешь, — пообещала девушка и, мгновенно выскользнув из тяжелого платья, оставшись в одной тунике, вскочила на спину лошади, затем, ухватившись за выступ в скале, ловко взобралась на вершину откоса и показала разбойнику язык.

— Здесь тебе меня не достать.

— Ты уверена? — заинтересовался главарь и щелкнул пальцами.

Один из его подручных метнул аркан, прочная волосяная петля обвилась вокруг плеч Шами. Девушка попыталась освободиться от удавки, не тут-то было. Метнувший дернул, и она полетела с утеса вниз головой.

Главарь разбойников, подскочивший к самой скале, успел подхватить ее на руки. Очутившись в его объятьях, девушка вцепилась в его плечо ногтями. Тот, не повышая голоса, посоветовал.

— Не дерись, — потом спросил. — Ты кто?

— Царевна, дочь царя Вавилона Мардука — закир — шуми.

— Я имя спрашиваю, — с тем же спокойствием, не глядя на выступившую и закапавшую кровь спросил атаман, потом презрительно засмеялся. — Тоже, нашла царя.

Его невозмутимость успокоила девушку. Если уж придется быть рабыней, то лучше у такого молодца, чем у лысого сирийского развратника.

— Шаммурамат.

— Куда тебя везут?

— В Дамаск, замуж.

Главарь удивился — Что ж вы так далеко забрались в степь?.. Торговый путь проходит по берегу Евфрата.

Девушка пожала плечами.

— Меня не спрашивали.

Атаман понимающе покивал, потом, между прочим, спросил.

— Хочешь, я возьму тебя в жены?

— У тебя нет жены? — удивилась девушка.

— Есть, но я хочу взять тебя.

Шами задумалась — чудо чудом, а голову терять не следует.

— А ты кто?

— Предводитель разбойников.

— Как же тебя зовут, предводитель разбойников.

— Называй меня Нину.

— Сколько у тебя разбойников, Нину?

— Тысяч десять наберется.

— Другими словами, твое логово не похоже на земляную нору или пещеру в горах?

Теперь засмеялся не только главарь, но и подъехавшие поближе разбойники. Они буквально покатились со смеху, один из них, схватившись за живот, картинно свалился с лошади.

— Нет, у меня хороший дом. Каменный. Двести комнат.

— Это неплохо, — согласилась Шами. — только у меня есть условие. Ты позволишь мне ездить верхом?

Главарь хмыкнул.

— Может, ты желаешь и в охоте поучаствовать?

— Очень желаю, — обрадовалась Шами. — Ну, пожалуйста?..

Подоспевшему евнуху и начальнику охраны главарь заявил.

— Эта женщина — моя добыча.

Евнух страстно принялся стучать кулаками по голове, потом неожиданно взвыл.

— А моя голова, господин?

— Зачем тебе голова, если ты лишен куда более важных органов.

— Как насчет моей головы? — поинтересовался старик — скиф.

— В твоем возрасте, уважаемый, самое время задуматься о вечном. О путешествии в загробный мир, к безжалостной Эрешкигаль.

— Но у меня есть дети, внуки.

Шами вступила в разговор.

— Его внучка была единственной моей подругой. Стоит ли лишать дедушку возможности прижать ее голову к своей щеке? Это такая радость.

Главарь задумался и кивнул.

— Хорошо. Ваши головы останутся при вас. Пока. А сейчас поворачивайте быков — и на восход.

— Голова головой, — напомнил старик, — но эта женщина царская дочь. К лицу ли могущественному господину превращать ее в рабыню?

За главаря ответила Шами.

— Послушай, Ардис. Ты можешь сообщить отцу, что этот благородный господин сделал мне предложение.

Евнух озадаченно глянул на нее.

— Ты считаешь, что можно полагаться на слово этого доблестного господина? Я всегда говорил, что ты, царевна, безнадежно глупа.

— Пусть моя глупость тебя больше не тревожит, — ответила Шами и, повернувшись к атаману, пообещала. — Я буду тебе верной женой.

Евнух всплеснул руками — Не слушай ее, господин!

— Заткнись! — коротко приказал главарь, и добавил. — Сначала мы отправимся ко мне, там будет видно. А пока никому не отлучаться от каравана.

* * *

Вскоре неспешность быков вогнала всех сопровождавших царский обоз в неодолимую дрему. Предводитель разбойников, предложил Шами прокатиться на его жеребце, сам же залез в колесницу и там заснул. Его помощник, одноглазый, зверского вида, бритый наголо воин, пристроился поближе к царевне, правда, его рвения хватило ненадолго — скоро он тоже начал клевать носом.

Была конец месяца аддару (февраль — март). Близилась жара, огненные маки и цикламены уже начали терять лепестки, но степное разнотравье еще цвело. Травостой был густ и высок. Конь атамана, покрытый выделанным из шкуры степного льва чепраком, чаще других позволял себе останавливаться и срывать губами колоски и соцветия. Шами не торопила его, и шаг за шагом конь начал отставать, сближаясь с толпой тянувшихся позади повозки конных скифов и пеших воинов, пока обмякший, с полузакрытыми глазами Ардис не занял место рядом с принцессой. Некоторое время старик молчал, потом тихо обронил на родном языке.

— Будь осторожна, Шами.

Девушка вздрогнула и, не поворачивая головы, откликнулась.

— Он дал слово, что возьмет меня в жены.

Старик бросил взгляд в сторону низких, покатых увалов — там, за обрывистой линией прибрежных откосов бежал священный Евфрат. Еще дальше, на три дня пути, тянулись холмистые плодородные земли, упиравшиеся в куда более полноводный и стремительный Тигр. На его берегу — как раз в направлении на солнце, на скалистом уступе высился древний Ашшур. Тень от его стен, крепостных башен и храмов — дворцов покрывала все Междуречье, вплоть до гор на востоке и моря на западе. Даже ночью нельзя было спрятаться от этой тени, она наползала внезапно, по мановению руки главного разбойника Салманасара{3}. Старик бросил взгляд в сторону царской колесницы, куда забрался атаман — по-видимому, этот головорез не последний в своре Салманасара, и его слово имеет такую же цену, как и обещание ветра не рушить хижины.

Не поворачивая головы, старик предупредил.

— Он — ассириец, Шами и, по-видимому, из знатных. Никто не знает, что у него на уме. Ты в его руках, и он может поступить с тобой, как ему вздумается.

— Он обещал взять меня в жены! — упрямо повторила девушка.

— Тебе хочется верить в чудо. Эта вера обманчива. Чудо, как степной мираж, сколько ни гонись, догнать нельзя. На слово ассирийца нельзя положиться даже в том случае, когда он требует — отдай добром, а то хуже будет. Обрати внимание, его воины окружили моих людей, они скрывают имя господина. Они все клятвопреступники, грубые и похотливые ослы. К тому же неизвестно, нужна ли ему жена? Значит, тебя ждет участь наложницы, для дочери вавилонского царя — это неслыханный позор.

— Он сказал, что готов жениться на мне.

— Может, так, а может, и нет. Кто знает наверняка?

— Как же сделать, чтобы наверняка?

— Надо известить твоего отца. Я готов рискнуть своей жизнью, Шами, но я стар. Меня догонят.

— Может, мне самой попробовать? Это отличный скакун.

— Жеребец хорош, только, боюсь, стоит ему услышать свист хозяина, и он тут же повернет назад. К тому же твое бегство ничего не изменит. Ты, как говорится, уже побывала «в его руках». Если ты вернешься в Вавилон, тебя унизят.

— Что же делать?

— Не знаю, но отца известить надо. По крайней мере, он пожалуется Салманасару, — Ардис некоторое время размышлял, потом добавил. — Я знаю наездника, которого эти разбойники не догонят.

— Кто?

— Партатуи-Буря.

— Это тот, что не сводит с меня глаз?

— Когда ты поблизости, его глаза не в его власти.

— Ладно, о глазах потом, — коротко ответила Шами. — Пусть будет Буря.

Ардис добавил.

— Он сообщит твоему отцу, что нас захватили в плен.

— Ни в коем случае!

— То есть?

Шами глянула в сторону одноглазого, бросила взгляд влево, вправо, потом, не разжимая губ, предупредила.

— Пусть Буря донесет до отца радостную весть.

— Послушай, Шами…

— Нет, Ардис, это ты послушай.

Одноглазый встрепенулся, задергал головой. Его взгляд задержался на Ардисе. Тот успел сузить глаза и притвориться околдованным дремой. Шами с сонным равнодушием разглядывала степь. Одноглазый некоторое время отчаянно боролся со сном — его веко заметно подергивалось, — наконец око закрылось, и он нехотя, не без усилия, отвернулся.

Старик подогнал коня поближе. Шами, по-прежнему изучавшая степь, процедила сквозь зубы.

— Пусть Буря доставит в Вавилон радостную весть — знатный ассириец спас меня от бедуинов и сраженный моей красотой решил взять меня в жены. Он умоляет отца дать согласие.

— Согласие кому?

Шами поморщилась.

— Ах, это не важно!

Тут до нее дошел смысл вопроса. Она задумалась, потом согласилась.

— Да, это может испортить все дело.

Некоторое время Шами размышляла, потом уже более решительно закончила.

— Я вверила богам свою судьбу и, как видишь, они пока на моей стороне. Нельзя упустить чудо. Я должна узнать имя ассирийца, и я узнаю его. Запомни, Буря должен добраться до Вавилона живой, невредимый и обязательно сияющий от счастья. Он ни в коем случае не должен поднимать панику во дворце.

Шами придержала коня и с той же дремотной неторопливостью, с какой Верный скусывал стебельки травы, а быки жевали жвачку, пристроилась к самому молоденькому из ассирийцев. Повела себя дерзко, заглянула в самые глаза. Парнишку густо бросило в краску… Ему было лет четырнадцать, не больше, — он вздрогнул и опасливо посмотрел в сторону Одноглазого. На царственную девицу взглянуть не отважился.

— Скажи, дружок, — спросила Шами. — Твой господин уверял, что под его началом десять тысяч воинов? Это правда?

Парнишка кивнул.

— В таком случае, твой господин, должно быть, важная персона?

Еще кивок — Значит, он туртан[3] великого Салманасара?

Парень отвел взгляд.

Шами, как ни в чем не бывало, продолжила.

— У твоего господина есть «та, что в доме»?

Опять молчание.

— Ты пренебрегаешь вавилонской царевной? Это недопустимая дерзость, воин.

Парень с трудом выдавил.

— Нам запрещено разговаривать с пленниками.

Шами удивилась.

— Разве мы пленники?! Ты хочешь сказать, что твой господин отважился взять в плен посольство царя Вавилона?

— Нет, госпожа…

— Послушай, воин. В любом случае, как бы ни сложилась моя дальнейшая судьба, сейчас твоя жизнь в моих руках. Стоит мне только пожаловаться, что ты бесстыдно таращился на меня…

— Госпожа, я не смею!..

— Так расхрабрись! Посмей! Сейчас или никогда. У тебя есть шанс схватить за хвост птицу — удачу. Боги на нашей стороне. Как только Одноглазый обернется, будет поздно. Как зовут твоего господина?

Парень глянул на царевну, покраснел еще гуще и с трудом выдавил.

— Нинурта-тукульти-Ашшур.

Шами удивленно вскинула брови.

— Племянник наместника Ашшура Иблу?

— Да, госпожа.

— Я слыхала, его супруга ушла к судьбе. Это правда?

Парнишка кивнул.

В этот момент Одноглазый обернулся и крикнул.

— Придержи язык, Набай.

Шами, не разжимая губ, поблагодарила.

— Я не забуду, как ты помог мне, Набай.

Молодой человек тут же отъехал в сторону.

Шами прибавила ходу и подъехала к Одноглазому.

— Раб, ты ведешь себя дерзко в моем присутствии. Как твое имя, раб? Я пожалуюсь на тебя великому туртану. Что скажут в Вавилоне о его племяннике.

Одноглазый поджал губы и торопливо подогнал коня к колеснице, окликнул господина. Тот тут же высунул голову. Одноглазый что-то доложил ему, Нинурта помрачнел, окликнул царевну.

— Шами, ты не хотела бы отдохнуть в повозке?

— Сейчас не время, Нину. Что скажут люди — вавилонская царевна вела себя как продажная шлюха. Мы останемся наедине после обряда бракосочетания.

— Зачем ждать так долго, дорогая? Если тебя смущают мои люди, я заставлю их отвернуться.

Шаммурамат рассмеялась.

— Ты способен заставиться своих людей забыть о том, что произойдет в повозке? Ты отрежешь им языки?

Сарсехим подъехал ближе, угодливо поинтересовался.

— Господину угодно развлечься?

— Заткнись! — коротко приказал Нину, затем, повернувшись к девушке, указал на один из шестов, к которым крепился полог и приказал. — Тогда, Шами, привяжи уздечку за эту палку. Мы будем вместе и в то же время врозь. Ты, например, поделишься со мной своими девичьими тайнами, расскажешь, кого видала во сне.

Шами беспрекословно выполнила распоряжение.

Оскорбленный в лучших чувствах евнух молча отъехал от колесницы. Обида, по-видимому, оказалась настолько велика, что он не мог сдержать слезы. Ассирийцы, скифы, пешие воины, глядя на него, покатились со смеху. На Сарсехима указывали пальцами и хватались за животы. Вконец раздосадованный евнух отъехал от каравана — там он дал волю рыданиям. Как только всадники различили всхлипы, веселье перешло всякие границы. Всадники, в большинстве своем дикие люди, принялись активно передразнивать несчастного, кое-кто принялся подвывать, другие начали раскачиваться, третьи рвать волосы на голове. Вконец обозлившийся евнух догнал караван и принялся швырять в обидчиков пучками травы, которые он срывал, наклоняясь направо — налево.

На шум из повозки выглянул Нинурта-тукульти-Ашшур. Некоторое время он с интересом наблюдал за евнухом, потом зевнул и вновь укрылся в полости. Между тем обидчики — куда более умелые наездники — осыпали Сарсехима ворохом сорванной травы. Тот, спасаясь от них, резко повернул в степь.

У Шами вновь начали слипаться глаза. С приходом дремы ее посетила пугающая мысль — от чуда, оказывается, можно ждать, чего угодно!

За две недели, которые караван находился в пути, она возненавидела своего жениха до такой степени, что, вспоминая о нем, ее буквально подташнивало. Заключенная в повозку, она готовила себя к самому худшему, что может ждать женщину — к пренебрежению. Она запретила себе мечтать о чуде, пыталась заставить себя смириться.

Ожидаемое, составленное в Вавилоне будущее рухнуло разом и напрочь. Мир, до того стиснутый до размеров ненавистной колесницы, вдруг распахнул перед ней дивные красоты — обильный травостой, среди которого просвечивали капли отцветающих тюльпанов, волнистый водораздельный окоем, голубое небо, и на фоне этого сияющего головокружительного бездонья ясно всплывало манящее, но от этого не менее ужасающее лицо ассирийского бандита. Ардис полагает, что от подобного поворота судьбы добра ждать не приходится. Что из того, утверждал старик, что Нину родом из высокопоставленных — от этого он не становился менее бандитом. Ты, Шами, полностью в его руках. Трудно рассчитывать на снисхождение, когда имеешь дело с ассирийцем.

Дремота наполнилась предчувствием неотвратимого позора, размена пусть и нагоняющих нестерпимую скуку, но все-таки помещений царского дворца на полутемные, грязные кельи ассирийского гарема, предназначенные для наложниц из простонародья. Соседки будут щипать ее, смеяться над ней, терзать напоминанием о царском происхождении. Помнится, в Вавилоне ей удалось постоять за себя. Улучив момент, она отрезала косу у самой злой насмешницы Гулы.

Как оно будет в Ашшуре?

Шаммурамат едва не расплакалась, но тотчас осадила себя — не хватало еще дать волю слезам!

Божественная синь — простор великого Шамаша — Солнца, доброжелательно поглядывала на нее. Всесильная Иштар{4} тоже была на ее стороне. Это было так же верно, как и предначертание судьбы — ее шимту{5},— ведь не для того ее избавили от Ахиры, чтобы ввергнуть в позорное существование у Нинурты. Даже для всемогущих богов это было бы слишком. Если пораскинуть умом, у ожидавшего ее будущего было неотъемлемое от ощущения счастья достоинство — оно еще не устоялось! В нем был некий зазор, смутная неопределенность, в которую могла проскользнуть надежда. Упитанный и развратный Ахира, внушающий ужас Дамаск сгинули бесследно — туда им и дорога. Сейчас ключи от будущего держал в руках тот, кого она нередко видела в своих снах. Шами не знала его имени, не могла угадать, в какую даль он умчит ее. Ожившая мечта была ничуть не похожа на сновидения, но от этого оказалась не менее увлекательной. Это ничего, что сердце замирает от страха, что в кончиках пальцев покалывает. В этой круговерти ужаса и отчаяния, надежды и желания Шами звериным чутьем ощутила, что этот красавчик из тех красавчиков, на которых можно найти управу. Это трудно, красавчик даже не подозревает, в чьи руки он угодил, но гром грянул. Боги сделали выбор! Шами еще не знала, в какую даль умчит ее судьба, называемая шимту, куда уведет ее эта дорога, но она милостью Иштар прозрела — ступить на этот путь вполне достойно для дочери царя Вавилона.

Только без спешки. Нину, по-видимому, из бешенных. Один неверный шаг, и он потеряет рассудок.

Вопль Одноглазого, разбудившего степь, заставил ее вздрогнуть — Негодяй!!

Шами вскочила на спину жеребца, вытянулась на носочках.

Одноглазый, нахлестывая коня, помчался в сторону далеко отставшего от каравана евнуха. Подскочив к Сарсехиму, он с размаху ударил его в ухо — тот сразу свалился с лошади и на карачках, торопливо как ящерица, пополз к ближайшему кусту шиповника, спрятался за кустом. Одноглазый соскочил на землю, лихорадочно принялся шарить в траве. Шами затаила дыханье.

Сердце оборвалось, когда Одноглазый торжествующе вскрикнул, бросился к евнуху, начал бить его ногами. Сарсехим отчаянно завопил и вместо того, чтобы уклоняться от ударов, попытался поймать ногу разбойника. Как только ему удалось овладеть ею, он покрыл босую, темную то ли от грязи, то ли от загара, ступню страстными поцелуями. Одноглазый опешил, попытался вырвать ногу, тогда Сарсехим прижался щекой к колену, и истошно закричал, что требует милости, что ни в чем не виноват и только по воле злых, недобросовестных властителей был вынужден впутаться в это дело. Когда же Сарсехим поклялся своими детьми — если бы у него были дети, он, не задумываясь, принес бы их в жертву грозному Ашшуру, — девушка испытала высшую степень удивления. Слышать такое ей пока не доводилось! Сарсехим пытался заверить Одноглазого, что его намерения чисты и у него и в мыслях не было от чего-то избавляться.

— А это?! — Одноглазый победно вскинул руку, чтобы показать господину, высунувшемуся из повозки, прямоугольник из обожженной глины величиной с две мужские ладони.

Нинурта свистнул, и двое всадников, подскочивших к Сарсехиму, подхватили перепуганного до смерти, с непокрытой головой евнуха — тот предусмотрительно поджал ноги — и поволокли к повозке. Одноглазый передал табличку господину.

Тот повертел ее и так и этак, громко, не обращая внимания на подъехавшую царевну, выругался и закричал — кто сможет разобрать, что здесь написано?

Сарсехим, брошенный к его ногам, тут же выразил готовность прочитать надпись.

— Ты лучше помолчи!.. — предупредил его Нину и еще раз воззвал к воинам из Вавилона.

Все потупились. Шами соскочила с коня, предложила.

— Меня учили разбирать нашу клинопись.

Нину усмехнулся.

— Ты полагаешь, я могу тебе доверять?

— Но ты же собирался взять меня в жены! Как же ты можешь не доверять своей невесте?

Атаман призадумался.

— Ты пугаешь меня все больше и больше, — признался он и предупредил. — Если попытаешься избавиться от таблички, хуже будет.

— Как же я избавлюсь от нее? Не проглочу же?..

В этот момент один из ассирийцев оглушающе свистнул и указал пальцем на юг. Все обернулись в ту сторону.

Партатуи-Буря, воспользовавшись суматохой, успел заметно отдалиться от каравана. Услышав заливистый посвист, он тотчас пустил коня в галоп. Устремился к увалам, за которыми лежал Евфрат — река богов.

Одноглазый и еще трое ассирийцев бросились в погоню. Нинурта, выскочивший из колесницы, отбросил Шами в сторону. Вскочил на коня, попытался рвануть с места. Жеребец дернулся, но привязанный к шесту, тут же остановился. Полетевший на землю атаман пришел в ярость, бросился развязывать узел, потом отскочил, замахал руками, вновь бросился к повозке, рассек узел ножом, запрыгнул на коня и бросился в погоню.

Грозное «ала — ала» полетело по степи. Некоторое время Шами с замиранием сердца следила за погоней. После нескольких судорожно — тревожных вздохов стало ясно, что Бурю не догнать. Ассирийцы еще некоторое время скакали за беглецом, потом, после отмашки атамана остановились, поворотили назад.

Этих нескольких минут Шами хватило, чтобы ознакомиться с табличкой, на которой продолговато — изящными, как умеют только в Вавилоне, клинышками Мардук-Закиршуми, царь, уверял правителя Дамаска Бен-Хадада в своем неизменном почтении. Закир напоминал об общем деле, которое их связало, ведь всякий правитель, незаслуженно стесненный в пределах своей власти, ищет тех, кто мог бы посочувствовать ему. Далее на табличке шло что-то о нынешних смутных временах, беды которых имеют начало в кровожадности тех, кому все мало, кому не дает покоя чужое добро, кому мешают чужие подданные…

Некоторое время Шами, окаменев, стояла возле повозки. Намек был слишком прозрачен, чтобы не догадаться, о чем идет речь. Теперь у будущего, в которое ее заманило чудо, появился новый, куда более зловещий оттенок, чем отвращение к будущему мужу, щипки плебеек и бесстыдное коварство евнухов.

Ее отец ввязался в заговор против царя Ассирии, грозного Салманасара?!

Она с трудом проглотила комок, застрявший в горле, и пальчиком коснулась страшных в своей откровенности давленных отметин.

«Нам нельзя ждать, когда тигр, сидящий в Калахе, уйдет к судьбе. Мы должны быть готовы в любой день встать плечом к плечу».

Теперь стала понятна причина, заставившая Сарсехима целовать грязные пятки одноглазого ублюдка. Более того, сватовство, о котором вели речь приехавшие из Дамаска послы, обернулось подлым предательством по отношению к ней, нелюбимой дочери Закира. Только с подачи старшей жены — «той, что в доме», царь мог решиться избавиться от непослушной, готовой к самым невероятным выходкам дочери.

В памяти возникли лица старшей жены отца Амти — бабы и ее дочери Гулы. Это они без конца твердили — дочь скифянки беспросветно глупа, ее следует выдать за рыбака. Они изводили ее щипками, дергали за волосы, не давали спать.

Кто теперь спросит — знала ли ты, Шаммурамат, о том, какую цену тебе придется заплатить за эту сделку? Найдется ли такой человек, который поймет, ободрит, простит — ступай, ты невиновна! Она с тоской глянула на табличку — такого размера камень ей никак не проглотить. Выбросить? Найдут. Разломать? Силенок не хватит. Передать Ардису? Погубишь старика.

Чудо становилось все более разнообразным, в нем одна за другой прорезались самые неожиданные грани. Только успевай уворачиваться.

Подъехавший к повозке Нину соскочил с коня, отобрал у Шами табличку и швырнул девушку в повозку. Потом прыжком заскочил сам.

Шами, готовая к самому худшему, постаралась сохранить спокойствие — ведь от невозмутимости теперь зависела жизнь.

Ассириец грозно глянул на нее, выразился кратко.

— Ну?!

— Что ну?

— Читай.

Шами вздрогнула и, положившись на волю богов, прочитала все, как есть, вплоть до последнего абзаца, в котором коварный Закир восхвалял небожителей и призывал их в свидетели, что писал от чистого сердца.

Нинурта некоторое время молчал, затем протянул руку и взял девушку за подбородок. Он долго рассматривал ее, поворачивая лицо к себе то одной щекой, то другой. Наконец тихо выговорил.

— Ты действительно очень красива, поэтому я не отправлю тебя к судьбе. Будешь прислуживать на кухне. Для начала я сниму с тебя тунику.

— Это ты правильно решил. Здесь очень жарко, а нам предстоит долгий разговор.

— О чем нам разговаривать?

— Ты никогда не разговариваешь с женой?

Нину оглушительно рассмеялся.

— С женой?! Я верно ослышался? Неужели я выгляжу настолько глупым, чтобы связаться с женщиной, чей укус смертелен. Я не хочу лишаться головы только потому, что у тебя симпатичная мордашка и, по-видимому, крепкие груди. Ты разденешься сама или мне применить силу?

— Успокойся, Нину. Разденусь сама, тем более что в своих снах я видала тебя. Я мечтала о таком, как ты, а не об этом слюнявом и жирном царевиче из Дамаска. Ты сразу, как только поймал меня на лету, пришелся мне по душе. Мне бы не хотелось, чтобы, подвергнув меня позору, ты лишился милости своего дяди, которого, я слыхала, ценят за проницательность и неспешность в выборе действий.

— Кто посмеет упрекнуть меня за то, что я отведал вавилонскую блудницу?!

— Великий и грозный Салманасар!

Это имя произвела на взбудораженного, начавшего снимать кожаный жилет мужчину вполне отрезвляющее действие, сравнимое с криками, предупреждавшими — ассирийцы идут!

Что Нинурта! Услышав этот клич, целые народы снимались с мест и бежали куда глаза глядят. Весть о приближении ассирийцев в течение нескольких дней обезлюживала целые области. Те же, кому не повезло и кто оказывался в кольце безжалостных воителей Ашшура, теряли всякую способность к сопротивлению. В них вселялся неодолимый ужас, отнимались руки, ноги.

Нину злобно глянул на девушку.

— Твой отец изменил великому царю, так что меня ждет награда, а не казнь. А когда я натешусь, ты будешь отправлена на кухню. Если окажешься строптивой козлицей, отдам тебя своим конюхам.

Шами вздрогнула.

— Успокойся и выслушай, ведь я в твоей власти. Если хочешь, я стану покорна. Но сначала выслушай! Твоя судьба теперь не безразлична мне! Если тебе нужен срам, если тебе нужно унижение своей добычи, значит, я ошиблась, значит, я отдала сердце не тому, о ком мечтала. Значит, сны меня обманывали. Значит, я неверно истолковала волю богов.

Нину некоторое время кусал губы, затем, тайно согласившись с тем, что эта коварная, странная и такая красивая девица безраздельно в его власти, и, чтобы получить от нее полноценное удовольствие, спешить ни к чему, ведь предвкушение — есть высшая степень наслаждения, — насмешливо выговорил.

— Интересно, что ты придумаешь в свое оправдание?..

— Я рада быть рядом с тобой и я буду рядом с тобой, но это зависит не только от меня, но и от тебя.

— Ты послала гонца, чтобы предупредить Закира, но это тебе не поможет. Это послание полностью изобличает твоего отца. Наказание будет особенно жестоким.

— Нину, если ты хочешь увидеть меня растерзанной твоими конюхами, тогда и говорить не о чем. Но ведь это не так, правда, милый? Ведь тебе нужна верная и любимая жена, радость в доме, слава и величие, и если это так, ты просто обязан выслушать меня! Салманасар уже два раза ходил в Сирию и, насколько мне известно, ему не удалось добиться успеха. У тебя есть великий шанс помочь своему господину взять то, что принадлежит ему по праву.

— Тебя, конечно, не назовешь глупой, но и я не такой простак, чтобы поддаться на твои уловки. Хотя поешь складно, вполне в духе подлых и двуличных вавилонян.

— Мой гонец сослужит великую службу нам обоим — тебе и мне. Но только в том случае, если мы с тобой поладим.

— Как?

— Ты немедленно отправляешься в Вавилон и попросишь моего отца отдать меня тебе в жены.

— Ты хочешь заманить меня в ловушку?

— Тогда отправь верных людей.

— Вот как рассудила! Ты ошибаешься, Шами. Чтобы попользоваться тобой, мне не нужно согласие твоего отца — предателя.

— Чем ты собираешься попользоваться? Моим телом. Оно и так в твоей власти, но выгоднее попользоваться и моим хилым умишком. Пойми, гонец принесет моему отцу не печаль — твоя дочь захвачена степными разбойниками, но радость — сам племянник великого туртана, наместник города Ашшура, обращается с нижайшей просьбой выдать за него его дочь Шаммурамат.

— Лихо! — удивился Нину. — Ты уже успела проведать мое имя! Но об этом мы поговорим после.

Он схватил девушку за руку и привлек к себе.

— Потом будет поздно, — ответила Шами. — Ты убьешь мою шимту, обидишь мою ламассу. Что мне останется после насилия? Наложить на себя руки?

— А смелости хватит?

— Я же дикая. У меня мать скифянка.

— А — а, эта та, которую отправили в Вавилон, чтобы отогнать кочевников? А ты вкусно пахнешь…

— Подожди, Нину. Неужели тебе доставляет удовольствие грубое соитие.

— Ты уже знаешь, что такое соитие?

— Слышала… От матери… У нее это так редко происходило. А тебя я не отпущу. Ты будешь мой, всегда и очень долго.

Мужчина усмехнулся.

— До самой смерти — До самой смерти, — повторила Шами и, не зная как быть, осторожно и легко поцеловала мужчину.

Тот крепко прижал ее к себе, просунул руку под тунику, тронул грудь.

— Что скажут воины, Нину. Потерпи, я буду тебе верной женой.

Нину засмеялся и вытащил руку.

Шами торопливо зашептала.

— Разве родство с царем Вавилона зазорно? Разве каждый из приближенных к Салманасару военачальников, главных писцов, наместников не мечтает взять в жены царевну из священного города? Разве сам Салманасар не был женат на вавилонской принцессе? Боюсь, повелитель Ашшура посчитает, что подобная честь слишком велика для тебя. Тогда как раз и потребуются настойчивые просьбы Вавилона, чтобы светлый царь дал согласие на этот брак. Чтобы мой отец стал сговорчивее, ты должен отправиться в Вавилон и показать ему копию письма.

— Допустим, я смогу скрутить Закира в бараний рог, но где гарантия, что Салманасар даст согласие? Если я не сообщу о найденном письме, это могут счесть изменой.

— Кто говорит, что ты должен скрыть письмо!! Это письмо, пока оно в тайне, обладает величайшей ценностью, а если его разгласить, оно не будет стоить и пустой тыквы. Письмо необходимо как можно быстрее доставить в Калах, но тебя нельзя появляться в столице с этим письмом. Ты молод, горяч…

— Глуп…

— Ты не глуп, любимый, но ты не в том чине. Ответь, готовит ли великий Салманасар поход в Сирию?

— Да, в третий раз. Об этом знают все. Он собирает огромное войско. Он говорит, что его цель Дамаск.

— Вот и не надо лишний раз будоражить врагов. Пусть в Сирии надеются на помощь Вавилона.

— Ты рассуждаешь так, будто Вавилон тебе чужой.

— Он еще более чужой, чем ты можешь вообразить. Я рада, что вырвалась из этой темницы. Я была дочерью нелюбимой жены, со мной обращались хуже, чем с наложницами. Я хочу быть с тобой, я видала тебя во сне. Я никому тебя не отдам. Ты должен быть смелым и осторожным. Письмо должен передать Салманасару твой дядя. И немедленно! Я слыхала, все называют его мудрым и прозорливым человеком. Он сумеет выдержать гнев великого царя?

— Многие ошибаются, полагая, что Салманасар действует исключительно под воздействием гнева. Ты не поверишь, он холодный и очень расчетливый человек. Что же дядя должен сказать царю?

— Главное, не что сказать, а что предложить.

— Что же он должен предложить?

— Пусть великий Салманасар пошлет тебя в Вавилон с приказом моему отцу сидеть тихо, а для того, чтобы его враги ничего не заподозрили, Закир должен немедленно отослать в Дамаск другую царевну, хотя бы Гулу… Если ее отправить на конях, то за несколько дней они догонят караван, и она пересядет в мою повозку. Все будет шито — крыто.

— Неужели послы Дамаска не знают имени той, кто был предназначен в невесты их царевичу?

Шами усмехнулась.

— Уверена, они даже не спросили моего имени. Им все равно, лишь бы дочь Вавилона. Лишь бы получить вещественное доказательство их союза. И еще…

— Помолчи, — скривился Нину, потом, после некоторого размышления, спросил. — Ты считаешь, что как только мы двинемся в поход, царь Вавилона должен ударить нам в спину?

— Да. Они очень рассчитывают на это, ведь всем известно, что Салманасар никогда не отступится от намеченного. Он решил взять Сирию, и он ее возьмет.

Неожиданно Нину вспылил.

— Как я могу верить тебе? Если ты лжешь, я окажусь в западне. Если ты говоришь правду, значит, ты настолько умна, что мне будет опасно держать тебя в моем доме.

— Поверь, я буду тебе верной женой. Ты успокоился?

Нину не ответил.

— Возьми меня, — прошептала девушка.

— Что? — не понял мужчина.

— Возьми меня. Войди в меня и ты убедишься, что умненькие слаще.

Вновь долгая, протяжная пауза. Нину совсем затих, сидел молча, наконец признался.

— Мне трудно тебя понять, но хотя бы раз я могу поступить вопреки твоему желанию?

— Зачем? У нас с тобой одна судьба. Прикажи Одноглазому отогнать людей от повозки.

— Далеко?

— Подальше, чтобы они не слышали мои крики.

— Ты будешь кричать?

— Мне хочется целовать тебя, мне хочется любить тебя, но мне страшно. Я исполню все, на чем ты будешь настаивать, но я буквально трясусь от страха, поэтому начну петь. Но если ты захочешь, я буду кричать.

— Не надо, — поморщился Нину, — не люблю шума.

Шами ловко, через голову сняла нижнюю тунику, прижалась к мужчине. Нину совсем обмяк, кроме того места, которое натужно рвалось на свет. Шами погладила мужчину, шепнула.

— Исполни мою просьбу, чтобы мне было легче справиться со страхом. Одну малюсенькую, глупую просьбишку.

— Что еще?

— Позволь дернуть тебя за бороду.

Нину изумленно глянул на девушку.

— Твое коварство бездонно. Ладно, дерни. Можешь даже выдрать волосок, если хватит сил. Может, тогда я приду в себя и вместо любви выкину тебя из повозки.

Трудно передать с каким наслаждением Шами вцепилась в бороду. Она ухватилась за нее так, как обычно хватаются за самое дорогое, самое существенное в жизни. Все остальное порхало мимо сознания — и стоны Нину, пять раз овладевшего ею, и снова десять раз овладевшего ею, и пронзительная боль, и нараставшее радостное возбуждение. Ей было хорошо, она была спокойна, ведь она держалась за настоящую бороду. Волосы были неломкие, жесткие, рождающие счастье.

Глава 2

До вечера Шами убеждала любезного друга рискнуть. Убеждала и до и после — нам теперь не расстаться, мы не можем друг без друга, необходимо заткнуть глотки недоброжелателям в Вавилоне. Нинурта обмолвился — в столице тоже хватает тех, кто сразу насторожит уши, услышав, что племянник туртана просит разрешение посвататься к дочери царя Вавилона. Это действительно немалая честь, подобное бракосочетание может резко выделить его, которого все считают худородным молокососом, из дальнего круга приближенных к Салманасару людей. Нину признался, что завистников и недоброжелателей у рода Иблу в Калахе хватает. Прежде всего, Шурдан[4], старший сын Салманасара и его наследник.

Молодой человек покрепче обнял девушку, шепнул — если все пройдет гладко, великий царь может оказать ему милость, может придвинуть поближе. Добавил — это так важно сейчас, когда между великим царем и Шурданом пробежала черная кошка. Девушка замерла, а Нинурта разоткровенничался. После двух неудачных походов в Сирию в стране Ашшура заговорили, что Салманасар утратил илу. Кое-кто полагает, что он слишком долго правит — считай, уже двадцатый год. Этот кое-кто и поддерживающие его города считают, что пора уступить место более молодому и удачливому наследнику.

— Почему же великий царь не может заставить их замолчать?

— У нас, в Ашшуре, другие порядки, нежели в Вавилоне. У вас царь подотчетен жрецам и сильным в городе, а у нас — войсковой сходке, на которой очень большой вес имеют городские общины. Кроме того, общины сильны сами по себе, а добычи за эти два похода было взято куда меньше, чем ожидалось. Переселенцы, приведенные Салманасаром, должны сначала обжиться, доход от них появится через несколько лет, и он будет куда больше, чем военная добыча. Но до этого времени надо дожить. А тут еще Вавилон вечно строит козни!

Шами возразила.

— Вавилон — это Небесные врата. Это город ликования, в котором каждый, кто живет в подлунном мире, может поклониться тому богу, которому он доверяет. В Вавилоне более двух сотен храмов, а уж алтарей и жертвенников не счесть. В Вавилоне знают все о прошлом и будущем.

Нинурта снял руку с плеча Шами, нехотя отозвался.

— Так-то оно так, но я имел в виду твоего отца.

— Его можешь не опасаться. Он трусоват, и, узнав, что письмо попало в руки к Салманасару, будет целовать тебе пятки.

Нину надолго замолчал, потом, видимо, окончательно одолев внутреннее сопротивление, согласился.

— Получается складно, но как отнесется дядя? Что решит великий царь?

— Нину, дорогой, любимый! Боги на моей стороне, ведь рассуди, как помимо их воли мы могли бы встретиться в степи. Или тебя послали следить за караваном?

— Нет, мы выехали на охоту.

— Вот видишь. Теперь тебе удалось поймать на лету птицу — удачу…

— Тебя, что ли?..

— Меня, любимый, меня. Нам нельзя мешкать, эта ночь все решит. Мы должны срочно отправиться в Ашшур Мы вдвоем.

— Без охраны?

— Ты знаешь дорогу?

— Дорогу-то знаю, но по степи гуляют разбойники — бедуины. Наши разъезды их приструнили, и все-таки…

— Тогда возьми самого лучшего лучника, способного стрелять ночью. Далеко до Ашшура?

— День пути.

— Значит, к полудню мы можем быть в священном городе. Караван оставь под присмотром Ардиса …

— Ушезуба!

— Кто такой Ушезуб?

— Одноглазый.

— Хорошо. Пусть командуют оба. Их нужно строго — настрого предупредить, чтобы никаких ссор, никакого шума. Пусть караван доберется до Евфрата и там укроется. Тебе нужно многое успеть, а времени в обрез. Ты видал, как Сарсехим целовал пятки Одноглазого. Вот также и мой отец будет лизать твои ноги. Но об этом никто не должен знать, кроме великого царя и твоего дяди. Пусть враги в Сирии тешатся надеждой на удар в спину, который нанесет Вавилон, когда полки грозного Салманасара выступят в поход. Пусть степь услышит тысячеголосое «ала — ала».

Нину некоторое время задумчиво молчал, потом неожиданно спросил.

— Что, если дядя откажет мне в согласии на брак с тобой? Он старший в роду.

Шами вздрогнула, потом прильнула к мужчине. Слезы выступили у нее, она нежно поцеловала Нину.

— Я не хочу расставаться с тобой. Не знаю, как я буду без тебя…

Нину судорожно обнял девицу, прижал ее голову к щеке. Шами жарко зашептала.

— Заступись за меня. Я всегда буду с тобой, но я так боюсь позора, любимый.

Она разрыдалась.

Лицо у Нину окаменело.

* * *

На следующий день Нинурта и Шаммурамат добрались до священного Ашшура — древнего города на берегу Тигра, родового гнезда ассирийцев.

Нинурта сразу поспешил к дяде, а Шами поместили на женской половине дворца наместника. Три семидневки Шами провела взаперти, под присмотром старенькой служанки родом с северных гор и пожилого, страдавшего неумеренной болтливостью евнуха. Новую подопечную он встретил доброжелательно и первым делом сообщил, что более всего на свете любит сказки. Известны ли госпоже какие-нибудь волшебные истории? Он охотно послушал бы и сам в свою очередь с радостью поделится тем, что знает.

Неуместность предложения навылет сразила Шами. Ей, лишенной роду и племени, тайно, без всякой защиты оказавшейся в чужом городе, о котором небезосновательно говорили, что лучше угодить в пасть крокодила, чем в логово безжалостных ассирийцев, самое время слушать сказки. Она уже готова была записать противного старикашку в число своих главных врагов, но, взглянув на его сморщенное личико, на доброжелательные, понимающие глазки, решила, что гневаться на евнуха, значит, обижать ребенка.

Стоит ли дразнить своих ангелов — хранителей, позволивших ей полакомиться чудом?

Сердце шепнуло — итог в твою пользу, и если за все в жизни приходится платить — так утверждал ее учитель в Вавилоне Набу-Эпир, — сказки можно считать самым легчайшим из наказаний, какое могли выдумать боги за доверчивость по отношению к ассирийскому бандиту и предосудительную потерю девственности.

Она ласково улыбнулась уроду.

— С какой же начнешь, Ишпакай?

— С самой занимательной и поучительной, царевна.

Шаммурамат обреченно кивнула, присела, устроилась на пятках и приготовилась слушать. Ишпакай проворно уселся напротив — тоже на пятки, затем с удовольствием потер руки и начал так.

— Дошло до меня, о прекрасная царевна, что в городе Дамаске проживал дровосек по имени Али-Бабайя…

* * *

Дней через десять к Шаммурамат заглянул дядя Нину, наместник Ашшура Иблу. Во время встречи также присутствовал старый евнух. Наместник, человек необычно высокий, в присутствии царевны держался настороженно, сначала больше присматривался, чем говорил. Кратко поинтересовался, как ей здесь живется, не обижает ли кто?

Как еда?

Шами от всего сердца поблагодарила его и, словно догадавшись, чего от нее ждали, ни словом не заикнулась о деле, чем, по-видимому, расположила к себе стареющего полководца. Иблу уже более заинтересованно расспросил, как ей жилось у отца, кто такая Гула и с какой целью она отрезала у нее косу? Расспросил о настроениях при вавилонском дворе, слыхала ли она что-нибудь о сношениях ее отца с царем Элама? Шами объяснила, что свобода, дарованная дочерям царя Вавилона, невелика — раз в неделю можно было в сопровождении служанки выйти в город. О том, чтобы посетить рынок или выехать на охоту и речи не было, так что ни о каких сношениях она не слыхала. Здесь в глазах старого вояки мелькнул откровенный интерес, и он переспросил — ты умеешь ездить на лошади?

— Я люблю лошадей, люблю быструю езду. Во весь опор.

Ассирийский военачальник усмехнулся.

Шами торопливо продолжила.

— В отношении Элама при вавилонском дворе существуют разные мнения, но все сходятся в том, что от коварных горцев можно ждать чего угодно, и горе тем, кто рискнет связаться с ними. Хотя попасть в царский дом в Сузах хотели бы многие из моих сестер. Все страшно завидуют нашей старшей сестре, выданной замуж за великого Салманасара.

Иблу еще раз усмехнулся — по-видимому, он оценил намек, затем пожал плечами и заметил.

— Тебе нечему завидовать — у нас в Ассирии женщин дóма редко выпускают на улицу, разве что в храм, да и то в сопровождении охраны. О поездке на лошади даже и думать нечего. Что же касается охоты — это неслыханное дело, чтобы ассирийская женщина скакала на коне.

Шами поинтересовалась.

— Если мне позволено спросить у великого туртана, существует ли официальный запрет на подобного рода поездки и на охоту?

— Нет, официального запрета не существует, и все-таки я полагаю, что в храме великого Ашшура такую дерзость вряд ли сочтут позволенной.

— А что, если попробовать?..

Туртан не выдержал и засмеялся.

— Я слыхал, что вавилонские девицы хорошо воспитаны и пугливы, как горные козочки. Ты не из таких.

— Я из горных кошек, и всегда готова постоять за себя.

— Скифская кровь, — покивал старик. — Это мне нравится. Ты бы согласилась показать свое лицо?

— Это великая честь для меня, — отозвалась Шаммурамат и откинула кисею.

Иблу не смог скрыть удовольствия, полюбовался и вышел. С того дня Шами стали в обилии давать фрукты и простоквашу.

По прошествии трех недель за Шами пришли. В сопровождение старенького евнуха ее провели на мужскую половину, в зал, где в присутствии советников и начальников эмуку{6} восседал Иблу. Услышав, что ее назвали официально, по имени, с упоминанием отца и рода, Шами вздрогнула. Это означало, что пленницу признали. Может, великий и ужасный Салманасар еще более расщедрился?.. Она взмолилась, принялась упрашивать свою ламассу достучаться до могучей Иштар. Она уже совсем поверила в чудо, и все равно, когда писец — распорядитель объявил, что великий царь дал согласие на брак Нинурты-тукульти-Ашшура с дочерью вавилонского царя Мардука-Закира — шуми, — девушка едва не лишилась чувств. В виде особой милости царь царей, опора небес, повелитель света, великий Салманасар даровал Шаммурамат право выезжать из дворца на лошади. Когда же Иблу объявил, что ей разрешено присутствовать при встрече Нинурты-тукульти-Ашшура, возвращающегося из Вавилона, Шами не выдержала и захлопала, чем привела в смущение всех присутствовавших на церемонии. Кое-кто из вельмож отвел глаза, другие опустили головы, чтобы спрятать улыбки, который вызвала непосредственность невесты.

Эти несколько дней до возвращения Нину показались Шами пыткой, однако во время встречи она сумела сдержать нрав и вела себя изысканно. Как только молодые остались одни, Нинурта первым делом подхватил женщину на руки у поволок в спальню.

— Все сладилось, Шами. Через неделю, если предсказания будут удачными, свадьба.

Шами запрыгнула на мужчину и, не в силах сдержать радость, вцепилась в бороду. Тот сладко застонал…

Часть II

Час предрассветный.

Скрылась луна, угасли светила. Только Иштар горит в предутреннем мраке. В преддверии дня богиня смотрит на землю, пронзает взглядом мглу, обнявшую воинский лагерь. Спят ли стражи ночные, честно ли службу несут?

Видит и то, что творится под каждой крышей. С радостью жены и девы дело свое исполняют? Сладостны ли их объятья?

Губ звезды касается вкус свежего пива. Ноздрей богини касается дым благовонный — это горят в алтаре кипарисные щепки.

Кто взывает к Иштар с плоской крыши дворца?

Смотрит на землю Иштар, видит, как женщина вскинула руки.

— Госпожа, взываю к тебе! Помни! Госпожа, покровительница битвы, взываю к тебе. Помни! Богиня мужей, владычица женщин, та, чью волю никто не узнает, взываю к тебе. Помни!

Вновь проливается пиво на жертвенный камень.

— Муж отдыхает, мой муж отдыхает. Он доволен. Я им полна. Твоя милость безмерна. Помню!

Дым кипариса густеет. Ароматное пиво сохнет на камне.

В последний раз вскинуты руки.

— Щедрая чудом, владычица львов, имя твое над всеми. Тебя, отважную дочь Сина, хвалю. К тебе обращаюсь с молитвой. Помню!

Грома раскатом ответило небо. Близок рассвет, брызжет лучами Солнце — Шамаш. Гаснет звезда.

Хорошо, когда боги рядом.

Глава 1

По прошествии трех семидневок, в конце месяца аяру{7}, караван вновь двинулся в путь. Гула вела себя смирно — не ерзала, не пыталась проделать дырку в пологе, — и уже этим расположила к себе Сарсехима. Полдня она плакала, потом занялась своим прелестным личиком. Прихорашивалась до наступления темноты, поиграла с любимой куклой и, наконец, заснула. На следующий день проснулась поздно. Равнодушно отнеслась к скудной пище, играла с куклой, вежливо просилась по нужде.

Евнух, ожидавший от любимой дочери царя воплей, истеричных жалоб на тряску, плохую еду, скверное питье, неуместных требований соблюдать дворцовую форму обращения — «о, великодушная!», «о, царственная!», «о, свет наших очей!», ей было достаточно и «госпожи», — окончательно успокоился и, глядя на полуденное солнце, впервые задумался о том, что путь в Дамаск мог бы считаться приятной прогулкой, если бы не жара, с каждым днем набиравшая силу, и ассирийские всадники, маячившие на горизонте.

Связь с ними поддерживал Ардис, иногда Партатуи-Буря, да и то таясь, пробираясь руслами высохших рек, прикрываясь стеной убивающих зноем базальтовых пустошей. Их неявное, призрачное, и в то же время неотвязное присутствие не давало покоя, навевало смуту и мрачные предчувствия.

Причину задержки с доставкой невесты обговорили на Евфрате, да что толку! Сарсехим очень опасался, что по прибытию в Сирию ему не избежать пристрастных расспросов, к которым вполне могли быть добавлены пытки. Пусть даже легкие, вполсилы. Разум подсказывал, что с послом Вавилона постараются обойтись деликатно, без членовредительства и отрезания носа или ушей, и все равно печаль изнуряла не менее жары. В такие минуты Сарсехиму был особенно дорог свой пухленький живот, ухоженные руки, приятные для глаз обводы плеч. От предощущений жара, исходящего от раскаленного металлического стержня, которым палач будет готов пощупать его пупок, на глаза наворачивались слезы. Что уж говорить о биче из воловьей кожи, которым тот не преминет хлестнуть его по плечам.

Спасал опыт быстротекущей жизни. Пытки, если чуть — чуть и недолго, можно стерпеть. В конце концов, какой с него спрос? Каменная табличка доставлена в целости и сохранности, а за беду, приключившуюся в пути с принцессой Шаммурамат, его никак нельзя считать виноватым. Ассирийцы налетели как вихрь, умыкнули невесту и умчались. Ардис с согласия Сарсехима отправил в Вавилон Бурю — тот и привез Гулу и новую охрану. Так что Сарсехима награждать надо, а не наказывать, ведь только благодаря его стараниям послание удалось сохранить в тайне.

На этом следовало стоять твердо. Он с надеждой поглядывал на Ардиса — может, с него начнут? Скиф — человек дикий, приучен к боли. Он изложит все, как приказал Нинурта. Тогда ему останется только подтвердить сказанное скифом.

На том и успокоился, но ненадолго. Ночью, вместе с подступавшим холодом в сердце проникло ощущение цепкого неотвязного страха. Причину его отыскал в полдень, в самый зной, когда поддерживающий связь с Ардисом Набай внезапно, словно из-под земли, появился возле каравана. Увидев рядом с повозкой всадника в кожаном панцире и шлеме, напоминавшем воронку с загнутым вперед горлышком, охрана из вавилонян буквально оцепенела, подтверждая догадку евнуха, что не только он один страшится капкана, которым может обернуться Дамаск.

Ардис и Набай отъехали в сторонку, там, не обращая внимания на евнуха и пеших воинов, поговорили, затем диковатого вида юнец развернул коня и погнал его на восток, к ассирийской границе. Сарсехим, не в силах тронуться с места, долго глядел ему вслед.

Вот какая мысль незримым горбом висела за плечами, мешала радоваться счастливому избавлению от Нинурты, без конца ерзающей в повозке Шаммурамат и лакомиться припрятанным в обозе сирийским вином. Можно притерпеться к жаре, можно отрицать обвинения в трусости и измене, можно даже пожертвовать пупком — пусть немного поуродуют, но где укрыться от собравшихся в поход ассирийских разбойников, ведь в подлунном мире не было смертного, который бы не знал, что их главная цель — Дамаск!

Ассирийская армия — это жало судьбы! Их объятия — это объятия бога смерти Эрры! Их ручищи — это когтистые лапы самого страшного зверя, которого мир мертвых способен натравить на мир живых. У этого зверя множество лиц, и все они внушали нестерпимый ужас. Ему вспомнился запах протухших человеческих тел, столбы с нанизанными на них несчастными пленниками. Привиделись его родители, с которых живьем содрали кожу. Вспомнился он сам, униженный, страдающий от жуткой боли. Его, восьмилетнего, оскопили и бросили умирать на пороге сгоревшей хижины. Теперь каждую ночь, до самого Дамаска, он то и дело просыпался в холодном поту и все мыслил, мыслил — где спрятаться, в какую нору забиться, как вырваться из проклятой западни, чтобы только — о, боги!! — не оказаться под катком ассирийского нашествия.

Умиляла беспечность Гулы. Он и раньше, присматривая за любимой дочерью Закира, тайком посмеивался над ее пристрастием к собакам, куклам и нарядам, простодушной убежденностью в своем праве жить в праздном достатке и повелевать другими. Дурочка даже не догадывалась, что не долгим будет ее счастье — на следующий год ассирийцы двинутся в поход и только бог судьбы Набу{8} может сказать, где она окажется. Трудно назвать счастьем и ее будущее сожительство с Ахирой. Один из мелких писцов, сопровождавших сирийское посольство, признался Сарсехиму, что Ахира — проклятье царского рода. Наследнику всего двенадцать лет от роду, а веса в нем как во взрослом мужчине, и не потому, что он много ест, а потому что беспросветно глуп. Боги с рождения обделили его разумом, он до сих пор пускает слюни и не прочь пососать соску. Других наследников мужского пола у царя Бен-Хадада нет. Мальчики, конечно, рождались, но от наложниц и рабынь, а такого рода отпрыски никак не могли претендовать на царский трон. От Ахиры толку мало, ибо детородный орган у него размером с тутового червячка.

Этих откровений хватило, чтобы до остальных несчастий, преследующих семью Бен-Хадада, евнух додумался сам. Такого рода наказание, которому боги подвергли правителя Сирии, не могло быть случайным, и соседи Дамаска, зорко следившие за главой союза, противостоящего ассирийскому зверью, невольно задавались вопросом — не в дырявый ли сосуд они льют воду? Если Ахира годится в наследники также, как шакал в писцы, какой смысл впрягаться в одну арбу с Бен-Хададом? Возможно, еще не поздно договориться с Салманасаром о признании его превосходства и, уплатив дань, избежать погрома. Останавливало единственное, но, к сожалению, перевешивающее все противоположные доводы, соображение — дань, которую потребует ассириец, будет неподъемной. Раздень подданных до нижних туник, все равно может не хватить. Так что и добро потеряешь, и от нашествия не избавишься.

Весь дневной переход до предгорий Антиливана, где караван встретила почетная стража, присланная Бен-Хададом, скромная и по численности, и по знатности возглавлявшего ее вельможи, Сарсехим с нескрываемым презрением и злорадством поглядывал не беззаботную невесту. То-то в радость будет ей, когда пускающий слюни увалень навалится на нее, ухоженную, миленькую, отличавшуюся приятными на вид и обильными на ощупь телесами!

От мрачных размышлений евнуха отвлек Дамаск. Мельком отметив, что город оказался куда краше, чем о том рассказывали купцы и странники, он первым делом принялся изучать крепостные сооружения. Вид толстенных стен, в два кольца, обнимавших город, пробудил надежду. Человек, пусть и неопытный в военном деле, но сообразительный, он сразу отметил дальновидный расчет, которым руководствовались строители. Бастионы были возведены таким образом, что те немногие пологие места, куда можно было подтащить тараны, с трех сторон охватывались могучими башнями. Город секла полноводная Барада, которую ни перегородить, ни осушить, ни отвести не удастся, так что воды всегда будет достаточно. Даже беглого осмотра хватило, чтобы понять — Дамаск окажется крепким орешком даже для таких поднаторевших в штурме крепостей бандитов, какими считались ассирийцы.

Испытав заметное облегчение, Сарсехим уже с бóльшим вниманием приглядывался к городским строениям, храмам, дворцовой цитадели, до которой нападавшим тоже было непросто добраться.

Счастливо раскинувшись в прелестном, обильном зеленью оазисе, Дамаск благоухал бессчетными садами. Земля, подготовленная к севу, благодатно дышала, обещая обильные плоды. Люди оказались приветливы и простодушны. Прием во дворце развеял самые худшие ожидания.

Во внутреннем дворе, у входа, выводящего в дворцовый сад, их встретил сам Бен-Хадад. Он вышел к процессии с немногочисленной свитой. Дурачка Ахиры среди них не было — сопровождавший караван вельможа, оказавшийся каким-то мелким чего-то — смотрителем, рассказал, что после свадьбы молодых сразу отправят на север. Местность для кормления там скудная, зато крепость в горах неприступна. Эта подробность очень заинтересовала Сарсехима. Он полюбопытствовал насчет людей, сопровождавших принцессу. Сириец ответил — поговаривают, что вавилонян щедро наградят и скоро отпустят домой.

Так в кромешной тьме обнаружился проблеск. Может, укрыться в горной крепости? С другой стороны, Вавилон северные разбойники штурмовать не будут. Мардук-Закиршуми им и так пятки лижет, а на прежнем месте, среди своих, он уж как-нибудь вывернется. Утерю таблички свалит на Ардиса или на Шаммурамат. Может случиться, что «старшая в доме», Амти — бабá попытается излить на него злобу, но и с ней он сумеет договориться. Прежде она была без Сарсехима как без рук — никто не умел так ловко напакостить другим женщинам, как старший евнух, но главное, это беспрестанно хвалить Гулу, предрекать ей великое будущее. Надо постараться убедить мамашу, что Дамаск был потрясен ее приездом.

Понятно, с каким настроем он ждал появления на царском дворе доставленной им толстухи. Готовый для будущего восторженного отчета приписать Гуле самые невероятные достоинства, Сарсехим едва язык не проглотил, когда вавилонская царевна, ослепительно — нарядная, словно восставшая из пепла птица — феникс, выскользнула из грязной, с дранным пологом повозки и замерла в потоке солнечного света, пробивавшемся сквозь обильную листву, которой славился дворцовый сад правителей Дамаска.

Бен-Хадад удовлетворенно хмыкнул, и сопровождавшие его надменные сирийские вельможи сочли за лучшее поклониться такой изысканной красавице.

Гула, приветствуя царя, подняла руки до уровня груди и склонила голову.

Пришедший в себя Сарсехим отметил для отчета, что Бен-Хадад несомненно испытал потрясение при виде неземной красоты будущей невестки (нельзя же писать, что правитель хмыкнул). Мелкими шажками (будто по воздуху) принцесса приблизилась к царю. (Восхищенный) Бен-Хадад подал ей руку и повел во дворец.

Сказка складывалась самая увлекательная — ему было не в новинку описывать чудеса, которые то и дело случались с царственными особами. В Вавилоне зачитывались его писульками, в которых он отражал тот или иной праздник, церемонию или охоту, на которую выезжал непобедимый Мардук-Закиршуми. В будущем отчете будет много о богатствах Дамаска, о благоприятных знамениях, сопровождавших свадебный обряд, о храбрости сирийских мужчин и миловидности женщин, которым, однако, было далеко до царственной вавилонянки, чья прелестное личико и необычная прическа вызвала стоны у местных модниц. Молодежь Дамаска, глядя на округлые формы чужестранки, которые очень подчеркивала чуть затянутая в поясе парадная туника, страстно целовали собранные в горсть пальцы и при этом восхищенно причмокивали. В свою очередь местные богатеи качали головами и поджимали губы при виде крупных изумрудов, вставленных в золотую диадему, сверкавшую в волосах невесты. Примечая характерные детали, Сарсехим не удержался от вздоха — знал бы, какие сокровища везла с собой толстуха, он, возможно, выбрал бы другую дорогу, ведущую подальше от назревающей войны. Упрекнул себя за простоту — не рассчитал, доверился Шаммурамат, которую куда как скудно собирали в путь. Видно, Амти — баба заставила папашу расщедриться.

Впрочем, теперь, после того как он доставил невесту и передал тайное послание доверенному человеку Бен-Хадада, его дело сторона. Когда процессия, покинувшая главный храм Дамаска, посвященный Баалу-Хададу, возвратилась в цитадель, он, допущенный в первые ряды встречавших, в последний раз глянул на доверенную его попечению царевну и, припомнив тутовый червячок, болтавшийся между ног Ахиры, едва сдержал смех. Тут же кто-то из богов кроваво резанул по сердцу — у тебя, несчастный, и такого оборвыша нет! Евнух загрустил, повесил голову и направился в казармы, где разместили гостей из Вавилона.

Пора собираться в дорогу.

* * *

«Не забывай, ты — дочь Вавилона. Держись с достоинством, но без надменности, и боги не оставят тебя», — эти мамины слова Гула запомнила накрепко.

Весь путь от родного Вавилона, где ее спешно собрали, затем сунули в паланкин, подвешенный между двумя скакунами, — она повторяла их. На прощание с матерью ей дали не более двух часов — старая женщина вымолила эти недолгие минуты у молодого, чернобрового, с ухоженной бородой ассирийца, распоряжавшегося царем великого города, как своим посыльным. Этого времени хватило и для укладки нарядов и драгоценностей, и для краткого сурового наставления, и для того, чтобы Гула на всю жизнь запомнила, по чьей милости в ее жизни произошел такой крутой поворот. Мать объяснила, что этот нахальный ассирийский красавец и есть тот самый племянник наместника Ашшура, за которого Амти — баба мечтала выдать свою «птичку», если, конечно, сорвалась бы сделка с царем Элама, который также требовал для своего наследника вавилонскую царевну. Мама не скрыла, что ее нежданный жених — малолетка и полный идиот, и что пойти на этот шаг отец был вынужден, спасая свою голову, и что от всех несчастий можно уберечься, только сохраняя достоинство и здравый смысл.

— Ты у меня неглупая девушка. Поклонись Иштар, — посоветовала мать, потом после короткого раздумья, отвергла эту мысль. — Нет, оставим Иштар скифянке. Тебя назвали в честь великой богини — целительницы Гулы, под чьим присмотром находится сама смерть. К сожалению, власть Гулы невелика, ведь люди, несмотря на все ее искусство, мрут как мухи, но она в родстве с царицей мертвых Эрешкигаль, чьего гнева страшится даже царь богов Мардук. Поклонись Эрешкигаль. Если она полюбит тебя, станет легче.

Гула разрыдалась.

— Мама, я брошусь в ноги отцу! Я оближу пятки этому ассирийцу, только позвольте мне остаться дома.

Мать погладила дочь по голове.

— Что решено — решено, не будем об этом.

Амти — баба при расставании даже не заплакала, пошучивала с Нинуртой-тукульти-Ашшуром. Тот лично сопровождал царевну до Евфрата, где вернул злосчастную табличку Сарсехиму, передал необходимые инструкции ему и Ардису, а также Ушезубу — пусть его молодцы держатся подальше от каравана и не мозолят глаза сирийским соглядатаям.

У несчастной невесты было время поразмыслить над мамиными словами и укрепиться духом. Может, поэтому в первую брачную ночь с сирийским недоноском она была готова вести себя с достоинством. На прощание поцеловала куклу, разделась донага, легла на брачное ложе, накинула покрывало, мысленно приказала себе приветливо встретить мужа, быть покорной и ласковой. Когда же в освещаемую единственным тусклым светильником комнату вошел кто-то грузный — абрис вошедшего размывался тьмой, — и начал топтаться у порога, она оцепенела. Сердце забилось так отчаянно, так безнадежно, что была бы ее воля, она метнулась бы к стрельчатому окну и бросилась вниз головой, даже не пытаясь вспомнить, сообразуется ли такой поступок с царским достоинством.

Наконец жених скинул темное и, оставшись в светлом, приблизился к ложу, присел в ногах. Гулу поразило дыханье жениха, никак не походившее на дыханье Ахиры. Тот сопел как бык на пастбище, при этом похрапывал и чавкал, — этот же едва слышно вкушал воздух. Его дыханье было чистым и ароматным.

Незнакомец подсел ближе. Девушка негромко вскрикнула, судорожно поджала ноги, натянула покрывало на обнаженную грудь. Мужчина оказался немолод, седобород, у него был орлиный профиль. Когда же он заговорил, сердце Гулы просто остановилось, чтобы потом, когда проклюнулась догадка, забиться с такой исступленной силой, что она не выдержала и зарыдала.

Плакала недолго, всего несколько всхлипов, потом справилась со слезами и в упор глянула на мужчину. Тот, видимо, понимая, какой ужас он внушает невесте, положил свою руку поверх ее руки, лежавшей на покрывале, и тихим, волнительно — проникновенным баском произнес.

— Я мог бы приказать тебе смириться, но мне не хотелось бы обижать твоих ламассуи шимтуи лишать тебя права выбора.

Гула, попытавшаяся ответить, обнаружила, что не в силах справиться с голосом.

— Мне бы хотелось, — продолжил мужчина, — чтобы твое согласие было добровольным, ибо без него мне придется прибегнуть к насилию. Мне жаль тебя, но так решили боги, и я обязан исполнить свой долг.

Наконец Гула обрела способность говорить.

— Царь, о каком долге ты говоришь? Я не могу противостоять насилию, но как ты осмелился бросить вызов богам, соединившим нас с твоим сыном узами брака?

Бен-Хадад упрямо возразил.

— Жизнь мира требует, чтобы у меня был наследник. Богатырь! Все гадания, знамения и ответы на вопрошания жрецов истолковываются однозначно — таково повеление Баала, а он знает, что говорит, ведь он сам был рожден Ашерту от ее отца Илу.

— Господин, моя жизнь принадлежит тебе, но мое лоно?! Что скажут иноземные послы, присутствовавшие на свадьбе, что скажут твои поданные? Злые языки испортят жизнь твоему сыну, и всякий конюх, а то и раб…

Бен-Хадад усмехнулся.

— Что еще, кроме того, что случилось, может испортить жизнь Ахиры. В этом есть и доля моей вины, потому что я ослушался богов… Впрочем, это давняя история. Что касается тебя, клянусь, никто, не то, что раб или конюх, даже человек царского рода, не посмеет ткнуть в тебя перстом. Ты еще плохо знаешь мой народ. Если воля богов исполнится, никому ни в городе, ни в стране в голову не придет помыслить о паскудном. И дело даже не в чести царской семьи или моего сына. Просто у нас иначе относятся к повелениям богов, чем у вас. Беда в другом…

Он неожиданно примолк, потом уже более страстно и взволновано продолжил.

— Беда в тебе. И во мне! Как только я увидел тебя, ты стала несказанно дорога мне. Ты затмила солнечный свет, ты украсила мой сад. Поверь, я никак не ожидал, что ты будешь так хороша собой, так царственна, так беззаботна, ведь твоему отцу было известно, что ждет тебя в Дамаске. Он не поскупился, он отдал самое лучшее, что у него было, невзирая на то, что всех нас ждет жестокая битва. Я благодарен Мардуку-Закиру — шуми, и не хотел бы выглядеть менее щедрым, чем мой вавилонский друг. Подумай о моем народе, о том, что случится с благоуханным Дамаском, если со мной произойдет беда.

Пауза.

— Поверь, я не молод и знал женщин, успел насладиться ими и обмануться в них. Может, потому что порой бывал нетерпелив. Если ты полагаешь, что в жизни меня всегда ждала удача, и боги всегда были милостивы ко мне, ты ошибаешься. Я пролил много крови в борьбе за трон, и наказанием послужил Ахира, сын моего младшего брата, жену которого я взял в супруги, когда Рамаил получил по заслугам за козни, которые он строил против меня. Я взял ее не зная, что она беременна, и Ахира…

Невеста ослабила хватку, с которой держалась за покрывало — единственную преграду между нею и царем.

— Он твой племянник?

Бен-Хадад кивнул.

— Я был вынужден объявить его своим сыном. Боги прокляли его, и тень проклятья упала на меня. На всех, кто подвластен мне. Конечно, боги не оставили меня. Баал даровал мне победу под Каркаром. Мне удалось разгромить самого Салманасара и его свору…

— Я слышала, — робко вставила Гула, — царь Ассирии объявил, что это он одержал великую победу? Разве нет?..

Бен-Хадад хмыкнул.

— Если бы Салманасар одержал верх, сидел бы я рядом с тобой! Скажем так… мы разошлись с ним вничью, но и это неслыханный успех, ведь я первый, кто сумел усмирить ассирийских разбойников. Вот почему Салманасар не знает покоя. Новая война будет куда страшнее. Мне донесли, что ассирийцы собирают огромное войско.

Затем он продолжил веско, с отбивающей охоту возражать интонацией.

— Что касается формальностей… О том, что произойдет сегодня, знают всего несколько человек. Сегодня утром из твой спальни выйдет Ахира, все с ликованием встретят его. В положенный срок ты родишь ему сына, а мне наследника. Прорицатели указали — боги требуют, чтобы я спас государство. У меня нет выбора, только так я могу заставить окружающих меня иноземных прихвостней принять участие в войне. Нашествие не за горами, так что не позже месяца шабату (январь — февраль) ты должна подарить Дамаску наследника.

Утром, услышав негромкий стук в дверь, царь рявкнул.

— Что надо?!

Из-за двери раздался тоненький голосок.

— Государь, скоро рассвет. Мы привели Ахиру.

Гула вздрогнула, крепко прижала к себе Бен-Хадада, умоляюще глянула на него.

Тот шумно выдохнул, освободился из объятий, поднялся с ложа и, приблизившись к двери, приказал.

— Уведите его обратно, дайте сладкого. Держите под надзором, никому не показывайте. Меня больше не беспокойте.

Затем вернулся на ложе, аккуратно взгромоздился на женщину, овладел ею и прерывающимся голосом выговорил.

— Твоя сладость не знает пределов. Твоя красота целительна, твое лоно отзывчиво. Я останусь с тобой, пока ты не попросишь об отдыхе.

— Никогда не попрошу, о, любимый. Я рожу тебе сына. Я рожу тебе много сыновей.

Глава 2

Спустя два месяца после свадьбы Нинурты-тукульти-Ашшура и вавилонской царевны Шаммурамат наместник Ашшура вместе с племянником были вызваны в Калах, чтобы окончательно определиться с планом нового похода на запад. Проводив мужа, Шами решила посетить храм Иштар.

Был конец лета, стояла нестерпимая жара. Ишпакай посоветовал женщине подождать возвращения Нинурты. К тому времени спадет зной, и в следующий праздник полнолуния, она, сопровождая супруга, с подобающей свитой сможет посетить храм бога Ашшура, покровителя Ассирии и показать себя народу страны. Нет, ответила Шаммурамат, сейчас, в самую жару!.. Поеду верхом, со мной две служанки и три охранника. Отправимся в храм Иштар, я должна поблагодарить свою покровительницу.

— Не забудь накрыть голову, — предупредил евнух, — у нас с открытой головой ходят только и рабыни и продажные женщины.

Народ, пораженный небывалым зрелищем — молодая жена племянника туртана позволила себе влезть на спину лошади, да еще раздвинула ноги, как самая бесстыдная шлюха! — толпой следовали за ней. Скоро все улицы, ведущие к храму богини, оказались забиты сбежавшимися со всех концов города жителями. Дошло до того, что женщине окончательно перегородили дорогу. Шаммурамат придержала коня и попросила мужчин расступиться.

Из толпы задиристо крикнули — Куда спешишь, красавица?

— В храм владычицы Иштар, которая нянчила меня в младенчестве.

Толпа затихла, пораженная неслыханной дерзостью — такое кощунственно — приземленное отношение к грозной богине здесь было в диковинку.

— Когда я была младенцем, мать принесла меня в храм Иштар в Вавилоне. Я пролежала там три дня. Как видите, богиня позаботилась обо мне. Она покормила меня своим молоком, подарила удачу. Я прихватила ее в священный Ашшур. Гляньте, кто парит над вашими головами.

Толпа — все как один — задрали головы. Над городом парил орел. Этого было достаточно, что люди расступились и освободили дорогу.

С того дня по городу, по стране побежало — «эта скифянка та еще штучка!» Кое-кто настаивал — «с ней не пропадем, она принесет удачу!». Другие (этих больше) кривились — «боги не любят выскочек, не этого они ждут от черноголовых».

Слухи об иноземной красавице, которую якобы выкормила сама Иштар, скоро долетели и до столицы. В Калахе, среди военных, близких к младшему брату Салманасара Шамши-Ададу, начали поговаривать — если племянник туртана действительно обрел помощницу, вскормленную молоком Иштар, врагу несдобровать.

Такого рода оценки вызвали насмешки в окружении старшего сына и наследника царя Шурдана. Принц выразился в том смысле, что неплохо было бы обратить внимание на эту ни с того, ни с сего свалившуюся им на голову «воспитанницу Иштар», и если это правда, если грозная богиня и впрямь покровительствует молодой женщине, место ли ей в хижине какого-то худородного вояки? Его поддержали жрецы храма Мардука в Калахе и храма Иштар в Ниневии. Они призвали великого царя остудить пыл зарвавшейся вавилонянки. Нельзя в преддверии войны оставлять без внимания ее «художества». Чего стоит утверждение, что она якобы вкусила молока богини. Боги не любят, когда смертные набиваются к ним в родственники. Жрецы настаивали — следует незамедлительно напомнить наместнику Ашшура о необходимости строго соблюдать обычаи предков, а его племяннику — чтобы тот держал в узде молодую кобылицу и не позволял ей смущать народ своими выходками.

Салманасар, на удивление низкорослый, даже субтильный и в то же время крепкий старик, обратился к самому главному из жрецов.

— Ты имеешь в виду позу, в какой она ехала на лошади?

Жрецы наперебой тонко заголосили — да, величайший, обязательно, величайший, это великий срам, величайший, нельзя гневить богов, величайший. Старейший из жрецов — морщинистый, бритый наголо старик — с обидчивым намеком добавил.

— И не только это.

Царь поинтересовался.

— Что же еще? — и, не дожидаясь ответа, заговорил сам. — Говорят, вавилонянка очень хороша собой. Кое-кто утверждает, стоит ей взглянуть на мужчину, и тот не может сдвинуться с места. Ноги прирастают к земле. Ты это имел в виду?

Старик ответил.

— Так говорят, но…

Салманасар жестом прервал его, легко поднялся с трона, объявил.

— Выезд, посадка, обольстительная красота — это пустое. Сейчас есть дела поважнее.

* * *

Спустя неделю, в присутствии вернувшегося из столицы Нинурты-тукульти-Ашшура, Ишпакай похвалил Шами за то, что она не перегнула палку и назвала три дня, в течение которого Иштар кормила ее молоком. Превратить три часа в три дня — это правильно, это убедительно, безрассудством было бы настаивать на трех неделях или на месяцах.

— С тобой, драгоценная, могло случиться то же, что случилось с башмачником из славного города Ниппура. Опасность подстерегла его с неожиданной стороны…

Нинурта вспылил.

— Тебе бы следовало получше приглядывать за этой женщиной, Ишпакай, а не утомлять нас рассказом о том, что случилось с глупым башмачником. Уже поздно, я заберу свою жену. Чтобы нам не было скучно, прикажи принести в спальню напитки и свежие фрукты. Я люблю закусывать арбузом.

— Если господин не хочет знать, как отбиться от местных жрецов, которые вот — вот нагрянут во дворец, я не стану перечить.

— С чего бы им нагрянуть? — удивился Нину.

— Чтобы приструнить твою молодую жену.

— Ты полагаешь, им хватит смелости нагрянуть? — помрачнел Нинурта.

— Непременно, в нашем местном храме Ашшура очень настроены против Шами, так что тебе и твоему дяде придется приготовить им щедрые дары.

Начальник конницы совсем загрустил.

— Как не вовремя! Может, они согласятся принять дары после похода?

— Господину известно, что священники — люди практичные. Им лучше, чем кому другому известно, война — дело рискованное. А вдруг боги и на этот раз отвернутся от храбрых воинов Ашшура? Они потребую плату сейчас, иначе откажутся давать предсказания.

— Ох, и заварила ты кашу, Шами! — воскликнул Нинурта.

— Не расстраивайся, любимый! Я знаю, как умилостивить жрецов. Я предложу им дар, от которого они не смогут отказаться.

Нину подозрительно глянул на жену.

— Что ты задумала на этот раз?

Шами объяснила.

— Я посоветовалась с Ишпакаем. Он рассказал, что жрецы Ашшура уже несколько раз ошибались с определением сроков разлива Тигра{9}. Их предсказания перестали сбываться, но хуже всего, что они не в состоянии правильно рассчитать момент появления на небе божественной Иштар. Небрежение или неумение вычислить точное время восхода звезды куда более серьезное прегрешение, чем женщина на коне. Конечно, они попытаются списать на меня свои просчеты. Они с пеной у рта будут доказывать, будто из-за меня священный Тигра медлит с разливом. Я виновна в том, что они то и дело ошибаются с определением сроков посева. Эти обвинения, в конечном счете, будут направлены против наместника и тебя. Святоши полагают, что сейчас самое время устроить распрю. К сожалению, без доброй воли жрецов, без их поддержки невозможно добиться согласия в городе, а без согласия как воевать!

Смуту надо погасить в корне.

Пусть выложат все, пусть нарвутся.

Я знаю, как их приструнить.

Ту же мысль Шами высказала в присутствии вернувшегося из столицы Иблу.

— Что скажешь на это, Нину? — обратился к племяннику наместник.

Тот пожал плечами.

— Мое дело, господин, командовать конницей. Когда я вижу перед собой врага, я знаю, что мне делать. Бороться со сплетнями — это женское дело.

Наместник не смог скрыть раздражения.

— Сплетни, племянник, это далеко не женское дело. Это совсем не женское дело.

Он помолчал, потом кивнул.

— Хорошо, пусть ответит твоя жена, не знаю, на радость или на горе эта разбойница поселилась в нашем доме…

— На радость, господин, на радость, — улыбнулась Шами. — Когда жрецы явятся к тебе, о многомудрый Иблу, согласись с тем, что женщина, севшая на лошадь и публично раздвинувшая ноги, достойна осуждения. Но в таком случае как следует поступить с теми, кто уже в который раз проворонил появление на небе молодой Иштар? Какой каре подвергнуть тех, кто в нынешнем году ошибся с разливом Тигра? Спроси их, о достойный, почему они раз за разом допускают ошибки, оскорбляющие богов, и не должен ли ты, как правитель города и глава общины Ашшура, задуматься, ради чего Иштар прислала в город свою воспитанницу. Не ради ли наведения порядка в исполнении обрядов?

— Ты настаиваешь, что являешься воспитанницей Иштар? Не принесет ли это ущерба нашей чести? — перебил ее Иблу.

Ответил Ишпакай — Почему бы нет, господин? Если один из мужчин дома Иблу имел счастье овладеть женщиной, вскормленной молоком богини, разве это не знак благорасположения богов? Мы должны заставить других поверить в чудо. Если кто-то испытывает сомнения, пусть придержит язык. Если эта мера не поможет, особенно болтливым следует отрубить головы. Нам, в кругу своих, не нужна ссора, особенно в тот момент, когда Бен-Хадад грозит отправить детей Ашшура к судьбе.

— Это слова, Ишпакай, а слова как ветер. Вылетели, не поймаешь. Я знаю жрецов, они злопамятны и хитры.

— Если потребуют, чтобы мы наказали Шами, мы накажем. Но пусть жрецы и храмовые прорицатели возьмут на себя ответственность за точность определения восхода Иштар, за сроки объявления посевной, и, главное, за оракул насчет будущего похода. Всю полноту ответственности, господин! Пусть потом не делят ее на двоих, на троих, на всех жителей города. Пусть потом не ссылаются на волю богов, на их непредсказуемость. Почему-то в Вавилоне умеют точно вычислить и час восхода Великой Иштар, и начало разлива Евфрата…

— Хорошо, что же нам делать?

Ответила Шаммурамат.

— Ты, о много испытавший, должен попросить царя Вавилона прислать в город знающего человека. Например, Набу-Эпира. Он учил меня в детстве, ему много известно — и путь звезды в небе, и путь корабля в море, и путь мужского семени в теле женщины. Он сверит звездные таблицы и исправит ошибки, внесет поправки в священные тексты и научит местных писцов скорописи. Все это Набу-Эпир сделает за малую плату, причем эти расходы род Иблу должен взять на себя.

Она сделала паузу и уже куда уверенней продолжила.

— Отец не сможет отказать. При упоминании твоего имени, его бросает в дрожь. Набу-Эпир привезет с собой хороших уману[5]. Пока еще никто не смел отказаться от помощи ученых людей из Вавилона, ведь тщательное исполнение обрядов, точность определения местоположения звезд, умение дать верное предсказание, — есть наипервейшее условие успешного похода. Об этом известно не только местным жрецам, но и оказывающему мне покровительство, великому Салманасару. Мне кажется, что главному жрецу храма Ашшура, связанному молчанием великого царя, ничего не останется, как подтвердить, что мне посчастливилось отведать молока Иштар.

Иблу, Нинурта и евнух засмеялись — эта женщина переплюнула их всех.

Когда же Нину и Шами остались одни, женщина призналась.

— У меня есть для тебя еще одна приятная новость.

— Какая?

Шами покрепче вцепилась в его бороду и шепнула на ухо.

— Я жду ребенка…

Мужчина даже вскочил в постели — вместе с прижавшейся, вцепившейся в его бороду женщиной. Он обнял жену, закружил.

— Это будет мальчик! — потребовал он.

Шами покорно согласилась.

— Это будет мальчик. Для этого я ездила к той, кто три дня кормила меня своим молоком, кто покровительствует мне.

Нину положил жену на ложе, провел пальцем между грудей.

— Ты уверена, что жрецы смирятся?

Его палец медленно сползал к пупку, вошел в пупок, двинулся ниже, замедлил ход у зарослей. Шами часто задышала, привлекла мужчину к себе, принудила его поспешить.

Насытившись друг другом, Шами, расположившаяся на муже, свернулась калачиком и тихо затянула какую-то заунывную бесконечную мелодию, затем внезапно и резко перевернулась, прижала пальчик к губам Нину, потянувшегося ее поцеловать и подтвердила.

— Что им остается! Полагаю, Салманасару будет приятно узнать, что воин, собирающийся стать туртаном, столь разумен и прозорлив.

Нинурта — ах — иддин не спеша, молча закрыл и открыл глаза. Так поступают все мужчины, когда их покрывают любимые женщины.

Глава 3

После обряда бракосочетания в Дамаске, казалось, напрочь забыли о вавилонском посольстве. Все напоминания о скорейшем отъезде натыкались на непонятную глухоту придворных писцов. Их словно подменили — прежняя доброжелательность, стремление угодить посланцу Вавилона сменилась откровенной волокитой, полным забвением прежних обязательств. Писцы внимательно выслушивали евнуха, но мысли их витали где-то далеко, причем, по сведениям выходивших в город вавилонских воинов, той же непонятной мечтательностью заразились все дамаскинцы. Прежнее гостеприимство, радость общения, желание как можно больше поведать о городе сменились беспробудным равнодушием, если не настороженностью по отношению к чужакам. Даже знакомый смотритель, которому евнух передал врученную ему Мардуком-Закир — шуми глиняную табличку, теперь откровенно избегал «закадычного друга». Являясь человеком официальным, он не мог, как другие, отказаться от встречи, во время которой опытный Сарсехим все-таки сумел угостить его вином, после чего чиновник признался, да и то с недомолвками, что положение резко изменилось, и в городе ждут знамения. До той поры, пока боги не откликнутся, ничем другим заниматься нет смысла. После короткой паузы он с неохотой выдавил.

— Купцы сообщили, что Салманасар скоро прибудет в Ашшур. Сейчас как никогда важно знать волю богов.

Этих слов Сарсехиму хватило, чтобы догадаться — не позже зимы ассирийцы выступят в поход. Мысль была настолько пугающая, что более не хотелось выяснять подробности — хотелось сидеть и тупо прислушиваться к ударам собственного сердца, возможно, это были последние удары, однако евнух пересилил себя.

— По какому же поводу ждете знамения?

— Городу нужен наследник.

— И что?

— Вот царь и трудится, не покладая рук, чтобы уж наверняка.

— Ты оговорился, уважаемый, — удивился Сарсехим. — Трудится Ахира.

— Я не оговорился. Трудится царь.

Сарсехим, не скрывая недоумения, глянул на смотрителя. Тот попытался объяснить.

— Сейчас все зависит от царя. Если ему не удастся ублажить богов, если небожители не дадут ответа, вряд ли тебе, вавилонянин, удастся получить обещанную награду и покинуть Дамаск.

— Как же он трудится?

Смотритель удивленно глянул на евнуха — ты что, сам не догадываешься?

Сарсехим поправился.

— На ком же он трудится?

Чиновник глянул по сторонам и тихо выговорил.

— На вавилонской принцессе.

— Но!.. — только и смог вымолвить евнух и тут же прикусил язык.

Смотритель веско, с некоторой даже угрозой предупредил.

— Такова воля богов! Все считали, что хватит одной ночи, но, хвала Ашторет, она сумела внушить нашему повелителю неуемную страсть. Это очень обнадеживает.

На какое-то мгновение Сарсехим, утонченный вавилонян, позволил себе втайне посмеяться над трудолюбием царя, однако веселье скоро сменилось ожиданием беды.

— Что же случится, если окажется, что повелитель старался напрасно?

Чиновник хмыкнул — совсем как Бен-Хадад, — и с сожалением глянул на евнуха.

— Тебя, любезный, и твоих людей посадят на кол, ибо вы доставили в Дамаск порченую смокву.

В полной растерянности Сарсехим вернулся в казармы. Услышанное от смотрителя никак не совмещалось с угрозой надвигающейся войны. Каким же образом Бен-Хадад собирается отразить приближавшееся нашествие? Он не нашел ничего лучше как отобрать супругу у своего наследника?

Евнух с размаху шлепнул себя ладонями по щекам. Что позволяют себе эти гнусные сирийцы? Как можно приписывать разнузданную похоть воле богов? Их наказы ясно выражены в законах Хаммурапи. Боги обязали смертных вести себя так, чтобы мировой порядок, установленный Белом-Мардуком, держался непоколебимо. В табличках записано — за тяжкое преступление, которое совершил Бен-Хадад, виновного следует зашить в кожаный мешок и бросить в воду. Это не прихоть древнего царя! Это основа, на которой держится порядок в мире! Это скрепа, не позволяющая суше расколоться и погрузиться в пучину мирового океана.

Или у местных богов иное понимание жизни, чем у их собратьев в Аккаде? То, что в Вавилоне считалось гнусностью, здесь почитается за богоугодное дело? Тогда зачем грозить «бесплодной смоквой»? За чью вину ему придется расплачиваться?

В казармах, сообщив спутникам, что отъезд затягивается, и утихомирив возмущенные возгласы, евнух задался практическим вопросом — как быть со спасительной сказкой, с помощью которой он надеялся оправдаться в Вавилоне? Мысль о том, что ему придется поведать Амти — бабе, как в этом проклятом городе поступили с ее дочерью, приводила в ужас. Кто мог предположить, что жеребиная страсть Бен-Хадада такая опасная штука.

В Вавилоне тоже почитали Иштар — согласно древнему обычаю раз в жизни каждая гражданка была обязана прийти на поклон к грозной богине, но исполнялось это скромно, с достоинством. В назначенный день женщины собирались на храмовой площади между святилищем Мардука и зиккуратом[6]. Здесь, потупив глаза, они присаживались на корточки и терпеливо ждали, когда оказавшиеся в городе иноземцы не выберут себе напарницу в деле прославления великой богини. При этом существовало множество запретов деликатного свойства, позволявших избежать выхода на площадь девственницам, невестам, хворавшим женщинам. К этому священнодействию в городе относились скорее как к последнему средству против бесплодия, чем к обязательной повинности или безумному звериному соитию, каким отличился славный воитель, царь Дамаска Бен-Хадад.

* * *

Известие, что Салманасар в конце лета собирается прибыть в Ашшур, древнюю столицу Ассирийского государства, застало Бен-Хадада во время трапезы. Его сообщил старший спальник, по приказу которого два раба — нубийца внесли в спальню столик с разложенным на блюдах едой и фруктами.

Царь спустил ноги с ложа, предложил Гуле на выбор курицу, жареное мясо, каши, фрукты. Молодая женщина предпочла кашу, затем попросила сочную грушу. Она наслаждалась грушей лежа, полузакрыв глаза. Бен-Хадад взялся за курицу, кусал жадно, глотал кусками.

Услышав весть, Бен-Хадад на мгновение замер, потом принялся с еще большим ожесточением рвать зубами куриное мясо. Насытившись и выпив вина, поднялся, подошел к окну, глянул на залитый солнцем Дамаск. Весть о том, что Салманасар определился с выбором, окончательно развеяла надежду, пусть и тоненькую, что в следующем году ассирийский царь двинется на восток, в страну мидян, или на север, против Урарту.

Пусть свершится назначенное!

Не поворачивая головы, приказал.

— Ступай.

Слуга не шелохнулся.

— Что еще? — спросил царь.

— Из Ашшура доносят, что молодая супруга племянника Иблу объявила себя «воспитанницей Ашерту».

— То есть, ты хочешь сказать, что она сошла с ума? Это важно?

— Ассирийский народ с восторгом встретил это заявление.

— Что Салманасар?

— Молчит.

— Ты утверждаешь, что смертная женщина объявила о своем родстве с могучей Ашерту, а Салманасар молчит?

— Да, повелитель.

— Ты полагаешь, его молчание что-то означает?

— Да, государь, — ответил слуга.

— Что оно означает?

Спальник позволил себе промолчать.

Бен-Хадад повернулся в его сторону.

— Теперь все?

— Нет, государь, — ответил евнух и бросил опасливый взгляд в сторону Гулы.

— Говори, — приказал царь.

Женщина отложила грушу.

— Купцы утверждают, — заявил спальник, — что эту мошенницу зовут Шаммурамат. Она — дочь Мардука-Закир — шуми, и по слухам, скорее всего, непроверенным, именно ее предназначали в жены принцу Ахире, но не довезли.

— То есть, как не довезли. Кого же довезли?

— Меня, — откликнулась Гула и, обратившись к спальнику, распорядилась. — Ступай.

Тот благоразумно удалился.

Бен-Хадад вернулся, сел на ложе, вопросительно глянул на женщину.

Гула объяснила.

— Отец отправил скифянку в Дамаск, но по пути караван захватили ассирийские бандиты. Я не знаю, каким образом эта негодная сумела околдовать наместника Ашшура и его племянника.

— Ты хочешь сказать, что твой отец согласился на подмену?

— У него не было выбора.

— То есть, как не было выбора?! Выходит, послание твоего отца тоже побывало в их руках? Боги наказывают меня за ослепление!..

Он решительно направился к двери. Вслед ему Гула с достоинством напомнила.

— Если ты собираешься подвергнуть пыткам Сарсехима, ты поступишь неразумно.

Бен-Хадад впал в ярость.

— А как разумно?! Ты предлагаешь отдать палачу тебя? Я не позволю относиться ко мне как к простаку, которого всякий может обвести вокруг пальца? Которому можно подсунуть всякую завалявшуюся дрянь?

Гула вскрикнула, прижала ладонь к губам, потом тоненьким голосом предупредила.

— Молчи!! Не говори больше ничего, чтобы потом не пожалеть об этом. Ты сомневаешься, что я — вавилонская принцесса?

Бен-Хадад смутился.

— Нет… мои люди подтвердили… но…

— Ты полагаешь, что получил бы от этой скифянки больше, чем получил от меня?

Бен-Хадад возмутился.

— Как ты могла подумать такое? Какое мне дело до этой продажной девки, когда у меня есть ты!

— Я вовсе не ревную к этой скифянке, мне нет до нее дела. Я озабоченна безопасностью государства.

— То есть? — не понял царь — Не лучше ли сохранить в тайне все, что случилось в пустыне? — предложила молодая женщина, — и воспользоваться случаем обмануть ненасытного Салманасара.

— Как? — заинтересовался Бен-Хадад.

— Это надо обдумать, мой царственный. В этом деле спешить нельзя. Иди ко мне, я тебе объясню…

Насладившись друг другом, Гула пощекотала ноготком плечо царя.

— Меня пугает, что народ Ашшура поверил этой гнусной лжи. Притязания скифянки на родство с Иштар опасны.

— Эти дикие варвары готовы поверить чему угодно, лишь бы броситься на чужое добро.

— Сейчас важно сохранить в тайне существующее положение вещей. Это поможет нанести ассирийцам удар еще до того, как они отправятся в поход.

— Ты полагаешь, что, уличив твою сестру во лжи, мы выиграем первую битву? Внесем смуту в их ряды?..

— Еще какую! Предупреди старшего евнуха, чтобы тот держал язык за зубами. Пусть Сарсехим еще раз попадет в плен к ассирийцам. Вопрос, что он им выдаст?

Бен-Хадад вскочил с ложа, шагнул к окну. Он испытал прилив энтузиазма.

— Ты права! Ты очень права, драгоценная! Твой евнух известит Салманасара, что мы ждем подмогу из Египта.

— А мы ждем оттуда подмогу?

— К сожалению, повелитель реки уклонился от ответа.

— Вот и хорошо. Пусть Сарсехим сообщит, что фараон собирает войско. Только нельзя настаивать, принуждать этого мошенника.

— Конечно, любимая. Он узнает об этом обок, а в послании, которое он должен будет тайно доставить твоему отцу, будет написано, что мы с благодарностью примем и его помощь.

— Теперь, что касается Шами. — откликнулась с ложа сводная сестра. — Нельзя позволить этой проныре утвердиться при дворе Салманасара. Ей следует немедленно указать на ее место. Было бы уместно подвергнуть мошенницу испытанию.

— Какому?

— Об этом мы еще поговорим.

* * *

В тот же день к вечеру над городом собрались грозовые тучи, и на Дамаск благодатно опрокинулись небеса. Дождь лил до утра и щедро напоил землю. С рассветом город ожил. Жители выбегали на улицы, славили Бен-Хадада, затем толпами повалили к храму Баала, засыпали храм цветами. Радовались все, даже местные шлюхи — не храмовые, величественные и надменные, но самые что ни на есть обыкновенные, промышлявшие телом на кладбищах и городских рынках. Весь день они отдавались бесплатно и с нескрываемой охотой.

Храмовые же после полудня пошли в пляс. Время от времени то одна, то другая скидывала с себя одежды, распаляя толпу до предела. Ближе к вечеру жрецы организовали торжественный вынос статуй Баала и Ашерту, а в сумерках праздник переместился за крепостные стены в пригородные сады.

Утром в казармы примчался знакомый смотритель с известием, царь дал добро на отъезд вавилонской свиты. Писец с радостью поделился — тебе очень повезло, что ты оказался в Дамаске, щедрость государя неописуема. Затем пригласил — ты, Сарсехим, будешь самым почетным гостем, какого я встречал в своем доме.

Разобрали по домам и вавилонских воинов. Даже скифам во главе с Ардисом перепало угощений от ликующих горожан.

Смотритель постарался — это Сарсехим отметил с первого взгляда. На столе стояли самые изысканные кушанья, и у голодного, заметно отощавшего от переживаний, евнуха слюнки потекли. Хозяин славил его как великого человека, доставившего в Дамаск «обильную плодами смокву», а уж они, воины Дамаска, смогут защитить ее от посягательств немилосердного Салманасара. Их союз, в который входят множество государств Нижнего Арама[7], крепок как никогда. Нам окажут поддержку степные арабы, а также финикийские города. Если учесть, что «властитель реки» собирает войско — здесь смотритель доверительно подмигнул гостю, — Сарсехим может быть уверен, «смоквочку не дадут в обиду»!

Менее всего Сарсехима занимала помощь, которую правитель Египта обещал оказать Дамаску. Куда более тревожило — как безопасно миновать Ашшур, и что он скажет злопамятной и всемогущей Амти — бабе? Стоит только поведать о том, что случилось с Гулой, ему не будет пощады. С другой стороны, нельзя умолчать и о скверном. Кто может поручиться, что тайные соглядатаи Закира уже не донесли в Вавилон правду?

Что есть правда? Как быть с правдой? Размышляя по этому поводу, Сарсехим ощущал, как у него начинал болеть пупок, ныть шея. Затем прихватило сердце.

Увы, говорил он себе, нелепо ждать от богов справедливости. Милосердие докучно, куда занимательнее прыжки, совершаемые смертными, и гримасы, которые они строят перед лицом всемогущей судьбы. Увы, увы, жизнь не разглядывает себя в зеркале. У жизни нет зеркала, заглянув в которое смертный мог бы посмеяться над страхом и ужасом, терзающими его душу, ведь страх не что иное, как дрожание души, а ужас — ее разрубание.

Почему боги насмехаются над ним! То вызволят из беды, то вновь ввергнут в несчастье. Почему они так жестоки?

Им весело?!

Что же это за боги?!

Давным — давно раби, у которого он малолеткой набирался мудрости, утверждал, что нет иных богов, кроме всемогущего Яхве, нет стихий — есть творение, нет судьбы — есть воля того, кто единосущ и непостижим.

Это воспоминание родило острую боль в сердце, которую он испытывал всякий раз, когда в памяти вставали родители, яма, в которой они прятались. Вспомнились два ассирийских солдата, которые вслед за родителями вытащили его из ямы. Один из них, оглядев голого мальчишку, весело крикнул другому.

— Гляди-ка, обрезанный!..

Другой, весь в крови, в металлическом шишаке и в кольчужной рубахе, бородатый, скептически осмотрел рыдающего мальчишку и скривился.

— Что-то их жрец поленился. Обрезáть так обрезáть! — с этими словами, прихватив в горсть все, что составляет гордость мужчины, он отсек это мальчику до основания.

Позже некий раб — хеттянин — опытный, видно, человек — успокоил Сарсехима.

— Тебе повезло, малыш. Ты столкнулся с добрыми ассирийцами. Среди них иногда такое зверье попадается… Моему внуку отрубили ноги и бросили возле дома.

Напившись травного настоя с привкусом валерианы или кошачьей травы, Сарсехим долго сидел в темноте и плакал, как осленок, отделенный от матушки — ослицы. Боги, великие боги, за что мне такие напасти? Почему бы вам не оказать мне милость, ведь куда ни гляну — всюду злое да злое. Много ли мне надо?.. — и шлеп, шлеп себя ладонями по щекам.

На следующий день его спешно вызвали во дворец. С сердечной болью, с ожиданием новых бед он отправился в цитадель. Весь недолгий путь пытался предугадать, зачем его позвали. Ах, если бы это была женская болезнь!.. В Вавилоне Сарсехим славился как лекарь по этой части. Мимолетно попытался вообразить, чем могла грозить молодой здоровой женщине недельная случка? Разве что натерла мозоль? Это случается в гаремах. Такого рода недуги лечат примочками.

У ворот цитадели Сарсехима встретил молоденький красавчик — один из многочисленных царских спальников — и без проволочек, мимо охранявших вход богатырского вида стражей, провел евнуха на царскую половину. Оказавшись в полутемном помещении, куда выходили массивные, обитые золотыми пластинами двери царской спальни, евнух поразился количеству сук и щенят, бродивших между колоннами. Пока ждал вызова, какой-то собачий молокосос, подкравшись, помочился ему на ногу.

Евнух замахнулся на сучонка, но, заметив укоризненный взгляд красавчика, ударить шустрого, с вислыми ушами негодяя, не посмел. Слуга доверительно объяснил гостю, что животные доставлены в Дамаск по приказу царя и объявлены «священными». Время от времени их загоняют в спальню, где уважаемая супруга принца играет с «собачками», щекочет им брюшко, кормит из склянки. Слуга признался, что «собачки» — это не самая тягостная обуза. Вчера государь затребовал образцы самых лучших дамасских тканей, а сегодня приказал объявить среди местных ювелиров конкурс на самый лучший браслет для красивейшей из женщин. Все во дворце уже валятся с ног от усталости.

На вопрос Сарсехима, известна ли драгоценному, с какой целью великий царь соизволил пригласить его, драгоценный отрицательно покачал головой, затем отважился предупредить, что евнух — первый посторонний, который вступит в пределы царской опочивальни после священной ночи. Еду и напитки носит старший спальник, и не соблаговолит ли уважаемый Сарсехим приглядеться, чем он, младший спальник, мог бы угодить владыке и супруге наследника?

Деловой привкус предстоящей аудиенции придал евнуху уверенности, и он напомнил сопровождавшему.

— Это будет дорого стоить.

— За мной не пропадет! — обрадовался слуга, потом, будучи при исполнении, посуровел и коротко распорядился. — Жди!

Шагнув через порог, Сарсехим сразу рухнул на пол и для убедительности звучно стукнулся лбом о каменные плитки.

Царь некоторое время разглядывал распростертого на полу Сарсехима. Евнух терпеливо ждал — не ерзал, не пытался краем взгляда уловить, в каком настроении находится властитель.

— Встань!

Сарсехим осмелился поднять голову.

— Я же сказал — встань!

Сарсехим поднялся.

— Говори, раб!

— О чем? — осмелился спросить Сарсехим.

— Как ты предал своего господина.

— Кто?! Я?!

— Ты.

Сарсехим рухнул, как подкошенный, зарыдал, принялся стучать лбом об пол.

— Они били меня! Они жгли меня огнем! Я молчал.

— Кто бил?

— Нинурта-тукульти-Ашшур, повелитель.

— Так это был племянник туртана, а не безродный разбойник?

— Это был именно Нинурта, господин. Это был он, жестокий и безжалостный негодяй! Он хуже разбойника!..

— Отчего ты сразу не предупредил меня? Почему молчал?

— Я не смел мешать празднику, который ты, о всемогущий, испытал в своей душе.

Бен-Хадад не смог сдержать довольную улыбку. Гула, пилочкой подправлявшая ногти, невозмутимо подсказала.

— Это Сарсехим, государь. Я говорила о нем. Он всегда сумеет вывернуться. Он способен провернуть любое дельце. Ему, правда, нельзя доверять…

Сарсехим — оскорбленная невинность — с неистребимой печалью глянул в ее ясные глаза.

— Я и не собираюсь ему доверять, — заявил Бен-Хадад, — но если он еще раз посмеет промолчать о важном, он познакомится с моим палачом. Такого второго умельца по части прижигания пупка во всем свете не найти Тебе когда-нибудь сверлили пупок раскаленной медью?

Тем же взглядом евнух одарил царя. Вслух он заявил.

— Царевна, пусть боги даруют ей удачу, права. Я хитер и пронырлив. Я готов провернуть любое дельце.

— Расскажи, как ты наткнулся на Нинурту?

Сарсехим поведал, как ассирийцы захватили царский поезд, как били его людей, как гнусно повела себя доверенная его попечению скифянка.

— Она посмела прилюдно скинуть с себя верхнее платье.

Бен-Хадад, заинтересовался.

— Ну и?..

— Это случилось потом, ближе к вечеру, когда его подручные начали пытать меня. Они ничего не добились, но Ардис, скиф, начальник конной стражи, подсказал, что мне доверили какое-то послание…

Рассерженная Гула перебила его.

— Про Ардиса потом. Сначала скажи, кто надоумил Нинурту отправиться в Вавилон?

— Не знаю, госпожа, но догадываюсь. Только у скифянки достанет коварства смошенничать подобным образом.

— Другими словами, — перебила его женщина, — ты подтверждаешь, что с ее подачи меня сунули в паланкин?

— Как я могу знать об этом, госпожа?! Нам приказали ждать на берегу Евфрата.

— Трудно поверить, — ответила Гула, — чтобы ты остался в стороне от такой подлости, но я попробую. В благодарность ты должен выполнить мою просьбу. Одну, малюсенькую и вполне безобидную. На обратном пути ты завернешь в Ашшур.

Сарсехим схватился за голову.

— Сжалься, о, царственная! Стоит мне попасть в руки поганых ассирийцев!..

Бен-Хадад хмыкнул.

— Это хорошая идея!

— Мне отрубят голову, о всемогущий!

— Ты предпочитаешь, чтобы ее отрубили здесь и сейчас? Ты — изменник и твое предательство достойно куда более жестокого наказания.

Гула тем же ласковым голоском успокоила евнуха.

— Тебя не тронут, Сарсехим. Ты добровольно завернешь в Ашшур. Если тебя спросят, какое послание ты везешь в Вавилон, ты передашь им пергамент с благодарностью от царя Дамаска. Тебе дадут еще одно письмо, его спрячут так, что ни какой ассириец не найдет, ведь, я полагаю, тебя уже ждут в Ассирии? Чтобы ты без помех добрался до Ашшура, тебя будут сопровождать верные люди.

— До границы? — поинтересовался евнух.

— По возможности до самого Ашшура. Ты скажешь, что они входят в состав охраны.

— У нас и так храбрая стража. Воины, конные скифы. Ардис не даст мне покоя. Будет требовать — скажи, кто эти люди?

— Объяснишь, что они везут мой подарок сестре в Ашшур.

— Им придется предъявить подарок — Разве не ты старший? Заставь их заткнуться!

— Их-то я могу заставить, а вот как заставить ассирийцев?

— Их не заинтересует подарок, который я приготовила сестричке.

— Они будут встречать караван? — заинтересовался Бен-Хадад. — Ты договорился с ними?

— Упасите боги, век бы их не видать! Но границу, торговый путь и прилегающую к Евфрату степь они охраняют тщательно. От них не спрячешься.

— Сошлешься на Нинурту, он, мол, приказал беспрепятственно пропускать тебя и твоих людей.

— Их это не остановит. Они потребуют назвать тайное слово.

— На этот счет можешь не беспокоиться, — вступил в разговор царь, — тебе его сообщат. К тому же я щедро награжу тебя за то, что ты доставил невесту Ахире. Ты получишь шкатулку. Если ассирийцы потребуют, вскроешь ее.

— Но, господин, если эти разбойники потребуют открыть шкатулку, что же мне тогда останется от твоей щедрости?

Бен-Хадад засмеялся и кивнул.

— Верно.

Гула посоветовала — Ты пригрози им гневом Нинурты. Тебе нечего опасаться, Сарсехим. Приставленные к тебе молодцы сумеют защитить тебя. Они постараются проверить, правда ли Шами приходится воспитанницей великой богине? Ты слыхал, наша Шами объявила, что яростная львица вскормила ее своим молоком. Я никак не могу припомнить, чтобы нашу Шаммурамат оставляли на ступенях храма на целых три дня.

— Я всегда считал ее немного не в себе, — ответил евнух.

— Не скажи. Она всегда отличалась тем, что была «себе на уме», а не «не в себе». Это большая разница. Тебе, должно быть, самому интересно узнать, с кем ты имел дело все эти годы? Сейчас самый момент проверить, чего в ней больше — божественности или коварства, лжи или злобы. Иштар, например, сумела с достоинством выдержать множество испытаний…

Гула резко замолчала, встала с постели, приблизилась к евнуху.

— Ты все понял?

— Да, царственная.

— На словах скажешь матери, что я не жалею о красотах Элама. Здесь в Сирии я нашла счастье.

— Обязательно, драгоценная. Я уже сочинил поэму, воспевающую милость богов, их радость от лицезрения такого прочного союза, который связал тебя и принца Ахиру.

— Не смей дерзить. Впрочем, именно так и скажи мамочке.

Уже у самых дверей Сарсехима, с трудом поверившего, что все вроде обошлось, окликнули.

— Постой, — позвала Гула. — Подойди.

Когда евнух приблизился, она вручила ему толстенького, теплого щенка.

— Это мальчик, унеси его. Пусть мне доставят девочку.

Сарсехим с поклоном принял животное, прижал его к сердцу, направился к порогу. У самых дверей почувствовал, как что-то теплое разлилось под одеждой. В прихожей он торопливо сунул сучонка слуге. Направляясь к выходу, подсказал красавчику.

— Принеси ей сучку. С тебя два сикля[8] серебра.

Глава 4

Можно сколько угодно бить себя по щекам — что изменится? Казалось, добился своего — возвращаешься в Вавилон, но как будешь чувствовать себя спокойно, если приставленные к каравану сирийцы глаз с него не спускают, а старый Ардис смотрит волком, не в силах понять, зачем их сопровождают пять десятков воинов, конных и на верблюдах.

То, что в эту почетную стражу были включены соглядатаи, ни у Сарсехима, ни у Ардиса сомнений не вызывало. Старому скифу хватило ума не выказывать на чужой территории враждебности, тем более что сирийцы вели себя терпимо, выбору дорог не препятствовали, разве что за каждым вавилонянином или степняком, стоило тому удалиться от каравана, обязательно следовали два — три воина. Партатуи-Бурю, попытавшегося затеять ссору с последовавшими за ним чересчур любознательными сирийцами, Ардис тут же приструнил.

Скоро всех помирила жара. Нарождавшаяся с восходом солнца, к полудню зной крепчал, начинал нестерпимо сушить рот, заставлял смыкать глаза, обливаться потом. Только к вечеру, когда солнце скрывалось за горизонтом, люди начинали оживать, переговариваться.

Первые дни пути Сарсехим, наплевав на всех и на вся, отдал караван на откуп Ардису. Сам ехал в повозке, где безудержно пользоваться запасами вина, которые он изрядно пополнил в Дамаске. Время от времени впадал в сон, просыпаясь, разглядывал подарки, которые Гула посылала матери, — отыскивал в них тайные знаки. Так же пристально изучал резной ларец, в котором хранился царский пергамент с выражением благодарности Мардук-Закиршуми за «лучшую царевну на свете». Много раз он разглядывал пергамент с лицевой и обратной стороны. Ощупывал подаренный царем пояс — удивлялся искусству дамасских мастеров. Ясно, в него что-то вшили, а что не нащупаешь. Впрочем, щупай не щупай, ассирийцы найдут. Изредка на ум приходили слова Гулы, пожелавшей одарить сестренку неким подарком. Здесь мысли спотыкались — как ни пытался сообразить, что это за подарок, ничего путного в голову не приходило. Этот спотыкач касался и тех, кому было поручено передать подарок. Ну и хорошо, ему меньше хлопот. Опыт подсказывал — от этих дурех следует держаться подальше. Стоило им сцепиться в гареме, всем доставалось. Все-таки интересно, на что именно расщедрилась Гула, чтобы досадить сестричке.

Вспоминалась смешная история, которая вышла с поясом. Бен-Хадад долго мучился, пытаясь отыскать место, куда можно было бы упрятать послание с откровенным приглашением принять участие в укрощении «хищного зверя». Присутствовавшая при разговоре Гула посоветовала обратить внимание на интимное место на теле Сарсехима, скрытое от чужих глаз. Услышав такое, евнух даже вздрогнул — тому ли он учил Гулу?

Идея заинтересовала Бен-Хадада, однако он испытал сомнения — имея в заднице тайное послание, сможет ли евнух ходить?

Гула рассмеялась и объяснила, что имела в виду совсем другое. Пусть царь прикажет написать отцу на тончайшей ткани, доставляемой из Китая. Она добавит к письму несколько слов для матери, чтобы подтвердить его подлинность. Пусть царь прикажет тщательно упрятать письмо в нательный пояс, а пояс подарить евнуху.

Сарсехим громко восхвалил человеколюбие царевны. Он поклялся приложить все усилия, чтобы доставить драгоценное письмо царственному адресату.

Бен-Хадад хмыкнул и перебил его.

— Ты не слишком усердствуй в выражение покорности. Я тебя, ублюдка, насквозь вижу и надеюсь исключительно на твою сообразительность. Закир будет извещен о послании, и если ты не представишь его в целости и сохранности, тебе отрубят голову.

Сарсехим в сердцах воскликнул.

— Мне уже столько раз грозили отрубить голову, что я уже потерял надежду ее спасти.

— Даже если и так, все-таки лучше потерять ее на день позже, чем на день раньше, — посоветовал Бен-Хадад.

— Ты, о великодушный, как всегда прав, — поклонился евнух., — однако какую награду я буду иметь, если выполню поручение?

— Теряя голову, ты хочешь получить награду?

Евнух поправил царя.

— Рискуя головой, я хочу обрести смелость и желание жить.

— Что ты предпочитаешь? — спросил царь. — Золото? Драгоценности?

— Изумруд. Самый больший в диадеме царевны. В нем с тыльной стороны есть маленькая щербинка. А в корону пусть вставят похожий. Чтобы один к одному.

— Странный выбор, — удивился царь. — Если тебя начнут обыскивать, камень найдут.

— Я спрячу так, что никто не найдет, а в Вавилоне этот изумруд будет моей страховкой. Я знаю мать царевны, добродетельную из добродетельных Амти — бабу. Ей известно об изъяне, она поверит мне. Ее дочь не имеет привычки разбрасываться драгоценностями.

Теперь кожаный мешочек с крупным, чистой воды самоцветом болтался у евнуха между ног, направляя мысли на то, что есть самое ценное в жизни?

Эта безответный вопрос вызывал тоску и томление, от кровосмесительной связи которых рождалось вдохновение. Обливаясь потом, вскружив голову вином, Сарсехим мечтал о том моменте, когда он предстанет перед хитрейшей из хитрейших Амти — бабой, трусливом из трусливейшем Мардуке-Закир — шуми, и расскажет им о самом прекрасном из всех прекрасных, тончайшем в речах, находчивом в ответах и сметливым во всех делах царевиче Ахире. О том, как принц, удрученный временной немощью в любовных делах, не потерял присутствия духа и, обуянный любовью к отчизне, сам предложил благородному отцу семейства, царственному Бен-Хададу исполнить за него долг благодетеля и мужа и произвести на свет наследника трона. От предвкушения мести у Сарсехима слезы наворачивались на глаза. С каким наслаждением он опишет радость и ликование, охватившие жителей славного Дамаска, узревших редкостный в тех местах ливень, посланный горожанам в награду за щедрость души их правителей.

Насытившись мечтами, Сарсехим трезво оценивал эффект, который произведет его рассказ. Закиру понравится. Он любит, когда других водят за нос, только, чтобы было благородно, со всякой мудростью, с обязательным чинопочитанием, а вот как быть с Амти — бабой? Эту старуху так просто не проймешь.

Но до того, как он окажется в Вавилоне, ему придется побывать в Ашшуре. Эта неизбежность отзывалась великой заботой и мучительным страданьем. Там его вмиг обыщут, начнут грозить, заставят повторить слово в слово все, что он слышал у Бен-Хадада. Доберутся до пояса, вскроют его ножичком — у ассирийцев самые острые ножички в мире. Они выковывают их из тусклого металла, называемого железом. Никто, кроме ассирийских кузнецов, не овладел умением выделывать из этого металла оружие, которому были нипочем ни бронзовые мечи, ни обшитые кожей щиты, ни нагрудные латы.

Упоминание о железе родило кошмарное виденье. Евнух узрел низкий, с овальными сводами подвал, в котором орудует палач. Ему до жути четко представился раскаленный железный прут, каким палач проткнет его пупок.

Мысль, обжегшись на ужасе, взорлила, родила иной, более подходящий сюжет. В Ашшуре он поведает о мрачном подземелье, куда судьба ввергла несчастную Гулу. Публично охаивать сестру было рискованно. В стане разбойников следует бить на их злорадство и сострадательность Шаммурамат. Скифянка отличалась рекой чувствительностью, особенно к животным.

Вдохновение побороло страх. Он так начнет — жили — были на свете два чудовища. Старшее звали Бен-Хададом, меньшее — Ахирой. Одно было с гору, другое с холм…

— Послушай, евнух, — раздался за пологом голос Ардиса.

Сарсехим недовольно скривился, потом нехотя ответил из повозки.

— Что надо?

— Сирийцы уходят, — сообщил Ардис.

Евнух тут же выглянул из повозки. На его лице очертилось искреннее и радостное удивление.

— Да ну! Что, уже граница?

— Границу мы еще утром пересекли, а сейчас полдень. Пятеро остались, нарядились по — нашему и пристроились сзади. Зачем?

— Откуда мне знать.

— Так отошли их.

— Это не в моей власти.

— А в чьей же?

— Откуда мне знать?

— Что ты заладил — откуда да откуда! Ассирийцы нам головы поотрывают, если мы притащим в Ашшур вражеских лазутчиков. Забыл, о чем Нинурта предупреждал?

— Нинурта мне не указ.

— Кто же тебе указ?

— Мой повелитель — царственный Мардук-Закиршуми.

— Царь далеко, а Нинурта близко. Если из-за твоей нерасторопности всем нам придется худо, пощады не жди.

Делать было нечего. Евнух, проклиная все на свете, вылез из колесницы, взгромоздился на кобылу и направился к группе сирийцев.

— Честь вам и хвала, храбрые воины! — начал он.

Пятеро бандитского вида чужаков, приодевшиеся под бедуинов, молча, нагловато усмехаясь, наблюдали за ним. Это лишило евнуха уверенности.

— Можете поворачивать домой. Вы исполнили свой долг, мы благодарны вам за гостеприимство и охрану.

— Послушай, евнух, — запросто обратился к нему один из них. — Не ты нас нанимал, не тебе расплачиваться. Мы уйдем тогда, когда будет нужно.

— Ассирийцы близко, — предупредил евнух.

— Тебе за то и заплачено, чтобы ты провел нас через пограничные посты. Как только мы переправимся через Евфрат, мы повернем назад. Держись уговора, и тебе не о чем будет волноваться.

Сарсехим попытался усиленно вспомнить, о каком уговоре идет речь, однако страх отбил охоту углубляться в подробности. Он поспешил к Ардису, передал слова сирийца.

Ардис глухо и невнятно выругался.

— Смотри, как бы поздно не было. Может, их здесь перебить? Ты спросил, зачем они переоделись?

— Ардис, кто здесь старший?! Они скоро покинут нас. Как только переправимся через Евфрат.

— Сарсехим, ты всегда был изворотлив, но сейчас ты заигрался. Мне не нравятся эти люди, а еще больше не нравится, что они следуют вместе с нами. Что у них на уме?

— Откуда мне знать?! — повысил голос Сарсехим. — Не зарывайся, Ардис.

— Ты не можешь не знать, зачем они следуют вместе с караваном.

— Клянусь богами, мне о том неизвестно.

— Хорошо, подождем до Евфрата. Скажи, чем знамениты молодцы Урука?

— Не знаю, что ты имеешь в виду. Урук — город, молодцы — его жители. Что еще?

— Пока ничего.

— Хвала богам, ты успокоился.

— Я не успокоился, а затаился. А ты подумай над моими словами.

— Ты мудр, старик, и я не прочь, если твои люди будут приглядывать за сирийцами. Уж больно похабные у них рожи.

На переправе через Евфрат Сарсехим шепнул ассирийскому патрулю заветное слово, при этом, на чем настаивал Ардис, евнух даже не заикнулся, что с караваном следуют чужаки. На другом берегу Ардис вновь напомнил — пора, мол, распрощаться с непрошенными попутчиками. Те попросили разрешения провести ночь на этом берегу и поклялись, что с рассветом повернут назад.

Был вечер, садилось солнце, скоро жара сменится приятной прохладой. В уведшей степи задует ветерок. Хотелось кушать. Сарсехим разрешил сирийцам переночевать поблизости.

Партатуи-Буря принялся настаивать — он с товарищами вмиг избавится от незваных гостей. Ардис сплюнул и не стал спорить с евнухом — до утра так до утра. На чужой территории драка ни к чему.

Ночь прошла на удивление спокойно, но с восходом в лагере раздались громкие крики, ржанье лошадей. Буря засунул голову в повозку и разбудил евнуха.

— Что, доигрался?

Перепуганный Сарсехим сразу выбрался наружу.

Старик был озабочен.

— Чужаки ушли. Наш человек, который следил за ними, пропал. Сейчас ищем.

Разведчика отыскали не сразу. Его нашли в яме, засыпанного ворохом травы. Он был весь в крови, стонал. Успел выговорить — Их ждут в Ашшуре. Они хвалились, что ни в чем не уступят молодцам из Урука.

В следующий миг дыхание оставило его.

Ардис и Буря приступили к побледневшему Сарсехиму — куда ушли незваные попутчики, почему он перетащил их на левый берег Евфрата. Однако тот отказался отвечать. Евнух залез в повозку и принялся бить себя по щекам, надеясь, что дикие скифы отстанут от него.

Не тут-то было.

Откинувшие полог и некоторое время с удивлением разглядывающие, какого рода наказанию с таким усердием подвергал себя евнух, Ардис и Буря неожиданно подхватили Сарсехима под мышки и выволокли из колесницы.

Ардис спросил.

— Зачем они отправились в Ашшур?

— Откуда мне…

Он не договорил. Буря замахнулся, и Сарсехим метнулся за спину Ардиса. Молодой скиф за шиворот вытащил евнуха, поставил его на колени и, не спеша наполовину выдвинул меч — акинак из ножен.

— Или ты, негодяй, признаешься, или лишишься головы.

Сарсехиму еще хватило дерзости пригрозить варвару страшными пытками, которым его подвергнут в Ашшуре и Вавилоне. Он воззвал к старику, напомнил ему о внучке, которую Сарсехим излечил от простуды, после чего зарыдал, повалился на бок и закричал.

— Боги, милые боги! Вы видите, что здесь творится? — затем, страдая, принялся кататься по земле.

Ардис и Буря — этот успел вытащить меч — некоторое время молча слушали его вопли, потом Ардис наклонился и потрепал страдальца по плечу.

— Сарсехим, послушай. Хватит, а?..

Сарсехим с неизбывной печалью глянул ему в глаза.

— Ты видишь, что творится? Ты должен спасти меня.

Ардис с той же невозмутимостью объяснил.

— Твои вопли — это затяжка времени. Ты уступаешь злу, и я не могу поклясться, что на этот раз ты поступаешь вынужденно. Если произойдет что-то страшное, ни я, ни Буря молчать не будем. Никто из вавилонян молчать не будет. Мы подтвердим, что ты тянул время, значит, был в сговоре с негодяями.

— Ардис! — воскликнул евнух. — И ты поверил?!

— Глядя, как ты воешь, я не побоюсь заявить, что ты что-то скрываешь. Я хочу спасти наши головы, ибо, случись что в Ашшуре, с нас тотчас сдерут кожу. Тем более в преддверии войны. Это, надеюсь, ты понимаешь?

Сарсехим, как ни в чем не бывало, поднялся на ноги, отряхнул пыль с колен, ударил себя в грудь кулаками.

— Я в самом деле ничего не знаю.

— Возможно, но сейчас наши жизни в твоих руках. Ты должен доказать, что не имеешь отношения к негодяям или их покровителям. Если будешь вилять, мы свяжем тебя и доставим в Ашшур.

— Я не тянул время!..

— Это ты скажешь Нинурте.

Буря вскинул меч, наскочил на евнуха.

— Ты за все поплатишься, мерзкая тварь!..

Сарсехим тут же спрятался за спину старика, закричал.

— Убери от меня этого вшивого!..

Буря снова наскочил на евнуха.

— Чем прославились молодцы из Урука? Говори, а не то!..

Евнух вспылил.

— Какое мне дело до какого-то Урука, пусть даже этот город и славится как прибежище Иштар…

Он внезапно замолчал, рот у него открылся, глаза полезли из орбит. Затем его отчетливо бросило в бледность.

— Говори, — приказал Ардис.

— Я боюсь поверить… Боюсь ошибиться. Но если это и есть ее подарок, тогда всем нам крышка…

Он завопил от ужаса, да так, что не только Ардис и Буря, но и стоявшие поблизости воины вздрогнули.

— Говори!! — в тон ему закричал Буря.

Евнух залепетал, попытался ухватиться за Ардиса, за его накидку, но не смог — пальцы у него дрожали.

— Я ошибся, Ардис. Ты тоже ошибся. Одной головой здесь не отделаешься. Нас заставят до скончания наших дней жалеть о том, что мы появились на свет.

— Выкладывай, — приказал Буря.

— Нет, — решительно отказался Сарсехим. — Я скажу только Ардису.

— И мне! — потребовал Буря.

Евнух с мольбой глянул на старого скифа.

— Огради меня от этого бесноватого!

— Тебе не избавиться от меня, негодяй! — закричал Буря.

На этот раз Сарсехим обрел неожиданную храбрость и наскочил на молодого скифа, пихнул его животом.

— Тебе не избежать гибели, негодяй. Трижды по тридцать раз негодяй! Тебе не избежать расплаты, ты сгинешь от руки Нинурты. Как ты посмел пялиться на царевну?! Что ты вообразил, сын собаки? Ты что, туртан? Ты царского рода? О наша небесная, голубиной чистоты Шами, как пугали ее твои грязные взгляды! Сколько раз она пыталась усмирить твой подлый нрав…

Буря рукояткой меча ударил евнуха по голове. Тот неожиданно обрадовался и завопил, обращаясь ко всем, кто толпился поблизости.

— Видали!? Все видали!? Он поднял руку на старшего евнуха.

Буря еще раз замахнулся. Ардис, единственный, кто не потерял присутствия духа, оттолкнул Бурю, обернулся к Сарсехиму.

— Вы оба мне надоели. Я прикажу привязать вас лицом к лицу, чтобы вы могли вволю лаяться, пока вас доставят в Ашшур.

Евнух сразу успокоился, кивком указал на столпившихся поодаль воинов.

— Тогда отгони их.

Когда они втроем укрылись за повозкой, Сарсехим объяснил.

— Есть древняя поэма…

— Какое нам дело до поэм! — возмутился Буря.

— Убери этого припадочного. Я думаю.

— Уймись, Буря. Ну?..

Молодой скиф выругался и с намеком, не спеша, вложил меч в ножны. Сарсехим, словно завороженный, наблюдал, как узкое, чуть загнутое к острию лезвие погружается в тесные кожаные ножны, при этом Буря, заметив взгляд Сарсехима, нарочно, с намеком, несколько раз поводил клинком вперед — назад. Как только перекрестье звякнуло о бронзовое кольцо, скреплявшее ножны у влагалища, Сарсехим откашлялся.

— Не в силах поверить, чтобы сестра посмела так поступить с сестрой? Но если кто-то напустил на Шаммурамат эту свору, это может быть только она.

— Кто она? — спросил Ардис.

— Гула. Еще в Вавилоне она предсказывала ей такую участь… когда та отрезала ей косу.

Он ткнул пальцем в Бурю и заговорил страстно, взахлеб.

— Вы — варвары. Вы слыхали об Уруке, но вам наплевать, что Урук — это священный город Иштар. В ее власти любовь и война. Богиня шествует на двух львицах, у нее в руках лук и стрелы. Ради спасения своего мужа Таммузи, она не побоялась спуститься в подземный мир — царство Эрешкигаль, — где мертвые, присев на корточках, страдают, вспоминая о мире живых{10}. Она одолела чудовище величиной с гору. Иштар добыла для Урука первосвященство, она привезла в город таблички судьбы. Там есть запись о каждом из нас. Твоя судьба, Буря, тоже запечатлена на этих таблицах. Будь уверен, ты плохо кончишь. Урук — город Иштар, там она утешила местных молодцов. Там сочинили «Похвалу Иштар».

Он сделал паузу и принялся напевно, на манер жрецов, декламировать:

Дева Иштар молодцам явилась.

Утехою держится город!

Один молодец к ней подходит, молвит:

«Приди ко мне, уважь мою просьбу».

Утехою держится город!

Другой к ней подходит, молвит:

«Приди, чтоб за лоно твое я взялся!»

Утехою держится город!

«Что ж, я вас уважить готова —

Утехою держится город!

В вашем городе молодцов соберите,

В тень стены отойдем мы все вместе.

Утехою держится город!»

Семеро — у ее грудей, семеро — у ее бедер.

Шестьдесят и еще шестьдесят наготой ее себя тешат.

Молодцы приустали, ну, а Иштар вовек не устанет!

«Восходи, молодцы, на прекрасное лоно!»

И что этими словами Дева велела —

Молодцы услыхали — и уважили просьбу!

Утехою держится город!

Наступила тишина. Первым ее нарушил Сарсехим.

— Гула упоминала о подарке. Она так выразилась: «они проверят, правда ли Шаммурамат питалась молоком богини»? Она утверждала, что ее подарок нельзя пощупать, нельзя отвергнуть.

Ардис насупился.

— Ты полагаешь?..

— Да. Чем еще она может отомстить скифянке… Я хотел сказать, Шаммурамат.

В этот момент Буря взорвался.

— Их всего пятеро. Как они доберутся до Шами?

Сарсехим усмехнулся.

— Эх, приятель, если негодяям щедро заплатить, они найдут способ. А для молодой женщины хватит и пяти негодяев, чтобы замучить ее до смерти, особенно если среди них есть «осел». Поверь, я знаю что говорю. Это священный обряд. Им пользуются, когда Баал гневается или скучает.

Ардис трезво рассудил.

— Они опередили нас на полдня. Много, если считать, что у них прекрасные скакуны.

— У меня не хуже, — буркнул Буря. — Я догоню их.

— Не сметь! — завопил евнух и потряс кулаками над головой. — Стоит тебе попасться в руки ассирийцам, и уже ничего нельзя будет исправить.

— А сейчас можно? — усмехнулся Ардис.

— Сейчас можно промолчать. Если что-то и случится, мы здесь ни при чем.

— А если в Ашшуре докопаются?..

— Мы уже будем в Вавилоне.

— А если они потребуют у Закира выдать нас.

— Закир откажется.

— Ты хитер, Сарсехим, но и я не дурак. Ты рассчитываешь — тебя, мол, царь не выдаст, ты успеешь подлизаться, все свалишь на меня. Только учти, никто из нас, угодив в лапы ассирийцев, молчать не будет.

— Что ж теперь делать? — воскликнул Сарсехим.

— Я помчусь в Ашшур! — заявил Буря. — Помчусь как ветер, помчусь быстрее птицы. Я успею. Я должен успеть.

— Глупости! — оборвал его Ардис. — Кто в стране разбойников прислушается к скифу.

— Я отыщу Нинурту.

— Кто допустит тебя до начальника ассирийской конницы.

— Я все равно помчусь!..

С этими словами Партатуи-Буря бросился к своему скакуну, вскочил на него и поскакал на юг.

Ардис и Сарсехим бросились за ним.

— Стой! Стой!

Евнух упал на колени, принялся с ожесточением бить себя по лбу.

— Он погубит нас всех! Он выдаст нас всех! Его затопчут конями. Ему рот не позволят открыть.

— А если он спасет всех нас? — спросил Ардис.

Евнух тут же поднялся, принялся отряхивать колени.

— Если спасет, — деловито отозвался он, — получит награду.

Глава 5

Бурю схватили в воротах Ашшура. Здесь его догнали конные ассирийцы с выставленной в степи заставы, они гнались за ним еще с полудня. Стражи на воротах, заметив усталого донельзя, страшно возбужденного скифа едва не подняли его на копья, заставили спешиться. Тут и подоспела погоня.

Пленника поволокли во дворец, бросили к ногам Иблу. Наместник, сидя на возвышении, к которому вели широкие ступени, некоторое время разглядывал варвара. Приметил, что тот, хотя и скиф, но эмблему на высоком колпаке имеет вавилонскую[9].

— Язык знаешь? — обратился он к Буре.

Тот что-то буркнул в ответ.

— Поставьте его на ноги, — приказал наместник.

Стражники исполнили приказание. Буря попытался освободиться, однако воины еще крепче сжали его.

— Господин, я — посланец от Ардиса, начальника конной стражи каравана, который отправился в Дамаск.

— Да ну! — восхитился Иблу. — А кто такой Ардис?

— Господин! — с отчаянием воскликнул Буря. — Позволь мне поговорить с твоим племянником?

— Почему не со мной? — удивился Иблу.

— Потому что ты не знаешь Ардиса.

— Это что-нибудь меняет?

— Меняет, господин. Где твой племянник, господин?

— На охоте.

— Где его супруга Шаммурамат.

— Тоже на охоте.

Буря внезапно и звучно зарыдал, вновь попытался вырваться.

Стражи еще сильнее сжали пленника. Тот ослаб, обвис на руках. Воины перевели дух, и в следующий момент Буря изловчился и ударил одного из стражей ногой в пах. Тот вскрикнул, выпустил руку. Буря тут же освободившейся рукой ударил кулаком другого. Ему удалось вырваться. Он бросился к Иблу. Наместник побледнел, вскочил, взялся за рукоятку ножа, однако скиф упал ему в ноги, взмолился.

— Господин, если тебе дорога честь семьи?.. Если тебе дорого счастье Нинурты?.. Если тебе пришлась по сердцу Шаммурамат, срочно направь воинов, чтобы те окружили ее и никого не подпускали…

В этот момент его ударили рукояткой меча по голове, и Буря потерял сознание.

Иблу презрительно глянул на стражей.

— Плохо держите. Скажете Ушезубу, что я недоволен. Этого привести в чувство. И побыстрей!

Бурю окатили водой из кожаного бурдюка. Тот встрепенулся, встряхнул головой. Иблу подсел к нему поближе, приказал.

— Говори.

— Нельзя, господин. Чужие уши.

— Ты больше не будешь бросаться на меня?

— Нет, наместник. Ты — моя единственная надежда.

— Хитро и непонятно. Все прочь.

— Господин, — бросился к нему появившийся Ушезуб. — Я знаю этого человека. Он буен и своенравен.

— Он точно из вавилонского каравана?

— Да, но…

— Все прочь! — повысил голос старик.

Воинов, сбежавшихся защищать господина, как ветром сдуло.

— Говори! — приказал он Буре.

* * *

Нет более захватывающего развлечения, чем облава на диких ослов. В иных местах их называют онаграми, кое — где куланами, но как ни назови своевольное животное, взять его, особенно в степи, — трудное дело.

Здесь нужна сметка.

Следопыты, с утра следившие за стадом, обнаружили себя, когда онагры двинулись к реке на водопой. Многочисленно — плотной, изогнутой цепью всадники отсекли животных от реки и постарались поворотить их в сторону обрывистых террасных откосов, где прятались засады.

В неприступных обрывах кое — где были заметны ложбины, проточенные водами, стекавшими с раскинувшегося повыше террас просторного, обильного разнотравьем плато. В одной из таких промоин притаились Нинурта, Шами и Набу-Эпир, выразивший желание поучаствовать в таком захватывающем мероприятии, как гон диких ослов.

Охотники притаились в зарослях колючника, откуда, повыше переплетения ветвей, им открывался вид на широкую пойму, усеянную косяками диких ослов.

Сердце молодой женщины, наблюдавшей за маневрами конных загонщиков, колотилось с такой силой, что заглушало тысяченогий топот копыт. Справятся ли загонщики? Куда свернут онагры? Где будут искать спасения? Помчатся ли в их сторону или попытаются прорваться на равнину по другой лощине? Если животные прорвут оцепление и вырвутся на свободу, добыть их будет трудно, считай, невозможно, ведь всем известно, что по резвости онагр значительно превосходит объезженную лошадь. Брать животных можно только, когда они начнут тесниться в узости — тогда их можно легко бить стрелами.

Онагры, словно предчувствуя опасность, грозившую им со стороны террасных откосов, начали бросаться в разные стороны, пытаясь найти брешь в тесных рядах ассирийских всадников. Старые опытные самки, возглавлявшие косяки, вели своих молодых соплеменников прямо на воинов. Избежав стрел, животные решительно наскакивали на коней — те со страху вставали на дыбы, всадники с криками валились на землю. В общей сумятице дикие ослы пошевеливались куда проворнее, чем кони и люди. Храбрые и сообразительные животные пытались вцепиться в горло лошади, а если повезет, и крепко лягнуть ее задними копытами в живот. То там, то здесь отдельные онагры, а кое — где и целые косяки, прорывались на волю. Их гордое ослиное «иаканье» торжествующе покатилось по речной долине, прибавляя храбрости тем, кто еще находился в осаде.

Правда, конники из многотысячного отряда Нинурты тоже были не промах. Старшие военачальники быстро сумели восстановить порядок. Конные кисиры сомкнули ряды и решительно погнали оставшихся животных в сторону откосов. Старались так завернуть спасавшихся бегством животных, чтобы как можно больше онагров скопилось у той узости, где притаился их военачальник с молодой женой, а также мудрец, недавно прибывший из Вавилона учить местных жрецов уму — разуму.

О Набу-Эпире говорили разное. Кое-кто утверждал, что, прощаясь с ним, вавилонский царь Мардук-Закиршуми рыдал, ведь этот уману считался в Вавилоне лучшим знатоком ночного неба, наиболее опытным из всех составителей таблиц, предрекавших судьбу гражданам и стране. Понятно, что лишиться такого предсказателя было горем для великого города.

В стране Ашшура Набу-Эпира ждали с нетерпением — впереди война и вступать в нее без ясного и тщательно выверенного оракула было безумием. Ассирийцы не любили выходцев из Вавилона, но вынуждены были прислушиваться к их советам, их наставлениям, учиться грамоте по их табличкам. Что касается Набу-Эпира, все полагали, явится какой-нибудь напыщенный старец с козлиной бородой и примется указывать — это не так и это не так. Оказалось, Набу-Эпир был вполне сносным мужчиной средних лет. Первую неделю уману разгуливал по Ашшуру, посещал храмы, наведывался на рынки, заговаривал с торговцами. Он умел по говору определить, кто откуда родом. Ладно бы узнавал тех, кто приехал из Вавилонии или прибрежных стран, но и природных ассирийцев он безошибочно приписывал к той или иной общине, к той или иной местности. Такое всеведение попахивало колдовством, попыткой овладеть чужой шимту, а за такие дела в Ашшуре можно было и на кол угодить, так что сначала от приезжего умника старались держаться подальше. Однако когда он излечил дочь одной из бедных торговок и не взял за это деньги, люди начали более доброжелательно отзываться на его вопросы.

В городе удивлялись любопытству вавилонянина. Все ему надо было знать — как называются те или иные ворота, почему на главной улице неравное число священных каменных быков с человечьими лицами, кто вытесал их из камня и когда? Этими вопросами — особенно «когда?» — он нередко ставил горожан в тупик. Никому в Ашшуре в голову не приходило задуматься, когда случилось то или это событие, возведен тот или иной храм. Народный ответ был ясен — они стояли всегда! Когда же Набу-Эпир упросил Нинурту-тукульти-Ашшура взять его с собой и супругой на охоту, в конных кисирах с примесью неодобрения начали поговаривать — понятно, откуда у скифянки столько дерзости. С таким сумбуром, какой царил в голове ее вавилонского учителя, не то что, усаживаясь на лошадь, ноги раздвинешь, но и «молочной дочерью Иштар» не побоишься себя объявить. Отношение к чужачке в Ашшуре до сих пор было настороженным. Местные женщины упрекали ее за нелепые капризы — нет, чтобы со всем прославленным в мире вавилонским искусством ублажать мужчину, заниматься хозяйством, растить детей, она, насытив утробу семенем мужа, забрюхатев, взяла в руки лук и помчалась на охоту.

Тем временем дикие ослы, прижимаемые к откосам многочисленной конной массой, начали скучиваться у обрывистых склонов. Самые нетерпеливые из стоявших в засаде знатных охотников начали обстреливать онагров из луков. После первых же попаданий косяки отхлынули, затем с нарастающим напором бросились штурмовать проходы на плато. Самое многочисленное стадо устремилось к той промоине, где притаились Нинурта, Шами и Набу-Эпир. Перед устьем завертелся бешеный водоворот из диких животных и лошадей. Посыпавшиеся с коней люди, спасаясь от обезумевших онагров, начали взбираться на откосы. Кто не успевал, тут же был растоптан. Наконец всадники усилили напор, и еще через мгновение косяки помчались вверх. Животные с места развили такую скорость, что буквально пулями влетали в ложбину и, не снижая скорости, устремились на плато.

Шами закричала и первой, ударив пятками Рыжего, бросилась в погоню. За ней помчался Нинурта, следом его телохранители, другие военачальники, старавшиеся держаться поближе к племяннику туртана, и последним Набу-Эпир.

Женщина, в ответ на победное «иаканье» ослов, не смогла сдержать вопль — порыв преследуемых животных, сумевших вырваться на свободу, поднял в душе необоримый, незнакомый ранее, восторг и жажду крови. Она бросила Рыжего во весь опор.

На плато начался стремительный гон, в котором каждый сражался сам за себя.

Опытные охотники утверждали — если онаграм не дать напиться, они вскоре выбьются из сил. Молодые ослы начали сдавать первыми, за ними замедлили бег и более крупные самцы. Нинурта увлекся преследованием крупного и поджарого осла. Попасть в него со спины Верного не было никакой возможности — тот ловко менял направление, то в одну сторону скакнет, то в другую. Наконец, отделившись от косяка, самец помчался к верхней кромке откосов, а старшая самка, за которой гналась Шами, неожиданно резко свернула в сторону буковой рощи. Шами и Нинурта разделились, каждый азартно преследовал свою добычу. Тот осел, за которым гнался начальник конницы — мускулистый, крепкий, с темной полосой на спине, — казалось, совсем выбился из сил и теперь спасался редкими скачками. Когда же Нинурта почти вплотную приблизился к нему и принялся оттягивать тетиву, осел вдруг неожиданно бросился на Верного. Жеребец едва успел отскочить сторону. Онагр еще более злобно налетел на коня, успел укусить за шею. Нинурта никак не мог выбрать момент, чтобы пустить стрелу. Рассвирепевший осел продолжал наскакивать на жеребца. Нинурта несколько раз ударил скакуна пятками, потом разразился проклятьями. В этот момент Верный встал на дыбы, и начальник конницы полетел на землю.

Тут же вскочил, отыскал взглядом Шами. Женщина продолжала гнаться за косяком. Возглавлявшая косяк самка все дальше и дальше уводила его в лес, покрывавший предгорные холмы.

Нинурта всплеснул руками. Заметив группу скакавших поблизости всадников, он крикнул, указывая на удалявшуюся опушки женщину.

— Остановите ее!

Скакавший впереди незнакомый бедуин поворотил вслед за Шами. За ним последовали еще четверо всадников. Нинурта с недоумением отметил, что таких воинов в его отряде вроде не было, но в следующий момент Верный вскочил на ноги и к своему ужасу Нинурта обнаружил, что его верный друг захромал. Тут еще одна несуразность бросилась в глаза начальнику конницы — вслед за странными чужаками проскакал никто иной, как воин из охраны каравана, который следовал в Дамаск. Как же его звали!? Нинурта так и не смог вспомнить, проклял себя за забывчивость, за мнительность — сердце действительно вдруг забилось часто, беспокойно, — подозвал телохранителей.

Шаммурамат, увлеченная погоней, не заметила, как оторвалась от охотников, как потеряла из вида мужа. Она подгоняла и подгоняла Рыжего. Оказавшись в лесу, Шами быстро сообразила, почему старая самка уводила сюда свой косяк — здесь конь с седоком не так увертлив и быстр, как менее крупные животные. Ослицы, ловко меняя направление, с легкостью продиралась через кусты. Шами приходилось то придерживать Рыжего, то пускать во весь опор. Вдруг Шами почувствовала, как ее приподняло в воздух и швырнуло наземь. Приземлилась в зарослях дикого винограда, чем всегда были обильны леса Ассирии.

Попыталась вскочить на ноги, однако не тут-то было — высохшие стебли держали крепко. Если бы не помощь двух мужчин, протянувших ей руки, вряд ли она сама сумела бы скоро выбраться из зарослей. Когда ноги обрели свободу, Шами попыталась выдернуть руки, однако чужаки крепко сжали ее запястья и, придерживая на весу, потащили женщину вглубь леса.

— Стойте! — приказала женщина.

Те не обратили внимания на ее окрик.

— Стойте, вам говорят! — еще решительнее прикрикнула Шами.

Неожиданно с правой стороны донесся требовательный голос. Это был один из телохранителей Нинурты, он приказал стоять и не шевелиться. Ответом была стрела, пущенная из-за ствола дерева и проткнувшая ассирийцу горло. Это было так неожиданно, что женщина на миг потеряла дар речи. Ее поспешно втащили на коня, кто-то вскочил сзади, намотал ее волосы на руку, зажал рукой рот. Затем началась бешеная скачка, и женщине пришлось то и дело зажмуриваться. По груди и ногам то и дело хлестали ветви деревьев. Как только конь остановился, ее ударили по голове и Шами потеряла сознание.

Очнулась от озноба. Почему-то стало страшно холодно. Она попыталась шевельнуть рукой, ногой — не тут-то было. Спиной почувствовала что-то шершавое, твердое, вероятно ее привязали к стволу упавшего дерева. Что совсем непонятно — ее тело было полностью обнажено. Она была вся, как есть.

Шами, почувствовавшая, как по телу ползет что-то липкое и мерзлое, попыталась вырваться. Это «что-то» шлепнулось в траву. Ее передернуло от отвращения, когда жутких размеров слепень сел на правую грудь. Где-то недалеко начала куковать кукушка. Нагадила два раза и стихла.

Неизвестный, узколицый, с коротко подстриженной аккуратной бородкой, мужчина наклонился над ней. В первое мгновение женщина изумилась, затем, взглянув в шальные глаза склонившегося над ней чужака, ощутила ужас.

— Кто ты? — спросила она.

— Я?.. Скоро узнаешь, кто я.

— А эти кто с тобой?

— С ними ты тоже сейчас познакомишься.

— Зачем вы раздели меня?

Чужак выпрямился и обратился к небу.

— Великая Ашерту! Вот мы и вот та, которая посмела назвать себя твоей молочной дочерью. По твоему повелению мы посланы сюда. Удостоверь, что она права.

Наступила тишина.

Чужак некоторое время прислушивался к шорохам леса, затем обратился к Шами.

— Ты слышишь — Ашерту нет дела до тебя. Значит, ты солгала, что приходишься ей родственницей. Мы посланы богиней, чтобы наказать тебя за дерзость.

— Это вы будете наказаны за то, что покусились на меня! Не рассчитывайте на милость великой богини. Мой муж отыщет вас и в храме Иштар.

— Не отыщет. Впрочем, ты тоже можешь рассчитывать на милость богини, если выдержишь посадку «осла». Для дочери богини это должно быть очень легким и приятным испытанием. Помнишь, как щедро делилась ласками с молодцами Урука великая богиня? Тебе тоже должно быть в радость, — он коснулся ее лона, — поделиться с нами своей красотой. Не так ли?

— Негодяй! — воскликнула женщина. — Иштар накажет тебя!

Узколицый, вконец раззадорившийся мужчина засмеялся.

— Мы все жаждем. Посмотри, как мы жаждем.

Он обернулся к своим спутникам. Те, как по команде, задрали подолы туник.

Обнажились бедра.

— Право выбора за тобой, женщина! Выбирай молодца по вкусу.

От увиденного Шами едва не потеряла сознание. Попыталась плюнуть в вожака. Не достала.

Тот кивнул.

— Что ж, если я тебе не по нраву, я буду предпоследним. Утешь тогда самого младшего из нас. Потом этого, этого и этого — он указал на сгрудившихся вокруг нее мужчин. — А последним будет этот.

Толпа раздвинулась и к Шами вразвалку приблизился невысокий, слегка сгорбленный, с выбритой наголо головой, увалень. То, что торчало у него внизу живота, ужасало.

— Еще нам велено продемонстрировать тебе это.

С этими словами главарь показал Шами длинную женскую косу и прибавил.

— Эта не та коса, за которую ты должна быть наказана — это напоминание. Ты вспомнила.

Шами закричала, атаман бросился к ней и затолкал косу в рот.

Невысокий, кусающий губы юнец с едва проклюнувшейся мягкой щетиной на подбородке подступил к женщине. Дрожащими пальцами он коснулся соска на ее правой груди, потом, распаляясь, все более грубо начал трепать груди, внезапно повалился на нее. Из его шеи торчала стрела, кровь закапала на грудь Шами.

Следом кто-то пронзительно закричал, потом звякнул метал, зачастили удары. Шами, рыдая и дергаясь всем телом, пыталась сбросить с себя обмякшего молокососа. В поле ее зрения нежданно — негаданно возник Партатуи-Буря. Она вмиг оцепенела, за всем происходящим теперь следила, омертвев телом, лишь глаза еще были живы. Ушедший к судьбе молокосос, на прощание сломав о ее плечо стрелу и оставив глубокую ссадину, наконец свалился с нее.

Атаман негодяев с перекошенным от злобы лицом бросился на воина в скифском колпаке. Поверить в то, что здесь мог оказаться Буря, было не под силу даже такой фантазерке какой была Шаммурамат. Может, это был посланец Иштар, решившей помочь своей воспитаннице?

Вступивший в схватку ассирийский воин был более реален, но менее умел. «Ослу», как оказалось, ловкому в обращении с мечом, удалось ранить его в предплечье. Ассириец выронил широкий и короткий меч, упал на колени, следующим ударом негодяй снес ему голову. Она подкатилась под ствол, к которому была привязана Шаммурамат. Следом в несусветном шуме, слепленном из вскриков, уханий, звона мечей, слепящих искр, выбиваемых скрещенным оружием, жутко и надсадно прорезался предсмертный вопль. Никто кроме связанной женщины не вздрогнул, не обернулся, не попытался помочь несчастному. Тут же шевеление под стволом принесло ощущение реальности. Из-под ствола неожиданно выкатилась отсеченная голова — кто-то, по-видимому, выбил ее оттуда ударом ноги. Затем ее связанных запястий коснулось что-то до омерзения холодное. Шами удивленно почувствовала, как освободилась одна рука, за ней другая.

…Опять до отвращения острое прикосновение холодного металла. Ноги почувствовали волю, Шами, не удержавшись, свалилась со ствола прямо на окровавленную голову несчастного, которая так и не сумела отыскать во всей этой кутерьме укромный уголок.

Несколько мгновений Шами отдыхала, на прощание согрела грудью отрубленный комок плоти, попыталась встать и тут же снова повалилась на землю. Самое время лишиться сознания — вот чего ей более всего хотелось в ту минуту.

Куда там!

Она почувствовала, как ей помогли подняться, обернули во что-то широкое, темное, теплое. Это был плащ лишенного жизни атамана разбойников. Тут только до Шами дошло, что ухаживал за ней тот молоденький воин, который выдал ей имя Нинурты. Как его звали?.. Кажется Набай.

В сердце колыхнула злоба — Эрра тебя забери, Набай, где ты был раньше? Она оттолкнула его руки, придерживающие плащ — одеяние сразу упало на траву. Она даже не осознала, что вновь обнажена. Рядом с ней сражались двое чужаков — оба сражались со страхом и решимостью в глазах.

Шами завизжала, как способны визжать только женщина, пытающаяся отомстить негодяю. В этот момент Партатуи-Буря одолел одного из сопротивлявшихся. Подскочивший Нинурта сменил сраженного «ослом» ассирийца.

«Осел» работал мощно, с уханьем — таких в битве обычно стараются взять живыми, но на этот раз ни о каком снисхождении и речи не было. Сирийский увалень был умел и силен, но в бою с Нинуртой у него не было шансов. Он поймал сирийца на ложный выпад и, когда тот сделал шаг и, споткнувшись о выставленную ногу, упал, — Нинурта с хаканьем вонзил ему в спину меч. Шами вырвалась, бросилась к мужу, повисла у него на шее. Тот, еще ошалело глядя вокруг, попытался прикрыть жену рукой. В следующий момент его взгляд упал на молоденького Набая. Начальник конницы, поддерживая рукой жену, направился к нему. По его лицу было видно, что Нинурта не в себе и от него нельзя ждать ничего хорошего.

Молодой воин затрепетал.

— Господин… Господин…

Шами повисла на шее и руках мужа, завопила.

— Это Набай, любимый!

Нинурта хрипло ответил.

— Он видел тебя обнаженной. Он должен умереть.

Шами принялась целовать Нинурту.

— Он спас меня. Он убил негодяя.

Нинурта словно не слышал. Набай обреченно встал на колени, опустил голову.

В этот момент послышался зычный, хорошо поставленный голос Набу-Эпира. Нинурта замер, Шами прижалась к нему, залепетала.

— Прислушайся к нему, он призывает богов к суду.

Начальник конницы, словно просыпаясь, протер глаза, потщательнее укрыл жену своим плащом. Длинные волосы Шаммурамат, прикрыли ей грудь и живот.

Набу-Эпир вскинул к небу руки, громко и протяжно затянул.

— Во имя владычицы богов, царицы царей, яростной львицы, Иштар — воительницы!

Он, словно дожидаясь ответа, сделал паузу, затем продолжил напевным храмовым речитативом.

— Хвала тебе, Иштар! Ты — владычица богов, царица царей, яростная львица! О, воительница, ты вырастила храбрую дочь. Хвала тебе, Иштар, царица дев и воинов, покровительница Сраженья и Любви. Хвала тебе, Иштар, твоя приемная дочь — услада мужества.

Он, не торопясь, с подобающим уважением встал на колени. Набай поднял голову, с надеждой глянул на вавилонского уману. Против его служения, его призыва никто не мог устоять — все последовали его примеру. Шами потянула мужа за собой. Нинурта еще не совсем пришедший в себя, с трудом согнул колени. Они так и стояли — он в охотничьей тунике, Шаммурамат — обнаженной, едва прикрывшей тело краем мужнего плаща и своими длинными волосами. В этот момент лес отозвался протяжным, ужасающим львиным ревом.

Нинурта оторопело, обретая наконец реальность, глянул на коленопреклоненных Бурю, Ушезуба, Набая, двух других воинов, затем, с недоумением, на жену. Затем не спеша, расстегнул фибулу, скреплявшую накидку у горла и обернул ею жену. Тут только Шами почувствовала жуткий холод. Плащ был короток, но вид голых, в крови, ног женщины или, точнее, грозный львиный оклик, произвел необыкновенное действие на прибывавших и прибывавших на поляну воинов.

Все, столпившиеся на поляне, молча становились на колени. Когда затих львиный рык, тишину нарушило глуховатое солдатское пение.

Силу дала тебе Иштар.

Той силой круши врагов

Той силой рви их на части.

Той силой разбей им головы.

Той силой…

Нинурта посадил супругу на коня, повел его за узду к опушке. Сюда со всех сторон мчались всадники. Шаммурамат сидела, раздвинув ноги — они, окровавленные, исцарапанные, оголились до середины бедер, но теперь никому не приходило в голову отрицать родство этой земной женщины с владычицей Иштар.

По приказу наместника головы убитых сирийцев насадили на пики и понесли в сторону города. Там их выставили возле главной башни, а содранной с негодяев кожей обили ворота.

В городе ждали Салманасара.

Глава 6

После того, что случилось на охоте, Шаммурамат заперли на женской половине дворца, отделенной от остальной цитадели глухой крепостной стеной. После нескольких дней, проведенных в беспамятстве — Шами донимала жар и сухость губ, — Иблу лично запретил ей приближаться к воротам, ведущим на женскую половину. Чтобы пресечь попытки невестки проявить инициативу, наместник строго — настрого приказал Ишпакаю не отходить от «шальной», как выразился он, «скифянки» и не позволять ей вырваться за пределы отведенных ей комнат.

Сидеть во дворце было скучно. Единственное развлечение — наблюдать со стены, как к месту сбора каждый день прибывали отряды вооруженных людей. Скоро в окрестностях Ашшура их собралось более ста тысяч. Зверские рожи заполнили улицы священного города. Теперь о том, чтобы выехать в город и речи быть не могло.

За стенами цитадели с рассвета до заката непрерывно били барабаны. На специально вспаханных участках городской пустоши безостановочно маршировали выстроенные в шеренги щитоносцы — редумы{11}. Барабаны задавали темп ходьбы, при этом всякого, кто ломал строй — опаздывал или забегал вперед, — декумы укладывали на землю и били палками. Щиты были тяжеленные, прямоугольные, двухметровые, на каждом эмблема той или иной эмуку. С их помощью щитоносцы должны были в бою прикрывать лучников — баирумов, которые в свою очередь тренировались на ближайших холмах. Напротив главных городских ворот, где была устроена переправа через Тигр, тяжело вооруженные пехотинцы из «золотого полка», совместно с конницей, не зная отдыха, форсировали Тигр на надутых воздухом бурдюках. На утоптанной пойме знатные упражнялись в управлении колесницами.

Вся эта кутерьма сопровождалась беспробудными ночными пирами, которые царь Ассирии устраивал для своих приближенных в походной ставке. Более двух семидневок Шами не видела мужа. Время она проводила в компании с Ишпакаем. Евнух, предупрежденный Нинуртой — если ты проворонишь, и Шами выкинет какую-нибудь штуку, тебе прижгут пятки раскаленным железом, — был пронизан энтузиазмом. Сначала он в течение нескольких дней рассказывал заскучавшей женщине об необычайных приключениях в южных морях Син — абада — морехода, затем поведал о невероятных похождениях цирюльника из славного города Сиппара, наконец, попытался привлечь внимание Шами к удивительной истории, которая случилась в достопамятные времена с вавилонским царем Бау — иддином и его сыном, которые влюбились в одну и ту же девицу.

Шами прервала евнуха.

— Я уже слыхала эту историю. Бау проявил великодушие и уступил красавицу сыну.

— Точно! — восхитился Ишпакай. — Но известно ли тебе, о, восхитительная, что случилось с самим царем, чье благородство и доброта не знали пределов, ведь он поступился тем, что наиболее дорого каждому, кто испытал чары Иштар.

Шами зевнула и тут же прикрыла рот рукой, чтобы не выпустить свою ламассу, так удобно прижившуюся в ней и так отважно оберегавшую ее шимту.

— У заморской царицы оказалась дочь, которая охотно облегчила страдания великодушного Бау.

Ишпакай просиял.

— Так оно и было, но известно ли тебе, о женщина, — спросил евнух, — какое несчастье приключилось с жителями Вавилона, когда у обеих пар родилось по младенцу мужского пола? Никто в государстве не мог вразумительно объяснить, кем мальчики приходились друг другу, ибо первый родился от отца и дочери, а второй от сына и матери. Когда вавилонские жрецы в зависимости от степени родства попытались установить порядок престолонаследования, в городе едва не началась кровавая распря, ведь каждый гражданин готов был ценой собственной жизни отстаивать собственную точку зрения.

— Что тебе за дело, Ишпакай, до мучений жителей Вавилона, пытавшихся силой решить эту головоломку!? Если я задумчива и мысли мои заняты, это не значит, что ты можешь приставать ко мне с досужими расспросами. Прекрати и знай, что с теми, кто бесцеремонно вмешивается в чужие дела, случится то, что случилось с настырной обезьяной, потерявшей разум из-за неумеренного любопытства.

На сытом округлом лице евнуха прорезалось нескрываемое удивление.

— Что же случилось с обезьяной? — осведомился он.

— Случилось так, что некий плотник решил расколоть бревно. Он взял два клина, подобно всаднику, устроился на бревне и принялся раскалывать его, вбивая клинья по очереди. Не закончив работу, он отлучился по какой-то нужде, а наблюдавшая за его работой обезьяна, усевшись в той же позе, что и плотник, принялась раскачивать забитый в дерево клин. Пока она усердствовала, ее яички провалились в щель. Я не стану, Ишпакай, рассказывать, что случилось с обезьяной, когда она вытащила клин.

Ишпакай виновато улыбнулся.

— Такого рода несчастье не может грозить тому, у кого нет яичек.

Он вздохнул.

— Выбор у тебя, красавица, невелик. Либо я замолчу, тогда тебе будет труднее прикидываться скучающей, либо я продолжу рассказ. Слушая мои волшебные истории, тебе будет легче скрыть свою тоску или, что еще хуже, очередной коварный замысел. Так что наблюдай, как храбрые ассирийские воины готовятся к походу, и слушай меня.

Все ценности жизни, Шами равнозначны, и отсутствие хотя бы одной из них, даже такой малости как свобода, вызывает меланхолию и влечет к причудам. Если возразишь — мы оба люди возвышенного ума и нам не пристало довольствоваться назначенной участью; наше назначение стремиться к высшему, — я готов согласиться с тобой. Соглашусь и с тем, что счастья может добиться только тот, кто готов рискнуть, но не за счет ближнего своего, ведь я могу поплатиться за твою дерзость обожженными пятками. Поэтому выслушай внимательно историю, случившуюся с садовником Шукаллетудой.

— Я слыхала о нем. Впрочем, ты прав, и нет причины затыкать тебе рот. Мне действительно надоело наблюдать за этими зверскими рожами, и, страдая от безделья, поджидать мужа.

— Тогда утихомирься и послушай. Жил в окрестностях славного Урука искусный садовник Шукаллетуда. Сил не жалел, возделывал свой сад, поливал деревья и грядки — все напрасно. Жаркий ветер пустыни иссушал почву, губил растения. Не зная, как справиться с бедой, садовник обратил взор к звездам и спросил — отчего вокруг злое да злое и нет управы на демона пустыни. Стал он просить божественного знака, и боги послали ему весть — посади дерево сарбату, которое в любой час дня простирает свою тень с запада на восток, и ты обретешь радость в сердце.

Посадил Шукаллетуда дерево сарбату, и все растения в саду расцвели пышным цветом.

Однажды Иштар после долгого и трудного пути решила отдохнуть неподалеку от сада Шукаллетуды. Садовник увидел ее из-за изгороди прекрасную богиню. Неземная красота богини сразила его. Он опустился перед ней на колени и поцеловал. Видя, что Иштар сразил беспробудный сон, Шукаллетуда осмелел и овладел спящей богиней, удовлетворив тем самым свою внезапно вспыхнувшую страсть.

Проснувшись с первыми лучами солнца, Иштар была глубоко оскорблена дерзостью простого смертного и решила, во что бы то ни стало, отомстить ему. Так как богиня не знала, кто именно оскорбил ее, месть пала на головы всех жителей страны.

Вначале Иштар напитала все колодцы страны кровью. Затем наслала разрушительные ураганы. Затем подняла воды и затопила страну. Однако каждый раз Шукаллетуда обращался к отцу, и мудрый старик советовал ему отправляться в многолюдные города, чтобы богиня не могла отыскать его среди толпы.

Горько стало на сердце Иштар, когда осознала, что не в состоянии отомстить смертному. Отправилась она к богу мудрости Энки и попросила у него помощи. Пусть скажет, всеведущий, как отыскать негодяя, отважившегося посягнуть на ее честь…

— Зачем ты напомнил мне о страданиях Иштар. Мне не за что и некому мстить. Негодяи мертвы, им не удалось овладеть мной.

— В том не твоя заслуга, а милость богов, а эта стихия изменчива. Ты потеряла покой, и это тревожит меня. Говорят, что этих молодчиков наслала твоя сестра?

— Кто говорит?

— Твои земляки, вавилоняне. Они утверждают, что Сарсехим был в курсе.

— Я хочу поговорить с Сарсехимом.

— Ну, великолепная, для этого тебе надо испросить разрешение у самого Салманасара. Люди твоего супруга едва не растерзали Сарсехима у городских ворот, однако царь запретил кому бы то ни было причинять ему вред.

— Я хочу видеть Сарсехима. И немедленно!

— Ты рискуешь головой. Если она тебе не дорога, мне дороги мои пятки.

— Послушай, Ишпакай. Я сижу взаперти, а где-то решается моя судьба. Не надо уверять меня, что повелением Салманасара можно смыть позор, ведь многие, в том числе и враги, видели меня обнаженной. Это не забывается. У меня привлекательное, влекущее мужчин тело, и мне надо быть осторожной. Но осторожной можно быть только, если знаешь, какая опасность подстерегает тебя. Разве я не права?

— Ты права, но ты рассуждаешь как мужчина. Это не красит женщину.

— Женщину красит умение рассуждать, а не то, как она это делает. Ты поможешь мне или мне придется обратиться к Буре? Он не побоится организовать свидание с Сарсехимом.

— Зачем тебе встречаться с этим земляным червяком?! Сарсехим уже сумел втереться в доверие к Шурдану, наследнику трона. Все просьбы Нинурты выдать ему негодяя для расправы, разбиваются об упрямство наследника. К сожалению, великий царь держит сторону сына. Поступки и указы великого царя порой непредсказуемы, порой они вызывают оторопь.

— Чего же добивается Шурдан?

Евнух сразу помрачнел.

— Ответив на этот вопрос, я вступлю в область недозволенного, и моя жизнь окажется в твоих руках.

Теперь задумалась Шаммурамат.

— Я знаю, Ишпакай, клятвы здесь не помогут, но я надеюсь, что нам поможет доверие, которое мы испытываем друг к другу. Нам поможет благожелательная улыбка Ирнини — победительницы, ведь это ее покровительству я обязана спасению собственной жизни, ведь если бы эти негодяи овладели мной, я бы покончила с собой. Мне трудно без Нинурты. Возможно, тебе трудно понять такого рода привязанность…

— Нет, такого рода благородная решительность мне всегда по сердцу …

— Я не договорила! Не перебивай меня. Я веду речь о том, какая судьба ждала бы меня, если бы гнусное случилось?

— И эти сомнения близки мне.

— Если тебе нужны деньги…

— Деньги понадобятся не мне, а стражникам.

— Но сначала о Шурдане. Он глуп, если решил довериться Сарсехиму?

— Он не глуп, но он иначе, чем старый лис Салманасар и те, кто его окружают — в первую очередь Иблу — смотрит в будущее. Я не могу открыть тебе всего, но кружок, собравшийся вокруг великого царя, пока слаб и немногочислен. Те же, кто поддерживает Шурдана, сильны и крикливы.

— Кто поддерживает Шурдана?

— Города, точнее, городские общины. Они выставляют ополченцев, составляющих ударную силу войска.

— А как же «царский полк»?

— Он является ядром армии, но этих ребят не так много, как хотелось бы Салманасару. Чтобы его увеличить, необходимы средства, их можно добыть, только облагая подданных налогом. Заставить платить можно только торговцев, ремесленников, переселенцев, а также население покоренных земель. Со свободных ассирийских общинников много не возьмешь, у них и так множество долгов и обязательств. Для них походы спасение — без добычи ополченцы быстро пойдут по миру.

— Ты хочешь сказать, что членам общин нужен Дамаск, а великому Салманасару ежегодная дань с Дамаска?

— Да. Получая завоеванное в виде дани, можно выиграть много больше, чем от разового грабежа. Здесь и кроется несогласие — дань поступает царю и каждый из свободных земледельцев получит столько, сколько посчитает нужным дать великий царь, а из взятого приступом города каждый может увезти богатую добычу.

— Я слыхала, ассирийцы исстари предпочитали грабеж и убийства?

— Общины держатся прежних обычаев и пугают Салманасара отказом выступить в поход. Кто-то настойчиво будоражит общинников, утверждая, что после двух неудачных набегов в Сирию Салманасар утратил илу. Эти кто-то полагают, что он слишком долго правит — считай, уже двадцатый год. Этих «кого-то» поддерживают знатные в городах. По стране упорно распространяется слух — царю царей пора уступить место более молодому и удачливому наследнику. Шурдан обещает придерживаться заведенных предками обычаев, которые требовали поголовно уничтожать врагов. Это устраивает городские общины и жрецов. Никто из них не хочет понять, что важнее лишить врагов силы, а не избивать их на корню, ибо что взять с мертвых, а живые способны платить дань. От покоренных народов будет куда больше пользы, чем от их трупов. Это относится и к переселенцам, приведенным на берега Тигра. Но сначала чужаки должны обжиться, окрепнуть. Другими словами, доход от них начнет поступать в казну только через несколько лет, и он будет несоизмеримо больше, чем военная добыча. Но очень многие в Ассирии не хотят ждать.

Он помолчал, потом продолжил.

— Салманасар вслед за своим отцом Ашшурнацирапалом изо всех сил пытается изменить цели священной войны, утверждая, что покровителю страны Ашшуру любо не избиение врага, а непререкаемая мощь государства. Не отдельных общин, а всего государства. Этого можно добиться только, если мы всегда и во всем будем на голову сильнее своих врагов.

— Хорошо, вернемся к Сарсехиму. Зачем он понадобился Шурдану?

Ишпакай улыбнулся.

— Откуда мне знать. Я и так открыл тебе слишком много.

— Нет, Ишпакай, ты только приоткрыл дверь и за это я благодарна тебе, но чтобы выжить, я должна знать все — от таблички до таблички. У меня нет уверенности, что Нинурта не допустит ошибку, а Иблу стар. Кого еще можно считать нашими друзьями?

— Младшего брата царя Шамши-Адада. Он командует эмуку колесниц.

— Это важная должность?

— Да, третья по значению.

— Кто же занимает первую.

— Иблу. Он — туртан великого царя. Ниже туртана рабшак, или военный министр. Эту должность занимает наследник престола Шурдан. В его ведении войсковая разведка. Третьим считается начальник боевых колесниц.

— Что же Нинурта?

— Конница — это нововведение Ашшурнацирапала. У нас пока приживается с трудом. Количество умелых всадников ограничено, а нанимать скифов опасно, они с легкостью могут повернуть оружие против хозяев. Нинурта считается кем-то между начальником эмуку и помощником туртана.

— Что насчет Вавилона.

— О, Вавилон — это песня! Это мечта каждого ассирийца — пусть гордые вавилоняне споют торжественный гимн Ашшуру и поставят его впереди Мардука.

— Чего ради? — в Шами проснулась вавилонская спесь.

— Здесь так мечтают, — осторожно пояснил евнух. — Хотя всякой наукой, всяким искусством, особенно врачеванием, определением судьбы по звездам, всякого рода гаданиями, с нами делится Вавилон.

— И это хорошо, — заявила женщина, — иначе вы тут совсем погрязли бы в дикости.

— Погрязли бы, погрязли бы…

— Не юродствуй. Прикинь, как я могла бы повидаться с Сарсехимом?

— Это неизбежно?

— Знаешь, Ишпакай, чем полноценный мужчина отличается от евнуха?

— Хамством! Умением грубо срыгнуть, ударить ребенка, заехать кулаком в ухо женщине?

— Нет, лишенный пола. Тем, что у него есть яйца и более всего на свете он страшится их потерять. Евнух же свободен от такой напасти, поэтому он дерзновенно смел, отчаянно изворотлив и проникновенно умен.

— Ты, Шами, способна разжалобить кого угодно. Я что-нибудь придумаю.

Глава 7

Оказавшись в Ашшуре, Сарсехим нежданно — негаданно испытал благодарность к судьбе, впервые после отъезда из Вавилона улыбнувшейся ему с небес. Пусть даже скупо, на миг, но и этого оказалось достаточно, чтобы продлились его дни. Их караван, подгоняемый стражниками с пограничной заставы, достиг священного города в один и тот же день и час с царским поездом. Поторопись они, и евнуху не миновать расправы, которую приготовил для него начальник ассирийской конницы Нинурта-тукульти-Ашшур.

Была бы его воля, он ни за что не завернул в этот страшный город, где на створках крепостных ворот красовались содранные человеческие шкуры, а на пиках выставленных вдоль дороги — отрубленные головы. Одного взгляда хватило евнуху, чтобы узнать в жертвах приставленных к нему в Сирии «мстителей». Он помертвел и с равнодушным унынием прикинул — сразу поволокут в темницу или сначала изобьют до смерти? Разум шевельнулся с трудом, напоминая, что, если начнут с битья, главное прикрыть копчик, ведь отрицательный опыт жизни крепится как раз в области копчика.

В следующий момент стражники засуетились, забегали, заставили вавилонян освободить проезжую часть. Все, вавилоняне и сопровождавшие их стражники, молча и суматошно засуетились, откатили повозку. Начальник стражи спихнул Сарсехима с кобылы, принудил встать на колени. Сарсехим охотно подчинился, рухнул на обочине. Рядом опустился на колени Ардис. Евнух скосил глаза в его сторону. Опустившийся голову старик что-то невнятно бормотал — должно быть, тоже прощался с жизнью.

Проезд царского поезда запомнился содроганием земли, обилием блеска, перестуком копыт и напевным скрипом колес. В следующий момент евнух краем взгляда заметил подъехавшего к спешившимся, склонившим головы стражникам разодетого, в начищенных бронзовых доспехах и блистающем шишаке, всадника. Этот был не чета замызганным и уставшим донельзя пограничникам. Он и вел себя соответствующе — о чем-то гортанно спросил их, стражники торопливо закивали. Он махнул рукой и еще с десяток всадников оторвались от замыкавшей процессию охраны, окружили караван. Тот, что подъехал первым, больно ткнул Сарсехима тыльным концом копья в бок.

— Вставай, пошли.

Сарсехим не удержался от верноподданнического вопроса.

— Великий царь уже проехал?

— Тебе зачем знать?

— Мне, конечно, ни к чему. Я просто хотел воздать хвалу великому царю.

— Еще воздашь. Когда спросят, зачем ты притащил на нашу землю сирийских лазутчиков.

Эти слова добавочным мертвенным светом осветили ожидавшее его в Ашшуре будущее. Ощутимо заныло в области копчика, однако, изведав на собственном опыте, что больнее всего наказывают за страх, Сарсехим деловито поднялся, отряхнул колени, безмятежно поинтересовался.

— А что случилось?

Пока конные из «царского полка», окружившие караван, отбирали у вавилонян ножи, пока вели пленных через прохладу башенного прохода, знатный воин рассказал о чудесном спасении, которым несколько дней назад наградила свою любимицу великая Иштар.

— Эти, — конный ассириец ткнул нагайкой в сторону насажанных на пики голов, — попытались совершить над скифянкой похабный обряд возвеличивания Ашерту, однако владычица, обернувшись львицей, растерзала злодеев.

— Всех до единого? — заинтересовался евнух.

— Всех, — подтвердил всадник. — Ну, иди, иди.

— А что же наша драгоценная Шаммурамат? — спросил Сарсехим.

— О, — обрадовался всадник, — в том-то все дело. Вообрази, евнух, никто из чужаков даже взглядом не смог коснуться тела нашей Шами.

— Это как? — озадаченно спросил евнух.

Ардис тоже ожил, заинтересованно глянул на всадника.

— Иштар не дала свою воспитанницу в обиду, — гордо ответил тот.

Воин не поленился наклониться к вавилонянам, глаза у него расширились.

— Милостью яростной богини, волосы Шами вмиг отросли до пят, да так густо, что их хватило укрыть ее всю. — Всадник выпрямился, потом более обыденно добавил. — Может, и не всю, но те, кому довелось разглядеть девку, словно воды в рот набрали. Ты, евнух, наверное, ее разглядывал?

— И не раз, — кивнул Сарсехим.

— Хороша? — заинтересовался всадник.

Его товарищи подъехали поближе.

Ардис повысил голос.

— Сарсехим, заткнись! — предупредил он уже собравшегося поведать о прелестях Шаммурамат евнуха.

Тот сразу поскучнел.

— Ну, ладно, ладно, — неожиданно миролюбиво отозвался воин. — Великий Салманасар разберется, зачем вы притащили в Ашшур этих негодяев.

Его товарищи молча разъехались по своим местам.

Едва караван миновал раскинувшийся у главных ворот рынок, из боковой улочки бурей выскочил конный варвар. Сарсехиму хватило мгновения, чтобы узнать в нем Бурю. Евнух тут же нырнул под повозку и уже оттуда наблюдал, как конвоиры принялись хлестать нагайками выбегавших вслед за Бурей вооруженных палками людей. Молодой скиф вздыбил коня, попытался прорваться к повозке. Знатный воин преградил ему дорогу. Буря продолжал буйствовать. Он горячил жеребца, поднимал его на дыбы и, указывая на укрывшегося за колесом повозки евнуха, кричал так, что уши закладывало.

— Отдай нам негодяя! Отдай!! Именем наместника. Именем Нинурты-тукульти-Ашшура!! Отдай!..

Он схватился за рукоять акинака, однако знатный воин, не теряя выдержки, предупредил его.

— Если ты обнажишь оружие, с тебя сдерут кожу, а наместник и Нинурта лишатся голов. Остановись!

Эта холодность и грозное предупреждение лишило скифа прежней решимости. Он заметно помрачнел, убрал руку. Буря, вероятно, рассчитывал, что охрана дрогнет, возьмется за мечи. Тогда в общей свалке ему, может, удастся подобраться к противному скопцу, а дальше будь что будет — смерти он не боялся, однако хладнокровное и своевременное предупреждение, касавшееся его покровителей, подействовало на молодого скифа отрезвляюще.

Он еще раз потребовал выдать им Сарсехима, на что получил решительный отказ. Начальник конвоя предупредил — великий царь лично наказал ему доставить пленных в цитадель, и он их доставит. Буря неожиданно для ассирийцев и прихлынувшей со всех сторон толпы, протяжно взвыл и поворотил коня.

Как только опасность миновала, Сарсехим торопливо выбрался из-под арбы и, испытав ожог умиления, прижался щекой к ноге ассирийца.

— Ты спас меня, храбрейший! Чем великий Вавилон мог бы отблагодарить себя?

— Не путай свою вонючую задницу с городом Небесных врат и не надейся на прощение, — ответил ассириец и попытался со всей силы пнуть евнуха. Хотелось угодить в жирную харю, раскровенить ее… Сарсехим был опытен в таких делах — даром, что ли, он изо всех сил прижимался к ноге. Замах не тот, да и упоминание о Вавилоне заметно сбавили пыл ассирийского бандита.

До ворот цитадели добрались без происшествий, разве что Ардис по пути предупредил евнуха.

— Будешь болтать насчет Шами, собственноручно отрежу язык. Она — наша единственная надежда.

— А что, — глухо отозвался Сарсехим. — есть надежда?

— Дурак! — разозлился старый скиф. — Надежда всегда есть.

— У тебя, может и есть, а у меня нет. Ты думаешь, нам простят лазутчиков?

— Дурак! — еще более решительно выговорил Ардис. — Если Шами бросится в ноги царю, нам, возможно, сохранят жизнь.

Евнух молча согласился — может, и сохранят, но зачем? Для какой надобности? Ты об этом задумался, старый болван!

Глава 8

Вавилонян поместили на хозяйственном дворе, в пристройке, прилепленной к стене, отделявшей дворцовый комплекс от женской половины. Снабдили едой, предупредили — далее двора не отлучаться. Ардис, отправившийся изучать отведенную им территорию, вернувшись, разъяснил Сарсехиму, где расположены подсобки для рабов, где опечатанные и хорошо охраняемые склады с оружием, где подземная тюрьма — глубокая яма, прикрытая железной решеткой. Оттуда, в первую же ночь вдруг донеслись истошные, нагоняющие ужас крики, от которых волосы пошевеливались на голове.

На следующий день Ардис сообщил, что стражники, стоявшие у ворот, поделились — Шаммурамат после болезни заперли в собственных комнатах. Выходить запретили, так что рассчитывать на встречу трудно. Нужны деньги, с намеком добавил старик. Что касается болезни, один из стражников шепнул — у супруги начальника конницы случился выкидыш.

Все эти подробности евнух выслушал равнодушно. Насчет денег скупо огрызнулся — денег нет, отобрали на границе, как, впрочем, шкатулку и подарки вавилонскому царю. Про себя усмехнулся — хорошо, что Ардис не знает об изумруде. Неужели наивный старик всерьез рассчитывает, что евнух согласится пожертвовать камнем, чтобы спасти варвара и его спутников от жестокой казни? Единственное, что заинтересовало скопца — это подробности лесного чуда, да и то только в той части, которая касалась осуществления низменных намерений лазутчиков.

Из рассказа Ардиса вытекало, что мстители оказались кучкой трусливых червей, не способных не то, чтобы исполнить священный обряд, но и отстоять собственные жизни. Что касается «храмового осла», у бритого наголо жреца, после того как Нинурта насмерть уложил его, ассирийцы, торжествуя, с пением гимнов, отсекли детородный орган. Теперь прорицатели — бару и толкователи — макку под руководством Набу-Эпира решают, как поступить со священной реликвией. Многие, особенно те, кто чутко прислушивается к желаниям царя, настаивают, что для сохранности орган следует обмазать смолой и отправить в Дамаск, как свидетельство, во — первых: подлинности претензий вавилонянки, а во — вторых — как предупреждение Бен-Хададу, что пытаться подвергнуть родственницу Иштар чуждому в Ассирии обряду есть худшая форма святотатства. Этот жест должен был убедить сирийского царя — Салманасар готов исполнить волю Иштар и ее отца Ашшура и наказать тех, кто пренебрегает волей богов.

По мнению разбиравшихся в политике знатоков лучшего способа убедить Дамаск сдаться без войны и заплатить пусть даже и непомерно тяжелую дань, нет и не будет. Как иначе убедить прóклятых Владычицей (по — ихнему Ашерту), гнусных сирийцев сохранить свои жизни?

Когда наместник Иблу выступил с такого рода предложением, наследник трона и представители поддерживающих его городов высказались решительно против каких бы то ни было переговоров с врагами. Отказ был облачен в просьбу главного жрец храма Иштар сохранить священную реликвию в Ашшуре. Бен-Хадада следует известить, что его гибель предопределена, ее жаждут боги.

Сарсехим в пол — уха слушал Ардиса. Споры, как поступить с заасфальтированным талисманом, мало занимали его. Куда больше волновал вопрос — если ассирийские бандиты решат вернуть его Бен-Хададу, кого пошлют на это самоубийственное дело?

Ответ напрашивался сам собой.

Узревший будущее евнух испытал минимальную, пусть даже и заочную, признательность сыну царя Шурдану, верно рассудившему, что если священный талисман попал в их руки, нельзя его выпускать.

Что касается «храмового осла», Сарсехим выразился грубо, в том смысле, что когда вокруг злое и злое, использовать бесценный дар богов для личного обогащения кощунственно.

Восхищенному божественными размерами реликвии старому скифу — тот утверждал, что, по рассказам очевидцев, «ослиный» орган свешивался ниже колена, а в возбужденном состоянии был толщиной с полено, — скопец, презрительно скривившись, ответил.

— Сидел бы дома, болван, совал, куда прикажут, кто бы его тронул.

Ардис, обидевшись, посоветовал.

— Ты, Сарсехим, лучше подумай, что будешь говорить наместнику, когда он спросит, как ты допустил, чтобы лазутчики проникли на территорию Ассирии?

— А тебя не спросит?

Ардис пожал плечами.

— Я расскажу, все как было.

— А как было?

Старик — скиф задумался, потом пригрозил.

— Перестань путать меня, и если тебе есть чем оправдаться перед Нинуртой и Иблу, приготовься.

— Я давно готов, — ответил евнух, — только им не нужны наши оправдания.

— Не спеши, — благоразумно предупредил Ардис. — Не увлекайся отчаянием, иначе мы никогда не доберемся до Вавилона.

— А ты, если хочешь спасти голову, на вопрос — можно ли договориться с Бен-Хададом, — прокляни его, назови чудовищем и породителем чудовищ, ведь сынок его как тебе известно, настоящее чудовище. Так и скажи, Бен-Хадад — демон ночи Лабасу, выбравшийся на белый свет, чтобы терзать маленькую беззащитную Ассирию.

Тут в нем взыграло авторское самолюбие и он добавил.

— Нет, о чудовищах не упоминай. Просто скажи — с Бен-Хададом договориться нельзя.

* * *

Предупрежденный Ардисом, Сарсехим до самого момента, как его выкликнули и повели к царю, неотрывно сочинял захватывающую, пробирающую до озноба сказку о демоне ночи, извергнутом на свет жуткой прародительницей тьмы и хаоса Тиамат. Начать следует с сотворения мира; с того момента, когда повелитель мира Ашшур с помощью благородного Мардука победил Тиамат, и, разделив ее плоть пополам, создал небо и землю.

Выходило складно, ассирийцам должно понравиться. Они любят, когда вавилонянин отдает предпочтение Ашшуру.

Его ввели в небольшой сумрачный, освещаемый факелами, зал. Здесь на низком возвышении, в компании с каменными быками — шеду, в удобном просторном кресле полулежал сухонький, остроглазый старик. Справа, возле кресла и на шаг сзади, возвышался пожилой высоченный вельможа с внушительным лицом, бок о бок с ним стоял чрезвычайно волосатый мужчина средних лет. Скопец смекнул, что пожилой, это, должно быть, Иблу, а тот, кто помоложе и непомерно бородат, младший брат царя Шамши-Адад. За ними, среди их немногочисленных приверженцев партии Иблу, удалось разглядеть Нинурту-тукульти-Ашшура.

С левой стороны кресла, ближе других к царю стоял чрезмерно красивый молодой человек, за которым толпилось куда больше знатных ассирийцев. Этот красавчик, по-видимому, Шурдан.

Вот кого он никак не рассчитывал встретить в кругу приближенных к царю людей, так это известного в Вавилон чудака и знаменитого составителя гороскопов Набу-Эпира. Мардук-Закиршуми, лишенный главного своего предсказателя, наверное, похудел с горя. Мысль сработала без промаха — уману являлся учителем скифянки, следовательно, без ее протекции его никогда не перетащили бы в Ашшур. Выходит, даже после того, что случилось в лесу, она здесь в фаворе, поэтому ни в коем случае нельзя начинать с обвинений в ее адрес.

Начнем с Бен-Хадада.

Вдохновленный близостью неотвратимой расправы и презрением окружавших царя сановников, Сарсехим с порога сообщил великую тайну — царь Дамаска явился из страны мертвых. Он — злобный Лабасу, порождение Тиамат, он сам порождает демонов. Всякий, кому дорог дневной свет и установленный земной порядок, должен вступить в бой с чудовищем. Небесные боги — игиги помогут герою, с их помощью он одолеет порождение тьмы.

Его ни разу не перебили.

Сарсехим приободрился. Прихлынуло вдохновение, и он, ритмически чередуя слова, повел рассказ о том, как ему, несчастному, лишенному милости богов, пришлось подчиниться сирийскому чудовищу. Затем Сарсехим описал сына чудовища, их логово — оно напоминает мрачную пещеру, сообщил, что их подданные плешивы и разнузданы. Завершил гимном герою, который отважится вступить в битву с демонами и сразить их, как некогда храбрый Гильгамеш одолел громилу Хумбабу. Эти строки показались автору особенно удачными, ведь он умело призвал тщедушного Салманасара расправиться с чудовищным Бен-Хададом.

— Кто, кроме тебя, сын неба! Кто, кроме тебя, надежда мира! Кто кроме тебя, оплот чести!..

Салманасар неожиданно махнул рукой.

— Хватит.

Сарсехим покорно замолчал, не спеша опустил вскинутые руки и, как бы выпуская из себя божественный пар, уронил голову на грудь. Пошатнулся, однако никто не бросился поддержать его, и евнух предпочел остаться на ногах, приберегая такое спасительное средство как падение на колени и лобызание ног, на крайний случай.

Вот что еще успел заметить Сарсехим — это доброжелательный прищур Шурдана и откровенный холод в глазах Иблу.

Салманасар неожиданно сменил позу. Царь привстал, перелег на правый бок и, по — простецки поджав под себя ногу и спросил?

— Чем ты можешь подтвердить свои слова? Почему я должен верить негодяю и предателю? Твой напарник — скиф утверждает, что Бен-Хадад не глуп, город сильно укреплен, у него много союзников.

— Мой напарник, государь, спасает свою шкуру.

— Ардис — старый боец, ему ни к чему лукавить, — вступил в разговор Иблу. — Его ценят в Вавилоне.

Сарсехим обратился к Иблу.

— Он хорош на поле боя, господин, но мы сейчас рассуждаем о другом — имеет ли право отпрыск мира мертвых царствовать в мире живых? С каких это пор подземные боги — аннунаки получили право вмешиваться в жизнь черноголовых, и не обязан ли каждый смертный противостоять им любым доступным ему способом? Ардис храбр, честен, но он чужак, ему трудно проникнуть в наши сокровенные таинства.

— А ты честен? — ехидно поинтересовался Иблу.

— Господину угодно шутить? — спросил Сарсехим. — Где он встречал честного евнуха?

В зале засмеялись, улыбнулся и Салманасар.

Сарсехим почувствовал, что угодил.

— Мы созданы для того, чтобы хитрить, изворачиваться, следить, докладывать… — Сарсехим приказал себе остановиться, но его уже понесло, и он с ужасом продолжил нанизывать слова. — Клятвы евнухов, что ливень в жару. Припекло солнце и вновь сушь. Евнухом следует пользоваться умело…

Неожиданно царь вскочил с кресла. Вавилонянин благоразумно рухнул на колени.

— Встань, — отмахнулся от него повелитель. — Ты не глуп, язык у тебя подвешен, но ты не привел ни единого доказательства чуждой миру живых природы Бен-Хадада.

Сарсехим поднялся, отряхнул несуществующую пыль с прикрытых долгополой туникой колен. Салманасар удивлено проследил за его руками — такого рода простота в присутствие царя царей могла стоить головы, однако Сарсехим не промахнулся.

— Великий царь, неужели Ардис не упомянул о том, что случилось с несчастной Гулой?

Салманасар заинтересовался.

— А что с ней случилось?

— После того, как был проведен свадебный обряд Ахиры и Гулы, Бен-Хадад сделал ее своей наложницей.

— Ты лжешь? — повысил голос царь. — Вавилонскую принцессу, младшую сестру моей супруги, сделали наложницей?

— Я говорю правду, повелитель мира.

Шурдан подал голос.

— Мне тоже донесли об этом.

— И ты молчал?

— Я ждал подтверждения. Евнух подтвердил эти сведения.

Салманасар задумался.

Наследник сделал шаг вперед.

— Мы должны наказать зверя, — заявил он.

В зале зависла тишина.

Сарсехим решил — рисковать так рисковать! — и первым нарушил тишину.

— Твой вопрос, государь, выдает в тебе ищущую света душу. Ты в недоумении, тебе трудно понять злое. Ты ищешь оправдания, потому что трудно поверить, что кто-то в подлунном мире отважится нанести оскорбление твоей родственнице.

Позволь напомнить тебе, о, величайший — зловоние, издаваемое Бен-Хададом, отравило мысли дамаскинцев. Узнав о случившемся, они бросились в пляс. Они прилюдно совокуплялись на рынках, в подворотнях, на проезжих частях улиц, в садах и в тени городских стен, не спрашивая при этом, ни кто твой супруг, ни кто твоя супруга. Их безумную похоть тешили подвиги, совершаемые жрецами, которых в этом прóклятом месте называют «храмовыми ослами». Их нельзя назвать жрецами, скорее, демонами.

Они, — голос Сарсехима возвысился до звенящего негодования, — потребляли самых порядочных женщин, которые добровольно позволяли нанизывать себя. Другие использовали камни, деревянные колы, кто побогаче — отлитые из золота и серебра фаллосы, которые во множестве расставлены возле их главного капища. Девственницы жертвовали еще несмятым лоном, юноши отрубали свои еще не знавшие женщин зебы и бросали их к подножию пьедестала.

Иблу перебил евнуха.

— У сирийцев свои законы, у нас свои. Разве у вас в Вавилоне каждая женщина не обязана раз в году послужить Иштар? Разве они не собираются на площади перед храмом и не ждут, пока чужестранец бросит ей в подол монету? Разве она не идет с ним и не совокупляется с ним в тени храма?

— Разве я возражаю, храбрейший?! Разве я вправе повысить голос и указать, что этот обычай, пришедший к нам из тьмы веков, давным — давно смягчился требованием соблюдать достоинство семьи. Разве мы в Вавилоне, а вы здесь, в Ассирии, не вознеслись до понимания святости предустановленного Ашшуром порядка, повелевшего соблюдать нравственный закон и заботиться о всяком, кто честен и исполнителен, кто почитает господина и храбро сражается с врагами, кто способен оберечь себя от демонов и защитить от них своих домочадцев? Спроси, о благородный, знаменитого уману Набу-Эпира, которого я вижу в этом зале — разве этот мир не создан Мардуком-Ашшуром, воплотившем в себе свет, добро и истину? Разве не его дети охраняют тишину и благодать в подлунном мире? Разве не в их числе неодолимая в бою и щедрая в любви Иштар?

Здесь Сарсехим, как бы дожидаясь ответа на эти звучные, но не имеющие отношения к делу вопросы, позволил себе перевести дух. Пауза в таких делах очень важна, она придает говоруну особый припах мудрости.

Сарсехим едва заметно скосил глаза в сторону Шурдана. Лицо наследника было холодно, но за этой холодностью Сарсехим различил немой и требовательный приказ — говори еще. Не молчи, не дай им смять себя.

Говори! Говори! Говори!

Салманасар вопросительно посмотрел на Набу-Эпира. Тот смутился и подтвердил, что ныне движение небесных сфер как никогда прежде согласовано с законами, установленными Мардуком-Ашшуром и обеспечивающими мир и процветание в мире живых. Точно измерен год, поэтому разливы священных рек происходят вовремя. Теперь можно с необходимой точностью определить местоположение любой звезды на небе и предвычислить ее ход на много лет вперед. Теперь можно точно предвычислить, когда бог Луны Син на миг прикроет лик бога Солнца Шамаша и наоборот, а это дает возможность точнее узнать волю богов. Это означает, что наука обрела силу предсказывать судьбу любого смертного, в ее силах предупреждать о приближении бурь, засух и землетрясений. Всякое покушение на установленный богами порядок может привести к нарушению хода времени.

— Чем это может нам грозить? — поинтересовался Шурдан.

— Тем, что земная твердь, имеющая, как известно, форму полушария, может рухнуть в первичный океан.

Наследник престола был удовлетворен.

Евнух со дня отъезда из Вавилона с непутевой скифянкой — как ей удалось избежать лап «осла» и, главное, зачем? — впервые почувствовал себя в своей тарелке. В такого рода спорах ему в Вавилоне равных не было. По наущению Закира он мог доказать что угодно и кому угодно. Он попытался привести еще несколько примеров, подтверждающих угрозу присутствия Бен-Хадада среди живых. Это грозит ввергнуть мир в состояние хаоса…

Салманасар движением руки запечатал ему рот.

Даже Иблу осознал неизбежность войны до победного конца. Далее отстаивать возможность переговоров с чудовищем, посягнувшем на честь дочери Вавилона, было небезопасно, особенно после злополучного происшествия, которое случилось с супругой племянника на охоте. Всех, особенно наместника Ашшура, очень беспокоило отношение царя к этому случаю, однако Салманасар хранил молчание, тем более угрожающее благополучию семьи наместника, что после слов предателя — евнуха, он явно склонился к точке зрения Шурдана. Эта смена настроения была осознана всеми присутствовавшими в зале сановниками.

Участь Дамаска была решена. Спорить было бессмысленно, уличать евнуха во лжи, напоминать о его перманентном предательстве тоже. Негодяй не скрывал подлости своей натуры, а такого рода прямота всегда была по сердцу Салманасару.

— Хорошо, — согласился Салманасар, — как же нам поступить в данном случае?

Он указал в сторону стола, на котором лежал обмазанный тонким слоем смолы член «храмового осла». В свете факелов он выглядел как новенький, готовый к использованию, жаждущий использования демон. Узкая щель, чуть приоткрывшаяся на его утолщенном конце, напоминала глаз бога, выбиравшего жертву для совершения гибельного для непосвященной или непосвященного обряда.

Сарсехим глаз не мог оторвать от предмета, который был чужд ему, хотя на основании установленного в природе божественного распорядка он был обязан владеть им, пусть даже и меньшим, но достаточно приемлемого размера. Он был обязан пользоваться им, заботиться о нем, испытывать блаженство от его использования. Гримаса судьбы заключалась в том, что теоретически он все знал об этом предмете — зачем он нужен и куда его совать, но фактически его лишили возможности опробовать инструмент на практике. Хуже всего, что все владельцы подобных устройств испытывали необъяснимую неприязнь к тем своим сородичам, кто был лишен зеба и обязательного приложения к нему в виде радующих глаз бубенчиков. Даже в бане они сторонились таких, как Сарсехим.

За все сорок лет, что Сарсехим прожил на свете, он до отвала насмотрелся на цветки, пчелки, сочные мякоти, волосатые чудовища, которыми Иштар одаривала каждую женщину. По долгу службы он излазил, изучил все неровности во влагалищах и глубже, но ему еще никогда не приходилось видеть мужской член так близко. Он испытывал странное влечение к пропитанному ароматными смолами талисману, хотелось подойти, детально изучить его. В этот момент особенно очевидной стала несправедливость мирового порядка — одних судьба одаривает фаллосом несуразных размеров, другого лишает даже самой миниатюрной малости.

К грубости происходящего его вернул голос наследника престола.

— Позволь, великий государь.

Салманасар кивнул.

— Я предлагаю — заявил красавчик, — вернуть священную реликвию в Дамаск.

Это заявление было настолько неожиданно, что в зале наступила тишина. Салманасар с интересом глянул на сына.

— С какой целью?

— Чтобы напомнить чудовищу, что мы скоро придем и заберем ее. Пусть Бен-Хадад не рассчитывает на пощаду.

Салманасар неопределенно скривил лицо, и Шурдан добавил.

— Пусть этот подарок преподнесет ему евнух.

Подлый удар застал Сарсехима врасплох.

Сердце у него упало.

О, сильные мира сего, как вы коварны! Он ожидал от Шурдана чего угодно, даже легкого прижигания пупка в случае, если бы Сарсехим попытался скрыть что-нибудь из того, о чем был извещен в Дамаске, но предложить отправить его в прóклятое место, в логово мерзкого людоеда, откуда тот чудом выбрался, да еще с таким довеском, как это мерзкое орудие, которым не пупок прижигают, а взламывают места куда более интимные и бесценные, — значило заочно приговорить несчастного к самой мучительной казни, которую способно выдумать сирийский демон.

Евнух приуныл.

Он спросил себя — может, прозреть, поведать присутствующим о гласе с небес, только что известившим Сарсехима, что Бен-Хадад есть агнец божий? Другими словами здесь и сейчас сочинить еще одну сказку о несравненных достоинствах Бен-Хадада. Объявить во всеуслышание, что непристойные поползновения были продиктованы, скорее, надеждой на мир и желанием быть всегда и во всем быть покорным Салманасару, чем попыткой вызволить из мира мертвых кровожадных покойников.

Он бросил взгляд на мрачного Иблу, на угрюмого Нинурту, на стражей, охранявших священную реликвию. Затем обратил свой взор в сторону наследника.

Тот ухмыльнулся и объяснил.

— Этот евнух в силах объяснить чудовищу, что к чему.

— Так тому и быть, — заключил Салманасар.

Глава 9

Сарсехим ни словом не обмолвился Ардису о том, что случилось в царском присутствии. Сразу уединился в дальней части двора — устроился в зарослях тамариска неподалеку от зиндана, где и просидел до темноты. Стенал молча, изредка поколачивал себя по щекам. Когда стало совсем темно и небо украсилось звездным узором, завыли в подземной тюрьме — видно, там тоже разглядели звезды. Этот скулеж подхватили городские собаки. Сарсехим с досады плюнул, вернулся в отведенную ему клетушку и, кряхтя, улегся на жесткую солдатскую циновку.

Заснул внезапно, во сне повстречался с богом. Это был какой-то необычный бог — мало того, что он светился, так, присев рядом с Сарсехимом, поделился с ним хлебом, угостил вином из фляги, сделанной из сушенной тыквы. Небо, раскинувшееся над ними, было не привычное семичастное, круглое и хрустальное, а незнакомое — всеобъемлющее, темное и бесконечное. На прощание Сарсехима ударил незнакомца в ухо. Тот удивился и подставил другое. Евнух не успел воспользоваться предложением — его грубо дернули за плечо, разбудили.

Евнух с трудом открыл глаза. Над ним наклонился ассириец из благородных, в руке он держал огрызок свечи. Евнух не сразу узнал в нем воина, который сопровождал его от крепостной стены до цитадели.

— Вставай, пошли.

Сарсехим повиновался беспрекословно. По пути старался не загадывать, кому и зачем он понадобился. Когда же, миновав двор, они вошли в здание и воин указал ему на ступени, ведущие в подвал, евнух не удержался и машинально прикрыл ладонями пупок.

Его ввели в просторную, с низким потолком комнату, освещаемую заправленной нафтой[10] медной лампой. Посредине зала в кресле устроился наследник, за ним, сзади и сбоку, сгорбился писец, возле которого угадывались глиняные таблички и стальные палочки, предназначенные для выдавливания букв. В дальнем углу горой возвышался громадный, голый по пояс мужчина, чей срам был прикрыт кожаным фартуком. Сарсехиму не надо было объяснять, кто этот человек и зачем он присутствует при допросе.

Сарсехим сам указал на нательный пояс, но это не помогло. Палач сразу сунул руку между ногу и нащупал в промежности драгоценный камень. Пока умельцы из собственной канцелярии наследника престола расплетали пояс, Шурдан долго рассматривал изумруд. Даже запах мочи не смутил его, что лишило Сарсехима последней надежды. Этот ни перед чем не остановится.

Шурдан сумел перехватить его взгляд.

— Я не такой брезгливый, как тебе могло показаться, — объяснил он евнуху и, указав на изумруд, добавил. — Ты действительно хитрец по части устройства вторых доньев, так что у меня, чем дальше, тем сильнее укрепляется уверенность, что в добавление к заданию, которое поручил тебе великий царь, ты сумеешь выполнить мою маленькую просьбу.

В этот момент один из подручных приблизился и что-то торопливо зашептал Шурдану на ухо. Выслушав, наследник как бы невзначай спросил у евнуха.

— В поясе была записка. Что там?

— Не знаю, господин, но полагаю, что Бен-Хадад уведомляет моего государя, что Египет вот — вот выступит на помощь Дамаску.

Шурдан промолчал.

Сарсехим торопливо добавил.

— Сириец рассчитывал, что письмо попадет вам в руки.

На этот раз Шурдан одобрительно кивнул.

— Значит, мы договорились? — спросил он.

Теперь кивнул евнух.

— Я всегда готов услужить такому важному господину, как твоя милость. Но я не могу взять в толк, какого рода услугу я мог бы оказать тебе?

Ассириец некоторое время размышлял, потом махнул писцу рукой — мол, это не пиши, — затем объяснил.

— Евнух, я успел убедиться, ты неглупый человек, поэтому решил поручить тебе пустяковое, но очень выгодное дело. Ты должен помочь Гуле избавиться от плода. Еще до начала похода.

— Господин ошибается, я — глупец. Будь я умным человеком, я бы спросил — зачем, но я скуден умишком и спрошу, как мне выполнить это задание?

— Ты еще хитрее, чем я рассчитывал, следовательно, ты опасен. У тебя нашли тайную записку, изумруд, этого вполне достаточно, чтобы лишить тебя жизни. Однако я готов предоставить тебе выбор — либо ты осуществишь задуманное, либо… — он движением головы указал на обнаженного мужчину.

— Его невозможно осуществить. Бен-Хадад трясется над Гулой. Он лелеет ее как птицу — феникс.

— Ты так считаешь? Тогда тем более… Дело, в общем-то, простое. Надо только подсыпать в питье или еду Гуле особый порошок. Совсем немного, щепотку.

— Вот я и спрашиваю себя, кто и как мог бы подсыпать эту щепотку, и не нахожу ответа. Господину это понятно?

— Господину понятно, но господин рассчитывает на хитрость и ловкость человека, который за несколько месяцев успел предать своего царя и всех покровителей, бездумно даровавших ему жизнь. Этот проныра сумел подменить царскую невесту, втереться в доверие к нашему врагу, ухитрился вернуться из их логова — более того, отважился провести через границу лихих людей, посягнувших на наше вдруг объявившееся сокровище — воспитанницу Иштар. После всего этого он, все еще пребывая в краю живых, называет себя глупцом. Мне кажется, Сарсехим, что ты способен на бóльшее?

— Ты назвал меня по имени, господин, поэтому я буду честен — я спасал свою жизнь.

— Теперь попробуй сделать последний шаг и попытайся обеспечить свое будущее.

— Под твоим покровительством?

— Да.

— Но, господин, это невозможно. Бен-Хадад — вздорный человек. Меня казнят сразу, как я вручу ему замаринованный в асфальте зеб. Гула настоит на том, чтобы меня долго мучили. Как я смогу приблизиться к ней?

— Вот и я несколько дней спрашивал себя — как? Вопрос — кто? — для меня не существует. Кроме тебя, никто не сможет подобраться к Гуле.

— А я-то как смогу?! — воскликнул Сарсехим.

— Я знаком с Бен-Хададом. Мы встречались с ним после сражения у Каркара. Он непременно захочет взглянуть на негодяя, который осмелился доставить такого рода подарок…

— Совсем необязательно… — перебил наследника евнух и тут же прикусил язык.

— Продолжай, — подбодрил его наследник. — Как видно, ты уже начал соображать. Я не хотел пугать тебя, ты достаточно напуган. Я обращаюсь к твоему личному гению — пусть твой ламассу поможет тебе спасти жизнь. Я же со своей стороны готов оказать тебе всяческое содействие. Тебе известно, Сарсехим, я очень многое могу. Я даю тебе день на размышление.

Он сделал знак писцу, который тотчас схватил стило.

— Теперь расскажи, что тебе поручили в Сирии. Если не хочешь, чтобы тебе прижгли пятки, выложи все сам. Если согласишься работать со мной, я проявлю милосердие, предоставлю тебе защиту. В противном случае тобой займется Нинурта.

— Я постараюсь убедить скифянку, чтобы меня простили.

— Ты это серьезно? — удивился Шурдан.

— Вполне, господин. У нашей Шами доброе сердце и достаточно разума, чтобы понять, что я ни в чем не виноват. Меня принудили, лишили выбора. Она милосердна и умна.

— К тому же очень красива. Ведь она красива, евнух?

— Необыкновенно, хотя я слабо разбираюсь в женской красоте.

— Не прибедняйся. Я многое о тебе знаю. Скажи, ее в самом деле подбросили на ступени храма Иштар, и богиня кормила ее свои молоком?

— Не могу припомнить такого случая. Мать родила ее во дворце под моим присмотром, там же Шаммурамат росла. Разве что с детства отличалась склонностью к непокорству и всякого рода проделкам. Однажды, когда Гула спала, скифянка отрезала ей косу. Любила кататься на лошадях. Мардук-Закиршуми не препятствовал ей в этом.

* * *

Давно уже скопец не спал так сладко, как в ту ночь.

Сначала, сытый, томился на циновке, вспоминая, какими блюдами угощал его наследник ассирийского престола после допроса, какими винами он запивал жареную индюшку и рыбу под ароматным соусом. Количество чаш не ограничивалось. Порадовало, что наследник оказался благородным и щедрым господином. Он не стал мелочиться по поводу будущей оплаты — к изумруду, который Шурдан обещал возвратить евнуху после поездки в Дамаск, наследник обещал добавить горсть таких же крупных разноцветных камней.

Утром Сарсехима вновь порадовали отменным завтраком — жареной цесаркой, кашей, но не той жидкой, на воде, которой пичкали скифов и вавилонян из охраны, а царской — с изюмом, на оливковом масле. Вина, к сожалению, не дали. Когда он поинтересовался у притащившего все эти вкусности раба насчет напитков, тот промолчал. Настаивать было бесполезно. Насытившись, поковырявшись в зубах, Сарсехим приказал рабу вызвать охрану. Тот помчался как угорелый. Не обращая внимания на онемевшего Ардиса, который без стука вошел в комнату, Сарсехим назвал дюжему ассирийцу заветные слова — «С нами Иштар! С нами победа!» — и отправился на свидание с наследником.

Его не покидала уверенность — этот день он тоже выиграл у судьбы.

Шурдан принял евнуха в спальне. Сразу прогнал женщину, делившую с ним ложе. Та, чрезвычайно хорошенькая, выпорхнула из-под покрывала в чем мать родила и выскочила через вдруг открывшуюся изнутри, потайную дверцу в стене.

Увы, увы, запричитал про себя Сарсехим, есть же на свете безопасные, радующие душу занятия! Сколько раз в бытность в Вавилоне ему самому приходилось тайными коридорами водить женщин в спальню Закира. Как ему жилось! Какой властью обладал, ведь недаром придворные и слуги во дворцах всегда уважительно относятся к евнухам, угождают им, дарят подарки, просят замолвить словечко. Единственная угроза, которой в те ласковые дни ему следовало опасаться, это ярость Амти — бабы, грозившей перерезать всех женщин в гареме, если Закир будет обходить ее стороной, дуру шестидесятилетнюю.

— Выкладывай, — предложил наследник.

Сарсехим начал с того, что поведал, как он не спал всю ночь, молил богов, чтобы те вразумили его услужить и великому Салманасару, и опоре царственности и любимцу богов.

Шурдан жестом прервал его.

— Не тяни.

— Камнем преткновения для меня, облеченного доверием такого важного человека, каким являешься ты, мой господин, был вопрос — зачем вытравливать плод?!

— Ты предлагаешь начать с матери? — радостно засмеялся Шурдан. — Ты играешь с огнем, приятель. Оставь свои гнусные намеки. Запомни, я ничего не слышал. Как ни крути, Гула мне родственница. Она родственница царю царей, она дочь Вавилона! Как же можно поднять на нее руку! Что касается целесообразности?..

Он сделал паузу, затем совсем, как отец, ответил тихо, вдумчиво.

— Но это между нами. Пусть Бен-Хадад озвереет. Злоба застит глаза, заставляет лезть напролом, отрезает путь к отступлению. Итак, Сарсехим, отвечай прямо, мы союзники или нет?

— Вот и я всю ночь пытался убедить себя, что мы союзники, но ответить, каким образом мне добраться до Гулы, тем более помочь ей избавиться от плода, так и остался без ответа. Как уничтожить ребенка и сохранить жизнь матери — это даже богам не под силу.

— Что же ты решил?

— Ты, славнейший из наиславнейших, не оставил мне выбора как самому отведать это зелье, иначе мне придется до конца моих дней жалеть, что я появился на свет.

— Ты решил испугать меня? — нахмурился Шурдан.

— Что ты, господин! Я всего лишь предположил, как умный человек наилучшим образом мог бы поступить с зельем, ведь, согласись, предложенная тобой цена бесконечно мала, а опасность безмерно велика. Какая радость от камней, которые будут ждать меня в Ашшуре, если пупок мне проткнут в Дамаске.

— Хорошо, что ты предлагаешь?

— Мне бы хотелось получить плату вперед. Мне бы хотелось услышать от господина, что мне сохранят жизнь, если с Гулой или ребенком произойдет несчастье.

Шурдан, совсем как отец, принялся расхаживать по спальне. Внезапно он остановился перед евнухом и ткнул в него пальцем.

— Правильно говорил Нинурта, что тебе нельзя доверять. Ни единому твоему слову нельзя верить! Что ж, ты сам выбрал свою судьбу.

Сарсехим тут же рухнул на колени, обхватил наследника за ноги, принялся целовать его домашние туфли.

— Прости, о великодушный! Я готов выполнить все, что ты мне прикажешь.

Изумленный до крайности наследник, неожиданно рассмеялся. Хохотал долго, с удовольствием, жестом прогнал заглянувшего в спальню евнуха. Наконец вытер слезы и в упор взглянул на Сарсехима.

— Ну, выкладывай, что ты задумал. О цене договоримся.

— Мне грешно не отозваться на твою щедрость и прежде чем приступить к делу, я хотел бы обратить внимание господина, что, получив камни, у меня не будет причины пробовать гадость, которую твои умельцы зальют в пузырек. Но это к слову, что же касается дела, мне сначала необходимо посетить Вавилон, чтобы иметь возможность выполнить твою просьбу.

Сарсехим многозначительно замолчал, надеясь на встречный вопрос, однако Шурдан умел вести дела. Он ждал объяснений.

Сарсехим несколько умерил пыл.

— В Вавилоне я мог бы пристроить камешки. Если господин будет добр ко мне, ему придется оберечь меня от гнева Амти — бабы. И самое трудное — господину следует уговорить своего царственного отца сначала подарить драгоценный талисман Мардуку-Закир-шуми.

— Зачем?

— Это даст возможность моему царю переслать его в Дамаск. В Дамаске очень ценят подобного рода игрушки. Другого способа исполнить твою просьбу я не вижу. Итак, сначала Вавилон, где я со всеми подобающими церемониями вручу моему государю священную реликвию, затем Дамаск.

— Но чем объяснить необходимость посещения Вавилона?

— Всем известно, что храм Иштар в Вавилоне считается ее главным святилищем.

— Разве не храм в Уруке?

— Э — э, господин, — скривился евнух. — Слава Урука и его молодцов осталась в прошлом. Они не то что богиню, обыкновенную девку удовлетворить не сумели, а храм обветшал до такой степени, что туда опасно входить. Того и гляди, что-нибудь на голову свалится.

Шурдан заметно посерьезнел, гнев в глазах сменился задумчивостью.

— С какой стати Закиру пересылать подарок царя Ассирии во вражеский город?

— Когда мой господин узнает историю этого сокровища, он очень опечалится и попытается любым способом избавиться от реликвии, едва не сгубившей его дочь. Ему надо подсказать, что дубину желательно вернуть законному владельцу, и намекнуть, что никто, кроме меня, не сможет доставить ее в Дамаск. В этом случае Бен-Хадад ни за что не осмелится расправиться со мной, по крайней мере, сразу, тем более, если Амти — баба напишет письмо дочери и попросит меня лично вручить ей табличку. Если я присовокуплю к подарку пару обнадеживающих слов, чтобы сириец не робел и начинал первым, а Элам на востоке поддержит его, полагаю, меня встретят еще более доброжелательно. Сирийцы начнут спариваться на рынках и на улицах. Жаль, что мне нельзя поучаствовать в оргии.

— Ты это серьезно?

— Насчет чего?

— Участия в оргиях?

— Господину должно быть известно, что я был рожден существом мужского пола.

— Эта добавка вряд ли украсила бы тебя. Она и счастья тебе не добавила бы, ибо женщина не только высасывает из мужчины все соки, но и лишает его разума. Наглядный пример — наш доблестный Нинурта, но об этом после.

Некоторое время Шурдан разгуливал по спальне, потом одобрительно кивнул.

— Ты и на этот раз сумел удивить меня. Твой план перспективен, особенно если принять во внимание, что, оказавшись в Вавилоне, ты тут же улизнешь с камнями, и я уже никогда не смогу найти тебя.

— Господин неверно понял меня, — загорячился евнух. — Я не имел в виду дать деру. Если угодно, пусть ко мне приставят охрану.

— Пустое, — равнодушно махнул рукой наследник. — Ты сумеешь заговорить любого охранника. Хотя…

Он улыбнулся, приблизился к евнуху, дружески положил ему руку на плечо, заглянул в глаза.

— Однако мне известен человек, которого ты не сможешь обмануть.

Сарсехим выказал крайнюю степень удивления.

— Кто же у нас такой проницательный?

— Ардис. Добросовестный и опытный пес. Если пригрозить старику, что вся его семья останется в заложниках, а в помощники дать молодого горячего скифа, ты будешь чувствовать себя в полной безопасности.

Сарсехим опустил глаза.

Шурдан засмеялся.

— С тобой приятно иметь дело. Ты получишь три горсти самоцветов, среди которых будет с пяток самых ценных — прозрачных и искристых, какие добывают в Индии. Однако камни — это пустое. Я хочу заострить твое внимание на том, что придет час, и ты вспомнишь, что помог будущему повелителю мира. Это редчайшая удача, которой боги могут наградить человека. Можешь быть уверен — я не забываю ни тех, кто помог мне, ни тех, кто встал у меня на пути.

— Моей благодарности, — расчувствовался евнух, — нет предела, но… — он сделал паузу и потыкал указательным пальцем в потолок. — Как отнесется к путешествию в Вавилон великий Салманасар?

— Это я беру на себя. Полагаю, он все одобрит, кроме маленькой детали — выкидыша. Но если несчастье все-таки произойдет, тебе сохранят жизнь.

Шурдан долго молчал, потом вполголоса добавил.

— Если для того, чтобы избавиться от младенца, тебе придется избавиться и от матери, действуй, но пусть это останется нашей маленькой тайной.

* * *

Когда Сарсехим вернулся в казармы и увидел на крыльце разомлевшего Ардиса — тот, щурясь, грелся на солнышке — он едва не удержался, чтобы не пнуть его ногой. Стало обидно — знать бы, что судьба сведет его с этим добросовестным болваном, он давным — давно, еще в Вавилоне, избавился бы от него. Тогда ему это было раз плюнуть.

— Пожалей ногу-то, — не разжимая век, предупредил старый вояка и ласково погладил рукоять боевой секиры, — а то я отвечу. Я так отвечу, что никто не посмеет обвинить меня в твоей смерти.

— Что ты, Ардис, — залепетал Сарсехим, — мне и в голову не приходило обидеть тебя. Ты мой защитник. Ты — единственный, от кого у меня нет секретов. Я всегда готов услужить твоей милости.

— Ласково поешь, — Ардис снял руку с оружия. — Видать, опять кого-то предал?

Евнух едва удержался, чтобы не похвалиться — знал бы ты, старый дуралей, кого на этот раз я обвел вокруг пальца, ты бы умер со страха! Однако евнух смолчал и очень натурально изумился.

— Кто? Я?! Как ты мог подумать?..

— Не хочешь говорить, молчи. Скажу я. Сядь поближе.

Когда евнух пристроился рядом, евнух шепнул.

— Я договорился о встрече. Сегодня с наступлением темноты или завтра перед рассветом. Я же говорил, не теряй надежду, урод.

Сарсехим даже не обиделся. Сил хватило только на то, чтобы спросить — О встрече с кем?

— Глупый ты человек! Баран, одним словом. С Шаммурамат, конечно. С кем еще?

* * *

Две семидневки Шами не видела мужа. Когда тот появился, сил у него хватило только для того, чтобы добраться до постели и, засыпая, вымолвить.

— Тебя желает видеть Салманасар.

Сказал и захрапел. Спал беспокойно, скрипел зубами, чем очень напугал встревоженную Шаммурамат. Слишком поспешно Нину увильнул от ласковых объятий. Такого с ним давно не случалось. Всякий раз ему хватало сил прижать Шами к сердцу, чмокнуть в губы, погладить грудь — а тут рухнул и в храп.

Он был с другой женщиной? Шами укорила себя за подозрительность, но все-таки склонилась над мужем, принюхалась.

Не похоже.

Может, допустил какую-нибудь оплошность? Ишпакай немедленно сообщил бы, что Нинурта впал в немилость. Может, что-то брякнул сгоряча, он такой невоздержанный во хмелю…

Молодая женщина долго не могла сомкнуть глаз, а когда, наконец, провалилась в сон, обнаружила себя туго связанной, брошенной к подножию массивного алтаря, на котором восседал громадный, слепленный из глины истукан. Время от времени истукан наклонялся, шарил вокруг себя, хватал всякого, на кого натыкались короткие, толстые и на удивление подвижные персты. Идол поднимал руку и выдавливал кровь несчастного в огромную золотую чашу. Когда священная жидкость набиралась до краев, великан опустошал чашу.

…Вот он вновь начал шарить вокруг себя. Один из мерзких отростков, похожий на указательный, с загнутой наружу фалангой, палец коснулся соседки. Шами признала в ней свою сестру Гулу. Истукан потыкал женщину в живот, щелчком отшвырнул ее, вновь принялся шарить вокруг себя. Его рука двинулась в направлении Шаммурамат. Вот указательный отросток потыкал ее в живот, затем перевернул и пощупал ягодицы…

Шаммурамат вскрикнула и проснулась. Нину, как ребенок, похрапывал, поигрывая слюной в уголке рта.

Темнота сгинула, небо уже окрасилось. Рассвет был близок.

Стараясь не шуметь, женщина встала, задула лампу, заправленную очищенной, почти не дающей копоти, нафтой, затем вновь присела на постель. Глянула на спящего на животе мужа, его борода комом выбивалась из-под подбородка. Наконец решилась — набрала кипарисовых палочек, ароматного пива и отправилась на крышу самой высокой башни дворца. По пути прихватила с собой горящий факел.

Там повернулась к утренней звезде, обратилась с молитвой…

— Госпожа, взываю к тебе! Госпожа, покровительница битвы, взываю к тебе. Богиня мужей, владычица женщин, та, чью волю никто не узнает, взываю к тебе.

Она пролила пиво на жертвенный камень, подбросила в огонь кипарисовые палочки. Густой дым столбом поднялся в светлеющее небо.

В последний раз женщина вскинула руки.

— Щедрая чудом, владычица львов, имя твое над всеми. Тебя, отважную дочь Сина, хвалю. К тебе обращаюсь с молитвой. Спаси и сохрани. Спаси и сохрани моего мужа. Избавь нас от гнева царя.

* * *

В личные апартамента ассирийского владыки ее провели боковым, предназначенным для тайных встреч, ходом.

Царь возлежал на широком ложе. Неожиданно — приятной показалась Шами легкость, с которой невысокий, сухонький старец соскочил с ложа и подбежал к ней — особе, не очень, в общем-то, значительной. Она, вспомнив наставления Ишпакая, попыталась встать на колени, но тот успел подхватить ее и усилием совсем не слабых рук поставить на ноги.

Шами смутилась, вопросительно глянула через прозрачную кисею — как же ей выразить смирение и благодарность?

Салманасар засмеялся, махнул рукой Иблу, стоявшему за спиной племянницы. Наместник поклонился и вышел. Нинурта и Ишпакай намеревались последовать за ним, однако Салманасар жестом остановил их.

— Муж должен остаться, чтобы потом не было разговоров. Этого, — он ткнул пальцем в старого евнуха, — я знаю, от него вреда не будет.

Шами невольно обратила внимание на палец царя — вроде бы никакого сходства с перстами истукана — и все же дрожь пробрала ее с головы до пят.

У Салманасара были вежливые глаза. Приятные жесты выдавали в нем хорошо воспитанного человека, знакомого с правилами дворцового обхождения. Трудно было поверить, что по мановению руки этого дедушки рушились стены, обращались в прах города, реки, заваленные трупами, меняли русла, край Западного моря окрашивался кровью. Движением пальца он обрекал на смерть десятки тысяч взятых в полон людишек — женщин, детей, стариков и старух. Салманасар, словно прочитав мысли вавилонской царевны, усмехнулся. Он был явно доволен и сразу же приступил к делу. Прежде всего, потребовал поднять кисейную завесь.

Шами глянула в сторону Нину, тот кивнул. Женщина повиновалась.

Царь смотрел долго, наконец, выразил удовлетворение.

— …и умна.

Шаммурамат все-таки решила рухнуть на колени. Царь глянул на нее, склоненную, напомнил.

— Это лишнее, — затем добавил. — Ты здесь среди своих. Я слыхал о несчастье, которое случилось с тобой в лесу. Я удовлетворен, что супруга нашего Нинурты повела себя достойно и сразила врагов. Ведь это ты сразила врагов?

Шами воочию ощутила пропасть, вдруг развернувшуюся у нее перед ступнями. Как ответить? Поправить царя и сознаться, если на что в эти ужасные минуты ей и хватило смелости, так это не разрыдаться? Или подтвердить намек? А может, слукавить? Заявить, что она сумела справиться врагами.

Последнее исключается — это шаг в пропасть.

Или — или!

Мгновение на раздумье…

— Я сразила их с помощью Иштар. Великая богиня незримо помогла мне расправиться с негодяями.

Салманасар внезапно и резко принялся расхаживать по залу, при этом, разговаривая, он помогал себе кивками.

— Мне тоже так показалось. Что ж, можешь требовать награду. Если Иштар на нашей стороне и поход закончится удачно, я готов выделить тебе часть добычи.

Женщина подняла голову и, сделав невинное лицо, попросила.

— У меня есть просьба, великий государь.

Дедушка нахмурился, подскочил к ней.

— Что еще?

— Я хотела бы принять участие в походе.

Седые брови старика полезли вверх. Он не торопясь вернулся к ложу, устроился на нем, подтянул колено правой ноги к подбородку.

— Воистину ты можешь смутить кого угодно. Война — не женское дело. В качестве кого ты хотела бы принять участие в походе? В качестве жены моего начальника конницы? Но наши женщины не участвуют в походах. Они ведут хозяйство и растят воинов.

— Я хочу отправиться на войну в качестве простого солдата. Клянусь, никто не посмеет обвинить меня, что я требую послабления по службе.

— Даже в этом случае я хотел бы увериться, что на войне от тебя будет больше пользы, чем дома. Женщина на войне — это большой соблазн. Как отнесутся воины, когда узнают, что ты ждешь Нинурту в палатке? Могу ли я быть уверенным в начальнике конницы? Чем будут заняты его мысли?

— Государь!.. — Нинурта порывисто шагнул вперед.

Салманасар с намеком ткнул в него пальцем.

— Видишь, как он прост. Ему трудно совладать с чувствами. Так нельзя воевать. Ты хочешь оправдаться, Нинурта? Попробуй.

— Государь, прошу тебя — не слушай мою жену и не позволяй ей совершить очередное безумство. Что касается ее участия в походе, от нее может быть великая польза, я знаю это по себе.

Салманасар был озадачен.

— Я не понял, разрешить или нет?

— Если мой государь желает добиться того, чего желает, лучшей помощницы не найти. Я готов смириться.

— Нинурта готов смириться!! Достойный ответ. За эти несколько месяцев ты превратила бесшабашного разгильдяя в мужчину, это добрый знак, Шами. Я разрешаю тебе принять участие в походе в качестве простого всадника. До меня дошло, ты неплохо держишься на коне. Ночевать будешь в палатке Нинурты. Назовешься Шамуром.

После короткой паузы Салманасар добавил.

— Держите мои слова в тайне. Пусть кто знает — знает, кто не знает — не знает.

* * *

На следующий день, в предрассветный час, Шами, закутанная с ног до головы в покрывало, проскользнула в приоткрытые стражей ворота, ведущие с женской половины на хозяйственный двор. Возле зарослей тамариска ее ждал Ардис. Место было темное, жуткое, со стороны подземной тюрьмы сюда тянуло отвратительными запахами. Рабы даже по нужде старались не заходить сюда.

— Шами, девочка, ты одна? — сразу спросил старый скиф.

— Я одна, Ардис. Неужели это так важно?

Из кустов послышался таинственный голос.

— Более чем.

Из переплетения ветвей выбрался одетый в темное Сарсехим. Отряхнув колени, объяснил.

— Мало ли. Может, ты привела с собой Бурю? Этому бандиту ничего не стоит ткнуть меня ножом в брюхо. Несмотря на то, что я теперь важная птица. Короче, зачем ты хотела видеть меня?

— Я сама не прочь ткнуть тебя ножом, Сарсехим, но сейчас не время сводить старые счеты. Я слыхала, ты возвращаешься в Вавилон?

— Старые счеты, госпожа, порой куда крепче связывают людей, чем самая верная дружба. Что касается Вавилона, я действительно загляну туда, причем, появлюсь там в сиянии славы. Щедрость великого Салманасара не знает границ. Он решил подарить знакомый тебе талисман своему другу и твоему отцу Закиру.

— Ты змея, Сарсехим! Зачем напоминать мне о том, о чем я хотела бы забыть?! Тем более подарить эту мерзость моему отцу. Ты жесток, скопец.

— Помилуй, великодушная!

— Тебя? Никогда! Ты не позволял мне выглядывать из повозки, не давал мне справить нужду без надзора, но я о другом. Я слыхала, из Вавилона ты собираешь в Дамаск?

— Я отправлюсь не один, госпожа. Меня будет сопровождать Ардис и этот свихнувшийся Буря. Что касается нужды, ты ошибаешься, если полагаешь, что мне доставляло удовольствие разглядывать твой тощий зад. Я выполнял свой долг.

— То, о чем я хочу попросить, можешь исполнить только ты. Ни Ардиса, ни Бурю и близко не подпустят к Гуле.

Сарсехим схватился за голову.

— Боги, милые боги! Вы слышите, меня опять втягивают в злое! Какой бы подарок ты не приготовила сестричке, я отказываюсь его передавать.

— О чем ты говоришь, Сарсехим? Я прошу передать Гуле, что не держу на нее зла.

Сарсехим опешил.

— И это все? Только слова? Ради этого ты рискнула прийти на встречу? Ты полагаешь, Гула в них нуждается?

— Ты только передай, что я желаю сестре благополучно разродиться. Боги лишили меня своей милости, так пусть же ей они подарят ей богатыря. Сарсехим, постарайся оберечь ее от дурных поступков, ведь Гула так простодушна. Ей кажется, что, отомстив, она сможет избежать ударов судьбы.

Сарсехим надолго задумался. Ардис, не выдержав, ткнул его кулаком в бок.

— Ну ты, мудрец, пошевеливайся. Стража долго ждать не будет, отвечай госпоже.

Сарсехим разгневался и ответил злобным шепотом.

— Это не я, Ардис, требовал свидание. Это твоя Шами настояла на том, чтобы я выслушал ее. Я выслушал и что? Хорошо, я передам ее просьбу, но это будет стоить недешево.

— Тебе нужны деньги? — спросила Шами.

— Зачем мне деньги, если моя голова того и гляди скатится с плеч. Мне сейчас недосуг заниматься передачей записочек, которыми так увлекаются девицы в гареме. Здесь не гарем, Шами, и твое прощение никому не нужно. В любом случае я хочу получить плату. Ты должна приказать этому бесноватому Буре, который прячется в кустах и метит, как бы половчее вонзить мне меч в брюхо, чтобы он вел себя прилично. Слышишь, ты, мститель?

Из кустов вышел Буря.

— А все-таки, негодяй, — евнух с удовольствием потер руки, — я раньше тебя занял позицию.

— Поговори у меня, урод! — ответил молодой скиф.

— Видишь, Шами, с какими людьми мне приходится вести дела.

— Он будет вести себя достойно.

— Не будет угрожать?

— Не будет.

— Не будет хамить, называть меня всякими паскудными словами?

— Нет.

— Он будет беспрекословно выполнять мои распоряжения?

— Да.

— В таком случае можешь надеяться, что я передам твои пожелания любимой сестричке. Не знаю, обрадуют ли воспитанницу Эрешкигаль такого рода утешение, но я постараюсь. Если успею…

Часть III

Громадный бронзовый диск ярко поблескивает в свете многочисленных факелов. Их держат воины, толпой сгрудившиеся в церемониальном зале. Все они в парадных доспехах. Перед помостом, охраняемом каменными быками, самые знатные. Воины грозно молчат, в напряженной тишине внятно потрескивают пылающие сучья.

На помосте — царский трон, на троне — неброский худощавый старик. Тускло поблескивает золотой венец, надвинутый на покрытую пестрой бахромчатой накидкой, голову. В правой руке старик сжимает жезл, в левой — деревянный посох. Он насторожен — отблеск факелов отражается в его лисьих глазах.

Неожиданно кто-то из стоявших в задних рядах молодых декумов тонко и протяжно выкрикнул.

Салманасар, царь могучий, —

Что ж, кого ты ждешь?

Напев подхватил такой же юношеский голос:

Эллиль дал тебе величье —

Что ж, кого ты ждешь?

Присоединились еще несколько голосов, постарше, погрубее:

Син вручил нам превосходство —

Что ж, кого ты ждешь?

Далее запели все, кроме главных военачальников, выстроившихся у самого помоста:

Нинурта дал оружье славы—

Что ж, кого ты ждешь?

Наконец грянули все разом. Древняя песня зазвучала в зале:

Иштар вручила силу битвы —

Что ж, кого ты ждешь?

Шамаш и Адад твоя заступа, —

Что ж, кого ты ждешь?

Царь, чей шаг Ашшуру люб,

Воцарись над белым светом!

Твоя власть да воссияет…

Салманасар, могучий воин,

Ты повергни вражью землю!

Лоном гор их овладей,

Ты залей их наводнением…

Старик резво поднялся — хор мгновенно стих. В наступившей протяжной тишине гулко прозвучал удар посохом об пол.

— Я — царь великий, царь могучий, царь Вселенной, царь Ассирии, правитель Вавилона, царь Шумера и Аккада, царь Кардуниаша, царь востока и повелитель запада. Я — царь царей… Я могучий и всесильный, я герой, я отважный, я страшный, я почтенный, я тот, кто не знает равных среди всех царей, объявляю — мы выступаем!

Глава 1

Сарсехим, сколько мог, тянул время в Вавилоне. Упрекаемый слезливым царем Мардуком-Закир-шуми в намерении подставить его под удар ассирийского меча, евнух страстно и бурно клялся, что не все снаряжение собрано, что священный талисман требует еще одного обмазывания асфальтовой смолой, иначе по жаре его не довезти, настаивал — людишек добавить бы в охрану, с теми, сколько есть, пропадем.

Просил то, просил это.

Буря, не спускавший с евнуха глаз, однажды подступил к нему с угрозами — поторопись, если тебе дорога жизнь. Сарсехим ответил, как отрезал — его кобыле по гороскопу запрещено спешить. Буря долго стоял с открытым ртом, переваривая услышанное.

Только старик Ардис молча и безучастно наблюдал за изобретательным на всякие отговорки евнухом. Его мысли сосредоточились на домочадцах. Предупрежденный Шурданом в присутствии Нинурты — если скопец ударится в бега, ты лишишься семьи, — старик проклинал тот день и час, когда его приставили охранять сосватанную в Дамаск невесту. Случалось, поминал недобрым словом евнуха, но разума хватало понять, что назначенный ему в спутники урод менее всего был повинен в том, что жизнь так угловата и безжалостна.

Старик дорожил семьей, ведь это единственное, что у него осталось на чужбине. Старик загадывал — может, обратиться за подмогой к прародителю Скифу, предложить ему жертву? Конечно, вкусный барашек не повредит, однако опыт подсказывал, что ни отец Скиф, ни даже небесный царь Папай, ни всемогущая в степях Табити, в Вавилоне силы не имеют. К местным богам чужаку обращаться за помощью бесполезно. Невыполнимым казался и приказ следить за пронырливым евнухом. Отсюда отчаяние. Зная повадки скопца, Ардис был уверен, что рано или поздно тот сбежит и расплачиваться придется ему, его детям, внукам и двум правнучкам.

С наступлением месяца шабату (январь — февраль), когда пришла весть, что ассирийское войско выступило из Ашшура, Закиру — шуми, запуганному до смерти ассирийским послом, со слезами на глазах удалось уговорить любимого евнуха отправиться в путь.

В ночь перед выездом Сарсехим объявил Ардису, что двигаться они будут в сторону Тадмора[11], богатого торгового города, расположенного в плодородном оазисе посреди Сирийской пустыни. Ардис молча пожал плечами — через Тадмор так через Тадмор.

Сарсехим приятельски похлопал старика по плечу.

— Не бойся, дружище. Давай договоримся — тебя приставили ко мне следить, чтобы я не ударился в бега?

Старик не удержался и кивнул. Его глаза увлажнились.

Сарсехим заметил слезы старика.

— Поверь, Ардис, я дорожу своей шкурой не менее чем ты семьей, поэтому я, пусть и против воли, отправлюсь в Дамаск. И двинусь через этот оазис, хотя не хуже тебя знаю, что на этом пути еще никому не удавалось избежать встречи с разбойниками. Дамаск — это единственная возможность мне выжить, тебе спасти домочадцев. Я не сбегу по дороге, но требую, чтобы никто не лез ко мне с советами, тем более, с угрозами, и я постараюсь спасти наши жизни.

— Как? — усмехнулся старик.

— Не знаю, — признался евнух. — Не стану клясться, что твоя семья мне дороже, чем собственная жизнь, но я постараюсь. Прежде всего, не будем спешить. Ты слыхал, что Салманасар выступил в поход?

— Да.

— Почему-то все полагают, что старый лис решил обрушиться на Сирию.

— Разве нет?

— Не знаю, но могу предположить, что на самом деле хитрюга замыслил ударить по княжествам в горах Анатолии, что находятся к западу от Урарту. Ему позарез нужно железо. Никто не знает, как ассирийцы научились выделывать из него превосходное оружие. Насколько мне известно, ты отдал за свою секиру двух буйволов, не так ли? Ты не отказался бы и от стального меча, ведь такой клинок запросто рубит медные доспехи?

Ардис кивнул.

— А где добывают руду для выплавки этого тусклого металла?

— В Хуме, что в горах Тавра, — ответил Ардис.

— Вот видишь, — подхватил евнух. — Теперь о Буре. Куда бы не повернул Салманасар, в любом случае ты должен держать Бурю в узде. Страсть к известной тебе особе неумеренно будоражит его. Он не оставил попыток привлечь ее внимание и полагает, что для этого нет лучшего средства, чем совершить какой-нибудь подвиг. Это самое гибельное для нас обстоятельство. Он слишком горяч, и я боюсь, что в Дамаске, вместо того, чтобы помогать мне, займется тем, что по просьбе этой особы начнет совать нос туда, куда его не просят. Ему мало следить за мной, он попытается следить за всеми дамаскинцами сразу и, прежде всего, за Бен-Хададом.

Сарсехим потер пальцы, как бы пробуя на ощупь мысль, которой хотел поделиться с Ардисом.

— Понимаешь, Буря почувствовал себя сопричастным, — евнух развел руки, словно попытался обнять что-то необъятное, — к чему-то более высокому, что доступно его разумению. Почувствовал себя при исполнении — это одно из самых тяжких наказаний, которому человек добровольно подвергает себя. Приструни несносного мальчишку, или я сам займусь им.

Ардис многозначительно напомнил.

— Все мы сейчас при исполнении…

Сарсехим перебил его.

— Да, но мы с тобой осознаем разницу между собственной жизнью, жизнями любимых людей и химерой чуждой нам государственности, и это внушает надежду.

Он помолчал, потом спросил более определенно.

— Скажи, Ардис, тебя волнует, что случится с горными княжествами, если полки ассирийских разбойников ударят на север? Как-никак мы с тобой вавилоняне.

— Нет.

— А если ассирийские бандиты переправятся через Евфрат и двинутся на Сирию?

— Я не отвечу тебе, Сарсехим, потому что знаю тебя как облупленного. Ты не выжмешь из меня ни да, ни нет. Что касается Бури, я не дам ему воли. Ты предлагаешь держаться вместе, давай держаться вместе. Ты решил двинуться через Тадмор, давай через Тадмор. Пусть степной бедуин снесет мне голову до того, как я увижу смерть своих внуков…

Евнух всплеснул руками.

— Придержи язык, старый дуралей! — возмутился он. — Не кличь демонов заранее. Я считал тебя умнее. Ведь я же сказал, что постараюсь спасти наши жизни!

— Это ты придержи язык, мерзкий скопец!.. — повысил голос старый вояка. — Хочешь проверить, насколько я глуп? Что касается моей семьи, то в этом деле только последний глупец решится положиться на тебя. Ты ошибся адресом. Я промолчу, вонючий зад, но позорить себя не дам.

— Вот и договорились, — спокойно ответил евнух и принялся отряхивать колени. — Значит, я не ошибся в тебе, и мы будем держаться вместе. На досуге задумайся вот о чем: если сильные мира сего сумели согласовать свои замыслы с нашим нежеланием исполнить их — неважно, лаской или угрозами они добились этого, — неужели мы, у которых одна цель, не в состоянии найти согласие между собой?

Скиф промолчал, но глаза его заметно повеселели.

Уже в Сирийской пустыне Ардис убедился, что в задумке евнуха отправиться коротким, но опасным путем, таилось что-то бóльшее, чем уловка неопытного мошенника или расчет на авось. Через пару дней после того, как они покинули Вавилонию, среди гранитных скал их остановили бедуины. Вели себя нагло, Сарсехима хлестнули нагайкой, но это насилие продолжалось только до того момента, пока кто-то из степняков, переворачивавших пожитки в колеснице, не заглянул в резной ларец. Увидев священные останки гигантского члена, дикарь остолбенел.

Скоро к каравану подъехал на верблюде вождь племени. О чем они говорили, Ардис не слышал, тем более что старейшина смотрел на евнуха сверху вниз, а евнух что-то объяснял ему, стоя на земле. Общались они недолго, вдруг седобородый разбойник соскочил с верблюда и, оправдываясь, мелкими шажками принялся бегать вокруг евнуха. Когда они вновь отправились в путь, молоденький бедуин, ударивший скопца, был подарен Сарсехиму.

Причину такой покладистости со стороны необузданных кочевников Ардис выяснять не стал, и когда в Тадморе Партатуи-Буря бросился на евнуха, приказавшего продать кочевника на невольничьем рынке, Ардис принялся хлестать Бурю плеткой.

Сарсехим, молча следивший за экзекуцией, ожидал, что буян возмутится, бросится на Ардиса, однако тот покорно склонил голову. Так и стоял, осыпаемый совсем не слабыми ударами.

В конце евнух посоветовал Буре.

— В следующий раз будешь умнее. Иначе я прикажу продать тебя в рабство.

— Кого? Меня?! — молодой скиф сжал кулаки. — Да я!..

— Прикажи, евнух, — подал голос Ардис и взялся за секиру, — и я укорочу его дни до мгновения.

Буря, словно просыпаясь, безумно глянул на старшего по возрасту сородича, потом повернулся и направился к своему коню. Долго стоял, обняв скакуна за шею. Видно, выкладывал ему свои обиды, делился заветным. Вспоминал Шаммурамат.

Далее путешествовали без приключений.

Был конец зимы — самая благодатная пора в пустыне. Подули влажные ветры. Обильные дожди оплодотворили окрестности, и пустошь зацвела. На камнях самозабвенно грелись ящерицы и змеи. Сухие русла местами наполнила вода и по мокрым камням, ликуя, скакали резвые тушканчики.

Сарсехим теперь не слезал с кобылы, которой по гороскопу было запрещено спешить — любовался разнотравьем, среди которого особенно трогательно искрились золотистые и алые тюльпаны. Благодушно вспоминал обиженного бога и сочинял о нем сказку, ведь даже среди людей это такая редкость — получить удар в ухо и не рассвирепеть.

Сказка выходила забавная, особенно в той ее части, где пострадавший бог подставил другое ухо. Такая покорность досаждала как мелкий камешек, попавший в башмак, однако евнух даже не пытался отделаться от навязчивой помехи. Благодушно спрашивал себя — стоит ли иметь дело с богом, который не способен защитить собственное ухо? В спор ненароком вплелось напоминание, что и среди людей встречаются чудаки, способные прощать обиды, радоваться чужой удаче, давать взаймы, не помышляя о возврате долга. Возьмем, например, скифянку. По правде говоря, Гула вполне заслуживает отмщенья. Как он мучился с этой привередой! Толстуха с рождения отличалась неумеренными претензиями и редкой бессердечностью в отношении родных сестер. Боялась она только скифянки.

Теперь и сейчас, посреди пустыни, гарем представился ему сладчайшим островком, уютным и вполне сносным пространством, какое может подарить человеку быстротекущая жизнь. О нем напоминали миражи, развлекавшие вавилонян в пустыне.

Что главное в гареме?

В зябкую зимнюю вавилонскую ночь, когда сырость и озноб пробирает до костей, в четырех стенах должно быть тепло и уютно, а для этого нужно много горячих углей. Сарсехим не давал послабки рабам, поэтому углей у него всегда было в избытке. Если добавить к животворящему теплу кувшин вина и набор глиняных табличек с описаниями похождений древних героев, жизнь могла и вовсе показаться необременительной.

Сарсехим охотно поговорил бы на эту тему, но с кем? Вокруг сновали грубые и неотесанные мужланы, которым, сколько не объясняй, никогда не понять, что главное в гареме — это не обилие женщин, а большой мангал, который можно доверху наполнить горячими углями, а поверх углей, на острых палочках, уложить ровно нарезанные ломтики свежайшей, хорошо вымоченной в молодом вине, ароматной баранины.

Сарсехим невольно зажмурился, сглотнул слюну. Открыв глаза, обнаружил вокруг себя подремывающих на конях скифов, вавилонских воинов, тащивших на плечах длинные копья. Только заикнись им о мангале, они сразу поднимут тебя на смех — греться в гареме от жаровни?! Ты глуп, евнух, и ничего не понимаешь в радостях жизни.

Евнух готов был простить этих мужиков, по-дружески поделиться, что и ему сырыми зимними ночами доводилось греться возле женщин. По молодости он залезал к ним под одеяло, но ничего кроме насмешек и унижений эти похождения не вызывали. У него и в мыслях не было посягнуть на их розочки — ну, щипнешь какую-нибудь за грудь, не более того. К его великому разочарованию отданные на его попечение женщины оказались жестокосердными и похотливыми козлицами. Одни начинали досаждать ему щекоткой, другие щипали его. Некоторые трогали соски, третьи гладили там, где остался рубец. Одна даже пыталась засунуть его руку себе в промежность, а когда он, ругаясь, выскочил из под теплого одеяла, они хохотали ему вслед, называли всякими нехорошими словами.

Грустные мысли навевало также предстоявшее злодеяние. Как бы ловчее помочь Гуле избавиться от плода и сохранить свою жизнь? Или теперь придется травить младенца, ведь он специально тянул с отъездом, чтобы дать ей время разродиться. Мало ли что случается при родах?!

На краю пустыни, в заметно позеленевших предгорьях, посольство встретила сирийская стража, которую возглавлял знакомый молоденький царский спальник.

Сирийцы не стали разоружать вавилонян, что заметно ослабило страх, который каждый из них тайно перетирал про себя. Сарсехим тоже почувствовал себя уверенней. Первым делом обласкал красавчика, выразив восхищение его стремительным взлетом. Начальник стражи, которого звали Хазаил, с высокомерием выскочки разъяснил евнуху, что боги никогда попусту не одаривают смертных удачей. Они ценят достоинства, а не происхождение. Скопец восхитился еще более — он тоже, как никто, умеет ценить людей. Еще при первой встрече, посоветовав Хазаилу принести Гуле сучку вместо кобелька, ему бросились в глаза знаки избранности на его челе. Доверив охрану своей персоны Хазаилу, царь поступил более чем мудро. Кстати, о Гуле. Как ее здоровье? Даровали ли боги наследника?

Начальник конвоя подтвердил, что боги не обманули царя, и в положенный срок царевна разродилась младенцем мужского пола.

Евнух восхитился, попросил Хазаила устроить ему встречу с царевной, он должен передать ей письмо и подарки от матери.

— Это вряд ли, евнух, — поморщился Хазаил. — Гулы нет в Дамаске. Так безопаснее и для нее и для ребенка.

— Где же она? — удивился Сарсехим.

— Зачем тебе знать? — пожал плечами Хазаил, и евнух догадался, что допустил промашку. С другой стороны, в главном он выиграл — намеченное злодеяние состояться не может, а новые обстоятельства давали возможность для маневра.

На вопрос, что слышно об ассирийцах, Хазаил сообщил, что дамаскинцы устали ждать, когда варвары наконец переправятся через Евфрат. По всему выходило что ассирийцы, хотя и грозят Дамаску, на самом деле втайне побаиваются доблестных сирийцев, и все приготовления к походу, хитрость с талисманом затеяны, чтобы затуманить глаза горцам Анатолии. По сведениям лазутчиков, все эти месяцы ассирийцы готовились к походу на северо — запад, в направление Хуме и соседних с этим царством княжеств. Недавно Бен-Хадад заявил египетским послам, что готов биться об заклад, что ассирийские разбойники решили разорить Каркемиш, Харран и Кимуху. Отведав силу Дамаска, они вряд ли сунутся в «наш цветущий край». Послы, услышав слова Бен-Хадада, испытали восторг и восхищение его рассудительностью и отвагой. Они обещали донести до повелителя Реки эти драгоценные как жемчужины слова.

У главных ворот Дамаска вавилонское посольство без лишней помпы встретили жрецы грозной Ашерту. Сарсехим с поклоном передал верховному служителю богини — архигаллу — священную реликвию. Любопытствующих было немного, редкая стража, опираясь на копья, откровенно скучала.

Вавилонян разместили в знакомой уже казарме. На этот раз всем, кроме Сарсехима, запретили выходить в город. Евнуха поместили в отдельную комнату, отделенную от остальных помещений глухой стеной. Одна из дверей выводила отсюда в город. У порога постоянно торчал часовой.

* * *

Спустя неделю лазутчики, прискакавшие с северной границы, подтвердили, что Салманасар все также продвигается по левому, противоположному по отношению к Дамаску берегу Евфрата.

Между тем город, несмотря на все грозные заявления Бен-Хадад, самозабвенно готовился к осаде. Горожане, их женщины и дети, с удивлявшим евнуха легкомыслием и бессмысленным, когда дело касалось столкновения с ассирийцами, энтузиазмом с утра до ночи трудились над совершенствованием оборонительных сооружений. С песнями и уханьем толкли босыми ногами особого сорта глину, при застывании становившуюся прочнее камня; перебрасываясь шутками, заделывали трещины в крепостных стенах. Варили смолу, углубляли рвы и ставили колья, которые должны были затруднить подступы к стенам и подкат таранов. Никого не надо было подгонять, даже самых высокопоставленных иеродул[12], которые с тем же азартом, с каким зарабатывали средства на содержание храмов, подносили камни, укладывали хворост в вязанки. Против обмазанных смолой вязанок, если смочить их маслянистой нафтой, Добываемой на востоке Сирии, в пустыне, не мог устоять ни таран, ни штурмовая башня, сколько не поливай его водой. Жители связывали свои надежды с могучим илу Бен-Хадада, доказавшим своим ненасытным сладострастием, что боги по — прежнему верят в него.

Что касается оргий, то даже страх перед ассирийцами не заставил разнузданных горожан полностью отказаться от этого развлечения.

По всему выходило — Дамаск будет трудным орешком для Салманасара. Цена победы может оказаться для ассирийцев непомерно высокой.

Как-то в казарму, в которой разместили вавилонян, заглянул начальник царской стражи Хазаил и предупредил Сарсехима.

— Воина из твоей охраны видели в городе. Схватить не успели, удрал. Он ловок и умеет бить кулаком. К сожалению, лица не разглядели. Предупреди, если такое повторится, всем вавилонянам отрубят головы, а вас двоих посадят в подземную тюрьму.

Сарсехим, перепуганный до смерти, позвал Ардиса, передал ему слова красавчика. Прикинули, кто это мог быть? По всему выходило Буря. Кликнули Бурю. Тот долго не появлялся, а когда зашел в комнату, где на полу лежал протертый до дыр ковер, принял независимый вид и сложил руки на груди.

Сарсехим сразу начал с ругани — как ты, сын собаки, посмел нарушить приказ? Как отважился покинуть двор?! Ардис жестом остановил евнуха и спросил по — своему. Буря ответил на родном языке, после чего Ардис перевел.

— Он влез на стену, чтобы взглянуть на город, а какая-то девица, увидевшая его, пригласила спуститься вниз. Не он один мается без женщины.

— А в зиндане не хочешь маяться? Предупреди этого непутевого — нам нет дела до этой войны, до этого города. Нам нет дела до Шаммурамат, а ей нет никакого дела до сына Гулы.

— У нее родился сын? — заинтересовался Буря.

Евнух схватился за голову.

— Какое тебе, сын греха, дело, кто родился у супруги Ахиры!

— Ага, у супруги, — кивнул Буря. — У бесстыжей распутницы и кровожадной ведьмы!

Тут уже и Ардис не выдержал и предупредил земляка.

— Добавишь еще слово — пожалеешь.

Буря без спроса вышел из комнаты.

Ардис развел руками.

— Парень молодой, здоровый. Ему нужна женщина. Ты спроси Хазаила, почему к нам не пускают женщин?

На следующий день Сарсехим отправился в гости к знакомому смотрителю, надеясь выведать у него, где Бен-Хадад прячет Гулу и наследника. Тот радостно встретил старого друга и дружески посоветовал вавилонянину «не совать нос в эту грязную историю». Он, смотритель, конечно, не выдаст старого друга, чего нельзя сказать о других придворных. Каждый из них мечтает донести царю о чем-нибудь «существенном».

— Это существенное? — удивился Сарсехим.

— Младенец — наша надежда, — туманно ответил смотритель. — Он светится, словно божество. Он растет не по дням, а по часам. Играет с Ахирой и со щенками. Там много собак, так что никто из чужих не сумеет безнаказанно подобраться к этому месту.

Сарсехим не стал испытывать судьбу, и, чтобы загладить неловкость, обратился к хозяину с просьбой.

— Нет ли у тебя, дружище, на примете ладной и здоровой девки, пусть даже из продажных, которая могла утихомирить моего слугу из скифов? Парень страшно мучается, того и гляди выкинет какую-нибудь штуку — например, сбежит из-под охраны, тогда нам всем несдобровать.

— Ну, этого добра у нас в Дамаске навалом! — похвалился смотритель. — Тебе какую, подешевле, подороже.

— Ты не понял, — объяснил Сарсехим. — Парень страдает от неразделенной любви, а ты сам знаешь, какой пагубной может быть такая страсть. Ему нужно такая, чтобы взяла его за живое. Тут деньгами не поможешь.

— Ты имеешь в виду, что если девка ему не понравится, придется подыскивать другую, а платить заранее ты не намерен?

— Можно и так сказать, — согласился Сарсехим.

— А велика ли будет плата?

— Не обижу.

— В таком случае могу посоветовать тебе мою племянницу. Девица на выданье, ей надо зарабатывать на приданное, а как это сделать, когда воины ушли из города.

Сарсехим усомнился в искренности хозяина — не желает ли он подсунуть порченую смокву, однако тот предупредил — если девка не подойдет, то и платить ничего не надо.

Добираясь до злополучной казармы, Сарсехим удивлялся простодушию сирийцев, которые в преддверии грядущего нашествия озабочены тем, как помочь родственнице поскорее выйти замуж. Оставалось только руками развести и задуматься о человеческой глупости, чем Сарсехим и занялся в своей комнате, отделенной глухой стеной от других помещений, где располагались его спутники.

Ближе к вечеру Сарсехим потребовал ужин. Плешивый и одноглазый раб, вероятно, подобранный специально, чтобы досадить евнуху, приволок скудную пищу. Сарсехим забрал глиняную миску с кашей, пучок чеснока и пучок лука, ломоть хлеба и прогнал урода. Оставшись в одиночестве, покопался в своих запасах и достал кувшин с вином. Отведав вина, примирился с действительностью. Потом сполз со скамьи, улегся на циновку и задремал. Проснулся оттого, что с улицы в комнату без стука вошел громадного роста человек, с ног до головы укутанный в темный походный плащ.

Сарсехим еще успел развязно предупредить его — приятель, не ошибся ли ты дверью? — как в следующее мгновение гость, размотав бурнус, скинул его с плеч и бесцеремонно расположился на скамье.

Евнух тут же встал на колени и громко, чтобы было слышно, ударился лбом о высохший глинобитный пол. Со страху отметил, что плешивый раб, подметающий в комнате, жалеет воду для разбрызгивания. Это могло означать что угодно, но евнух, привыкший проникать взглядом в суть вещей, сообразил, что такая нерадивость не может быть случайной.

Час пробил. Сейчас его поволокут в подвал.

Бен-Хадад долго изучал спину Сарсехима, потом спросил.

— Долго будешь валяться?

Евнух осмелился поднять голову.

— Что желает великий государь?

Бен-Хадад хмыкнул.

— Зачем ты хотел видеть Гулу?

— Ты не поверишь, великий государь.

— Конечно, не поверю. Разве можно верить вестнику несчастья?

Сарсехим не мог скрыть удивления — Государь желает сказать, что я плохо служил твоей милости?

— Нет, государь хочет сказать, что всякий раз, когда ты появляешься в Дамаске, здесь происходят странные вещи. Ты извилист, евнух, как извилисты твои хозяева, начиная с Закира и кончая Салманасаром, ты воистину посланец Эрры[13], но об этом после. Ты не ответил на мой вопрос.

— Я привез ей письмо от матери.

— Где оно? Я сам передам его Гуле.

Сарсехим встал, торопливо порылся в своих вещах и достал ларец. Изящно, как умеют только дворцовые евнухи, он с поклоном передал сундучок царю. Тот взял его и, даже не взглянув, отложил в сторону.

— Что еще?

У Сарсехима был готов ответ и на этот вопрос.

— Мошенница, сумевшая избежать испытания, просит передать, что она прощает сестру и не желает ей зла. Она желает ей благополучно разродиться и подарить тебе, великий царь, наследника — богатыря.

Лицо Бен-Хадада на глазах начало наливаться кровью, тем не менее, голос его оставался невозмутимым, и задушевным, как у льва, обращающегося к убегающей жертве — куда же ты мчишься, глупенькая?

— Почему ты, червяк, позволяешь себе называть царскую дочь мошенницей? Ты знаешь о Шаммурамат что-то постыдное? Что-то такое, что может позволить тебе оскорблять дочь твоего повелителя и жену знатного ассирийца?

Сарсехим опешил, мысли заметались.

— Она с детства отличалась дерзостью и буйным нравом?

Бен-Хадад усмехнулся.

— С каких пор живость характера дает право всякой мрази обвинять девушку из хорошей семьи в пронырливым нраве, подлости, коварстве и лжи?

Сарсехим растерялся. Он впервые не нашел ответ. Так и стоял перед царем с упрощенным, недоуменным лицом. Его немота вовсе не рассердил царя, напротив, Бен-Хадад терпеливо ждал. Наконец царь первым нарушил тишину.

— Скажи, евнух, почему ты не сумел доставить Шаммурамат в Дамаск? Зачем угодил в засаду ассирийцев?

Этот вопрос окончательно лишил евнуха дара речи.

Он неопределенно развел руками, только потом, сообразив, что молчание в присутствии царя может дорого обойтись его пупку, сослался на богов.

— Так решили боги.

Бен-Хадад кивнул.

— Возможно, — царь кивнул и надолго задумался.

Мысли его были далеко — где, евнух, как ни старался, не мог угадать. Неожиданно Бен-Хадад признался.

— Гула ударила Ахиру, — у царя на глазах выступили слезы.

— Это великая беда, но царевну можно понять… — залепетал в оправдание евнух. — Возможно, он пытался предъявить свои права?..

Царь усмехнулся.

— Евнух, ты, кажется, не дурак, а ведешь себя, как последний… — он не договорил и сплюнул. — Ты разве не понял, евнух? Какие права? Ахира не знает таких слов. Она ударила дурачка, безобиднейшее существо на свете, у которого и в мыслях не было обижать собаку. Она ударила его за то, что он всего — навсего дернул щенка за хвост. Не сильно, как трехлетний ребенок.

— Принцесса, возможно, просто не сдержалась. Она порывиста, бывает капризной…

— Ты не понял, евнух. Она ударила дурачка расчетливо, между ног. Ахира зарыдал. Боги не простят мне его слезы. Они не простят их и Дамаску. Мы здесь часто и много любим, порой не разбирая ни возраста, ни кто кому отдан богами. Но мы не звери, как утверждают в Ассирии. Я признаю тебя виновным в том, что ты не довез обещанную мне Закиром девицу, выказавшую истинное благородство, доказавшую, что Ашерту на ее стороне. Я многое знаю, евнух. Я знаю все — и то, что Гула обвела меня вокруг пальца, и ее злобный нрав, который она получила в наследство от своей покровительницы, богини мертвых Эрешкигаль. Признайся, евнух, это владычица подземного мира вскормила ее своим молоком, и не три дня она поила ее, а до того момента, когда девочка обретает способность рожать? Это Эрешкигаль направила ее в мир живых, чтобы смущать и соблазнять смертных? Тебе известно, что после случая на охоте Салманасар поспешил сообщить всем окрестным правителям, что сестра подняла руку на сестру, а мне в назиданье прислал член поганого, лишенного сана за растрату храмовых денег жреца и в придачу такую мразь, как ты, евнух. Это чревато. Это очень чревато… Властитель Реки передал — в данный момент он ничем не может помочь мне. Со мной остались только те, кому нечего терять.

— Неужели сестринская ссора может ввергнуть мир в беду?

— Кого ты имеешь в виду, говоря о сестрах?

Сарсехим удивился.

— Гулу и Шами.

Бен-Хадад поднялся со скамьи, прошелся, размял ноги.

— Нет, Сарсехим, речь идет о ссоре между грозной и обильной на дары Ашерту, по — вашему Иштар, и владычицей мира мертвых, серенькой и злобной Эрешкигаль. Эта ссора извечна. Она началась с того момента, как одна из сестер сразила чудовище, а другую за злобность нрава небесные боги спустили под землю, чтобы та охраняла мир мертвых, и это противостояние, насколько тебе известно, способно сгубить весь мир.

Он сделал паузу, затем в сердцах признался.

— Шаммурамат, дочь Ашерту, тоже подарила бы мне наследника. Она не бросила меня в трудный час. Она не покинула бы Дамаск, испугавшись угроз ассирийских бандитов.

Еще долгая пауза.

— Признайся, евнух, — доброжелательно предложил царь, — и тебя не станут пытать.

Сарсехим схватился за голову.

— В чем?!

— Во всем, — уточнил Бен-Хадад.

— О, великий царь?! — евнух принялся отчаянно бить себя по щекам.

Правитель поморщился.

— Перестань, я вижу тебя насквозь. Ты лжив, и я готов поверить, что Салманасар, этот кровожадный старый лис, не решился доверить тебе никакого тайного послания. Он использовал тебя, чтобы запугать меня, мое войско, мой народ. Нас, Сарсехим, мужскими членами не испугаешь. У нас в Сирии таких молодцов, как проворовавшийся храмовый осел, которого Гула напустила на сестру, хватает. Однако мы ценим только тех, кто честно несет свой нелегкий крест. Или зеб, как тебе будет угодно. Ведь это нелегкое испытание для человека, когда его кровь вся, до капли, собирается в чреслах, когда он погружается в навеянное богами исступление и готов оплодотворить десяток — нет, сотню женщин. Это великий дар, евнух, тебе не понять. О нас лгут, будто мы терзаем женщин, заставляя их принимать такой чудовищный орган, но ты чужак — ты не понимаешь, что это дело добровольное, приятное богам. Только та, которая угодна небожителям, которая сумеет разогреть свое лоно до такой гибкости, что способна принять священный талисман, приближается к жрецу. Этот высочайший миг наслаждение есть миг безраздельного слияния с Ашерту… Впрочем, тебе ни к чему это знать. Я еще раз призываю тебя — скажи, зачем ты пожаловал в Дамаск и, возможно, твоя смерть будет легкой и приятной. Тебя всего — навсего насадят на кол. Итак, что поручил тебе Салманасар помимо этого угрожающего жеста с вручением оскорбительной для нас мумии?

Евнух рухнул на колени, сноровисто и быстро подполз к Бен-Хададу, попытался ухватить его за ногу. Не на того напал — сириец оказался проворней. Бен-Хадад сумел увернуться от поднаторевшего в подобного рода упражнениях евнуха и, размахнувшись, ударил его ногой. Угодил точно в лоб. Сарсехим опрокинулся на спину. Когда пришел в себя, первое, что осознал, был низкий, покрытый штукатуркой, подпорченный влажными разводами потолок, затем в поле его зрения очертилось лицо Бен-Хадада. Лик судьбы был сумрачен, жутко красив и бородат.

Сарсехим утратил надежду. Этот человек не знал пощады, его глаза видели насквозь. Он, не обращая внимания на царя, поднялся, отряхнул колени, потом уже менее торжественно вновь встал на колени и, опустив голову, признался.

— Шурдан приказал мне устроить так, чтобы у Гулы произошел выкидыш. Он дал мне волшебное зелье, которое способно убить плод, но сохранить жизнь матери.

Бен-Хадад вернулся в кресло, привычно хмыкнул.

— Опять врешь. Зачем?

— Я не лгу, государь, — торопливо запричитал евнух и на коленях подполз к креслу.

На этот раз Бен-Хадад не ударил его. Он с любопытством наблюдал за перепуганным до смерти уродом.

— Ты не ответил. Ты считаешь меня простаком, готовым поверить в то, что можно убить плод и оставить в живых мать?

— Если великий царь мне не доверяет, — воскликнул евнух, — я готов на его глазах доказать, что я говорю правду.

Евнух через голову снял с груди подвешенную на серебряной цепочке склянку с ядом.

— Вот оно, зелье. Я сейчас докажу, что ты ошибаешься великий царь. Я… Я…

Пальцы у Сарсехима тряслись, он никак не мог открыть пробку. Он боялся, трепетал, впадал в ужас, подгонял себя, пытался вдохновиться картинкой, как он будет корчиться на колу, — и ничего не мог поделать с собой. Пальцы по — прежнему отказывались служить.

— Оставь, евнух, — махнул рукой царь. — Что ты хочешь доказать? Надеешься, выпив это зелье, мгновенно отправиться к судьбе и избежать радостей, который доставляет воткнутый в задницу кол?

Царь засмеялся.

— Или хочешь продемонстрировать, как это снадобье убьет вынашиваемых в твоей утробе демонов лжи, зависти, лицемерия и жадности? Надеешься, извергнув их, превратиться в чистейшее существо на земле? Стать таким невесомым, пушистым, изрекающим истины, каким был первый человек, которого мои южные соседи из Иерусалимы называют Адамом? Оставь, евнух. Все мы катаемся в грязи и каждый измазан по уши, но это совсем не значит, что нельзя отмыться. Оставь намеки на волшебство и скажи — ты специально тянул время, чтобы дать Гуле разродиться?

Евнух хихикнул.

— Да, государь.

— Ты повеселел, — одобрительно кивнул Бен-Хадад. — Что тебя так рассмешило?

— Я представил, как буду сидеть на коле, а на груди у меня будет болтаться спасительное зелье, которое я побоялся принять. Это будет суровый урок для вруна, труса и сочинителя героических историй, каким меня считали в Вавилоне. Мне будет о чем вспомнить, о чем рассказать в подземном царстве.

— Не спеши на кол, Сарсехим, — посоветовал царь. — Это всегда успеешь. Скажи, зачем Шурдану нужна смерть Гулы?

— Господин, он мне не докладывал, но думаю, что Салманасар ждет от тебя покорности, а Шурдану, чтобы взойти на трон, нужен Дамаск.

— Я тоже так считал. Я отправил к Салманасару трех гонцов с предложением мириться. Я готов откупиться. Воевать с ассирийскими разбойниками отважится только безумец. Я уже дал им сдачи под Каркаром, дам и на этот раз, но у меня нет оснований сомневаться — они нас добьют. Если бы ты знал, евнух, как страстно я молил богов — пусть свершится невозможное! Пусть старый лис сдохнет! Пусть во главе армии встанет Шурдан! Этого молокососа я разделал бы в два счета. Его не спасли бы ни жестокость, ни оружие из стали, ни храбрые воины, ни осадные орудия, ни опытные полководцы, потому что первым делом он бы расправился с полководцами. С Иблу, например. К сожалению, смертным не дано проникнуть в предначертания богов. Салманасар крепко держит вожжи. Иблу прозорлив и опытен, его не обведешь вокруг пальца, и у меня нет выхода, как только принять предложение, сделанное после сражения под Каркаром. Но предложений нет, евнух!! Тебя подослали во вражеский стан, чтобы совершить злодеяние, но никак не для установления мира. Ты молчишь, и я догадываюсь, что бесполезно гладить твой пупок раскаленной медью. Ты со страха придумаешь такую складную историю, что я вновь попадусь на твои сладкоголосые песни.

— Возможно, гонцы просто не добрались до Салманасара? Я мог бы попробовать…

Бен-Хадад засмеялся.

— Ты оказывается еще хитрее, чем я мог предположить.

— Государь неправильно меня понял, — начал оправдываться евнух. — Я имел в виду не себя.

— Кого же?

— У меня есть молодой скиф. Его зовут Партатуи, все называют его Бурей. Он способен совершить невозможное. Он влюблен, господин.

— В кого?

— В Шаммурамат.

— Ты соображаешь, что говоришь?

— Я соображаю и уверяю господина, что в этом нет ничего оскорбительного ни для Нинурты, ни для супруги Нинурты, ни, как оказалось, для Салманасара, ни для тебя, повелитель Арама. Он любит ее издали, это всем заметно, но его прощают. Он как Ахира, прост и безыскусен. Это Буря спас ее от храмового осла. Иблу, поговорив с ним, приказал не трогать парня. Он указал на варвара и заявил — одержимый. Решение наместника подтвердил Салманасар. Он доберется до Салманасара, если я прикажу ему.

— Этот тот скиф, которого сняли со стены, а потом нашли в городе, справляющим любовь с распутной девкой? Говорят, он буквально задолбал ее.

— Против зова Иштар, государь, не попрешь. Он — мужчина.

— А ты, Сарсехим?

— Я — евнух, господин. Я — сочинитель сладких песен, лжец и проныра.

— Не так уж мало, Сарсехим?

— Но и не много, достойнейший.

— Довольствуйся отмеренным судьбой.

— Стараюсь. Если бы не Шурдан и подобные ему. Что мне делать с зельем, великодушный? Вылить или выпить?

— Не спеши, Сарсехим. Зелье еще может пригодиться.

Евнух послушно надел цепочку и спрятал склянку на груди.

Глава 2

К тому, что сказывают и пересказывают, рассказчику не надо прибавлять, а кто слушает — не стоит забывать. Есть совет и тем, кто собирается переложить эту историю на звук и цвет — не сокращай! Помните, Буря добирался до ассирийского стана на удивление долго и, непонятно почему, извилисто. Его вел Хазаил, за все время не перекинувшийся со спутником ни единым словом.

Весь путь занял светлое время дня — от рассвета до заката. Сначала они переправились через Оронт и углубились в горы, затем, оказавшись в безлюдном месте, свернули на тайную тропу, по которой мимо скалы, напоминавшей голову лошади, добрались до горного замка, где их загодя встретила хорошо укрывшаяся в лесу вооруженная стража. Воины проводили начальника охраны царя и его диковатого спутника в замок. Буря смекнул — по-видимому, красавчик был знаком страже, в отличие от встретивших их в воротах крупных пегих псов. Собаки оглушительно залаяли. Хазаила сразу бросило в бледность, а Буре хоть бы что — он умел ладить с собаками, это не с людьми, особенно с такими низкими, как Сарсехим.

Перед отъездом евнух предупредил его.

— Поручение пустяковое, передать царю царей или наместнику Иблу, только им и с глазу на глаз, всего-то два слова: «Я согласен», и умолчать о них, если попадешь в руки Шурдана.

— Это все? — удивился Буря.

— Да.

Евнух что-то долго обдумывал про себя, потом добавил.

— Если попадешь в лапы наследника, скажи, послан от меня. Может, спасешь жизнь. Сообщишь, что известная ему особа успела разродиться, а где ее прячут, скрывают.

— Прямо, скрывают, — засмеялся Буря. — В горах она прячется.

Сарсехим не смог удивления.

— Тебе откуда известно, жеребец ты ненасытный?

— Об этом все в городе говорят.

— Где в горах?

— Этим не делятся.

Этот разговор пришел Буре на ум, когда на галерее, обводящей внутренний двор крепости, внезапно появилась Гула. Парень едва не присвистнул — вот где она прячется! Ничего не скажешь, нашла укромное местечко, впрочем, его это не касается. Буре было безразлично, каким путем поганые сирийцы выведут его к стану Салманасара. Лишь бы вывели, там уж он сумеет показать себя.

Гула сверху глянула на гостей и скрытно подала знак Хазаилу.

Красавчик тут же слез с коня и, оставив Бурю на попечение пожилого прихрамывающего раба, направился к приставной лестнице, ведущей на галерею и убиравшейся стражей на ночь.

Буря еще успел крикнуть взбиравшемуся по лестнице Хазаилу.

— Когда в путь?

Сириец вопросительно глянул в проем. Ответила Гула.

— Завтра. Будь готов к рассвету.

Буря соскочил на каменные плиты, потрепал за холку вставшего на задние лапы и пытавшегося лизнуть его в лицо пса и, приметив, как помрачнела Гула, наблюдая за этой дружбой, направился вслед за рабом в помещение.

Раб отобрал у Бури оружие — меч — акинак, лук, колчан со стрелами, нож. В коридоре неожиданно обратился к гостю на родном наречии.

— Ты из каких будешь?

— Тебе зачем знать, — ответил Буря.

— У тебя дерзкий язык, парень, — уже на общедоступном арамейском предупредил старик.

— Пока он меня не подводил, — ответил Буря и на родном добавил. — Я из рода Скорилона. Мой отец Партатуи, старший в роде Ардис.

— Знавал такого. Он отправился в Вавилон с нашей царевной, говорят, там и застрял. Как он?

— Служит в охране. А ты чего ждешь? Давно бы сбежал.

— С порченой ногой, парень, далеко не убежишь. К тому же дорогу надо знать. А к собакам ты больше не подходи, пожалей собачек. Кобеля, который тебя лизнул, теперь зарежут. Его зовут Дружок. Очень умный пес, ласковый.

— Собаку-то за что?

— Не лижись с чужими.

— Узнаю стерву. Она и в Вавилоне также поступала. Земляк, не подскажешь, зачем меня сюда завезли?

— Об этом знает только хозяйка замка.

— А что здесь делает хозяйка?

— Не твоего ума дело.

— Ты поможешь мне узнать, земляк.

— Как?

— Не знаю, но ты должен мне помочь.

Старик не ответил.

В полночь раб разбудил его и, приложив палец к губам, жестом приказал следовать за собой. Двигались бесшумно, как умеют только скифы. Миновали спящего часового и темной лестницей поднялись в башню. Здесь старик подвел земляка к щели, через которую в темноту проникал свет. Буря заглянул в прогал. Первое, что обнаружил — это два факела, горевших по обе стороны от щели и освещавших просторное помещение. Через эту щель рабы заменяли сгоревшие сучья, поджигали их. Буря поводил головой, примерился и, наконец, нашел точку, с которой стала видна постель. На постели разглядел Гулу и Хазаила.

Оба, обнаженные, лежали на спинах, не касаясь друг друга — по-видимому, утомились до предела.

Неожиданно Хазаил резко сел и подвинув к себе столик с едой, принялся рвать зубами жареное мясо, хрустеть луковицами и запивать еду вином из глиняного кувшина.

Гула, не поворачиваясь, не глядя на любовника тихо, но внятно выговорила.

— Мне нужен Нинурта-тукульти-Ашшур.

Хазаил поперхнулся.

— А Мардук — повелитель тебе не нужен?

— Нет, царь богов мне не нужен. Мне нужен Нинурта, а также твое усердие, твоя храбрость, твой разум.

— И моя кровь, — добавил сириец. — Ты и так наполовину высосала ее.

— Да, но я насытила тебя своей.

— Черной, — подхватил молодой человек.

— Хотя бы и черной, — устало согласилась женщина. — Всякая кровь во мраке кажется черной.

Затем она повернулась на бок, облокотилась на руку. Ее большая, округлая, чрезвычайно аппетитная грудь выпросталась из-под покрывала. Женщина с силой повторила.

— Мне нужен Нинурта.

— Пошли ему приглашение, — посоветовал Хазаил.

Женщина, словно не услышав, с той же страстной настойчивостью добавила.

— И ты приведешь его ко мне!

Хазаил лениво махнул рукой.

— Не вышло с женой, решила отыграться на муже? Когда кончится война, Бен-Хадад свяжет нас лицом к лицу и прикажет бросить на съедение диким зверям.

— Ты не понимаешь. Нинурта нужен мне, чтобы война не завершилась миром. Нам с тобой мир не нужен. Тебя ждет великое будущее, но для этого я должна повидать Нинурту, поговорить с ним. Если он попадет ко мне в руки, ни о каком мире и речи не будет.

— Думай, что говоришь. С тем же успехом можно мечтать о том, чтобы взять в плен царя царей или его наследника Шурдана.

— Шурдан мне не нужен. Шурдан, если верить гонцам, посланным Бен-Хададом, на нашей стороне. Или сейчас или никогда. Разве нельзя заманить Нинурту в ловушку? Я слышала, он горяч, а ты рассудителен. Нинурта будет первым, кто переправится через Евфрат. Здесь его и можно будет взять, но взять живым. Мертвый Нинурта никому не нужен.

— Салманасар не собирается переправляться через Евфрат. Он, как полагает Бен-Хадад, ловко ввел всех в заблуждение. Он метит в Анатолию.

— Глупости! Выбрось эту мысль из головы. Салманасар потерпел поражение под Каркаром. Он потеряет власть, если не разделается с Бен-Хададом. Он хитер и специально наводит туман. Он обязательно ударит по Дамаску. Мы не должны упустить этот момент. Захвати Нинурту, и неизбежное свершится.

Хазаил долго молчал, наконец, вновь улегся на кровать, погладил женскую грудь.

— Ты умеешь соблазнять, — признался он.

Женщина неторопливо взобралась на него. Неожиданно она выгнулась дугой и сладко застонала. Этот зов подхватил Хазаил.

Буря отвернулся и сплюнул. Раб жестом пригласил его уходить. Буря отрицательно покачал головой.

Когда вопли внизу стихли, он вновь заглянул в щель.

Хазаил вновь рвал зубами мясо, запивал его вином. Женщина лежала на спине и, не мигая, смотрела в потолок — там копилась тьма, бродили черные тени.

— Что делать с этим? — спросил между глотками красавчик.

— У него есть письмо? Тайный знак?

— Нет. Если он что-то и должен передать, сделает это на словах. Может прижечь ему пупок.

— Я знаю его, он крепкий парень.

Хазаил резко повернулся и в упор глянул на Гулу.

Та рассмеялась, вновь повернулась на бок. Теперь обнажилось соблазнительное до головокружения бедро и аккуратный темный мысок.

— Ты думаешь, я не упускаю никого, кто покажется мне крепким парнем?

— Я ни о чем не думаю. Попав в твои объятия, я разучился думать. Я лишился возможности самостоятельно принимать решения.

— И правильно. Мы будем думать вместе. Нет, скифенка придется выпустить. Что такого опасного он может передать? Дикарь и двух слов связать не умеет.

Буря отодвинулся от щели, начал спускаться по ступеням. Когда они добрались до клетушки, куда его поместили на ночь, до них донесся заливистый, умоляющий собачий лай, затем душераздирающий визг и предсмертный, очень похожий на человечий, стон.

* * *

Маневр ассирийцев на северо — запад, в сторону Тавра произвел неизгладимое впечатление на горные княжества Анатолии вплоть до побережья Верхнего моря[14], а также на царства Хуме и Урарту. В течение месяца полевой стан Салманасара тайно посетили многочисленные послы с выражением покорности, готовности платить дань и клятвенным обещанием ни с кем, кроме царя царей, не делится драгоценной рудой, из которой в Ашшуре и Калахе плавили железо.

Успешное окончание первого этапа войны вызвало воодушевление среди приближенных к Салманасару военачальников. Все, исключая Иблу, настаивали на немедленном повороте на юг. Теперь никто не считал полезным отмалчиваться, все говорили! Представители городских общин требовали — сейчас или никогда. Бен-Хадад в ужасе, его покинул властитель Реки{12}. Стоит нам переправиться через Евфрат, и вся коалиция развалится.

— А если не развалится? — спросил Салманасар.

За всех ответил Шурдан.

— Тогда пусть его покарает гнев Ашшура.

Гул одобрительных голосов поддержал его.

Дождавшись тишины, наследник решительно заявил.

— Целью похода является добыча, а где ее взять как не в Дамаске?

Его сторонники поддержали наследного принца выкриками.

Неожиданно Салманасар резко встал.

— Нам удалось запугать сирийского развратника? — обратился он к присутствующим.

Никто не взял на себя смелость ответить, но царь, по-видимому, и не рассчитывал услышать ответ.

Он продолжил, обращаясь к стоявшему ближе других Шурдану.

— Он готов покориться?

Шурдан отступил на шаг и четко ответил.

— Нет, великий государь. Лазутчики и тайные осведомители сообщают, что сирийская армия выступила к хребту Ансария, союзники в прежнем составе — Куэ, Гамат, Арвад, Израильское и Иудейское царства, Аммон, кочевые арабы — идут на помощь. В Дамаске усиленно ведутся строительные работы. Это подтверждает, что Бен-Хадад является порождением мира мертвых, и все его прежние намеки о возможности мирного решения конфликта на основе признания верховенства Ассирии в Нижнем и Верхнем Араме и на побережье, оказались не более чем ловким маневром, направленным на то, чтобы выиграть время. Даже если сирийский ублюдок попросит о мире, мы должны быть крайне осторожны. Ему нельзя доверять, честь «алум Ашшур»[15] требует строжайшего наказания ублюдка. К тому же армия скучает без добычи.

Старик обратился к Иблу.

— Ты что думаешь?

Тот ответил сердито.

— Нам нельзя, даже в угоду самых очевидных выгод, самых благородных побуждений менять план войны. Мы должны выдержать паузу.

Шурдан воскликнул.

— Ждать — это против всех законов войны.

— Нет, это выполнение главного условия всякой победы — быть последовательными!

Салманасар поддержал своего заместителя.

— Будем ждать!

Царь обвел взглядом присутствующих — всех по очереди — и пристукнул посохом по выложенному плитами полу своего походного шатра.

— Всем понятно?!

Члены военного совета молчали. Царь вновь обвел их взглядом, затем обратился к сыну — В самое ближайшее время сообщишь, кого из участников коалиции можно заставить изменить Бен-Хададу. Ты представишь мне список всех своих агентов в Дамаске. Пусть они не тешат себя надеждами остаться в живых, если отсидятся в своих норах и не помогут взломать его стены. Все свободны.

Царь царей ждал две семидневки и, не дождавшись послов от повелителя Арама, с наступлением Нового года, приказал поворачивать на юг.

С первого на второй день нисану, за два часа до окончания ночи передовые отряды ассирийцев начали переправляться через Евфрат.

Казалось, первые же стычки подтвердили правоту Шурдана. Весь первый месяц и начало месяца аяру сирийцы героически сражался за каждый рубеж, за каждый укрепленный пункт. Бен-Хададу, сумевшему за две войны вполне оценить силу ассирийской армии, не надо было подгонять своих воинов и отряды союзников, спасавших родные дома от жуткого вопля «несаху!»[16], с которым бородатые разбойники врывались в селения и города. Перед глазами сирийцев, израильтян, моавитян, хеттов, степных арабов было слишком много примеров неуместного в таком деле как война с ассирийцами легкомыслия, простодушной доверчивости и сдачи на милость победителя. Такого рода стратегия всегда заканчивалась погромом и избиением народа.

Отряды сирийцев истреблялись поголовно, однако в результате героической обороны Бен-Хадад сумел раньше Салманасара подойти к перевалам и занять выгодное положение в долине, через которую шел торговый путь на Хамат и Дамаск.

Долина представляла собой неширокую лощину, рассекавшую хребет Ансария, где протекал извилистый горный поток, впадавший в Оронт. Здесь на стесненном пространстве ассирийцы не могли в полной мере воспользоваться своим преимуществом в численности, а также в коннице и колесницах. Местность была неровная, каждый изгиб горной речки был вполне пригоден для обороны, так что нападавшей стороне каждый раз необходимо заново прорывать оборонительный рубеж.

Сражение в горах Ансария было кровопролитным, его итог подтвердил расчет Бен-Хадада на то, что в таких условиях хваленным северным воякам не удастся использовать свои тактические преимущества. Царь Арама отступил, сохранив армию. Салманасар и на этот раз не сумел сокрушить легкомысленных сирийцев, если не считать, что его передовым эмуку, вырвавшимся из горной узости, удалось в течение одной семидневки овладеть Хаматом, первоклассной крепостью, стоявшей на перекрестке важнейших торговых путей. Из Хамата дороги вели на юг, к Дамаску и на запад — к городам средиземноморского побережья.

Его участь должна была послужить уроком непокорным, и Салманасар движением пальца отдал цветущий город на растерзание.

Убивали всех, даже собак.

Терзали два дня, потом подожгли. Черный дым обволакивал выстроенные вдоль дороги, высоченные колы, на которых были насажены пленники из знатных семей, затем густым облаком тянулся на северо — запад.

Умиравшим в страшных мукам хаматеянам была дана возможность в последний раз глянуть на лица сограждан, которых полностью обнаженными гнали в сторону Евфрата. Гнали всех подряд — мужчин, женщин, детей старше десяти лет. Пленные были скованы одной цепью, у каждого на шее колодка с протиснутыми в узкое отверстие руками.

Шами, сидевшая на коне и наблюдавшая последствия «несаху», помалкивала, чего не скажешь о Нинурте и Шамши-Ададе, с любопытством разглядывавших благородных дам и девиц, которых согнали в стадо и вели отдельно. Этим разрешили не снимать нижние туники, но приказали задрать их так, чтобы были видны срам и грудь. Непослушных подвергали бичеванию.

День оказался полезным для жены начальника ассирийской конницы, дерзнувшей сопровождать мужа в походе. Смертному не дано выбирать ни место, ни время рождения, ни день смерти, ни час позора — это, глядя на обилие обнаженной человеческой плоти, Шами усвоила твердо. Разве что насчет дня позора можно поспорить. Глядя на страдающих, отупевших от побоев и надругательств, своих сестер, она дала себе клятву, что никто и никогда не заставит ее задрать подол выше груди, открывая ухмылявшейся солдатне то, что составляло ее гордость и красоту.

Ночью она оттолкнула Нинурту. Тот не обиделся, лежал долго, потом, словно догадавшись о причине холодности жены, рассказал, что унижать пленниц ассирийцев научили захватчики — кутии, которые около ста лет держали Ассирию в ярме. Потом муж поскреб ее плечо. Когда же и этот призыв не нашел ответа, он прибегнул к безотказному средству — поводил бородой по ее соскам. Дождался, пока она не вцепится в бороду, затем с шумом и восторгом овладел ею. Пять раз он брал ее и снова десять раз он брал ее, пока его мужественность не перелилась в нее.

Расправившись с Хаматом, ассирийское войско в соответствии с ранее намеченным планом двинулось на Дамаск. Местность вокруг была равнинная, пересекаемая многочисленными сухими руслами — вади, которые Бен-Хадад умело использовал для обороны. Наступавшие колонны никак не могли набрать достаточный темп, чтобы опередить врага, отступавшего в южном направлении. Сил Бен-Хададу пока хватало.

К началу лета, когда стало окончательно ясно, что взять Дамаск за одну кампанию не удастся, среди ассирийских военачальников вновь разгорелись жаркие споры.

Слишком многие в ассирийском войске были решительно против того, чтобы провести еще один зимний сезон в боевых условиях. Ветераны из ополченцев утверждали, что такое тягло идет вразрез с обычаями предков, которые тоже умели воевать и перед которыми при первом же появлении ассирийцев распахивали ворота самые неприступные крепости. Им была непонятна стратегия, основанная на неясных и заумных предположениях, которых придерживался туртан. Откровенной глупостью казалась попытка сломить сопротивление еще вполне боеспособного Дамаска, когда под боком у несокрушимых ассирийских эмуку тряслись от страха такие лакомые куски, как Халеб и торговые города побережья. К тому же сбор урожая требовал возвращения ополченцев домой.

Шурдан, ссылаясь на эти веяния, раз за разом пытался склонить отца к повороту на запада. Он настаивал — следует оставить Дамаск и двигаться к морю, в сторону богатых купеческих городов Финикии. Если мы упустим такую возможность, можем потерять все.

Иблу устал возражать наследнику. Он доказывал, что дела идут дóлжным образом. Все исполняется в соответствии с волей великого Ашшура, предсказанной самыми опытными астрологами и гадальщиками. Небесный покровитель общины настаивает на возвеличивании Ассирии как государства, а этого нельзя добиться без подчинения Нижней Сирии. Ашшуру люб не мимолетный набег, поверхностный грабеж и поспешное бегство, а основательное, неразъемное ярмо, которое его племя обязано накинуть на шеи соседей. Туртан с помощью вычерченного Набу-Эпиром плана земель, расположенных на обитаемой части мира, пытался объяснить наследнику — ключом ко всем западным землям от верховьев Евфрата до устья великой Реки, именуемой Нилом, от Каркемиша до Урсалимму, является Дамаск. Стоит привести Бен-Хадада к покорности, как вся эта «скопившая несметные сокровища сирийская, израильская, финикийская и прочая сволочь», расположенная на западной оконечности земного полушария, тут же склонит голову. С точки зрения государственных интересов не имеет значения, лишится ли Бен-Хадад головы, или это будет мирный договор с выплатой дани — важно, чтобы дамаскинцы покорно следовали в русле политики, проводимой Ассирией, исполняли все, что прикажет царь царей. Приводил такой довод — такой исход войны откроет прямой путь на Египет, а там богатств немерено.

— Если же мы повернем на запад, Бен-Хадад в любой момент может выйти к нам в тыл и перекрыть дорогу домой. Тогда нам придется сражаться на два фронта, — закончил Иблу.

Шурдан возразил резко и, чем больше он говорил, тем откровеннее пытался унизить старого полководца, обвиняя того в глухоте к гласу богов, призывавших ассирийцев отомстить святотатцу; в слепоте по отношению к многочисленным знамениям, которыми Ашшур устилал путь ассирийского воинства.

Наследник требовал указать, какая армия может противостоять доблестным ассирийцам? Настаивал — стоит загнать Бен-Хадада в Дамаск, и он сразу сдастся. Закончил провозглашением принципа, которого придерживались прежние ассирийские цари — от победы к победе!

— А если Бен-Хадад не сдастся? — вмешался в спор Салманасар.

— Тогда пусть его покарает гнев Ашшура, — привычно отрапортовал Шурдан. — Разграбленная и обескровленная Сирия не будет представлять опасности.

Дождавшись тишины в зале, он решительно заявил.

— Воины полагают, что целью похода является добыча, а где ее взять как не Финикии и Израиле?

Гул одобрительных голосов поддержал его.

Неожиданно Салманасар резко встал.

— Нам удалось запугать врага? — обратился он к присутствующим.

Никто не взял на себя смелость ответить, но царь, по-видимому, и не рассчитывал услышать ответ.

Салманасар задал следующий вопрос.

— Нам удалось расколоть коалицию?

В ответ молчание.

— Нам удастся с ходу взять Дамаск?

Опять молчание.

Царь, словно выбирая жертву, обвел указательным пальцем ряды военачальников.

Неожиданно палец уперся в стоявшего ближе других Шурдана.

— Что мы знаем о намерениях сирийского распутника? Твои лазутчики твердят одно и то же: Бен-Хадад неуступчив, Бен-Хадад — порождение мрака, боги жаждут возмездия! Это все, что они смогли нарыть во вражеском стане? Я не могу жертвовать армией в тысяче беру от Ассирии. Мы выставим заслон, но не против Дамаска, а против прибрежных городов, чтобы их отряды не прорвались к нам в тыл. Это будет слабый заслон, потому что трусливые финикийцы никогда не отважатся скрестить с нами мечи в чистом поле. Они храбры только на крепостных стенах. Я не могу сказать того же о Бен-Хададе. Он доказал, что умеет огрызаться. Его не смутит никакой заслон и, если сирийский волк почувствует слабину, он ждать не будет. Его может вогнать в трепет только сила, несокрушимая и легендарная. Следовательно, мы идем на Дамаск, и пока не возьмем его, не сдвинемся с места. Добычи, какая ожидает нас там, хватит на всех.

Затем он предупредил.

— Каждый, кто отважится возразить или исказить приказ, будет жестоко наказан. Беспрекословное повиновение — залог успеха. Я требую провести самую тщательную разведку местности. Не может быть, чтобы через горы не было иного пути! Нинурта, ты займешься этим.

Затем он повторно обратился к сыну и тихо, с проникновенной доверительностью поинтересовался.

— Что касается тебя, я не понимаю, чем ты занимаешься? Ты споришь, вмешиваешься в планы туртана, снабжаешь меня всякими досужими, обидными для сирийского ублюдка сплетнями, взываешь к богам, но до сих пор мне так и не представили достоверные сведения о том, что задумал Бен-Хадад. Я приказал тебе найти среди его союзников тех, кого можно подкупить или запугать, кого можно заставить изменить ублюдку. И на этот вопрос я не получил ответа.

Выходит, ты не выполнил указание царя. Я предупреждал тебя, чтобы ты заставил действовать своих людей в Дамаске, пусть они не тешат себя надеждами отсидеться в своих норах и набить карманы моим золотом. Если в течение недели я не получу точных данных о том, что задумал сирийский ублюдок, если они не помогут взломать ворота Дамаска, их ждет жестокое наказание. Как, впрочем, и тебя, если ты и впредь будешь пренебрегать своими обязанностями и смущать моих храбрых воинов обещаниями наделить каждого богатой добычей.

Царь вернулся к лежанке и неожиданно легко запрыгнул на нее. Там и улегся, потом приказал.

— Все свободны. Иблу, Нинурта останьтесь.

Когда они остались втроем, царь тем же ласково — плаксивым голосочком обрушился на начальника конницы.

— Чем ты занимался все эти дни? Почему плелся позади боевых колесниц? Имея конницу, ты должен был перерезать пути снабжения врага.

— Меня поставил туда Шурдан.

— Боевым порядком распоряжается Иблу. Ты обязан выполнять только его приказы.

— Как скажешь, великий царь, — склонил голову Нинурта.

Салманасар усмехнулся.

Пауза длилась необычайно долго — нетерпимо долго для Нинурты, который за эти несколько минут успел проститься с жизнью.

Наконец раздался голос Салманасара.

— Ладно, это я распорядился поберечь конницу. Зачем губить ее в горах? Теперь пробил твой час. Докажи, что я не зря разрешил тебе жениться на вавилонской царевне. Кстати, как эта сумасшедшая?

— Она исполнительна и покорна. Я держу ее для поручений.

— Мне докладывают, что воины куда охотнее исполняют приказ, если его доставляет твоя жена, чем любой из моих гонцов, — усмехнулся Салманасар. — Солдаты называют ее Шамуром, совсем как природного ассирийца. Иной раз мне приходит на ум, что если бы все наши женщины стали подобны ей?..

— Великий царь заблуждается, — откликнулся Иблу. — Таких, как моя сноха, единицы. Это не нужное, противное богам исключение. Женщина на войне — это большой соблазн. Это постоянная помеха. Женщины должны растить достойных воинов, а это возможно только тогда, когда им дорог семейный очаг. Я прошу, великий царь, отправить ее домой.

— Не буду спорить, Иблу, но когда я увидел, как твоя сноха обогнала моего порученца, у которого совсем неплохой скакун, я едва удержался, чтобы немедленно не отобрать Шамура у твоего племянника и не направить в собственный кисир вестовых. В ее устах мои приказы приобрели бы грозную силу.

Заметив, как напряглись кулаки у Нинурты, царь усмехнулся.

— Не ершись, Нину, и не думай, что воспитанница Иштар смирится с обязанностями посыльного. Ты должен поберечь ее. Очень поберечь. Ты обязан крепко подумать, прежде чем давать ей задание. Она теперь наш талисман, с этим даже я ничего не могу поделать.

Исход войны решается на небесах, а в таком деле просто необходим толковый гонец, которому открыт путь к звездам, к чьему голосу прислушиваются боги. Искусство ведения войны состоит в том, чтобы при любом стечении обстоятельств не терять присутствие духа. Наша обязанность сохранить ясность мысли, спокойствие и презрение к спешке, тем более, когда у нас решающее превосходство. Сколько неразумных погибло только потому, что они решили, они настолько сильны, что им все можно. Даже спешить, пренебрегая противником. На войне нельзя спешить. Прибавить шаг, убыстрить ход можно, но спешить — ни — ни! Все остальное — планы, соотношение сил, вооружение — комментарии, разъяснение самому себе и подчиненным воли богов. К сожалению, Бен-Хадад доказал, что ему известна эта истина, и это кажется очень странным.

Нинурта не удержался от вопроса.

— По какой причине, государь?

Салманасар направил на него указательный палец.

— Как ты нетерпелив! У твоей жены куда больше выдержки. Торопить царя — это неуместное мальчишество, но я отвечу тебе. Если Бен-Хададу известна истина войны, он непременно должен запросить мира. Да, это будет тяжелый мир, но это будет жизнь. В противном случае у меня не останется выбора, как уничтожить на корню его дьявольское племя. Всех до единого! Никаких переселенцев! Никаких уверений в покорности. Всех до единого! Бен-Хадад знает об этом и молчит. Почему он молчит?

После короткой паузы Салманасар приказал.

— Итак, Нинурта, я жду от тебя сведений об обходном пути. Я хочу знать, почему молчит сирийский ублюдок. Жену с собой не бери.

В наступившей тишине ясно проступили звуки, которыми полнился воинский лагерь — рокот человеческих голосов, обрывки команд, гуденье пламени в кострах, разведенных неподалеку от царского шатра, ржанье лошадей, собачий лай, крики ослов и верблюдов, устраивающихся на ночлег. Внезапно среди этого привычного шума плеснула отвратительная ругань, затем тупой удар, жалобный вскрик и звяканье металла. Звуки прозвучали настолько отчетливо, настолько близко, что стража, стоявшая с внутренней стороны полога, схватилась за мечи.

Следом раздался истошный, заставивший вздрогнуть всех, кто находился в шатре.

— Пощады!!

Откинулась занавесь, прикрывавшая вход в шатер, и в зал втащили связанного по рукам и ногам человека. Голова его была разбита, из раны скупо текла кровь. По одежде в нем можно было признать пастуха, что он тут же подтвердил. Увидев царя, начал вопить, что он — «человек стада», пасет овец и коз.

Салманасар на удивление долго слушал его вопли. Нинурту всегда поражало долготерпение безжалостного старика, который, сколько он помнил, ни разу не пощадил осужденного на смерть. Что царь царей хотел услышать от обезумевшего от страха пленника? Может, ему доставляло удовольствие выслушивать жалкие мольбы о пощаде, напоминания — крики о том, что у несчастного много детишек, обращение к богам — заступникам? Или дедушке было приятно видеть слезы человека, догадывающегося, что его ждет через несколько минут? Какую пользу Салманасар вынюхивал в запахах, которыми испоганился обезумевший от страха простолюдин? Стукнуть его рукоятью меча по голове, а то и лезвием по шее — и дело с концом.

Наконец царь вздохнул и приказал.

— Заткнись.

Пленник замолчал.

— Хочешь жить?

— О, великий государь, кто же этого не хочет!!

— Мало ли… А прилично заработать?

Пастух подозрительно глянул на царя.

— Кто же откажется?

— Или все-таки лучше на кол?

— Вот этого никому не хочется, — признался вдруг осмелевший пастух.

— Горы знаешь?

— Двадцать лет по ним хожу.

— Сам из каких будешь?

— Хетт, в подчинении у царя Халеба.

— Послушай, хетт, есть ли еще какая-нибудь дорога на Дамаск помимо этого главного тракта? Я имею в виду дорогу, по которой можно было бы провести обоз и снаряжение.

— Есть, господин, в горах, но обозы там не пройдут. Надо переправляться через Оронт.

— Мост выстроить можно?

— Никто не пробовал.

— Еще что?

— В одном месте крутой спуск.

— Выровнять можно?

— Если господин прикажет, соберет людей.

— Людишек соберут. Сможешь показать?

— Смогу.

— Покажешь вот этому, — Салманасар указал пальцем на Нинурту. — Если обманешь, он лично распластает тебя на маленькие ломтики. Веришь?

Пастух опасливо поглядел на Нинурту.

— Этот? — переспросил он.

— Да, — кивнул Салманасар.

— Этот сможет, — подтвердил пастух. — Этот распластает так, что мать родная не узнает.

* * *

Перед самым рассветом, в коротких сумерках Нинурта во главе конного отряда, состоявшего из полутора десятков человек, отправился в путь. Подручным взял Ушезуба. К следующей ночи ему было приказано прислать гонца, однако гонца не дождались, а ближе к полночи войсковой стан взбудоражил неизвестный всадник, сумевший добраться — на коне! — до самой ставки Салманасара.

Царь, раздосадованный неясностью обстановки и суматошными событиями последних дней, не поленился выйти из шатра и лично разобраться с очередным переполохом, о котором многие ветераны отозвались как о знамении, сулящем «большую кровь» и «скорые перемены». По главному плацу бегали люди с зажженными факелами, из проходов, отделявших одну эмуку от другой, выбегали воины, на ходу надевавшие доспехи. Все кричали, указывали в сторону западных ворот, откуда нарастал вал факельных огней, сопровождаемых истошными человечьими воплями.

С той стороны, из темноты и сполохов, рождаемых пламенем костров, вынырнула конная тень, ловко перемахнувшая через невысокую изгородь, отделявшая царскую ставку от остального лагеря. Всадник подскочил ближе к царю, за несколько шагов затормозил, поднял жеребца на дыбы и тут же, спрыгнув на землю, распластался ниц у самых ног невольно отпрянувшего в сторону Салманасара. Царь едва успел остановить воинов своей охраны, натянувших луки и готовых немедленно пронзить чужака.

Шум сразу стих Начальник караула, на которого на эту ночь была возложена обязанность обеспечить охрану лагеря, подскочил к лежавшему скифу — теперь, когда факелы сгустились в кольцо вокруг царя и незнакомца, стал различим его варварский колпак, — и замахнулся мечом. Однако, услышав предостерегающий окрик Салманасара, ударить лежачего не отважился.

Салманасар приблизился к скифу, пнул его ногой.

— Ты кто?

— Великий царь не признал меня?

Салманасар вырвал факел у одного из охранников и осветил лицо скифа.

— Ты — вавилонянин, посланный с этим продажным евнухом в Дамаск.

— Так точно, великий царь. Я прибыл к тебе по поручению Сарсехима. Мне было приказано встретиться с тобой один на один.

— Кем приказано? — поинтересовался Салманасар и вновь уже с куда большей силой ударил ногой поднявшегося на колени пленника. Этот жест стража восприняла как приказ немедленно добить наглеца, ловкость и смелость которого выставила охрану в самом неприглядном свете. За все время, пока на Бурю сыпались побои, он не сказал ни слова.

Салманасару движением пальца утихомирил стражников.

— Как ты сумел пробраться ко мне?

— У восточных ворот я закричал, что сирийцы близко, а когда все хлынули в ту сторону, объехал лагерь и перепрыгнул на коне через изгородь. Там с внешней стороны не прокопан ров.

— Быть того не может! — заявил командир, отвечавший за охрану лагеря.

— Я никогда не лгу! — гордо заявил Буря.

— Ага, — подтвердил царь царей. — Скифы, самые хитроумные обманщики в мире, никогда не лгут.

— Мы не врем… — начал Буря.

Салманасар жестом остановил его.

— Тебя следует наказать за дерзость. Спасти тебя может только, если ты в моем присутствии одолеешь изгородь.

— Я готов.

— Веди, — приказал царь.

Они пошли рядом — великий царь и Буря, который вел под уздцы своего Верного. Позади рабы тащили роскошный паланкин. В свете факелов загадочно и нелепо выглядела его пустота, особенно принимая во внимание многочисленную охрану, сопровождавшую носилки.

Вскоре царь и варвар добрались до плетня, служившего оградой лагерю. Изгородь была повыше человеческого роста, однако Буря, разогнавшись, сумел преодолеть высокое препятствие. Царь поспешил к ближайшим воротам, через которые поджидавшие снаружи караульные тащили связанного, с тряпкой, закрывавшей лицо, Бурю. Процессию возглавлял Шурдан. Он обратился к отцу.

— Великий царь, прикажешь жечь его огнем, чтобы он сказал правду?

Салманасар удивился.

— Зачем? Он и так все скажет, не так ли?

Буря что-то промычал в ответ. Царь спросил.

— Кто приказал его связать?

— Я, государь, — ответил Шурдан.

— Зачем? Развяжите, откройте лицо.

— Я полагал, что лазутчику незачем знать расположение нашего лагеря.

— Пустое. Он уже доказал, что не является лазутчиком.

Шурдан удивился.

— Кем же он является?

— Это я должен был бы узнать у тебя. Ничего, скоро узнаем, — пообещал царь.

Когда они вернулись к шатру, царь остановил сына, попытавшегося вслед за пленником пройти внутрь.

— Без тебя. Ты лучше займись оградой. К утру ее необходимо сделать неприступной даже для таких удальцов, как этот скиф.

Эти слова пришлись очень не по душе Шурдану. Он зыркнул разгневанным взглядом по освобожденному от пут Буре и вышел из шатра.

Через несколько минут в шатер прибежали два евнуха, умолявших царя сообщить, какие блюда он хотел бы отведать на ужин, какие напитки приготовить великому царю напитки, какую женщину?

С этими Салманасар не церемонился — ткнул в них указательным пальцем, и охрана пинками выгнала их вон.

Оставшись один на один, царь подозвал Бурю и ласково — тихо спросил.

— Зачем ты хотел видеть меня?

— Меня послал Бен-Хадад. Он просил передать тебе, государь, что он согласен.

— Это все? — удивился Салманасар.

— Да, великий. Он настоятельно потребовал членораздельно выговорить в твоем присутствии — «я согласен».

— Слишком хитро, чтобы поверить тебе. Почему Бен-Хадад не передал грамоту или какой-нибудь приметный знак?

— Царь опасался, что грамота вряд ли дойдет до тебя о, великий. В присутствии Сарсехима Бен-Хадад предупредил, что уже трижды посылал к тебе гонцов и не получил ответа.

Салманасар на мгновение задумался, потом переспросил.

— Ты утверждаешь, что Бен-Хадад трижды посылал гонцов. Где же они?

— Не знаю, господин.

— Ты утверждаешь, что Бен-Хадад готов смириться?

— Не знаю, господин. Я передал слово в слово то, что мне было приказано сирийцем и этим противным евнухом, более я ничего не могу добавить.

— Как насчет сведений, что Бен-Хадад спешно укрепляет городские стены? Ты можешь их подтвердить?

— Да, великий царь. Я сам наблюдал, с каким усердием трудятся дамаскинцы. Если меня спросят, будут ли они защищаться до последнего, я отвечу — будут, но все они уверены, что илу их царя сумеет отвести угрозу и Бен-Хадад сумеет договориться с тобой, великий царь.

Салманасар молча направился к громадному, с высоченной спинкой, широкому креслу. Там устроился как обычно в полулежачем положении, подоткнул под себя подушку. Он подозвал Бурю поближе, затем приказал кликнуть Иблу.

Буря-Партатуи вдруг посмел обратиться к нему с вопросом.

— Великий царь, где Нинурта-тукульти-Ашшур?

— Зачем тебе знать?

— Он в лагере?

— Нет.

— Государь, прикажи немедленно вернуть его. Его хотят заманить в ловушку.

— Вот как, — заинтересовался Салманасар. — Да ты у нас знатный сочинитель. Если Бен-Хадад решился просить о мире, с какой стати он стал бы заманивать в ловушку начальника моей конницы?

— Государь поверит мне на слово? — спросил скиф.

— Попробую. Итак?..

Молодой скиф рассказал, что слышал и видел в горном замке. Заканчивал рассказ он уже в присутствии Иблу.

Салманасар и Иблу — оба люди пожилые — переглянулись.

— Пошли гонца, — приказал царь туртану, — пусть отзовут Нинурту.

— Пошлите меня, — предложил Буря.

— Нет, пошлите меня, — раздался голос у входа в шатер.

Там стояла Шаммурамат. Она кусала губы.

— Только я знаю, где искать Нинурту, — заявила женщина. — Он все объяснил перед отъездом.

— Выехать следует спешно, — предупредил царь.

— Конь со мной, государь.

Буря выступил вперед.

— Я буду сопровождать ее.

Иблу не смог скрыть гнев.

— Пускать козла в огород… — начал он.

Салманасар поморщился.

— О каком огороде ты толкуешь! Идет война.

Однако Иблу продолжал настаивать.

— Что скажут воины, — воскликнул туртан, — если этот бесноватый вновь окажется возле моей снохи?!

— Отец… — Шами сделала шаг по направлению к Иблу.

Буря решительно встал между ней и стариками.

— Великий царь, туртан, — он обратился к обоим, — вам мало, что вы можете потерять Нинурту-тукульти-Ашшура? Вы готовы погубить и любимицу Иштар? Никто не сможет удержать ее в лагере. Если с Нинуртой что-нибудь случится, она покончит с собой.

Ассирийцы переглянулись.

Салманасар кивнул.

— Он прав, — подтвердил царь. — Идет война, и нам не до сантиментов. Что касается чести твоей семьи и чести армии, здесь все просто — спасем Нинурту, сохраним честь. Не спасем — бесполезно оправдываться.

Затем он приказал туртану.

— Прикажи выделить два конных кисира. Пусть эта непоседливая передаст приказ. Скиф пусть приглядывает за ней.

Иблу склонил голову.

* * *

Обсудив с Иблу слова, сказанные Бурей от имени Бен-Хадада, Салманасар этой же ночью лично, в сопровождении многочисленной охраны, отправился к сыну.

Шурдан беседовал о чем-то с начальником подчиненной ему конной разведки. Появление царя привело всех, находившихся в шатре, в замешательство, однако старик не обратил никакого внимания на сына и сразу приступил к допросу начальника разведки. Царская охрана заняла места у входа и позади ложа, на котором лежал наследник престола. Все были в роскошно расшитых кожаных жилетах и шальварах. Только у двух или трех человек были надеты шлемы.

— Скажи, лубутум[17], твои люди за эти месяцы захватывали людей с той стороны, которые называли себя гонцами Бен-Хадада?

Этот вопрос привел высокого бородатого воина в смущение. Он задумался, пытаясь выиграть время, однако старик не дал ему спрятаться за молчание.

— Ты не можешь ответить? Значит, ты не справляешься со своими обязанностями.

Офицер умоляюще глянул в сторону наследного принца. Тот пожал плечами, как бы показывая, что он здесь ни при чем.

— Где твой заместитель? — поинтересовался царь.

— Здесь, в лагере, — с трудом выговорил командир.

Шурдан поспешно предложил.

— Я пошлю людей, они вызовут его.

— Не надо, — остановил его царь. — Я пошлю своих людей.

Царь повернулся к сопровождавшим его охранникам и неожиданно прикрикнул.

— Живо!

Заместителя привели. Запыхались все — и кривоногий воин, и посланные за ним царские стражи.

Салманасар, обращаясь к тяжело дышавшемуся воину, повторил вопрос.

— Скажи, декум, твои люди за эти месяцы захватывали людей с той стороны, которые называли себя гонцами Бен-Хадада?

— Да, государь. Мы захватили трех человек, но они оказались лазутчиками, и мы предали их казни.

— Кто сказал, что они являются лазутчиками?

— Мой командир, — он кивнул в сторону лубутума.

— Итак, — царь обратился к начальнику разведки, — ты подтверждаешь, что отдал приказ убить трех сирийских лазутчиков, которые называли себя гонцами царя Арама?

— Господин! — лубутум упал на колени. — Этого не было!.. Они воистину являлись лазутчиками, при них нашли записи.

— Или грамоты? — уточнил царь.

— Я не знаю, — замялся офицер.

— Что с тобой творится? — засмеялся царь. — Чего ты не знаешь? Так были грамоты или нет?

— Нет, господин! — жалко вскрикнул командир и вновь глянул на Шурдана.

— Огня, — потребовал царь.

После третьего прижигания пяток, лубутум признался, что у лазутчиков были грамоты, но он передал их наследному принцу и по приказу последнего отрубил шпионам головы.

— Ты нагло лжешь! — воскликнул вмиг побледневший Шурдан. — Я не отдавал тебе такого приказа. Я ничего не знаю о лазутчиках.

Пораженный до глубины души, лубутум взвыл.

Старик некоторое время внимательно вслушивался в вопли несчастного. Его заместитель с белым, как мел, лицом ждал своей очереди.

Наконец царь с некоторым недоумением обратился к офицеру.

— Что же получается, негодяй? Не получив никакого приказа, ты уничтожил гонцов Бен-Хадада? Выходит, ты сирийский шпион? На кол его.

Несчастного вытащили из шатра.

— Этого, — царь указал на заместителя начальника разведки, — я забираю с собой. Ты должен подробно рассказать, кто, где и когда встретил гонцов и где бросили их тела.

Затем он обратился к Шурдану.

— Ты должен оставаться в шатре. Не смей покидать его или общаться с кем-либо без моего разрешения. Ты понял, сынок?

Утром Шурдану была объявлена опала. Его отстранили от всех обязанностей и под конвоем отправили в Калах, а еще позже к полудню, в лагерь вернулись посланные с Нинуртой всадники. Число их сократилось наполовину, все были изранены. Салманасару доложили, что Нинурта захвачен в плен.

Что касается вестового по имени Шамур и скифа Бури, раненый в грудь Ушезуб ответил, что они встретили их уже после того, как случилось худшее. Шамур приказал всем возвращаться в лагерь, а сам вместе с молодым скифом отправился по следам сирийцев.

— Этого нам только не хватало! — воскликнул царь.

Глава 3

Когда до горного замка оставалось рукой подать, из кустов выскочили вооруженные люди и попытались набросить сети на Бурю и Шаммурамат.

Не тут-то было!

Партатуи-Буря успел располовинить бросавшего сеть негодяя. Второго сразила Шами, затем они стрелами добили оставшихся врагов. Одного, по-видимому, главного, Буря взял живым и допросил с пристрастием, однако сириец молчал. Не выдавил ни звука, даже когда Буря ткнул в его пупок пылавшей головней.

Удивленный Буря спросил пленного.

— Почему молчишь? Тебе так дорога ведьма, которая поселилась в замке?

Пленник неожиданно и гордо ответил.

— За то, что ты оскорбил мою госпожу, тебя ждет страшная расплата.

В конце этой мудреной фразы его голос дрогнул.

— Послушай, приятель, — вполне по — дружески обратился к сирийцу Буря. — Начнем с того, что твоим господином является Бен-Хадад, а не какая-то свихнувшаяся демоница.

Пленный презрительно хмыкнул.

— И за эти слова ты ответишь, — пообещал он.

— Где? — поинтересовался Буря.

— В краю мертвых.

— Ладно, отвечу. Ты только скажи, где пленный ассириец? В замке или его отправили в Дамаск?

Пленный неожиданно расхохотался.

— Ты в своем уме? — закричал он. — Ты знаешь, о чем толкуешь? Кто и когда сможет избежать расплаты за то зло, которое он причинил повелительнице мертвых?

Буря повернулся к Шаммурамат.

— Он точно не в себе. Что будем делать, Шамур?

Шами подошла ближе, заглянула пленнику в глаза, спросила.

— Она называет себя воспитанницей Эрешкигаль?

— Ты молод, воин, но и ты поплатишься за дерзость. Моя госпожа не воспитанница, она дочь могучей Эрешкигаль.

Буря, растягивая слова, прокомментировал это заявление.

— Вот оно как!..

В следующий момент в глазах пленника блеснул интерес.

— Ты — женщина? — обратился он к Шами.

— Да. Более того, я сестра твоей госпожи, и в плен она захватила моего мужа. Зачем?

Сириец улыбнулся.

— Я ничего не скажу тебе, хитрая тварь, хотя много знаю. Госпожа возвысила меня, она приняла мое семя в свое священное лоно. Я буду спасен, а ты и твой муж — кобель, и этот раб, сдохнете в страшных муках. Что вы двое можете поделать с нами? Разве вам выстоять против любимой дочери Эрешкигаль?

— Значит, ты много знаешь? — спросила Шами.

Пленный вновь оглушительно расхохотался и весело ответил.

— И ничего не скажу!

— Значит, ты дорожишь своим семенем и полагаешь, что, наградив мою сестру этой вонючей дрянью, обретешь спасение?

— Да, а ты, будешь корчиться в огне!

— Но до того ты расскажешь, где мой муж, сколько человек охраняет замок, почему так мало людей послали в засаду. Ты расскажешь все, ты будешь умолять меня выслушать тебя…

— Попробуй, — предложил пленник.

Шами обратилась к Буре.

— Раздень его.

— Что?! — не понял скиф.

— Раздень его.

Буря поспешил исполнить приказание.

Шами приблизилась к обнаженному, привязанному к двум древесным стволам мужчине — ноги его были раздвинуты — и спросила.

— Как ты докажешь в стране мертвых, что был близок с моей сестрой?

— Меня узнают по семени. Я буду питаться царскими блюдами, я буду иметь много женщин…

— Нет, — усмехнулась женщина. — Не будешь.

Она взяла в горсть его правое яйцо и слегка сжала его.

Мужчина побледнел… {13}

Через несколько минут его труп обвис между двумя стволами, рядом на земле валялась его отрубленная голова, а Буря и Шами присели, чтобы обсудить, что делать дальше.

Подручный Гулы признался, что Нинурту доставили в замок, обращаются с ним неплохо — хозяйка замка требует, чтобы он оказал ей знаки внимания. На вопрос Шами, что это за знаки внимания, пленник судорожно расхохотался и объяснил, что его госпожа хочет доказать ассирийцу, что полненькие слаще. Когда Шами поинтересовалась, почему так малочисленна засада, почему действовали без подстраховки, сириец (при сжатии левого яйца) открыл, что несколько дней назад бóльшую часть охраны по приказу Бен-Хадада, «который сам не ведает, что творит», пришлось отослать в Дамаск. Приказ доставил Хазаил. В замке остались самые надежные, самые верные люди. Их немного, с десяток, он точно не знает. О том, что командир ассирийской конницы захвачен в плен, Бен-Хададу не сообщили. Младенец здоров, Ахира играет с ним, терпит побои и плачет.

Первым делом Буря предложил немедленно отправиться назад и вернуться с сотней — двумя баирумов.

— Крепость с десятком обороняющихся и двух часов не продержится против ассирийских лучников. Тем более если мы появимся внезапно.

— Но этого будет достаточно, чтобы расправиться с Нинуртой.

— Ты полагаешь, госпожа, он устоит? — скрывая смущение, спросил Буря.

— Об этом после, — ответила женщина. — И не твоего ума дело. Сейчас, как сказал бы Салманасар, нельзя спешить. Я знаю, зачем ей понадобился Нинурта. Эта паучиха рассчитывает заполучить меня, ей мало нападения в лесу…

Она не договорила — видно, не хотела делиться с помощником сокровенным.

После короткой паузы Шами неожиданно резко, истончившимся голосом приказала.

— Немедленно отправляйся в путь.

— К ассирийцам?

— Нет, Партатуи, в Дамаск. Наше спасение Бен-Хадад. Никто другой не в силах обуздать эту обезумевшую дрянь. Скачи как ветер! Мчись как буря! Передай царю, что ни о каком соглашении не может быть и речи, пока Нинурта в руках сирийцев. Если с ним что-то случится, его народ исчезнет с лица земли. Так и скажи ему — Шаммурамат знает, что говорит!

— Из-за этой ведьмы! — выкрикнул Буря.

— Не оскорбляй мою сестру, она царского рода.

— Слушаюсь, моя госпожа.

— Скачи. Я буду ждать тебя здесь. Если тебе придется трудно, в Дамаске можешь обратиться к дровосеку Али-Бабайе. Он живет на улице Горшечников. Это — честный и достойный человек.

Она встала, поднялся и Буря. Уже усевшись на Верного, он предупредил.

— Светает. Укройся понадежней в лесу, как учил тебя Ардис.

— Обязательно.

Верный пал, когда с высоты последнего перевала открылся вид на сказочный Дамаск.

Буря некоторое время стоял над тяжело дышавшим, изредка всхрапывающим конем. Глаза Верного были пусты и печальны — конь сделал все, что мог.

Единственное, чем человек мог помочь другу, это ударить его мечом в сердце. Гнедой жеребец, существо, которому Партатуи-Буря доверял все свои тайны, вздрогнул, вскрикнул и затих у ног скифа. Глаза Бури оставались сухими, горе нельзя разбавить слезами.

Он встал на колени, обратил лицо к небу, произнес слова молитвы. Затем поднялся, простился с другом и, оставив придавленный лошадиным телом чепрак вместе с притороченной к чепраку котомкой — снять ее не было никакой возможности — налегке направился в сторону могучих зубчатых башен, повыше которых были видны ажурные купола дворцов и блиставшие на солнце прямоугольные глыбы храмов.

Недалеко ушел, когда вспомнил об обереге, хранившемся в котомке. Это был сколок с огромного валуна, посвященного прародителю Скифу. Талисман отлетел во время грозы, когда в священный камень угодила молния. Партатуи-Буря нашел его мальчишкой. Решил вернуться, но проявил мудрость — теперь оберег была куда более необходим Верному. Представ перед грозным властелином подземного мира, конь не сробеет. Он всегда был храбр. Верный предъявит талисман и расскажет владыке, как случилось, что хозяин загнал его до смерти. Владыка простит его, простит Бурю, и выпустит Верного на небесный луг, где трава всегда обильна и сладка, где из источника бьет живая вода. Когда для человека пробьет смертный час, Верный встретит хозяина у кромки луга, оградит от злых духов мщенья.

Они снова будут вместе…

На этом миге воображения на глаза навернулись слезы. Мужчина стиснул зубы и скорым шагом двинулся в сторону города.

* * *

Тем же утром, с восходом солнца, в город примчался гонец от Салманасара, который потребовал от Бен-Хадада немедленно освободить Нинурту-тукульти-Ашшура, в противном случае ни о каком мире и речи быть не может. Если к середине следующего дня начальник ассирийской конницы не будет возвращен, все жители Арама на себе испытают силу мести ассирийских богов.

Это требование повергло царя в изумление. Никто из ближайших советников не смог подсказать владыке, кто и когда захватил начальника ассирийской конницы в плен в плен. Страх, до того, пусть и не без усилий, побеждаемый надеждой на мирное окончание войны, вдруг вырвался на волю и, насытившись непроглядной тайной, обернулся ужасом.

Первым делом Бен-Хадад распорядился сохранить в строжайшем секрете требование ассирийского владыки, затем разослал гонцов своим военачальникам с устрашающим приказом немедленно сообщить, все, что они знают о местонахождении начальника ассирийской конницы. В стан врага были посланы самые изворотливые лазутчики, от которых потребовали до вечера разузнать, по какой причине Салманасар вдруг выставил такое странное условие — вернуть то, что Бен-Хададу не принадлежит. Нет ли здесь подвоха, на которые ассирийские бандиты были известные мастера?

Ожидая вестей, страдая от неизвестности, Бен-Хадад приказал вызвать евнуха.

* * *

Разгул, в какой ударились дамаскинцы, когда в окрестностях города появились ассирийский дозоры, открыл Сарсехиму глаза — увы, в стране сумасшедших нельзя полагаться на здравомыслие. Следовало довериться чему-либо более существенному, чем прежний рассудок, и, поскольку нового рассудка евнух еще не приобрел, он решил воспользоваться проверенным методом и положиться на самого опытного наставника, который учил его жизни.

То есть, на страх.

Сарсехим вцепился в страх, как хватаются за соломину — ничего более надежного и проверенного под рукой не оказалось. С утра, будучи не в силах оставаться в четырех стенах, он выбегал в город, взбирался на крепостную стену и, оцепенев, вглядывался в даль, где дымили сожженные селения. Кое — где в пределах видимости были видны ошкуренные, очищенные от веток древесные стволы. Когда-то их называли соснами, сикоморами, дубами, буками, теперь вместо листьев на них были нанизаны пленники. У одного из них, выставленного на обозрение у самой стены еще хватило сил крикнуть жителям славного Дамаска, чтобы те не печалились, а до отвала ели, вволю пили, любились до изнеможения. В том и состоит милость богов, настаивал несчастный.

Такого рода наказ сразил евнуха наповал, после чего его уже не могли задеть непристойные предложения, которыми встречали его местные шлюхи и замужние дамы; хороводы, которые дамаскинцы сутками водили вокруг храмов Хадада и Ашерту; многолюдные общественные застолья, которые, по примеру правителя, устраивали городские кварталы.

Когда Сарсехима ввели в царский зал, он сразу почувствовал, что с Бен-Хададом что-то неладно. Куда девалась его царственная вальяжность, величественная невозмутимость, более похожая на непробиваемую самоуверенность! От его прежней всегдашней готовности развлечься, сыграть с кем-нибудь злую шутку, не осталось и следа. Он смотрел мрачно, растерянно, словно какая-то внутренняя хворь за ночь вконец истомила его. Во взгляде, в самой глубине зрачка таилась несмываемая растерянность.

Бен-Хадад, дождавшись, когда Сарсехим, стукнется лбом о плиты, с нескрываемой угрозой спросил.

— Где ты вчера был? — и вытер пот со лба.

Сарсехим обомлел. От подобной забывчивости вполне можно было тронуться умом — вчера и позавчера, и третьего дня он пировал во дворце, — однако евнуху хватило прежнего рассудка не досаждать владыке оправданиями.

Он ответил безыскусно — Вчера, господин, я присутствовал на празднике, который твоя милость устроила во дворце.

— Я хотел спросить, чем ты занимаешься? — с нарастающим раздражением поинтересовался царь.

Этот вопрос окончательно сразил Сарсехима. Спрашивает, чем занимаюсь?! Вспомнились стихи, которые евнух вчера прочитал на пиру. Приглашенные встретили их громкими криками одобрения. В награду царь лично вручил вавилонянину серебряное блюдо. Напомнить о стихах, которые он сочинял все утро и весь день? Или о блюде?..

Бен-Хадад поднялся с кресла, вплотную приблизился к евнуху и зловеще поинтересовался.

— Куда запропастился молодой скиф, за которого ты поручился? Я предупреждал, ты поплатишься головой, если твой любимчик не вернется в Дамаск.

— Царь, — жалобно произнес евнух, — пощади.

После короткой паузы Бен-Хадад с какой-то тоскливой пронзительностью, словно ожидая участия от чужака, признался.

— Салманасар прислал гонца.

У евнуха мелькнула надежда.

— Значит, Буря добрался до ставки?

— Об этом ни слова.

— Но как же?..

Бен-Хадад впал в раздражение.

— Салманасар потребовал вернуть Нинурту! Гонец утверждает, что начальник ассирийской конницы попал ко мне в плен, а я ничего не знаю об этом. Где скиф?

— Его ищут? — осмелился поинтересоваться Сарсехим.

— Кого?

— Нинурту.

Наступила тишина. Бен-Хадад, на глазах обмякнув, зачем-то заглянул в пасть одного из львов, охранявших возвышение, где стояло царское кресло, шумно хмыкнул, затем сел.

Евнух нарушил тишину.

— Надо расспросить ассирийского гонца.

— Не считай себя умнее других. Уже расспросили.

— И что?

— Он ответил, что два дня назад какой-то варвар сумел прорваться к самому шатру Салманасара, но что из этого вышло, он не знает. По слухам, именно он сообщил, что Нинурта попал в плен.

— К кому?

— Не прикидывайся дураком. Ко мне! К сирийцам!

— Но ему сохранили жизнь?

Бен-Хадад не поленился подняться, подойти, больно взять евнуха за подбородок. Он пристально посмотрел в глаза евнуху и выговорил по слогам.

— Я — не — зна — ю! Мне известно, что Салманасар приказал посадить на кол начальника своей конной разведки. Мне известно, что Шурдан угодил в опалу, а где Нинурта не — зна — ю!

Сарсехим облегченно воскликнул.

— Это все объясняет.

Царь выпустил подбородок и с надеждой глянул на евнуха.

— Что объясняет?

— Буря добрался до великого Салманасара, начальник разведки наказан. Следовательно, жди Бурю…

— Сколько ждать?

Сарсехим пожал плечами.

— Хорошо, давай подождем, — согласился он и трижды хлопнул в ладони.

В зал вошли два стражника, подхватили Сарсехима под мышки и вынесли из зала. Протащили по коридорам и посадили в какую-то тесную полутемную клетушку. Через какое-то время туда же доставили Ардиса.

— Допрыгался, старый козел! — обрадовался евнух. — Так тебе и надо.

— Побереги силы для пыток, урод, — огрызнулся старик и замолчал.

Ни на один вопрос евнуха Ардис не ответил, будто язык проглотил.

* * *

Вчерашним вечером, когда награжденный серебряным блюдом Сарсехим, в изрядном подпитии вернулся с царского пира, он решил заглянуть к Ардису. Сарсехим надеялся — посидим, поговорим о главном. Возможно ли, чтобы бог, получив удар в ухо, не поленился и подставил другое? Вот еще какая мысль теребила скопца — нет ли у старого вояки в запасе доброго сирийского вина? Пусть даже и не такого вкусного, как царское, но не менее забористого?

Кто мог знать, что старый вояка относится к числу тех же похотливых козлов, окружавших евнуха со всех сторон!

Дверь в комнату Ардиса оказалась незапертой. Евнух переступил через порог и угодил прямо в густую тьму, чуть подсвеченную факельным светом, залетавшим через открывшийся проем. У порога замер — с ложа доносилась какая-то непонятная возня, хриплые ухающие звуки, с какими дровосек обычно колет дрова. Приглядевшись, различил на ложе светлые пятна, два из которых были устремлены прямо к потолку.

Он не сразу сообразил, что это были оголенные ноги, потом ошарашила догадка — женские? Ему бы повернуться и выйти, а он поступил гнусно — окликнул.

— Ардис?

Наступила тишина, в которой отчетливо прорезался раздраженный голос старика.

— Чего тебе? Видишь, я занят.

— Хорошо, хорошо, — торопливо выговорил евнух и выскочил из комнаты.

Трезвея от негодования, он с трудом добрался до своей комнаты. Не зажигая свет, озабоченный пугающей до учащенного сердцебиения мыслью — как базарной девке удалось проникнуть в помещение, куда был запрещен доступ горожанам, — присел на лежанку. Чем это нарушение может грозить ему лично? Если Ардиса, старого козла, вместе с продажной девкой спустят в зиндан, туда ему и дорога.

Он здесь причем?!

Наконец, повздыхав, успокоился, посетовал на чуму, называемую похотью, зажег фитиль. В комнате стало светло, пустовато, одиноко.

В следующее мгновение дверь отворилась и внутрь проскользнула женщина, с ног до головы завернутая в темное покрывало. Она поклонилась и робко спросила.

— Господин желает расплатиться со мной или он отдаст деньги моему дяде?

Сарсехим оцепенел. Сдерживая страх и гнев, спросил.

— Послушай, как тебя там, ты собственно кто?

— Я — племянница смотрителя. Мне было обещано вознаграждение…

Сарсехим потряс сжатыми в кулаки руками.

— Вознаграждение было обещано за то, чтобы ты утихомирила моего слугу, а не этого старого козла. Пусть он и расплачивается.

— Я расплатился, — раздался голос за порогом, — а ты попридержи язык.

В комнату вошел Ардис, встал у порога.

Сарсехим сразу сбавил тон.

— Сколько же ты рассчитываешь получить с меня? — ехидно поинтересовался он.

— Мину серебра, — робея, ответила девица.

— Не многовато ли?

— Господин отказывается платить? — спросила девица.

Этот вопрос привел Сарсехима в ярость, но ненадолго. Страх подсказал — спорить с продажной тварью не только бесполезно, но и опасно. Все, что касалось денежных отношений, в Дамаске было свято. Впрочем, в Вавилоне тоже. Обратившись в храмовый суд, девка, безусловно, выиграет дело. Она выполнила условие договора, и не ее забота, что вавилоняне не разобрались между собой, кому должны быть оказаны услуги. Менее всего в такие дни Сарсехиму был нужен скандал.

Он швырнул девице полученное от царя серебряное блюдо, она тут же схватила его и выскользнула за дверь.

Теперь можно дать волю чувствам, и вмиг обозлившийся Сарсехим предупредил стоявшего у порога Ардиса.

— С тебя мина серебра.

— С какой стати? — возмутился старик. — Я уже заплатил. Ты, кстати, не забудь сунуть часовым у дверей. Они тоже потребовали мзду за молчание…

Теперь они, каждый в своем углу, молча переваривали свои обиды.

* * *

Бурю доставили к Бен-Хададу поздним утром, когда солнце почти взобралось в зенит.

Известие о том, что Нинурта заключен в горном замке, ввергло царя в столбнячную немоту. Он жестом выгнал своих ближайших советников, трижды хлопнул в ладоши. Появившиеся стражи вывели Бурю. Получив дополнительные разъяснения, они заперли парня в той же клетушке, где уже находились Сарсехим и Ардис.

— Итак, все в сборе! — с наигранной веселостью воскликнул евнух. — Давай, мститель, рассказывай, где ты был? Где Нинурта?

Буря некоторое время упрямо молчал, потом — сначала немногословно, потом все более говорливо и горячо — поведал, как очутился в горном замке, как ухитрился добраться до Салманасара, как отправился с Шаммурамат предупредить Нинурту об опасности, и что из этого вышло.

Здесь сделал паузу.

Сарсехим, воспользовавшись передышкой, осторожно и даже с какой-то доброжелательностью поинтересовался.

— Ты все рассказал царю?

Парень кивнул.

— Ты ничего не скрыл? — продолжал допытываться евнух.

Парень отвел глаза, потом с некоторой натугой выговорил.

— В замке я видел такое…

Вновь молчание.

— Выкладывай, — предложил евнух.

— Еще чего! — возмутился Буря.

— Послушай, парень, — напомнил Сарсехим, — Шаммурамат приказала тебе подчиняться мне, слушаться меня.

— Она поступила так против моей воли.

— Пока есть время, расскажи все, что тебе известно. Считай, что этот приказ отдала тебе Шами.

— Зная твою зловредную натуру, евнух, я не сомневаюсь, что ты подло воспользуешься моей откровенностью. Послушай, урод, у меня пал конь, и мне наплевать на тебя, на Бен-Хадада, на поганых сирийцев, но дело не сделано. Шаммурамат в опасности. Если ты воспользуешься моей откровенностью — Ардис, будь свидетелем! — тебе не жить на земле. Боги накажут тебя.

— Хорошо, пусть так и будет. Ты поспеши, может это наш последний шанс.

— В замке творится что-то непонятное. Хазаил спал с Гулой — это она потребовала заманить Нинурту в ловушку.

Евнух кивнул.

— Понятно, — затем торопливо засыпал парня вопросами. — Как тебе удалось добраться до Дамаска? Как сумел переправился через Оронт? Разве окрестности столицы не патрулируют конные ассирийцы?

— Патрулируют, но их мало. За это время я повстречал один — единственный конный отряд Они помогли мне, иначе я никогда бы не добрался до Дамаска.

— Как же они помогли тебе?

— Они дали мне коня.

— С какой стати ассирийцы так расщедрились? Не потому ли, что ты знаешь заветное слово? Я тоже знаю заветное слово. Давай обменяемся ими, и если это одни и те же слова, ты будешь и впредь слушаться меня.

— Если ты первым назовешь его.

Это было неожиданное условие. Оно застало Сарсехима врасплох. Если он первым назовет пароль, Буря смекнет, что можно просто повторить его, и тогда допытывайся — не схитрил ли этот безрассудный дикарь? Мысль о том, что дикари не способны врать, он с презрением оттолкнул от себя.

Способны, да еще как!

Решимости прибавило соображение — они здесь чужаки, их спасение в согласии. Им следует держаться вместе. Начни он сейчас нечистоплотную игру, и может случиться так, что ему уже никогда не выбраться из этого подвала…

Он отважился. Оглянувшись по сторонам, тихо выговорил.

— Ашшур и победа.

Буря удивленно глянул на него и повторил.

— Ашшур и победа. Сам Салманасар шепнул мне их. Так, значит, ты…

— Ты поспешен в своих выводах, парень…

Он не успел закончить, как за дверью послышались шаги, скрип замка. Дверь распахнулась, и в камеру с факелом в руках вошел Бен-Хадад. Владыка с ходу обратился к Сарсехиму.

— Он, — царь указал на скифа, — все выложил?

Партатуи-Буря с ненавистью и презрением глянул на евнуха. Тот кивнул, затем, сохраняя спокойствие, передал царю о поездке Бури в замок, о встрече с Салманасаром, о расставании с Шаммурамат. О ночи любви, которая связала Хазаила и Гулу, евнух предусмотрительно умолчал. Сердцем почуял — нельзя упоминать о гнусном, не тот момент. Ляпнешь и вмиг останешься без головы.

Буря заметно расслабился.

Царь хмыкнул, ткнул пальцем в каждого из вавилонян и предупредил.

— Если вы что-то утаили, не ждите пощады.

— Надо поспешить, — напомнил Буря.

Царь жестом пригласил узников следовать за ним.

Поднялись в тот же зал. Правитель Арама, сложив руки за спиной, задумчиво прошелся по залу. Наконец ответил.

— Поспешить можно, ошибиться нельзя. Хазаил подтвердил — в замке творится что-то непонятное.

Затем Бен-Хадад пожаловался.

— Ассирийские посты перекрыли дорогу к горам. Они, правда, редки.

— Государь, Шаммурамат в опасности, — напомнил Буря. — Она ждет. Позволь мне доставить приказ вернуть Нинурту?

— Как же ты минуешь ассирийские посты?

— Я знаю тайное слово.

Бен-Хадад усмехнулся. К нему на глазах возвращалась прежняя, щедрая на иронию самоуверенность.

— Кто бы мог подумать, что мне придется воспользоваться услугами человека, который открыто назвал себя лазутчиком врага.

— Я не лазутчик! — возмутился Буря.

— Помолчи! — поморщился Бен-Хадад. — Не раздражай меня. Я не могу отправить тебя в замок. Это ничего не даст.

— Потому что я лазутчик? — простодушно спросил Буря.

— Потому что Гула не исполнит приказ.

— Что же делать? — воскликнул молодой скиф.

Наступила гулкая протяжная тишина. Царь, устроившись в кресле, принялся ласково поглаживать каменную голову правого льва — видно, советовался со своим ламассу. Сарсехим, только что проклявший все на свете и, прежде всего, этого дуралея Бурю, который признался в том, в чем нельзя признаваться, отошел к стене, которую украшали внушительные, в рост человека, барельефы. Клинопись на аккадском, сама манера обработки камня свидетельствовали, что резные изображения по драгоценному алебастру были выполнены мастерами из Ассирии. На том участке, возле которого очутился Сарсехим, была изложена история сотворения мира. Осмотрев первые метры, изображавшие победу верховного бога Хадада над изначальной тьмой, которую в Вавилоне называли Тиамат{14}, раздел ее исполинского, смутного тела на землю и небо, он шагнул вдоль стены — двинулся к подвигам героев, первым из которых был запечатлен Ризон I, основатель Сирийского царства.

Кто может сказать, когда это было?

Помнится, когда-то учитель в их деревне утверждал, что Дамаск был первым городом, который Ной отстроил после всемирного потопа. С другой стороны в Вавилоне человека, пережившего всемирный потоп, звали Атрахасис[18], вот и разберись, кто же из них выстроил Дамаск.

Тем временем Ардис, неуютно чувствовавший себя в царских покоях, присоединился к скопцу, который, почуяв, что есть повод похвалиться многознанием, начал объяснять варвару смысл каменной резьбы. Он указал на следующего за Ризоном героя. Это был дед Бен-Хадада — Таб-Риммон, чья фигура простерла руку над разрушенными крепостями и вереницами пленников, угоняемых в рабство. В отличие от ассирийских настенных летописей здесь почти не было массовых злодеяний, их повсюду обильно замещали сцены совокупления, которым предавались и победители, и побежденные. Понятно, что победители всегда изображались сверху и были значительно крупнее своих жертв. Ждущие своей очереди пленницы жались в сторонке, испуганно разглядывая громадные члены, которыми повелитель грозы и бури Хадад наградил своих любимцев. Эти сцены священно — простодушного насилия осенялись Ашерту, наполовину высунувшейся из материнского лона и простершей руки над головами смертных.

Владыка Арама неожиданно соскочил с кресла и присоединился к Сарсехиму и Ардису. Следом за ним, словно на веревке, подтянулся Буря. Когда евнух добрался до барельефа, изображавшего отца нынешнего владыки — Бен-Хадада I, государь как бы между делом, распорядился.

— Сарсехим, собирайся в дорогу. Ты, парень, тоже.

— Мы вдвоем повезем приказ? — перепугался евнух. — Государь, я слаб и немощен.

Бен-Хадад II хмыкнул.

— Ничего, справишься.

— Но какая от меня польза? — воскликнул евнух. — Гула вряд ли послушает меня. Жертвы будут напрасны. Эта свихнувшаяся никому, кроме тебя, владыка, не покориться.

— В этом ты прав, урод, — согласился царь. — Значит, я отправлюсь вместе с вами.

Наступила тишина.

Первым ее нарушил Ардис.

— Великий царь! Ты представляешь лакомый кусок для самого захудалого ассирийского вояки. Он получит за тебя гору золота. Стоит ли рисковать жизнью?

— Иного пути нет, старик! Как иначе я могу спасти свой народ. Этому учил меня отец. Вот он, с секирой в руках. Я обещал богам и грозной Ашерту, чья милость несоизмерима с милостью вашей Иштар, что властвовать буду бескорыстно, служить народу честно. В случае беды, меня есть кем заменить, — его голос дрогнул. — Неужели ты полагаешь, старик, что боги позволят разрушить Дамаск. После Потопа первое, чем занялись Ной и его сыновья, это возведением стен нашего города.

— Царь… — еще раз начал Ардис.

— У меня нет выбора, старик? Ты полагаешь, у ассирийцев не хватит колов для моих подданных?

— Полагаю, хватит, государь, — ответил Ардис.

— Вот и я говорю, — подхватил Сарсехим, — мне в замке делать нечего.

Бен-Хадад подтвердил свое распоряжение.

— Мы отправимся втроем!

— Возьми меня с собой, государь, — попросил Ардис. — Моя секира не знает промаха.

Сарсехим горячо подхватил.

— Возьми его, господин. Его секира не знает промаха. А меня оставь…

Бен-Хадад поморщился.

— Помолчи, а?..

Затем царь обратился к Ардису.

— Оружие здесь не поможет, старик. Впрочем, — он положил руку ему на плечо, — если настаиваешь.

— Благодарю, государь, — поклонился Ардис и предупредил. — Нам не обойтись без Хазаила.

— Этот зачем?

Сарсехим, отчаявшийся, страстно желавший нахлестать себя по щекам, вновь с неумеренной горячностью поддержал Ардиса.

— Без него, великий царь, нам не справиться с охраной замка.

— Ты в этом уверен, плут?

— Да, государь. И будь готов узреть страшное.

— Страха никогда не испытывал. Ты готов, евнух?

Сарсехим, поколебавшись, кивнул.

— Я готов, царь.

— Я тоже, — подхватил Буря, уже совсем другими глазами глядевший на царя.

— Я тоже, — поклялся Ардис.

Глава 4

Оставшись одна, Шаммурамат по запаху отыскала костровище, у которого еще совсем недавно грелись сидевшие в засаде сирийцы. Место было укромное, вдали от тропы, под вывернутой с корнем сосной. Женщина долго вглядывалась в затухающие, кроваво посвечивающие угольки и вспоминала то утро, когда, схваченная волосяной петлей, упала в объятья Нинурты.

Этот миг перевернул ее жизнь, обернулся долгим бесценным счастьем. Теперь Иштар требует оплатить долг. Она пристально смотрят на нее, смертную женщину, посмевшую назваться дочерью звезды.

Надо идти, но подняться сил не было. Хотелось еще посидеть, еще чуть — чуть помечтать, вспомнить все до секундочки, до последнего волоска на бороде любимого человека. Затем решительно встала, отыскала на чистом темном небе свою покровительницу, подтвердила — я готова. Мерцающая, небесная Иштар подбодрила — ты смелая, ты сможешь, я с тобой. Зрячая, словно кошка, женщина вернулась на тропу и двинулась в сторону замка.

Шла долго, отыскивала, как учил ее Ардис, едва натоптанные следы. В рассветных сумерках подкралась к замку — часовой на башне откровенно спал. Она еще успела удивиться — разве можно спать на посту? — затем решительно ударила рукоятью меча в деревянные ворота.

* * *

Начальник немногочисленного караула, не решаясь сразу войти в святилище, каким казалась ему спальня госпожи, несколько минут восторгался, затем, собравшись с духом, легонько постучал в дверь. Сердце забилось гулко, неоднозначно — быть в числе послушников, это одно, а удостоиться чести доверить повелительнице свое семя, это совсем другое. Может, теперь госпожа, к которой благоволит могучая владычица подземного мира, снизойдет к нему и откроет доступ в святилище. Пустит на ложе, на котором сейчас пребывал поганый враг. Говорят, он смирился…

Ответа не было. Воин постучал погромче.

Опять молчание.

Внезапно дверь распахнулась, и грозная Гула гневно глянула на отшатнувшегося стража.

— Зачем ты разбудил меня, Намтар?

— У нас гость, — ломким от страха голосом предупредил страж.

— Что за гость? Откуда здесь взяться гостям?

— Не знаю, госпожа. Он стучит в ворота. Своего имени не назвал.

— Пустите в него стрелу и дело с концом.

— Он спрятался, госпожа и не отвечает. Требует, что ты, госпожа, вышла к нему.

— Я?! Чего ради. Откройте ворота и убейте его.

— Ее, госпожа. Это женщина.

— Значит, гостья?

— Да, госпожа.

— Чего она хочет?

— Она хочет поговорить с тобой, госпожа.

— Не много ли чести. Хотя… Подожди.

Она скрылась в комнате и оттуда донесся ее звонкий голос.

— Представляешь, Нинурта. К нам пожаловала гостья. Интересно, кто же это может быть?

С высоты крепостной башни она окликнула спрятавшегося в тень воина.

— Кто ты? Чего тебе здесь надо?

Снизу ответили после короткой паузы. Сердце Гулы замерло, когда она услыхала.

— Отдай мне мужа, сестра. Он мой по воле богов.

Гула отшатнулась, схватилась за стенные зубцы.

— Кто ты?

— Твоя сестра, Шаммурамат.

— Зачем ты явилась, мразь?

— Я пришла за своим мужем. Верни мне мужа, сестра.

— Если надеешься, что прежнее родство поможет тебе, ты заблуждаешься. Прошло много времени, и я знаю, кто виновник моих несчастий. Ты отплатишь мне за все.

— Я готова, только верни Нинурту.

— Он уже не твой муж. Он — мой муж, кем он и должен был быть. Ты украла его у меня. Теперь я вернула свое.

— Я не верю.

— Хочешь убедиться? Хорошо, тогда выполни все, что я тебе прикажу.

— Я согласна. Я знаю, что ты мне прикажешь.

— И будешь безропотна?

— Да.

— Посмотрим. Сейчас тебе спустят веревочную лестницу. Взобравшись на стену, ты спустишься во двор, здесь сложишь оружие. Запомни, если ты надеешься обмануть меня, и за твоей спиной прячутся воины, тебя расстреляют из луков. Ты готова?

— Да.

Когда со стены упала веревочная лестница, Шами укрепила дух словами — помоги мне, Иштар! — и начала взбираться на башню. Там ее встретил воин, чье лицо было прикрыто забралом, в прорези шлема светились откровенно безумнее глаза. Он держал в руках лук со вставленной в приямок стрелой.

Женщина показала ему обе руки, затем по каменной лестнице спустилась вниз и положила на плиты лук и колчан со стрелами, рядом, вместе с поясом, пристроила меч — акинак и кинжал.

С галереи, обводящей внутренний двор небольшой крепости раздался властный голос.

— Сними шлем.

Шами с той же неспешностью повиновалась.

— Ты отрезала волосы? — удивилась Гула. — Тебе оказалось мало моей косы. За что ты невзлюбила то, что составляет красоту женщины?

— Они мешают в бою.

— Ты жаждешь схватки? Тебе нравятся кровь, страдания, смертные муки? Хорошо, ты все получишь сполна. Сними кожаный жилет.

Как только Шами исполнила приказание, Гула, обращаясь к сопровождавшему ее Намтару, потребовала.

— Не спускай с нее глаз!

— Будет исполнено, госпожа.

Шами приблизилась к лестнице, ведущей на галерею. Гула, заметно успокоившаяся, надменная, потребовала.

— Сними серьги?

— У меня нет сережек, — ответила Шаммурамат.

— Я сказала — сними. Исполняй! — повысила голос Гула.

Шами сделала вид, что отстегнула серьги и якобы бросила их на пол.

— И не спорь более! — приказала Гула. — Ты сама выбрала свой жребий. Тебя никто не звал сюда.

— Меня позвала любовь. Я пришла спасти своего мужа.

— Что ты знаешь о любви. Для тебя любовь — похоть, ты не способна овладеть мужчиной так, чтобы он стал послушен и покорен. Твоя любовь — наваждение, дикая степь, мираж, до которого нельзя дотронуться рукой.

— А что любовь для тебя?

— Для меня? — засмеялась Гула. — Я не нуждаюсь в любви. Я умею заставить любить себя. Моя любовь — это покорность смертных, это наслаждение властью, это путь на небо.

— Или вниз, в чертоги Эрешкигаль.

— Или в подземные чертоги, — согласилась Гула, — которые с моей помощью вскоре станут небом, а все, что творится здесь, — она обвела рукой живописные горы, выступавшие над зубчатыми стенами, блеснувшее в распадке солнце — оттуда скатывался водопад, — станет миром мертвых.

В безумии сестры проглядывало ясное и трезвое намерение, от этого Шами стало вдвойне страшно. Здесь не осталось места милосердию, справедливости, дружбе. Здесь мечтали о том, как бы поменять местами небо и бездну. Это означало, что на спасение здесь можно не рассчитывать, и все равно Шами была уверена — боги не оставят ее. Иштар не оставит ее.

— Сними обувь, — потребовала Гула.

Шами исполнила.

— Теперь тунику.

— Я — царская дочь, сестра. У меня нет ничего под туникой. Ты посмеешь обнажить меня перед простыми воинами?

— Ты дочь дикарки. Твое место на конюшне. К тому же ты сама выбрала свой жребий. Помнится, ты всегда была хорошенькой, правда, в тебе не было веса, пухленькой прелести, но это дело вкуса. Исполняй, или тебе помогут воины. Они изголодались по женщине и я боюсь, что не смогу остановить их.

Шами через голову сняла тунику. Теперь она была обнажена, лишь на бедрах оставался пояс.

— Скинь пояс! — приказала Гула.

— Только если ты освободишь Нинурту! — отчаянно выкрикнула Шами.

— Освобожу, если он сам этого захочет, ответила Гула.

— Ты дала слово, — напомнила Шами.

Сестра рассмеялась.

Шами скинула пояс и осталась обнаженной. Воины жадно пялились на нее. Гула презрительно осмотрела сестру и скривилась.

— И с такой худышкой не смогли справиться пять дюжих молодцов? Гниет народ, мельчает.

— Ты обещала! — напомнила Шами, дрожа от холода.

— Я не забыла. И не указывай мне, потаскушка! — огрызнулась Гула. — Взбирайся на галерею.

Гула провела ее по каменному коридору. Шами шла впереди, за ней Намтар с вложенной в приямок стрелой, потом Гула, последним еще один воин. Шами покорно исполняла указания сестры — поднялась по каменной винтовой лестнице. Здесь Гула приказала ей остановиться. Сама прошла вперед, распахнула дверь, бросила коротко — Заходи.

Шами, озябшая донельзя, вошла в просторную комнату, где на огромном ложе лежал Нинурта. Точнее сидел и протирал глаза, потому что, увидев обнаженную Шами, он не поверил глазам.

Шами бросилась к мужу.

— Стоять! — крикнула сзади Гула.

Второй воин, вошедший в комнату, взял на прицел ассирийца.

Тот поднялся с ложа и, как был обнаженный, направился к жене.

— Я же сказала — стоять! — напомнила Гула. — Он провел со мной ночь, сестра. Он познал, что такое счастье. Теперь он мой. Я вернула себе то, что принадлежит мне по праву.

Нинурта, наконец осознавший ужас происходящего, едва вымолвил.

— Шами, зачем?

— Я пришла спасти тебя.

Гула встала между ними и засмеялась.

— Вот она любовь. До первой хорошенькой сучки.

— Она овладела мной, — торопливо зашептал Нинурта. — Меня связанного положили сюда, — он кивком головы указал на ложе.

Гула уже вполне весело рассмеялась.

— Отчего же ты не сбежал отсюда, когда тебя развязали? Он прыгал на мне всю ночь, представляешь, — призналась Гула.

— Зачем ты пришла? — не обращая внимания на ее слова, горько спросил Нинурта.

— Спасти тебя.

— Ну и как, спасла? — поинтересовалась Гула. — Теперь ты будешь служить мне, исполнять все, что я тебе прикажу.

— Ни за что!

— Тогда твой бывший муж лишится гордости мужчины, ему зажмут их дверью и раздавят.

— Зачем? — спросила Шами.

Гула задумалась, потом повторила.

— Действительно, зачем? Ты предлагаешь жить втроем. Я обдумаю это предложение, а пока ты будешь прислуживать мне, а Нинурта будет служить мне в постели.

— Только против своей воли, — огрызнулся Нинурта.

— Это сначала, потом все пройдет. Я рожу тебе детей и ты успокоишься.

— А как же Бен-Хадад? — спросила Шами. — Как он посмотрит на такого рода брак.

Гула внезапно разгневалась.

— Это не твоего ума дело! Ты больше не высовывай свой вонючий язык.

— Я что, — ответила Шами, — я могу заткнуться. Правда, не знаю, как царь Арама поступит с воинами, которые изменили долгу и готовы исполнить любую твою прихоть. Вероятно, посадит на кол.

Один из стражей опустил лук, в его глазах читалось откровенное недоумение.

Гула указала Намтару на оробевшего воина.

— Убей его!

Намтар опешил.

— За что?

— Ты хочешь, чтобы я повторила?

* * *

Двигались ходко. На этот раз кобыле Сарсехима, уверовавшей в свой гороскоп, пришлось изрядно потрудиться, чтобы не отстать от резвых и бодрых жеребцов, на которых сидели его спутники. После полудня четверка всадников, ведомая богами, миновала Оронт и живописным берегом начали огибать гору Касьюн. Здесь Бен-Хадад указал на каменную щель и объяснил — как сказывают и пересказывают, в этой пещере скрывался Каин, убивший своего брата Авеля. Углубившись в горы, прибавили ход. Когда же приблизились к тому месту, где Буря и Шами расстались, из-за скального выступа выскочил вооруженный мечом воин и, преградив дорогу, крикнул.

— Стойте, дальше пути нет!

Бен-Хадад выехал вперед, откинул с головы край накидки и спросил — Кому нет пути, Юнус? Ты соображаешь, что говоришь?

Увидев царя, воин вздрогнул и, тем не менее, оставил меч обнаженным. Из-за соседних кустов начали выглядывать прятавшиеся там воины.

— Что вы здесь делаете? — спросил их царь.

Ответил Юнус.

— Стережем дорогу, чтобы никто — ни зверь, ни птица, ни скверный человек — не смог добраться до тайного убежища, где спрятано наше сокровище.

— Ты имеешь в виду сына Гулы, Юнус? — спросил царь.

— Я имею в виду саму Гулу. Она — дочь Эрешкигаль. Она запретила кому бы то ни было посещать замок без ее разрешения.

— Ты посмеешь остановить своего царя? — искренне удивился Бен-Хадад.

— Я остановлю любого, кто без разрешения сокровища попытается войти в замок.

Царь сдержался, подозвал Хазаила.

— Что здесь творится? Твои люди потеряли рассудок? Наведи порядок, а этого связать и доставить в Дамаск.

Юнус выкрикнул.

— Не подходи.

Его люди начали вылезать из кустов — один из них встал за спиной Юнуса, другие топтались на месте.

Хазаил направил коня в сторону Юнуса. Тот принял боевую стойку. Начальник личной охраны царя повернулся и беспомощно глянул на царя.

Тот невозмутимо двинулся вслед за Хазаилом, за ним Буря и Ардис. Остановился царь рядом с начальником своей охраны.

— Юнус, — окликнул царь. — У тебя в Дамаске много родни. У тебя молодая жена, маленький сын. Ради чего ты решил пожертвовать ими всеми? Твой народ в этот час сражается с врагами, а ты чем занялся?

— Ты не посмеешь! — губы у Юнуса побелели.

Бен-Хадад и на этот раз сдержал гнев, спросил.

— Почему?

— В ней наше спасение!

— Спасение, Юнус, не может сосредоточиться в одном человеке, пусть и самом мудром. Спасение — удел многих. Твой народ достоин спасения, ты — нет! Ты предал своего властелина. Уступи дорогу, и твои родственники останутся живыми.

Юнус отчаянно боролся с собой.

Ардис, державшийся позади царя, шепнул.

— Позволь мне справиться с ним?

Царь ответил также шепотом.

— Нельзя. Услышат в замке. Нинурта мне нужен живой и невредимый.

— Я сделаю тихо, — предупредил скиф.

— Попробуй.

Хазаил обратился он к воину, по — прежнему преграждавшему дорогу.

— Послушай, Юнус, скажи, где ассириец, который командует конницей в армии Салманасара? Он в замке?

Воин поколебался и ответил.

— Он в замке. С ним обращаются достойно.

— А где молодой воин? — спросил царь.

— Который прятался здесь ночью? — переспросил Юнус.

— Да.

— Этот безумец оказался женщиной. Она явилась в замок и потребовала освободить пленника. Разве можно что-то требовать от дочери богини?

В этот момент стражник, вставший за спиной у предателя, неожиданно вскрикнул, но было поздно. Секира, брошенная Ардисом, вонзилась в плечо Юнуса. Он второпях схватился за секиру, вырвал ее, но было поздно — Хазаил подскочил и ударом меча отсек ему голову.

Царь громко обратился к остальным стражам — Вы тоже хотите лишиться жизни за это сокровище? Пожертвовать своими близкими? Сложите оружие.

Воины вышли на тропу, начали складывать оружие. Царь спешился, подошел к воину, пытавшемуся предупредить Юнуса, ткнул в него пальцем и спросил.

— Ты хотел спасти предателя? Зачем?

Воин упал на колени.

— Государь, прости, я не подумал. Сокровище не простит мне.

— Какое сокровище может быть выше твоего повелителя?

— Она дочь владычицы подземного мира.

— Это она сама сказала?

— Да.

— Что творится в Вавилоне! Дочери богинь там плодятся с ужасающей быстротой.

Буря хлестнул коня.

— Государь, нам надо поспешить, иначе она расправится с Шаммурамат.

Царь не ответил. Он приказал воину встать на колени и, выхватив меч, могучим ударом отсек ему голову.

Сарсехим схватился за голову.

— Государь, ты же простил его?!

Бен-Хадад оглянулся и зловеще спросил.

— Когда?

Затем он обратился к своему начальнику охраны.

— Что здесь творится, негодяй? Ты тоже замешан в заговоре?

— Нет, государь!

Хазаил, опытный в таких делах человек, не спустился с коня, не встал на колени. Он отъехал подальше и уже оттуда пронзительно крикнул.

— Я не имею к этой никакого отношения. Воины могут подтвердить…

Воины молчали, всем было ясно — каждое лишнее слово укоротит их дни до минуты.

Царь сменил гнев на милость.

— Посмотрим, — хмыкнул он и обратился к мятежникам. — Если хотите заслужить прощение, слушайтесь меня. Есть возражения?

Все промолчали.

— Так-то лучше. Разберите оружие, захватите с собой головы изменников.

Солдаты торопливо исполнили приказание, накололи отрубленные головы на пики и вслед за всадниками гурьбой поспешили в замок.

* * *

В виду замка всадники спешились. Бен-Хадад и его спутники некоторое время разглядывали стены. Хазаил подсчитал, что в замке должно остаться не более десятка стражей, однако на стенах никого обнаружить не удалось. Не было даже часовых! Эта беспечность вызывала изумление, которому не поддался только Буря. Соскочив с коня, он направился к стене. Бен-Хадад хотел было окриком остановить его, однако, наблюдая, как ловко маскируется молодой скиф, как бесшумно передвигается, удержался от возгласа. Жестом приказал всем оставаться на своих местах и соблюдать тишину. Через несколько минут Буря достиг ворот — в замке по — прежнему было тихо. Парень метнул аркан, петля зацепилась за зубчатый выступ.

Скиф попробовал натяг, затем в несколько перехватов влез на стену. С высоты башни оглядел внутренний двор крепости.

Стоявшие на дворе воины вели себя как полусонные мухи, тихо перешептывались. Взгляд скифа привлекло лежавшие на плитах одежда и сброшенная одежда.

Это же одежда Шаммурамат!

Буря жестом показал, что надо постучать в ворота. Бен-Хадад, опытный в военном деле человек, убедившись в умении скифа, вскочил на жеребца и подъехал к воротам. Здесь он рукоятью меча постучал в массивную, обитую медными листами створку.

— Именем Бен-Хадада, откройте ворота, — крикнул царь.

Воины встрепенулись, вскинули головы, так и застыли. Тот, что ближе других стоял к лестнице, ведущей на галерею пронзительно вскрикнул и полез наверх. Наконец другие, глядя на него, столпились возле лестницы.

Через несколько минут на галерее появилась разъяренная Гула.

— Не сметь приближаться к воротам! — крикнула она, заметив, что, посовещавшись, один из воинов направился к окованному бревну, запиравшему ворота.

С той стороны уже более грозно долетело — Именем царя, откройте ворота!

— Ни за что! — воскликнула женщина и приказала. — Воины, вы должны защитить дочь богини!!

— Но это наш царь, — кто-то попытался вразумить женщину.

Тем временем Буря подозвал одного из стоявших снаружи воинов. Тот протянул ему голову Юнуса на пике. Буря за волосы снял голову и швырнул во двор. Отрубленная голова произвела должное впечатление на защитников замка. Двое из них торопливо направились к воротам.

Гула, крича и потрясая свободной рукой, спустилась во двор, двумя руками схватила акинак, оставленный Шаммурамат, и бросилась к воротам. Здесь она исчезла из поля зрения, однако не прошло и нескольких мгновений, как вавилонянка, рассвирепевшая, с растрепанными волосами, вновь появилась на дворе. Она бегом поспешила к лестнице. Меч держала в левой руке. Буря выждал, пока она не окажется на середине и, прицелившись, пустил стрелу. Он попал точно в ногу женщине, и та скатилась на каменные плиты.

Буря поднялся во весь рост.

— Ну и дочь Эрешкигаль! — насмешливо вскрикнул он. — У нее же человеческая кровь.

Гула не в состоянии двигаться, зарыдала, принялась бить кулаками по плитам.

— Не открывайте ворота! Она моя. Убейте их!

Появившийся на галерее воин бросился вниз по лестнице. Этого Буря сразил в шею. Намтар скатился прямо на Гулу и окончательно придавил ее. Чтобы окончательно привести воинов в чувство, скиф швырнул во двор еще одну голову.

Как только ворота распахнулись, в замок ворвался Бен-Хадад, за ним Ардис, Хазаил и воины, сидевшие в засаде. Последним на серой кобыле во двор въехал Сарсехим.

Нинурту и Шаммурамат нашли в главной башне замка. Они были обнажены, связаны и за веревки, привязанные к рукам, подтянуты к балкам, на которые опиралась покрытая черепицей крыша. Оба истыканы наконечниками стрел, из глубоких порезов сочилась кровь. По приказу Бен-Хадада их осторожно спустили на пол. Нинурта сразу пришел в себя, а с Шами Сарсехиму пришлось повозиться. Спасал примочками и теплой водой.

Не без восхищенного удивления евнух осмотрел хорошо знакомое тело. Сначала удовлетворился злорадной мысль — теперь скифянка на собственном опыте смогла убедиться, что значит подставить левое ухо, когда тебя ударили в правое. Затем невольно загляделся на прежнюю свою подопечную. Шами, которую он знал еще ребенком, девочкой, девушкой, оформилась, стала прекрасна, как бывает прекрасна юная богиня, всласть познавшая радость любви. Ее на редкость белая кожа, всегда отличавшая ее от сестер, даже местами истерзанная, кровоточащая, покрывала столь совершенные формы, что Сарсехим не смог сразу отделаться от ощущения, что если кто-то и достоин родства с богами, то, прежде всего, эта женщина. Он осмотрел ее всю, убедился, что кости целы, проверил, не повреждено ли лоно — от этой безумной всего можно было ожидать, ведь ей доставляло радость щипать сестру за грудь. От его опытного взгляда не укрылось, что женщина беременна. Эта новость могла озолотить его или стоить головы. Об этом следовало поразмышлять на досуге, но в любом случае в распростертом перед ним теле было что-то божественное, а тот поступок, который она совершила ради любимого человека вне всякого сомнения можно было отнести к героическим деяниям, достойным времен Потопа и сотворения мира.

Он был готов склонить перед ней голову, но прежде женщину надо было вылечить. Этим евнух и занялся, обильно смазывая раны чудесной мазью с добавлением мандрагоры.

Глава 5

Вечером того дня, когда истерзанных Нинурту и Шами доставили в ассирийский лагерь, где их встретили с радостью и ликованием, туртан царя, наместник Ашшура Иблу — ахе — иддин настоял на личном разговоре с царем и потребовал тайно удавить вавилонских собак, и, прежде всего, Сарсехима.

Салманасар развлекался новомодной игрой, называвшейся «чатуранга»{15}. Ее завезли индийские купцы, которые часто прибывали на берега Тигра с грузом самоцветов и драгоценных тканей. Чаще всего старик разыгрывал партии в одиночку, что было совсем нетрудно, если принять во внимание что каждый ход определялся бросанием костей. Царь предложил туртану сесть, затем двинул слона в расположение вражеских фигур и напомнил, что тихо удавить не удастся, а лишний раз будоражить воинов в то время, когда все в армии только и говорят о подвиге скифов и презренного евнуха, а также предстоящей опале наследного принца, ему совсем ни к чему.

— Да и незачем. Они спасли честь нашего войска. Я убедился в верности и воинском умении скифов, пронырливости евнуха, в его беспримерном умении улаживать всякие грязные делишки.

Салманасар поднялся с ложа и, разминая ноги, резво прошелся по комнате, затем ткнул пальцем в Иблу.

— Если ты, дружище полагаешь, что мы с Бен-Хададом завершили партию, ты ошибаешься. Мир — это продолжение игры. Начало — это Каркар. Я сгораю от любопытства, какие новые уловки придумает сириец? Вот почему евнуха придется наградить, а затем принудить вернуться в Дамаск, где он сыграет роль пешки, забравшейся на самую дальнюю линию обороны врага.

Царь вернулся к просторной, разлинованной на черные и белые клетки доске, метнул кости и снял слона. На его место поставил вражескую колесницу.

— Что касается скифов, полагаю, им тоже нашлось бы место в моем полку, но, принимая во внимание твою озабоченность, я согласен передать их тебе. Старик и молодой варвар умеют стрелять из луков на полном скаку. Им не нужен поводырь, который держал бы их лошадей под уздцы, а это очень важное преимущество в бою. Что же касается чести семьи, то послушай, что говорят конники Нинурты. Они считают, что никто не сделал более для их военачальника, чем молодой скиф и старик, умеющий так ловко метать секиру.

Старый полководец помрачнел.

— Когда можно ожидать продолжения партии?

— Очень скоро, но прежде надо как можно скорее завершить эту позорную историю с Шурданом.

— Как же ты, великий, решил поступить с ним?

— Сынок будет подвергнут опале, но лишать его наследства я не намерен. Мне некем его заменить. Разве что твоей снохой! — засмеялся Салманасар.

— Этого не допустят боги и, прежде всего, грозный Ашшур! — воскликнул Иблу.

— Допустят, — еще более развеселился царь, глядя на вконец обескураженного полководца.

Иблу напомнил — У тебя же есть младший брат?

— Шамши-Адад не велик разумом, — вздохнул старик.

— Да, не велик, но и глупостей особых не наделает, тем более, если Нинурта сменит меня на посту туртана. Я уже не молод.

— Эх, дружище!.. Если можно было бы вставить Шамши-Ададу мозги и удачливую дерзость этой вавилонянки, решимость и хватку Нинурты, твою осторожность и рассудительность, мне никого другого и желать было бы не надо. Но боги никогда не согласятся, чтобы среди смертных появился человек, достойный их величия, поэтому приходится считаться с Шурданом. Чего — чего, а разума у него хоть отбавляй! Должна же наконец добыча, которую я взял и еще возьму в Дамаске, вразумить его. Я смогу увеличить численность царского полка в два раза, и у моего преемника сразу окрепнут кулаки для разговора со всякого рода смутьянами, горлопанами и мятежниками.

Салманасар окончательно утратил веселое настроение и с горечью добавил — Беда не в том, что Шурдан отважился разыграть свою партию. Если бы сынок имел в виду пользу государства, я бы не стал подвергать его опале. Беда в том, что он встал на сторону тех, кто крепко держится за прежние привилегии и не ощущает дыхания времени, а это обрекает страну Ашшура на будущее поражение. Еще не получив царский жезл, венец, повязку и жертвенный посох, Шурдан ухитрился попасть по влияние чуждой нашим намерениям воли.

Он полагает, что нашел могущественных союзников, но при этом успел связать себя невыполнимыми обязательствами. Он и вообразить не может, какую опасную игру он затеял. Провозглашенный царем, он будет вынужден плясать под дудку сильных в городских общинах, а этим только дай волю — они в момент наложат тягло на переселенцев, затем перегрызутся между собой. Я не вижу, как Шурдан смог бы утихомирить их, если будет обязан им троном? Более всего меня страшит обнаружить в наследнике разрушителя власти. Тем более, расхитителя государства.

Салманасар улегся на тахту, подоткнул под себя подушку и, обращаясь к полководцу, добавил.

— Чтобы этого не случилось, ты должен взять Дамаск.

— Как?! В этом году?

— В этом году не получится. Бен-Хадад хитер. К тому же я дал слово, а кое — какие клятвы следует исполнять. Я уверен, ждать нам недолго. Пока у нас перемирие ты должен еще раз осмотреть стены Дамаска. Неужели там нет слабых мест?..

Затем он неожиданно сменил тему.

— Что касается женщины…

— Причем здесь женщина? — забеспокоился Иблу.

— При том, — решительно заявил царь. — Эта вавилонянка уже доказала, что боги любят ее. Мне было предсказано — Иштар с тем, с кем она будет близка.

Голос Иблу дрогнул — Государь…

— Не беспокойся, никто не подвергает сомнению право Нинурты владеть ею. Ты должен объяснить Шаммурамат, что я надеюсь, она удержит Нинурту от легкомысленных поступков.

Мир был подписан в ставке Салманасара. Царь царей вел себя любезно, однако в количестве дани уступать был не намерен. Его войска уже плотно обложили Дамаск и если бы Иблу, осмотревший городские укрепления, дал хотя бы призрачную надежду на возможность скорого взятия этой набитой богатствами сокровищницы, он нисколько бы не раздумывал — на глазах у Бен-Хадада разорвал пергамент, разбил бы таблички, которые уже отправился на обжиг в походную печь, затем, вышвырнув Бен-Хадад из своего шатра и, позволив ему вернуться в город, бросился бы на бастионы Дамаска.

С тем же откровенным доброжелательством поглядывал на худощавого приветливого старичка и Бен-Хадад. Царь Арама прикидывал про себя — если бы к его шестидесяти тысячам и пятнадцати тысячам союзников фараон прислал ему двадцать тысяч воинов, если бы вавилонский царь не струсил и выступил против Салманасара, если бы старик Иблу ушел к судьбе до начала войны, — он разделал бы под орех этих незваных гостей, которые, вломившись в чужой дом, без конца требуют — отдай это, отдай то. Их наглости не было предела, на что он решительно указал Салманасару.

— Если дело пойдет так и дальше, я не стал бы жертвовать жизнью, чтобы спасти Нинурту и Шаммурамат — пусть мечи рассудили бы нас. Тебе повезло, великий царь, боги на твоей стороне, они подарили тебе дочь Владычицы. Мне же поднесли порченую смокву.

— Ты разговариваешь со мной на равных, царь, — ответил Салманасар, — и мне это нравится. Это означает, что ты принял наши условия и почувствовал облегчение. Давай оставим наши царские дела и поговорим как добрые соседи или как родственники, ведь мы же с тобой родственники, хотя и дальние. Нам необходимо прийти к согласию. Послушай старика. Этот совет я даю даром, в благодарность за то, что ты спас моего начальника конницы и его жену. Что касается Гулы, я надеюсь, ты простил ее?

Бен-Хадад признался.

— Это труднее обещать, чем исполнить, — признался сириец. — Когда я вспоминаю об этой одержимой, у меня все кипит внутри.

Салманасар с прежней рассудительностью объяснил.

— Она как никак приходится мне какой-то там племянницей. Стоит ли давать повода моим оглашенным вопить об оскорблении, нанесенном царствующей семье Ашшура? Гнев, кипенье внутри — это для черноголовых, но не для любимцев богов. Я слыхал, Гула страдает от ран? Оставь Сарсехима, он уже поставил на ноги Шаммурамат и, к радости Нинурты, даже ухитрился сохранить ребенка. Эта новость скрасила муки, которые им пришлось испытать.

— Ты полагаешь, царь, мне нужен соглядатай в моем доме?

— Сарсехим — подданный Вавилона. Если ты считаешь его соглядатаем, то более неудачливого шпиона я не встречал. Везде, где он хотел бы навредить, он творит добро. Задумайся над этим.

— В таком случае я бы оставил и скифов, — Бен-Хадад вопросительно глянул на собеседника.

— Ими распоряжается Мардук-Закиршуми. Вряд ли царь Вавилона согласится оставить их у тебя, ведь они входили в его личную охрану. Я бы сам с удовольствием взял их на службу, но Ардис отговорился тем, что у него семья в Вавилоне, а Партатуи-Бурю уже взял к себе Иблу. Туртан не прочь дать ему под начало кисир конных воинов.

Бен-Хадад по привычке хмыкнул.

— Это удачное приобретение, если учесть, что Буря умеет на полном скаку стрелять из лука. Ему будет чему обучить всадников Нинурты.

— Значит, мы поняли друг друга. Теперь я с легким сердцем могу указать тебе на кладезь всякого добра, из которого ты сможешь восполнить ущерб, нанесенный тебе моей якобы неуемной жадностью. Вчера мне привезли донесение из Самарии[19]. Твой союзник Иорам согласен на все, чтобы только я простил его, дерзнувшего воевать со мной. Он озабочен тем, что ты сумеешь добиться почетного мира, и умоляет меня не верить ни единому твоему слову. Вот пергамент. Можешь убедиться, это подлинник.

Бен-Хадад углубился в чтение.

Прочитав документ, он спросил.

— Значит, за моей спиной он выпрашивал у тебя милости?

— Да, и не только он, но и его племянник, царь Иудеи Ахазия. Можешь представить, что ждало бы твою армию, если бы ты отважился вступить со мной в открытую схватку. Иорам и Ахазия повернул бы мечи против тебя. Так что ты поступил мудро, согласившись на мои условия. Рискнув жизнью, ты добился моей благодарности, поэтому я вправе назвать тебя своим другом, и как друг советую — ущерб имуществу ты можешь возместить в Израиле. Я готов способствовать тебе в этом благородном деле.

— Я справлюсь сам, великий царь, — отказался Бен-Хадад. — Я поговорю с предателем в Изрееле, а затем в Самарии.

— Что ж, не буду настаивать. Ты можешь рассчитывать на мой благожелательный нейтралитет.

Услышав о размерах дани, которую необходимо было собрать, чтобы ублажить прожорливых ассирийцев, легкомысленные дамаскинцы взвыли как пойманные коты, с которых кошкодеры собрались содрать шкуры.

Город погрузился в траур.

Прекратились пляски на храмовых дворах, иеродулы сразу вздули цену на священные совокупления. Даже дешевки, промышлявшие на рынках, в веселых заведениях и на кладбищах, теперь не удовлетворялись медью, а требовали серебро. Мужчины сникли, женщины рыдали и с воплями хлестали себя по щекам. Никому не хотелось расставаться с имуществом. Ропот, сначала тихий, по спальням и дворам, скоро набрал силу и выплеснул на улицы. Царь, посвятивший семидневку многочасовым молением, с трудом утихомирил разгневанных горожан.

Сделал он это ловко.

Сначала вскользь, при выходе из главного городского храма, обронил — лучше отдать, что имеешь, чем лишиться жизни. Затем издал указ, в котором пропорционально и без обиды наложил тягло.

Вразумила также жестокая расправа над двумя, переметнувшимися в Гуле, воинами из царского охранного полка, более других уличенными в предательстве. Хазаил, поклявшийся в целле храма Хадада[20], что не имеет никакого отношения к тому, что творилось в замке, был оставлен в живых. Бен-Хададу хотелось поверить своему любимчику и он поверил ему, простил его, тем более, что свидетелей не осталось — Ардис и Буря с их людьми сразу по возвращению в Дамаск были отправлены в ассирийский стан. Там, по негласному распоряжению Салманасара, всем, кому было хотя бы что-то известно о случившемся в замке, посоветовали держать рты на замке{16}.

Гулу, младенца и Ахиру тайно перевезли в Дамаск. Женщину сразу посадили под замок. К ней приставили Сарсехима, которого она навылет сразила прежней ласковостью и презрением к бытовым неудобствам, но еще более евнуха ошеломил вопрос насчет склянки с зельем, когда-то подаренным скопцу Шурданом.

Сарсехим замер, потом побежал к царю и сообщил о странном желании преступницы. Великий царь похлопал его по плечу и заявил, что он советует вавилонянину получше стеречь доверенное ему зелье, «а то знаешь как бывает — не доглядишь, а человека уже нет». Царь так и не уточнил, кого он имел в виду, но точно не Гулу. К прежней своей любви он потерял интерес, ведь после ранения женщина охромела и разом потеряла многое из своей прежней привлекательности. Кормили женщину скудно — каша, лук, чеснок, кувшин молока и ломоть хлеба на день. Первое время Гула целыми днями тихо плакала, потом занялась своим прелестным личиком, играла с любимой куклой, вежливо просилась по нужде. Глядя на такую покладистость и зная, с кем ему приходится иметь дело, евнух ни разу не заговорил о том, что произошло в замке.

После избавления от ассирийцев младенца и Ахиру продемонстрировали народу.

Народ возликовал — ребенок воистину оказался дарующим жизнь.

Часть IV

Человек брел по пустыне и мечтал. Жара донимала его, мучила жажда, железный ошейник сжимал горло.

Спасала мечта. Человеку мерещился многолюдный праздник, который когда-нибудь устроят на земле. Праздник для всех — верующих и неверующих, для белокожих, для тех чья кожа отливает чернотой и для тех у кого глаза раскосы. Соберутся они все вместе и справят день поминовения, день почитания, день согласия, и каждый поделится с соседом луковицей и куском хлеба…

Человек мечтал о великом чуде, когда все живущие на земле вспомнят о своих долгах и отдадут долги. С каждым, кто попросит идти с ним одну меру пути, все охотно согласятся пройти две. Не будет среди собравшихся настаивающих и упрямых, слепых душой и глухих сердцем, и перестанут люди искать разность в именах, и начнут искать разность в сердцах своих. Блаженны станут страждущие духом, ибо они утешатся. Блаженны алчущие правды, ибо узрят они свет истины. Блаженны плачущие, потому что им утрут слезы. И кроткие, и милостивые, и миротворцы, и те, кого изгоняли за правду — все развеселятся, все возрадуются, ибо обратятся они к тому, что их соединяет и отвернутся от того, что их разъединяет.

Наступит день первый, и все вздохнут спокойно.

Придет срок и для дня второго, когда мы, прежде чем разбрестись по Вселенной, обнимемся…

Глава 1

Из письма евнуха Сарсехима повелителю Ассирии и любимцу Ашшура. (Во время бешеной скачки, когда Партатуи-Буря, пытаясь доставить послание в Ассирию, уходил от погони, верх пергамента подмок и оторвался. Настигаемый сирийцами, он, не раздумывая, направил Славного в воды Евфрата и только тем спасся от неминуемой гибели.)

В письме излагались события, случившиеся на следующий после похода год, когда Бен-Хадад выступил из Дамаска, чтобы наказать царя Израиля за коварство и попытку предательства.

В тот момент Иорам, царь Израиля, осаждал город в Галилее. При нем также находился его племянник и царь иудейский Ахазия.

«…Иорам, царь Израиля, был ранен стрелой, и бросившийся ему на помощь Ахазия тоже был ранен стрелой, но легко. Укус же Иорама оказался настолько болезненным, что царь был вынужден оставить войско и вернуться в Изреель. Однако снимать осаду с Рамы Галилейской{17} Иорам не захотел и поручил своему военачальнику Иегу, служившему еще его отцу Ахаву, взять город, захваченный Бен-Хададом.

Не могу сказать наверняка — то ли сирийцы вошли в сношения с Иегу, то ли, как утверждают перебежчики, сохранившие верность Иораму, некий помешанный, названный Елисеем, явился к военачальнику израильтян и склонил его к мятежу, — только в сердце военачальника вспыхнула жажда власти. Он собрал воинов и открыто высказал обиду на Иорама и его мать Иезевель, оттеснившую их прежнего бога Яхве от толп самаритян и заставившую их поклониться чуждому Бэлу. Иегу воззвал к мщению, и воины поддержали его.

Хотя мятежник и проявил в нужную минуту находчивость и решимость, но коварства и жестокости у этого грубого солдафона оказалось куда больше, чем мудрости и справедливости. Впрочем, будь Иегу другим человеком, вряд ли он отважился восстать против своего господина, ведь жажду сердца он утолил кровопролитием и насилием.

Армия провозгласила Иегу царем, и узурпатор дал приказ задерживать всякого, кто мог бы передать весть о мятеже Иораму. Сам же отправился на встречу с Бен-Хададом. Согласившись оставить город и еще с десяток захваченных сирийцами поселений в руках владыки Дамаска — пусть бы ему подавиться такой добычей! — Иегу вскочил на коня и, окруженный отрядом приспешников, помчался в Изреель. Переправившись через Иордан и покрыв почти без остановок путь, равный двум дневным переходам, узурпатор достиг цели.

Караульный на израильской стене еще издали увидел столб пыли, поднятой несущимся отрядом. Он поспешил к царю, и Иорам приказал выслать всадника навстречу — ему не терпелось узнать, с какой вестью едет отряд. Но посланный не вернулся, как не вернулся и второй, отправленный вдогонку. Между тем дозорный уже догадался, что во главе отряда едет Иегу; он узнал его по неистовой быстроте, с какой тот гнал лошадь. Царь решил, что в лагере что-то стряслось и, не подозревая заговора, сел в свою колесницу и выехал за ворота; за ним, тоже на колеснице, поспешил и Ахазия. „Мир ли, Иегу?“ — в тревоге спросил Иорам. „Какой мир, — грубо ответил тот, — при распутстве матери твоей Иезавели и ее волхованиях?“

Иорам по тону ответа мгновенно понял, что произошло. Он хлестнул коней и бросился назад в крепость, крича своему союзнику: „Измена, Ахазия!“ Но тут его сразила стрела, метко пущенная Иегу, и тело царя повисло на колеснице. Вождь заговорщиков приказал бросить его на земле, а сам устремился в погоню за иудейским царем. Как член семьи Ахава, тот также был обречен. Солдаты долго преследовали Ахазию и, хотя он скрылся, они успели смертельно ранить его. В Иерусалиму царя привезли уже мертвым.

Между тем Иегу вступил в Изреель. Он не встретил никакого сопротивления; армия была далеко и к тому же подчинилась ему. Народ не собирался вступаться за вызывавший всеобщее презрение дом Ахава.

Иезавели уже донесли о гибели сына. Она поняла, что все кончено, и, надев свои лучшие одежды, подвела глаза, украсила волосы и стала у окна. Когда Иегу въехал во двор, она встретила его насмешками и назвала „убийцей господина своего“.

„Кто за меня?“ — крикнул рассвирепевший Иегу и, увидев в окне евнухов царицы, дал им знак. Слуги столкнули свою госпожу вниз, и Иезавель замертво упала под копыта коней. Мятежники же вошли во дворец полными хозяевами и устроили пир в честь своей победы.

Так Бен-Хадад с помощью Иегу добился всего, о чем мечтал — ниспроверг силу Израиля и Иудеи, а также взял богатую добычу. Полный достоинства, он победителем вернулся в Дамаск, и народ, о великий царь, долго не прощавший ему дани, которую сириец был вынужден собрать в твою пользу, оттаял.

Глядя на толпы ликующих горожан, пустившихся в пляс вокруг храма бесстыдной Ашерту, я решил, что небесная благодать и народная любовь способны оградить Бен-Хадада от превратностей жизни.

Я ошибся, о светоч Ашшура!

Смертному нет спасения от козней злых людей! Человеческая подлость безмерна, и удивляться ей у меня уже нет сил.

Наказанием за доверчивость явилось невольное соучастие в жестоком злодействе, в котором я оказался замешан помимо своей воли. Прозрение всегда запаздывает, поэтому вся надежда на тебя, великий царь! Не дай врагам посмеяться надо мной, не позволяй храмовому ослу прикоснуться ко мне, ибо я не сосуд мерзости, но человек, и мне будет больно.

Беда случилась в начале месяца арахсамну (октябрь — ноябрь), после возвращения Бен-Хадада из похода на юг. Царь вернулся прихворнувшим, его мучил жар, временами он терял сознание. Закрывшись в своей спальне, царь не допускал к себе никого, кроме твоего покорного слуги, знающего толк в лекарственных травах и всяких снадобьях, что я доказал, ухаживая за Гулой, а также Хазаила, сумевшего в походе согреть постель царя и тем самым вернуть его доверие.

День горя выдался промозглый и дождливый. После полудня Бен-Хадад забылся сном, и Хазаил, вдохновленный демоном смерти Кингу, навалился на царя и придушил его, ослабевшего, одеялом.

В тот момент я был в соседней комнате, где растирал порошок мандрагоры. Когда вбежал в спальню, все было кончено. Хазаил, вспотевший, с расцарапанным лицом, объявил, что по воле богов дыхание оставило царя, затем грозным голосом предупредил, чтобы я помалкивал насчет одеяла и растерзанного ложа. Злодей добавил — если я начну распускать нелепые слухи, меня обвинят в отравлении государя, и моя участь будет ужасна.

Я испугался, великий царь, пусть благие и милостивые боги простят мне эту слабость. До кого я мог докричаться, если даже главный спальник Бен-Хадада и его евнухи не удивились, увидев распростертое на постели остывающее тело господина. Их покладистость, готовность поверить узурпатору, смутили меня. Я растерялся и, как говорится, проглотил язык. Тем же вечером, спустившись к Гуле, которую по — прежнему держали под замком, я поразился резкой перемене в поведении слуг. Ранее самый подлый раб мог позволить себе обидеть ее грубым словом или непристойным жестом, а тут вдруг все разом прибежали к ней, поклонились ей. Сам царский повар принес узнице жареную козлятину и сладкое печенье.

Я сразу заподозрил неладное. Мою догадку подтвердила сама злодейка. Когда я скупо обмолвился, что Бен-Хадад ушел к судьбе, она рассмеялась. Затем, не обращая внимания на мой скорбный вид, спросила — „он отважился?“ — и я, догадавшись, кого она имеет в виду, кивнул.

Гула захлопала в ладоши.

Как оказалось, она слишком рано поверила в перемену судьбы.

Государь, повелитель востока и запада, на тебя одна надежда! Спаси меня от безродного и безжалостного убийцы. Я трепещу, ибо его жажда смерти не знает границ. Когда ему передали требование Гулы освободить ее и вернуть знаки царского достоинства, которые полагались ей как жене наследного принца, узурпатор засмеялся и ответил, что хромоножкам знаки царского достоинства ни к чему.

На следующий день Хазаил объявил горожанам о безвременной кончине „великого, любимого богами“ государя и о его последней воле возложить на него, Хазаила, бремя царской власти. В тот же день узурпатор приказал тайно удавить Ахиру и ребенка, а его супругу и свою бывшую сожительницу продать в рабство. Он без страха похвалился передо мной, что дело сделано тихо, и теперь никто не узнает, кому принадлежит хромая и кого теперь она вдохновляет на новые подвиги. Он предупредил меня, что мое спасение исключительно в молчании, но я уверен, великий царь не простит негодяю ни расправу с родственницей, ни мою смерть.

Поверишь ли, великий, жители Дамаска недолго грустили о кончине прежнего правителя. Когда же узурпатор поклялся никогда не позволять „ассирийским собакам“ приближаться к стенам благодатного Дамаска, тем более унижать их наложением непомерной дани, они чрезвычайно обрадовались. Они приветствовали нового царя восторженными криками и тут же пошли в пляс.

Государь, я держу рот на замке, но меня все избегают. Никому не позволено приближаться ко мне, и даже в город я не могу выйти без сопровождения воинов, которым якобы приказано охранять меня. На самом деле им приказано следить, чтобы я ни с кем не заговаривал. Моя жизнь повисла на тончайшей нити, скрученной из прихоти и страха узурпатора, который выжидает, как ты, великий царь, поступишь, когда его гонцы сообщат тебе лживые вести о случившемся и клятвы Хазаила хранить вечную верность дому Ашшурнацирапала.

Узурпатору ни в чем нельзя верить.

Письмо передаю с Бурей, которого я встретил на городском рынке, где он торговал железом. Партатуи-Буря проявил храбрость и ранее не присущую ему сообразительность, не выказав в присутствии сирийских воинов ни своего знакомства со мной, ни презрения к торговле, которой он был вынужден был заняться, прибыв с караваном купцов в Дамаск.

О царь царей, я устал бояться. На тебя одна надежда!»

* * *

В подземную тюрьму — зиндан — Сарсехима бросили под вечер.

С пронзительным скрипом поднялась кованая решетка. Стражи спустили в зев бревно, отполированное телами десятков, а может, и сотен узников, принудили всхлипывающего, вздрагивающего от страха, евнуха обхватить его, подтолкнули, — и Сарсехим благополучно съехал вниз, на самое дно ямы.

Решетка с грохотом опустилась, звякнул запираемый замок. Сверху крикнули — так тебе и надо, вавилонская собака, — и на прощание коллективно помочились. Дождик, правда, оказался негуст и краток, и, в общем-то, почти не замочил прижавшегося к стене скопца.

Теперь можно было перевести дух. Удивительно, но евнуху вовсе не хотелось досаждать себе болью. Только что, страшась, что его тащат в пыточную или на кол, он вопил, словно осленок, оторванный от матери — ослицы, а тут вмиг успокоился.

В яме было тесно, пахло скверно, но здесь можно было надеяться. Хотя, по правде говоря, надеяться было не на что — девица, с которой когда-то Буря, спустившись со стены, занялся любовью, два дня назад опознала тайно пробравшегося в Дамаск скифа. Хазаил распорядился послать воинов, чтобы схватить его, но Бури и след простыл. Правитель тотчас организовал погоню, затем вызвал Сарсехима и продиктовал ему письмо, которое тот должен был доставить Салманасару в противовес сведениям, собранным Бурей. В письме узурпатор особенно напирал на то, что никто, кроме него, не в состоянии обеспечить ежегодный сбор дани. Евнух, подрагивая от страха, заносил льстивые слова на пергамент, и все бы сошло ему с рук, если бы один из стражей не припомнил встречу на рынке. Он же подтвердил, что евнух что-то передал ассирийскому соглядатаю.

Хазаил пришел в ярость, потребовал объяснений. На этот раз евнух врал особенно искусно, затем, почуяв, что слова не помогают, бросился к правителю Дамаска в ноги, обхватил его за голени, и сразу почувствовал — не на того напал. Хазаил с места не сдвинулся, видимо в бытность царским спальником узурпатор в совершенстве освоил науку обращения низших с высшими. Он дождался, пока Сарсехим прекратит рыдать, затем по — дружески приказал ему быть откровенным. Он доброжелательно выслушал объяснения насчет случайности той встречи, затем вызвал стражу и приказал бросить евнуха в подземную тюрьму. В самую глубокую, куда сажали исключительно государственных преступников, чтобы те, страшась и взывая о милосердии, ожидали казни.

Посоветовал — посиди и подумай.

С появлением первой звезды пленник последовал доброму совету. Некоторое время разглядывал яркую звездочку, светившую в округлое, запечатанное решеткой отверстие, отделившее его, приговоренного к смерти, от мира живых и веселых. Собственная жизнь уже была неподвластна евнуху, ведь узурпатор утешал себя надеждой, что в любой момент может оборвать эту нить и низвергнуть вавилонянина туда, куда смертному лучше не заглядывать.

В этот момент Сарсехим ощутил твердость за пазухой и сунул туда руку. Пальцы нащупали склянку, врученную ему в Ашшуре. Он вытащил заветное лекарство, помогающее разом от всех болезней, и долго изучал таинственную емкость.

Предродовым толчком дал знать о себе другой, долго просыпавшийся разум.

Мысли ожили, устремились вдаль, за невидимый горизонт, в волшебный край, где жили люди, не знавшие, что такое гнев, ненависть, коварство, подлость, жадность, жестокость. Они не знали, что такое страх и не боялись ужаса. Они спасались каким-то иным, более надежным способом, и, следуя примеру своего Бога, прощали гневливых, ненавидящих, коварных, подлых, жадных и жестоких.

Вторая звезда, заглянувшая в округлое отверстие, подтвердила — есть такой край, есть такой Бог. Он рядом, в тебе и во мне.

Прислушайся.

Онемевший Сарсехим прислушался и услышал писк мышей и шуршание крыс в соломе, которая кучками была навалена на земляном полу. В темницу долетел слабый отзвук воинской трубы, следом в наступившей тишине отчетливо прорезалось шуршание небесных сфер, от столетия к столетию, начиная с сотворения мира, все тщательнее и тщательнее притиравшихся друг к другу. Теперь они слились в цельный и прозрачный, наполненный пронзительной голубизной небосвод, накрывший иную землю, иной мир, в которой каждого, кто желал утихомирить соседа ударом в ухо, встречал бы укоризненный взгляд соплеменников. Буян по собственной воле опускал кулак, ибо было нестерпимо испытывать подобный взгляд, да и второй, проснувшийся разум, подсказал, чем ты можешь помочь соседу, наградив его затрещиной? От какой беды избавишь? Чему научишь?

Было страшно, нестерпимо жутко ступить на обетованную землю, сблизиться с теми, кто умеет смотреть не обижая, слушать не отвлекаясь, поступать не во вред, но на пользу другому. Для этого следовало сделать всего один шаг. Сарсехим долго не мог заставить себя поднять руку. Наконец зажмурился и со всего размаха швырнул склянку в стену.

Раздался звон.

Пленник долго не открывал глаза, а когда отважился подойти к стене, обнаружил на земле мертвую мышку, успевшую лизнуть скверную гадость. Мертвое животное укоризненно, остановившимся взглядом, смотрело на него. У Сарсехима хватило сил выдержать этот взгляд. Он вдруг засуетился, лихорадочно выцарапал могилу в спекшейся земле и похоронил несчастное существо, унесшее в могилу его страхи, его лживость, его подлость и пронырливость.

* * *

Салманасар, в один и тот же день получив послание Сарсехима и доставленные из Дамаска, официальные объяснения Хазаила, повел себя, словно юноша. Забегал по залу, пинками начал подгонять спальников, евнухов, нерадивых слуг. Приказал немедленно собрать государственный совет. На вопрос, приглашать ли наследника? — решительно ответил — обязательно! Тем же днем он провел смотр царского полка. Зверские рожи привели его в отличное настроение. Он пообщался с солдатами, предупредил — надо, наконец, разбить головы этим грязным сирийцам.

Солдаты дружно ответили — всегда готовы!

Вслед за проявившим неслыханный ранее энтузиазм правителем зашевелилась и вся Ассирия. На военном совете было принято решение не откладывая двинуться в поход против узурпатора. Нельзя упускать такой удобный момент разделаться с ненавистным Дамаском. Цель войны — довести дело до полного разгрома Арама. На требования городов — пусть негодяй откроет ворота своей столицы, Салманасар ответил — пусть негодяй поцелует мои ступни, что с восторгом было воспринято всеми присутствующими. В том числе и наследным принцем, который — один из немногих — вмиг сообразил, что царь и на этот раз ушел от прямого и твердого обещания разрушить Дамаск, однако наученный горьким опытом он охотно влил свой голос в хор одобряющих выкриков.

После окончания совета Салманасар имел тайную встречу с сыном. Предупредил, что дает ему последний шанс осознать мерзость своего своеволия и благость беспрекословного повиновения.

— Ты остаешься в Ассирии моим наместником. Докажи на деле, что умеешь править по собственной воле, а не исполнять желания восхваляющих тебя буянов. Если дело дойдет до штурма финикийских городов, а также наказания Израиля и Иудеи, ты должен обеспечить бесперебойный подвоз продовольствия и других припасов. Но главное, сохранить добрые отношения с северными и восточными горцами, держать под наблюдением Вавилон…

— Великий царь! — перебил его Шурдан. — Ты собираешься без меня штурмовать Урсалимму? Пусть я был неуместно своеволен, но это ради всей общины, а не только отдельных городов. Позволь мне отправиться с тобой в поход. Я готов следовать в строю рядом с простыми щитоносцами, готов стрелять из лука или управлять колесницей. Зачем мне путаться в этих хозяйственных делах?

— Это вовсе не хозяйственные дела, — посуровел Салманасар. — Это дела власти. Разумно оприходовать добычу — это наиглавнейшее дело. Царское! Пусть мечом машут другие. Твое дело указывать им, где и как можно поживиться.

— Кто же в таком случае получит пост рабшака? Шамши-Адад?

— Мне понятно твоя ревность, но тебе должно быть известно, что от долгого думания у твоего дяди слабеют колени. Ему не потянуть такой воз. Разведкой займется Нинурта-тукульти-Ашшур. Он тебе не соперник. Пусть он проверит себя в таком сложном деле, как добывание нужных сведений. Мне бы хотелось, чтобы ты подружился с ним.

— Это твое условие, отец?

— Ты как всегда догадлив. У него под началом свыше десяти тысяч конницы, он признанный храбрец.

Старик сделал паузу.

Ее нарушил Шурдан.

— В его владении земное воплощение Иштар.

Старик кивнул.

— Ты правильно понял меня, поэтому дружба с Нинуртой — это надежный рычаг против твоих горлопанов из городских общин, которые не видят далее собственного носа. Докажи, что ты управляешь ими, а не они тобой.

— Я сделаю, все, что прикажешь, отец.

Глава 2

Во сне она летала.

Сверху разглядела обширную, обнесенную крепостной оградой, храмовую территорию, куда вели несоразмерно громадные пропилеи. Колонны были выточены из белого, полупрозрачного алебастра. За пропилеями — прямоугольный пруд со священными рыбами, в воде отражались граненные обелиски, персты кипарисов и веники пальм. За прудом начинался выложенная каменными плитами лестница с очень широкими ступенями, ведущая в святилище. У самой лестницы каменное, в несколько человеческих ростов, изваяние девы с рыбьим хвостом. С высоты птичьего полета было видно, что хвост пошевеливается.

Это смутило.

Она встрепенулась, резко взяла в сторону, напугав сестер — голубок, в чьей стае она парила в воздухе.

Следом — из небытия — касание плеча, потом легкое подергивание за волосы.

Шами открыла глаза — такую дерзость могла позволить себе только дочка. На лице у Наны — силим недоумение.

— Что случилось, родная? — нарочито спокойно спросила Шами.

— Меня послали разбудить тебя, — испуганно пролепетала маленькая девочка.

— Кто послал?

— Габрия.

Шаммурамат тут же, повысив голос, позвала.

— Габрия?!

Служанка вбежала в комнату, приблизилась, резво поклонилась.

— Что-то важное, Габрия? — спросила Шами.

Служанка — рослая, широкоплечая девица из плененных скифянок, — сообщила.

— Прибыл гонец.

— Ну?..

— Господин… — служанка внезапно зарыдала.

Шами тоненько вскрикнула.

— Договаривай!!

Ответила дочка.

— Дедушка ушел к судьбе.

— А раб — мунгу?[21]

— Ваш супруг здоров, — доложила служанка.

Шами некоторое время обмякшей куклой сидела на постели. Нана — силим влезла к ней, заглянула в глаза.

— Дедушка ушел погулять?

— Что? — не сразу догадалась женщина.

Ей еще надо было справиться с мыслью, что муж цел и невредим.

— Дедушка ушел к судьбе погулять?

— Нет, родная, дедушка ушел в страну мертвых. Там он будет сидеть на корточках.

— Долго будет сидеть?

— Долго.

— Что же он будет есть?

— Прах и глину.

— И он не вернется?

— Нет, родная. Теперь мы будем жить без дедушки.

— Это скучно.

— Это страшно, милая.

Затем она обратилась к Габрии.

— Как все случилось?

— Гонец рассказал, что плот, на котором старший господин переправлялся через Евфрат, развалился и тот оказался в воде. У него началась горячка, и к вечеру следующего дня туртан ушел к судьбе. Гонец предупредил, что его тело везут в Ашшур. На похоронах будут присутствовать младший господин и брат царя. Сам великий царь продолжит путь вместе с армией.

— Все, родная, — Шами подхватила дочку под мышки и поставила на пол. — Хватит залеживаться. Пора браться за дела.

— Я буду тебе помогать.

— Конечно, родная. Ты моя самая лучшая помощница.

Отодвинув горе пусть недостойной, но вернувшей оплот мыслью, что Нинурта жив, Шами к середине дня ощутила на сердце внезапно нахлынувший холодок.

Прозрение ошеломило ее.

Прежнее милое время кончилось. Происки демонов Сибити[22], до сей поры разбивавшиеся об удивительную проницательность и неожиданную для такого важного вояки, каким был Иблу, терпимость, теперь вырвались на волю. Теперь полагаться можно только на себя. Даже не на Нинурту, пусть и нашедшего в супружестве необходимую для мужчины уверенность в себе и умение сдерживать порывы страстей, а только на себя. Нинурта всем хорош, но по существу он был ведомым.

Не с кем было посоветоваться — Ишпакай хворает, неизвестно, поднимется ли с постели. Ардис далече, в Вавилоне. На ум пришел Сарсехим, но менее всего в эту минуту ей хотелось делиться своими заботами с противным скопцом. Хотя — и это было наперерез неприятию евнуха — он был один из немногих, кто мог бы дать совет. У Шаммурамат неожиданно слезы выступили на глазах. Со смертью Иблу она лишилась такого желанного для женщины преимущества, как с легкостью отдаваться чувствам.

Теперь ей было что терять, и полезный, своевременный совет следует выслушивать с кротостью и благодарностью, а по нраву ей советчик или она его терпеть не может, дело десятое. Если это и есть взрослая жизнь, или, скажем так, пора возмужания, значит, она вступила в эту пору.

За эти несколько лет род Иблу окреп, вошел в список самых знатных домов Ашшура. Право Нинурты на высшие должности теперь никем уже вслух не оспаривалось.

До поры до времени. Точнее, до смерти Салманасара, ведь царь тоже в годах и, того и гляди, отправится в мир мертвых. Кто его сменит? Шурдан? Что она знает о Шурдане? Говорят, он коварен и расчетлив? Говорят, это он надоумил царя послать Бен-Хададу отрубленный член храмового осла. По слухам, он угодил в опалу за то, что пытался сорвать мир между Салманасаром и Бен-Хададом. По крайней мере, так рассказывал Нинурта.

Что еще?

Тут Шами поймала себя на мысли, что она мало знает о будущем властителе. Ей несколько раз доводилось видеть его издали. Она избегала наследника, внутренне ощущая, что такого рода знакомство не доставит ей большой радости. Шурдан был из тех мужчин, кто без всякого стеснения пялился на нее. При встречах в царском дворце в Калахе красавчик позволял себе активно, глазами, раздевать женщину. Он не смущаясь сверлил взглядом интимные места. Этот факт вкупе с общим мнением, что Нинурта еще юношей побратался с соперником Шурдана, младшим братом царя Шамши-Ададом, всерьез обеспокоил ее.

Она так и заявила наследнику престола, приехавшему на похороны.

— Ошибается тот, кто считает Нинурту своим врагом. Мой супруг, как и его дядя, верно служат общине и ее нынешнему предводителю. С той же преданностью он будет служить и новому владыке.

— В этом у меня нет сомнений, — доброжелательно кивнул Шурдан и пригладил бородку.

Первым примчавшись на похороны полководца, он вел себя в Ашшуре на удивление сдержано. Никаких бесстыдных разглядываний — чрезвычайная почтительность, простота в обращении, искренние сожаления. Он был убедителен даже в том, что во время беседы один на один с усмешкой признался, какое сильное впечатление при первой встрече в столице произвела на него красота хозяйки дома. Он сумел вполне избежать всяких вольностей, какие обычно тревожат женщину, заставляют ее быть настороже. С другой стороны, какая женщина не испытает тайное удовольствие, услышав такого рода признание, тем более, что наследник сразу объявил — если Шами считает, что он чем-то обидел ее, он готов принести извинения. Такие слова в устах человека, с детства отличавшегося пренебрежением ко всяким запретам и правилам, были особенно неожиданны..

Шаммурамат на всякий случай отметила про себя — красавчик умеет разговаривать с дамами. Вероятно, он умеет разговаривать и с мужчинами, что делало его вдвойне опасным. Но если он предлагает мир, глупо отказываться.

Шурдан поделился с хозяйкой своей уверенностью в том, что узы брака священны, что правитель должен по мере сил способствовать процветанию семьи, так как только в семье можно вырастить настоящих воинов и «радетелей за государство». Он так и сказал — «радетелей», чем вновь немало удивил хозяйку, ведь это слово имело вавилонское происхождение и означало тайный титул одного из жрецов Мардука. Так мимоходом он выказал осведомленность в вавилонской учености.

Затем Шурдан перешел к более прозаическим вещам. Прежде всего, упомянул об условии отца, который настаивал на примирении наследника с Ашшуром. Шурдан ни словом, ни взглядом не выказал пренебрежения священным городом, в чем его нередко упрекали Нину и Шамши-Адад. Шурдан напомнил, что он и Шами родственники, пусть и дальние, и с его стороны было бы чванством и несусветной глупостью пренебрегать родственниками, особенно такими, которые командуют десятком тысяч конных воинов.

Он вновь пригладил свою небольшую, ухоженную, постриженную клинышком бородку.

Перехватив удивленный взгляд, наследник пояснил.

— Многие называют меня поборником дремучей старины, а я, как видишь, не чужд новомодных веяний. Как тебе моя бородка? Тебе, Шами, могу признаться — я не выношу широких, завитых куафюрами лопат. Таких, например, какая отличает моего дядю. Согласись, моя куда симпатичней.

Шами не выдержала и рассмеялась. Шурдан тоже заметно повеселел.

— Что касается Нинурты, — продолжил он, — я готов поверить в его верность трону, но, согласись, мне нужны гарантии. Я должен иметь надежные доказательства, что твой муж не бросится в безумство, на которое его могут подтолкнуть сторонники Шамши. Комбинация выстраивается самая безыскусная — если у дяди сдадут нервы, и он решится вступить в схватку за власть, только отказ Нинурты участвовать в этой авантюре может остановить его и тех, кто стоит за его спиной.

Он прошелся по комнате, затем в упор, тяжелым и неподвижным взглядом, уперся в сидевшую на скамье женщину.

— Какая сила или угроза способны удержать Нинурту от безумного желания поддаться узам дружбы и побратимства, которые связывают его и моего дядю? Этот вопрос для меня наиглавнейший.

Шурдан вновь начал расхаживать по комнате.

— Мне претит начинать царствование с кровопролития, но, боюсь, я в этом не волен. У меня есть доказательства, что Шамши активно прикармливает «царский полк», а это сила. Пусть пока их число невелико, но это волки, это лучшие из лучших. Как общины должны относиться к угрозе с их стороны, если «царский полк» ворвется в один из наших городов? Например в Ниневию? Если общинное ополчение и царское войско, да еще при поддержке Нинурты с его конницей, столкнутся лоб в лоб, что станет со страной?

— Господин… — Шами попыталась ответить, но наследник перебил ее, может быть даже резковато.

— Называй меня по имени. Я же сказал, мы — родственники. Более того, ты — единственная, кто способен удержать всю эту свору на привязи.

— Каким же образом? — спросила Шами.

Наследник опять навис перед нею, уперся кулаками в столешницу.

— Я все знаю, женщина. Я все о тебе знаю. Может, даже больше того, что ты сама знаешь. Твое родство с богиней — это не выдумка, не игра воспаленного воображения, не попытка втереться в доверие к моему отцу. Это истина, мне были знамения. Твое слово, точнее, твое решение примкнуть к мятежникам может подвигнуть их на безумство.

— Зачем мне это, Шурдан?.. — перебила его женщина.

— Я ждал этот вопрос, и теперь мне легче задать свой. Как бы ты поступила на моем месте? Ты успокоилась и стала бы безмятежно ждать, когда власть свалится тебе в руки? Нет, и ты прекрасно знаешь — власть никогда и никакому, даже самому законному претенденту не давалась без усилий. Порой кровавых.

Пауза, затем Шурдан с прежней откровенностью продолжил.

— Я знаю, как справиться с молочной дочерью великой богини.

— Ты приготовил мне смерть?

— Нет, это будет невосполнимый ущерб для Ассирии. Это будет больше, чем роковая ошибка, это будет глупость! Боги не простят мне твоей смерти. Я просто объявлю — конечно, устами жрецов, — что боги Ашшура требуют, чтобы ты обитала в моем доме. В этом случае войско охотно поднимется на священный бой за спасение дочери богини. Ведь это будет правое дело, не так ли?

— Другими словами, ты предлагаешь мне стать твоей заложницей в собственном доме? Если в отношении Нину это имеет смысл, как быть с Шамши-Ададом?

— Я же объяснил, что Шамши никогда не поднимет меч, не имея поддержки со стороны Нинурты. Но это только полдела, вторая половинка может оскорбить или потешить твою гордость. Ты полагаешь, я один бесстыдно пялился на тебя? Мой волосатый братец уже который год горюет, что ты не лежишь в его постели.

— Он ни разу не выказал неуважения или, как ты выразился, ни разу не пялился на меня.

— Конечно, ведь он не злодей, и жена побратима для него запретный плод. К тому даже ему хватило ума понять, что род Иблу не в малой степени обязан тебе своим возвышением, ведь это ты ведешь мужа за собой.

— Это не так, — решительно возразила Шами, а про себя, холодея, решила — красавчик слишком много знает. Или бесконечно умен. Или чрезмерно догадлив. Догадлив-то, может, и догадлив, но до кое — чего своим умом не доплывешь, надо иметь знания. Или своих людей в ее окружении.

Вслух она добавила.

— У меня прекрасный муж и хороший военачальник.

— И я о том же. Скоро ему будет вполне по силам заменить своего дядю. Итак, мы договорились? Предупреди Нинурту, если он встанет на сторону этого волосатого чучела, ты станешь моей. Тебе окажут почести, достойные дочери богини.

— Ты этого хочешь, Шурдан? — спросила Шами.

— Очень хочу, — ответил мужчина, и в его голосе перекатилось что-то напоминающее мурлыканье мартовского кота.

— Ты ставишь меня в безвыходное положение. Как я могу быть уверена, что, когда ты почувствуешь вкус власти, ты не заберешь меня к себе?

Наследник кивнул.

— Твоя проницательность внушает уважение. Если я отважусь поступить подобным образом, на меня падет гнев богов, и ты сумеешь воспользоваться удобным случаем и отомстить мне. Неужели ты полагаешь, что я хочу превратить свою жизнь в вечную и опасную игру? Согласен, это только слова, но я могу поклясться тем, что более всего дорого мне и тебе. Я готов подтвердить свои слова в присутствии Владычицы львов, ведь она незримо шествует рядом с тобой.

— Ты сделаешь это в храме Иштар, перед ее образом. Эту клятву зафиксируют письменно и будут хранить в сокровищнице храма.

— Пусть так и будет, — кивнул наследник и добавил. — Но об этом должен знать только Нинурта. Ни в коем случае не Шамши-Адад. Это второе мое условие.

* * *

Сарсехим очнулся оттого, что кто-то попытался грубо открыть ему рот. Скопцу хватило сил застонать, защититься руками, и тут на пересохшее, раскаленное нёбо попала струя воды. Это было невероятное блаженство, и евнух, не соображая, еще не до конца осознав, что спасение близко, судорожно попытался схватить косточку, через которую в его горло вливали живую воду.

Мимоходом в сознании проскочило — вот как выглядит источник жизни. Сосудом неземного блаженства оказался потертый кожаный бурдюк с вставленной в него трубчатой костью, в каких бедуины хранят живительную влагу. Внезапно струя прервалась, источник жизни иссяк. Сарсехим замахал руками, попытался вновь схватить мундштук. Его оттолкнули, и евнух вновь растянулся на песке. Глянул снизу — вокруг толпились люди в длинных светлых одеждах, накрывавших их с головой, их края на головах перетягивали обручи из скрученной в жгуты шерсти. Поодаль вереницей стояли верблюды, на них восседали незнакомые, но чрезвычайно милые люди. Евнух попытался жестом показать, что готов выпить еще, что не утолил жажду, но стоявший в толпе старик с лицом цвета меди коротко распорядился.

— Довольно! — потом старик спросил. — Ты кто?

— Сарсехим, посол Вавилона!

Вокруг засмеялись. Этот смех возмутил евнуха. Он начал доказывать, что он — лицо высокопоставленное, неприкосновенное. Хохот усилился. Только старик доброжелательно слушал его, тем самым развеяв опасения евнуха, что сейчас его ударят в ухо. Впрочем, незнакомцы никак не походили ни на злодеев, ни на демонов, ни, что еще страшнее, на ассирийцев.

Он тоже рассмеялся за компанию.

— Идти можешь? — спросил старик.

— О да! — обрадовался евнух и вскочил. — Очень даже могу. Охотно…

Он не договорил — удар кнута сбил его с ног. Боль была не столько невыносима, сколько обидна. Лежа, евнух выкрикнул.

— За что?!

— Молчи, сын собаки, — пригрозил старик и предупредил. — Будешь упрямиться, тебя будут бить кнутом, затем присыплют раны солью и бросят в пустыне.

— Не надо, — перепугался Сарсехим и уже тихо, обращаясь к себе, спросил. — За что?

Его взгромоздили на ноги, накинули на шею медный ошейник, к которому с двух сторон были привязаны веревки, затем потащили — Сарсехим едва успевал переставлять ноги — в сторону таких же несчастных, молчаливых и вконец обессиливших людей, которых гнали по пустыне в сторону Ашшура.

Как ему удалось выдержать до вечера, евнух не смог объяснить — может, подгоняло желание жить, хотение убедиться, что есть на свете обетованная земля, где погибающих в пустыне не сажают на цепь, не обращают в рабство, не понукают кнутом. В чем Сарсехим был непреклонно уверен, так это в отсутствии страха в душе. Справившись с первоначальным, таким естественным испугом, он с каждым шагом, с каждой новой каплей пота, с каждой новой порцией раскаленного, обжигавшего внутренности воздуха, все яснее и яснее убеждался, что бояться нечего. С этой уверенностью дотопал до вечернего привала. Здесь развязный парень из бедуинов позволил ему сделать несколько глотков воды из бурдюка, затем сунул кусок засохшей лепешки. Евнух принялся жевать всухомятку, потом, поколебавшись, отломил кусок и протянул его худенькой малолетке, тащившая на руках грудного ребенка.

Женщина, скорее, девочка, до смерти перепугалась, потом, как собака, долго и умильно глядела на протянутый ей кусок хлеба, наконец подползла и ухватила хлеб дрожащей тоненькой ручкой. Сарсехим ждал, что теперь она покормит ребенка, однако женщина, сжевав подаренный кусок, вдруг беззвучно расплакалась и, утирая слезы тыльной стороной кулачков, затянула какую-то песню.

Сидевший рядом с Сарсехимом бородатый человек в рваной хламиде объяснил, что младенец умер еще вчера, но девка не бросила его.

— Почему? — спросил евнух.

Сосед ответил просто, безыскусно.

— Наверное, надеялась, что добавят воды для ребенка.

Их внимание привлек шум возле шатра, который бедуины поставили для хозяина каравана.

Там топтались многочисленные всадники. Сердце у евнуха ёкнуло — ассирийцы?! Точно, это были они — все в островерхих шлемах, в панцирях из медных блях, в кожаных юбках до колен. Купец — тот меднолицый старик — протягивал начальнику отряда какую-то вещицу. Издали нельзя было разобрать — была ли это глиняная табличка или кошелек с серебром?

Старший среди ассирийцев ударил купца ногой и, медленно развернув коня, заслоняя клонившееся к горизонту солнце, поехал мимо скудных костров. Чем ближе подъезжал всадник, чем тише становилось вокруг, тем страшнее делалось Сарсехиму от догадки, что перед ним Партатуи-Буря.

Это был он, скиф, нарядившийся ассирийским бандитом, променявший службу своему хлипкому царю на воинскую карьеру в рядах самой разнузданной солдатни, которую, впрочем, иногда называли «священным воинством Ашшура».

Первой мыслью было спрятаться, укрыться за спиной молодой женщины, но, трезво оценив ширину ее узенькой, как ствол тамариска, спины, Сарсехим опустил голову, попытался загородиться локтем.

Безнадежная попытка!

В нем проснулся второй, подспудно терзавший его разум, на этот раз проснулся окончательно. Его призыв был голосист — гляди прямо. Если Буря решит свести с ним счеты, пусть сводит.

Их взгляды встретились.

Партатуи то ли злобно, то ли ехидно — Сарсехим не разобрал — усмехнулся. Совсем как незабвенный Бен-Хадад, чья бессмысленная и отвратительная смерть и не такого дикого варвара, каким был Буря, заставила бы задуматься о смысле жизни.

По лицу скифа расползалась цедящая ужас гримаса. Он жестом подозвал к себе купца, ткнул нагайкой в сторону Сарсехима и спросил.

— Кто это?

Купец торопливо ответил.

— Человек.

Буря удивленно глянул на купца.

Тот поежился и добавил.

— Раб.

— Неужели? — изумился скиф.

Евнух вздрогнул — сейчас с ним расправятся. Успокоил проснувшийся разум. Евнух встал, смело глянул на Бурю, улыбнулся.

Буря между тем продолжал допытываться у купца.

— Где вы его нашли?

— В пустыне. Погибал. Мы спасли ему жизнь. Дали воды.

Буря доброжелательно посоветовал купцу.

— Ты лучше бы сразу убил его и закопал в песок. Теперь за твою голову никто и медного сикля не даст.

— Почему? — растерялся купец.

— Он, — спросил Буря, указывая на Сарсехима, — говорил, что вавилонский посол?

— Он говорил, — закивал купец. — Они все говорят, что принадлежат к царскому роду или, по меньшей мере, к храмовым рабам. Почему я должен ему верить?

Буря пожал плечами.

— Кто говорит о вере. Если бы каждый искренне полагался на богов, следовал их наставлениям, мы не знали бы ни горя, ни страданий. Этот человек на самом деле посол великого Вавилона, но это, купец, четверть беды. Он доверенное лицо Салманасара, и это еще четверть беды. Вторая половинка твоей беды в том, что я увидал его с ошейником и в бедственном положении. Теперь на собственной утробе отведаешь, что значит сидеть на колу.

Купец неожиданно рухнул на колени, затем, словно ящерица, шустро перебирая ногами, подполз к всаднику, схватил его ногу и покрыл ее страстными поцелуями. Потом завопил так, что стали сбегаться люди.

— Пощади!!

Каким образом хозяин каравана подал знак, евнух не заметил, но к нему тотчас бросились полуголые люди. Одним неуловимым движением — и без всякой боли! — сняли с него металлический ошейник, поставили на ноги, бросились перед ним на колени.

— Как? — поинтересовался Буря. — Ты предлагаешь мне промолчать, когда в ставке великий царь спросит меня, где Сарсехим? Ты в своем уме, купец?

— Пощади его, Буря? — попросил Сарсехим. — Он не ведает, что творит.

— Да — да, господин — затараторил купец, — я не ведаю, что творю.

Буря с нескрываемым изумлением глянул на евнуха.

— Ты просишь простить негодяя, надевшего на тебя рабский ошейник? Что с тобой случилось, Сарсехим? Ты, часом, не тронулся?

— Нет, — ответил евнух.

— Хочешь, — предложил Буря, — я возьму тебя с собой? Скажу по секрету, мы двинулись на Хазаила. Теперь этому дерьму крышка, — добавил он и вдруг захохотал. — Больше вонять не будет.

Сопровождавшие Бурю ассирийские всадники громко заржали, а Набай — евнух сразу узнал его — по привычке свалился с коня.

Это было только начало представления. Надо было слышать, как тонковато и заливисто подхватил купец, с каким страстной и несминаемой радостью веселились его люди. Двое даже пошли колесом, другие запрыгали на корточках.

— Прости их, — попросил евнух — Они больше не будут. Во мне родился голос. Он подсказывает, чтобы я отправился с караваном в Калах, оттуда вернусь домой. Хватит, нагулялся. Если началась война, я больше не нужен.

— И тебе нечего сказать Салманасару? — вскинул брови Партатуи.

— Мне нечего сказать Салманасару, — в тон ему ответил Сарсехим.

— Я могу передать ему твои слова?

— Можешь, парень.

Буря пожал плечами.

— Как знаешь.

Внезапно молодая женщина бросилась к всаднику.

— Господин, господин! Я — дочь знатного человека. Возьми меня с собой.

Буря задумался. Наступила тишина. Нарушил ее купец. Со страдальческим выражением на лице он заявил.

— Я честно купил ее на рынке в Каркемише. У меня есть свидетели. Она моя, воин.

Буря кивнул.

— Ты его, женщина. У нас разные дороги.

Женщина зарыдала. Никто и не собирался утешить ее.

Купец подскочил к Сарсехиму.

— Не угодно господину проследовать в мой шатер.

— Угодно, — кивнул евнух.

— Прощай, приятель! — крикнул скиф.

— Удачи тебе, Буря, — ответил евнух.

Уже в шатре купец, заметно успокоившийся, предложил.

— Господину угодно женщину? Может ту, молоденькую?..

— Я не питаюсь женщинами, — ответил досыта утоливший жажду гость.

Купец сделал понимающее лицо, хотя так и не уразумел, что бы значили эти слова.

Он засмеялся.

— Мальчика?

— Нет, мальчиками я тоже не питаюсь. Я голоден и хочу вина. У тебя есть вино, купец?

— Отличное вино! Какое замечательное вино!.. — засуетился сириец.

Сарсехим, знавший, с кем имеет дело, зловеще поинтересовался.

— Где моя одежда, купец?

— На тебе то, что было с тобой, уважаемый.

— Нет, купец, со мной был пергамент. Где он?

— Клянусь богами, никакого пергамента не было! — перепугался сириец.

— Это ты скажешь в Калахе, — предупредил евнух и, скрывая мстительную радость, глянул на хозяина.

Тот помертвел от ужаса. Теперь Сарсехим мог быть спокоен за будущее — у него не будет нехватки ни в чем, даже в женщине, если ему потребуется ее тепло, чтобы согреться в холодные ночи, какие часто случаются в пустыне зимой. На предупреждение овладевшего им разума, что не в его силах спасти всех несчастных, а наградить их сладкой мечтой и потом исчезнуть, жестоко, ответил — а если мне станет холодно? Этот наивный довод перевесил предостережение, и он спросил.

— Что касается этой малышки, которая тащит с собой мертвого ребенка, я не прочь воспользоваться ее теплом. Только она грязна, ее надо бы помыть. И похоронить ребенка.

— Сделаем! — обрадовался купец.

Глава 3

Возместить ущерб, который он нанес своей совести, ночуя в обнимку с несчастной малолеткой, не посмевшей оттолкнуть противного скопца, Сарсехиму пришлось в столице Ассирии.

В Калахе, оставленном войском, отправившимся сводить счеты с Хазаилом, Сарсехим устроился как нельзя лучше. Денег, врученных ему купцом, хватило и на приличную комнату на постоялом дворе, и на баню, и на праздничный ужин, во время которого он пожалел, что с ним нет на удивление теплой соседки, к которой успел привыкнуть в пустыне. Вразрез с благодушным настроением, совсем не к месту вспомнилась случайно подслушанная клятва торгаша, который, намаявшись с капризным Сарсехимом, пообещал богам — за все поплатится эта дрянь. За то, что ехала с мерзким уродом на верблюде, что питалась от его стола и неумеренно пила воду, когда ей достаточно и десяти глотков на день.

Осушив кубок, Сарсехим добродушно отметил — какой скверный человек, этот купчишка! Затем разум взял свое. До утра изводил вопросом — не жалко ли Сарсехиму несчастную, ведь в океан страданий, в котором она барахталась, ты добавил весомую каплю. Кто тянул тебя за язык, урод? Зачем подарил надежду, зачем обещал, что в Калахе оставит ее при себе.

Утром, испугавшись, что придется еще одну ночь провести в обнимку с проснувшейся совестью, он отправился по невольничьим рынкам, чтобы выкупить женщину и отпустить ее на волю. Пусть идет куда хочет, только бы подальше от него. Ему достаточно теплого одеяла и кувшина доброго вина.

К полудню Сарсехим обошел все рынки, но нигде не нашел доставившего его в Калах купца. Куда он мог запропаститься? Видно, решил держаться подальше от Сарсехима, который вполне мог донести на него в царскую канцелярию. Потом никаких денег не хватит расплатиться.

На последней площадке возле Воловьих ворот, уже смирившись с тем, что ему не найти несчастную, он, скользнув взглядом по толпе рабынь, заметил женщину, которая показалась ему знакомой. Евнух сменил место, притиснулся поближе к помосту, на который по очереди выводили женщин. Здесь их заставляли прилюдно раздеваться и демонстрировать прелести. Желавшие купить имели право ощупать товар, проверить зубы, детородный орган, груди. Если покупателя не устраивала цена, он брал платок в правую руку — так и торговался, помогая себе жестами. Когда же перекладывал платок в левую руку, они с продавцом били по рукам, и счастливчик уводил товар с собой. Молоденьких и симпатичных ощупали быстро, когда же пришел черед пожилых и мужиковатых, торговля пошла со скрипом. Спорили за каждый сикль, ведь одно дело взять в дом наложницу, другое — работницу. Эта должна уметь что-то делать, а на ощупь это не проверишь. Словам работорговцев доверять приходилось с опаской.

В последнюю очередь за бесценок пошли самые никчемные, и в этой толпе полностью обнаженных уродин и калек Сарсехим обнаружил Гулу.

Сердце у него упало. Он тихо, стараясь остаться незамеченным, выбрался из толпы и преследуемый застрявшим в памяти видом исполосованного, с чуть зажившими рубцами, худого, с огромными высохшими грудями тела, поспешил в сторону постоялого двора. Никакой, даже самый въедливый, самый совестливый разум, не смог бы заставить его приобрести эту ведьму, пусть даже и прошедшую огонь и воды, пусть даже превратившуюся в искалеченное животное, пусть даже наказанную сверх всякой меры. Пусть даже за бесценок! Он знал, с кем имеет дело, и тратить деньги на то, чтобы вернуть в мир живых воспитанницу Эрешкигаль, было неслыханным безрассудством.

Нет, нет и нет, поспешая прочь, уговаривал он себя. Спасти демоницу, значит, потерять остатки разума.

Все равно, жалость брала свое. Он помнил Гулу младенцем — ему приходилось помогать повитухам принимать роды у Амти — бабы. Он помнил ее маленькой, нарядно одетой девочкой — она была прелестна, как маленькая кукла, которой впору играть отпрыскам богов. Он помнил ее вступающей в зрелость девицей — в те незабвенные дни Гула даже у евнухов вызывала вожделение и смертные муки от сознания невозможности обладать такой красотой. Он вспомнил, как она появилась в Дамаске, вспомнил хмыканье Бен-Хадада…

Зачем упрекать великого царя в слепоте и похоти?! Какой мужчина на его месте удержался бы от хмыканья!

Евнух вспомнил раскинувшуюся на царском ложе полуобнаженную красавицу — Гуле всегда было плевать на евнухов, а его, Сарсехима, она вообще за человека не считала. В ней было все, что способно приковать взгляд мужчины. Любая часть ее тела, которую она намеренно оголяла, вызывала неудержимый прилив желания, и, если Буря и Ардис удивлялись, как воины смогли позабыть присягу и изменить великому царю ради какой-то «шлюхи», для Сарсехима в этом не было тайны.

Далее вспоминать было невозможно.

Немыслимо!

Легче повеситься, чем вернуться к тем бредовым снам, которые допекали его в молодости, когда в качестве младшего евнуха ему приходилось прислуживать гаремным дамам в бане и возле бассейна.

Это была пытка, впрочем, недолгая и рассудочная, но от этого она не становилась менее пыткой. Черед соблазнительных снов пришел, когда у Гулы начались месячные. Как-то она почувствовала недомогание, и Сарсехиму приказали изучить ее девственное лоно. Заглянув туда, он едва не лишился разума, наградившего его мыслью, что было бы великой удачей прогуляться по этой темной, кроваво освещенной пещере. То, что он увидел, являлось именно запечатанной колдовским проклятьем пещерой, заманивающей, внушающей неодолимую похоть.

Это у дерзкой скифянки был сосудик! Это он первый в насмешку окрестил Шаммурамат «дырявой чашкой», потому что дикарка, впадая в ярость, писалась. Шаммурамат страшно возмущалась и на всякого, кто позволял себе назвать или оскорбить ее этим гнусным прозвищем, бросалась с кулаками. С ней предпочитали не связываться. Его товарищам из евнухов, в большинстве своем грубым мужланам, приученным своим уродством ко всяким гадостям и постыдному обращению с женщинами, было достаточно издевательств над впавшими в немилость наложницами.

Куда они только не совали руки! Об этом не хотелось вспоминать.

С Гулой было другое. Он почему-то сразу и напрочь уверился, что именно в ее аккуратной и пахучей пещере таилась великая тайна, которая способна вернуть ему, несчастному уроду, естественное мужское состояние. Вернуть жажду любви, удовольствия, возникающие при трении тела о тело. Вернуть жажду поцелуев, которыми он был готов осыпать толстушку и, прежде всего, ее лоно. Проникнуть туда языком, поводить там и, наконец, испить живительную влагу женского тела — вот чего ему безумно хотелось.

Эта мечта преследовала его с полгода. В ту пору он впервые взял в руки остро заточенную палочку, начал карябать что-то на сырой глиняной табличке.

Только жить я начал — прошло мое время!

Куда ни гляну — злое да злое!

Растут невзгоды — а истины нету!

Воззвал я к богу — лик отвернул он,

Взмолился богине — главы не склонила.

Жрец — прорицатель — не сказал о грядущем,

Вещун волхованьем — не выяснил правды…

Ясновидца спросил — и он не понял.

Обряд заклинателя — не отвел моей кары.

Что за дела творятся в мире!

Я в грядущем вижу гоненья и смуты!

Как тот, кто молитвой — не славит бога,

В трапезы час — не чтит богиню,

Не склоняется ниц — не бьет поклоны,

Чьи уста забыли — мольбы и молитвы…

Кто беспечно забыл — своего господина,

Бездумно клялся — святою клятвой —

Так и я ниспровергнут!

…

Я не умер еще, — а уже оплакан!

Вся страна восклицает: — «Погиб он, горе!»

Враг мой слышит — светлеет ликом,

Ненавистница слышит — ликует сердцем!

Угасает день для всех моих близких,

Для друзей моих закатилось их солнце![23]

Эта табличка попалась на глаза Мардук-Закиру — шуми, и с тех пор царь приблизил к себе молоденького Сарсехима. Закир тоже увлекался поэзией, особенно деяниями древних героев. Так началась карьера евнуха, ведь именно Сарсехим утешил правителя Вавилона лукавым советом — о, царственный, время Гильгамешей, Атрахасисов и Этан{18} прошло, теперь героическими подвигами, оберегающими мир живых от посягательств мира мертвых, можно считать заламывание рук с мольбой о пощаде и своевременное ползанье на коленях. Таковы нынешние времена, таковы современные нравы! Последний тезис евнух объяснил наглядным примером: я, о, могущественный, ползаю перед тобой, ты — перед извергом Салманасаром.

Стихи, вернее, нестерпимая тоска по написанным когда-то строчкам, принудили евнуха остановиться. Он постоял, потоптался на месте, затем принялся рыскать вперед — назад, пока, не в силах справиться с укусами памяти, не потащился в сторону Воловьих ворот. Старался помедленнее переставлять ноги и со слезами на глазах утешал себя — может, денег не хватит, — но и эта надежда рухнула, когда он увидал опустившую голову Гулу и еще двух ее товарок, одна из которых была едва ли не столетняя старуха. Этих никто не купил, так что хочешь не хочешь, съязвил он про себя, а выкладывай денежки.

Евнух полез в потайной карман за кошельком, в этот момент чьи-то сильные руки грубо обхватили его, поволокли куда-то в сторону. Там накрыли с головой чем-то пропахшим ослиной мочой и сунули в повозку.

Страха не было, но и запах мочи радости не прибавил.

Везли недолго и, судя по стуку колес, по городским, мощенным улицам. Наконец повозка остановилась. Его также бесцеремонно вытащил из кузова, обнажили голову. Вокруг высились громадные стены, замыкавшие просторный двор. По стенам расхаживали часовые, внизу, у подножья, хозяйственные строения. Двор был царский, у Сарсехима на этот счет глаз был наметанный. Значит, его доставили в цитадель, возвышавшуюся над городом на насыпном основании и отличавшуюся от городских построек особенно циклопическими размерами.

Здесь, в цитадели, как и повсюду в Ассирии, царствовали гигантские объемы, ограниченные внушительными прямыми углами. Единственным украшением служили фестоны крепостных зубцов, арочные проходы, а также длинные барельефы и статуи священных быков о пяти ногах. Еще в Вавилоне знатоки убеждали Сарсехима, что только так можно передать ощущение движения, ведь небесные быки никогда не стоят на месте. Взгляни на них, твердили они, с любой стороны, и ты убедишься — шеду шагают. Евнух и так и этак рассматривал священных быков и видел только частокол ног. Может, потому, что для него было куда важнее знать, куда они направляются? Кого собираются поднять на рога?

Сейчас, правда, было не до отвлеченных вопросов. С той же бесцеремонностью его поволокли к боковому входу. Там, уже более вежливо, повели длинным, освещенным факелами коридором, упершимся в окованную красной медью дверью. Как только шагающий впереди воин приблизился к двери, она распахнулась.

Сарсехима втолкнули внутрь.

Менее всего он ожидал оказаться в спальне, но это была именно спальня, и с этим ничего не поделаешь.

В комнате стоял полумрак, зыбкий свет дарили несколько, заправленных очищенной нафтой светильников. Посреди располагалось широкое ложе, прозрачные занавеси были подняты. На ложе нежилась красавица. По ее позе трудно было признать ее нуждающейся в услугах лекаря, скорее, она устала от бесчисленных любовных мук.

Но где источник ее мук?

Он появился не сразу. Сначала из-за перегородки послышалась мурлыкающий мотивчик и, наконец, к евнуху вышел Шурдан.

Улыбнулся, поприветствовал евнуха, затем, повернувшись к красотке, прикрикнул — брысь! — и, по — дружески обняв гостя за плечи, повел в другую, выходившую на балкон и залитую дневным светом комнату.

— Рад видеть тебя в добром здравии. С какой целью шляешься по столице? — поинтересовался наследник.

— Это длинная история, — отозвался евнух.

— Ничего, я послушаю. Твои рассказы всегда интересны, как, впрочем, сказки старого дурака Ишпакая.

— Кто он такой? — спросил Сарсехим, подхватив предложенную царевичем манеру вольнолюбивой, без почитания чинов беседы.

— Это умник из твоей породы. Он прислуживает Шами в Ашшуре, рассказывает на ночь сказки. Теперь наша святыня — кладезь сказок, но об этом после. Итак?

Поэму о своих похождениях Сарсехим начал с рассказа о безвременной кончине Бен-Хадада, о происках Хазаила, о встрече с Партатуи-Бурей. Затем поведал о том, как ему удалось передать скифу обстоятельное письмо, в котором описывались подробности смерти царя. Это письмо привело его в зиндан, где он ожидал исполнения смертного приговора.

Спасся чудом.

О страданиях в пустыне, о новой встрече с Бурей поведал кратко, только факты, отметив, что Буря, должно быть, пошел в гору. О случившемся перевороте в голове — или, если угодно — в душе, предусмотрительно умолчал. Такие подробности вряд ли способны заинтересовать наследника престола. Чем больше говорил, тем отчетливее ощущал тревогу — Шурдан ни разу не перебил его. Подпиливал пилочкой ногти и слушал.

Закончил поэму Сарсехим прибытием в Калах — решил перед отбытием в Вавилон поближе познакомиться с великим городом, ведь напуганный купец ссудил его достаточным количеством серебра…

В этот момент наследник перебил его.

— Купца мы отыщем, в этом я не вижу трудностей. Все остальное проверим, но ты не упомянул о главном — твой маршрут по столице вызвал у моих людей, мало сказать, недоумение. Ты изумил царских соглядатаев неподдельным интересом к оборонительным сооружениям столицы. Зачем ты осматривал ворота? Изучал, как они запираются?

— У меня и в мыслях не было, господин!.. — разволновался евнух.

— Что же было у тебя в мыслях, Сарсехим? Согласись, чужестранец, побывавший возле Воловьих ворот, затем направившийся к центру города, вдруг резко поворачивает и быстро возвращается на прежнее место, будто он что-то не доглядел. Чтобы отвлечь внимание, ты потоптался возле невольничьего рынка, где к тому времени уже закончились торги и покупать-то уже было нечего, разве что столетнюю старуху или немощную хромоножку. Объяснись.

Сарсехим сделал понимающую физиономию.

— Твои люди, по-видимому, не пропускают ни одного базара, где торгуют спелыми ягодками.

— Естественно, — пожал плечами Шурдан, — ведь я должен знать, что творится в городе и чем могут побаловать меня заезжие купцы. Но ты не ответил на мой вопрос.

— Ты сам, о, проницательный из проницательнейших, ответил на него.

— Каким же это образом? — удивился Шурдан.

— Я рассматривал хромоножку.

— Что же в ней такого интересного?

— Это Гула, сиятельный из самых сиятельнейших…

— Ах, оставь титулы. Меня уже достали ими. Называй меня запросто — светоч мира.

— Как? Уже?!

— Нет, но скоро, а пока можешь обращаться ко мне «господин». Кто такая Гула?

— Дочь Мардук-Закиршуми, выданная замуж за царевича Дамаска Ахиру.

Царевич вздыбил брови.

— Ты в своем уме?! Ну-ка, расскажи подробней.

Как бы ни хотелось Сарсехиму замять эту тему, выхода не было. Провести Шурдана, тем более, отделаться от него пустыми объяснениями, не удастся. Пришлось поведать о замке в горах — логове ненасытной дочери Эрешкигаль, о том, что случилось с Нинуртой и Шаммурамат и как ему удалось сохранить плод. Закончил тем, что мимоходом признал вину.

— Господин, я не сумел выполнить твое задание. Неодолимые препятствия помешали мне. К тому моменту, как я прибыл в Дамаск, Гула успела скрыться с младенцем в горном замке.

— Я подозревал что-то в этом роде. Недаром ты тянул время в Вавилоне, за это тебе еще придется ответить, но сейчас важно другое. Ты твердо уверен, что это Гула?

Сарсехим позволил себе обидеться.

— Я знал ее с младенчества.

— Ты утверждаешь, что это по ее наущению сирийские негодники пытались овладеть скифянкой?

— Вне всякого сомнения, господин.

— И она же, пылая ненавистью, приказала похитить Нинурту?

— Я бы позволил себе поправку. Не ненавистью, но завистью.

— Это не меняет сути. Как же Хазаил не побоялся продать в рабство вавилонскую принцессу?

— Он боится ее больше, чем твоего венценосного отца.

Шурдан изломил бровь.

— Разве так бывает, Сарсехим? Разве кого-то можно бояться больше, чем ассирийцев?

— Бывает, господин.

— А как насчет родства с Эрешкигаль, это разве не подтверждает, что она безумна?

— Что есть безумие? Это понятие более туманно, чем истина.

— Боги, мои боги! Всегда одно и тоже — что есть истина? Что есть безумие? Что есть честь, справедливость, милосердие?! Сколько же нынче развелось охотников задавать подобного рода вопросы! Все они готовы с пеной у рта отстаивать свое право на истину, при этом на любой довод каждый из них готов представить свой довод, и попробуй только не согласиться с ними, тут же начнут вопить — тебя надо отправить прямиком в страну без света. Тебе не надоели эти разговоры?

— Нет, господин. Я только теперь почувствовал к ним вкус.

— Это не делает тебе чести, евнух. Впрочем, страдающий евнух — это что-то новенькое. Ты всерьез полагаешь, что Гула так опасна?

Сарсехим не удержался и принялся бить себя ладонями по щекам. Затем, заломив руки, взмолился.

— Господин, умоляю, не пытайся проверить это на собственном примере. Это не доведет тебя до добра.

Шурдан не выдержал, ответил резко.

— Что ты понимаешь в добре, раб! Ты не сумел выполнить самое простенькое задание, какое можно поручить самому ничтожному негодяю на свете, а не то, что царскому евнуху. Не забывай, ты у меня в долгу. Я найду, чем ты мог бы возместить ущерб, но это будет нелегко. Придется постараться, придется забыть о справедливости, милосердии, жалости. Потом, получив награду, сможешь вволю раскаиваться, умасливать богов. Этого я тебе запретить не могу, но ты не сказал главное — что такое Гула знает про Шаммурамат, что ненависть застила ей глаза. Ведь они сестры, не так ли?

— Да, господин. Умоляю, не ищи объяснений, будь осторожен. Предоставь Гулу ее судьбе.

— Учить меня вздумал?! Тебе прижгут пятки раскаленным железом.

— Как знаешь, господин, — вздохнул евнух и опустил голову.

— Я пошутил, — откликнулся наследник. — Ступай.

— Куда?

— За Гулой. Не мне же вызволять царевну из беды!.. Не хватало еще, чтобы царские люди были замечены в покупке искалеченных женщин.

— Господин прикажет выдать мне серебро?

— Купишь на свои, ведь ты, хитрюга, угодив в лапы работорговца, сумел не только выскользнуть из его объятий, но и обзавестись новой нарядной одеждой, заказать вино и вкусную пищу, расплатиться за постоялый двор. Я бы назвал это чудом, если бы не знал тебя. Впрочем…

Шурдан задумался и после короткой паузы добавил.

— Тебе выдадут медь. Она больше не стоит. Отведешь ее в дом, который укажет тебе мой человек. Он будет держаться в сторонке. Сделаешь все тихо. И поспеши, к полудню торги обычно заканчиваются.

Отведенная в указанный дом Гула покорно стояла там, где ее оставили — на внутреннем дворе под палящим солнцем. Ждала, пока Сарсехим и Азия, приставленный к евнуху писец из царской канцелярии, решат, как поступить с покупкой. Писец настаивал на том, чтобы сразу отправить женщину на задний двор, там ее место. Сарсехим пытался внушить высокопоставленному чиновнику — так нельзя поступать с царской дочерью.

Азия удивился.

— Ты в своем уме, вавилонянин? Какая из этой драной кобылы царская дочь! Не присочинил ли ты насчет ее знатного происхождения?

— Даже если я и присочинил, расхлебывать эту кашу придется тебе, Азия.

Писец, крепкий молодой человек с бородкой под Шурдана, со смышлеными, ищущими глазами, от души рассмеялся.

— Почему ты так решил, скопец?

— Я знаю, с кем имею дело.

— С кем же?

— С воспитанницей Эрешкигаль. Мой совет — поступай с ней по — доброму, но держись от нее подальше.

— Как по — доброму?

— Пусть она сначала помоется, потом решим.

— Вот ты и займись этим, — заявил Азия, — а я доложу господину.

За всю дорогу ни писец, ни евнух словом не перебросились с рабыней. У Сарсехима даже мысли не возникало поговорить с Гулой. Писец же относился к рабыне с нескрываемой брезгливостью, даже после совершения сделки отказался приблизиться к ней. Так что укутанному по самые глаза Сарсехиму пришлось жестом указать Гуле на ее место — шагах в пяти позади себя и затем жестами же понукать Гулу, которая с трудом волочила искалеченную ногу. Рабыня едва поспевала за новым хозяином, теперь покорно ждала, как с ней поступят.

Сарсехим подошел ближе, снял накидку. Гула равнодушно глянула на него и отвела взгляд в сторону. Озадаченный и немного обиженный Сарсехим приказал.

— Ступай и помойся.

Гула, ни слова не говоря, заковыляла за подошедшей упитанной эфиопкой, презрительно глядевшей на новую рабыню.

Сарсехим вернулся в тень, отбрасываемую нависшей вдоль второго этажа галереей, краем хламиды вытер пот со лба, с тоской глянул по сторонам. В тот момент ему более всего хотелось выбраться из этого странного дома и, зажав голову руками, бежать куда глаза глядят. Хотя бы в Вавилон. Мчаться так, как он за всю свою жизнь не бегал.

Устройство внутреннего двора напоминало вавилонскую усадьбу средней руки. Возле проделанной в низкой стене калитки, стараясь спрятаться от палящего солнца, сидел на корточках крепкий мужчина в короткой тунике и что-то чертил палочкой на земле. В дальнем конце двора, где начиналась хозяйственная половина, был устроен источник воды — струя из пасти бронзового льва лилась в широкое, обмазанное изнутри слоем асфальта, глиняное корыто. В той стороне время от времени промелькивали какие-то женщины. Хозяйственные ворота охраняли два дюжих, в коротких туниках охранника. Из дома без разрешения не выпустят — это было ясно без объяснений.

Азия сверху окликнул Сарсехима, жестом показал — взбирайся на галерею. Евнух поднялся, по привычке отряхнул колени и двинулся к приставной лестнице. Следуя за писцом, добрался до южной стороны дома. Здесь оба вошли в просторную, светлую комнату, где возле входа стоял глиняный кувшин с водой для омовения рук, а на полу лежал цветастый ковер. У дальней стены был устроен помост, на котором на подушках — валиках устроился Шурдан. Рядом с помостом стоял круглый столик на трех ножках. На столике еда — пшенная каша в глиняной миске, перья лука, огурцы, фрукты горкой, нарезанный ломтями хлеб.

Посреди комнаты, укутанная с головой в чистое покрывало, стояла Гула.

Азия приблизился к помосту, вид у него был чрезвычайно исполнительный.

— Прикажи ей показать лицо, — распорядился царевич.

— Женщина, открой лицо.

Гула откинула покрывало.

— Пусть скинет одежду.

Женщина и на этот раз дождалась команды писца. Она спустила покрывало, так и замерла, опустив руки.

Это было жалкое зрелище. Шурдан скривился, потом неожиданно обратился к пленнице.

— Оденься.

Когда Гула прикрыла тело, царевич спросил.

— Что ты хочешь?

— Поесть.

— Ешь.

Гула, как заведенная кукла, прихрамывая, приблизилась к столику. Опустилась на пол и аккуратно взяла стрелку лука.

Она отведала всего понемногу, затем многозначительно взглянула на Азию. Тот поспешил налить ей сладкой воды. Наполнил глиняную чашку и внезапно замер, нахмурился — так и стоял, что-то выговаривая про себя. Наверное, ругал себя за то, что бездумно услужил рабыне.

Гула пригубила и встала.

— Теперь что хочешь? — спросил царевич.

— Спать и еще… мужчину.

Шурдан удивленно посмотрел на нее, потом на Сарсехима, криво усмехнулся и остановил взгляд на Азии.

— Тебе придется потрудиться, приятель. Я, к сожалению, занят.

Азия машинально шагнул в сторону Шурдана.

— Господин!.. Меня ждут дома. У меня молодая жена.

— Тебе сказано — я занят, — повторил Шурдан. — А твоей жены не убудет, тем более что ты будешь иметь дело с вавилонской царевной. Это большая честь для вашего дома.

Писец сжал челюсти, неприязненно глянул в сторону рабыни, потом отступил и церемонно поклонился.

Шурдан поднялся с помоста, хлопнул в ладоши. Прибежали две очаровательные девушки. Царевич указал на возвышение и распорядился «постелить здесь», затем, многозначительно, в злобно — повелительном тоне приказал молодому человеку.

— Возьми ее как падаль, Азия! Возьми как мразь! Возьми как ассириец!.. — затем, жестом указав евнуху следовать за ним, вышел из комнаты.

На галерее евнух, напуганный вспышкой царского гнева, осторожно поинтересовался.

— Господин отпустит меня? Я не болтлив.

— Нет, останешься здесь. Будешь прислуживать Гуле.

— Господин убедился, что эта женщина Гула? Господину угодно взять меня на службу? Но меня ждут в Вавилоне. Я могу понадобиться и царю царей.

— Понадобишься, отпущу, а пока поживешь у меня в гостях.

* * *

Как не пытался Сарсехим примириться с действительностью, жизнь продолжала преподносить ему сюрпризы, первым из которых оказалась увешанная щенками сука, которую уже на следующее утро по приказу Азии доставили в усадьбу.

Как объяснил писец, земля и постройки были записаны на имя горшечника средней руки, которого наследник вывел на откуп и выделил средства на обзаведение. Горшечник за пять лет выплатил долг, и по совету покровителя так перестроил усадьбу, что сам обосновался за стеной, а на бóльшей части участка был возведен двухэтажный дом с плоской крышей и необходимыми в хозяйстве служебными постройками, а также небольшой сад. Шурдан пользовался этим местом, когда хотел укрыться от соглядатаев отца.

Со стороны улицы усадьба мало чем отличалась от подобных городских строений, наглухо укрывшихся за высокими, белеными заборами. Дома по соседству занимали приближенные к царевичу люди, а также знатные из других общин, кому не терпелось быть поближе к наследнику. На крышах домов были устроены тайные посты, Улицы в этом квартале патрулировали крепкие, молчаливые ребята, в которых можно было признать воинов из личной охраны Шурдана.

Азия в первый же день предупредил евнуха — сбежать отсюда невозможно. Даже пытаться не стоит — догонят, будет другой разговор.

— Я и не собираюсь! — перепугался Сарсехим и попытался внушить чиновнику, как он благодарен за оказанную милость, с какой радостью он выполнит любое поручение.

— Посмотрим! — откликнулся Азия и в этом горделивом, явно неуместном для рядового писца возгласе, евнух уловил отдаленное дыхание Эрешкигаль, чья аура начинала наползать и на дом горшечника, и на столицу, и на победоносную Ассирию.

Прошла семидневка и еще два дня. В полдень Азия явился за Сарсехимом и приказал ему следовать за ним. Предупредил — господин ждет тебя.

За все это время писца всего раза два отпускали домой. Он заметно похудел, стал задумчив, его спесь поблекла. Когда взобрались на галерею, Сарсехим, наблюдая, что двору уже бегали с пяток беременных сук и несколько щенков, отважился спросить — зачем столько?

— Госпожа любит возиться с собаками, — ответил Азия. — Еще просит доставить кобелька из пастушьих волкодавов. Что в этом странного?

Услышав «госпожа», Сарсехим помертвел. Как вразумить молодого еще человека, что в этом незамысловатом желании, которое изъявила Гула, таилась страшная угроза! Как достучаться до его разума, если всего через семидневку он забыл о родном доме и назвал рабыню «госпожой».

Предупредить, что все начинается с собак? Посоветовать держаться подальше от этой суки? Призвать его поспешить к жене и попытаться излечиться от подобного подобным. Сколько сможешь, не выпускай из объятий супругу.

Опыт, копившийся в области копчика, предупредил — лучше помалкивай. Другой разум пояснил — помалкивать, это вовсе не значит набрать в рот воды и тупо ждать неизбежного.

Этого ли требует от тебя истина?

Разве можно назвать кротостью трусливую покорность?

Незлобивостью следует вооружиться, чтобы прервать цепь побоев, но никак не для того, чтобы уступать демонам.

В комнату, где их ждал наследник, они зашли по очереди, поклонились. Шурдан расположился на подушках, грудой наваленных на возвышении. В ногах у него, соединив колени и опустив голову, на трехногой табуретке сидела Гула.

— Как поживаешь, евнух? — спросил Шурдан. — Чем занимаешься? Ищешь щелку в заборе?

— Что ты, господин! — перепугался Сарсехим. — У меня и в мыслях не было!

— Об это и речь, — кивнул наследник. — Мне очень бы хотелось заглянуть в твою голову и узнать, каким мерзким варевом ты угостишь меня на этот раз.

Евнух побледнел.

— Нет — нет, — улыбнулся Шурдан, — не в том смысле, что я хотел бы заглянуть в твою отрубленную голову. Отрубленная голова, это, знаешь ли, неприятное зрелище. Я к чему клоню, если ты что-то утаил, в чем-то слукавил, рассказывая о посещении Дамаска, в твоих интересах правдиво рассказать, как все было.

Он кивком указал на Гулу и добавил.

— Эта женщина поможет тебе. Имей в виду, евнух, поручая тебе лишить Бен-Хадада наследника, я вовсе не хотел нанести вред нашей гостье, и, как оказалось, был прав. Выслушав ее, я убедился, что она всей душой предана Ассирии и Вавилону. Находясь в самом логове врага, будучи обесчещенной сирийским чудовищем, она всеми силами пыталась помочь нам. Чего, как ни прискорбно, не скажешь о тебе, евнух.

— Чем же я провинился перед господином и уважаемой Гулой? Тем, что не сумел отравить ее?

— Тем, что из трусости или по причине низости натуры, ты едва не погубил Нинурту и нашу Шами.

— Кто? Я?!

— Именно. Не эта же скромная женщина, — Шурдан опять кивком указал на Гулу.

— Эта скромная женщина заманила их в ловушку. Она издевалась над ними! Она пытала их!

— Это не правда, — тихо возразила Гула. — Я спасла их.

— Спасла?! — воскликнул Сарсехим. — От кого же?

За Гулу ответил наследник.

— От Бен-Хадада. Она так утверждает.

Евнух всплеснул руками — Все было не так, господин, — загорячился он.

Царевич не дал ему договорить.

— Давай попробуем совместными усилиями отыскать правду. Женщина не отрицает, что это по ее приказу Нинурта был захвачен в плен. Ей пришлось пойти на эту хитрость, чтобы заманить в ловушку Бен-Хадада. Однако, как следует из ее рассказа, ты и эти презренные скифы нарушили ее планы. Вместо того, чтобы помочь Гуле захватить Бен-Хадада и в качестве заложника отправить в наш лагерь, вы помогли сирийцу расправиться с ней. Искалечили царскую дочь! Так могли поступить только предатели. Тебе известно, как у нас в Ассирии наказывают предателей?

— Более чем, господин.

— Это хорошо, что ты не стал выкручиваться и сразу признал свою вину. Это дает тебе надежду на спасение.

— Чем же я могу заслужить прощение?

— Тем, что будешь всегда и везде отстаивать истину. Кто бы ни пытался запутать тебя, кто бы ни пытался заставить тебя солгать, ты будешь твердо стоять на своем — намерения этой женщины были чисты. Только обстоятельства не позволили ей добиться своей цели. Да, возможно, она тоже ошибалась, но эти промашки по своей тяжести никак не могут сравниться с преступлениями, совершенными тобой и этими варварами.

— И Шаммурамат, — не поднимая голову, также тихо выговорила Гула.

Шурдан поддержал ее.

— И Шаммурамат тоже.

Гула подняла голову.

— Ей не надо было лезть в эту историю. Зачем надо было врываться в замок, убивать собак, кричать — верни мужа!

Сарсехим, еще не совсем пришедший в себя, задал наиглупейший вопрос.

— Чем же ей надо было заняться?

Гула охотно растолковала.

— Женщине нельзя совать свой нос в дела мужчин. Ей надо было дожидаться мужа у семейного очага.

— Но у семейного очага на нее напали ребята из Урука?!

Ответ женщины прозвучал громче, раздражительней.

— Это было сделано по приказу Бен-Хадада! Я пыталась спасти сестру и попросила тебя предупредить ее. Но ты не выполнил мою просьбу.

Сарсехим растерянно глянул в сторону наследника. Еще на что-то надеясь, он сделал попытку объясниться.

— У меня другое мнение. Я лично…

Шурдан встал, подошел к евнуху, положил ему руку на плечо и доброжелательно предупредил.

— Держи свое мнение при себе! До тебя дошло, как следует отвечать, если кто-нибудь начнет расспрашивать тебя об этой неприятной истории?

— Кто начнет расспрашивать?

— Это не твоего ума дело, — предупредил наследник.

Глава 4

К разочарованию многих и в первую очередь самого Салманасара, узурпатор, словно в укор мировой справедливости, выказал себя умелым полководцем и достойным преемником Бен-Хадада. Будто убиенный царь с последним, выдохнутым в лицо Хазаилу проклятьем сумел наградить убийцу умением вывернуться из любой, даже самой безвыходной ситуации.

План обороны, который узурпатор постарался воплотить в жизнь, оказался еще хитрее, чем бесконечные изматывающие наскоки на ассирийцев, к которым прибегнул Бен-Хадад.

Как только в Дамаск была доставлена весть о том, что ассирийцы перешел Евфрат, люди Салманасара попытались поднять мятеж в самой столице. Хазаил, оставшийся без союзников, сумел усмирить бунт. Он железной рукой расправился с теми, кто взывал к справедливости и отмщенью за невинно погубленного царя. Затем узурпатор собрал войско и, напомнив всем о смертельной опасности, нависшей над градом и страной, сумел добиться беспрекословного повиновения. Не теряя времени, сирийское войско, оставив в городе значительный гарнизон, выступил в поход.

Первые сообщения о том, что узурпатор повернул на юг — то есть в сторону, противоположную той, откуда приближались ассирийцы, — вызвали в ставке Салманасара откровенное недоверие. Лишь после того, как разведка подтвердила, что Хазаил спешно отошел к горе Санир{19} и занял там оборонительные позиции, в ставке всерьез задумались о смысле такого маневра.

Большинство ассирийских военачальников посчитали решение Хазаила неоспоримым свидетельством откровенной трусости самозванца, его неуверенностью в своих силах, и, если бы не Иблу, сумевший, несмотря на донимавшую его хворь, переубедить самые горячие головы, трудно сказать, как повернулись бы дела у не знавших поражений ассирийцев.

Иблу, страдавший от жара во всем теле, обратил внимание царя и членов военного совета на странные сообщения из Дамаска. Лазутчики утверждали, что в городе оставлены лучшие двадцать тысяч воинов, какими располагал сириец. Чем объяснить этот непонятное решение? Трусостью? Неверием в свои силы? В таких случае войско обычно разбегается, а не совершает трудный и скоротечный маневр, не устремляется в предгорья и не окапывается на труднодоступных склонах. Старый полководец призвал соплеменников со всей серьезностью отнестись к маневру Хазаилу и ни в коем случае не поддаться на его уловку.

Иблу так сказал.

— Это ловушка!

В отсутствие Шурдана никто не решился оспорить мнение опытного полководца. По мнению Иблу, хитрость заключалась в том, чтобы зажать наступающие войска между горами и Дамаском.

Любая армия, преследуя противника, обязательно растягивается на марше и превращается в трудно управляемое скопище мало связанных между собой отрядов. Хазаил в попытке отбиться от ассирийцев, рассчитывал, что Салманасар непременно бросится вслед за ним. Как только враг главными силами минует Дамаск, спрятавшиеся за стенами полки ударят ассирийцам в тыл, ведь во время преследования по малознакомой местности северные варвары обязательно смешают ряды и утратят связь между отдельными эмуку. Если умело воспользоваться этим обстоятельством, можно навязать свою волю наступающим захватчикам. Стоит только захватить стратегическую инициативу, как Салмансар, оказавшись между двух огней, потеряет свободу рук, а это открывает возможность и на этот раз отбить нашествие. Сидя в укреплениях на горе Санир и имея мощный отряд в Дамаске, Хазаил получит возможность выбирать время и место для нападения. Его объектами, прежде всего, станут слабо охраняемые и плохо вооруженные объекты — обозы, инженерные отряды, кисиры союзников, а также оторвавшиеся от главных сил войсковые части. Их поддержат отряды, укрывшиеся на склонах священной горы.

При таком способе ведения боевых действий, предупредил Иблу, будет очень трудно сохранить единое управление войсками.

Последним советом туртана было ни в коем случае не задерживаться возле Дамаска, не пытаться с ходу взять его, тем более изображать такую попытку. Двигаться вперед быстро, с предельной осторожностью, крепко сплоченными колоннами, не терять из вида ни одну из эмук тяжелой пехоты и колесниц. Главное преимущество Ассирии — это численное превосходство, боевой опыт и конница. Отряды всадников следует использовать как своеобразную соединяющую прокладку между колесницами, пехотой, саперными частями и обозом. При этом конница должна быть готова постоянно, при каждом удобном случае атаковать врага. Действовать следует густыми конными массами. Особая роль отводилась полутысяче воинов, которые стараниями Партатуи-Бури и нанятых скифов научились вести огонь из луков со скачущих лошадей. Их задача не давать покоя сирийцам, пресекать каждую попытку напасть на тот или иной оторвавшийся отряд или на обоз. Для этого необходимо снабдить всадников запасными лошадьми, чтобы те каждую минуту были готовы к выступлению.

Разведке не спать ни днем, ни ночью, благо, с местностью ассирийцы успели познакомиться во время прошлых походов.

Тыловой заслон, о, великий царь, пусть будет составлен из лучших эмуку тяжеловооруженных пехотинцев и отрядов колесниц. Именно эти части должен был прикрыть армию со стороны Дамаска, а союзники, оставшаяся часть конницы, царский полк и легковооруженные союзники пусть штурмуют гору.

Смерть Иблу, скончавшегося на следующий после военного совета день, придала особую значимость его словам.

Салманасар не стесняясь плакал, прощаясь с другом. Он приказал доставить Иблу в священный Ашшур и похоронить там со всеми почестями, не принимая в расчет прежние обычаи, столетиями приживавшиеся в ассирийском войске, которые требовали хоронить своих павших на месте, сжигая их трупы на огромных кострах.

Первые же схватки подтвердили правильность выводов Иблу. Дамаскинцы, надеясь на разброд и беспечность, которые сопровождают наступающие войска на марше, совершили вылазку, но, наткнувшись на многочисленные колесницы врага и плотно сомкнутые ряды лучников, прикрытых щитоносцами, повернули вспять. Еще две попытки разгромить тылы ассирийского войска тоже оказались безуспешными.

Тем временем ассирийцы, взявшие с помощью конных патрулей в плотное кольцо позиции Хазаила на горе, с ходу — что умели только они — принялись штурмовать склоны. Воинское умение позволило им в течение нескольких дней сбить врага с укреплений, расположенных у подошвы горы, и перейти в атаку на основные силы Хазаила. Ассирийцы двигались неспешно, осыпая оборонявшихся градом стрел и камней из катапульт. В такого рода давлении северным варварам равных не было — вперед они продвигались целеустремленно и последовательно, избегая камнепадов и засад.

Как только Хазаилу стало известно о том, что все атаки со стороны Дамаска были отбиты, он бросил войско, бежал в столицу и запросил мира. В письме узурпатор «встал перед царем царей на колени». Хазаил писал о том, что признает свое ничтожество, раскаивается в злобности нрава и неслыханном злодействе, готов согласиться на любые условия, кроме сдачи Дамаска.

Салманасар не подал виду, что подобное условие его вполне устроило, ведь по общему плану войны, после разгрома Дамаска, он намеревался сделать рывок на побережье, где в городах Финикии, наученных жалкой участью Арама, его ждала несметная добыча.

На военном совете царь дал слово всем желавшим высказаться. В отсутствии Иблу представители городских общин куда более решительно высказали несогласие с выдвинутым Хазаилом условиями капитуляции.

В отсутствии наследника роль предводителя общин, а также тех военачальников, кто стоял за взятие Дамаска и окончательное уничтожение столько лет досаждавшего Ассирии соперника на западе, взял на себя глава рода Икби из Ниневии, ишшиаку[24]. Тукульти — ахе — эриб, лимму{20} этого года. Это был сорокалетний мужчина богатырского телосложения с аккуратно постриженной бородкой «под Шурдана». Свои называли его Туку.

Он обратился к царю с вопросом.

— Мы выиграли войну или не выиграли? Если выиграли, о каких условиях со стороны побежденного идет речь? Если победил Хазаил, даже получив с него дань, нам скоро вновь придется выступить в поход против Дамаска. Как долго будет продолжаться эта канитель? Сколько мы будем возиться с грязными сирийцами? Не пора ли обратить внимание на север, где день ото дня набирают силы горцы Урарту?

Салманасар в те дни чувствовал себя неважно — сказывался возраст, скорбь, связанная с безвременной кончиной друга, отсюда и нежелание вносить смуту в собственные ряды, — попытка уладить дело миром.

— Мы в третий раз берем дань с Дамаска, и на этот раз оброк будет неподъемен для Хазаила. Он долго не сможет встать на ноги. Если мы приступим к осаде Дамаска, мы потеряем время, и города на побережье воспрянут, соберутся с силами. Нам придется брать их штурмом один за другим, а на это у нас нет ни сил, ни времени. Сейчас самый удобный момент заставить их признать нашу власть и выплатить дань. Таким образом, когда пробьет час усмирения Урарту, мы вполне исключим угрозу с этой стороны.

— В таком случае, — спросил Туку, — будет ли дозволено представителям городских общин участвовать в разделе добычи?

— Нет, это царское дело. Я даю слово, что никто не будет обижен.

Царь ударил посохом о ступень походного трона — на этом разговор закончился.

Это было последнее совещание, на котором присутствовал Салманасар. То ли здоровье не позволяло ему взять на себя оперативное руководство войсками, то ли, как поговаривали некоторые приближенные писцы, крайне пагубное впечатление произвело на семидесятилетнего старца прорицание Набу-Эпира, доставленное царю царей вернувшимися с похорон Иблу Шамши-Ададом и Нинуртой, но царь неожиданно удалился от дел, передоверив командование войском своему младшему брату.

Неожиданное назначение Шамши-Адада на должность туртана вызвало ропот в войсках, особенно в эмуку, составленных из членов городских общин. Обычай требовал, чтобы общевойсковое собрание, в котором главную роль играли представители городов, одобрило решение царя, после чего претенденту в торжественной обстановке вручался жезл. Эта церемония непременно сопровождалась особого рода обрядами и гаданиями, которые должны были выявить волю богов.

На этот раз ничего этого не было.

Салманасар ограничился гаданиями и письменным распоряжением. Такое посягательство на устоявшийся порядок вызвало откровенное недовольство среди высших военачальников. Всем была известна неспособность Шамши руководить войсками. Он был храбр в строю, но не в управлении. Масла в огонь подлило ставшее известным тайное распоряжение царя, предписывающее брату не делать ни единого шага, не посоветовавшись со своим начальником конницы Нинуртой-тукульти-Ашшуром. Пересуды сводились к обсуждению двух вопросов — что же это за туртан, если он не в состоянии самостоятельно принимать решение и как оставшийся в Калахе наследник отнесется к этому назначению?

Все месяцы, пока армия совершала победоносный марш на запад и склоняла города побережья — от Библа и Тира до Урсалимму — к покорности, Салманасар провел вблизи Дамаска в добровольном уединении, не отвлекаясь на повседневные дела и мирские заботы. В конце мая в оазис был вызван Набу-Эпир, по расположению звезд напророчивший, что смертный час царя царей недалек. Он же подарил старику краешек надежды. Если повелитель желает продлить жизненный путь, пусть он построит достойные жилища семерке богов, оберегающих Ассирию. По словам уману, звезды пообещали — когда придет срок и Салманасару придется спуститься в мир мертвых, боги, если он выполнит их условие, не дадут его в обиду.

Салманасар с энтузиазмом принялся обсуждать с Набу-Эпиром проекты громадных зиккуратов, способных возвеличить небесных покровителей Ассирии. К обсуждению привлекли прибывших из Вавилона строителей, которых только мог сыскать Мардук-Закиршуми В благодарность за поддержку в таком важном деле как подготовка души к загробному путешествию, Салманасар приказал Шурдану, сообщившему о поимке Гулы и просившему разъяснений, как поступить с преступницей, отправить беспутную родственницу домой, к отцу.

Решение вернуть Гулу верхи армии, особенно приверженцы Шурдана, встретили тайными издевками и насмешками над неуместным «всепрощенчеством», обуявшим хитрого лиса на старости лет. Неужели, удивлялись в ставке, возраст окончательно лишил его способности рассуждать здраво? Если переступить через завет предков — око за око, зуб за зуб, — очень скоро враги обнаглеют настолько, что начнут мечтать о возмездии. Тогда никакое «несаху» не поможет.

В походе, обнаружив, что Шамши-Адад «не возносит голову», по отношению к прежним недругам ведет себя миролюбиво и не прочь наладить с ними дружеские отношения, глава ниневийской общины Туку отважился доверительно поговорить с новым главнокомандующим. Шамши-Адад, человек чрезвычайно мнительный, встретил его настороженно, не без основания подозревая человека, носившего бородку «под Шурдана», в тайных кознях и распространении неприятных для него слухах.

Для разговора Шамши очень не хватало Нинурты, однако гость заранее поставил условие — встретимся тайно, один на один. Его посланец успокоил туртана, его хозяин действует не в интересах раздора, а в интересах мира. Стоит ли привлекать внимание соглядатаев Салманасара к этой встрече? Неужели нам нужны советчики, чтобы прийти к примирению?

Прежде всего Тукульти — ахе — эриб поставил вопрос о помощи царю при строительстве храмов.

— Звезды устами Набу-Эпира обязывают великого царя возвести новые святилища, посвященные покровителям Ассирии. Мы все, его слуги, готовы принять посильное участие в выполнении этих грандиозных планов. Как ты, Шамши, отнесешься к просьбе городских общин поручить им возведение храмов? Возможно, ты и сам захочешь присоединиться к тем, кто готов упасть в ноги царю с нижайшей просьбой доверить нам строительство?

Шамши нахмурился.

— Кому это нам?

— Городским общинам, — терпеливо повторил Туку.

— Где вы возьмете столько средств, чтобы новые святилища были достойны наших богов?

— Из добычи, которую великий царь получил за время похода, — ответил Туку и пояснил. — Разве не очевидно, что воины, которые более других способствовали достижению победы, должны получить и бóльшую часть добычи. Ты ведь тоже один из нас, ты возглавляешь общину Калаха. Сам Ашшур повелевает тебе принять участие в этом грандиозном проекте. Ты сам выберешь место, укажешь зодчим, где и как строить. Также поступит и каждый из нас. Мы обещаем выполнить все требования великого царя. Это наш долг.

Шамши-Адада после короткого раздумья ответил — Я поступлю так, как решит старший брат.

Следующий вопрос, вертевшийся на языке у Туку — поддержит ли туртан просьбу общин — буквально застрял у него в глотке. Может, Шамши оговорился? Не настолько же он глуп, чтобы не понимать — называя царя царей «старшим братом», он ставит себя в равное положение с повелителем Ашшура.

А может, он как раз настолько глуп?

Тогда какой смысл настаивать на том, чтобы этот придурок определил свою позицию?

Теперь надо быть предельно осторожным, а уж Шамши-Адад сам все выложит.

Справившись с замешательством, стараясь не привлекать внимание туртана к сделанной им оговорке, Туку перевел разговор на другую тему.

— Скажи, Шамши, как настоящий ассириец должен поступать со своими врагами. Например, с теми, кто пытался покуситься на честь его жены?

— Ты о чем? — не понял Шамши.

— Я имею в виду нашего Нинурту. Скажи, как он должен поступить с любовницей Бен-Хадада, которая пыталась лишить жизни его самого и его супругу?

— А — а, вот ты о чем. Это дело Нинурты.

— В этом я никак не могу согласиться с тобой. Наши воины полюбили Шами. Все, от мала до велика, поверили в ее причастность к могущественной Иштар, а ведь, как тебе известно, именно Повелительница львов водит в бой наши полки. Обида, нанесенная Шами, оскорбляет все наше войско. Такое злодеяние нельзя оставлять безнаказанными, иначе Иштар отвернется от нас. Я взял на себя смелость сообщить Нинурте, что великий Салманасар решил вернуть Гулу ее отцу в Вавилон. Это понятно?

— Понятно, — кивнул Шамши.

— На пути в священный город вавилонская ведьма проследует мимо Ашшура. Неужели племянник и наследник славного Иблу позволит обидчице безнаказанно возвратиться домой и тем самым забыть, что месть ассирийца неотвратима и страшна? Что бы ты посоветовал ему?

Лицо Шамши просветлело.

— А — а, вот ты о чем…

Затем он многозначительно нахмурился.

— Я сказал бы ему, если недруг ударил тебя в правое ухо, оторви ему оба уха, вырви глаза, выбей зубы.

— Вот это по — нашему, — повеселел Туку. — К такому совету должен прислушаться каждый, кому дорога честь рода и отчизны.

— Еще бы! — обрадовался Шамши и тут же смутился. — По крайней мере, мне так кажется. Я так и поступил бы.

— Я тоже, — подхватил Туку. — Я подскажу Нинурте, что он не должен терять времени. Если позволишь, маленький совет.

— Говори.

— Не надо ставить в известность Шаммурамат. Это дело мужчин. Пусть Нинурта пошлет надежных людей в Ашшур, пусть они дождутся, когда дьяволица будет проезжать мимо Ашшура, пусть сделают все тихо. Если ему понадобится помощь, я всегда готов.

* * *

Отношение Азии к презренному скопцу переменилось, когда, вырвавшись от «горшечника», сборщик налогов отправился в храм Иштар, чтобы вымолить у Владычицы прощение за ночи, проведенные в объятьях безумной вавилонянки. После совершения обряда жертвоприношения, Азия наедине признался жрецу, приходившимся ему родственником, — Шурдан отставил его от дел в канцелярии, заставляет ублажать побывавшую в стольких руках шлюху.

Молодой человек разволновался — что из того, что она является царской дочерью, от этого она не становится менее шлюхой, калекой и злобной тварью, возомнившей о себе, будто она дочь Эрешкигаль. Куда приятнее общаться с презренным евнухом — этот, по крайней мере, знаком с хорошим обхождением, знает свое место. Его зовут Сарсехим, он тоже родом из Вавилона.

Жрец вместо сочувствия, жестом поманил за собой Азию. Они спустились в храмовое книгохранилище, где жрец отыскал глиняную табличку, протянул ее родственнику. На табличке была записана недавно доставленная из Вавилона поэма, нашедшая отклик у всех любителей словесности в Калахе. Называлась она «Праведное слово о несчастном страдальце», ее авторство молва приписывала некоему Сарсехиму, евнуху царя Закира..

— Не с ним ли тебе посчастливилось повстречаться, брат?

Перемена презрения, которое раньше так и сочилось из царского чиновника, на доброжелательный интерес, возродила у Сарсехима надежду с помощью Азии выяснить, какую судьбу готовит ему Шурдана.

Как-то он пригласил чиновника разделить с ним кувшин вина.

После первого трепетного смакования евнух еще раз настойчиво посоветовал Азии держаться подальше от Гулы.

На эти слова Азия ответил так.

— Дело не во мне и не в этой порочной женщине. Если ты полагаешь, евнух, что я поддался на ее чары и изменю своему господину, как поступили похотливые сирийцы, ты ошибаешься. Людям Ассирии не пристало, подобно кроликам, принюхиваться к грязной, порождающей их дыре. Мы воины, и не какой-то заезжей шлюхе учить нас повиновению или безумию. Мы страшны в бою, а не в постели.

— В таком случае, уважаемый, — обратился к нему евнух, — объясни, почему сын великого Салманасара, твой господин и покровитель, отдавая тебе царскую дочь, призвал тебя «быть ассирийцем»?

Чиновник усмехнулся.

— Ты приметлив, евнух, и угодил в самую точку, но я хотел поговорить с тобой о другом. Впрочем, я действительно родом из переселенцев. Моего деда привели из Палестины и поселили под Калахом. Дали землю, ссуду на обзаведение. Дед оказался неглуп и сумел разбогатеть, а отец дать мне образование в эддубе[25]. Так в Месопотамии назывались общеобразовательные школы). В одном из походов я отличился и был представлен царю. Во время награждения признался царю, что обучен грамоте. Салманасар взял меня в свою канцелярию. Теперь страной управляет его сын, защити его Ашшур. Я всегда верно служил Ассирии, исполнял обязанности сборщика налогов, но сейчас меня заставляют заниматься не свойственным мне делом. Я с усердием выполняю свой долг, хотя не отрицаю — в этой хромой есть что-то занятное.

Он сделал паузу, затем признался.

— В самый захватывающий момент, когда ты воспарил на ней к самым облакам; когда, казалось, и она обрела немыслимые подъемные силы, ты ощущаешь, что это не все и не до конца. Что-то очень вкусное, что-то, — он пощелкал пальцами, — очень чувствительное и пугающее, тебе так и не удалось отведать. Она знает об этом. Она теребит, она не дает уснуть, она стесняет движения, прижимается, обнимает ногами. Она ведет себя как мягкая и податливая вода и прочный, терзающий холодом лед. Эта женщина, Сарсехим, как эхо. Понимаешь, евнух — хотя, что ты можешь в этом понимать! — когда кричишь в горах, знаешь, что ты крикнул. Но когда слышишь ответ, это вроде и твой, и не твой зов. Что-то в нем всегда не так. Словно эхо добавляет в него какой-то свой смысл. Так и с этой женщиной. Она сначала робеет и отвечает вполголоса. С каждым разом, с каждой новой попыткой ты пытаешься добиться от нее, чтобы она заговорила в полный голос. Но когда она вскрикнет, ты уже и сам не рад, что добился этого.

Сарсехим резко склонился к нему.

— Ты испытываешь ужас?

Азия кивнул, потом предупредил.

— Я тебе ничего не говорил, евнух.

— А я ничего не слышал, — подыграл ему Сарсехим.

Некоторое время оба молча смаковали вино.

Поставив чашу, евнух спросил.

— Скажи, где в Палестине обитала твоя семья?

— Неподалеку от Мегиддо{21}. Мы жили в деревне, называемой «Бей палкой».

Сарсехим схватил чиновника за руки.

— Как звали твоего деда, Азия?

— Илия.

— Были ли у него братья?

— Да, был младший брат, он жил в той же деревне.

— Его звали Азгад?

Азия до боли крепко сжал руки скопца и повторил.

— Его звали Азгад!

— Это был мой отец, Азия.

На глазах у обоих выступили слезы. Они долго плакали, гладили друг другу руки. Потом выпили вина. Потом опять выпили. Доверительный разговор вели до полуночи. Когда стража на улицах три раза прокричала: «В Калахе все спокойно!» — и в доме стихло, Азия разоткровенничался. Все в стране пошло «наперекосяк». Многие в Калахе, Ниневии, Шибанибе[26] и других городах после победы на западе затаили дыхание. Многие в стране уверены, что спор, кому достанется наследство Салманасара, без крови не разрешится. Надвигающейся смуте много подтверждений — и назначение новым туртаном Шамши-Адада, и вопрос о распределении дани, связанный с пророчеством Набу-Эпира.

— Знай, Сарсехим, — продолжил Азия, — сильные в общинах уже давно начали тайно присваивать земли переселенцев. Теперь, получив известие о недомогании, которое преследует великого царя, они взялись за них особенно рьяно. Вывод пришлых в Ассирию был начат еще отцом нынешнего царя, но только теперь они начали приносить весомый доход в казну. Что взять с коренных ассирийцев?! Они уже не в силах содержать ни землю, ни вести хозяйство, ведь их заставляют почти ежегодно участвовать в походах. Сильные в городах не прочь наложить тягло на обросших добром пришлых. Они начали приписывать их к общинам, а это означает новые тяготы, налоги в пользу города, ведь царский оброк тоже следует выплачивать в полной мере. Это идет вразрез с пожеланиями царя — я-то знаю! Беда в том, что сильные никогда бы не распоясались, если бы кое-кто не оказывал им тайное покровительство.

— Ты имеешь в виду?..

Азия перебил его.

— Молчи!

После паузы чиновник пояснил — Я не знаю, кого недоброжелатели имеют в виду. Все почему-то называют какого-то «горшечника». Я даже представить не могу, кто он такой.

— Наверное, «горшечник» тем самым пытается обеспечить себе поддержку со стороны городов?

— Не без этого. Салманасар никогда не давал разгуляться аппетитам сильных, он прекрасно осведомлен — стоит только им почувствовать свою силу, передел власти станет неизбежен. Так бывает всегда — если у кого-то что-то убыло, значит, у другого прибыло. Что будет при новом правителе, никто сказать не может. Сумеет ли он заткнуть глотки знатным в городах? Не знаю. Сейчас его мысли заняты другим.

— Гулой?

Азия вздохнул.

— Для «горшечника» все смертные не более чем пыль под ногами. Гула тоже. Чем она может соблазнить нашего «все видавшего»![27] Не своим же искалеченным телом?! У нее же ребро из спины торчит. Или тем, что в присутствии наследника объявила себя родственницей Эрешкигаль? Шурдан ответил ей, в таком случае я — сын Ашшура. Ее ценность в другом. С ее помощью можно многого добиться.

— Не понимаю, — признался Сарсехим.

— Скоро поймешь.

Он помолчал, затем поинтересовался.

— Скажи, уважаемый, не ты ли сочинил поэму о несчастном страдальце?

— Я, но ты не договорил насчет Гулы.

— И не договорю. Я уже столько наболтал, а о тебе ходят всякие разговоры. Говорят, что ты — вестник несчастья и, где бы ни появился, там начинаются странные вещи.

— Что же в них странного?

— Все идет наперекосяк. Власти начинают казнить и правого, и виноватого.

— Не верь сплетникам. Я своих не продаю.

Они молча подняли бокалы и обнесли ими руки друг друга. Так поступали их предки в Палестине.

Выпили, поцеловались.

Сарсехим спросил.

— Скажи, Азия, как насчет несчастного скопца? Когда Шурдан отпустит меня в Вавилон?

— Насчет тебя ничего сказать не могу, а вот Гула скоро вернется домой, к отцу. Полагаю, ты будешь сопровождать ее.

Евнух даже отпрянул — вот новость так новость!

— Послушай, брат, меня же удавят в Вавилоне, — торопливо заговорил Сарсехим. — Ни Гула, ни ее мамаша церемониться не будут.

— Не беспокойся. Шурдан приказал составить сильную охранную грамоту и вручить ее Гуле, ведь ей придется побывать в Ашшуре у сестры. Другим путем до Вавилона не добраться. Я впишу туда твое имя. А пока ты не согласился бы переписать свою поэму?

— Сколько хочешь экземпляров?.

— Чем больше, тем лучше. Сколько ты хотел бы получить за каждый экземпляр?

— Моя цена — я должен знать, что задумал Шурдан.

— Относительно тебя?

— Относительно всего.

Азия удивленно глянул на евнуха.

Глава 5

Путь выдался долгий, изматывающий, бесконечный — Шурдан распорядился отправить Гулу посуху, на быках, — так что у Сарсехима было достаточно времени, чтобы попытаться отыскать щелочку, через которую можно было выскользнуть из лап «горшечника». С Гулой он почти не разговаривал. Каждый раз, когда по ее требованию погонщик останавливал быков, и женщина ковыляла в сторону придорожных кустов, Сарсехим объезжал повозку с другой стороны. Впрочем, Гула тоже держалась особняком.

Труся на выданном ему осле, Сарсехим по привычке подсчитывал опасности, ожидавшие его в пути. Первая подстерегала в Ашшуре — караван, направляясь в Вавилон, будь то по реке или по суше, никак не мог миновать древний город. Вряд ли скифянка простит ему близость к Гуле. К тому же не давали покоя «молодцы из Урука». Мало ли что может взбрести в голову супруге наместника Ашшура, ведь Нинурта получил от Салманасара обещанный титул.

Конечно, можно отбиться от нее, вопя о пощаде, однако евнуха не оставляла подспудная надежда, что в Ашшуре можно будет обойтись и без лицемерного экстаза. По приезду он бросится в ноги скифянке, лизнет пальцы на ногах. Глядишь, этого окажется достаточно, Шами ограничится упреками и угрозами.

Что касается Вавилона, там этот номер не пройдет. В Вавилоне от него мало того, что потребуют раскаяния, еще заставят дать объяснения. Он заранее представил лицо обезумевшей Амти — бабы — почему ты, негодяй, позволил унизить мою дочь? Как допустил, чтобы ее искалечили? Там рассчитывать на милосердие не приходилось.

Одно спасение — вдохновенные стихи о ничтожном человеке, песчинке, камушке на дороге, который исключительно из любви к своему царю после множества подвигов сумел добыть для него сказочную царевну. Главное, разжалобить Закира.

Этим он и занялся в пути.

Сочинялось трудно — слова разбегались. Проверенные сюжеты, основанные на подвигах героев, добывающих для своего царя деву — красу, здесь не работали. Признать в Гуле царскую невесту не позволяли приобретенные ею уродства, но, главное, родственные обстоятельства. На собственных дочерях не женятся даже в поэмах. Это раньше герои сплошь и рядом брали их в жены, теперь возобладали другие требования — нравственные, а Сарсехим с детства был лишен нравственности, ведь, как известно, нравственность хранится в мужских семенниках, так что ничего нравственного и обнадеживающего в голову не приходило.

Отвлекали также раздумья о самой поездке. Ее тайная цель до сих пор ускользала от евнуха. В том, что Шурдан задумал очередную пакость, сомнений не было. Какую миссию он отвел ему в этой мерзости? Жертвенного козла? Это была самая неблагодарная роль. Где отыскать рычаг, ухватившись за который можно было бы выкарабкаться из пучины? Ничего более действенного как обратиться богам, на ум не приходило. Он взывал ко всем по очереди — к Мардуку — победителю, своему покровителю Набу, к воительнице Иштар, небесному судье Шамашу. Несколько раз, не жалея серебра, скудно выданного ему за переписанные экземпляры «Праведного слова», приносил в жертву коз и ягнят у придорожных алтарей, требовал справедливости. Требовал того, другого, третьего, например, милосердия и понимания, пока второй разум исподтишка не вразумил — стоит ли?

Справедливость чужда богам, это не их дело. Небожители могут быть грозными, добрыми, требовательными, мстительными и милостивыми; иногда они даже способны быть всепрощающими, но быть справедливыми — это не в их власти. Поступать по правде — исключительно удел смертных. Только совместными усилиями люди могут добиться на земле чего-то похожего на справедливость, и то, если сумеют прийти к согласию.

Сарсехим заинтересовался, потребовал разъяснений, тем более что времени уже было в обрез — впереди, на вписанном в излучину Тигра скалистом холме громоздились стены Ашшура, громадные, прямоугольные, неприступные. Однако голос смолк, затаился. Пришлось расстаться с этой мыслью на полпути.

В цитадели, куда стражники завели повозку, в которой сидела Гула, он сразу бросился в ноги Шаммурамат.

— Это все, что можешь сказать мне? — вполголоса спросила женщина и отодвинулась от докучливого евнуха.

Сарсехим поднялся со ступенек, ведущих ко входу во дворец, деловито стряхнул пыль с колен.

— Да, госпожа, — он протянул ей глиняную табличку. — Здесь комментарии.

Шаммурамат бегло просмотрела охранную грамоту, затем внимательно изучила оттиск ногтя, который оставил на глине Шурдан.

— Это чей?

— Наследника ассирийского престола Ашшур — данин — аплу, — победно отрапортовал евнух.

Хозяйка скривилась и приказала.

— Подожди меня здесь, — затем спустилась к повозке, откинула полог.

Гула сидела на подушках, в белом наряде, тщательно причесанная, надменная. На сестру даже не глянула, смотрела куда-то вверх и в сторону.

Шами приветствовала гостью.

— Теперь ты в моих руках.

Гула, не поворачивая головы, ответила спокойно.

— Ты не посмеешь даже пальцем ко мне прикоснуться. Этот слизняк, надеюсь, показал тебе охранную грамоту?

— Кто из смертных может запретить мне исполнить волю Иштар. Я вправе наградить тебя кнутом и бросить твое тело на съедение бродячим псам.

Сестра резко повернулась, из ее глаз брызнул страх.

— Ты не посмеешь.

Шами закрыла полог. Позвала служанку, громко распорядилась.

— Габрия, в повозке хромая рабыня. Отведи ее туда, где ей пристало находиться.

Из повозки не донеслось ни единого звука. Шаммурамат усмехнулась и приказала.

— Предупреди палача, пусть хорошенько вымочит кнут из воловьей кожи.

Из повозки донеслось исступленный крик.

— Ты не посмеешь!!

Служанку бросило в бледность, она испуганно глянула на повозку. Шами удовлетворенно улыбнулась и приказала.

— Если рабыня окажется строптивой, пусть ее накажут здесь, у повозки.

Изнутри донеслись глухие рыдания.

Шами вернулась на ступени, там дождалась, пока Гула, покорная и притихшая, заковыляла за Габрией в сторону ворот, ведущих на хозяйственный двор. Затем обратилась к Сарсехиму.

— Зачем ты ввязался в эту гнусную историю?

— Госпожа, — взмолился евнух, — здесь нет моей вины. Давай начнем все заново, ведь и в прошлом у нас было немало хорошего.

— Ты, кажется, забыл, с кем и как следует разговаривать, — предупредила скопца хозяйка. — Я теперь не твоя пленница и не тебе вести себя со мной дерзко.

Она не спеша направилась вверх по лестнице.

Сарсехим молча последовал за ней — ума хватило не досаждать оправданиями.

Перед входом во дворец, украшенном красочными арочными росписями, возвышались гранитные, в полтора человеческих роста быка — шеду. За ними двое часовых, опираясь на копья, охраняли арочный проем. Они были похожи на глиняных истуканов. Им дела не было до Шами, до повозки, до заметно отощавшего за время пути евнуха. Их донимала жара, невозможность шевельнуться в присутствии старшего, прятавшегося поодаль, в тени одного из священных быков. Старший был одноглаз, Сарсехим сразу узнал его. Помнится, его звали Ушезуб. Его настырное разглядывание очень не понравилось Сарсехиму, тем не менее, он отважился продолжить в прежнем тоне.

— Я разговариваю с самой разумной из женщин на свете, которой я спас ребенка. Теперь у тебя их двое?

— Да, мальчик и девочка.

— Я хотел бы взглянуть на них.

— Зачем?

— Чтобы предупредить их о нависшей опасности.

Шами остановилась и насмешливо спросила.

— Это тебе голоса подсказали? Ты, говорят, теперь слышишь голоса. Они дали тебе скверный совет, с супругой Нинурты нельзя вести себя бесцеремонно.

Сарсехим картинно всплеснул руками.

— Неужели я позволил себе лишнее? Требую милости, госпожа!

Женщина нахмурилась.

— Перестань кривляться.

— Охотно, Шами. Надеюсь, ты позволишь называть себя прежним детским именем?

— Хватит! — резко прервала его Шами. — Ступай отдохни. После поговорим. Ты говорил о какой-то смертельной опасности?

— Опасности — твоя стихия, Шами. Я давно знаю тебя, и, судя по тревоге в твоих глазах, скрытая угроза и тебе не дает покоя.

* * *

До самой ночи Шами бродила по дворцу. Поднималась на крышу, оглядывала город, проверяла, на всех ли башнях горят сигнальные костры. Когда к речной излучине с востока придвинулись вечерние сумерки, приказала вынести на крышу жертвенник, кипарисовые палочки и кувшин пива. С появлением первой звезды развела огонь, напустила ароматного дыма, пролила пива на жертвенник.

Иштар мерцала холодно, безмолвно. Не дождавшись знамения, женщина вернулась в свои покои, вызвала Ишпакая. Наставник, перейдя в пору дряхлости, не утратил желания послушать новую сказку. На вопрос, как поступить с нежданными гостями, он мечтательно заметил.

— Должно быть, этот Сарсехим знает много занятных историй. О нем идет слава как об опытном заклинателе несчастий.

— Сейчас не до сказок, — ответила Шами. — Посоветуй, что делать с сестрой?

Она передала евнуху табличку, полученную от Сарсехима, затем достала из тайника документ, содержащий предписание Нинурты взять под стражу Гулу. «Если ты, Шами, сочтешь недостойным предать ее жестокой казни, дождись меня. Моя рука не дрогнет».

Ишпакай ознакомился с обеими табличками и повторил.

— Я же сказал, надо послушать сказку, которую расскажет Сарсехим.

— Ты полагаешь, он что-то знает?

— Дело не в том, что он знает, а в том, о чем он умолчит.

Послали за евнухом.

Шли долго. Бегом под сильным дождем пересекли хозяйственный, затем парадный двор. Дух перевели у бокового входа, затем слуга ввел евнуха в громадный вестибюль. За вестибюлем свернули направо, в анфиладу залов, где на стенах была отражена вся история «алум Ашшур».

Помещения были просторны, с высоко вознесенными потолками. В потолках сквозили широкие прямоугольные проемы, через которые внутрь попадала вода. В первом же зале, посвященном легендарному Нину или Нимроду, как его называли в древних рукописях, Сарсехим угодил в лужу. Промочив ноги и помянув демонов, он поспешил за слугой.

Следующий зал, освещенный куда ярче, чем первый, был украшен барельефом, запечатлевшим подвиги первого исторического царя Саргона I, царствовавшего более тысячи лет назад. Громадный, обнаженный по пояс истукан с завитой колечками бородой выступил из глубины стены и движением вытянутой вперед руки натравил на евнуха отряд маленьких, величиной с палец воинов. Другие бородатые бандиты, окружавшие истукана, занимались привычным ремеслом — отделяли невинным страдальцам конечности.

Прошлое вспышкой напомнило о себе. Оно ударило с такой силой, что евнух едва не обмочился от страха. Не раздумывая, он отпрыгнул подальше от стены. Раб оглянулся, удивленно вытаращился на него. Сарсехим жалко улыбнулся, махнул рукой — все в порядке, и провожатый продолжил путь. Сарсехим, стараясь держаться как можно дальше от изображений, поспешил за ним. Изображения рассматривал на ходу, мимолетно. Страх отпускал медленно, опыт быстротекущей жизни активно растворял его.

С середины зала открывался весь исполинский барельеф, лентой обегавший оштукатуренные, покрытые у потолка глазурованным орнаментом стены. Уже с примесью пренебрежительного любопытства Сарсехим вглядывался в бессчетные фигурки вооруженных людей в знакомых до ненависти шишковатых шлемах, чешуйчатых панцирях, с копьями в руках. Все они шествовали в ногу, в единых позах штурмовали вражеские крепости, вырубали сады, отсекали головы, мужские члены. С высоты прожитых лет, в зыбком факельном свете, эти зверства казались ненатуральными, чем-то вроде игры в солдатики, если бы не впечатляюще — громадные фигуры царей. Гигантскими копьями, а то просто ладонями — четыре пальцы были крепко сжаты, а большой отведен под прямым углом вверх, — исполины надменно указывали побежденным, к какому роду мучений им предписывалось занимать очередь. Шествующие в ногу пленные покорно выстраивались в вереницы, каждая из них покорно направлялась к назначенному месту. Кто готовился к посадке на кол, кто к сдиранию кожи.

Цари нового времени вновь напустили страху на дрожащего и промокшего евнуха. Голые до пояса, отчетливо мускулистые, бородатые великаны, повелевающие миниатюрными воинами, мало походили на игрушечных солдатиков. Скорее, на злобных и беспощадных духов войны. Но жизнь и в эти торжественные, кичащиеся убийствами залы, сумела подбросить щепотку мудрого презрения.

Царям и их каменному войску досаждали струи текущей с небес воды. Потоки размыли глаз громадному Тукульти-Нинурте I, приказавшему убить тридцать тысяч взятых в плен хеттских воинов. Ослепший, развернутый в профиль, с поблекшей от стекавшей влаги ручищей, он томился и недоумевал в одиночестве. Отколупнутая штукатурка и начавшийся здесь ремонт полностью уничтожили его армию, смешали абрисы пленных в единое известковое месиво.

Сарсехим вошел в следующий зал и уперся в прославленного отца нынешнего правителя — Ашшурнацирапала, сокрушившего горное княжество Бит-Адини и поголовно вырезавшего местное население. Дождь не пощадил и его подвиги, намокшая стена почти полностью скрыла царские зверства.

Легкость, с какой вода расправлялось с воспетыми в камне деяниями ассирийских царей, с собственными сарсехимовыми страхами, привела евнуха в чувство. Взор очистился от воспоминаний. Въявь проступили симптомы болезни, которая губила этих царей — все они мучительно страдали от ненасытности в пролитии крови. На ней выстроили твердыню, которая могла поддерживаться на плаву только непрерывным добавлением новых трупов. На той же темной, бесформенной подложке покоилась и внутренняя жизнь страны. Эта ощерившаяся ужасом громадина была крепка, пока ее обильно питали кровью, неважно чьей — сопредельных народов или своей собственной, ассирийской. В борьбе за право пролития крови не могло быть компромиссов. Власть была единственной возможностью сохранить жизнь. Проиграв, каждый из членов «алум Ашшур» лишался жизни. Это касалось и царевичей — царевичей, может быть, в первую очередь.

Шами ждала его в кресле. Шагах в трех перед ней стоял накрытый стол, где голодный взгляд пленника мог отыскать и жареную куропатку, и рыбу, и фрукты, и изящный медный кувшин, в котором должно было храниться что-то очень вкусно — хмельное. С торца пристроился дряхлый старикашка с добрыми глазами. Судя по разговору с Шурданом, это был известный любитель сказок, Ишпакай.

— Итак, — спросила женщина, — как прикажешь поступить с тобой, евнух?

Сарсехим отвел глаза от стола, сглотнул и, припомнив недавний спор, ответил.

— По справедливости, госпожа.

— В таком случае с тебя следует содрать кожу. Ведь не кто иной, как ты, изводил меня в детстве дразнилками и пренебрежением. Вспомни, с каким сладострастным удовольствием ты порол меня.

— Что было, то было, — вздохнул Сарсехим, — Но и ты припомни, сколько раз я лечил тебя. Сколько раз шлепал за то, что ты путала слог «пр» со слогом «тр», добавляя к нему лишний клинышек. Сколько раз спасал, тайком доставляя хлеб и воду, когда тебя за твои шалости сажали под замок.

— Ты и сажал! — возмутилась Шами.

Евнух пожал плечами.

— Но не бил. Не издевался, как Нури или как Аплу.

Ишпакай не дал ему договорить.

— Я согласен с тобой, брат, поэтому оставим препирательства. Давай лучше выпьем — мне рассказывали, ты большой охотник до перебродившей крови бога винограда. Затем ты расскажешь нам о своих путешествиях в волшебный город Дамаск, а также о том, как ты оказался в Калахе.

Старик жестом пригласил гостя к столу и потянулся к кувшину. Рука его заметно подрагивала. Сарсехим перепугался — не дайте боги, чтобы он начал разливать. Все на пол прольет. Он подошел ближе, перехватил кувшин.

— Я слыхал, тебя называют Ишпакаем, брат, и больше всего на свете ты любишь слушать сказки. Но уверен ли ты, что у нас есть время на досужие разговоры?

— Исполняй то, что тебе говорят! — потребовала Шаммурамат.

Сарсехим отвесил в ее сторону торопливый поклон и налил в чарки густое вино.

Первый рассказ о приключениях достославного Сарсехима в благодатном Дамаске Шами оборвала, когда гость завел речь о приказании Гулы доставить в Ашшур четверку отъявленных бандитов.

— Это не интересно. Давай дальше.

Далее последовала сказка о возвращении священной реликвии к месту ее происхождения. Эту историю Сарсехим начал с рассказа о встречах с Шурданом. Правда здесь евнух немного притормозил, соображая, стоит ли упоминать о склянке, которую вручил ему царевич, или свести повествование к великому подвигу, который он при содействии Бен-Хадада, Ардиса и Бури совершил в горном замке?

Прежний разум плутовато подмигнул из-за угла, — кто, кроме царевича может знать о подлом заказе? Так что ври, не стесняйся! Кричи, что если бы не ты, никто из этих мужланов не отважился и на шаг подойти к логову Гулы. Врать не позволил второй разум, соколом набросившийся на прежний, пронырливый.

Дождавшись, чья возьмет, Сарсехим обреченно начал.

— Правда или небыль, кто может проверить, но могучий своим званием и положением царевич вдруг предстал передо мной в образе огнедышащего дракона и принудил отравить твою сестру. Он изрыгал дым и пламя. Он потребовал от меня, чтобы я приложил все силы, чтобы мир между Ашшуром и Дамаском стал невозможен. Яд хранился в волшебной склянке, невидимой никому, кроме разве что демонов, пробавляющихся в полночь поеданием трупов. Духи тьмы преследовали меня, толкали под локоть, настаивали, чтобы я поспешил отправить Гулу к своей покровительнице. Хвала богам, я устоял и сумел отложить посещение Дамаска до приемлемого срока, когда Гула должна была разрешиться от бремени.

— Где же теперь эта склянка? — поинтересовался Ишпакай. — Может, ты захватил ее с собой в Ашшур?

— Нет, брат. Брошенный в зиндан, я прозрел и, собравшись с силами, вырвал из сердца все, что было в нем мерзкого. Я отшвырнул волшебный сосуд и разом избавился от жадности, коварства, трусости, желания лгать и изворачиваться. Склянка разбилась о стену, яд пролился и несчастная мышка, лизнув его, отправилась прямиком в страну без возврата, где сейчас, наверное, свидетельствует против меня перед неумолимой Эрешкигаль. Это прозрение случилось со мной во время третьего путешествия в Дамаск. За то, что я отринул порок и обратился к добродетели, Ламашту[28] забросила меня в пустыню. Там я попал в лапы гнусного работорговца и, если бы не встреча с Бурей, вряд ли я сейчас сидел за этим столом.

Шами повернулась к занавеске, закрывавшей часть комнаты, и спросила.

— Это правда?

Занавеска отодвинулась, оттуда вышел скиф.

— Да, госпожа. Но ты спроси его, зачем он нагло приписал себе все заслуги? Почему так долго отказывался сопровождать Бен-Хадада?

— Потому что я не такой храбрец, как ты, Буря, — ответил Сарсехим.

Партатуи подсел к столу. За это время он заметно повзрослел, набрался важности, отрастил светлую бороду, которую начал завивать в кольца.

— Ты и сейчас испытываешь страх? — спросил Ишпакай.

— Да, брат, когда имеешь дело с такой склянкой, как Гула, любой потеряет покой.

— Ты полагаешь, у нее достанет яда, чтобы отравить окрестности Ашшура? Тогда возможно, от нее лучше немедленно избавиться?

— Это, уважаемый Ишпакай, будет непоправимая ошибка.

— Почему ты так решил?

— Потому что дракону, как он ни велик, требуются союзники, оберегающие его с тыла или досаждающие с тыла богатырю, который отважится вступить с ним в бой.

— Но если мы избавимся от ведьмы, о каком союзе может идти речь?

— У ведьмы есть мать, еще более злобная демоница. Она начнет вопить о мести за разбитую склянку.

— Но если мы переправим склянку в назначенное место, змеи сплетутся в клубок и нам будет куда тяжелее от них избавиться?

— Но в этом случае у повелителя змей не будет повода совать голову в петлю. Он добрый, но зависимый человек. Мне, прозревшему негодяю и проныре, кажется, что на этом огнедышащий змей как раз и строит свой расчет. Он будет в выигрыше в любом случае — если склянка доберется до места и если не доберется. Какой вариант предпочтительнее, я не могу сказать.

Неожиданно Шами вмешалась в разговор.

— Богатырь требует посадить склянку под замок, а еще лучше разбить ее вдребезги.

Сарсехим так и застыл с поднятой чашей в руке. Рука задрожала. Ишпакай доброжелательно, а Буря подозрительно посмотрели на него.

— Тогда у нас нет выбора — склянка должна быть непременно доставлена на место.

— С какой стати? — спросила Шами. — Говори все!

Сарсехим наконец справился с рукой, опустошил чашу и торопливо заговорил.

— Потому что богатырь — храбрый воин, но склонен к поспешным решениям. Задумайся, Шами, откуда он узнал о том, что Гула оказалась в руках Шурдана?

— Ему подсказали его боевые товарищи.

— Кто подсказал?

— Ты хочешь знать лишнее?

— Я хочу спасти наши жизни. Твою и мою! Твоих детей и храбреца, пусть даже он ненавидит меня, но так уж случилось, что богатырь и его верная жена — моя единственная надежда и опора.

Шами вздохнула, потом решилась открыть секрет.

— Его побратим.

— А ему кто подсказал? Каким образом побратим узнал о склянке?

— То есть?

— Кто подбросил побратиму мысль вопреки ясно выраженной воле царя, отомстить безумной ведьме? Как он мог за сотни верст от Дамаска, где остановился царь царей, за тысячу беру от Калаха, в котором объявилась эта шлюха, узнать, что великий дракон собрался отправить склянку домой? Всем известно, сам побратим никогда до такого не додумался бы.

— Дракон отправил письмо в Сирию, и небесный царь, ознакомившись с ним, разрешил — пусть возвращается.

— Вот я и спрашиваю — как побратим, будучи в походе и далеко от небесного царя, мог узнать об этом? Царь лично известил его или ему сообщили об этом по его распоряжению?

— Не… знаю.

— Кто шепнул побратиму, что склянка, выброшенная в Дамаске, вдруг обнаружилась в Ашшуре? Открой имя?

— Ему рассказал об этом Тукульти — ахе — эриб, лимму этого года. Он — глава общины Ниневии.

— Это серьезно, — согласился евнух. — Это очень серьезно. Я слыхал, огнедышащий дракон и глава ниневийской общины дружат с детства?

— Да, — кивнул Ишпакая, — это так.

Сарсехим многозначительно прищурился и подытожил.

— Это замыкает круг, — затем скопец поинтересовался. — Кто же привез в Ашшур приказ спрятать склянку или лучше всего, разбить ее??

— Верный слуга богатыря. Он сидит напротив тебя.

— Да, этот не соврет.

— И тебе не советую, — предупредил Буря. — Запомни, урод, рука у меня не дрогнет. Я спас тебя от работорговца в надежде, что возьмешься, наконец, за что-нибудь полезное. Например, начнешь учить детей, а ты вот чем занялся. Не можешь без пакостей?!

— Госпожа, — взмолился евнух. — Прикажи верному слуге заткнуться. Он действует мне на нервы.

Партатуи вскочил, однако Шами остановила его.

— Заткнись!

Скиф возмущенно глянул на госпожу, сник и сел на место.

Сарсехим, обращаясь к Буре, заговорил горячо, ударяя себя в грудь кулаками.

— Я давно разочаровался в пакостях и жду спасения только от себя самого. Ну, разве что от этой женщины, которая однажды проявила не только неслыханное милосердие по отношению к наполненной ядом склянке, но и готовность прислушаться к разумному совету. Если госпожа позволит, я хотел бы ознакомиться с посланием богатыря.

— Без этого не обойтись?

— Нет, госпожа. Я хочу выяснить, кем оно составлено. Ведь твой супруг неграмотен. Его побратим тоже не очень-то силен в выдавливании клинышков, не говоря о скорописных знаках на пергаменте, а пренебрежение волей царя это, знаете ли, дело опасное.

— К чему ты клонишь, евнух? — встревожилась Шами.

— К тому, что это послание, предписывающее разделаться со склянкой, не является тайной для кого-то третьего.

— Для кого?

Сарсехим не ответил.

Шами обменялась взглядами с Ишпакаем. Тот кивнул. Шами достала из сундука табличку.

Сарсехим внимательно изучил ее, затем достал из-под полы кусок пергамента и сравнил.

— Смотри, здесь написано «…за вырванное око следует вырвать око…», а здесь «…это вечный закон…».

— Что это?

— Охранная грамота, полученная мною от огнедышащего дракона. Когда я узнал, что меня в охапку со склянкой собираются вернуть в Вавилон, я возопил. Тогда мне вручили эту писульку. Трудно поверить, что она будет что-то значить, когда я попаду в лапы безумной старухи, матери этой ведьмы.

— Ты хочешь сказать…

— Я пока ничего не хочу сказать, но верный человек в Калахе подсказал мне, кто-то очень хочет, чтобы богатырь нарушил царский приказ. Сами знаете, какое за это грозит наказанье. — Сарсехим понизил голос до шепота. — Хуже всего, что в твоем окружении есть человек, которому многое, если не все известно.

— Кто он?

— Если бы я знал, все было бы намного проще. Верная жена раздавила бы ему яички и выскользнула из ловушки. Я сохранил бы жизнь. Буря прозрел бы, ведь бездумно выполняя приказ, можно остаться без головы.

— Что ты предлагаешь. Только быстро.

— Отпустить склянку, как распорядился дракон, только следует поступить так, как требует обычай — пусть соберутся старейшин и главные жрецы ашшурских храмов, и ты объявишь, что прощаешь ее.

Шами не ответила.

После короткого молчания Сарсехим осторожно поинтересовался.

— Как ты намерена поступить со мной?

— В любом случае, отпущу я сестру или нет, ты отправишься в Вавилон.

Сарсехим жалобно вскрикнул.

— Госпожа!.. Ты посылаешь меня на смерть!

— Не беспокойся, — успокоила его Шами. — Ты выкручивался из куда более затруднительных положений. Кто, кроме тебя, сможет удержать моего отца от пагубных поступков.

— Но, госпожа, имея дело со вздорными женщинами, трудно рассчитывать на снисхождение. Эти ведьмы сожрут меня живьем.

— Я могу взять клятву, что ни она, ни ее мать, ничем не навредят тебе.

— Для дочери Эрешкигаль не существует никаких клятв!

— Что ж, в таком случае пусть она поклянется на алтаре богини мертвых.

* * *

Гула смогла забыться только заполночь. Весь день и начало ночи она ждала, когда за ней придут. Наконец со стены объявили о наступлении последней ночной стражи. Женщина расслабилась, провалилась в сон, но ненадолго. Ее пинками подняли с жесткой циновки. Рабы, опять же пинками, заставили поторопиться.

До последнего момента Гула сохраняла присутствие духа, однако когда ее заставили спуститься в подвал, затем подвели к наполовину распахнутой двери, из-за которой отчетливо пахло пролитой кровью и мертвечиной, женщина разрыдалась. Два дюжих раба бесцеремонно подхватили ее под мышки и втащили внутрь.

Здесь было просторно, помещение освещалось многочисленными факелами, воткнутыми в держаки, вбитые в сводчатый потолок. Главной фигурой здесь был громадный, обнаженный негр, поигрывавший толстоватым кнутовищем. Рукоять, выставив ее вперед, он держал чуть ниже набедренной повязки. Поза была не столько угрожающая, сколько срамная, намекающая на отвратительное для женщины соитие. Некоторое время Гула отчаянно сопротивлялась, потом обессилила. Ее заставили встать на колени, и она замкнулась в покорности.

В этот момент ее окликнули.

— Встань.

Гула — сама кротость — поднялась. Так и застыла, опустив голову.

— Повернись.

Гула исполнила приказание.

— Подними голову.

Женщина повиновалась. Перед ней, в тени сидела Шаммурамат. Она была в роскошном платье, в венце, украшенном самоцветами. Сидела нога на ногу, обе они, несказанно красивые, были оголены. Одна из служанок деловито подстригала ногти на опорной ноге. Другая стояла рядом с какой-то чашкой в руках и что-то размешивала.

Шами не без пафоса объявила.

— Старейшины города Ашшур требуют наказать тебя той же мерой, какую ты приготовила мне и моему супругу.

Гула ответила тихо, но членораздельно — Ты жестоко поплатишься, дрянь. Чем ты хочешь меня испугать? Я все изведала.

— Я знаю, — согласилась Шаммурамат. — Ты живешь исключительно местью, поэтому глупо выпускать тебя отсюда.

— Это ты живешь местью! Ты всегда завидовала мне! Ты писалась от зависти при виде моей красоты, моей утонченности, моего умения повелевать.

— А сейчас ты описаешься от страха.

В этот момент служанка показала склянку с краской для ногтей, и Шами небрежно повелела.

— Наноси. Хороший цвет. А ты, — обратилась она к палачу, — приступай.

— За меня отомстит Эрешкигаль.

— Каким же образом?

— Я расскажу ей. Она поразит тебя язвами, выпадением языка, отвисшими грудями, хромотой, горбом, костлявыми бедрами и кривой шеей.

Шами кивнула.

— Это действительно страшно, но как богиня мертвых узнает, кому и за что следует мстить?

Гула рассмеялась.

— Не догадываешься?

— Нет.

Гула закричала исступленно, во всю мочь.

— Я! Я расскажу ей!

— Не расскажешь. Ведь я не настолько глупа, чтобы отправлять тебя с доносом в царство мертвых. Я оставлю тебя в живых. Тебя изобьют, возможно, покалечат, изуродуют вторую ногу, потом отправят в дальнее поселение, где под бдительным присмотром ты будешь очищать выгребные ямы. До самой смерти. Ты слышишь, до самой смерти! Тебе будет позволено общаться с мужчинами, иметь детей.

Она обратилась к палачу.

— Приступай.

Палач одним движением сорвал с Гулы одежду, взмахнул бичом.

Женщина сразу присела, заплакала, попыталась ладонями прикрыть оголенное тело.

Шами жестом остановила палача.

— Не смотри на меня, — взмолилась Гула. — Делай, что хочешь, только не смотри на меня.

Она разрыдалась, завыла громко, яростно.

— Не смотри. Умоляю!!!.

Шами не ответила.

Палач наклонился, взял женщину под мышки, намереваясь поднять ее и продемонстрировать госпоже.

— Я умоляю!.. — продолжала вызывать Гула. — Тебе мало? Что ты хочешь?

Шаммурамат приказала палачу.

— Оставь ее… дай накидку.

Гула поспешно, скрывая рубцы на теле, хромоту и выпирающее из спины подобие горба ребро, обернулась в ткань.

Повернувшись боком, глотая слезы, Гула спросила.

— Что ты хочешь?

— Я хочу быть уверенна в том, что ты больше никогда не укусишь меня.

— Клянусь!

— Вернувшись в Вавилон, ты не тронешь тех, кто мне дорог.

— Кого ты имеешь в виду? — вдруг успокоившись, спросила Гула. — Этого негодяя Сарсехима?

— И его тоже. Но, прежде всего, Ардиса, его семейство, скифов.

— Клянусь!

— Сестра, я не настолько наивна, чтобы поверить твоим клятвам. Есть только одна возможность убедить меня.

— Какая?

— Ты готова произнести их на алтаре Эрешкигаль?

Гула задумалась, потом ответила надменно, с презрением.

— Твое коварство безгранично.

— Ты не ответила на мой вопрос?

— Это твое условие?

— Да, и клятву заверят жрецы.

Гула долго покусывала губы, наконец, кивнула.

— Я согласна.

Шаммурамат резко встала, одна из служанок успела отпрянуть, другая повалилась на спину.

— Тогда в путь.

* * *

Утром в присутствии старейшин Ашшура и жрецов Шаммурамат, чье право заменять своего супруга Нинурту-тукульти-Ашшура в суде, было подтверждено Салманасаром, объявила, что прощает сводную сестру и отпускает ее к отцу. На сборы Гуле было отведено трое суток, однако события следующего дня заставили повременить с отправкой.

Утром по Ашшуру поползли слухи, что доставленная в город вдова сирийского царевича, состоявшая, как утверждали знатоки, в кровосмесительной связи с его отцом, а также с внушающей ужас Эрешкигаль, успела навести чары на священный город. Доказательством тому явилось неслыханное злодеяние, случившееся у Северных ворот. По невыясненной причине двое, охранявших ворота стражника набросились друг на друга и оба погибли в схватке. Никто, даже опытные жрецы — предсказатели, не могли толково объяснить, кто навел морок на опытных солдат и заставил их вступить в схватку друг с другом. Чуть позже выяснилось, что заодно исчез совершавший обход начальник дворцовой страши одноглазый Ушезуб, а также выставленный на башне стражник.

Пропавших искали до полудня, пока обезглавленное тело Ушезуба не обнаружили в тысяче шагов от города в прибрежных кустах. Стражник с башни пропал напрочь, городские прорицатели не смогли отыскать его следов ни в верхнем, ни в нижнем мире.

В полдень члены совета общины и верховные жрецы городских храмов встретились с Шаммурамат и потребовали провести самое тщательное расследование. Кое-кто предложил не церемониться с ведьмой и сразу утопить ее в водах священной реки. Шаммурамат в общих словах согласилась с уважаемыми гражданами, однако указала, что прежде необходимо неопровержимо доказать вину сестры. Поспешность в таком деле, как утверждение справедливости, неприемлема. В приговоре следует исключить расплывчатость обвинения.

В чем заключалась «расплывчатость», она не объяснила. Выяснившиеся во время расследования дополнительные подробности были сознательно скрыты от представителей общины. Утром, после того как тела погибших были осмотрены писцом и выданы родственникам, в канцелярию явился старик, назвавшийся отцом Ушезуба, и заявил, что переданное тело не принадлежит его сыну. Тратиться на похороны чужого человека он не намерен и просит обменять трупы.

Младшему писцу, которому доверили заниматься этим делом, хватило ума сразу и скрытно доложить наверх о необычной просьбе старика. Как только весть о нелепой ошибке дошла до Шаммурамат, она лично встретилась с несчастным отцом и заверила, что власть непременно сделает все, чтобы исправить промах.

Тело тут же доставили во дворец, укрыли льдом, после чего Шами вызвала Сарсехима и в присутствии Ишпакая приказала ему разобраться в путанице.

— Ты здесь чужой. Тебе будет легче отыскать истину.

Евнух вместе с несчастным отцом еще раз тщательно осмотрел тело. Старик сразу указал на родинку, которой никогда не было у его сына. Кроме того, не совпадал возраст убитого, Ушезуб был намного старше. После осмотра старика отправили домой, посоветовав держать рот на замке. На этом дело застопорилось, пока тот же молодой писец не предложил позвать родственников исчезнувшего стражника, чье преступление легло несмываемым пятном на семью. Мать и жена покойного, осмотрев тело, без колебаний признали в нем своего сына и мужа.

Сарсехим тут же отправился к Шами и настоял, чтобы все, кто тем или иным образом был причастен к этой истории, под страхом самого сурового наказания хранили молчание. Родственницам погибшего воина тоже было приказано помалкивать и ждать, пока власти не разберутся в этом деле, после чего им будет выдано тело, глиняный гроб от города и крупная сумма на похороны.

Ишпакай, и в пору дряхлости не потерявший остроту ума, первым предположил, что Ушезуб дал деру.

— Зачем? — спросила Шами. — Ему неплохо жилось во дворце.

Буря угрюмо поддакнул.

— Вот именно неплохо. Но он хотел лучше, хотел командовать кисиром. Он ненавидел меня за то, что великий Иблу продвинул меня по службе.

— Он же слеп на один глаз. Какой из него командир!

— Такое уже случалось, — подтвердил Ишпакай. — Помню, в одной из сказок сын наместника Урука в схватке с драконом потерял глаз. В награду за храбрость боги наградили его способностью видеть оставшимся оком клады под землей Понятно, обладая таким даром, вояка из него оказался никудышный. Или, скажем, зависть, которая подвигла лишенного права на престол, младшего сына царя Тира изменить отчеству. Дело было так…

Шами прервала старика.

— Ишпакай, мы тебя поняли. Потом закончишь сказку.

— Разве я рассказываю сказку? Я хотел обратить ваше внимание на то, что зависть коварна. Эта язва пожирает человека целиком, вот почему я считаю ошибкой выпускать склянку из города.

— Как раз наоборот! — возразил Сарсехим. — Ее следует отправить немедленно, иначе она никогда не доберется до Вавилона, а Салманасар прикажет отрубить Нинурте голову, тем самым лишив Шамши-Адада единственного надежного и сильного союзника, ведь под началом твоего мужа, Шами, находится несколько тысяч хорошо обученных всадников.

— Что я скажу старейшинам?

— Объявишь, что ты свое слово не меняешь, и сестра непричастна к этой истории. Через три дня она будет отправлена домой.

— Ты же сказал — немедленно!

— Именно так, но об этом никто не должен знать. Сегодня же ночью повозка под усиленной охраной должна отправиться в путь. Я же останусь в Ашшуре, чтобы довести расследование до конца.

— Нет, Сарсехим, ты сам выбрал свою судьбу. Отправишься вместе с сестричкой и будешь приглядывать за ней в Вавилоне. Я уверена, отец никогда не пойдет против Салманасара. Эрешкигаль будет внимательно приглядывать за Гулой. Если она посмеет нарушить клятву, ее публично объявят клятвопреступницей. С ней больше никто не осмелится иметь дело.

— Ты решила проверить хватит ли у нее наглости на мне? Это жестоко после всего, что я сделал для тебя.

— Посчитаемся позже, — ответила Шаммурамат.

Гулу подняли перед рассветом, посадили в повозку и под охраной двух десятков всадников, возглавляемых Бурей, отправили к пристани.

Шаммурамат, несмотря на уговоры Ишпакая, вышла проводить караван. Перед тем, как взобраться в повозку, сестры посмотрели друг другу в глаза. Наконец возница ударил быков кнутом, они неторопливо тронулись с места. В этот момент из-под полога внятно, с презрительным пришептыванием донеслось.

— Дырявая чашка!

Глава 6

Из письма Сарсехима, тайно доставленного в Ашшур после того, как судно с Гулой и евнухом достигло Вавилона.

«Госпожа! Буря, наверное, уже известил тебя, что неподалеку от Вавилона на нас напали дикие бедуины или те, кто вырядился под них. Буря выказал отменное мужество и, избежав гибели, мы благополучно добрались до великого города.

Хочу порадовать тебя, Вавилон за эти годы заметно похорошел и обрел тот сияющий блеск, который позволил называть его Божьими вратами.

Сначала меня и близко не подпускали к Закиру, а если царь настаивал, в зале всегда находились соглядатаи. Я никак не мог улучить момент, чтобы поговорить без свидетелей. Спасением оказалась увлекательная сказка о похождениях несчастного страдальца в чужедальних краях. С ее помощью мне удалось до крайности возбудить интерес моего покровителя. Он настоял, чтобы я имел возможность появляться у него всякий раз, когда ему этого захочется. Я веду себя предельно осторожно, и Амти — баба, пребывая в прежней памяти, не очень-то опасается проныры и мошенника, каким я являлся, тем более что я обещал сообщать ей о намерениях царя в отношении молоденьких красоток, от страсти к которым твой благодетельный отец так и не сумел избавиться.

Итак, мы получили возможность говорить один на один. Мне также удалось вдохнуть в твоего отца мужество и решимость противостоять нападкам, которые то и дело сыплются на тебя, на твоего супруга, а также на его побратима. Я веду себя умно — в те дни, когда придирки учащаются, я лишаюсь вдохновения. Закир плачет как ребенок и требует продолжения. В такие минуты к нему лучше не подходи. С моей помощью Закир укрепил свой дух и отвергает всякие домогательства выразить покорность дракону. Как только он дает от ворот поворот всяким ходатаям, тайным посланцам, драконовым доброжелателям, прижившимися во дворце, ко мне тут же возвращается способность к сочинительству. Мне удалось внушить твоему отцу нехитрую мудрость — потерять голову при живом Салманасаре проще простого. Как оно будет с драконом, Иштар надвое сказала.

Зачем рисковать?

Госпожа, только не надо заблуждаться — худшее не за горами. Как оказалось, главная опасность исходит не столько от скошенной на один бок склянки, вход которой во дворец заказан, так как к ней прикасались „чужие руки“, но, прежде всего, от царского полководца Бау-ахиддина. Ты должна помнить его, этот мужлан был послан охранять границу с Эламом. Бау чванлив, самонадеян и открыто презирает меня, а в моем лице всякое письменное слово. Он называет это „ерундой“. Полководец постоянно склоняет царя принять сторону дракона еще до того, как об этом будет объявлено официально. Хуже всего, что ему удалось найти общий язык с приставленным к Закиру посланцем царя царей, который является ярым сторонником огнедышащего змея. Привожу некоторые выражения, которые он позволяет в присутствии Бау: „Дамаск посмеялся над старческой немощью…“, „Ашшур слишком жирный кусок для худородных отпрысков Иблу…“, „илу светится только у молодых и дерзких“.

На днях они вдвоем настояли, чтобы царь Вавилона письменно выразил дракону свою признательность за заботу о „несчастной дочери“ и выразил готовность „всегда и во всем помогать ему“. Когда от него потребовали приложить к сырой глине свой ноготь, Закир обратился ко мне за советом. Я ответил, ноготь это не государственная печать. Вполне достаточно поблагодарить доброго человек за участие в судьбе дочери. Зачем заходить далее? Я напомнил царю: „Кто без ума спешит, тот опаздывает“.

Гонец со дня на день отправится в Калах.

Не упустите гонца.

Рад сообщить, что Ардис жив и здоров, чего и всем желает. Он живет в подаренном ему Закиром поместье вблизи Борсиппы, в Вавилоне появляется редко и, будучи в отставке, окончательно потерял связь с дворцом.

Поверишь ли, о нем забыли».

Воистину:

Поднимись и пройди по развалинам древним,

Взгляни на черепа последних и первых:

Кто был злодей, кто — благодетель?

Так и хочется сказать:

В реку бы броситься — вот что благо!

* * *

Сразу после возвращения армии в Калах на нового туртана, брата царя Шамши-Адада, а также на его раб — мунгу Нинурту-тукульти-Ашшура, была подана жалоба, будто они утаили часть дани, собранной на побережье в финикийских городах. Царь приказал тщательно пересчитать добычу. В комиссию вошел наследник престола и несколько чиновников, среди которых оказался и Азия. Сначала под пристальным наблюдением царя проверили все записи, затем неделю перебирали привезенные сокровища, пересчитывали скот, глиняными мерами перемеряли зерно. Шамши-Адада, как и его раб — мунгу Нинурту, царь обязал тоже присутствовать при проверке. Злостных нарушений комиссия не выявила, нехватка оказалась ничтожной, и через день после утверждения результатов расследования Нинурте с конницей было позволено вернуться в Ашшур, чтобы к следующей весне быть готовым к походу на север, на заметно повзрослевших, накопивших уверенность в себе горцев Урарту.

Такое неслыханное милосердие никак не вязалось с жесточайшим наказанием, которому царь подверг мелких воришек. Некоторых солдат, сопровождавших обоз, посадили на колы всего за миску просыпавшегося зерна. Их ободранные воронами тела были выставлены на одном из хозяйственных дворов столичной цитадели. Кто-то из ближайших подчиненных обратил внимание Нинурты на этот зловещий нюанс. Начальник конницы, заметно разбогатевший после победоносного похода на запад и уверенный в добром отношении царя — Салманасар лично даровал ему наместничество в Ашшуре — презрительно отмахнулся от досужих разговоров.

Едва Нинурта покинул столицу, как владыке вновь представили донос, в котором командир одной из эмуку городского ополчения Шибанибы, обвинил Шамши-Адада в дерзком нарушении установленного богами чинопочитания. Нарушение выразилось в неоднократном употреблении неприемлемого выражения «старший брат», под которым туртан подразумевал царя царей. Настойчивое стремление считать себя равным владыке Ашшура могло быть простой оплошностью, если бы не прямое пренебрежение разрешением царя великого, царя могучего, «известной всем хромой особе» вернуться в Вавилон. Командир эмуку также обвинил Шамши-Адада в покровительстве разбойникам, напавшим на караван и дерзнувшим лишить жизни вышеупомянутую «особу».

В отличие от обвинения в хищении дани, на этот донос Салманасар никак не прореагировал. Правда, знающие люди были уверены — рано или поздно жалобе дадут ход. Об этом говорил отказ Салманасара лично встретиться с братом. Это мнение косвенным образом подтвердило одобрение мер, с помощью которых сын управлял страной. Салманасар в эти дни был особенно ласков с Шурданом.

Предсказание сбылось, когда вслед за покинувшим столицу конным войском, в Ашшур был послан гонец с приказом Нинурте немедленно вернуться в столицу.

Добравшись до своего родового гнезда, знакомясь с делами, Нинурта выразил крайнее неудовольствие тем, что Шами позволила сестре вернуться в Вавилон. Он назвал это «дерзким самоуправством» и «неоправданным, оскорбляющим богов милосердием». Если бы кто-то чужой, заявил он жене, посмел с такой небрежностью исполнять его распоряжения во время похода, он, не раздумывая, приказал бы отрубить бы ему голову. Дисциплина — это обязательное условие победы. Кто этого не понимает, будет наказан.

Шаммурамат невозмутимо выслушала упреки мужа, затем, оставшись с ним один на один, попыталась объяснить, чем этот приказ грозил ему и их семье.

— Тебя заманили в ловушку, и ты едва не угодил в нее.

Она напомнила мужу — многим в Калахе возвышение Шамши-Адада и Нинурты как кость в горле.

— Неужели вы всерьез поверили, что Шурдан сдастся без боя? Если дело дойдет до схватки, у него куда больше возможностей отправить вас к судьбе, чем у тебя и твоего волосатого побратима. Единственное спасение — навязать Шурдану войну при благоприятных для нас обстоятельствах. Это значит, наше дело должно быть правым, освященным богами и поддержано Салманасаром, чья воля должна быть выражена в письменной форме, иначе наши немногочисленные союзники отвернутся от нас. А вы легкомысленно попались на крючок. Что означает в эту минуту расправа с Гулой? Прямое нарушение приказа великого царя. Разве эта распутная дрянь стоит ассирийского трона? Разве этого ждет от вас великий Салманасар? Он ждет от вас поддержки, а вы чем занялись?! Ведь он не вправе обойти родного сына при назначении преемника?

Нинурта, за время похода заметно располневший, набравшийся грубости, даже разговаривая с Шаммурамат, не снижал командный голос. Он в буквальном смысле отмахнулся «от женщины» и перевел разговор на милости, которыми Салманасар одарил его за победный марш по побережью.

Когда Шами представила письма Сарсехима, тайными путями доставленными из Вавилона, призвала Ишпакая, чтобы тот попытался убедить зарвавшегося «победителя». К доводам, изложенным старым евнухом, а также к письмам Сарсехима, Нину отнесся насмешливо. Вавилонского скопца обозвал «продажной тварью», соображения Ишпакая — «сказками, до которых Ишпакай всегда был большой охотник», над изменой Ушезуба посмеялся.

— Одноглазый с детства верно служил нашему дому. Зачем ему предавать нас?

Шаммурамат поднялась и вышла из комнаты. До ночи супруги не виделись.

Когда Нинурта вошел в спальню жены, Шами перебралась в соседнее помещение, где ночевала служанка. Девушку она выставила, однако закрыть дверь не успела. В комнату шагнул Нинурта и потребовал объяснений. Не услышав ответа, замахнулся на жену.

Голос жены — попробуй ударь! — привел его в чувство.

Он умерил пыл.

Шаммурамат с горечью укорила его.

— Тебя избаловали наложницы! Ты решил, что, получив высокий пост, стал умнее?! За весь день ты не нашел минуты, чтобы поиграть с детьми. Этому тебя также научил побратим? Нашел дружка! Надо додуматься назвать «братом» царя царей, да еще в присутствии простых воинов, не говоря уже о командирах! Нину, не ослеп ли ты? Тебе даже в голову не приходит, что если дело и дальше пойдет подобным образом, Салманасар отвернется от тебя? Ты понимаешь, чем грозит нам опала? Своеволие — это хуже, чем преступление. Это роковая ошибка.

Нинурта пожал плечами.

— Мало ли какое словечко вырвется невзначай. Мы совершили великий поход, нам распахнули ворота города Иудеи и Финикии, мы взяли столько добычи, что не хватило повозок доставить ее в Ашшур. Что касается ведьмы, кто может лишить меня права на отмщенье? Я надеялся, ты проявишь благоразумие. Кровь за кровь.

— Что ты понимаешь под благоразумием? Нарушение приказа великого царя?

— Не было никакого приказа.

— Вот копия охранной таблички, выданной сестре. Вот ссылка на повеление царя.

Нинурта, глянув на подпись, презрительно изрек.

— Это ноготь Шурдана! Кто такой Шурдан?!

— Вот ты как заговорил?! — возмутилась Шами. — Наследник престола вам уже не указ. Ты запел с чужого голоса, и этот голос подзуживает тебя поиграть с судьбой. Ты знаешь, чем кончаются подобные игры? Я никак не ожидала от тебя подобного легкомыслия. Ладно, развлекайся с пленницами, но тебе этого оказалось мало. Ты решил, махнув рукой на предостережения своего иштару, сунуть голову в петлю и посмотреть, что из этого получится. При этом твердишь о благоразумии?!

Шаммурамат прошлась по комнате.

— Вознесшись до самых высоких степеней, ты вообразил, что теперь тебе море по колено? Как бы не так! Я ждала тебя, надеялась — может, он что-то недоглядел, где-то напутал, а ты отвергаешь очевидное, отмахиваешься от измены и при этом требуешь любви и покорности, не замечая, что над твоей головой уже взгромоздили топор и враги только ждут, чтобы ты удобнее подставил шею.

Нинурта молча уселся на кровать, начал стаскивать сапоги.

В этот момент матерый белый кот запрыгнул на постель. Нинурта в крайнем озлоблении запустил в него сапогом.

Кот заорал и бросился наутек. Шами проследила за ним взглядом, усмехнулась.

— Ты зря поймал меня, когда я бросилась со скалы. Лучше бы я разбилась, сломала ногу. Лучше бы ребро выступило у меня из спины. Пусть я досталась какому-нибудь кочевнику. Это лучше, чем жить в ожидании беды. Это и есть твоя награды за то, что я помогла тебе избежать скрытой угрозы?

— Все вокруг твердят о какой-то скрытой угрозе! — Нинурта ударил кулаком по колену. — Нет никакой угрозы!.. Всякие обвинения с нас сняты. Боги на нашей стороне.

— Ты настолько прост, милый?

Нинурта не ответил — Ты успокоился, милый?

Нинурта кивнул.

— Ты больше не будешь шуметь, швырять сапоги в священного кота, презирать Ишпакая? Никто более его не сделал для дома Иблу. Его устами говорит твой дядя.

Нинурта опустил голову.

Жена указала на дверь.

— Иди в спальню, отдохни. Я лягу здесь.

— Ты наказываешь меня самым страшным наказанием.

— Для меня это тоже наказание.

— Тогда иди ко мне. Даю слово, никогда не трону кота, даже если он устроится на моей бороде. С Ишпакаем буду любезен, вавилонскому проходимцу пошлю мешок золота. У меня теперь столько золота, что ни взвесить, ни сосчитать. Завтра обсудим все дотошно и обстоятельно.

Шаммурамат улыбнулась и направилась в спальню.

* * *

Еще до восхода солнца Нинурту подняли с постели. Доложили, что примчался гонец из Калаха. Он вручил раб — мунгу приказ спешно прибыть в столицу.

Нину спросонья не нашел ничего лучше, чем спросить.

— Зачем?

— О том мне неизвестно, — отрапортовал едва державшийся на ногах гонец.

В разговор вмешалась вышедшая в прихожую Шаммурамат. Несмотря на раннее утро и переполох, вызванный появлением царского вестника, она была прибрана, на голову наброшена шаль.

— Великий царь что-нибудь передал на словах? — поинтересовалась она.

— Нет, госпожа.

— Хорошо, ступай, — распорядился Нину, — тебя накормят.

Когда гонец вышел, крайне встревоженная женщина спросила.

— Когда тебе надо быть в Калахе?

— Завтра к полудню.

— Тогда поспеши. У нас много дел.

— Каких? — удивился Нину.

Шами нахмурилась.

— Вчерашних. Ты что, еще не пришел в себя?

На этот раз у Нину уже не осталось времени чваниться победами на западе. Вместе с самыми доверенными воинами был выработан план перехвата гонца, спешившего в столицу из Вавилона.

— Ты уверена, что в этом наше спасение? — спросил Нину.

— Эта наша соломинка. Другой нет. Захвати письмо Сарсехима, в котором он сообщает о высказываниях назначенного Салманасаром посланника в Вавилоне. Постарайся потянуть время. Следи за Шамши, чтобы он не ляпнул чего-нибудь лишнего.

— Это трудно, — признался Нину.

Присутствовавший при разговоре Буря-Партатуи рассмеялся.

— Придержи язык! — пригрозил ему Нину.

На прощание Шами попросила мужа сразу извещать ее обо всем, что происходит в столице. Прежде всего, о здоровье Салманасара.

* * *

В Калах Нинурта прибыл после полудня. Его провели в приемный покой, поместили в дальнем, предназначенном для простолюдинов углу, приставили слугу и предупредили — жди. Он вспомнил слова Шами о скрытой угрозе, и сердце дрогнуло.

До самой темноты, скоро заглянувшей в громадный зал через широкий проем в плоской крыше, к царю шли и шли посетители. По залу сновали придворные евнухи, спальники, дворцовые рабы. Никто не обращал внимания на прежде важного начальника конницы. Даже знакомые писцы обходили его стороной, только Азия отважился кивнуть издали. Когда рабы запалили факелы, в приемной появился Шурдан. Вокруг царевича сразу образовалась толпа желающих услужить, однако тот, глядя поверх голов, прошел в спальню отца.

К полуночи народ начал рассеиваться. К начальнику конницы мелкими шажками приблизился евнух и объявил, что сегодня его не примут. Благородного Нинурту проводят в отведенные ему покои.

Покоями оказалась каморка, в которой едва хватило места для лежанки и стула. В дальней от входа стене узкое оконце или, точнее, бойница, прорезанная в толще стены.

Вид, открывшийся из бойницы, окончательно добил царского гостя. Посреди двора рядком были выставлены колья, на которых красовались останки воинов, уличенных в посягательстве на царскую добычу. Трудно было поверить, что во всем громадном дворце не нашлось другого помещения, в котором храбрый начальник конницы чувствовал бы себя более уютно.

До утра он не сомкнул глаз, прикидывал, в чем виноват, как оправдаться? Неясность обвинения терзала жестче всего. Если речь идет о попытке расправиться с ведьмой, он и теперь не чувствовал за собой вины. По крайней мере, право кровной мести отменено не было, а раз так, он вправе поступать со своим врагом так, как того требовал обычай. Удивляло другое, за те месяцы, которые царь царей провел в окрестностях Дамаска, его нрав заметно изменился. Правитель стал задумчив, непонятен, много времени, чего раньше никогда с ним не случалось, проводил в обществе умников, забавно рассказывающих об устройстве мира, о темных и светлых его сторонах.

К царю Нинурту повели ранним утром, даже не накормили, как бы намекая, что в отношении опального вояки лишние траты ни к чему.

Весь недолгий путь Нину корил себя… Как же он просмотрел беду? Зачем положился на Шамши-Адада, бездумно взорлившего после получения высокого поста? Сладкой истомой отозвались в памяти ласки Шаммурамат. Что ж, чему быть, того не миновать.

В спальне, уже прибранной и проветренной, Салманасар, свеженький, с улыбчивым морщинистым личиком что-то выпытывал у Шамши-Адада.

Новоявленный туртан угрюмо оправдывался. Вид у него был не то, чтобы мрачный — Шамши никогда не отличался веселым нравом, но какой-то унылый. Или заезженный. Бледное, как смерть лицо, обрамленное чрезвычайно густой, под самые глазницы, бородой, очень походило на маску.

Нину встал рядом с побратимом, плечом к плечу.

Салманасар упер кулаки в бок, окинул Нинурту суровым взглядом, однако обратился как и прежде — по — родственному.

— Нину, разве дядя не завещал тебе с особым почтением относиться к царскому слову? Разве он хотя бы раз дал повод усомниться в том, что повеление господина — есть высший закон. Его следует исполнять точно и беспрекословно.

Нинурта благоразумно встал на колени.

— Скажи, грозный царь, чем я вызвал твой гнев? В чем причина немилости?

— А ты не знаешь? — неожиданно запросто, вопросом на вопрос, ответил царь.

Он решительно поднялся и по — прежнему молодо, скорым шагом, прошелся по комнате.

Не отводя взора от царя, Нину обратил внимание, что Шамши вроде бы вовсе не воспринимает происходящее. Он как стоял столбом, так и продолжал стоять, даже не пытался проследить взглядом за разгуливающим по спальне повелителем.

Салманасар подскочил поближе, наставил палец на начальника конницы.

Этот жест лишил Нинурту последней надежды. Стоит старикашке шевельнуть пальцем, и через несколько минут его, такого высокопоставленного, знатного, разбогатевшего, взгромоздят на кол. Вспомнилась любимая шутка Салманасара. Каждый раз, присутствуя при казни, он не отказывал себе в удовольствии подойти к несчастному и поинтересоваться — не больно?

Царь словно прочитал его тайные мысли и усмехнулся.

— Увидал себя на колу? Не спеши, на кол всегда успеешь. Сначала ты выложишь, как у тебя хватило дерзости послушаться этого, — он ткнул пальцем в грудь Шамши, — недоумка?

От толчка туртан качнулся, ожил. Во взгляде прорезался едва сдерживаемый ужас.

Нину ответил не сразу — позволил себе отвести глаза в сторону. Совсем не к месту привиделась Шами, вспомнились ее настойчивые просьбы, чтобы он не спешил, говорил обдуманно. Это, прежде всего, касалось обстоятельств, связанных с возвращением Гулы в Вавилон. Об этом же предупреждала и Шами. Выход один — рискнуть. Если он угадал, и обвинения касаются его распоряжения удавить Гулу при въезде в Ашшур, в этом случае ему есть что сказать. Тогда можно надеяться на спасение. На миг в сознании прорезалась мысль, что Шами все предусмотрела, обо всем позаботилась.

Справившись со страхом, начальник конницы поднял голову и громко повинился.

— Государь! Опора мира!.. Туртан ни при чем. Верь, я никогда не лгал тебе. Я достоин казни, но зачем должен страдать невиновный. Наоборот, твой брат изо всех сил уговаривал меня отказаться от этой глупой затеи. Доказывал, что воля царя — это воля богов, ей нельзя противиться. Твой великодушный брат настаивал — забудь об унижении. Исполни долг, прояви милосердие — это будет лучшей местью всякого рода духам и демонам. Он убеждал меня — как я могу требовать от подчиненных беспрекословного повиновения, если пренебрегаю царской волей.

Пока Нину говорил, глаза у Салманасара медленно теплели. Неожиданно он повернулся и вернулся на ложе. Там занял привычную позу — полулежа, с подоткнутой под бок подушкой.

Стоявший рядом с коленопреклоненным Нинуртой Шамши осмелился переступить с ноги на ногу.

Царь отчетливо хмыкнул.

— Не врешь? — в прежней простецкой манере спросил он.

— Как бы я посмел! — воскликнул Нину.

— Что ж, — улыбнулся царь. — Я рад, что ты сам признал свою вину. Ты будешь достойно наказан.

— Мы с супругой готовы ко всему.

Салманасар нахмурился.

— Только не примешивай сюда Шаммурамат. Она не в пример тебе в точности исполнила мой приказ.

— Но нарушила мой, — отважился возразить Нину.

Царь поморщился.

— Не равняй себя с царями. Тем более с дочерями богини.

— Государь позволит сказать несколько слов в свое оправдание?

Эта просьба вызвала недовольство.

— Забудь об оправдании. Что у тебя?

Нину многозначительно глянул на побратима. Салманасар набросился на брата.

— Что стоишь? Ступай. В следующий раз умей оправдаться как этот… хитрец. В любом случае ты знал об этой дерзости. Сколько раз я напоминал тебе, держи в узде подчиненных, а то не заметишь, как потеряешь голову.

Шамши-Адад неловко поклонился и вышел из спальни.

Царь обратился к Нину.

— Что у тебя?

— Государь, Шаммурамат просила довести до твоего сведения, что кто-то из сильных в Калахе подбивает ее отца на измену.

— Кто?

— Неизвестно. Если господину угодно, он может ознакомиться с письмом известного ему Сарсехима.

— Этот проныра тоже в Вавилоне?

— Да, и как верный пес бдительно сторожит твои интересы, великий царь. В Вавилон его отправил наследник престола. Вместе с ведьмой.

— Какая вера может быть этому пройдохе! У тебя есть что-то более существенное, чем досужие сплетни?

— Нет, государь. Но Шаммурамат дала слово, как только она добудет факты, она тут же примчится в Калах.

— Это вы неплохо придумали. Полагаешь, что до того дня, как Шаммурамат что-нибудь нароет, ты будешь ходить чистенький. Не выйдет. Ступай. Тебя будут судить воины.

Глава 7

Местом проведения народного собрания был выбран парадный двор столичной цитадели{22}. Здесь, напротив входа в Большой дворец был построен помост, на нем установили поражавшее своими размерами и уродством кресло, в котором расположился Салманасара Кресло было захвачено в качестве трофея в одном из хеттских городов. По обе стороны от него были выставлены каменные быки — шеду. Священные истуканы пустыми глазницами наблюдали за всяким, кто принимал участие в обсуждении наиглавнейших вопросов существования государства и, прежде всего, о наборе в армию пришлых, согнанных Салманасаром и его отцом Ашшурнацирапалом II со всех частей света и успевших обосноваться на землях Ассирии.

Споров по существу вопроса практически не было. Каждому было ясно, что без вливания свежей крови непобедимое войско Ашшура скоро выдохнется. Сила покинет страну. Разделивший соплеменников вопрос заключался в том, к какой части войска приписывать таких новобранцев. До сих пор переселенцы считались собственностью царя, ему платили дань, по его приказу собирались на войну. Они считались неполноценными гражданами и призывали их нечасто и не поголовно, только в момент объявления общего сбора. Такое положение дел вызывало возмущение у коренных воинов — общинников, которые были вынуждены почти ежегодно оставлять свои подворья, бросать хозяйства и отправляться в поход. Хозяйства разорялись, воины обрастали долгами, процентами на долги, процентами на проценты, как курица обрастает цыплятами. Особенно яростно негодовали сильные в городах, обнаружившие, что еще несколько лет и со своих мужиков брать будет нечего. Была в этом вопросе и острая политическая подоплека — чем больше переселенцев обосновывалось на исконных ассирийских землях, тем сильнее становилась царская власть и слабее советы старейшин той или иной общины.

Вторым пунктом повестки значилось утверждение Шамши-Адада в должности туртана. Вопрос о наказании начальника конницы был отнесен напоследок. В царском обвинении было записано — Нинурта-тукульти-Ашшур посмел нарушить царский приказ, касавшийся одной из высокопоставленных особ, приходившейся дальней родственницей великому Салманасару.

До сих пор дела, касавшиеся нарушения воинской дисциплины и святотатственного либо своевольного изменения порядка проведения религиозных церемоний, обычно решались в узком кругу высших должностных лиц государства. Царь утверждал приговор, и виновные в нарушении приказа чаще всего подвергались смертной казни, однако, принимая во внимание те или иные соображения, нередко к таким проступкам относились снисходительно. Представителей общин извещали о принятом решении и на этом дело обычно считалось закрытым.

Что случилось на этот раз?

Простые воины терялись в догадках — какая причина толкнула царя поставить рядовое, в общем-то, преступление на обсуждение низших? Ранее виновных в нарушении приказа незамедлительно сажали на кол и все дела. К такому порядку привыкли.

Верховный правитель Ассирии, являвшийся также верховным жрецом государства, был вправе выносить на общевойсковую сходку любые вопросы, касавшиеся внутреннего распорядка как армейской так и гражданской жизни, однако странным казалось то, что даже самые близкие к правителю люди не могли ответить на этот вопрос.

Конечно, знатоков и тех, кто выдавал себя за них, хватало и на этот раз. Кое-кто из писцов намекал, будто у владыки якобы были свои планы в отношении Гулы и начальник конницы нарушил их. Командиры из «царского полка» были уверены, что Нину будут судить за какие-то иные прегрешения, о которых знают только приближенные к царю люди. Менее других этот вопрос волновал тех, кто примкнул к Шурдану. В преддверии схватки за власть от Нинурты все равно следовало избавиться, а кто этим займется и какая причина толкнула царя наказать строптивого наместника Ашшура, все равно.

Только немногие, в их числе Шурдан, понимали, что вопрос о Нинурте, не так прост, как это казалось непосвященным, ведь в своей массе воины были на стороне начальника конницы. Нину любили в войсках, он был храбр и прост в обращении. Посягательство на его жену, на деле доказавшую родство с Иштар и отважно проявившую себя в походе, многие считали откровенным святотатством и вызовом установленному богами порядку, требовавшему платить обидчику оком за око, зубом за зуб. Если даже Нину и заслуживал наказания, то легкого, словесного, денежного штрафа, например. Кто, кроме Нинурты, мог возглавить конницу, доказавшую свою исключительную полезность для ведения разведки, преследования поверженного противника и обстрела сплоченных рядов врага? Кто, кроме конных отрядов, мог постоянно держать противника в страхе? Кто не давал ему ни минуты передыха?

Это мнение поддерживалось золотом, которое раздавала Шаммурамат, тайно, вслед за мужем прибывшая в столицу. Оставлять Нину один на один с Шурданом казалось ей верхом легкомыслия.

Перед отъездом Шаммурамат имела доверительный разговор с Партатуи-Бурей и его помощником Набаем, которым она могла довериться как самой себе.

— Жизнь Нинурты, моя жизнь и жизнь моих детей в ваших руках. Если вы не сумеете взять Ушезуба живым, если он успеет уничтожить послание или уйдет от погони, можете считать часы, которые отделяют всех нас от встречи со злобной Эрешкигаль. Это говорю я, ваша госпожа, друг и боевой товарищ.

— Мы все сделаем правильно, госпожа, — за себя и за Набая ответил скиф.

Он был спокоен, как бывают спокойны опытные воины, идущие на смерть — выжить я всегда успею, главное, выполнить приказ, а это дело привычное. Почему бы не постараться ради той, кому покровительствует Иштар?

Воины направились к выходу.

— Буря, задержись, — приказала Шами.

Рослый, заметно раздобревший скиф вернулся. Повинуясь жесту госпожи, остановился напротив кресла, в котором расположилась жена наместника.

Женщина долго молчала, пристально разглядывала скифа.

— Я у тебя в долгу, Буря, — наконец выговорила она.

Затем она встала, подошла ближе, заглянула в глаза воину.

Тот отвернулся.

— Ты ничего не должна мне, госпожа. Мне радость быть возле тебя, служить тебе.

— И никакой другой радости ты не желаешь испытать?

— Я не смею. Мне ли мечтать об этом?!

Он попытался отодвинуться, однако Шами, надавив скифу на плечи, заставила его сесть на соседний стул.

— Если все выйдет как надо, обещаю, ты испытаешь радость, о которой ты не то, что сказать — подумать боишься. К сожалению, Партатуи, мне почему-то не верится, что мы выскочим сухими из воды. Мы все сгинем! Все, кроме тебя. Ты должен вырваться! Ты должен спасти моих детей!!

— Это мой долг, госпожа…

— Ах, Партатуи, не надо о долге. Ты все эти годы, исполняя долг, пялишься на меня. Не скрою, мне приятно такое внимание, но наши судьбы никогда не сольются, никогда не смогут стать общими для нас.

Буря вновь попытался встать.

— Я понимаю, гос…

Шами усилием рук заставила его вернуться на место.

— Ничего ты не понимаешь!..

Буря решительно вскочил, перебил госпожу.

— Я все понимаю, женщина! Я буду горд, если ты вознаградишь меня собой, но не ради обещанной награды я сделаю все, что в моих силах и даже больше. Это нужно мне. Твои дети будут спасены, чего бы это ни стоило. Трудность в том, что ты не открыла — как ты собираешься спасать своих детей?

Шами вернулась, села в кресло, долго разглядывала Бурю.

— Ты очень повзрослел, парень. Ты стал настоящим мужчиной. Ты осмелился назвать меня не «госпожой», а «женщиной». Ты прав, объятья такого жеребца, как ты, могут польстить любой женщине. Но меня занимает другое — можно ли положиться на тебя? Разум подсказывает — можно, и сердце не спорит, а мне все равно страшно. Я не знаю, что придумать! Я не знаю, как избавить моих детей от мира мертвых, если мы проиграем. Нет в мире такого убежища, в котором враги рода Иблу не смогут отыскать их. Что ты думаешь по этому поводу?

— Детей надо спрятать в Вавилоне. Это — единственное надежное место. В твоем родном городе столько жителей, сколько звезд на небе[29]. Детям надо изменить имена и передать под опеку Ардиса. Их также надо учить, этим может занять известный тебе мошенник. Он не научит их плохому, я верю в это. Все должно быть подготовлено заранее и сделано тайно.

— Я уже думала об этом. Кто мог бы заняться этим делом?

— Твоя служанка Габрия. Она — скифянка.

Неожиданно Шаммурамат совсем как Салманасар наставила указательный палец на Бурю и спросила.

— Ты живешь с ней?

Буря развел руками.

— Случается.

— Хочешь, я выдам ее замуж за тебя?

— Нет, госпожа. Я хочу быть возле тебя. Пусть поодаль, но только чтобы слышать тебя, видеть тебя…

Он не договорил, сел, опустил голову. Так и сидел, разглядывая плиты на полу. Узор был необычный, египетский.

После долгой паузы жена наместника первой нарушила молчание.

— Послушай, Буря. Наш ждут тяжелые времена. Поделись, кому ты доверил свою жизнь? Мардуку? Или Ашшуру? Свою судьбу я вручила моей небесной покровительнице, а кому доверился ты? Может, ты до сих пор вспоминаешь Табити — небо, покровителя скифов?

— Нет, госпожа, мне больше по сердцу неизвестный бог, о котором рассказал вавилонский мошенник. По пути в Вавилон, куда мы отвозили Гулу, он признался, что однажды ему привиделось божество, похожее на человека. А может, он и был человек, кто знает, только всесильный, всевидящий и добрый. С ним случилась такая история. Получив удар по щеке, он подставил другую. Аферист убеждал меня, что это вовсе не глупость или слабость, как может показаться.

На обратном пути я встретил Сарсехима в пустыне, там попытался помочь ему — стоило только мошеннику шевельнуть пальцем и жалкий купчишка, сделавший его рабом, со всеми своими прихвостнями тут же лишился бы головы. Но Сарсехим сразил меня тем, что простил всех, кто досаждал ему в пустыне. Помнишь, ты простила сестру. Я долго не мог понять, с какой стати потакать ведьме, но, поговорив с уродом, догадался — если все время бить друг друга по щекам, щек не хватит, а ведь что-то надо делать?

— Ты прав, дружок. Надо что-то делать. Если ты обещаешь, что подробно расскажешь, где можно повстречать такого Бога и как узнать истину, мне будет легче исполнить свое обещание. Но не ранее того часа, когда Нинурта уйдет к судьбе.

* * *

Прибыв в Калах, Шаммурамат остановилась в собственном доме, заранее купленном на подставное имя. Еще в Ашшуре, обсудив с Ишпакаем меры, которые следует принять для спасения мужа, оба пришли к выводу, что ассирийские законы по сути не воспрещают женщине держать в руках оружие, участвовать в битвах и, следовательно, принять участие в воинской сходке. Формально ее можно было бы включить в состав представителей общины Ашшура. Шаммурамат прошла обряд посвящения в воины, она принимала участие в боевых действиях, и к тому же имеет награду. Сам Салманасар вручил ей в Сирии почетное копье.

— Вот ты Ишпакай и займись этим делом. Пусть в состав отряда, отправившегося в Калах, будет включен конный посыльной Шамир.

— Это нетрудно, — кивнул евнух. — Беда в другом — ты решилась на неслыханное дело. Хочешь отвлечь огонь на себя? Похвально, но кто возьмется предсказать, как воины, особенно противники Нину, отнесутся к твоему появлению на сходке. Одно дело война, на которую ты попала по личному разрешению царя, другое — священное действо. Тебя за такую дерзость могут растоптать прямо на царском дворе.

— Если хочешь выжить, не прячься по углам, — ответила Шами. — Эта крайняя мера и я воспользуюсь ею, если не будет другого выхода.

Старик склонил голову.

Наступила тишина. Первым ее нарушил евнух. Старик, как бы делясь с госпожой недоумением, развел руками.

— Я не могу понять, с какой целью Салманасар вынес такой, в общем-то, пустяковый вопрос, каким является проступок Нинурты, на общее обсуждение.

— Этого никто не может понять, — откликнулась Шами.

Старик кивнул.

— Вот почему тебе не следует прибегать к крайним мерам. Тебе нельзя попусту дразнить собак. К самоуправству Нину ты добавишь пренебрежение божественными законами, разделившими женщин и мужчин. В этой схватке победит тот, кто сумеет проникнуть в планы Салманасара.

Всю дорогу до Калаха Шаммурамат пыталась ответить на вопрос, чего добивался старый лис, предлагая народному собранию решить судьбу Нинурты?

Ни для кого не было секретом, что в виду преклонных лет Салманасара борьба за власть в верхах ассирийского общества резко обострилась. Проступок Нину, очевидно, являлся следствием этого противостояния. Начальник конницы всегда был верен Салманасару и его младшему брату, возвышавшемуся среди примкнувших к нему людей, скорее, как символ, но не как самостоятельная, способная добиться своего фигура, какой был, например наследный принц. Свои надежды командиры «царского полка» и набиравшие силу переселенцы, особенно их верхушка, просто были вынуждены связывать с Шамши. У них не было выбора. Приход к власти Шурдана был для них катастрофой, причем, не какой-то расплывчатой, словесной, а самой что ни на есть конкретной, кровавой и убийственной.

Шурдан заметно выделялся среди своих сторонников, ему было не занимать ни хитрости, ни коварства. У него были сильные позиции в государстве. Его поддерживали самые крупные ассирийские города — Ниневия, Арбелы, Шибаниба, Хатха. К недостаткам наследника можно было отнести неумение ждать. Ему уже было за сорок, и он был готов на все, чтобы поскорее схватить жезл, посох и налобную повязку. Отсюда неумеренная суетливость, нескончаемые попытки с помощью интриг добиться своего. На открытый мятеж у никогда не хватало духа. Лучше, чем кто-либо другой, он сознавал силу отца. К сожалению, здоровье и умственные способности Салманасара пока не давали повода предполагать его скорую кончину, поэтому Шурдан сделал ставку на законный путь смены правителя, однако в последнее время у наследника начали сдавать нервы.

Ишпакай указал и на другую слабость Шурдана. По мнению старого евнуха, страна в большинстве своем была на стороне крепкой царской власти. Это касалось в основном простых людей, а также многочисленных пришлых, успевшие обосноваться в междуречье Тигра и Евфрата и обзавестись хозяйством. К сожалению, переселенцы практически не имели голоса в решении повседневных хозяйственных вопросов. Знатные в городах связали их по рукам и ногам.

Ишпакай, делясь своими раздумьями с госпожой, осмелился предположить — Салманасар никак не может определиться с наследником. Он пребывает в сомнениях, но дальше оттягивать выбор невозможно, иначе славное тридцатилетие может закончиться мятежом, взрывом страстей, гражданской войной. Такой исход был самым страшным наказанием для Ассирии и горем для взиравшего с небес Ашшура.

Салманасара не устраивал ни один из возможных претендентов — к сожалению, других у него не было. Если бы Шурдан как наследный принц сумел осознать особую значимость центральной власти и поддержал отца в укреплении единоначалия в военной и в гражданской сферах, будущее Ассирии можно было бы считать обеспеченным.

Старый евнух рассудил — победа Шурдана является главной опасностью для Нинурты, выдвинувшегося из средних, не отличавшихся знатностью военачальников, среди которых далее других продвинулся Иблу.

— Наместничество в Ашшуре является лакомым куском для всех, кто крутится возле Шурдана, так что рассчитывать, что ты или твой супруг сумеете договориться с наследником бесполезно. Твоя задача — тянуть время. Оно работает против «горшечника». Полагаю, скоро он встанет на скользкий путь. Безысходность давит на него, лишает возможности задуматься о будущем, для него куда важнее существующий расклад сил и необходимость добыть победу. О том, что случится после, такие деятели обычно не задумываются. Тебе нельзя упустить момент, когда у Шурдана дрогнут нервы и он совершит ошибку.

Шаммурамат соглашалась и не соглашалась с наставником. Это были, может, и верные, но досужие рассуждения, не способные дать ответ на конкретный вопрос, как спасти мужа?

Тайно обосновавшись в столице, Шами, прежде всего, попыталась вникнуть в тайны дворцовой кухни. Она не жалела золота. Связавшись с рекомендованным ей Сарсехимом Азией и щедро одарив его, она намеревалась через царского писца выяснить тайные планы царя, но потерпела неудачу. Азия в деталях пересказал ей разговор между Салманасаром, Шамши-Ададом и Нинуртой, который состоялся в царской спальне, но это только добавило тумана.

Ясно, Салманасар ведет свою игру и эта игра направлена вовсе не против ее мужа, однако правила были таковы, что, случалось, при передвижении тяжелых фигур первыми погибали пешки. Шами попыталась через Азию передать царю собранные ей косвенные свидетельства предательства царского посланца в Вавилоне, допекающего ее отца требованиями как можно скорее поддержать Шурдана.

Азия рискнул, однако ответа не последовало.

На вопрос, чем можно объяснить такое пренебрежение, писец только руки развел.

— по-видимому, для царя царей происходящее в Вавилоне не существенно.

* * *

В первый день председательствующим на сходке был назначен Шамши-Адад. Вел он себя «как подобает» или, как выражались в Ассирии, «достойно». Достоинство заключалось в том, что брат царя, исполнявший обязанности туртана, которому подчинялась ровно половина ассирийской армии, был немногословен и терпим к любым мнениям, высказанным на просторном, заполненном вооруженными людьми дворе. Шамши-Адад не стал прерывать Туку, гневно обрушившегося на переселенцев, пользующихся общинными землей и водой, но не платящих ни единого сикля меди в городскую казну. Его косвенно поддержал Шурдан, напомнивший, что царские права на этих мужиков ничуть не умаляет принадлежность к той или иной общине.

Азия вступил с наследником в спор, доказывая, что переселенцы находятся под защитой небесного Ашшура, доверившего правителю общины и ее главному жрецу жезл, венец, головную повязку и посох. Это означает, что все споры, касавшиеся взаимоотношений между общинами и поселения пришлых должны решаться исключительно в Калахе.

— Только здесь венценосный может определить справедливость требований одних по отношению к другим.

Шурдан напомнил, что подобный порядок подачи прошений слишком долог и не учитывает реальностей времени.

Царь — добрейший старикашка, — слушая Азию, и слушая Шурдана, одобрительно кивал.

Разошлись ни с чем, однако утром следующего дня голосование с заметным перевесом подтвердило предложенное Азией компромиссное решение, вполне устроившее центральную власть. Поскольку переселенцы есть собственность единой общины Ашшура, а не отдельных ее частей, их судьбу может решать только тот, кто возглавляет общину — то есть царь страны. Он один вправе общаться с грозным Ашшуром, ему единственному покровитель Ассирии открывает свою волю.

Что касается справедливого замечания наследника о недопустимой затяжке времени при рассмотрении подобного рода дел, царь постановил направить в каждый город особого уполномоченного, который будет решать все хозяйственные споры между общиной и переселенцами.

Это решение вызвало открытое недовольство приверженцев Шурдана. Представители городов начали роптать, понимая, что уполномоченный, занимаясь делами переселенцев, скоро будет не прочь вмешаться и в внутриобщинные споры.

Председательствующий в тот день царский сын попытался утихомирить крикунов. Когда ему это удалось, перешли к обсуждению второго вопроса — об утверждении Шамши-Адада новым туртаном общины Ашшура. На этот раз спор разгорелся не на шутку. Сторонники наследного принца открыто принялись поносить недалекого и обидчивого Шамши. Младшему брату царя припомнили и умаляющее достоинство главы общины обращение «старший брат», и тайные попытки погреть руки на добыче, которую воины собрали во время похода, и непоследовательность в распоряжениях, свидетельствующих о том, что новый туртан не уверен в своих силах.

Шамши помалкивал и на все упреки отвечал признанием своих ошибок. По мнению Азии, которое он тем же вечером выложил Шаммурамат, Шамши был проинструктирован самим Салманасаром, иначе трудно было объяснить покладистость и терпимость «волосатого чудовища».

В жизни Шамши-Адад как всякий недалекий человек отличался непомерной обидчивостью. Каждый упрек в свой адрес он считал невыносимым оскорблением. Его также отличала взрывная, яростная гневливость, в которую он мог впасть по самому ничтожному поводу. Шамши признавался Нинурте, что сам боится вспышек раздражения, которые время от времени преследовали его. В этом признании он был весь как на ладони — высказавшись грубо, наломав дров, он скоро начинал оправдываться, брал обиженного за руки, заглядывал в глаза.

Добавили масла в огонь и одобрительные кивки, которыми Салманасар встречал самые злобные выпады, направленные против Шамши. Как и следовало ожидать, только общины Калаха и священного Ашшура решительно выступили в защиту брата царя. Их представители указывали на то, что поход в отсутствии, но под пристальным оком царя, закончился удачно. Армия взяла богатую добычу, во всех столкновениях одерживала верх, штурмом взяла несколько хорошо укрепленных. Кто добился этого, если не Шамши? Что касается ошибок, у кого их не бывает? Во время обсуждения само собой всплыло имя Нинурты-тукульти-Ашшура, которого некоторые и, прежде всего, Туку обвинили в недопустимом вмешательстве в управление армией, а другие, например, знатный из Калаха, похвалил за помощь, которую он оказал главнокомандующему.

Азия вмешался в разгоравшийся спор, напомнив, что судьбу опального военачальника будут решать завтра, а сегодня необходимо определиться с туртаном.

На завтра также было назначено волеизъявление по поводу утверждения нового туртана.

Ночь отдавалась воинам на раздумье.

Азия, ближе к ночи посетивший Шами, не скрыл от встревоженной женщины своих опасений насчет исхода завтрашнего дня. По дворцу ходили упорные слухи, что судьба Нину может стать разменной монетой. Оппозиция пошла на уступки в вопросе о новом туртане. В свою очередь царь отдаст им на растерзание начальника конницы.

С точки зрения Азии, эта была очевидно нелепая идея. Всякая попытка разорвать связь между Шамши, Нину и Шаммурамат означала первый шаг в сторону гражданской войны и гибель царства. Это было разумное соображение, однако Шами знала цену разуму в тот момент, когда начинают бушевать страсти.

Она маялась всю ночь. Сначала бродила по дому, потом прилегла в спальне. Разум успокаивал, но сердце было готово выскочить из груди. Зная Салманасара, она была уверена, что этот противный старикашка не остановиться ни перед чем, чтобы добиться своего, а что в этой ситуации можно было считать «своим», по — прежнему было неясно.

Она встала и поднялась на крышу дома. Небо было занавешено тучами, легкий ветерок доносил с реки влажные дурманящие запахи и горечь костров, разведенных на сторожевых башнях.

Если противный старикашка действительно решил пожертвовать Нину, чтобы заткнуть рты знатным в городах, она может остаться и без мужа, и без места.

Хуже некуда!

Близился рассвет, в прогалах туч обнажилась светлеющая гладь небесного свода, но и там было пусто.

Ни единой звезды.

У кого просить совета?

Может, стоит попытаться проникнуть к царю и поговорить с ним? Салманасар всегда привечал ее, относился к ней доброжелательно. Он выслушает, он умерит гнев. Он примет в расчет, что, погубив Нину, он осиротит ее детей, лишит ее радости. Она напомнит, что кроме Нинурты некому командовать конницей.

Разум подсказал — это детские надежды.

Ей не с чем идти к царю.

Эта мысль окончательно лишила Шами бодрости духа, и женщина расплакалась. Она вдруг почувствовала себя жертвой, приведенной на царский суд и оказавшейся под наведенным на нее царским пальцем. Что ей оставалось? Только, затаив дыхание, ждать, в какую сторону шевельнется корявый старческий ноготь — вниз и в сторону или, может, царь согнет палец в суставчике и пригласит подойти поближе.

У досужих рассуждений есть только одно преимущество — они редко сбываются.

С чем идти к царю?

На спасение надежды не было. Завтра царь царей отдаст мужа на расправу людям Шурдана. Это будет конец длинной и захватывающей истории о вавилонской царевне и сыне визиря.

Ей вспомнился Ишпакай, его добрейшее, сморщенное годами личико, ласковый голос. Вспомнилась их первая встреча, когда он, многоопытный и услужливый, встретил ее рассказом о приключениях бедного дровосека, которого звали Али-Бабайя. Теперь пришел черед сказке о сыне визиря и вавилонской принцессе.

Ишпакай начал бы так:

— Знай, о, многомудрая, был в древние времена визирь, а у визиря был племянник, который любил веселье, прогулки, охоту и ловлю. И вот однажды отправился юноша на охоту. День скакал, другой — ни птицы, ни дикого зверя, ни ползучего гада не встретил. Пусто было в пустыне.

На третий день юноша заметил облачко пыли. Он направился в ту сторону и увидел караван, медленно бредущий в сторону Дамаска…

Жаль не довезли, с горечью решила Шаммурамат. Жизнь с могучим и благородным Бен-Хададом, заботы о беспомощном дурачке, его сыне, представлялись ей меньшим злом по сравнению с муками, которые придется ей и ее детям отведать завтра и тем сухим ломтем, которым придется питаться до самого последнего в жизни дня, а день тот был не за горами.

Припомнилась Гула. Это воспоминание разбудило вопль души — боги, за что?!

Шами с трудом взяла себя в руки. Сердце с нескрываемой горечью отозвалось на мудрость, высказанную Сарсехимом — справедливость есть дело смертных.

Стоит ли обращаться к небожителям, если страдания ничтожных служит им забавой. Если взывать, то разве что к тому единственному, который не побоялся, получив удар в правое ухо, подставить левое.

В этот момент тучи сдвинулись, и в образовавшемся прогале вспыхнула утренняя звезда. Шами, укоряя себя за неверие, вскинула руки и обратилась к своей покровительнице.

— К тебе взываю, Повелительница львов, Ирнани — победительница, Белет — владычица…

Ее внимание привлек частый решительный стук по дереву. Шами встрепенулась, прислушалась. Стук повторился, теперь он был погромче. Кто-то пытался проникнуть в дом через задние ворота, выходившие в проулок и служившие для доставки в усадьбу хвороста, провизии и прочих необходимых в хозяйстве припасов. Проулок, ведущий к дому Шами, чуть заворачивал, так что с главной улицы не было видно, что доставляют в усадьбу или кто заходит в дом.

На крышу, запыхавшись, взобралась Габрия и сообщила.

— Стучат.

— Кто стучит? — рассердилась госпожа. — Говори толком.

Однако служанка приложила палец к губам, начала отступать к лестнице и, сделав таинственное лицо, поманила госпожу за собой.

Шами двинулась за ней следом.

Габрия торопливо вела госпожу через хозяйственный двор. Шами, чтобы успеть за служанкой, пришлось перейти на бег.

Возле створок топтались вооруженные ножами рабы. Заметив хозяйку, они наперебой стали докладывать, что за воротами конные. Говорят, что из Ашшура, а там кто его знает. Шами подошла ближе, глянула в проделанное тайное отверстие.

Действительно, конные…

Это же Набай, а с ним Буря!

Она вполголоса выкрикнула.

— Открывайте ворота!

Конные, не дожидаясь, пока створки полностью разойдутся, галопом промчались на двор. Здесь начали спешиваться. Буря, первым соскочивший на землю, указал на садовую беседку и шепотом распорядился, чтобы туда отвели двух лошадей, между которыми был подвешен какой-то объемистый и, по-видимому, тяжелый груз.

Кто-то, слишком усердный из домашних слуг, решил зажечь факел, но Буря прикрикнул на него. Слуга возмутился — кто ты такой, чтобы здесь распоряжаться?!

Его осадила подбежавшая Шами. Она молча, с силой повернула громадного скифа к себе, приблизила лицо, заглянула в глаза.

— Ну?!

— Все исполнили, госпожа, — шепнул Буря.

— Это что? — Шами кивком указала на груз.

— Негодяй, посмевший изменить дому Иблу.

Женщина разрыдалась. Габрия подхватила ее под локоть, попыталась увести, однако Шами тут же пришла в себя.

Она приказала — Покажите негодяя!

Сверток уложили на каменные плиты, которыми был выстелен двор, и Набай ногами принялся разворачивать его. Сначала показались босые грязные ноги.

Набай перепугался.

— Прости, госпожа.

— С другой стороны!

Наконец обнажилось лицо. Один глаз — пустой — сквозь балки галереи бессмысленно смотрел в небо. Другой, полноценный, уставился на женщину. Чего во взгляде было больше — страха или ненависти, сказать трудно. Шами, удостоверившись, что пойман тот, за кем охотились, приказала.

— В подвал негодяя.

Буря понимающе кивнул и приказал рабам оттащить Ушезуба в дальний угол двора, где находился вход в подвал.

Шами, Буря и Набай направились вслед за рабами.

— Документы? — спросила женщина.

— Все в целостности и сохранности.

В повале Буря пригрозил полностью обнаженному негодяю нестерпимыми пытками и многозначительно глянул в сторону Шами, как бы намекая — теперь его яйца в твоей власти, но Шами промолчала. Затем она поднялась и, направляясь к выходу, приказала Буре и Набаю выяснить, кому Ушезуб должен был передать документы.

На прощание предупредила.

— Поберегитесь отправлять его к судьбе. Можете ломать руки, ноги, но только сохраните дыхание. Он нужен живой и только живой. Если у него хватит сил молчать здесь, вряд ли он сохранит мужество в царской пыточной.

Услышав последние слова, Ушезуб, обмякший, вздрагивающий от страха, взвыл волком.

В доме при свече Шаммурамат ознакомилась с письмами, которые вез в столицу отказавшийся говорить негодяй. Впрочем, его признания уже не требовалось. Послания, обнаруженные у гонца, свидетельствовали не столько об измене Шурдана и тех, кто сплотился вокруг него, сколько о том, что все решено и подготовлено к началу мятежа. Дело было за малым, и это малое свершилось — вавилонский полководец Бау — ах — иддин давал письменное обязательство примкнуть к мятежникам сразу, как только царский сын даст сигнал к выступлению.

Бау писал.

«…Закир на нашей стороне. Он готов хоть завтра выступить с войском и ударить по врагу с юга. О том же сообщает и эламский правитель Унташ».

Дальше читать не было сил, строчки расплывались перед глазами. Стоит только показать это письмо старикашке, тут же последует неотвратимое возмездие.

Она разрыдалась — без всякого стеснения, от души, с всхлипами и воплями, какие могут позволить сильные женщины, только оставшись наедине с собой. Никогда ранее цена власти и цена жизни не являлись ей с такой обжигающей пронзительностью. Боль в сердце стала нестерпима. Прикинула, может, Бау наврал? Может, грубиян и нахал взял на себя слишком много, но и в таком случае отцу не позавидуешь.

Уничтожить письмо?

Перед ее глазами промелькнуло скупое на ласки и щедрое на обиды детство. Отец возвышался над семьей как бездушный истукан. Он был равнодушен к родным детям, среди которых почему-то выживали только девочки. Младенцы мужского пола быстро отправлялись к судьбе. Многие во дворце не без оснований подозревали в этом злодейском поветрии Амти — бабу.

Закир оставался равнодушен даже к смертям будущих наследников — этой наиважнейшей стороне жизни правителя. Впрочем, также он относился к Вавилону, к его жителям, к предначертанной судьбе. Он жил и царствовал как бы во сне и просыпался только тогда, когда в его руки попадалась каллиграфически исписанная глиняная табличка или новая поэма. Его непробиваемая бесчувственность вызывалась, видимо, тем, что под покровительством Ассирии ему было бесполезно рассчитывать на спокойную старость, на свободный выбор наследника. Когда жизнь ежедневно грозила смертью, было все равно, сколько у тебя детей и какого они пола.

Все-таки это был ее отец! Он позволял маленькой Шами кататься на лошади, посещать город. Он простил ее за то, что она отрезала косу у Гулы. На вопли Амти — бабы Закир махнул рукой и ответил.

— Пустое.

Было над чем поплакать.

На рассвете она умылась ледяной водой, приказала принести походные доспехи. Панцирь стал тесен для ее расплывшихся и, тем не менее, очень соблазнительных грудей, она с трудом втиснула их под буйволиную кожу с нашитыми на нее бронзовыми пластинами. Пояс с трудом сомкнулся на раздавшихся бедрах. Одеваясь, она припомнила как Гула хвалилась в отцовском гареме — мол, стоит ей показать мизинец, как мужчины будут готовы умереть у ее ног. Что уж говорить об остальных частях тела. Прилаживая шлем, Шами усмехнулась — Гуле далеко до нее. Емкость шлема не вмещала ее густые волосы. Женщина приказала Габрии отрезать их накоротко. Испуг служанки пресекла, кратко напомнив — накажу.

Она испытывала непобедимый прилив сил и, вдохновленная своей покровительницей, почувствовала себя в силах принять в себя всех собравшихся на воинскую сходку мужчин. Только вряд ли это поможет спасти Нину.

Она поступит по — другому. Она примет удар на себя. Ее шеду искупит вину перед отцом. Она не пойдет на похабную торговлю своими прелестями, только бы спасти мужа.

Ее прелести — божий дар.

Она — женщина — воин и поступит как женщина — воин.

Она примет бой.

* * *

Вопрос о туртане решился неожиданно быстро, без затягивающих решение криков и протестующих воплей. Председательствующий — это вновь был Шурдан — как, впрочем, и вся сходка легко согласилась с Азией, чьим голосом вещал улыбчивый старик, совсем по — домашнему расположившийся в кресле. Азия объявил, что назначения на высший военный пост является исключительной прерогативой высшей власти. С небольшим преимуществом в голосах армия подтвердила волю царя и высказалась за назначение брата царя новым царским полководцем. Затем Шурдан поспешил перейти к обсуждению проступка Нинурты. В его устах этот прегрешение выглядело как неслыханный доселе вызов покровительствующим общине богам.

— Наглость самодовольна и беспечна, — заявил царевич, — но мы в Ассирии славимся тем, что всегда начеку. Когда детям Ашшура приходилось иметь дело с бесплодной или уродливой ветвью, они безжалостно удаляли ее. В таком вопросе как воинская дисциплина колебаний быть не может.

Присутствующих охотно согласились с ним — всякое пренебрежение царской волей должно сурово наказываться. Следом представитель общины Шибанибы выкрикнул — за нарушение боевого приказа подвергнуть виновного смертной казни! К удивлению Шурдана, этот призыв воины встретили угрюмым молчанием, затем по рядам пробежал неодобрительный гул. Общее мнение выразил командир одной из эмук города Ашшура — разрешение ведьме покинуть Калах никак нельзя считать боевым приказом, следовательно своеволие Нинурты тоже нельзя причислить к такого рода нарушениям. Затем командир обратился к собранию — кто может сказать, как бы он поступил, окажись он на месте Нинурты?

Салманасар в этот день впервые открыл рот. Сидя в том же громадном кресле, обмахиваемый опахалом, он что-то тихо сказал. Сходка замерла, все активно начали прислушиваться Старик объявил погромче — он согласен, что самовольство Нинурты нельзя рассматривать как нарушение боевого приказа. К тому же, на пользу ли Ассирии лишаться опытного и храброго командира? С другой стороны, пренебрежение волей царя есть святотатство. Нинурту следует примерно наказать. Пусть он послужит на границе начальником пятидесятка.

Все притихли. На просторном на две трети заполненном дворе установилась звенящая тишина. Наказание было действительно тяжким и, по общему мнению, незаслуженным. Все понимали, человеку, рухнувшему с такой высоты, очень трудно будет вернуть прежнее положение, однако желающих спорить с царем не нашлось.

Затем с той стороны, где кучковались сторонники Шурдана, послышалось пение.

Салманасар, царь могучий, —

Что ж, кого ты ждешь?

Эллиль дал тебе величье —

Что ж, кого ты ждешь?

Голоса сплотились, хор зазвучал громче, к нему начали присоединяться воины, которым, в общем-то, было наплевать на Нинурту и на крушение его карьеры.

Син вручил нам превосходство —

Что ж, кого ты ждешь?

Далее подхватили задние ряды, выстроившиеся у дворцовой стены.

Нинурта дал оружье славы —

Что ж, кого ты ждешь?

Наконец хор набрал силу. Мало кто смел удержаться от исполнения боевого гимна.

Иштар вручила силу битвы —

Что ж, кого ты ждешь?

Шамаш и Адад твоя заступа, —

Что ж, кого ты ждешь?

Царь, чей шаг Ашшуру люб,

Воцарись над белым светом!

Твоя власть да воссияет…

Салманасар, могучий воин,

Ты повергни вражью землю!

Лоном гор их овладей,

Ты залей их наводнением…

Такое единодушие пришлось не по душе Салманасару, однако он не стал прерывать исполнения воинской песни.

Когда хор начал стихать, он встал с кресла, вскинул руки, чтобы объявить окончательный приговор, и в этот момент до него донеслось:

— Пощады!

Воин с приятными чертами лица, несколько неуклюже, расталкивая впередистоящих, пробивался к помосту. Те, кто узнавал воина, отшатывались, другие мрачнели, их лица наливались кровью, однако желающих остановить его не нашлось.

Шами пробилась через передние ряды, приблизилась к возвышению, опустилась на колени.

По рядам пробежали возмущенные возгласы — женщина на сходке. Где это видано!..

Великий царь опустил руки. Все напряглись, ожидая движения пальцем. Что изобразит великий царь, наставит ли на женщину указующий перст?

В наступившей тишине Салманасар долго разглядывал склонившуюся перед ним женщину. Шлем в форме воронки с загнутым вперед горлышком Шами держала в руках. Волосы были острижены — иначе ей вряд ли удалось пробраться в цитадель — на шее была отчетливо видна светлая полоска кожи.

Старик закусил губу, отошел от края помоста, как всегда полулежа устроился в кресле.

Все это время, Шурдан, выпучив глаза, гневно рассматривал Шами. Затем принц подошел к краю помоста и грубо окликнул.

— Как ты посмела нарушить древний закон, запрещающий женщинам принимать участие в делах мужчин?

Шами встала, отряхнула колени.

— Великий царь наградил меня правом обращаться к нему в любое время. Невзирая ни на какие обстоятельства. Я прошла обряд посвящения в воины, я участвовала в бою, меня наградили почетным копьем.

Шурдан вопросительно посмотрел на отца.

Тот кивнул. Затем кряхтя, опираясь на царский жезл, поднялся.

— Кого я должен пощадить?

— Великий царь, это я настояла, чтобы твой раб — мунгу нарушил приказ.

— Вот и хорошо, — удовлетворенно кивнул Салманасар. — Вдвоем и отправитесь охранять границу. Поживете в палатке.

— Великий государь, ты не спросил о причине, которая толкнула меня на этот поступок.

— Причина, конечно, государственная? — засмеялся царь. — Скрытая угроза, не так ли?

Шами кивнула.

Царь откровенно рассердился, даже жезлом пристукнул.

— Что за поветрие напало на моих подданных? Все они только тем и озабочены, чтобы спасти государство. Всюду видят скрытые угрозы. Ох, беда, беда. Один я, дряхлый старикашка, проспал все на свете.

— Мы не вынесли решение, — напомнил Шурдан.

— Вынесем. После перерыва.

В спальне царь ознакомился с пергаментами, найденными у Ушезуба, подтверждавшими измену Шурдана, подбивавшего царя Вавилона взбунтоваться и выступить против правителя. Также Шами передала царю письмо Сарсехима, в котором сообщалось, что Закир держится из последних сил. Ссылается на немощь, на нездоровье, на отсутствие подтверждающих знамений, на волю богов, на гнев Салманасара, однако долго так продолжаться не может.

Пора принимать меры.

Салманасар, ознакомившись с документами, долго отдыхал на ложе. Молча разглядывал Шами. Вздыхал, вспоминал молодость — эта женщина была бы ему достойной супругой. Она плодовита, ее дети здоровы, любят учиться.

Отчего боги так несправедливы?

Почему бы им не свести их в одни и те же годы?

Или, как утверждал этот грязный евнух, сочиняющий подметные письма, справедливость исключительно человеческая забота?

Как бы не так!

Нет никакой иной справедливости, кроме права сильного. О чем еще можно вести речь? Какая справедливость способна вернуть человеку молодость, а без этого дара жизнь никогда не покажется сладкой. Оставить наследство Шурдану? Не сдюжит, очень скоро его подомнут под себя князья. Что не сожрут знатные, вырвет царь Урарту.

Шамши тоже хорош. Однако какова женщина? Как все обставила.

Шами, первое время державшаяся на ногах, скоро сама не заметила как, села на ковер.

Царь не обратил внимания на неслыханную вольность.

— Ты очень похорошела, и наряд воина тебе уже не к лицу.

— Какой же наряд, по мнению великого царя, мне к лицу?

— Царицы.

Шаммурамат вскрикнула, зажала рот ладонью.

— Я скоро умру, — признался царь. — Меня уже два раза окликнула Эрешкигаль. Скоро я отправлюсь в страну без возврата, а ты смущаешь мой дух всякого рода ядовитыми писульками. Неужели ты полагаешь, что открыла что-то новое? Что я старый дуралей, ничего не вижу и не слышу? Мои люди донесли мне и о шашнях Шурдана, позволившего до нитки обобрать переселенцев, и о пьянстве Шамши в компании с твоим Нинуртой. Они уже поделили добычу. Знаешь ли ты, что они называют добычей?

Шами благоразумно промолчала.

— Ассирию, — объяснил царь. — Разве это не сверхдерзость? Или сверхглупость?..

Царь указал на нее пальцем.

— Ты потребовала пощады, а кто пощадит меня? Зачем вы лишаете меня покоя, без которого трудно проститься с белым светом? Мне вовсе не хочется покидать мир живых в суете, проливая кровь сына или брата. У меня скудный выбор. Они оба готовы пожертвовать тем, что я выстраивал все эти годы. Они как дети не прочь поиграть в самую гнусную игру, которую выдумали демоны Эрешкигаль — они готовы бездумно ввергнуть страну в смуту. Это означает конец государству. Никто из соседей, ближних и дальних, ничего не простят любимцам Ашшура. Они все припомнят. Каждый подлый раб почтет за счастье убить ассирийца, отрубить ему руки, ноги, выколоть глаза, надругаться над ассирийкой. Ты желаешь, чтобы над тобой надругались грязные рабы?

Царь не получил ответа. Впрочем, ответ ему был не нужен.

— Я тридцать лет воевал, чтобы этого не случилось! Зачем вы вовлекаете меня в свои гнусные заговоры? Ты понимаешь, что привезла смертный приговор моему родному сыну. Благодарю за приятную весть! Ты поплатишься за неугомонность, даю слово Салманасара.

Шами побледнела.

— Я спасала любимого человека.

— Забудь о любви. Выкинь из головы всякую надежду на прощение. Ты сама ввязалась в эту историю. Не беспокойся, мое наказание будет безболезненным, но не менее суровым, чем то, какое вы все приготовили мне.

— Я… Я поверила в тебя, божественный. Я хотела спасти государство.

— Я всю жизнь отдал государству. Чем оно наградило меня? Государство!.. Глупая женщина! Неужели непонятно, что, кроме государства, на свете существует столько всякого… Знаешь, чего мне хочется больше всего на свете?

Шами опустила глаза.

— Да, я хочу отведать твое лоно! Я хочу пощупать твои груди. Они, наверное, необыкновенно хороши?

Женщина опустила глаза.

Царь подтвердил.

— Да, я хотел бы обладать тобой. Я много чего хочу, но все мои желания пожрало государство. Я не жалуюсь, нет…

После короткой паузы, царь спросил.

— Чем ты можешь доказать, что эти послания подлинные?

— Мы перехватили гонца.

— Где он?

— Спрятан в моем доме. Его охраняет Буря.

— Этот неугомонный. Он, мне говорили, тоже влюблен в тебя?

— Государь… — только и смогла выговорить женщина.

— Сознайся, между вами ничего не было? — царь хихикнул. — Иначе я прикажу оторвать ему яйца.

Шами вновь опустила глаза, ответила тихо.

— Нет, государь. Я люблю Нину.

— Это плохо, моя девочка. Это очень плохо. Мне жаль тебя. Ты будешь страдать куда сильнее, чем торопливые и потные шлюхи. Что ж, такова справедливость, какую мы, люди, установили на земле. И никакой другой быть не может.

Шаммурамат возразила.

— Может, государь.

— Это тебе Иштар подсказала?

Она кивнула.

Царь перевел разговор.

— Почему гонца сразу не доставили во дворец?

— Опасалась, что его может перехватить Шурдан.

— Предусмотрительная, — скривился Салманасар. — Все просчитала. Хорошо, я открою тебе одну маленькую тайну. Хочешь?

— Она не погубит меня?

Царь усмехнулся.

— И мудрая. Нет, если ты будешь держать рот на замке. Знай, Шурдану немедленно донесут, о чем мы здесь беседовали.

Шами отпрянула. Прихлынувшая к лицу бледность очень развеселила дряхлого старика.

— Кроме того, что я сейчас открою тебе. Если, получив известие, что мне все известно, мой сын явится с повинной, он будет царем. Если же отважится на какой-нибудь безумный поступок, он сгинет. Такова воля богов, ведь, как ни крути, я тоже любимец Ашшура. Ступай.

Глава 8

Безумный поступок Шурдан совершил той же ночью — он бежал из столицы.

Салманасар, вмиг взбодрившийся, испытавший прилив энергии, приказал поймать беглеца. Через несколько дней пришло известие, что Шурдан объявился в Шибанибе. Там объявил себя царем и призвал своих сторонников объединиться, чтобы спасти и возродить погибающую отчизну. В письме отцу Шурдан предложил отцу добровольно передать ему государственные дела, а самому уйти на покой. Почет и возможность довести до конца свои грандиозные строительные планы, ему будут обеспечены.

— Сказки для дураков! — изрек Салманасар в присутствии Шами.

Теперь он не отпускал ее от себя — рассказывал о походах, о годах юности. По поводу письма сына отозвался так.

— Струсил. Выдержки не хватило. Хитрый, а дурак.

Первые дни мятежа запомнились Шаммурамат скрытым нежеланием большинства ассирийских городов открыто поддержать мятежного наследника. Салманасар в полной мере воспользовался этой паузой и приказал собирать войска.

Во все концы страны помчались посыльные, отовсюду в столицу направлялись отряды.

Народ вооружался.

Прощенный Нинурта был отправлен к Ашшур, чтобы к концу сентября привести в Калах конницу. Несмотря на просьбы Шами, царь даже в последний день отказался встретиться со своим раб — мунгу.

— Пусть не считает, что дерзость Шурдана спишет его долги. А ты не теряй времени. Вникай в происходящее. Каждое утро я буду выслушивать доклад, подготовленный тобой за ночь. Это первая и самая легкая кара, которую я наложил на тебя.

Шами позволила себе дерзость.

— Мой доклад готов, о великий царь. Зачем ждать ночь.

Салманасар встрепенулся.

— Ну-ка?..

— Нам следует поспешить, — заявила женщина. — Царский полк должен немедленно выступить из столицы и двинуться к Шибанибе. Отряды будут присоединяться к полку на марше.

— Дельное предложение, — кивнул Салманасар. — Только ты забыла, что я не желаю проливать ассирийскую кровь. Я не теряю надежду, что Шурдан одумается. Его раскаяние и мольбы о прощении были бы очень кстати сейчас, в преддверии похода в Урарту. Горцы ликуют, они ни во что не ставят ассирийское войско. Самое время нанести удар. Открою секрет, я отправил к Шурдану гонца с предложением мириться. Я готов предоставить ему пост главнокомандующего…

Шами воскликнула.

— Предателю пост главнокомандующего? А как же Шамши и Нинурта?

— Они присмотрят за ним. У них будут особые полномочия.

Шами призналась.

— Я ничего не понимаю, государь.

Салманасар наставил на нее палец и веско произнес.

— То-то и оно. Тебе еще многому надо научиться. Искусство власти это, прежде всего, умение заглядывать вперед, а также знать, кто на что способен. Что касается Шурдана, я надеюсь, он потеряет голову и попытается бежать из страны. Куда ему бежать, кроме Урарту, вот почему нельзя спешить с походом на Шибанибу. Ввяжешься в кровопролитие, потом не отвяжешься. Всей мощью Ассирия обрушится на врага, рискнувшего пригреть беглого царевича, посмевшего бросить вызов мне, самому Салманасару.

Расчет был дальновидный, однако Шаммурамат никак не могла отделаться от досаждавшей ей тревоги. Опекаемая богами, она лучше, чем кто-либо, знала, что такого рода дела как сокрушение неприятеля менее всего зависят от тонкости и хитроумности задумки. Нельзя смешивать в кучу подавление внутреннего мятежа и великий поход. Одно никак не сопрягается с другим.

Наступил сентябрь. Не дождавшись бегства Шурдана к северным горцам, царь, наконец, отдал приказ собравшимся войскам выступать на Шибанибу. В день выступления, когда весь Калах сбежался посмотреть на победоносные кисиры царской гвардии, чьи ряды осеняли значки с изображениями стреляющего из лука Ашшура, взобравшегося на спину волка, — царя хватил удар и к вечеру Салманасар скоропостижно скончался. Перед смертью он успел прошептать жрецам и представителям столичной общины имя наследника. Это был Шамши-Адад. Воля великого Салманасара была зафиксирована отпечатками ногтей всех присутствующих и на следующий день объявлена стране.

* * *

Смерть правителя резко изменила ситуацию в стране. План, казалось бы, рассчитанный до самых мельчайших подробностей, рухнул в одночасье.

Это был хороший урок всякому, кто, положившись на гордыню, надеется обмануть судьбу. Шами решительно настаивала, чтобы Шамши, не взирая на траур, в течение ближайших нескольких дней провел церемонию обладания царскими регалиями — жезлом, драгоценным венцом, налобной повязкой, надеваемой под венец, и посохом.

— Нельзя ждать поимки Шурдана! — убеждала она нового правителя. — Действуй немедленно. На завтра назначь церемонию возведения тебя в сан верховного жреца. Приведи храмы к покорности, пусть они перестанут тянуть время и ссылаться на неблагоприятные гадания.

Шамши-Адад вздыхал, на словах соглашался, однако ничего не предпринимал. Он полюбил уединение, смаковал вино и, несмотря на уговоры, тянул время. Азия, чаще других допускаемый к Шамши, предупреждал властителя, что в стране много негодяев, желающих половить рыбку в мутной воде. Нельзя, убеждал писец, надеяться на божественную сущность Шаммурамат. Благосклонность Иштар непредсказуема, к тому же влияние Шаммурамат в Калахе, стремительно усилившееся при прежнем царе, теперь быстро сходит на нет.

На том же настаивал и Нинурта, пришедший с конницей к стенам столицы. Сил было вполне достаточно, чтобы проучить мятежную Шибанибу, приютивший предателя, однако Шамши по — прежнему медлил.

Тогда случилось неизбежное. Община за общиной начали примыкать к наследнику. Войско, собранное Салманасаром для подавления мятежа начало постепенно таять. Акт, в котором сын царя объявлялся государственным преступников и лишался всех прав на венец, все отчетливее превращался в пустую бумажку, на которую Шурдан скоро дал свой ответ, тем самым официально объявив о начале гражданской войны. Царский сын объявил документ о престолонаследнике недействительным, подписанным под давлением царского брата и его побратима, о которых было известно, что они являются отъявленными смутьянами и похитителями власти.

День, когда в Калахе были пойманы соглядатаи Шурдана, доставившие в столицу воззвание Шурдана, был последним спокойным днем для Шами. Может, поэтому она была так настойчива ночью и без конца досаждала Нину неуемным желанием. Тот под утро едва не завопил.

— Что ты хочешь от меня, женщина! В тебе проснулась дьяволица? Завтра я не смогу самостоятельно сесть на коня.

Шами отодвинулась от мужчины, отвернулась и задумалась о том, что судьба сыграла с ней злую шутку — впервые она почувствовала, что более никогда не сможет насытиться этим мужчиной, которого боги когда-то назначили ей в мужья, ведь иначе как предначертанной свыше их встречу в пустыне не назовешь. В ней проснулась необоримая алчность к телесным удовольствиям, а может, не давало покоя ощущение близкой погибели, о которой таким жутким образом предупреждали боги.

Ей стало горько — встреча в пустыне исчерпала себя и вовсе не потому, что она разлюбила Нину. Он по — прежнему был ей дорог, желанен. Его прикосновения ее тело принимало охотно. Погруженный в нее, он все также был мил и радовал ее лоно, но теперь согласно приказа Салманасара время свернуло в сторону. Оно настойчиво манило за собой.

Ох, как не хотелось Шами откликаться на этот зов, но с судьбой не поспоришь, Знамения были яснее ясного — мир опрокинулся, все полетело вверх тормашками. То, о чем вчера можно было договориться, рассевшись на ковре, теперь могло быть восстановлено только силой оружия.

Прошли три драгоценные семидневки. Тугодум Шамши и не желавший досаждать великому царю пустяками, назначенный новым туртаном Нинурта-тукульти-Ашшур упустили момент, когда можно было решительно обрушиться на «горшечника». В октябре каждый день приносил известия, что все больше общин поддерживают мятежников. В конце месяца выяснилось, что сил у «горшечника» значительно больше, чем смог собрать под свои знамена законный наследник. Шамши твердо поддерживали царский полк, конница Нинурты, мелкие общины, издавна примыкавших к наместничеству Ашшура и кое-кто из союзников, исключая Вавилон, чья позиция в назревавшем столкновении становилась решающей.

Шами в письме к Сарсехиму потребовала от евнуха любой ценой удержать отца от немедленного выступления на стороне мятежников. «Ни в коем случае, — уговаривала она евнуха, — нельзя допустить чтобы вавилонское войско пересекло южную границу Ассирии». Пусть евнух пишет сколь угодно длинные героические поэмы, пусть сочиняет небылицы о подвигах древних героев, пусть льстит и подлаживается, пусть обязуется во всем поддерживать Бау — ах — иддина, «только займи отца и не давай ему ни времени, ни возможности вникнуть в истинное положение вещей».

В ответ евнух сообщал: «…я стараюсь изо всех, но долго так продолжаться не может, ибо я таю как свечка, а решимость Закира сменяется слезливой обидой на то, что все желают видеть его униженным и посаженным в клетку, как ассирийские цари всегда поступали с пленными владыками».

Кое-кто из сохранивших верность законной власти чиновников, прежде всего, Азия, указали новому царю на ошибку Шурдана, повелевшего привлекать в свое войско переселенцев. Шаммурамат настояла, чтобы тут же был выпущен царский указ, обещавший пришлым полноценное гражданство и защиту короны. Указ, конечно, был нужный, однако, когда в твой дом входит бородатый ассирийский щитоносец или к воротам на колеснице подъедет родовитый землевладелец и потребует немедленного выступления на стороне «законного наследника», кто отважится отказать им?

Между тем в столичной цитадели не прекращались совещания. Говорили обо всем и ни о чем. Говорили все, даже спальники царя, появление которых на военном совете теперь воспринималось как должное. Шамши, переживший после объявления его наследником взрыв бурного энтузиазма, так и не избавился от меланхолии и теперь поддакивал всем, кто кричал громче, кто с пеной у рта отстаивал всякую несуразность, не имеющую значения в военном деле, а горлопанов вокруг него хватало. Многие спешили воспользоваться моментом и пытались теснее прильнуть к будущему царю. Схватить у него какую-нибудь награду и бежать к сопернику. Если обойдут с наградой, значит, надо что-то выведать. Шами терпела до середины ноября, затем выдвинула ультиматум — либо центральная власть всерьез займется усмирением мятежа, либо она возвращается в Ашшур, и пусть спальники руководят войском и ведут в бой конницу. В присутствии царя она откровенно заявила, что не понимает, почему опытные военачальники, прошедшие Анатолию, Сирию, Финикию, Иудею, в самый решительный час вдруг утратили доверие власти..

Шамши схватился за голову и почти на коленях, хватая жену побратима за руки, умолял не бросать его в такую минуту. Он ссылался на распоряжение Салманасара, перед смертью приказавшего младшему брату ни в коем случае не обижать «дочь Иштар».

Удивительно, но Нинурта, присутствовавший при этой сцене, промолчал. Он только кусал губы, наблюдая, как побратим касался его жены. Шаммурамат осторожно, но решительно отвела руки Шамши и потребовала публичного объявления, что дело спасения отчизны царь доверяет испытанному и верному воину Шамиру.

Такого рода маскировка была ясна всякому, кто вырос в Ассирии, но — удивительное дело! — мало кто позволил себе посмеяться над царским приказом. Шурдан, с ощутимым холодком в груди воспринявший это известие, приказал своим людям повсеместно высмеивать слабость «узурпатора», отдавшего себя и власть в руки женщине. Мятежный принц приказал своим людям «воспрянуть духом и еще решительнее сплотиться в борьбе за правое дело».

Шаммурамат за несколько дней очистила ставку от всякого рода горлопанов и доброхотов. Ее решимость взять на себя полноту ответственности вполне устроили не только нового царя, но, как ни странно, и Нинурту. Шамши, всю жизнь привыкший подчиняться чужой воле, охотно исполнял ее советы. Нинурта заявил, что гражданские дела его не касаются, тем самым косвенным образом подтвердив право жены на лидерство. Он, кстати, первым предложил отсидеться за крепостными стенами Ашшура. Шамши и Нинурта были единодушны в том, что Калах им не удержать. В столице было слишком много сторонников Шурдана. Единственным спасением представлялось отступление в Ашшур.

Шаммурамат с ходу отвергла это предложение.

— Это не выход! — заявила она. — Надо действовать, а не отсиживаться в обороне. В первую очередь попытаться привлечь переселенцев на свою сторону. Для этого великий царь, — она обратилась к Шамши, — в добавок к изданному указу должен объявить — когда законность будет восстановлена, он отменит все дополнительные поборы. Налог ни в коем случае не будет больше того, что был назначен Ашшурнацирапалом и Салманасаром. Никто, ни местная община, ни храмы, не имеют права требовать с переселенцев оброк или исполнения каких-либо повинностей без разрешения центральной власти. Гражданство будет представляться в прежнем порядке — первое поколение за личные заслуги, второе по праву рождения.

Вопросы, касавшиеся планов предстоящей кампании, были вынесены на совещание, на которое Шаммурамат допустила только проверенных командиров царского полка, двух командующих городскими эмуками и командиров конных отрядов, в том числе и Партатуи-Бурю.

Прежде всего, женщина потребовала от нового туртана разъяснить, чего можно добиться, отсиживаясь за крепостными стенами Ашшура?

Нину развел руками.

— Шами, ты не понимаешь, в Калахе слишком много тех, кто зависит от Шурдана. Мы не сможем заткнуть им глотки, следовательно, не исключено предательство. Ашшур — моя вотчина, там все единодушны в поддержке законной власти.

— Я не о том, — возразила Шами. — Зачем вообще нужно отсиживаться за крепостными стенами?

— Нам не выдержать столкновения в поле. Мы вынуждены отступать! — объяснил Шамши. — Что у нас есть? Пятнадцать тысяч пехоты и двенадцать тысяч конницы. Колесниц раз — два и обчелся. Саперных частей нет, припасов мало. Мятежники окружат нас и перестреляют из луков.

Шами возразила.

— Вы берете пример с Бен-Хадада, однако Ашшур — это не Дамаск. Его можно взять, значит, его возьмут. Как только Шурдан приступит к осаде, Бау дожмет отца, и вавилонский корпус поспешит ему на помощь.

— Что ты предлагаешь? — спросил Нинурта. — Дать сражение в поле? Имея такое численное преимущество, они перестреляют нас еще до того, как бросятся в атаку.

Буря осмелился подать голос.

— Это в том случае, если мы будем стоять на месте. У них же нет конницы! Если мы будем вести огонь верхом, еще неизвестно, у кого первого не выдержат нервы. Всадник выше пехотинца, его стрела летит дальше. Попасть труднее, но по сгрудившейся массе не промахнешься.

Его поддержал самый старший по возрасту командир одной из эмук.

— Это важное преимущество, — подтвердил он, затем спросил. — Чего боится наша пехота?

Он сам себе ответил.

— Ассирийская пехота никого и ничего не боится, ведь у нашего воина есть все, что есть у противника, а умения и опыта у него куда больше чем у паршивого сирийца или дикого горца. Но вот с чем ассирийский воин никогда не сталкивался в бою — это со стреляющими на ходу, конными лучниками, способными действовать сплоченно, организованной массой. А я сталкивался со скифской атакой. Никому не пожелаю попасть под их огонь.

— Они все это испытали в Сирии! — воскликнул Нинурта.

— Нет, благородный туртан. Одно дело — наблюдать со стороны, другое — испытать на себе. Помните, как они насмехались над всадниками, которые после каждого выстрела падали с коней. Теперь им будет не до смеха.

Его мысль развил старший из командиров царского полка.

— Дельное предложение, но оно не решает проблему. Победа добывается только в результате прямой атаки, в рукопашном бою. Учтите, у врага нет не только конницы. У врага нет воспитанницы Иштар…

Тут произошло то, чего никогда не бывало в ассирийском войске. Шамши-Адад, Нинурта, присутствовавшие на совете офицеры — все как один перевели взгляды на Шаммурамат.

Сердце у нее дрогнуло, но Иштар, следившая за ней с высоты, подсказала — не робей! Веди к победе!

Шамши-Адад обратился к женщине — Что будем делать?

— Искать решение.

Этим и занялись. Когда никто не перебивал, когда избавились от профанов и соглядатаев, вояки осмелели. У каждого нашлось дельное предложение и толковый совет. Прежде всего, сошлись на том, что необходимо обмануть врага, заставить Шурдана поверить в собственную непобедимость. Для этого действительно необходимо оставить Калах и отступать к Ашшуру, якобы для того, чтобы укрыться за его стенами. Это решение напрашивалось само собой.

Двигаться следует неторопливо, постоянно огрызаясь. Конница, особенно отборный отряд Бури, всадники которого, пусть и не в полной мере, овладели искусством стрелять на ходу, не должны давать врагу и часа передышки. Неприятель должен быть в постоянном напряжении. По совету одного из редумов было решено выбить у Шурдана возничих на колесницах и уничтожить конную разведку. Каждый отставший вражеский отряд отсекать от основных силах и добивать на месте. С нами Ашшур и Иштар! Отправим врагов в страну мертвых. Объявить в войсках — тот, кто поднял мятеж, не соплеменник.

В конце обсуждения слово взял самый пожилой из командиров эмук. Он еще раз напомнил, что отступление само по себе еще никогда не приводило к успеху. Без решительной схватки не обойтись!

Он указал на лежавший на столе чертеж местности, расположенной между двумя великими реками. На пергаменте была изображен неправильный треугольник, образованный Тигром и его притоком Нижним Забом. В этом треугольнике помещалась вся коренная Ассирия. Палец двинулся вдоль русла Тигра и уперся в его малый приток, сбегавший в великую реку в нескольких беру севернее Ашшура.

— Здесь кругом болота, а это овраги. Местность пересеченная, в доспехах не набегаешься, а конь пройдет, пусть и шагом.

Все прильнули к рисунку, изображавшему земную твердь, окруженную Мировым океаном. Предложение было интересное, но как заманить врага на этот участок?

Ветеран продолжил.

— Шурдан никогда не командовал большим войском. Он ни разу не испытал на собственной шкуре, что такое дневной переход, когда в движении находятся сразу несколько многочисленных отрядов. Его тешит собственное превосходство, царское величие застит ему глаза. Лазутчики докладывают, враги уже наперебой делят добычу, и командиров не только эмук, но и мало — мальски значительных кисиров палкой не выгонишь из его шатра. Значит, кисиры поведут редумы. Когда младшие командиры начинают командовать войском, добра не жди. Чтобы заманить врага в ловушку, от нас требуется только одно — не повторять ошибки врага. Командовать должен только один человек. Ты, Шамши! — он указал на нового царя. — Но ты должен дать клятву, что каждый твой приказ будет согласован с этой женщиной. Ты не сделаешь шага без одобрения дочери Иштар.

Он обратился к Шаммурамат.

— Я верю, ты — дочь Иштар! — заявил он, и все, кроме царя, встали. — Ты даруешь нам победу. Ты будешь испрашивать волю богини, и никто больше.

Все взглянули на Шамши. В его глазах загорелись искорки. Он коротко ответил.

— Даю слово царя!

* * *

Осень в том году выдалась дождливая, почва намокла, так что отступление было трудным, на грани человеческих сил, тем более что по приказу царя было решено вывезти из Калаха все припасы, чтобы они не достались Шурдану.

Враг, узнав, что Шамши-Адад оставил Калах, двинулся следом. В эти дни отчетливо сказалось преимущество тех, кто, стиснув зубы, спасал свои жизни над теми, кто желал обзавестись богатством. Конному отряду Бури удалось безнаказанно выбить у Шурдана конную разведку, и армия наследника скоро потеряла единое направление. К тому же непролазная грязь добила колесницы.

За семидневку царское войско осилило не более тридцати беру пути. Люди предельно вымотались, но сумели сохранить порядок, чего не скажешь о противнике, который, едва догнав отступавшие колонны, тут же безнадежно отстал. Солдаты мятежного принца разбрелись по окрестностям, занялись грабежом. Как докладывали перебежчики из переселенцев, Шурдан вовсе не стремился ускорить движение колонн или хотя бы призвать к порядку разгулявшихся мародеров. «Горшечник», уверенный в том, что Шамши стремится укрыться за стенами Ашшура, пустил дело на самотек. Кое-кто из опытных военачальников пытался привлечь его внимание к необходимости немедленно пресечь разброд и беспорядок. Они настаивали — пора остановиться, заняться ремонтом колесниц, на что Шурдан, занятый планами штурма Ашшура, высокомерно заявил.

— При штурме города колесницы не потребуются.

Эти слова привели в замешательство многих из тех, кто примкнул к его войску по зову долга или в связи с обязанностями вассала, и не столько по причине недопустимой самонадеянности, сколько из соображений причастности к «общине Ашшур». Неужели царский сын всерьез намерен штурмовать священный город, колыбель их племени? Даже те же, кто примкнул к более сильной стороне в надежде нажиться на войне, испытал смущение. Ворваться в город не трудно, ассирийцы и не такие крепости взламывали. Что потом? Что останется от священных храмов, от алтарей и святилищ? Какая сила способна удержать солдат, только что рисковавших жизнью и вдруг обнаруживших, что они живы, от того, чтобы хватать все, что попадет под руку? Кто способен оградить священный город от кровавого разгула? Как отец небесный, вечный и грозный Ашшур, посмотрит на такое святотатство?

Уныние и злобу навевало и поведение противной стороны, которая пользовалась методами, которые иначе, как скифскими, не назовешь. Обстрелы продолжались днем и ночью. Убитых уже насчитывали десятками, раненых сотнями.

Когда эти вести дошли до Шурдана, он рассвирепел. Приказал убыстрить ход, догнать сторонников «чудовища», как он называл своего дядю, за его чрезвычайную волосатость, — схватить их, растоптать, посадить на колья.

В первую семидневку кислиму (ноябрь — декабрь) оба войска столкнулись на узкой равнине между мелкой, по пояс, речушкой и болотистой поймой священного Тигра. В тот день племенные отряды, составлявшие славу ассирийского ополчения, на собственной шкуре почувствовали силу конных атак. Всадники подскакивали на дистанцию стрельбы, выпускали стрелы по скоплению вражеской пехоты, которая сгрудилась на узком пятачке. Их тут же сменяли новые кисиры и так до полудня. Отогнать конницу было нечем — колесниц, готовых встать стеной, было немного, да и те выписывали колесами такие восьмерки, что жалко было смотреть.

После полудня у Шурдана не оставалось выбора, как двинуть пехоту вперед. Первыми в надежде сблизиться с противником в атаку двинулись копьеносцы. Это были лучшие копьеносцы в мире, их численное превосходство позволяло надеяться на успех, если бы нажим был организован более толково. Левый фланг, стиснутый и прижатый к Тигру, увяз в болоте. Правый выдвинулся вперед, разорвав при этом связь с центром и расстроив общий строй.

В этот момент на противоположной стороне заиграли флейты, ударили барабаны, и отряды «чудовища», под громкий рев боевых труб, выкрики редумов, лай боевых псов и вопли собаководов двинулись на врага. Царский полк, выстроившись тупым клином с прикрытыми ополченцами флангами, ускоряя шаг, ударил по замешкавшемуся противнику.

Удар оказался настолько мощным, что гвардии удалось разорвать вражескую линию, и к левому флангу, барахтавшемуся в болоте, присоединился центр, составленный из отборных воинов ниневийского ополчения. Теряя почву под ногами, измазавшись в грязи, опытные в боях и резне бородачи уже не могли помочь соратникам из Шибанибы. Этих неисправимых гвардейцы Салманасара — все в нарядных доспехах, начищенных кольчугах, — убивали безжалостно. Соплеменников резали с такой жестокостью, какую не выказывали даже по отношению к презренным сирийцам или грязным евреям — с издевками, с отрезанием ушей и носа, с выкалыванием глаз.

Войско Шурдана охватила паника. Сдавались пятидесятками и сотнями. Сдавшихся поубивали бы на поле боя, не разбирая, где брат, сын или отец, если бы не строжайший приказ Шаммурамат и специально назначенные люди, которые охраняли обезоруженных пленных. Сначала и это не помогало, пока сама воспитанница Иштар не бросилась на поле боя и не начала лично дарить жизнь побежденным. Перечить ей, дочери Иштар, не отваживались даже налившие кровью глаза гвардейцы из царского полка.

Появление Шаммурамат окончательно сломило сопротивление врага. Вражеские воины бросали оружие и толпами устремлялись вслед за женщиной, дарующей жизнь. Ею восхищались, ее приветствовали и свои, и чужие, как ожившее воплощение Небесной воительницы, опекавшей Ассирию.

Шурдан, наблюдавший за ходом сражения с ближайшего холма, умирая от ужаса, наблюдал, как Шаммурамат беспрепятственно проезжала на коне через смешавшиеся ряды его воинов. Как поверить, что «распутной девке», как ее со смехом называли в его окружении, удалось сломить сопротивление лучшей пехоты на свете.

Эта задержка стоила царевичу жизни. Уйти от преследования ему не удалось.

* * *

Возвращение в Калах оказалось для нового правителя поистине триумфальным.

В столице зверств было немного. С верными новому правителю войсками расплатились по — царски, после чего «царский полк» и часть конницы отправились в поход против Шибанибы, жители которой легкомысленно отказались признавать нового владыку. Когда опомнились, было поздно. Наслышавшись о милосердии победителей, горожане сами открыли ворота, и солдатня хлынула в узкие улицы древнего города.

Некоторое время командирам удавалось уговаривать своих солдат сжалиться. Воины, однако, были движимы не только обычной жаждой грабежа — царские гвардейцы издавна ненавидели жителей Шибанибы и рвались перебить их всех. Сыграли свою роль и зажиточные дома, чистые метенные улицы и блиставшие разноцветной глазурью храмы.

Тридцать тысяч вооруженных солдат, вломившихся в город, подожгли Шибанибу. За ними последовали обозные рабы и маркитанты, еще более многочисленные, еще более распущенные. Ни положение, ни возраст не могли оградить от насилия, спасти от смерти. Седых старцев, пожилых женщин волокли на потеху солдатне. Взрослых девушек и красивых юношей рвали на части, и над телами их возникали драки, кончавшиеся поножовщиной и убийствами. Солдаты тащили деньги, грабили храмы, другие, более сильные, нападали на них и отнимали добычу. Некоторые не довольствовались богатствами, бывшими у всех на виду — в поисках спрятанных вкладов они рыли землю, избивали и пытали людей. В руках у всех пылали факелы и, кончив грабеж, солдаты кидали их, потехи ради, в пустые дома и храмы. Ничего не было запретного для армии, в которой вчерашние мятежники из Ниневии, Арбел, других городов, примкнувшие к Шамши, перемешались с сохранившими верность гвардейцами и союзными эмуку.

Грабеж продолжался две дня…

Об оставшихся в живых жителях Шибанибы, Шамши-Адад выразился в том смысле, что обращать полноправных граждан Ассирии в рабов нельзя, а свидетели ему не нужны. Так погиб город, видевший Саргона и знаменитого Тукульти-Нинурту I. Было ему от основания тысяча двести лет.

Участь Шибанибы оказалась хорошим уроком для Ниневии. Стоять зиму у ворот собственного города было немыслимо даже для недалекого умом Шамши. Он в присутствии верховных жрецов дал клятву, что ограничится данью, и казни будут преданы исключительно непосредственные зачинщики мятежа.

Он сдержал свое слово, правда, приказал обтянуть содранной с врагов кожей главные ворота Ниневии.

Часть V

Парадный дворцовый зал. Полутьма, разбавляемая светом редких, скупо горящих факелов. Огромный размытый отблеск с точностью маятника неспешно пробегает по залу, выхватывая из сумеречной мглы два ряда колонн, выстроенных по обе стороны широкого прохода.

Вдали, на возвышении, царский трон, по бокам его два громадных каменных, крылатых быка — шеду. На троне человек с искусно завитой бородой. На голове у него царский венец, надетый на головную, стянутую на затылке узлом, повязку, в правой руке пастырский посох, в левой — царский жезл.

Позади, возле громадного, в рост человека, бронзового гонга, высится чернокожий раб.

Царь поднял руку, и великан, взмахнув шестом, ударил в гонг. Низкий мелодичный звон поплыл по сумеречному тронному залу.

На противоположной стене обозначилась узкая светлая щель. Створки парадных дверей гармонично раздвинулись, с радостью впустили в зал дневной свет. Оттуда к возвышению двинулась процессия. Чем шире раздвигались створки и чем ближе подходили придворные, тем отчетливее вырисовывались отрубленные головы у них в руках. Их несли за волосы, за бороды.

Человек на троне молчал. Не мигая смотрел, как на полу возле помоста вырастала гора человеческих голов. У основания горы расползалась кровавая лужа.

Глава 1

Узнав о победе Шамши-Адада V, первым среди соседних властителей восторг и восхищение выразил вавилонский полководец Бау-ахиддин.

От имени державного Мардук-Закиршуми, Бау, фактический владелец Вавилона, ликуя от счастья, поздравил нового ассирийского владыку с победой, поблагодарил за сохранение мира во всем мире, а также подтвердил готовность выполнить любое пожелание «повелителя вселенной». На день с поздравлениями отстал от него царь Арама Хазаил I. Он так и подписался в многословном послании, воспевающем подвиги нового царя, — «твой верный слуга, Хазаил Первый».

Что касается узурпатора из Дамаска, его судьба по, мнению Шаммурамат, должна была решиться позднее, с чем согласились новый царь и Нинурта, а вот к поразительному бесстыдству, проявленному Бау — ах — иддином, в ближайшем окружении царя отнеслись по — разному.

Туртан выразился в том смысле, что смерть на колу слишком легкое наказание для обнаглевшего предателя. Нинурта-тукульти-Ашшур предложил содрать с негодяя кожу и водрузить ее на главных воротах Вавилона.

Шамши никак не прокомментировал предложение побратима и бросил вопрошающий взгляд на Шами. Женщина выразила сомнение — так ли необходимо спешить с местью в отношении зарвавшегося царедворца? Возмущение Нину она охладила ледяным соображением, что не дело начинать великое правление с казни чужого подданного.

— Это исключительное право моего отца. Стоит ли подавать дурной пример сейчас, когда страна еще не успокоилась?

Нину позволил себе в присутствии царя пристукнуть кулаком по столу.

— Бау предал нас в самый трудный момент. Милосердие неуместно. Если мы простим его, как восстановить порядок в стране и уважение к власти?

— Только не пренебрежением к нашим союзникам, — возразила Шами. — Их помощь скоро понадобится нам для похода на север против Урарту. Для нас куда важнее переломить антиассирийские настроения среди сильных в Вавилоне и обеспечить надежный тыл. Казнью Бау мы только добавим масла в огонь.

Шамши-Адад поддержал туртана.

— Если мы простим Бау, как заставить трепетать наших врагов? Мой божественный брат завещал мне постоянно напоминать соседям — пусть они не надеются, что меч ассирийца обойдет их стороной.

Шаммурамат ответила так:

— С кем великий царь желает сразиться во время похода на север? Со сплоченными рядами врагов или со сбродом князей, каждый из которых только и мечтает о том, как бы подешевле сговориться с Ассирией?

— Конечно, разброд в стане врага предпочтительней, — согласился Шамши и погладил бороду.

— Тогда тем более необходимо продемонстрировать, что ты, великий государь, являешься искренним приверженцем законов, источником милосердия и светочем справедливости. Пусть соседи уверятся, что ты всегда готов простить смертного, поддавшегося слабости или неумеренной жажде власти.

— Так оно и есть, — согласился Шамши-Адад.

— Делайте, что хотите, — махнул рукой Нину, — мое дело война. Там ни к чему всякие хитроумные выверты.

…В тот вечер решение относительно вавилонского полководца так и не было принято. Ночью Нину попытался убедить жену, что будет лучше, если она во всем будет слушаться его, во всем с ним соглашаться и поменьше вмешиваться в дела мужчин, однако Шами отказалась обсуждать этот вопрос в постели. Нинурта обиделся и ушел в другую комнату.

Выделенные им в Большом дворце апартаменты ранее принадлежали Шурдану, но за эти несколько месяцев по приказу нового туртана здесь был проведен основательный ремонт. Заменили все, кроме львов, охранявших вход в покои наследного принца с парадного двора и привезенных еще Ашшурнацирапалом II из хеттской крепости Каркемиш. Вот и теперь через проем в стене были видны их головы и мокрые, поблескивающие в свете факелов спины.

Лил дождь, и на царском дворе, где всего несколько месяцев назад недруги Нинурты пытались унизить его опалой, — в широких лужах доброжелательно отражались громадные барельефы на стенах, а также два гигантских, в два человеческих роста, быка — шеду, охранявших вход в арсенал.

Где они теперь, недруги? Кто сможет отыскать их могилы?

Посреди двора также возвышалась стела из черного алебастра, на которой перечислялись подвиги славного Ашшурнацирапала. Рядом, согласно завещания хитрого лиса, Шамши должен был поставить такую же стелу с рассказом о деяниях Салманасара III. На дворе хватило бы места и для воспевания славного царствования самого Шамши-Адада V. Может, там будет упоминание и о его туртане, который заставил мятежников склонить головы перед царским сиянием побратима.

Это была сладкая мысль, уместная в момент отхода ко сну. Некоторое время Нину со стороны с удовольствием наблюдал за оскалившими пасти львами, пока предсонная сладостная истома не омрачилась глупым, на первый взгляд вопросом — почему каменных духов — хранителей всегда и везде выставляют парами? Например, львы перед ступенями, ведущими в его апартаменты, быки — шеду перед входом в арсенал или крылатые быки возле царского трона? Вспомнилась знаменитая Дорога процессий в Вавилоне, на стенах которой были изображены вавилонские драконы и ревущие львы. Там каждый дракон по одной стороне крепостной стены обязательно был сопряжен со львом на другой? Они шествуют вечно и всегда по двое. Диковатые и безумные хетты тоже выставляли в охрану пару чудовищ? Даже развратные сирийцы предпочитают оберегаться от демонов с помощью двух стражей? Почему среди них нет места третьему, пятому божественному духу — хранителю?

Нину неожиданно зевнул. Успокоил себя тем, что посетившее его недоумение иначе как досужим не назовешь, однако отделаться от родившегося в сердце привкуса тревоги сумел только перебив неуместный вопрос злорадным торжеством — пусть Шами помучается одна.

Он с нескрываемым злорадством погладил свою густую, завитую, заметно подбитую сединой бороду и напоследок бросил взгляд на парадный двор цитадели.

Дождь прекратился, и отсветы факелов, до того расплывавшиеся в лужах, очертились ясно, трепетно, разве что не дымили. Стал явственней треск горевшего дерева, со стороны хозяйственного двора послышался скрип подъезжавшей телеги. А может, повозки, но это разночтение уже не досаждало крепко заснувшему туртану.

Разбудили его перед рассветом, приказали немедленно отправляться в Вавилон. На вопрос, к чему такая спешка и нельзя ли перед отъездом увидеться с побратимом, передавший повеление военачальнику незнакомый царский спальник ответил, что великий государь всю ночь занимался государственными делами и заснул только под утро. Раб добавил, что теперь во всем дворце не сыскать смельчака, который отважится разбудить владыку. Он и Нинурте этого не советует, так как еще до наступления дня такой храбрец, невзирая на чины и заслуги, может оказаться на колу.

— Стоит ли проверять на себе, храбрейший? — спросил спальник. — Приказ был отдан в середине ночи. Великий царь не простит промедления.

От подобной наглости еще не совсем пришедший в себя и протиравший глаза туртан лишился дара речи. Между тем молоденький раб с завитыми на макушке волосами, как бы не замечая изумления наместника, снисходительно добавил.

— Если позволишь, храбрейший, еще один совет… Не надо называть властелина вселенной побратимом.

— А — а, ты вот о чем, — откликнулся туртан и направился к спальне жены.

Стражники, явившиеся с царским рабом, преградили путь. Туртан обернулся и удивленно глянул на спальника.

Тот пожал плечами.

— Не велено. Об этом меня предупредили особо. Ты ни с кем не должен видеться. Никто не должен знать, что ты отправился в Вавилон.

— Послушай, как тебя там… что случилось?

— Не знаю, храбрейший из храбрейших. Я сам теряюсь в догадках, а зовут меня Балу.

Нинурта прикинул — Балу, Балу… Это имя ему ничего не говорило. Впрочем, за последние несколько месяцев вокруг Шамши неожиданно появилось множество новых людишек. Среди них были и коренные ассирийцы, знатные и не очень, чужаки — советники, мелкая челядь из пришлых. Никто не мог объяснить, как они оказались во дворце, кто их нанял — уж, конечно, не сам побратим! — но с каждым днем протолкнуться сквозь их ряды на прием к новому правителю, становилось все труднее и труднее. Сначала такие нововведения никак не касались Нинурты и его жены, теперь, по-видимому, пришел их черед.

Нинурта не был новичком в придворных делах и знал цену поведению слуг. Их отличала подобострастная льстивость перед сильными, презрительное пренебрежение к слабым и откровенная наглость в разговоре с теми, кого подвергли опале. С той же ловкостью они пользовались ложью, и чем более вызывающим было вранье, чем простодушнее, глядя в глаза, они выкладывали чушь тому или иному царедворцу, тем хуже были его дела. Этот же пронырливый красавчик, без тени стыда утверждавший, что царь всю ночь занимался государственными делами, с небрежной легкостью переступил всякие границы правдоподобия.

Это был знак хуже некуда.

Вечером в поведении царя не было и намека на скорую и неотвратимую опалу. Шамши от природы не умел хитрить, и если бы кто-то во дворце попытался подбить его удалить слишком возвысившегося наместника Ашшура, это невозможно было бы скрыть. Прежде всего побратим начал бы оправдываться, валить вину на других — продажных слуг, наглых рабов, дерзких подданных. Да мало ли на кого начал бы ссылаться Шамши, но чтобы вот так, спешно, внезапно, с глаз долой — это было невозможно. Ладно, сам Нину был из таких, кто ради дружбы был готов не поверить собственным глазам, но обвести вокруг пальца Шами — как это могло случиться?!

К тому же какими государственными делами мог заниматься Шамши в отсутствии побратима и его супруги?!

Что же произошло ночью, если наглый молоденький раб, вчера не позволявший себе в присутствии туртана рот открыть, сегодня осмеливается давать советы второму человеку в государстве? Кто или что позволило ему вести себя так развязно?

Ответа не было. Его, по мнению туртана, и быть не могло, кроме разве что личной инициативы молоденького негодяя, возомнившего о себе невесть что.

Ну, погоди, ты у меня еще попляшешь!

Тем не менее, одеваясь, Нину лихорадочно старался припомнить все, что хотя бы случайно могло вызвать неудовольствие царя. В их взаимоотношениях не было и намека на скорую опалу. К тому же было непонятно, как совместить внезапный отъезд в Вавилон с подготовкой похода на север. Шамши не раз доверительно признавался другу, что только Нинурте он с легким сердцем может доверить полки, отправлявшиеся на север. Это были не пустые слова, ведь в Сирии и Палестине тот делом доказал, что умеет водить армию. Это признал даже опытный Салманасар, не говоря о командирах эмук и «царского полка».

Возможно, Шамши не понравилось, что его туртан отказался возглавить поход на Шибанибу? Нину в сердцах помянул супругу, которая, узнав о предложении нового царя, предупредила мужа, что народ Ассирии вряд ли простит уничтожение священного города. Всякий, кто погреет руки на беде сородича, будет трижды проклят.

— Тебе это надо? — спросила она.

Но и тогда между побратимами не легло даже тени неудовольствия. Шамши-Адад с пониманием отнесся к отказу и признался, что ему тоже не по себе от мысли, что придется применить «несаху» к собственным подданным.

— Даже под ложечкой сосет, — открылся Шамши. — К сожалению, ты можешь отказаться, а у меня нет выбора. Многие настаивает, чтобы я дал хороший урок мятежникам.

Неужели раб прав, и вся беда в том, что он по — прежнему называет Шамши побратимом?

Быть того не может, чтобы такой пустяк разрушил многолетнюю дружбу!

Вспомнилась церемония возведения Шамши в сан наместника Ашшура на земле. После того как в калахском храме бога — покровителя побратиму повязали голову священной косынкой, дали в руки посох и царский жезл, тот шепотом приказал своему туртану не забывать о старой дружбе, а во время пира в Большом дворе Шамши стоя произнес тост в его честь, затем, осушив кубок, склонился к другу и добавил, что «побратим» в устах Нинурты звучит для него не менее весомо, чем только что прозвучавшее величание «царь великий, царь могучий, царь множеств, царь Ассирии, царь Вавилона, царь Шумера и Аккада, царь четырех стран света».

Одна загадка тянула за собой другую, однако привычка повиноваться оказалась сильнее досужих рассуждений. Нину, положившись на родных богов, на верность, присущую дружбе, на опекаемую богами справедливость, молча позволил натянуть на себя бронзовые доспехи и отправился на хозяйственный двор, где его уже ждала охрана, состоявшая из незнакомых вооруженных всадников. Для Нинурты была приготовлена не первой молодости кобыла. С первого взгляда туртану стало ясно, что на ней далеко не ускачешь. На таких скакунах только евнухам красоваться.

Туртан удивленно глянул на Балу.

Тот, зевнув, объяснил.

— Эти люди будут сопровождать тебя в Вавилон. Великий царь просил напомнить, что он дает тебе самые широкие полномочия. Ты вправе от его имени казнить и миловать. Великий государь предупредил, что более подробные наставления ты получишь в пути. Главное, это наладить добрые отношения с сильными в городе. Ты должен добиться от Закира, чтобы к началу похода, Вавилон как верный союзник прислал свое войско.

Насчет кобылы он даже не заикнулся.

Глава 2

В пути, убедившись, что приставленные к нему люди не имеют намерения увлечь его подальше в пустыню и там прикончить, Нинурта немного успокоился. Единственный запрет, о котором, выбравшись за стены Калаха, начальник охраны предупредил Нинурту, сводился к тому, чтобы туртан ни в коем случае не пытался скрыться. Начальник добавил, что в этом случае им дано категорическое указание связать его и доставить в Калах.

Что касается поездки в Вавилон, начальник охраны признался, что ему совсем не по душе приглядывать за знаменитым военачальником, однако главному жрецу не возразишь.

— Мы люди подневольные, у нас есть семьи. С нами церемониться не будут.

— Ты мог бы намекнуть, — возразил Нину, — в чем причина такого строгого надзора. Я в долгу не останусь.

— Верю, — согласился старший, — только нам самим неизвестно, зачем нам приказали бдительно наблюдать за тобой. Полагаю, все скоро выяснится, а пока, прости…

Он развел руками.

Более Нинурте ничего не удалось выведать. Странным казалось, что эти люди, подчинявшиеся настоятелю храма Ашшура в Калахе и не участвовавшие в боевых действиях (Нину, по крайней мере, никогда не видел их в армейских рядах) как влитые сидели на конях и прекрасно владели оружием.

Когда вдали показались стены Ашшура страх за собственную жизнь немного притупился, однако Азия, вечером догнавший посольство, передал приказ царя, запрещавший туртану под страхом смертной казни останавливаться в родном городе.

— Тебе предписано без промедлении следовать в Вавилон.

— Не имея ни отдыха, ни ночлега? — воскликнул Нинурта. — Взгляни, солнце садится, а Ашшур рядом, полчаса пути.

— Нет, храбрейший, отдохни в шатре, который разбили сопровождающие тебя люди. Сейчас и на воздухе замечательно спится, ночь обещает быть теплой. Великий царь особо наказал, чтобы ты берег себя и заботился о своем здоровье. Твоя жизнь и твой меч скоро очень понадобятся Ассирии.

Они разговаривали ввиду шатров. Сопровождавшие туртана люди толпились поблизости.

— В Вавилоне ты оценишь состояние местного войска, — невозмутимо продолжил старший писец, — и в случае необходимости подготовишь вавилонян к походу на север. Когда получишь приказ, приведешь их в Калах. До того момента тебе запрещено отлучаться из Вавилона.

Азия замялся, потом, как бы невзначай, предупредил.

— Меня предупредили, чтобы я не оставлял тебя без надзора.

Нинурта взял писца под руку и поволок в сторону, подальше от спутников. Начальник охраны встрепенулся, затем, очевидно положившись на царского писца, отвел глаза.

Азия в общем-то не очень сопротивлялся, вел себя покладисто, вовремя переставлял ноги и всем своим видом демонстрировал готовность услужить второму человеку в государстве.

Когда разведенные неподалеку от речного берега костры скрылись из вида, писец решительно оторвал от себя чужие руки и сам спустился к воде. Там срезал охапку тростника и уселся на нее, оставив расположенную рядом каменную глыбу для туртана, тем самым как бы подчеркивая незыблемую иерархию между ними. Этот поступок можно было истолковать и так, что царскому писцу было запрещено унижать опального вельможу. Это что-нибудь да значило, и Нину, устроившись повыше писца, перевел дух.

— В чем я провинился перед великим царем, Азия? — спросил Нину.

Царский посланец ответил не сразу. Прежде он долго наблюдал за устремившимся к земле небесным светилом.

Смеркалось быстро. Солнце — Шамаш, зевнув, скрылось за горизонтом — там, как сказывают и пересказывают, всевидящий бог усядется в лодку и отправится на противоположный край земли, откуда утром ему придется вновь карабкаться в зенит, чтобы затем совершить головокружительный спуск на берег Мирового океана, где его опять будет поджидать золотая лодка.

Через несколько минут пришел черед звездам оглядеть землю. Всем известно, что звезды — это роскошные дворцы, в которых обитает тот или иной небожитель. Им все ведомо, даже тревога, поселившаяся в душе Нину с того момента, как его подняли с постели и так спешно отправили в Вавилон.

Нинурта поторопил писца.

— Может, в том, что я отказался избивать своих соотечественников в Шибанибе? Или в неуместной приверженности старой дружбе?

— Нет, Нинурта, причина в том, что кое-кто убедил царя, что ты готовишь против него заговор.

Нину изумленно глянул на писца и не удержался от возгласа.

— С какой стати?! Зачем мне это надо?!

Азия не обращая внимание на туртана, хладнокровно добавил.

— Или тебя против твоей воли могут заставить возглавить заговор.

— Еще интереснее! — Нинурта шлепнул себя по коленям. — Кто и каким образом мог бы заставить меня изменить побратиму?

— Вот именно, «побратиму». Именно это обстоятельство губит тебя сильнее всяких доводов разума.

— Объяснись, писец! Хватит ходить вокруг да около.

— Кто-то из очень сильных в Калахе и те из жрецов, кто не забыл, какими привилегиями их обещал вознаградить Шурдан, убедили царя, что далее так продолжаться не может.

— Как?!

— Твои недруги утверждают — триумвират, который сложился вокруг государя, далее терпеть невозможно.

— Почему?

— Восстанет «царский полк».

Нинурта ошеломленно глянул на заметно помрачневшего Азию.

— Зачем «царскому полку» бунтовать? Разве великий царь не расплатился с ними сполна? Разве каждый из воинов не вывез арбу добычи из Шибанибы?

— Это дело прошлое, туртан. Всякий присвоивший чужое добро надеется, что так будет продолжаться и впредь, а для этого необходима твердая власть. Или наоборот — полное безвластье. Промежуточное состояние немыслимо.

— Я не понимаю, о каком промежуточном состоянии ты ведешь речь? В чем ты видишь промежуточное состояние?

Азия усмехнулся.

— Ты, туртан, ослеплен победой. Ты не замечаешь, что творится вокруг. Прошло полгода после подавления мятежа и разрушения Шибанибы, а многим до сих пор неясно, кто правит Ассирией. Царская ли воля непререкаема или всем, как во время войны, заправляет твоя супруга? А может, правишь ты, Нинурта? Это очень опасные и ненужные для власти вопросы, тем более если находятся зловредные людишки, утверждающие — зачем нам не имеющий голоса в собственном дворце правитель, если у нас уже имеется царствующая пара. Что произойдет, если горячие головы сообразят — давайте поможем этой парочке расправиться с несравненным, и тогда на нас посыплются новые награды.

— Ты имеешь в виду меня и Шами?

— Да, храбрейший.

— Кто же мутит воду?

— Например, небезызвестный тебе скиф Партатуи.

Нинурта не удержался, вскочил, принялся расхаживать по влажному берегу.

— Этого я всегда хотел удавить собственными руками! — не скрывая раздражения, отозвался он.

— Разве дело в скифе?

— А в чем же?!

Нинурта сел на камень, долго и тоскливо смотрел на воды священного Тигра, набегавшие на низкий поросший тростником берег.

Наконец он подал голос.

— Азия, неужели непонятно, что эти наветы выеденного яйца не стоят! Даже такой тугодум как наш Шамши вряд ли клюнет на них.

— Да, если отнестись к ним здраво. А если кому-то очень хочется поверить в них?

— Зачем верить!! — воскликнул Нинурта.

Бросив взгляд на кромку обрывистого берега и заметив там голову подслушивающего соглядатая, туртан швырнул в него подобранной с земли галькой.

— Вон!!!

Голова мгновенно скрылась в кустах. Нинурта, успокоившись, вновь уселся на скалистый выступ и уже более рассудительно спросил.

— Должна же быть какая-то более веская причина, чем глупая похвальба пьяного скифа, досужие разговоры на калахских рынках и неумеренное желание жрецов воспользоваться моментом.

— Она существует, Нину. В эту чушь насчет заговора можно поверить только в одном случае.

— В каком?

— Если царствующая особа ночи напролет проводит без сна. Если царствующей особе не дает покоя супруга его подданного. Если облаченный в царские одежды только тем и занимается, что молит богов подсказать, как ему добыть жену ближнего своего. Об этом мало кому известно, но ты удивляешь меня, Нинурта. Неужели для тебя это тайна?

— Он дал мне слово, что моя жена для него священна.

— Это когда было?

— Когда мы шли по Финикии.

— Вспомнил!.. Тогда Шамши ходил под старшим братом, а теперь он властелин всего, что дарит земля Ассирии, чем наградило ее небо. Вспомни о пророчестве Салманасара. За него ухватились твои недруги. Они постоянно твердят правителю, что Шаммурамат не может принадлежать храброму Нинурте. Она является священным достоянием всей Ассирии. И не только потому что она в родстве с Повелительницей львов, но и по той причине, что эта женщина умна, проницательна, сноровиста и отважна. Ей хватает мудрости и смелости управлять мужчинами. Они утверждают — если не разделаться с Нинуртой, твоя гибель, царь, неизбежна. Рано или поздно наместник Ашшура и вавилонская блудница поднимут мятеж и сбросят тебя с трона. Тогда будет поздно. Это очень сильные доводы, особенно, когда в пылу страсти наш победоносный владыка называет наложниц «Шами, моя Шами…»

Нинурта помрачнел.

— Ты говори, но не заговаривайся. В Ассирии узы брака священны.

— И я о том же, — подтвердил Азия. — Царя убедили, что силой здесь ничего не добьешься. Единственный способ — убедить Нинурту, что место Шаммурамат на троне, рядом с великим царем.

— Думай, что говоришь! Я никогда не откажусь от Шами. Разве что побратим прикажет казнить меня. Возможно, ты привез приказ казнить меня? Но я так просто не дамся. Я сам поговорю с побратимом. Я добьюсь от него ответа…

Нинурта внезапно оборвал речь и уставился на спешащую на юг воду. Азия невозмутимо помалкивал.

Туртан неожиданно пристально пригляделся к собеседнику.

— Послушай, писец, а может, тебя послали, чтобы подбить меня сгоряча выкинуть какую-нибудь штуку, после чего от меня можно будет легко избавиться?

— Я ждал, когда ты спросишь об этом, теперь мне легче быть откровенным с тобой, ведь только благодаря тебе и Шами Шурдан помиловал меня. Верь не верь, но у меня нет коварных намерений вынудить тебя совершить непоправимую ошибку. Нет их и у твоего побратима — он настоятельно просил сообщить тебе об этом. Ты всегда отличался практичностью, всегда видел то, что есть на самом деле. Поэтому вот тебе совет — смирись, ничего уже нельзя поправить.

Азия сделал паузу, потом веско, с нажимом на каждом слове продолжил.

— После твоего отъезда в Вавилон Шамши открылся Шаммурамат.

Вновь долгая пауза, затем вопрос Нинурты.

— Что ответила великому царю моя жена.

— Это уже не имеет значения, ведь слово сказано.

— И все-таки?

— Она заявила, что при живом муже никогда не согласится стать супругой царя. Она прибавила — всякое кощунство или расправу над тобой она будет рассматривать как посягательство на божественный закон, установленный Ашшуром и отдавший женщину во власть овладевшего ею по закону мужчине. Учти, храбрейший, — по закону. Твоя жена — умница, она сумела осадить обезумевшего царя. Шамши в бешенстве, и теперь весь Калах с нетерпением ждет, чем закончится эта схватка? У царя лихие и, к сожалению, неглупые советники.

Нинурта усмехнулся.

— И один из них ты?!

— Я всего лишь посланец. Но ты выслушай главное. Сначала советчики надоумили царя допечь тебя опалой. Продемонстрировать, что твоя жизнь всего лишь слеза на реснице, и весь ты, и все, чем обладаешь, всецело принадлежит царю. Теперь после отпора Шами они решили объявить, что строптивость будет наказана, а покорность достойно вознаграждена.

— Как?

— Если вы с царем придете к согласию, тебя официально разведут с Шаммурамат. Ее объявят девственницей, что, в общем-то, нетрудно для дочери богини, тем более что наместника Ашшура на земле убедили — слишком много знамений и пророчеств требуют от великого царя соединиться с дочерью Иштар. Великий царь в награду готов отдать тебе в жены свою сестру Роксану, а также сохранить пост туртана. Ты останешься вторым человеком в государстве.

Нину поднял с земли округлую гальку, швырнул ее в воду. Плоский камень несколько раз отважно шлепнулся о воду и только потом, обессилев, канул в глубине.

— Вот ты зачем догнал меня, Азия?

— Да, храбрейший.

— Шамши испугался сам поговорить со мной?

— Можно и так сказать.

— А тебе, значит, можно доверить любое деликатное дело? Например, ублажать Гулу…

— Стоит ли оскорблять меня, Нинурта, в тот момент, когда решается твоя судьба.

— Ты хочешь сказать, когда над моей головой занесен топор?

— Нет, великий. Шаммурамат никогда не выйдет замуж за человека, погубившего ее мужа. Это даже Шамши ясно. Он желает решить дело миром.

— Миром?! — скривился Нину. — Разве в таком деле можно говорить о мире?! К чему ты призываешь меня? Отказаться от любимой женщины? Это теперь называется согласием? Или справедливостью? Разве справедливо вознаграждать побратима злым за доброе? Как посмотрят на эту дерзость боги?

— Насчет справедливости тебе лучше посоветоваться с Сарсехимом. Он уверяет, что богам нет до нее никакого дела. Это удел смертных.

— Точнее, безраздельное право властителей, — усмехнулся Нинурта.

— Конечно, — кивнул Азия. — Но при этом они тоже не вольны в своих поступках. Они обязаны исходить из пользы государства.

— Какая польза государству, если Шамши завладеет моей женой?!

— Я, в отличие от Сарсехима, не силен в досужих рассуждениях, но правда в том, что дальше так действительно продолжаться не может. В стране должен быть один хозяин. Или хозяйка, если так будет угодно богам. Вот тебе мой совет — не спеши и согласись. Время все расставит по своим местам. Мало ли, кого боги выберут в наследники Шамши-Ададу? Положись на Шами…

— Это говоришь мне ты, кого я спас от смерти?

— Справедливость в том, — упрямо выговорил Азия, — чтобы каждый подданный научился ценить честь, которой готов одарить его великий царь. Справедливость в том, чтобы каждый, кому доверено выполнить волю великого царя, испытывал радость.

— Послушай, Азия, ты неглупый человек, а твердишь одно и то же — я должен дать согласие! Ты забыл о Шаммурамат. Если вы хотите решить дело миром, ее согласие тоже необходимо, разве не так? Вы полагаете, она согласится оставить меня ради царского венца? У вас ничего не получится, Азия. Вы не знаете, с кем имеете дело. Она умеет быть жестокой, у нее крепкая рука. Она способна видеть под землей на пядь.

— Если даже и так, у нее тоже есть слабое место, Нинурта.

— Какое же?

— Дети.

После недолгого молчания Азия вздохнул.

— Считай, что тебе просто не повезло с побратимом. Царь мечтает видеть твою жену в своих объятьях, а мечты царя священны.

С неба покатилась звезда, за ней другая, третья. Скоро небо расплакалось россыпью падающих звезд.

Глава 3

В Вавилоне Нину не подавал виду, что скорбь переполняет его как тяжкий груз речную барку. Держался молодцом, сослал Бау в дальний гарнизон, занялся проверкой боеспособности вавилонского войска. Негласно приказал отыскать Гулу, Амти — бабе запретил появляться при дворце, тем самым облегчив Закиру невыносимость общения с выжившей из ума старухой. Оказалось, что с сильными в Вавилоне договориться легче, чем с собственным царем. Вавилонская знать и жреческая верхушка исповедовала единую веру — чем большей долей добычи Ассирия готова поделиться с младшим партнером, тем сильнее будет привязанность древнего города к старшему брату. В письме к Шамши Нинурта привел расчеты, из которых выходило, что вавилоняне требуют себе треть добычи. Далее Нинурта от себя предложил делить добычу в зависимости от количества бойцов, на что Шамши охотно согласился.

В царском письме и слова не было об опале — все те же уверения в неизменности дружеских чувств, воспевание воинских доблестей Нинурты, без которого Шамши-Адад не мысли себе продвижение на север. «Поход не за горами, Нину, и самым нелепым препятствием я считаю, что ты так долго сидишь в Вавилоне. Тебе пора прибыть в Калах, войско ждет тебя. По секрету признаюсь — Роксана тоже ждет тебя. Я горд, что могу отдать ее в надежные руки…»

Последние строки вновь пробудили ненасытную хандру, заметно отощавшую за то время, что Нину провел в Вавилоне. Казалось, совет Азии не спешить и ответить царю согласием, передоверив Шами самой решить это дело, сбывался. Все постепенно возвращалось на круги свои, даже самые лихие сплетники не отваживались признать победу волосатого Шамши над воспитанницей несравненной Иштар. Теперь уже и Вавилоне с нетерпением ждали исхода этого необычного сватовства.

На Шаммурамат начали делать ставки, тем более высокие, что стойкость дочери Вавилона пробудила в горожанах чрезвычайно патриотические чувства. Это было бы смешно, если бы не Сарсехим, указавший как-то Нинурте, что и при смехе иногда болит сердце, и концом радости бывает печаль.

Нинурта-тукульти-Ашшур был человек практический. Он никогда особо не задумывался над устройством мира, над точностью воспроизведения божественного замысла, который Ашшур пытался установить на грешной земле. Тем более над такими спорными вопросами, как привилегия учреждать справедливость, что такое согласие и что такое дружба.

Не ревность изводила его — он был непоколебимо уверен в Шами, — не давало покоя какое-то куда более отвратительное и неотвязчивое подозрение. Он не мог избавиться от ощущения, что тень Эрешкигаль сумела-таки выбраться из подземелий Эрры и неотвратимо наползает не только на его семью, но и на весь белый свет, в том числе на Ассирию и Вавилон. Как такое могло случиться после победы над Шурданом, наказания Бау и низведения Гулы до скотского состояния вечно прячущейся преступницы, он понять не мог? Выше всего после воинской доблести в Ассирии ставили семейную верность — основу крепкого войска. Как же наместник Ашшура на земле мог посягнуть на жену названного брата?

Столкнувшись с головоломкой, которую с помощью меча не разрешишь, он, теряя почву под ногами, внезапно прозрел. Ему хватило мгновения, чтобы уяснить — скинуть на плечи любимой женщины отказ от домогательств волосатого чудовища, было не только постыдно, но и глупо. Шами одной не справиться, и это соображение более, чем какое-либо другое заставило его терпеливо искать выход.

По приезду в Вавилон и встретившись с Сарсехимом, Нину с насмешкой отверг попытку евнуха привлечь его задуматься над возможностью установления всеобщей справедливости, чего нельзя добиться без достижения согласия между смертными. Или наоборот — установление всеобщей справедливости есть первый шаг к достижению согласия между человеком и человеком, между сословием и сословием, между племенем и племенем, между языком и языком.

— Глупости! — возмутился туртан. — Где это видано, чтобы люди по собственной воле признали чужое чужим. Если человек то и дело отворачивается от благих помыслов и обращается ко злу, о какой справедливости может идти речь? О каком согласии ты говоришь, если самый близкий тебе человек вдруг начинает настаивать — это мое и это мое?

Обругал вруна, стихоплета и приживалу, пристроившегося при вавилонском дворе, но очень скоро, сам не в силах отыскать ответ на досаждавшую ему загадку — как помочь Шами, — нежданно — негаданно почувствовал потребность в совете. Это случилось ночью, когда сон напрочь покинул его и, пережевывая прилипчивое недоумение, он приказал доставить к себе Сарсехима.

Когда перепуганного старика ввели к нему в спальню, Нинурта спросил.

— Знаешь ли ты, Сарсехим, чего я жду от тебя?

Евнух приблизился к туртану, спросил дрожащим голосом.

— Ты ждешь от меня совета, храбрейший?

— Да, я жду от тебя совета. Успокойся и не трясись. У меня два пути — склониться перед несправедливостью или с помощью меча установить свою справедливость. Что ты скажешь на это?

— Ни тот, ни другой путь не приведут к согласию.

— К какому согласию? О чем ты говоришь?!

— Я говорю о согласии с самим собой, с окружающими, с царем царей и твоими недругами.

— Другими словами, ты утверждаешь, что все дело в согласии, и трусливая покорность или, наоборот, попытка отважно ринуться в бой к согласию не приведут?

— Именно это я и хотел сказать, мудрейший. Задумайся, что ты хочешь утвердить, подняв мятеж? Разве не свою волю, единоличную и непререкаемую? Даже если ты победишь, а это вряд ли, — ты очень скоро попадешь под власть обстоятельств, под власть друзей и сподвижников, которым, что ни дай, все будет мало. Тогда ты потребуешь свою долю, и я сомневаюсь, что ты возьмешь в меру. Трусливой покорностью ты называешь исполнение долга, но ты всю жизнь исполнял долг. Этому учил тебя твой дядя. Шами тоже всегда подчеркивала верность трону.

— Но не в этот раз. Он посягнул на священные устои, на которых стоит Ассирия.

— Разве только он? А как поступил Бен-Хадад, убивший своего брата и отобравший его жену? Вспомни Салманасара, силой овладевшего любимой женой твоего тестя. Хитрый лис потребовал доставить ее в Калах и там объявил о разрыве брака. А ты сам, Нинурта-тукульти-Ашшур? Разве не ты посягнул на чужую невесту.

— Ты хочешь сказать, что твой ответ — смириться.

— И да, и нет. Смирить гордыню — да. Смирить душу — нет!

— Это слишком сложно для меня. Не мог бы ты объяснить попроще?

— Проще тебе объяснит твоя супруга.

— Мне запретили видеться с ней.

— Тебе известна причина?

Нинурту даже передернуло от отвращения, однако он сдержал гнев — ответил спокойно, искренне.

— Я думаю, кто-то из ее ближайших служанок донес царю, что у нее прошли месячные и теперь самое время отправить меня в отставку.

— Я тоже так думаю. Тогда тем более тебе надо встретиться с Шами. Если ты хочешь помочь Шами, ты должен встретиться с ней. Невзирая ни на какие препятствия!

— Как в сказке? Схватить ковер — самолет и оказаться в Калахе, в ее спальне?

— Может, и так. Сказки, Нину сбываются редко, но главное не в этом. Твоя жена объяснит тебе, каким образом слабые могут установить справедливость, которая была бы удобна всем черноголовым, от мала до велика, от края земли до края. Пусть на небесах удивятся — это двуногие, созданные, чтобы обрабатывать землю, прокладывать каналы, возить грузы, возводить храмы… эти смертные, которые были созданы для того, чтобы обслуживать небожителей, сами способны договориться между собой, утвердить справедливость, достойную человека, научиться жить в согласии.

— Без помощи других мне не овладеть ни ковром — самолетом, ни сапогами — скороходами, Сарсехим.

— В этом ты, безусловно прав, храбрейший.

Глава 4

Через несколько дней Нинурта получил приглашение от Мардука — закира — шуми I посетить его в загородной резиденции, где его «ближайший друг, небезызвестный Сарсехим прочитает нам свою новую поэму, повествующую о праведнике, которому приоткрылась истина — каждый, обреченный на жизнь, имеет право не только восторгаться богами и поклоняться правителям, но и мечтать о счастье не только для себя, но и для своей жены и для своих детей».

Такого рода поэмы никогда не интересовали Нинурту, но отказаться от приглашения, присланного тестем, он посчитал неудобным и точно в срок прибыл в летний дворец, находившийся в нескольких беру от Вавилона. Сопровождавшую его охрану, которой Азия приказал не спускать глаз с туртана, пригласили на хозяйственный двор и сытно накормили.

На читке было все два слушателя — сам Закир и удивленный странным малолюдством Нинурта.

Сарсехим начал как обычно — с завывания, предназначенного возвеличить мощь и щедрость Мардука, а также его любимца Мардука — закир — шуми I.

Нинурта, усевшись в кресло, установленное перед выходом на просторную террасу, с которой открывался вид на город и, прежде всего, на священную башню — зиккурат, с тоской подумал о необходимости соблюдать серьезный вид, постараться не зевать и попытаться запомнить хотя бы пару строк, чтобы потом ловко ввернуть их в похвалу сочинителю. Следом, по привычке, его посетила мысль о примирении с Шамши-Ададом, от этого стало совсем муторно на душе.

Он встрепенулся только, когда Сарсехима принялся вдохновенно описывать прелести молодой красавицы, разлученной с законным супругом.

Увидев меня ко мне подошел он

Я не смущалась, приняла его дыхание!

Распахнула одежду, на меня возлег он.

Дала ему наслажденье — дело женщин…

Перед кем теперь груди свои обнажу?

Срам свой обнажу? Кто ляжет сверху?

Соперник немилый? Хвастливый богач?..

На этом месте Закир неожиданно прервал чтеца.

— Не надо о грустном, Сарсехим.

Затем повелитель Вавилона обратился к зятю.

— В последнее время ты совсем упал духом, уважаемый Нинурта?

Застигнутый врасплох туртан кивнул.

— Может, мы с Сарсехимом сумеем помочь тебе? — спросил Закир.

Нинурта не сдержал усмешку.

— Каким образом, государь? Я не первый день знаю этого говоруна и сочинителя. Он предложил мне воспользоваться ковром — самолетом, чтобы повидаться с твоей дочерью.

— Это не так уж глупо! — рассмеялся Закир.

— Да, если у тебя есть в запасе ковер — самолет, — в тон ему засмеялся Нину. — Говорят в Вавилоне полным полно всяких чудес, так что, может, какой-нибудь прохудившийся волшебный ковер есть и в твоей сокровищнице, государь.

— Отыщем. Раньше это было ни к чему. Теперь самое время. Кстати, ты слышал последнюю новость?

— О какой новости говорит государь? — не понял Нину.

— Среди глупой черни на вавилонских рынках ставки на Шаммурамат выросли вдвое.

— Стоит ли обращать на досужие сплетни, которыми кормятся рынки, — усмехнулся ассириец.

— Но ты, дорогой зять, не спросил, по какой причине нашу чернь обуял такой восторг.

— По какой же?

— В Вавилон дошли вести, будто моя славная дочь возвращается в Ашшур, — объяснил он, искоса поглядывая на Нинурту.

Сарсехим исполнил роль простака.

— Ты хочешь сказать, наиславнейший, что твоя дочь отказала обремененному волосами претенденту?

— Нет, Сарсехим, это вряд ли. Кто может устоять против повелителя вселенной. Я полагаю, что моя дочь отправилась в родной город, чтобы устроить семейные дела. Мне кажется, что ты, Нинурта, тоже не прочь повидаться с супругой перед тем, как принять участие в великих свершениях, которые наши боги доверили Шамши-Ададу.

Нину несколько минут переваривал предложение вавилонского царя, затем, вполне безыскусно поинтересовался.

— А как же моя стража?

— Это моя забота, храбрейший.

Сарсехим обратился к царю.

— Не устроить ли нам охоту на диких онагров, государь? Насколько мне известно, наш гость и твой родственник — заядлый охотник. Как, впрочем, и твоя благословенная дочь. Правда, на охоте все так устают, что ночью не добудишься. Вдруг тебе повезет и ты, умчавшись от своих спутников, вдруг отыщешь волшебный замок, а в нем ковер — самолет? Чего не бывает на охоте.

Нинурта задумался.

— Как посмотрят на эту затею в Калахе? — осторожно поинтересовался он.

— Эту напасть я беру на себя, — ответил царь Вавилона. — Кстати, моя дочь будет извещена, что ты согласился принять участие в охоте. Она со своей стороны тоже может на пару дней покинуть Ашшур и поучаствовать в ловле онагров. Что касается твоих спутников, вечером их будет ждать обильное угощение и много выпивки, так что им будет не до тебя. А тем, кому и вино не помешает исполнять свой долг, мы приготовим увесистые кошельки с золотом. Это удивительный метал, один только его вид способен любого лишить дара речи.

Выезд царя Вавилона на охоту был обставлен торжественно. Впереди шли слоны — возможно, последние животные, обитавшие к северо — востоку от Страны двух рек в предгорьях Хомрина. Вслед за ними рабы пронесли паланкин вавилонского царя, овеваемого с двух сторон опахалами из страусовых перьев, затем сами охотники, каждый из которых старался вырядиться побогаче, наконец, рабы, тащившие охотничьих псов, а за ними всякие повозки с припасами. До места гона добирались неделю. Здесь, на берегу Евфрата к северу от Вавилона, был разбит охотничий лагерь, в котором было столько народу, что затеряться в нем не составило бы труда великану, не то что человеку среднего роста, каким был Нинурта.

В назначенный день, по окончанию ловли онагров, ближе к закату, Нину пересел на лихого скакуна, названного за резвость Летающим по воздуху, и провожаемый доверенным царским слугой помчался на север в сторону Ашшура.

Глава 5

Они встретились на берегу какой-то мелкой речушки, протекавшей на территории Вавилонии. Здесь по повелению Шами, заранее прибывшей к месту встречи, был установлен шатер. Она встретила мужа возле входа.

Нинурта, взглянув на жену, сразу почувствовал — Шами сохранила верность. Шаммурамат, взглянув на мужа, сразу почувствовала — выхода нет.

Но о грустном после.

Сначала поговорили о погоде, затем Нину рассказал о здоровье отца, о его добром и участливом сердце, сообщил, что Амти — баба на днях ушла к судьбе. Шами в свою очередь перевела разговор на хозяйственные нужды. Потом они рука об руку отправились гулять. Долго молча стояли на берегу тающей в сумерках реки, наблюдали восход Иштар, считали звезды, целовались.

Когда вернулись в шатер, и Шами сама собрала ужин, туртан поздравил жену — ты станешь царицей.

Шаммурамат заплакала, присела к нему на колени, прижалась к бороде.

— Такова воля царя, — добавил Нину.

— А твоя воля?

— Я буду воевать на западе, на севере, на востоке. Но недолго.

— Почему?

— Меня скоро убьют. Скорее всего, отравят. Я знаю Шамши. Я знаю побратима лучше, чем кто-либо другой на свете. Надеюсь, ты не позволишь казнить меня открыто?

Шами словно не услышала. Она с любовью перебирала пряди мужниной бороды, придирчиво отыскивала седые волосы и откусывала их. Вырвать волоски было невозможно — она еще лет двадцать назад отчаялась бороться с ними.

— Может, убежим? — предложила женщина.

— Куда?! Нам нигде не скрыться. Я приехал встретиться с тобой только ради тебя и детей. Ты должна спрятать их так, чтобы ни один подлый пес, даже эта сука Гула, не смог обнаружить их следов. Что касается тебя… Дай мне клятву, что ты не наделаешь глупостей.

— Каких?

— Ты со смирением примешь свой жребий. Ради любви ко мне…

— Я не хочу терять тебя.

— Ради любви ко мне ты будешь жить, царствовать, тайком заботиться о Нане и Наиде. Не поленишься раз в год поставить на мой камень миску каши и пучок лука. Если расщедришься на чеснок, я буду благодарен. Я так люблю чеснок.

— Нину!.. Что ты задумал?

— Это неизбежно.

Шами зарыдала навзрыд.

Нину присел рядом, обнял жену за плечи.

— Помнишь, моя маленькая, как я поймал тебя, когда ты упала с утеса? Ты до крови оцарапала мне плечо.

Шами кивнула.

— Когда я схватил тебя, ощутил, что боги одарили меня лучшим, что есть на белом свете. Мне отдали в жены дочь богини.

— Какая же я дочь богини, если со мной можно обращаться как с вещью.

— В этом нет вины богов. Хватит лить слезы. Если хочешь, я лягу один?

Слезы тут же высохли на ее глазах.

— Нет, Нину. Сегодня мы будем вместе. Сколько у нас времени?

— До рассвета. К завтрашнему полдню я должен вернуться в охотничий лагерь.

— Вот и хорошо. До полуночи я не выпущу тебя из своих объятий.

Всю ночь борода Нинурты была в безраздельном владении женщины. Ночь выдалась светлая, Луна — Син помогала влюбленным. Нинурта был счастлив разглядывать тело жены во всех подробностях. Оно было знакомо, и каждый раз он ухитрялся отыскивать на нем неизвестные таинственные знаки — там сосудик выбился, здесь появилась родинка, поредели волоски. Он взял один на память. Его ждало далекое путешествие — хотелось взять с собой самое дорогое, чем могла одарить его верхняя земля.

Прелесть не выбирает сосуд. Она либо есть, либо ее нет.

Шами была прелестна от слезинок, часто скатывавшихся из глаз, до покрашенных хной ноготков на ногах. Ее не портили даже намеки на шрамы, которые со временем расползлись сами собой. Она никогда не была говорлива и только отвечала на вздохи Нинурты тяжким сладостным подвыванием.

В предрассветный час женщина вышла из шатра, обратилась к Утренней звезде.

— Госпожа, взываю к тебе! Помни! Госпожа, покровительница битвы, взываю к тебе. Богиня мужей, владычица женщин, та, чью волю никто не узнает, взываю к тебе.

Она пролила пиво на покрытую росой траву.

— Муж отдыхает, мой муж отдыхает. Он уходит. Я им полна. Твоя милость безмерна, пусть она изольется на меня.

Дым горевших кипарисовых палочек столбом поднялся к небу. Ароматное пиво поглотила земля.

В последний раз женщина вскинула руки.

— Щедрая чудом, владычица львов, имя твое над всеми. Тебя, отважную дочь Сина, хвалю. К тебе обращаюсь с молитвой. Помню!

Звезда ответила долгим протяжным миганием, падающей звездой и львиным рыком.

— Благодарю тебя, величайшая…

Когда она вернулась в шатер, Нину встревожено спросил.

— Где ты была?

— Не беспокойся, милый. Дай мне слово, что ты не примешь решение, пока не получишь весточку от меня.

Мужчина удивленно глянул на женщину.

— Какую весточку?

— Что у нас будет ребенок.

Нину потребовал.

— Пусть это будет мальчик!

Шами торопливо зашептала.

— Это будет мальчик. Я обратилась к той, кто три дня кормил меня своим молоком, кто покровительствует мне.

Нину положил жену на ложе, поцеловал грудь, провел пальцем между грудей.

Его палец медленно сползал к пупку, вошел в пупок, двинулся ниже, замешкался у зарослей. Шами часто задышала, привлекла мужчину к себе, принудила его поспешить.

Насытившись друг другом, Шами положила голову на грудь мужчины, закинула на него ногу, обняла за шею и затянула какую-то заунывную бесконечную мелодию. Затем она внезапно и резко легла на него, прижала пальчик к губам Нину.

— Он ничего не заподозрит, милый. Я клянусь.

Нинурта не спеша, в знак согласия, молча закрыл и открыл глаза.

Так поступают все мужчины, когда их покрывают любимые женщины.

Глава 6

Прошел месяц, и однажды ночью Сарсехим принес Нинурте долгожданную весточку — хвала богам, задуманное осуществилось!

На следующий день Нинурта написал в Калах, что боги и время убедили его выразить покорность великому государю и преподнести ему в дар свою супругу.

Ответ пришел неожиданно быстро.

«Дорогой брат!

Хвалю тебя за безупречное исполнение долга. Ты доказал, что на тебя можно положиться. Предписываю тебе немедленно возвращаться в Калах и собирать войско для похода на север. К тому же Роксана заждалась своего героя.

Желаю вам счастья!

Твой Шамши».

В Калах Нинурта-тукульти-Ашшур отправился через неделю. Окруженный приставленными к нему всадниками, в компании с Азией путешествовал неспешно. По пути останавливался в городах и, пользуясь данной ему царем властью, собирал воинские отряды, инспектировал воинов, устраивал игры с оружием.

Царь торопил его. Когда до Калаха оставалось два дня пути, в столицу пришла страшная весть — во время воинской игры с боевым оружием славный туртан поскользнулся на мокрой траве и упал на обнаженный меч, да так неудачно, что лезвие пронзило его храброе сердце. Несчастье произошло на глазах многочисленных свидетелей, так что никаких сомнений в случайности произошедшего не было.

Гнев царя на нерадивых слуг, не сумевших поддержать Нинурту, подхватить его под руки, оказать помощь утихомирила прибывшая в столицу царская невеста. Похоронили Нинурту-тукульти-Ашшура в родном городе, на похороны прибыл великий царь. Шамши-Адад буквально заливался слезами. Будущая царица была грустна, изредка вытирала глаза платочком, приветливо улыбалась знакомым.

Азии, например.

Бракосочетание устроили после окончания положенного для траура срока.

Эпилог

Трудно сказать, какие исторические документы побывали в руках у Ктезия, первым познакомившим греков с историей Шаммурамат, и на кого ссылался Геродот, описывая ее деяния, но в том, что такие свидетельства имелись, сомнений нет.

Пусть это будут записки Сарсехима, пустившего по свету легенду о дочери богини, завоевавшей Азию, споткнувшейся на Индии и вынужденной, поддавшись грубой силе, отказаться от власти.

Желание изложить события, свидетелем которых ему посчастливилось быть, проклюнулось у евнуха в тот день, когда в Вавилон докатилось ошеломляющее известие о нелепой смерти Нинурты-тукульти-Ашшура.

Со временем, однако, о его гибели начали говорить разное. Злые языки утверждали, будто наместник сам предложил свою красавицу — жену в подарок новому царю за назначение на пост туртана и, не выдержав презрения соплеменников, наложил на себя руки. Другие, в первую очередь Гула, сумевшая прибрать к рукам вавилонского полководца Бау — ах — иддина, доказывала, что Шамши и Шаммурамат давным — давно состояли в любовной связи. Всем известно, что скифянка с детства отличалась склонностью к необузданному разврату и неслыханным коварством. Узнав об этом, туртан бросился на меч.

Клевета, нескончаемым потоком сыпавшаяся на головы жителей Вавилона, вызывала законное возмущение у тех, кто знал Шаммурамат и Нинурту. К сожалению, попытки доказать очевидное, уличить сплетников во лжи, не находили отклика у тех, кому чужое горе — повод, а чужая радость — укор.

После бракосочетания Шамши-Адада V и вавилонской принцессы Шаммурамат (упоминать о том, что когда-то эта женщина была супругой бывшего наместника и туртана, строго запрещалось) Сарсехима и Ардиса срочно вызвали в Ашшур, и с желанием изложить то, что случилось на самом деле, пришлось повременить. Выехать приказали тайно, никого не извещая. Более того, двигаться приказали отдельно, для каждого была приготовлена своя повозка.

Они встретились в священном городе, в присутствии самой Шами, которая в компании верных друзей позволила скатиться нескольким слезинкам, однако на вопросы Сарсехима, что случилось и зачем их вызвали в Ашшур, сурово предупредила.

— Зачем тебе знать лишнее? Я жду от вас помощи, а не утешений или расспросов.

Далее Шами сообщила, что Шамши дал ей короткий срок устроить семейные дела после смерти мужа.

Что она имела в виду под «семейными делами», стало ясно, когда Шами попросила евнуха после возвращения в Вавилон приобрести хороший дом в предместье Шахринý. Туда скоро доставят ее детей, их сейчас скрывают от чужих глаз и привезут тайно. Она не в силах заставить себя изменить им имена, но, ты, евнух постарайся обращаться к ним «моя родная», «мой маленький». Здесь Шами вновь не смогла удержать слезы и взмолилась — будь добр с ними, стань хорошим наставником. Справившись со слезами, потребовала от Ардиса обеспечить детям охрану. Пусть это будут исключительно мужчины твоего рода, однако, чьи это дети, должны знать только ты, Сарсехим, и ты, Ардис. Никаких разговоров о том, где теперь дети Шаммурамат от первого брака! Никаких гостей в этом доме, пока дети не вырастут и не закончат школу.

— Слушком много охотников досадить мне, — добавила она, затем, после частых и прерывистых вздохов предупредила.

— Им будет трудно в первое время, — предупредила Шами. — С Наидом легче, он несмышленыш, и скоро забудет о маме. Меня беспокоит Нанá. Я все объяснила ей, но ты, евнух, помоги девочке не столько забыть обиду, сколько внуши — мама не могла поступить иначе. Я жертвую ими из любви к ним, из желания обезопасить их жизни.

— Неужели дело зашло так далеко? — не удержался от вопроса Сарсехим.

Ему ответил Ардис молча, широко раскрытыми глазами взиравший на царствующую особу. Шами была ослепительна хороша, одета в лучшее свое платье, приукрасилась венцом с крупными изумрудами.

— Заткнись! Не пытайся знать лишнее.

Шами поддержала его.

— Он прав, Сарсехим…

Женщина не договорила, торопливо вышла из комнаты, там дала волю рыданиям.

Поселившись в новом доме Нана — силим повела себя так, как ее мать, которую когда-то в сопровождении Сарсехима отправили в далекий Дамаск. Девочка была дерзка, себе на уме, пыталась строить гадости заметно обрюзгшему воспитателю. Ни разу не всплакнула, замкнулась и совсем как взрослая заботилась о двухгодовалом братишке.

За эту заботу Сарсехим был готов ей все простить, и отношения скоро наладились, особенно после того, как евнух взял в привычку рассказывать детям сказки. Оказалось, что прежний их дядька Ишпакай вволю избаловал Нану — силим волшебными историями, так что Сарсехиму пришлось потрудиться.

Это был самый сладостный труд, которым ему пришлось заниматься в жизни. Было радостно видеть горящие глазенки Наида, поджатые губки Наны — в самый напряженный момент она невольно разжимала их, раскрывала рот. Это было так мило с ее стороны. Сарсехим, столько лет мечтавший о возможности порадоваться жизни, возблагодарил богов за то, что они все-таки могут быть милосердными. Они одарили его главным, ради чего, как оказалось, стоит дышать, пить вино, есть жареное на угольях мясо и прислушиваться к голосам. Боги нежданно — негаданно произвели его в дедушки и наградили Наной — силим и маленьким Наидом.

Однажды, когда до заметно повзрослевшей, лишенной красоты матери девочки, дошли слухи о победах ассирийской царицы на востоке, о взятии крепости Бактрия и выходе ее войска к побережью Каспийского моря, она поинтересовалась.

— Если великая царица посетит Вавилон, ты пустишь меня на площадь, чтобы я хотя бы одним глазком взглянула на нее? Ты можешь сопровождать меня.

— Нет, родная. Меня многие знают.

— Мне так хочется, — призналась тринадцатилетняя Нанá. — Я уже забыла, как она выглядит.

Вечером, уложив детей и закончив рассказ о приключениях Син — абада — морехода, Сарсехим уловил тайный зов, окликнувший его и принудивший взять в руки палочку для выдавливания письменных знаков. Ткнул несколько раз в мягкую глину, довел фразу до конца и прочитал написанное: «Был светлый день месяца кислиму, когда меня, во славу Мардука, отправили с караваном в благодатный Дамаск».

Написал и задумался — если польстишь себе и опишешь все, как было, как в таком случае сохранить клятву, данную в Ашшуре?

Жизнь Шаммурамат не назовешь сладкой. Все побывавшие в Калахе, утверждали, ревность сводит царя с ума. Говорят, она вьет веревки из второго мужа, но, не смея перечить жене, тот грозит казнью любому, кто только посмеет взглянуть на Шаммурамат. Такое случается со всяким, кто сел не в свою повозку и кому застит глаза чужое величие. В этом не было бы ничего страшного, если бы в силу скудости ума исступление не доводило Шамши до богомерзких поступков. Например, Шамши запретил царице видеться с Партатуи-Бурей, а для того, чтобы запрет вошел в силу, он женил его на служанке жены Габрии и отправил на границу.

Единственной радостью для царицы был сын, будущий наследник трона Адад-Нерари, которому еще в детстве пророчили судьбу великого воителя, такого, например каким были двое предшественников малыша, которых тоже звали Адад-Нерари.

В полной мере Сарсехим оценил предусмотрительность царицы спустя пять лет после воцарения Шамши-Адада, когда полководец Бау — ах — иддин поднял мятеж и отправил вавилонского царя к судьбе. Сказывают и пересказывают, будто когда царь и полководец остались одни, Бау — ах — иддин просто — напросто ударил безобидного старика кулаком по голове. Такого рода внушение он проделывал не раз, но теперь ему не повезло — старик скатился с царского места, упал на плиты, устилавшие пол. Дыхание оставило его. Трудно сказать, что побудило Бау совершить этот безумный шаг. Скорее всего, до злодейства его довело неудовлетворенное тщеславия и жажда власти, а может, упреки Гулы, овладевшей его душой. Каждый год царствования сестры терзал ее ужаснее всякой телесной пытки.

Расправившись со стариком, Бау и Гула попытались представить дело так, будто Закир задумал отделиться от Ассирии, и только их бдительность помешала предательству. В покаянном письме Бау утверждал, что далее терпеть измену ему не позволяла совесть, а также любовь к великому царю, ведь он его верный раб и готов выполнить любое его повеление. Бау клялся, что приложит все силы, чтобы удержать жителей Вавилона от предполагаемого бунта.

Все уверения узурпатора оказались тщетны. Шами лично возглавила поход против мятежников, ждать от нее пощады ни Бау, ни Гуле не приходилось. Нового царя скрутили свои же придворные, Гуле удалось скрыться. Поиски ведьмы оказались напрасными, однако все, кто был более — менее причастен к царскому дому, были уверены — она спряталась в городе. Стоит ей покинуть Вавилон, ее сразу схватят, ведь такой колоритной женщине трудно скрыть свои уродства.

Как только ассирийское войско вошло в священный город, Сарсехим и Ардис, лично с сыновьями и внуками охранявший дом, перевели дух. Стоило Гуле прознать, где скрываются дети Шаммурамат, и исход мятежа мог оказаться иным.

Бау судили и с помпой, под пение флейт и бой барабанов водрузили на кол. Что касается Гулы, Шами отомстила сестре с истинно царским размахом. Требование Ардиса не останавливать поиски ведьмы, она отвергла.

— Пустое, Ардис.

Год царица провела в родном городе, и за это время Вавилон украсился новой системой канализации, ирригационными каналами, а также необычными садами{23}, дававшими густую тень и создававшими прохладу в самый жаркий полдень. Деревья посадили на насыпных, обращенных друг к другу террасах. На самой высокой — финиковые пальмы, ведь они более других растений любят солнце, ниже плодоносили яблони, груши, фисташковые деревья, еще ниже, на уровне земли, был разбит пруд, где жили священные рыбы. Секрет был в том, что вода, подаваемая на верхний уровень, увлажняя воздух и навевая прохладу, водопадами сбегала вниз.

Это чудо она воздвигла в честь своих детей, но об этом знали только Ардис и Сарсехим.

Не менее щедрый подарок она сделала и своей сестре.

На площади перед царским дворцом была установлена громадная, золотая чаша[30].

Намек был слишком прозрачен, чтобы не восхититься местью, с помощью которой царица Ассирии расправилась с Гулой. Золотая чаша Шаммурамат, вознесенная на пьедестал и напоминавшая очертаниями то, что составляло ее женскую тайну, ее радость и горе, прославилась на весь свет и доставила царице много ликований благодарных вавилонян.

Кто теперь посмел бы назвать скифянку «дырявой чашкой»! Такое искусное сооружение могло укротить любого смертного или, наоборот, довести до умопомешательства, не принуждая других ни к поиску, ни к расправе над той, кто сжился с завистью и злобой.

Пусть Гула любуется на золотую чашу и сама казнит себя.

Перед отъездом из Вавилона царица тайком взглянула на детей, которых привел в чудесные сады на прогулку один из внуков Ардиса. В тот же день о чем-то догадавшаяся Нана — силим попросила наставника рассказать новую сказку.

— Какую, родная? — мимоходом поинтересовался евнух.

— О дочери богини, которую спасли голуби. О щедрой Иштар, которая кормила сироту своим молоком, пока добрый пастух не нашел ее в пустыне и не вырастил как собственную дочь.

Сарсехим схватился за голову.

— Кто наплел тебе подобную чушь?!

— Дядя Ардис. Он сказал, что только краем уха слыхал, как ты рассказывал эту сказку его внукам. Почему ты всегда скрываешь от нас самое интересное?

Сарсехим, справившись с замешательством, пообещал поведать историю, которая случилась давным — давно, в волшебной стране Сирии.

Проводив девочку, он проклял себя за беспечность, за низкое желание запечатлеть свое имя на глине, наподобие древнего заклинателя Син — лике — уннинни, рассказавшего миру о похождениях Гильгамеша. Это был повод крепко задуматься о смысле и цели написания письменных знаков{24}. Тому же Син — лике никогда бы в голову не пришло выдавить свое имя на священных табличках. Это потомки, оценив сделанное заклинателем, запечатлели его имя в летописях.

Если времена изменились, если человеческий эгоизм, соединенный с жаждой наживы, теряет последние остатки человечности, все равно подло писать правду, зная, что она может принести горе его воспитанникам. Внутренний гений охотно согласился с ним — нет смысла оставлять следы на мягкой глине, если в них, хотя бы каплей или намеком, будет посеяно зло. Подлинная история Шаммурамат была под запретом, поэтому он рассказал детям другую сказку.

— Было ль то, не было, кто знает, но в давние времена возле города Аскалона, в Сирии стоял храм богини Деркето, а рядом глубокое озеро, в котором она жила. Была она выше пояса женщиной, а ниже рыбой с длинным и гибким хвостом. Случилось так, что бедная Деркето влюбилась в земного юношу. Когда младенец появился на свет, Деркето устыдилась безрассудной страсти. Богиня мертвых Эрешкигаль осудила ее и настояла, чтобы Деркето своими руками погубила невинное дитя, иначе не будет ей прощения за связь с простым смертным. Не в силах справиться с упреками серой богини, Деркето бросила дитя, а сама спряталась на дне озера. Но случилось чудо — проходившая мимо Иштар нашла младенца, накормила его своим молоком, а потом приказала голубям приносить ребенку сыр, чтобы уберечь от смерти. Небесные птахи так и поступили, они и дальше кормили ребенка сыром, который брали у пастухов.

Пастухи, заинтересовавшись, куда голуби таскают сыр, нашли в зарослях акации необыкновенно красивого младенца и принесли его своему вождю, царскому пастуху Симе. Он назвал ее Семирамидой, что на сирийском означает «та, которую нашли голуби» и воспитал как собственную дочь.

— А как по — нашему, по-аккадски, было имя этой девочки? — перебил евнуха Наид.

— Ее назвали Шаммурамат, — не удержался Сарсехим.

— Красивое имя, — одобрил мальчик. — Оно означает «горная голубка».

— Очень красивое, — подтвердила Нана. — Что было дальше, дед?

— Когда девочка подросла, ее заметил советник и военачальник местного царя Онес. В тот день он инспектировал стада. Увидев Семирамиду, Онес был поражен ее красотой, благородством, обаянием, невинностью. Советник взял Шаммурамат с собой в Ниневию и женился на ней. У них родилось двое близнецов. Не было на свете счастливей людей, чем Онес и Семирамида Жена помогала Онесу во всех начинаниях и всегда ее советы были своевременны и разумны.

В это время царь Ассирии Нин решил покорить соседнюю Бактрию. Поход обещал быть трудным, и Нин собрал огромную армию. Скоро ему удалось захватить всю вражескую землю, и только столица оставалась непокоренной.

В надежде получить дельный совет, как взять крепость, царь опросил всех советников, однако никто не мог толково объяснить, как подступиться к Бактре. Тогда правитель позвал Онеса, а тот, страшась, что не сможет ответить и утратит милость царя, взял с собой любимую жену. Семирамида переоделась в одежду воина и на вопрос, как одолеть стены Бактры, предложила перекрыть реку, протекавшую через крепость. Когда вода скопится перед запрудой, убрать преграду, и хлынувший поток смоет стены.

Так и поступили. Как только водяной вал прокатился по крепости, обороняющиеся устрашились и сдались на милость победителя. Нин приказал позвать юношу, который дал разумный совет и, приглядевшись получше, обнаружил, что перед ним женщина. Ее красота сразили царя. Не в силах совладать со страстью, он предложил Семирамиде стать его супругой и царицей.

Чтобы Онес не остался в обиде, царь пообещал советнику отдать в жены свою дочь, однако тот отказался. Нин пригрозил, что прикажет ослепить его, тогда, испугавшись, Онес в отчаянии повесился. Теперь царь мог беспрепятственно жениться на Семирамиде, и у них родился сын Ниньяс.

Любовь Семирамиды оказалась не по силам Нину. Царь сильно постарел и во всем слушался жену. «В Ассирии все женщины прекрасны, — говорил он, — однако рядом с великой царицей даже прекраснейшие из них покажутся жемчугом в сравнении с бриллиантом. Когда она глядит на вас, это похоже на сияние солнца в безоблачный день; ее улыбка ярче и восхитительней, чем солнечный свет в пустыне; слаще, мягче, желанней, чем прохладный вечерний ветерок. Стоит только увидеть лицо великой царицы без вуали, как всякий навсегда становится ее рабом!»

Своему главному советнику он признался: «Я возненавидел бóльшую часть окружающих меня вещей, от рева битвы до кубка вина. Я могу сгореть как кедровое полено в огне Мардука, когда со мной нет моей царицы».

Так сказал великий царь своему любимому вельможе, когда почувствовал приближение смерти.

Евнух погладил Наида по голове и изрек.

— А теперь спать.

— Когда ты закончишь сказку? — спросил малыш.

— Не знаю, родной.

* * *

Сказку закончила жизнь. После смерти Шамши-Адада в стране вновь начались мятежи. Многие в городских общинах утверждали, что не без помощи своей супруги великий царь отправился в страну мертвых. Якобы Шаммурамат лаской добилась от него права три дня безраздельно управлять страной. Когда же царь согласился, она приказала своему подлому рабу — скифу отрубить правителю голову.

Мятежники призывали свергнуть ведьму с трона, ибо она утратила поддержку Иштар. В ответ Шаммурамат в присутствии тысяч паломников, собравшихся в столице по случаю праздника Солнца — Шамаша, объявила, что великий бог в гневе на смутьянов скоро закроет лицо, но она, воспитанница богини, попробует вымолить у бога прощение.

Тьма овладела солнечным диском в назначенный день{25}.

Шаммурамат обратилась к небесам с мольбой, и грозный Шамаш открыл людям свой лик. Так царица сохранила власть для своего сына Адад-Нерари, который, достигнув зрелости, отстранил мать от власти.

Благодаря искусству неизвестного писца, чья сказка в разных вариантах начала гулять по свету, люди будут долго помнить о легендарной Семирамиде. По ее стопам пошел знаменитый по Библии Навуходоносор II, тоже создавший «висячие сады». Это был знак любви и уважения, которые великий правитель испытывал к своей жене Амтиду. Сады Навуходоносора были куда более громадны и величественны, именно о них стали говорить, как «втором, после египетских пирамид, чуде света», но прихоть людская приписала их Семирамиде.

История нередко балует своих избранников.

Редко кто уже во времена Геродота мог вспомнить, кем была подлинная Шаммурамат, но о Семирамиде слышал каждый. Пользу ее деяний испытал основатель Персидской империи Кир, приказавший увезти золотую чашу на родину, в Сузы. Когда талисман сняли с пьедестала, ему перевели стихи, нанесенные клинописью на отполированном боку монумента.

Пусть власть заботит, чтоб завтра каждый из нас

Стал лучше, чем был вчера.

В том смысл бдений сильных.

Пусть каждый писец, грамотный каждый

Трудов не жалея, осмыслит, что есть справедливость.

Пусть смертный прочтет, пусть задумается смертный

О цели, понятной и близкой. Тогда, засучив рукава

Мы вместе, согласно возьмемся за дело благое.

Давайте дерзнем? Отчего не рискнуть?

Зачем силы жалеть, ведь каждый о счастье мечтает.

Таков завет Сарсехима, а он знал, о чем говорил.

Теперь пришел мой черед рассказать легенду о Семирамиде, о том, что объединяет мужчину и женщину — о согласии, любви и верности.

Хронологическая таблица[31]

883 — 859 гг. — годы правления Ашшурнацирапала II.

862 гг. (?) — родилась Шаммурамат, дочь вавилонского царя Мардук-Закир-Шуми I.

859 г. — Начало правление Салманасара III. Он расширил границы Ассирии от Урарту до Персии, от Мидии до Средиземноморья, включая Малую Азию. Покорил Вавилон и лишил его самостоятельности.

853 г. — Сражение при Каркаре, крепости на реке Оронт.

851–850 гг. — Салманасар помог Мардуку — закир — шуми, отцу Шаммурамат, занять вавилонский престол.

846 г. — Салманасар принудил вавилонского царя Мардук-Закиршуми к вассальной зависимости.

845 г. — Второй поход Салманасара в Сирию.

843 г. — Третий поход в Сирию. Салманасар разгромил Южносирийский союз и царь Израиля Ииуй принес ему дань.

824 г. — Смерть Салманасара. Начало мятежа.

823 г. — Начало царствования Шамши — адада V, победившего мятежников.

818 г. (?) — Бау — ах — иддин убил Мардук-Закиршуми и поднял мятеж.

810 г. — Умер Шамши-Адад V. Начало мятежей.

810 — 804 (?) гг. — Шаммурамат является регентшей при своем малолетнем сыне Адад-Нерари III.

810 — 783 гг. — правление Адад-Нерари III.

800 г.? — Гибель Шаммурамат.

Примечания

1

Ее трон — весь мир.

2

Короткий скифский меч.

3

Высший воинский чин в ассирийской армии, которому царь доверял половину армии.

4

Сокращенное имя Ашшур — данин — аплу.

5

Ученые, учителя, мастера (те, кто обучает других).

6

Храмовая ступенчатая башня, на вершине которой обычно устраивалось святилище того или иного бога. Использовалась также и для астрономических наблюдений.

7

Сирия в древности называлась Арам по имении племен арамеев. Различался Верхний Арам с княжествами и мелкими царствами по среднему течению Евфрата, — ныне Северная Сирия, и Нижний Арам, куда входил Дамасское царство, и расположенные вокруг него и далее к югу государства — Куэ, Хамат, Арвад, Израильское царство, Аммон.

8

Сикль — 8,4 грамма.

9

Символом Вавилона является дракон Мардука — мушхуш. Дракон был покрыты золотисто — красной чешуей, передние лапы львиные, задние — птичьи, вместо хвоста змеи. Голова узкая, вытянутая, напоминающая морды охотничьих собак, украшена рогами, язык раздвоен.

10

Нефть. В современном Ираке нефть до сих пор кое — где выступает на поверхность земли.

11

Оазис в Сирийской пустыне, позднее стал известен как Пальмира.

12

Храмовые проститутки.

13

Бог чумы, часто прозвище Нергала, бога преисподней, супруга Эрешкигаль.

14

Черное и Средиземное, которые в древности полагали одним морем. Нижним морем называли Персидский залив.

15

Община бога Ашшура.

16

Название политики, которой придерживались ассирийские цари в отношении к побежденным (дословно «вырвать с корнем».

17

Воинский чин, предположительно соответствующий в нашем понимании офицеру.

18

Атрахасис «весьма премудрый» — имя или прозвище разных древних героев, в частности, героя, пережившего потоп.

19

Столица Израильского царства.

20

Внутреннее, сакральное помещение, где находилась статуя бога.

21

Высокий воинский чин в Ассирии и Вавилонии.

22

Семерка злых демонов, насылающих на людей болезни и несчастья; спутники бога Эрры.

23

Перевод В. Афанасьевой. (Из книги «Я открою тебе сокровенное слово». Литература Вавилонии и Ассирии. Худ. лит. М. 1981. С. 217).

24

Должностное лицо в Древней Ассирии, верховный жрец и администратор; его должность, по всей видимости, была наследственная. Первоначально так назывались цари Ассирии.

25

Дословно «дом таблички».

26

Город в Ассирии к северо — востоку от Ниневии.

27

Так называется знаменитая поэма о подвигах Гильгамеша — «О все видавшем, со слов Син-лике-уннинни, заклинателя»).

28

Недобрая демоница, насылающая на людей болезни и несчастья.

29

В те времена Вавилон был самым крупным городом в этом очаге цивилизации. Точных сведений нет, но спустя век в нем проживало предположительно около полумиллиона жителей.

30

Плиний писал о чаше Семирамиды, попавшей в руки победоносного Кира. Этот предмет был широко известен среди вавилонян и окружавших его народов своими гигантскими размерами и своеобразной формой. Чаша весила пятнадцать талантов, или 544 килограмма. (PLINII, Hist. Nat.)).

31

Все даты до новой эры.

Комментарии

1

Блаженный Августин пишет в своей книге «О Граде Божьем» о событиях древнейшей истории: «…повествуют, что тамошний царь Нин, сын Вела, всю Азию, которая по счету называется третьей, а по величине является половиной всего земного шара, покорил до самых пределов Ливии. Власть его на Востоке не распространялась на одних только индийцев; но и этих после его смерти покорила его Семирамида». (Бл. Августин О граде Божьем. Часть 26, гл. 2, С. 906.

2

Ашшурнацирапал (Ашшур — нацир — апал) (883–859 г. до н. э.) — ассирийский царь, которому после 200–летнего периода застоя и смут удалось совершить успешный поход к Средиземному морю, покорить Северную Месопотамию, Северную Сирию и Финикию. Перенес свою резиденцию в Калах (иначе Кальху), отстроив заново город.

3

Салманасар I (Шульмануашаред — акк. «приветствие первенцу») — сын Ашшурнацирапала II. Совершил 32 военных похода и привел свое царство к пику могущества. Воевал в Анатолии за обладание месторождений железа, с урартскими царями Араму и Сардури, в Сирии сначала разгромил северосирийский союз, а затем южносирийский во главе с Дамаском.

4

Шамаш — всевидящий бог Солнца, небесный судия и защитник справедливости, покровитель предсказателей и гадателей.

Иштар — вавилоно — ассирийская богиня любви, плодородия и войны. Астральное соответствие — планета Венера. В образе Иштар, по-видимому, слились образы нескольких богинь. Наиболее распространённые эпитеты — владычица богов, царица царей, яростная львица, повелительница львов, Иштар — воительница, Ирнини, что означает победительница, Белет — владычица.

У западно — семитских народов — сирийцев, финикиян, евреев, она выступала под разными названиями: Астарта, Ашторет. У сирийцев (арамеев) — Ашерту.

5

Шимту — некая сила, сопутствующая каждому объекту (человеку, существу, предмету или явлению), совокупность всего, что происходит с этим объектом, его положение, свойства и природа — в той мере, в какой все это (пред)установлено, (пред)определено для него кем-то или чем-то извне, независимо от его собственной воли и целеположений (если они есть). В частности, все, вмененное одним существом другому (например, царское пожалование или нечто, завещанное частным лицом в чью-то пользу), считалось шимту.

В жизни человека также сопровождают илу, которое можно рассматривать как некий трудноопределимый духовный дар, относящийся к элементу божественного в человеке; его судьба — иштару; его индивидуальные характерные свойства — ламассу; его жизненная сила — шеду. Сочетание всех четырех внешних проявлений составляет жизненный опыт индивидуума.

Следует добавить, что ламассу (как и иштару) нередко олицетворялось с неким существом, «гением», сопутствующим человеку.

Считалось, что человека на протяжении жизни сопровождает пара сверхъестественных существ или демонов. Они совершенно не похожи на «духов — хранителей». Их значимые имена говорят сами за себя: один называется «тот, кто дает хорошее» или «хороший демон»; другой — «тот, кто приносит несчастье» или «злой демон». Как и соответствующие им греческие фигуры (ср. eudaimoniau kakodaimonia, они, по-видимому, ведали успехами и неудачами человека.

6

Эмуку (сила) — крупное воинское соединение. Кисир (отряд) — основная организационная единица ассирийской и вавилонской армий. Численность от 200 до 500 человек. Кисир делился на пятидесятки, те в свою очередь на десятки. Несколько кисиров составляли эмуку.

7

Вавилонский календарь

1. Нисану (март — апрель) — 30 дн.

2. Аяру (апрель — май) — 29 дн.

3. Симану (май — июнь) — 30 дн.

4. Дуузу (июнь — июль) — 29 дн.

5. Абу (июль — август) — 30 дн.

6. Улулу* (август — сентябрь) — 29 дн.

7. Ташриту (сентябрь — октябрь) — 30 дн.

8. Арахсамну (октябрь — ноябрь) — 29 дн.

9. Кислиму (ноябрь — декабрь) — 30 дн.

10. Тебету (декабрь — январь) — 29 дн.

11. Шабату (январь — февраль) — 30 дн.

12. Аддару* (февраль — март) — 29 дн.

*После этих месяцев могли вставляться високосные месяцы.

Месяцы шумеры и древние вавилоняне (как, впрочем, и ассирийцы) делили на семидневные недели.

Сутки начинались с заходом солнца и состояли из дня и ночи, разделявшихся на стражи: 3 ночные стражи — от захода до восхода, и 3 дневные. Стражи делились на «половины», называвшиеся беру или двойными часами. Каждую «половину» в согласии с шестидесятеричной системой счета составляли 30 «шестидесятых», каждая из которых была равна нашим 4 минутам. (это очень мелкая единица времени — в Европе минутная стрелка на механических часах появилась лишь в XVI в.). Продолжительность дня и ночи была равна только во время равноденствия. В соответствии с сезонными колебаниями продолжительности светового дня изменялась и продолжительность дневных и ночных страж, а следовательно и двойных часов, и «шестидесятых». Ровные единицы времени отсчитывались с помощью клепсидр (водяных часов). Вес вытекающей воды измерялся в минах и сиклях: 1 мина (очень приблиз.) соответствовала одной реальной страже. Днем время (по Геродоту) измеряли солнечными часами. Кроме того, в Вавилонии существовали особые таблицы, вырезанные на четырехгранных призмах, колонки цифр на которых отмечали продолжительность дня и ночи в разное время года, измеренную реальными, «равными», часами. (И. С. Клочков. Духовная культура Вавилонии. Человек, судьба, время. М.1983, С.12).

8

Набу — покровитель наук и учености, «писец в собрании богов». В его ведении были «таблички судьбы», в которых расписан удел всякого, кто жил, живет и будет жить в верхнем мире. Считался сыном Мардука.

9

За полтораста лет до правления Салманасара (около 1100 гг. до н. э.) в Ассирии был введен вавилонский лунно-солнечный календарь, объединивший счет времени по солнцу и по луне и позволявший более точно вычислять сроки паводка на Тигре и Евфрате, что имело решающее значение для выживания в Месопотамии. Дело в том, что разливы таких великих, как Тигр и Евфрат, рек, (как, впрочем, и разлив Нила) определяли сроки начала сельскохозяйственных работ. Нарушение сроков могло привести к голоду.

10

Иштар, дочь Сина, спускается в нижний мир и требует, чтобы привратник открыл ей ворота. В противном случае она грозится взломать дверь и поднять мертвых. Сторож просит гостью подождать и бежит докладывать царице Эрешкигаль, что пришла ее сестра. Эрешкигаль впадает в ярость, но затем велит впустить Иштар и поступить с ней согласно древним законам. Страж проводит богиню через семь врат подземного мира и в каждых воротах снимает с нее какое-нибудь украшение (амулеты, имеющие магическую силу).

Когда нагая и безоружная Иштар предстала перед сестрой, та приказала Намтару закрыть ее во дворце и наслать на богиню 60 болезней. Между тем на земле с уходом Иштар жизнь замерла, все живое перестало размножаться. Посол богов Пасуккаль сообщает об этом Эйе. Премудрый бог создает евнуха Аснамира и отправляет его с посланием в царство мертвых. Эрешкигаль разъярилась, увидев Аснамира, но отказать ему почему-то не смогла. Она приказывает Намтару оживить сестру с помощью живой воды и напоминает, что по законам нижнего мира при выходе из преисподней Иштар обязана предоставить себе замену. Иштар проходит через семь ворот, где ей возвращают отобранные ранее вещи. Конец мифа не совсем ясен. Скорее всего, по аналогии с шумерским сказанием заменой Иштар в стране без возврата становится ее возлюбленный Таммуз (шум. Думузи).

11

Баирумы — наемные солдаты, состоящие на службе у царя. Они получали землю, на которой вели хозяйство силами своей семьи, а взамен обязаны были царю военной службой. От редумов они отличались тем, что получали только землю и, по-видимому, составляли легковооруженные стрелковые отряды.

Редумы — наемные солдаты, состоящие на службе у царя. Они получали землю на тех же условиях, что и баирумы, а в замен обязаны были царю военной службой. От баирумов они отличались тем, что получали не только землю, но и скот, и, по-видимому, составляли тяжеловооруженные регулярные войска.

Декум — «фельдфебель», «унтер — офицер», младший командир в ассирийском и позже — в нововавилонском войске.

Ассирийцы ввели в военное дело ряд новшеств, неведомых Древнему миру и сохранившихся до нового времени. Вооружение ассирийского войска отличалось большим разнообразием и для своего времени высокими качествами. Применялись лук со стрелами, имевшими металлические наконечники, праща, короткое копье с бронзовым наконечником, меч, кинжал, палица, окованная железом. Усовершенствовано было и защитное вооружение: шлем имел подвеску, прикрывавшую затылок и боковые части головы; воины, которые вели осадные работы под стенами осажденного города, были одеты в сплошные длинные панцири, сделанные из волокна, обшитого продолговатыми бронзовыми пластинками; щиты ассирийских воинов были разнообразны как по форме и материалу, так и по назначению — от легких круглых и четырехугольных до высоких прямоугольных с навесом, защищавшим воина сверху. Воин имел при себе бронзовую кирку на длинной деревянной рукоятке, которая применялась при прокладке дорог, устройстве оборонительных сооружений, разрушении завоеванных крепостей, обычно уничтожавшихся до основания, а также железный топор. Запасы оружия и снаряжения хранились в царских арсеналах.

В ассирийском войске впервые в мировой истории было введено однотипное вооружение для того или иного рода воск. Характерна структура войска: на 200 пехотинцев приходилось в среднем 10 всадников и одна боевая колесница; на одного тяжело вооруженного пехотинца — два лучника. Совершенствовались организационные формы войска. Основной организационной единицей был кисир, насчитывавший 500–2000 воинов. Кисир делился на пятидесятки, которые подразделялись на десятки. Несколько кисиров составляли эмуку. Таким образом, ассирийское войско имело довольно сложные для того времени формы организации.

Ассирийская пехота делилась на тяжелую и легкую. Тяжелая пехота была вооружена копьями, мечами и имела защитное вооружение — панцири, шлемы и громадные, почти в человеческий рост щиты. Легкая пехота состояла из лучников и пращников. Боевую единицу обычно составляли два воина: лучник и щитоносец, который прикрывал щитом своего напарника.

Наряду с этим имелись и боевые единицы, состоявшие только из тяжело вооруженных воинов. Таким образом, здесь мы видим уже непосредственное взаимодействие в бою легких и тяжелых пехотинцев. Ассирийская пехота действовала в сомкнутом строю щитоносцев, под прикрытием которых лучники вели интенсивный обстрел противника. Это была наступавшая стена щитов. Пехотинцы метали в неприятеля стрелы, дротики и камни. Такой способ действий требовал не только правильного построения шеренги, но и обучения правильному (в ногу) движению, чего можно было достигнуть только регулярными тренировками.

Важную часть ассирийского войска составляли боевые колесницы, в которые были запряжены две — четыре лошади. К кузову колесницы прикреплялся колчан со стрелами. Экипаж ее обычно состоял из двух воинов — лучника и возницы, вооруженного копьем и щитом. Иногда экипаж усиливался двумя щитоносцами, которые прикрывали лучника и возницу. Боевые колесницы применялись на ровной местности и были надежным средством для действий против иррегулярных войск.

Помимо колесниц ударной силой в бою ассирийцы сделали подвижную конницу, создав кавалерию как род войск. Тактически это выглядело следующим образом — один всадник вел за узду лошадь своего напарника, стрелявшего из лука. В строю всадники действовать не могли, но в преследовании были страшны, полезны также в ведении разведывательной, посыльной и охранной службы. На вооружении всадников иногда имелись мечи и булавы. Однако конница ассирийцев была еще иррегулярной и не вытеснила боевые колесницы.

Ассирийцы учредили военную разведку, позаботились о создании вспомогательных частей, необходимых в любом походе: армейские оружейники чинили и заново делали оружие, инженерные части помогали армии наводить мосты, вести осаду крепостей. Ассирийская осадная технология достигла такого совершенства, что города — крепости, которые в прежние века выдерживали осады продолжительностью в 15–20 лет, ассирийцы брали за 20 дней: насыпали осадные стены, по высоте равные стенам осаждаемых крепостей, оставляли город без воды, отводя в сторону реки, или, наоборот, затапливали его, строя или разрушая плотины. Если не помогало и это, они попросту перемалывали крепостные стены своими таранами, которые представляли собой подвижные мини — крепости с башенками для лучников наверху и деревянной крышей, скрывавшей отряд воинов, раскачивающих обитые железом исполинские бревна, способные расшатать любую кладку.

12

Имеется в виду правитель Египта, которого в древности в первую очередь считали хозяином Нила, и во вторую — прилегающей к великой Реке земли. Такое понимание социально — психологической обстановки Древнего мира помогает глубже и пронзительнее понять суть политических противоречий того времени. Воевали не с египтянами, а богами Египта. Им боги Двуречья или, например, небесные покровители хеттов пытались навязать свою волю. При этом стратегический расчет строился на реальном соотношении сил, на превосходстве в численности и качестве вооружений, как впрочем, и в наше время. Менялось лишь идеологическое обоснование войн, но никак не их цели. Чем утверждение превосходства родных богов отличается от маниакального намерения распространять демократию исключительно в своем понимании.

13

Семени — Вавилоняне и ассирийцы, как и прочие древние семиты, не знали ни рая, ни ада. Преисподняя рисовалась им в весьма непривлекательном виде царства теней, мрака и тлена, где пищей умершим служили прах и глина. По их представлениям, человек продолжал жить не в загробном мире, а в своем потомстве, в своем семени. Самым страшным несчастьем для вавилонян была бездетность. Сын, внук являлся прямым продолжением жизни человека. На него ложилась и забота об умерших предках.

Чтобы обеспечить душе умершего покой в подземном царстве, над телом покойного должны были быть совершены различные церемонии. В дом покойника приходили плакальщицы и произносили полагающиеся причитания, скорбящие о мертвом разрывали свои одежды, растрепывали волосы и бороду и даже наносили себе телесные раны. Жрецы исполняли траурную музыку и подготавливали погребение. Для простых смертных оно было несложным. Бедных людей заворачивали в тростниковую циновку, богатым делали глиняный туфлеобразный гроб или могилу, устланную кирпичом и щебнем, в месте, отведенном для погребения мертвых, на незастроенном пустыре между домами или у городской стены. Некоторые мелкие предметы, принадлежавшие покойному, а также еду и напитки клали вместе с ним в могилу, затем могилу засыпали землей. Дом ветшал, разрушался, на его месте возводили новый. Но из поколения в поколение мертвые оставались с живыми, и на живых ложилась забота о них. Они справляли поминки и лили воду на могилы, чтобы умершие предки могли утолить голод и жажду в преисподней. Иначе, по поверьям, душа умершею могла покинуть преисподнюю и принести много бед живым. Поэтому жители Месопотамии так дорожили местом, где стоял их дом.

Но заботы о престарелых родителях и их душах после смерти целиком зависели от наследства, которое они оставляли детям. Если наследства не было, то дети освобождаются от каких бы то ни было обязанностей по отношению к родителям.

Таким образом, человек, отправляясь в мир мертвых, продолжал жить на земле в своем потомстве, в своем семени. Он постоянно оказывал родственникам и потомкам тайную поддержку, оберегал от злого, за это они были обязаны заботиться об умерших предках, делиться с ними едой и питьем. Не иметь живых сородичей считалось страшным несчастьем и бесчестьем.

Следует также учесть, что в древности количество калек было несравнимо больше, чем в наше время. Они встречались буквально на каждом шагу, человеческая толпа визуально была переполнена инвалидами. Этому способствовали методы ведения войн, где использовалось холодное оружие, производственный процесс, способствовавший увечьям, а также рабство, которое не могло обходиться без членовредительства и позорных отметин на теле. В своде Хаммурапи одной из самых частых мер являлось отрубание конечностей. Так что физический недостаток сама по себе не являлась приносящим позор обстоятельством, а вот недостаток, исключающий появление потомства, сводил такого рода калек на уровень изгоев.

Именно по этой причине самыми низкими и грязными существами на земле считались скопцы.

Что касается Семирамиды, существует легенда, что, будучи прекрасным психологом и понимая, где находится источник непокорности и упрямства — чисто мужских черт характера, ассирийская царица собственноручно кастрировала непокорных и дерзких рабов, после чего мужчины становились кроткими и безропотными.

14

Тиамат — Тиамат, Тимту (букв. «Море»), мать Хубур (досл. «Река подземного мира») — древнейшая богиня, в конце концов ополчившаяся на поколение младших богов. По вавилонской версии, когда Тиамат решила погубить досаждавших ей, смущавших покой молодых богов, те упросили Мардука (в ассирийском варианте — Ашшура) сразиться с Тиамат. Мардук изъявил согласие, но в награду потребовал власть над миром и всеми поколениями богов. Победив Тиамат, Мардук сотворил из нее землю и небо. Эти легендарные события излагаются в эпической поэме «Когда вверху».

От имени этой богини, по мнению В. Демина («Тайны русского народа») по-видимому, происходит русское слово «тьма».

15

По свидетельству археологических раскопок — игры, связанные с передвижением фишек на доске, были известны еще в 3–4 вв. до н. э. Эти сведения вполне могут быть уточнены, потому что, по мнению автора, понимание жизни как Игры или сведение конфликтов Жизни к правилам Игры является одним из глубинных — архетипических — структур качественной оценки сознательной деятельности человека. Такого рода структуры являются одним из главных символообразующих факторов, помогавших выжить — отсюда и интерес, который вызывает любая игра, тем более азартная. Тем не менее, Игра не более чем модель, упрощенная программа, которая никогда не сможет заменить собой Историю, составляющую суть Жизни. Играющий не в состоянии отказаться от иных потребностей и никогда не станет рисковать жизнью ради Выигрыша. Всякие исключения в этом вопросе лишь только подчеркивают первичность Жизни, и вторичность Игры.

16

В этом, на первый взгляд, глупейшем распоряжении сказалась неброское величие, которым отличался исторический Салманасар, чье имя — одного из немногих — не потерялось в бездне былого. Его понимание природы власти отличалось проницательностью и глубиной. Казалось бы, замкнув рты свидетелям несчастья, произошедшего с Нинуртой и Шаммурамат, он давал волю самым нелепым слухам. На это и строился расчет, ведь в таком деле, как признание божественного спасения, слухи, народная молва играют далеко не последнюю роль. Вполне осознав значимость легенды, которая связывала Шаммурамат с наиболее почитаемым (после Ашшура) божеством, он давал волю народному вымыслу, а также грубым, а то и просто скабрезным шуткам. Эта стихия и порождает богов, но никак не размышления мудрецов или распоряжения властей. Пророк должен прийти на подготовленную почву, и всякое божественное деяние должно найти отклик в душе пахаря и кузнеца, слесаря, токаря и сантехника.

Этот же принцип языческого (а также, гностического) поклонения избранным, не похожим на всех остальных человеческих существ, просматривается и в назойливом интересе к жизни современных «звезд» экрана, эстрады и прочей попсы. Потребность в созидании «богов» удовлетворяется описанием их частной жизни, их похождениями и «подвигами». Правда, в настоящее время эта изначальная потребность взята на вооружение теми сильными мира сего, кто надеется с помощью Игры остановить Историю. Отсюда и равнозначность таланта и посредственности и оценка того или иного произведения исключительно самим автором, который порой отказывается признавать самую нежную критику в свой адрес. Отсюда и засилье бездарностей и дутых фигур, чей статус определяется вложенными в их раскрутку средств (при этом личные способности и присущие им свойства натуры имеют ничтожное значение), мощью медийных громкоговорителей, но сам механизм «создания божества» за тысячелетия практически не изменился. Таков путь никуда — от мифологических, грандиозных циклов и поэм к пошлым и сиюминутным репортажам. Понимание этого явления — первый шаг к осознанию согласия, как принципа божественного устройства мира.

17

Рама Галилейская — автору известно, что во времена описываемых событий вряд ли существовало название Галилея. В ту пору земли Палестины делились по родам или коленам потомков Авраама (), к Галилее относились земли колен Иссахарова, Завулонова, Неффалимова и Асирова. Но следует учесть, что Сарсехим об этом не знал и мог позволить употребить подобное выражение.

18

Гильгамеш, Атрахасис, Этана — мифические герои знаменитых поэм древности. Атрахасис — шумерский Ной (скорее, прообраз Ноя) спасшийся во время Потопа. Этана — один из первых послепотопных шумерских царей, пытавшийся взлететь на небо на орле.

19

Гора Санир — ассирийское название упомянутой в Библии горы Ермон, расположенной в горах Антиливана южнее Дамаска и к северо — востоку от Палестины. Финикийцы называли ее Сирионом, аммонитяне — Сенниром, также ее называли Сионом. Эта гора одна из немногих священных вершин, с которых люди связывались с Богом.

20

Лимму — эпоним года. В Ассирии царь был эпонимом (limmu) не один, а вместе с высшими административными лицами царства. Годы в Ассирии определялись по имени высшего официального лица, которое было эпонимом. Сам царь давал свое имя только первому году царствования, а официальные лица (в традиционной последовательности) давали название последующим годам, после чего царь мог снова быть эпонимом в течение одного года. По мнению Л. Оппенхейма, возможное объяснение этой традиции состоит в том, что первоначально в союзе шейхов царь был только первым среди равных (primus inter pares). Вполне вероятно, что эпоним или правитель данного года, первоначально определялся жребием. Такой жребий, с помощью которого был выбран эпоним 833 г. до н. э., дошел до нас. На нем имеется следующая надпись: «О великий властитель Ашшур! О великий властитель Адад! Это — жребий Яхали, главного управляющего Салманасара, царя Ассирии, [правителя] города Кипсуни, стран… начальника гавани; сделай обильным урожай Ассирии, и пусть он будет богатым при эпониме, [выбранном] по его жребию. Пусть его жребий выпадет!»

21

Мегиддо — древний город и крепость, совр. городище Тель-эль-Мутеселимна на севере Израиля. Возник в середине IV тыс. до н. э. До конца II тыс. до н. э. был населен преимущественно ханаанеями. В начале II тыс. до н. э. в Мегиддо находился египетский наместник; в 1502 г. до н. э. фараон Тутмос III разграбил его. Затем был завоеван израильтянами. В 732 г. до н э. разрушен Тиглатпаласаром III, здесь возникла ассирийская крепость.

22

Дворцы царей Ассирии, включенные в регулярную планировку городов, представляли собой прямоугольные в плане цитадели (в Калахе — ромбическая) на насыпной террасе, с многочисленными помещениями, которые группировались вокруг асимметрично расположенных, открытых внутренних дворов. Парадные арочные ворота — порталы фланкировались башнями с монументальными фигурами гениев — хранителей (в виде крылатых быков с головой человека) у основания. Дворцовые комплексы включали прямоугольные храмовые помещения и зиккураты.

В убранстве дворцов главную роль играли рельефы из известняка и алебастра с изображениями мифологических существ, сцен войны и охоты, придворного быта. Расположенные фризами рельефы отличались торжественной статикой, строгим подчинением изображений плоскости, тщательной орнаментальной отделкой узоров одежд. Стремление к прославлению физической мощи человека сказывалось в подчёркнутой углублёнными линиями преувеличенной мускулатуре, величественной пластике фигур. Позднее в рельефах 8–7 вв. до н. э., свободнее заполняющих поверхность стены, нарастает повествовательность, появляется стремление к более широкому показу жизненных сцен, пейзажа, пространства.

23

Примерно через триста лет такие же сады, только более величественные и высокие, создававшие впечатление горной местности были построены Навуходоносором II в подарок своей любимой жене Амтиду, мидийской царевне, которая тосковала в пыльном Вавилоне по зеленым холмам Мидии.

Когда солдаты Александра Македонского достигли плодородной земли Месопотамии и увидели Вавилон, они были поражены. После возвращения на родину, они рассказали о дворце Навуходоносора, о Вавилонской башне и зиккуратах, но более всего их потрясло зрелище, устремленных в небо верхушек пальм.

«Скоро в насквозь прозрачной, небесной голубизне, повыше ровного — месопотамского — горизонта, очертилась пирамидальная, ступенчатая гора, на вершине которой заблистало что-то вроде бельведера. Это была знаменитая Вавилонская башня, а надстройка — храм Бела-Мардука! Заиграли радужными бликами выложенные в разные цвета ступени самой башни, и, наконец, где-то на уровне двух самых высоких, отсвечивающих золотом и серебром ярусов затрепетали метелки финиковых пальм, кроны яблоневых и гранатовых деревьев. Я затаил дыхание — вот они, висячие сады, бесценный подарок, поднесенный любимой женщине влюбленным мужчиной. И тут же подступила горечь — имя этой женщины поглотили века, и теперь мы не можем точно сказать, как звали мидийскую царевну: то ли Амитиис, то ли Амиту, то ли Амитиду, то ли Амтиду. Она являлась родственницей нам, славянам…» (М. Ишков. Падение Вавилона. Валтасар. АСТ. Астрель. М. 2002 г. Также можно прочитать М. Ишков. Навуходоносор. АСТ. Астрель. М. 2001).

По мнению автора, у вавилонян славившихся как искусные садоводы, вполне могла существовать традиция создавать тенистые укрытия, которые на равнине невозможны без устройства террас или ступенчатых пирамид.

24

До последнего времени родовой очаг нашей культуры, основанной на индоевропейских и христианских ценностях, видели по преимуществу на берегах Нила. Однако новейшие научно — исторические исследования, опирающиеся на богатейший археологический материал, доставляемый раскопками, почти с несомненностью заставляют именно в Вавилоне искать исходный пункт западной цивилизации.

В самом деле, теперь уже почти всеми бесспорно признано, что древнейшие начинания математики и астрономии имели свой корень именно в Вавилоне. Вавилонские математики широко пользовались созданной ещё шумерами шестидесятеричной позиционной системой счёта; на основе этой системы были составлены различные вычислительные таблицы: деления и умножения, квадратов и кубов чисел и их корней (квадратных и кубических) и др. Вавилоняне решали квадратные уравнения, знали «теорему Пифагора» и располагали методами нахождения всевозможных «пифагоровых» чисел (более чем за тысячу лет до Пифагора). Помимо планиметрических задач, они решали и стереометрические, связанные с определением объёма различного рода пространств, тел, широко практиковали черчение планов полей, местностей, отдельных зданий, но обычно не в масштабе.

Попыткой обобщения географических представлений является «карта мира», где земля изображена в виде полушария, пересечённого реками Тигром и Евфратом, сбегающими с северных гор. Земля была окружена Мировым океаном, на поверхности которого она, видимо, мыслилась плавающей. Океан представлялся окруженным «плотиной небес», на которой покоилось несколько (три или семь) небесных сводов; под землёй мыслилась преисподняя («Великая гора»). Географический кругозор вавилонских купцов — практиков был очень широк (к 1–му тыс. — от Испании до Индии).

Крупный шаг вперёд сделала в это время также медицина. Хирургические операции включали ампутации, сращивание переломов, удаление бельма и др. В медицинских текстах, дошедших от 2–й половины 2–го тыс. до н. э. и 1–й половины 1–го тыс. до н. э., части человеческого тела уже были сведены в анатомическую систему. Были систематизированы также некоторые болезни и соответствующие лекарства.

Были выделены планеты, которые, в противоположность неподвижным звёздам, сравниваемым со спокойно пасущимися овцами, назывались «биббу», «козлами». Каждая планета получила своё специальное название: Венера — «Дильбат», Юпитер — «Мулубаббар» («звезда — солнце»), Марс — «Залбатану» и Сатурн — «Кайману». Тогда же начались наблюдения движений планет; в частности, сохранились тексты, посвященные изучению движения Венеры.

Уже до середины 2–го тыс. до н. э. были описаны созвездия, велись записи гелиакальных восходов светил и т. п. Начиная с середины 1–го тыс. до н. э. устанавливаются твёрдые правила для вставки високосных месяцев, интенсивно развивается вычислительная астрономия, сохранились тексты, где для определённого года (или последовательности лет) указаны положения Луны (или планет) через определённые интервалы времени. Большой заслугой вавилонских астрономов было открытие сароса — промежутка времени, по истечении которого солнечные и лунные затмения повторяются в той же последовательности.

Самым выдающимся достижением стало развитие математической теории, позволившей предвычислять движения Луны и планет с точностью, достаточной при проведении наблюдений невооруженным глазом.

Важнейшим астрономическим новшеством того времени стало введение эклиптики — Большого круга в зодиакальном поясе, разделенном на 12 равных частей по 30° в каждом. Каждая из этих частей — знаков зодиака — называлась именем соответствующего созвездия.

В Месопотамии был открыт 19–летний календарный цикл, регулирующий вставки дополнительного лунного месяца. Здесь еще со времен шумеров использовался лунно — солнечный календарь. Месяц — из 29 или 30 дней начинался вечером с появления серпа молодой луны. Год начинался весной и содержал 12 или 13 лунных месяцев. Дополнительный месяц вводился, чтобы связать начало года с временем созревания ячменя, что было важно и для соблюдения религиозных праздников. 19–летний цикл предусматривал присоединение в определенном порядке семи тринадцатых месяцев на протяжении 19 лет, причем к началу очередного цикла Луна оказывалась в той же фазе. Метонов цикл в Европе, открыт Метоном в 433 г. до н. э. не без влияния Вавилона.

На основе многолетних наблюдений был открыт 18–летний период повторяемости лунных затмений. Были найдены и периодические закономерности движения планет.

Наш алфавит, изобретение которого до последнего времени приписывалось финикиянам, будто бы составившим его на основании египетского иероглифического письма, в действительности имеет свой источник в первобытных формах древне — вавилонского клинообразного письма.

При этом следует иметь в виду, что вклад Ассирии в вавилонскую науку был незначителен, однако большая часть вавилонских научных сочинений дошла до нас именно из ассирийских библиотек 12–7 вв. до н. э. Другими словами, ассирийцы ценили и ясно сознавали важность вавилонского взгляда на мир.

25

Солнечное затмение произошло 13 июня 809 г. до н. э… Оно случилось спустя полгода после смерти Шамши — адада. Точно известно, что во времена Навуходоносора II то есть спустя полтораста лет, вавилонские жрецы не знали трудностей с предсказаниями солнечных и лунных затмений. Понятно, что эти знания были доступны только посвященным жрецам и часто использовались в политических целях.

Content

Михаил Ишков
Семирамида. Золотая чаша

От автора

Часть I

Глава 1

Глава 2

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть III

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть IV

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть V

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Эпилог

Хронологическая таблица

Примечания

Комментарии