Мойра Янг

МЯТЕЖНОЕ СЕРДЦЕ

Посвящается моим сестрам

Джек

День клонится к вечеру. С самого утра дорога идет вдоль длинного ряда осветительных мачт. То есть сейчас от них остались только железные остовы, а световыми мачтами они были давным-давно, в незапамятные времена, когда на земле еще жили Разрушители. По сторонам — неровные, какие-то выцветшие холмы, почерневшая обгорелая трава и колючий кустарник.

Палящие лучи летнего солнца лупят прямо в макушку. Шляпа влажная от пота. На лице, на сапогах, на одежде налет многодневной пыли. Путник облизывает пересохшие губы, ощущая пыльный привкус. Позади — жуткая скачка по безводной местности. Дорога взбирается по крутому склону и переваливает через гребень в лощину, во внезапную зеленую свежесть. Воздух напоен ароматом сосен.

Джек натягивает поводья. Глубоко, благодарно дышит. Впитывает в себя пейзаж. Посреди лощины блестит на солнце небольшое озерцо. На берегу — лачуга, сложенная из камней, старых покрышек и разного другого мусора; крыша из коры, и все вместе для прочности обмазано глиной. На ухоженном клочке земли работают трое: мужчина, женщина и девочка-подросток.

— Люди, наконец-то! — Джеку уже много дней не с кем было словом перемолвиться, кроме белого мустанга по кличке Аякс. Одиночество начинало заметно давить на плечи.

— А я-то думал, что один на всей земле остался, — вслух произносит Джек.

Он едет дальше. Насвистывает. Люди бросают работу, подходят ближе к дороге. Джек здоровается. Семья держится настороженно. Усталые лица, опасливые взгляды. Здешние жители не привыкли к чужакам, не интересуются внешним миром и не расположены к разговорам. Ничего страшного. Увидел живых людей — на душе и полегчало.

Мужчина вымотан до предела. Женщина больна. Умирает, судя по всему. Джек в таких вещах разбирается. Желтоватая кожа, губы крепко сжаты. Видать, от сильной боли. Девочке лет четырнадцать, с виду крепкая. Уставилась на свои ботинки, глаз не поднимает и молчит, даже когда Джек прямо к ней обращается. Некрасивое плоское лицо озаряется любовью, когда из лачуги выбегает маленький мальчик и зовет ее по имени: Несса, Несса!

Веселый малыш просто чудо. Босые ножки, круглые глаза, годика четыре от роду, зовут Робби. Родные на него не наглядятся. Сразу видно, едва верят своему счастью. Карапуз прижимается к ногам сестры, увлеченно сосет палец и разглядывает Джека, И что видит? Потрепанная шляпа с широкими полями. Серебристые глаза. Худое загорелое лицо несколько недель не знало бритвы. Длинный плащ покрыт пылью, сапоги стоптаны. Лук за плечом, на поясе целый арсенал — арбалеты, праща, лассо и длинный нож.

— Бу! — говорит Джек. Ротик малыша сам собой раскрывается. Пальчик выскакивает наружу.

Джек рычит. Робби с восторженным визгом срывается с места и мчится к озеру. Несса гонится за ним. Вся лощина звенит от их смеха.

Родители — люди необщительные, но не злые. Дают Джеку и его коню напиться, помыться и поесть, предлагают ночлег, однако Джек спешит дальше. В сумерках он снова отправляется в путь. Здешние жители трудяги, им вставать засветло. Наверняка лягут спать, как только чужак скроется из виду.

До пояса бурь ехать еще дня три, а Джек именно туда и направляется. В таверну под названием «Гиблое дело», к старому другу по имени Молли. Везет плохие вести. Хуже некуда. Поскорей бы с ними разделаться. Тогда можно будет развернуть коня и двинуться на запад.

На запад. К Большой воде. Там он обещал с ней встретиться.

Джек вытаскивает из-за ворота камешек на кожаном шнурке. Гладкий, светло-розовый, прохладный на ощупь. Размером с палец, а по форме округлый, как птичье яйцо.

Говорят, Сердечный камень может привести к твоему самому заветному желанию.

Ее камень. Джек поедет на запад и отыщет ее.

Саба!

Я найду тебя.

У выезда из лощины Аякс вдруг останавливается. Вздергивает голову и тихонько ржет. Что-то впереди неладно. Джек не раздумывает, мигом сворачивает с дороги в заросли низеньких сосен и зажимает морду мустанга ладонью. Из укрытия следит, как они проезжают мимо.

Тонтоны. Девять всадников в черных плащах сопровождают запряженную буйволами телегу, в которой едет какая-то парочка. Впереди командир, за ним четверо верховых, затем телега, следом еще трое всадников. Девятый правит повозкой с пустой клеткой для пленника.

Джек не сводит с них глаз. Тонтонов он хорошо знает. Грязные, неотесанные, чуть что — готовы в драку. Сборище головорезов, прибившихся к власти. Никого не ценят, ни о ком не думают, кроме себя, отчитываются только перед своим хозяином, и то если сами захотят. А эти какие-то другие. Чисто одеты, хорошо вооружены, сбруя у лошадей блестит и сверкает. И держатся дисциплинированно. Целеустремленно как-то.

Джеку становится не по себе. Похоже, враг изменил правила игры.

Двое в телеге — молодые, крепкие и здоровые. Парень и девушка лет шестнадцати-семнадцати, не больше. Сидят рядышком. Парень в одной руке держит вожжи, другой обнял девушку за талию, но между ними все-таки остается просвет. Оба напряжены, словно едва знают друг друга.

Смотрят прямо вперед, задрав подбородок. Решительно, даже гордо. Они явно не пленники.

Телега нагружена мебелью и всякой утварью, необходимой для хозяйства.

Девушка внезапно оборачивается. Всматривается в гущу сосен. Будто почуяла, что там кто-то есть. Джек знает, что хорошо укрыт и в сумерках его не видно, а все-таки невольно пятится поглубже в заросли. Девушка еще долго оглядывается, хотя повозка уже проехала мимо. Парень и тонтоны, похоже, ничего не замечают.

Джек успевает разглядеть на лбу девушки клеймо. Совсем свежее, не зажившее еще. У парня тоже. Круг, разделенный на четыре четверти.

Телега с сопровождением направляется к дому в лощине. Они везут с собой пустую клетку.

Джеку уже не просто не по себе, а прямо-таки тревожно.

Он тихонько пробирается вслед за телегой, ведя коня в поводу и стараясь держаться за деревьями.

* * *

Темнеет, но дом в лощине хорошо видно с высоты. Тонтоны у двери.

Трудно устоять на месте — ноги сами несут вниз. Рука тянется к луку. Джек ее удерживает. Он знает — судьба обитателей дома уже решена. То, что должно случиться, ему не остановить.

Но можно хотя бы стать свидетелем. Стиснув кулаки и задыхаясь от ярости, Джек наблюдает за происходящим в лощине.

Семью разбудили и вывели во двор. Усталые родители и двое детей, Несса и Робби, сгрудились под прицелом огнестрелов. Начальник тонтонов произносит краткую речь. Должно быть, объясняет, что собирается делать и почему. Слова только еще больше сбивают с толку и без того напуганных, растерянных людей.

Почему не обойтись без объяснений? Наверное, так положено по инструкции.

Клейменая парочка дожидается в телеге. Готовы войти в свой новый дом. Перераспределение земельных участков, вот в чем суть.

Сверху люди и постройки кажутся совсем крохотными. Кукольными. Слов не разобрать, но в голосах прежних обитателей слышен страх. Несса падает на колени. Прижимает к себе братика, умоляет о пощаде. Один тонтон оттаскивает Робби, двое других хватают девочку за руки и ведут к телеге с клеткой. Несса вырывается, оглядывается на родителей.

Обоих убивают одновременно. Арбалетная стрела в лоб, и муж с женой оседают на землю. Несса отчаянно кричит. На этот раз Джек отчетливо слышит слова.

— Беги, Робби! — кричит она. — Беги!

Малыш брыкается, кусает тонтона за руку. Тонтон, охнув, выпускает мальчика. Робби мчится по лугу изо всех своих силенок. Сестра кричит ему вслед — «Быстрее, быстрее!» Но сейчас лето, колосья уже высокие, а малышу всего четыре годика.

Начальник выкрикивает приказы. Один из его подчиненных бросается в погоню. Поздно. Молодой поселенец выскакивает из телеги, целится из огнестрела. Ему не терпится вселиться в новое жилье. Выстрел. Робби падает.

Начальник недоволен. Операция должна была пройти гладко, а тут такое нарушение дисциплины. Они с поселенцем орут друг на друга, и вдруг Несса начинает выть. От этого звука, полного горя и бессильной ярости, у Джека мороз по коже.

Крича и плача, Несса пытается кое-как прикрыться лохмотьями разорванной рубахи. Мужчины смеются, заворачивают ей руки за спину. Один грубо лапает девочку.

Начальник вскидывает оружие и стреляет ему в голову.

Среди общей суматохи Несса дотягивается до чьего-то арбалета. Направляет стрелу себе в рот и нажимает на спуск.

Джек отворачивается. С трудом переводит дыхание, уткнувшись лбом в шею белого мустанга. Аякс беспокойно переступает копытами.

Да, напортачили ребята. Наверняка им было поручено убить больных и слабых взрослых, а крепких детишек, Нессу и Робби, забрать. Вместо этого погибли все.

Тонтоны и впрямь играют по новым правилам. Давно уже ходили слухи о захвате участков и перераспределении земель, но это было дальше, к востоку. Бедствие распространяется, словно чума.

Если нынче здесь территория тонтонов, так ведь пояс бурь совсем рядом. Значит, Молли в опасности.

Джеку уже не просто тревожно, а по-настоящему страшно.

* * *

По большой дороге дальше ехать опасно.

Джек с Аяксом движутся незнакомыми, нехожеными тропами. Каменистая почва, безлюдная местность. Изредка вдали завиднеется путник, но каждый раз исчезает, не приближаясь, — должно быть, такой же зоркий, как сам Джек, и точно так же стремится быть незаметным. Джек торопит коня, иногда останавливается передохнуть на час-другой. Времени хватает подумать о том, что он увидел.

Тонтоны. Совсем недавно это была частная армия Викария Пинча — психопата, наркобарона и самозваного короля всей Вселенной. Ныне покойного.

На Сосновом холме тонтонов разбили наголову. Сделали это сам Джек с Сабой и Айком, а помогали им Мейв со своими девчонками, Вольными Ястребами, да разбойники, с которыми Мейв заключила временный союз. Саба убила Викария Пинча, однако тонтонов не истребили до последнего человека. А если бы даже истребили… Джек достаточно пожил на свете и знает: зло невозможно до конца уничтожить. Только вроде убил, обернешься, глядь — а оно у тебя за плечом.

Тонтоны выжили, только другими стали. Были заросшими нечесаными оборванцами, а теперь чисто выбриты, с короткой стрижкой. Одежда чистая, и обувь, и все снаряжение. Лошади ухоженные, аж шкура лоснится. Новые, преображенные тонтоны.

Дисциплинка, правда, хромает. Операция в долине пошла вкривь и вкось. Командира слушались плохо. И кое-кто еще хочет играть по старым правилам — вроде того типа, что полез к Нессе. Но командир его пристрелил, быстро и без колебаний. Чтобы всем было ясно: новая игра и правила новые. С нарушителями цацкаться не будут.

Зеленая лощина. Хорошая пахотная земля. Дом. Чистая вода. Тонтоны убивают больную жену и вымотанного непосильной работой мужа. А Робби и Несса — здоровые дети, полные сил. Если бы все пошло по плану, их бы забрали. Вопрос: куда? И откуда приехала парочка поселенцев? Может, их тоже взяли прямо из семьи, но не похоже, чтобы насильно. Они так и рвались поскорее вступить во владением чужим хозяйством. Парень даже принял участие в зачистке. Так сказать, руку приложил.

Что означает разделенный на четыре части круг у них на лбу? В Городе Надежды шлюх клеймили буквой «Ш», а об этом новом знаке Джек раньше не слыхал. Метка на всю жизнь — символ принадлежности к определенной группе населения.

Молодые здоровые люди с клеймом. Захват плодородных земель с источниками воды. Контроль над природными ресурсами. Новые тонтоны, подтянутые и дисциплинированные. Четко выполняют приказы. Чьи приказы? Того, кто выше. Кто действует масштабно, по заранее составленному плану.

Человек с огромной властью. Целеустремленный, умеющий убеждать и очень, очень умный.

Джек знает лишь одного такого человека. К тому же из тонтонов. Он был главным помощником Викария Пинча. Держался в тени. Удрал до начала битвы на Сосновом холме. Бросил своего безумного хозяина на произвол судьбы и даже не оглянулся. Еще и часть людей с собой увел.

Демало.

Это не вчера началось. Если сейчас все достигло такого размаха, значит, первые шаги были сделаны еще при жизни Пинча. Тот и при жизни был беззубым. А Демало, выходит, втайне строил свою империю. Вот и объяснение слухам, что доходили до Джека пару лет назад. Самого Демало Джек почти не знает, зато может сказать наверняка: такой не станет устраивать кровавых переворотов. Не его стиль.

Этот будет действовать тоньше. Кинжал в темноте. Отрава в стакане с вином. Выжидал, как видно, удобного момента. Легко представить, как он усмехался про себя там, на Сосновом холме, когда понял, что за него сделают всю грязную работу.

Как только ухитрился провернуть такое громадное предприятие под самым носом у Викария Пинча? И ведь никто из подручных, тонтонов, его не выдал, не проболтался.

Поразительно. Очень интересно. И крайне тревожно.

Джек многое бы отдал за то, чтобы узнать, что затеял Демало. Где. Как. И почему.

Скорей бы добраться до «Гиблого дела».

* * *

Таверна стоит у перекрестка. Приземистое, обшарпанное строение жмется к земле, а вокруг раскинулась безводная равнина в кольце суровых горных пиков.

«Гиблое дело». Наконец-то.

Из-за тонтонов Джек добирался окольными путями на целую неделю дольше, чем рассчитывал. Он вымотан до предела.

Скоро взойдет солнце. Джек запрокидывает голову. Здесь, в поясе бурь, закат и рассвет — неповторимое зрелище. И точно, жуткие темные тучи уже наползают на небо со всех сторон. Теснятся, толкаются. Буря идет. Сильнейшая сернистая буря.

Аякс пляшет на месте, мотает головой. Джек подгоняет его. У дверей таверны спрыгивает на землю, заводит коня в стойло. В конюшне только одна лошадь — хозяйская кобылка, рыжая лохматая Прю. В кормушке свежее сено, в поилке — вода. У Джека гора с плеч. Всю дорогу он боялся, что застанет пожарище. И все-таки обычно здесь полно лошадей и мулов, иные постояльцы даже на верблюдах приезжают.

Вывеска у дверей таверны поскрипывает на ветру. Хоть краска и облупилась, можно рассмотреть лодочку среди бурного моря. Вот-вот ее накроет волной. Каждый раз, как Джек сюда приезжает, невольно ждет — вдруг лодка уже исчезла. Канула на дно морское.

«Гиблое дело». Нечего сказать, подходящее название. Таверна кое-как сляпана из обломков, что остались от Разрушителей. На эту груду мусора даже крыса не взглянет. Кажется, дунь — и нету. А ведь простояла долгие годы, и ничего ей не делается. Еще с тех давних времен, когда здесь не шли сернистые дожди. Кругом росла зеленая трава, и на равнине кипела жизнь.

Уже тогда таверна славилась выпивкой и шлюхами. А когда перешла к семейству Пратт, слава о ней загремела на всю округу. Четыре поколения семьи содержали единственное в здешних краях питейное заведение. Драки эпических масштабов, жулики, промышляющие по углам, оглушительная музыка, выпивка, вышибающая из человека дух, и развеселые девчонки самого что ни на есть легкого поведения. Интересно, Лилит все еще работает? Она уж немолода, наверное.

Джек ни разу не видел, чтобы «Гиблое дело» закрывалось, хоть днем, хоть ночью. Скорее всего, Молли проснулась. Она всегда рано встает. Обходится четырьмя часами сна, да иногда днем приляжет подремать.

Джек долго стоит перед дверью. Обдумывает разговор с Молли. Как ей сказать насчет Айка? Никогда еще ему не случалось приносить такие вести. Хорошо бы нужные слова сами пришли.

Он тянет время. Стряхивает пыль со шляпы. Поправляет заткнутое за ленту голубиное перо. Улыбается краешком рта, вспомнив, как Эмми долго выбирала идеальное перо для его старой обтерханной шляпы. Снова нахлобучивает шляпу, лихо сдвигает на затылок.

Поглубже вдыхает и открывает дверь.

* * *

Молли за стойкой перетирает стаканы. Да какие там стаканы — ржавые помятые жестянки на вид еще страшнее, чем в прошлый его приезд. Стопка посуды растет. Можно подумать, у стойки толпа жаждущих. А на самом деле Джек — единственный клиент.

Молли вздрагивает от неожиданности. На миг ее лицо освещается радостью. И еще что-то мелькает в ее глазах. Облегчение. Раз — и пропало. Снова маска. Всезнающая улыбка. Все повидавший взгляд.

У Джека с Молли есть общее прошлое. Там, в прошлом, глубокий омут. Но эта радость — не о нем. Не для него вспыхнул на мгновение неистовый, горячий взор. Молли думает, они приехали с Айком.

Джеку трудно дышать. Комок застрял в горле.

— Ну-ну, — тянет Молли нараспев, — смотрите, кого ветром принесло.

И вновь принимается за работу. Длинные белокурые волосы связаны в пышный хвост. Губы такие, что глаз не отвести. Манящие изгибы. Прямой взгляд. Путники специально делают крюк, лишь бы только побыть с ней в одной комнате. На большее даже самым неотразимым рассчитывать не приходится.

— Привет, Молли, — говорит Джек. — Напомни-ка, что такое неземное создание делает в этом задрипанном притоне?

— Подаю зверское пойло проходимцам вроде тебя, — отвечает она. — А еще раз назовешь мое заведение притоном — за порог выставлю.

— Выставляла уже, — хмыкает Джек. — И в прошлый раз, и в позапрошлый, и еще перед тем. Забыла?

— О, я-то помню, — говорит Молли. — Ну входи, не стесняйся. Что мнешься, словно девица на выданье? Садись, выпей, придвинь табуретку для Айка. Где он там застрял, коней расседлывает?

Джек молчит. Нельзя же такую новость прямо сразу вываливать. Сперва надо пропустить стаканчик… А то и два. Дождаться подходящего момента.

Он придвигает к стойке пару грубо сколоченных табуретов, садится, шмякает на пол седельную сумку, бросает на стойку пояс с оружием. По всей комнате песок. Скопился кучками в углах. Маленькими смерчиками завивается у ног.

— Нехорошие дела творятся на свете, Молли, — начинает Джек.

— Добро пожаловать в Новый Эдем, — отзывается она. — Сияющий новый мир.

— Хреновый мир, — поправляет Джек.

— Да он всегда таким был, — вздыхает Молли. — Только теперь еще и людей на сорта делят, одни получше, другие похуже.

— В чем дело-то? — спрашивает Джек. — Тонтонов прямо не узнать. Кто у них главный? При тебе никто не называл фамилию Демало?

— Не слыхала такого. А главного своего они зовут Указующим путь, — отвечает Молли. — Поселенцы… прошу прощенья, Управители Земли! Так вот, они говорят о нем с придыханием, будто он и не человек вовсе. Рассказывают, он творит чудеса. Послан к нам, чтобы исцелить землю.

— Уехать бы тебе куда-нибудь, — говорит Джек. — Здесь небезопасно.

— Это точно. Тонтоны выпивку не одобряют, как и шлюх. То есть официально. Да на что им сдалась моя таверна? Они шире смотрят. Пояс бурь их не интересует. Пришлось отпустить Лилит и других девочек. Сам видишь, клиентов нынче негусто. Ни девок, ни пойла. Никто сюда не сунется.

— Уезжать надо, Молли.

— Здесь мой дом. Я этим заведением с пятнадцати лет управляю. А до меня управлялся мой отец, а еще раньше — дед. Я привычная, всю жизнь разных головорезов окорачиваю.

— Молли, я видел тонтонов в деле, — говорит Джек. — Ты готова отдать жизнь за эту развалюху?

— До этого не дойдет. А если и дойдет, я сумею о себе позаботиться, — уверенно говорит Молли.

— Нехорошо, что ты здесь одна, — хмурится Джек. — Давно девчонки разъехались?

— Да уж порядочно. Мне-то можно рисковать, я сама за себя решаю, а их подставлять негоже.

Джек прищуривается.

— Что ты задумала?

— Ну его, не будем об этом, — обрывает Молли. Ставит перед Джеком полную до краев ржавую жестянку. В непонятной жидкости плавает дохлый жук.

— Пей, — командует Молли. — За жука денег не возьму. Давай и для Айка налью. У вас, ребята, в горле небось пересохло.

Джек выуживает из банки жука, а Молли наполняет еще одну емкость и поглядывает на дверь.

— Ну что он не идет? Ага, знаю, за конем своим прячется! Тебя вперед выслал, на разведку, а сам струсил. В этом он весь. А говорил, через три месяца вернусь, честное слово, Молли, и больше уж никогда от тебя ни шагу. Ага, как же. Какое там три месяца. Три года, десять месяцев и шесть дней! Я тебе еще тогда говорила, Джек, и сейчас повторю: без Айка чтоб не показывался. Пусть женится, как честный человек, ныне и присно, аминь. А не то я тебя в перегонный куб засуну и на сивуху переработаю! Говорила или нет?

— Говорила, — отзывается Джек.

— Я ведь слово свое всегда держу, так?

— Так.

— И что? — спрашивает Молли.

Джек одним глотком осушает банку. Жидкость обжигает горло.

— Ну и зелье, — произносит он, отдышавшись.

— Полынное виски, — объясняет Молли. — В прошлый вторник сделала. Помогает от клопов, мух и вшей. Натертости у лошади тоже хорошо лечит. Клиент, что пробовал его до тебя, убежал отсюда с воем, на четвереньках.

— Смотри, как бы до смерти кого не отравить, — замечает Джек.

— А может, я уже отравила? Да что этот Айк там копается? — спрашивает Молли небрежно, словно ей все равно. А по глазам видно, что совсем не все равно.

— Ну, еще по одной, и скажу. — Джек толкает к Молли жестянку. — Доливай давай, — напоминает он.

— Сам налей, — отвечает Молли.

Она занята. Рассматривает свое отражение в осколке зеркала. Щиплет себя за щеки, покусывает губы, взбивает волосы и все время косится на дверь. Двадцать девять лет, а как девчонка, у которой сердечко замирает, когда она ждет своего ненаглядного. От этой картины у Джека у самого сердце сжимается.

Он опрокидывает вторую жестянку. В животе все свело. «Давай уже, — мысленно подгоняет он себя, — скажи ей наконец». Но вслух говорит совсем иное:

— Честное слово, Молли, каждый раз, как тебя вижу, ты все краше становишься. Сколько сердец сегодня разбила?

— Хватит болтать, — отмахивается Молли. — Сама знаю, что старуха.

Джек недоверчиво фыркает, и Молли, довольная, улыбается своему отражению в зеркале.

— Состаришься тут, пока Айка дождешься. «Гиблое дело» — это ведь про меня, Джек. Знаешь, почему? Потому что поверила мужским обещаниям. Чтобы Айк да остепенился, осел на одном месте? Скорее солнце светить перестанет.

Надо ей сказать. Вот сейчас, пора.

— Молли, — произносит Джек, — мне надо тебе кое-что…

— А, ладно, хватит об Айке. Ну его. Сам придет, когда с духом соберется. — Молли облокачивается о стойку. — Что это у тебя за страхолюдство на голове? — Она щелчком сбивает шляпу Джека на пол. — Так-то лучше. Красавчик ты все-таки, Джек, будь ты неладен! С этими твоими лунными глазами.

— Слушай, Молли. Я, это…

— Ты о ней думаешь хоть иногда? — вдруг спрашивает Молли.

Джек молчит. Уставился в жестянку с виски.

— Ей сейчас было бы шесть, — говорит Молли. — Знаю, что глупо, но… Я люблю иногда воображать, какой она бы выросла. С каким характером. Я думаю, у нее были бы твои глаза. Она ведь была красивая, правда?

— Угу, — тихо отвечает Джек. — Очень.

Он берет руку Молли в ладони. Целует. Они молча смотрят друг на друга. Прошлое застыло в воздухе. То, что, по сути, и не началось, а все-таки накрепко их связало.

— Джек? — Молли всматривается в его лицо. Отшатывается, словно увидела страшное. — Охтыжбожемой, Джек. Ты что-то хочешь мне сказать.

Он резко выдыхает.

— Да, Молли. Понимаешь, тут такое дело… Я, это…

— Чтоб мне пропасть! — восклицает Молли. По ее лицу медленно расползается улыбка.

Джек хмурится.

— Молли?

— Ха-ха! Вот это да! — Молли хлопает ладонью по барной стойке. — Божежтымой, Джек! Кто она?

— Погоди, ты о чем?

— Эй, не увиливай! Я тебя знаю как облупленного. Кто она, отвечай? — Быстрый взгляд Молли замечает кожаный шнурок на шее Джека. — А это что? — Молли вытягивает из-за ворота рубашки Сердечный камень.

— Надо же! — ахает Молли. — Она тебе подарила Сердечный камень.

— Может, я его нашел, — огрызается Джек.

— Нет-нет, Джек, — я по глазам вижу.

— Не пойму, о чем речь, — упирается Джек.

— Ты что, забыл, с кем говоришь? — смеется Молли. — Меж нами с тобой притворства нет да и быть не может. Сколько я тебя знаю, ты всегда свое сердце на замке держал, а ключик прятал. Похоже, она его нашла.

Джек молчит. Молли смотрит выжидающе.

— Ключи искать — это не по ней, — произносит наконец Джек. — Она взяла и дверь вышибла.

— Ты ее любишь, — говорит Молли.

— Ну, не знаю. Любовь, — это как-то… спокойно слишком. А с ней никакого покоя нету.

— А-а. Вон оно, значит, как.

— Молли, — говорит Джек, — я этого не хотел. Вот совсем не искал ничего такого.

— И незачем искать, — отвечает Молли. — Если надо, судьба тебя сама отыщет. Людям нравится думать, будто они сами своей жизнью распоряжаются, а на самом деле — ничего подобного. Пора бы тебе это знать.

— Она упрямая, каких мало, — говорит Джек. — И всегда уверена, что все лучше всех знает… Особенно когда неправа. Колючая, вредная… Ну просто все недостатки по списку… Хотя я, конечно, никаких таких списков не составлял.

— Но? — подсказывает Молли.

— Но… Богмой, она такая живая, просто огонь. Я, только когда с ней познакомился, понял, как мне раньше было холодно.

— Понимаю, — тихо отзывается Молли.

— Просто… ну… черт, она считает, что я хороший человек.

— А ты и правда хороший. Лучше, чем сам о себе думаешь, — говорит Молли.

— Она молодая еще, — говорит Джек. — Восемнадцать лет.

— Кошмар, — смеется Молли. — Сам-то ты старик!

— Так ведь не в возрасте дело. Тебе ли не знать. И вообще… Все поставить на одного человека… Опасно это.

— Джек, не смей! — говорит Молли яростно. — Не вздумай струсить и удрать. Люди целую жизнь проживают, так и не испытав того, что ты сейчас чувствуешь. Будь с ней. Хоть на час, хоть на день. Месяц, неделю — неважно. Гори вместе с ней, сколько уж вам времени отпущено. Так как ее зовут?

Джек глубоко вздыхает.

— Саба, — произносит он. — Ее зовут Саба.

Молли гладит его по щеке.

— Ах, Джек, милый ты мой. Об этом я для тебя и мечтала. Ну разве можно устоять перед этими глазами?

— Она старалась, — усмехается Джек. — Ох как старалась… Только… Молли, послушай, я не об этом собирался…

— Празднуем! — кричит Молли. — Кроме шуток, надо выпить! — Она хохочет, расставляет на стойке длинный ряд жестянок. — Ну где, к чертям, этот Айк? Айк! — вопит Молли во все горло. — Чтоб тебя, хватит уже прятаться! Иди сюда, мы тут пьем за Джека и Сабу!

Она льет виски в жестянки, расплескивает на стол.

— Слушай, Джек, что мне в голову пришло! Я сменю название таверны. Какое еще «Гиблое дело»? Нет уж, пусть зовется Вечной надеждой! А когда Айк войдет в дверь, я его сперва зацелую до смерти, а потом привяжу вот тут к стулу и никуда больше не отпущу. Жизнь слишком коротка. Пора уже мне прислушаться к собственным советам. Конечно, одна я с ним не справлюсь, но, надеюсь, ты мне поможешь? Ты ведь…

— Молли! — Джек хватает ее за руку. — Пожалуйста, остановись! Черт возьми, Молл. Айк не придет.

Молли замирает. Улыбка сползает с ее лица.

— Пожалуйста, не надо, — шепчет Молли.

Это невыносимо. Но Джек должен ей сказать.

— Айк умер, — произносит Джек. — Молли, его больше нет. Прости меня.

Слезы беззвучно катятся по ее щекам. Молли смотрит Джеку прямо в глаза.

— Месяц назад, — говорит Джек. — Нет… чуть больше. Там… большая драка была. Настоящий бой, не просто кабацкая заварушка. Тонтоны.

— Тонтоны, — шепотом повторяет Молли.

— Мы вернулись на Поля Свободы, — говорит Джек. — Мы сожгли поля шааля. Тонтоны погнались за нами. Там были не только мы с Айком. Еще Саба и разные другие. Молли, мы дали бой. Мы победили. Пусть совсем ненадолго, добро победило. Мы с Айком были на вершине. Кто бы этому поверил?

— Я, — тихо произносит Молли. — Я всегда знала.

— Он умер у меня на руках, — говорит Джек, — среди друзей. Это была хорошая смерть. Он сам бы так хотел. В самом конце я ему шепнул на ухо: «Айк, Молли тебя любит». Это последнее, что он слышал в жизни.

Минуту Молли стоит неподвижно. Потом кивает. Высвобождает руку.

— Хорошо, что именно ты мне рассказал, — говорит она. — Джек, поезжай к ней. Не теряй даром времени. Гори с ней вместе. Ярче гори. Обещай мне.

— Поедем со мной, — просит Джек. — Пожалуйста.

— Обещай, — повторяет она.

— Обещаю, — отвечает Джек.

— Счастливого пути, Джек.

Молли целует его в щеку. Потом уходит в другую комнату и закрывает за собой дверь.

Тишина. Должно быть, Молли зажала себе рот, чтобы не закричать. Лучше бы наревелась от души. Все равно кроме Джека здесь никого нет. Он заходит за стойку и стучит в дверь.

— Молли?

Тишина.

— Молли, он ехал к тебе, — говорит Джек. — Он любил тебя.

— Уйди, — доносится голос Молли из-за двери.

— Не могу я тебя так оставить, — отвечает Джек. — Открой!

— Охтыжбожемой, хоть раз сделай, что просят! — кричит Молли.

Джек снова садится на табурет. Разглядывает ряд полных доверху жестянок. Берет крайнюю, подносит к губам. Он знает, как Молли справляется с горем. Стоит Джеку уехать, она запрет таверну, выплачется, а потом напьется до полной отключки. И так снова и снова, пока не затянется свежая рана и можно будет жить дальше.

Он дождется, пока Молли чуть полегчает, и поедет своей дорогой. Джек еще раз вытаскивает из-за ворота камешек на шнурке. Проводит по нему пальцем. Камень прохладный. Совсем не нагрелся от тела. С Сердечными камнями всегда так. Они нагреваются, только когда находишь свое сокровенное желание. Чем оно ближе, тем горячее камень. Когда Саба надела Джеку шнурок на шею, камень обжигал кожу.

— Он поможет найти меня, — сказала Саба.

— Для этого мне камень не нужен, — сказал тогда Джек. — Я найду тебя где угодно.

А потом она его поцеловала. Так, что все мысли вылетели из головы.

Он снова прячет камень под рубашку.

И тут налетает буря. С глухим стуком сыплются на крышу сернистые капли. Скоро хлынет обычный дождь и смоет их напрочь.

С грохотом распахивается дверь. В комнату врывается ветер. Трясет потолочные балки, взметает песок на полу, треплет полы Джекова плаща. Джек встает, прикрыть дверь.

Входят двое. С ног до головы заляпаны сернокислой солью. Кожаные доспехи. Луки. Арбалеты. Длинные черные плащи. Длинные космы. Бороды.

Тонтоны. Прежнего образца.

Опасность! Каждый нерв, каждый мускул у Джека натянут до предела. Но голос звучит ровно, как ни в чем не бывало:

— Ребята, здесь никого нет. Бросили, видать, заведение.

— Я к Лилит, — заявляет один незваный гость. — Где она?

— Я же говорю, уехали все. Сам посмотри, — говорит Джек.

Тонтон смотрит на него в упор. Подходит к двери в углу. За ней коридорчик, четыре комнатки — там раньше девочки принимали клиентов.

— Лилит! — орет в коридоре тонтон. — А ну, выходи!

Слышно, как хлопают двери, одна за другой.

Так, один противник отвлекся. Джек бросает быстрый взгляд на стойку бара. Там лежит его пояс с оружием.

Оставшийся тонтон выхватывает арбалет и наводит на Джека. Потом, не сводя с Джека глаз, подходит к стойке. Выпивает одну из приготовленных жестянок.

Возвращается первый тонтон.

— Куда она делась?

— Не знаю, друг, — отвечает Джек. — В доме ни души.

И тут из-за второй двери раздается вой Молли. Протяжный, звериный крик боли.

— А это тогда кто? — спрашивает тонтон, что пил из жестянки.

Они с Джеком смотрят друг на друга.

— Оставьте ее в покое, — говорит Джек.

Тонтон лениво нацеливает арбалет Джеку прямо в сердце. Улыбается.

— Позови ее, — приказывает он. — Давай. Зови.

Пустоши

Месяц спустя

Я стою на гребне холма. Смотрю, как восходит солнце. Безжалостное, добела раскаленное. Еще один рассвет в Пустошах. Еще один летний день. Пыль, жара. Голод, и жажда, и упреки.

Лу, Томмо, Эмми и я без конца собачимся. Друг друга обвиняем. Кто что не так сказал, не так сделал. Из-за кого мы тут застряли. В мертвом краю среди костей. А могли бы сейчас шикарно жить на западе.

За горами. У Большой воды. Там, где воздух пахнет медом. Где меня ждет Джек.

Ох, Джек. Дождись меня. Пожалуйста.

Нам бы давно уже там быть. Эмми говорит, сама земля нас держит. Поймала и не отпускает. Ну сестренка, молчала бы лучше. Она как скажет… И знаешь, что глупость, а вот застрянет в голове, и никак не можешь перестать об этом думать.

Все с самого начала пошло вкривь и вкось. Мы ничего не продумали, просто повернулись и отправились на запад. Четырех таких дураков еще поискать. Ну что поделаешь, столько всякого случилось, не могли мы соображать нормально. Только закончился бой с тонтонами. Мы победили, но ведь еле-еле, и то спасибо Мейв и Вольным Ястребам. Если б не они, нам конец.

Потом еще Джек. Не прощай, говорит, а до свидания, увидимся на западе, и кстати, Саба — ты у меня в крови.

Ясное дело, у меня все мысли только о нем были, да и кроме того нашлось о чем подумать. Лу наконец опять со мной. Я брата искала с того самого дня, как тонтоны увезли его с Серебряного озера. Нарадоваться не могла, что мы снова вместе.

Не думайте, будто я забыла, что Айк погиб в бою. Сердце ноет всякий раз, как его вспомню. Не так, как у Томмо, правда. Смотреть больно, как он горюет. Наш Томмо и так неразговорчивый, потому что глухой, а теперь мы, считай, и не слышим никогда его странного глухого голоса. За него говорит Эмми. Он вроде не против.

И все-таки главным для нас было, что все мы живы. Как уцелели во всех этих передрягах — неведомо. Еще и Лу освободили, братика моего любимого. Голова кругом пошла от радости, а о прочем мы и думать забыли.

Например, как попасть туда, куда мы собрались.

От большого ума взяли и спросили дорогу у первого встречного, кто попался на пути. Парень на верблюде, из тех, что солью промышляют. Он как раз возвращался с больших соляных озер. У нас в котомках было негусто, смогли ему отдать только пряжку для пояса да пару шнурков. А он нам — полбурдюка соли и совет — ехать напрямки через Пустоши. Сказал, так быстрей всего доберемся. Мы и поехали. Думали, он знает, о чем говорит.

За пряжку да шнурки хорошего совета не купишь. Он нам не объяснил, почему эти края зовутся Пустошами. Не предупредил о мертвой воде. И что дичи днем с огнем не найдешь. И о зачумленных свалках Разрушителей, что тянутся на целые лиги. И о тех местах, где земля вдруг проваливается под ногами. Идешь себе, и вдруг хоп! — летишь в яму к мертвякам.

Я первая свалилась. Мне уже приходилось оказываться по шею в человеческих костях. Кажется, должна бы привыкнуть. А вот нет, не привыкла.

Смерть мне надоела до смерти.

Потом провалился Смелый, жеребчик Лу. На счастье, Лу не в седле сидел, а вел коня в поводу. Но правую ногу Смелый подвернул. Неделя прошла, а все еще хромает. Вот и сидим здесь, пока не поправится.

Может, Эмми права. Пустоши нас не отпускают. Не так давно я бы и слушать не захотела, что болтает моя девятилетняя сестренка. А сейчас так просто отмахиваться не стану. Есть у нее чутье.

Одно точно: место здесь нехорошее. Тени ложатся там, где их вроде отбрасывать-то нечему. Иногда заметишь краем глаза движение, думаешь, Нерон или еще какая птица, обернешься — никого. И еще… разные звуки. Будто шепчет кто-то, не знаю.

Другим ничего не говорю. Попробовала, хватит. Все стали искать, ничего не нашли и давай на меня коситься. С тех пор держу рот на замке.

И сплю плохо. Давно уже, я вообще-то привыкла, но с тех пор, как погибла Эпона, еще хуже стало. Зато могу присматривать за нашими. За Лу, и Эмми, и Томмо. Пока я не сплю, их никто не заберет.

Чаще всего я смотрю на брата. Лу спит беспокойно. И часто бормочет во сне. Слов не разобрать почти.

Иногда он плачет. Как маленький. Это хуже всего. Я реву вместе с ним. Не могу удержаться. На моей памяти Лу всего один раз плакал, когда Ма померла. Ему тогда восемь было. Мы вместе с Па наплакали, наверное, столько, что три раза можно наполнить до краев Серебряное озеро.

Так, пора за работу. Скоро в лагере проснутся, в животе у всех пусто. Сегодня моя очередь охотиться. Все сгодится — ящерицы, сумчатые крысы, змеи. Я не особо разборчивая. Лишь бы только не кузнечики. Я уже три раза приносила с охоты кузнечиков, потому что… В общем, всем уже надоело жуков хрумкать.

Что-то я не пойму, как сюда попала. Далековато от лагеря. Наверное, верхом на Гермесе ехала. Вот он, гнедой жеребец с лохматой шкурой и крепкими ногами, щиплет клочки сухой травы. Только почему я напрочь не помню дорогу? Странно.

Подношу к глазам дальнозор. Осматриваю окрестности. Сколько хватает глаз, тянутся Пустоши без конца и без края. Желтая пересохшая земля. Кое-где торчат серые скалы в красных потеках. Острые грани сглажены ветром.

— Здесь и сам черт заплачет, — говорю я вслух.

Вдруг слышу далекий рокот. Чувствую, как земля дрожит под ногами. Слева что-то мелькнуло. Направляю дальнозор в ту сторону.

— Вот черт, — шепчу я.

С севера приближается длинный ряд смерчей. Небольших, футов сорок в высоту. В жизни такого не видела. Движутся по равнине шеренгой, захватывая по дороге пыль и песок.

Впереди мчится ураганный прыгун. Судя по рожкам, двухлеток. Так и стелется над землей. Смерчи словно гонятся за ним. Не успеет ускакать — проглотят.

Нерон кружит в восходящих потоках воздуха у меня над головой. Я свистом зову его. Ворон спускается. Садится мне на руку.

Я показываю на прыгуна.

— Видел? — спрашиваю. — Вот нам завтрак, обед и ужин на целую неделю.

Нерон хрипло каркает.

— Ты знаешь, что делать, — говорю я. — Гони его сюда. Давай, Нерон, гони его ко мне!

Подбрасываю ворона в воздух. Он мчится наперерез прыгуну. Нерон умница и к охоте привычный. Вообще считает себя ястребом, а не вороном. Заставит прыгуна свернуть, а там уж я его стрелой достану.

Я бегу вниз по склону.

Ноги почему-то не слушаются. Как будто и не мои вовсе. Ничего, я их заставлю. Бегу быстрее. Снимаю лук с плеча. Выдергиваю стрелу из колчана. Ближе к подножию холма из земли выпирает плоский каменный уступ. Оттуда удобно стрелять, а смерчи пройдут стороной, не заденут.

Я на уступе. Вокруг вихрится пыль. Ветер свистит в ушах. Я принимаю стойку, накладываю стрелу на тетиву.

Спокойно, спокойно. Я делаю глубокий вдох. На этот раз все получится.

Нерон гонит прыгуна, взволнованно каркает. Не дает прыгуну свернуть, налетает с криками то справа, то слева. Я уже вижу белое пятнышко на груди прыгуна. Там, где сердце. Идеальная мишень.

Поднимаю лук. Прицеливаюсь.

Руки начинают дрожать. Перед глазами словно яркая вспышка.

Эпона бежит ко мне. Широко раскрывает руки.

И я стреляю. Прямо в сердце.

Холодный пот течет по лбу, заливает глаза. Я смаргиваю. Эпона мертва. Я убила ее.

— Са-а-ба-а… Са-а-ба-а…

Кто-то шепчет мое имя. Сзади, сбоку, со всех сторон. Оборачиваюсь — никого.

— Кто это? — спрашиваю.

Са-а-ба-а…

Это ветер. Смерчи. Только и всего. Спокойно. Целься. Надо убить прыгуна. До него шагов двести, не больше.

Крепче сжимаю лук. Руки ходуном ходят. Как в прошлый раз. И в позапрошлый. Каждый раз такое, когда стрелять соберусь.

И сразу…

трудно дышать

грудь сдавило

в горле сухо

не вдохнуть

воздуха мне

вдохнуть поглубже

не выходит

не могу

вдохнуть

не могу

падаю на колени горло перехватило сердце колотится часто часто

воздуху дайте

не могу дышать в глазах потемнело ничего не вижу…

Нерон.

Кричит.

Предупреждает.

Опасность.

Опасность.

Опасность.

* * *

Поднимаю голову. В глазах все расплывается.

Начинаю понемногу различать. Какое-то движение. Стремительное.

Прищуриваюсь. Что там такое?..

— Волкодавы, — говорю я вслух.

Свора диких волкодавов гонится за прыгуном. Шесть здоровенных псов. Нет. Восемь. Откуда взялись?

Стая разделяется надвое. Шесть псов гонят прыгуна через Пустоши, на юг. За ними по пятам движутся смерчи.

Две собаки свернули. Мчатся прямо ко мне.

Унюхали. Почуяли слабину.

Глубоко внутри шевельнулась красная ярость. Слабенько так. Жалкая искорка, а мне нужен пожар. Красная ярость всегда меня спасает.

Приподнимаюсь. Дышу с трудом. Руки трясутся, но я смогу… смогу… Лук падает на землю. Искра погасла. Красная ярость ушла.

Безнадежно. Помощи ждать неоткуда. Я совсем одна.

Нет. Не совсем.

Нерон со злобным криком кидается на диких псов. Клюет их в голову. Они не останавливаются. Между нами сорок футов. Тридцать.

Саба, шевелись! Сделай что-нибудь! Я шарю вокруг. Хоть бы камешек попался под руку или палка.

Нерон их все-таки отвлек. Подлетит, клюнет до крови и снова в сторону. Псы бросаются на него. Колотят лапами, так что пух и перья летят. Визг, рычание. Изувечат ведь Нерона. Они его убьют!

— Нерон! — кричу я. Набираю полные горсти камней. — Швыряй в собак!

Нет, нельзя, могу задеть ворона. Пыль столбом, толком не разглядишь ничего.

Дышать становится легче. Меня понемногу отпускает. Зато накатывает слабость.

Нерон взлетает повыше. Я бросаю камни в собак и промахиваюсь. Псы трусцой направляются ко мне. Десять футов. Восемь. Шесть.

Один пес прямо передо мной, другой заходит слева. В желтых глазах горит холодная, тупая злоба.

Нерон с криком пикирует сверху. Собаки пятятся. Припадают к земле.

Я кричу во все горло. Швыряю в зверюг комья земли и мелкие камешки. Псы дергаются, но не убегают. Вдруг я вспоминаю про нож в сапоге. Лезу за голенище. Если бы еще руки не так дрожали…

Псы подступают ближе. Смотрят не отрываясь. В горле у собак зарождается глухое рычание. Песня моей смерти.

И вдруг сзади раздается какой-то шум. Не успеваю оглянуться, как что-то проносится мимо.

Серый силуэт. Большой. Лохматый. Еще один волкодав.

Прыгает на пса, который слева. Опрокидывает набок, с ходу вцепляется в глотку. Из разорванного горла хлещет кровь. Пес, что прямо против меня, кидается на чужака. Сверкают клыки. Пыль летит во все стороны.

Я отползаю в сторонку.

Новый пес — не из стаи. Одиночка. У него светло-голубые глаза.

Это большая редкость. Я всего один раз такую собаку видела. А чужак выглядит плохо. Отощал, шерсть свалялась клочьями, на боку только что появилась рваная рана. И все равно дерется как дьявол.

Думай, Саба. Если будет хоть крошечная возможность удрать, я удеру. Но для этого нужен Гермес.

Нет, стоп, нельзя. Собаки его порвут. Никак не приду в себя. Мозги не ворочаются. Двигайся, Саба! Шевелись! Я потихоньку отступаю вверх по склону. Глаз не свожу с собак. Они треплют друг друга. Дерутся не на жизнь, а на смерть.

Над головой каркает Нерон.

Под ногу попадается камень. Оступаюсь и качусь вниз по склону.

Прямо к собакам.

* * *

Я лежу на спине. Подо мной камень. Жесткий. Горячий. Жарко, как на сковородке. Все кости болят. Веки тяжелые, не поднять. С трудом приоткрываю один глаз. Слишком яркий свет. Затылок ноет.

Не могу сдержать стон.

Воронье карканье. Чувствую вес Нерона у себя на животе.

Пахнет псиной, совсем близко. Шершавый язык облизывает мне лицо. Глаза открываются сами собой. Надо мной стоит голубоглазый пес.

А-а-а! Кое-как отползаю, вскакиваю на ноги. Нерон с криком взлетает.

Пес пятится. Скулит. Садится, вывалив длинный розовый язык. Роняет слюни. Я хмурюсь. Он что, улыбается? Только сейчас замечаю висячее ухо. Правое.

Голубоглазый, с повисшим ухом… Совсем как Следопыт, волкодав Марси. Как это может быть? Марси живет у Кривого ручья, отсюда целый месяц пути, а то и больше.

— Следопыт? — окликаю я.

Пес вскакивает. Отрывисто гавкает. Делает ко мне пару шагов. Нерон сидит на валуне поблизости и каркает.

— Следопыт! — восклицаю я. — Божемой, Следопыт! Что ты тут де…

Мимо уха со свистом пролетает стрела. Я резко пригибаюсь. Следопыт отпрыгивает. Ему едва не оцарапало бок. Оглядываюсь. Кто стрелял?

Это Лу. Стоит на гребне холма и готовится еще выстрелить.

— Нет! — кричу я. — Не стреляй!

Поздно. Лу спускает тетиву. Бежит вниз по склону, вопит и машет руками. Стрела отскакивает от валуна.

— Лу, стой! — ору я. — Все хорошо! Не стреляй!

Нерон мечется у нас над головами и каркает как очумелый.

А Следопыт удрал. Сверху видно, как он несется галопом через Пустоши.

— Тьфу ты, — говорю я. — Ой!

Затылок ошпаривает болью. Там здоровенная шишка. Тронешь — адски больно.

В десяти шагах от меня два волкодава. Точнее, их ошметки. Валяются в луже крови. У каждого вырвано горло. Зубы скалятся в последнем рычании, в желтых глазах застыла злоба. Воздух над ними гудит. Мухи. Сотни мух. Тысячи. Сплошь облепили открытые раны, покрыли шевелящимся слоем липкие кровавые лужи.

Все это заслуга Следопыта. Он меня спас. Убил диких псов.

Следопыт. Здесь. Не понимаю.

— Саба! — Лу подбегает ко мне. Сжимает лук в руке. Тяжело дышит. В лице облегчение, и страх, и злость, все вперемешку. — Саба, ты как?

— Да нормально, — отвечаю. — Только сообразить не могу. Следопыт здесь. Один, в Пустошах. Значит… Марси тоже недалеко? Нет, не может быть. Следопыт в жутком виде, отощал, запаршивел. Она бы такого нипочем не допустила. Так в чем дело? Откуда он взялся? И где Марси? Спокойная, разумная. Узнать бы, как у нее дела.

— Что значит «нормально»? Саба! — Лу трясет меня за плечо. — Саба, что здесь произошло? Отвечай, черт возьми!

— Волкодав, — отвечаю я. — В которого ты стрелял. Это Следопыт. Божемой, Лу, он мне жизнь спас!

— Кто? — не понимает Лу.

Тут я спохватываюсь. Лу не было с нами на Кривом ручье. Его тогда забрали тонтоны. Он Следопыта в глаза не видел.

— Следопыт, — говорю я. — Марсин пес. Ручной. Помнишь Марси? Мамина подруга с Кривого ручья.

Лу выпучивает глаза.

— Кривой ручей? Заговариваешься, сестричка.

— Нет, правда! У того волкодава голубые глаза и ухо висячее. Один в один, как у Следопыта. Лу, это он, Следопыт, я точно знаю.

— У волкодавов голубых глаз не бывает, — говорит Лу. — У них глаза желтые, вот как у тех уродов. И не приручаются они. Злобные неуправляемые твари. Посмотри на себя, вся в кровище.

Точно, я с ног до головы перемазана в крови. И сапоги, и штаны, и рубаха.

— Следопыт их убил, — повторяю я. — Они на меня кинулись, а он выскочил не знаю откуда, одному сразу горло перегрыз, с другим сцепился… А потом я поскользнулась. Упала, головой стукнулась. Наверное, сознание потеряла. Когда очнулась, Следопыт прямо надо мной стоял, и…

Лу, как услышал «головой стукнулась», разом меня к себе притянул и давай голову ощупывать. И приговаривает: божемой, Саба, что ж ты молчишь-то?

— Ай! — Я его отпихнула локтем. — Подумаешь, шишка.

— Это мне видней, — говорит Лу. Машет пальцем у меня перед глазами — проверяет, нет ли сотрясения. Я вожу взглядом за его рукой.

— Это был Следопыт, — говорю. — Клянусь тебе, Лу.

Брат сжимает мои плечи. Смотрит прямо в глаза.

— Послушай, — говорит. — Ты ударилась головой. Незнамо сколько пролежала на солнцепеке. Привиделось тебе. Померещилось.

— Неправда. Нет. Ничего мне не померещилось.

— Ну сама подумай, — рассуждает Лу. — Как мог Следопыт сюда добраться? До Кривого ручья не одну неделю ехать.

— Да знаю я.

— Ну и какие шансы?

— Понятия не имею, — бурчу я. — Небольшие, наверное.

— Невозможно это, и все тут, — говорит брат. — Лучше скажи, вот это что?

Лу дергает веревку из крапивы, обвязанную у него вокруг правой лодыжки. Опускаю глаза. У меня точно такая же, только на левой. Веревка аккуратно обрезана ножом, вплотную к моему сапогу. А я и забыла, что Лу меня на ночь привязывает. Он это придумал, когда я начала ходить во сне. Сказал, что для моей же пользы. Чтобы не убрела незнамо куда и шею себе не свернула.

— Я проснулся, — говорит Лу, — а тебя нет, и веревка отрезана.

Громко хлопают крылья. Откуда-то сверху мне на голову пикирует Нерон. Я морщусь. Пересаживаю ворона на плечо.

— Наверное, я опять во сне ходила, — говорю.

Лу плотно сжимает губы:

— Хочешь сказать, такая ты ловкая во сне? Веревку перерезала так, что я даже не проснулся?

— А ты думаешь, я нарочно это сделала? — огрызаюсь я.

— Сама и скажи.

— Я… не помню, как обрезала веревку, — шепчу я. — Вообще не помню, как сюда попала.

— Божемой, может, ты и правда во сне. Ну и дела, — качает головой Лу.

— Слушай, я больше ничего не помню, — говорю. — Хотела дичи добыть, а тут ураганный прыгун удирает от бури… Лу, ты такой бури в жизни не видел. Целая шеренга маленьких смерчиков, футов по сорок, не больше, идут с востока и сметают все на своем пути. Неповторимое зрелище!

Мы с братом смотрим на Пустоши. При ярком солнце видно до самого горизонта и даже дальше. Ни одного кустика не сломано. Ни одной кочки не потревожено. Нипочем не скажешь, что тут ночью прошла буря.

— Были смерчи, — говорю я отчаянно, — правда были! Нерон тоже видел!

Оглядываюсь на ворона, как будто он может подтвердить. А он занимается своими вороньими делами, рвет клювом собачий труп, наедается свежатинкой.

Мы с братом смотрим друг другу в лицо.

Лу. Золотой, как солнце. Золотистая кожа, светлая коса до пояса. Глаза голубей весеннего неба. Я совсем на него не похожа. Темноволосая, темноглазая. Ма говорила, что я ночь, а Лу — день. Одинаковая только татуировка на правой скуле. Па сам их нам сделал, отметил нашу избранность. Двойняшки, рожденные под полной луной, да еще и в день зимнего солнцеворота, — такое редко бывает.

Лу встряхивает головой. Подбирает с земли мой нож и лук с колчаном. Свистом зовет коней. Гермес спускается к нам с холма, осторожно выбирает, куда поставить копыта. С ним Рип, конь Томмо. Лу на нем сюда прискакал.

Брат отдает мне оружие.

— Полный колчан, — замечает он. — Значит, ты ни разу не выстрелила. Ни в прыгуна, ни в собак. Почему?

Начинаю отвечать и тут же прикусываю язык. Чуть не ляпнула про дрожь в руках и перебои с дыханием… и вообще. Нельзя грузить Лу своими проблемами. У него на душе и так тяжесть неподъемная. А у меня ерунда, придурь. Пройдет.

— Саба! — окликает Лу. — Почему ты не стреляла?

— Н-не знаю, — отвечаю я.

— Сказать, что я думаю? Не было никакой бури. И прыгуна не было. И волкодава с голубыми глазами, который выскочил незнамо откуда и отбил тебя у собак. Тебе все приснилось.

— Нет, — говорю я. — Нет.

— Прискакала сюда во сне, — рассуждает Лу. — Упала с лошади, треснулась головой. Пока валялась в отключке да смотрела сны про голубоглазых волкодавов, пришли те два пса и третий, кого я отогнал, и подрались. Не поделили мясо.

— Какое мясо? — спрашиваю я.

— Тебя, дуреха! Я вовремя успел, не то на клочки разорвали бы, а стервятники расклевали бы твои косточки.

Я смотрю в небо. Точно, здоровенные грифы уже кружат над дохлыми псами.

— Нет, Лу, — возражаю я, — не так все было. Чем хочешь клянусь, это Следопыт…

— Закрой рот! — взрывается Лу. — Черт возьми, Саба, хватит врать!

Лицо брата горит темным злым румянцем. На виске дергается жилка — Эмми ее зовет сердиткой. С ним все чаще такое случается. Ни с того ни с сего заводится.

— Я не вру, — отвечаю я.

— Правду, что ли, говоришь? — рявкает он.

— Ты, что ли, мне говоришь правду? — огрызаюсь я.

— Черт побери, Саба, — тихо произносит Лу.

Мы смотрим друг на друга. Лицо у брата осунулось от усталости. Под глазами темные круги. Он вдруг словно обмякает, ссутуливает плечи. Злость ушла так же быстро, как и налетела.

— Ну что с тобой делать? — Лу обнимает меня за шею, прижимает к себе. Я упираюсь лбом в его лоб. — Прости, — говорит он. — Не обижайся на меня. Просто… так хочется, чтобы все стало как раньше. Чтобы мы оба снова стали собой.

— Мне тоже, — шепчу я.

— От тебя воняет, — говорит Лу.

— Знаю, — вздыхаю я.

— Да нет, правда, вонь жуткая. Терпеть невозможно. — Лу отталкивает меня. — Иди, отрежь собачатины побольше, — приказывает он. — Часть сегодня зажарим, остальное подвесим, будет вяленое в запас.

Гермес и Рип стоят смирно, к дохлым псам близко не подходят. Я отгоняю камнями стервятников и начинаю кромсать собачьи туши. Лу осматривает лошадей, проверяет уздечки, поправляет попоны, сплетенные из камыша.

— Уматывать отсюда надо, — говорю я. — А то скоро все свихнемся. Как там нога у Смелого, зажила? Можно ехать?

— Я не стану рисковать хорошей лошадью только оттого, что тебе Джека повидать не терпится, — хмыкает Лу.

— Я этого не говорила, — отпираюсь я.

— Говорить необязательно. Я и так знаю, что у тебя на уме.

— Не знаешь, — отвечаю я.

Лицо и даже шею обдает жаром.

— Ах, не знаю? А краснеешь тогда почему? Честное слово, вы все из-за него как с ума посходили. — Брат передразнивает тоненьким противным голоском: — «Помнишь, Джек говорил то? Я тебе рассказывала, как Джек сделал это?» Слышать уже не могу его имя. Тошнит.

— Да ты ревнуешь, — поддеваю я.

— Просто не хочу, чтобы тебе плохо было, — вздыхает Лу. — Не приедет он, Саба. Знаю я таких людей — чем-нибудь новеньким повеяло, и поминай как звали. Он же только о себе думает, по глазам видно. Получит, что хотел, и нет его.

— Джек не такой! — У меня горят щеки.

— Что, в точку? — спрашивает Лу. — Чего Джек от тебя хотел? А ты, согласилась или нет?

— Прекрати, — говорю я.

Лу смотрит на меня в упор.

— Ты с ним легла? — спрашивает. — Этим расплатилась за то, что он помог меня искать?

Вскакиваю, встаю против брата.

— А ну, возьми свои слова обратно!

— Я видел, как он на тебя смотрит, — шипит Лу. — И ты на него.

— Это мое дело, как я на кого смотрю! Ты его сразу невзлюбил, с самой первой встречи. Нет чтоб спасибо сказать!

— Ага, вот оно! — рычит Лу. — Целыми днями тычешь мне в нос, что я Джеку по гроб жизни обязан!

— Так если до тебя не доходит, что без него тебя и в живых бы не было! — ору я. — Нам всем не жить, если бы не он! Не пойму я тебя, Лу. Почему ты такой неблагодарный…

— Не смей мне говорить о благодарности! — Лу хватает меня за плечи. Трясет изо всех сил. — Не желаю я никого благодарить, ясно? Не хочу быть… благодарным…

Заканчивает шепотом. Смотрит на свои руки, на пальцы, что впились мне в плечи.

— Почему ты позволила меня увезти? — спрашивает вдруг. — Почему вы с Па им не помешали?

— Мы старались, ты же знаешь, — отвечаю. — Они убили Па.

Лу вскидывает голову. Глаза потухшие. Такие… как у старика. У меня сердце сжимается.

— Хоть бы нашла меня раньше, — говорит Лу.

— Ну скажи, — шепчу я, — почему ты не хочешь рассказать, что с тобой было на Полях Свободы?

— Ничего не было, — отвечает он. Отводит глаза. Выпускает мои плечи. — Пошли обратно, — говорит Лу. — Наши, наверное, уже гадают, куда мы подевались.

* * *

Мы возвращаемся в лагерь молча. Держимся подальше друг от друга.

Голову сдавило. Ноет шишка на затылке. Глаза щиплет от невыплаканных слез.

Если бы слезы могли смыть тоску в глазах моего брата, забрать глухой страх из его голоса, я бы плакала до скончания времен. Только не могут они. Да и не хватит на него слез. И ни на кого из нас.

Пока искала его, все эти долгие месяцы одно себе повторяла: «Вот найду я Лу, и все станет как раньше».

Выдумки. Я просто утешала себя. Чтобы не свалиться и не помереть.

Хорошая выдумка. Жаль только, что неправда.

А правда совсем другая. То, что с человеком случается, меняет его навсегда. К добру или к худу. Назад дороги нет, плачь не плачь. Вроде ничего сложного, а понять нелегко.

Эту правду Город Надежды накрепко вбил мне в сердце. В тот первый раз, когда меня запустили в Клетку и заставили драться.

Сколько себя помню, мы с Лу были одно, только он лучше. Я — темное, он — светлое. Еще до рождения мы делили с ним кровь и дыхание материнское. Мы — две половинки одного целого.

А теперь он не может мне помочь. И я не могу ему помочь. И поодиночке нам не справиться, это уж точно. Впервые в жизни мне нужен не Лу. Кто-то другой.

Мне нужен Джек.

Джек…

Тоска по нему угнездилась глубоко, в самых костях. Его серебряные глаза, его кривая ухмылочка. Тепло его кожи, запах солнца и шалфея. Но больше всего мне не хватает его спокойствия. Покой его сердца, тихая заводь.

Лу неправ. Зря он так. Если Джек сказал, что мы с ним встретимся у Большой воды — значит, встретимся. Джек слово держит. Мне бы только увидеть его снова. Поговорить. Он меня выслушает и поможет разобраться, как все исправить. Как сделать, чтобы нам с Лу полегчало.

Он прогонит тени. Заставит замолчать шепоты. Обнимет меня и вылечит все раны моей души.

Хочу, чтобы Джек был со мной.

Тогда все снова станет правильно.

* * *

У самого лагеря Лу вдруг что-то замечает. Щурится, вглядывается в даль. Тогда и я вижу. С востока приближается столб пыли.

— Брось-ка мне дальнозор, — велит Лу. Первые его слова за всю дорогу от холмов. Подносит дальнозор к глазам. — Еще один караван фургонов, — говорит Лу. — Который уже, с тех пор, как мы здесь?

— Четвертый… нет, пятый, — говорю.

— Люди снимаются с мест, — замечает Лу. — Даже в этих богом проклятых краях.

Всматривается получше. Как всегда. Больные. Старые. Ненужные.

— Поговорим с ними, — прошу я. — Вдруг они нам помогут. Можно было бы с ними поехать.

— Я с восьми лет забочусь о нашей семье, — огрызается Лу. — Наверное, соображаю, что для нас лучше. Скажешь нет?

— Не скажу, — отвечаю я. — Лу, я не хотела…

— Не надо нам ничьей помощи, — цедит Лу. — И пусть не суются к нам просить воды. Самим не хватает.

— Я посторожу, пока они не пройдут, — вызываюсь я.

Он кивает. Бросает мне дальнозор:

— Если сюда повернут — свистни.

— Слушай, Лу…

— Да?

— Мы с тобой… все нормально, правда?

— Конечно. — Лу улыбается одними губами. — Полный порядок. — Он щелкает языком, и Рип уносит его к лагерю.

Наша стоянка устроена у подножия большущей кучи разбитых автомобилей. Другого укрытия от ветра на много миль вокруг не найдешь. Со времен Разрушителей осталась. У нас на Серебряном озере была похожая. Па говорил, Разрушители поклонялись машинам. Эти груды у них были вроде алтарей. Здешняя давно затянулась землей, заросла травой. Только с наветренной стороны кое-где торчат поднятые ржавые обломки. Там колесо, здесь фара. С другой стороны рощица корявых сосенок и родник. Вплотную к автомобильному кургану вода вроде бы должна быть с ржавчиной, а нет, чистая. Правда, мало ее, крошечная лужица. Только-только хватает самим напиться и лошадей напоить.

Я слезаю с Гермеса. Карабкаюсь на холм. Навожу дальнозор на караван. Скоро уже и людей можно рассмотреть. Впереди старуха верхом на кабане. Косматая, сгорбленная. Дальше мулы тащат повозку, в ней мужчина и женщина. У женщины на руках ребенок спит, она от него мух отгоняет. Позади всех девчонка, по возрасту как я примерно, крутит педали трехколесной тележки.

Меня им не увидеть, я хорошо спряталась. И все-таки мужчина в повозке вдруг поднимает голову и смотрит прямо в мою сторону. Может, стекло дальнозора блеснуло на солнце. Один взгляд, и чужак снова отворачивается.

У него усталое, озлобенное лицо и желтоватая нездоровая кожа. Видно, последнюю надежду где-то по дороге обронил, давно уже. И все они с виду жалкие. Больные, наверное. Может, кровохарканье, а то и что похуже. Нам уж точно не надо, чтоб они к нам за водой завернули.

И все караваны, что через Пустоши идут, такие же. Старики, еле живые взрослые да больные дети. Куда уж им путешествовать, тем более по таким дорогам. Правильно Лу сказал, по всему западу люди снимаются с мест.

Интересно, почему.

Идут и поодиночке, не только караванами. Мы видели, что осталось от одинокого путника. Его уже доедали падальщики, шакалы и грифы. Только цвет волос да размер ботинок можно определить. Ботинки хорошие были, крепкие. Томмо подошли. Когда берешь у мертвых, муторно на душе, только этому типу не ходить больше, а у Томмо впереди долгая дорога. Мы завалили тело камнями, и Лу сказал несколько слов, хороших таких.

Когда становится ясно, что караван здесь не задержится, я встаю и отправляюсь к нашему лагерю.

* * *

Одно хорошо — выяснилось, что Томмо гениально готовит. Айку на кухне помогал и научился. В «Одиноком путнике» с утра до вечера проезжающих кормить надо было.

Он жарит-парит, режет, толчет и перемешивает. Потом сыпанет щепотку трав из заветного мешочка, и любая дрянь идет на ура. Мы уже довольно давно пробавляемся сверчками да мелкими ящерками, от них только сильнее есть хочется. С собачатиной Томми развернулся вовсю. В кои-то веки мы наелись до отвала. Странно сказать, меня голод особо не мучает. Вроде знаю, что голодная, потому что живот подводит, а мне как будто все равно. Половину своей порции отдаю Томмо.

Мало-помалу вечереет. Усталые сосны душистей пахнут. Их сухие иголки шуршат от легкого ветерка. Хоть Томмо и закончил готовить, мы изредка подбрасываем в костер хворост. Не для тепла, а так, для уюта.

Я сижу под деревом в стороне от всех. Три кастрюли драгоценной воды ушло на то, чтобы отстирать мою одежду от собачьей крови. Я развесила все сушиться на ветках, а сама сижу в одном белье, замотавшись в одеяло.

Устала так, что даже кости болят. Спать хочется до невозможности. А сон не идет. Я ему не позволяю. Боюсь.

Чувствую, как сгущаются тени.

Еще до еды Лу и Томмо сделали из палок сушилку и подвесили вялиться тонкие ломтики волкодавьего мяса. Подсохшие ломтики качаются на ветру, тихонько шелестят.

Отчистив жестянки сосновой хвоей, все принимаются за вечерние дела. Ну, то есть все, кроме меня. Томмо выстругивает новые палки-рогулки для своей спальной палатки. Прежние вчера среди ночи подломились, и палатка рухнула. Лу чинит ботинок. Эмми играет в кости с Нероном. Ворон обожает эту игру, но кроме Эмми с ним никто не садится с тех пор, как Джек научил его жульничать. Эмми надеется перевоспитать Нерона. Сегодня она приберегла для него награду — жареного кузнечика.

— Нет, не жульничай, — укоряет она. — Бессовестным воронам кузнечиков не полагается. Хочешь угощение — играй честно! Вот смотри, как я делаю. Понял? Теперь ты… Нет! Нет! Фу, тебя не исправишь, сдаюсь! — Она оставляет Нерону кузнечика и садится на корточки рядом со мной. — Птичку твою воспитывать гиблое дело, — говорит Эмми. — Джек на нее плохо повлиял. Встретимся, он у меня получит! Надо ж додуматься, невинных воронов к шулерству приучать!

— Он тут на днях у меня из кармана еду тягать пробовал, — говорю я. — Тоже Джекова работа, не сомневайся.

— Безобразник этот Джек, — вздыхает Эмми. — Раньше нас, небось, добрался до Большой воды. Решит еще, что мы раздумали ехать. Он ведь… Он ведь нас дождется, правда?

Говорил я тебе, Саба, не приедет он. Знаю таких людей — чем-нибудь новеньким повеяло, и поминай как звали. Он же только о себе думает, по глазам видно. Получит, что хотел, и нет его.

Я зажимаю уши, чтобы не слышать голос Лу у себя в голове.

— Дождется, — говорю я. — Джек всегда слово держит.

— Ага, — соглашается Эмми. — Ты по нему скучаешь, я вижу.

Моя рука сама собой тянется к Сердечному камню. Только его, конечно, нет на месте.

— Не скучаю, — говорю я.

— Не умеешь ты врать, — заявляет Эмми. — И вообще, я видела, как вы тогда целовались. Ты его лапала за…

— Эмми, прекрати!

— А я соскучилась, просто ужас как, — вздыхает Эмми. — Вот бы он прямо сейчас был здесь! При нем все становится хорошо. Даже если очень плохо.

— Ага, — говорю я.

— Джек бы придумал, что делать с Лу, — говорит Эмми. — А то он теперь все время злится. Не понимаю, почему. Спросишь, он еще хуже бесится. Хочу такого Лу, как раньше.

— Лу нам с Томмо рассказал, как тебя нашел сегодня, — продолжает Эмми, помолчав немножко. — И про дохлых волкодавов. Ты ему говорила, что видела Следопыта.

— Ошиблась, наверное, — отвечаю я. — Лу считает, я просто ходила во сне. Следопыт без Марси никуда не уйдет.

Эмми мнется, смотрит на меня искоса.

— Беспокоюсь я за тебя, Саба.

— Не надо.

— А я беспокоюсь, и все тут. Если бы ты заболела, ты бы мне сказала, правда?

— Не-а, — отвечаю я. — Но я не болею.

— Если мне всего девять, это не значит, что я маленькая и глупая. Пора бы тебе уже знать. — Эмми придвигается ближе. — Только Лу не говори, — шепчет сестренка. — Я спрашивала звезды, как тебе помочь.

— Эмми, не начинай опять! Знаешь ведь, как Лу к этому относится.

И как раз тут Лу ее окликает:

— Эмми, чуть не забыл! Иди сюда, познакомься с Фредом!

— Что? — Эмми бросается к мальчишкам. Вся светится, точно солнышко. Я перевожу дух. Моя сестра как вцепится, хуже, чем собака в кость.

У нее есть деревянная куколка по имени Ферн, которую Па вырезал, когда ей два года было. Она Лу до смерти замучила, все ныла, чтобы смастерил мужа для Ферн. Имя ему, видите ли, заранее придумала — Фред.

— Ой, ты его потихоньку сделал, а я и не знала! — Эмми хватает куклу, ахает и хохочет. — Лу, зачем у него такой нос здоровенный? Ты нарочно, вреднюга! Исправь! Ферн нужен красивый муж.

Лу качает головой:

— Ну нет, Ферн сама мне шепнула: «Вырежи мне солидного мужа, пожалуйста. С большим носом. Внушающим уважение».

— Выдумываешь!

— Эмми, а посмотри, что я сделал! — Томмо вытаскивает из кармана деревянную колобашку. Протягивает ей.

— Ух ты… — Эмми на миг теряется, и тут же снова сияет улыбкой. — Спасибо, Томмо! Ты сделал поросенка! — Она приплюскивает пальцем свой нос и хрюкает. Эмми всегда так делает, чтобы Томмо было понятней, что она сказала. Незачем, вообще-то. Он по губам отлично читает, если не частить.

Томмо хмурится:

— Это не поросенок, а Фред Младший. Их сынок.

Собачий вой разрывает ночную тишину. Совсем близко. Мы застываем. В стороне отзывается другой пес. Потом еще. Волкодавы.

Эмми вздрагивает. Глаза у нее огромные.

— Они рядом, — говорит сестренка.

— Не, — успокаивает Лу, — они далеко.

А сам придвигает к себе лук с колчаном. Подбрасывает хвороста в костер, чтоб ярче горел.

— Не волнуйся, Эм, — говорит Лу, — твой большой злой брат прогонит больших злых волчар.

Эмми прижимается к его боку. Лу обнимает ее одной рукой.

— Слушай, Лу, — спрашивает Эмми, — а что говорят звезды о Большой воде?

Зря она это сказала. Сама поняла, да только сказанного не воротишь.

Лу темнеет лицом:

— Сколько раз тебе повторять, чтение по звездам — жульничество сплошное. В это верят одни дураки да психопаты.

— Но ведь Па всегда… — начинает Эмми.

— Хватит! — обрывает Лу.

Томмо пробует разрядить обстановку.

— Расскажи что-нибудь, Лу, — просит он. — Скажи, как мы будем жить у Большой воды.

Томмо устраивается у ног Лу. Запрокидывает голову, чтобы видеть, как шевелятся губы. Чтоб ни одного словечка не пропустить. Он наслушаться не может рассказов Лу о том, как все будет на западе. Да он вообще на Лу надышаться не может.

Очень тяжело Томмо переживает смерть Лика. И неудивительно. Айк его три года назад подобрал изголодавшегося, одичавшего совсем, в конюшне «Одноглазого путника». Взял к себе, учил всему, сыном называл. Томмо его никогда не забудет. Но я стала замечать, он от Лу глаз не отрывает. Повторяет за ним. Походке подражает, и вожжи держит, как он, и шляпу носит, как он. С Айком так же было. Айк мне объяснял, мол, у Томмо родной отец однажды пошел на охоту и с концами. «Сказал сыну, что скоро вернется и чтобы никуда со стоянки не уходил — глухому мальчишке, можешь такое представить?» — говорил Айк, качая головой. Больше Томмо его не видел. Решил, что отец погиб. Звери на охоте задрали или покалечили так, что до лагеря доползти не смог.

Айк считает, Томмо этим навсегда ушибленный. Все время ищет покойного отца. Я думала, Айк ерунду болтает, а сейчас гляжу на них с Лу… Может, и правда в этом что-то есть.

Вот наш Па с нами жил, пока тонтоны его не убили. А как будто его и не было. Для нас с Эмми Лу и брат, и Ма, и Па. Все сразу.

Лу рассказывает свои истории до глубокой ночи.

— Большая вода — это как мечта, говорит он. — Представь себе самое прекрасное, о чем в своей жизни мечтал, — так вот, там в тысячу, в миллион раз лучше. Земля такая зеленая, такая чудесная, что ее один раз увидеть — а потом и помереть не жалко.

Рассказы Лу о Большой воде всегда начинаются одинаково, одними и теми же словами. Я зеваю. Закрываю глаза, прислоняюсь к стволу дерева. Лу сейчас такой, как раньше. Подбадривает нас, рассказывает истории. Всех нас сплачивает.

— Про кроликов расскажи! — просит Эм. Это у Томмо самое любимое.

— Опять?! Ну ладно, — соглашается Лу. — Так вот, у Большой воды живут кролики. Много-много кроликов. Куда ни ступишь, всюду они. Да такие здоровенные. Толстые и ленивые, потому что целый день ничего не делают, только сочную травку жуют. Глупые и совсем ручные. Есть захочешь — ставишь котелок на огонь, крикнешь «Обедать пора!», а кролики сами в очередь строятся, прыгают в котел и крышкой сверху закрываются. Еще и насвистывают при этом.

— Кролики не умеют свистеть! — кричит Эмми.

— Говори, что хочешь, — отвечает Лу, — а я сам слышал от одного человека, а ему рассказывал еще один человек, так тот своими глазами видел.

* * *

Вспышка света. Эпона стоит одна, вокруг темнота.

Тихо, только слышно, как мое сердце бьется. Тук, тук, тук.

Эпона оглядывается через плечо. Как будто у нее за спиной кто-то есть. Снова поворачивается ко мне. Кивает. Я смотрю на свои руки. В руках у меня лук. Незнакомый, но я знаю, что мой. Светлая древесина, серебристо-белая.

Поднимаю лук. Прилаживаю стрелу к тетиве. Натягиваю. Целюсь.

Эпона бежит ко мне. Широко разводит руки.

Я стреляю.

Снова яркая вспышка.

Я стою над мертвым телом. Смотрю вниз.

Это не Эпона.

Это Демало.

Он открывает глаза.

И улыбается.

* * *

Просыпаюсь, резко сажусь. Сердце колотится как ненормальное.

Он здесь. Демало здесь!

Озираюсь по сторонам. Лу, Томмо, Эмми… Крепко спят, каждый в своей палатке. Нерон дремлет на суку. Лошади тоже дремлют.

Спокойно. Никакого Демало здесь нет. Приснилось. С самого Соснового холма мне удавалось его не вспоминать. Так нет, пробрался в сны. Сильное тело. Длинные темные волосы. Широкие скулы. Под нависшими веками темные, почти черные глаза сверкают в свете факелов. Там, в темной камере, в Городе Надежды.

Смотрят прямо в меня. Как будто видят мои самые сокровенные мысли, самые жуткие страхи. Странно, что и меня к нему тянуло. Физически. Хотя он единственный человек, рядом с кем мне и жарко, и холодно одновременно. До сих пор не понимаю, почему он не дал мне умереть. Дважды. Конечно, спасибо ему за это, но он же тонтон. Мой враг. В чем смысл?

И еще, его слова на прощанье. Когда он прямо на глазах у Викария Пинча перерезал веревки, которыми были связаны мои руки. До следующего раза. Как будто знал, что мы еще встретимся.

Нет. Не думать об этом. Глубоко дышу, раз, другой.

Я так и сижу, привалившись к дереву. Наверное, меня сморило, пока Лу рассказывал о Большой воде. Серые предрассветные сумерки. Ночь идет на убыль. Часа через два покажется солнце. За ночь жара не сильно спала. Воздух густой и вязкий.

Саба-а-а… Саба-а-а…

Голос Эпоны.

Эпона мертва. Убита моей рукой.

Саба. Саба.

Вот опять. Пожалуйста, не надо! Я так устала… Это все еще сон. Да, точно. Я сплю, или… может, волкодавы воют вдали, мне и померещилось.

Что-то мелькает за деревьями на той стороне полянки. Сердце пускается вскачь. Прижимаю к себе одеяло.

— Эпона? — спрашиваю шепотом. — Эпона, это ты?

Сама уже знаю ответ. Да.

Все мне говорили, я правильно поступила. Милосердно. Иначе было нельзя. Я и раньше убивала, и потом. Если бы не я, это пришлось бы сделать Джеку, или Айку, или Эш. Джек предлагал. Хотел, чтобы мне было легче. Но я знала: должна сама. Эпона оказалась там только из-за меня. Потому что помогала мне вызволять брата.

Я убила Эпону. Свою подругу. Быстро и чисто, с одного выстрела. Иначе она попала бы в руки тонтонов и Викария Пинча. Тех, кто не ведает милосердия.

А откуда я знаю, что вправду ее убила? Вдруг она не сразу умерла? Что, если упала еще живая? А тонтоны отдали ее рабам, обезумевшим от шааля? Они ж ее на куски разорвали бы. Как всех побежденных мной девушек в Городе Надежды. Которых пускали на прогон.

Саба-а-а… Саба… Саба…

Трясущимися руками беру лук и колчан. Поднимаюсь на ноги. Нерон сразу просыпается на ветке. Потягивается, расправляет крылья.

Снова движение среди деревьев. Там что-то есть, только я никак не разгляжу. Оно как будто переливается, меняет форму, точно дым или туман. Серое, чуть темней предрассветной мглы, просвечивает по краям. Пересекаю полянку, всматриваюсь.

Саба…

Вздохом, шелестом плывет ко мне ее голос. Шевельнул волосы, коснулся щеки. Словно меня на веревке тянут, делаю к деревьям шаг, еще и еще.

Нерон скользит впереди черным пятном. Перескакивает с ветки на ветку. Тень в погоне за тенью. Похоже, он ее видит. Мою… призрачную подругу. Мы с ним пробираемся между стволов, будто в догонялки играем.

Вдруг деревья кончаются. Я опять на открытом месте. Эпона исчезла. Но она была. Здесь.

— Эпона! — зову я. — Вернись! Пожалуйста.

Кругом затаились темные холмы Пустошей. Тускнеющие звезды смотрят на меня с высоты. Прислушиваются.

Никого.

Ничего.

Меня колотит. Обхватываю себя руками. Надо возвращаться, пока меня не хватились.

Поворачиваю к лагерю и вижу Эпону.

Она стоит прямо передо мной, а рядом с ней Следопыт.

Совсем не такая, как в жизни. Живая Эпона так и искрилась. Орехово-смуглая кожа, блестящие волосы и глаза. Сильная, яркая, словно ее народила сама земля.

Сейчас она дитя воздуха. Дымка, туман. Колышется на ветру. То сгущается, то редеет.

— Эпона, — говорю я.

—  Саба-а-а, — шепчет воздух.

Что ты хочешь, скажи.

Следопыт тихонько скулит.

Я вдруг ощущаю вес лука у себя в руке.

Лук нас кормит. Помогает защитить себя и своих близких. Лук повышает шансы выжить. Но он же и отнимает жизнь. Причем не только у лесных зверей.

У людей.

Твоих друзей.

Как у Эпоны.

У меня в руках лук, который ее убил.

Не позволяю себе колебаться. Одним движением ломаю лук о колено.

Сломанное оружие падает на землю. Дуга треснула по всей длине. Уже не починишь.

Я больше не буду убивать.

Поднимаю глаза.

Эпона исчезла.

И Следопыт исчез.

На опушке леса, под деревьями стоит Эмми.

* * *

Эмми подходит ближе.

— Видела? — спрашиваю я. — Эпона здесь была, и Следопыт с ней.

Эмми подбирает обломки лука. Прячет их под ближайшим валуном. Нерон сверху наблюдает за ее работой. Потом Эмми берет меня за руку. Ее рука маленькая и теплая, а моя холодная.

— Пойдем, Саба. Тебе поспать надо, — говорит Эмми.

— Они были здесь, — повторяю я. — Ты не могла их не видеть.

— Сейчас их нет, — говорит сестренка.

За руку ведет меня к лагерю. Я оглядываюсь, как будто они могут опять появиться.

Где-то на равнине раздается далекий тоскливый вой. Я останавливаюсь.

— Слышала? — спрашиваю. — Это Следопыт.

— Пойдем, — говорит Эмми.

В лагере тихо. Лу и Томми еще спят. Нерон опять устраивается на суку. Я ложусь на землю, заворачиваюсь в одеяло. Эм раскатывает рядом спальный мешок.

— Я никому не скажу, — обещает она. — Саба, тебе надо приходить в себя. Ты нам нужна.

Я смотрю на сестренку. Глаза совсем как у Лу. Ма говорила, в таких глазах можно утонуть, как в море.

— Ты изменилась, — говорю я.

— Выросла, — отвечает Эмми. — Дети вообще растут. Мне скоро десять.

— Ох.

— Слушай, Саба…

— А?

— Ты правда видела Эпону?

— Ага.

— Вот бы Па увидеть. Я скучаю по нему. А ты?

С Эмми всегда так. Вроде простой вопрос. И вдруг на меня наваливается горе. Не сразу удается заговорить.

— Когда мне было сколько тебе сейчас, он был совсем другой, — шепчу я. — Ты его таким не знала. Он был… Ну, просто мой Па, и все тут. Вот по нему тогдашнему я скучаю.

— Грустить не стыдно, — говорит Эм. — В этом ничего плохого нет.

Я смахиваю глупые слезы.

— Встретиться бы с Ма, хоть разочек, — говорит сестра. — Если я попрошу, думаешь, она придет?

— Вряд ли, — отвечаю я.

Эмми долго молчит. Потом спрашивает:

— Саба, ты ведь не помрешь, правда?

— Когда-нибудь помру, — говорю. — Но не сегодня. Спи давай.

— Спокойной ночи. — Эмми заползает в спальник.

Я переворачиваюсь на спину и смотрю в небо. Думаю о Па и смотрю на звезды, а они одна за другой гаснут. Наступает рассвет.

— Почитай мне по звездам, Па. Что они говорят?

Когда-то давно, когда Па был совсем мальчишкой, он встретил мудрого странника. Тот научил Па читать по звездам. Они могут рассказать твою судьбу, историю всей твоей жизни. Па никогда нам не говорил, что начертано в небе, но было видно, как тяжело нести ему это знание. Я замечала, как он иногда смотрел на Лу. Как смотрел на меня.

Лу не верит в чтение по звездам. И правильно, наверное. А все-таки Па что-то знал. Я же сама слышала.

— Па! — ору во все горло. — Они схватят Лу! — Я трясу его за руку. — Ну что же ты! Мы их переборем, вот увидишь!

И вдруг Па приходит в себя. Он выпрямляется, глаза блестят живым огнем. Па становится таким, каким был раньше. Он притягивает меня к себе, обнимает так крепко, что трудно дышать.

— Мне время вышло, — быстро произносит он.

— Нет, Па! — шепчу я.

— Слушай меня! — настойчиво говорит он. — Что потом случится, мне неведомо. Знаю только, что ты им нужна, Саба. Ты нужна Лу и Эмми. И другим людям тоже. Не бойся. Будь сильной. И никогда не сдавайся, слышишь? Никогда. Что бы ни случилось.

Я не свожу с него испуганных глаз.

— Я не сдамся, Па, — обещаю я. — Не отступлю.

— Молодец, — говорит Па.

А потом его убили. Тонтоны. Убили моего Па и забрали Лу. Остались только призраки.

* * *

Проснувшись, Лу сразу вскакивает, проверяет, как нога у Смелого, и с ходу объявляет, что пора двигаться дальше.

Мы молча собираем вещи. Навьючиваем лошадей. Напряжение висит в воздухе, вот-вот взорвется. Лу отчего-то жутко злой. Томми не поднимает головы, чтобы не попасть под горячую руку. Эмми смотрит на меня большими глазами. Что такое на Лу накатило?

— Саба, где твой лук? — спрашивает Лу, как будто невзначай.

Вот оно что. Он знает. Смотрю на Эмми поверх спины Гермеса. Она чуть заметно качает головой. Не рассказывала. Сколько ему известно? Ладно, отговорюсь как-нибудь.

— Сломался, — отвечаю я.

— Да ну, — говорит Лу.

Я старательно пристраиваю на место уздечку.

— Наверное, я опять ходила во сне, — говорю. — Упала где-нибудь, и лук сломался.

— Эмми, — окликает Лу. — Можешь что-нибудь об этом сказать?

— Нет. — Эмми густо краснеет.

— А может, так: Саба сломала свой лук нарочно. А ты спрятала обломки под камнем. И вы обе решили морочить мне голову. Да?

— Ну ладно, — сдаюсь я. — Ты пошел за нами и все видел. Хватит об этом.

— Нет уж, — говорит Лу. — Черт побери, Саба, ты сломала свой лук! Это было во сне? Только не ври!

— Во сне, — вру я.

— Вранье, — говорит Лу. — Я всегда знаю, когда ты врешь. Зачем ты это сделала?

Я молчу.

— Что стоишь, как столб? Отвечай, черт побери! — орет Лу. — Почему ты сломала свой чертов лук?

Лошади шарахаются и ржут. Лу смотрит на меня, его взгляд потемнел от беспокойства и… Что-то еще в глазах брата. Страх. Нельзя на него еще больше забот взваливать. А если скажу про Эпону, он решит, что я умом тронулась. Неправда. Я не сумасшедшая. Она в самом деле здесь была.

— Я ходила во сне, — говорю я упрямо.

— Я всего лишь хочу, чтобы у нас была дружная семья, — вздыхает Лу. — Хочу добиться для нас лучшей жизни, чем та, какую нам дал Па. А ты думаешь только о себе и… Не знаю, что у тебя там в голове творится. Я, кажется, теперь вообще тебя не понимаю. Ладно. Черт с ним. Все равно ты из этого лука больше не стреляешь. Мы с Томмо одни охотимся.

Все садятся в седла. Нерон вспархивает ко мне на плечо.

— Ты с каждым днем все больше похожа на Па, — говорит Лу.

— Как это?

— Сама догадайся.

Лу бьет пятками Смелого в бока и мчится прочь. Томмо за ним. Эмми смотрит на меня. Лицо у нее как у встревоженной старушки. Потом скачет вслед за ними.

Со мной остаются только Гермес и Нерон.

Все больше похожа на Па. Я и правда в него пошла — темные волосы, карие глаза, но Лу не об этом говорил. Он намекает, что я схожу с ума. Точь-в-точь как Па. Наш беспомощный отец. Смерть забрала его разум. Смерть Ма. Наша Ма сделала последний вздох в ту минуту, как Эмми сделала первый. Па остался с искалеченной душой и безнадежно повредился рассудком. Чем дальше, тем хуже.

Я не такая, как Па! Совсем не такая!

Пожалуйста.

Пусть я не буду, как Па.

* * *

Кто-то следует за мной по пятам. С самого утра это чувствую. А сейчас уже за полдень.

Можно обернуться и посмотреть. Да я и оборачивалась, тысячу раз. Никак не могу перестать. И каждый раз вижу только сосновую рощу, где был наш лагерь.

И все-таки. Воздух за спиной какой-то тяжелый. Словно кем-то занят.

Затылком чувствую, там что-то есть. Аж мурашки по коже. Просто мне этого чего-то не видно.

Пока.

* * *

Теперь я еще и слышу. Сухой стук копыт. Сзади кто-то едет верхом. Не спешит. Держится поблизости от меня. Для компании.

Меня пробирает озноб. Руки вдруг замерзли. Хотя жара такая, что воздух дрожит и мерцает. Я натягиваю шиму поглубже.

Надо все-таки посмотреть.

Задерживаю дыхание. Оборачиваюсь.

Чуть позади по земле бежит тень. Черная, будто ее вырезали из ночного неба. Лошадь. И всадник.

Сердце колотится о ребра. Призраки днем не появляются. Поскорее отвожу глаза. Гермес фыркает и задирает голову. Беспокоится. А ведь он не из пугливых. Нажимаю пятками ему в бока. Конь ускоряет ход. И стук копыт за спиной становится чаще. Снова оглядываюсь.

Черная тень не отстает.

Знакомые очертания, поворот головы. Сколько раз она ехала вот так со мной, живая, и я ее видела, когда оглядывалась через плечо. Она улыбалась или шутила, подбадривала меня.

Эпона.

Натягиваю поводья. Всадница-тень останавливается тоже. Смотрю на свои руки. Они мелко дрожат.

— Эпона, что ты хочешь от меня? — спрашиваю.

Тишина. Только Нерон летает кругами и каркает. Неужели тоже видит?

Мало было сломать лук. Я должна заплатить за то, что сделала. Иначе она от меня не отстанет. Так и будет ходить по пятам, пока я сама не подставлю ей горло и не начну умолять, чтобы она меня прикончила, За отнятую жизнь надо платить по полной цене.

— Почему я жива, а тебя больше нет?

Звякает призрачная уздечка. Гермес шарахается в сторону, косит глазом. Я крепче сжимаю поводья.

— Скажи, что мне надо сделать, — прошу я. — Пожалуйста, скажи.

Меня трясет. Я замерзла до мозга костей. Медленно, до чего же медленно поворачиваю голову.

Эпона исчезла.

* * *

Уже два дня Эпона едет за мной. И не только она. Появились другие.

Эти не на лошадях. Пешие. Прячутся. Только краем глаза можно заметить, как что-то мелькнет и скроется за валуном или деревом. Иногда светлое, иногда темное. Слышен топот ног. Смех. Они будто играют.

Разглядеть не получается. Слишком быстро они двигаются.

Я знаю, кто они. Это Хелен и другие девчонки из Города Надежды. Те, с кем я дралась в Клетке. Те, кого я победила. А я побеждала всех.

Меня называют Ангелом Смерти. Я не проиграла ни одного боя.

Если три раза проиграешь, тебе не жить. Отправят на прогон.

Из толпы тянутся жадные руки, сбивают с ног, рвут на куски. Я отворачивалась, только уши не закроешь. И все это оставалось во мне. Звуки, запахи, прикосновения и вкус. Все мои противницы стали частью меня. Я — страх в их глазах, их жажда жизни, запах смерти на их коже.

И теперь они со мной. На душе становится легче. Наконец-то я знаю, чей шепот приносит ветер с тех самых пор, как мы приехали в Пустоши. Они ждут своего часа. Придет время, и они заберут меня. Я устала. Скоро уже не смогу их отгонять.

Они совсем осмелели. Пускаются на свои штучки, даже когда рядом со мной едет Эмми, или Лу, или Томмо. Сегодня утром одна тень шмыгнула через дорогу под носом у Гермеса. Если б я не дернула поводья, он бы ее растоптал.

По ночам я стараюсь не спать. Пока я не сплю, они меня не возьмут. Не отнимут меня у Лу, Эмми и Томмо. Или их у меня. Пока я не засну, мы в безопасности.

Но иногда усталость одолевает, и тогда мне снится Джек. Бредовые, рваные сны… а может, видения. Всегда одно и то же. Джек угодил в ловушку в темноте. Нет, не так. Сама темнота — ловушка. Я бегу по коридорам, потом вверх по длинной лестнице. Открываю дверь. Ищу Джека, зову его по имени. И не нахожу.

Ни разу я не отыскала Джека.

Черные тени днем, черные сны ночью.

Ночи и дни сливаются в сплошную полосу. Только солнце встает и заходит, а не то я бы вообще не разбирала, где сон, где явь.

* * *

Я бегу. Надо найти Джека. Он здесь, я знаю.

Передо мной длинный темный коридор. Горят факелы. На каменных стенах мечутся рваные тени. Тишина полная, слышно только мое дыхание. В руке у меня Сердечный камень. Горячий. Значит, Джек где-то рядом.

— Саба.

Голос прилетает с порывом сквозняка. Факелы мигают. Я останавливаюсь. Каменная винтовая лестница уходит круто вверх.

— Саба. Саба.

Голос отдается эхом в позвоночнике. Проникает в глубь меня. Голос Джека. Или… нет? Знаю только, что слышала его раньше. Не помню, когда и где.

Стискиваю камень в руке.

— Джек! — Хватаю со стены факел, поднимаю выше. — Это ты? Жди меня, я иду!

Скорей, скорей, скорей… Его голос щекочет мне шею, посылает мурашки по коже. Бегу по ступенькам. Наверху лестницы дощатая дверь. Старая уже, вся поцарапанная.

Камень обжигает мне кожу. Джек совсем рядом, за дверью. Стук сердца. У меня в голове, и вокруг, со всех сторон. Такой громкий.

— Джек, — зову я. — Ты там?

Поворачиваю ручку. Открываю дверь.

Ветер вырывает ее у меня из рук, срывает с петель. Я вскрикиваю. Еле удерживаюсь на ногах. Дверь улетает во тьму.

Передо мной пустота.

Я на вершине башни. Вокруг зубчатые горные пики. Внизу бездонная пропасть. Пусто, черно, беспредельно.

Я цепляюсь за дверной косяк. Ветер толкает меня, дергает за платье, визжит от злости.

— Джек! — кричу я. — Джек!

А потом я падаю. Вниз. Вниз. Вниз.

* * *

Сегодня Лу не давал нам передышки. Мы ехали, пока не выбились из сил. Уже в сумерках разбили лагерь под громадной красной скалой. И даже здесь до нас добирается резкий неотвязный ветер. Налетает с визгом, обжигает огненным дыханием. Облака несутся по небу. Разбиваются о лунный лик. Звезд сегодня не видно. Где-то поблизости воет волкодав.

Я пристроилась на краю лагеря, спиной ко всем. Увидят — прибегут расспрашивать. Они и так за мной постоянно следят. Ничего сделать невозможно, чтобы не прилезли разнюхивать, в чем дело.

А мне надо оттереть кровь с ладоней. Терла хвощом, промывала отваром мыльного листа, ничего не помогает. Засохшая кровь темная, почти черная. И под ногти забилась. Я сегодня заметила, после разговора с Эпоной. Наверное, испачкалась, когда разделывала диких собак. Надо отчистить, пока Лу не увидел. Он такой чистюля.

Выковыриваю кровь из-под ногтей щепкой.

— Ну давай, — бормочу себе под нос, — вылезай оттуда, зараза!

Ничего не получается. Хватаю шершавый камень, тру ладони, запястья. Черт, ну почему не сходит? Стиснув зубы, тру сильнее. Оглядываюсь через плечо, не смотрит ли кто.

А они все на меня уставились. Томмо, Лу и Эмми. Сидят у костра с жестянками в руках.

— Что? — спрашиваю.

— Томмо три раза тебя звал, — говорит Лу.

Подхожу к ним. Они уже доедают. Томмо накладывает мне в жестянку рагу из волкодава.

— Ух, какая вкуснятина, — говорю. — Я такая голодная, сапоги бы съела.

Все вранье. Мне все эти дни совсем не хочется есть. Я свою долю каждый раз потихоньку скармливаю Нерону.

Беру жестянку, а Томмо вдруг спрашивает:

— Саба! Что у тебя с руками?

Я быстро прячу их за спину. Лицо горит. И шея, и грудь. Томмо увидел пятна. Понял, что это такое. Теперь все узнают.

Эмми и Лу подскакивают ко мне. Лу вытаскивает мои руки из-за спины, переворачивает ладонями вверх. Все дружно ахают.

— Божемой, Саба! — ужасается Лу. — Они все в крови! Что ты с ними сделала?

— Я их мыла, честное слово, — отвечаю. — Мыла и терла, я очень старалась, но пятна никак не сходят. Прости меня, Лу.

— Дурочка ты, — говорит брат. — Нет никаких пятен. Ты кожу до мяса содрала.

Смотрю на свои ладони. И правда, кожа ободрана. А засохших до черноты пятен нет. Только свежая кровь.

— Они были, — говорю. — Клянусь, были пятна.

— Так, хватит! Эмми, тащи сумку с лекарствами, — велит Лу. — Томмо, принеси горячей воды. Саба, иди сюда.

Он усаживает меня на землю. Закутывает в одеяло.

Эмми прибегает с котомкой, где у нас лежат всякие травы, целебные листья, мази и настойки. Томмо приносит миску с водой. Эмми, встав на колени, бережно промывает мне руки.

— Я постараюсь, чтобы не очень больно было, — говорит сестренка.

Лу и Томмо сидят рядом, наблюдают.

— Что такие серьезные? — спрашиваю. — Плохо все со мной?

— Саба, объясни, что происходит? — просит Лу. — И не ври больше. Скажи наконец правду.

— Мы хотим тебе помочь, — поддакивает Томмо.

— Не надо мне помогать, — огрызаюсь я.

— Ты стараешься отмыть кровавые пятна, которых нет, — говорит Лу.

— Ходишь во сне, — прибавляет Томмо.

— Тебе мерещится всякое, — говорит Эмми, не глядя мне в глаза. Ее чуткие пальцы смазывают мои израненные ладони полынной мазью, перебинтовывают полосками ткани. — Вот как сегодня, — продолжает Эмми. — Ты вдруг прямо вся дернулась. Увидела что-то. А может, кого-то. Кто-то бежал впереди лошадей, так? Я ничего не видела. Там и не было ничего, а ты все время что-то видишь.

— Скажи, кого ты видишь? — спрашивает Лу.

Грудь словно железным обручем сдавливает.

— Никого, — говорю я. — Вообще не понимаю, о чем вы.

— Мы все видели, — говорит Лу. — Ты разговариваешь с воздухом, как будто перед тобой кто-то есть. Кто?

— Никто, отстаньте.

— Это твоя мертвая подруга, так? Эпона. Ты видишь покойников, Саба. Говоришь с ними.

Я отдергиваю руки. Со злостью смотрю на Эмми.

— Так и знала, что тебе нельзя доверять!

— Я не хотела ему говорить, — оправдывается сестренка. — Правда, не хотела! Но тебе чем дальше, тем хуже. Я беспокоюсь за тебя, Саба. Мы все беспокоимся. Тебе нужна помощь.

— Вы думаете, я сумасшедшая, — не выдерживаю я.

Все молчат. Прячут глаза.

— Да, — говорит наконец Лу. — Мы так думаем.

Откуда ни возьмись налетает красная ярость. Захлестывает меня с головой, застит глаза, не дает дышать. Я бросаюсь на Лу, сбиваю его с ног. Мы катаемся по земле. Я луплю кулаками куда ни попадя, кусаюсь, царапаюсь.

Далеко-далеко крик Эмми. Меня тянут чьи-то руки. Лу подо мной пинается и ворочается. Я сижу у него на груди.

— Саба, перестань! — плачет Эмми. — Остановись! Ты его убьешь!

Красная ярость медленно утихает. Я прихожу в себя. Мои руки сжимают горло брата. Он старается их оторвать и не может. Широко раскрытые глаза полны страха.

Лу меня боится.

Разжимаю пальцы. Лу с хрипом втягивает воздух.

Я протягиваю дрожащую руку. Трогаю его горло. На коже остались следы от моих пальцев. Рядом с ожерельем, которое я ему подарила на наше общее восемнадцатилетие. Касаюсь колечка из зеленого стекла. Память о том, какими мы были. Едва-едва дотрагиваюсь. А то вдруг исчезнет.

Сползаю на колени прямо в грязь.

Я чуть не убила брата.

Эмми всхлипывает. Лу тяжело дышит, его глаза потемнели от ужаса. Я в кровь разбила ему нос.

Красная ярость уходит мгновенно, как и пришла. Я словно вся занемела. Обессилела. Отворачиваюсь. Не могу смотреть на Лу.

Он медленно встает. Протягивает мне руку, помогает встать. Проводит по лицу рукавом.

Слезы катятся у меня по щекам. Лу их стирает, а они снова текут. Беззвучно капают в пыль у нас под ногами. Но я не плачу.

— Еще немножко потерпи, — просит Лу. — Через две-три недели мы придем к Большой воде, а там… все будет хорошо. Там будет хорошая жизнь…

Он с трудом выталкивает слова. Хриплым шепотом. Словно рассказывает свою историю в самый-самый последний раз. И некому ее услышать.

— Я, кажется, уже говорил… Знаешь, Саба, там земля такая плодородная, палку воткнешь, а назавтра уже целая орешина растет. Правда, здорово? Увидишь — глазам не поверишь, точно. Я бы посмотрел. И Эмми, и Томмо… тоже посмотрели бы. Мы это увидим. Обязательно.

Я смотрю, как шевелятся его губы. Слышу слова. Голос приглушенный, словно из-под воды. Лу обнимает меня. Стискивает изо всех сил. Его бьет дрожь.

— Я все исправлю, — говорит он. — Обещаю.

* * *

Голая земля, ни деревца. Только белые камни. Ни тени, ни облачка. Никуда от солнца не спрятаться. Земля прожарена насквозь. За нами вьется пыль.

А мы упорно тащимся вперед. Я с Гермесом позади всех, в полусне смотрю на свои руки, сжимающие поводья. Веки отяжелели. Мозги отказывают. В голове одна мысль: этот путь через Пустоши будет продолжаться вечно.

Какой-то зверь выскакивает словно из-под земли. Бросается под ноги Гермесу, конь ржет, встает на дыбы, бьет передними копытами в воздухе. Я натягиваю поводья, чтобы его удержать. Разом обрушиваются звуки. Внезапность заставляет очнуться.

Волкодав с голубыми глазами. С висячим ухом. Следопыт. Вот он, здесь.

Кидается на Гермеса. Прыгнет и отскочит. Прыгнет и отскочит. Гермес пляшет на месте. Я сжимаю его бока коленями. Еле-еле удерживаюсь в седле, вцепившись в поводья.

— Волкодав! — кричит Лу.

Все трое разворачивают коней и скачут к нам.

— Следопыт! Это Следопыт! — вопит Эмми.

Пес прыгает еще раз, и Гермес срывается с места. Мы мчимся на север. Я распласталась на спине коня, из последних сил обхватила за шею. Волкодав серым пятном стелется позади.

Он настоящий. Мне не мерещится. Все его видели. Эмми даже назвала по имени. Значит, не приснилось.

Оглядываюсь через плечо. Следопыт все еще здесь.

Он свернул нас с дороги. Нет, меня свернул. Нарочно. Словно хотел, чтобы я поскакала именно сюда. И сейчас не отстает, приглядывает, чтобы я уж точно добралась, куда надо.

Знать бы еще, куда.

* * *

Мы стоим на обрыве. Внизу раскинулась бескрайняя равнина. Вся высохшая, только посередине вьется лента реки. Блестит на солнце, точно узкая серебристая змейка. Последнее воспоминание о когда-то могучем потоке.

В одном месте река течет прямо, без излучин. На ближнем к нам берегу два ряда кривоватых палаток, навесов и лачуг из всякого мусора. Притулились в тени высоких тополей.

— Штук сорок, не меньше, — говорит Лу, опуская дальнозор. — Мужчины, женщины, дети и собаки без счета. Лошади, верблюды, повозки.

— Что будем делать? — спрашивает Томмо.

— Пойдет к ним, что еще? — откликается Эмми. — А зачем иначе Следопыт нас сюда привел?

Следопыт сидит в сторонке. Поворачивает голову к тому, кто говорит, как будто все понимает. Вдруг он вскакивает и лает три раза. Подбегает к краю обрыва, скулит, возвращается к нам и снова лает.

— Видите? — восклицает Эмми. — Он нас зовет.

— Саба, прости, что я тебе раньше не верил, — говорит Лу. — Просто… мне казалось, невозможно ему быть так далеко от дома.

— Я сама уже думала, что мне померещилось, — говорю я.

— Наверное, Марси там, в лагере, — волнуется Эмми. — Спорим, она там!

Нерон кружит у нас над головами и каркает. Поторапливает в путь.

— Надо бы сначала разведать, — говорит Томмо. — Вдруг там опасно. Я схожу.

— Нет, я пойду, — останавливает его Лу. — Ждите здесь.

— Какие вы, мальчишки, иногда тупые, прямо как пень, — говорит Эмми. — Следопыт нас привел, потому что Сабе здесь помогут. Не стал бы он нас звать туда, где опасно.

— Только вот мистику не разводи, — обрывает Лу. — Честное слово, Эм, у тебя в голове ветер свищет. А как нормально соображать, ты напрочь забыла. Томмо прав, нужно подстраховаться.

— Ты, что ли, нормально рассуждаешь? — спрашивает Эм.

— А то как же, — отвечает Лу.

— Тогда спасибо, мне такого счастья даром не надо! — Эм хватает Гермеса за повод. — Пойдем, Саба. Я попрошу для тебя помощи. А эти пусть делают что хотят.

Она ударяет свою лошадь пятками в бока, и мы начинаем спуск. На востоке собираются грозовые тучи. Смотрят на нас оценивающе и направляются в нашу сторону.

Змеиная река

Мы приближаемся к лагерю. Эмми со Следопытом впереди, за ними я с Нероном на плече. Томмо и Лу замыкающие. Гермес больше не пугается Следопыта. Можно сказать, они даже подружились. Очень странно, если подумать.

Нам навстречу выбегает орава собачонок. Следопыт угрожающе рычит. Клыки оскалены, шерсть на загривке дыбом. Шавки отбегают, поджав хвосты.

На окраине лагеря оборванные детишки гоняют надутый бычий пузырь. Толкаются, галдят, пыль столбом. Правила жестокие. Можно драться, можно ставить друг другу подножки. Тут дети замечают нас, прекращают игру и замирают, вытаращив глаза. Одна девчонка в лохмотьях, словно пугало огородное, с виду ровесница Эмми, глаз не может от меня отвести.

— Привет, — здоровается Эмми. — Скажите, а где тут можно…

— Ангел Смерти! — вопит оборванка. — Бежим!

Дети бросаются сломя голову к палаткам с криками: «Ангел Смерти! Мама! Смотри, Ангел Смерти!»

Детишки прячутся в своих жилищах, и наступает тишина.

Эмми смотрит на меня.

— Та девочка тебя узнала, — говорит Эм. — Наверное, она была в Городе Надежды.

— Надо же, какая известность, — говорит Лу.

— Саба — самый знаменитый боец в мире, — с гордостью сообщает Эмми. — В день ее выступления в городе не протолкаться было. Зрители издалека приезжали, чтобы только…

— Хватит, Эмми, — обрывает Лу.

— Я просто сказать хочу…

— Лучше помолчи, — велит Лу. — Говорить буду я.

Мы медленно въезжаем в лагерь. Палатки стоят в два ряда, между ними пустое пространство. Получается что-то вроде дороги. Тихо. Ни души. Котелки на кострах булькают без присмотра. Табуретки опрокинуты, как будто те, кто на них сидел, удирали, не глядя под ноги.

Мы сдвигаемся теснее.

— Где все? — спрашивает Эм.

— Сзади, — тихо и напряженно произносит Томмо.

Оглядываемся. За спиной у нас целая толпа. Взрослые и дети. Худые, иссохшие. С испуганными глазами, а в руках оружие. Палки, камни, кости, бутылки.

Следопыт рычит. Делает шаг вперед.

— Следопыт, стоять! — приказывает Лу. — Здравствуйте, люди! Мы не хотим неприятностей. Кто здесь главный?

Все молчат. Человек в первом ряду начинает колотить палками друг о друга. Другие подхватывают. Стук дерева и камней, звон стекла. Тум, тум, тум. Дурной ритм отравляет воздух.

Мы разворачиваемся и продолжаем путь, толпа движется следом, на приличном расстоянии. Опасаются Следопыта.

Вдруг налетает ветер. Небо темнеет. Вдали ворчит гром. Сверкает молния. Дорогу нам заступают еще какие-то люди. Тоже вооруженные чем попало. Тум, тум, тум. Кое-кто держит совсем странные предметы. Палки, связанные треугольником. Куклу из кожи, расшитой бусинами.

— Что это у них? — спрашивает Эмми.

— Амулеты, — отвечает Лу. — Чтобы зло отгонять.

Он тянет Гермеса за повод, поближе к Смелому.

— Какое еще зло? — спрашивает Эмми тоненьким голоском.

— Они боятся Сабы, — объясняет Лу. — Так я и знал, зря мы сюда полезли. Уходим.

— Не выйдет, — говорит Томмо.

Путь перекрыт спереди и сзади. По бокам сплошные ряды палаток.

Мерзкий ритм давит, не дает дышать. Подступает со всех сторон. Меня бьет дрожь. Я снова в Городе Надежды. В Клетке.

Все начинают дружно топать ногами. От топота дрожит даже помост, на котором мы стоим.

— Прогон! Прогон! Прогон! — возбужденно кричат зрители.

— Я тебя в обиду не дам, — говорит Лу.

Нерон пронзительно каркает, мечется у нас над головами.

А гроза тем временем подходит все ближе. Ветер свистит, взметает красную пыль. А тут еще рев толпы. Лошади не выдерживают, визжат и пляшут на месте. Мы их еле сдерживаем. Следопыт кидается к толпе, разинув пасть.

В воздух взвивается камень. Попадает Лу в плечо. Брат вскрикивает и выпускает поводья Гермеса. Ко мне тянутся чьи-то руки. Дергают за ногу, хотят стащить с седла. Я кое-как отбрыкиваюсь.

— Лу! — кричит Эмми.

Брат хватает меня за руку. Лошади бесятся. В меня вцепляются еще и еще люди. Я пинаю их наугад, рядом вопит Эмми. Томмо вырывает у кого-то палку и принимается лупить по головам. Следопыт рычит и клацает зубами. В толпы слышны крики.

Бррруммм! Гром разрывает воздух. Толпа замирает. Пятится. Кровожадный ритм стихает. Все смотрят в небо, как будто раньше не замечали перемену погоды.

Тучи, как горы, огромные и зловещие. Тычут в землю пальцами молний. В толпе крики.

— Говорящая с небом вышла из палатки! Скорее!

Женский голос:

— Отведите ее к Говорящей с небом! Пусть Говорящая решает!

Меня стаскивают с Гермеса. Я отбиваюсь, но меня держат четверо взрослых мужчин, по два на каждую руку. Волокут к дальнему концу лагеря. Парочка женщин бегут рядом с амулетами наизготовку.

— Лу! — кричу я.

Вывернув шею, вижу, как Эмми, Томмо и Лу тоже стаскивают с коней.

Местные побросали палки-камни, толкаются, самых мелких детей на руки подхватывают. И все бегут в одну сторону. Туда же, куда и мы.

У реки за палатками расчищен ровный участок земли. Посередине круглый дощатый помост. Навес из шифера, слева ступеньки. Сбоку от помоста потрепанная палатка. Вдали рокочет гром, ветвятся молнии. Ветер треплет людям волосы, одежду.

Все опускаются на колени. Смотрят на помост, шикают на хнычущих детей. Они же сейчас попадут под ливень. Лучше бы в укрытие шли. Но им как будто не до того.

Меня вытаскивают вперед, связывают руки ремнем. Пинок по ногам сзади. Я падаю, больно стукаюсь коленками. Хочу обернуться, найти глазами брата, но меня хватают за волосы и дергают голову вниз. Утыкаюсь взглядом в помост, сжимаю зубы от боли.

— Лу! — кричу я.

— Не вякай! — велит тот, кто меня держит. — Послушаем, что скажет Говорящая с небом.

Нерон обрушивается с неба, каркает и клюет моих сторожей. Те в ответ машут палками. Они его убьют или покалечат!

— Нерон, не надо! — кричу я. — Уходи!

Ворон усаживается на замызганную палатку возле помоста. Каркает, растопырив крылья. По толпе словно рябь проходит. Считается, что вороны приносят несчастье.

Ангел Смерти и ее ворон. В Городе Надежды Нерона все боялись. Он обычно смотрел мои бои в Клетке с верхушки осветительного столба. Не улетал, пока не дождется моей победы. Зрители верили, что я беру силы у него.

Лу, Эмми и Томмо выволакивают к помосту. Руки им уже связали. Несколько ударов палкой, и мальчишки тоже опускаются на колени.

— Саба! — зовет Лу. — Ты как, ничего?

— Ага! — отвечаю я.

Эмми совсем близко от меня.

— Не бойся, Эм, — говорю я.

— Не боюсь я этих трусов, — отвечает сестренка.

Воет ветер. Грохочет гром. Полыхают молнии. Гроза приближается.

— Вон она! — кричит Эмми.

Из палатки выходит мальчишка, по возрасту вроде Эмми. Он ведет за руку девушку лет шестнадцати, невысокую и хрупкую, точно птичка. Помогает подняться по ступенькам. Глаза у нее завязаны черной тряпкой. Длинное белое платье, босая, голые руки. Кожа белая, как зимняя луна. Холодное пламя волос. Длинные, до пояса, пряди развеваются, словно живые. В них вплетены перья и бусины. На поясе маленький барабанчик.

Мальчик выводит девушку на середину помоста и отходит в сторону. Девушка начинает ритмично постукивать по барабанчику. Ветер закручивает подол ее платья. Бросает волосы в дикую пляску.

— Это Говорящая с небом! — Эмми перекрикивает шум грозы и барабана. — Саба, она тебе поможет, я знаю! Поэтому Следопыт привел тебя сюда!

В этот самый миг раздается жуткий удар грома. Мальчик срывает повязку с глаз Говорящей. Она еще быстрее выбивает дробь. Лицо озаряется яростным восторгом. Шагах в тридцати от нас молния вонзается в землю. Все вокруг заливает синевато-белый свет.

Говорящая с небом трясется и беспорядочно машет руками. Глаза закатываются. Она что-то бормочет, слов не разобрать. Может, на незнакомом языке.

Вдруг она судорожно распрямляется. Запрокидывает лицо к грозовому небу.

Человек, что меня держал, выпускает мои волосы. Сейчас она будет говорить!

Вся толпа, стоя на коленях, воздевает руки. Лица искажены надеждой. Платье Говорящей хлопает на ветру. Хлещет дождь. Говорящая резко поворачивает голову ко мне. Я стою впереди толпы, у всех на виду. У Говорящей светло-голубые глаза, как у Следопыта. У меня мороз идет по коже.

Мальчик, который ее привел, показывает на меня.

— Ведите ее сюда! Говорящая выбрала ее! — кричит мальчик.

Новый удар грома. Мой сторож торопливо развязывает мне руки. Кричит:

— Скорей, подсобите!

Меня втроем подсаживают на помост.

Я стою в трех шагах от Говорящей. Мы смотрим друг на друга, а вокруг лупят молнии.

Она что-то говорит, я не слышу за ревом бури. Подхожу ближе, ближе, вплотную. Она хватает меня за руки. Странные светлые глаза уставились на меня, но по-моему, Говорящая меня не видит. Ее зрачки как крохотные черные точки. Она говорит быстро, слегка задыхаясь:

— Мертвые, мертвые идут за тобой по пятам. Я вижу их. Вокруг тебя. Много, так много. Внутри тебя. Тень. Она растет. Она заберет твое тело и разум, разум и душу… Заберет тебя, поглотит…

— Помоги мне, — шепчу я. — Пожалуйста, помоги.

Говорящая с небом шатается. Я подхватываю ее. Хрупкое тело сотрясают судороги. Глаза совсем закатились.

Она обмякает у меня на руках.

* * *

Я стою на коленях, держа на весу Говорящую. Она легонькая, как ребенок. Я пугаюсь — вдруг вспышка силы убила ее. Щупаю пульс на горле. Живая.

Мальчик уже стоит на коленях рядом со мной. Помогает уложить Говорящую на помост.

— Переверни ее набок, — подсказывает он. Грязным пальцем придавливает ей язык и заталкивает в рот какую-то вонючую тряпку. Видать, он знает, что делает. — Помоги ее поднять, — просит мальчик. — Отнесем в палатку.

Я оглядываюсь. Лу, Томмо и Эмми все еще со связанными руками. Смотрят настороженно. И вся толпа на меня смотрит. Может, это единственный шанс.

— Скажи им, чтобы отпустили моих друзей, — говорю я.

Лисья мордочка мальчика принимает жесткое выражение.

— Тебе это даром не пройдет, — шипит он.

Во мне вскипает красная ярость. Я хватаю его за ворот рубахи. Скручиваю ткань, так что ему нечем дышать.

— Ты, мелочь, — говорю, — я Ангел Смерти.

Нерон летает вокруг и громко каркает. Мальчишка цепляется за мои руки, глаза лезут на лоб от ужаса. Я выпускаю его рубаху. Он пятится, хватает ртом воздух, потом кричит:

— Отпустите их всех! Она хочет говорить с ними!

Эмми, Томмо и Лу спешно развязывают.

Ветер ревет с прежней силой. Гремит гром. Но гроза уже уходит. Молнии сверкают над рекой дальше к западу.

Я смотрю в толпу. Только что нас хотели забить до смерти. Слово Говорящей с небом имеет власть над этими людьми. Они разбредаются, исчезают в дождливой мгле. Кое-кто отгораживается от меня амулетами. Я вся дрожу. Лу и Томмо взбираются на помост. Томмо помогает влезть Эмми.

Мы вместе поднимаем девушку. Лу и Эмми берутся за ноги, мы с Томмо — за плечи. Столько народу не надо, Говорящая совсем легкая. Спускаемся по ступенькам. Мальчик показывает дорогу.

— Что теперь? — шепчет Лу.

— Теперь мы будем просить совета у Говорящей с небом, — отвечает Эмми.

* * *

В палатке темно. Мальчишка суетится, зажигает фитильки в плошках с жиром. Ворошит поленья в очаге, чтобы жарче горели.

Под моим взглядом он выскакивает из палатки как ошпаренный. А у меня вдруг разом кончаются силы. Ноги подламываются, Томмо еле успевает подставить табурет. Нерон устраивается на сундуке, чистит намокшие под дождем перья. Эм хлопочет возле Говорящей. Осторожно вытаскивает грязную тряпку изо рта. Тянется отцепить от пояса барабанчик.

— Не трогай, — говорит девушка.

Эмми отдергивает руку.

— Нельзя прикасаться к барабану шамана, — объясняет Говорящая с небом. — Где Зек?

— Тот крысеныш? — спрашивает Лу. — Смылся.

— Он мне помогает, — говорит она. — Дай, пожалуйста, руку, я хочу сесть.

Голос у нее прохладный, как горный ручей после целого дня пути. Как утренний ветерок, пока еще не навалилась дневная жара.

Эм помогает ей сесть. Говорящая снимает через голову ремень с барабанчиком и укладывает на маленький столик. Эмми набрасывает одеяло на худенькие плечи. Лу зачерпывает ковшиком воду из ведра и дает Говорящей напиться.

— Спасибо большое, — произносит девушка. — Меня зовут Ауриэль Тай.

В тесной обшарпанной палатке она выглядит еще необычней. Совершенно неземная, с этими волчьими глазами, лунной белизной кожи и бледным пламенем волос.

— Ты красивая, как звезда, — шепчет Эмми.

Ауриэль отдает Лу ковшик и смотрит на нас по очереди. Легко скользит взглядом, хотя легкость обманчивая.

Говорящая встает. Подходит к моему табурету. Прохладные пальцы касаются татуировки в виде полной луны у меня на скуле.

— Вовремя ты меня нашла. Я рада, — произносит Говорящая.

— Ну и спектакль ты там устроила. — В голосе Лу вызов. — Зрители схавали. Простачки, уши развесили, приняли все за чистую монету.

— Лу! — ахает Эмми.

— Шаманка, значит? — хмыкает Лу.

— Да, — отвечает Ауриэль.

У нее внутри спокойствие. Как будто и не билась в конвульсиях всего несколько минут назад. Я вздрагиваю от грубости Лу. Понятно, к чему он ведет.

— Лу, — шепчу я предостерегающе.

— И какие у тебя еще фокусы в запасе? Может, чтение по звездам? Ты читаешь по звездам, Ауриэль Тай?

Голос Лу — как зыбучие пески в Пустошах. Сверху ровно, а в глубине западня для неосторожных путников.

Ауриэль попадается в западню.

— Да, — говорит она. — Свет указывает мне путь. Молния, солнце, луна, звезды.

— Вот оно как. — Лу не сводит с нее тяжелого взгляда. — Жалкие вы все, и ты, и твои тупые последователи. Наш отец воображал, будто видит будущее среди звезд, — говорит Лу.

— Да, — отвечает она. — Когда Виллем был совсем маленьким, он встретил путника, который научил его читать по звездам.

Эмми широко раскрывает глаза.

— Откуда ты знаешь?

— Этот путник — мой дедушка, — говорит Ауриэль. — Его звали Намид. А прозвище у него было Звездный танцор. Он был мудрый и очень много знал.

— Мудрый и очень много знал, — повторяет Лу. — Я бы засмеялся, если б все это не было так печально. Наш слабоумный отец вечно смотрел в небо вместо того, чтобы присматривать за нами. Мы из-за него чуть с голоду не померли в том проклятом месте. Я не только о еде. Мы изголодались по отцовскому вниманию. По надежде. Каждую ночь он читал звезды и говорил, что завтра пойдет дождь. Это начертано в небе, сынок. Дождя мы так и не дождались. А знаешь, чего дождались? Гибели своей! И я, и сёстры. Все из-за дурацких звезд.

Лу сдерживается, не повышает голоса. А когда замолкает, меня в тишине обступают тени прошлого. Давят. Я задыхаюсь.

— Моей сестре не нужна твоя помощь, — говорит Лу. — Пошли отсюда.

— Лу, а как же… — начинает Эмми.

— Эм, помолчи, — велит он. — Томмо, веди Сабу.

Томмо обхватывает меня за талию. Поднимает на ноги. Следопыт жалобно скулит, смотрит то на нас, то на Ауриэль. Нерон каркает.

— Нельзя уходить! — кричит Эмми. — Лу, это неправильно!

Ауриэль сжимает мою руку.

— Саба, я могу тебя исцелить. Прогнать мертвецов, снова вложить лук в руки. Подготовить к тому, что ждет впереди.

— Запад нас ждет впереди, — обрывает Лу. — Большая вода.

— Вы не попадете на запад, — вздыхает Ауриэль. — Простите меня. Я вижу другое.

— Да кому какое дело, что ты видела, притвора! — Лу хватает что-то со стола.

Вдруг темноту в палатке прорезает яркий луч. Ауриэль с криком прижимает к глазам ладонь.

Лу держит в руке осколок зеркала. Этим осколком он пустил зайчик от плошки. Брат швыряет стекляшку к ногам Ауриэль.

— Что ж ты не попросишь свой путеводный свет, чтобы исцелил тебе глаза?

Он поворачивается к двери, и тут Ауриэль начинает говорить:

— Эллис была редкостная красавица, и внешностью, и душой. Глаза цвета весеннего неба и длинные золотые волосы, точь-в-точь как у ее первенца, любимого сыночка. Она назвала его Лу. Ах, Лу, у тебя такие голубые глаза, в них можно утонуть, как в море.

Лу замер как вкопанный. Спина прямая, напряженная. Ему не видно, что делает Говорящая.

Ауриэль застыла с широко раскрытыми глазами, будто прислушивается. Голос ее журчит, словно ручеек по камушкам. То и дело по телу пробегает дрожь.

А у меня мурашки по коже. Она рассказывает о нашей Ма. Так Ма говорила маленькому Лу.

— Но она не могла долго быть с ними, — продолжает Ауриэль. — Родила малышку, истекала кровью два дня, а потом померла. Милая Эллис, не покидай нас, не уходи, сердце мое, моя душа. Бедный Виллем, после ее смерти он никогда уж не был прежним. Любовь делает тебя слабым. Оно кому такое надо? Я так уж точно никого не полюблю.

Ауриэль растерянно замолкает. Пошатывается, и Эмми подхватывает ее. У меня по коже словно электрические искры бегут. Мы с Эм и Томмо глаз не можем отвести от Говорящей с небом. Она рассказала всю нашу жизнь. Как Ма померла. Как Па изменился. Слова, что Лу всегда повторяет.

Лу медленно поворачивается к нам. Очень бледный. Потемневшие, изумленные глаза.

— Как ты смеешь? — спрашивает он сорванным шепотом.

— Она не притвора! — тихо произносит Эмми.

— Пожалуйста, Лу, давай останемся, — прошу я.

— Даю тебе два дня и две ночи. — Брат обращается к Ауриэль. — Время пошло. Имей в виду, я с тебя глаз не спущу. Если сделаешь плохо моей сестре, получишь от меня вдесятеро, ясно тебе?

Ауриэль кивает.

— Я хочу на воздух, — говорит Лу. — Пошли, Томмо.

Лу выходит под дождь.

А я вдруг замечаю, что все еще опираюсь на плечо Томмо. Он высокий, оказывается. Почти как я. Так и не убрал руку с моей талии. Щеки полыхают темным румянцем.

— Я уже в норме, Томмо, — говорю я. — Иди.

Он медлит в нерешительности. Потом тоже уходит.

* * *

Без них в палатке словно становится светлее. Напряжение чуть-чуть отпускает.

Ауриэль устало садится на лавку. Наши глаза встречаются. Она добилась-таки, чего хотела. И что мне отчаянно нужно. Эта прощальная… стычка, или как назвать, с моим братом вымотала Ауриэль до предела, до донышка.

Эм опускается на колени у ее ног.

— Как ты это сделала? — спрашивает. — Меня научишь?

— Эмми, оставь человека в покое, — одергиваю я.

— Ничего, — улыбается Ауриэль. — Когда мне было восемь, я часто играла одна в лесу. Однажды услышала музыку. Такую красивую… Я пошла на звук, смотрю, полянка. Солнце там сияло так, что можно ослепнуть. Этот свет, это и была музыка. Я вышла из-под деревьев прямо в музыку, в сияние… Моя душа ушла странствовать. Много дней я пролежала без сознания. Родные ухаживали за моим телом, а дух был далеко. Вернул меня дедушка Намид. Он стал моим наставником. Дедушка умер прошлой зимой. Я очень по нему скучаю.

— А ты будешь меня учить? — спрашивает Эмми.

Ауриэль качает головой:

— Ты должна сама услышать зов. Следуй ему, и тогда учитель придет к тебе.

— Я буду слушать изо всех сил, — обещает Эмми.

— Саба, ты совсем устала, — говорит Ауриэль. — Сейчас поедим, а потом тебе надо поспать. Начнем утром.

Она разливает по жестянкам жидкий супчик. Эмми и Следопыт с Нероном лопают от пуза. Когда я в свой черед беру жестянку, Ауриэль касается моей руки:

— Тот глухой мальчик. Осторожней с ним, Саба. Он в тебя влюблен.

* * *

Мы с Лу валяемся на берегу Серебряного озера. Нам по восемь лет. Па и Ма лежат между нами. У Ма большой живот, потому что внутри нее растет ребеночек. Теплый летний вечер. Мы смотрим на звезды.

— Па, расскажи еще, — просит Лу.

— Да, — подхватываю я. — Расскажи!

— В другой раз, — говорит Па.

— Ладно тебе, Виллем, — говорит Ма. — Ты же знаешь, они так любят тебя слушать.

Па и Ма улыбаются друг другу своей тайной улыбкой, только друг для друга. У меня аж в животе ёкает, когда на них гляжу. Па берет руку Ма и целует.

— Ну что, — говорит он. — Все записано заранее. Жизнь каждого, кто на свет родился.

— И кто еще не родился, — добавляет Ма и кладет себе руку на живот.

— Как только возник мир, звезды все предопределили, — продолжает Па. — Время рождений, время смертей. Даже то, какими мы будем, хорошими или плохими.

— Каким я буду, Па? — спрашивает Лу.

— Конечно, хорошим, — отвечает Ма. Гладит Лу по щеке, улыбается ему. — Мой красавец, золотой мальчик.

— А я? — спрашиваю. — Па, какая я буду?

Па молчит. Сгребает меня в охапку, прижимает к себе крепко-крепко. Я чувствую, как бьется его сердце, сильно и ровно. Вдыхаю теплый родной запах.

Мы одна плоть и кровь, сердце и душа. Все четверо. Сейчас и навсегда.

Вдруг в небе звезда срывается и падает.

— Саба, смотри! — Лу показывает пальцем. — Падучая звезда!

Мы смотрим, как она летит по темному небу. Такая яркая. Так быстро гаснет.

Я дергаю Па за рукав рубахи.

— Па, ты так и не сказал, какая я буду? Хорошая или плохая?

Он целует меня в макушку. Шепчет на ухо, так что слышно только мне:

— Ты, любимая моя дочка, будешь вообще нечто особенное.

* * *

Открываю глаза. Я лежу, скрючившись на боку, прямо на земле, в палатке Ауриэль. Нерон пристроился у меня под подбородком. Лу спит, как всегда, закрыв руками голову. Ма говорила — защищается. Томмо и Эмми тоже уснули, как в колодец провалились.

Дождь перестал. Ночь. Через дырку для дыма в пологе палатки видно звезды.

Ауриэль сидит в креслице-качалке у ямки, где горит огонь. Смотрит в пламя. Кутается в темный платок. Следопыт дремлет, положив тяжелую голову на ее ноги. Дергает лапами во сне.

— Древние волкодавьи сны, — произносит Ауриэль.

Я ни звука не издала, и она на меня не смотрела, а все равно почувствовала, что я уже не сплю.

— Он раньше жил у нашей знакомой, Марси, — говорю я. — Далеко отсюда. Вдруг взял и объявился, странно даже. Привел меня к тебе.

Мы говорим вполголоса, чтобы не разбудить остальных.

— Он уже давно возле лагеря бродит, — говорит Ауриэль. — Я все гадала, что за пес такой.

— Я думала, Марси тоже здесь, — вздыхаю я.

— То приходит, то уходит, — говорит Ауриэль. — Никто его к себе не звал. А он выбрал тебя. Ворон и волкодав, хорошие спутники для воина.

— Я не воин, — отвечаю. — Хватит с меня драк.

Плотнее закутываюсь в одеяло. Беру на руки Нерона и сажусь на землю напротив Ауриэль. Прижимаю к себе ворона, утыкаюсь носом в теплые перья. Он сердито ерзает. Ауриэль наклоняется, берет щепотку порошка из жестянки и бросает в огонь. Пламя на секунду становится синим. По палатке расходится странный сладковатый запах.

— Что ты видела сейчас во сне? — спрашивает Ауриэль.

— Не во сне, — отвечаю. — Я вспоминала, что мне Па когда-то сказал. Давно, я мелкая была. Забыла совсем.

Наши взгляды встречаются. Глаза Ауриэль в свете очага очень светлые и словно безумные.

— Есть люди, — начинает она, — их немного, но они способны изменять сущее. Им хватает мужества действовать ради чего-то большего, чем они сами.

— Изменять сущее, — повторяю я.

— Своими поступками они могут повернуть вспять течение людских судеб, — подтверждает Ауриэль.

— Они, — повторяю за ней. — Хочешь сказать — я.

— Тонтоны набирают силу, — говорит Ауриэль. — У них новый вождь. Человек с даром провидца. Его называют Указующим путь.

— Указующий путь, — повторяю я.

В голове вдруг вспыхивает яркая картинка. Демало на Сосновом холме. Как он бросил Викария Пинча, ускакал до начала битвы и часть тонтонов с собой увел. Но это еще не значит, что он стал их вожаком. Просто не хотел голову сложить ради безумца.

— Каждый день к нам в лагерь приходят люди, — рассказывает Ауриэль. — У всех одинаковая история. Они бегут из домов, пока их не убили. Тонтоны захватывают землю. Плодородную, с источниками воды. Селят там своих людей — Управителей Земли. Скоро вся земля к востоку от Пустошей будет у них в руках. Тонтоны называют ее Новый Эдем. Они решают, кому там жить. Кто достоин остаться в их прекрасном новом мире.

— Я уже свое отвоевала, — говорю я. — Города Надежды больше нет. Викарий Пинч умер. Я только одного прошу — помоги мне снова стать собой, и мы всей семьей уйдем на запад. Там меня ждет Джек.

Ауриэль бросает в огонь еще щепотку порошка.

— У каждого своя роль, — тихо произносит она. — У Джека, у твоей сестры, у твоего брата, у Томмо. У волкодава. У меня. Даже у Нерона. Все началось, когда ты еще не народилась на свет.

— Ты про судьбу. Я в судьбу не верю.

— Не судьба, — говорит Ауриэль. — Предназначение. Я говорю о том, что вижу в тебе. Все твои дороги, Саба, ведут в одну сторону. Лучше начни действовать сейчас. Потом будет хуже. Ты нужна людям. И не только нынешним, а и тем, кто будет жить после нас.

— То же самое Па мне говорил. Когда помирал.

Ты им нужна, Саба. Ты нужна Лу и Эмми. И другим людям тоже. Не бойся. Будь сильной. И никогда не сдавайся, слышишь?

— Нам с тобой многое нужно сделать, а времени мало, — говорит Ауриэль. — Но сперва тебе надо выспаться.

Она ворошит поленья. Сладкий запах становится сильнее. Веки сами собой опускаются. Я ложусь у огня вместе с Нероном. Закрываю глаза. Кости ноют. Как будто жалуются. Я так устала держаться. Устала отгонять от себя тьму.

Тяжелая рука сна гладит меня по голове. Успокаивает.

Я смотрю вниз, на древнее дно озера. Туда, где ютятся в глубине жуткие древние твари. Затаились и ждут… меня.

— Не бойся. Отпусти себя, — шепчет в голове голос Ауриэль. — Я здесь, я пойду с тобой в твои сны. В снах мы обретаем себя. Кто мы. Откуда мы. Кем мы можем стать. Спи. Не бойся снов.

* * *

Возле скрюченного дерева стоит старик. Смуглая кожа блестит на солнце. Белоснежные волосы падают, на спину. Больше никого, только он и я на бесконечной плоской равнине. Ни холмов, ни травы, ни жизни. В небе собираются тучи. Дует резкий ветер. Дерево серебристо-белое, словно светится в сумерках.

Я никогда не видела этого старика, но я его знаю. Я вижу, кто он. Воин. Лучник. Шаман. В руках у него лук. Серебристо-белый, как это кривое дерево.

Я знаю, зачем я здесь.

Подхожу к дереву. Наклоняюсь, обхватываю руками ствол и тяну. Он без корней, легко выходит из земли. В яме под ним лежит мертвец. Вытянулся во весь рост. Голова замотана темно-красным платком. Тело заковано в броню. Ржавую, иссеченную. Значит, воин. Мужчина, женщина? Неведомо.

Оборачиваюсь к старику. Тот кивает. Я опускаюсь на колени. Разматываю платок.

У покойника нет лица. Ни глаз, ни носа, ни рта. Ровное место. На ощупь холодное и твердое, как камень.

Шаман исчезает. Я остаюсь одна. А на дереве распускаются зеленые листочки. И на ветках, и прямо на стволе. Живые, новенькие.

Я держу в руках белый лук. Неистовый ветер бормочет мое имя.

Саба. Саба. Саба.

* * *

— К нам еще гости, — говорит Ауриэль.

Я щурюсь от солнца. Палит нестерпимо.

На краю лагеря останавливается повозка, запряженная мулами. Правит женщина. Она неуклюже слезает на землю. Ноги затекли. Кое-кто из местных подходит помочь. Пассажир в повозке — вроде мужчина — так и сидит, как сидел.

— Что они все тут делают? — спрашиваю.

— Едут на запад, — отвечает Ауриэль. — Обратно в Новый Эдем им дороги нет, здесь оставаться тоже невозможно. Все хотят к Большой воде. Как твой брат, наслушались рассказов. Хорошая вода, чистый воздух. Лучшая жизнь.

— Мы оба этого хотим, не только Лу, — говорю я.

— Лу мечтает о спокойной жизни, — отзывается Ауриэль. — Осесть на одном месте, возделывать землю. Его руки стосковались по крестьянской работе. Пахать, самому выращивать еду для всей семьи, растить детей. Ты — не он. Тебя невозможно привязать к месту. Тебе нужно летать.

Кажется, она смотрит на меня, хотя кто знает. Сегодня ее глаза прикрыты щитком. А то от яркого света в любую минуту могут начаться видения. Мали ли, солнце отразится от воды или металл блеснет.

Ауриэль ждет. Как будто я должна что-то сказать. Может, и должна, только придумать не могу, что и зачем. Я тупица. Мозги не ворочаются, забиты вчерашними снами.

Ауриэль набрасывает платок на голову. Темно-красный, цвета крови. Точно как мне снилось.

В яме лежит мертвец. Вытянулся во весь рост. Голова замотана темно-красным платком.

Хоть бы Ауриэль его сняла. Меня обступают тени мертвецов. Я их не вижу, зато чувствую. Теснятся, невозможно дышать.

— Мне приснился старик, — говорю я.

— Да, — отвечает Говорящая с небом. — Намид.

— Он дал мне лук, — говорю я.

— Да, — отзывается Ауриэль.

Мы идем между палатками и кособокими лачугами. Дорогу после дождя развезло.

Ауриэль сказала, надо устроить обход. Она считает, что в ответе за всех этих людей. Называет их заблудшими душами. Сегодня до свету уже была на ногах, совещалась с комитетом по встрече новичков, и с комитетом по отхожим местам, и с комитетом по здравоохранению, и незнамо с кем еще. Она даже верит, что сможет сама отвести всех на запад. Ждет только знака от путеводного света.

— Эти люди, — говорит она, — не такие, как ты. Им нужен вожак. Они всю жизнь копошатся в грязи, под ногами у тех, кто сильнее. Думают, больше они ни на что не способны.

Обход продвигается медленно. На Ауриэль все смотрят как на чудо. Сбегаются, руки целуют, стараются коснуться одежды. А она разговаривает с каждым. Расспрашивает о детях, о жене, о случайной попутчице-старушке. На меня косятся. Особенно когда рядом со мной Следопыт и Нерон сидит на плече. Но хотя бы амулетами не отмахиваются, и то ладно.

Оглядываюсь. Лу, Томмо и Эмми идут за нами, шагах в двадцати. Хотя Ауриэль просила их отстать, Лу никого не слушает. Сказал, что будет за мной присматривать, и точка.

Только смотреть особенно не на что. С утра я первым делом попросила Ауриэль продолжить вчерашнее. Пусть даст мне зелье, или кровь отворит, или почитает по звездам, ну что там нужно, чтобы меня вылечить и чтобы мы могли ехать дальше на запад. Она сказала, так не получится. Я, мол, сама пойму, когда буду готова. И больше ничего объяснять не захотела.

Справа от дороги сидят у палатки две размалеванные девицы, глазеют на дорогу. Младшая, пухленькая такая, ноги поджала и бренчит на бандже. Ее подруга пристроилась на корточках на табурете, поддернула юбку выше колен и курит трубку. Красивая, вся увешана звонкими браслетами и ожерельями. По кольцу на каждом пальце рук и ног. И в ушах десяток колечек.

Странно девушки смотрятся среди измотанных, пропыленных людей. Словно яркие разноцветные птицы прилетели из чужих краев. Нерон спархивает на плечо к той, что с трубкой, и давай перебирать клювом пестрые оборки.

— Смотри-ка, Мег, — усмехается та. — Он принял меня за ворону!

— Ты не на него, Лилит, ты вон туда гляди. Если глаза меня не обманывают, к нам пожаловала Ангел Смерти.

Мег откладывает банджу. Подходит, играя бедрами. Меряет меня взглядом с ног до головы. В нашем деле тебе цены бы не было, Ангел.

Мег стоит совсем близко, и я чувствую, как от нее пахнет, п о том и дикими травами. Хороша, любуется мной Мег. Злая… Красивая… Отмыть бы только тебя. Я однажды видела твой бой. До сих пор снится.

Она наклоняется ближе. Касается моих губ ярко-красным ртом.

— Всю жизнь мечтала поцеловать девушку, за голову которой назначена награда, — говорит Мег.

— Награда за голову? — повторяю я.

Лилит вынимает трубку изо рта.

— А ты не знала? О да, Указующий путь жаждет тебя заполучить, прямо извелся. Если кто тронет хоть волосок на голове Ангела, сам без башки останется. А кто доставит тебя живой в Возрождение, тому хороший кус земли подарят в Новом Эдеме.

— Указующий, значит, — хмыкаю я. — А что это — Возрождение?

— Его берлога, — отвечает Лилит. — Опять же, в Новом Эдеме.

— Это мне не по пути, — говорю.

— За такую награду я бы не поленилась, скрутила тебя и сдала по назначению, — усмехается Лилит. — Да только шлюх нынче в Новый Эдем не пускают. Трезвость, дисциплина и никакого веселья. Верно я говорю, Мег? Таких, как мы, там не надобно.

— Саба! — Лу спешит ко мне. — Не разговаривай… с этими.

Мег присвистывает. Обмахивается ладошкой. Лилит сощуривает глаза.

— А с тобой, мой медовый, я бы не разговорами, кое-чем другим занялась!

Лу вспыхивает. Он таких женщин еще не встречал. Глаз не может от них отвести, как ни старается.

— Попробуй спелого яблочка, тебе это нужно, — замечает Лилит. — Хочешь, тетушка Лил тебе покажет, что к чему? Один час. Бесплатно, только ради удовольствия.

Она протягивает руку, ведет пальцем по внутренней стороне его бедра.

— Не трогай меня! — Лу шарахается, отталкивает ее. От неожиданности Лилит слетает с табурета прямо в груду барахла. Кастрюльки, жестянки и зеркальце сыплются на землю. Нерон отчаянно хлопает крыльями и орет.

Лу бросается прочь. Томмо цепляется за его рукав, Лу его отпихивает.

— Отвали, чтоб тебя черти взяли! — кричит Лу. — Ты мне вообще никто! Не ходи за мной!

Он убегает к реке. Томмо стоит как оглушенный. Потом поворачивается и плетется в другую сторону. Плечи сгорбил, сжался весь.

— Томмо! — Эмми кидается за ним.

Я хочу идти за Лу, только ноги отяжелели, не слушаются. Будто в песке увязают. Ауриэль удерживает меня.

— Я нужна Лу, — говорю.

— У тебя уже не осталось сил на других, — отвечает Ауриэль.

— У меня не осталось сил на других, — тупо повторяю я.

— В том-то и дело, — кивает Ауриэль.

— Прости, — говорю я Лилит. — Мой брат просто…

Мег помогает подруге встать.

— Я-то в порядке, — отмахивается Лилит. — А с твоим братом неладно. Ты бы за ним приглядывала.

— Пожалуйста, госпожа Говорящая, пойдем со мной! — Невысокий жилистый человечек тянет Ауриэль за рукав. Все лицо его изрезано морщинами от трудной жизни и забот. — Бабе моей надо бы помочь…

— Если она заболела, обратитесь в комитет по здравоохранению, — отвечает Ауриэль.

— Нет, не заболела… С головой у нее совсем худо. Может, хоть тебя послушает.

Он умоляюще складывает ладони, протягивает руки к Ауриэль.

— Ну хорошо, — соглашается она.

Человечек ведет нас вдоль длинного ряда палаток. И все время говорит, говорит:

— Понимаете, они забрали Нелл, нашу старшенькую. Ей всего десять. Нас выгнали, и участок наш отдали Управителям, а Нелл с собой забрали. В клетку посадили и увезли.

Десять лет. Как Эмми.

— Тонтоны, — произносит Ауриэль.

— Руфь меня винит, — продолжает человечек. — А что я могу, когда я один, а их вон сколько? Теперь никак не спит, все о Нелл беспокоится, и маленькую Рози не отдает.

Мы уже подходим к его лачуге, и вдруг из нее доносится дикий крик. Человечек ныряет в низенькую дверь, Ауриэль за ним. Я велю Следопыту ждать снаррки. Переступаю порог и тут краем глаза вижу, как мимо шмыгнула какая-то тень. Слышу чей-то смех, от которого дрожь по всему телу и холодный пот выступает на коже.

— Уходи, — говорю я.

Потолок лачуги такой низкий, что еле-еле можно выпрямиться. Только и света, что через раскрытую дверь. У дальней стены сидит женщина с грудной девочкой на руках. Прижимает малышку Рози к груди, качается взад-вперед и тихо воет. Ужасный, невыносимый звук, совсем звериный. Рядом суетятся еще три женщины.

— Два дня, как Рози в лихорадке исчахла — объясняет муж, — а теперь ее Руфь не дает нести на погребальный костер. Лихорадка-то заразная, да и негоже мертвым среди живых.

Ауриэль снимает с глаз щиток и подходит к Руфи. Ее голос журчит прохладным ручейком. Руфь качает головой и еще крепче прижимает мертвое дитя к груди. Нет, нет, нет, стонет она. Ауриэль и другие женщины пытаются осторожно разжать ей руки. Снова дикий вопль. Муж беспомощно глядит на меня.

— Может, ты попробуешь?

— Я? — повторяю.

— Пожалуйста, — просит он.

Ноги сами несут меня к Руфи. Опускаюсь перед ней на колени. Она все раскачивается взад-вперед.

— Мою сестру зовут Эмми, — начинаю я. — Ей десять, вот как твоей Нелл. Я раньше думала, она ни что не годится. Мелкая, что о ней говорить. А оказалось, она настоящий боец. Я и не ждала, а вот оно как. Она умеет бороться за себя. И твоя Нелл такая же, не сомневайся.

Руфь не смотрит на меня, уткнулась в волосики Рози, но я вижу, что слушает.

— Наверняка твоя Нелл сейчас делает то же самое, что Эмми стала бы делать, — говорю я. — Наблюдает, соображает… Придумывает, как удрать и к вам вернуться. Она не сдастся. И ты не сдавайся. Не подведи ее. И мужа своего не подведи. Мы нужны живым, а мертвым уже ничего не нужно.

Малышка Рози одета в одну только коротенькую рубашонку. Я стаскиваю с себя верхнюю рубашку, укутываю кроху.

— Вот так, — говорю, — надо ее приодеть.

Все тело у меня налилось свинцовой тяжестью. В голове пусто. Сил совсем не осталось.

— Сочувствую твоему горю, — говорю я на прощание.

Мы с Ауриэль направляемся к двери. Я успеваю заметить, как лицо мужа светлеет. Он бросается к своей Руфи. Она начинает плакать. Отдает мужу мертвую девочку. Мы уходим.

* * *

Снаружи яркое солнце слепит глаза. Река, деревья, небо. Слишком много всего.

Лают собаки. Люди разговаривают. Дымятся костры, на которых готовят еду. В реке полощут белье. Бегают и играют дети. Топот ног. Бульканье в котлах. Собачье тявканье. Кашель. Вздохи.

Тени мертвых выступают из-за лачуг. Придвигаются ближе. Теснятся. Давят на мой разум. «Впусти нас, — шепчут они. — Впусти нас, впусти нас», — повторяют нараспев.

Не могу их прогнать.

Громко заскулил Следопыт.

— Саба! — зовет Ауриэль. — Саба, что с тобой?

Она держит меня за руку, заглядывает в лицо. А я вижу только себя. Свое отражение в щитке у нее над глазами. Вторая Саба смотрит на меня из темноты.

Громко визжит ребенок. Оборачиваюсь. Медленно.

Девочка балансирует на крыше фургона, на самом краю. Внизу собралась кучка детей, и все подзуживают ее прыгнуть. Подначивают, обещают поймать. Девочка что-то кричит в ответ. Полюбуйтесь, мол, какая я храбрая. Завелась от общего внимания.

— Это Эмми, — говорит Ауриэль. — Там слишком высоко. Эмми! — кричит она. — Замри!

Ауриэль бросается к фургону.

Эмми замечает меня.

— Саба, смотри! — вопит сестренка.

Эпона замечает меня среди деревьев. Мир останавливается. Ничего и никого вокруг не существует. Только Эпона, я и биение моего сердца.

Тук, тук, тук.

Она кивает.

Все происходит очень медленно. Она моргает. Шевелит губами. Размеренно дышит.

Эмми вся сияет. Зовет меня. Машет рукой.

Слезы заливают мне глаза. Я вытираю их. Поднимаю лук. Целюсь. Эпона улыбается. Кивает.

Бежит ко мне. Широко раскрывает руки, запрокидывает голову. Прыгает с крыши. Парит в воздухе. В последнее мгновенье своей жизни она свободна.

Эмми широко раскрывает руки. Прыгает с крыши.

У меня трясутся руки. Не могу толком прицелиться. Я не стреляю.

Эпона падает. Прямо в руки к тонтонам.

Со всех сторон тянутся руки. Ее хватают. Бьют. Она падает. Толпа смыкается вокруг нее. Накрывает, как волной. Эпону уже не видно за телами.

Со всех сторон тянутся руки. Толпа смыкается вокруг. Ее уже не видно за телами.

— Нет, — шепчу я. — Нет! — ору во все горло. Бегу к ней.

Кричу, хватаю тонтонов за руки. Отшвыриваю от Эпоны. Я отбила ее, спасла, она жива, все хорошо. Я прижимаю ее к себе.

— Все хорошо, — повторяю я, — все в порядке, Эпона. Уходите! — кричу я. — Не трогайте ее! Прости меня, прости, прости, прости.

Я обнимаю ее, раскачиваюсь взад-вперед. Эпона плачет.

— Ш-ш, — успокаиваю я. — Все хорошо. Я тебя спасла, не убила.

— Саба, — всхлипывает она. — Саба, что с тобой?

— Эпона… Нет, Эмми! — Это ее голос. Я держу на руках Эмми. Ее испуганное лицо залито слезами.

— Мы играли в Сабу и тонтонов, — шепчет сестренка. — Я была за Эпону.

Я медленно-медленно разжимаю руки. Поднимаю голову. Вокруг столпились люди. Выпученные глаза. Перекошенные от страха лица. Малыши, которые играли с Эмми. Дети, не тонтоны. Кое-кто плачет. Один баюкает свою руку. Громко кричит, когда ее пытаются осмотреть. Я ему руку сломала? Все смотрят на меня. Лилит. Мег. Томмо. Лу. Ауриэль. Следопыт.

Хлопают крылья. Нерон опускается на землю рядом со мной. Ауриэль помогает мне встать. Снимает щиток и смотрит на меня. Шаманка с волчьими глазами.

— Я могу прогнать мертвецов, — говорит она. — Подготовить тебя к тому, что ждет впереди.

— Я готова, — отвечаю я.

* * *

Ауриэль устанавливает специальную палатку для медитации. Еще дедушкину. Велит Лу и Томмо заранее выкопать ямку для очага.

Палатку надо очистить. Ауриэль жжет листья шалфея и брызгает по углам травяной настойкой. Разводит огонь. Горка камней посреди очага раскаляется до красноты. Ауриэль заваривает чай из кактусов, ставит у огня два ведра с водой и черпачками. Рядом пустой таз. Говорящая привязывает погремушки к запястьям и щиколоткам. Берет барабанчик и палочку.

Лу очень хотел присутствовать. Спорил, твердил — вдруг он мне понадобится. Но видение предназначено только для нас с Ауриэль. Мешать или прерывать видение нельзя ни в коем случае. Так что я прощаюсь с братом, с Томмо и Эмми. С Нероном и Следопытом.

Странное чувство. Торжественное какое-то. Немножко грустное. Как будто кто-то умер. Или отправляется в далекое путешествие, и неизвестно, встретитесь ли вы еще. Последним я обнимаю Лу.

— Необязательно тебе это делать, — говорит он.

— Обязательно, — отвечаю я.

Мы начинаем на закате.

Заползаем с Ауриэль в палатку. Там душно, тесно, уже слишком жарко. Места едва-едва хватает на двоих. Садимся, поджав ноги. Ауриэль сыплет на раскаленные камни сушеную гвоздику. В воздухе завиваются струйки душистого дыма. Говорящая с небом опускает клапан у входа. Теперь мы отрезаны от всего мира. Только я, Ауриэль и моя внутренняя правда. Больше не спрятаться, не увернуться. Я должна посмотреть правде в лицо. Как наказывал Па.

Не бойся. Будь сильной. И никогда не сдавайся, слышишь? Никогда. Что бы ни случилось.

В палатке темно. Закрыты глаза, открыты — никакой разницы. Ничего не видно, только слышно.

Звякнул черпак в ведре. Вода плеснула на горячие камни. Шипит. Волны жара накатывают, хотят меня задушить. Я уже вся мокрая от пота. Хоть и сижу в одном белье.

Ауриэль произносит нараспев непонятные слова. Вначале тихо-тихо, потом все громче и в конце пронзительно, словно ветер воет. Говорящая с небом бьет в барабан. Погремушки на запястьях так и мелькают. Их звон отдается у меня в ушах, в голове, во всем теле.

Пар и жар наполняют нос, уши, рот, легкие. Пот градом. Тесно, не встать. Некуда кинуться. Жар, звуки, темнота держат крепко. Я в западне. Сердце бьется испуганной птицей.

Нет, я не побегу.

Ауриэль подносит к моим губам черпачок. Жадно пью воду. Второй черпачок Ауриэль выливает мне на голову. Вкладывает в руки чашечку.

— Выпей, — велит Говорящая с небом. — До дна. Потом ложись.

Мгновение я не могу решиться. Потом наклоняю голову и выпиваю все одним глотком. Вкус коры на языке. Словно я пью дерево. Землю. Воду. Воздух. Я укладываюсь.

— Не сопротивляйся. Открой себя растению, — говорит Ауриэль. — Пусть оно тебя ведет, куда пожелает. Пусть научит тому, что тебе необходимо.

Ауриэль поет. Отбивает ритм. Погремушки стрекочут, словно цикады. Сотни цикад. Звук, жар, пар наполняют палатку. Льются сквозь меня. Я как будто растворяюсь. Теряю ощущение времени.

— Свет вокруг тебя, — говорит Ауриэль. — Отдайся течению. Ничего не бойся.

Я соскальзываю в звук и жар. Покидаю свое тело, неповоротливое, намертво прикованное к земле. Ах… как больно… Боль, утрата, страх, несправедливость, печаль… Не только мои, а всех, кто живет, и кто уже умер, и кто еще не успел народиться. Это слишком, я не выдержу. Темная глубина манит меня. Кто-то тихонько хнычет. Я.

Шепот Ауриэль у меня в голове:

— В страдании скрыта мудрость. Почувствуй ее. Доверься ей. Обещаю, она не разрушит тебя.

Черная вода страдания смыкается над моей головой. Наполняет легкие. Она повсюду, внутри и снаружи, спереди и сзади. Я кричу болью. Дышу ею. И конца этому нет. Мои мать и отец, сестра и брат. Хелен, Томмо и Айк. Знакомые и незнакомые.

Я оплакиваю живых. Оплакиваю мертвых. Оплакиваю нерожденных. Оплакиваю короткую жизнь Эпоны.

— Твоя подруга, — доносится голос Ауриэль. — Твои руки и твой лук милосердно подарили ей быструю и достойную смерть. А теперь она просит — отпусти ее. Отпусти себя. Пусть мертвецы уходят.

У меня дрожат колени. Руки дергаются. Я горю как в лихорадке. Трясусь в ознобе. К горлу подкатывает комок. Во рту кислый вкус.

Ауриэль поднимает мне голову. Подставляет тазик. Меня рвет, внезапно и очень сильно.

Ауриэль дает еще воды. Потом укладывает вновь. Звезды куда-то проваливаются. Я в тихом, сумеречном месте. Бесконечная равнина на самом краю света. Пейзаж из моего сна.

* * *

Возле скрюченного дерева стоит старик. В небе собираются тучи. Дует резкий ветер.

Голос Ауриэль у меня в голове:

— Спроси боль, чего она от тебя хочет.

В руках у него лук. Серебристо-белый, как это кривое дерево.

— Чтобы я снова взяла в руки лук, — говорю я.

Старый шаман протягивает мне лук.

— Возьмешь? — спрашивает Ауриэль.

Я беру.

— Это его лук, — говорит Ауриэль. — Намида, моего дедушки. Воина, который стал шаманом. А теперь он твой.

Я ощущаю его гладкость. Его тяжесть. Прекрасное оружие. Верное. Поднимаю лук. Прилаживаю стрелу к тетиве. Лук словно часть меня. И руки больше не дрожат.

— Он из цельного куска дерева, — говорит Ауриэль. — Из сердцевины старого белого дуба. Его невозможно сломать.

Шаман исчезает. Я остаюсь одна. Целюсь в дерево, а оно вдруг все покрылось новенькими зелеными листочками.

Я стреляю.

Дерево раскалывается пополам. Удар молнии. Порыв ветра. Далекий грохот копыт.

Дерева больше нет. На земле лежит тело. Навзничь. Моя стрела попала в сердце.

Опускаюсь на колени. Протягиваю руку. Отвожу с лица покойника темно-красный платок.

Это Лу. Убит. В сердце моя стрела.

Я сдвигаю край платка. Передо мной Джек. Мертвый. Моя стрела у него в сердце.

Потом это вдруг я.

Потом Демало.

Он открывает глаза.

И улыбается.

— Он видит меня, — говорю я. — Он знает меня.

— Хорошо, — отвечает Ауриэль. — Все хорошо. Я не совсем… Подумай о нем еще. Представь его получше. Не бойся.

Высокий, с головы до пят одет в черное. Железные латы. Сверкающий нагрудник и наручья. Длинные черные волосы собраны в хвост. Лицо широкоскулое, с резкими чертами. Глаза темные, почти черные.

— А-а, — выдыхает Ауриэль. — Назови его имя.

— Демало, — говорю я.

— Что он видит? — спрашивает она. — Что он знает?

— Тени, — отвечаю я. — У меня внутри.

— Нужно и нам посмотреть, — говорит Ауриэль. — Готова?

— Да, — отвечаю я.

— Не бойся, Саба. Отпусти себя. Я с тобой.

Я плыву по горному озеру в лодке из коры. Нерон смутной тенью сгорбился на носу лодки. Смотрит вперед.

Мой штурман. Мой дозорный. Мой ворон.

Вокруг непроглядная ночь. Холод пробирает до костей. В небе сверкают звезды, словно острые льдинки.

Вода расступается перед моей лодкой. Весла входят в воду и поднимаются вновь. Окунаются и поднимаются.

Я не смею посмотреть вниз. Если отважусь, мой взгляд уйдет в воду, в самую глубину. Туда, где ютятся на дне жуткие древние твари. Затаились… и ждут меня.

— Посмотри вниз, — велит Ауриэль.

— Саба! Саба! — Это голос Лу.

— Не отвечай, Саба. Мы почти закончили. — Спокойный голос Ауриэль.

— Саба! Иди сюда! Скорее!

Лу. Зовет. Я нужна ему.

— Саба! — кричит он.

— Лу, — отвечаю я.

— Не оглядывайся, — шепчет Ауриэль.

Шорох. Треск погремушек. Сквозняк режет жаркий воздух. Я дрожу. Ауриэль выходит из палатки.

Я медленно всплываю из темной глубины. Возвращаюсь из глубокой темноты. Снова складываюсь из кусочков.

Чувствую твердую землю под собой. В палатке душно. Жарко. Я лежу на боку, поджав колени к груди. Меня бьет озноб. Бросает то в жар, то в холод. Зубы стучат. Голову словно обручем стянуло.

Растение. Кактусовый чай. Я открыла ему дорогу, и он захватил меня целиком.

Голоса. Слишком громко. Голова раскалывается. Лу. Эмми. Томмо. Не могу разобрать слов. Все перекрикивают друг друга. Торопятся, перебивают. Голос Ауриэль, тихий и напряженный.

— Мне плевать! Пусть она сейчас же выйдет! — Голос Лу. Так близко, так громко. Словно на меня вылили ведро холодной воды. Брат трясет меня за плечо.

— Саба, проснись!

С трудом размыкаю веки. Лу тянет меня за руку, заставляет сесть.

— Лу, прекрати! — говорит Ауриэль. — Ты не понимаешь, что делаешь. Если она слишком быстро вернется, может…

— Я сам знаю, что лучше для моей сестры! — рычит он. — Вы всю ночь проторчали в этой палатке, хватит уже. Саба! Эй, Саба, там кое-кто приехал.

Я наконец открываю глаза. Лу весь дрожит от волнения.

— Они уже в лагере, — говорит он.

Сердце начинает биться быстрее.

— Джек, — шепчу я. — Джек приехал.

— Давай, идем! — Лу помогает мне встать. Меня шатает. Он поддерживает. Голова кружится, ноги подгибаются, в животе все переворачивается.

— Пожалуйста, Лу, не надо, — умоляет Ауриэль. — Саба, мы должны…

Но он уже выводит меня из палатки. Безжалостный дневной свет режет глаза. Прикрываю их ладонью.

— Смотри! — говорит Лу. — Смотри!

Вдоль палаток и лачуг к нам приближается всадник. Низко пригнулся, обмяк в седле. Лошадь ступает медленно, едва поднимает копыта. Как будто и конь, и всадник измучены долгой дорогой.

Нерон и Следопыт первыми бросаются навстречу. Справа и слева от меня идут Эмми и Томмо. Вокруг собираются люди.

Ауриэль выходит за нами.

— Саба, — просит она. — Прошу тебя, вернись. Нужно закончить то, что начали. Очень опасно…

— Потом! — отмахивается Лу.

Всадник с ног до головы покрыт белой пылью Пустошей. Длинные спутанные волосы. Это девушка. Глаз отсюда не разглядеть. Но я знаю, что они зеленые. Глубокого сочного цвета. Как лесной мох.

У меня срывается дыхание. Кидаюсь к ней. Спотыкаюсь на бегу. Зову по имени.

— Мейв, — говорю я. — Мейв!

* * *

Я думала, мы ее больше не увидим.

В тот день, когда мы бились с тонтонами на Сосновом холме, силы были неравны. Я, Лу, Эмми, Томмо, Джек, Эш и Айк. Семеро. А против нас Викарий Пинч и шестьдесят с чем-то тонтонов. Скормили бы нас стервятникам за милую душу, если бы не Мейв. Она привела своих Вольных ястребов да еще разбойника Крида и его шайку грабителей с Западной дороги. С их помощью мы разбили тонтонов наголову. То есть в то время так нам казалось.

Почти две луны с тех пор прошло.

Никак не могу поверить, что Мейв здесь, взаправду, а не в видении. Что она не призрак. Хотя на живую мало похожа, вся белая от пыли.

Эмми улыбается во весь рот. И Томмо тоже. Нерон взволнованно каркает.

Лу хватает лошадь за уздечку. Заставляет остановиться.

Мейв поднимает голову. Очень медленно, как будто боится чего-то. Смотрит на меня. Глаза у нее мертвые.

— Мейв, — спрашиваю, — что случилось?

У нее шевелятся губы, а звука нет. Еще попытка.

— Саба. — Мое имя хрипом срывается с пересохших губ.

— Лу, помоги ей слезть, — говорю.

— Я нашла тебя. — Мейв покачнулась в седле, но взгляд от меня не отводит. И вдруг обмякает, валится на землю.

Лу и Томмо подхватывают ее. Кто-то приносит табурет. Мейв усаживают.

— Воды! — кричит Ауриэль. — Воды принесите!

Мейв слабо машет рукой.

— Мне надо поговорить с Сабой, — шепчет еле слышно.

Какая-то женщина прибегает с кастрюлькой воды. Лу подносит кастрюлю к губам Мейв. Та, едва почувствовала влагу, припадает к краю посудины. Сперва малюсенький глоточек. Потом пьет жадно, захлебываясь. Вода течет мимо рта. Струйками змеится по запыленному лицу, по шее, по одежде. Мейв останавливается, когда в кастрюле не остается ни капли.

Переводит дух. Смотрит на меня.

— Тонтоны пришли в Темнолесье, — говорит Мейв. — А наших перебили.

У меня холодный ком в животе.

— Перебили Вольных Ястребов, — повторяю я.

— И грабителей с Западной дороги тоже, — говорит Мейв. — Сразу после Соснового холма пошли слухи, что тонтоны собирают силы. Мы решили остаться вместе. Так безопасней. Кое-какие новости доходили, но ничего толком было не понять. Эш и Крид хотели сразу с места сниматься, но не уходить же из Темнолесья из-за вшивых слухов. Хорошую воду не так просто найти, и дичь для охоты, опять же, не везде водится. Я и уперлась. Мы остались.

— И что дальше? — спрашивает Лу.

— Они пришли среди ночи, — рассказывает Мейв. — Мы выставили троих дозорных, но ночь была безлунная. А тонтонов было слишком много.

— Но Ястребы все-таки спаслись, — говорит Эмми. — Эш, и Руби, и… Все удрали, правда, Мейв?

Голос у Эмми дрожит. Она уже знает. Как и все мы.

— Они налетели неожиданно, — говорит Мейв. — Только что тишина, миг — и навалились. Наши почти все спали. Некоторые уже и не проснулись. Счастливые.

У Эмми по щекам беззвучно катятся слезы.

— Не дали возможности ни убежать, ни драться, — говорит Ауриэль. — И все же ты здесь.

— Я не спала, — отвечает Мейв. — Мы с Эш и Кридом сидели и спорили. Что делать, куда переселяться. Они меня почти уговорили, что уехать безопасней. Мы решили, что с утра сворачиваем лагерь.

— Как тебе удалось уйти? — спрашиваю я.

— Мне помогли, — говорит Мейв.

— Кто? — спрашивает Томмо.

— Тонтон, — отвечает Мейв.

— Тонтон помог тебе сбежать? — изумляется Лу. — С чего бы?

Мейв смотрит на меня. Поднимает руку к шее. Стаскивает через голову кожаный шнурок.

На раскрытой ладони лежит камень. Розовый, по форме как птичье яйцо. Величиной с большой палец.

— Саба, это же твой Сердечный камень, — говорит Томмо.

— Не может быть, — возражает Эмми. — Саба его отдала Джеку.

Я протягиваю руку. Беру камень. Узнаю на ощупь. Он холодный и гладкий. Ладонь радуется ему, как другу. Ледяной ком у меня внутри растет.

— Это был он, — говорит Мейв. — Он теперь с ними, Саба. Джек перешел к тонтонам.

* * *

Я смотрю на Сердечный камень.

Не двигаюсь. Не дышу. В ушах гул. Кровь стучит в висках. Джек с тонтонами. Джек. С тонтонами. Саба! Саба!

Это Эмми. Зовет меня по имени. Дергает за руку. Тащит обратно в мир. Ауриэль тоже рядом. Сгорбилась, обхватила себя за плечи. Наблюдает. Слушает. Лу и Томмо ведут Мейв к палатке. Вернее, тащат на себе.

— Саба! Слышишь? — Эмми яростно трясет меня. — Это неправда! Быть такого не может! Не верю, и ты не верь! Джек ни за что не пошел бы к тонтонам. Ты же его знаешь. И вот тебе доказательство — он помог Мейв!

— Мне надо подумать, — шепчу я.

— Не о чем тут думать! — кричит Эмми. — Надо выяснить, что там было. Пошли!

Она бежит к палатке Ауриэль. Тянет меня за собой. Ауриэль спешит за нами. Следопыт тоже тут. Эм ныряет в палатку. Ауриэль загораживает мне дорогу. Лицо у нее молодое и совсем старое. Волчьи глаза видят все.

— Тебе туда нельзя, — говорит Ауриэль. — Мы не закончили. Ты слишком открыта. Саба, это опасно.

Открыта. И правда, я чувствую себя как-то необычно. Как будто я больше, чем я. Будто я часть воздуха. Будто нет мне ни конца, ни края.

Нерон садится мне на руку. Я прижимаю его к себе.

— Со мной все нормально, — говорю я. — Дай пройти.

* * *

Мейв укладывают на лежанку Ауриэль.

— Расскажи все, — прошу я. — С самого начала.

— Погоди ты, — останавливает меня Лу. — Смотри, как ей досталось, пусть отдыхает. Потом поговорите.

— Спасибо, я поговорю с ней сейчас. — Я отталкиваю брата плечом. Томмо зажигает светильники. Эмми притаскивает одеяло. Мы помогаем Мейв сесть, подсовываем под спинку подушку. Я устраиваюсь рядом.

— Значит, все спали, — начинаю я. — Только вы с Эш и Кридом еще сидели у костра. Дальше что?

Мейв осторожно поглаживает Нерона пальцем.

— Саба, ты знаешь, как бывает ночью в горах. Среди деревьев. Тишина такая глубокая… Такая огромная. Мы старались говорить потише, шепотом почти. И вдруг… Словно ночь в один миг разорвали пополам. Тонтонов было так много… Крики, вопли… Они гнали лошадей на палатки, топтали их… Вытаскивали людей наружу и стреляли в голову.

— А ты? — спрашиваю я. — А Эш и Крид?

— Мы сразу вскочили, — говорит Мейв. — На меня надвинулся тонтон верхом на лошади. Загнал в угол, потом спрыгнул на землю и схватил. Я стала отбиваться, как была, без оружия… — Мейв показывает свои руки. — А потом посмотрела ему в лицо. Одет он был, как все они, в черное, и в доспехах, и лицо закрыто, но я увидела глаза. Глаза Джека. Это точно был Джек.

Я протягиваю к ней руку с Сердечным камнем.

— Он вложил камень мне в ладонь, — говорит Мейв. — Еще шепнул: «Найди Сабу, передай ей это и скажи…» А договорить не успел. К нам подбежал другой тонтон и…

Она замолкает, кое-как справляется с собой.

— В общем, тот, другой, мог нас услышать, и вокруг везде были тонтоны. Так что Джек занес нож, будто хочет меня убить, и говорит громко: «Вы проиграли, и ваша гибель — твоих рук дело, потому что ты зазналась. Надо было больше трех часовых держать, тогда заметили бы нас при луне».

А сам глазами косит направо-налево, потом выпустил мою руку, и я поняла, он дает мне возможность сбежать. Ну, я и побежала. В лесу увидела наших лошадей, они туда ускакали с перепугу. Вскочила на первую попавшуюся и ходу. Я не оглядывалась, но все слышала. Ночью звук далеко разносится, — заканчивает она шепотом.

Все молчат. Слова Мейв перенесли нас туда, в горы. В тихую, безлунную ночь. И я слышу. Вижу. Чую. Чувствую. Хаос, ворвавшийся из темноты. Ужас. Боль.

Спящие, которые уже не проснутся. Теперь и за Мейв повсюду следуют мертвецы.

— Я должна была остаться с ними, — говорит она. — Драться и умереть вместе. А я удрала. Спасла свою шкуру. Воображала о себе невесть что. А вот я какая, оказывается.

— Значит, он перешел к тонтонам, — произносит Лу. — Говорил я тебе, Саба, Джек заботится только о себе.

— Неправда! — кричит Эмми. — Он помог Мейв убежать, он ее спас!

Я смотрю на Сердечный камень.

— Так и не сказал, что мне передать, — вздыхаю я.

— Все случилось очень быстро, — говорит Мейв. — Я опомниться не успела, на нас напали, и вот я дерусь с тонтоном и вижу, что это Джек, а потом сразу бегу, и вдруг я на лошади… Это как у зверей, жажда выжить. Я ни о чем не думала, просто… убежала. Трех минут не прошло, наверное.

— Тебе повезло, — говорит Томмо.

— Думаешь? — отзывается Мейв.

— Конечно, — кивает Лу.

Эмми опускается рядом со мной на колени.

— То, что Джек тебе сказал, Мейв, — говорит сестренка, — вы проиграли, и ваша гибель — твоих рук дело, потому что ты зазналась, — это не в его духе. Джек не стал бы так говорить.

— Он был прав. — Мейв пожимает плечами. — Я и правда гордячка, всегда считаю, что лучше всех все знаю. Никого не хочу слушать. Из-за меня погибли наши. Следовало поставить больше дозорных. Джеку, наверное, приятно было ткнуть меня носом в мою вину. Мы с ним всегда друг друга недолюбливали.

— Но он тебя отпустил, — говорит Эм.

— Я не смог бы убить знакомого человека, — говорит Томмо. И смотрит на меня.

— А еще он хотел, чтобы ты отнесла Сабе Сердечный камень, — добавляет Эмми. — И что-то ей сказала.

— Что сказала? — откликается Мейв. — Что он стал тонтоном? Что ему на нее наплевать? Ну, считайте, я передала.

— Тут еще вот что, — замечает Лу. — Лагерь в Темнолесье очень хорошо укрыт от чужих глаз. Его не найдешь, если заранее не знаешь, где искать.

Мейв кивает.

— И что? — спрашивает Эмми.

— А то. Как тонтоны его нашли? — говорит Лу. — Ночью в глухом лесу. Значит, кто-то их туда привел. Тот, кто бывал там раньше. Джек.

Голос у меня внутри шепчет, Джек знает дорогу в Темнолесье. Помнишь, он вас выследил от самого Города Надежды? И мимо Вольных Ястребов прошел, не заметили.Не буду слушать этот хитрый голосок.

— Джек не сделал бы такого, — говорю я.

— А как тонтоны нашли лагерь? — Лу выговаривает слова мягко, бережно. Они плывут ко мне. Я их вдыхаю вместе с воздухом. — Что ты о нем знаешь, на самом-то деле? — спрашивает Лу. — Да ничего. Он играет на той стороне, с которой ему в данную минуту удобней. Он пустышка. Всех вас обманул и предал.

В глазах у Эмми слезы.

— Говори, что хочешь, — всхлипывает она. — Я знаю Джека, сердцем знаю! И Саба знает. Он не обманщик.

— Скажешь, он всегда говорил вам правду? — спрашивает Лу.

— Как ты, например? — раздается спокойный голос Ауриэль. Мы все оборачиваемся. До сих пор она молчала. Стояла у двери и помалкивала, только наблюдала.

Брат смотрит на нее в упор.

— Я на стороне тонтонов не сражался, — говорит он. — Тебе вроде лучше, Саба. Опять на себя похожа. Сегодня еще отдохнем, вечером соберем вещи, а завтра с зарей в путь. Не вешать нос! Большая вода ждет нас. Новая хорошая жизнь на новом месте. Кому как, а мне прямо не терпится. Что скажете?

— Поедем, — говорит Томмо.

— Вот молодец! Мейв, если хочешь, давай и ты с нами.

Она молча отворачивается к стене.

Лу и Томмо выходят из палатки. Спина Лу может сказать больше, чем любые слова. Сейчас она кричит всему миру, что Лу прав, даже спорить не о чем. Во всем прав. Плечи держит так уверенно. И руки, и локти.

А я уверена только в одном. Брат неправ. Не знаю, в чем и почему. Неправ, и все тут.

* * *

Я иду по берегу реки. Вернее, хожу взад-вперед. Уже дорожку протоптала.

Джек прислал мне Сердечный камень. В суматохе не успел ничего объяснить. Почему он передал Мейв камень, зачем велел найти меня. Значит, я должна сама догадаться.

Допустим, Лу и Мейв правы. Джек хотел вернуть мне камень, чтобы я поняла, что больше ему не нужна. Даже если так, разве самый подходящий момент сделать это, когда тонтоны истребляют Вольных Ястребов? Ладно, может, он думал, другого случая не будет. А разве это вообще так уж необходимо? Если тебе на человека наплевать, станешь ты его разыскивать, чтобы поставить в известность? Просто забудешь о нем, и все. Может, ваши пути больше никогда не пересекутся.

Мой разум обнюхивает задачку. Пробует на зуб. Разгрызает снова и снова. В конце концов у меня в голове словно кто-то начинает орать не своим голосом. Тогда я ныряю в речку, чтобы он заткнулся. И начинаю все заново.

Не понимаю, хоть ты тресни. Как он мог перейти на сторону тонтонов? Творить вместе с ними мерзости в Темнолесье?

Не умею я загадки разгадывать. Это Лу у нас мастер всякие хитрости расплетать. Но его не спросишь. Он только снова начнет говорить плохое про Джека. Подбросит корма тому подленькому голосочку у меня в голове.

Что ты о нем знаешь, на самом-то деле? Да ничего.

Он вор. Проходимец. Бродяга.

— Эй, Джек! Какое у тебя любимое присловье? — кричит Айк.

— Двигайся быстро, путешествуй налегке и никогда не называй своего настоящего имени, — отвечает Джек.

Он будет играть на той стороне, на которой ему в данную минуту удобнее.

Ты знаешь, что он не всегда говорил тебе правду.

Ауриэль долго уговаривает вернуться в палатку, зудит, что надо закончить с видением, опасно останавливаться на полпути. Я ей отвечаю, что уже и так пришла в себя. Она смотрит на меня пристально, потом уходит.

Еще днем в лагере решили на закате собраться у костра. Будут танцы и музыка. Всем полезно чуточку развлечься. Лилит и Мег обещают исполнить песню, если только вспомнят хоть одну более или менее приличную.

Какая бессмысленная трата времени. Одно хорошо — никто не будет дергать. Наши пакуют вещи на завтра, да еще и к вечеру теперь помогают готовиться, от меня все отстали. И Лу, и Томмо, и наконец, три раза ура и аминь, Эмми.

Все утро она меня донимала. Как муха приставучая. Мне подумать надо, а она прицепилась, ни на шаг не отходит. Вякает про свои дурацкие идеи, глупости какие-то болтает без остановки. Может, Джек вот то хотел сказать, да может, Джек вот это имел в виду, и почему ты опять в воду лезешь, Саба? Я вырасту, стану шаманкой, как Ауриэль. И тра-ля-ля, целый день как заведенная. Я не выдерживаю и ору на нее, чтобы закрыла рот, а не то я ей шею сверну.

Жду обычного спектакля в ответ. Закушенная губа, дрожащий подбородок, горестные глаза. А Эмми улыбается во весь рот и говорит, мол, приятно видеть, что ты очухалась. И убегает. Видите ли, Мег обещала, что научит ее танцевать польку. С тех пор я ее и не вижу.

Так что спасибо за дурацкий вечер с треклятыми танцами.

Я растягиваюсь на земле у реки. Снимаю шнурок с Сердечным камнем. Покачиваю им в воздухе. Камень просвечивает на солнце, гладкий, полупрозрачный, прохладный на ощупь.

— Это Сердечный камень, — объясняет Марси. — Ваша Ма подарила его мне, а теперь я дарю его тебе. Потрогай, он холодный. Обычный камень берет тепло тела, — продолжает Марси. — А Сердечный камень нагревается только при исполнении твоего сокровенного желания. Как найдешь то, чем сердце успокоится, так камень и потеплеет. Подскажет тебе.

Сердечный камень привел меня к Джеку. Подсказывал раз за разом. Вот твое сердечное желание. Вот твое сердечное желание. А я не слушала. Только сейчас наконец поняла, что надо ему верить.

Я отдала камень Джеку. А Джек прислал его обратно.

Ты мне больше не нужна. А может, по-другому. Найди меня, радость моего сердца.

Я думаю о Джеке. Как он всюду меня находил, спасал, как дрался рядом со мной. Смерти не испугался, помог мне вытащить Лу. Храбрый, отчаянный, дико раздражающий. Джек ни разу меня не подвел. Ни единого раза.

Но.

Показал тонтонам дорогу в Темнолесье. Выдал Вольных Ястребов. Знал ведь, что их всех убьют. Предал друзей, с кем вместе сражался.

Не может такого быть. Эмми говорит, я Джека сердцем знаю. Вот за это и буду держаться.

Наверное, тонтоны его схватили. Он же всю жизнь путешествует. Знает, кто, где и что. Когда Ангел Смерти была главной приманкой в Городе Надежды, Миз Пинч говорила, что я ее самое ценное приобретение. Вот и Джек для тонтонов такое же ценное приобретение.

Что я точно знаю? Когда мы расстались, Джек поехал на восток. Рассказать женщине Айка, что тот помер. Молли Пратт и ее прелестные красные штанишки. Губы словно спелые ягоды, изгибы тела, которые заставляют мужчину плакать от радости. Она держит таверну там, где пояс бурь.

Наверное, по дороге Джек и попался тонтонам. И все-таки. Даже если его взяли в плен, он бы скорее руки на себя наложил, чем помогать мерзавцам в их гнусных делах. Я точно знаю. Я бы и сама так сделала.

Не могу больше думать. Голова лопнет. Никак в крови еще остался тот странный древесный чай, которым Ауриэль меня напоила. Полежу, отдохну немного, в голове и прояснится.

Тогда всё… совсем всё… станет понятно…

* * *

Вздрагиваю, проснувшись. Я лежу на берегу реки. Кругом темно.

В лагере слышна музыка. Грохочет в ритме сердца. Кто-то лихо распевает. Веселье в самом разгаре. Свет факелов озаряет небо. Танцоры топают ногами, хлопают в ладоши. Наверное, весь этот шум меня и разбудил.

Не помню, как заснула. На несколько часов провалилась. Заставляю себя сесть. Змеиная река блестит серебряной лентой в лунном свете. Роняю голову на руки. Слышу карканье. Нерон вылетает из темноты. Приземляется рядом со мной, хлопая крыльями. Наклоняет голову набок и смотрит на меня круглым глазом.

Ты мне больше не нужна.

Найди меня, мое сердечное желание. Я знаю Джека сердцем.

Я вдруг понимаю, что мне делать.

— Что-то тут не то, — произношу я вслух. Поеду в это место… Возрождение, так его назвала Лилит… Отыщу Джека и как-нибудь придумаю способ, чтобы с ним поговорить.

— Неужто не сумею? — спрашиваю Нерона. Почесываю ему макушку. — Нашла же я Лу, правда? Прямо сегодня и отправимся. Ночью, пока все спят. Что скажешь?

Нерон вдруг подхватывает с земли Сердечный камень и взлетает над рекой. Раскрывает клюв. Камень летит прямо в воду.

— Нет! — Я бросаюсь с берега. В прыжке протягиваю руки. Вот-вот поймаю камень, и тут Нерон выскакивает наперерез и перехватывает его.

Я с плеском падаю в воду, головой вниз. Выныриваю, отплевываясь. Нерон кружит над деревом на берегу. Высоченный тополь. Если ожерелье застрянет в ветвях, мне его ни за что не достать.

— Нерон, сюда! Отдай!

Ворон летит к лагерю. Дразнит меня. То вернется, то опять вперед улетает. Уронит камень, подхватит. Уронит, подхватит. Чуть ли не в руки мне отдаст и в последний миг отдернет. Один раз присел на крышу нужника, шнурок с камнем опустил в вентиляционную трубу. Дверь нужника забита досками и крест-накрест мелом перечеркнута, значит — выгребная яма полная уже.

У меня чуть сердце не остановилось.

— Не смей! — кричу.

Прыгаю, хватаюсь за трубу. Тянусь к ворону. Труба сгибается. Я шлепаюсь на землю, а Нерон взлетает. Я бегом за ним. Не могу я уехать без камня. Камень приведет меня к Джеку.

Общее веселье происходит на поляне, где мы впервые увидели Ауриэль. На помосте оркестр так разошелся, словно их сам черт подгоняет. Пиликают на струнниках, наяривают на гармошках, дуют в дудки, лупят в барабаны. Лица красные, пот с музыкантов льет ручьями.

Лилит поет низким звучным голосом. Подол юбки так и летает, глаза блестят. Мег присела на край помоста, болтает босыми ногами и заигрывает с каким-то парнем. Лучше бы ему встать подальше. Мег так плотно упаковала свое достояние в платье с низким вырезом, что оно вот-вот взорвется.

Все пляшут, взявшись за руки. Кружатся, обхватив друг друга. Визжат, хохочут, перекликаются. Мужчины, женщины, дети. Куда подевались дневные усталые лица. Музыка бьется у них в крови, поет о жизни.

Нерон врывается в середину круга. Я за ним. Подныриваю под раскинутые руки танцующих, петляю между парочками и ору не переставая:

— Нерон! Иди сюда, подлая птица!

Кто-то хватает меня за руку. Это Томмо.

— Привет, Томмо, — говорю я. — Слушай, помоги…

Он обхватывает меня за талию. Кружит в танце. Темные глаза горят, не отрываются от моих. Вспоминаются слова Ауриэль:

Тот глухой мальчик. Осторожней с ним, Саба. Он в тебя влюблен.

Вдруг я уже танцую с другим, незнакомым. Вырываюсь. Зову:

— Нерон!

Вижу Эмми. И Лу. Он раскраснелся. В глазах блеск. Пляшет бешено, безоглядно, точно припадочный.

Музыка набирает темп. Круг распался. Все скачут, кто во что горазд. Кто-то дергает меня за руку, раскручивает и отпускает. Я спотыкаюсь, налетаю на других танцоров и в конце концов вываливаюсь из толпы.

Нерон сидит на краю навеса над помостом. Увидел меня, победно каркает. Там я его не достану.

— Чтоб тебя! — ору я.

— С птицей не справляешься? — Это Мейв спрашивает. Они с Ауриэль стоят в стороне, только смотрят на танцующих. Мейв бледная, усталая, но по крайней мере помылась. Блестящие чистые волосы вьются по спине, прямо как живые.

А я вся мокрая насквозь, после реки. Злая как бес. Мрачно смотрю на Нерона.

— Мейв, — говорю, — ты сказала, если он мне надоест, ты его с удовольствием заберешь. Забирай на здоровье.

Мейв делает вид, будто удивилась:

— Я так сказала? Что-то не помню. Я вообще не любительница птичек.

Перед ней возникает Лу. Пламя факелов играет на его губах, высвечивает кожу, ложится на волосы золотыми бликами. Я так привыкла к брату, что иногда забываю, какой он красивый. Сегодня его красота яркая, лихорадочная.

Такой взгляд я постоянно видела в Городе Надежды.

— Да ты шааля наелся, — говорю.

— Что? Не болтай ерунды. — Лу смеется, встряхивает головой. — Не нравится, что мне хоть на минутку весело? — Он протягивает руку Мейв. — Бросай этих зануд, — улыбается Лу. — Пойдем потанцуем. Потанцуй со мной, Мейв!

Она тихонько вздыхает:

— Я… не могу. Прости.

Улыбка Лу гаснет. Губы сжимаются. Он выпускает руку Мейв и уходит. Спина окаменела от обиды.

Мейв смотрит ему вслед.

— Нет у меня права танцевать, — шепчет она.

— Я никогда его таким не видела, — говорю. — Поклялась бы, что это шааль, но… Ауриэль, ты говорила, в лагере чисто.

— Говорила, — отвечает она. — То есть я так думала, но, наверное, надо бы…

— Вот ты где! — Эмми разрумянилась, приплясывает без перерыва, не может стоять на месте. — Саба, ты весь день проспала! Нам Лу не позволил тебя будить. Правда весело, скажи?

— Ни капельки, — отвечаю. И тут каркает Нерон. — А эта проклятая птица — ворюга. Стащила мой Сердечный камень и не отдает.

Эмми хохочет. Показывает на ворона пальцем.

— Смотрите, куда забрался! Хулиган, точно. — Сестренка убегает к танцующим. Кричит через плечо: — Я тебе говорила, воспитывать его — гиблое дело!

Последние слова звоном отдаются у меня в голове. Гиблое дело. Гиблое дело…

Мейв что-то говорит. Я что-то отвечаю. Понятия не имею, что.

Вы проиграли, и ваша гибель — твоих рук дело, потому что ты зазналась. Следовало больше трех часовых держать, тогда заметили бы нас при луне. Мейв сказала, ночь была безлунная.

Эмми права. Это не в его духе. Джек не стал бы так говорить.

Весь мир куда-то отдаляется. Все вокруг стихает. Ни музыки, ни смеха. Только голос Джека.

Встретимся в таверне «Гиблое дело». Будь там в следующее полнолуние. Правило трех.

Он все-таки отправил мне послание. Окруженный тонтонами, когда счет шел на секунды, он сумел передать мне, что хотел, так, чтобы это не повредило Мейв. И ему самому.

Правило трех. Джек рассказал мне о нем в Городе Надежды, когда все кругом горело.

—  Ты знаешь правило трех раз? — на бегу кричит Джек.

— Нет! — отвечаю я.

— Если три раза кого спасешь от смерти, то его жизнь принадлежит тебе, — объясняет он. — Сегодня ты меня первый раз спасла. Еще дважды убережешь, и я весь твой.

— Очень постараюсь этого не сделать, — говорю я.

Джек хватает меня за руки. Поворачивает лицом к себе.

— Случится все, что должно случиться, — говорит он. — Все начертано в звездах. Это судьба.

Джек делает вид, что правило трех — игра. Просто шутка. А на самом деле для него это серьезно. Так он привязывает к себе людей, которые ему дороги. И себя привязывает к ним.

Пожар в Городе Надежды… Тогда я в первый раз спасла Джеку жизнь. Вытащила его из Холодильника, железного чулана под землей, где он был заперт. Второй раз я его спасла от адского червя. Если еще раз спасу, получится три. Тогда его жизнь будет принадлежать мне.

Пока мой мозг все это переваривает, глаза смотрят на то, что творится вокруг.

Оркестр играет. Танцующие танцуют. Мег сидит на краю помоста, Лу у ее ног. Смотрит на нее снизу вверх. Гладит ее лодыжки. Мег спрыгивает на землю. Берет Лу за руку и уводит в ночь.

Мейв тоже все видела. Стоит, словно окаменела. Шею, лицо заливает жаркая волна. Потом Мейв поворачивается и уходит с высоко поднятой головой.

Правило трех. Спасти его еще раз, и он будет моим. Спасти еще раз…

Спасти Джека. Ему грозит опасность! В следующее полнолуние.

А следующее полнолуние через три ночи.

На меня вновь обрушиваются звуки. Музыка, смех, голоса. Внутри бушует красная ярость. По рукам бегут мурашки. В животе словно закручивается пружина, такая тугая, что меня сейчас разнесет на куски.

Так я себя чувствовала перед боем в Клетке. Живой. Яростно, неистребимо живой. И при этом в мыслях полная ясность.

Пробираюсь между танцующими. Запрыгиваю на помост, прямо в середину оркестра. Лилит распевает во все горло какую-то разгульную песенку. Вздрагивает и умолкает, когда я трогаю ее за плечо.

— «Гиблое дело», — говорю. — Слышала о таком?

— Еще бы не слышать, — отвечает она. — Заведение Молли. Мы с Мег там работали.

— Где это?

— Новый Эдем, — отвечает Лилит. — В самом центре пояса бурь.

— Понятно, — говорю.

Лилит хватает меня за руку, не дает уйти.

— Тебе туда нельзя, — говорит она. — За твою голову назначена награда.

— Не рассказывай никому, — прошу я. — Поклянись.

— Но я…

— Поклянись, Лилит!

Она смотрит на меня, поджав губы. Видит, что меня переклинило.

— Ну ладно, — вздыхает, — но ты смотри…

Я уже спрыгнула с помоста. Пробираюсь к палатке Ауриэль. Даже за громом музыки слышу голос Лилит:

— Осторожней, Саба!

* * *

Никто не обращает на меня внимания.

У входа в палатку Ауриэль разлегся Следопыт. Увидел меня, сразу вскакивает. Я шикаю на него. Оглядываюсь, не смотрит ли кто, и мы вместе с псом залезаем в палатку.

Лу и Томмо уже собрали наши вещи в кучу. Все готово к отъезду на запад с утра пораньше. Я быстренько проверяю свою котомку. Бурдюк с водой. Нож, кремень, одеяло, запас вяленого мяса. Самое необходимое.

Натягиваю рубаху через голову и вдруг спохватываюсь. Надо какое-нибудь оружие. Взгляд падает на лук и колчан Лу. Нет, нельзя. Лучше возьму его пращу. Заталкиваю ее в задний карман штанов. Стараюсь не думать о том, что бросаю брата, Эмми и Томмо. Как они переполошатся, когда заметят, что я пропала. Проглатываю внезапный страх от мысли, что останусь совсем одна. Джек в беде. Я нужна ему.

Действовать быстро. И никаких мыслей.

Хватаю сбрую Гермеса. Вскидываю котомку на плечо. Следопыт сидит рядом, смотрит.

— Пошли, — говорю ему.

Выглядываю из палатки, проверяю — путь свободен. Спешим со Следопытом к дальнему краю лагеря, за Гермесом. Днем всех животных — лошадей, верблюдов, мулов — согнали вместе и огородили веревкой. Вдруг испугаются ночного буйства. По дороге свистом зову Нерона.

Как только показался загон, останавливаюсь.

— Иди сюда, Следопыт. — Пес подходит. — Тебе дальше нельзя. Останешься с Ауриэль. Она о тебе позаботится. — Говорю, а сама достаю из-за пояса смотанную веревку, прочную, из ивовой коры. Обвязываю псу вокруг шеи. Потом обматываю вокруг ствола большого дерева у самого края лагеря и накрепко затягиваю узел. Собачьи глаза следят за каждым движением.

— Не смотри на меня так, — говорю я. — Это для твоей же пользы.

Он тычется в меня своей башкой. У меня щиплет в носу, но я решительно сжимаю зубы. Некогда плакать. Треплю Следопыта за уши, целую жесткую шерсть.

— Спасибо, — шепчу ему. — Вот так, сиди. Тихо!

И ухожу. Следопыт молодец, ни звука не издает. Как и велено.

Из темноты прилетает Нерон, садится мне на плечо. В клюве болтается Сердечный камень.

— Давай сюда, мошенник.

Забираю камень, вешаю себе на шею.

— Связать бы тебя и тоже здесь оставить, — ворчу я.

Подходим к загону, а там Ауриэль. Стоит возле Гермеса, гладит коню морду. Звездная девочка закуталась в темно-красный платок. Стеклянные бусины в волосах сверкают при луне. Ворон садится рядом с ней на веревочное ограждение.

Я бросаю котомку на землю. Молчу. Не глядя на Ауриэль, пристраиваю на спину Гермеса попону и мягкую камышовую циновку. Набрасываю на голову уздечку.

Ауриэль помогает ее закрепить. Наши взгляды встречаются. Поскорее отвожу глаза.

— Я еду к Джеку, — говорю я. — В Новый Эдем. Он все-таки передал мне сообщение. Джек в беде.

— Скажу в последний раз, — откликается Ауриэль. — Саба, ты слишком открыта, это опасно. Мы не закончили, нас прервали слишком рано. Прошу тебя, останься и позволь мне довести дело до конца.

— Не могу, — отвечаю я. — И так слишком много времени потратила зря.

— Что ж, — вздыхает Ауриэль. — Я сделала, что могла. Вот, возьми.

Она подходит к ограде загона, К столбику прислонен лук. Очень светлый, серебристо-белый. У меня мороз по коже.

Пролезаю под мордой Гермеса и подхожу к Ауриэль. Она протягивает мне лук.

— Лук твоего дедушки, — говорю я.

— Да, — отвечает она. — Он был великим воином, прежде чем стал шаманом. Теперь этот лук твой.

— Из сердцевины белого дуба, — шепчу я.

— Ты помнишь, — говорит Ауриэль.

— Я помню, — говорю я.

Принимаю лук обеими руками. От его прикосновения по коже разбегаются мурашки. Я ощущаю его гладкость. Его тяжесть. Прекрасное оружие. Верное.

Ауриэль подает мне стрелу. Я поднимаю лук. Прилаживаю стрелу к тетиве. Лук словно часть меня. И руки не дрожат.

— Сойдет, — говорю я. Забрасываю лук за плечо. Ауриэль протягивает мне полный колчан.

— Пора мне, — говорю я.

Ауриэль держит Гермеса под уздцы, пока я влезаю ему на спину. Теплый ночной ветерок приносит обрывки музыки. Шершавый сладкий шепот вальса.

— Есть короткий путь, — говорит Ауриэль. — Быстрее, зато опаснее.

— Рассказывай, — отвечаю я.

— К северу отсюда тебе попадется старая дорога Разрушителей. Она идет прямо через Пустоши, по холмам. Если ехать быстро и не останавливаться, к восходу приедешь к ущелью Ян. Там дорога кончается. По ту сторону территория тонтонов. Северо-западный угол Нового Эдема. Туда никто не ездит. Можно проскользнуть незаметно.

— Не слыхала ни о какой северной дороге, — говорю я с сомнением.

— Мало кому удавалось по ней пройти и в живых остаться, — объясняет Ауриэль. — Ее называют Дорогой призраков. Рассказывают всякое. Будто по ней бродят духи Разрушителей, ищут отмщения за свою загубленную жизнь. И странные звери. И охотники за черепами.

— Я рискну, — говорю.

— Что сказать Лу? — спрашивает Ауриэль. — Он ведь за тобой помчится.

— Потому мне и нужно спешить, — говорю я. — Потяни время. Наври ему что-нибудь. Лишь бы я успела уехать подальше.

Гермес трогается с места. Ауриэль хватается за уздечку.

— Ты береги своего брата, — говорит она. — Бывают раны такие глубокие, что их не видно со стороны. Они-то и есть самые опасные. И не забудь, что я сказала насчет Томмо. Он…

— Не до того мне, Ауриэль. Пусти.

— Это правда важно…

— Пусти, кому говорят!

— Демало, — произносит Ауриэль.

У меня внутри все сжимается.

— Что Демало? — спрашиваю.

— Он — Указующий путь. Вы с ним еще встретитесь. А ты не готова.

У меня взмокают ладони.

— Постараюсь с ним не общаться, — говорю я.

— Саба, ты только начинаешь понимать, кто ты и на что способна. Помнишь, там, в палатке, во время транса… Ты права, Демало хорошо знает тени. Свою, твою и наши тоже. У каждого есть тень. Ты должна научиться…

Ауриэль замолкает на полуслове. Прислушивается к своим путеводным голосам. Наклоняет голову.

— Распалась связь времен, — говорит Ауриэль. — Мир движется вперед слишком стремительно. Придется тебе справляться самой. Будь как можно осторожней.

— Мне правда пора, — говорю я.

Нерон взлетает. Кружит над нами, безмолвный ночной разведчик.

Ауриэль выпускает уздечку и отступает, кутаясь в платок.

— Ни в коем случае не задерживайся на Дороге призраков, — говорит она.

— Счастливо, Ауриэль, — говорю я.

— И помни о том, во что веришь, — добавляет она. — Иначе мы все пропали.

Я киваю на прощание. Поворачиваю Гермеса на север. И не оглядываюсь.

* * *

В полулиге от лагеря Нерон вдруг устремляется обратно. Вихрем проносится мимо меня и каркает без перерыва.

Оборачиваюсь посмотреть, из-за чего такая паника.

Из темноты галопом вылетает Следопыт. Легко догоняет Гермеса.

Следопыт… Я его оставила привязанным к дереву. Сейчас не видно даже обрывка веревки.

Пес бежит молча. Ни лаем, ни взглядом не упрекает меня. Просто пристраивается рядом с Гермесом и мчится себе дальше.

У меня становится легче на душе. Сердцу тесно в груди. Как там сказала Ауриэль?

Он выбрал тебя. Ворон и волкодав, хорошие спутники для воина.

Мой ворон. А теперь еще и мой волкодав.

Не захотел от меня отстать. Зря и пыталась. Больше не буду. Могла бы и догадаться, что он не останется на привязи.

Дорога призраков

Мы скачем по каменистой равнине. Среди озер в обрамлении скал и густых еловых лесов, где воздух тяжелый и затхлый. Где стоит густая застарелая тьма.

Небо сплошь черное. Ни единой звезды. Холодная белая луна. У меня все нервы натянуты, аж звенят. И Гермес неспокоен. Дай ему волю, полетел бы стрелой. Ох, как бы мне этого хотелось. Но я сдерживаю коня. Тихо, тихо. Впереди долгий путь.

Глухо стучат копыта. Где-то далеко-далеко слышится звук барабанов. Или показалось? Кто его знает. Все стихло. В этом каменном краю в воображении сами собой рождаются страшилища. Дорога призраков. Духи Разрушителей. Кто по ней отправится, сгинет без следа.

О призраках я теперь знаю все. Неупокоенные души меня больше не пугают. Держу в руке Сердечный камень и думаю о Джеке. Как мы с ним встретимся. Как он обнимет меня крепко-крепко, а я его еще крепче, и Сердечный камень обожжет мне кожу.

Стараюсь представить, что мы скажем друг другу. Он мне, а я ему. Я не умею говорить нежности. Не в моем характере.

Будь со мной, Джек, вот как я скажу. Будем гореть вместе. Сиять вместе.

Впереди летит Нерон. Позади — Следопыт. Я поглядываю то влево, то вправо. Постоянно настороже. Я свободна. Впервые за долгое время мне легко дышится.

Здесь. Сейчас. Когда вокруг никого, только мое сердце свидетель, можно честно произнести вслух. Без Лу я могу дышать.

Он душит меня. Давит на меня. Связывает по рукам и ногам своей заботой и своим горем, своим гневом и страхом.

Когда я найду Джека и мы все будем вместе, я придумаю, как ему помочь. Клянусь. Должна придумать. Мы с Джеком найдем способ, как помочь Лу.

На Дороге призраков пока привидений не видно. И все-таки нехорошо здесь. Воздух какой-то душный, застоявшийся. И все это место ни живое, ни мертвое. Ждущее. Как будто миг между жизнью и смертью.

Мы проезжаем мимо длинного ряда ржавых, рассыпающихся на куски автомобилей. Он растянулся на целую лигу, а то и больше. Машины стоят одна за другой, и все обращены к западу. Как будто разом отправились в одну и ту же сторону, а вот здесь почему-то остановились. Па рассказывал, когда он был еще мальчишкой, после урагана открылась засыпанная раньше машина с четырьмя Разрушителями внутри. Тела совсем высохли, кожа пристала к костям, как у засохшего стручка. Хорошо, хоть в этих автомобилях мертвецов нет. На Дороге призраков и без того страшно.

Дело идет к рассвету, а местность вокруг начинает меняться. Попадаются широкие трещины в скалах. Шрамы размером с целое ущелье. С земли содрали кожу, а тело ее разворотило взрывом. Лига за лигой, все одно и то же. Это не природное бедствие. Тут люди постарались. Разрушители. Людей тех давно уже нет.

Заставляю Гермеса идти шагом. В холодном бледном свете луны рассматриваю следы их дел. Изуродованная земля. Остовы громадных машин. Скелеты зданий. Поваленные дымовые трубы. Искореженное железо. Всюду ржавчина. И мертвая тишина.

Здесь не растут деревья. Даже мох не растет. Не то что в других поселениях Разрушителей. Там все давно затянуло бы растительностью. Многолетними наслоениями земли, травы, кустов и деревьев. Земля всегда скапливается на мертвых останках. А здесь ничего живого. Кроме огня. Узенькие ручейки, небольшие озерца огня. Вода горит. Мерзкое зрелище. Сочится медленно, тягуче. Красно-черная. Словно отравленная кровь вытекает из смертельной раны.

Над расщелинами клубится пар.

Если по Дороге призраков и бродят неупокоенные души, то не духи Разрушителей, а духи природы. Земли и воды, воздуха, растений и живых тварей. Им есть за что мстить людям.

Нет, души Разрушителей не ходят по этой дороге. Этот ад — их дом. Они вечно тонут в своих огненных реках. Никогда им не освободиться. Их голоса бормочут в языках пламени. Сжальтесь, пощадите, простите. Истребили все, до чего смогли дотянуться, и сами попали в ловушку. В плену до скончания времен.

Я слышу их голоса. И не отвечаю. Отворачиваю лицо от убитой земли.

* * *

Мы скачем дальше. Местность становится чуточку приятней. Каменистую почву кое-где сменяет мягкая земля. Попадаются сосновые рощицы и невысокие холмы. За все это время ни одной повозки, ни одного всадника не встретилось на пути. Даже следа колес или отпечатков копыт не видно. Сдается, права была Ауриэль. Никто не ездит по Дороге призраков.

В тот час, когда небо еще темное, но уже чуешь, что скоро рассвет, мы натыкаемся на опрокинутую телегу посреди дороги. Я шагом объезжаю препятствие.

Телега разбита вдребезги. Вокруг раскиданы небогатые пожитки. Мятые жестянки, стоптанный мужской ботинок. Следопыт обнюхивает обломки. Нерон ухватил что-то клювом. Показывает мне. Детская тряпичная кукла.

— Брось, — говорю я ему.

Не знаю, что тут случилось, но на путешественников явно напали. И я бы сказала, не больше двух дней назад. Следы от колес четкие, не успели осыпаться. Видны отпечатки копыт, лошадь испугалась и понесла. А рядом другие следы… Не человеческие, звериные, только я такого зверя в жизни не видела. В каждый след помещаются две мои ладони с растопыренными пальцами. У зверя по два пальца на каждой лапе, с внутренней стороны намного длиннее, чем с наружной. И с когтями. Немного похоже на копыто, но не копыто.

Ее называют Дорогой призраков. Мало кому удавалось по ней пройти и живым остаться.

С обеих сторон подступает лес. Густой, враждебный. Что это мелькнуло за деревьями? Следопыт делает стойку и глухо рычит. Не такая уж и приятная тут местность.

— За мной, Следопыт! — зову я.

Мы движемся дальше. До перевала уже, наверное, недалеко. Следопыт все время косится вправо. Чем-то его тревожит лес к югу от дороги. Проезжаем еще примерно одну лигу. Следопыт вроде успокаивается. Впереди слышен шум воды.

Точно, дорогу пересекает речка. Торопливо что-то лепечет сама себе. Гермес замедляет шаг. Я его подгоняю, а он сердито мотает головой и совсем останавливается.

Ни в коем случае не задерживайся на Дороге призраков.

Ни в коем случае. Ну, у меня тут всего лишь конь хочет напиться. И Следопыт тоже, он ведь всю ночь бежал. Мы быстренько. Я соскальзываю на землю. Неглубокая речка бойко бежит по камням.

— Стойте, — говорю я. — Сперва проверю, как тут…

Гермес фыркает, отпихивает меня плечом, а Следопыт уже вбежал в воду и пьет. Нерон пристраивается на камушке, окунает клюв в речку.

— В общем, ладно, — вздыхаю я.

Мы все пьем долго и со вкусом. Речка журчит и плещет. Вода кажется черной в лунном свете. Ледяная, безвкусная, как камень. Споласкиваю лицо и руки. Смотрю вверх, на небо. Луна прячется за темными тучами. Остатки ночи смешиваются с лесными тенями, не отделить. Всматриваюсь получше. К северу от дороги среди деревьев как будто виднеется просека.

Нерон с карканьем взлетает. Зачерпываю воду напоследок. Ой! Отдергиваю руки. Зализываю левое запястье. Металлический привкус крови. Наверное, оцарапалась о камень. Снова окунаю руку в воду, чтобы смыть кровь.

— Поехали, что ли, — говорю я.

Следопыт мигом выскакивает из реки. Лапы напружинил, уставился в воду и рычит.

— Что с тобой? — хмурюсь я.

Что-то длинное и скользкое задевает мою руку. Отпрыгиваю. Всматриваюсь. Ничего толком не разглядишь, света мало, и вода такая темная.

Луна выглядывает из-за облака.

В воде извиваются и клубятся змеи. Гибкие черные тела скользят, переплетаются, их становится все больше и больше. Вдруг замечаю, что у меня с запястья все еще капает кровь. Вода в реке бурлит от огромного количества змей.

А-а! Отбегаю подальше. Следопыт надрывается от лая. Гермес с визгом поднимается на дыбы. Вокруг передней ноги обвилась змея. Я отдираю ее, хватаю с земли камень и с размаху бью ползучую тварь по голове. Луплю изо всех сил, пока та не издыхает. Гермес ломится сквозь кусты, не разбирая дороги, и уносится вдаль по просеке. Той самой, что я заметила раньше.

— Стой! — Бросаю камень и кидаюсь в погоню за лошадью. Следопыт мчится за мной.

* * *

Гермеса уже и не видно. Дорога прорублена в густом кустарнике. Заметно, что ее кто-то регулярно расчищает. Может, охотники, а может, и еще кто. Впервые за сегодняшнюю ночь нам попались признаки жизни, и я им совсем не рада. Поскорей бы найти Гермеса и свалить отсюда.

Наши шаги почти не слышны. Земля усыпана толстым слоем хвои. Снимаю лук с плеча, на бегу прилаживаю стрелу к тетиве. Все время оглядываюсь, проверяю, нет ли кого сзади или сбоку. Нерон летит над деревьями, покаркивает, дает знать, что он тут, с нами.

Ночь уже всерьез идет на убыль. Разгорается рассвет. Можно и среди деревьев что-то разглядеть. Впереди, чуть дальше, поляна. На всякий случай схожу с дороги, крадусь между деревьями. Следопыт жмется ко мне. Странный запах щекочет нос. Сладковатый, от него подташнивает, и волоски на шее встают дыбом. Так, вот и поляна.

А посреди поляны громадный храм Разрушителей. Развалины еще не совсем обрушились только потому, что их укрепили подпорками, брезентом и листами железа. Когда-то, наверное, здание было красоты неописуемой. Каменные стены до сих пор гордо возносятся ввысь, в них еще видны проемы стрельчатых окон, статуи в нишах и затейливая резьба там, где когда-то были двери.

Вокруг ни души. Только Гермес стоит на пороге, осматривается.

— Гермес, — зову я шепотом.

Конь взмахивает хвостом и скрывается внутри.

Я ругаюсь про себя. Держу лук наготове, осторожно выхожу на открытое место. Озираюсь на каждом шагу. От странного приторного запаха мурашки ползут по коже.

Нерон садится на сляпанную из чего попало кровлю, заглядывает в дыру и вдруг камнем падает вниз. Ну замечательно. Сначала конь исчез, теперь ворон. Правда, никто пока не поднял тревогу, ни звери, ни люди. И то хорошо.

Бесшумно пересекаю поляну. Обхожу кучку помета, не пойму, от какого зверя. Следопыт разок нюхнул, заскулил и попятился.

За ветку зацепилось перо, примерно на высоте плеча. Белое, пушистое. Только не знаю я такой птицы.

Прижимаюсь спиной к стене храма. Бочком подбираюсь к черному провалу дверей. Заглядываю внутрь. Сквозь дыры в кровле и стенах падают косые бледные лучи. Ни звука, ни движения. Перешагиваю через порог.

И застываю. Покрываюсь гусиной кожей. Волосы на голове шевелятся.

Храм полон скелетов. Больших, маленьких и средних. Сидят тесными рядами на длинных деревянных скамьях. Тускло поблескивают в полумраке. Все повернуты к каменному возвышению у дальней стены. А стена эта сплошь покрыта черепами, от пола до потолка.

Весь храм состоит из одного помещения, в длину намного больше, чем в ширину. Посередине между скамьями проход, прямо от порога, где я стою, до стены с черепами. У боковых стен клетки, полные костей. В центре каменного возвышения в небольшой ямке горит огонь. На решетке над пламенем железная бочка. Над ней поднимается пар. От нее и идет этот тошнотворный запах.

Гермес стоит рядом с возвышением и преспокойно жует сваленную там сухую траву.

Я на цыпочках иду к нему между скамьями. Справа и слева сотни скелетов. Кости в них скреплены проволочками. Ровненько сидят на своих костлявых задницах. Смирно так, будто ждут чего-то. Спешить им некуда, это точно.

У многих руки лежат на коленях. Кое-где скелеты побольше держат за руку малышей. Так и жду, что сейчас обернутся и уставятся на меня пустыми глазницами. Нерон прыгает с одной черепушки на другую. Иногда задерживается, тычет клювом, прямо жуть берет. Следопыт съежился рядом, от меня ни на шаг не отходит, поглядывает жалобно и скулит. Прекращает, только когда я прикладываю палец к губам.

В бочке что-то бурлит и булькает. Вонь такая, что у меня сейчас все потроха узлом завяжутся. Влезаю на возвышение. Надо посмотреть, что там.

Бочка высотой мне по грудь. Внутри ничего толком не разглядишь. Рядом на полу валяется длинный шест, к концу веревкой из жил привязано жестяное ведро. Что-то вроде черпака. Беру его, окунаю в бочку, вожу ведром из стороны в сторону. Вдруг оно тяжелеет. Что-то зачерпнулось. Поднимаю шест повыше и заглядываю в ведро.

В ведре плавает какая-то пена, а в ней мелькают белые ошметки. Кусок побольше всплывает на поверхность. Переворачивается, медленно так, лениво. На меня смотрит лицо. Человеческое.

— А-а-а! — ору я. Роняю черпак и отскакиваю. Голова выплескивается к моим ногам. Я ничего не соображаю от ужаса. Целюсь из лука в этот кошмар, что был когда-то человеком. От одного взгляда руки начинают трястись.

Ни глаз. Ни носа. Ни рта. Одно ухо с серебряным колечком-сережкой. Клок длинных черных волос. Мясо местами отвалилось до кости. Оставшаяся плоть как у распухшей снулой рыбины, кожа слезает мокрыми лоскутами.

Следопыт лает, как ненормальный.

На меня вдруг налетает что-то черное. С криком уворачиваюсь, а это Нерон.

— Ох, Нерон, чтоб тебя! — шиплю я.

Он каркает, подлетает к стене и устраивается на макушке одного черепа. И все эти черепа скалятся на меня. Таращатся провалами глазниц.

Полный храм скелетов. Клетки с костями. Вываренная голова. Выставка черепов на стене. Рассказы Ауриэль о духах и загадочных зверях. И об охотниках на черепа.

Охотники, вот оно что. Огонь под железной бочкой горит ярко и весело. Кто-то за ним присматривает, поправляет поленья. И в любую секунду может вернуться. Вдруг на меня уже сейчас кто-нибудь смотрит исподтишка. Я хватаю Гермеса под уздцы и тащу по проходу к двери. Верчу головой направо-налево.

В стене с черепами открывается дверь. Из нее выходит человек.

В один миг окидываю его взглядом с головы до ног. Лысый. Босой. Весь вымазан белой краской, только на месте глаз и рта черные щели. Странное одеяние из развевающихся полосок ткани. На поясе прицеплены усохшие скальпы. На шее шнурок с метательной трубкой. Вскидываю лук. Целюсь. Стреляю.

Он замечает меня в ту же секунду, как я его. Хватает свою метательную трубку и дует.

Быстрый. Но я быстрее. Пригибаюсь. Дротик со свистом пролетает у меня над головой. Ветерок от движения шевелит мне волосы. Краем глаза вижу, как Гермес и Следопыт выскакивают за дверь, от греха подальше. Моя стрела попадает в цель. Идеальный выстрел, прямо в сердце. Странный тип отлетает назад, врезается в стену и сползает на пол. Сверху падают несколько черепов. Те, что попадают не на тело, а на каменный пол, разлетаются на кусочки.

Потом все стихает, и тогда я слышу.

Барабаны.

Барабанный бой доносится с севера. И приближается. Это может значить только одно. Страх, боль и местечко на стене с черепами.

Какие там призраки. Все до жути реально.

— Нерон! — ору я и бегу к двери.

Бегу так, как никогда в жизни не бегала. Просто лечу. Ноги едва касаются земли. Гермес и Следопыт с топотом несутся впереди. Вверху вопит Нерон. Я на полной скорости вылетаю на дорогу. Вот черт! Гермес со Следопытом во весь опор мчатся в обратную сторону!

— Сюда! — кричу я, поворачивая на восток. — Сюда, чтобвасчертивзяли!

Слышу, чувствую, как они разворачиваются и догоняют меня. Поправляю лук на спине. Гермес поравнялся со мной, замедляет шаг. Я на бегу хватаюсь за гриву и запрыгиваю ему на спину.

— Пошел, пошел! — ору я и пинаю его пятками в бока. Гермес мчится как молния. Сжимаю его бока коленями. Почти ложусь на шею коня. Сердце стучит как молот. Живот свело. Неудержимо накатывает красная ярость.

Духи разрушителей. Путники, что сгинули на этой дороге. А на самом деле за всеми страшными сказками — охотники за черепами. Найдут хранителя очага убитым и бросятся в погоню. Выследить нас нетрудно.

Копыта грохочут, и у меня в висках стучит.

Я убила его. Пришлось. Выбора не было. И все равно, еще одна жизнь на моем счету. Неважно, друг или враг. Каждая отнятая жизнь — шрам на моей душе.

Ох, но лук в моих руках! Лук из белого дуба, сделанный специально для меня. Ни колебаний. Ни страха.

Прямо в сердце.

Какая красота!

Какая сила…

Совершенная, ужасающая сила.

Следопыт бежит за нами по пятам. Нерон летит впереди. Гермес стелется над землей, весь дрожит от азарта. Словно дикий ветер. Вспышка молнии. Его копыта выносят нас навстречу скупому желтому рассвету. Мы приближаемся к ущелью Ян.

* * *

Ущелья мы достигаем вскоре после восхода. Здесь дорога кончается. Ущелье Ян — граница Нового Эдема. По ту сторону территория тонтонов. И Джек.

Лес понемногу редеет, потом буквально сотни три шагов, и обрыв.

Две каменные пирамидки предупреждают об опасности. Я спрыгиваю на землю и подхожу посмотреть.

Да-а, если б не эти пирамидки, так бы мы и слетели в пропасть. Ущелье-то, оказывается, просто огромное. Словно великан рубанул по земле гигантским топором. В ширину футов тридцать, а глубину вообще не измерить. Далеко внизу торчат острые скалы, словно зубы в голодной пасти.

На ту сторону ведет подвесной мостик из канатов и досок. Узенький, одна небольшая тележка с трудом проедет. Крепится на четырех железных столбиках. Два с одной стороны ущелья, два с другой. Наверное, остались от старого моста Разрушителей, который раньше тут был, да развалился.

В ущелье завывает ветер. Мостик чуть покачивается. Счастье, что хоть какая-то переправа есть, и все-таки хорошо бы ей быть попрочнее и поустойчивей. Никогда еще не переходила пропасть по веревочному мосту. От одной мысли желудок подкатывает к горлу.

Вцепляюсь в канатные перила и мелкими шажками продвигаюсь вперед. Проверяю, выдержит ли мостик мой вес. Даже подпрыгиваю — раз, два, три. Вроде, выдерживает. Парочка досок с виду новей других. Значит, мост еще и кто-то чинит.

Подбегаю к Гермесу. Ищу в котомке, чем бы обмотать ему голову, чтоб не пугался. Вытаскиваю темно-красный платок. С какой такой радости он у меня? В прошлый раз я его видела на плечах Ауриэль. Там, у Змеиной реки.

Мой сон. На земле лежит мертвец без лица. Голова замотана кроваво-красным платком.

Отгоняю эти мысли. Завязываю Гермесу глаза и веду к мосту.

— Следопыт, за мной! — командую я. — Хороший песик!

Он не идет на мост. Бегает взад-вперед, скулит и лает. Вот черт. Придется за ним возвращаться.

Под весом коня мост перестает качаться. Я уговариваю Гермеса. Стараюсь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. Идем очень медленно. Шаг, другой. Ни на миг не отрываю взгляд от копыт Гермеса. Слежу, куда он ставит ноги. Про свой страх напрочь забыла. Не успеваю оглянуться, как мы уже на твердой земле. Получилось!

Освобождаю голову Гермеса, привязываю поводья к ближайшему дереву и иду назад, за Следопытом. Бедный пес перепугался до беспамятства. Привязываю ему на шею веревку из крапивы.

— Ты слишком большой, — говорю. — На руках я тебя не потащу. Давай, идем!

Кое-как затаскиваю его на веревке на мост. То волоком, то уговорами. Следопыт ползет на брюхе и скулит без перерыва. У меня пот течет по спине. Подмышки взмокли. Нерон скачет на веревочных перилах, каркает ободряюще.

— Идем, Следопыт, — приговариваю я. — Умница, хороший пес! Вот молодец! Уже почти всё!

И тут я слышу звук. Слабый, нельзя сказать наверняка, что это. Нет… Да! Стук копыт. Вдалеке, но движется к нам. С той стороны, откуда мы приехали. За стеной деревьев ничего не видать. Наверное, охотники за головами. Нашли труп. И гонятся за мной.

— Вот гадство, — говорю я вслух. Оглядываюсь. Веревка, на которой держится мост, обмотана вокруг столбиков. Довольно толстая. Надеюсь, не слишком.

Протягиваю Нерону поводок. Ворон ухватывает его клювом.

— Держи, — говорю я. — Помоги Следопыту перебраться.

Нерон прыгает вперед по перилам. Ведет Следопыта через мост.

А я бегу на дальнюю сторону. Выхватываю нож из сапога и начинаю пилить канат вплотную к столбику. Канат сплетен из стеблей дикой жимолости, они очень прочные, прямо дубовые. А канат еще и дегтем промазан от непогоды, никак не поддается. Но я сил не жалею, пилю и рублю, как будто от этого моя жизнь зависит. И правда ведь, зависит.

Волокна каната лопаются одно за другим. Всадники все ближе.

— Следопыт, давай! — ору я. — Нерон, пошустрее!

Смотрю, как они там. Три четверти пути одолели. Следопыт все так же на брюхе, примерз к доскам. Нерон сидит у него на голове, с веревкой в клюве.

А я уже не могу остановиться. Канат почти перерезан.

— Я бы на вашем месте поторопилась! — кричу. — Чего ждете?

Почти готово. Еще чуть-чуть…

— Следопыт! — рявкаю я. — Шевелись ты, балда!

Громкий треск. Мост вдруг резко проседает.

Нерон взмывает в воздух.

Следопыт делает огромный прыжок. Едва-едва дотягивает до края.

Как только его задние лапы касаются земли, канат лопается. Мост повисает боком. Несколько досочек падают в пропасть.

По эту сторону ущелья мостик держится всего на одном канате.

Перебегаю к нему и опять начинаю пилить.

По дороге движется облако пыли. Сколько же их там… Красная ярость бурлит в крови. Набрасываюсь на канат, словно демон какой-то.

— А-а-а! — ору я. Звук рвется откуда-то из глубины. — А-а-а!

Кромсаю веревку. От пота щиплет глаза.

С той стороны несутся вопли. Крики. Стук копыт.

— Саба! Саба!

Зовут меня. По имени? Откуда…

Второй канат лопается. Перевожу дух. Оборачиваюсь.

Мост оборвался. Болтается на дальней стороне. По нему больше никто не перейдет.

И с той же дальней стороны к пропасти подъезжают четыре всадника. Лу. Мейв. Томмо. Эмми.

Смотрят с ужасом.

А позади них встает другое облако пыли. Надвигается. Рокочут барабаны.

Пыль. Барабаны. Охотники за черепами.

* * *

Мы тупо глядим друг на друга через пропасть. Потом…

— Какого черта ты сотворила? — кричит Лу. — С ума спятила?

— Откуда мне знать, что вы за мной поперлись? — отвечаю я. Сердце колотится как сумасшедшее, вот-вот проломит ребра и выскочит.

— За нами кто-то гонится! — говорит Эмми.

— Охотники за черепами! — отвечаю. — Это они за мной!

— За тобой? — Лу весь красный от злости. — Кто застрял у проклятой пропасти, на одной стороне с врагами? Ты, что ли? Всегда только о себе! Надоело, сил нет!

— Некогда языком молоть! — Мейв уже спрыгнула с лошади, подбегает к ближайшему столбику и начинает выбирать канат — бывшие перила порушенного моста. — У тебя шнурок потоньше есть? — кричит она мне.

— Веревка из крапивы! — отвечаю я.

— Привяжи к стреле и пускай сюда! — вопит Мейв. — Будем по веревке перебираться!

Я поскорее отвязываю веревку с шеи Следопыта. Прицепляю к веревке стрелу, трясущимися руками затягиваю узел.

Понятно, что задумала Мейв. С их стороны канат все еще закреплен. Она привяжет к канату мою веревку и пустит стрелу опять сюда. Я привяжу канат к столбику на своей стороне, и наши смогут по нему съехать.

— Лу! Томмо! Эмми! — командует Мейв. — Задержите их, пока мы тут возимся! Давайте, в укрытие! Шевелитесь!

Они наконец словно очнулись. Быстро спрыгивают с лошадей на землю, прячутся за большими камнями у края пропасти.

У меня все готово. Прилаживаю стрелу с веревкой и спускаю тетиву. Стрела летит через пропасть. Втыкается в землю у ног Мейв. Та спешно вяжет веревку к канату. На моей стороне пропасти Следопыт разрывается от лая. Нерон мечется над нами и сипло каркает.

— Скорей! — кричит Эмми.

Лу тоже сообразил, что делает Мейв.

— Не получится, — говорит он. — Канат слишком тяжелый. Не долетит.

Мейв отвечает, не отрываясь от работы:

— Спасибо, Лу. Очень помог. А получше идеи есть? Нет? Я так и думала. У меня готово. Ты как, Саба?

— Готова! — кричу я.

Мейв прилаживает стрелу к тетиве. За стрелой тянется веревка. За веревкой канат. Мейв берет высокий прицел. Стрела по дуге взвивается в ясное голубое небо.

Почти получилось.

Прав Лу. Канат слишком тяжелый. Стрела пролетает на волосок от края и уходит вниз, в пропасть.

Бросаюсь плашмя, заглядываю через край обрыва. Стрела зацепилась за куст, что растет прямо из отвесной стены ущелья. Футах в десяти подо мной.

Смотрю на наших, а они на меня. Мейв делает движение вытянуть канат.

— Стой! — говорю я. — Подожди!

Нерон! Показываю на куст. Ворон слетает вниз, садится на ветку. Смотрит умным черным глазом на стрелу, потом вверх, на меня.

— Умница! — кричу. — Тащи сюда веревку, Нерон!

Он дергает стрелу клювом. Застряла.

Земля дрожит. Всадники приближаются. Барабаны все громче.

— Они уже тут! — кричит Томмо.

— К оружию! — орет Мейв.

Наши берут луки наизготовку. Я вскакиваю, тоже хватаюсь за лук.

— Берегитесь дротиков! — кричу.

— Саба, я боюсь! — пищит Эмми.

— Боишься? Тогда ты мне не сестра! — ору я. — Еще раз повтори!

— Ничего я не боюсь! — вопит она.

— Вот другое дело!

На дороге показываются охотники. Человек десять-двенадцать. Только не на лошадях. А на птицах.

Птицы не летят. Бегут во весь опор. Громадные. Выше человеческого роста. С черными перьями и короткими белыми хвостами. Мощные длинные ноги. Двупалые лапы. Маленькая голова на длинной тонкой шее.

Охотники вымазаны белой краской, как тот тип в храме. Черные полоски на месте глаз и рта. Одежда вся из узких лоскутьев, тряпичные ленты полощутся на ветру. На головах шлемы из человеческих черепов. Со шлемов на спины свисают черные конские хвосты. Кое-кто держит в руках копья. Другие приготовили метательные трубки. На поясах прицеплены топорики.

Барабанщик позади всех. По бокам его птицы подвешены два барабана. Он подгоняет охотников. Выбивает бешеный ритм пятками. Увидели нас, и все поднимают дикий ор.

— Алалалалалалала-а-а! Улюлюлюлюлюлюлю-у-у!

— Цельте в горло! — командует Мейв.

Охотники скачут к нам.

— Не стреляйте! — кричит Мейв. — Подпустим их ближе!

Они уже совсем рядом. От безумного боевого клича у меня волосы встают дыбом.

— Ждем! — кричит Мейв.

Еще ближе.

— Ждем!

Потом:

— Стреля-ай! — вопит Мейв.

Раз, два, три, четыре. Выпускаю стрелы одну за другой. В полную силу. Уверенно и без запинки. Лук поет. Я на другой стороне пропасти, а как будто там, с нашими. Сбиваю одну птицу и двух всадников. Они с криком валятся на землю и помирают. Хлопают крылья. Нерон роняет к моим ногам стрелу с привязанной к ней веревкой. Тяну за веревку и, как только показывается канат, вцепляюсь в него мертвой хваткой.

— Мейв, канат у меня! — кричу.

Накидываю петлю на ближайший столбик, затягиваю скользящий узел. Канат туго натягивается поперек ущелья. Чуть ниже с моей стороны. Можно по нему съезжать.

— Готово! — ору я.

Мейв тоже времени не теряла. Обмотала запястья Эмми ремнем, перекинула ремень через канат и застегнула пряжку. Теперь она подхватывает Эм за пояс, разбегается и с криком «раз, два, три!» сталкивает с края.

Эмми мчится над пропастью и визжит без перерыва. Я ловлю ее с этой стороны. Распутываю ремень.

— Давай, стреляй, Эм, — говорю я. Мы продолжаем стрельбу, а Мейв пристегивает к канату Томмо. Он съезжает с такой скоростью, что чуть не сбивает меня с ног.

Теперь с этого края пропасти мы стреляем уже втроем, а Лу и Мейв — со своего. Враги потеряли половину всадников и парочку птиц.

— Лу! — командует Мейв. — Пошел!

Он колеблется. Чтобы добраться до каната, нужно пересечь открытое пространство.

— Пригнись пониже! Да шевелись ты, черт возьми! — кричит Мейв.

Лу зигзагами бросается к ней. Стрелы и дротики сыплются дождем.

— Ниже, ниже нагибайся! — кричу я.

Один охотник все время орал на других, отдавал приказы. Сейчас он целится в Лу из метательной трубки.

Я стреляю в него. Прямо в сердце. Охотник валится замертво. Но дунуть в трубку он успел. Дротик попадает Лу в руку. Лу даже не сбивается с шага. Небось и не почувствовал. Скользит по канату через ущелье. Томмо помогает отвязаться.

— Тебя задело! Вытащи! — подбегаю я.

Лу впервые замечает дротик. Выдергивает его из руки.

На той стороне осталась одна Мейв. Мы непрерывно стреляем, кричим ей:

— Давай! Чего ждешь?

Она что-то кричит в ответ.

— Что? — спрашивает Эмми.

— У нее ремня не осталось, — говорю я.

— Она не сможет перебраться, — говорит Томмо.

— Мейв! — кричу я. — Берегись!

Охотник бежит прямо на нее с занесенным топориком.

— Улулулулулула-а-а!

Мейв оборачивается. Сгибается чуть не вдвое. Охотник спотыкается об нее и кувырком летит в пропасть. Кричит без перерыва до самого дна.

Топорик выпал. Мейв подбирает его, хватает свободной рукой канат и обрубает у самого столбика. Прыгает с обрыва и летит на канате над пропастью.

Охотники отступают. Забирают своих мертвецов, заодно и наших коней, и отправляются туда, откуда пришли.

Вот и все.

Мейв врезается в стену ущелья с нашей стороны. Повисает на канате. Карабкается вверх. Мы с Томмо помогаем ей вылезти. Мейв кое-как встает. Встряхивает головой.

— Как с тобой непросто, Саба, — вздыхает она.

— Лу зацепило. Дротик воткнулся в руку, — говорю я.

— Да ладно, не суетись, — говорит Лу. Он наполовину стащил с себя рубашку и осматривает руку. Повыше локтя вспухает красный волдырь.

— Эмми, — зову я, — где кошель с лекарствами?

Сестренка всегда его носит на поясе. Она уже вытряхнула все и роется в куче пузырьков и мешочков с сушеными травами.

— Я знаю, какое средство нужно, — говорит Эмми. — Только надо сначала почистить рану от яда.

— Я сделаю, — говорит Мейв. — У тебя есть настойка шалфея?

Они отчищают ножик Мейв, а мы с Томмо усаживаем Лу на землю. Берем за руки.

— Держись покрепче, — говорю я. Лу стискивает наши руки.

Мейв с ножом опускается перед ним на колени.

— Прости, будет больно, — предупреждает она. Рассекает ножом плоть крест-накрест. Лу ни звука не издает. Только сжимает мою руку так, что чуть не ломает кости.

Мейв прижимается ртом к ранке. Высасывает яд и сплевывает на землю. Еще раз и еще.

— Готово! — Мейв встает. — Пойду посмотрю, может, Эмми надо помочь.

— Мейв, — произносит Лу.

— Да?

— Спасибо, — торопливо говорит Лу. — Ты… потрясающая. И сейчас, и… раньше. Я такого в жизни не видел. Ты нас всех спасла.

Их взгляды встречаются. Ненадолго, но щеки Мейв все равно заливает краска. Губы чуть-чуть улыбаются. Мейв и Томмо уходят помогать Эмми.

А мы с Лу остаемся вдвоем.

Я так и стою возле него на коленях. Держу за руку. Он смотрит прямо перед собой. Губы сжаты. Пальцы подергиваются. По всему телу пробегает дрожь. Кажется, у него шок. После всей этой скачки, после боя, после ранения.

— Прости, что уехала, никому ничего не сказала, — начинаю я. — Не могла я по-другому. Ты бы меня остановил, а мне Джека нужно спасать. Лу, он в беде. Я разгадала, что он хотел передать. Мне надо с ним встретиться в полнолуние в таверне «Гиблое дело».

Брат оборачивается, и я вздрагиваю. Тут не шок. Раскаленная добела ярость. Он рывком вздергивает наши соединенные руки к самому лицу.

— У нас с тобой было одно дыхание на двоих. Одни и те же мысли. Одни и те же чувства. Мы шли всегда шаг в шаг. Только потому и выжили.

Его тихий сдавленный голос хлещет меня, словно кнутом. С каждым словом Лу все сильнее сжимает мою руку. От боли все плывет перед глазами.

— Не так давно это было, — говорит Лу. — Помнишь?

— Да, — еле выговариваю я.

— Ты знала, что я поеду за тобой. Ты бы и сама сделала то же самое. Если бы не Мейв, нас всех убили бы. И меня. Все ради Джека. А ведь ты его почти не знаешь. Ради человека, который помог уничтожить твоих друзей.

Я вскрикиваю от боли, но не отвожу глаза.

— Больно, Саба? — спрашивает Лу.

— Да, — шепчу я.

— Да, — повторяет он.

Отпускает мою руку. Я прижимаю ее к груди. Кровообращение понемногу восстанавливается. Синяки останутся. Лу отходит к Эмми, и она перевязывает его рану.

Все они за нами наблюдали. Никто не смотрит мне в лицо.

Ну и пусть.

Ничего, что Лу меня ненавидит.

Пусть все меня ненавидят. Главное, я сейчас там, где должна быть. В Новом Эдеме. На территории тонтонов. На пути к Джеку.

* * *

От переправы через лес ведет всего одна дорога.

Прячу нож за голенище, вскидываю на плечо лук с колчаном, цепляю к поясу бурдюк с водой. Свистом зову Нерона и отправляюсь в путь. Следопыт трусит сзади.

— Мне пора, — говорю нашим. — Надо быть в «Гиблом деле» к полнолунию.

— Всего две ночи остались, — говорит Мейв. — Ты даже не знаешь, далеко ли идти. Это невозможно.

Я улыбаюсь про себя. Как сказал бы Джек?

— Нет ничего невозможного, — отвечаю.

— Ты забыла Гермеса, — говорит Эмми.

— Вы из-за меня тут застряли, — говорю я. — Потеряли коней. Прости. Сказать не могу, как мне совестно. Я вам оставляю Гермеса и все припасы. Найдите какую-нибудь дорогу в обход, к Змеиной реке. Поезжайте на запад. Мы с Джеком вас там найдем.

— Не можешь же ты пешком идти, — говорит Мейв.

— Украду где-нибудь лошадь, — отвечаю я. — Пока, до встречи.

Мы со Следопытом шагаем по лесной дороге. Ветки висят низко, я пригибаюсь, подлезаю под ними. Дорога с боков заросла кустами. Видать, давно по ней никто не ходил, не ездил. Нерон перелетает с дерева на дерево.

— Погоди! — Мейв с треском ломится через кусты. — Я с вами, не против?

— Ты вроде Джека не особо любишь, — замечаю я.

— Зазнайка он, — отвечает Мейв.

— И я такая же, — говорю. — Да и ты тоже, между прочим.

— Точно, — смеется Мейв. — Он слишком на меня похож.

— То, что он тебе сказал, Мейв, — говорю я, — это и было послание. Вы проиграли, и ваша гибель — твоих рук дело, потому что ты зазналась. Следовало больше трех часовых держать, тогда заметили бы нас при луне. Это значит, встретимся в «Гиблом деле» в следующее полнолуние. Правило трех раз.

— Хм, — отзывается Мейв. — Ловко. Ну что, ты, значит, решила идти и ни в какую. Одну я тебя не отпущу. Может, с этим Джеком все совсем не просто. Да и мне есть за что поквитаться с тонтонами, — добавляет этак небрежно.

Это и есть настоящая причина.

— Я надеялась, ты поговоришь с Лу насчет Джека, — вздыхаю я. — А то меня он не слышит.

— Ты правда не понимаешь? — хмыкает Мейв. — С его точки зрения, пока он слабый и беспомощный, Джек украл у него то, что принадлежит ему. Тебя.

Я останавливаюсь как вкопанная.

— Никто меня не крал! — говорю. — И я не собственность Лу.

— Попробуй ему это объяснить, — отвечает Мейв. — А заодно и себе.

— Да замолчи ты! — Я мрачно шагаю дальше по заросшей кустами дороге.

— Лошадок поскорей бы найти, — говорит Мейв. — Два дня — не так-то много, когда не знаешь даже, куда надо попасть.

— Саба! — Нас бегом догоняет Эмми. — Лу говорит, чтоб ты вернулась! Говорит, надо все обсудить и продумать.

— Пусть сам мне и скажет. У него язык есть, — отвечаю я.

— Так он с тобой не разговаривает! — Эмми пристраивается шагать рядом с Мейв. — Куда идем?

Лес вдруг заканчивается. Мы стоим на краю невысокого холма. Впереди раскинулась равнина. Раньше была лесистая, с озерами и далекими горами. Но на деревья какая-то хворь напала. Остались только сухие стволы да сучья, палки и ржавая хвоя. Одни воспоминания. Тут и там торчат осветительные мачты Разрушителей. Дорога идет на восток прямо через равнину. Других дорог нет.

— Не знаю, как вам, — говорю я, — а мне туда.

— Эй! — Нас догоняет Лу. Лицо чернее тучи. Томмо бежит за ним, как испуганная собачонка. Ведет Гермеса под уздцы.

— Ты вроде со мной не разговариваешь, — говорю я брату.

— Я и не разговариваю! А ты шагу дальше не сделаешь, пока мы не составим план действий.

Начинаю спускаться с холма. Следопыт и Мейв идут за мной.

— У меня уже есть план, — говорю. — Я иду в таверну «Гиблое дело».

— Ты даже не знаешь, где она! — кричит Лу.

— В поясе бурь, — отвечаю я. — Мне Лилит рассказывала. И вообще, нашла же я тебя, хоть и не знала, где ты.

— Это правда, — встревает Эмми.

— Помолчи, Эм! — злится Лу.

Он стоит на вершине холма, руки в боки, и грозно смотрит на нас сверху вниз. А мы идем себе.

— У вас лошадей нет! — кричит Лу.

— Добудем! Украдем у кого-нибудь! — откликаюсь я. — А ты возвращайся на Змеиную реку, Лу. Возьми с собой Гермеса, Эмми и Томмо. Со мной опасно путешествовать. За мою голову назначена награда.

— Вот не зря ты мне сразу понравилась, — усмехается Мейв.

Делаем последние несколько шагов до подножия холма и на ровной земле сразу пускаемся бегом. За нами летят сердитые крики Лу:

— Саба! Саба! Вернись сейчас же!

Мы бежим на восток.

* * *

Следопыт замечает первым. Позади стучат копыта. Не прошло еще и нескольких минут. Следопыт останавливается. Оглядывается и лает. Мы с Мейв тоже останавливаемся. Да что ж такое, говорю в сердцах.

— Не притворяйся, будто удивлена, — говорит Мейв.

Нерон садится ко мне на плечо. Громко каркает. Мы стоим и ждем.

— Я не хочу, чтобы они ехали с нами. Честно. Сделали бы, как я сказала, всем было бы лучше.

На дороге показывается Гермес. На спине у него сидят Эмми и Томмо.

— Саба! — вопит Эмми. — Мейв!

Гермес тычется носом в мою макушку.

— Где он? — спрашиваю я.

— Идет, — отвечает Томмо. — Сказал, что бегом не побежит.

Оба смотрят на меня с высоты лошади. Я на них, задрав голову. Вид у них несчастный. У меня, наверное, тоже.

— Мы поедем с тобой, — заявляет Эмми.

— Да что ты говоришь, — откликаюсь я.

Новый Эдем

Мы молча шагаем на восток.

Лу упорно продолжает злиться. Все равно что путешествовать вместе с грозовой тучей. Из тех, что нависают низко над землей. Я делаю вид, будто не замечаю. Мы с Мейв топаем вперед, не сбавляем темп. Эмми едет верхом на Гермесе. Томмо держится рядом с Лу.

Надо бы срочно разжиться транспортом. Да только не встречается нам никто. Ни дома, ни поселка. Только бесконечный лес ржавых мертвых деревьев.

Эмми старается нас подбодрить, заводит разговор то с одним, то с другим, а мы отмалчиваемся или что-нибудь бурчим в ответ.

Еще нет полудня, а мы уже часов пять отшагали. Первым не выдерживает Лу.

— «Лошадей добудем! Украдем у кого-нибудь!» — говорит с насмешкой.

Ненавижу, когда он меня передразнивает.

— И у кого, Саба, ты собралась лошадей воровать? Смотри, какой богатый выбор!

— Помолчи, — отрезаю я.

— Сама помолчи! — рычит Лу. — Дурацкие твои идеи!

— Если такие дурацкие, зачем тогда с нами пошел? — спрашиваю.

— Зачем-зачем… Просто очень скоро ты убедишься, что я был прав насчет Джека. И тогда я тебе понадоблюсь, подставить плечо и утереть сопли.

— Иди к чертям в преисподнюю! — кричу я.

— Да я уже там, — отвечает Лу.

* * *

Полдень. Рыжее солнце нещадно палит. Мы добрались до перекрестка. Два корявых старых дерева-кислофрукта — чуть ли не единственные проблески жизни с тех пор, как мы тащимся по равнине. Спорим, куда свернуть. Пока наши препираются, я иду себе дальше. На восток. Только на восток.

Чьи-то вопли. Лу. Останавливаюсь, оглядываюсь. Он все еще на перекрестке. Машет руками и орет. Мы долго буравим друг друга взглядами издалека. Потом я с проклятием поворачиваю обратно. Надо же выяснить, в чем дело.

Наши сидят и лежат, кто где повалился, в тени деревьев.

— Вы что? — говорю я. — А ну, вставайте!

— Привал, — объявляет Лу. — Мы устали, проголодались и пить хотим. И ты тоже, признайся. Да нет, ты такая упрямая, скорее загонишь себя до смерти.

— Некогда нам отдыхать, — говорю я.

— Печаль какая, — отвечает он.

— Ладно — пять минут.

— Столько, сколько я скажу.

— Сколько я скажу! — вмешивается Мейв. — Господибожемой.

Смотрю на Лу со злостью. Так и остаюсь стоять. Вытираю потное лицо и шею носовым платком. Томмо достает из седельных сумок провизию, раздает половину, всем поровну. Вяленая оленина, сушеные ягоды и горсть орехов. Остаток убирает про запас. Обед скудный. Зря только челюсти трудить, но мы усердно жуем. Я отдаю Следопыту свою полоску оленины. Прочему зверью придется выживать на подножных кормах. Гермес щиплет чахлую травку. Нерон долбит клювом червивый кислофрукт.

С юга задувает суховей. Несет песок и мелкую пыль. Белесое небо пышет жаром. Без единого слова надвигаем шимы пониже. Смазываем жиром обветренные губы. Я брожу взад-вперед, места себе не нахожу. В голове звучит вредный вкрадчивый голосочек. Набирает силу и вот уже гремит вовсю. Странно, что другие не слышат.

— Скорей! Торопись! — вопит голос. — Джек в беде! Возьми Гермеса и вперед! Тебя не смогут остановить. Скорее!

Мне ужасно стыдно. Из-за меня ведь наши вляпались. Не из-за кого другого. И все равно…

— Скорее, в путь! Не пристрелят же они тебя?

— Даже не думай, — говорит Лу.

— А? — вздрагиваю я.

— Думаешь, я не знаю, что у тебя на уме? Да ты так громко думаешь, что всем вокруг слышно. Так вот, не думай.

— Ничего я не думаю, — отпираюсь я.

— Думаешь, еще как.

— Неправда.

— Правда.

— Мне лучше знать, что у меня в голове творится, — сержусь я. — Жаль, кое о ком другом этого не скажешь!

— Ты на что намекаешь? — ощетинивается Лу.

— Может, хватит? — вмешивается Мейв. — Замолчите оба! Скоро нас с ума сведете!

— Что с Томмо? — спрашивает Эмми.

Томмо застыл, пригнувшись, посреди дороги. Прижал к земле ладони.

— Кто-то едет, — говорит он. — С севера. Телега с лошадью или, может…

Я хватаю его за руку.

— Томмо, сколько лошадей?

— Одна, — отвечает он. — Кажется. И телега.

— Тонтоны? — спрашивает Эмми.

— Они поодиночке не ездят, — замечает Мейв.

Дорога за поворотом теряется в рыжем лесу. Мы оглядываемся, куда бы спрятаться. Пара деревьев. Несколько валунов. Осветительный столб. Между перекрестком и поворотом лежит громадная каменная плита. Те, кто явится с севера, обязательно мимо нее проедут.

Я смотрю на Мейв, она на меня.

— А давай, — говорит она.

— Что давай? — настораживается Лу.

— Я за, — говорю.

— За что? — спрашивает Лу. — Вы о чем, вообще?

— Нам нужно средство передвижения, — говорит Мейв. — Сейчас мы его и добудем. По моей команде — Саба и Лу, хватайте коня. Томмо и Эмми, прикройте их с тыла. Я займусь теми, кто в телеге. Если я решу, что их слишком много, все отменяется. Так, прячьтесь. Оружие наготове. Выдвигаемся только по моей команде!

Мейв вскочила на Гермеса и надвинула шиму на самые глаза. Теперь еще подтягивает кверху шейный платок, прикрывает рот и нос.

— Постойте! — говорит Лу. — Может, там одна лошадь, а может, десять.

— Десяти нет, — уверенно отзывается Томмо.

— Ну пять! Мы не знаем, сколько. Не знаем, кто там. Нельзя же вот так бросаться очертя голову! Надо все обсудить! — Лу хватает Гермеса под уздцы.

Мейв сдергивает платок с лица.

— Нет! Мы не на Серебряном озере, и ты не наш папочка. В реальном мире папочка тот, кто знает, что делает. В данный момент это я. Так что сиди и не рыпайся. Если, конечно, не хочешь, чтобы тебе отстрелили твою симпатичную задницу.

Она ударяет пятками Гермеса в бока и галопом уносится вперед. Занимает позицию за каменной плитой. Я оттаскиваю Лу за большой валун. Лицо у брата красное, губы крепко сжаты. Голубые глаза мечут пламя.

— Да что она о себе воображает? — бесится Лу. — Вообще не понимаю, что она тут молола. Никакой я не папочка! До смерти надоели командирши! Тебя, Саба, это тоже касается.

— Ты раньше грабил на большой дороге? — спрашиваю я. — Лошадей воровал?

— Знаешь же, что нет! Не в этом суть…

— Суть в том, что нам надо к полнолунию добраться до «Гиблого дела», — говорю я. — А грабежи на большой дороге — специальность Мейв.

— А моя специальность — заботиться о том, чтобы мы остались живы, — парирует Лу. — Ты, я и Эмми. Те двое пусть хоть повесятся, если им охота. Смотрю я на тебя, Саба, и глазам не верю. Мы были уже на пути к хорошей жизни. Просто рукой подать. А теперь что?

— Признайся, зато весело, — возражаю я.

— Не вижу ничего веселого, — отвечает Лу.

— Ага, шааль жрать веселее? — срываюсь я. — Или то, чем ты занимался с Мег?

Выстрел попадает в цель. Лу отворачивается. Начинает с деловым видом заматывать лицо шимой и шейным платком.

Я тоже закрываю лицо. Мы ждем. Неизвестные путники не торопятся.

Понемногу далекий стук колес становится громче. Я осторожно выглядываю из-за валуна. Живот сводит от напряжения. На дороге показывается желтая повозка. Ее тащит…

— Ни черта ж себе, верблюд! — выдыхает Лу.

И впрямь верблюд. Костлявая, блохастая дохлятина волочет дребезжащую колымагу.

Хозяин колымаги распевает во все горло. Уже можно разобрать слова:

Ты была души моей царицей,

А когда закончилось лето,

Ты ушла, мое сердце разбито,

И напрасно жду я рассвета.

— Хей-я-а! — Мейв бьет пятками в бока Гермеса и вылетает на дорогу прямо перед повозкой. Гермес встает на дыбы. Мейв стискивает его бока коленями. В каждой руке у нее по арбалету.

Хозяин повозки натягивает вожжи.

— Эге-ге! — вопит он. — Стоять, Моисей!

Верблюд ревет и пятится подальше от Гермеса. Мы с Лу хватаемся за вожжи. Пыль столбом. Повозка накреняется, чуть не опрокидывается. Хозяин тянет руку к чему-то у себя под ногами.

— Руки вверх, или я стреляю! — кричит Мейв.

Хозяин медленно выпрямляется, поднимает руки над головой.

А мы с Лу изо всех сил тянем верблюда за уздечку. Верблюд упирается, кричит, плюется и закатывает глаза. И вдруг с размаху садится. Мы отлетаем в разные стороны. Тут же вскакиваем, хватаемся за луки, целим в хозяина тележки.

Тележка — деревянный короб с высокими бортами. Все это раскрашено в веселенький желтый цвет, разрисовано солнышками, лунами и звездами и скреплено веревками да цепями. Как еще не разваливается. Спереди подвешены два фонарика. Сзади дверца.

Томмо распахивает ее и заглядывает внутрь.

— Все чисто, — сообщает он.

Мейв улыбается хозяину тележки:

— Слезай, приехали!

* * *

Хозяин тележки глядит на нас. Мы на него.

Одноглазый, пузатый лысый старикан. Грязная повязка на глазу, лохматые бакенбарды и тройной подбородок. Одет в розовое женское платье.

— Сэр, — это ограбление, — объявляет Мейв. — Мы забираем тележку и верблюда.

— А если я не соглашусь? — Голос у него скрипучий, как дверь на несмазанных петлях.

— Тогда я тебя убью, — разъясняет Мейв. — А тележку и верблюда все равно заберу. Просто у тебя не будет возможности помахать нам вслед платочком. А ну, слезай! Мой коллега охотно тебе поможет. И не вздумай выкидывать фортели, ты под прицелом.

Она подает знак Лу арбалетом. Лу испепеляет ее взглядом, но убирает лук за спину и подает старикану руку.

Толстяк слезает с козел долго и мучительно. Сипит, хрипит, а уже на земле так наваливается на Лу, что они оба чудом не падают. Я забираю у старика огнестрел и перебрасываю оружие Томмо.

Мейв соскочила с Гермеса.

— Обыщи его, Лу, — приказывает она.

— Сама обыскивай, — огрызается Лу.

Старикан усмехается.

— Дисциплинка шалит, ага?

— Помолчи, — прикрикиваю я. Обхлопываю пленника.

— Все чисто, — докладываю.

— Вы раньше пробовали управляться с верблюдами? — спрашивает он.

— Его зовут Моисей, так? — отзывается Мейв. — Мы о нем позаботимся, сэр, можете не беспокоиться.

— О, я не беспокоюсь, — улыбается старикан.

— Глянь, что у него там в телеге, — велит мне Мейв.

— Прошу прощенья, сестрица, — вмешивается старикан. — Космический Компендиляриум — не простая телега. Если позволите…

— Шустрей давай, — говорит Мейв.

Старикан отвязывает веревку, и вся правая стенка откидывается. Внутри как будто здоровенный шкаф. Полки, ящички — все уставлено разнообразными баночками и бутылочками.

— Так он лекарь, — говорю я. — Шарлатан.

Старикан бодро перечисляет свои снадобья:

— Целебные, укрепляющие, заживляющие и слабительные. Рвотное, жмотное и обормотное. Тонизирующее и резонирующее. Мази и микстуры, порошки и пилюли, настойки и неустойки. — Хозяин тележки переводит дух и гонит дальше. — Я заварю для вас целебные травки, поставлю пиявки, сделаю клизму и прибавлю оптимизму! Также могу подстричь волосы, вырвать зуб или вскрыть нарыв. Исправляю дефекты зрения, имеется широкий выбор очков. Даю консультации по вопросам семьи и брака, строго конфиденциально. Доктор Сальмо Слим, передвижной терапевт-хирург.

— Ну, говорю же, шарлатан. — Я поднимаю боковину тележки и заново подвязываю веревкой.

— Позвольте! — Толстяк распрямляется. — Ты задеваешь мою честь, сестрица. Я принадлежу к старинной семье профессиональных медиков! Мой род ведет начало от легендарной Сарсапариллы Слим!

— Побереги пафос для простофиль, — советует Мейв. — Мелкота, запрыгивайте в короб.

Эмми корчит рожицу:

— А это обязательно?

— Залезай и не вякай, — отвечает Мейв. — Я буду править.

— Нет уж, править буду я! — Лу отпихивает Мейв с дороги и влезает на козлы. — Можешь сесть рядом.

— Ты раньше ездил на верблюдах? — возмущается Мейв.

Лу бросает на нее убийственный взгляд, но все-таки сдвигается на место охранника.

— Мы не дикари какие-нибудь, — говорит Мейв хозяину тележки. — Как отъедем чуть-чуть, оставим воды и оружия у дороги.

— Премного благодарен, — отвечает старикан.

— У тебя отнимают единственный источник пропитания, а ты такой спокойный, — замечает Мейв. — Уважаю.

Он пожимает плечами. Неизбежный риск. Нет смысла выпрыгивать из штанов. Хоть я их сейчас и не ношу.

— Без обид?

— Какие обиды! Се ля ви, сестрица.

— Это точно, — отвечает она. — Вот и ладненько. Поехали!

Эмми и Томмо забираются в Космический Компендиляриум. Я вскакиваю на спину Гермесу. Мейв усаживается на козлы рядом с Лу. Берет в руки вожжи. Встряхивает их и говорит верблюду:

— Вставай, Моисей! Вперед!

Верблюд поворачивает голову. Смотрит на Мейв долгим, пристальным взглядом. Потом снова отворачивается и спокойно продолжает жевать жвачку.

— Вот и ладненько, — передразнивает Лу. Они оба слезают с козел. Тянут верблюда за уздечку. Дергают вожжи. Упираются в верблюжий зад и толкают изо всех сил. При этом Лу бухтит без перерыва.

— Ну конечно, Мейв у нас папочка! Мейв знает, что делает. Проезжих грабить и лошадей угонять — ее специальность. Только вот новость, девочки. Тут никакая не лошадь, а чертов верблюд!

— Толкай молча! — не выдерживает Мейв.

— Божемой, — говорю я. — Что вы, одного верблюда сдвинуть не можете? Эмми, Томмо! Давайте помогать!

Детишки вылезают из телеги. Следопыт лает. Нерон каркает. А Моисей ни с места. Ревет, плюется и злобно щелкает здоровенными желтыми зубами.

— Ай! — Лу отскакивает. Держится за руку выше локтя. — Подлая животина меня укусила! — Он ругается и топает ногами от боли.

А хозяин тележки стоит себе и любуется на все это безобразие.

— Если помощь нужна, только скажите! — кричит он издали.

— Вот урод, — бормочу я себе под нос. Опять слезаю с Гермеса и подхожу к старикану. Срываю лук с плеча, накладываю стрелу на тетиву, тычу ему прямо в физиономию. Он разводит руками.

— Толстый, не задерживай нас! — говорю с угрозой. — Подними своего зверя и отвези нас, куда требуется.

— Хорошо, хорошо, — отвечает этот гад. — Не надо нервничать, сестрица.

Он ковыляет к верблюду, а я пока держу его на прицеле.

— Моисей! — Старикан хлопает в ладоши. — Поднимайся, почтенный! Восстань и гряди, о сын Египта!

И эта тупая скотина тут же встает.

— Давай на козлы, — командую я.

Старикан взбирается на козлы. Я втискиваюсь рядом.

У Мейв щеки горят от унижения. Крутая разбойница, с верблюдом не справилась. Она молча швыряет мне арбалет и забирается в тележку вместе с Томмо и Следопытом.

— Черт-те что, — бурчит Лу. Вскакивает на Гермеса. Усаживает перед собой Эмми.

— Ну, едем? — говорю я старикану.

— Если я должен вас отвезти, куда требуется, так хоть скажите, куда вам требуется? — Толстун подмигивает светло-голубым глазом.

— Э нет, меня не так легко подловить!

— А ты куда направлялся? — спрашиваю.

Шима сползает назад. Нельзя, чтобы он увидел татуировку! Быстро поправляю шиму, сердито сдвигаю брови.

— Ну?

— На восток, — отвечает он. — Доставка товара в одну таверну в поясе бурь. Называется «Гиблое дело».

У меня внутри все переворачивается.

— Сойдет для начала, — говорю я. — Далеко это?

— Дня три-четыре.

— Пусть будет за два, сохранишь второй глаз.

— Доедем за два, — обещает Слим.

* * *

Космический Компендиляриум дребезжит на ходу. Через пару миль хозяин откашливается.

— Несправедливо получается. Вы мое имя знаете — Сальмо Слим, к вашим услугам. Нельзя ли и мне узнать, кто меня захватил?

Я молчу. Упираюсь одной ногой в переднюю доску козел. Нерон устроился у меня на коленях. Подозрительно поглядывает на хозяина тележки блестящим глазом.

— Красивая птица, — замечает Слим. — Ручной ворон… Гм, необычно. Вряд ли у него есть собственное имя.

— Нерон, — говорю я.

Нерон вытягивает шею. Щиплет клювом подол розового платья и каркает.

— Ха! — усмехается Слим. — Насчет платья интересуетесь? Точно, не каждый день встретишь мужика в платье. Тут история с моралью, друг Нерон. Притча о стирке и крепкой выпивке. С неделю назад постирал я свою одежку — рубаху и штаны, я их всегда раз в год стираю. Повесил поближе к огню, чтоб к утру просохли. Видать, выпил лишнего, да и сморило меня. Знаете, как оно бывает… Утром проснулся, а одежда моя сгорела дотла. Ночью свалилась в костер. Счастье, что у меня хоть платье было. Хранил в память о покойной матушке. Иначе сидел бы сейчас в чем мать родила. Вы бы тогда, пожалуй, два раза подумали, прежде чем ко мне соваться, а? Хе-хе! Вот была бы картина!

Слим хохочет, сипит и кашляет. Нерон подпрыгивает и тоже хохочет по-вороньи.

— Смотри, яйцо не снеси, — говорю ворону.

— У меня ведь работа сидячая, — замечает старикан. — В платье прохладно, ветерок задувает. Всегда бы так ходил.

Смотрю на него в упор. Какое-то время едем молча.

— Стало быть, вы направляетесь в «Гиблое дело», — говорит старикан.

— Это ты туда направляешься, — говорю я. — Нам просто по пути.

— Хорошо знаете здешние края? — спрашивает он.

Я молчу.

— Новый Эдем — не лучшее место для путешествий, — говорит Слим. — Будем надеяться, что не встретим по дороге тонтонов.

— О? — говорю я.

— Новый Эдем — их земля. Они всю территорию держат под контролем, в том числе и дороги. И сторожевые посты имеются, и патрули регулярно ходят. Останавливают каждого, проверяют, есть нужные метки или нет. Управителям Земли, так они называют новых поселенцев, ставят клеймо — круг, разделенный на четыре части. Рабы носят железный ошейник, а у нас, у всех прочих, вот такой знак. — Слим задирает рукав, показывает пять кружочков в ряд на правой руке, с наружной стороны. — Да-а, — говорит, — нехорошо, если эти ребята нас остановят.

Я приставляю ему заряженный арбалет к виску.

— Вот и постарайся, чтобы не остановили.

— Поедем обходными дорогами, — отвечает он.

Еще немного погодя Слим говорит:

— Они проводят чистки. Убирают стариков, и больных, и слабых. Кто-то собирает пожитки и уезжает. Много моих знакомых отправились на запад. А кто решил держаться за свою землю до последнего, все пошли на корм червям.

— А тебе почему позволили остаться? — спрашиваю.

— Я для них полезен, — отвечает. — Врачебное искусство передается из поколения в поколение. По медицинской части всего и есть, что я да доктор Вонг, да еще один костоправ по прозванию Холлис. Мы поделили территорию. Кстати, если вдруг приключится с тобой гангрена, Холлиса даже близко не подпускай. Лучше сама себе ногу отрежь. Кто же еще остался… Конечно, любители ковыряться в металлоломе. Какие они штуки умеют склепать из всякого мусора Разрушителей — не устаю изумляться. А больше, пожалуй, и никого. Тонтонам нужна рабочая сила да здоровые производители потомства.

— Производители потомства? — переспрашиваю я.

— Само собой, — отвечает Слим. — Жить в новом мире можно только правильным людям. Вы с друзьями лучше остерегитесь, если не хотите пахать да размножаться на благо Нового Эдема. Вы как раз тот материал, который нужен Указующему путь.

— Указующий путь? — спрашиваю, будто впервые о нем слышу.

— Он у них главный, — объясняет Слим. — Великий мыслитель. У него случаются эти, как их… видения.

— А ты с ним встречался? — спрашиваю.

— Я-то? С чего бы? Хотя, говорят, иногда он ездит со своими людьми, вроде как незаметно. Так что, может, и сталкивались где-нибудь. Может, он меня останавливал для проверки на сторожевом посту.

— Помолчи минутку. Уши болят.

Но он не способен долго молчать.

— Вас пятеро, — говорит, — и всего одна лошадь. Думается мне, были у вас на пути неприятности. Вы, случаем, не через ущелье Ян ехали?

— Может, и так, — отвечаю.

— То есть прорвались мимо тех бешеных охотников за черепами?

— Угу.

— Ха! — Он хлопает себя по коленке. — Ничего себе! Ну ты даешь, сестрица! Эти психи там давно окопались, никому проезду нет. Лет десять назад они поймали моего кузена, Листера. Он был не так уж плох, для родственника, только болтливый очень, никогда не умел вовремя заткнуться. Особенно обидно, что на нем как раз была моя шляпа. Взял поносить без спросу. Эх, с этим мостом через ущелье Ян надо что-то делать!

— Я сделала, — говорю. — Моста больше нет.

Слим глядит на меня, качает головой и усмехается.

— Ха-ха! Надо же. Персональное тебе мое спасибо. За кузена Листера и мою лучшую шляпу. Хотите, значит, добраться до «Гиблого дела» за два дня? Честное слово, доставлю в лучшем виде!

— Вряд ли, если мы так и будем тащиться теми же темпами, — говорю я. — Твоя дохлятина быстрее не может?

— Слыхала старую поговорку — не суди книгу по обложке?

— Не-а, — говорю.

— Ну, держись! — говорит старикан. — Йе-хо! — как заорет, да как тряхнет вожжами. Моисей полетел стрелой. Нерон с перепугу каркнул и взвился вверх. Я чуть не слетела с козел, в последний миг уцепилась за Слима. А он улыбается, желтые зубы показывает.

— Пятикратный победитель ежегодных верблюжьих бегов в Пиллавалла! Моисей ведет происхождение от Великой египетской пирамиды!

Космический Компендиляриум несется вперед в туче пыли, а Слим распевает во все горло. Голос у него, как ржавая пила.

Не зевай, красотка Сьюзи, хоть весь город обеги,

Отыщи меня, подруга, до утра устереги!

Проведем лихую ночку, подарю платок цветной.

А как солнце утром встанет, распрощаемся с тобой.

* * *

Рыжие мертвые леса наконец позади. Мы переходим вброд широкие сонные реки, в которых течет коричневая вода. Объезжаем с юга огромное пересыхающее озеро. От резкой вони щиплет в носу, и глаза слезятся, а волосы становятся дыбом. Над склизкими белесыми берегами кружат тучи крошечных мушек. Тут и там виднеются железные каркасы зданий, что остались от Разрушителей.

Тонтонов по дороге не попадается, ни патрулей, ни просто так. Слим говорит, на северном берегу озера есть небольшой гарнизон, до них лиг пятнадцать.

— Зачем они там — неведомо. Может, нашли шахту Разрушителей, где еще можно что-то добывать. Главное, что сюда они не ходят. До завтра можно не беспокоиться. Да я позабочусь, чтобы с ними не столкнуться, — уверяет Слим. — Я здесь все дороги знаю. И обычаи людей в черном тоже изучил до тонкости.

По мне, в Пустошах и то лучше, чем здесь. Только на закате эта мерзость заканчивается. Запах живых деревьев — сосен, можжевельника и елок, звук чистой проточной воды. Неописуемое облегчение. Словно прохладную руку приложили ко лбу, когда горишь в лихорадке.

Слим сбавляет скорость. Сворачивает с дороги на лесную полянку.

— В чем дело? — спрашиваю я. — Едем дальше!

— Надо отдохнуть. Здесь безопасно. Моисею нужна передышка, и вашему коню наверняка тоже.

Я приставляю арбалет к его виску:

— Едем дальше, кому сказано!

Слим поднимает руки.

— Спокойно, сестрица! Я сказал, что доставлю вас вовремя, так и будет. Глаз мне пока еще дорог.

— Он прав, — встревает Лу. — Сама понимаешь. Нам нужен отдых. У меня все тело занемело от усталости.

— Ехать надо! — говорю я.

— Не сходи с ума, — уговаривает Лу. — Когда ты в прошлый раз спала?

Так сразу и не ответишь. Должно быть… Нет, не вспомню, когда. Усталость кошкой вьется вокруг, трется теплым боком. Нельзя поддаваться.

— Даже не помнишь, — говорит Лу.

Он уже спешился и снял Эмми со спины Гермеса. Мейв и Томмо выбрались из Космического Компендиляриума. Я смотрю на их осунувшиеся лица.

— Ладно. Три часа.

— Четыре, — говорит Лу.

— Не меньше, — поддерживает Слим. — В здешних краях нужно иметь ясную голову. А животным не дать отдохнуть — просто глупость.

— Хорошо, пусть будет четыре, — сдаюсь я. — И ни минутой дольше.

Никто меня не слушает. Все уже хлопочут, помогают Слиму разбить лагерь и разжечь костер. Я слезаю с козел. Разминаю плечи, растираю затекшую поясницу. Все-таки телега — совсем не то, что верховая лошадь. Я каждый ухаб и каждую кочку прочувствовала задницей.

Мейв подходит ко мне. Косится на Слима. Тот болтает с Эмми. Как всегда, несет какую-то чушь.

— Он трепло, — говорит Мейв, — но о себе ничего не рассказывает. Задумаешься тут.

— Ага, — соглашаюсь я. — Не волнуйся, я с него глаз не спускаю.

Мейв скрещивает руки на груди. Ковыряет землю сапогом.

— Что такое? — спрашиваю.

— Я сегодня дурака сваляла, — говорит Мейв. — Джека всезнайкой обзывала, а сама… Последний тупица догадался бы, что этот дурацкий верблюд слушается только Слима. И как меня угораздило?!

— Да ладно, — говорю я. — Ты сама себя наказала. Ехала в этом коробе весь день.

— Поделом мне, — отвечает Мейв. — Совсем я поглупела.

— Мейв, прекрати! А как же сегодня, у моста? Всех переправила, от охотников отбилась.

— Ага, весело было. — Мейв чуточку оживляется. Смотрит в сторону Лу. Он занимается костром. Наверное, почувствовал. Оглядывается и сразу снова принимается раздувать огонь.

— Я выпендривалась, — говорит Мейв. — Стыдоба. Как маленькая, из кожи вон лезла, лишь бы только он меня заметил.

— Еще бы не заметить, — отзываюсь я. — Ты же всех спасла. Вы из-за меня чуть не погибли. Если кто и поглупел, так это я. А ты молодец.

— Хоть эти три жизни мне зачтутся, — говорит Мейв. — Только это не искупит потерь в Чернолесье. Вольных Ястребов и разбойников уже не вернуть. Если б не моя гордыня… Эш и Крид мне твердили, что надо сваливать, а я уперлась. И вот итог. Сорок жизней, Саба. Мои друзья погибли из-за меня. Тяжело с таким жить.

— Если все время себя грызть, никому лучше не станет, — говорю я.

— А я не могу иначе, — отвечает она. — Каждый раз, как глаза закрою, вижу их лица. Они во сне приходят за мной.

— Знаю, — отвечаю я.

— Руби, — тихо говорит Мейв. — Эш. Крид. Каждое имя — как нож в сердце. Вот я и вспоминаю их имена. Чтобы не притупилась боль. Пока я не искуплю свою вину. Может, тогда смогу заснуть.

— Может быть, — говорю я.

Мы молчим. Потом я спрашиваю:

— Мейв, ты когда-нибудь чувствуешь себя старой?

— Я старой родилась, — говорит она.

Мы смотрим друг на друга долгим взглядом. Наконец Мейв кивает и отходит к костру. По дороге едва не задевает Томмо плечом.

Он подходит ко мне. Дай руку, говорит. Я не сразу протягиваю ему правую руку. Ту, что Лу так сильно сжал от злости и обиды. Рука до сих пор болит. Синяки остались.

— Это мне Слим дал. — Томмо отвинчивает крышку баночки, зачерпывает мазь из зверобоя и принимается смазывать мои синяки. Бережно так, одним пальцем. У меня горло перехватывает.

— Зря он так, — говорит Томмо.

— Я его обидела, — отвечаю я.

Томмо странно усмехается.

— Значит, обида за обиду? — Опускает глаза. Весь сосредоточен на том, что делает. Глаза — первое, что я в нем заметила. Темно-карие, почти черные. С длинными темными ресницами. Как у олененка. Когда я впервые увидела Томмо в таверне Айка, он был совсем мальчишка. Нескладный. Бледные костлявые локти и коленки. Сейчас загорел, выправился. Мужчина. Поджарый. Густые волосы связаны в хвост, чтоб не лезли в лицо. Резкие скулы. Хорош, ничего не скажешь.

Тот глухой мальчик. Осторожней с ним, Саба. Он в тебя влюблен.

Томмо замирает. Почувствовал мой взгляд. Скулы порозовели. Не поднимая глаз, подносит мою руку к губам. Едва касается синяка, Я кожей чувствую его дыхание.

— Я бы тебя никогда не обидел, — говорит Томмо.

Вот теперь он смотрит мне прямо в глаза. Серьезно так.

Нет. Нет-нет-нет-нет-нет…

— Томмо, — начинаю я.

Он набирает побольше воздуху в грудь.

И в этом самый миг Слим кричит издали:

— Сколько яиц будете? Одно или два?

* * *

Один пациент Слима, которому тот удалил вросший ноготь, в благодарность подарил ему копченый кабаний окорок. Старикан отхватывает ножом толстые ломти и жарит с голубиными яйцами. Он возится со здоровенной сковородкой, а наши держат жестянки наготове, у всех слюнки текут. Следопыт прямо на ноги Слиму уселся, так старается прилезть поближе. Наблюдает, как Слим переворачивает мясо, поливает растопленным жиром яичницу. Нос у пса подергивается, слюни свисают до земли.

— Оголодал, друг мой? — спрашивает Слим. — Не волнуйся, всем хватит, и людям, и зверям. Никогда не слыхал о ручном волкодаве. Да еще и с голубыми глазами. Он у вас с рождения?

— Не, — отвечает Эмми. — Пес нашей знакомой, Марси. Только она умерла, наверное.

— Что делать, все мы умрем, — вздыхает Слим. — Каждый надеется умереть хорошей смертью. Иные гибнут с блеском, словно солнце. Другие молятся, чтобы уйти во сне. В моем возрасте начинаешь задумываться о таких вещах. Я жалею, что не умер, знаешь когда?

— Когда? — спрашивает Эмми.

— На двадцать первом году жизни. Теплой летней ночью я лежал на берегу прозрачного ручья. Обнимал прекрасную девушку. И она сказала, что любит меня. Миг чистой радости.

— Хорошо, наверное, — говорит Эм.

— Лучшая минута моей жизни, а я и знать не знал. Бывает. Так, жратва готова. Подходите по очереди. Не толкаться!

Топот ног, торопливые благодарности, и тишина, только скребут ложки по жестянкам. Все мы уминаем вкуснющую стряпню Слима за обе щеки. Не могу даже вспомнить, когда я в прошлый раз ела. В животе радостно бурчит. Остатки еды подчищаем пальцами. Эмми с хлюпаньем вылизывает жестянку.

— Эмми, как не стыдно! — укоряет Лу. — Ты девочка, а не зверь. Ешь по-человечески!

Слим как раз собирался свою жестянку тоже облизать. Замер, как услышал окрик Лу. Старикан подмигивает Эмми, и оба виновато переглядываются. Все ставят жестянки на землю, а Следопыт обходит их и начисто вылизывает длинным розовым языком.

Нерон еще раньше поймал себе на обед мышь и разом проглотил, она только пискнула. Потом сунул голову под крыло и сейчас крепко спит на ветке.

— Спасибо, — говорю я вежливо. — Не каждый стал бы нас кормить.

— Грабителям с большой дороги тоже есть хочется, — отвечает Слим. Он удобно расселся в складном кресле и ковыряет в зубах прутиком.

— Тебя часто грабят, Слим? — спрашивает Эмми.

— Вы первые. Да не так уж это и страшно. Я даже рад обществу. С Моисеем не побеседуешь. Нет, хоть наше общение началось не очень изящно, этот глупый старикашка рад знакомству.

— А ты в самом деле глупый старикашка? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня голубым глазом.

— Не настолько глупый, чтоб не понять, что вот этого юношу лучше не показывать тонтонам. Глухому мальчику их внимание опасно. Если он им попадется, сразу убьют.

Томмо вспыхивает. Стискивает зубы.

— Никто его не тронет! — кричит Эмми. — Пусть только попробуют, я их сама убью!

Она собирает жестянки, чтобы помыть.

— Вот это правильно, — одобряет Слим. — Надежная у тебя защитница, сынок.

— Я тебе не сынок, — отрезает Томмо. — И сам могу о себе позаботиться.

— Не сомневаюсь. Послушайте, вот вы трое — родня, это сразу видно. — Слим тычет пальцем в меня, Эмми и Лу. — А эта рыженькая… И слепому ясно, как между вами обстоят дела. Вы друг от друга глаз оторвать не можете. — Он переводит взгляд с Лу на Мейв. — Да бросьте, нечего тут краснеть. Жизнь коротка! Отведи ее в кусты, друг мой, да и сделай своей. Пока никто другой не подсуетился. Я бы и сам не прочь к ней подкатить. Ха-ха! Что скажешь, Рыжая?

— Заткни вонючую пасть! — Лу мечет убийственные взгляды. Щеки у него огнем горят. А Слим знай хихикает да хлопает себя по коленям.

— Ага, в точку! Нет, Рыженькая, ты не в моем вкусе. Мне по нраву девчонки попышнее, чтобы мяско было на костях.

Слим поворачивается к Томмо:

— А ты интересный парень, вот что я скажу. Им ты не родня, другой совсем. Но красавец. Подрастешь — отбою от девчонок не будет. Кого-то ты мне здорово напоминаешь. Кто родители твои?

— Его па давно помер! — кричит Эмми. Она в сторонке оттирает жестянки сосновой хвоей. — И ма тоже. Он не любит об этом говорить.

Слим подается вперед, рассматривает Томмо при свете костра.

— Я не забываю лиц, — замечает он. — При моей работе иначе никак. Надо помнить, с кем я честно торговал, а кого обжулил. Ха! Раз увижу человека, запомню намертво. Овал лица, нос, глаза, подбородок. Точно видел похожего. Не пациент и не покупатель, а встречался кто-то в странствиях…

— Мой па помер! — Томмо бросается на землю под деревом, сворачивается в комочек, спиной к нам, подсовывает куртку под голову. Эмми подходит, ложится рядом, к нему лицом. Нам слышен ее тихий голос.

— Не хотел его расстраивать, — вздыхает Слим. — И все-таки… Нет, ушло. Ну, ничего, вспомню еще. — Он тяжело поднимается на ноги. — Эх, пойду вздремну.

Слим вперевалочку подходит к тележке, забирается в короб. Мы с Лу и Мейв остаемся втроем. Рыжая круглая луна заливает светом полянку.

Мейв сидит в лужице света и смотрит в огонь. От нее будто сияние идет. Кожа, глаза, волосы. Будто она только что спустилась на землю по лунному лучу. Смотрю на брата. Он за ней наблюдает. Ох…

Какое у него лицо.

У меня аж дыхание перехватывает.

Безнадежная, неприкрытая тоска.

Все равно как если бы он лег у ее ног и подставил незащищенное горло.

Мейв оборачивается. Их взгляды встречаются. Вокруг все словно застывает.

Я знаю, нельзя подсматривать. И не могу отвернуться. Я никогда Лу таким не видела. Таким открытым. Сердце на ладони.

Он первым отводит взгляд. Замечает, что я смотрю, и замыкается. Мне больно, как от ножа.

Боль в груди. В голове. Во всем нутре.

Точно Лу отрезают от меня. Постепенно, по маленькому кусочку.

Неужели он такое же чувствует, когда видит меня с Джеком? Разве я смотрю на Джека так же, как Лу на Мейв?

Беззащитно.

Подставляя горло.

Безнадежно.

* * *

Я бегу по длинному темному коридору. Путь освещают факелы. Рваные тени мечутся по стенам. Кто-то шепчет мое имя.

Саба.

Саба.

Порыв холодного воздуха касается кожи. Темные голоса откуда-то из глубины. Сердечный камень в руке потеплел. Значит, Джек близко.

Я поднимаюсь по лестнице. По крутым каменным ступеням.

Саба, Саба, Саба.

Снова этот голос, будто гладит по спине. Такой знакомый голос, проникает в глубь меня.

Крепче сжимаю Сердечный камень. Жди меня, Джек! Взбегаю по лестнице.

— Саба, — шепчут камни.

Я на самом верху. Передо мной дверь. Деревянная, очень старая, вся в царапинах.

Сердечный камень обжигает ладонь.

Поворачиваю ручку. Открываю дверь. Вхожу. В комнате почти совсем пусто. Почти совсем темно.

— Джек, — зову я.

Слабый огонек. Свеча. Кресло с высокой спинкой. Повернуто к очагу. Кто-то встает из кресла. Оборачивается ко мне.

Оборачивается…

Оборачивается…

Все исчезает.

Темнота. И я падаю.

Вниз, вниз, в бескрайнюю неизмеримую тьму.

Просыпаюсь. Давлюсь криком.

Надо мной звездное небо. Светит луна. Деревья шумят на ветру. В лунном свете Лу и Мейв стоят на коленях у костра. Смотрят друг на друга. Мейв нежно гладит его волосы. Щеку. Губы.

Приближает лицо. Сейчас она его поцелует.

Лу отворачивается.

Мейв ждет. Долго ждет. Наконец встает, отходит в сторонку и ложится на землю рядом с Томмо и Эм.

Лу остается дежурить.

Я делаю вид, что сплю. Думаю о том, что сейчас видела. Его тянет к ней. Я знаю, по лицу поняла. Почему же он отвернулся?

* * *

Я сплю неспокойно. То погружаюсь в обрывочные смутные сны, то выныриваю. Безумно хочется уснуть по-настоящему, но мысли не отступают.

Вкрадчивый шорох и шепот в голове. Из-под тяжелых век наблюдаю в полусознании, как Слим сменяет Лу. Потом меня затягивает в запутанный, горячечный сон. Мне снятся змеи, черепа и желтые тележки с лечебными снадобьями. Один сон кажется более реальным, чем другие. Слим открывает заднюю дверцу Космического Компендиляриума и вытаскивает здоровенный мешок. Шикает на Следопыта. Оглядывает сонный лагерь. Скрывается за деревьями. Следопыт заинтересовался, идет за ним. Дальше мне снятся подвесные мосты, гром, и молния, и найди-меня-в-полнолуние-в-таверне.

Просыпаюсь оттого, что Слим трясет меня за плечо. Наши уже сворачивают лагерь. Молча начинаю помогать. В голове постепенно проясняется. Странные сны приходят по ночам. Вот только к ботинкам Слима прилипла свежая грязь. Я могу поклясться, что вечером ее не было.

* * *

Еще до рассвета мы опять на дороге. Едем на восток. Все время на восток, навстречу рассвету. Я, как и вчера, на козлах со Слимом. Лу с Эмми на Гермесе, Мейв и Томмо в Компендиляриуме. Следопыт разлегся у меня в ногах. Нерон летит над нами, то и дело снижается проверить, что да как.

Слим болтает без остановки. Рассказывает, что тонтоны установили комендантский час с заката до восхода. В ночное время путешествовать запрещается. Но у нас же важная миссия, говорит Слим. Нам, хоть лопни, надо поспеть в «Гиблое дело». Пока можно, будем ехать по большой дороге, так быстрее. Только надо свернуть у Меривильских дюн. Как раз уже должно светать. У тонтонов там сторожевой пост. Объедем по боковой дороге.

Время и пространство ложатся под колеса Космического Компендиляриума. Пейзаж меняется. В предрассветных сумерках виднеются тени округлых невысоких холмов. Рощицы березок серебристыми призраками в темноте. Скоро рассвет.

Слим выпрямляется, крепче сжимает вожжи. Храбрится, а самому страшновато.

— Меривиль уже недалеко, — говорит он. — Поглядывай, не покажется ли…

— Что? — спрашиваю я.

Он ругается сквозь зубы.

— В прошлый раз тут этого не было, — говорит.

Впереди, слева от дороги, признаки нового поселения. Свежесрубленные березки, аккуратно сложенные бревна. Выкорчеванные пни. Толстая цепь и хомут готовы к использованию. А вот и лошади. Пара крепких лохматых мустангов привязаны к столбу возле палатки.

Палатка. Значит, люди.

Навожу на Слима арбалет.

— Вывози нас отсюда, быстро!

Слим стегает вожжами Моисея по спине. Верблюд прибавляет шагу. Еще шлепок, и он летит как птица. Проносимся мимо вырубки. Я оглядываюсь. Кто-то выходит из палатки на грохот нашей телеги. Молодой парень. Высокий, широкоплечий, коротко стриженный. Натягивает рубашку.

— Да здравствует… Эй! — кричит парень. — А ну, вернитесь! Комендантский час! Еще не рассвело! Стоять! Покажите метки!

Я прижимаю арбалет к виску Слима.

— Не вздумай!

— И в мыслях нет, — отвечает он. — Хей-я, Моисей! Хей-я!

Выглядываю из-за короба, придерживаюсь за стенку. Парень бежит к лошадям, что-то орет. Из палатки выскакивает девчонка, не старше меня, с двумя огнестрелами. Один бросает парню.

— Они за нами гонятся, — говорю я. — С ним еще девчонка.

— Черт, — говорит Слим.

Гермес скачет галопом рядом с телегой. Лу и Эмми то и дело оглядываются.

— Что делать будем? — спрашивает Лу.

— Увози малышку! — кричит Слим. — Вон за тем холмом свернешь направо. Жди нас у длинной каменной стены. Не пропустишь. Пошел!

Глаза Лу встречаются с моими.

— Не делай глупостей, — предупреждает он.

— Не буду, — отвечаю я.

— Эм, держись! — Лу подгоняет Гермеса, и они уносятся вперед.

Я привстаю, смотрю назад поверх крыши Компендиляриума. Парень верхом скачет за нами. И девчонка не сильно отстает.

Сползаю на сиденье.

— Догоняют, — говорю. — Что теперь?

— Тебе придется их убить, — говорит Слим. — Иначе они сообщат, что я нарушил комендантский час и не остановился. Космический Компендиляриум все знают. Нас начнут искать. — Голос такой спокойный, как будто речь о погоде.

Я коротко вздыхаю.

— Постарайся, чтоб не очень трясло, — командую Слиму.

Встаю на сиденье. Сую арбалет за пояс сзади. Подтягиваюсь, влезаю на крышу Компендиляриума. Лежу на животе. Колымага раскачивается и подскакивает. Под колесо попадается ухаб. Меня подбрасывает. С размаху шлепаюсь обратно. Чудо будет, если не сломаю ребро и не свалюсь. Что-то мне подсказывает, что Лу это назвал бы глупостью. Удачно, что Компендиляриум — такая развалюха. Слим его весь обмотал цепями и веревками, чтоб не рассыпался. Зацепляюсь ногой за веревку. Вытаскиваю арбалет. Упираюсь локтями.

Поселенец нас настигает. Девчонка поравнялась с ним. Обогнала. Надо подпустить их поближе.

Над головой с карканьем кружится Нерон.

— Уйди, — говорю ему.

Ближе. Еще ближе. Я уже могу разглядеть лица.

Гладкие щеки девушки. Круглый подбородок. Длинные светлые волосы развеваются по ветру. Ей не больше четырнадцати зим. А парень, хоть на вид мужественный, ненамного старше нашего Томмо. Парочка сопляков.

Сначала девчонка. Целюсь в круглое клеймо у нее на лбу. У меня самой на лбу холодный пот. И на верхней губе. И ладони влажные.

Девчонка крепче сжимает коню бока коленями. Поднимает огнестрел.

Пора. Стреляй же!

Эпона. На крыше. Улыбается мне. Кивает.

Бежит ко мне.

Не могу. Я не могу выстрелить.

Вдруг девчонка опрокидывается назад. В сердце торчит стрела. Мертвое тело валится на дорогу. Парень раскрывает рот. Крикнуть не успевает. Стрела вонзается в горло. Он падает с коня. Двое лежат на дороге. И не двигаются. Их лошади удирают вместе.

Заглядываю через край крыши. Мейв одной рукой держится за дверной косяк, в другой сжимает лук. Смотрит на меня, как будто спрашивает: что с тобой такое? Сердито встряхивает головой и захлопывает дверцу. Ничего она не поглупела.

Высвобождаю ногу из-под веревки и возвращаюсь на козлы.

— Сделала? — спрашивает Слим.

— Угу, — отвечаю я.

— Нельзя трупы так оставлять, — говорит он. — Вернуться надо.

Я мотаю головой.

— Едем дальше!

— Нехорошо же…

— Едем, сказала!

Следопыт скулит. Тычется мордой мне в колени. Я треплю ему уши.

— Дети совсем, — говорю я. — Парень, по-моему, даже еще не бреется.

Слим не смотрит на меня. Уставился вперед, на дорогу. Не могу понять, что он думает.

Я не смогла выстрелить в девчонку. Вроде и руки не дрожали, но… Не смогла, и все тут. Струсила. Если бы не Мейв, я была бы уже мертвой. Она опять меня спасла.

* * *

Лу и Эмми мы находим у длинной каменной стены. Они не задают вопросов. По нашим лицам видят, как все повернулось.

Чертова боковая дорога ведет по таким буеракам, что всем приходится вылезти из телеги и топать пешком. Слим ведет Моисея под уздцы. Нерон пользуется случаем прокатиться на Моисеевом горбу. Следопыт от меня не отходит.

Помогаем, кто как может, подталкиваем Компендиляриум сзади и общими силами продвигаемся вперед. По кочкам, по горкам, через заросли ирги и жимолости. Вдруг вляпываемся в болото. Слим чудом успевает вывести Моисея из трясины, а вот с телегой дело хуже. Она увязает на добрый фут, и мы целую вечность вытаскиваем ее на твердую почву. Эмми оставляет в болоте свои сапоги.

— Где же нормальная дорога-то? — не выдерживаю я.

— Скоро будет, — обнадеживает Слим. — Хотя обычно я здесь в объезд не езжу. Так сказать, объезд объезда. Если я правильно помню, скоро мы выйдем на тропу, а уж она нас приведет на главную дорогу. А там через дамбу, дальше начинается пояс бурь, и оп-ля — добро пожаловать в «Гиблое дело»!

— Меньше слов, больше скорости, — бурчу я. — Шевелитесь, все!

Солнце печет. Я без конца задираю голову, проверяю, как высоко оно поднялось. К полудню у меня нервы на пределе. Подхожу к Слиму. Он весь красный, мокрый как мышь. Я сгребаю в горсть ворот розового платья.

— Что это за объезд такой? — спрашиваю. — Где, к чертям, дорога? Если к ночи не доедем до «Гиблого дела», обещаю — одним жирным трупом в платьице станет больше!

Старикан смотрит на меня единственным глазом.

— В жизни не видел, чтобы кто-нибудь так торопился в кабак, — замечает Слим. — Видать, там какой-то праздник намечается, а я и не знаю.

Я вскидываю арбалет. Тычу ему прямо в лоб.

— Не умничай мне тут! — говорю.

— Мы не на праздник, — подает голос Эмми. — Нам встретиться надо…

— Ни с кем нам не надо встретиться! — рычу я.

— Просто мы торопимся, — говорит Мейв. — Оттуда нам еще долгий путь.

— Отстань от человека, — ворчит Лу. — Мы все стараемся, как можем.

Нехотя отпускаю Слима.

— Не вздумай нас завести в какую-нибудь глухомань, — предостерегаю я.

Слим обмахивается подолом.

— Мое слово крепче железа, — говорит. — Засветло будем в «Гиблом деле».

И мы тащимся дальше.

Лу глаз не спускает с Мейв. Когда все толкают Компендиляриум, Лу старается пристроиться с ней рядом. Один раз она оступилась, и Лу ее подхватил. Только она хотела поблагодарить, он выпустил ее руку, словно горящую головню, и после вообще ее не замечал. Мейв хмурится, я заметила. И неудивительно.

Компендиляриум подпрыгивает на ухабах. Фонари качаются из стороны в сторону. Внутри дребезжат стеклянные пузырьки и склянки.

— Чудо будет, если все не развалится, — бурчит Слим.

— Эй, Слим! — окликает Эмми. — А какое оно, «Гиблое дело»?

— Что называется, веселое заведение, — отвечает толстяк. — Простая еда, крепкая выпивка и нехорошие женщины.

— В смысле, шлюхи, — уточняет Эмми.

— Он не в этом смысле! — возмущается Томмо.

— В этом, в этом, — уверяет Эмми. — Да у меня много шлюх знакомых.

— Прекрати! — рявкает Лу.

— Во дает! — восхищается Слим. — Точно, я о тех бойких барышнях, что умеют расшевелить мужчину. Только намотайте себе на ус, джентльмены — к Молли не подкатывать. Соблазн, конечно, большой, она редкостная красавица, да только себе дороже. Один сунулся, ха-ха! подсматривать в замочную скважину, как Молли ванну принимает, вся такая розовая, тепленькая… Вот нахал. Да я его понимаю, такое увидеть, потом и помереть не жалко. В общем, не успел он опомниться, прощелыга этот, как оказался на своей лошади, связанный, задом-наперед, штаны на голову надеты, и поезжай, родной, куда судьба занесет! Ха-ха-ха!

Томми хмурится, зыркает на Слима со злостью.

— Так ему и надо, — говорит. — Нечего было подглядывать.

— Да разве ж возможно удержаться? — отвечает Слим. — Сам поймешь, как увидишь Молли.

— Не говори о ней так! — кричит Томмо.

— Ты абсолютно прав, юноша, мне даже стыдно стало, — вздыхает толстяк. — Молли женщина порядочная, держит себя в строгости. К счастью, девчонки ее совсем не такие! Ха-ха!

Мы толкаем Компендиляриум на очередной холм, а мне в голову лезут разные мысли. Слим знает Молли. В лагере на Змеиной реке мы встретили Мег и Лилит. А может, Слим и Джека знает? Странно все это. Одно ведет к другому, как будто судьба так назначила. Невольно вспомнишь, что Ауриэль говорила. Мол, у каждого своя роль. Все дороги, все твои решения ведут к одному.

Предназначение. Даже думать об этом боюсь — неровен час Лу мои мысли услышит. И понять не могу, как такое может быть? Да и какая разница? Мне бы Джека найти, остальное без разницы.

От раздумий отвлекает голос Эмми:

— Знаешь, Слим, ты уж слишком стар, чтобы развлекаться со шлюхами. В твоем возрасте пора остепениться, найти себе хорошую женщину.

— Черт возьми! — смеется Слим. — Приличная девчонка не захочет связываться с таким старым ископаемым.

— Почему? — удивляется Эм. — Говорят, у каждого есть на свете вторая половинка.

— Хотите верьте, хотите нет, милая барышня, а в молодости я был, как говорится, хоть куда. Мужественная фигура, обаяние… Честное слово, я был чертовски красив! Девушки слетались, как мотыльки на огонь.

— Вот видите! — торжествует Эмми. — Вам бы только помыться надо.

— Где эта чертова дорога, — бормочу я.

— Да уже с минуты на минуту… А-а! Вот она! — восклицает Слим. — Что я говорил?

Компендиляриум внезапно вылетает на широкую проселочную дорогу.

— Смотрите! — Слим показывает вдоль дороги на восток. — Вон там пояс бурь!

Лигах в десяти от нас над горизонтом нависли плотные темные тучи. То и дело взблескивают ветвистые молнии. Небольшая горная гряда накрыта низкими бурыми тучами, словно кастрюля крышкой.

— А где таверна? — спрашивает Эм.

— Отсюда не видно, — отвечает наш толстый провожатый. — Вон по той насыпи, потом между отрогами гор, там она и будет, прямо посередке. — Он наклоняется поближе к Эм и напускает в голос таинственности. — Одинокая таверна посреди пустой равнины. Всю ночь напролет ветряные ведьмы воют у ее стен, стучат в окна, скребутся в дверь когтями — впустите меня, впусти-ите!.. Ты боишься ведьм, маленькая барышня?

У Эм глаза огромные.

— Не знаю, — шепчет. — Никогда их не встречала.

— Тучи бурого цвета из-за сульфатов, — продолжает Слим обычным голосом. — Каждый день таверну поливают сернистые дожди.

— Давайте скорей, — говорю я. — Уже недалеко, и дорога хорошая.

— Даже слишком хорошая. — Слим хмурится, смотрит вправо-влево. — Кто-то ее расчистил. И шире она стала с прошлого раза.

— Тонтоны? — спрашивает Лу.

— Дороги строят рабы, не тонтоны, — поправляет Слим. — Во всяком случае, ездить здесь наверняка стали больше. Залезайте-ка вы лучше все в короб. Если кого встретим, лошадь я еще смогу объяснить, а вот почему столько народу без меток, это уже сложнее.

— Нет уж! — настораживаюсь я. — Что тебе помешает отвезти нас куда-нибудь не туда и сдать тонтонам?

— Слушайте, Компендиляриум раньше странствовал с бродячим цирком. В нем дрессированных зверей перевозили. Стены решетчатые, вам все будет отлично видно. Не понравится что-нибудь — можете запросто меня пристрелить.

Мы переглядываемся. Мейв чуть заметно качает головой. «Не доверяй ему».

— Я поеду с тобой, — говорю. — Остальные — в короб!

— Не слышала, что ли? — сердится Слим. — Сказал же, это опасно!

— А я сказала, что поеду рядом с тобой. И с волкодавом.

Я привязываю Гермеса сзади к тележке. Все наши забираются в короб, в темную душную тесноту. Устраиваются на соломе. Косые лучи солнца падают сквозь решетки под потолком, как Слим и говорил.

Последним залезает Лу.

— Надеюсь, там нет блох, — говорит он.

— Что бы ни случилось, ни звука, — предупреждает Слим. — Замрите и не высовывайтесь, пока я не скажу.

Толстяк вдруг переменился, словно другим человеком стал. Голос, взгляд и даже неохватное тело вдруг подобрались. Он выглядит настоящим бойцом. А это не так-то просто для мужчины в розовом платье.

— Все нормально? — спрашиваю я. Наши кивают.

Мы захлопываем дверцы. Я забираюсь на козлы, со мной Следопыт, Нерон устраивается у меня на коленях. Слим втискивается рядом. Слим бодро подстегивает Моисея волоками. Компендиляриум скрипит и трогается с места.

* * *

С каждым оборотом колес я все ближе. К поясу бурь. К «Гиблому делу». К Джеку. Рука сама тянется к Сердечному камню на шнурке. Пальцы смыкаются вокруг прохладной гладкости. Скоро я увижу Джека. Самой не верится. Столько всего случилось за это время. Внутри у меня все сжимается. Бросает то в жар, то в холод. Я стосковалась по его глазам цвета лунного серебра. По его улыбке, от которой переворачивается сердце. По его губам, его прикосновениям, теплому запаху шалфея.

Запах. Божемой.

Я вся в поту, перемазана в грязи, мне жарко… От меня, наверное, воняет, как от скунса! Когда я в прошлый раз купалась? Уже и не вспомню. Поворачиваюсь к Слиму.

— От меня пахнет? — спрашиваю.

— Э-э… — запинается он.

— Божемой, точно. Пахнет. Очень плохо? Честно скажи!

— Ну, бывает и хуже. Но не благоухаешь, уж точно.

— Так я и знала, — расстраиваюсь я. — Что же делать?

— Ты меня спрашиваешь? Позволь тебе напомнить, я сам хожу в женском платье и без нижнего белья.

Я смотрю на него и не вижу. От ужаса потемнело в глазах. Наконец-то я встречусь с Джеком, а он тут же на месте хлопнется в обморок от моего аромата. Надо как-то помыться, и постирушку устроить, и…

— Погоди-ка, — говорю я. — Тот тип, что за Молли подглядывал… Вот что, я попрошу разрешения помыться в ее ванне! Как приедем, сразу купаться! — Я счастливо улыбаюсь. Прямо камень с души упал.

— Ну посмотрите только, солнышко из-за туч вышло! — радуется Слим. — Скажу тебе, сестрица, ты красотка, когда улыбаешься. — И подмигивает. — Если я хорошо знаю «Гиблое дело», а я это заведение отлично знаю, тебе придется чем-нибудь заткнуть ту замочную скважину.

Солнце клонится к закату. Всего три-четыре лиги осталось до пояса бурь.

— Недалеко уже, — говорит Слим. — Еще, я так думаю… Тпру, Моисей! Стоять!

Он натягивает вожжи. Компендиляриум со скрипом останавливается.

К дереву у дороги пришпилен человек. Толстый железный штырь проткнул ему горло.

Недавно. Может, пару дней назад. Умирал он тяжело и долго. С виду худой, изможденный. Лет сорок. Как нашему Па.

Нерон каркает. Я держу его покрепче, а то у вороньего племени есть такая привычка — мертвых клевать. Над этим покойником кто-то уже поработал. То ли вороны, то ли еще какие трупоеды.

— Ты его знаешь? — спрашиваю я.

— С детства, — отвечает Слим. — Его зовут Билли Шесть.

Широкое лицо Слима багровеет. Он начинает слезать с козел. Я хватаю его за руку.

— Эй, куда?

— Нельзя его так бросать, — говорит Слим. — Надо похоронить по-человечески.

— А если нас увидят? — спрашиваю я.

Слим плотно сжимает губы. Шумно дышит через нос.

— Почему остановились? — раздается шепот Лу из-за решетки под крышей короба.

— Тут знакомый Слима, — объясняю я.

Мы смотрим на Билли. Долго молчим.

— Никто не заслуживает такой смерти, — говорит Лу.

— Билли ушел в леса, когда тонтоны отобрали у него участок, — говорит Слим. — Он поклялся вредить Управителям земли сколько сможет.

— Надеюсь, он им устроил ад на земле, — говорю я.

Слим оборачивается ко мне. Лицо как неживое.

— Сейчас поедем аккурат мимо его прежнего дома. Если повезет, никого не встретим. Полезай в короб, к вашим.

— Нет, — отрезаю я.

Слим качает головой.

— Место опасное, — говорит он. — Вперед, Моисей!

* * *

Проезжаем еще немного. Может, с половину лиги. Нерон летит впереди.

— Бывший дом Билли вон там, справа, — говорит Слим.

Посреди поля стоит небольшой домик. Кровля поросла травой, стены слеплены из камня, бревен, глины и старых покрышек, словно сами собой из земли выросли. Два поля засеяны, одно вспахано, а самое дальнее вспахали наполовину. Там и сейчас кто-то работает, волочет за собой плуг.

— Хорошая земля, — замечаю я.

— Хорошая, — соглашается Слим. — Билли с нее двадцать лет кормился.

Дверь дома открыта. По тропинке к дороге бежит женщина. Машет нам рукой.

— Остановимся, — говорит Слим.

— Нет, едем дальше, — велю я.

— А я сказал — остановимся.

— А я сказала — едем дальше! — Я тычу ему в бок арбалет.

— Это ненадолго, — спокойно говорит Слим. — Главное, молчи. И лицо прикрой.

Почему-то мне становится неловко. Сама не знаю, что так подействовало. Его спокойное лицо, ровный голос. Чувствую себя дурочкой. Как будто недопонимаю что-то важное. А что — не могу сообразить.

— Стоять, Моисей!

Компендиляриум снова останавливается. Скрипит и качается, пока Слим слезает с козел. Мы со Следопытом тоже спрыгиваем на землю. Я поправляю шиму и шейный платок, чтобы только глаза было видно.

Помогаю Слиму отвязать правый борт короба, потом левый.

— Саба! — Лу шепчет совсем тихо, но мне через стенку слышно. — В чем дело?

— Нас окликнули люди из бывшего дома Билли, — отвечаю я.

— Тихо сидите, — шикает Слим. — Я постараюсь от нее отвязаться побыстрее.

Женщина подбегает к нам. Какая там женщина. Девчонка. Щечки раскраснелись, глаза блестят. Стройненькая, одета чисто. Лет шестнадцати с виду. На лбу клеймо Управителей земли, круг из четырех частей. За поясом арбалет.

Девчонка прижимает к сердцу кулак.

— Долгой жизни Указующему путь! — Она запинается. Увидела Следопыта. Я кладу руку на голову пса.

— А, не обращай внимания. Он ласковый, как ягненок, — уверяет Слим.

Делает такой же знак — сжатый кулак к сердцу. Я повторяю за ним.

— Долгой жизни Указующему! — говорит Слим. — Чем тебе помочь?

— Мне нужно родить. — Девочка говорит очень быстро и тихо. — Столько времени прошло, а я все никак. Если ребенок скоро не появится, пришлют другую, а меня отдадут в рабство. — Она колеблется всего миг, потом вытаскивает из кармана серебряную цепочку и протягивает Слиму. — Возьмешь в обмен?

Слим внимательно осматривает цепочку одним глазом.

— Неплохая, — говорит он. — Семейная драгоценность?

Девчонка гордо выпрямляется. Задирает подбородок:

— Земля — вот моя семья, другой нет. Указующий избрал меня, чтобы исцелить ее.

— Конечно, — кивает Слим. — У меня есть как раз то, что нужно. Куда же я засунул ту микстуру?

Он перебирает пузыречки. Девочка оглядывается через плечо. Мужчина в поле бросил плуг и шагает к нам.

— Пожалуйста, поскорее! — просит девчонка.

— Я видел у дороги, какой-то тип прибит к дереву, — небрежно произносит Слим.

— А, паразит, — отвечает она. — Хотел новый мост поджечь. Илай его поймал. Ну, вместе с ночным патрулем ловили. Неделя уж как.

— Ночной патруль, вот оно что, — откликается Слим. — Здесь часто нарушают комендантский час?

Девочка с тревогой посматривает на Илая, но не умолкает. Похоже, ей тут совсем не с кем поговорить. На меня она внимания не обращает.

— Бывают неприятные случаи, как стемнеет, — рассказывает она. — Не только у нас, в других хозяйствах тоже. Вода в колодцах портится, скотина пропадает, плуги ломаются. Пожары всякие. В прошлом месяце у нас лошадь пропала. Илай вон на себе пашет. Вот он собрал соседей, кто живет в нашем секторе, и организовал ночной патруль. А у вас точно есть снадобье?

Слим принимается выдвигать ящики.

— Где-то здесь было… Так вы считаете, тот парень вам все это устраивал?

— С тех пор, как Илай паразита проткнул, у нас неприятности прекратились, — отвечает девчонка. — Он думает, это отродье в лесу обитало.

— Илай сам покончил, э-э… с паразитом? — спрашивает Слим.

— Ну, я тоже немножко помогла, — нервно хихикает девчонка. — А то паразит дрыгался ужасно. Возни с ним было…

— Вот оно что, — говорит Слим. — А, нашлось! По две капли развести водой, два раза в день. И не только вам, сударыня, вашему, э-э… напарнику тоже. Не в обиду будь сказано, чтобы одного сделать, надобны двое.

Он вручает девчонке пузырек темного стекла. Та сует бутылочку в карман.

— Две капли дважды в день, — повторяет, чтобы не забыть.

— В течение десяти дней, — поясняет Слим. — Иначе не подействует.

— Миссури! — Илай еще издали выкрикивает ее имя. Мощный, как бык. Соломенные волосы. Полные губы. Лицо красное. В руке огнестрел. За поясом арбалет.

— Миссури! Ты что общаешься со всяким отродьем?

— Я просто о новостях спросила, Илай! — отвечает девчонка. — Вдруг они по дороге что-нибудь слышали.

— Ты! Торгаш бродячий! — Илай хватает Слима за руку. — Метку покажи! Что за дрянь такую напялил? — Он задирает рукав розового платья и хмыкает, увидев клеймо. Резко отталкивает от себя толстяка. — Давай вали отсюдова! Нечего таким, как ты, шляться по хорошей земле. Еще раз увижу, я с тобой разберусь, понял?

Мы спешно поднимаем стенки Компендиляриума, затягиваем веревки.

— Как не понять, господин! — Голос у Слима дрожит. — Долгой жизни Указующему путь!

— Я тебе дам долгую жизнь! — Илай стреляет в землю у самых ног Слима. Слим отпрыгивает. Илай смеется. И вдруг прищуривается. Заметил Гермеса.

— Откуда у тебя такой отличный конь? Украл небось? Вот так и моего один паразит увел. Я этого коня забираю, именем Указующего! Миссури, отвяжи его.

Девчонка торопливо исполняет. У меня сдавило грудь. Гермеса я не отдам.

— Умоляю, господин, не забирай мою лошадку! — канючит Слим.

— Не смей скулить! — Илай наводит огнестрел на нас со Слимом. Следопыт начинает глухо рычать. Замолкает, только когда я кладу руку ему на голову.

— Злобных псов я пристреливаю, — говорит Илай. — Почему твоя баба вся закутана? Такая страшная, что смотреть невозможно?

— У нее мокнущая оспа, господин, — отвечает Слим.

— Может, ее тоже пристрелить? — спрашивает Илай.

Нерон кружится у нас над головами.

— Я отведу коня, Илай, — говорит Миссури. — Только он нервный очень.

Она слишком сильно тянет за веревку. Гермес мотает головой и приседает.

— Как ты его держишь? — сердится Илай. — Черт побери, вот дура. Отпусти слегка веревку.

Он отвлекся всего на миг, но мне хватает. Я незаметно машу Гермесу рукой. Конь словно с ума сходит. Дико ржет, бьет копытами и мощным рывком освобождается. Миссури падает и с криком закрывает голову руками. Передние копыта Гермеса зависают в воздухе прямо над ней. Илай смотрит на них.

Я хватаю огнестрел обеими руками. Илай вцепляется в свое оружие. Тоже обеими руками. Нерон с карканьем пикирует на него сверху. Следопыт щелкает зубами у ног. Илай чуть-чуть ослабляет хватку. Я вгоняю огнестрел ему в лицо.

Илай отшатывается. Оружие отлетает в сторону.

— Ходу, ходу! — ору я на Слима.

Он вскакивает на козлы. Я бегу за Гермесом. Умница, успел отбежать в сторонку, от греха подальше. Но Миссури уже на ногах. Целит в меня из арбалета. Стреляет. Промахивается.

Я тоже вскидываю арбалет. Громадная лапища обхватывает меня сзади за горло. Илай. Сдавил шею, душит. Я брыкаюсь, но он сильнее. Вырывает арбалет из руки. Приставляет к виску.

Следопыт кидается на Илая. Рычит, зубами щелкает. Илай пинком отшвыривает его.

Подбегает Слим с огнестрелом в руках.

— Я ее убью! — ревет Илай. — Бросай оружие, руки вверх! Миссури, держи его под прицелом!

— Уже, — откликается Миссури.

Слим бросает огнестрел. Поднимает руки над головой.

— Отзови свою псину! — вопит Илай. — И ворона тоже! Я их всех убью!

Слим отзывает Следопыта. Нерон продолжает напасть на Илая. Каркает и норовит клюнуть в голову.

Илай на мгновение отпускает мое горло. Я успеваю прохрипеть:

— Нерон, уйди! Нельзя!

Нерон подчиняется. Кружит над нами и тревожно кричит.

— А ты не простая торгашка, — говорит Илай.

Он сдвигает назад мою шиму. Его глаза расширяются. Увидел татуировку.

Илай улыбается.

Я стою лицом к Компендиляриуму. Вижу какое-то движение за решеткой.

— Миссури, глянь, кто тут у нас… — начинает Илай.

Щелчок арбалета.

Голова Илая откидывается назад. Он взмахивает руками и валится на землю.

— Илай! — визжит Миссури.

Я падаю на колени, хватаю ртом воздух. Лу выпрыгивает из Компендиляриума, в каждой руке по арбалету.

Миссури палит в него наугад.

Лу стреляет в нее. Не промахивается.

И тишина.

Жуткая.

После всего этого ора, хаоса и страха.

Лу помогает мне встать на ноги.

— Жива? — спрашивает.

— Ага, — киваю я.

Из тележки вылезают Мейв, Эмми и Томмо. Видят мертвых Илая и Миссури. Эмми начинает плакать.

— Не плачь о них, сестренка, — говорит Слим.

— Что теперь? — спрашивает Мейв.

— Я бы все тут сжег, с ними вместе, — говорит Слим.

— Дым заметят, — возражает Томмо.

— Придется их закопать, — вздыхает Слим. — Займитесь, ребята. Я не могу.

Деваться некуда. Мы выкапываем яму в лесу, где скрывался Билли. Эмми помогать не заставляем. Она тихо плачет, отвернулась от всех. Работаем молча. Лу совсем бледный. Он не как мы, не привык видеть внезапную смерть. Недавно я думала, что Город Надежды меня закалил. Но нет, не настолько я стала бесчувственная. И всем не по себе, судя по лицам. Кроме Слима.

Когда мы начинаем забрасывать Илая землей и палыми листьями, Слим перехватывает лопату Лу. Свободной рукой тянется к арбалету, но я его останавливаю.

— Нельзя убить человека дважды, — говорю ему.

Слим смотрит на меня долгим взглядом. Потом плюет Илаю в лицо.

— Это тебе за Билли, подонок.

Миссури уже присыпана тонким слоем земли, как вдруг Слим говорит:

— Постойте!

Слезает в яму. Вытаскивает что-то у мертвой из кармана и прячет в кошель, что у него на поясе. Мы с Томмо, Лу и Мейв помогаем ему вылезти из ямы. Я успела краем глаза увидеть, что он припрятал. Крошечный пузыречек темного стекла. По две капли два раза в день, чтобы родить ребенка.

По крайней мере, так ей Слим сказал.

* * *

Уже в сумерках все снова загружаются в Компендиляриум.

— Пару лиг проехать осталось, — объявляет Слим. — Я говорил, что к вечеру будем на месте!

Горы поначалу казались такими жалкими, а сейчас громоздятся, высокие и мрачные. Пояс бурь — пустынная равнина и одинокая таверна посередине.

Встретимся в таверне «Гиблое дело». Будь там в следующее полнолуние.

Я иду к тебе, Джек!.. Забираюсь на козлы.

— Нет уж! — возмущается Слим. — Неприятности к тебе липнут, как мухи к навозу. Хочешь добраться до «Гиблого дела» живой? Полезай в короб, как все.

Я в растерянности. Не могу вспомнить, где был Слим, когда Илай увидел мою татуировку. Не заметила в суматохе. Если он тоже разглядел…

Слим тычет пальцем в сторону гор:

— Смотри, как близко! Я мог вас давным-давно сдать, если бы хотел, и черта с два твой арбалетик меня остановил бы. Давай, теряем время.

— Ну хорошо, — сдаюсь я. — Ладно.

— Полетим как молния, — обещает он. — Только держись!

Следопыт остается со Слимом. Нерон летит над нами. Гермес рысью бежит за повозкой. Я забираюсь в короб. Втискиваюсь между Мейв и Эмми.

— Пошел! — орет Слим, и Моисей срывается с места.

Мы упираемся спинами в стенки Космического Компендиляриума. Дорога здесь получше, но все равно сильно трясет. А колымага и так на ладан дышит. Держится на веревках да на честном слове. От каждого толчка появляются щели. В углах. Между стенками и крышей. Между полом и стенками. Мы в страхе переглядываемся.

— А она не развалится? — спрашивает Эмми.

— Нет, конечно, — говорю я.

Щели становятся шире. Повозка трещит по всем швам.

— Ложись! — кричит Лу.

Мы падаем мордой в солому. Под колесо попал большой ухаб. Космический Компендиляриум подлетает вверх, потом с размаху шмякается вновь на дорогу. Пол трескается. Визжит Эмми. Мы проваливаемся в дыру.

Что щас будет… Удар о землю, потом колесами сверху, дикая боль, ох-пожалуйста-пусть-все-скорее-закончится-только-бы-скорее-все-закончилось…

Мы падаем не на дорогу.

Не ударяемся о землю. Нас не калечат колеса. Руки-ноги не сломаны. Никто не помер. Мы все еще в повозке. Компендиляриум катится дальше. А мы нечаянно открыли его секрет. В коробе двойное дно. Фальшивый пол, а ниже тайник. Туда мы и свалились.

А на что это мы свалились?

О-ох…

* * *

Прямо перед моим носом дуло огнестрела.

Обернуто тряпкой, только самый краешек высунулся.

Тайник полон свертками разного размера. Дно и стенки обшиты мягкой тканью, чтобы секретный груз не побился в дороге.

Мы все лежим друг на друге в путанице рук, ног, соломы и поломанных досок. Понемногу распутываемся и начинаем осматриваться. Лу берет в руки небольшой сверток. Сдергивает тряпку. В свертке арбалет. Эмми разворачивает метательную трубку. Мейв достается меч. Томмо находит пучок стрел и еще какое-то оружие, совсем непонятное. Все начищено, блестит от масла. Хоть сейчас в бой.

— Он же лекарь, — говорит Эмми.

— Лекарь и торговец оружием, — уточняет Мейв.

Мы все молчим. И вдруг у меня в голове что-то щелкает.

— Божемой, — шепчу я. — Значит, есть сопротивление.

— Что? — не понимает Лу.

— Этот его друг, Билли, — объясняю я. — Жил в лесу, вредил Управителям. Мы вчера привал сделали, потому что Слим должен был передать оружие. Когда было его дежурство, он куда-то уходил, а вернулся — на ботинках земля. Я думала, приснилось, но… И с тонтонами он не дружит. Черт, он возит оружие для бойцов сопротивления!

— Может, затем и в «Гиблое дело» едет, — задумчиво произносит Мейв. — Тоже оружие доставить.

— Наверное, Молли в сопротивлении, — догадывается Эмми.

— Может, он и для Билли оружие вез, — продолжаю я. — Только тому уже не требуется, раз он к дереву прибит.

— Постой, с чего ты взяла? — не соглашается Лу. — Если кто-то возит оружие, это еще не значит, что он какой-то там борец за свободу. Да тут целый арсенал! Черт, вдруг он это для тонтонов припас? Даже скорее всего. Они нас и встретят в «Гиблом деле». Не один твой изменщик Джек, а еще его гадкие новые друзья в черном.

Лу смотрит на меня в упор.

— За твою голову объявили награду, а Джек своего не упустит. Он такой. Отличный ход — подольститься к Указующему путь. Передать ему Ангела Смерти. Слим знаком с Молли, Молли с Джеком… Дальше сама сообрази. Ловушка это, вот что. Слим — шпион тонтонов. Он с самого начала знал, кто ты. Разыграл нас, как дурачков. Не свобода, а смерть. Наша смерть.

Все молчат. Переваривают его слова.

— Нет, — говорю я. — Ты неправ.

— Да ну? — отвечает Лу. — А если подумать?

Трудно дышать. Вспоминаю, как мы встретили Слима.

Шима сползает назад. Нельзя, чтобы он увидел татуировку! Быстро поправляю шиму, сердито сдвигаю брови. Ну?

— На восток, — отвечает он. — Доставка товара в одну таверну в поясе бурь. Называется «Гиблое дело».

— Эй там, сзади, как дела? — кричит Слим.

Я хватаю огнестрел, какой поближе. С размаху проламываю переднюю стенку короба, там, где козлы. Бью еще раз и еще. Проталкиваюсь в дыру, расширяю ее локтями. Вываливаюсь на сиденье рядом со Слимом. Следопыт еле успевает отодвинуться.

Слим смотрит удивленно.

Я наставляю на него арбалет.

— Кто я, отвечай, урод?

— Нашла время самокопанием заниматься, — хмыкает он.

— Мы видели твой груз, — говорю я.

— А-а, — отвечает Слим. — Тут, видишь ли, дело такое…

Он переводит взгляд на дорогу. Широко раскрывает глаза. Божемой.

Я гляжу вперед.

А впереди поднимается в небо столб черного дыма. Ударяет в сернистую тучу, как пар в крышку кастрюли, и растекается в стороны.

— Что-то горит, — замечаю я.

— «Гиблое дело», — отзывается Слим. — Больше тут гореть нечему.

Значит, Молли в беде.

У меня сердце останавливается. А потом пускается вскачь. Там же Джек. Он меня ждет.

— Надо туда ехать, — говорю я.

— Само собой, — отвечает Слим. — Сейчас прямо по насыпи…

Дорогу пересекает широкая полноводная река. Через нее ведет насыпь из больших валунов и бетонных плит. На том берегу дорога исчезает между отрогами гор.

Оттуда и валит дым. Черные клубы движутся нам навстречу.

— Впереди пожар! — кричу я нашим. — «Гиблое дело»!

Нерон тревожно каркает. Слим кашляет. Прикрывает рот и нос шейным платком.

Лу высовывает голову в дыру. Видит дым.

— С ума сошли? Стоять! Поворачиваем обратно!

— Мы едем туда, — отвечаю я. — Передай всем.

Он хочет спорить, но что-то, наверное, такое видит по моему лицу. С проклятием исчезает в дыре. Слышно, как он там раздает приказы.

Я натягиваю шиму на самый нос. Жалобно скулит Следопыт. Я глажу его, заставляю лечь у меня в ногах. Стягиваю рубаху и заматываю псу голову. Лежать, вот умница.

Космический Компендиляриум летит по насыпи. Дым накатывает плотными черными волнами. И вдруг расступается. На дороге возникают шестеро всадников. И все как один в черном.

Черные плащи.

Черные всадники.

Тонтоны.

* * *

Шестеро. Скачут нам навстречу. Строем, по двое.

У меня в животе все сжимается. Первая встреча с тонтонами после битвы на Сосновом холме.

— Можно было догадаться, — бормочет Слим. — Эти гады любят играть с огнем.

— Тонтоны! — предупреждаю наших. — Не высовывайтесь!

Дорога по насыпи узкая. Не разъехаться.

— Прямо к нам скачут, — говорю я Слиму.

— Как у тебя нервы, крепкие? — спрашивает он.

— Да, наверное, — отвечаю.

— Приходилось играть в гляделки? — спрашивает Слим.

— Нет.

— Смотри и учись, — говорит он. — И пригнись-ка лучше. Все-таки за твою голову награда объявлена.

Сердце пропускает удар. Наши взгляды встречаются.

— Ты с самого начала знал, — говорю я.

— Ваше счастье, что вы меня ограбили, а не кого другого, — говорит Слим.

— Кто ты? — спрашиваю я.

— Друг, — отвечает он. — Пригнись, Ангел.

Я сползаю с сиденья. Скрючиваюсь рядом со Следопытом.

— Поше-ол! — кричит Слим во все горло. — Поехали в Египет, Моисей! Хей-я!

Мы мгновенно набираем скорость. Компендиляриум скрипит и дребезжит.

— Будем надеяться, что он не развалится, — замечает Слим.

Я осторожно выглядываю из укрытия. Держу арбалет наготове.

— Не стреляй без надобности, — предупреждает Слим.

— Тебя остановят, — говорю я.

— А я не остановлюсь, — отвечает он. — Щас покажем этим светлячкам представление. — Он вытаскивает из кармана белый носовой платок. — Они просто увидят, что старый дурак Сальмо Слим опять не справляется со своим блохастым верблюдом.

Слим встает на козлах и бешено машет платком.

— Помогите! — орет он изо всех сил. — Помогите! Верблюд не слушается!

А сам держит волоки мертвой хваткой, в свободной руке.

Мы летим навстречу тонтонам.

— Помогите! — вопит Слим.

Они держат строй. Расстояние быстро уменьшается.

— Сейчас врежемся! — вскрикиваю я.

— Новички всегда трусят! — орет он в ответ. — Проигрывает тот, у кого раньше сдадут нервы. Кто первый моргнет. Это точно буду не я.

Тонтоны плотной группой скачут нам навстречу.

Ближе.

Еще ближе.

Я замираю. Не дышу.

Тридцать шагов между нами.

Двадцать пять.

— Ну давайте, — шипит Слим. — Моргайте, сволочи!

Двадцать.

Пятнадцать.

— Моргайте, твари! — орет Слим.

Они расступаются, как по команде. Словно услышали. Трое налево, трое направо.

Я скрючиваюсь еще сильней. Тонтоны с грохотом проносятся мимо. Чуть ниже нас, по склонам насыпи. Клубится пыль. Мелькают копыта, сапоги, плащи. В лицо бьет запах гари и пота. На одно мгновение сердце замирает — вдруг один из них Джек?

Треск огнестрела. Слим вскрикивает и падает на сиденье. Правое плечо разворочено.

— Слим! — ахаю я.

— Держи вожжи! — приказывает он.

Я взбираюсь на сиденье и перехватываю вожжи. Оглядываюсь назад. Тонтоны исчезают в туче пыли.

Гермес бежит рядом с телегой.

Слим прижимает к ране платок. Стискивает зубы, чтоб не заорать от боли. Кричит через дыру в стенке:

— Взорвите дорогу!

— Что? — переспрашивает Лу.

— Там такие шарики, в них штырьки! — кричит Слим. — Выдерни штырьки и бросай шарики назад!

Я крепко держу вожжи. Дорога прямой линией уходит в просвет между горами. Затянутый дымом.

Ничего не происходит. Ничего. Ничего.

И вдруг:

БУММ! Грохот взрыва рвет воздух. Земля под колесами вздрагивает.

Оглядываюсь через плечо.

Стена воды вперемешку с камнями и песком взметнулась к небу. Насыпь разнесло в клочки. Ни всадников, ни лошадей не видно.

— Достали их? — спрашивает Слим.

— Не знаю, — отвечаю я. — Они быстро скакали. Могли переправиться еще до взрыва.

— Если ушли, нас будут искать, — говорит Слим. — Вот и пробрались незаметно.

У него на лбу выступил пот. Лицо серое.

— Что за черт, Слим, — недоумеваю я. — Ты не шпион тонтонов. Кто ты тогда?

Он дергает краем рта. Наверно, пытается улыбнуться.

— Главное сейчас — до «Гиблого дела» добраться, — говорит Слим.

Гиблое дело

Моисей с разгона влетает в плотную стену дыма. Ничего не видно. Глаза слезятся. Дышать невозможно. Щас во что-нибудь врежемся. Нет, выскакиваем опять на простор. Впереди виднеется таверна. Ее пожирает пламя. С треском и ревом. Пожар озаряет безлюдную равнину. На низко нависшие тучи ложатся отсветы. Рыжие, белые, желтые. Клубится черный дым. Волнами расходится жар.

«Гиблое дело» гибнет.

Мы мчимся к перекрестку. Я выжидаю, сколько можно, потом натягиваю волоки. Моисей замедляет ход и останавливается. Пятится. Ревет.

Слим обмякает, приваливается боком ко мне.

— Найди Молли, — велит он.

— Мейв! Эмми! — зову я. — Слима ранили!

Они бегут ко мне, тащат котомку с лечебными снадобьями. Я уступаю место Мейв, а сама вместе со Следопытом спрыгиваю на землю.

— Следопыт, жди тут! — Я бегу к горящему дому. Кашляю, задыхаюсь. Дым ест глаза.

— Саба! — Голос Лу. Его шаги за спиной. И шаги Томмо. — Саба, вернись!

— Может, там Джек! — кричу в ответ.

Налетаю на стену жара. Твердая, будто каменная. Меня отбрасывает назад. Лу хватает за одну руку, Томмо за другую. Они оттаскивают меня, а я упираюсь изо всех сил.

— Нет! — кричу я. — Пустите!

— Если там кто и был, все померли давно, — говорит Лу.

— Нет! — Я отчаянно вырываюсь.

Дом одноэтажный. Из хлипких обломков, что остались от Разрушителей. Стены гнутся и проседают. Оглушительный треск. Средняя часть крыши рушится в огонь.

— Где у них перегонный куб? — спрашивает Томмо.

— Что? — говорит Лу.

— В котором пойло делают! — кричит Томмо. — Одна искра, и рванет!

— Бежим! — орет Лу.

Мы бросаемся прочь от дома. БУМММ!

Нас подбрасывает в воздух. Я грохаюсь ничком. Сразу вскакиваю. Кидаюсь обратно.

— Джек! — кричу я.

— Саба, стой! — Лу толкает меня на землю и падает сверху. Закрывает меня своим телом. Сверху сыплются куски таверны.

* * *

Лежу неподвижно. Все тело занемело.

— Слезай, — говорю я.

Лу не шевелится.

— Слезь с меня, сказала!

Он с трудом встает. Протягивает мне руку. Я ее отталкиваю. Встаю сама. Подхожу к догорающим останкам «Гиблого дела». Пламя довольно урчит, доедает ошметки. На земле валяется вывеска таверны. Обгорела, краска почти вся осыпалась. Громадная волна вот-вот проглотит лодочку на бурном море. Подхожу ближе, сколько можно вытерпеть жар. Вглядываюсь в огонь. Ищу… сама не знаю что. Не знать — страшнее всего.

Подходит Томмо.

— Ты вся дрожишь.

Обнимает меня за плечи.

— Вряд ли он здесь был, — говорит Томмо.

Я смотрю в небо. Сернистые тучи потихоньку редеют. Сквозь них просвечивает полная луна. Стискиваю в руке Сердечный камень. Холодный.

— Он сказал, что будет ждать меня здесь в полнолуние, — шепчу я.

— Еще только начинает темнеть, — говорит Томмо. — Наверное, он еще в дороге.

— Думаешь? — спрашиваю я.

Громко каркает Нерон. Скачет по земле недалеко от нас, хлопает крыльями и дергает головой вверх-вниз.

— Что он там нашел? — говорит Томмо. А я уже срываюсь с места. Мы бежим к Нерону.

Нерон подпрыгивает на макушке шляпы. Потрепанной коричневой шляпы с широкими полями. За ленту засунуто сизое голубиное перо.

Смотрю и не могу выговорить ни слова. Он украл ее в Городе Надежды. Сорвал у кого-то прямо с головы. Эмми украсила шляпу голубиным пером. Как-то вечером, по дороге к Полям Свободы.

Это шляпа Джека.

Томмо сгоняет Нерона и подает мне шляпу. Вдруг обрушивается дождь. Только что ничего не было, и вдруг потоп. Липкий бурый дождь из сернистой тучи.

Я мгновенно промокаю насквозь. У Томмо волосы облепили лоб, грязные капли стекают с носа и подбородка. Обхожу вокруг него и бреду дальше. Без цели. Не думать, не чувствовать, это неправда, не может этого быть…

Не могу дышать. Горло сдавило. Бросаюсь бегом. Ноги скользят по мокрой земле. Слышу, Томмо бежит за мной. Огонь шипит и гаснет под дождем.

Вдруг впереди, шагах в двадцати, кто-то появляется из облака дыма, из дождя и мрака. Женщина в длинном рыжем пальто ведет за собой лошадь.

Вооружена.

И целится прямо в меня.

* * *

Торможу на всем бегу. Томмо тоже останавливается.

— Это моя шляпа, — говорит женщина. — А мародеров я убиваю.

Одежда у нее мокрая насквозь, мятая и грязная. Спутанные белокурые волосы завязаны в хвост. Полные розовые губы. Женственные изгибы тела под длинным платьем. Скорбные глаза обведены темными кругами. Голова повязана шарфом, низко, на самый лоб. Лицо осунувшееся. Видно, что давно не спала. Такая красивая, что дыхание перехватывает.

— Ты Молли, — говорит Томмо. — Про тебя Айк рассказывал.

— Айк умер, — отвечает она.

— Где Джек? — спрашиваю я.

— Джек? — повторяет она.

Я вырываю шляпу у Томмо из рук.

— Это его, — говорю. — Где он? Черт тебя побери, где Джек?

— Не знаю, — отвечает она. — Я его не видела с тех пор, как… А ты кто?

— Это его шляпа! — кричу я. — Где он?

— Он шляпу здесь оставил, — говорит она.

— Значит… его здесь нет, — говорю я.

— Никого здесь нет, кроме меня, — отвечает она.

Дождь слабеет. Скоро совсем перестанет.

— Его здесь нет, — шепчу я. — А шляпу он оставил…

Из глаз текут слезы. Я со злостью их смахиваю.

— Я ему говорила, что шляпа дурацкая, но плакать-то зачем? — произносит женщина. Смотрит на меня внимательно. Выпускает поводья и подходит ближе ко мне. Глаз не отрывает от Сердечного камня.

— Божемой, — шепчет она, словно сама себе не верит. — Сердечный камень Джека…

Она протягивает руку и сдвигает мне шиму на затылок. Трогает кончиками пальцев татуировку. Пальцы дрожат. От нее несет выпивкой.

— Ты Саба, — говорит она. — Что ты здесь делаешь? Где Джек?

— Что значит — где Джек? Он позвал меня на помощь! Он в беде. Просил встретиться с ним здесь в полнолуние.

— Но… как? Я не понимаю, — растерянно говорит она. — Я думала, он поехал к тебе. То есть…

— Саба! — Это Лу зовет.

— Эмми! — кричит Томмо. — Мы нашли Молли!

Мы с Молли смотрим друг на друга. Подбегают Лу, Эмми и Следопыт.

— Молли! — Эмми с визгом бросается к Молли. Обхватывает ее за талию.

— Эй! Вы кто? — Молли поднимает руки повыше. — Слим?

Слим ковыляет к нам, весь в бинтах, опирается на Мейв. Бледное лицо блестит от пота.

— Божемой, Слим, что случилось? — Молли отпихивает Эмми и кидается к нему.

— Тонтоны по дороге подстрелили, — объясняет Слим. — Наверно, им платье не понравилось.

— А с этими ты как встретился? — спрашивает Молли.

Слим обнимает ее за плечи здоровой рукой.

— Напали на меня на большой дороге. Долго рассказывать. Ты как?

— Да ничего, — отвечает Молли. — Я давно этого ожидала. «Гиблое дело», последний оплот безнравственности и разгула. Они бы и раньше добрались, только знают, что у меня и клиентов-то нет. Всех, кто не в ладах с законом, давно переловили или просто истребили, а Управители не пьют и со шлюхами не знаются. Стоило ли из-за меня утруждаться?

Она невесело усмехается.

— Ну что, выходит, доставка не нужна, — говорит Слим.

Лицо Молли становится замкнутым. Она косится на нас.

— А, при них можно, — машет рукой Слим. — Они видели оружие.

— Значит, действует запасной план, — говорит Молли. — Передашь все Брэму и Кэсси.

— Я так и знала! — Мейв тычет Лу пальцем в грудь. — Все-таки есть сопротивление! Слим возит оружие, а «Гиблое дело» — передаточный пункт. Я права? Права?

— Нельзя сказать, чтоб ты ошиблась, — отвечает Слим.

Я хватаю Молли за локоть.

— Молли, — умоляю я, — почему ты думала, что Джек поехал ко мне?

— Он сам так говорил, — отвечает Молли. — Когда приезжал мне рассказать насчет Айка. Собирался сразу за тобой отправиться. Вы ведь на запад хотели ехать, так?

— А давно это было? — спрашиваю я.

— Н-не знаю… пару месяцев назад, наверное…

— Молли! — Я встряхиваю ее. — Вспомни, это очень важно!

От встряски у нее шарф съезжает со лба. И я вижу розовый краешек подживающего, еще припухшего рубца. Сдергиваю шарф совсем.

Ее заклеймили.

Буква Ш на лбу.

Я этот знак еще с Города Надежды знаю. Размалеванные девушки и мальчишки с улицы Райского блаженства ложились с первым встречным за дозу шааля, за выпивку или горсть цветных бус. А тонтоны ставили им клеймо.

Ш.

Шлюха.

* * *

Мы сидим на перевернутых ящиках возле Космического Компендиляриума. Одна жестянка полынного виски уцелела после взрыва в таверне. Всем досталось по глотку, даже Эмми. Пойло убийственное, хуже сосновой водки Айка, а она валила с ног. У меня горло обжигает.

— Сколько их было? — спрашиваю Молли.

— Двое, — отвечает она.

— Тонтоны, — говорит Мейв.

Молли кивает.

— В таверне только мы с Джеком. Он рассказал мне про Айка… Только Джек способен потащиться в такую даль, чтобы сообщить плохие новости. Если б я от кого другого услышала, наверное, не выжила бы.

Мы все молчим. Я вроде и не знакома с Молли, но мы с ней связаны через Джека и Айка. У меня сердце болит за нее.

— Я ему сказала, чтоб уезжал, — рассказывает Молли, — а он остался, ждал, когда я оклемаюсь. Тут они и явились. Тонтоны. Джек… Ну, это же Джек… Старался им зубы заговорить, но их двое, он один… Его здорово побили.

— Его били, — повторяю я. От одной мысли холод по коже.

— Угу, — кивает Молли. — А потом… Один из тех при нем остался, а другой… ну… — У нее на глазах выступают слезы, переливаются через край. — Простите, — шепчет она, вытирает щеки рукой. — А потом они мне клеймо поставили.

Эмми бросается к ней, обнимает изо всех сил.

— Не плачь, Молли! Теперь мы с тобой. Все хорошо.

Эмми маленькая, не понимает. Болью Молли наполняется все вокруг, воздух густеет, не вдохнуть. Сама чуть не плачу, смотрю на Мейв — она стиснула зубы.

Слим сидит рядом с Молли, то и дело сжимает ее руку.

— Никто не может испортить твою красоту, — говорит он и целует ее в лоб, прямо в жуткую отметину.

Она всхлипывает и смеется одновременно.

— Врун ты, — говорит. — Милый, хороший мой врун.

Снова обматывает голову шарфом.

— Когда они уехали, — продолжает Молли, — я… никого не хотела видеть. Сказала Джеку, чтобы ехал к тебе, Саба. Чтобы слушался своего сердца. Слово с него взяла.

— А он? — спрашиваю шепотом.

— Обещал, — отвечает она.

— Я его не видела, — говорю я.

— Сдается, я его последней видела, — добавляет Мейв.

— Ты? — удивляется Молли.

— Он ей дал Сердечный камень, Сабе передать, — объясняет Эмми.

— И притом он совершенно случайно был вместе с тонтонами, — цедит Лу.

— Что? — вскидывается Молли. — Джек никогда бы к ним не пристал! Ни за что! Я его знаю.

— Значит, плохо знаешь, — отвечает Лу.

— Зато я хорошо знаю, что мне твой тон не нравится! — говорит Молли. — Джек мой друг. Старый верный друг. Не смей на него напраслину возводить!

Лу отворачивается.

— Он был с ними, Молли, — говорит Мейв. — Я своими глазами видела. И одет был как они.

— Его, наверное, в плен взяли, — говорит Молли.

— Вот и я так подумала, — подхватываю я.

— Он свободный был, не в кандалах, — возражает Мейв.

Молли хмурится. Допивает виски из жестянки и наливает еще. Замечает взгляд Томмо. Он все это время глаз с нее не сводит.

— Что не так? — спрашивает Молли.

— Не пей много.

— А тебе-то что?

— Айку бы не понравилось, — говорит Томмо.

— Откуда знаешь?

— Я Томмо, — отвечает он. — Айк взял меня к себе. Он все время о тебе рассказывал. Говорил, что вы с ним… и со мной… Что у нас будет семья.

— Не будет никакой, к чертям, семьи, — отвечает Молли. — Айк помер.

— Он меня называл сыном, — говорит Томмо.

— Не жди, что я тебя тоже буду сыном звать, — откликается Молли.

Жестокие слова. Обидные. У Томмо слезы на глазах. Он их смахивает. Зубы сжимает, чтоб не плакать.

— Свинство так говорить, — не удерживаюсь я.

— Иди к черту! — Молли в один глоток выхлебывает жестянку и опять себе наливает.

— Зачем ты с ним так? — спрашивает Эм.

— Тихо, Эмми, — шикает на нее Лу.

— Не буду тихо! — возмущается сестренка. — Ты не одна Айка любила! И не только ты по нему тоскуешь. Томмо не виноват, что его убили. Он за него знаешь как бился! Он Айка любил не меньше, чем ты!

Молли уставилась в свою жестянку.

— Нет, меньше! — говорит она. — Никто его не любил так, как я, черт бы вас всех побрал! — кричит Молли и швыряет кружку не глядя. Мы еле успеваем пригнуться.

Молли тяжело дышит. Старается взять себя в руки. Через силу улыбается.

— Прости, Томмо. Зря я на тебя вызверилась.

Он кивает. Не поднимает глаз.

— Что дальше будем делать? — спрашивает Мейв.

Молли смотрит на Слима. Он держится за плечо, лицо осунулось от боли.

— Поедем к Брэму и Кэсси, — говорит Молли. — Спрячем оружие. Слима подлечим. Там и подумаем, что дальше.

— Я никуда не поеду, — заявляю я. — Джек сказал встретиться с ним здесь.

— Ты же ничего не знаешь наверняка, — сердится Лу. — Так и будешь тут всю ночь сидеть? Ждать, пока он явится и сдаст тебя тонтонам?

— Джек такого не сделает, — говорит Молли.

— Сделает, не сделает… не о том речь, — вмешивается Слим. — Сейчас важнее, что здесь опасно. И Молли, и Сабе, и всем. На нас четыре убитых Управителя плюс еще взорванная насыпь. Если из тонтонов хоть один выжил, нас уже ищут. У Брэма и Кэсси надежно. Туда и поедем.

— Тонтоны знают только о тебе, — замечаю я. — Мы с Компендиляриумом никак не связаны.

— Эй, эй! — говорит Мейв. — Если бы не Слим, нас бы здесь не было. Из-за нас его ранили. Или это для тебя ничего не значит?

— Ладно, поезжайте тогда с ним. А я буду ждать Джека.

— Такая вера в друга делает тебе честь, — говорит Слим. — Но вот что я тебе скажу. Если он связался с тонтонами, то сейчас он не хозяин своей судьбы. Ты ему плохо поможешь, если допустишь, чтобы с тобой случилось то же самое.

— Ты, видно, не слушал, — отвечаю я. — Джек в беде, ему нужна моя помощь, он прислал мне весточку об этом.

Я говорю, а сама смотрю в упор на брата. Пусть только посмеет снова сказать гадость о Джеке.

— Тем более надо ехать к Брэму, — упорствует Слим. — Брэм придумает, как нам лучше поступить. Он знает здешние места. И тонтонов знает.

Все ждут моего ответа. Если б я могла думать только о себе, уперлась бы намертво. Но сердце и голова подсказывают, что надо еще подумать о Мейв, и Томмо, и Лу, и Эмми. Они в опасности из-за меня. Слима ранили, тоже из-за меня. А еще Молли. Женщина Айка.

— Далеко он живет, этот Брэм? — спрашиваю я.

— Недалеко, — отвечает Молли. — В трех часах к северу.

— Ладно, — говорю. — Только я должна оставить Джеку знак. Чтоб он знал, где меня искать.

— Я знаю, что нужно. Пошли! — говорит Молли.

По ее слову мы собираем обломки «Гиблого дела». Выкладываем их вдоль дороги на север, начиная с вывески. Не слишком ровно, чтоб не бросалось в глаза тем, кто не знает.

Нужен последний штрих. Молли смотрит на меня задумчиво. Может…

И тут к нам подлетает Нерон. Еле тащит в клюве Джекову шляпу. Роняет ее точнехонько куда надо и громко каркает — смотрите, какой я умный.

— Вот это да, — говорит Молли.

Я прижимаю поля шляпы парой камней, чтобы ветром не унесло.

— До встречи, Джек, — шепчу я.

* * *

Молли приводит свою лошадку, Прю. Мешок с самым необходимым она давно собрала и припрятала до времени, когда тонтоны явятся изничтожать таверну. А потом она делает странную вещь.

Молли отходит немного в сторону от таверны. Место как любое другое на этой чертовой равнине, только тут сложены горкой несколько камней. Молли встает перед ними на колени и надолго застывает со склоненной головой.

Мы вопросительно смотрим на Слима. Он пожимает плечами. Когда Молли возвращается к нам, глаза у нее красные. Видно, что ревела. Мы делаем вид, будто не замечаем.

И вот мы готовы в путь. Я и Молли верхом, Лу на козлах, рядом с ним Томмо. Моисей с самого начала невзлюбил Мейв и с места не сдвинется, если ее видит. Так что Мейв едет в коробе вместе с Эмми, Следопытом и Слимом. Слима постарались уложить поудобнее, но на куче оружия трудно с комфортом устроиться, особенно раненому. Он не жалуется. Только выпивает какой-то зеленой жидкости — она вроде должна притупить боль.

У перекрестка оглядываемся напоследок. Таверна понемногу догорает.

— Ну, вот и все, — говорит Молли. — Нет больше «Гиблого дела». Я, мой отец, мой дед, его отец… Я последняя в роду бестолковых дурней, что держались за эту таверну. Неуместный оптимизм, наследственная черта. Вечно ждешь просвета в тучах. Даже в поясе бурь.

Мы направляемся на север. Проезжаем то место, где лежит Джекова шляпа. Вся моя надежда — на эту потрепанную старую шляпу. Неуместный оптимизм. Видать, в моей семье тоже есть такая наследственная черта.

Девятый сектор

Первые признаки жизни мы сначала не видим, а слышим.

Ночной ветерок приносит далекие звуки оркестра. Ритмичная музыка. Топот ног и хохот. Люди веселятся.

— Празднуют они, что ли? — удивляется Молли. — Странно. Тонтоны такого не позволяют. Тем более уже комендантский час наступил. Что там творится?

Мы направляем лошадей поближе к Компендиляриуму.

— Останови-ка, — велит Молли. — Побудьте пока здесь, а мы разведаем, что и как.

Впереди уже показалась ферма.

— Стоять, Моисей, — негромко произносит Лу.

Дорога в этом месте делает поворот. Справа и слева кедровый лес. Из короба выпрыгивает Следопыт, за ним соскакивают Эмми и Мейв. Помогают вылезти Слиму, он морщится от боли. Совсем побледнел. Видно, дорога ему тяжело далась.

Перед нами раскинулись поля. У самой дороги ферма. Довольно большой дом из покрышек, скрепленных глиной. Крыша из железных листов. За оконным стеклом светит масляная лампа. Веселье происходит в амбаре, в другом углу двора. Из распахнутых дверей выплескиваются голоса, музыка и свет. Во дворе тесно от лошадей и телег.

— Угоняй любую — никто не заметит, — шепчет Лу.

— И думать забудь! — шикаю на него я.

В лесу справа от нас печально воркует голубь. Слим показывает рукой, чтобы все замолчали. Снова голубиный зов. Слим отвечает.

Из-за деревьев бесшумно выходит человек. Огромный, как гора. Эмми ахает и прячется за спину Мейв.

Верхняя часть лица у незнакомца закрыта маской. Грубая такая маска из коры и кукурузных початков. Жутко увидеть такое ночью в лесу. Следопыт принимается рычать.

Человек в маске прижимает к сердцу кулак.

— Долгой жизни Указующему путь!

— Чтоб он в аду сгорел, — отзывается Слим. — Вечер добрый, Брэм. Зачем ты маску нацепил? У тебя там праздник вроде. Я думал, это запрещено.

— Особый случай, — объясняет Брэм. — Первый урожай в Девятом секторе. Земля здесь плодородная, спасибо тем трудягам, у кого тонтоны ее отобрали.

Он снимает маску и подходит к нам.

— Симпатичное платьице, Слим. Кто это с тобой? Никак Молли?

— Привет, Брэм, — говорит Молли.

Брэму на вид года двадцать два. У него густые черные волосы, бычья шея и глаза сонного енота. На лбу клеймо — круг, разделенный на четыре части.

— Что ты здесь делаешь, Молли? — спрашивает Брэм. Хмурится. Заметил перевязанное плечо Слима, обгорелое платье Молли и ее перепачканное сажей лицо. — Божемой, тебя все-таки выкурили.

Брэм помогает Молли сойти с лошади. Обнимает за плечи.

— Ты как, ничего?

— В норме, — отвечает Молли. — Тонтоны ранили Слима. Надо бы Кэсси его осмотреть.

— Мы с ними на дороге столкнулись, — поясняет Слим. — Взорвали насыпь.

Брэм присвистывает.

— А это кто такие? — спрашивает он, глядя на нас.

— Друзья, — отвечает Молли.

— Нельзя, чтобы тонтоны о них прознали. — Слим кивает мне.

Я спрыгиваю с Гермеса. Нерон взлетает и усаживается на ветке. Я нерешительно подхожу ближе.

— Давай, сестрица, — подбадривает Слим.

Я стаскиваю шиму. Открываю татуировку в виде полной луны. Сонные глаза Брэма вмиг раскрываются.

— Познакомься, Брэм, — говорит Слим. — Это Саба.

— Быть того не может! — Брэм пожимает мне руку своей лапищей. — Знаешь, за твою голову обещают награду.

— Потом, потом, — останавливает его Слим. — Надо убрать Компендиляриум с глаз долой. Когда насыпь взлетела на воздух, там было шестеро тонтонов. Если кто-то уцелел, нас наверняка ищут.

— Оружие привез? — спрашивает Брэм.

— Есть куда сгрузить? — откликается Слим.

— Само собой, — говорит Брэм. — Сюда, налево. Я покажу.

Мы спешно уводим Моисея с телегой в лес. По приказу Брэма заравниваем следы от колес. Брэм выбирает дорогу так, чтобы Компендиляриум везде мог проехать, не обломав ни веточки. Хотя в одном месте еле-еле протискивается.

— Повезло, — говорит Слим.

— Везение ни при чем, — возражает Брэм с усмешкой. — Все вымерено.

— Пришли, — объявляет он, когда мы оказываемся на небольшой полянке в чаще леса.

На первый взгляд полянка как полянка. Брэм опускается на колени и руками разгребает толстый слой сырой слежавшейся хвои. Ага! Он откидывает деревянную крышку и скрывается в яме. Постепенно — значит, там лестница. Мы подходим ближе.

Среди корней вырыта целая подземная комната. Просторная. Даже Брэм может распрямиться. Вместо лестницы наклонное бревно. С него содрали кору и сделали зарубки-ступеньки. Лу начинает спускаться.

— Под ноги смотри, — советует Брэм.

— В смысле?

— Шестой ступеньки нету, — улыбается Брэм. — Но я об этом предупреждаю только друзей. Ну, давайте потихоньку.

Мы спешно разгружаем Компендиляриум. Перетаскиваем оружие в подземное хранилище, а Брэм и Лу укладывают его ровными штабелями.

— Где ты все это достал? — спрашиваю я Слима.

Он отводит меня в сторонку.

— Есть одно место, — шепчет мне на ухо. — Насс-Камп, военная база Разрушителей. Там столько всякого зарыто…

— Где это? — спрашиваю.

— Помнишь, где вы меня остановили? Я как раз только что загрузился. По той же дороге к северу, миль пять примерно будет.

Слим похлопывает себя пальцем по носу, потом наставляет палец на меня. Наш общий секрет.

Эмми тащит охапку тех смертоносных взрывчатых шариков. Идет осторожно, мелкими шажками.

— Дай лучше я, — подбегает Томмо.

— Я сама! — Эмми сердито сверкает глазами. Спотыкается. Верхний шарик взлетает в воздух.

— Лови его! — вопит Слим.

Мейв в прыжке перехватывает шарик одной рукой, уже у самой земли. Все переводят дух.

— Уфф… — Слим вытирает лоб. — Некоторые штырьки плохо держатся, — объясняет он.

Эмми пристыженно отдает свой груз Томмо.

Наконец все оружие сложено в подземном убежище. Мы отгоняем Компендиляриум в овраг. Пристраиваем за двумя громадными стволами упавших кедров. После всех передряг вид у тележки довольно обшарпанный.

— Бедняга Компендиляриум, — вздыхает Слим.

— Завтра мы его починим, — говорит Брэм.

— А сейчас что? — спрашивает Молли. — Не вовремя мы, да?

— Можно и так сказать, — отвечает Брэм. — У нас сегодня собрался, считай, весь Девятый сектор. Верные слуги Указующего, все до единого. Но Кэсси надо осмотреть рану Слима. Я тут кое-что придумал, только слушайтесь меня и выполняйте все в точности. Я вас проведу в дом. А Моисею придется остаться здесь. В нашем секторе верблюдов не водится.

— Он же реветь станет, — возражает Слим. — Его бы в конюшню. У вас есть конюшня?

— Само собой, — говорит Брэм. — Только…

— Он подружился вот с этим конем, с Гермесом. Если поставить их рядом, ему будет спокойно, — говорит Слим.

— С ума сойти, — вздыхает Брэм. — Верблюд в конюшне! Ладно уж, ненадолго ведь. Только Кэсси сам об этом расскажешь. Раненого она убивать не станет.

Мы возвращаемся к дороге. Вдруг слышим тихий звук, будто голубь воркует. Мы застываем на месте.

— Опять тот же звук, — Брэм отвечает.

— Кто это? — спрашиваю я.

— У меня и кроме вас имеются новые друзья, — говорит Брэм. — Тут нынче довольно оживленно.

Из-за деревьев бесшумно выскальзывают двое. Оба в масках. Таких, как у Брэма была. Держат наготове огнестрелы.

Снимают маски.

Он худой, лохматый, босой. Весь в татуировках. Она сложена как боец. Длинные волосы заплетены в сотню косичек. Суровое лицо. Настороженные глаза.

Крид. Эш.

Мы думали, они погибли в Темнолесье.

А они тут, перед нами. Живехоньки.

* * *

У меня перехватывает горло.

— Эш! — кричит Эмми.

С разбегу прыгает на шею Эш, прилипает, как репей, и покрывает все лицо восторженными поцелуями. Суровая Эш смягчается, как и всегда с моей сестренкой.

— Все такая же шустрая, — замечает она.

Шлепает Эмми по попе и ставит на землю. Крид ерошит волосы Эм, подмигивает и сверкает белыми зубами в улыбке.

Тут набегаю я. Слезы щиплют глаза. Сгребаю Эш в охапку.

— Привет, красавица, — говорит Эш.

— Мы думали, ты погибла, — шепчу я.

— Нет уж, я упрямая, — отвечает она. — А вы какого черта тут делаете?

— Джек меня вызвал, — говорю я.

— Джек! — Ее лицо темнеет. — Еще раз увижу — убью гаденыша! Саба, он переметнулся к тонтонам.

— Нет, Эш, все совсем не так.

Больше ничего сказать не успеваю. Подбегает Томмо, за ним Лу, и опять начинаются поцелуи да объятия.

Крид хватает мою руку, прижимает к сердцу.

— Я знал, что ты без меня не сможешь! — И вдруг замечает Молли. Замирает. Отшвыривает мою руку, точно обжегся. — Боже мой, кто ты?

— Эш, Крид, это Молли, я вам о ней рассказывал, — говорит Брэм.

Крид подходит к ней прямо вплотную. Смотрит потрясенно.

— Я на тебе женюсь.

Молли презрительно кривит губы.

— Как будто я пойду за такого замухрышку чумазого.

Он стирает у нее со щеки пятнышко золы. Нежно-нежно.

— Пойдешь, — говорит Крид. Молли смахивает его руку, точно муху. Крид только улыбается и не спеша отходит. Молли хмурится ему вслед. Вся порозовела от досады.

— Крид, — окликает Эш. Кивком указывает на Мейв.

Мейв не шелохнулась с того мига, как Эш и Крид появились, точно призраки. Лицо в лесном полумраке болезненно-белое. Хуже, чем у Слима.

— Мейв удрала, когда в Темнолесье убивали Вольных ястребов и разбойников с большой дороги. Бросила Эш и Крида на произвол судьбы.

Они молча направляются к Мейв. Обходят ее с разных сторон и скрываются в лесу. Мейв сперва стоит неподвижно, потом, как очнулась, бросается за ними.

— Им есть о чем поговорить, — замечаю я. — Брэм, нужна твоя помощь. Мой друг в беде.

— Пойдем в дом, познакомитесь с Кэсси, — отвечает он. — Там и поговорим.

* * *

Кэсси по возрасту примерно как я. Полненькая, румяные щеки, внимательные глаза. Даже бровью не повела, когда мы все ввалились к ней в дом. Только быстро глянула на наши с Лу татуировки.

Выставила нам тазы с горячей водой, мыло и чистые тряпочки. Лу и Томмо мылись в одной комнате, а мы, девчонки, с Нероном — в спальне Кэсси и Брэма.

— Девочка пусть никому не показывается, — распоряжается Кэсси. — А вам эту одежду здесь носить нельзя, сразу в глаза бросится. Вы все выше меня, но поищите в сундуке. Что найдете, можете брать. — И Кэсси уходит обрабатывать рану Слима.

Мы с Эмми и Молли мигом раздеваемся до белья. У Эмми глаза на лоб лезут от вида изгибов Молли, запакованных в красные штанишки с оборками. Нерон пищит и хлопает крыльями.

— Нерон, прекрати! Извини, — говорю я. — Он не знает, что он ворон.

Молли смеется.

— Эмми, хватит таращиться! — Я хватаю тряпку и намыливаю сестренке шею.

— Ай! — вскрикивает Эм.

— Этот ваш друг, Крид… Он псих? — спрашивает Молли.

— Не больше, чем мы все, — отвечаю я. — Ты с ним поосторожней.

— Пусть он сам поосторожней, — хмурится Молли.

— Стой смирно! — велю я сестренке. Оттираю ей лицо и уши. — Никто мне не верит насчет Джека, — продолжаю я. — И Лу, и Томмо… Вроде Мейв говорит, что верит, но… По-моему, не очень. Эш мечтает его убить. Крид, наверное, тоже. Так что… за него только ты, я и Эм.

— Я люблю Джека, — говорит Эм.

— Да ну? — откликается Молли.

— Ага, и Саба тоже, только она такая…

Я макаю голову Эмми в таз. Эмми пыхтит и отплевывается, а я яростно мылю ей волосы.

— Я все знаю про вас с Джеком, — говорит Молли. — Как увидела его, сразу поняла, что он кого-то нашел. По глазам видно. А еще он показал мне Сердечный камень.

У меня полыхают щеки. Отпускаю Эмми и принимаюсь мыться. Сегодня полнолуние. Джек найдет наше послание возле таверны и приедет сюда, что бы там Слим ни говорил. Я снова увижу Джека. От одной мысли все переворачивается внутри. Я тру себя изо всех сил, так что кожа начинает гореть.

Расчесываю пальцами волосы. В Городе Надежды мне обрили голову для боев в Клетке, но с тех пор волосы здорово отросли. Может, когда-нибудь снова станут как у Лу, до пояса. И больше никто никогда их не отрежет.

Молли подходит ко мне с костяным гребешком.

— Давай расчешу. — Она водит гребешком по моим волосам. Наносит на них розовое масло.

— Вотри в кожу, чтоб мягче была, — советует Молли.

— Мне надо поговорить с Брэмом насчет Джека, — говорю.

— Лучше я, — отвечает Молли. И исчезает в вихре юбок, я даже слова не успеваю сказать.

Я смазываю кожу маслом и нахожу в сундуке Кэсси штаны и рубаху. Мне коротковато, но не слишком уродски. Мы с Эмми выходим к остальным.

Слима после лечения уложили в постель в потайном закутке. Когда я заглядываю к нему, он уже крепко спит. Следопыт улегся в ногах, охраняет. Крида и Эш не видно. Мейв сидит у очага, молчит, уставилась в огонь. Молли в углу шепчется с Брэмом. Головы склонились друг к дружке, он держит ее за руку и кивает. Открывается дверь в другую комнату. Выходят Брэм, Лу и Томмо. Я ахаю. Их всех коротко остригли. Нет больше длинной золотой косы! Лу ее носил с детства. У меня сжимается сердце.

— Зачем? — спрашиваю я.

— В Новом Эдеме мужчины не ходят с длинными волосами, — объясняет Кэсси. Лу держит свою косу в руках. Толстая, золотистая, она блестит при свете очага. Лу смотрит на меня с вызовом.

— Я даже рад, что ее отстригли, — говорит он. — Надоела.

Брэм поворачивается к нам. А Молли смотрит на меня. Чуть заметно качает головой. Я хмурюсь. «Потом», — говорит она одними губами.

— Не время для объяснений. Нам даже всем вместе показываться нельзя, слишком риск большой, — предупреждает Брэм. — Подождем, пока все разъедутся. Многое надо обсудить. Что делать со Слимом и с вами со всеми. А сейчас мы с Кэсси пойдем к гостям, пока нас не хватились.

Они раздают маски всем, кроме Эмми.

— Что это? — спрашиваю я.

— Иногда лучше всего прятаться на виду, — говорит Брэм. — Нынче ночью одинокий огонек в лесу сразу вызовет подозрения, а пару-тройку лишних танцоров в амбаре никто не заметит.

— Нельзя разве здесь остаться? — спрашиваю я.

— Опасно, — отвечает Кэсси. — Сюда целый день кто-нибудь заходит. Вряд ли вы захотите забиться к Слиму в тайник за стенкой.

— Маски ни за что не снимайте, — добавляет Брэм. — Помните, на вас нет клейма. А Сабу с татуировкой вообще все ищут. Доставить ее Указующему — великая честь.

— Если кто спросит… — наставляет Кэсси. — Саба и Томмо, вы уже месяц как поселились на ферме в Семнадцатом секторе. Лу и Мейв, то же самое. Такого сектора нет, но здешние об этом не знают. Побоятся выставить себя дураками и притворятся, будто слышали о нем.

— Извини, Томмо, тебе лучше рта не раскрывать, — говорит Брэм. — Делай вид, будто стесняешься.

Томмо кивает. Его щеки заливает темный румянец.

— А нам как себя вести? — спрашивает Лу.

— Как те двое в доме Билл, — говорю я. — Будто вы хозяева мира и всех, кто в нем живет.

— Эмми пусть сидит в амбаре на чердаке, где зерно хранится. Мы ей поможем залезть, — говорит Брэм. — Сегодня никто туда не сунется. Все в поле так наломались, что зерно уже видеть не могут.

— А можно мне посмотреть на танцы? — спрашивает Эмми.

— Можешь подглядывать в щелочку, — отвечает Брэм, — только тихо, поняла? Чтоб не зашуршало, не скрипнуло, ясно тебе?

Эмми кивает. Кэсси с Брэмом надевают полумаски, и мы за ними. В один миг превращаемся в незнакомцев. Сами друг друга не узнаём.

— А у меня какое будет прикрытие? — спрашивает Молли.

— Придумаем что-нибудь, — говорит Брэм. — Пошли!

* * *

Прикрытием Молли оказывается Крид.

Он выныривает из конюшни совсем рядом с домом.

— Так я и думал, что он объявится, — замечает Брэм.

— Боже мой, да он в приличном виде! — изумляюсь я.

И впрямь. Одежда чистая, татуировки прикрыты длинными рукавами и воротником рубашки. Волосы аккуратно подстрижены. Даже ботинки надел. Совсем другой человек.

— А ты красивый, Крид! — восхищается Эмми. — Я раньше не замечала.

Крид нацепляет маску и пристраивается рядом с Молли.

— Чудесно выглядишь, — улыбается он. Молли молчит. — И пахнешь чудесно, — продолжает Крид. Молли на него даже не смотрит. — Слушай меня внимательно, Солнечный Зайка. Подъезжать ко мне смысла нету. Во всяком случае, тебе.

— Ох, — жалобно отвечает он.

— Ты же не носишь ботинки, Крид, — поддразниваю я.

— Особый случай, — говорит он. — Они не мои. Эш одолжила. Она сейчас дежурит, охраняет территорию.

Брэм помогает Эмми залезть по наружной лестнице на чердак, где хранится зерно, а Кэсси ведет нас к открытым дверям амбара. Там, внутри, горят десятки фонариков, кружатся пары. Управители Земли. Молодые. Сильные. Работники. Производители.

Наши по одному заходят в амбар.

Я хватаю Молли за руку. Оттаскиваю в сторону.

— Молли! Что сказал Брэм?

— Прости, Саба, — отвечает она. — Если Джек появится, не показывайся ему на глаза.

У меня земля уходит из-под ног.

— Что? Почему? — переспрашиваю я.

— Брэм здесь долго связи налаживал. Со мной, со Слимом, еще кое с кем. Соседи и подумать не могут, что он не такой же верный Управитель Земли, как они. Нельзя этим рисковать. Тебя укрывать опасно, за твою голову награда объявлена. Он поможет тебе выбраться из Нового Эдема, и только.

— Но ты же ему сказала, что Джек — твой друг? Дело не во мне, Молли. Джек в беде. Он тебе не чужой.

— Ну еще бы, — вздыхает Молли. — Слушай, Саба. Джек всю жизнь в разные неприятности ввязывается, а потом сам же и выкручивается. Ему не привыкать. Понимаю, тебе слова Брэма поперек горла, но нужно шире смотреть. Здесь его дом. Не можем мы навлекать опасность на Кэсси и на всех наших. Обещай, что сделаешь, как сказал Брэм.

— Джек мне весточку прислал, — отвечаю я. — Не зря же я в такую даль притащилась.

— Как отсюда уедем, делай что хочешь, — говорит Молли. — Хочешь рисковать — рискуй сама по себе. Только дай слово, что ничего не предпримешь, пока мы еще здесь.

Сама по себе. Опять мне, значит, в одиночку действовать, без всякой помощи. Ну и ладно. Я с самого начала так и хотела. Брэм прав, нельзя наших подводить под беду. Если Джек объявится, я не покажусь ему на глаза. Но я поеду за ним, пусть даже он будет с тонтонами. Как отъедем подальше, улучу момент и дам о себе знать.

— Дай слово, Саба! — требует Молли.

— Ладно, — говорю. — Даю слово.

— Все наши уже внутри, — говорит она. — Пойдем и мы.

У меня внутри что-то трепыхается, словно бабочка бьется в сети у паука. Опять от меня ничего не зависит. И не только сегодня, а с тех пор, как мы перебрались через ущелье и вступили в Новый Эдем. Я уже ничего не решаю. Делаю то, что вынуждена делать.

Все это началось, когда ты еще не народилась на свет.

Ты про судьбу. Я в судьбу не верю.

Не судьба, — говорит Ауриэль. — Предназначение. Все твои дороги, Саба, ведут в одну сторону.

А я всего-то хочу увидеть Джека. Поговорить с ним. И чтобы он мне все объяснил. Тогда мы вместе придумаем, как удрать из страны Демало. Чем дальше, тем все больше чувствую себя беспомощной.

— Саба? — окликает Молли.

— А, да, — говорю я. — Пошли.

* * *

Посреди амбара на помосте играют музыканты. Вокруг танцуют. С полсотни человек, не меньше. Воздух от них густой, горячий и влажный. Теснятся запахи. Пот. Мыло. Земля на сапогах. Зерно на чердаке, где прячется Эмми. Жареная свинья во дворе на вертеле. Взмахивают руки. Топают ноги. В этой музыке, в этих телах бьется и рычит что-то темное, грубое. Дикий хаос рвется наружу.

Все из-за масок. Они заводят. Высвобождают что-то такое в молодых Управителях. Три девчонки, уже в тягости, сидят на табуретах у стенки. Только у них да у музыкантов открыты лица. Все остальные в масках. Мелодия заканчивается и сразу начинается другая. Медленная. Тяжелый стук барабанов и пронзительный визг костяных дудок. Танцующие разбиваются на пары. Судя по визгу и смеху, не со своими законными.

Брэм вернулся. Чуть заметно кивает. Значит, Эмми уже наверху, затаилась между кучами зерна. Мы тоже пускаемся в пляс. Молли с Кридом. Я и Томмо. Лу и Мейв. Брэм и Кэсси.

Этот танец перенять нетрудно. Танцуешь-дразнишь. Медленно. Плечо к плечу, рука к руке, спина к спине. Совсем близко, но не касаясь. Два шага вперед, два назад, подступаете вплотную и кружитесь около друг друга. Глаза в глаза через прорези маски.

Лу и Мейв увлечены разговором, склонились друг к другу. Крид что-то говорит Молли, а та делает вид, будто его здесь и нет вовсе. Я все поглядываю на раскрытые двери в темноту. Здесь как в ловушке. Жарко. Невозможно дышать.

— Мне бы на воздух, — говорю я.

Мы с Томмо выходим наружу. Возле жареной свиньи толпятся люди. Мы отходим в сторонку. Подальше, чтобы не смогли услышать. Сдираем с себя маски. Я закрываю глаза. Ночной воздух холодит лицо. Я вздыхаю полной грудью.

И вдруг ни с того ни с сего Томмо сгребает меня в охапку, прижимается, начинает целовать. Неуклюже, неловко, исступленно. Мягкие мальчишеские губы.

Я хватаю его за локти. Отодвигаю от себя. Бережно, но решительно. Мы смотрим друг другу в глаза.

— Я верный, — говорит Томмо. — Не то, что Джек. Саба, я люблю тебя. Люблю.

Он серьезно. Правда так чувствует. Видно по лицу, по глазам. И что мне делать? Что я ни скажу, ему будет больно. Я не хочу! В его жизни и так было слишком много боли.

— Томмо, — начинаю я. — Ты… Мы…

— Саба! — Голос Эш. Еле слышным шипением с ближайшего поля. Иду на звук. Томмо за мной. Эш притаилась в жнивье.

— Тонтоны! — шепчет она. — Шесть всадников и телега. Вот-вот здесь будут.

Она исчезает, а мы с Томмо напяливаем маски и бежим в амбар, искать Кэсси и Брэма. Кэсси смотрит на танцы, пристукивает ногой в такт. Брэм отдыхает в сторонке.

— Тонтоны едут, — говорю ему.

— Наверное, проверить хотят, как мы празднуем. А, и может, этих пришло время забирать. — Он смотрит на беременных девчонок.

Мы делаем вид, что просто так болтаем. Поглядываем себе на танцующих. Томмо остался стоять рядом с Кэсси.

— Забирать? — повторяю я.

— Рожают в специальном «доме детства», — объясняет Брэм. — Там и оставляют младенцев. Их нянчат, потом воспитывают. Выращивают из них таких же Управителей Земли. Слабых или просто лишних оставляют на ночь в чистом поле. К утру младенец или замерзнет насмерть, или его дикие звери приберут.

— Сурово, — говорю я.

— В Новый Эдем годятся только самые сильные. Самые лучшие. Молли с тобой говорила? — спрашивает Брэм.

— Говорила. Я все понимаю. Неприятностей вам причинять не буду.

— Иди потанцуй, — велит Брэм. — Держись поближе к друзьям. Если что, там в углу дверь. Беги в поле.

Он бросает быстрый взгляд на потолок. Эмми, наверное, подглядывает сейчас в щелку.

— У твоей сестры хватит соображения спрятаться, если там вздумают пошарить? Ну, мало ли что.

— Конечно, — отвечаю я уверенно.

Брэм уходит. Я беру Томмо за руку, и мы снова кружимся со всеми вместе.

— Надо поговорить, — начинает он.

— Потом, Томмо, — прошу я.

Мимо нас проходят в танце Молли и Крид.

— Где ты была? — шепчет Молли.

— Тонтоны приехали, — отвечаю тоже шепотом. — Танцуйте!

Мы с Томмо и сами продолжаем кружиться. Краем глаза вижу, как Лу и Мейв, держась за руки, выскальзывают через дверцу в углу. Больше никто вроде не заметил. Куда это они?

И тут по комнате словно рябь проходит. Все оборачиваются к главным дверям. Тонтоны. Шестеро патрульных. У меня сердце сжимается. Что, если Джек с ними? Увидел он наше послание на пепелище «Гиблого дела»?

Музыка смолкает. Танцующие постепенно останавливаются. Но начальник патруля дает знак музыкантам, чтобы продолжали играть. Управители Земли снова движутся в танце. Считай, и паузы-то никакой не было. Тонтоны подходят к трем беременным, прижимают кулак к сердцу. Знак Указующего путь. Девушки наскоро отвечают таким же знаком, потом встают, начинают суетиться, собирать какое-то барахло. Сами не свои от радости.

Я вижу тонтонов только со спины. Стриженые затылки. Чистая, опрятная одежда, оружие начищено до блеска. Совсем не те обшарпанные подонки, что нам встречались в Городе Надежды и на Полях Свободы. Не могу определить, есть ли среди них Джек. Я выпускаю руку Томмо.

— Шнурок на ботинке порвался, — говорю. Опускаюсь на корточки, будто бы завязать. Под прикрытием танцующих тихо-тихо пробираюсь к боковой двери.

— Повезло девчонкам, — слышится рядом голос девушки. — Их в дом детства повезут.

— Скорей бы моя очередь! — отвечает другая.

У меня живот сводит. Сердце колотится как сумасшедшее. Я уже у дверцы. Скорчилась в темном углу. Тонтоны идут к выходу парами, беременных ведут в центре. Танцующие хлопают в ладоши, что-то бодрое выкрикивают.

Я должна узнать, с ними Джек или нет. Если он здесь, я последую за ними.

Никто не смотрит. Поднимаю щеколду и выскакиваю за дверь.

* * *

Напротив амбара большой открытый сарай. В темноте виднеются какие-то инструменты, доски, плуг, тележные колеса. Дом слева от меня.

Слышу голос. Громкий. Уверенный. Начальник патруля.

— Вы двое, — командует он, — разделитесь, быстренько проверьте вокруг амбара, и отправляемся.

Я шмыгаю в сарай. Прячусь за штабелем досок. И вдруг ощущаю Сердечный камень на шее. Трогаю. Горячий.

Джек здесь!

Меня бросает в дрожь. Дышу часто-часто. Из-за амбара выходит человек. Освещает себе дорогу фонарем.

Это Джек. В черном плаще и доспехах, как все тонтоны. Коротко подстрижен. Чисто побрит. Медленно идет вдоль амбара. Поднимает фонарь повыше, потом опускает пониже. Проверяет местность.

Я гляжу из темноты. Он приближается. Время словно останавливается. Я смотрю на Джека. На его лицо, губы, кривой сломанный нос. Глаза серебристо-серого лунного цвета.

Сердечный камень жжет ладонь. Камень не врет. Я так долго тосковала по Джеку. Снова его увидеть — как удар в сердце. Хочу окликнуть его, раскрываю рот. И закрываю снова. Джек оборачивается. Как почуял, что я здесь. Может, я нашумела? Он поднимает фонарь над головой. И в тот же миг сверху слышится шорох. Смотрю туда. И Джек тоже.

Боковая стена амбара прямо против сарая. Наружная лестница, наверху дверь на чердак. Открытая. Кто-то шустро спускается по лестнице. Это Эмми.

Джек срывает с шеи свисток на шнурке. Свистит. Поднимает тревогу. Не успеваю сдвинуться с места. Сильные руки хватают меня сзади. Одна зажимает мне рот, другая крепко притискивает к чьей-то груди.

— Ни звука, — шепчет Брэм. И мы молча смотрим.

Эм прыгает через ступеньки. До земли совсем немного осталось. К ней бегут еще тонтоны. Один с задней стороны амбара, четверо с передней, в том числе начальник.

— Попалась! — Джек сдергивает Эмми с лестницы. Бьет по лицу наотмашь. Голова Эм запрокидывается, и вся она обмякает у Джека в руках. Он бросает ее на землю.

Все это происходит в один миг. Брэм утаскивает меня поглубже в сарай. Мы забиваемся в темный угол и слушаем.

— Она, наверно, на чердаке пряталась, где зерно, — говорит Джек.

— С виду крепкая, — замечает кто-то из тонтонов. — Здоровенькая. Если ты, конечно, шею ей не сломал.

Тонтон подбирает Эмми с земли. Перекидывает через плечо.

— Да не, — говорит Джек. — Что ей сделается.

— Как вырастет, станет хорошо размножаться. Будем надеяться, — произносит другой тонтон.

— Отличная работа, брат, — хвалит начальник.

Джек салютует. Сжатый кулак к сердцу:

— Служу Указующему и Новому Эдему!

Отряд исчезает за углом амбара.

* * *

Брэм все еще держит меня. И рот зажимает. Дышу с хрипом. Все тело свела судорога. Счастье, что он меня остановил. Повезло мне, да и всем нам, что Брэм такой сильный. Когда Джек засвистел и я поняла, что Эм в беде, меня захлестнула красная ярость. А потом он ее ударил. Эм сознание потеряла. Не держи меня Брэм, я бы кинулась. Голыми руками разорвала Джека на кусочки.

— Спокойно! — тихим ровным голосом говорит Брэм. — Я знаю, куда ее повезут. Мы придумаем, как ее отбить. Она вообще девчонка с соображением?

Я киваю.

— Значит, все получится. Шуметь не надо. От этого всем хуже будет, и твоей сестре тоже. Сейчас пойдем, проводим их до ворот, как добропорядочные граждане. Ничего не случилось. В Новом Эдеме такие порядки. Если поняла, кивни.

Я киваю.

— Вот и хорошо, — говорит Брэм. — Пошли.

Выхожу за ним из сарая на свет. Из боковой дверцы амбара выныривает Кэсси. За ней выплескивается музыка.

— Эмми забрали, — сообщает Брэм.

— Нас тоже заберут? — спрашивает Кэсси.

— Нет, — отвечает он. — Мы счастливы, что они ее нашли. Мы давно замечали, что поблизости кто-то прячется. Были разные неприятные случаи.

Кэсси берет меня под руку. Брэм тоже, с другой стороны. Мы выходим к воротам как раз вовремя. Тонтоны собрались уезжать. Телега с беременными девчонками громыхает по двору. Эмми везет на лошади тот самый тонтон, что поднял ее с земли. Сестренка безжизненно обвисла у него на руке. Последним едет начальник патруля.

Брэм благодарит тонтонов:

— Мы так и знали, что тут какой-то вредитель окопался! Спасибо вам за помощь. Долгой жизни Указующему! — Брэм и Кэсси салютуют. Начальник салютует в ответ. Поторапливает лошадь, догоняет свой отряд. Джек улыбается другому тонтону. Смеется над какой-то шуткой. Ночь укрывает их. Глушит стук копыт.

Уехали.

Увезли Эмми.

Сердечный камень по-прежнему обжигает кожу. Из амбара льются музыка и свет. К нам бегут Молли, Крид и Томмо.

— Саба, ты где была? — спрашивает Молли. — Что случилось?

— Эмми забрали, — говорит Кэсси.

Я как будто во сне. Все вокруг словно в тумане.

— Джек был с ними, — говорю я. — Он ее ударил. Вырубил.

— Что? — растерянно спрашивает Молли.

— Наверняка он догадался, что она здесь не сама по себе появилась, — вмешивается Крид. — Саба, он знает, что ты здесь. Что Мейв тебя нашла.

— Он забрал ее, — шепчу я.

— Никто его не заставлял, — говорит Брэм. — Он сам засвистел, вызвал других на подмогу.

— Саба, он переметнулся, — говорит Томмо. — Лу был прав.

Я шарахаюсь от них. Чужие. Кругом чужие. Горло перехватывает.

— Где он? — спрашиваю я шепотом. — Где Лу? Я хочу к брату, где мой Лу? — Меня трясет. Я не знаю этих людей, они все посторонние, мне нужен только Лу, а его здесь нет, он где-то далеко с Мейв, а у меня никого нет.

— Тише. — Кэсси трогает меня за локоть. — Пойдем со мной. Мы пока ничего не можем сделать.

Она ведет меня к дому. Брэм разговаривает с гостями возле вертела с жарким. Слышно, как они смеются. Мы проходим мимо конюшни. Снаружи привязана пара лошадей. Я резко толкаю Кэсси и вскакиваю на ближнюю лошадь. Пускаю с места в карьер. Лошадь стояла головой к полю. Туда мы и скачем.

Летим по стерне.

Куда глаза глядят.

Лишь бы подальше отсюда.

* * *

Никто за нами не гонится.

Скачу вперед.

Слезы рекой.

И кричу.

Выкрикиваю свою ярость в ночь. Вверху летит Нерон. Безмолвный спутник. В висках стучит. Некуда спрятаться от собственных мыслей.

Все было ради Джека. Только ради Джека. Я ему верила. Заступалась за него. А он вон что сделал. Вот он какой. Он предал меня. Обманул. А Лу с самого начала был прав.

Что ты о нем знаешь на самом-то деле? Да ничего. Он играет на той стороне, с которой ему в данную минуту удобней. Он пустышка. Всех вас обманул и предал. За твою голову объявили награду, а Джек своего не упустит. Отличный ход — подольститься к Указующему путь. Передать ему Ангела Смерти.

Если бы не Брэм, я сейчас уже была бы в руках тонтонов.

Пустышка.

Обманщик.

Предатель.

Джек все время врал. О том, кто он, что он. Как относится ко мне. Я для него просто средство, чтоб достичь своих целей. Ничего больше.

Не могу об этом думать. Какая я дура… Слепая идиотка.

Молли пусть говорит что хочет. Много ли она понимает? Сама хороша, сидела годами в этом забубённом поясе бурь, дожидалась Айка.

И Сердечный камень тоже врет. Зачем только Марси мне его дала.

Без камня я бы на Джека даже не посмотрела. Не стала бы спасать его из огня в Городе Надежды. Сама отыскала бы Лу. Мы давно уехали бы на запад с ним и с Эмми. А теперь все погибло.

Лучше бы я никогда не встречала Джека.

Ненавижу его.

Ненавижу.

Обманщик. Предатель. Врун проклятый.

Дикую скачку невозможно выдержать долго. Позволяю коню делать что захочет. Он постепенно переходит на шаг. Ложусь ему на шею. Выплакалась так, что сил не осталось. Мне все равно, где я. Не замечаю, как проходит время.

Прихожу в себя от шума воды. Поднимаю голову, оглядываюсь. Мы в лесу. Конь медленно бредет по тропинке, потом совсем останавливается. Я сползаю на землю. Ковыляю между деревьями. Вдруг оказываюсь на открытом месте. На краю высокой скалы. Холодные брызги в лицо отрезвляют окончательно. Вода бьет прямо из скалы и с грохотом падает вниз, в довольно большой пруд. От высоты голова кружится.

Надо мной кружится Нерон. То и дело каркает. Луна выглядывает из-за облака. Срываю с шеи Сердечный камень. Швыряю изо всех сил. Он взлетает по дуге. И падает.

Нерон кидается вдогонку. И вдруг откуда ни возьмись черная тень.

Ястреб.

Сшибается с Нероном.

— Нерон! — кричу я.

Две птицы сцепились. Вместе падают вниз. Кричат, треплют друг другу перья.

Вот-вот шлепнутся в воду.

Нерон утонет!

Я прыгаю.

Со скалы вниз.

Плакучая вода

Вниз, вниз. Грохаюсь на воду плашмя, аж дух вышибает. Резкая боль в виске.

Погружаюсь в темную глубину.

Туда, где ютятся в глубине жуткие древние твари. Затаились и ждут меня.

Темная глубина манит. Смыкается надо мной. Наполняет легкие. Боль — черная вода. Во мне и снаружи. Надо мной, подо мной, со всех сторон.

Не бойся. Отпусти себя…

Что-то обхватывает мое запястье. Чья-то рука. Сильная. Нет. Не надо. Пробую освободиться.

Не получается. Держат крепко.

Вверх.

Вверх.

Прочь из темноты.

Прохладный воздух касается лица.

Кашляю.

Дышу.

— Нет! — Я начинаю вырываться. — Не трогай меня!

— Тише! — Чья-то рука поддерживает меня под подбородок. Тянет к берегу. Меня вытаскивают из воды. Укладывают на бок на каменистом берегу.

— Нерон, — говорю я.

Ветерок от движения. Всплеск.

Я переворачиваюсь на спину и открываю глаза. Вверху ночное небо. Я лежу на берегу пруда. Надо мной ревет водопад.

Нерон. Его сбил ястреб. С трудом встаю на колени. Нерон!

Кто-то плывет ко мне. Гребет одной рукой. В другой держит над водой Нерона. Подплывает к берегу. И я вижу, кто это.

У меня на миг останавливается сердце.

Это Демало.

* * *

Демало. Указующий путь. Хозяин Нового Эдема. Наверное, мне снится. Это не может быть наяву.

Он вылезает из пруда. Тяжело дышит, грудь ходит ходуном. Брызги долетают до меня. Холодные. Никакой не сон. Все на самом деле.

— Он жив, — говорит Демало. — Ранен только.

— Дай сюда! — Бережно держу Нерона в руках. Трудно дышать. — Нерон! — зову я.

Ворон открывает блестящий глаз. Чуть слышно каркает.

— Он весь в крови, — говорю я. — Он ранен, его надо полечить.

— У меня здесь лагерь, совсем рядом, — отвечает Демало. — Идти можешь?

— Да.

Я уже встаю. Быстро осматриваю Нерона. Кровь на грудке и на голове.

— Когда я увидел, что это ты, глазам своим не поверил, — произносит Демало.

Я на него почти не смотрю.

— Пожалуйста, скорее, — говорю я.

— Сюда, идем. — Демало ведет меня куда-то в сторону от водопада. Смотрит в небо и пронзительно свистит. — Это был мой ястреб, Кулан, — объясняет он. — Я тренировал с ним ночной полет. Не ждал гостей. Я сожалею.

Иду за ним. Сердце частит. Я кашляю. Волосы и одежда отяжелели от воды. В сапогах хлюпает. Демало босой. Белая рубаха и штаны светятся в темноте. С него тоже ручьями льет. Раньше он связывал длинные черные волосы в хвост. Сейчас они острижены по воротник.

Тропинка неровная. Я спотыкаюсь, и Нерон жалобно каркает.

— Далеко еще? — спрашиваю я.

— Уже пришли, — отвечает Демало.

Простая палатка среди деревьев. И никого вокруг.

— Где твои люди? — спрашиваю.

— Я один, — отвечает он. — Это мое убежище. Тебе ничто не грозит.

Я стою в нерешительности. Он приподнимает входной клапан.

— Ворон ранен, — напоминает Демало.

Я вхожу за ним в палатку.

* * *

Слышу, как он чем-то шуршит. Смутно вижу силуэт в темноте. Стукает кремень, и палатку заливает мягкий свет.

Демало ставит фонарь на стол.

— Давай его сюда, — командует он.

Палатка и внутри такая же простая, как снаружи. Только-только можно выпрямиться. Узкая койка, походная печка, стол, стул, деревянный сундук. Какие-то книги. Одному в самый раз, вдвоем тесновато.

Демало наливает в миску чистой воды. Достает из сундука одеяло и жестяную коробку. Движется бесшумно. Плавно и неторопливо, а получается почему-то очень быстро.

— Сядь, — велит он. Набрасывает одеяло мне на плечи. Я сажусь на стул, баюкаю Нерона на руках. Демало открывает коробку и начинает вынимать из нее разные снадобья. Наливает в воду какую-то настойку, обмакивает чистую тряпочку. — Так, сейчас посмотрим. Поднеси его поближе к свету. — Голос у Демало низкий, теплый. Раньше я его всего пару раз слышала — в камере, в Городе Надежды. И всегда он меня пугал. До мороза по коже. А сейчас все иначе. Как будто совсем другой человек. Или я не та, какой была.

— Я сама, — говорю я.

— Ты не в том состоянии, — отвечает Демало. Бережно смывает кровь с головы Нерона.

Только когда становится видно ранку, я перевожу дух.

— Просто царапина, — говорю.

Демало смазывает воронью голову мазью из журавельника.

— Меня больше беспокоит вторая рана, — произносит он. Осторожно очищает грудку. — Тихо, тихо, ты молодец, Нерон. — Вода в миске краснеет. — Наконец мы можем рассмотреть повреждения. Плоть разодрана. К счастью, сердце не задето. Рана неглубокая, — говорит Демало. — Видимо, Кулан лишь слегка задел его когтем. Крылья не повреждены, насколько я могу судить. Он быстро поправится.

— Ох! — Я не то всхлипываю, не то смеюсь. Целую Нерона в макушку. — Слышал? Ты скоро поправишься!

— Нужно наложить пару швов, — говорит Демало. — Он вытерпит?

— Вытерпит! — отвечаю. — А вот насчет меня — трудно сказать. Не выношу, когда иголки в тело втыкают. Могу и в обморок грохнуться.

Демало улыбается. Улыбка настоящая, искренняя. Никогда раньше такой у него не видела. В уголках глаз появляются веселые морщинки, зубы блестят, ровные, белые.

— Смешно, — говорит он.

Берет тонкую костяную иглу. Протирает каким-то раствором.

— Смешно? — повторяю я.

Он продевает жилку в крошечное ушко.

— Я видел тебя в бою, — говорит. — Мужества тебе не занимать.

— Что поделаешь, — отвечаю я. — У каждого свои слабости.

Быстрый взгляд в мою сторону.

— А как ты считаешь, должны ли мы учиться побеждать свои слабости?

Предал. Обманул.

— Да, — говорю я. Нерон хрипло каркает. — Он правда поправится? — спрашиваю я.

— Обещаю, — отвечает Демало. — Держи его крепче, чтобы не дернулся.

Демало медленно протягивает руку к Нерону. Ворон трепыхается, старается клюнуть. Защищается. Я успокаиваю его, придерживаю клюв. Демало начинает шить. Нерон жалобно пищит, рвется из рук. У меня слезы на глазах.

— Ему больно! — кричу я.

— Прости, но иначе нельзя, — отвечает Демало. — Держи его.

— Пожалуйста, побыстрей!

— Ты могучий воин, Нерон, — говорит Демало. — Ворон с душой орла.

Движения у Демало точные, уверенные.

— Один шов наложен, — говорит он. — Еще один остался.

— Умница мой, — шепчу я Нерону. — Такой храбрый.

Ворон только коротко попискивает. Совсем как когда я нашла его на земле. Он выпал из гнезда, а его ма нигде не было видно. Я сама плачу. Не могу вынести, что ему больно. Хуже, чем когда самой.

— Ну вот, готово, — говорит Демало. — Следи, чтобы он не повредил швы.

Я сажаю Нерона к себе на колени. Смазываю рану мазью.

— Как ты, друг мой? — Демало садится передо мной на корточки. Протягивает палец, погладить вороньи перья. Нерон делает выпад клювом. — Наверное, я это заслужил, — говорит Демало.

С короткими волосами он выглядит совсем по-другому. А волосы все еще мокрые. Растрепанные. От Демало пахнет чем-то зеленым и свежим. Он забирает у меня баночку, зачерпывает мазь пальцем, и я не успеваю опомниться, как он уже аккуратно смазывает мне ссадину на виске.

А я ему позволяю. Почему-то. Смотрю прямо перед собой, замерев. Почти не дышу.

Сколько раз я его вспоминала. И во сне он мне снился. И в том видении, и в другие разы. Я всегда пугалась. И вот мы сидим, будто старые знакомые. А на самом деле мы не знакомы совсем. Пару раз и встречались-то. И не разговаривали, считай. С врагами не разговаривают.

— С Плакучей воды далеко падать, — говорит Демало.

— Плакучая вода? Подходящее название, — усмехаюсь я.

— Ты хотела убить себя? — спрашивает он.

Я молчу.

— Когда я тебя вытаскивал, ты сказала — не трогай меня.

— Не помню, — говорю я. — Я… просто так прыгнула. Из-за Нерона.

Теперь я прямо смотрю на Демало. А он на меня. Впервые мы смотрим друг на друга по-настоящему. Свет фонаря выхватывает широкие скулы, очертания губ, гладкость кожи. Сильное лицо. Настороженное. Красивое. Глаза с тяжелыми веками, темные, почти черные.

Меня будто тянет к нему. А его ко мне. Я это еще в первую встречу почувствовала. Словно между нами натянули тонкую-тонкую невидимую нить. А еще в нем какое-то спокойствие, глубоко внутри, и от этого хочется рассказать ему правду. Хочется верить, что он меня не осудит.

— Может, я и хотела себя убить, — говорю я. — То есть не то чтобы хотела… Мне было все равно. И сейчас все равно.

— Быть одной нелегко, — говорит он. — А где твои друзья? Сестра и брат?

— Я от них ушла, — говорю я.

— Ты не такая, как они, — тихо говорит Демало. — Совсем не такая.

— Не понимаю, почему ты со мной такой добрый? — спрашиваю. — Я убила Пинча. Ты назначил награду за мою голову.

Молчание. Вдруг в тишине — стук дождя по крыше палатки. Миг, и дождь уже хлещет вовсю. Брызги долетают через открытый клапан.

— Как будто мало мы промокли, — замечает Демало. Он встает и опускает клапан. Мы остаемся наедине в тесной палатке. Воздух вдруг словно густеет.

Я встаю. Нерон задремал у меня на руках.

— Мне пора, — говорю я. Меня бьет дрожь. Мокрая одежда липнет к телу. Ноги онемели от холода. А Демало зажигает второй фонарь. Говорит, не глядя на меня:

— Тебя кто-нибудь ждет?

Эмми. Лу и Мейв. Томмо и Слим. Эш, и Крид, и все остальные.

— Нет, — говорю я.

— Сейчас ночь. И дождь идет, — говорит Демало. — Нерон ранен, ты чуть не утонула, еще не пришла в себя. Я ничего не забыл?

Да. Еще Джек меня предал. Обманул.

— Нет, — говорю я.

— Ну вот видишь, — произносит Демало. Забирает у меня Нерона. Устраивает его в коробке возле печки. Я кутаюсь в одеяло, зубы выбивают дробь. Демало достает из сундука стопку одежды. Кладет на кровать. — Переоденься в сухое, — говорит он и поворачивается ко мне спиной. Я стаскиваю мокрые насквозь тряпки. Вытираюсь одеялом. Я промерзла до костей. Никогда еще мне не было так холодно. Натягиваю мягкую рубаху, она мне до колен. Толстые носки. Чистые. Чуть-чуть пахнут им. Наконец я поняла, что это за запах. Можжевельник.

— Садись у огня, погрейся, — говорит Демало.

Я сажусь на стул у печки. Подтягиваю колени к груди, одергиваю рубаху. Обхватываю себя руками и продолжаю трястись. Слышу, как раздевается Демало. Снимает с себя мокрую одежду. Если поверну голову, то и увижу. Как странно. В жизни бы не могла такого вообразить.

Я не убежала, не бросилась в драку, не пробовала его убить. Казалось бы, как увидела, кто меня вытащил из воды, должна была вспыхнуть красная ярость. Нет. Ничего похожего.

Словно я не я. Но я и впрямь не в себе. Словно с цепи сорвалась. Чувствую себя свободной, как никогда в жизни. Свободной от Лу, от Джека, от всех, кто чего-то ждет от меня. Кто хочет меня переделать на свой вкус. Я ничего им не должна. Сейчас во всем мире ничего нет, кроме этой палатки. Словно все исчезло. Остались только я и Демало. Вдруг я понимаю, что мне было предначертано оказаться именно здесь. Именно сейчас.

Все дороги ведут в одну сторону.

— Ох, другое дело! — вздыхает Демало. Я оглядываюсь. Он натягивает сухую рубаху через голову. Я замечаю на его гладкой груди татуировку. Красное восходящее солнце, прямо против сердца. У меня самой сердце колотится, когда смотрю на его тело.

Он подбирает с пола мою мокрую одежду. Развешивает вместе со своей у печки. В углу палатки капает. Он подставляет жестяное ведро. Откупоривает бутылку зеленого стекла и наливает в две стеклянные банки темно-красную жидкость. Придвигает поближе табурет, садится и протягивает мне банку.

— За случайные встречи, — говорит Демало.

— За случайности, — отзываюсь я.

Жидкость ласкает мне язык. Душистая, обжигающая, проникновенная. Словно печальная песня.

— Никогда такого не пробовала, — говорю я. — Что это?

— Вино, — отвечает он. Смотрит бутылку на свет. — Очень старое. Очень редкое. Шепот утраченного мира.

Дождь льет. В воздухе пахнет грозой.

Мы пьем еще. Дивный напиток. Я понемногу согреваюсь. Понемногу смелею.

— А у тебя имя есть? — спрашиваю. — В смысле, кроме Демало.

— Сет, — отвечает он. — Хотя меня очень давно никто так не зовет.

— Сет. — Пробую имя на звук. Салютую банкой. — Спасибо за Нерона.

— А за себя не благодаришь?

Я молчу. Пью вино.

— Три, — произносит он.

Поднимаю глаза.

— Три раза я спас тебе жизнь. Первый раз — на Полях Свободы, второй — от Викария Пинча и вот сегодня.

Правило трех. Если три раза кого спасешь от смерти, то его жизнь принадлежит тебе. Нет. Эту ерунду Джек выдумал. Не произносить это имя, даже в мыслях! Он предал. Обманул. Ненавижу.

Дождь грохочет по палатке. Кап, кап, капает вода в ведро. Трещат дрова в железной печке. Я рассматриваю вино в банке.

— Зачем ты меня столько раз спасал? — спрашиваю я. — Мы по разные стороны. И тогда были, и сейчас.

— А на чьей ты стороне сейчас? — спрашивает он.

— Ни на чьей.

— Кажется, даже не на своей, — замечает он.

— Не понимаю смысла, — говорю я. — Ты меня вытащил. Вылечил Нерона. Почему не бросил меня тонуть? Сам же обещал награду за мою голову?

— Да, — подтверждает он.

— Тогда почему? И что дальше? Что ты от меня хочешь?

Мы смотрим друг на друга. Я чувствую его тепло. Запах его тела, его волос. Что-то древнее пробуждается и бьется у меня в крови.

Дождь капает все реже и совсем прекращается. Демало встает, откидывает клапан.

— Скоро рассвет, — говорит он. — Я хочу тебе кое-что показать. Пойдешь со мной?

— А что там? — спрашиваю я.

Он берет зажженный фонарь.

— Нечто удивительное, — говорит Демало. Видит, что я колеблюсь. — Тебе нужно куда-то ехать?

Наверняка наши меня ждут. Злятся из-за Джека, винят меня, что он забрал Эмми, хотят, чтобы я все исправила. Не могу сейчас встретиться с ними. Я просто не вынесу новых напоминаний о том, как я неправа. Я всегда и во всем неправа. Ненависть к Джеку выжигает мне внутренности.

— Саба, — окликает Демало. — Тебя где-то ждут?

— Нет, — отвечаю я. В один глоток допиваю вино, со стуком ставлю банку на стол и встаю. — Давай посмотрим это твое удивительное нечто. Ох! — Дергаю подол рубахи. — Наверное, надо переодеться.

— Твоя одежда мокрая, — говорит Демало. — Посмотри в сундуке. Я подожду снаружи.

В сундуке всего три вещи. Зеленое платье, нижние штанишки и пара крепких башмаков из свиной кожи. Костюм скорее для Молли, а не для меня. Я платья в жизни не носила. Зачем это у Демало? Проверяю свою одежду. Точно, все еще сырое. Нерон сладко спит в коробке у печки. Ругаясь себе под нос, влезаю в платье. Кое-как застегиваю пуговицы спереди. Натягиваю ботинки. Отгоняю мысли об Эмми. Выхожу в ночную прохладу.

Мир вокруг бледно-розоватый. Рассвет уже близко. Демало ждет меня. На дереве рядом с палаткой сидит ястреб Кулан. Рассматривает меня свирепыми желтыми глазами и топорщит перья. Демало смотрит на меня в платье.

— Тебе как раз, — говорит он.

Как будто заранее знал, что так будет.

— Нерону нужно спать, — говорю я.

— Мы ненадолго, — успокаивает Демало. — С ним все будет хорошо. Пойдем, надо торопиться.

* * *

Мы выходим из леса, перебираемся через прозрачный ручеек и дальше топаем по мокрому после дождя зеленому лугу. Демало торопит меня и поглядывает на небо.

— Хорошая земля здесь, — говорю я. — Не видала еще такой.

— Это Новый Эдем, — отвечает Демало.

Мы приходим к невысокому холму. Он весь зарос ежевикой. Воздух напитан ароматом зреющих ягод. Прямо в склоне холма, где кусты пореже, ржавая железная дверь. Открытая.

— Пришли, — объявляет Демало. — Собратья проведут тебя внутрь.

— Что? — Быстро оглядываюсь. Будто из ниоткуда возникают двое тонтонов. — А говорил, ты один! Что это значит?

Тонтоны склоняют головы, прикладывают сжатый кулак к сердцу. У одного в руке зажженный фонарь.

— Все здесь, господин, — докладывает тонтон.

— Что происходит? — не понимаю я.

— Обещаю, тебе не причинят вреда, — успокаивает Демало. — Это просто сопровождение. Я сейчас вернусь. — Он протягивает руки тонтонам. Те преданно за них хватаются. — Это почетная гостья, — говорит Демало. — Благодарю вас, братья!

И скрывается за холмом.

А мы с тонтонами тупо смотрим друг на друга. Я. И два тонтона. Я точно на иголках, так и жду какой пакости. Тот, что с фонарем, улыбается и кланяется.

— Следуй за мной, — говорит вежливо.

Он проходит в дверь, а я мнусь на месте.

— Прошу, — говорит второй. — Нам нельзя опаздывать.

Перешагиваю порог. Второй тонтон закрывает за нами дверь, а первый освещает дорогу. Спускаемся по ступенькам. Пахнет сухой землей. Чуть-чуть першит в носу. Вокруг смыкается плотная почвенная тишина. Ненавижу лазить под землю, как будто в западню загнали. На лбу выступают капельки пота. Мы приходим в длинное узкое помещение с широкими полками вдоль стен, вроде коек. Из нее в другую такую же. Везде пусто.

— Что это здесь? — спрашиваю я.

— Бункер. Времен Разрушителей, — отвечает тот, что идет сзади. — Когда Указующий сюда пришел, здесь их было десять. В смысле, десять скелетов. Указующий сказал, они здесь прятались.

— От чего прятались? — спрашиваю я.

— Кто их знает? Война, чума, бедствие какое-нибудь.

В конце узенького коридорчика первый тонтон открывает дверь. Двенадцать человек оборачиваются, когда мы входим. Двенадцать круглых отметин на лбу. Управители Земли. Шестеро парней, шестеро девушек. Молодые, крепкие, в простецкой одежде. Руки, сжатые в кулак, взлетают к сердцу.

— Долгой жизни Указующему! — произносят хором. Двое тонтонов отвечают тем же.

Я стою на пороге, одна нога уже в комнате, одна еще в коридоре. У кого-то из Управителей тоже есть фонари, так что в помещении довольно светло. Комната не такая как те, узкие. Просторная, шагов двадцать в длину и в ширину. Квадратная почти, только углы скруглены. Белые гладкие стены, белый пол и потолок.

Все взгляды скрестились на мне. Уставились на татуировку.

— К нам пришла та, кого искал Указующий! — объявляет тонтон с фонарем. — Она его почетная гостья. Пожалуйста, входи, — приглашает он.

Я вхожу, киваю всем. Они пятятся. Никто не хочет стоять близко к Ангелу Смерти.

Второй тонтон закрывает дверь. И она тут же исчезает. Сливается со стеной.

— Пора! — говорит второй тонтон.

— Отойдите к стенам, — командует первый. — Вот так. Задуть фонари!

Несколько резких выдохов, и огоньки гаснут. Мы в полной темноте. Чернее черного.

Тихо. Никогда я еще не слышала такой глубокой тишины. Только сердце гулко колотится. Слева, оттуда, где дверь, вдруг повеяло сквознячком. Слабый запах можжевельника. Это вошел Демало. И опять тишина. Вдруг. На потолке, в самой середке, возникает светящаяся точка. Раздается птичья трель. Я вздрагиваю. Под землей, в темноте, поет птица. Как она сюда попала? И какой породы, не пойму. Не слышала раньше такой песенки. Вступает еще одна птица, поет по-другому. Потом еще.

Светящаяся точка разгорается. В темноте слабо сияет бледный луч. Я различаю Демало. Он стоит в центре комнаты. Держит высоко над головой прозрачный кристалл, будто стеклянный. Луч падает на кристалл, и тот начинает светиться розовым. Не только кристалл, всю комнату заливает розоватое сияние. Крепнет, становится ярче. Управители перешептываются, придвигаются ближе друг к другу. Сияние меняет цвет. Становится густо-синим, потом красным, потом золотистым. Я понимаю, что светятся стены. А птицы всё поют. Еще и музыка добавилась. Похоже на струнник. Не могу понять, где играют. Музыка… просто звучит, и все тут. Негромкая, медленная. Самая красивая музыка на свете.

А свет все ярче. Желтый, золотой.

На стенах разгорается рассвет! Птичье пение затихает, зато вступают новые струнники и другие какие-то инструменты. Громче и громче, быстрее и быстрее. Вдруг со стен полыхает зеленым. Я сперва не могу сообразить, что это. Потом вижу — степь. Только я на нее смотрю сверху. Так, наверное, видит мир Нерон. Впереди, сзади, вокруг нас вид на степь с птичьего полета, а вверху синее небо и облака. Я мчусь над землей, как самая стремительная птица. В музыку вплетается шум ветра.

— Я птица! — шепчу я. Верчу головой, не успеваю смотреть сразу во все стороны. Все вокруг тоже озираются, ахают. Ловлю взгляд Демало. Он улыбается. Я громко смеюсь.

По равнине с грохотом несутся огромные стада бизонов. Впереди горы. Огромные, со снежными шапками на вершинах. Мы парим над ними, выше орлов в небе. Плывем на крыльях ветра, на волнах музыки. По скалам прыгают какие-то косматые животные с рогами. Никогда таких не видела. Тянусь их потрогать. Рука проходит насквозь и касается холодной стены.

Под нами текут могучие реки. Впадают в сверкающие озера, где из воды выскакивает рыба. Огромный зеленый лес. Потом ослепительно синее, в солнечных бликах. Вода без конца и без края. Не река. Не озеро.

— Это и есть Большая вода? — спрашиваю я. Как-то так получилось, что я уже стою в центре комнаты, рядом с Демало.

— Да, — отвечает он. — Это океан.

Ревут волны. Громадные рыбины с гладкой черной спиной и белым брюхом выпрыгивают из воды и с плеском шлепаются обратно. Другие рыбы, поменьше, узкие, серые, выскакивают в воздух и летят себе. Потом мы оказываемся под водой. Мимо плывут сотни рыб. И так быстро. Поворачивают туда, сюда. И другие водные твари мельтешат вокруг. Разноцветные, всякого вида и размера.

Некоторые Управители садятся на пол, другие ходят вдоль стен, рассматривают всё. Я поворачиваюсь кругом. Ахаю, вскрикиваю, дивлюсь этим чудесам. Не могу все охватить. Сердце частит, будто я долго бежала.

— Что это? — спрашиваю я. — Где это? Я хочу туда!

— Это наш мир, — отвечает Демало. — Таким он был когда-то.

Мы опять на суше. Летим над огромной равниной. Внизу бегут стада разных зверей. Прыгуны, лошади. Пятнистые, с длиннющей шеей, черно-белые в полоску. Стучат копыта. Еще какие-то громадные медлительные звери задирают длинные носы и трубят. Большие кошки рычат и гоняются за добычей. Шакалы тявкают и рвут на части падаль. Пищат разноцветные птицы. Вспархивают в небо целыми стаями. На деревьях висят удивительные твари с почти человечьими лицами, цепляются хвостами. Детеныши держатся за шерсть родителей. Гремят водопады. Цветы. Деревья. Снег. Лед. Жуки. Ящерицы. Бабочки. Невероятные существа, большие и маленькие.

Мы летим над городами. На берегу океана. Посреди суши. Забытые древние города. Высокие небоскребы. Загадочные машины. И столько людей! Идут куда-то, едят, смеются, танцуют. Едут на машинах, иногда на двухколесных, вроде той, что Эм нашла возле свалки. Поднимаются в небо на летающих машинах, какие я видела в Песчаном море. «Па был прав, — шепчу я. — Они и правда путешествовали по воздуху».

Мы летим все выше и выше. Никакой птице не подняться так высоко. Оставляем далеко внизу эту удивительную землю и даже небо. Вокруг нас звезды. На потолке, на стенах, под ногами. На одной стене среди океана звезд плывет голубой шарик. С пятнами зеленого и белого.

Тихо-тихо играет музыка. У меня по лицу текут слезы. Я не плачу. Они сами льются и никак не могут перестать.

Звезды одна за другой гаснут. Голубой шарик тускнеет, бледнеет. И музыка понемногу смолкает. Мы опять в темноте. И в тишине.

* * *

Чувствую по движению воздуха, как Демало выходит за дверь. Тонтоны и Управители зажигают фонари. Все молчат. Нельзя сейчас ничего говорить.

Проходим через все подземные комнаты и по ступенькам выбираемся наружу. Я моргаю от яркого утреннего света. Кто-то из тонтонов запирает ржавую дверь на замок и расправляет колючие ветки кустов, чтобы ее не было заметно. Демало ждет нас на лугу. Управители садятся у его ног, я остаюсь стоять чуть в стороне. Не вытираю слезы. Пусть их высушит нежный утренний ветерок.

Мы еще немного времени молчим. У меня внутри поселилась глухая ноющая боль.

— Это была наша матушка-Земля, — произносит наконец Демало. — До того, как Разрушители изуродовали, осквернили ее. Ползали по ней, обшарили каждый дюйм ее тела, сорвали с нее покровы, ободрали кожу, выпотрошили ее. Отравили воду, почву, воздух. Могли вы себе представить такую красоту? Кажется невероятным, что эти чудеса были чем-то повседневным, обыденным. Я не мог вообразить такого, пока одним незабываемым утром не услышал музыку в шепоте ветра. Музыка привела меня сюда, показала дверь в зарослях и подземный зал. Там, на рассвете нового дня, было мне видение. Свет лился сквозь меня, как и вы видели сегодня. Матушка-Земля явила мне невообразимые чудеса нашего мира, каким он был когда-то.

Демало задерживает взгляд то на одном, то на другом Управителе, будто обращается к нему одному. Все тянутся к нему. Лица светятся надеждой и верой. Вдруг понимаю, что и я делаю так же.

А Демало продолжает говорить:

— Мать-Земля открыла мне мое предназначение. Ты — Указующий путь, сказала она. Я избрала тебя, чтобы ты меня исцелил. Начни прямо здесь, в Новом Эдеме. Выбери самых здоровых, разумных и усердных работников. Пусть они помогают тебе в твоих великих трудах. Так был я избран, и так я выбрал вас. Исцелить Землю — дело всей нашей жизни. Моей, вашей, ваших детей и детей ваших детей. Это труд многих поколений, и много жизней заберет он. Никто еще не ставил перед собой такую великую задачу. Мы больше не оскорбим Землю. Не станем летать слишком близко к солнцу; воздух — для птиц. Нам довольно изобилия плодородной почвы и чистых рек. Их мы разделим с тварями земными, ведь и они, как мы, вправе населять Землю. Друзья мои, запомните этот день — день, когда тело ваше измучено усталостью, а дух ваш слаб. Запомните мои слова, а главное, сохраните в сердцах ваших чудный образ мира, что я вам показал. Мы — избранные. Занимается рассвет нового дня на нашей Земле.

Управители подходят к нему парами. Демало четырежды прикасается каждому ко лбу, в четырех частях клейма. «Земля, вода, воздух, огонь! — произносит он. — Мы служим Земле, нашей священной матери». — Он целует каждому клеймо, затем соединяет руки парня и девушки, и они уходят прочь по лугу, пара за парой. По кивку Демало двое тонтонов уходят вслед за Управителями. И мы остаемся одни, среди зеленой травы, под синим небом. Утренняя прохлада уже смягчается, нас окутывает тепло наступающего дня.

— Куда они идут? — спрашиваю я.

— Строить новую жизнь, — отвечает Демало. — Работать на благо Земли и всех людей, что на ней живут.

Лагерь Ауриэль. Измученные, ненужные люди сбились в кучу на берегу Змеиной реки. Я вспоминаю украденный участок и Билли, пригвожденного к дереву.

— Не всех, — говорю я.

— Кто лучше может управиться с Землей? — возражает Демало. — Дряхлые старики? Больные и слабые? Или молодые и сильные? Чьи дети лучше послужат Земле? Те, кого нарожает отребье Города Надежды? Хворые дети слабых родителей? Или дети этих людей?

— Не знаю, — отвечаю я. — Не думала раньше об этом.

— Ресурсов на всех не хватает, — говорит он. — Чистой воды мало, а плодородной земли и того меньше. Ты это знаешь.

Мы садимся прямо в траву. Она щекочет мне босые ноги. Демало откидывается назад, опирается на локти. Волосы у него блестят, как вороново крыло.

— Лучше бы мне не видеть все эти чудеса, — говорю я. — Совсем не знать, как было раньше.

— И я то же самое почувствовал, когда в первый раз увидел, — кивает Демало. — Но уйти не смог. Я возвращался вновь и вновь, на рассвете, и каждый раз повторялось то же видение. Пока не завладело мной целиком.

— Я никогда не смогу это забыть, — говорю. — Только все это исчезло давно. И я ничего не могу поделать.

— Ты как раз можешь! — Он встает передо мной на колени, сжимает мои плечи. — Как ты не понимаешь, ты ведь уже начала! Ты не просто выжила в Городе Надежды, ты победила этот проклятый город. То же самое было в Полях Свободы и на Сосновом холме. Ты убила Пинча. Ты начала очищение гнойной раны. Этим и я сейчас занимаюсь.

— Все это было ради брата, — говорю я.

— Мы с тобой не боимся принимать трудные, но необходимые решения. И потом действовать так, как решили.

Я вспоминаю Эпону.

— Мы делаем то, что д о лжно сделать, бескорыстно, ради благой цели. Не думай, что у меня нет совести. Я постоянно сомневаюсь и задаю себе вопросы. Просыпаюсь посреди ночи и думаю, правильно ли поступил, к чему приведут мои решения… Но так, как сейчас, не может больше продолжаться. Ты ведь понимаешь?

— Да, — соглашаюсь я.

— Когда я тебя впервые увидел, — говорит Демало, — я на мгновение заглянул тебе в глаза.

— Я помню, — говорю я.

— И сразу понял, кто ты на самом деле. Какие в тебе возможности. Ты необыкновенная. Вспомни, что тебе уже удалось. А теперь представь, что ты еще можешь сделать. Скажи, как это — преодолеть свои страхи и слабости? Выигрывать бои в Клетке, раз за разом, несмотря ни на что? Своими силами подняться на вершину.

Я не могу отвести от него глаз. Красота его лица. Красота его голоса. Остро чувствую каждое его прикосновение. Нить между нами натягивается все сильней.

— Это ощущение… правильности, — говорю я. — Чувствуешь, что так — правильно.

— Вот сила, которая изменит мир, — говорит Демало. — Если ты на такое способна ради брата, что же ты совершишь ради всей Земли? Ради того, чтобы вернуть хоть малую часть былых чудес?

— Мне было так… горько смотреть на них. Как будто человек, которого я люблю, помер. И все-таки я рада, что видела это.

— Я никогда тебя не подведу, — говорит Демало. — Я ждал тебя.

Он наклоняется ко мне. Медленно-медленно. Я могла бы отодвинуться, если б захотела. Но я не отодвигаюсь. Он целует меня. Так нежно и сладко.

На лицо мне падает капля. А потом вдруг начинается ливень. И одновременно солнце светит. Я моргаю от удивления.

Демало смеется. Потом хватает меня за руку, и мы бежим.

* * *

Мы влетаем в палатку, встряхиваемся, как собаки, и хохочем. Демало наспех вытирает голову полотенцем. Бросает полотенце мне и разливает вино в стеклянные банки. Протягивает мне одну. У меня переворачивается сердце. Он так близко. Такой горячий. От его запаха, влажного, травяного, у меня мурашки по коже. На низеньком столе лежат три книжки.

— У тебя книги есть, — говорю. — Я раньше тоже одну видела.

— Книги — большая редкость, — отвечает Демало. — Их немного сохранилось. Очень хрупкие. Хочешь, я тебе почитаю?

Он бережно берет в руки книжку.

— Не знаю, — говорю я. — Не понимаю, как это.

Он раскрывает книгу, переворачивает несколько бумажных листочков и начинает говорить:

Когда-то все ручьи, луга, леса

Великим дивом представлялись мне;

Вода, земля и небеса

Сияли, как в прекрасном сне,

И всюду мне являлись чудеса.

Теперь не то — куда ни погляжу,

Ни в ясный полдень, ни в полночной мгле,

Ни на воде, ни на земле

Чудес, что видел встарь, не нахожу. [1]

Демало умолкает. Он говорил медленно. Каждое слово укладывал, словно бесценное сокровище. У меня сердца не хватает, чтобы вместить такую красоту. Оно вот-вот разорвется. Демало закрывает книгу. Смотрит на меня.

— Я все это чувствовала там сегодня, — шепчу я. — Если бы слова такие знала, точно так же сказала бы. Как ты угадал?

И вдруг во мне словно лопается что-то. Бросаюсь к нему, начинаю целовать. Целую губы, рот, слова, что он произнес. Теплые, щедрые, чудесные. Его руки охватывают меня. Притягивают крепко. Поцелуй обжигают. Пронзают насквозь. Глубокие, безоглядные, как в горячке.

Я все забываю. И всех. Джека. Его предательство. Себя саму. Я потерялась в прикосновениях Демало, в его вкусе, его запахе. Я словно истаиваю понемногу. И я отпускаю себя. Растворяюсь в темной жаркой пустоте.

Не помню, как получилось, что он сидит на стуле, а я влезла к нему на колени, мы целуемся, а я глажу его волосы, руки, плечи. Чувствую переполняющую его силу, силу жизни. Он ведет губами по моей руке, от запястья к локтю. Оставляет жгучий след на нежной коже. Я дрожу вся, с ног до головы. Внутри полыхает жар.

Вижу крошечное отражение в темных глазах. Мое отражение. Скулы Демало порозовели.

— Я вижу себя в твоих глазах, — говорит он. Я прикладываю палец к его губам. — Я тону в тебе, — шепчет он.

Я веду его к кровати. Мы ложимся.

А дождь все льет да льет.

* * *

Враз просыпаюсь. Моргаю от яркого утреннего света. Я в кровати с Демало. Он обнимает меня. Мы оба нагие, будто только что родились.

Встречаюсь с его взглядом. Жаркая волна поднимается от шеи к лицу. Шепоты. И крики в тесной палатке. Я. И он. Вместе. Что на меня нашло? Совсем соображение отшибло.

Нет, неправда. Я отлично знала, что делаю. Я этого хотела.

Вдруг новая мысль. Эмми! Я должна вернуться к Брэму, надо найти Эмми. Лу, наверное, с ума сходит, беспокоится о нас обеих. Может, меня ищет.

— Сет, послушай… — начинаю я.

— Ты удивительная, — говорит он. — Мы безупречно подходим друг к другу. — Он мягко заставляет меня наклонить голову. Касается губами шеи. — Отметина первого раза, — шепчет он. — Ты позволила мне оставить ее. Выбрала меня из всех прочих.

— Да, но мне…

— Ты подарила мне себя, — шепчет он. — И я отдал себя тебе. Свободно, по собственной воле. Не просто слияние тел, тут нечто большее. Ты тоже почувствовала, я знаю.

Как нам будет прекрасно вместе. В новом, безупречном мире. Глаза Демало пылают, как раскаленная лава. Он целует меня, и я целую в ответ, и вновь отпускаю себя, и падаю, падаю…

— Быть может, в тебе уже наш ребенок, — говорит Демало.

— Ребенок, — повторяю я.

И обливаюсь холодным потом. Даже мысли ведь не мелькнуло! Нет, нет, не может этого быть. Да нет, еще как может. Обычное дело. Прав Демало.

— Подумай, Саба, — говорит он. — Сын, дочь. Наши с тобой. Что может быть чудесней?

— Я знаю про дом детства, — говорю я. — Не пойду туда.

— Конечно, нет, — смеется он. — Мы сами вырастим нашего ребенка… наших детей. Все просто. У людей от рождения разные способности. Мы с тобой рождены, чтобы править. И дети наши будут такими же.

С каждым словом я пугаюсь все сильней. Сердце бешено колотится.

— Сет, — говорю я. — Прости, мне надо идти.

— Нет! — Он крепче сжимает меня в объятиях. Я задыхаюсь. Отпихиваю его. Натягиваю первое, что попалось под руку. Девчачьи штанишки в оборочках. — Мне нельзя здесь быть, — бормочу я. — О чем только думала. Неправильно это, совсем неправильно.

Нерон услышал шум, выскакивает из коробки, хрипло каркает. Я хватаю с пола зеленое платье, надеваю рывком через голову. Потом башмаки.

Демало тоже уже на ногах. Натягивает штаны. Ловит меня за руку.

— Что значит неправильно? — спрашивает он. — Чем неправильно, объясни?

У меня дыхание рвется.

— Не могу, не знаю, — говорю я. — Просто чувствую.

— Нет уж, так не пойдет! Разве я тебе лгал? Принуждал тебя?

— Нет, но только… Ну прости меня! — говорю я. — Это была ошибка.

Демало крепче стискивает мою руку.

— Никакой ошибки, — говорит он. — Ты такая же, как я. Нам предначертано быть вместе. Я знал, что ты придешь ко мне, и ты знала, с той самой первой встречи. Цену за твою голову я просто на всякий случай назначил. Для страховки.

— Сет, отпусти, — говорю я.

— Куда ты пойдешь? — спрашивает он. — Кто тебя ждет?

— Никуда, никто. Пусти.

— Ты не уйдешь далеко, — говорит он. — Ты вернешься. Сама, по своей воле вновь придешь ко мне. Я в твоей крови, Саба. Как лихорадка. А ты в моей.

Он выпускает мою руку. Отступает в сторону.

Я хватаю Нерона и выскакиваю из палатки.

И бегу изо всех сил.

* * *

Продираюсь через кусты на берегу озерца и лезу в гору, откуда падает Плакучая вода. Отпускаю Нерона лететь, а то с ним в руках ни бежать, ни карабкаться. Он с радостным криком взмывает ввысь. А у меня в голове одни и те же мысли мечутся по кругу, никак не избавиться.

Ты выбрала меня из всех прочих. Наш ребенок, Саба. Ребенок. Нет, этого не будет, не может быть! Ох, может. У других ведь бывает. Когда мы с Лу народились, нашей Ма было столько лет, сколько мне сейчас. Божемой, о чем я только думала?

Я не думала. Ослепла от ярости, и обиды, и ненависти к Джеку, а Лу не было рядом, чтоб меня остановить, и вот…

Ты подарила мне себя. И я отдал себя тебе. Свободно, по собственной воле.

По собственной воле… Божемой. Что мы вытворяли в его узкой кровати. Я всякий стыд позабыла. Не думать, притвориться, будто ничего не было. Не может народиться ребенок, не должно это случиться. Скорее к нашим. Вызволить Эмми и свалить из этих гнусных мест. Прав Лу. Не надо нам было сюда приезжать.

Ты необыкновенная. Представь, что ты совершишь ради всей Земли? Ради того, чтобы вернуть хоть малую часть былых чудес?

Образы и звуки исчезнувшего мира. Мне их никогда не забыть.

Я спешу, оскальзываюсь, падаю пару раз. Разбиваю себе коленку. Платье, проклятое зеленое платье Демало, порвано и все перепачкалось.

Тебе как раз. Я знал, что ты придешь ко мне.Наверное, и платье специально для меня приготовил. Как долго его держал в своем сундуке? Я дергаю разорванный подол, раздираю еще сильней. Добираюсь до вершины вся в поту. Нерона не видно. Чертова птица.

Свищу ему. Иду в сторону фермы Брэма и Кэсси. Среди поля дикой пшеницы виднеется лошадиная голова. Конь Брэма мирно пасется. Вот он заржал и подбегает ко мне. Я вскакиваю на него и бью пятками в бока. Конь пускается в галоп.

Стараюсь заглушить голос Демало у себя в голове.

Я в твоей крови, Саба. Как лихорадка.

Почти то же самое Джек сказал.

Саба — ты у меня в крови.

Джек меня обманул. Предал. Он во всем виноват. А тут еще и Эмми. Я и думать забыла про бедную Эм. Каково ей сейчас? Я эгоистка, самая ужасная сестра в мире.

Я все свищу, свищу, а Нерон не показывается. Мало ли куда он улетел. Но у меня какое-то странное чувство, точно он где-то рядом. Быстро повернешь голову и увидишь его.

Нет, не вижу.

Черт побери, Нерон!

Путь к возрождению

К ферме Брэма и Кэсси я подхожу чуть позднее полудня. Надо вести себя так, словно всего этого, с Демало, не случилось, тогда выйдет, что и правда ничего не было. Сейчас главное — вызволить Эм.

Нерона все еще не видать. Во дворе тихо и пусто. Заглядываю в конюшню проведать Гермеса, а его нет. Где все? Ближе к дому слышны сердитые голоса. Брэм и Кэсси. Глубоко вздыхаю и открываю дверь. Они оборачиваются на звук. Оба напряженные. Губы крепко сжаты. Больше никого. Брэм вдергивает меня в дом и захлопывает дверь.

— Где ты шлялась, черт подери? — спрашивает.

— А где все? Где Лу?

Кэсси окидывает быстрым взглядом мое лицо. Платье. Башмаки.

— Что это на тебе? Где одежда, что я тебе дала?

— Нерона поклевала чужая птица, — говорю я. — Пока лезла за ним на скалу, всю одежду порвала. Как случай подвернулся, украла вот это. — Говорю и сама понимаю, какая глупость выходит. Ясно же, что вру. Даже грязное и рваное, платье все равно богаче любой одежды поселенцев.

— Ты понимаешь, что поставила всех под удар? — спрашивает Брэм. — А если бы тебя поймали?

— Я бы на вас не донесла, — говорю я. — Простите, я очень расстроилась. Хотела побыть одна и подумать.

— А тебе не пришло в голову, что твой брат, твои друзья будут волноваться? — спрашивает Кэсси. — Что они всю ночь будут тебя искать?

— Я же извинилась, — говорю я.

— Так вот, пока ты носилась со своими душевными ранами, Брэм придумал, как вызволить твою сестру, — продолжает Кэсси. — Раз уж тебе было не до того.

У меня щеки горят от унижения. Стою, сгорбилась, а злые слова Кэсси хлещут, словно плеткой.

— Ладно, хватит с нее, — останавливает Брэм. — Наши ждут у оружейного склада. Я как раз туда собирался.

— Я с тобой пойду, — говорю я.

— А то как же. — Брэм кивает на дверь. — Подожди там.

Я послушно выхожу за дверь. Чувствую себя мелкой тупой дрянью. Хоть мы и познакомились недавно совсем, для меня важно доброе мнение Кэсси и Брэма. Особенно Брэма. Вчера он не растерялся в трудную минуту. Никто другой не смог бы так.

В голове все плывет. Не знаю, что делать. Все вкривь и вкось. Мечусь по двору туда-сюда. Я до сих пор чувствую на себе запах Демало. На моей коже. На платье.

Из дома выходит Брэм. Вместе мы идем к лесу.

— Кэсси здорово на тебя зла, — говорит Брэм. — Она тебе не доверяет. Просила меня не ходить. Ты, мол, заварила эту кашу, тебе и расхлебывать.

— Но ты же поможешь вернуть Эмми? — спрашиваю. — Кэсси говорила, ты что-то придумал…

— Слим говорит, ты все равно отправишься выручать сестренку, хоть со мной, хоть без меня, — отвечает Брэм. — А если попадешься, они быстро просекут, что к чему. Мало того, что ферму спалят, еще и убьют меня, Кэсси, Слима… Может, даже Молли. Придется тебе помочь, чтоб не наломала дров. Быстро забираем твою сестру, а потом все вы сваливаете из Нового Эдема и больше никогда не возвращаетесь. Ясно?

— Да, — отвечаю я. Лицо горит от стыда. Брэм прав. Каждое слово в точку.

— Слиму ты нравишься, — замечает он. — Не знаю, почему. К старости поглупел, наверное. Может, его и самого разыскивают, после того, что вы по дороге наворотили. Компендиляриум издалека видно. Мало ли, вдруг те тонтоны успели уехать еще до взрыва. Придется Слиму затаиться в лесах, пока мы не выясним, ищут его или нет. Если нет, надо будет еще вывезти его отсюда незаметно. Мы только-только тут обосновались, наладили связь, а теперь я могу из-за тебя потерять своего лучшего бойца. Он не только оружие возит, он — мои глаза и уши. Сам-то я скорее шею бы тебе свернул, чем помогать, но… А, черт, хватит рассусоливать, надоело!

Остаток пути он молчит. Когда мы заходим поглубже в лес, Брэм подает условный сигнал — кричит вроде дикого голубя. Доносится ответ. Продвигаемся еще немножко вперед и оказываемся около подземного склада. Все наши уже тут. Мейв и Томмо. Эш, и Крид, и Слим, и Молли.

Следопыт с разбегу тычется в меня своей тяжелой башкой. Чуть с ног не сбивает. Я треплю ему уши, а сама оглядываю наших. Они на себя не похожи. Томмо и Крид переоделись тонтонами. Мей, Эш и Молли все в рванине, будто бродяжки какие. Со мной никто не разговаривает. Глянули только, когда я пришла, и все.

В потайное отделение Компендиляриума загружают оружие и боеприпасы. Компендиляриум переделали, не узнать. Теперь это открытая тележка из беленых досок.

Тут же лошадка Молли, по имени Прю, и мой Гермес. Увидел меня, фыркает и мотает головой. Я целую его мягкий нос. Глажу морду. Хотя бы звери мне рады. Кроме Моисея, само собой. Великий победитель верблюжьих скачек в Пиллавалла отрешенно жует свою жвачку, на меня смотрит косо.

— Готово, — говорит Слим. — Лу! Можно ехать!

Из-под земли вылезает Лу с моим луком в руке. Тоже одет тонтоном. Ни капли не похож на моего брата. И татуировку на щеке чем-то замазали. Он смотрит на мое платье. На башмаки. Хватает меня за руку и тащит за деревья, подальше от всех.

— Саба, ты где была? — спрашивает. — Что это на тебе?

— Кэсси дала, — вру я.

— Я полночи тебя искал, — говорит Лу. — Сначала Эмми, потом ты сбежала. Ты о чем думала? Головы у тебя нет? — Он прижимает меня к себе. Крепко-крепко.

— Это ты меня так утешаешь? — спрашиваю.

— Ох, черт! — отзывается Лу. — Почему ты меня не слушала насчет Джека? Я просто не хотел, чтобы тебе плохо было.

— А где ты был? — спрашиваю я. — Когда Эмми забрали? Ты мне был так нужен, Лу.

— Прости. — Он отодвигается. — Я… Все равно я бы ничего не мог сделать.

— Ты был с Мейв, — говорю я.

— И что? — Лу краснеет, переминается с ноги на ногу.

— Значит… Ты ее любишь, — говорю я.

— Нет, не люблю.

— Я же вижу, как ты на нее смотришь, — говорю. — Помогла она отогнать призраков, хоть ненадолго? Там, в поле при луне?

— Ненадолго, — отвечает Лу.

— Может, этого и довольно, — говорю я. — На большее надеяться не приходится.

— Я ее спросил, может, поедет с нами запад, как Эмми вызволим, — тихо говорит Лу. — А она сказала — нет. Здесь останется.

— А как ты спросил? Ты сказал — «поедем со мной, Мейв, будь со мной, мы созданы друг для друга, ты как лихорадка у меня в крови»?

Я замираю. Это же слова Демало. Они крутятся у меня в голове, постоянно, за всеми моими словами, за всеми мыслями. Правду, правду сказал, он в моей крови, в моем дыхании, в моих костях… Нет, это Джек говорил.

— Саба? — окликает Лу.

— Угу, — вздыхаю я. — Ну так как, сказал ты ей все это?

— Нет, конечно, — отвечает он. — Вот, держи.

И отдает мне мой лук.

* * *

Брэм тоже переоделся тонтоном. Расчистил небольшой кусок лужайки и рисует карту палкой на земле.

— Так, внимание, все! — начинает Брэм. — Слушаем, даже если вы уже знаете план. Эмми наверняка повезли в Возрождение, чтобы допросить. Там у тонтонов штаб-квартира, самый центр паутины. Снаружи я это место неплохо рассмотрел, с озера, когда ходил на разведку. Внутри вот только ни разу не был.

— Что? — спрашиваю я.

— Что слышала, — отвечает. — Давайте расскажу, что знаю. Возрождение стоит на берегу озера, с другой стороны от него большое поле, все засыпано камнями. Называется Поле рухнувшей горы. Всего одни ворота. Войдем через них, а выйдем со стороны озера. По веревке спустимся в лодки. Пока все понятно?

Мы киваем.

— Возрождение — странная постройка, — продолжает Брэм. — Громадная, узкая и длинная. Может, полмили в длину, полмили в высоту.

— Полмили? — повторяю я. — Что же это за здание такое?

Брэм пожимает плечами.

— Не знаю, может, это как-то с озером связано. Трудно сказать. Со стороны ворот выглядит просто как здоровенная бетонная глыба. Пять этажей. Нижний — кухня и кладовые. С краю что-то вроде пристани. На втором этаже у них жилые помещения. Постараемся туда не соваться. Что на третьем — не знаю. На четвертом — не знаю, на пятом — не знаю. Рассказываю только о том, что видел с озера. Огни зажигаются, потом гаснут. Люди подходят к окнам. Кстати, окна идут по всей длине здания, с обеих сторон. Только на кухонном этаже окон почти нет. Постараемся спустить веревку из окна третьего этажа.

— А почему не выбраться к пристани? — спрашиваю я.

— На кухонном этаже всегда народу полно, — объясняет Брэм. — И по ночам тоже.

— Где держат Эмми? — спрашиваю.

— Неизвестно, — отвечает Лу. — Может где угодно быть.

Все переглядываются.

— Безнадега, — вздыхаю я.

— Не смей так говорить! — обрывает Лу. — Из-за тебя Эмми там оказалась!

— Прекратите, — говорит Брэм. — Кстати… Эш, Крид и Мейв попросили взять их с собой, и я сказал да. Мы им рады. Это их первая настоящая вылазка.

— Ладно, — говорю я. А эти трое на меня не смотрят, уставились в карту.

— Сейчас расскажу, как мы туда проберемся, — продолжает Брэм. — Томмо, Лу и мы с Кридом — тонтоны. Привезли четырех женщин для допроса. Это Молли, Мейв, Эш и Саба. Мы якобы вас поймали, когда вы занимались вредительством в Десятом секторе. Я там недавно подпортил немного, так что нам должны поверить. Девушки поедут в телеге, я и Лу будем править, Томмо и Крид верхом, замыкающими. На дороге нам встретятся три сторожевых поста — здесь, здесь и здесь. Там спросят пароль.

— А какой пароль? — спрашиваю я.

— Каждый раз разный, — отвечает Брэм. — Есть несколько паролей, они их меняют в случайном порядке. По флагу на воротах можно определить, какой сегодня. Сколько я часов убил, когда следил за сторожевыми постами вместо того, чтобы работать! Слим тоже очень помог, он же ездит повсюду.

Слим отмахивается, а сам доволен.

— Как приедем на место, разделимся, — говорит Брэм. — Саба, вы с Молли и Томмо отведете лошадей к дальнему концу озера — оно Зеркальным зовется. Молли и Томмо тебе объяснят, что делать. А мы с Лу и Кридом поедем прямо через главные ворота, будто везем Эш и Мейв на допрос.

Брэм излагает план дальше. Я слушаю вполуха. Мне велено ждать снаружи. Меня не берут спасать Эмми. Не доверяют. Я им только мешаю, а все потому, что слепо верила Джеку. Подлый предатель! Увижу — убью.

— Мне надо идти с вами! — не выдерживаю я.

Все смотрят на меня.

— Нет, — говорит Брэм. — Слишком рискованно.

— Может, они так и рассчитывают приманить тебя через Эмми, — добавляет Слим. — Тебе туда и близко подходить нельзя.

— Но я…

— Что самое важное? Девочку вернуть, правда? — говорит Слим. — Подумай об этом, сестрица, а гордость свою здесь оставь. Мы с Моисеем ее на ужин поджарим, ха-ха!

На этом спор прекращается. Пока наши закрывают подземный склад и прощаются со Слимом, я забегаю за дерево, переодеться в рванье. Прав Слим. Прав Брэм. Прав Лу. Я одна, как всегда, неправа. Я не разбираюсь в людях. Не понимаю собственного сердца. Я гордячка и упрямая нахалка. Рывком расстегиваю ненавистное платье Демало, так что пуговицы отлетают в разные стороны. И вдруг передо мной Томмо. Темные глаза горят. Я вздрагиваю и поскорее запахиваю платье.

— Томмо! Ты что подкрадываешься?

— Надо поговорить, — отвечает он.

— Не время сейчас! Потом поговорим, обещаю.

— Вечно от меня отмахиваться не выйдет, — говорит Томмо. — Ладно, потом так потом.

Он уходит, а я сдираю с себя платье и заталкиваю в ямку под корнями. Закопать его поглубже.

— Вот не хватало еще, беда с этим Томмо. Беда. Боже мой, а что, если во мне и правда ребенок? Нет-нет, не думать! Глядишь, и обойдется. Куда Нерон задевался? Мало мне других забот.

— Саба? Что сама с собой разговариваешь? — Молли заглядывает ко мне за дерево. — Давай помогу.

Я вскакиваю.

— Не надо, я сама…

Молли уже набрасывает на меня драную рубаху. И тут замечает штанишки в оборочках и новые башмаки.

Молли замирает. Потом принимается замазывать мою татуировку. Обмакивает мизинец в горшочки с белой и коричневой густой массой, смешивает на тыльной стороне руки, пока не получается точь-в-точь оттенок моей кожи.

— Где ты была? — спрашивает Молли. — Откуда эти одежки?

— От Кэсси. — Опять я вру. Скоро и сама поверю.

— Ладно, не хочешь — не говори. — От тебя приятно пахнет. Чем это, можжевельником?

— Не знаю, — отвечаю я.

— Так, замазали на совесть, не просвечивает. И вид у тебя в этих тряпках совсем убогий. Сойдет. А теперь с волосами надо что-то сделать… — Молли окидывает меня цепким взглядом и вытаскивает из мешочка на поясе гребень.

Я не успеваю ее остановить. Слишком поздно спохватываюсь.

— О! — Молли снова застывает. Увидела. Сзади на шее, отметина первого раза. Его рот. Его губы.

Саба, ты выбрала меня из всех прочих. Его запах на моей коже. Его голос у меня в голове. Его метка на моем теле.

Молли причесывает меня, прикрывает волосами шею.

— Готово, так нормально.

Плакать хочется от ее доброты. Я хватаю ее руку, прямо вместе с гребнем.

— Молли, — шепчу я.

Наши взгляды встречаются. Красавица Молли. Такая отважная, такая добрая, такая несчастная.

— Молодая ты еще, — вздыхает Молли. — Может, сейчас ты мне и не поверишь, но я все-таки скажу. Кому и знать, как не мне. В жизни бывает не только черное или белое. Все сложнее. Чем дольше я живу, тем меньше берусь судить наверняка. Особенно в сердечных делах. Утри слезы. Он о тебе плакать не станет, кто бы он там ни был. Мужчины о нас не плачут, это уж я точно знаю. А теперь давай-ка замажем твои ботиночки землей, вот так.

Молли гладит меня по голове и возвращается к нашим.

— Саба уже идет! — слышу я ее голос.

* * *

Когда у меня наконец получается совладать с собой, наши уже направляются к дороге. Томмо и Крид ведут лошадей, а Брэм, Лу и Эш толкают тележку по узкой тропе. Молли и Мейв отстали немного. Меня ждут.

— Готова? — спрашивает Молли.

Следопыт привязан к дереву на коротком поводке. Брэм решил его не брать. Следопыт скулит, беспокоится. Вот и разошлись наши пути. Не могу посмотреть ему в глаза.

— Поди сюда, сестрица, — говорит Слим. — Обними вонючего старикашку на прощание. — Он неловко обхватывает меня одной рукой. Шепчет на ухо: пошарь у меня в правом кармане.

Сую руку ему в карман так, чтобы Мейв и Молли не видели. Достаю пузыречек темного стекла.

— Бесшумный враг, — шепчет Слим. — Называется эччинель. Одна капля на чашку — человек проспит восемь часов. Две капли — будет спать целый день. Может, полтора.

— А три? — спрашиваю я.

— Самый долгий сон на свете, — отвечает Слим. — Применять с умом.

Я крепко обнимаю его за шею.

— Спасибо! — говорю ему. — Прости за все.

— Не волнуйся, я еще воспряну, — усмехается он. — Я видел твои бои в Городе Надежды и о других твоих подвигах слыхал. Ты не знаешь, а о тебе легенды ходят.

— Какие там легенды, — говорю.

— Словом, когда я увидел, кто собрался меня грабить, сразу подумал, вдруг ты к нам присоединишься. Тогда мы наделаем дел и вперед, к славной победе. Эх… Романтические бредни, а я всего лишь глупый старик. Для меня было честью познакомиться с тобой. Удачи тебе, милая.

— И тебе, Слим, — отвечаю я.

Последний разочек целую Следопыта в макушку. Молли берет меня за руку. Слим машет нам вслед. Следопыт жалобно воет.

Оглядываюсь через плечо снова и снова, а потом их заслоняют деревья. Только плач Следопыта разносится по лесу.

* * *

Я сижу в повозке рядом с Эш. Молли и Мейв — напротив. Руки и ноги у нас связаны. Со стороны кажется, что крепко, но если надо, веревки можно быстро сбросить. Крид и Томмо едут позади верхом на Прю и Гермесе. Лу и Брэм сидят на козлах. В тележку запрягли Теда, это рабочая лошадь Брэма.

Не проехали и половины лиги, как сзади на дороге появляется темная точка и быстро растет. Эш наклоняется посмотреть.

— Что это? — спрашивает она.

У меня по лицу неудержимо расползается улыбка. Это Следопыт нас догоняет. Бежит быстрее ветра, так и стелется над землей. Томмо и Крид подаются в стороны, и Следопыт одним махом запрыгивает в телегу.

— Ну силен! — восхищается Эш.

Волкодав шлепается к нам под ноги и пристраивает голову у меня на коленях. Я треплю его за уши. Ну не хочет этот пес расставаться со мной. Пора бы уже и усвоить.

Немного погодя в небе раздается знакомый крик. Это Нерон.

— С самого утра его не видела, — говорю я.

Ворон спускается ниже. В клюве болтается Сердечный камень.

— Сюда, Нерон! — Будто не слышит, приземляется на плечо Молли. Подальше от меня. Роняет Сердечный камень ей в руки.

— Что это у тебя, Нерон? — Молли поднимает камень повыше. — Саба, это ты потеряла?

Я грозно смотрю на ворона. А он нахально каркает в ответ. Больно много стал умничать. Вот, значит, куда он утром летал. Наверное, камень вынесло на берег у водопада. И ничего мне не показалось, что он где-то рядом. Надо же, целый день прятался, нарочно выжидал, пока все соберутся.

— Нет, — отвечаю я. — Он опять его украл. Вредный воришка! Я его продам. Обменяю на зонтик.

Нерон подпрыгивает на месте, вверх-вниз. Насмехается надо мной. Молли замечает швы у него на грудке. Быстро взглядывает на меня. А Нерон опять взлетает. Сделал свое дело и теперь спокойно летит впереди телеги. Молли бросает мне Сердечный камень. Я сую его в карман.

— Одурачила меня мерзкая птица. Ох, не в первый раз. И если я знаю Нерона, — а уж я-то знаю, — то и не в последний.

* * *

Солнышко пригревает. День клонится к вечеру. Мы надеемся быть на месте до того, как наступит комендантский час. До заката то есть. Компендиляриум после переделки не стал ездить ровнее, бедные наши задницы. Мы громыхаем по дороге, то на солнцепеке, то в прохладной тени душистых лесов. Пересекаем прозрачные быстрые речки. Управители в полях отвлекаются от работы и долго смотрят нам вслед.

— Они думают — хорошо, что не меня везут в этой телеге, — хмыкает Молли. — И гадают, не настанет ли вскорости их черед.

— Знали бы они, на чем мы сидим, — смеется Эш. — Смерть как хочется поиграться в эти Слимовы шарики! Жаль, я не видела, как та насыпь взлетела на воздух. Ба-бах! — Эш подмигивает мне. На нее всегда веселье нападает, когда предстоит опасное дело.

Брэм заставил высадить Следопыта из телеги. Волкодав бежит за нами. То мелькает за деревьями, то в полях среди высокой пшеницы, иногда совсем пропадет из виду, потом снова появляется. Знает, что нельзя чужим на глаза попадаться.

Крид и Томмо едут за телегой. Крид поначалу старался не смотреть на Молли, а потом сдался и таращится вовсю. Она делает вид, будто не замечает, но видно, что начинает закипать.

— Прекрати на меня пялиться! — не выдерживает наконец.

— А ты прекрати быть такой потрясающей красоткой, тогда я не буду, — отвечает он. — Улыбнись мне, Молли, ну пожалуйста! Чтоб я мог умереть счастливым.

— Как ты мне надоел, — вздыхает она.

— А это у меня система такая, — радостно отвечает Крид. — Вода и камень точит.

— Охота была плескаться в таком мелком ручейке, — отбривает Молли.

Крид подмигивает нам:

— Ага, я делаю успехи!

Томмо всеми силами старается не смотреть мне в глаза. Ну и тем лучше. Не хватало мне сейчас еще и этой заботы.

Крид, Эш и Мейв, кажется, прояснили меж собой то, что случилось в Темнолесье. Видно, помирились, раз остались все вместе помогать Брэму с сопротивлением. Делать то, что должно, бескорыстно, ради благой цели. Опять Демало! Никуда от него не деться.

Мейв притихла. Отвечает, если спросят, но мыслями она далеко. Ушла вглубь себя и старается разобраться, что к чему. Совсем как я. Смотрю в затылок Лу. Они с Брэмом на козлах, сидят плечом к плечу. Вроде ладят меж собой.

Лу и Мейв, наверное, больше не смогут побыть вдвоем, пока мы не уедем из Нового Эдема. Как вытащим Эмми, сразу в путь. А если даже подвернется случай, наверняка Лу его прохлопает. Это же надо знать Лу. Он ни за что не признается, что чувствует. Если бы Мейв знала, может, согласилась бы ехать с нами. А может, и нет. Мейв — девушка непростая. Любовь — это еще не вся жизнь. И как сказала Молли, ничего нельзя знать наверное, особенно в сердечных делах. И все-таки, мне кажется, нужно ей сказать.

Толкаю ее ногой. Мейв поднимает голову. Показываю глазами на Лу. Потом смотрю на Мейв. У нее щеки розовеют.

— Он тебя любит, — выговариваю без звука, одними губами. Румянец Мейв становится гуще. Взгляд сам собой обращается к Лу. Потом опять на меня, с вопросом. — Он мне сказал, — опять без звука. — А ты его любишь?

Мейв колеблется. Потом ее глаза теплеют. Она улыбается. Я хихикаю.

— Что смеетесь? — спрашивает Эш.

— Да так, ничего, — отвечаю я.

Земля вокруг такая щедрая, все растет и цветет. Лу вертит головой то вправо, то влево. Расспрашивает Брэма о чередовании посевов, ирригации и всяком таком прочем. А мне вспоминаются слова Ауриэль. Лу мечтает о спокойной жизни. Осесть на одном месте, возделывать землю. Его руки стосковались по крестьянской работе. Пахать землю, самому выращивать еду для всей семьи, растить детей.Все правильно она сказала. У меня при мысли о том, чтоб работать на земле, кровь не бежит быстрей по жилам. А жаль. Придется ведь смириться с тем, что лучше для всех.

Мы проезжаем небольшую группу рабов у дороги. Три женщины и двое мужчин скованы вместе ножными кандалами. Рядом надзиратель-тонтон. Рабы очищают поле от камней. При виде нас они распрямляются. Одна женщина приветственно машет. Руку держит пониже, чтоб надзиратель не заметил. Я киваю в ответ. За что их заковали? Что они сделали плохого? Наверное, ничего. Просто не ужились с новым порядком.

Снова и снова в памяти всплывают слова Демало. Старые и больные. Больные и слабые. Старые, слабые и больные.

Ресурсов мало. Воды и земли не хватает на всех.

Такие, как я. Такие, как мы.

Молодые и сильные.

Если чего-то не хватает всем, кто заслуживает своей доли? И кто решает?

Разве я тебе лгал?

Иногда ложь прячется в тени правды.

* * *

Смеркается. Комендантский час уже близко. У меня от волнения живот сводит. Первые два поста проехали без всяких сложностей. Брэм правильно определил пароли по цвету флага, тонтоны подняли шлагбаум, еще и рукой нам вслед помахали. Дома и поля давно остались позади. А дальше и дорога пропадает среди громадных каменных глыб, вдесятеро выше человеческого роста. Вся равнина ими усыпана.

— А вот и Возрождение, — говорит Брэм.

— Ни черта ж себе, — охает Крид.

Я в жизни не видела такой гигантской постройки Разрушителей. Отвесная бетонная стена высится над равниной. Полмили в длину и вроде того же в высоту.

— Какой, ты говорил, оно высоты? — спрашивает Мейв.

— Футов семьсот, — отвечает Брэм.

Окна в четыре ряда, вдоль верхнего края громадины, как он и рассказывал. В остальном стена сплошная, без единой щелочки.

— Вон караульня у ворот, — показывает Брэм.

Издали она словно точка у ближнего конца стены. Брэм все это нам рисовал, я мысленно себе представила, но увидеть вживую…

— Невероятно, — говорю я.

— И как же там что-то найти, — растерянно спрашивает Томмо.

— Теперь я знаю, что чувствует блоха, — мрачно говорит Молли.

Все приуныли. Кроме Эш. Ее рот кривится в улыбке.

— Блохи могут человека заесть, — говорит она. — Мошк а на болоте может до смерти закусать. Крошечная заноза вопьется под кожу, хоп — и заражение. Потеряешь палец, а то и всю руку. Даже и совсем помереть можно. А вроде мелочь. Веселей, народ!

— Так, впереди последняя проверка, — говорит Брэм. — Дело к вечеру, стража думает только о том, чтобы запереть поскорей ворота и заняться ужином.

Подъезжаем ближе. Дорогу загораживает шлагбаум, но он поднят. И флага никакого не видно. На шум колес из лачуги выходит тонтон. В руке держит лепешку, жует. Глянул, кто едет — четыре тонтона с пленницами, помахал нам, проезжайте, мол, и ушел опять в караульню.

— Что я говорил? — усмехается Брэм и нахлестывает лошадь.

Из-за лачуги выходит другой тонтон. Поправляет на ходу штаны. По нужде отлучался. Увидел нас, заорал что-то и побежал к дороге. Первый стражник тоже выскочил, давай опускать шлагбаум. Брэм тихо ругается.

— Что такое? — спрашивает Эш.

— Здесь не должно быть командира, — говорит Брэм. — Не по чину ему на воротах караулить. Ладно, остановимся. Не впервой. В глаза не смотрите, разговаривать буду я.

Брэм останавливает телегу. Главный тонтон подходит к нам.

— Долгой жизни Указующему! — Брэм прижимает кулак к сердцу.

Мы дружно повторяем знак. Начальник тонтонов отвечает тем же.

— Добрый вечер, сэр! — здоровается Брэм.

Подбегает стражник.

— Проверь женщин, — приказывает командир.

Мы замираем. Я, Мейв, Эш и Молли.

— Сэр, мы из Десятого сектора, — докладывает Брэм. — Поймали их на вредительстве. Везем на допрос к начальству. Обычное дело.

Командир его не слушает.

— Лица посмотри, — велит стражнику. У меня холодок пробегает по спине.

Ты не уйдешь далеко.

— А в чем дело, сэр? — спрашивает Брэм. — Неприятности, что ль, какие?

— Как обстановка на дорогах в твоем секторе, брат? — спрашивает командир.

Нерон усаживается на шлагбаум. Стражник обходит кругом телеги, смотрит на нас по очереди. Мы сидим, глаз не поднимаем. Сначала стражник заглядывает в лицо Эш. Кивает Криду и Томмо. Потом подходит ко мне. Я смотрю прямо перед собой.

Крид кашляет. Ерзает в седле.

— Давно дежуришь? — спрашивает он стражника. Невзначай кладет руку на ремень так, что пальцы касаются арбалета.

Вопрос явно задел стражнику больную мозоль.

— Да озвереть можно, как давно, — ворчит стражник и косится на командира. Тот слушает подробный отчет Брэма о состоянии дорог. Стражник бегло окидывает меня взглядом и движется дальше. Он счастлив, что нашлось, кому пожаловаться на жизнь. — Два дня уже здесь торчу! Нас должны были сменить на закате, и вдруг этот явился. Напарника моего отпустил в казарму, а меня оставил.

На Мейв стражник почти и не смотрит.

— И надолго это? — спрашивает Крид.

Короткий взгляд на Молли.

— Еще два дня, — вздыхает стражник. — С этим вот занудой.

— Несправедливо, брат, — сочувствует Крид.

— Скажи это высокому начальству, — отвечает стражник. — Как будто мало четыре дня тут протухать, еще и…

— Эй, ты! — окликает командир. — Что-то я не видел, чтобы ты вон ту проверял!

И спокойно продолжает разговор с Брэмом.

— Которую? — злобно спрашивает стражник. — Сэр, — добавляет он.

— Тон сбавь, — отрезает командир. — Вон ту, стриженую.

Это он обо мне.

Стражник обходит телегу. Останавливается рядом со мной. А я смотрю на Мейв. По спине стекает пот.

— Голову поверни, — велит стражник. — Покажи лицо.

Я медленно поворачиваю голову. Не поднимаю глаз. Ладони взмокли. Стражник наклоняется ко мне. Лижет палец и проводит им по моей скуле. Его глаза расширяются. Увидел татуировку.

— Сэр! — вопит он.

И помирает. Дважды. Две арбалетных стрелы в голову. От Крида и Томмо.

Новый выстрел. Третий, четвертый, пятый.

— Саба! — кричит Лу. — Саба!

* * *

Мы все бросились плашмя при первом же выстреле. Я, Мейв, Эш и Молли. Теперь мы быстро выпутываемся из веревок и выскакиваем из телеги. К нам подбегает Следопыт. Крид и Томмо спрыгивают с лошадей. Тонтоны лежат на земле мертвые. Брэм свисает с козел, лицом вниз. Убит выстрелом в спину.

Лу стоит рядом, в руке сжимает арбалет. Лицо белое. Остановившийся взгляд.

Наши снимают Брэма с телеги, укладывают на землю. Мы с Мейв бросаемся к Лу.

— Лу! — Я забираюсь к нему на козлы. — Что случилось? Ты не ранен?

— Я убил его, — шепчет Лу. — Тонтон прицелился в Брэма, я выстрелил в тонтона… а Брэм дернулся и попал под стрелу. Я его убил вместо тонтона. Я убил Брэма.

Я забираю у него арбалет. Помогаю Лу сесть. Его бьет дрожь.

— Два выстрела, — говорит Крид. Он склонился над Брэмом. — Один в голову, другой в спину.

— Каждый выстрел мог убить его, — говорит Толшо.

— Не обязательно твой, — подхватываю я.

— Мне кажется, они специально искали Сабу, — подает голос Эш. — Заранее знали, что она появится. Наверное, Эмми проболталась.

Я молчу. Надеюсь, что это неправда. Не могу даже думать о том, что тонтоны запугивали Эмми. Может, били. Надеюсь, меня ищут по приказу Демало.

Тишина. Никто не поднял тревогу. Никто не слышал криков и выстрелов. У нас за спиной безлюдная дорога. Впереди закрытый шлагбаум. А за ним Поле рухнувшей горы и путь к Возрождению.

— Что будет с Кэсси? — спрашивает Томмо.

— Кэсси здорово на тебя зла, — говорит Брэм. — Она тебе не доверяет. Просила меня не ходить. Ты, мол, заварила эту кашу, тебе и расхлебывать.

— Ничего хорошего, — говорит Молли. — Во-первых, нельзя, чтобы Брэма здесь нашли.

Брэм… Если бы не он, вчера… неужели только вчера?.. все могло закончиться совсем ужасно. Для Эмми, для меня, для всех нас. Из-за моей слепой веры в Джека мы чуть не погубили тайную организацию Брэма. А теперь он мертвый. Надо было ему послушаться Кэсси. И все это из-за меня.

— Как все запуталось, — говорит Эш.

— Что нам делать? — спрашивает Томмо.

— Едем дальше, — отвечает Мейв. — Надо закончить то, зачем приехали.

Все смотрят на нее. До сих пор она и слова не сказала. Но сейчас перед нами снова прежняя Мейв. С высоко поднятой головой. Зеленые глаза потемнели. Эш тоже встает. На ее лице улыбка.

— Вольные Ястребы снова в деле! — восклицает Эш.

— Провернем все прямо у них под носом, — говорит Мейв. — На этот раз я готова принять мальчиков в наши ряды. Крид?

— Я с вами, — кивает он.

— И я, — говорит Молли. — Если можно.

— Мейв, что ты задумала? — спрашиваю я.

— Мы войдем через ворота, а удерем по озеру, как Брэм и собирался, — отвечает Мейв. — А больше он ничего заранее не продумывал. Он внутри никогда не был, как и мы. Нас будет на одного человека меньше, только и всего. Что скажешь, Лу? Продолжаем?

— Да, — кивает Лу. Он все еще сильно бледный и дрожит, и похоже, что его подташнивает. — Надо вызволять Эмми. Я буду править.

Я крепко его обнимаю.

— Молодец! — шепчу на ухо.

— Стойте, стойте! — спохватывается Крид. — Есть же еще пароли. На всех постах разные. Один Брэм умел определять пароль по цвету флага. А без пароля нас в Возрождение не пустят.

Мы переглядываемся.

Вдруг понимаю, что я должна сделать.

— Я знаю пароль, — говорю нашим.

— Как это? — удивляется Лу.

— За голову Ангела Смерти назначена награда, — объясняю я. — Вот мы ее и сдадим. Пароль — это я.

* * *

Трое убитых. Два тонтона и Брэм. Их тела мы завалили камнями, чтобы не видно было и чтобы стервятники не добрались. Когда мы вызволим Эмми и уедем, остальные вернутся за Брэмом. Отвезут его к Кэсси, чтобы отправить на небо по воинскому ритуалу.

Кровь на дороге засыпали землей. Дверь караульни закрыли, а шлагбаум оставили поднятым. Как будто стражники удрали в самоволку. Все не такое, каким кажется.

Разгружаем Компендиляриум. Это недолго. Взяли только самое необходимое для сегодняшней операции. Лу, Крид и Томмо заправляют за пояс столько оружия, сколько можно уместить, чтоб не вызвать подозрений. Я пристраиваю на спину Томмо свой лук с колчаном. Молли и Эш нагружают то, что им понадобится, на Прю и Гермеса. Эш пытается незаметно запихать в седельную сумку парочку зловредных Слимовых шариков.

— Эш! Эти не бери! — останавливает ее Мейв. — Мы же договорились, никаких взрывов.

— Я и не собираюсь их взрывать, — оправдывается Эш. — Просто они мне нравятся, приятно держать в руке.

Крид и Томмо поедут верхом, а Молли и Эш — со мной в телеге, до того места, где нам нужно будет разделиться. Меня обмотали веревкой во много рядов. Куда больше, чем нужно. Надеюсь, никто не обратит внимания. Как и на моток веревки, что прицеплена у Томмо к поясу.

Лу вскакивает на козлы. Повозка трогается. Мы едем через Поле рухнувшей горы. Тед, славный конек Брэма, бежит вперед, выбирает дорогу между каменными глыбами. Нерон перепархивает с камня на камень. Следопыт трусит сзади.

Если Демало здесь… хоть бы его тут не было, хоть бы не было! Еще утром он был далеко, в своей палатке у водопада. Правда, и я тоже.

Никто не собирается на самом деле меня сдавать. Лишь бы только в ворота проехать. Когда окажемся внутри — в брюхе зверя, как Слим говорит, — отыщем Эмми и ходу отсюда. Неизвестно, с чем мы можем столкнуться. Остается рассчитывать на быстроту и находчивость. Но! Но. Если все пойдет прахом и я опять окажусь лицом к лицу с Демало, на этот случай у меня кое-что есть.

Я видела его слабость. Жаркий румянец на его щеках. Шепоты. И крики в тесноте палатки. Не только мои. Его тоже.

Сама, по своей воле вновь придешь ко мне.Я у него в крови. Как лихорадка. У меня тоже есть над ним власть.

И не только о Демало мои мысли.

Сердечный камень приведет меня к Джеку. Если Джек здесь, я его найду. И убью.

Предатель. Обманщик.

За Мейв. За Вольных Ястребов и разбойников с большой дороги. За сорок человек, убитых в Темнолесье. И еще многих, о ком я не знаю. За Эмми. За меня.

На груди у меня спрятан бесшумный враг — крошечный пузыречек темного стекла.

В сапоге острый нож.

А внутри у меня понемногу разгорается гнев.

* * *

Мы высаживаем Эш и Молли там, где собирался это сделать Брэм. На подступах к Возрождению, где у самого края каменной россыпи начинается небольшой лесок. Пройти через лес, потом по берегу обогнуть Зеркальное озеро — примерно половина лиги будет. Там Брэм спрятал три лодки. Надеялся, они пригодятся только что им созданному движению сопротивления. До сих пор лодками пользовался только сам Брэм для ночной разведки. Эш и Молли с лошадьми и Следопытом исчезают за деревьями. Больше мы их не увидим, пока не отыщем Эмми и не спустимся по веревке к озеру.

Тед втаскивает телегу по склону на самый верх. Отсюда путь лежит по ровному участку прямо к железным воротам.

— Крид, Лу и я ищем Эмми, — напоминает Мейв. — Саба и Томмо, вы пока закрепите веревки. Держитесь вместе, ясно? Все всё поняли?

Мы киваем.

— Дела нерадостные, это понятно, — продолжает Мейв. — Но мы же не дураки. И не копуши какие-нибудь. Быстро выясняем, где держат Эмми, и забираем ее. Вот и все. Если придется кого-нибудь убить, убивайте тихо. Едем дальше, Лу!

У меня пальцы сводит от волнения. Внутренности скручиваются узлом. Зато голова работает четко. И зрение обостряется. Так всегда бывало перед боем в Клетке. Я готова ко всему. Красная ярость уже тлеет и готова вспыхнуть бешеным огнем.

Нерон взлетает, и его подхватывает холодный ветер с гор. По бокам от ворот сторожевые вышки, на каждой по стражнику. Оба целятся в нас из огнестрелов.

— Пароль! — окликает один.

— Брат, у меня тут кое-что получше, чем пароль! — кричит в ответ Лу. — Посветите-ка! Гляньте, что я привез!

Томмо и Крид вздергивают меня на ноги. Мощные фонари светят в лицо. Крид приподнимает мне подбородок, чтобы стражники могли рассмотреть татуировку на скуле.

— Видали? Это Ангел Смерти! — объявляет Лу.

Кто-то выкрикивает приказы. Звякает цепь, и ворота со скрипом и скрежетом отворяются. Нас пропускают.

— Ну, поехали! — говорит Мейв.

Возрождение

Мы въезжаем на просторный, чисто подметенный двор. Светят факелы. Толпятся тонтоны. В сторонке несколько человек разминаются. Все разом потягиваются, потом делают выпад и поворот. Красиво. Движения плавно перетекают одно в другое. Джека не видно. Мы останавливаемся в середине, рядом с виселицей. Два тонтона болтаются в петле, все еще в черных плащах. Их плоть не гниет, ее поедают. Птицы, крысы, насекомые. Вонь чудовищная. Ни один из них не Джек. Это все, что я успеваю разглядеть.

К нам уже бегут тонтоны. Двое хватают Теда под уздцы, еще человек шесть столпились вокруг. Все смешалось в какую-то кашу. Красная ярость во мне полыхает со страшной силой. Тонтоны вытаскивают нас с Мейв из повозки. Крид, Лу и Томмо спрыгивают на землю.

— Долгой жизни Указующему! — салютует командир.

Наши отвечают тем же. Преданно смотрят в глаза. Старательно играют роль доблестных тонтонов. Командир улыбается. Зубы у него кривые. Жидкие светлые волосы на лбу совсем поредели.

— Отличная работа, брат, — хвалит он Крида. — Я сейчас же ее отведу к Указующему.

Стражник вручает командиру конец веревки, которой я обвязана. А я обливаюсь холодным потом.

— Сэр, это же мы ее поймали! — пытается возмущаться Крид. — По справедливости нам и надо ее доставить.

— Брат, едва ли нужно напоминать, что мы служим не себе, а Новому Эдему, — отчитывает его командир. — Ну ладно, сделаю вид, что я этого не слышал. Кто вторая?

— Мы ее поймали за вредительством, — докладывает Лу. — Сектор десять.

— Можешь вместе со своим патрулем отвести ее на допрос, — милостиво разрешает командир. — Идите!

Четверо тонтонов сопровождают их к двери в стене караульни. Командир ведет меня к другой двери. За нами следуют еще двое тонтонов.

Мы пробрались внутрь Возрождения. Но события вышли из-под контроля. Я так надежно связана, что не сбежишь. Зато я могу споткнуться.

Я запинаюсь. Выворачиваю шею, гляжу в сумрачное небо.

— Нерон! — кричу я.

Начальник тонтонов тащит меня за собой, но Нерон услышал. Кидается с высоты на тонтонов. Командир и те двое уворачиваются, отмахиваются, орут на Нерона. Он дико верещит и хлопает крыльями, смотреть страшно.

— Сделайте что-нибудь! — кричит командир. — Отгоните его!

Томмо уже бежит к нам. Больше никто с места не сдвинулся. Видно, боятся птиц. Или только ворон.

— Ты! — Командир обращается к Томмо. — Это ты ее привез? Забери птицу!

Нерон уселся мне на голову. Чистит перышки и злобно посматривает на всех.

Томмо берет его в руки.

— Следуй за мной! — велит командир. — Ангел смерти и ее ворон. Указующий будет доволен.

Дверь с лязгом захлопывается за нами. Промозглую тьму освещают только редкие факелы на стенах. Почти сразу начинаем спускаться по железной лестнице без перил. Командир толкает меня перед собой, сзади топает стражник, за ним Томмо с Нероном, потом второй стражник. Спускаемся на два этажа.

Сворачиваем налево. Идем по широкому длинному коридору. Тусклые дымные факелы бросают рыжеватые отсветы на бетонные стены, пол и потолок. Прохладно, чуточку сыро. Справа и слева попадаются дощатые двери, все одинаковые, между ними равные промежутки. По спине пробегает холодок. Это коридор из моего сна.

Я бегу. Надо найти Джека. Он здесь, я знаю.

Передо мной длинный темный коридор. На каменных стенах мечутся рваные тени от факелов.

Стараюсь сообразить, как устроено здание. Мысленно представляю рисунок Брэма на земле. Вспоминаю, что он рассказывал. Мы сейчас, наверное, на третьем этаже. За каждой из дверей имеется окно. Озеро должно быть слева. Поле рухнувшей горы — справа. Так, теперь я знаю, где я. Уже кое-что.

От наших шагов разносится эхо. Каблуки командира выбивают на каменном полу бодрую дробь. Хочется посмотреть на Томмо, но нельзя оборачиваться. Встречные тонтоны прижимаются к стенам, пропускают нас. Вдруг начальник останавливается.

— Дальше я сам ее поведу, — говорит он стражникам. Кивок Томмо: — Ты останься.

Тонтоны прикладывают кулак к сердцу и строевым шагом отправляются обратно. В коридоре только я, Томмо, Нерон и командир.

Командир одергивает одежду. Хочет покрасоваться перед Указующим. Еще бы, такую добычу привел.

— И так хорош, — говорю.

— Молчать! — Он дергает меня за связанные руки. Коридор тянется бесконечно. Уже какое-то время нам никто не попадался. Придется рискнуть. Я оглядываюсь. Томмо кивает. Ну давай!

Я боком пихаю командира. Он теряет равновесие, и тут на него налетает Нерон. Клюется, бьет крыльями по лицу. Командир вскидывает руки, заслониться, и Томмо впечатывает его в стену. Командир со стуком ударяется затылком и валится на землю.

Выжидаем секунду. Ни криков, ни бегущих ног.

— Развяжи меня, — говорю я Томмо.

Пока он возится с веревкой, я озираюсь по сторонам. Чуть впереди справа закрытая дверь. Едва освободилась, бегу к ней, откидываю щеколду. В комнате пусто. За окном синеют вечерние сумерки. Томмо затаскивает командира через порог. Веревка брошена поверх обмякшего тела, на веревке с важным видом сидит Нерон. Я помогаю, подхватываю командира за ноги. Потом щупаю пульс на шее.

— Живой, — сообщаю.

Мы затыкаем тонтону рот его же шейным платком. Связываем его же ремнем, щиколотки к запястьям. Аккуратно сматываем веревку. Оба тяжело дышим. За работой поглядываю в окно. Далеко внизу лежит Поле рухнувшей горы. Долго падать.

— Дальше что? — спрашивает Томмо.

— Все по плану, — отвечаю я. — Надо привязать веревку. Третий этаж, любое окно.

— А если они не найдут Эмми? — говорит Томмо.

— Надо доверять друг другу, — отвечаю я. — У нас своя задача, у них — своя. Так, пошли отсюда.

Томмо цепляет на плечо свернутую веревку. Я беру Нерона. Запираем командира на щеколду.

— Сладких снов, — прощаюсь я.

Не успеваю и трех шагов сделать, как вдруг замечаю — Сердечный камень согрелся. Дотрагиваюсь. Не горячий, но все-таки потеплел. У меня мурашки бегут по коже. Останавливаюсь. Поворачиваю голову.

Сзади никого. Только запертая дверь, за которой командир в отключке. Трепещет огонек свечи на стене. Дальше непроглядный мрак. Смотрю вперед. Томмо машет мне рукой, поскорее, мол. С каждым шагом Сердечный камень остывает. Когда нагоняю Томмо, камень уже совсем холодный. Снова оглядываюсь назад.

Джек где-то поблизости. Красная ярость во мне скручивается пружиной.

— В чем дело? — шепотом спрашивает Томмо.

— Ты иди, привязывай веревку, — шепчу я в ответ. — А я тебя потом найду. Мне тут надо кое-что сделать.

Он хмурится.

— Что сделать? Нет, Саба! Нам нельзя разлучаться.

— Я ненадолго.

— Я с тобой, — говорит Томмо.

— Нет, это я должна сделать сама.

Он еще хочет спорить, так что я его целую.

— Поверь мне, Томмо. Вот, возьми с собой Нерона.

Сую ворона ему в руки. Томмо смотрит на меня во все глаза. Видно, как мысли мелькают одна за другой. Потом с несчастным видом кивает и уходит.

Я его поцеловала. А ведь знаю, как он ко мне относится. Что он подумает. Прости меня, Томмо. Нужда заставила.

У него мой лук. Ну ничего. Достаю из сапога нож. Крадусь обратно по коридору. Сердечный камень снова нагревается. Ни звука, только мое дыхание. Стук моего сердца.

Один факел впереди. Почти погас. Дальше тьма. Темно и тихо. Снимаю факел со стены. Поднимаю повыше. Шагах в двадцати коридор заканчивается. Винтовая лестница ведет круто вверх.

Каменная винтовая лестница уходит круто вверх.

Саба. Саба.

Голос отдается эхом в позвоночнике. Проникает вглубь меня, словно по праву.

Кожу как будто колют мелкие иголочки. Холодно и горячо сразу. Нет никакого голоса. Это был просто сон. Снова трогаю Сердечный камень. Гораздо теплее. Бесшумно поднимаюсь по лестнице.

Наверху лестницы дощатая дверь. Старая уже, вся поцарапанная.

Камень обжигает мне кожу. Джек совсем рядом, за дверью. Открываю дверь. Вхожу. В комнате почти совсем пусто. Почти совсем темно.

Слабый огонек. Свеча. Кресло с высокой спинкой. Повернуто к очагу.

Кто-то встает из кресла. Оборачивается ко мне.

Добегаю до верхней ступеньки. Передо мной дощатая дверь. Старая уже, вся поцарапанная. Больше ничего. Тупик. Факел гаснет.

Сердечный камень обжигает мне кожу. Джек совсем рядом, за дверью. Красная ярость шипит и пламенеет внутри. Предатель. Обманщик.

За Мейв. За Вольных ястребов и разбойников с большой дороги. За сорок человек, убитых в Темнолесье. За Эмми. За меня.

Крепче сжимаю нож в руке.

Медленно-медленно поворачиваю дверную ручку. Медленно-медленно открываю дверь.

* * *

Задерживаю дыхание. Дверь даже не скрипнула. Приоткрываю чуть шире, держу нож наготове. В комнате полутемно. Слабые огоньки свечей. На полу ковры. Слева большой стол, со скатертью. На одной половине накрыт ужин. Тарелка, бокал, зажженные свечи. На другой половине навалены книги.

Потрескивает огонь в очаге. Тяжелое резное кресло темного дерева повернуто к огню. Никого не видно. Справа приоткрытая дверь в другую комнату. Оттуда свет. Слышно, кто-то ходит. Очень тихо. Один человек.

Джек совсем рядом.

Проскальзываю внутрь. Притворяю за собой дверь. Потихоньку подбираюсь к той, открытой. Толстый ковер глушит шаги. Нож стиснут в моей холодной руке. Чувствую капельки пота на верхней губе. Сердечный камень жжет нестерпимо.

— Где твое сопровождение?

Голос Демало.

Сердце подскакивает и застревает в горле. Стремительно оборачиваюсь, прячу нож за спиной.

Демало с книгой в руке поднимается из кресла.

— Мое сопровождение? — тупо переспрашиваю я.

Из коридора входят двое тонтонов. В руках подносы с тарелками. Из-под крышек доносятся вкусные запахи.

— Вот они, — быстро говорю я.

— Долгой жизни Указующему путь! — Тонтоны склоняют головы.

— Поставьте на стол, братья, — распоряжается Демало. — Приготовьте еще один прибор для моей гостьи.

Тонтоны бросаются исполнять.

Я дышу часто и рвано. Кровь шумит в ушах.

Из второй комнаты выходит женщина. Служанка, глаз не смеет поднять. И сразу за дверь. Не Джек. Тонтоны снимают с блюд крышки.

— Довольно, — говорит Демало. — Оставьте. Мы сами справимся.

Он провожает их к двери.

Мой мозг работает спокойно и расчетливо. Незаметно роняю нож. Ногой заталкиваю его под ковер.

— Спасибо, братья, — говорит Демало. — Я не желаю, чтобы меня беспокоили.

Он запирает за ними дверь и ключ кладет в карман. Смотрит на меня.

Сердечный камень жжет как огнем. Ровно, сильно, будто в самой середке очага. Где же Джек? Он должен быть где-то близко!

— Ты пришла, — произносит Демало. — Как я и говорил. По собственной воле.

Значит, он не знает, как меня доставили. По крайней мере, пока.

— В той комнате еще кто-то есть, — говорю я.

— Не думаю, — отвечает Демало. Распахивает дверь шире, чтобы я посмотрела.

Там спальня. Беленые стены, простая кровать, простое белое покрывало. Небольшой сундук. Свечи на стене.

— Кроме нас — никого, — говорит Демало.

Джека здесь нет. Ему просто негде спрятаться. А Сердечный камень все равно горячий.

— Мы одни, — говорю я.

— Да, — отвечает Демало.

— Все-таки еще кто-то был, — твержу я. — Раньше, до того, как я пришла.

— Только я и служанка. И те два стражника, но они пришли вместе с тобой. У тебя лицо горит. Тебе нехорошо?

— Нет-нет, — отвечаю я. — Все нормально.

Он касается моей щеки.

— Нам о многом нужно поговорить. Я так много хочу тебе рассказать, так много узнать о тебе. Ничего, у нас вся ночь впереди. И завтрашнее утро. И вся жизнь. У меня кое-что есть для тебя.

Он достает из сундука красное платье. Протягивает мне.

Еще одно платье. Неохотно беру.

— У тебя сестра или что?

— Или что, — улыбается Демало. — Переодевайся, и будем ужинать.

Он выходит в первую комнату. Закрывает за собой дверь.

На стене зеркало. И правда, щеки у меня так и полыхают. Сердечный камень жжется. Некогда думать, что это означает. Надо срочно выбираться отсюда. Так, чтобы не подняли тревогу. Давно я оставила Томмо одного? Несколько минут назад, не больше.

Красная ярость пылает во мне. Но драться нельзя. Тут вам не Клетка. Демало сильнее меня и душой, и телом. Значит, надо извернуться. Использовать красную ярость головой, а не инстинктами. Я знаю, как он на меня действует. Нельзя снова утонуть в нем. Нельзя исчезнуть.

Я натягиваю красное платье. Затягиваю шнуровку. Смотрюсь в зеркало, верчусь и так, и этак. Низкий вырез, тесная талия. Молли такие носит. Я себя не узнаю. Выгляжу такой женственной. Наверное, того ему и надо.

Если знаешь слабое место врага, туда и бей. Мне надо выйти отсюда через пять минут. Время пошло.

Заталкиваю за вырез платья стеклянный флакончик. В животе все трепыхается. Вдыхаю поглубже и открываю дверь.

Демало за столом наливает вино в бокалы. Поднимает взгляд и замирает.

— Какая ты красивая, — говорит он. Подает мне вино. Подхожу, принимаю из его рук бокал.

— Тост, — говорит Демало. — За новый мир!

— За нас с тобой, — говорю я.

Мы пьем. У Демало тяжелый взгляд. Измученный. Надо его отвлечь, чтобы подлить зелье в вино.

— Еда на столе, — произносит он. — Поедим?

— У тебя усталый вид. — Забираю у него бокал и ставлю на стол вместе со своим. — Садись, — говорю ему.

Он слушается.

Я усаживаюсь к Демало на колени, лицом к нему. Обнимаю за шею. Стараюсь не чувствовать жар его рук у меня на талии, не замечать, как жжется Сердечный камень.

— Прости, что убежала утром, — говорю я. — Понимаешь… Никто еще не действовал на меня так, как ты. Это было слишком. Я хотела побыть одна и хорошенько подумать. О том, что ты сказал. Кто я и какой могу стать… Я поняла, что ты прав. Так, как сейчас, больше нельзя. Надо жить по-другому. По-новому.

Демало улыбается.

— Такая жизнь бесцельна, — продолжаю я. — Нет смысла мучиться и даже не постараться что-то исправить. Я хочу сделать наш мир лучше. Вместе с тобой.

— Я знал, что мы предназначены друг для друга, — отвечает Демало. — Сразу понял, еще когда тебя впервые увидел.

— Все время думаю о тебе, никак не могу перестать, — шепчу я. Соскальзываю с его колен и за руку веду в спальню. Как все просто, даже не верится. Вот она, сила красного платья. Мы садимся рядышком на кровати. Я убираю ему волосы со лба. — У тебя усталые глаза, — говорю.

— Голова иногда болит… — отвечает он. — Я ничего не могу с этим поделать.

— А я могу, — шепчу я. — Ложись, я сейчас.

Выхожу из комнаты, бросаюсь к столу и наливаю вино в бокалы. У одного краешек чуть-чуть надколот. Вытаскиваю из-за выреза платья темный пузырек. Рука холодная, как лед, но не дрожит. Вынимаю пробку и мысленно слышу голос Слима.

— Одна капля на чашку — человек проспит восемь часов. Две капли — будет спать целый день. Может, полтора.

— А три? — спрашиваю я.

— Самый долгий сон на свете, — отвечает Слим. — Применять с умом.

Оглядываюсь через плечо. Слышно, как Демало ходит по спальне. Задерживаю дыхание, капаю жидкость из пузырька в бокал со щербинкой. Одна капля. Две. Останавливаюсь в нерешительности.

Его усталые, измученные глаза.

Снова затыкаю пузыречек пробкой и прячу за вырез. Покачиваю бокал, чтобы перемешалось получше, и с двумя бокалами в руках возвращаюсь к Демало.

Он лежит на постели. Трет лоб рукой. Босиком, без рубашки. Ключ от двери в кармане штанов. Сажусь рядом. Подаю ему щербатый бокал. Мы пьем. Я вдруг спохватываюсь, что неизвестно, когда зелье подействует. Слим не сказал, а я не спросила. Теперь ругаю себя последними словами.

— Приляг, — говорит Демало. — Сними башмаки.

Ужасно не хочется, но я не могу придумать достойной отговорки. Снимаю башмаки и ложусь. Демало притягивает меня к себе. Крепко обнимает. Свечи бросают дрожащие тени на его лицо. Отсветы играют на гладкой груди. От него пахнет горным лесом в холодную темную ночь.

— Сразу лучше стало, — говорит он.

— Мне нравится вот это. — Я касаюсь татуировки у него против сердца. Алое восходящее солнце.

— Каждому тонтону делают такую, — объясняет Демало. — После того, как он докажет свою верность будущему Земли. Новому Эдему. И мне.

— Как они это доказывают? — спрашиваю я. — Убивают?

— Мы всего лишь очищаем загноившуюся рану, — отвечает Демало. — Ты делала то же самое. В Городе Надежды. На Полях Свободы.

— Значит, мне тоже такую надо, — усмехаюсь я.

Он касается обнаженной кожи прямо над сердцем. Меня пробирает дрожь.

— Нет, — говорит Демало. — Ты и так совершенна. — Он тянет за конец шнурка. Хочет распустить шнуровку. Нельзя, чтобы увидел пузырек! Я перехватываю его запястье. Получается слишком резко. Демало сдвигает брови.

— А это что? — Я трогаю пальцем серебряный браслет на его левой руке. Еще тогда, в палатке обратила внимание. На браслете вырезаны какие-то странные знаки.

— Ничего, — отвечает Демало. Высвобождает запястье. Наклоняется меня поцеловать. Я напрягаюсь.

— Что такое? — Демало задевает Сердечный камень и быстро отдергивает руку. — Горячо, — с удивлением произносит он.

— Это Сердечный камень, — отвечаю я. — Чем ближе твое сердечное желание, тем сильней нагревается.

— Значит, я твое сердечное желание? — спрашивает он.

— Так говорит камень, — отвечаю.

Пальцем обвожу контуры его лица. Медленно, невесомо. Лоб, брови. Скулы, нос, губы…

— Прости, — шепчу я. — Мне надо привыкнуть… к тебе.

— Я хотел тебе рассказать, — начинает Демало. — Я нашел нечто удивительное. Если мои догадки верны, это все изменит. Мы сможем…

— Ш-ш, — останавливаю я.

Его веки мало-помалу опускаются.

— Такая тяжесть в голове, — бормочет Демало. — Как будто меня затягивает под воду… А-ах! Вино. Ты что-то подсыпала в вино. Саба, ты убиваешь меня?

При свете свечи я вижу крохотное отражение в его глазах. Мое отражение.

Нежно целую его в губы.

— Прощай, Сет, — шепчу я. Его грудь поднимается и опускается. Поднимается и опускается. Дыхание становится ровней и глубже.

— Сет, — окликаю я. — Сет?

Не отвечает. Готов.

* * *

Выхватываю нож из-под ковра, отпираю дверь и выскакиваю на лестницу. Там подбираю повыше красное платье и с башмаками в руке бросаюсь бегом. Босые ноги ступают бесшумно. В воздухе стоит густая ночная тишина. По длинному, длинному коридору, мимо запертой комнаты, где командир с безвольным подбородком видит во сне вороньё.

Насколько могу судить, я пробыла у Демало всего несколько минут. Но его комната, его палатка, тот подземный зал Разрушителей — все это вне времени. Реальная жизнь там останавливается. Вот и здесь — не видно неба и невозможно определить, сколько времени прошло.

Томмо, наверное, давно уже прицепил веревку к окну. Волнуется, где я. А если все уже ушли без меня? Как мне тогда выбираться? И ведь сама виновата, больше никто. Заклинило меня отомстить, а надо было об Эмми думать. Прав Лу. Джек — мое наваждение.

Вдруг чуть дальше по коридору открывается дверь. Я прижимаюсь к стене. Выходят двое тонтонов. Останавливаются, разговаривают вполголоса. Я не дышу. Не мигаю даже. Сжимаю нож изо всех сил. Мысленно кричу тонтонам валите отсюда! Что-то капает на голову. Горячо. Больно. Поднимаю глаза. Я стою прямо под свечой. Капля горячего воска падает на лоб. Я даже не вздрагиваю. Наконец-то сдвинулись с места, продолжают разговор на ходу. Позволяю себе перевести дух, поморщиться от боли. Выжидаю, пока затихнут шаги, и направляюсь в ту же сторону.

Наконец-то! Железная лестница, что идет посередине здания, точно хребет. Путь свободен. Сбегаю на этаж ниже, без единого звука, нож наготове, сапоги в руке.

Так, третий этаж, любое окно. Привязать веревку и спуститься к нашим в лодку. На последней ступеньке замечаю краем глаза какое-то движение. Тонтон открывает дверь и входит в комнату. Слева, на той стороне, где озеро. Я покрываюсь гусиной кожей. Знакомый затылок. Маячил перед глазами всю дорогу до Полей Свободы. Сердечный камень опять нагревается.

Джек.

Красная ярость вспыхивает мгновенно. Трясущимися руками натягиваю ботинки. Стук сердца оглушает. Крадусь по коридору, стискиваю нож.

Не отвлекаться. Не забывать, что он сделал. Если бы не его вранье, нас бы здесь не было. И я не потерялась бы в Демало.

Когда-то я знала, кто я. Теперь не знаю. Все из-за него.

Останавливаюсь у самой двери. Сердечный камень раскалился. Медленно, бесшумно поворачиваю дверную ручку.

Открываю дверь. И вхожу.

* * *

Все происходит ужасно быстро.

Крошечная комнатка, совсем как тюремная камера. В окошко льется лунный свет.

Джек стоит у окна, наполовину высунулся наружу. Резко оборачивается, смотрит на меня изумленно, шипит: стой!

Через комнату и за окно тянется веревка. Привязана к дверной ручке. Наша веревка. Джек ее держит. Вцепился обеими руками.

Я все это охватила одним взглядом и уже бросаюсь к Джеку. Бросаюсь на Джека. Занесла над головой нож. В тесной комнате не увернуться. Джек перехватывает руку с ножом. Теряет равновесие и едва не вываливается из окна. Перегибается назад, удерживает нож одной рукой. Другая так и не выпустила веревку. Отталкивает меня бедрами. Ботинки скребут по полу.

— Прекрати! — еле выговаривает он. — Эмми!

Я упираюсь покрепче. Наваливаюсь изо всех сил. Нож медленно приближается к его лицу.

— Эмми! — задыхается Джек. — Веревка!

Чьи-то руки хватают меня сзади. Отшвыривают от Джека. Я отлетаю к стене. Это Мейв. Они с Джеком вместе повисают на веревке. Натуживаются, как будто тянут что-то тяжелое. Человека.

— Дверь закрой! — шипит Мейв.

— Что? — переспрашиваю я.

— Дверь!

Я закрываю дверь. В голове полная каша. Бешено пульсирует красная ярость. Ловлю ртом воздух. И вдруг понимаю, что Джек пытался сказать. Эмми висит на веревке.

Я бросаюсь к окну, отталкиваю Мейв и высовываюсь рядом с Джеком. Эмми качается взад-вперед высоко над водой. С озера на меня смотрят пять бледных запрокинутых лиц. Молли и Томмо в одной лодке, Эш и Лу в другой. Эш держит на буксире третью лодку, пустую. Крид болтается в воде. Он качает головой и пускается вплавь к пустой лодке.

— Эмми! — шепотом окликаю я. — Ты как?

Она смотрит вверх, видит меня и улыбается во весь рот.

— Джек мне помогал, — шепчет сестренка. — А потом веревка как дернется, я чуть не сорвалась, а Крид свалился в воду.

— Джек? — повторяю я. — Он тебя ударил. Ты даже сознание потеряла.

— Я притворялась! — радостно отвечает она. — Тебя спасала. Так весело было!

— Весело? — переспрашиваю я.

— Тихо, Эм, — шепчет Джек. — Спускайся давай. Потихоньку, как я учил. Не бойся.

— Да я и не боюсь, — отвечает она. — Пока! — И медленно, дюйм за дюймом начинает спускаться в лодку к Молли и Томмо.

Я смотрю на Джека.

— Притворялась? — спрашиваю.

— Некогда было думать, — отвечает он. — Пришлось действовать наобум. Эта девчонка просто стихийное бедствие. Увидела меня да и выскочила на радостях с чердака. А я знал, что мой напарник вот-вот выйдет из-за амбара. Боялся, вдруг она ляпнет что-нибудь насчет тебя. Я сразу понял, что ты где-то поблизости. Сказал ей, что сделаю вид, будто вырубил ее, а дальше уж она сама сообразила.

— Почему тебя не было в «Гиблом деле»? — спрашиваю я. — Ты нашел наше послание?

— Нет, — отвечает Джек. — Я не смог удрать. Несколько дней назад меня перевели в другой патруль. Нас постоянно перетасовывают, чтобы не сдружились. Верность Указующему и больше никому. Мы были далеко от тех краев. Прости.

Мейв стоит на страже у двери с арбалетом в руке.

— Саба, теперь ты, — говорит она. — Уходим.

У меня сердце сжимается.

— Что? Нет, постой… Что происходит, вообще? Почему я одна ничего не понимаю? Давай ты спускайся.

— Я командую операцией. Значит, мне уходить последней, — отвечает Мейв. — Мы и так слишком долго здесь возимся.

— Мейв, пожалуйста, — просит Джек.

— Две минуты, — командует Мейв и выскальзывает за дверь.

Мы с Джеком остаемся вдвоем.

* * *

Мы стоим у окна, смотрим друг на друга. Сверху льется лунный свет.

Я глубоко вздыхаю. Начинаю говорить…

Джек одной рукой зажимает мне рот, а другой обхватывает за талию и притягивает к себе.

— Нет времени, поэтому не надо на меня орать. И в подробностях все рассказывать некогда, Поэтому я сейчас быстро перечислю основное, а потом поцелую тебя, — говорит Джек. — Я поехал за уродами, которые изнасиловали Молли. Одно за другое, там подвернулся случай, и я вступил в ряды тонтонов. Они ничего не подозревают. Я передал тебе послание с Мейв, потому что рассчитывал на твою помощь. Думал, буду тебе передавать, что сумею разузнать, и вместе мы бы всю эту пакость пресекли на корню. Только я думал, ты приедешь одна. Больше никому я не могу доверять. Если что, мне же не сносить головы. А ты привела с собой огромную толпу, и все в курсе, что я не настоящий тонтон. Иначе я бы давно поднял тревогу. А я проводил их к камере, где Эмми держали, и дверь им открыл.

Я машу рукой — мол, сказать хочу.

— Я еще не закончил. — Джек делает глубокий вдох. — Саба, я с вами не поеду.

У меня слезы брызгают из глаз.

— Прости, — говорит Джек. — Ты приехала за мной в такую даль. Ну что делать, не получится так, как я надеялся. Ты поедешь со своими к Большой воде. Хорошей жизни тебе. А я здесь останусь. Буду делать, что могу, чтобы их остановить. Иначе когда-нибудь они доберутся и до ваших молочных рек с кисельными берегами, а я этого не хочу.

Он говорит, а я смотрю на него и наглядеться не могу. На его высокие скулы, легкую щетину, великолепный кривоватый нос. На верхнюю губу с ямочкой. На глаза цвета лунного серебра.

— В общем, это основное, — заключает Джек. — А сейчас я тебя поцелую.

Он убирает руку с моего рта. И целует меня.

Я почти и забыла, как это, когда Джек меня целует. Когда прикасается ко мне. Обнимает. Яростно. И нежно. У меня искры по всему телу, как будто вот-вот ударит молния. Как мы с ним ладно пригнаны друг к другу. Грудь к груди, бедро к бедру. Словно мы созданы один для другого. С ним я оживаю. С ним я дышу. Он для меня небо и простор.

Сейчас я представить не могу, что легла с Демало. Сама отдалась, по доброй воле. Джек меня не предавал. Это я его предала.

Все не так, как я думала.

У меня слезы текут по щекам. Джек смахивает их пальцем. Снимает губами. От этого только еще хуже. Я стукаю его кулаком в грудь. Утыкаюсь лбом в его лоб.

— Черт побери, Джек! — говорю я.

Тихий стук в дверь. Входит Мейв.

— Простите, ребята. Пора.

— Идем с нами, — прошу я. — Сейчас. Мы тебе хоть поможем свалить отсюда.

Он качает головой:

— Мне еще нужно кое-что сделать.

— Что?

Он улыбается:

— Как ты мне нравишься в платье.

— Джек, ну я тебя прошу! — шепчу я.

— Давай отправляйся, — велит он.

У меня сердце рвется на куски. Я прямо слышу. Я чувствую.

Сажусь на подоконник. Берусь за веревку. Мы смотрим друг на друга в последний раз.

— Счастливого пути, Саба, — говорит он.

— Ну ты и крысеныш, Джек, — отвечаю я.

И начинаю спускаться.

* * *

Всего пару раз перебираю руками по веревке и останавливаюсь. Еще можно вернуться. Уговорить его. Заставить, чтоб передумал…

Крепко зажмуриваю глаза. Не буду плакать. Не буду. Снизу дергают за веревку. Смотрю вниз. Там Крид, машет мне поторопиться.

Джек сделал свой выбор. И выбрал не меня. А у меня тоже есть своя цель. Тело наполняется силой. Откуда-то приходит решительность. Я продолжаю спуск. Слишком быстро. Веревка раскачивается, и меня — вот несчастье — бросает прямо на закрытые ставни окна во втором этаже. Где жилые помещения. Врезаюсь в ставни с громким стуком. Намертво вцепляюсь в веревку, и меня опять уносит прочь от стены.

Ставни с треском распахиваются. Словно гром в тихой ночи. Здоровенный тонтон хлопает глазами спросонья.

Бросаю взгляд вниз. Высоко, не спрыгнешь.

— Тук-тук! — говорю я.

Лечу прямо на него, выставив вперед ноги. Мои башмаки врезаются ему в грудь. Тонтон валится. Я прыгаю в комнату вслед за ним. Он пытается подняться и во все горло зовет подмогу. Я в прыжке врезаю ему ногой под подбородок. Он взмахивает руками, спотыкается, завертевшись, и влепляется мордой в стену. Падает на пол без сознания.

Перепрыгиваю через него, выскакиваю в коридор и бегу к центральной лестнице. За спиной хлопают двери.

— Девчонка! — вопит кто-то. — В красном платье!

Пока я добегаю до лестницы, Джек уже несется навстречу с верхнего этажа. Мейв за ним.

— Вниз! — командует Джек. — Никуда не сворачивай!

Хлопают двери. Крики, топот.

— Посторонние в здании!

— Драться не будем, — говорит Джек. — Нельзя задерживаться. Как спустишься с лестницы, давай налево.

Сзади гремят выстрелы.

Мы врываемся на кухню. Уворачиваемся от слуг с подносами, сбиваем с ног поварят. Растерянные лица. Рабы, не тонтоны.

— Стоять! Не двигаться! — орет на них Джек.

Дверь. Выскакиваем наружу. Берег озера. Впереди длинный дощатый настил. Погрузочная площадка. Штабеля деревянных бочонков. Подбегаем к краю, переглядываемся. До воды футов пятьдесят.

— Удачно, что ты умеешь плавать, — замечает Джек.

— А где Мейв? — спрашиваю я. Оборачиваемся. Мейв стоит в дверном проеме.

Правой рукой опирается о косяк. Левую прижимает к боку. Кровь промочила рубашку и штаны. Жизнь по капле уходит в пол. Наши взгляды встречаются, и я вижу: уже все.

— Мейв! — Бросаюсь к ней.

Она расстегивает пояс с оружием.

— Давай мне твое платье, — говорит Мейв. — Больше они ничего не знают. Девчонка в красном платье. Помоги мне, ну!

— Нет, — отвечаю я, а сама уже сдергиваю платье через голову. Натягиваю на Мейв.

— Сверху ремень затяни, — велит Мейв. — Туже! — Она вскрикивает от боли. — Так, хорошо.

— Я их отвлеку, — говорит Джек. — Удачи, Мейв!

Он исчезает. Я слышу, как он зовет: «Все ко мне!» — и дует в свисток.

— Помоги дойти вон туда, — говорит Мейв. Я чуть не волоком затаскиваю ее за бочонки. Она проверяет оба своих арбалета. — А теперь кыш отсюда!

Мейв отцепляет от пояса два шарика.

— Беги как можно быстрее.

— Нет, Мейв, я тебя не брошу!

— Все хорошо, — отвечает она. — Я, наверное, ненормальная, но сейчас я по-настоящему счастлива. Наконец-то я делаю то, что надо.

Она выпрямляется во весь рост. Медно-рыжая грива разметалась по спине. Голова высоко поднята. Такой я увидела ее в первый раз в Городе Надежды. Мейв, королева-воительница.

— Пожалуйста, не надо, Мейв! — Я обнимаю ее, сама чуть не плачу.

— Ничего не понимаю, что тут к чему, — говорит она. — Может, ты, Саба, разберешься.

Я целую ее в щеку.

— Не давайся им, — всхлипываю.

Она улыбается.

— Я — Вольный Ястреб. Иди.

Разбегаюсь и прыгаю с края площадки. Взмываю высоко над темным озером. А Мейв начинает стрелять.

* * *

Крид вытаскивает меня из ледяной воды. Я скрючиваюсь на носу лодки, закутанная в одеяло, и не могу унять дрожь. Крид тоже промок, но ему меньше пришлось поплавать, да и выносливый он, как лошадь.

Крид гребет к дальнему концу озера. Старается держаться в тени берега. Мы молчим. Впереди скользят по воде еще две лодки — в одной Эш, Лу и Эмми, в другой Молли и Томмо. Все-таки мы спасли Эмми. Нет, не мы. Они ее вызволили, а я ни при чем.

Восемь человек нас было, когда выезжали с фермы. Сейчас шесть. Погони нет. Стрельба слышится еще долго. Я не думала, что можно столько продержаться. А потом оглушительный взрыв. Шарик Слима.

Небо озаряет оранжевая вспышка, отблески ложатся на гладкую черную спину озера. Оглядываюсь. Там, где была погрузочная площадка, в стене здания зияет дыра. Огненные языки рвутся ввысь. Демало доложат, что девчонка в красном платье долго отбивалась от его подчиненных, а потом взорвала себя вместе с ними.

Сверху слетает Нерон. Устраивается рядом с мной.

Я плыву по горному озеру в лодке из коры. Нерон смутной тенью сгорбился на носу лодки. Смотрит вперед.

Мой штурман. Мой дозорный. Мой ворон.

Вокруг непроглядная ночь. Холод пробирает до костей. В небе сверкают звезды, словно острые льдинки.

Вода расступается перед моей лодкой. Весла окунаются в воду и поднимаются снова. Окунаются и поднимаются.

Я не смею посмотреть вниз. Если отважусь, мой взгляд уйдет в воду, в самую глубину. Туда, где ютятся на дне жуткие древние твари. Затаились и ждут… меня.

Вскоре за первым взрывом следует второй. Намного сильнее. Намного. Ночь раскололась пополам. Всколыхнулась вода в озере. Передние лодки останавливаются. Мы все смотрим назад.

Верхний левый угол Возрождения разнесло вдребезги. Там бушует пожар. У нас на глазах вся стена здания рушится в воду.

— В том углу был склад боеприпасов, да? — спрашивает Крид. — Как ты думаешь…

Мне тут надо кое-что сделать, так Джек сказал.

— Крид, увези меня отсюда, — прошу я.

* * *

Эш и Молли причаливают первыми. Когда мы с Кридом выбираемся на берег, их лодка уже втащена за деревья и укрыта ветками. Мы делаем то же самое, а потом по тропинке идем через лес к пещере, о которой рассказывал Брэм. Ветер с гор покусывает холодком. Напоминает, что скоро зима.

— Снег будет, — замечает Крид, глядя в небо.

— Рановато для снега, — откликаюсь я.

— Угу, — соглашается он.

Вдруг Крид останавливается. Перед нами на тропинке Лу. Отступает в сторону, пропускает Крида.

— Она умерла, — говорит Лу.

Я киваю. Туже запахиваю одеяло. Меня бьет дрожь.

— Она меня спасла, — говорю я.

— Вроде я должен радоваться, — отвечает Лу. — Только что-то не ощущаю я сильной радости.

У меня слезы выступают на глазах.

— Пожалуйста, не надо, — шепчу я. — Мы с Мейв дружили.

— У меня круче, — отрезает Лу. — Я ее любил.

— Она знала. — Я подхожу, хочу коснуться его локтя, но Лу шарахается от меня.

— Надо отдать Джеку должное, — говорит Лу. — Без него нам бы Эмми отсюда не вытащить. Правда, она бы сюда и не попала, если б не это его послание… Всех нас втянул в свои делишки. Такой же эгоист, как и ты. Вы с ним во всем виноваты. Четверо поселенцев, Брэм, Мейв… Их смерти на вас. И ради чего? В чем выигрыш?

— Нет никакого выигрыша, — отвечаю я.

— Саба, ты мне врала, — говорит Лу. — Обманывала всю дорогу.

— Лу, — шепчу я.

— Мне больше не о чем с тобой говорить, — заявляет он.

С короткой стрижкой и в тонтонской одежде он совсем чужой. Любимое лицо замкнулось. А какой взгляд… Я слишком много от него хотела. Слишком много у него отняла. Совсем не думала, каково ему.

— Прости меня, Лу, — говорю я. — Сказать тебе не могу, как обо всем жалею. Пожалуйста, прости. Я не могу без тебя. Я люблю тебя.

Он выставляет перед собой руки и качает головой. Пятится от меня. Потом поворачивается и неровными шагами уходит к пещере.

Что-то между нами заканчивается. Это ужасно больно, глубоко внутри. Там, где давнее, надежное, счастливое. Пережидаю, пока удается совладать со слезами, и только тогда иду за ним.

В пещере просторно. Даже Гермес и Прю уместились. Горит небольшой костерчик. Эш, Томмо и Крид греются у огня. Лу садится чуть в стороне. Смотрит в пламя невидящим взглядом.

Следопыт пихает меня головой. Здоровается. Молли укутывает меня сухим одеялом, растирает. Заглядывает в лицо, в ее глазах вопрос. Подходит Эмми. Обхватывает меня за талию, крепко прижимается.

— Джек живой, — шепчет она.

— Да, — отвечаю я. — Конечно.

— Я бы почувствовала, если бы он погиб, — говорит Эмми.

— Я прихватила капельку своего убойного виски, — говорит Молли. — Переоденься в сухое и приходи, выпьем.

Эмми все еще обнимает меня. Все вокруг рушится, а она сильная, не сдвинешь.

— Слим сказал, некоторые люди мечтают умереть… красиво, чтобы полыхнуло, — говорит Эм. — Как солнце. Я думаю, Мейв тоже так хотела.

Я целую ее в макушку.

— Плохая я сестра, — говорю.

— Тебе тяжело пришлось, — отвечает Эмми.

— Угу, — киваю я.

— Главное, что мы вместе, — говорит Эмми. — Ты, я, Лу и Томмо. Саба, ты ведь выдержишь?

— Не знаю, — отвечаю шепотом. — Вот правда не знаю, получится ли на этот раз.

Эмми держит мне одеяло, а я скрючилась за ним и быстренько переодеваюсь. Потом отправляю ее к костру. Штанишки, которые мне дал Демало, сминаю в комок и зашвыриваю в самый темный угол пещеры. Башмаков у меня других нет, приходится оставить эти, а как хочется никогда больше их не видеть. К тому же я наврала, будто они от Кэсси. Подхожу к нашим. Ставлю ботинки сушиться у огня. Молча смотрю в костер, как и все.

Внутри пусто. Меня будто выпотрошили. Вроде хожу, дышу, сердце бьется, а на самом деле меня нет. Словно я по дороге теряла куски себя. Часть осталась в пустошах, с призраком Эпоны. Часть — с Ауриэль. Часть — с Демало. Дошел ли пожар до его комнаты? Неужели он так и сгорел во сне? И последние куски я оставила здесь. С Мейв. И с Джеком. Пусть бы я никогда его больше не увидела, лишь бы знать, что он живой. Что его не зацепило взрывом, что он не сгинул в пожаре. Всего только знать наверняка, мне бы и того довольно. Хотя я, как и Эмми, думаю — если бы Джек погиб, я бы почувствовала.

Молли пускает по кругу бурдюк с полынным виски. Лу мрачный сидит в стороне, где не достает свет от костра. На меня не смотрит. Ни на кого не смотрит. И ни слова не вымолвит. Рядом с ним устроился Томмо, такой же угрюмый.

— Эх, хорошо забыться, — произносит Крид и делает долгий глоток.

— Не выйдет, — откликается Молли. — Я знаю, я пробовала.

Когда приходит моя очередь, передаю бурдюк дальше. Я и без выпивки словно оцепенела. Нерон сидит у меня на коленях. Я глажу его перышки. Дойдя до Лу и Томмо, бурдюк у них и остается. Они передают его друг другу и пьют без остановки. Огонь шипит и пыхает искрами. Все уставились в пламя и думают о своем. Чувствуют каждый свое. И молчат.

Первой заговаривает Эш. Обращается ко мне:

— Утром вы, наверное, уедете.

— К молочным рекам и кисельным берегам, — подхватывает Крид.

Я встаю. Не выпускаю из рук Нерона.

— Пойду погуляю, — говорю я.

* * *

С Нероном на руках я бреду меж деревьями к озеру. Прошлогодняя хвоя мягко покалывает босые ноги. Останавливаюсь у кромки воды. В темноте блестит лунная дорожка. Холодная и четкая. Кажется, по ней и впрямь пройти можно. На луну набегает облачко, и дорожка исчезает. Облачко уходит, и дорожка опять тут как тут.

Сзади шаги.

— Лу! — Оборачиваюсь, вижу, кто это, и у меня перехватывает горло.

— А, это ты, Томмо. Я тебя и не узнала в тонтонском плаще.

Он подходит, такой решительный. За плечом мой лук. А ведь он его так и носит с тех пор, как мы ушли с фермы Брэма.

— Где ты была? — спрашивает Томмо. — Когда велела не ходить за тобой? Так надолго пропала. Что ты делала?

— Неважно, — отвечаю я. — Забудь.

Он стоит передо мной. Лицо в тени. Я бы его и не узнала. Как-то он по-другому выглядит. Старше. У меня мороз пробегает по коже. Растираю себе локти.

— Холодно, — говорю я.

— Откуда ты взяла то красное платье? — спрашивает Томмо.

У меня сердце ёкает. Когда успел разглядеть? Он же в лодке был вместе с другими, когда я вернулась.

— Какое платье? — спрашиваю я. — Не было никакого платья.

— Не ври, — говорит он. — Саба, я все про тебя замечаю. Не как другие. Когда ты смотрела вниз с погрузочной площадки, я тебя видел.

— Ну… у меня были небольшие сложности, — мямлю я.

— Какие сложности? — не отстает Томмо.

— Не хочется вспоминать. Глупость вышла… В общем, неважно все это.

— Мне важно. — Он кладет руку мне на плечо. — Не надо со мной как с ребенком. Я не маленький.

— Знаю, — отвечаю я.

— Ты просила тебе верить, — говорит Томмо. — Ты меня поцеловала.

Жаркий стыд за тот поцелуй стискивает сердце.

— Томмо, — шепчу я.

Он притягивает меня к себе, склоняется ближе, хочет снова поцеловать. Я отворачиваюсь. Тяжелое молчание.

— Прости, — говорю я. — Зря это было. Я поступила плохо.

— Ты меня обманула, — говорит Томмо.

— Прости, — шепчу я.

— Вот, держи. — Он протягивает мне лук. — Если он тебе так дорог, таскай его сама. Я тебе не вьючная скотина.

Томмо хочет уйти. Я останавливаю его рукой. Он смотрит на меня. Глаза такие темные, ничего по ним не прочтешь.

— Томмо, — говорю я. — По-моему, никто, кроме тебя, не заметил платья. Пожалуйста, не говори никому.

Его губы кривятся.

— Ты можешь мне верить, Саба, — отвечает он.

Как будто передразнивает те мои пустые слова. Чуть-чуть наклоняет голову и уходит. Я гляжу вслед, пока он не исчезает за деревьями.

* * *

Подбрасываю Нерона в воздух, пусть полетает. Закидываю лук за спину и босиком ковыляю по камням вдоль берега. Мне нужно побыть одной и подумать.

Зеркальное озеро словно вырезано в скалах. Берег неровный, один раз я чуть не съезжаю в воду. Хватаюсь за камни, расцарапываю руку. Резкая несильная боль освежает.

Забираюсь на высокую скалу. Передо мной каменистый склон спускается к озеру, а наверху виднеется длинный низкий дом. Постройка Разрушителей. Из белого камня, похож на призрак в ночи. Почти весь развалился, только с одного края кусок еще стоит. Видно, что было два этажа. Много высоких окон, все смотрят на озеро. Кое-где еще торчат осколки стекла.

У воды дремлет опрокинутая на бок большая лодка, понемногу осыпается ржавчиной. Ближе к корме обломок какой-то штуковины — похоже на водяное колесо. Лодка с водяным колесом, надо же такое придумать.

Спускаюсь к берегу. Разбуженные моими ступнями камешки смещаются и шепчутся друг с другом. Поднимаюсь по разломанной лестнице. Вхожу в уцелевшую часть дома. Сквозь разбитое грязное окно светит луна.

Когда-то здесь была просторная комната. Пол потрескался и кое-где рассыпался. Потолок тоже. Посреди комнаты лежит разбитый шар. Обломки покрыты крошечными блестящими зеркальцами. Подбираю один обломок. Не угадать, что это было за место. Валяются куски деревянных стульев. Длинный стол с железными ножками и каменной столешницей наполовину засыпан каменной крошкой и всяким таким мусором. Я подхожу поближе.

Под столом две коробки. Я вытаскиваю их и ставлю на стол. Открываю сначала ту, что поменьше. Внутри стопка плоских круглых пластинок из твердой черной пластмассы. У каждой в середине дырочка. Поднимаю крышку второй коробки. Какой-то прибор Разрушителей. Тяжелый металлический круг, в середине шпенек. Сбоку металлическая лапка с крошечной иголочкой. Рассматриваю все это, пытаюсь сообразить, что к чему.

С правой стороны торчит рукоятка. Пробую повернуть. Подается туго, но все-таки у меня получается сделать несколько оборотов. Металлический круг начинает вращаться. Надеваю на шпенек пластинку с дырочкой. Приподнимаю лапку сбоку и опускаю ее на пластинку. Взрыв звука. Поскорее возвращаю лапку на место. Сердце колотится как сумасшедшее.

Осторожно снова опускаю лапку на черный пластмассовый круг, на самый краешек. Начинает играть музыка. Медленная, печальная, нежная. Струнники. Женщина поет. Слов не понимаю. Никогда таких не слышала. Музыка замедляется, замедляется и совсем стихает. Всего несколько секунд продолжалась. Похоже на музыку в бункере Демало, только еще и с голосом. Музыка Разрушителей. Звуки из прошлого. Из мира, которого больше нет.

Кручу и кручу рукоятку до упора и снова запускаю музыку. Мелодия льется. Поет давно умершая и всеми забытая женщина.

Я сажусь на верхнюю ступеньку разрушенной лестницы. Кладу рядом лук. Гляжу на серебристый блеск озера и слушаю.

Эту песню сердце поет холодному ночному небу. Лунному свету на темной воде. Сердце тоскует о том, чего не получит никогда. Музыка дышит во мне. Болит во мне.

Я уже ничего не понимаю. Почему я поддалась Демало. Почему Сердечный камень горел для него. У меня нет к нему ненависти. Должна быть, а нету. Не понимаю, почему Мейв должна была умереть. И Брэм. Прав Лу, я во всем виновата. Я всегда во всем виновата. Не знаю, как все поправить. Наверное, мне это не под силу. Слишком… далеко все зашло.

С неба начинают падать пушистые густые хлопья. Снег. Правильно угадал Крид. Смотрю вверх. На фоне луны парит Нерон. Вот он поворачивает и летит ко мне. А с дальнего берега озера. От границы между тьмой и лунной дорожкой. Скользит по воде лодка.

В лодке один человек. Мужчина. У меня волоски на затылке встают дыбом.

Сердечный камень потихоньку теплеет.

Я встаю. Делаю шаг вперед. Потом еще и еще. Останавливаюсь на середине спуска. Под пение давно умершей певицы Нерон ведет лодку к берегу.

Голова гребца склонена за работой. Вот он разгибается. И я вижу, кто это.

* * *

Последний взмах весла, плеск воды, хруст гальки, и вот он выпрыгивает на берег. Вытягивает лодку из воды.

Нерон кружит над ним. Он машет рукой — спасибо, мол. Нерон с прощальным криком улетает ввысь.

Он идет ко мне. Смотрит под ноги, низко наклонил голову. У меня сердце бьется в такт его шагам. Сердечный камень жжется в ямке на шее. Он останавливается передо мной и медленно, будто бы неуверенно поднимает голову.

Никогда такого не было, чтобы Джек не знал, что сказать. А сейчас стоит и молчит. Музыка смолкает.

Я заговариваю первая:

— Я думала… Тот, второй взрыв. На оружейном складе. Крид подумал, может, это ты его устроил.

— Я, — отвечает Джек. — Выбрал фитиль подлиннее.

— Я знала, что ты не погиб. Я бы почувствовала.

— Ох, — говорит Джек.

— Зачем ты здесь? Вроде сказал все, что хотел.

— Не все, — говорит он. — Нас немножко торопили.

— Джек, — прошу я. — Пожалуйста, не надо. И так трудно.

Он стряхивает снег со своих волос. Потом с моих. Замирает. Отводит руку.

— Снег идет, — говорит Джек. — Пойдем под крышу. Поговорим?

Я отвожу глаза. Пожимаю плечами. Джек идет за мной вверх по склону, по ступенькам. В комнате с музыкальной коробкой снова тихо. Джек обхватывает себя за плечи. Озирается.

— Ненавижу дома Разрушителей, — говорит он. — В них всегда полно призраков.

Мои бедные глаза изголодались по нему. Наглядеться не могут. Его руки, шея, волосы, плечи, всё. Я не отвожу взгляд. Все равно больнее, чем сейчас, быть уже не может.

Джек замечает. Тоже не наглядится на меня.

— Я соскучился, — говорит он.

— Не надо, — прошу я.

— Много всего случилось за время нашей разлуки, — говорит Джек. — И со мной, и с тобой. Эмми кое-что рассказала. Как тебе тяжело пришлось. Зря я тебя вызвал… Втянул во все это. Думал только о себе. Прости.

— Это все? — спрашиваю я.

— Не совсем. — Джек придвигается ближе. — Наверное, я эгоист, если такое говорю. Ты заслуживаешь другого… Того, кто звезды с неба снимет и положит к твоим ногам. А я такой, что наступлю на них и не замечу. Мне нечего тебе предложить. — Он берет меня за обе руки. — Я просто хочу, чтобы ты знала… Мое чувство к тебе не изменилось. Нет, неправда. Стало сильнее. — Он касается моей щеки. — Ты глубоко во мне, Саба.

— Перестань! — Я вырываюсь, мотаю головой. — Джек, так нечестно! Гаденыш ты, хоть бы нормальное послание передал! Объяснил, что происходит!

— Я не мог, ты же сама понимаешь, — отвечает он. — Вдруг бы Мейв поймали. Я не мог поставить ее под удар.

— Очень ей это помогло в итоге. Сейчас я у тебя кое-что спрошу, а ты ответь правду. Ты привел тонтонов в Темнолесье?

Джек смотрит мне прямо в лицо.

— Нет, — отвечает он. — Им это и не требовалось. Они тот лагерь давно высмотрели. Я не смог помешать. Мог только прикрыть Мейв, Эш и Крида. Я дал им возможность удрать.

— Всем тонтонам делают татуировки за кровь, — говорю я. — Кого ты для этого убил?

— Помнишь, я поехал за теми типами, которые напали на Молли? Выследил до их лагеря. Они напились и отключились. Очнулись уже связанные, перекинутые через седла своих коней, на пути к Возрождению. Я их сдал Указующему. Рассказал, что они сделали. Он велел их расстрелять. Предложил мне спустить курок. Я согласился. За это получил татуировку.

Джек познакомился с Демало. Только представить их в одной и той же комнате… Даже думать об этом невозможно.

— Зачем ты со мной расстался? — говорю я. — Поехал бы с нами сразу — ничего бы этого не было. А теперь все погибло. Почему ты не поехал?

— Ты знаешь, почему, — отвечает он. — Я должен был рассказать Молли про Айка.

— А не мог с кем-нибудь другим передать? Из Вольных Ястребов, например?

Джек проводит рукой по волосам.

— Ну ладно, — вздыхает он. — Тут такое дело. У нас с Молли в прошлом кое-что было. Общий ребенок. Я был очень молодой, а она добрая, и вот… Случилось. Бывает. Нашу дочку звали Грейси. Она прожила пять месяцев и три дня.

Маленькая горка камней возле «Гиблого дела». Молли рядом на коленях. Ее дочка. Ее и Джека.

— Мы не любили друг друга, — продолжает Джек. — Не как влюбленные. Как друзья. Самые лучшие друзья. Я бы с ней остался и после того, как Грейси умерла, но Молли умней меня. Намного. Она меня погнала и была права. Вскорости я познакомил ее с Айком.

— Он знал? — спрашиваю я.

— Угу. Его чувство к ней от этого нисколько не изменилось. Как и ее к нему.

Я складываю руки на груди. Смотрю в пол. Мои босые ноги посинели от холода.

— А ты так же отнесся бы? — спрашиваю тихо. — Если бы я… была с другим?

— Эй. Иди-ка сюда. — Он обнимает меня и целует в макушку. — Где мне судить других, когда я сам столько накуролесил.

— Я люблю тебя, — шепчу я ему в рукав, чтобы Джек не услышал. — Я боюсь. Почти все, что я знала, оказалось не так. Я столько всякого перевидала-перечувствовала. Я как будто уже и не я. Не знаю, кто я теперь.

— Люди не выбирают, в какое время родиться, — говорит Джек. — Это все начертано в звездах. А у нас один выбор — как прожить эту жизнь, которая нам дана. Чтобы в ней был хоть какой-то смысл. Просто мне надоело прятаться и надеяться на случай, только и всего.

Мейв. Улыбается мне.

— Не понимаю, что тут к чему. Может, ты, Саба, разберешься.

— Что мне делать? — спрашиваю я.

— Не знаю. Этого никто не может тебе сказать. Ты должна сама разобраться.

— Погоди, — говорю я.

Подхожу к столу. Снова накручиваю рукоятку и запускаю музыку. Возвращаюсь к Джеку.

— Потанцуй со мной, — прошу я.

— Ты посмотри на себя, — говорит он. — Босая, а тут снег идет. Становись на мои сапоги.

Я наступаю на носки его сапог, а он обнимает меня. Сперва мы просто так стоим. Совсем близко друг к другу. Грудь с грудью. Бедро с бедром. Джек начинает двигаться. Мы танцуем медленный танец среди развалин, а вокруг идет снег. И снова голос из прошлого поет о луне и о том, что глубоко в сердце.

Джек прижимается щекой к моей щеке. У него теплая кожа. Чуть колется щетина. Я кладу руку ему на грудь. Чувствую, как сильно и ровно бьется его сердце.

— Не могу, я тебя сейчас поцелую, Джек, — говорю я.

— Сделай такую милость, — отвечает он.

Я дышу им. Вдыхаю его свет в свою бездонную тьму. Я целую его. Совсем легко, легче пуха. Словно перышком провожу по его гладким теплым губам. Танец прерывается. Джек берет мое лицо в ладони и целует, целует без конца. В губы, и в щеки, и в глаза, и в губы, ах, снова в губы. И я целую его в ответ. И вся дрожу. Вся горю. Он тоже дрожит.

— Я не умею говорить нежности. Не по характеру это мне.

— Будь со мной, Джек, — прошу я. — Гори со мной. Свети мне.

— Останусь, пока лунная дорожка не погаснет, — говорит он.

И остается.

Остается со мной.

* * *

Он глядит из-за скалы. Сам невидимый. Неслышимый.

Он пришел еще раз ей сказать, как на нее зол. Как она его обидела. Обманула. Предала.

Ему тепло от выпитого раньше виски.

И тут появляется Джек. Приплывает в лодке.

Ему не слышно, о чем они говорят. Зато все видно.

Они разговаривают. Они танцуют.

А он смотрит, смотрит. Потом не может больше смотреть.

Тогда он тихонько уходит. Невидимый. Неслышимый. Возвращается в пещеру, где все уже спят.

Он лежит без сна и смотрит в темноту.

Обида.

Обман.

Предательство.

Благодарности

Софи Маккензи, Мелани Эдж, Габи Хальберстэм и Джули Маккензи — моя вечная благодарность!

Спасибо, мой литагент Гилли Рассел и редакторы Марион Ллойд и Карен Войтыла, за терпение, мудрость и поддержку.

И еще спасибо Полу Стэнсоллу — за всё и всегда.

Примечания

1

Из стихотворения Вордсворта «Отголоски бессмертия по воспоминаниям раннего детства», перевод Григория Кружкова. — Прим. пер.

Content

Мойра Янг
МЯТЕЖНОЕ СЕРДЦЕ

Джек

Пустоши

Змеиная река

Дорога призраков

Новый Эдем

Гиблое дело

Девятый сектор

Плакучая вода

Путь к возрождению

Возрождение

Благодарности

Примечания